Галина Гончарова

Азъ есмь Софья. Царевна

Страшишься выбирать, но жизнь тебя заставит,

Ответишь за себя — и чудом за других,

За тех, кого вчера себе не мог представить,

За тех, кто встанет рядом, за близких и родных.

Уже нельзя принять ничьи слова на веру,

Не знаешь, чем судьба возьмет с тебя долги,

Жестокая игра, не знающая правил.

Уходят вдаль друзья. Уходят вслед враги.

Решенья принимать — жестоко, беспощадно,

И самому себе не веря до конца,

Сбивая руки в кровь, ты понимаешь в страхе,

Что нет, не избежать, тернового венца.

© Гончарова Г., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

1669 год

— Наташа, дружок мой, присядь поближе. Надобно тебе волосья получше убрать. Да мой жемчуг сегодня наденешь…

— Благодарю вас, тетушка.

Евдокия Матвеева оглядела девушку и кивнула.

Ну разве не хороша, разве не блестяще красива Наталья во всей своей юности?

Волосы черные, словно ночь, глаза крупные, черные, чуть навыкате, но ее это не портит, светлое платье ладно сидит на полной статной фигурке, соблазнительно показывая округлые плечи…

Просто восхитительна!

Неспроста так прихорашивала бесприданницу Евдокия, ой неспроста…

Дело происходило в доме Артамона Матвеева, а женщины были его близкими родственницами. Евдокия, в девичестве Мэри Гамильтон — супругой. Наталья же Кирилловна Нарышкина — воспитанницей.

Как дальновидный и умелый политик, Матвеев собирал людей впрок и давненько покровительствовал Кирилле Нарышкину. Но — не просто так.

Дочь Кириллы, Наталья, одна из всех его чад, воспитывалась у него в доме и достаточно давно — еще с той минуты, как заметил Артамон Сергеевич в юной девушке, почти девочке, недюжинный характер и холодную расчетливость.

Казалось, Наталью не интересует мирское, она любила ходить на кладбище, молиться об усопших, но в то же время… Обладая внутренней силой сам, Матвеев нутром чувствовал то же и в других людях. И будучи в гостях у Кириллы Нарышкина, приглядывался к его детям.

Наталья, старшая. Иван, Афанасий, Лев, Мартемьян, малыши еще, несмышленыши — пока в детях не было ничего интересного, как и в их отце, Кирилле, которому и не надо было ничего, кроме его стрельцов, да вкусно покушать, да сладко выспаться. Но Наталья…

В том, как она отстраненно держала себя, как наклоняла голову, как пристально смотрела на собеседника — в самую его душу, чувствовалось в ней нечто расчетливое, жесткое…

Тогда и попросил он жену побеседовать с юной «черничкой».

Наталья была юна, но таиться от Мэри не стала. И тетушка с изумлением услышала, что семья Кирилла небогата, к царю-батюшке не приближена, а стало быть, на достойный брак Наталья рассчитывать не может. Нет, если бы эти слова произнесла ее мать! Мэри не удивилась бы, ибо то была чистая правда. Но — дочь?!

Дитя, которому и пятнадцати лет не сравнялось?

Наталья не скрывала своих намерений. Ей не хотелось выходить замуж за бедняка и всю жизнь рожать ему детей и высчитывать копейки. Юная девушка собиралась спокойно и расчетливо уйти в монастырь. Она была грамотна, хозяйственна, сознательно создавала себе славу богомолки — и хотела всем этим воспользоваться, чтобы стать игуменьей и обрести самостоятельность — и власть.

Не то чтобы ее не манило замужество, но с достойным — и никак иначе!

Мэри задумалась — и передала эти слова своему мужу, после чего побеседовать с девушкой пожелал уже сам боярин.

И услышал те же самые речи.

Решения Артамон Сергеевич принимал быстро и назавтра же говорил с Кириллой Нарышкиным о том, что дочь его надо забирать в столицу. В деревне сей дивный цветок зачахнет без ухода. В Москве же!..

О, в доме у Артамона Сергеевича бывает много людей — и в том числе даже бояре. Несомненно, юная Наталья составит достойную партию!

Возражал ли Кирилл?

Да он был счастлив, что с его шеи снимают лишний рот и что через дочь он еще более приближается к такому великому человеку, как боярин Матвеев!

Возражала ли Наталья?

Отнюдь. Девушка была полна решимости распорядиться неожиданной удачей как можно лучше — себе на пользу. И да, она умела быть благодарной. Она отлично понимала, что Матвеев потребует с нее плату за свои милости — ее ли делами, делами ли ее супруга, но собиралась отдать этот долг. А для начала…

Наталья училась.

Она бегло читала и достаточно сносно говорила на нескольких языках. Ловко научилась носить европейское платье и танцевать. Пела и музицировала. И, разумеется, не забывала молиться.

Матвеев был образован — и в его доме водились новейшие книги и пьесы из Европы. В том числе — и из Франции, где на сцене безраздельно царил господин де Мольер.

Его комедиями Наталья восхищалась и готова была перечитывать сотню раз. Особенно «Тартюфа».

Не бойся грешным быть, но бойся грешным слыть!

Если бы у юной Натальи был щит — она бы начертала на нем эти строки. И была благочестива, скромна и подчеркнуто невинна.

А через пару лет Артамон Матвеев принялся подыскивать ей жениха.

Впрочем, Наталья охотилась на крупную дичь. А если быть точной — на царевича Кахети Ираклия. Сей достойный юноша с детства проживал при царском дворе под именем царевича Николая Давыдовича. Был он на тринадцать лет старше Натальи и, что приятно, — умен, красив, богат, пользовался поддержкой народа Кахети… Наталья даже была в него чуть влюблена.

А какими горячими черными глазами он глядел! Какие слова говорил!

Увидев юную Наталью в доме Артамона Матвеева — царевич сначала восхитился красотой юной девы. Потом оценил ее ум. А под конец, когда безумно захотел поймать в свои сети эту лакомую добычу — то и ее скромность, с которой девушка отвергала все домогательства.

Нет-нет, ни в коем разе! Честь моя — это все, что есть у меня…

Ираклий получил жесткий отпор — и воспылал еще больше, но покамест было не до брака.

Прелестница все-таки была не самого знатного роду, бедна, к тому же Артамон Матвеев тоже не торопился с обещаниями помощи возможному родственнику. А помощь Ираклию была нужна, очень нужна…

Пока на троне в Кахети сидел сын царя Картли — Арчил, пока его поддерживал отец…

Нужны были войска, деньги…

О, если б на то пошло, с большей радостью Ираклий породнился бы с русским царем, а прелестную Наталью забрал с собой в горы, но…

Царю такой «родственничек» тоже был особо не нужен. Алексей Михайлович предпочитал кормить кахетинца обещаниями, которые не шли дальше его двора.

Ираклий находился в подвешенном состоянии — какая уж тут жена?

Наталья, впрочем, рассчитывала добиться своего, ибо слаще запретного плода — только два запретных плода. Но ей требовалось время.

— У нас гости сегодня, тетушка?

— Да. Его величество и его высочество, — на иностранный манер назвала царя и царевича Мэри. — И я попрошу тебя подать им легкую закуску.

— Как прикажете, тетушка.

— Ираклий покамест еще молчит?

— Да, тетушка.

— Ничего страшного. Подождем чуть…

— Мне ведь осьмнадцать лет, тетушка…

— В монастырь ты всегда успеешь, — безжалостно отрезала Мэри, зная, что такой тон с Натальей действовал лучше всего. И верно, девица чуть надула малиновые губки и принялась осторожно укладывать в сложную прическу черные пряди.

Царь… ну что же, что царь. Старый он уже, да и по жене горюет, вот дядюшка и пригласил его — выступления домашнего театра посмотреть, побеседовать.

А что до царевича — Наталья и не видела его ни разу. Не дружен был молодой Алексей Алексеевич с боярином Матвеевым — вот и не бывал у того в доме, как ни приглашал его боярин, как уж ни улещивал. Разве что сегодня…

— Тетушка, так дядюшка с царевичем замирился?

— Не твоего ума дело, — отрезала Мэри. Наталья пожала плечами.

О неприязни Алексея Алексеевича… даже не так — неблаговолении его боярину Матвееву разве что вороны на деревьях не знали. А так вся Москва шепталась, что как царевич на троне окажется, так Матвееву и ехать в ссылку в поместье дальнее.

Мэри вспомнила, как муж сжимал кулаки.

— Щенок! Сопляк!

— Успокойся, любовь моя. Что случилось?

— Да царя я к себе пригласил… хотел Алексея Михайловича развеять, чай, после смерти жены он все горюет. И на тот момент сынок его рядом оказался, старшенький.

— И?

— Так Алексей Михайлович и сына с собой позвал, мол, пойдешь, сынок? Душой развеяться… А этот недоросль смотрит на меня, как на вошь, и издевательски так отвечает — ради батюшкиной воли он и в огонь пойдет, не то что комедии смотреть, когда матушки всего пару месяцев как не стало.

— Ох ты Господи!

Мэри была умна и отлично понимала, что это значит. Это уже было не просто неприятие. Мальчишка показывал зубки. А учитывая, что обаяние Артамона на щенка не подействовало, да и согнуть царевича не удавалось — все становилось весьма опасно…

Придет он к власти — все попомнит.

Фактически царевич предлагал Артамону Матвееву не зарываться и придержать свои усилия по пролезанию в царские ближники, а не то ведь… сочтемся.

— Хоть и не комедия это вовсе, а библейские сцены о трех юношах в печи огненной. Старец Симеон написал…[1]

Мэри это не утешило. О том, как старец Симеон из Дьяково вылетел, тоже вся Москва знала. Увы…

* * *

— Сонюшка, ну что за… свинство! На матушкиной могиле земля осесть не успела, а Матвеев… Гнида!

— Блюдолиз он и властолюбец, — Софья пожала плечами, глядя на братца Алешеньку, — что ты хочешь, ему при царе быть охота, а следующим царем ты быть должен. Вот и подлизывается, старый лис…

— Ничего, я его хорошенько осадил сегодня…

— А отец не прогневался?

— Смутился батюшка, но пойти решил.

— Ну и ты сходи. Только помни, что в доме Матвеева тебя опутывать по рукам и ногам будут.

— Порвем любые путы!

Алексей Алексеевич рассмеялся, передернул плечами — и Софья залюбовалась братом.

И когда успел вырасти?

Как сейчас помнила шестилетнего рыхлого мальчишку со щеками, из-за которых ушей видно не было! Зато сейчас!

Стоит этакий юноша, высокий, подтянутый, стройный, сильный. Вон плечи какие широкие, глаза синие, волосы золотые кольцами по плечам — погибель девичья! И с саблей ловок, и с лошадьми — казаки натаскали.

Да и с девками…

Софья мыслей на ветер не бросала. Были у нее несколько девушек, которые слабы были на это дело. Да настолько, что замуж их выдать возможным не представлялось — прибьет же любой мужик такую гулящую.

Софья сильно подозревала, что это не бешенство матки, а юная дурь. Да и гуляли они ради удовольствия, накотуются — успокоятся. А пока…

Не гнать же их от себя?

Конечно, нет! Использовать!

Только за здоровьем следить — и тщательно. С каждой из четырех девушек Софья провела личную беседу — и каждая понимала, что благополучие ее зависит от царевны. Софья будет и терпеть, и прикрывать, и с детьми поможет, буде те появятся, и лекаря даст, опять же, но…

Ежели царевна попросит с кем-то специально закрутить, уж не откажи в любезности!

Ни одна из девушек не отказалась. Тем более было оговорено, что подарки, деньги и прочее, чем сочтет нужным одарить полюбовник, — при них и останется. Софье ни гроша медного не надобно. И где еще можно такие райские условия найти?

Девушки молиться готовы были на свою благодетельницу. И ежели ради нее потребуется поиграть в перстенек да сваечку с парой бояр… ну так что же?

Невеликая цена за благополучие.

Так что пару недель назад, оказавшись в Дьяково, Софья переговорила с одной из девушек, Ефросиньей. Было сделано честное предложение, проведен осмотр у лекаря — и Алексей Алексеевич проснулся от нежного поцелуя, на который ответил раньше, чем успел включиться мозг. А потом и включаться было незачем. Основной инстинкт прекрасно сработал вместо разума.

Фрося была умна и отлично понимала, что замуж за царевича ей не выйти, а потому и привязывать его к себе ни к чему. Научить всему, что мужчина должен уметь, да и уйти, оставив по себе добрую память. Тогда и ей приданое большое будет, и царевна клялась, что всегда ей поможет, а то и ее детям, да и царевич…

Первую женщину обычно не забывают. А если все провести правильно — Алексей Алексеевич ее долго добрым словом вспоминать будет.

Кто бы сказал Фроське-карманнице, что она в постели с царевичем окажется…

Ведь на улице жила, воровала, потом попалась в руки страже, а те ее привели на двор к боярину Стрешневу. А оттуда — к царевне в услужение. По первости думала она сгрести побольше золотишка в карманы да сбежать, даже и приглядывать начала, что бы взять, а потом, как разобралась, куда попала да чему ее учат…

Да она каждое утро молилась и за царевича Алексея, и за сестру его Софью, и за добрую тетку Анну! А бежать?.. Где она еще такие райские условия сыщет?

Так что за брата Софья была более-менее спокойна.

На чем ломаются мужчины?

Деньги? Есть.

Власть? Куда уж больше, второе лицо в государстве!

Женщины…

Теперь и тут соломки подстелили.

— Все равно поберегись. Матвеев — та еще гадина.

— Зато народ его хвалит.

— А это главный показатель, — усмехнулась Софья. Из своего опыта она отлично знала, что больше всего хвалят как раз негодяев, а уж кто… народ ли, СМИ ли… да какая разница?

Грамотно организованная пиар-кампания — это практически философский камень. Превращает любое дерьмо в золото!

Алексей уселся на край стола и взъерошил сестренке волосы.

— Сонька, ты у меня чудо!

— Я рада, что ты это осознаешь, — ухмыльнулась Софья, выдергивая из-под братского седалища очередной документ. — Расскажешь, как вернешься?

— Ты спать уже будешь…

— Растолкаешь ради такого дела. Или вообще спать пока не лягу, с Марфушей пообщаюсь. Лешка, у нас девка на выданье простаивает!

— И не абы какая! Царевна, умница, красавица…

Что было — то было. Внешностью Марфа пошла в мать — Марию Милославскую, только глаза взяла отцовские, синие. Но все равно, белокожая синеглазая брюнетка с королевской осанкой и плавными движениями производила сокрушительное впечатление. Красавица — и все тут. Даже чуть неправильный прикус не портил девушку, а наоборот, придавал ей дополнительное очарование.

— Приглядываем царевича?

— И из заморских. Сам понимаешь…

Алексей понимал. Пока бояре сильней царя, пока стрельцы себе бунтовать позволяют — лучше внутри страны не родниться и кровь не смешивать. Чтобы не было лишних наследников по женской линии.

А вот в другие страны…

— Грузия? Картли? Кахетия?

Софья чуть сморщила нос.

— Алексей Алексеевич, летайте выше! Как насчет Прусского курфюрста?

— Фридрих Вильгельм? Он женат.

— Зато у него есть сыновья. Карл Эмиль — четырнадцать лет. Опять же Фридрих — тот чуть помоложе, ему сейчас двенадцать лет.

— Так Марфе-то…

— Семнадцать лет. У батюшки с матушкой как раз такая разница и была.

— Они ж лютеране!

— Нам ли плеваться — сами на грани раскола ходим…

— Отец не одобрит.

Софья сверкнула глазами.

— А ты сам напиши ему. Вместе напишем о добрососедских отношениях, о дружбе народов, о понимании, ну и намек сделай, что у вас сыновья, у нас дочери, не хотите ли хотите?

— А ежели не восхочет?

— Так намек же не предложение, нам урону не будет. А коли поймет да подхватит, там и подробности вписать можно.

— Сонь, а ты в Пруссию не хочешь? Ты там быстро всех научишь строем ходить.

Софья рассмеялась. От души потянулась.

— Алешенька, братик милый, чем перед тобой Пруссия провинилась, что ты меня туда заслать хочешь?

Алексей от души рассмеялся. Конечно, это было больше шуткой. Мысль о том, чтобы расстаться с Софьей его даже и не посещала. Более того, будучи умным парнем, он понимал, что большую часть его царевичевой ноши тащит именно Софья. Она разбирается со всеми школьными делами, рассказывая ему краткие выжимки и давая советы. Она знает, сколько, кому и чего нужно. Она разбирается с золотодобычей на Урале, зная чуть ли не поименно даже всех крестьян, не то что казаков. И это она читает всю царскую почту, фильтруя ее на полезную и ненужную, а потом и рассказывая ему все, что стоит внимания. Когда-то Алексей еще проверял сестренку, но потом понял, что для Софьи их интересы неразделимы, и успокоился. Ничего во вред ему Сонюшка не сделает, этого довольно. Вот за кого бы так сестренку замуж выдать, чтобы она навсегда рядом осталась?

Хоть сам женись, право слово!

— Батюшка намекнул, что я могу немецкое платье себе заказать. Сонь, ты не хочешь?

Софья замотала головой.

— Нет уж. Ни к чему нам немчуре всякой подражать! Это пусть они себе кафтаны заказывают!

— Дай время — будут.

— Как же, дам я им время! Со мной бы им кто поделился!

Софья тряхнула головой и улыбнулась. Время, время… сделано много, а сколько еще предстоит сделать?

Но у нее теперь есть кузница кадров, и есть первые подготовленные кадры. А через пару-тройку лет к ней будет стекаться информация со всей страны…

Развернемся!

— Ладно, пойду я к отцу, вскорости уж выезжать надо…

— Будь осторожнее, — Софья поцеловала брата в щеку, с грустью отметив, что если не подрастет — скоро придется стремянку подставлять, вытянулся, что твой тополь.

— Обещаю.

Софья вернулась за бумаги, но на сердце было неспокойно. Поехать, что ли, к Феодосии Морозовой? Там Ванька должен быть, с ним поболтать… или лучше не провоцировать?

Нет уж. Лучше сходить к Марфе.

Поговорить с ней, направить на изучение Пруссии… Чем черт не шутит? Отец не разрешит, так ведь царская свадьба не в один миг устраивается, Фридрих умница, каких поискать, намек подхватит, а невеста-перестарок… да это у вас, в Явропах перестарок, а у нас — девка класс, кровь с молоком!

Да и незачем девчонку до двадцати лет замуж отдавать. Заодно будет время ей мозг проветрить, чтобы не рожала, как мать, каждый год по ребенку.

Дед, сволочь старая, Марию наставлял еще до брака, рожай чаще, этим ты мужа к себе и привяжешь — тетка Анна проговорилась.

Вот ведь еще… назола!

Обещание Софья дала, но что делать с разочарованной девкой более чем сорока лет от роду, причем крупно разочарованной в жизни — пока не представляла. Особых талантов у тетки не было, замуж ее выдать тоже не светило — кому такое счастье нужно, да и сама она не пошла бы. Так что Анна обосновалась в Дьяково, где сидела в Софьиных покоях, плакала и жаловалась на судьбу. Одна надежда была у Софьи на протопопа Аввакума. Вот уж кто мозги любому промоет и на просушку выставит! Но время, опять же, требуется.

Так. Ладно. Пойдем-ка мы к Марфе…

* * *

Попав к Матвееву, Алексей Алексеевич только мысленно присвистнул.

Вот как есть — Явропа. Причем с тем оттенком, который придавала этому слову Софья. Язвительно-издевательским.

Ничего русского и нету. Зато стены обтянуты голубой с золотом тканью. Мебель же напротив, обтянута красным бархатом. Позолоченные ножки, резные ручки, гнутые стулья, модные шкапы, картины по стенам. Правда, в красном углу есть икона, но одна и такая скромная, что сразу и не разглядишь.

Матвеев ужом вился вокруг царя, громко восхваляя его мудрость и рассказывая, как он счастлив принимать у себя такого великого человека. А на долю Алексея досталась Евдокия Матвеева.

Да-да, Артамон Сергеевич не держал жену во внутренних покоях. Но при одном взгляде на нее у Алексея заломило зубы. Было что-то такое, сухое, расчетливое и в ее улыбке, и в ее движениях, хотя и была сия дама достаточно полнотела и безжалостно затянута в корсет. И даже в реверансе, который она исполнила так, чтобы юноша полюбовался на ее грудь в глубоком вырезе. Впрочем, грудь впечатления как раз и не произвела. Алексей вспомнил свою полюбовницу, у которой те же прелести были куда как свежее и приятнее для взгляда — и едва не фыркнул. И даже не подумал, как полагалось, приложиться к ручке хозяйки. Вот еще не хватало!

— Ваше высочество, для нас честь принимать вас.

Алексей вежливо покивал. Спорить он не собирался. Счастье?

Да, оно и есть. И вряд ли вы его часто испытаете.

— Мы надеемся, что вам понравится наше скромное представление.

Которое? — едва не спросил Алексей. Если речь идет о представлении обнаженного тела в глубоком вырезе, так это зря. Его таким не впечатлишь.

— Батюшка пожелал развеяться, а мне предложил сопровождать его, — коротко ответил он.

— О, я буду надеяться, что вам понравится в нашем доме, ваше высочество, и вы придете к нам еще не раз.

Алексей усмехнулся. А потом с издевкой смерил взглядом всю госпожу Гамильтон-Матвееву. От туфелек, выглядывающих из-под подола, до довольно-таки полных плеч в глубоком вырезе. И усмехнулся. Так, что женщина поняла — ее приравняли к обычной девке, выставляющей напоказ свои прелести в надежде завлечь клиента. Вспыхнула краской, но было поздно.

Парень кивнул.

— Безусловно. В вашем доме есть множество вещей, вызывающих интерес. Скажите, это амур?

И демонстративно принялся разглядывать статуэтку.

Алексей и не ошибался, Евдокия Григорьевна отлично понимала, какое впечатление производит на гостей. Не привыкшие к европейскому платью, а более того, к дамам в откровенном наряде по последней французской моде, гости смущались. Опять же, ее молодость и красота служили добрую службу, как и умение поддержать беседу. И тут — такой афронт.

Ну откуда ж бедной женщине было знать, что открытыми платьями Алексея не удивить. Лейла по просьбе Софьи показывалась и в более откровенных нарядах. Более того, нечто подобное было сшито всем девушкам — и они прекрасно умели все это носить.

К тому же — культура движения.

Умеют показать себя гаремные красавицы… и тут Мэри Гамильтон тоже было до них далеко. Одним словом — на безрыбье она была королевой, а при удачной рыбалке — не боле чем камбалой.

— Д-да… — после недолгого молчания, чуть заикаясь, пробормотала женщина. Алексей чуть скосил взгляд и довольно отметил красные пятна гнева на щеках и плечах. Вот и ладненько. Выведенный из себя противник прекрасно поддается допросу.

— И откуда выписали сие чудо?

— Из Венеции, ваше высочество.

— Зеркала, я так полагаю, тоже венецианские?

— Да, ваше высочество.

К такому отношению дама не привыкла. Алексей не собирался с ней любезничать, он вообще воспринимал ее как живой справочник. А привлекательность… кто-то другой посчитал бы ее привлекательной. Алексей же… Ну, так себе. Сойдет для сельской местности.

И менять свое мнение он не собирался.

— Пойдем, сынок. Посмотрим представление.

Домашний театр боярина Матвеева вместо скамеек был оборудован мягчайшими креслами, и Алексей удобно устроился в одном из них, позаботившись, чтобы оказаться подле отца. Да, конечно, рядом уселась рыжая матвеевская супруга, но всегда можно было изобразить внимание к представлению — и не общаться с дамочкой.

Само же представление на Алексея впечатления не произвело. Тяжеловесные вирши, библейский сюжет… скоморохи ему нравились куда как больше.

Да, по настоянию Никона, из городов их гнали, а вот в деревнях те работали. И в Дьяково тоже. Алексей несколько раз ездил посмотреть на представления, с удовольствием рассказывал о них Софье — и та сожалела, что не сможет пойти сама. Но для царевны сие невместно. Был у них и задел на дальнейшее. Алексей, по настоянию сестры, щедро платил за представления, но после оставался — и расспрашивал скоморохов. Сам.

Узнавая, где какие порядки, кто сколько ворует, какая о ком слава идет…

Молва по стране пошла быстро, теперь многие скоморохи знали, что ежели есть какие сведения, то государь царевич за них может и монетой пожаловать. А уж что из Дьяково не погонят — так это точно.

Аввакум ворчал, но недолго и не сильно. Алексей подозревал, что это благодаря собственным Аввакумовым детям, которые также воспитывались при школе. Да и вообще, априори, все, что делал Никон — для Аввакума было неприятно. Хорошо хоть сейчас поостыл, перестал на все собакой бросаться. Но зубы остались.

Ничего, придумаем что-нибудь.

Грех между собой грызться, когда столько внешних врагов!

А вот царю понравилось. Он смотрел с воодушевлением, благодарил Матвеева, да и потом, в уютных креслах у камина — еще одно аглицкое изобретение — был доволен и многословен. Алексей же…

С отцом он соглашался. А вот самого Матвеева разглядывал, как жука на булавочке. Нет, надо, надо будет его давить. Рано или поздно, но надо. Не потому, что Матвеев силен, нет. Это слабые люди боятся тех, кто сильнее. Но потому, что Матвеев преследует только свои интересы и уже пытается подмять под себя царя. Он и Алексея никогда не воспримет как государя, для него царевич — мальчишка. А значит — либо ломать жестко, либо просто убрать.

Скрипнула дверь, и в комнату вошла девушка. Поклонилась — то есть присела на иноземный манер, прошуршало по полу белое платье.

— Не побрезгуйте, государь…

Голос был неплох. Низкий, грудной, чистый. Алексей вскинул глаза.

Ну… ничего себе так.

Полновата, бледновата, но вполне себе симпатичная девушка. Разве что глаза слишком навыкате, она из-за этого лягушку напоминает. А вот отец смотрит с удовольствием.

А девушка замерла и слова сказать не может… да что с ней такое?

Алексей недовольно фыркнул — про себя, поднялся, забрал у нее из рук поднос, мимоходом коснувшись ледяных девичьих пальчиков, и поставил на стол. А то еще грохнет… Развели неумех! Вот Лейла такой и на голове носила, еще и девушкам показывала, как в танце не сронить, на колени опуститься, подать красиво… скорее бы в Дьяково!

* * *

Наталья ждала знака от тетушки, поглядывая в глазок. Как сложила Евдокия веер — подхватила поднос с винами и заедками разными — и лебедушкой поплыла в комнату.

Присела в реверансе, произнесла, как учили… а потом подняла глаза — и пропала.

Потому что не осталось в комнате никого.

Ни дядюшки с тетушкой, ни пожилого полноватого человека с русыми волосами — никого.

Потому что сидел в кресле самый прекрасный мужчина из всех, что Наталье видеть довелось. Золотоволосый, синеглазый, с такой улыбкой на устах, что сердце зашлось, в висках кровь забилась, в глазах поплыло все. Прижаться бы к нему, целовать, что сил есть… а пока она ни жива ни мертва стояла, красавец у нее поднос забрал.

— А это племянница моя, Наташенька, — услышала она голос дядюшки, только вот опамятоваться так и не смогла.

Кажется, что-то говорил пожилой человек, а Наталья отвечала, только вот что — она бы и не вспомнила, потому что сияли перед ней синие очи — и ничто другое значения не имело.

На подгибающихся ногах вышла — да и сползла за углом по стеночке. Слуги подхватили, в комнату унесли… И только там Наталья поняла — кого она видела.

Ведь в гостях у дядюшки сегодня были государь Алексей Михайлович и царевич Алексей Алексеевич.

Ой горюшко девичье…

* * *

Алексей и не понял, какое впечатление произвел на юную Наталью.

Ну девушка. И что?

Таких в базарный день на пятачок — пучок. А потому он вернулся домой и улегся спать. И назавтра уже и не вспоминал об этой мелочи.

Наталье, конечно, досталось от Мэри Гамильтон за все хорошее, но сильно ее и не ругали.

Девица ведь!

А тут — царь! Еще бы она не сомлела! Посчитали, что это от впечатлений — и на том успокоились. Беспокойны были двое.

Сама Наталья, которая горела, то смеялась, то рыдала, дрожала — и сама не заметила, как по уши влюбилась в царевича.

И ничего удивительного в этом не было.

У любой, даже самой сильной и властной, жестокой и решительной женщины есть в глубине души воспоминания. И заглянув в них, она тихо скажет — вот тут я могла сломаться. Вот на этом парне…

Наталья не стала исключением. Любовь вспыхнула ярко и живо, пожирая все доводы рассудка, как деревянные здания столицы. Нет сомнений: если бы ей дали время, она бы перегорела, передумала, успокоилась — и спустя десять лет, став женой какого-нибудь боярина, вспоминала бы этот день с усмешкой.

Но жизнь славится своими злыми шуточками.

На третий день Алексей Алексеевич уехал обратно в Дьяково.

На пятый — царь пришел в гости к Матвееву и завел разговор.

Сначала — ни о чем. Потом — о Наталье.

— А кто, боярин, та милая девушка, которая нам прошлый раз вино подавала?

— То Наташа, Кириллы Нарышкина дочь. Взял к себе да воспитываю помаленьку.

— Отчего ж ты, боярин? Я чай, и отец ее не беден?

— Да у него еще семеро мал мала меньше, жена от них и никуда, а что девочке в деревне делать? Ей жениха присматривать нужно, государь. Не век же ей вековать! И так уж шестнадцать было, когда забрал!

— Неужто такая красивая девушка — и не сговорена? Быть не может!

— Ох, государь, красивая она, это есть, да приданого у девочки нет, а без денег — сам знаешь.

— А любовь? Неужто никто не люб ей? Быть такого не может!

— Откуда бы, государь? Да и какое у девки соображение? Это мне надо партию искать, а ее дело принять, что скажут. Но девочка она разумная, добрая, хорошей женой кому-то станет.

— Кому-то… Знаешь, боярин, сватом у тебя выступить хочу.

— Государь?

— Есть у меня на примете человек один. Богатый, не старый, правда, вдовец, да и дети у него есть, зато добрый, он и Наташу твою любит.

— Ох, государь! Ежели есть у тебя такой на примете — век благодарен буду за девку…

— Есть. Да только согласится ли невеста?

— Ее дело…

— Ему нужно, чтобы и она любила.

— Поговорю я с ней, государь. Скажи мне только, о ком ты речь ведешь? Кто счастливец тот?

— Сам я жениться хочу, Артамон.

Выражение «дубиной по головушке огрели» сюда подходило как нельзя более.

Именно как дубиной, именно по головушке… Матвеев просто сидел и глазами хлопал минут пять. Зато потом не сплоховал.

Упал на колени, взвыл от радости и принялся царю руки целовать — чуть все камни в перстнях не обгрыз, а уж обслюнявил… С чувством лобызал, от всей широкой души!

Еще бы, такие перспективы!

Да боярин за них голым бы разделся, медом обмазался и на столб влез, а тут все просто так предлагают! Просто потому что Наташка царю приглянулась!

Но это у государя всякие доводы вроде люблю, ценю, жениться хочу, а у Артамона другие колесики прощелкивают.

Он окажется еще более приближен к трону.

Наталья ему благодарна будет.

Лет пять, а то и поболее, его власть будет не меньше царской.

А еще?

А если Наталья сына царю родит? Может так быть, что тот его наследником сделает? А Дума боярская утвердит?

Есть, конечно, Алексей Алексеевич, но для того государь вроде как Польшу приглядел, да и мутный он. А еще…

Кирпичи — они в любом времени падают одинаково качественно. Или там ворона нагадит со смертельным исходом. Или стрельцы взбунтуются… кого им Алексей Алексеевич противопоставит? Писаришек своих?

Смешно!

Остальные царевичи? Царевны? Так это как подать! Можно и Милославских в измене обвинить, да и казнить скопом, а всех, кто от Машки Милославской рожден, в монастыри сослать! Ежели интриговать умеючи…

Но это потом, все потом, а пока…

— Государь, такая честь! Такое счастье!!!

Минут двадцать ушло только на заверения, расшаркивания, раскланивания и умиления. И только потом мужчины перешли к делу.

Алексей Михайлович готов был хоть завтра. Вот только траур по царице выждет, хотя бы с полгодика — и сразу честным пирком да за свадебку. А чего тянуть?

Не мальчик уже!

Хотя Матвеев и уверял, что Наташу это ничуть не смутит. У них вот, с женой разница и того больше — и счастливы! Дочка, сын… чего еще надо? Вот на слове «сын» мечты и грохнулись с размаху о жестокую реальность жизни, как разогнавшийся бегун о стеклянную стену.

В кровь и в осколки.

Поскольку подумали оба — о царевиче Алексее Алексеевиче.

М-да…

А ведь не одобрит. И высказать все в лицо не постесняется.

Да не в том бы дело, как-никак он — сын, а Алексей Михайлович — отец, поругались да и помирились. Но ведь действительно…

Так-то все звучит прекрасно.

Полюбил, женился, вдовец…

А в реальности?

Любить тебе никто и не мешает, но жениться, когда на могиле царицы еще земля не осела — понятное дело, в переносном смысле, кто б дал царицу в землю закопать, в Соборе схоронили, — некрасиво. Неуважение.

А хочется.

Еще как хочется…

Пусть даже верный Артамошка и уверяет, что ежели девка так государю приглянулась, то ни за кого другого она таперича точно не пойдет, но ведь…

Хочется. А стыдно.

И оба собеседника это понимали, только не говорили. Но про себя Артамон Матвеев клял последними словами наглого мальчишку, из-за которого могла сорваться такая удача. Царь ведь…

А ежели перегорит?

Уж как касимовскую невесту любил, да забыл, утешился с Марией Милославской. Глядишь, и эту забудет, мало ли кто там еще подвернется?

Нет, это дело надо срочно проворачивать, но — как?!

Не уговаривать же царевича? Матвеев отчетливо понимал, что нарвется на такую насмешку, что дальше некуда. И то спасибо, ежели насмешку…

А еще…

— Государь, уж коли ты решил, так не стоит об этом кому третьему знать. Отравят ведь девку! Или еще как попортят!

Вот тут Алексей Михайлович был полностью согласен. Могли и отравить, и что угодно, но любовь же! Так что ему предстояло сражение со своим семейством.

Матвеев же, проводив государя, заспешил к жене. Обрадовать.

* * *

Мэри была в диком восторге. Просто пищала и прыгала. Это ж такие перспективы!

Хоть и на дикой Руси, но тетка царицы — это много! Очень много! Это — власть! Ведь умная женщина всегда может так управлять мужем, что тот и не поймет, как повинуется ее словам. Тут нахмуриться, там рассмеяться, здесь в спаленку поманить — вот и готовы нужные решения.

А ей эти решения ой как были нужны…

Клан Гамильтонов был достаточно знаменитым и роднился даже со Стюартами. Но еще при Иване Грозном Томас Гамильтон, паршивая овечка, решил уехать на Русь. Обжился, устроился, Евдокия вот боярыней стала, но связей с родной землей не утратила. И отстаивала ее интересы.

Да и Артамон Сергеевич, в бытность свою в Англии, полюбил Туманный Альбион.

А теперь у них был шанс приблизиться к трону. Казалось бы, радоваться надо?

Радость опекунам подпортила Наталья.

Артамон Матвеев хотел обрадовать девушку, но эффект получился совершенно противоположным. Наталья побелела… и с плачем кинулась опекунам в ноги.

— Дядюшка! Тетушка! Не отдавайте! Последней служанкой стану, что пожелаете сделаю, у порога спать буду… не отдавайте!!!

И что тут было делать?

Артамон Матвеев только головой покачал — рехнулась девка от нечаянной радости. Евдокия же осталась рядом с девушкой, но толку было чуть. Вытащить из девчонки удалось не так и много — больше было слез, соплей и воплей.

Вот не люб ей царь, она другого любит, а этот — старый, противный и вообще — жуть!

Естественно, аргументами это признано не было. Наталья получила пару оплеух и хлебо-водную диету, пока не поумнеет — и осталась одна в своей комнате.

И задумалась.

Царь желает на ней жениться. А она-то любит его сына! Что можно предпринять в этой ситуации?

Можно броситься царю в ноги с мольбами. Поможет?

Вряд ли. Скорее наоборот, если царевича и простят — он-то ни сном, ни духом, — то ее, Наталью, или в монастырь запрут, или срочно замуж выдадут, да за такого человека, что собственный отец ангелом небесным покажется. И царевича она в жизни не увидит.

Значит, так действовать не стоит. А как?

Наталья была далеко не глупа, но все же мир ее был ограничен. И в том числе читала она и романы, где прекрасный юноша и юная девушка любят друг друга без памяти, только вот все против. Но они обязательно находят друг друга и женятся, а все их еще и благословляют. Господин де Мольер обеспечил подобными чувствительными историями не одно поколение мечтательных девиц, да и господин Шекспир расстарался. А то ж!

Одни его Ромео и Джульетта чего стоили! А в доме известного англофила Матвеева Наталья могла ознакомиться со множеством книг.

Потому вывод был прост.

Надо сообщить царевичу о своих чувствах! А уж он, увидев ее еще раз или просто узнав… Ведь он помог ей, и даже ее руки коснулся — разве это не признак чувств?!

Наталье и в голову не приходило, что ее просто пожалели, как любую глупую девчонку — и только-то. Привыкнув к Софьиным девочкам, Алексей Алексеевич абсолютно спокойно общался с любой девицей, которая оказывалась рядом, не испытывая ни смущения, ни излишнего возбуждения. Уж последнего точно, после Фросиных усилий. Люди как люди, только с косой.

Но поди, убеди влюбленную девицу?

Наталья приняла решение переговорить с царевичем, а уж как это было сложно…

Что для этого надо сделать?

Для начала — смириться. Потом сообщить, что она все-таки была влюблена в кахетинского царевича, и настаивать на встрече с ним, чтобы объяснить свою жестокость, — не она это! Ее заставляют!

И не завтра ж ее замуж выдавать будут? Траур по царице самое малое год должен продолжаться!

А вот потом, когда ее чуть выпустят из поля зрения — тогда и ударить!

Передать записку царевичу, объясниться и сбежать с ним!

А потом все будет просто чудесно.

Они поженятся, бросятся в ноги царю, тот растрогается и обязательно простит их. А как же иначе?

Нет, если бы Наталья подумала здраво, она бы и сама поняла всю безнадежность своей затеи… Но слишком многое тут соединилось! Любовный угар! Ненавистное теперь замужество! Попытка давления со стороны Матвеевых.

И женщина, будучи сильной и решительной, начала сопротивляться. Да по-глупому. Но ведь и жизненного опыта у Натальи было не так много. Не тот возраст, не тот образ жизни.

Были расчетливость, решительность, ум, характер… но когда женщина влюбляется — все это попадает на службу к сердцу… а в данном органе мозг обнаружен не был. Глупое оно…

Так что план был разработан, и Наталья начала претворять его в жизнь.

Впрочем, для начала седмицу пришлось посидеть на хлебе и воде. Для убедительности.

В жизни б ее опекуны не поверили, что она так легко сдалась. Поняли бы, что она что-то задумала, — и вот тогда попалась бы Наташа, как птица в силки.

А так…

Наталья мужественно жевала черный хлеб, пила воду и надеялась, что голод ее красоты не попортит. Впрочем, царевич все равно уехал в свое Дьяково, так что планы предстояло осуществлять по его возвращении, а покамест узнавать подробнее. Где, что, как, куда он ходит, чем занимается…

Вряд ли судьба будет так любезна, что вновь приведет ее возлюбленного в ненавистный ему дом Матвеева.

* * *

Алексей же, уехав в свое обожаемое Дьяково, о Наталье и не вспоминал. Больше его раздражало то, что отец повадился вызывать его в Москву чуть ли не каждую неделю, отрывая от важных дел. И ведь не откажешься! И не отболтаешься, и просто в болото отца не пошлешь!

Сыновняя непочтительность — штука такая, нехорошая, никогда не узнаешь, кто, как и когда ей воспользуется. А при том гадюшнике в Кремле, который называется Боярской думой…

Единственное, чего не мог понять Алексей, — это когда они думают.

Орут — да! Склочничают, заслугами считаются, ладно бы своими, а то еще и всех предков, родовитостью, богатствами… и?!

Польза-то где от этой говорильни?

Конечно, ежели внимательно слушать да примечать, можно выделить, кто с кем, кто кого поддержит, кто из кожи вылезет, чтобы противника утопить, но… сил нет все это слушать!

Хорошо хоть Софья, которой он все эти заседания пересказывал в лицах, потом все перетолковывала на свой лад. Но будь воля Алексея — разогнал бы он всех этих негодяев к такой-то матери… А нельзя.

Пока никак нельзя.

Стрельцы ненадежны, у бояр свои полки есть, опять же иноземцы пес их знает кого поддержат — один Медный бунт вспомнить! Что-то тогда войско царю на помощь не помчалось, теряя по дороге лапти! Пока собрались да пока договорились — их шесть раз убить могли!

Ну ничего, погодите, умники боярские, на каждую хитрую морду найдется свой кирпич… Вы у меня научитесь с вечера сапоги чистить, а утром надевать на свежую голову. Что это значит, Алексей не знал, но Софья так часто приговаривала, со злостью глядя на какую-нибудь бумажку. И ведь помогало…

Так что царевич был готов каждому боярину свежевычищенные сапоги на макушку натянуть. Лично!

Вот езди, сиди рядом с отцом на этих заседаниях, еще и речи о его женитьбе заводят, невест потихоньку подсовывать начинают…

Сталина на них нету.

Кто это — Софья объяснять отказывалась, но пару раз упомянула, что данный человек правителем был и с казнокрадством и разгильдяйством боролся радикально — направляя таких товарищей или лес валить или к Богу на отчет.

Алексей одобрил. Так вот. И даже сам готов был на те же меры.

Отца Алексей любил, но отчетливо видел его одиночество. Тоску, неприкаянность, душевную неустроенность…

Да-да. Мечтал мужчина о друге, на которого можно было положиться в трудную минуту, а судьба такового не дала. То Морозов, то Никон, теперь вот Матвеев… а опереться не на кого, и чувствует это отец, и понимает, что вокруг трясина, и сделать ничего не может.

Жалко его до слез.

Как же Алексей был благодарен сестрице! Софья — была. Она была — у него. Она все понимала, ни за что не осуждала и помогала справиться с любыми трудностями. И если он слышал от нее: «Лешка, ты… герой!» — он даже не обижался. Может, и правда где-то косяк случился. Бывает ведь! Это ж не пустой лай! Это объяснение и помощь!

А еще у него были Ванька Морозов, на которого можно положиться, тетушки, опять же, Аввакум, Ордин-Нащокин со всем семейством, Морозовы — всем родом, была куча выпускников царевичевой школы, которые за него в огонь и в воду, казаки, которые теперь кормились с его руки… царь-то им хлеб сеять не давал на Дону, чтобы не стали слишком самостоятельными. Да тут давай не давай — налетит крымская саранча, что не пожжет, то пограбит. Вот они и зависели от набегов. А Алексею-то деревни принадлежали. И зерно ему привозили. Да и не только зерно… И отправлялась большая его часть на Дон, в качестве оплаты труда казаков. Сами и охраняли — и горе тем разбойникам, которые налетали на казачий караван.

Алексей Михайлович это видел, но предпочитал оставлять заигрывания сына с казаками вне своего внимания. А куда их приспособить?

Они ведь тоже не дураки, на смерть не пойдут, а войны пока нет. Отдохнуть стране надо.

Приставил их царевич к делу?

Вот и ладненько. Заодно — политика! — есть за что его взгреть, коли понадобится.

А с чего царь повадился таскать наследника в столицу?

Да подход к нему искал. Пытался — лучше поздно, чем никогда — понять, что выросло из сыночка. Вроде бы послушен, покорен, но так ожечь словом умеет, что лучше бы плетью вытянул. Матвеев, вон, сутки с красными ушами ходит, ежели на царевича наткнется. Ни на возраст сопляк не смотрит, ни на заслуги. Отца, правда, мальчишка чтит, но…

Приручать его надо. Приручать и ставить под свое крыло окончательно. А то и впрямь женить. Но действительно — лучше ведь на иноземной принцессе, а не на своей какой… тогда и отцовская свадьба легче пройдет?

Может и так быть.

Но развернуться в этом направлении Алексею Михайловичу не дали.

Заболел царевич Симеон.

В обед мальчик пожаловался, что животик болит, лекари сбежались, но никто ничего умного сказать так и не смог.

Болит, прикоснуться нельзя. Настойка опия боль утишает, но и только-то. А потом все опять возобновляется, мальчишка криком кричит. Царь молится, а сделать-то никто ничего и не может.

Будь Софья рядом — она бы сообщила народу об остром аппендиците. А заодно прибавила, что лечение бесполезно. Операция?

Ты ее еще проведи в этих условиях!

Впрочем, ее и так вызвали. Алексей, в первый же день, вместе с Ибрагимом. Зачем? Да потому, что лекции грека о ядах он слушал внимательно — и сейчас надеялся. Что это просто отрава, что малыша можно будет вылечить…

Господи, ну ведь только четыре года ребенку!

Всего четыре года!

Помилуй его!

Софья примчалась во дворец на третий день болезни, и осмотреть ребенка ей даже не дали. Всем и так было ясно, что царевич Симеон уже не жилец. Уже потом, расспросив о симптомах, Софья заподозрила острый аппендицит, перешедший в перитонит. Но потом.

Восемнадцатого июня замечательного четырехлетнего мальчишки Симеона, которого Софья про себя называла Семушкой и к которому начинала приглядываться, — не стало.

Спустя же пару дней царевна Софья стояла в церкви, смотрела на маленький гробик и грустила.

Ведь от такого никто не застрахован. Медицину надо развивать! Медицину! И одного Глаубера, который на ладан дышит, мало для научной базы! Так что она уже поговорила с алхимиком, он уже написал многим своим знакомым в странах Европы, обещая проезд, проживание и достойную оплату их труда на Руси. Кто согласен — пусть отпишет, царевич ему письмо пришлет со своей печатью.

А сама Софья думала сейчас о другом.

У нас осталось три царевича. Алексей, Федор, Иван. Пять царевен, не считая ее самой. Евдокия, Марфа, Екатерина, Мария и Феодосия. Это хорошо.

Если воспитывать детей в нужном ключе — тут хватит и на престол, и на соседние, да и породниться с кем… Но надо и девчонок воспитывать в нужном духе, и мальчишек… Пусть Лешка намекнет отцу, что хорошо бы мелочь постепенно в царевичеву школу на обучение?

Федьку — так точно! Десять лет мальчишке скоро стукнет, а он все вялый да квелый, мамки-няньки с рук его не спускают, а вот воспитатели хвалят за светлую головушку. Надо, надо забрать с собой мальчишку.

Алексей согласился и решил переговорить с отцом спустя три дня после похорон. Но разговор пошел совсем не в ту сторону, в которую хотелось.

Нет, против отправки Федора под крыло старшего брата Алексей Михайлович ничего не имел! Пусть едет.

А вот по поводу достаточного количества наследников…

Алексей Михайлович отчетливо намекнул, что ему бы надо еще раз жениться, потому как все под богом ходят, а Алексей Алексеевич так ошалел, что даже и не подумал возразить. Царь же, видя, что его идея не встречает сопротивления, порадовался и решил, что сын его сможет понять.

Сын не смог.

И позднее, оставшись наедине с сестрой, ругался и плевался так, что от крика стены дрожали. Но — тут ведь главное знать, что у царя возникла такая идея. А вот объект…

Кто?!

Софья дала бы себе косу остричь, лишь бы узнать заранее — на кого повелся ее папаша! И… что делать-то с этой девицей, когда ее найдем?

А посмотреть пристальнее. Может, ее и можно потерпеть в качестве мачехи. Хотя лучше не надо!

Вот так и пожалеешь о французских нравах, где Людовики гребли под себя всех баб, а женились только на принцессах. Лучше б и папаша понравившуюся дамочку пригреб в фаворитки. Но… Это вечное «но».

Кто?!

Софья дала задание всем своим людям — выяснить, у кого из бояр бывал Алексей Михайлович и какие там есть молодые девушки. Но — время.

А с другой стороны, раньше чем через год батюшка и не дернется жениться, иначе позор! Клятый человеческий фактор! Засвербело! Знала бы — ртутные ванны бы прописала, чтобы настали для царя вечные стрелки на полшестого! Называется — убрали свинцовое отравление.

Тьфу!

* * *

Все разрешилось раньше, чем думала Софья.

В один прекрасный день — они пока еще пребывали в Кремле — Алексей вошел к ней и протянул записку. Маленький листочек был обильно полит духами, и в нем затейливой латинской вязью сообщалось, что подательница сего будет ждать государя царевича каждый день на заутрене в Казанском соборе. И жизнь и счастие ее зависит от того, придет ли царевич на встречу.

Софья задумалась.

Мало ли влюбленных баб по Руси?

Много. И все же Алексею стоило сходить. Много-то их много, но ни одна до сих пор на такое не решалась. Эта либо умнее, либо смелее, либо…

Одним словом — недостаточно информации для полноценного вывода.

С другой стороны — а если это покушение?

Думали долго, но в конце концов решили, что Алексею надобно пойти на встречу. Только не одному, а вместе с Ванечкой Морозовым. И кольчугу надеть. А еще — не давать к себе приближаться.

Так и порешили.

Алексей остался ночевать у боярыни Морозовой, а с утра направился вместе с верным другом в собор. Встал в углу и принялся разглядывать входящих.

И — увидел знакомое лицо.

Да-да, та самая девица, которая у Матвеева чуть поднос не опрокинула… как же ее звали?

Наталья, да…

Она тоже увидела царевича и так засияла, что храм могла бы освещать вместо свечек. Даже шагнула к нему, но потом передумала и пошла чуть вперед и левее. Алексей поклясться был готов, что во время службы она чуть сместится так, чтобы они смогли поговорить в одном из сумрачных храмовых углов.

— Я с тобой, — непреклонно заявил Иван Морозов.

— Я и не спорю, — Алексей кивнул другу.

Наталья усердно крестилась, но мысли ее были далеки от благочестия.

Действительно, не было бы счастья, да несчастье помогло. Ей бы Алексея Алексеевича не застать, но на похороны брата он остался — и удалось передать через верную служанку, которую еще из дома прихватила с собой, маленькую записочку.

А до того Наталья месяц вела себя ангелом небесным.

Неделю она поупрямилась, что было, то было. Потом со слезами сообщила Мэри, что любит своего Ираклия, просто жить без него не может. Матвеева взвилась и изругала Наташу по-всякому, говоря, что девка — дура, раз оценить своего счастья не может. Да царицей став, она не то что Ираклия — она кого хочешь получить сможет. А коли сына царю родит, там еще поглядеть надобно будет, кто на престол потом взойдет. Вон, Симеон преставился, так, может, и Алексей…

Чего стоило Наташе не вцепиться Мэри Гамильтон в бесстыжие глазоньки — знала только она сама. Но промолчала, поклявшись себе, что ежели она узнает — сама опекунов своих отравит и рука не дрогнет.

Ираклия вызвал к себе Матвеев и вежливо отказал мужчине от дома, сообщив, что царевич слишком вскружил голову его воспитаннице. Так что — извините, сударь, приятно было вас видеть, но еще приятнее будет вас не видеть. Примите уверения в совершеннейшем моем благорасположении — и проваливайте. Царевич, конечно, был недоволен, но смирился. Нищим и изгнанникам гордыню проявлять не приходится, тем паче в чужой стране.

Наталья поплакала и согласилась на свидание с Алексеем Михайловичем.

Надо сказать, при второй встрече она хотя бы на Царя всея Руси посмотрела. И все равно не впечатлилась. Мужчина, росту среднего, полный, борода окладистая, глаза голубые… снять с него кафтан драгоценный — никто и не отличит от купчины московского.

А с другой стороны, говорил он ласково, Наталья отвечала разумно, беседовали о Москве, о пьесе, у Матвеева тогда представленной, о театре — Наталья и начала понемногу оттаивать. Вроде как и не такой уж Алексей Михайлович тиран? Ежели она с любимым сбежит — не осудят же ее за это!

Царь-то явно доволен остался, потому как на следующий день дядюшка навестил Наташу, подарил дорогие подвески с лалами и сказал, что судьба ее обязательно будет в следующем году устроена. Наталья же воспользовалась случаем и попросила, чтобы милейший и добрейший дядюшка Артамон разрешил ей ходить хоть к вечерне, хоть к заутрене куда-нибудь в храм. А то ведь ежели она царицей станет…

Не гулять ей тогда по Москве более.

Артамон Матвеев разрешать сначала не собирался, но Наташа начала худеть и дурнеть, а потому он приставил к ней охрану и соглядатаев — и разрешил.

За месяц охранникам это надоело хуже горькой редьки.

Приходит, молится, кланяется, свечки ставит, после службы еще задерживается — черничка, да и только. Ее б не замуж, а в монастырь.

О чем Матвееву и донесли. И постепенно, через месяц-полтора, он и перестал опасаться подвоха. По-прежнему Наталья ходила с охраной, но уже не с тремя служанками, а с одной. И та — доверенная. Так что переглянуться с Алексеем Алексеевичем и потихоньку скользнуть в сторонку, где народу было поменьше, Наталье было несложно.

А вот с чего разговор начать — она и не знала. Начал Алексей.

— Я помню вас. Вы — воспитанница боярина Матвеева.

— Да. Я написала вам письмо.

Голос у Натальи был приятным. Густым, звучным, завораживающим — и она отлично об этом знала. И пользовалась. Только вот царевич смотрел по-прежнему настороженно.

— И что вы хотите мне поведать, красавица?

Много ли надо влюбленной девушке?

— Дядюшка решил выдать меня замуж за государя…

Алексей едва рот шире ворот не распахнул, хорошо вовремя спохватился.

— Артамон Матвеев. Решил выдать вас замуж. За моего отца.

Наталья кивнула. Алексей принялся рассуждать дальше, хоть голова у него кругом и шла. Но выручала привычка к логическому мышлению.

— Вам это неприятно. Вы хотите замуж за другого, иначе с радостью согласились бы. Так?

Опять кивок.

— Чем я могу помочь вам?

— В своем положении я не могу сопротивляться дядюшке. Он властен в моей судьбе.

— Вы хотите, чтобы свадьба расстроилась.

— И меня с моим избранником связал священный Гименей.

Алексей задумался.

— Наталья, я не смогу дать вам ответ сразу. Это все слишком неожиданно. Но хочу заверить вас в своем искреннем расположении.

Наталья улыбнулась. Действительно, если бы царевич согласился на ее слова — она бы в нем разочаровалась. Ему же надо обдумать, узнать, навести справки…

— Государь, как я смогу увидеться с вами вновь?

— Вы часто ходите в этот храм, Наташа?

— Д-да…

— Я постараюсь прийти сюда. Либо я, либо… посмотрите на моего друга. Он может прийти сюда — и вы можете передать ему все, что хотите сказать мне. Я верю Ивану как самому себе.

Наталья чуть опустила ресницы, бросила взгляд на царевича…

Алексей смотрел спокойно и серьезно, а у бедной девушки сердце заходилось от радости.

Он здесь! Он рядом!

Но не бросаться же ему на шею!

И бросилась бы, и повисла, если была бы надежда, но пока ее нет — блюсти себя надобно. Честь девичья дороже золота! А значит — приближаться постепенно надо.

Вот что было непривычно Наташе. Самой на мужчину охотиться. Раньше-то ее внимания добивались, а Алексей Алексеевич смотрит спокойно, серьезно…

Когда-нибудь он станет великим государем. Но дядюшке лучше об этом не знать.

Отравят. И возможно — вместе с ней.

Слишком сильна Русь, чтобы на ее престоле еще и сильный государь воцарился.

* * *

Софья в ответ на такие новости зашипела гадюкой.

Информацию требовалось проверить, а Алексея — расспросить.

— А что ты скажешь об этой Наталье?

— Может, она и не лгала. Она неглупа.

— Но почему тогда отказывается? Любовь? Только к кому?

Для Софьи любовь была terra incognita, земля неизведанная. Теоретически она могла понять, что это и для чего надобно, а практически — идеальный инструмент для шантажа и нервотрепки эта ваша любовь! Но в то же время… Какова вероятность того, что Матвеев не лжет?

Кто может знать о происходящем в доме?

Слуги, и только они!

Вот так и получилось, что Филимон, молодой слуга боярина Матвеева, которого Мэри Гамильтон упорно называла Филиппом, случайно столкнулся на улице с прелестной девушкой.

Более того, столкнулся он так неудачно, что та упала, ногу подвернула, корзинку выронила и даже расплакалась. И что должен был сделать в этой ситуации настоящий мужчина?

Разумеется, довести бедняжку до дома!

А по дороге и чуток посплетничать! Ну кто ж откажется, особенно ежели девушка вздыхает, слезки утирает, глазками в мужчину постреливает и вообще намекает, что не прочь продолжить знакомство?

Жила девушка в доме боярыни Морозовой, работала там служанкой и говорила много и охотно. И о том, какая боярыня благочестивая, и какая она разумница, и как у них часто царевич бывает. Ну и как тут не прихвастнуть?

Как тут было не похвастаться красавице, что у них-де сам царь бывает! Да часто так! Да подолгу с боярином беседует!

И даже ходят слухи, только тс-с-с… Говорят, что царь-то на Наташку Нарышкину, матвеевскую воспитанницу, глаз положил! Хотя там и глянуть не на что!

Чернява, лупоглаза, а характером — гадина! Вот как есть — змеюка чешуйчатая! Вечно всем недовольна, вечно перед хозяевами заискивает, а перед теми, кто ниже ее, царицей ходит. Хотя вот как есть — приживалка деревенская. Из милости взятая.

Ой да что там говорить!

Девку дворовую по щекам отхлестала только за то, что та с ведром упала, да чуток воды на Наташкино платье попало. Кто-то и не заметил бы, а эта — всюду лезет!

Другой раз лакею досталось, что дверь не притворил да поклон неправильно отвесил.

Третий…

Девушка слушала, ахала, охала, поддакивала — и Филимон сам не заметил, как выболтал ей все подряд. Он и не знал, что вечером та же девушка будет стоять перед царевной Софьей, а девочка будет задумчиво крутить в руках карандаш, слушая пересказ сплетен из дома Матвеевых.

— Так, Татьяна, придется тебе еще у Феодосии пожить. Филимон, говоришь, глазами ел?

— Царевна, да ежели прикажу — он у меня с руки есть будет.

— Вот и ладненько. Иди и работай над этим вопросом.

Крупицы информации сыпались от слуг, от Ордина-Нащокина, даже от Морозовых, и все яснее складывался портрет умной и хищной девицы, которая ничем не побрезгует ради своей цели. Собственно, даже влюбленность в Алексея отлично сюда вписывалась.

Наталья считает себя привлекательной, да она наверняка такая и есть. Царь уже у нее в кармане, но — между нами, девочками, сколько там ему осталось?

Год?

Десять лет?

А что потом ждет Наталью?

Тот же монастырь. Однозначно. Вдовые царицы у нас туда и определяются. А ведь ей не хочется. После царского-то престола в монастыре куда как солоней покажется. Это если б она из деревни своей убогой туда ушла — тогда да. Что там репу жевать, что здесь киселем запивать. А после царских палат неуютно там, ой неуютно.

Зато Алексей молодой, холостой, симпатичный, да и править должен следующим. И народ его любит, и отзываются о нем уважительно — ну и? Почему бы не побороться за ценный приз?

Софья скрипнула зубами, сожалея, что не может сама поговорить с Натальей — уж она бы разобралась, что это за птица. А впрочем… почему не может?!

Это она не может пойти к Наталье!

Но кто сказал, что Наталья не может прийти к царевне!

Надо только как-нибудь так это обставить…

И для начала Алексей при отце похвалил матвеевскую постановку. Алексей Михайлович, которому все похвальбы Матвееву — а значит, и его Наташеньке — были медом по сердцу, разулыбался — и тут встряла Софья.

И принялась на пару с подученной Марфой жалеть, что им-де ничего и никогда такого не покажут. Алексей принялся утешать сестренку — и умоляюще посмотрел на отца.

— Тятенька, нельзя ли Матвеева попросить — пусть его люди один вечер для сестренок сыграют?

Надо ли говорить, что идея нашла у царя горячий отклик?

Еще более горячий отклик она нашла у Натальи, которую предупредил Иван Морозов. Мол, царевна отца упросила, хочет с тобой повидаться, так что ты, девка, ничему не удивляйся…

Какая она — царевна, с которой царевич не расстается?

Умная. Так что вы наверняка друг дружку поймете.

Наталья не сомневалась в своей способности обвести кого угодно. И после получения приглашения успокаивала дядюшку.

Да что там может быть такого?

Ну захотелось царевнам представление поглядеть! Да разве плохо? Пусть и ко мне приглядятся. Да пока никто ни о чем и не знает — неоткуда. Но и мне присмотреться надо. Ведь кто-то из детей меня точно в штыки примет!

С этим Матвеев был полностью согласен. И все же чувствовал опасность, ощущал ее всем телом, но откуда?

Откуда?!

Ответа не было.

* * *

Сама пьеса Софью не заинтересовала совершенно. Что словесные кружева Симеона Полоцкого, похожие на геометрически подстриженный парк — красиво, правильно, безжизненно, что сюжет — оставьте еврейские народные сказки евреям. Важно другое. Царевны должны были прятаться за специальной ширмой, чтобы не увидел их никто посторонний — они там и прятались. И что, если за ширмой оказалось на одну царевну меньше? Остальные-то визжали от восторга и внимания не обратили. А если что — Марфа скажет, что у сестренки животик прихватило. Бывает…

А Софья в это время изучающе глядела на Наталью.

С ее точки зрения — так себе. Девица, конечно, неплоха, высокая, статная, полноватая, но сейчас это модно, глаза навыкате — щитовидка? — черные, умные. Волосы гладкие черные. Мелкие белые зубки, румяные щеки, но смотрит как на ребенка. Ну да чего и ждать от девчонки.

— Ты и есть Наталья, которую за моего отца Матвеев прочит, — первой начала беседу Софья. Раскрыться она не боялась, наоборот. Ей надо было за небольшое — минут пятнадцать — время сломать защиту Натальи и понять, что внутри. А как?

А только пробить ее, чтобы наружу все тайное полезло. Иначе никак…

— Я, государыня.

— Так почему бы и не выйти? Богат, стар, на руках тебя носить будет.

Наталья сверкнула глазами, но ответила пока еще кротко.

— Не люб он мне, государыня.

— Так ведь тебе и другой никто не люб. Ни царевич Ираклий, ни сын боярский, ни купец… сватались к тебе уже, не проще ли в монастырь, да не морочить людям голову?

Наталья вспыхнула красными пятнами. Софья усмехнулась.

— По моей просьбе все о тебе разузнали. Бегала ты в деревне, сопли подолом вытирала, ни дать ни взять девка-лапотница. Но Матвеева ты не упустила. За кого б ты замуж ни вышла — все одно боярину верна будешь, благодарить весь век, что из нищеты тебя вытащил. А мужа в спину бить станешь?

— Не стану.

— Знаю я, что не люб тебе никто, а ежели мужа немилого обвести — это и не предательство вовсе, так ведь ты рассуждаешь?

— Плохо вы обо мне думаете, государыня!

— Я пока о тебе вообще не думала. Мой отец заблуждается — его и беда. Мне ты ничего сделать не сможешь. Поцарствуешь десять лет, да и в монастырь.

— Государыня!

— Неуж не знаешь, как у нас вдовые царицы заканчивают? У тятеньки моего сыновей хватает, все не перемрут, так что власти тебе не видать. Да и эти десять лет… Думаешь, легко царицей быть? Это кубло змеиное мать мою в могилу свело, оно и тебя зажалит. Мамки, тетки, боярыни, сударыни… Сама в монастырь сбежишь. Еще и умолять будешь, чтобы отпустили.

Наталья давно бы сбежала, но двери были снаружи заперты, и ждал там Ванечка Морозов, проводивший девушку к Софье. Оставалось только огрызаться, потому что девчонка за столом была серьезным противником. Она говорила чудовищные вещи и пристально смотрела на Наталью, ожидая реакции. И что ужаснее всего — ведь не лгала. Могло так и случиться, что по ее слову сбудется. И тогда — только в петлю.

Что может быть хуже для женщины, чем любить одного, а попасть в руки к нелюбимому?

— Матвеев зря боится, за моего отца тебе никто бы замуж выйти не препятствовал. Поменялись бы Милославские на Нарышкиных — только и дела.

— Матушка ваша была из Милославских…

Софья фыркнула. Тема была болезненной: род Милославских уже начинал искать подходы к ней и к Алексею на предмет материальной выгоды — по рукам бить не успевали.

— Это сейчас не важно. Важно другое. Алексей на тебе жениться не может.

— Почему?!

— Потому что ты — никто. Просто ничтожество с большими титьками, которые были удачно выставлены под носом у моего отца.

И вот теперь Софья действительно пробила броню женщины.

— Да как ты смеешь!

— Не нашлось бы тебя — Матвеев бы любую другую девку подобрал.

— Да я… да ты!!!

Какое там уважение! Наталья задохнулась от гнева — и боли. А Софья продолжала наносить удары — жестко, безжалостно, расчетливо.

— Брак с тобой — пустышка. Мой отец уже совершил эту ошибку, поэтому может ее и повторить. Брат так поступать не должен. Принцесса датская, или французская, возможно, мы поищем в Италии или Испании — но не ты. И никто другой из местных девок.

Наталья в гневе сделала шаг. Теперь они с Софьей были совсем рядом.

— А вот это не тебе решать!

— А что? Будешь добиваться своего?

Софья не боялась — и это бесило. На губах девочки играла насмешливая улыбочка — и Наталья, протянув руку, схватила ее за запястье, мечтая раздавить наглую соплячку, которая посмела…

Она посмела…

— Я! Алексея! Люблю! Ты… дрянь малолетняя!!!

— И тебе плевать, что своим замужеством ты ему перекроешь многие ходы?

— Я его сделаю счастливым!

Наталья и не задумалась.

— Ага, — Софья словно не чувствовала впившихся в руку пальцев. Хотя синяки останутся… ну да ладно. Не умеет эта девица кости ломать. Или как в гареме — уязвимые места находить. Там-то это искусство, а здесь… — Значит, Лешка в тебя влюбляется, вы сбегаете — и он навлекает на себя гнев отца.

— Погневается — да простит! В ноги кинемся…

— А если не дадут? Прочь погонят!

И вот тут Наталья заколебалась. Но потом…

— Алексей законный наследник. Да и в Польше его коронуют…

— А потом?! Огневается отец, Федьку наследником назначит — войной на свою страну пойдете?

Софья нарочно подпускала в голос истеричные нотки. Давно известно, что истерика штука заразная, но Соня, еще в бытность свою в двадцатом веке, заметила одну особенность. Пронзительные крики что-то отключают в мозгу у человека, даже если орет не он, а на него. Становится сложнее критически воспринимать действительность, человек начинает дергаться… почему так?

Черт его знает! Она не читатель, она писатель!

— Не понадобится воевать! Все хорошо будет! Поддержат нас — наверняка!

Да уж кто бы спорил. И вас поддержат, и Федора направят, найдется кому подгадить…

Софья пристально смотрела на девицу.

И — последний удар. Уже нарочито спокойно и насмешливо.

— А ведь ты себе врешь, девка. Не будь Алексей царевичем — ты бы в его сторону второй раз и не взглянула.

— Гадина ядовитая!

Наталья отскочила как ошпаренная.

Софья пожала плечами.

— Гадина. Только ты учти — я правду сказала. Жениться на тебе Алешка может, да вот что ты дашь-то ему?

Наталья задумалась. А ведь и верно. Что?

Три огурца да пять поросят? И родственников полчище?

— Мой род древний…

— Да и что с того? И древнее есть.

— Да только не Романовы.

— Зато корона на отцовской голове, а не на чужой, — Софья усмехнулась. — Нас скоро хватятся. Иди, подумай над моими словами. Ежели чего хорошего надумаешь — через Алексея передашь.

— Ч… что?!

Если бы под ногами Натальи разверзлась пропасть — она и то не была бы так удивлена. Софья усмехнулась.

— Ему тот храм понравился. Так что… молитесь. И не серчай. Ты себя старалась с лучшей стороны показать, а мне хотелось со всех посмотреть. Ваня!

Дверь распахнулась.

— Ванечка, ты не проводишь девушку?

Иван Морозов кивнул и сделал Наталье приглашающий взмах рукой. Та развернулась — и кораблем поплыла по коридору, кипя от возмущения. Но надолго ее не хватило.

— Ну и…! Господи, прости меня, грешную!

— Довела? — Иван чуть улыбнулся. — Она это умеет.

Наталья развернулась, поглядела возмущенно.

— И все это терпят! Да ее в монастырь надо! Как ведьму! На хлеб и воду!

Синие глаза холодно сверкнули, но парень промолчал. Развернулся, пошел по коридору. Наталья последовала за ним, вся кипя от ярости. Она все еще была в бешенстве, когда за ней пришел Матвеев — и эта злость сделала ее особенно хорошенькой. Окрасила румянцем щеки, заставила сверкать глаза, сделала голос особенно звонким.

Царь был очарован.

А Наталья все искала глазами царевича, но он так и не появился.

* * *

Оно и неудивительно. Троица сидела там же, где получасом раньше Софья беседовала с Натальей. Парни слушали отчет девочки, которая задумчиво вертела в пальцах гусиное перо.

— Девка умная. Очень. Но и очень горячая. Для нее края нет — или любовь, или ненависть. Сейчас она тебя любит, сделает все, чтобы ты на ней женился. А вот что будет потом… она на тебя обязательно начнет давить.

— Именно давить? — Иван Морозов смотрел спокойно.

Софья чуть поморщилась, потерла запястье.

— Больно?

Синяки уже видели оба. И Алексея едва удержали — Софья просто дверь собой загородила, чтобы тот не вылетел и не помчался отрывать Наталье голову.

— Неприятно, но жить буду. Лешка, я не знаю, честно тебе скажу. Она сильная, серьезная, но…

— Но?

Софья помолчала, вспоминая свои впечатления от Натальи…

Все бы в ней хорошо, кроме одного. Она не командный человек. Софья готова была работать в команде, а Наталья — только командовать. Она не потерпит, если будет второй или третьей, она хочет быть и первой и единственной. И рано или поздно на Алешку начнется давление, она будет отрывать его от друзей, постарается оттеснить их… Но она-то не знает, куда идти!

Она не знает, к чему может привести ее руководство!

И объяснить ей это не получится.

Сломать ее?

Можно.

Но зачем она нужна — сломанная? И так бесхребетных девиц хватает!

Зачем тогда тратить время, силы, нервы… проще сразу отсечь ее от Алексея. Хотя это уже и произошло. Рукоприкладство по отношению к маленькой сестренке, любимой Сонюшке, Алексей никому не простит. Даже если она сама виновата.

— Для нее многое значат ее желания. И она захочет не только царствовать, но и править. В семье, в государстве, в твоем разуме — соперниц и соперников она не потерпит.

— То есть — вас с Иваном.

— Где-то так. Но жаль. Ужасно жаль. Она могла бы горы с нами свернуть.

— Но скорее увлечется сворачиванием вам шей? — Алексей смотрел серьезно. Привык он к таким разговорам еще с детства. И привык, что сестра ему лгать не станет, даже ради своей выгоды.

Софья пожала плечами.

— Я вывела ее из себя, но второй раз она этого уже не допустит. Будет готова. Леша, я не знаю, насколько верно мое суждение, но Наталья… она во многом — тиран.

— И Матвеев — тоже.

— И давить он на нас будет.

— Одним словом, — Иван решил подвести черту, — Алеша, если хочешь вечных сражений дома — женись.

Сражений не хотелось. Да и любви особой не было, так что Алексей фыркнул.

— Нет уж. Мы лучше с Европой породнимся. А эта — пусть ее…

— Пусть станет нашей мачехой?

Алексей замотал головой.

— Соня! С ума сошла?!

Царевна фыркнула, показывая свое отношение.

— Понимаешь, Алеша, она готова была с тобой сбежать. И войной на свою родину пойти — ее бы это не остановило. Так или иначе, ее бы не остановили ни потоки крови, ни беды Руси-матушки. Но это сейчас все ради тебя. А потом, когда страсть утихнет? Ты учти — к отцу у нее страсти нет, им она с самого начала управлять сможет. И на тебя его натравить, и поссорить вас, и наследником Федора сделать…

— И захочет. Страшнее отвергнутой женщины… м-да. Отравить ее, что ли?

Софья пожала плечами, глядя на брата.

— С одной стороны, нет человека, нет и проблемы. Это несложно. С другой — Матвеев начнет искать виновного. И отец тоже. И могут ведь доискаться. Кто-то что-то увидит… Нет, Алеша. Тебе в немилость попадать никак нельзя.

— Так что? «Матушкой» обзаводиться?

— Тоже нет… Леша, ты сможешь потянуть время?

— Смогу.

— Вот и смоги. Сходи, извинись за меня…

— Соня!

— Скажи, что я от любви к тебе голову теряю, вот меня и сорвало. Ну, навешай девушке лапшу на уши! Ты же можешь!

— А тем временем…?

— Информация — наше все. Надо сделать так, чтобы отец не просто не женился — чтобы ему и ни на ком другом жениться не захотелось бы.

— У тебя есть чудотворная икона, и ты ей будешь молиться?

Софья фыркнула на Ванечку, который решил поехидствовать не ко времени.

— О нет. Я что-нибудь придумаю. Все равно, ранее, чем через полгода, батюшка жениться никак не изволит. Так что, Алеша, — на тебя вся надежда. Нужно, чтобы она оставалась в тебя влюблена, но пока никуда не сбегала. И отца не отшивала резко. Сможешь?

— Я все смогу. Сонь, ты точно что-нибудь придумаешь?

Софья крепко обняла брата — и Алексей на миг приник к ее плечу. Смешно сказать — иногда он ее воспринимал не как сестру, нет. Как матушку, которой и не знал толком.

— Алешенька, братик мой родной, все для тебя сделаю, чтобы ты счастлив был…

— Сонюшка…

Софья думала, что судьба — дико ироничная штука. Переместиться в тело ребенка, чтобы воспитывать своего брата, как не воспитывала сына…

Алексей попрощался и исчез за дверью. Ваня Морозов ненадолго задержался. Вспыхнула теплая улыбка.

— Завидую я Алешке. Мне бы такую сестру.

Софья крепко обняла друга за шею. Не положено?

Плевать! Никто не видит — и не донесет. А тепло человеческое — оно любому нужно, будь ты хоть царь, хоть нищий.

— Ванечка, я и так у тебя есть. И я, и Алеша — ты только позови. И есть, и будем…

На миг девочку стиснули крепко-крепко, а потом Ваня выпустил ее, взял за руку.

— Убил бы эту дрянь лупоглазую.

Теплые губы коснулись синяков на запястье прямо через шитый золотом рукав — и юноша ушел вслед за другом. Софья хлопнула глазами и постановила себе — заняться приятелем. Еще не хватало, чтобы он зверем на Наталью смотрел, а та заметила раньше времени.

Нет, все хорошо в свой момент.

Итак, как же мы можем заставить царя отказаться от брака и заодно разбить ему сердце? Вариант должен быть идеальным — второй попытки не будет.

Жалко ли Софье было отца?

Честно говоря — не очень. Это не жизнь, не здоровье, не власть — это просто операция по извлечению межреберного беса. Кому-то и похуже приходилось.

Мысль о том, что на старости лет Алексей Михайлович заслужил капельку счастья, Софье тоже в голову не приходила. Ну заслужил. И что?

Теперь всю страну похоронить из-за его влюбленности?

Перебьется.

* * *

Следующий месяц все шло как по нотам.

Алексей Михайлович еще пару раз встретился с Натальей — и все больше очаровывался умной и скромной девушкой.

Алексей Алексеевич также встретился пару раз с Натальей. Но вот очароваться у него не получалось. Он оценил по достоинству и ум, и целеустремленность, но вот получить это сочетание в качестве жены — увольте.

Жена должна быть тылом, а не генералом, определенно.

Софья собирала сведения — и выяснила, что Матвеев отказал от дома царевичу Кахети — Ираклию. Мол, нечего на его воспитанницу пялиться бесстыже. Хотя по уверениям Филимона — там еще кто на кого пялился. Ну не любили, не любили Наталью Нарышкину.

Софья решила собрать сведения и об Ираклии — и полученное весьма ее порадовало. Но пока рано было форсировать события, требовалось время.

И время шло.

Переехал в Дьяково царевич Федор — и тут же попал под крылышко царевны Анны, у которой вовсю проснулся материнский инстинкт. Своих они больше с Воином не заводили, ограничившись тремя детьми, воспитывать малышей Анна сама не могла, Софья с Алексеем были почти взрослыми, а вот Феденька…

И то сказать, хоть и болезненный, ребенок отличался живым умом и любознательностью. И сильно прикипел к… Исааку Ньютону!

Да, когда Софья услышала от Глаубера эти имя и фамилию — она своим ушам не поверила. Но тем не менее уточнила — и пришла в восторг. Да, Ньютон. Похоже — тот самый. И что особенно приятно — неуживчивый и не слишком богатый. Раздумья были кратки — в Англию полетело письмо с предложением крупной суммы и всяческих радостей, ежели достопочтенный сэр согласится переехать на Русь и жить при царевичевой школе. А также предложены любые материалы и финансирование любых исследований. На сколько фантазии хватит.

Конечно, сначала Исаак не поверил. Но после переписки с Глаубером — а научный мир штука тесная, все локтями толкаются, и больно — все-таки решился попробовать. Сильно он ничего не терял, по Англии гуляла Великая Чума, в Тринити-колледже к нему относились как к серой посредственности — ну и кто ж выдержит? И в конце зимы 1669-го года сэр Исаак вступил на православную землю в Архангельске, с багажом из трех сундуков и одной собаки.

Надо сказать, его не обманули ни в чем. Первое, что сделал представитель царевича, — это вручил Исааку деньги на обратную дорогу, ежели тот пожелает, а также деньги на проезд, прокорм и прочее. А потом нанял возки и дал в сопровождение трех усердных и смышленых слуг. Так и получилось, что в конце весны Исаак Ньютон предстал пред царевичем Алексеем, а тот мгновенно препоручил ученого заботам тетушек — и опять сбежал в Москву.

Тетушки же, с подачи Софьи, поселили двоих ученых рядом и заказали Ордину-Нащокину все по списку. Ньютон, впервые в жизни получив в свое распоряжение целую лабораторию, да еще и учеников, которые, в отличие от нагловатых студентов, смотрели ему в рот и воспринимали все его слова как высшую мудрость даже чуть растерялся. Но потом принялся заниматься любимой наукой, вовлекая мальчишек в свои опыты и заражая энтузиазмом.

С царевичем он познакомился совершенно случайно. Все-таки, как царский сын, Федор пока обучался отдельно — нельзя ж, чтобы он оказался хуже какого-нибудь плотника?

Ньютон как раз отдыхал в саду под цветущим деревом, Федор гулял там же — и неудивительно, что они встретились. А там…

Слово за слово, разговор, хоть и велся по-латыни, оказался интересен обоим — и на следующий день мужчина и мальчик опять разговорились. Софья, узнав об этом, пожала плечами и приказала не мешать. Да и что плохого в том, что мальчику интересна наука? Ежели, даст бог, с Алексеем все в порядке будет, то царствовать Федору не доведется. Стало быть, надо чем-то его занять, а чем?

В церковь?

Ну вот не срослось уже у мальчишки. В этом умоленном гадюшнике разбираться — тоже талант нужен. А вот в ученые — дело хорошее…

Саму Софью намного больше занимала Нарышкина.

Царь влюблялся все больше — и пару раз в кругу семьи уже заводил разговор, что он мужчина еще молодой, а счастья каждому хочется. Алексей, которому уже основательно настучали по лбу и Софья и Иван, поддакивал отцу и даже как-то раз пошутил, что ежели батюшка сам женится, стало быть, ему невесту можно и не искать? Царь явно таял — ведь ему не придется преодолевать противодействие семьи!

Может, Марию он до конца и не любил, но с детьми-то привязанность так легко не разорвешь! Тем более — Алексей. Старшенький. Наследник!

Радость и гордость!

Царю и в голову не приходила мысль о предательстве Натальи. А сама Наталья…

Угар начинал проходить, но прекращать игру девушка и не думала. Царевич выглядел куда как более завидной добычей. Достаточно мягкий, чтобы им крутила сестра, а значит, и она сможет. И моложе, симпатичнее… определенно, им надо было заняться! Только вот бежать и венчаться он отказывался. Говорил, что обязательно должен получить отцовское благословение, так что пусть уж Наташенька старается в царских глазах не упасть, а он-де свой случай не упустит. Наталья и рада была стараться. Откажется царевич — остается царь. А тот выглядел вполне очарованным.

Так прошло лето.

И в школу приехал дорогой гость — удалой казак Степан Разин. Софья ему обрадовалась как родному. Были вещи, для которых годился только он. Но обрадовалась ему не только Софья — девочка подметила, как загорелись глаза у тетки Татьяны.

И еще бы им не загореться!

Степан — казак в самом расцвете сил, старше ее лет на пять, да и царевне тридцать три года — хоть и не девочка, а все же…

Софья-то воспринимала ее не как старуху, коей она считалась в это время, нет! У нее в голове были живы мерки двадцать первого века — вот она и видела вполне себе интересную женщину. Неглупую, яркую, обаятельную, привлекательную, пусть со своими тараканами — но кто из художников или поэтов ими не наделен?

Казака радушно встретил Алексей и принялся расспрашивать о житье-бытье. Надо сказать, был он весьма доволен.

В чем проблема была на Урале?

Да, башкиры, татары и прочие «друзья» шалили — и с крестьянами у них все шалости удавались. Налететь, пограбить, порезать, пожечь…

С казаками такие номера не проходили. Они и сами горазды были в набеги ходить — и коса нашла на камень! Да как!

Со всего размаху, жалобно лязгнув и потребовав кузнеца.

За один налет казаки устраивали пять! Причем не особо разбирались, кто там, из каких деревень — они просто налетали, уводили взамен одной коровы — пять, взамен одной спаленной хижины поджигали десяток, а взамен одного убитого — клали каждого пятого мужчину в деревне.

И храбрые ранее налетчики взвыли.

А куда кинешься? Кому пожаловаться?

Китайцы?

Так далеко. Прежде чем они Стеньку угомонят, тот еще невесть сколько деревень переморит.

В ноги царю броситься? Так, простите, это Иван Грозный татарам волю давал, а вот Романовы то тут, то там землицу отгрызали для своих нужд…

Бунтовать?

Это тоже в один миг не делается.

Так что выход был только один — отговаривать излишне буйную молодежь от набегов. Тем более что пойманных разбойников — а ловили их достаточно часто — казаки вообще оказались весьма мобильны, — просто вешали за ноги на деревьях. Или разрывали лошадьми.

Милосердие?

Пусть скажет это слово тот, кто хоть раз рыдал на пепелище, оставшемся от родного дома, и думал, где искать уведенных разбойниками родных — в землице али на рабских рынках? Только он имеет право на милосердие. А остальным лучше промолчать.

У них не вырезали семьи. Их дети не умирали от голода и холода.

Так что — и письмо от Строганова это подтверждало — на Урале стало достаточно тихо.

Впрочем, Алексей Алексеевич не считал действия казаков несправедливыми. Между прочим, его отец, на минутку, царь Казанский, Астраханский, Сибирский — и где?! Или гладко было на бумаге? А как до дела дошло — так начались радости? Кому царь, кому дворняжка? В Москве лает, а у нас и ветер не носит?

Вот уж что Алексею Алексеевичу было не нужно — так это излишняя автономия. А то воевод назначаешь — и те сидят на местах, чихнуть боятся.

Нет уж.

Порядок должен быть.

А то, простите, воевать Польшу лезем, а на своей земле разгрести не можем?

Одним словом, Степан занимался тем, что ему нравилось. Сам себе начальник, гоняет разные банды, никто на него за это не исполчается, о родном селе также можно не беспокоиться. Не жизнь — малина.

Впрочем, у Алексея Алексеевича было и еще о чем поговорить с казаком. И в частности:

— Это что, государь?

— А ты испробуй?

— Вроде пищаль. Только тяжелая, да и сделана непривычно.

— А вот снаряды к ней…

Действительно, казнозарядные пищали с подачи Софьи изготавливать начали. Только два кузнеца в Дьяково, только для Алексея Алексеевича и в строжайшей тайне.

Обходилось это пока безумно дорого — до десяти рублей за пищаль, но Софья считала, что овчинка стоит выделки. Пусть дороже! Пока — пусть!

Еще бы вспомнить, как нарезное оружие сделать, так и вообще чудесно будет! Но идею она знала, а остальное — пусть пока хоть вручную пилят, потом разберемся! На хорошее дело денег не жалко!

Зато такая пищаль била дальше, точнее, была удобнее в зарядке и транспортировке.

Степан ее во дворе пристрелял, плечами пожал — мол, игрушка. Пока ты с такой радостью, кто-то на тебя с луком.

А с другой стороны — пищаль-от не одна. Да и луки у татар не самые сильные.

Просит царевич взять десяток пищалей на испытание? Просит пристрелять да рассказать, что и как?

Со всей нашей дорогой душой!

А еще что?

А еще есть для казака одно поручение, но ежели государь о том узнает — не сносить головы будет и царевичу, и Степану.

Это мужчину не напугало. Двум смертям не бывать, да одной не миновать. Им и за Долгорукова было б головы не сносить, но сошло ведь?

Глядишь, и в этот раз гроза мимо пройдет?

А что случилось-то?

Алексей потер переносицу и изложил проблему. Звучала она так.

Царь-государь после смерти жены загрустил да затосковал. Тут боярин Матвеев ему под бок девку гладкую и подсунул. И не то бы беда, что девка матвеевская, а то беда, что царь жениться надумал. А вот это всем без надобности.

— Убить, государь?

Алексей Алексеевич покачал головой.

— Что ты, Степан. К чему нам душегубство?

— Тогда что делать надобно, государь царевич?

— Девка эта до того, как перед царем хвостом вертеть, царевичу Кахетинскому куры строила. Вот и сладить бы их счастье?

— Что делать прикажешь, государь?

* * *

Софья могла только еще раз повторить за мудрецом — что Бог ни делает, он все делает ВОВРЕМЯ!

Недели не прошло с приезда Степана, как Алексей Михайлович объявил детям, что не век ему вдовцом вековать. Желается ему опять невест созвать со всех краев Руси-матушки, да и выбрать себе любушку по сердцу. К Рождеству и начать бы с этим делом![2]

Неизвестно, что он ожидал услышать, но в ответ Алексей Алексеевич только улыбнулся. Вот старшие дочери — те истерику закатили, на колени пали — тятенька, не надо нам мачехи! Вслед за ними и младшие плакать начали.

Марфа да Софья переглянулись — и плечами пожали. Мол, ежели пожелаешь, тятенька, — женись. Дело хорошее! Пусть съедутся красавицы в Кремль, да и выберешь себе любушку по сердцу.

Но так спокойны были только они — а потому вскоре, не вынеся криков и плача, огневался царь, да вышел и дверью хлопнул.

А вечером пришел в гости к сыну.

Алексей Алексеевич на тот момент сидел, книжку читал. Отца встретил уважительно, с поклоном, Алексей Михайлович его по плечу потрепал.

— Взрослый ты у меня стал, сынок. Совсем мужчина. И не верится уж, что шестнадцатый год тебе. Я в твоем возрасте уж шапку Мономаха принял…

— Тяжко было, батюшка?

— Да уж нелегко… Не осуждаешь меня, сыне?

— За что, тятенька?

— За решение мое. Знаю, думаешь ты, что матушку я твою скоро забыл…

— Тятенька, неужто ты в жизни своей хоть немного счастья не заслужил? Первый раз тебя любимой лишили, так, может, сейчас кого по сердцу найдешь.

— Ты и об этом знаешь?

— О касимовской невесте в тереме только ленивый да глупый не болтал.

Алексей скромно умолчал, что нормальные люди переболели бы любовью, да и дальше жили без бед и горестей. И уж точно не дали бы жену травить и бесконечными родами мучить — или не женились бы, раз душа не лежит…

А то как детей делать — так Машка хороша. А как страдать — не люба она мне! Комедиант греческий! Такого юноша не понимал — и не собирался. А вот отца растрогало. Вздохнул, глаза заблестели.

— Эх, сынок. Любил я Фимушку. Любил без меры и памяти… и сейчас полюбил. Никогда не давай тебя с любимой разлучить, никто между вами встать не должен!

Алексей мимоходом подумал, как это отличается от того, что понимал он.

С любимой тебя разлучить не должны? А ежели твоя любовь всей стране большой тяжестью на плечи падет? Когда глупа твоя девка, да и зла без меры, и не тебя она любит, а власть твою?

Уж что-что, а оценить Наталью он мог, ему пышные перси глаза не застили. И видел парень, что для нее власть — главное. Это ее воздух, ее вода, ее душа — рано или поздно она бы все равно сама это осознала, а потом и головы полетели бы. Потому как царствовать и править — вещи разные.

— Когда полюблю, тятенька, обязательно твои слова мудрые вспомню. Но покамест свободна душа моя. А вот ты, смотрю, и правда полюбил. Не знаю я ее? Чьего рода сия дева будет?

Алексей Михайлович улыбнулся.

— Рад я, что понимаешь ты меня. Да и девочки — Марфуша с Сонюшкой — порадовали. Знаешь ты девушку эту — она воспитанница боярина Матвеева.

— Уж не Наталья ли?

— Да, сынок. Помнишь ты ее?

— Кажется, она на представлении для сестренок была? Нет?

— Да, Алешенька.

— Вроде как помню. А то и нет…

— Какая она красавица, сыне! А уж разумница…

Царь сел на своего любимого конька — и следующие полчаса царевич слушал, как его отец превозносил достоинства Натальи. Хотя сам тоже мог бы кое-что сказать о добронравии и благочестии означенной персоны. Но — молчал.

И лишний раз убеждался, что его сестра худого не посоветует. Софья говорила — молчать и не возражать. Только дело попортим, ежели царю глаза открывать будем!

Так и вышло.

Изливший весь трепет души царь удалился, а царевич выскользнул в коридор и направился к сестре.

Софья еще не спала. Сидела, размышляла о чем-то, крутила в руке дорогой кинжал с каменьями самоцветными.

— Красивая игрушка.

— Стенька привез. Ты заметил, как он на тетку Татьяну смотрит?

— Что, еще один влюбленный на наши головы?

— Второй — наш батюшка?

— Ну да. Права ты была — Нарышкина это.

— А то нет? Завтра, Алешенька, позови к себе боярина Стрешнева да попроси его помочь.

— В чем бы?

— Лошадник он. А нам бы где кормов на зиму прикупить, своих маловато. Стенька нам татарских жеребят пригнал, умные, конечно, но кормить-то надо! Мы ж на них не рассчитывали!

— Просто так и позвать?

— Э нет. Не просто так. А вот как придет он, мы с тобой вместе должны быть.

— И?..

План был идеально прост. Софья собиралась не только нейтрализовать Наталью, но и натравить всех остальных на Матвеева. Через Ордина-Нащокина уже была пущена сплетня, что царь жениться собирается — и боярское море заволновалось.

Милославские таки прорвались к Алексею, и тот подбросил второго ежа, посокрушавшись, что он-де — сын от нелюбимой жены. А вот ежели женится царь еще раз, то и вовсе про них забудет, как и не бывало.

Настало время пустить третью сплетню. Они ведь завсегда достовернее, ежели из разных источников.

Спустя час царевич уходил значительно спокойнее, чем пришел.

— Ох, Сонюшка, что бы я без тебя делал?

— Жил бы и горя не знал…

Софья чмокнула братца в щеку, уселась на кровать, задумалась…

Вошла верная Груня, помогла раздеться, улечься… про молитву Софья и не вспомнила. Куда ей, она делами молится, а без дел, хоть лоб разбей…

Сколько уж прошло, как она себя осознала в теле трехлетнего ребенка?

Почти десять лет.

Что сделано за это время?

По большому счету — две вещи. Набирается и готовится кадровый резерв. Создан грамотный механизм его подготовки и интегрирования в жизнь страны. Это плюс. Набирается интеллектуальный резерв. Вот, пищали, опять же. И золото. И еще много чего… один из мальчишек узнал, как добрую сталь варить — отписал. Второй чуть ли не ткацкий станок описывает…

Третий пишет, что губернатор казнокрадствует — и подробно расписывает, куда, сколько, кому — это ж радость!

Алексей, когда на трон взойдет — своих людей получит. Да и войско мальчишечье, вроде и потешное, а все ж таки свое. И казаки под его рукой. А золото — оно всегда золото.

У него есть своя партия, которая хоть и потребует денег, но все же не станет давить. Ему есть кого и на какие места поставить.

И все равно, первое, что придется сделать, — это разобраться со стрельцами. Второе — с боярами. Навести у себя порядок, а то распустил всех отец — спасу нет.

Кровь?

Будет. И простит ли она себя за это? Хотя вопрос глупый. Себя она всегда простит. Вот других — уже вряд ли. А себя, любимую, с полным на то удовольствием. Сейчас вот еще Матвеева окоротить, лучше с летальным исходом…

Софья заснула с довольной улыбкой, и снился ей боярин Матвеев. Она на него гневалась и топала ногой, а мужчина пятился назад и падал куда-то в пропасть.

* * *

Иван Федорович Стрешнев к царевичу шел с радостью. А чего ж не пойти?

Умный он, добрый, вины за боярином никакой нет, значит, желает ему царевич поручить что-то. Чего б и не…

Но замер мужчина перед дверью кабинета. Слуга словно растворился, а из-за двери донеслись голоса.

— …Матвеев зарвался! Девку свою под царя подкладывать!

— Алешенька, не горячись так! Может, и неправда это!

— Соня, государь мне вчера чуть ли не прямо сказал, что смотр невест объявит, а сам на Нарышкиной женится. Чтобы не спортили ее раньше времени.

— Да там портить-от некуда!

— Знаю. Гулящая она, да как про то отцу сказать?

Боярин кашлянул и дверь толкнул.

Потом он обдумает, потом…

Царевна с писком метнулась в спальню, а царевич улыбнулся.

— Проходи, Иван, рад тебя видеть!

— Государь царевич…

Иван поклонился, низко, как должно, получил в ответ улыбку…

— Поздорову ли, боярин?

Разговор затеялся вполне чинный, и сена Иван Федорович продать согласился, и все было хорошо, а все ж таки…

Царапало, царапало внутри. Поговаривали уж, что царь жениться вновь захочет, волновались Милославские… а ежели Матвеев ему свою девицу подсунет — это что же будет? И так от этого выскочки худородного возле трона не продохнуть, а тогда он и вовсе на головы сядет!

Никак такого допустить нельзя.

Надо бы узнать поточнее, да и сказать кой-кому о матвеевских планах… вот ведь паскуда! Из грязи в князи лезет!

* * *

Когда Матвеев сообщил Наташеньке о планах государевых, та взволновалась. Это что ж — ей теперь в Кремль переехать?!

Так она и Алешу не увидит более!

Наталья в церковь почти бегом бежала, но царевич там уже ждал. И отпустили когти сердечко девичье.

— Государь!

— Наташенька!

Синие глаза блеснули ласково — и невдомек Наталье было, что в этот миг размышлял царевич не о красе ее девичьей, а о том, как окоротит наглого боярина.

— Мне в Кремль ехать надо, в палаты царские! Там отберут девиц… Алешенька, страшно мне! Дядя сказал, что все уж договорено. Для вида нас смотреть будут, а меня выберут! Что делать?!

— Ехать и быть спокойной. Все сложится, как нам надобно. Обещаю тебе…

— Неужто?!

— Найдет себе тятенька другую по сердцу, а тебя отпустит.

Наталья хоть и сомневалась, да успокоили ее слова ласковые. Да и… что она теряла?! Хоть бежать, хоть в ноги кинуться — никогда не поздно.

Если б знала она, что в это время Софья беседовала со своим дядюшкой Иваном Милославским. Тот, хоть и смотрел на девочку искоса, но слушал внимательно. Как-никак, сейчас ее устами царевич говорил.

— Известно мне стало, что государь невесту себе выбрать желает.

— А…

— И даже известно, кого он выберет.

— Кого, государыня царевна?

— Кому царевна, а кому племянница, — Софья улыбнулась ласково. — Матушка умерла, больше за Милославских заступаться некому, так ли это?

— Ежели племянники родные не заступятся, так и некому, — подтвердил мужчина.

— А ежели мачеха будет у племянников? Ночная кукушка, она завсегда дневную перекукует, всем то известно.

— Так что ж делать, государыня?

— Известно мне, что хотите вы девушку свою представить…

— Да.

— Этого не будет.

— Как?

Милославский аж побледнел. Действительно, и девушка была хорошая, на Машу ликом похожа, косы черные, глаза ясные… что ж это?!

Софья только головой покачала.

— Другая ее заменит.

— Как?!

— А вы скажете, что она это. Крест целовать будете — не дрогнете. Тогда и сладится все.

— Н-но…

— И сделать надобно так, чтобы государь ее подольше не видел. Сможете?

Милославский задумался. Можно так сделать, можно…

— А…

Софья взяла со стола колокольчик малый, тряхнула, и…

Милославский замер как статуй каменный, бессмысленный. Девица, что вошла в комнату, была… Не идет, а плывет, губы розовые улыбаются, коса — сноп золотой, глаза что небо синее… да и лицо… словно Всеволжская вдруг вернулась.

Невдомек ему было, что грамотно подобранная косметика еще и не такое нарисует. Поговорить с Ординым-Нащокиным, еще кое с кем, Лейлу попросить — и готова копия. Мало ведь Наталью убрать. Ее не станет — другая нарисуется, может, и еще хуже. Надо было найти такую, чтобы всю жизнь Софье благодарна была. И Любава для этого подходила как нельзя больше.

Софье она благодарна была за избавление от отчима. Вышла матушка замуж второй раз — и как дети пошли, так девочку вовсе в служанку превратили. А деваться-то и некуда было, разве что головой в омут. Но на это сил у малышки не хватало. Заметила ее одна из Софьиных девочек, поговорила с Любушкой, нашла девочку достаточно сообразительной и благодарной — и дала знать Софье. А та подсуетилась, попросила тетку Татьяну съездить да забрать малышку к себе. Хотя малышку… Тринадцать лет ей на тот миг было, сейчас уж шестнадцатый шел. И красота ее только расцветала. А вот характер…

Несамостоятельная она оказалась. Забитая. Сломанная. Даже не так… до конца ее не сломали, а вот волю к самостоятельным решениям и силу, чтобы по-своему жизнь повернуть, против течения плыть — навсегда выбили.

Софья так и планировала ее замуж выдать, но… когда поняла, что с отцом творится, принялась к девочкам своим приглядываться — и Любушка ей подвернулась. Красавица именно нужного типа. Благодарная Софье.

А еще…

Даже когда государь умрет, ей никто пропасть не даст. Да, второй раз замуж выйти не получится, но ежели понравится кто — препятствий не будет. И детей пристроят, благо, опыт есть. И поддержат, и помогут… Но для начала надо стать той самой.

А как?

А вот так. Сердце тогда на новую любовь податливее, когда от старой еще не остыло. Мало просто убрать Наталью — на ее место десяток других найдется, и нигде не сказано, что они умнее али добрее будут. Надобно еще так сделать, чтобы отец женился на хорошей девушке. И это — Любушка.

— Знакомься, дядя. Любавушка это. Племянница брата жены соседки тестя. Или еще как… но место ей ты найти должен.

— Сонюшка, да как же…

— Рода она хорошего, купеческого. Но ежели мы с Алексеем ее приведем — сам понимаешь, не можем мы этого сделать.

Это Иван понимал. И внимательно смотрел на девочку, видя в ее глазах спокойствие и уверенность. А ведь она благодарна будет. Ему благодарна за эту помощь. Опять же, и шантаж — дело хорошее.

Софья все эти мысли читала так отчетливо, словно Иван у нее над ухом говорил. Но улыбалась и молчала. Ни к чему собеседнику понимать, что читают его, как книгу раскрытую.

— Все я сделаю, племянница.

Последнее слово Иван так голосом выделил, что не понять было сложно. Я-то сделаю, но и ты мне отплатишь. И получил в ответ улыбку и чуть опущенные ресницы.

Понимаю. Отплачу добром.

Иван это понял и перешел к деловому обсуждению.

— Любушка со мной поедет?

И получил в ответ насмешливый взгляд.

— Нет, дядюшка. Ты привезешь девицу свою в Кремль, а уж здесь мы ее обменяем на иную. Понял?

— Н-но…

— Я знаю, на что хватит твоего влияния.

— Ты мне не доверяешь, Сонюшка?

Мужчина был смерен таким взглядом, что пафос проглотился сам собой. Выражение лица Софьи явственно говорило, что она дядюшке и бульон из-под вареных яиц на ответственное хранение не доверит. Ивану Милославскому! Милый мой, да кто тебе поверит-то?!

Впрочем, мужчина и не обиделся. Лизоблюды, они вообще не обидчивые, а то еще от кормушки отлучат. Уточнил несколько важных деталей, переговорил с Любашей — и отправился восвояси. Софья перевела дух. Ей-ей, ощущение — словно в навоз ныряла. Отвыкла она от таких друзей, а тут нате — приветик из двадцать первого века. Сколько таких она помнила…

И рефреном вставал вопрос — ну как тут не прибить?

* * *

К Рождеству все утряслось с царскими невестами. Все они съехались в Кремль, но смотрины Алексей Михайлович пока устраивать не торопился. Ждал всех проверок.

Хотя с Наташенькой своей разлюбезной каждый день виделся, Софья это отлично знала. Но пока делать ничего не собиралась. Пусть поглубже увязнет.

А тем временем Степан Разин плотно познакомился с Ираклием — и уже сейчас мог сказать, что парень этот горячий, неглупый… Софья не собиралась пускать дело на самотек. Ей требовалось не просто убрать Наталью, но и подальше ее, подальше.

Кахети?

Да хоть бы и… Лишь бы у царя перед носом не мелькала! И вообще — в Грузию ее! Подальше!

Но Наталья была только первым пунктом программы. Вторым шел Матвеев. Травить боярина Софья не собиралась, невыгодно. Да и искать будут. А вот бояр на него спустить…

Стрешнев уже сплетни разносил, Ордин-Нащокин, еще с десяток бояр, которым то тут то там словечко шепнули, дворня, в которую слухи впрыскивались, как глюкоза из двадцатиграммового шприца, тоже взбурлила…

Одним словом, секрет царя и Матвеева медленно, но верно превращался в «по секрету всему свету».

Вопрос стоял иначе. Как будем компрометировать Наталью?

Софья честно хотела опоить ее снотворным и запихнуть в одну кровать с Ираклием. Но грузин был не дурак, протащить его бессознательного в терем было нереально, а сознательно?

На плаху?

Ага, щас!

А вот поговорить с Натальей он мог. И — в нужном ключе. Степан, конечно, не сильно годился для настройки царевича, но… о чем двое мужчин будут говорить в трактире?

Да о бабах!

А ежели аккуратно мысль подкладывать, что все они стервы, и ежели тебя один раз предали, то и второй предадут…

Мало выдать Наталью замуж подальше. Нужно еще, чтобы муж, когда с его любимой случится… случай, не слишком переживал, да и искал не слишком-то.

Но наконец подготовка была закончена и пришел час «Хэ».

Наступало холодное январское утро, восемнадцатое января, 1670 год, через пару недель собирались и официальные смотрины устроить… Над Кремлем занимался рассвет.

Софья смотрела в окно.

Если сегодня все пойдет хорошо и правильно — она получит управляемого царя и послушную царицу. Даже если Любушка кого и родит — воспитаем в нужном ключе. Если же плохо…

Монастырь Софью не пугал.

Из него бегают. Да и Алешка ее в беде не оставит. Голову не срубят, а остальное…

Пока мы живы — мы можем надеяться и бороться!

Дверь комнаты скрипнула, без стука вошел Алексей. Выдернул сестренку из кресла и уселся сам. Софья обняла брата за шею, ткнулась носом в плечо.

— Страшно, Алешенька…

— Справимся, Сонюшка. Обязаны.

Софья вздохнула. Вот сколько раз она слышала такое от мужа? Много, очень много. А потом мужа не стало. Не уберегла. Не защитила.

Видит бог, сейчас она бы что угодно сделала, чтобы защитить своих родных. И плевать на порядочность. Пусть она горит в аду, но ее близкие жить будут! А потом пусть судят, кто и как хочет. Но — потом.

— Алешенька, ты все помнишь, что мы должны сделать?

— Да, Сонюшка. Сегодня вечером…

Две головы сдвинулись. Дети тихо зашептались. Хотя… не такие уж и дети?

* * *

Наталья нервничала, и сильно. Уж два месяца, как живет она в Кремле. Свозят сюда девушек со всех концов земли православной, а дело-то и не движется. Царь-то у нее в кармане, а вот царевич…

Алешенька… Имя-то какое сладенькое, словно леденец за щекой…

Отец его — нет, не то, а вот Алешенька, чудо синеглазое, с золотыми локонами! А руки какие у него! Небось, как обнимет, к себе прижмет — так и дух зайдется…

Красивый он!

И ласковый, и умный, жаль только, увидеться с любимым не часто удается. Всего-то разика три и встречались — и то с оглядкой да в темных комнатах. Переговорили да разошлись. И ловила себя Наталья на грешных мыслях. Пасть бы на грудь любимому, устами к устам прижаться… да нельзя. И Алешенька к ней серьезно относится, честь ее до свадьбы бережет. Служанку к ней приставили, так вскорости заменили на другую, а та — Алешенькиной тетки служанка, так что записочки любимому передавать можно невозбранно, главное — имя в них не писать. Да и не надобно имени, когда чувства за каждым словом стоят, из груди рвутся…

Жалко только, что Ульянка заболела, вот уже два дня в жару лежит…

Наталья в зеркало собой полюбовалась… хороша!

И бела, и румяна, и плечи словно мраморные, и косы темные — чем не царица? Сначала, конечно, царевна, а потом уж, как старого царя не станет, так и Алешенька Шапку Мономаха наденет. А она — рядом с ним будет. Поможет, случись что, подскажет…

А то сейчас Алешенька не к тем прислушивается, ой не к тем…

А особливо сестрицу его надобно будет в монастырь спровадить, Соньку-гадину! Стервь такая, ненавистная…

Словно черт принес — дверь скрипнула. И в светлицу проскользнула девочка, при виде которой Наталья тут же встала со стульчика раззолоченного, поклон отмахнула.

— Государыня царевна…

Софья, а это была именно она, чуть улыбнулась.

— Встань, Наташа. Поговорить надобно.

Наталья послушно выпрямилась, уставилась в упор на девочку, а той — хоть бы и что. Стоит, глаза в глаза смотрит насмешливо, словно понимает, что ничего ей Наталья не сделает… эх, хворостиной бы тебя, нахалку!

— Я бы с тобой вообще не разговаривала, да брат мой что-то в тебе нашел. И отец тоже… не знаешь, почему хороших мужчин к дурным девкам тянет?

И глаза темные, насмешливые, жестокие… гадина! Вся в матушку свою!

— Потому как к хорошим им тянуться не дают. Ежели и полюбят мужчины такую, обязательно найдется, кому их свадьбу расстроить. Как касимовской невесте…

Удар цели не достиг, Софья только улыбнулась насмешливо так, ехидно. А зубки мелкие, белые, как у хищного зверька…

— И то верно. Что там с Ефимией вышло — мне неведомо, мала я еще для этого, а вот что с тобой выйдет…

— Государыня?

Наталья поневоле насторожилась.

— Отец желает о помолвке объявить поскорее. Ты за него замуж пойдешь?

— Вольна ли я в своей доле?

— Хорошо. Так братцу и передам.

— Нет!!!

— Тогда вы с братом встречаетесь сегодня, в моих покоях. После вечерни. Знаешь, куда идти?

— Знаю. Но почему…

— Потому что не все слугам доверять можно, а доверенная служанка болеет, — Софья возвела глаза к небу. — И почему Алешке такое непонятливое нравится?

Наталья зашипела, но смолчала. Ничего, царевна, вот выйду я за твоего брата замуж — тогда по-иному разговаривать будем! Софья посмотрела на нее и кивнула.

— Так-то. После вечерни за тобой моя служанка придет.

Наталья поклонилась. Но в голове у нее сейчас крутились сплошь черные мысли.

Убила бы наглую девчонку!

Как только замуж за Алексея выйдет — тотчас ее в монастырь отправит! Вот ведь дрянь!

На следующее же утро после свадьбы и отправит!

* * *

Софья поставила галочку. Отлично.

Наталья приведена в растрепанное состояние. А нам это и нужно. Основной принцип — если хочешь, чтобы человеку самообладание отказало к вечеру — начинай накручивать его с утра.

А вечером все должно пройти… хорошо.

— Сонюшка, поговорил я со Степаном. Сделано все.

Ванечка Морозов появился, словно из-под земли. Софья улыбнулась другу.

— Все хорошо прошло?

— Замечательно.

Вот беда-то, вот огорчение, у Артамошки Матвеева поместье загорелось. Да какое! Рядом с Москвой — дом полыхнул, словно и не было его…

Это, наверное, керосин неправильно хранили.

Ах не было керосину? Тогда квашеную капусту. Но — неправильно, это определенно. Фролке Разину с ребятами много и не понадобилось. Псам приманку с сонным зельем кинули, людей оглушили, из поместья забрали что поценнее, да в ночи и растворились. Что поценнее — отдали Софье, та заплатила не скупясь. Кто знает, где еще эти побрякушки пригодятся? Матвеева подставлять надо по полной! Фрол потом лично проверил, чтобы ничего и ни у кого не осталось.

Конечно, Матвееву доложили спозаранок. И конечно, тот помчался проверять, что, кто, как… Ну, попутного ветра в горбатую спину!

Было, было у Софьи желание встретить его по дороге, притопить в ближайшем болоте и забыть мерзавца навеки, да нельзя пока! Государь его любит, ценит, искать виновных начнет — и найдет ведь. Софья не обольщалась — соглядатаев хватало, доносчиков и наушников у папочки тоже много было. Но Дьяково им позволяли.

Царь считал, что сын у него должен самостоятельным быть, вот и разрешал мальчишке возиться с игрушками.

Надо бы еще распорядиться девочкам… но Софьины воспитанницы свое дело знали. Уж что-что, а «накрутить» человека за день — да запросто! Тут страшную историю рассказать, здесь завизжать, что мышь пробежала, коих Наталья, кстати, боялась и не любила, за волосы дернуть больно или уложить их не так…

Методика воздействия на психику в гаремах отработана до тонкости. Пусть такого опыта у девочек еще и не было, но было желание и возможность. Так что к вечеру Наталья себя чувствовала как натянутая струна. А в царских покоях разворачивался спектакль по полной программе.

Начал его после ужина Алексей Алексеевич.

— Тятенька, дозволь с тобой переговорить?

— Неладное что, сынок?

— Тятенька, нам бы с глазу на глаз…

Рисковали они с Софьей сильно. Но — выбора не было. Никому другому царь не поверил бы. Так что прошли мужчины в царский кабинет и дверь за собой прикрыли. Софья чуть ногти не сгрызла, ожидая конца разговора. Полцарства за жучок! Но подслушать — увы! — не получилось бы. Оставалось только переживать за брата!

* * *

В царском кабинете Алексей Алексеевич сразу отцу в ноги бросился.

— Прости, батюшка! Вели казнить, не вели помиловать! Виноват я перед тобой! Смертно виноват!

И минут пять в таком же духе, до слез и соплей.

Виноват!

Подвел!

Делай со мной, что пожелаешь!!!

Царь сначала опешил, потом принялся сына успокаивать, а уж потом…

Когда Алексей Алексеевич смог говорить, рассказал он такую историю. Не зря он так к Матвееву идти не хотел. В тот вечер, когда они вдвоем с батюшкой были там, Наталья Нарышкина… что-то случилось с девкой. Он-то уехал и забыл, как ни в чем не бывало. А вот спустя месяц, когда на похороны брата приехал — тут ему записочку и принесли. Не ведал он — от кого записка, иначе б не пошел! Но…

Оказалось, что видеть его желает Наталья Нарышкина. И что Матвеев ее принуждает за царя выйти замуж…

— Принуждает?

Вот тут Алексею Михайловичу первую черту по сердцу и провели. Любил он, да. Но ведь взаимности хотелось, а не покорности! Тем паче — по принуждению.

— Клялась она, что Матвеев ее заставляет. И что другой ей люб.

Алексей Михайлович мрачнел на глазах. Не верить сыну?

Да вроде как сын его никогда не обманывал. С другой стороны — межреберный бес нашептывал: «А вдруг все это просто, чтобы ты не женился?» Ребенку не хочется мачеху, так бывает!

Но и…

— А другой — кто?

— Тятенька, позволь мне дальше не рассказывать, а показать тебе все?

— Показать?

— Наталья же с остальными невестами царскими в Кремле сейчас, коли позовем, так придет?

— Сейчас скажу позвать…

— Нет, тятенька, нехорошо так будет. Я сейчас Сонюшку попрошу, пусть ее служанки сбегают.

— Почему вдруг?

— Ежели она знать будет, что ты зовешь — признается ли?

— Почему б и не сознаться ей?

— Потому что и сама она, и семья ее — полностью от Матвеева зависят. Случись что — он никого не пощадит. Для него ведь честь какая — с тобой, батюшка, породниться…

Звучало логично. Но верить все еще не хотелось… ну да ладно. Посмотрим!

— Скажи Софьюшке. Но… куда?

— А ко мне в покои, батюшка.

— К тебе? В покои?

— Там место есть, где спрятаться. А Наталья все равно Кремля не знает… ежели ты, тятенька, в другой комнатке за дверцей постоишь так, чтобы слышать все, да тебя не видели?

Алексей Михайлович задумался. Алеша ждал. Тут было самое хлипкое место всего плана. Но учитывая мягкий и достаточно своеобразный характер Тишайшего — не сильно они с Софьей и рисковали. Да, отец был гневлив, ревнив и не простил бы, застань он парочку прелюбодеев. Но когда сын кается, когда идут намеки, что он пытался все изменить, но не получилось, когда…

Одним словом — мужчине было проще посмотреть самому, чем потом всю жизнь мучиться вопросами. Нет, если бы к нему подошли иначе, если бы надавили, предъявили претензию — моментально бы получили в ответ по полной. Но мягко, ласково…

Как говорил великий Саади, ласковым языком можно и слона на волосинке водить, не то что царя на веревочке!

В покоях у Алексея было уже все приготовлено.

Приоткрытая дверь занавешена занавесью, мебель сдвинута так, чтобы не задеть, поставец со свечами выхватывает из темноты только нужное, чуть приоткрыто окно, чтобы шепот ночи заглушил ненужные звуки…

Но на этот раз Софья себя в сторону оттеснить не позволила. Служанку послала, но и сама спряталась — уже привычно, под столом. Что-то подсказывало ей, что Алексей Михайлович ее присутствия не одобрит, но и ждать за дверью?

И так все руки искусала, пока прошлый раз ждала, второго насилия над собой она уже не выдержит! Эх-х-х, где мои семнадцать лет — и где мой прежний опыт…

Раньше-то Софья могла ждать, сколько понадобится. И выжидать, и терпеть — ради своей цели она что угодно готова была сделать.

А сейчас нервы, нервы…

Видимо, изначальная владелица этого тела была очень эмоциональна. Софья давила в себе эти выбросы, но прорывалось, никуда не денешься.

Но наконец в дверь постучали. Вошедшая Наталья была бледна — и даже на предвзятый Софьин взгляд — ее слегка потряхивало.

— Алешенька!

— Наташа, прошу, проходи.

Наталья вошла, дверь за собой закрыла.

— Подобру ли, поздорову ли?

— Тяжко мне, Алешенька! Уж немного времени осталось! Не могу я больше! Что делать?!

Наталья таки сорвалась. Действительно, сколько можно?! Конец отбора на носу, потом не сбежишь! А за старого царя выходить тоже желания нет, ну не геронтофил она, ни капельки!

— Да, совсем чуть осталось — и батюшка невесту назовет. Ты ей быть точно не желаешь?

— Алешенька! Да противный он! Старый, толстый, вонючий!

Софья под столом расплылась в довольной улыбке. Если мужик такое прощает женщине… это уже не мужик!

— Это отец мой!

— Прости, Алешенька! Только видеть я его не могу больше! Вроде и смотрит ласково, и говорит приятно, а только не могу я больше! Как представлю, что поцеловать его придется — дурно становится! Давай сбежим! Мне без тебя жизнь не в радость!

— Наташа, мы ведь отцу рану нанесем, да какую.

— Коли любит тебя — так простит. А коли нет — неуж ты меня старику отдать хочешь? Так сразу скажи, я уж лучше в воду головой!

— Не стоит.

Алексей Михайлович был великолепен. Спокоен, серьезен, сдержан — и горделив в своем страдании. Станиславский руку бы отдал за такого актера!

— Что ж ты, Наташа, сразу мне все не сказала? Не стал бы я тебя неволить.

Наталья еще могла выкрутиться одна, но думая, что Алексей теперь будет с ней, что царь просто случайно — у нее не было времени сообразить, что все было подстроено. И потому…

— Не вели казнить, государь! — Наталья кинулась царю в ноги, Алексей Михайлович едва отстраниться успел. — Любим мы друг друга!

Царь дал ей поваляться пару минут с криками. Больше и не понадобилось, Наталья поняла, что голосит в одиночестве и стихла. Оглянулась.

— Мы — это кто?

Вот тут Наталья и осознала, что царевич подозрительно спокоен, бросила на него взгляд — неужто… и прочитав там ответ на свой вопрос, едва в голос не завыла. Остолбенела…

Не ждала она предательства. Алексей же Алексеевич был спокоен.

— Не люба она мне и не была никогда.

— А она иначе думала?

— Ничего я ей не обещал, батюшка. Ни любви до гроба, ни руки, ни сердца. Сама решила, что люб я ей, сама на шею кинулась, сама с тобой в любовь играла, а мне глазки строила. Есть тут и моя вина — что не покаялся я вовремя перед тобой, да страшно было мне — и сердце тебе разбивать не хотелось. И любое наказание от тебя за то приму.

С точки зрения Софьи, звучало подловато, но — какая разница? Им надо было довести Наталью, чтобы из нее полезла вся мерзость — Алексей этим и занимался.

— А тут еще кое-что. Человек мой поговорил с царевичем Кахети.

— Ираклий…

— И тот утверждает, что Наталья и ему в любви клялась. И это только те, о ком мы знаем. А сколько их всего было — Бог весть.

— Не было такого!

Наталья вскочила с колен. Она была бойцом, она была умна и отважна, но это ее сейчас и подвело. Романов мог пощадить сломленную отчаянием и обманутую, растоптанную и униженную. Но не крикливую девку, вовсе нет.

— Поклеп это! Наветы гнусные!

— Неправда. Ираклия спросить можно, он лгать не станет. Просто не желал он жениться на бесприданнице, вот ты его и приваживала, чтобы созрел.

Софья усмехнулась, глядя на гнев на лице Натальи. Гнев, ярость, ненависть, глаза выпучились, с губ слюна ошметками, пальцы когтями скрючены — того и гляди кинется. Вот и пусть кидается!

Лучше — на государя.

— Лжу возводите!!! — заверещала Наталья. — Ты сам мне в любви клялся! И записки твои у меня есть!

Ага, как же!

Размечталась!

Софья была уверена в себе на сто процентов. И в своих девочках тоже. Вошли две служанки, да и вышли вон. Подушки там взбить, горшок унести… а записочки? А может, это туалетная бумага такая!

— Не писал я ничего, батюшка. И не привечал бы ее, да знать хотелось, насколько глубоко бесстыдство ее зайти может.

Наталья выкрикнула несколько грязных ругательств — и медленно осела на пол. Глаза ее дико вращались, на губах показалась пена.

Мужчины явно растерялись, иметь дело с бабами в истерическом припадке никому не доводилось. Первым опомнился царь.

— Слуги!

Передал Наталью с рук на руки слугам и кивнул сыну.

— Пойдем, посмотрим, что там за записки.

Стоит ли удивляться, что никаких записочек нигде не нашли, хотя в покоях Натальи даже и стены простучали. Зато записочки, которые Наталья Алеше писала, нашлись, хотя и не все. Софья их тщательно отобрала, одну к одной, а уж руку Натальину Алексей Михайлович знал. И то сказать — хоть Наталья имя и не упоминала, но кое-что выцепить оттуда можно было и узнать адресата.

Мужчины молчали. Алексей Михайлович был подавлен. Алеша же просто молчал — ему было неприятно все это. И никогда бы он так не поступил, если бы не Софьины уговоры. Да и…

Политика — дело грязное. Уж сколько сестра ни говорила, а каждый раз убеждаешься. Или это так мерзко, потому что он подставил девушку? Да, какая ни есть, но она его любила. А он…

А все равно!

Теперь лишь бы не напрасно!

После обыска царь кивнул на свои покои — и медленно пошел к себе. Алексей следовал за ним.

Там Алексей Михайлович опустился в кресло — и сломленно закрыл лицо руками. Не было царя — лишь несчастный преданный человек, которому от того плохо и больно.

— За что она так, Алеша? Неужто не понял бы? Не простил бы?

Алексей огляделся, нашел взглядом кувшин со сбитнем, который стоял на столике у стены. Плеснул в кубок.

— Испей, батюшка.

Царь глубокими глотками пил сбитень. Дыхание его постепенно выравнивалось.

— Несчастный я человек. Все меня предают, воры одни кругом, верить никому нельзя… За что? В чем я провинился?!

— Не говори так, батюшка. Матушка тебя любила. Да и мы у тебя есть, мы не предадим. Просто иногда так бывает…

— Разогнать всех этих невест по домам…

— Не стоит, батюшка. Бояре обидятся. Ты лучше погляди на них — авось и выберешь себе любушку по сердцу?

— Я думал, она меня любит… Старый, вонючий…

Кубок с силой врезался в стену.

— Отправлю ее завтра к Матвееву! И чтобы духу его в Москве не было!

Алексей покачал головой.

— На смерть девку обрекаешь, батюшка. Что с ней Матвеев сделает?

Алексей Михайлович вздохнул.

— Думать о ней — и то больно.

— Прости меня, батюшка. Виноват я перед тобой.

— В чем? В том, что молод да красив? Или что не люба тебе Наташа? Так насильно мил и не будешь…

Алексей искренне зауважал своего отца. Многие бы на его месте так поступили? Да почти никто… и гонцу, принесшему дурные вести, досталось бы, и Наталью бы на плаху поволокли, и все же…

— Сегодня решить надо, батюшка. И сделать тоже. Иначе Матвеев ее не помилует. Ты же не хочешь ей смерти?

— Нет. Пусть счастлива будет… но подальше от меня.

— В Кахети? С Ираклием?

Алексей Михайлович задумался.

— Ираклий давно у меня денег просит, но ежели так — помогу я ему. Людей не дам, а денег пусть возьмет. Обвенчать их сегодня же ночью — и пусть едут.

— Ежели согласится он?

— А коли нет — так я и Арчилу помочь могу! — Синие глаза сверкнули гневом. — Он бесприданницу не хотел? Так нынче радость у него! Сам царь за девкой безродной приданое дает! Прикажи, чтобы нашли да привели!

Алексей так и сделал. И вернулся к отцу. Оставлять мужчину одного ему не хотелось.

* * *

Софья смотрела на лежащую без сил Наталью. Глаза ее были спокойны и холодны. С таким же выражением она разглядывала бы какое-нибудь животное редкой породы. Пока еще Нарышкина не пришла в себя, но Софья хотела поплотнее забить крышку ее гроба. Слишком Наталья умна, чтобы пускать все на самотек.

А жаль.

Сложись все иначе — подругами стали бы.

Но такая мачеха ей не нужна, такая жена Алексею — тоже. Тем более что и в памяти всплывало нехорошее. Когда-то давно… Петр Первый… книга Толстого… Она уже почти ничего и не помнила, но в начале романа, там точно были Наталья Кирилловна и Матвеев. Алексею она об этом не сказала, но приглядывать за братом собиралась. Ведь если…

Хоть убивай — не могла Софья вспомнить подробнее. Как корова языком слизнула.

Наталья зашевелилась, глаза приоткрыла.

— Ты!

— Я, — подтвердила Софья. Чуть улыбнулась. — Я, Наташенька. Или ты думала, что я позволю безродной девке в постель к моему брату да в сердце к отцу влезть?

Черные глаза медленно загорались яростью. Софья чуть склонила голову к плечу.

— Не нужна нам такая, как ты. Злая да глупая.

— Тебе ли судить?

— Мне. Не надобен нам Матвеев у трона. И родня твоя также не надобна.

— А твоя многим лучше?

Софья головой качнула.

— Моя родня уже ничего не решает. А вот ты…

Наталья скрежетнула зубами. И вдруг спросила:

— Что со мной будет?

— Монастырь, — Софья не знала, но лгала без зазрения совести. — Ежели батюшка смилуется. А то могут и голову срубить.

А пусть помучается, дрянь черноглазая! Сколько из-за нее Софья переживала… от школы отвлекаться, потому что у батюшки весна в причинном месте заиграла, проекты приостанавливать — легко ли? Хоть так отомстить.

— Лжешь!

Девочка пожала плечами.

— За дверью стража. Вздумаешь бежать — пеняй на себя.

Развернулась и вышла. Наталья долго не пролежала, заметалась по комнате.

Как?!

Как могло так получиться?!

Почему?!

За что?!

Вопросов было много, а вот ответов не было. Оставалось только скрипеть зубами в бессильном отчаянии.

* * *

Ираклия долго искать не пришлось. И нашелся, и пред царские очи предстал, и на вопросы ответил честно.

Да, было такое. Знает он матвеевскую воспитанницу. Только вот как царь в тот дом пожаловал — тут же ему от ворот поворот дали. Матвеев и развернул, сказал, чтобы не морочил он девушке голову. Наталья?

Да, говорила, что люб он ей.

Жениться?

Так ведь… э-э-э… бесприданница она, государь… а у меня еще трон не отвоеван…

Алексей Михайлович пожал плечами.

— Войска не дам, но где найти их — ты знаешь. Ежели на Наталье женишься и с собой ее заберешь — дам я тебе денег. А нанять кого — дело несложное.

Ираклий задумался, но не надолго. Наталья ему была по душе, а уж приданое — и вовсе медом растекалось.

— Готов служить тебе, государь.

— Тогда к свадьбе готовься.

— Когда, государь?

— Сейчас.

Ираклий бросил взгляд на царевича и увидел его выразительный взгляд. Такие любой придворный читает на раз. Молчи, я все тебе расскажу.

И согласился. Единственное, что попросил, — это во что другое переодеться, а то ведь из постели вытащили…

Алексей Михайлович не отказал.

Странная это была свадьба.

Ночная торопливая исповедь, мертвенно-бледная невеста с ненавистью в глазах, довольный жених, государь, выглядящий откровенно убитым горем, внешне спокойный царевич, в глазах которого плещется удовлетворение хорошо проделанной работой…

Царский духовник, который венчал эту пару, даже и не пытался что-либо сказать. Себе дороже. А царевич успел перекинуться парой слов с Ираклием. Быстро, пока Наталью исповедали.

— Что случилось, государь царевич?

— Наталья отцу призналась, что не люб он ей. Другой ей по сердцу.

— Вот как? А что ж я…

— За того человека она замуж выйти никак не может. Но и здесь оставаться…

— Матвеев?

— Да.

Ираклий кивнул. На Матвеева и у него был зуб, Наташа ему нравилась — почему бы и не совместить приятное с еще более приятным?

Так вот и получилось. Вскоре после полуночи все было закончено — и все разошлись по своим покоям. Сына Алексей Михайлович тоже отослал. Хотелось побыть одному. Хотелось…

Сердце болело.

Алексей Алексеевич же не успел войти к себе, как у него на шее повисла Софья, хлопнул по плечу Ваня Морозов.

— Алеша, какой ты молодец!

— Ты это сделал!

— Грязно это…

Софья тут же поняла, что на сердце у брата. Усадила его в кресло, опустилась рядом на пол, заглянула в лицо.

— Очень грязно, Алешенька. И мерзко. Только я так тебе скажу — мы сейчас большего зла избегли. Женился бы батюшка на Наталье — думаешь, успокоилась бы она? Никогда. Начала бы его против тебя настраивать, для своих детей интриговать. Матвеев помог бы, ему то не в тягость. Бояре бы разделились, а начни ты с ворьем бороться, как желаешь, — все бы на его сторону встали. Смута бы началась, брат на брата войной пошел — ничего нет страшнее. Не кори себя, не ты это начал. Ежели б Наталья отца любила, разве мы бы хоть слово супротив сказали?

— Она меня любила…

— Любила ли? Или говорила, что любит?

Ответа Алексей не знал. Смотрел в окно, вспоминая, как красивая девушка превращалась в раненое животное — и осознавал, что это всегда будет с ним.

Предавать, интриговать… да будь он проклят — этот путь государя! Страшно это…

Так они втроем рассвет и встретили. Спящими вповалку на широкой кровати, как есть, в одежде. Алексей и Иван переплели руки, Софья маленьким зверьком приткнулась между ними…

Дети, всего лишь дети, которые впервые поняли, как это — играть человеческими судьбами. И им было больно. Что-то такое умерло в них в эту ночь… Иллюзии?

Возможно.

И даже Софья, хоть и рассталась с ними еще давным-давно, все равно переживала.

* * *

Переживал и Артамон Матвеев. На следующий день он узнал и примчался в Кремль, но к царю его даже не допустили. Он бы кинулся в ноги, он бы все исправил, но — увы!

Никто толком ничего не знал. Только что одну из девиц срочно замуж выдали и отослали, а как, за что…

Увидеться с Натальей у него тоже не получилось. Ираклий, хоть и влюблен был в Наталью, но управлять ей не позволил. Молчи, женщина. Твое дело мужу улыбаться, а не в дела его лезть!

Алексей Алексеевич не отходил от отца, стараясь утешить его в горе. Софья же…

Софья о чем-то активно шепталась с Иваном Морозовым. А что Иван разговаривал после этого со Степаном Разиным, которому ходу в Кремль не было… Так что же? Не разговаривать с ним теперь?

Алексей Михайлович тоже переговорил с дочерью. Софья не отрицала ничего и не запиралась.

Наталья?

Было, было…

Алексей, когда записочку от нее получил, пришел к сестре, посоветоваться. Почему с ней? А с кем еще? С ней да с тетушками — иного выбора и не было. Не к отцу же с таким пойдешь, сердце разбивать…

Почему потом пошел?

Так тетушки и уговорили. Лучше один раз все прояснить, чем такие интриги за отцовской спиной плести. Мерзко это…

С этим Алексей Михайлович был полностью согласен. Мерзко и гадко. Идти на смотрины ему совершенно не хотелось, но надо было.

Так что в назначенный день девушек вывели в залу — и Алексей Михайлович пошел вдоль строя.

Лица, лица, лица…

Круглые и вытянутые, серьезные и встревоженные, карие, голубые, черные, серые, зеленые глаза, светлые и темные косы бегут по роскошным платьям… Пройти бы, не поднимая глаз, а лучше выгнать всех… И в груди тяжко, и вспоминаются черные очи, и голос грудной слышится, и улыбка нежная… Наташенька, что ж ты так со мной, любовь моя поздняя, нечаянная? Неужто чем виноват перед тобой?

Софья бы намекнула батюшке, что не там он вину ищет, да не стоило его добивать.

Раз прошел Алексей Михайлович, словно во сне дурном. И два прошел. А на третий раз вдруг выхватил из толпы знакомые синие глаза.

Ясные-ясные, словно небо летнее.

Только раз он такие глаза видел, только у одной женщины.

И коса снопом золотым по платью бежит. А лицо…

— Фимушка?

И не царь стоял в тот миг перед девушкой, нет. Мальчик шестнадцати лет, которого мечтой поманили, да отобрали ее. Чудо ли это?

Или время вдруг назад поплыло?

Царь пошатнулся — и если б девушка его под руку не подхватила — на колени упал бы.

Перед этой?

Перед той, которую предал в юности? Допустил, чтобы обвинили облыжно да с глаз долой услали?

Прощения просить, умолять, все бы отдал в этот миг — лишь бы поняла. Лишь бы простила, поверила, что не хотел он зла, просто отстоять ее не сумел! Глуп был, молод, в себе неуверен… И вдруг увидел в синих глазах нечто такое, что разжались когти в груди…

Тепло там сияло. Понимание и прощение.

А Любава просто пожалела Алексея Михайловича.

Как любого обычного, немолодого, усталого мужчину. Как человека. Раненная жизнью сама, она понимала, когда другим больно — и ему тоже так было. Шел, тосковал…

Такое у него было в глазах, что страшно становилось.

— Меня Любовью крестили, государь…

Тихо-тихо, так, что, кроме соседок, и не слышал никто. Да и те отшатнулись, словно испугались чего.

— Любушка…

Два человека рядом. Понимание?

Да, наверное. И это намного больше того, что они надеялись обрести.

Алексей Алексеевич смотрит чуть удивленно. Неужели получилось?

Сонюшка! Ну и умна ж у него сестрица!

* * *

В тот же день Любовь Алексеевна Пронская стала официальной царской невестой — и уж к ее охране отнеслись вовсе не так халатно, как когда-то к защите касимовской невесты. Служанки у нее были все свои, от Софьи. Охрана?

Алексей Михайлович поставил своих доверенных людей, да и Милославские тоже постарались. Иван Милославский примчался к Софье, падать в ноги и благодарить — царь, узнав, кому именно обязан своим счастьем, поблагодарил мужчину и пожаловал его золотой чашей с червонцами. Да и к царю Иван стал вхож намного чаще.

Любавушка по секрету призналась Софье, что ей царя уж-жасно жалко, он ведь такой одинокий — и никто его не понимает. Софья покивала, соглашаясь, что быть одиноким, имея аж десяток детей, троих сестер и всяких около-родственников — это у нас запросто, и посоветовала жалеть его почаще. Сошлись два одиночества!

Одному в радость слезы пролить, второй в радость их вытереть… идеальное совпадение!

Алексей Михайлович вообще ничего вокруг не видел, пребывая в розовом тумане. Софья даже удивлялась — как так можно? Но потом поняла. Царь любил жалеть себя и любил, когда его жалели. Любава же была наделена этим даром в таком количестве, что хоть сцеживай и в чай подливай. Даже Матвеева, который таки прорвался к царю и упал в ноги, не велел гнать со двора. Просто посмотрел с улыбкой и высказался в духе: «Неисповедимы пути Господни, никогда не угадаешь, где найдешь, где потеряешь». Понятное дело, Матвеева этот расклад не устроил, но тут грянуло еще более страшное.

Наталью Нарышкину нашли мертвой.

Царь был в шоке, хоть и недолгом. Но злорадство в нем перевесило. Вот, не крутила б хвостом, сидела бы сейчас в Кремле. А так — простите…

Что привело к такому печальному концу?

А вот что. Ираклий, получив деньги на необходимое — целыми днями мотался по Москве. Ведь нанять людей мало, надо их еще вооружить, одеть, обоз снарядить… Царь тоже чуть сжалился и обещал помочь стрельцами — с легкой руки сына. Лучше — матвеевским полком. Самое то для него…

Одним словом — Ираклий был очень занят. А жена оставалась одна. И не в Кремле, нет. Царь не намекал, что хорошо бы кахетинцу оттуда съехать, но мужчина и сам был понятливым. Снял подворье да съехал — временно.

Сам царевич, получив деньги, да и поддержку, целыми днями то в полку пропадал, то еще где, а Наталья одна оставалась. Вот и упросила молодого мужа ее хотя бы в церковь отпускать.

Ираклий, конечно, согласился. Со служанками, с охраной… только кого это спасло?

Никто даже и не понял, как дело случилось.

Просто шла молодая женщина, улыбалась солнышку летнему, а потом в единый миг за сердце схватилась да и на снег осела. Служанка кинулась, захлопотала, помстилось ей, что Нарышкиной плохо стало — ан нет.

Не плохо…

Между ключиц женщины, брошенный с нечеловеческой точностью, торчал короткий арбалетный болт.

Вот тут-то толпа и взволновалась — убили! УБИЛИ!!!

Охрана искать душегуба бросилась, да только следы на снегу и разыскала, обильно перцем пересыпанные. Собака не прошла чтоб.

Ираклий, как узнал, помертвел весь, царю в ноги бросился, на коленях о милости просил. Было что-то такое в Наталье, притягивала она к себе мужчин. Хоть и был на нее Алексей Михайлович обижен, а все ж приказал искать татя.

Искать начали по всей Москве — и очень скоро нашли душегуба. Сенька Жало, прозванный так за пристрастие к тонким узким клинкам, сказал, что нанял его какой-то высокий худой тип, вроде как старик, но точнее он не скажет. Вот перстень запомнился, да. Перстень приметный. И сапоги на старике были дорогие — тисненной золотом кожи. Словно и не нашенские…

И тут кто-то вспомнил, что Артамон Сергеевич эту моду любит…

Слово за слово, слух за сплетню — особенно старались те бояре, которых Матвеев утеснял, будучи подле государя. Да и идея его со свадьбой никому не понравилась. Милославские — те зло уже известное, а вот Матвеев — новое, незнакомое. Ровно что слепень ненасосавшийся. Голодные-то они завсегда злее сытых?

Вот и пошел слух за слухом, что Матвеев-де приказал зарезать девку за то, что царя удержать не сумела.

Что опаивал он царя зельем заморским, кое ему супруга готовит из лягушачьих кишок да мышиных хвостов, и опаивал он государя, пока тот у него в гостях был. А вот как перестали Матвеева до царя допускать, так и закончилось колдовство черное, злобное. Царь-то аж весь светится от счастья!

Матвеев, конечно, отговорился от всего.

Перстень-де у него украли, мало ли кто его теперь носит!

Сапоги?

Так и сапоги дело не сложное, мало ли мастеров на Москве.

Пытать царь его не приказывал, хотел побыстрее забыть об этой истории, но ложки нашлись, а осадок остался. И получил мужчина от царя распоряжение — ехать как можно скорее с Ираклием и до полной победы в Кахети обратно не возвращаться.

Ну, боярское дело такое, царь приказал — боярин согласился, поклонился и собираться начал.

Софья этому только порадовалась, но оказалось — зря.

Недели не прошло, как попытались убить царевича Алексея.

* * *

Алексей и Иван как раз гостили у Феодосии Морозовой. Та была рада видеть сына, а уж царевича и вовсе принимала как самого дорогого гостя. Умна была женщина и понимала, что без мужской руки Ванечка вырос бы и слабым, и болезненным — да и вырос ли?

А вот как домой собрались, как поехали по переулочкам московским — тут и вышли на них шестеро татей. Да все с ножами, да рожи тряпками замотаны.

— А ну, стой, сопляки!

И коней под уздцы хватают.

Зря они это. Кони-то у ребят были не парадные, а боевые. Хоть и незаметно это с первого взгляда.

На Дону конь — боевой товарищ. Случись что — и на себе вынесет, и в бою поможет, потому и учат их что делать, когда враги под копытами.

Ребятам и командовать не пришлось — кони сами на дыбы взвились, троих стоптали, еще одного Алексей саблей достал, в пятого Иван нож кинул, а шестой утечь успел. Ваня закричал, люди прибежали, похватали негодяев да повели.

Позднее, в пыточных подвалах уже, разговорились. А покамест негодяев вели в пыточный приказ, а парни ехали домой и представляли, сколько и чего им выслушать придется.

И пришлось.

Алексей Михайлович взволновался, за голову схватился, приказал Алеше без охраны по городу не ездить. А еще приказал пытать негодяев пока не выдадут, кто их нанял. Царевны распереживались.

Сказать, что Софья встревожилась?

Это еще было мягко сказано! Братья у нее были, но Алешка-то — один! Уникальный! Сколько в него труда вложено!

Встревожился и царь. Сейчас-то он мог быть спокоен и за страну, и за остальных детей. Более того, понимая, что может уйти раньше своей Любушки, переговорил он об этом с Алексеем — и царевич дал отцу крепкое слово. Что бы ни случилось — всегда у его вдовы будет почет, уважение и понимание. Все, что она пожелает. А коли дети у нее родятся — воспитаем. Не бросим, оженим али замуж выдадим…

Вопрос — кто?! — терзал Софью почти месяц. И весь этот месяц Алексей неотлучно пробыл в Дьяково, по настоятельной просьбе сестры. Казаки патрулировали окрестности, а крестьяне… да ежели б узнали — КТО, так на клочья порвали бы.

Алексей смеялся, но сильно не спорил. Было в нем это качество, редко встречающееся в мальчишках, да и во взрослых мужчинах. Оценить то, что делают ради тебя, — и не препятствовать родным, потому что иначе они сойдут с ума от беспокойства.

Но татей мальчишки уходили насмерть. А оставшийся не сказал бы ничего — потому как сам не знал. Старший и заказ принимал, и договаривался, а они даже не знали, на кого лапку задрали.

Конечно, негодяя четвертовали, да толку-то с того?

Разгадка покушения нашлась неожиданно. В дверь к Лейле поскреблась одна девчушка.

— Тетенька, подайте хлебушка?

Лейла, находясь на последнем месяце беременности, стала сострадательной — они с Патриком принялись так усердно плодиться, что за эти годы произвели на свет трех рыжих мальчиков и теперь хотели девчушку. А потому сама вынесла девочке ломоть хлеба с мясом. Та вцепилась в них зверьком, а потом огляделась…

— Тетенька, на Москве бают, что вы царевне служите?

Лейла кивнула.

Действительно, про обычай царевен Анны, Татьяны и Софьи подбирать девочек, давать им образование, а там и замуж выдавать — шептались. И одобряли. И кусочек славы падал и на нее, Лейлу.

— Верно бают.

— Тетенька, а замолвите за меня словечко?

Лейла вскинула брови. Она могла бы, но… с чего? Да и девчушка бездомной не выглядела. Голодной, забитой — да. Но не бездомной. Слишком одежа на ней хорошая, сапожки крепкие, платок хоть и ветхий, но есть он. Синяки, конечно, но все ж…

— У тебя родных нет?

— Нет у меня никого, одинокая я.

Женщина вздохнула. И ведь не одна она такая…

— Поговорю я о тебе с царевной, слово даю.

— А я рассказать могу, кто на царевича нож точит!

Лейла вцепилась в девчонку коршуном.

— Что?! А ну рассказывай!

— Те-е-е-е-етенька!

Лейла от души топнула ногой.

— А ну молчи! Пошли-ка в дом, сейчас мне все расскажешь, а ежели стоит того твое дело — клянусь, сей же час замолвлю словечко царевне. Но коли лжешь… Сама себя проклянешь!

Девочку звали Евдокия, можно — Дуня. И она не лгала, ни в одном слове не лгала.

Год назад двенадцатилетняя девочка осталась без отца и матери. Так получилось — болезни не щадят никого. У родителей был трактирчик, маленький, уютный, из тех, куда стекается уйма народу, — и малышка с детства слышала много всякого.

Отцу помогала, матери, и родители берегли ее. Единственное и любимое дитятко.

Дядька же, унаследовавший трактирчик, ребенка и в грош не ставил. А то ж ему, у него жена, да и своих семеро по лавкам, вот к ним сироту и приставили. Да и в трактире, тут подать, здесь подтереть…

Она и делала. Только вот отец трактир держал честь по чести — сброд гонял, а дядька того не мог. Распустил он голь перекатную — и года не прошло, как трактирчик для чистой публики стал пользоваться дурной славой. Принялись там чуть ли не тати сходиться. Но дядька не возражал. Еще и краденое скупать принялся. А недавно…

Этого мужика она давно приметила. Матерущий… Глаза желтые, волчьи, на левой руке двух пальцев нет, в рукаве гирька… как вытянет кого…

Страшный.

Девочка про себя Волком его прозвала и близко к нему старалась не подходить, а тут тетка послала — за соседним столом компания подралась, все на полу оказалось — убрать срочно надо было. Вот Дуня и ползала по полу, собирая заедки да тряпкой возя, когда…

— Сколько вы за щенков возьмете?

Второй, подсевший к Волку, был другим. Неправильным! Не место ему было в их трактире!

Вроде бы и одет он как крестьянин, а все ж таки!

Лейла, получившая в православии имя Лии, вцепилась в девочку клещом и добилась-таки! Расспрашивала про руки, про лицо. Про голос — и оказалось, что на руках у него следы от перстней тяжелых, да и сами руки слишком белы. Не бывает таких у крестьян. И запах…

Борода-от у мужчины седая, длинная, а запах от нее вкусный. То дорогие благовония, крестьяне таких век не укупят!

— Обоих?

— Да. Они всегда вместе ездят, так что за каждым бегать и не надо…

— Не возьмусь. Хоть кошель золота насыпь.

— А ежели два кошеля. Или три?

Волк явно заколебался.

— Пять кошелей отсыплю, десять, тысячу золотом дам! Уедешь, дело свое начнешь…

— Насолил тебе, боярин, царский сын?

— Откель знаешь…?

— Да кто ж тебя на Москве не знает. Шапку надвинул, так и лицо поменял? Голос сменил, повадки избыл?

— Не твое дело! Молчи лучше…

— Так мое или не мое?

— Коли возьмешься…

— Возьмусь. Но заплатишь ты мне половину вперед.

— Десятую часть…

— Тебе, боярин, уезжать скоро.

— Много ты слишком знаешь…

— И того больше знаю, и дело твое сполню лучше иных.

— Десять дней тебе сроку дам — управишься?

— Чего ж нет, ежели в городе они оба. И к Морозовой часто ездят. В Дьяково я бы их не достал, а здесь мое место… И царь своего сыночка не спасет…

Вот тут Дуняша едва себя и не выдала, чуть не вскрикнула, да слава богу, отвел! За руку себя до крови укусила, молчать, ни звука, ни слова, только молчать!

— Молчи! Обоих под плаху подведешь!

— Неуж у тебя, боярин, послать некого?

— Ты бы такое кому доверил?

— Половину вперед.

На чем они сошлись, Дуняша так и не поняла. Собрала осколки да черепки — и на кухню поспешила с самым придурковатым видом. А уже ночью и обмыслила все…

Только слепой да глухой в городе не знал, что царевич да Иван Морозов частенько к боярыне Морозовой наведываются! Да и про Дьяково она слышала. Два дня промаялась, а на третий пришел Волк опять в трактир. И взгляд у него был нехороший…

А на Москве зашептались, что на царевича ночью тати лихие ножи подняли. И той же ночью Дуня решила бежать хоть бы и к Лейле. Про нее давно вся Москва знала, что вхожа та к царевне, а уж через царевну и государю сказать можно…

Как Лейла девчонку ни пытала — не лгала та. Так что вернувшийся домой Патрик Гордон был озадачен, приказал заложить карету и лично сопроводил жену с девочкой до Кремля.

Надо ли говорить, что к Софье главную наставницу всего женского батальона, как шутливо называла своих девочек царевна, пропустили невозбранно. И чистенько отмытую Дуняшу тоже.

Девочка, как увидела царевну, так поначалу и оробела. Но Софья умела разговорить любого.

* * *

Спустя два часа Софья задумчиво смотрела в стену.

Вот, значит, как…

Матвеев, с-собака страшная.

С другой стороны, а чего она ожидала? И это он еще не знает точно, кто порешил Нарышкину. Только догадывается…

Да, дело было так…

Фрол Разин смотрел на Софью спокойно. Привык уже разговаривать с этой девчонкой как со взрослой. Царевич доверял ей, да и сама она — как взглянет иногда, как скажет что — мороз по коже бежит. Опять же Аввакум ее уважает, старшие царевны прислушиваются — необычная эта девчонка, ой необычная. Стало быть, и выслушать ее не грех, да и послушаться.

— Фрол, здесь добыча из матвеевских сундуков.

— Да, государыня.

— То, о чем я тебя хочу попросить, — опасно. Головы полетят, ежели дознаются. Можешь либо отказаться сразу — либо молчать. Всю жизнь молчать.

Отказываться Фрол не собирался. Хорошо помнил, как дитем рыдал, когда Иванку несправедливо сказнили смертью лютой. И помнил ночь, когда царевич вызвал его к себе и сообщил, что месть свершилась. С тех пор служил он не за страх, нет. На дыбу пошел бы за своего царевича. Ну и за его сестру. Все равно эти дети все делали, как один, думали, как один, никогда промеж них распри не было…

— А государь царевич знает ли?

— Знает, просто в Москве он сейчас. А дело делать срочно надо.

— Так что надобно, государыня?

Услышав все в красках и подробностях, Фрол аж поперхнулся. Ему предлагалось крупно подставить боярина Матвеева — наняв не меньше десятка человек для убийства Натальи Нарышкиной. Вот натуральная матвеевская одежа, вот реквизит — то есть борода седая, вот деньги…

— Так ведь и правда убьют девку, государыня?!

Софья пожала плечами. Вот уж что ее не волновало. Убьют?

Замечательно. Ни к чему ей такие радости, как обиженная женщина за спиной. Ой ни к чему! Тем более Наталья неглупа, два и два уже сложила, начнет супруга против Алексея накручивать — и начнется. Бунт, отделение, отложение…

А дивизий пока еще нет. Есть пара полков, в одном из которых, кстати, крутится Патрик Гордон, но покамест соглядатаев там больше, чем необходимо.

Да и Алексей Михайлович… нет человека — нет проблемы. По Ефимии он страдал сколько, теперь ежели Наталья вздумает ему писать али в ноги кидаться… Это касимовская невеста гордая была до слез, опозорили девчонку на всю страну, а она даже бороться не стала. А эта не побрезгует. И мужа отравить, и Любаше напакостить…

Нет уж, лучше такое исключить.

Не убьют?

Так хоть напугают — впереди своего визга полетит девка в Кахети и высунуться оттуда побоится.

Поймают убийцу — она в силе, поскольку Нарышкина век больше Матвееву не поверит, а без него за спиной, сама по себе, она немного значит. Не поймают? Так все равно бояться будет.

Не то чтобы Софья хотела убить Наталью. Как получится. Но и слез проливать по Нарышкиной не собиралась.

Кто ж знал, что Фрол так удачно наймет Сеньку Жало? Он сам признавался, что нанял десятка два татей в разных трактирах. И один, вот…

Наталью жалко не было. Туда и дорога.

А вот получить ответку Софье не понравилось. Хотя что тут удивительного?

Матвеев, сильно обидевшись на поломанную карьеру, то ли переговорил с Натальей, то ли еще откуда все выяснил — и тоже нанял татей. Но уже для охоты на Алексея.

Ну погоди у меня!

Софья задумалась.

Как быть?

Убивать Матвеева? То бишь нанять для него десяток киллеров? Она может, только смысла в том нет. Не он, так еще кто…

Не-ет, это все должно выползти на свет божий.

Надо составить план, проработать детали. Судя по Дуняшиному рассказу, этот Волк заказчика признал… значит — Волка и надобно ловить. Да не просто так, ведь не поверит царь обычному татю, а значит, и Матвеева не тронет. А что можно придумать?

— Соня, ты тут сидишь?

— Что случилось, братик?

— Посольство польское в Кремль пожаловало.

— И что?

— Отец ругается, чуть ли не сызнова воевать хочет!

— ЧТО?!

* * *

Все вышло не так страшно, как поначалу показалось Софье. Просто после войны с Польшей, она же Речь Посполитая, и отречения Яна Казимира на троне уселся Михайло Корибут Вишневецкий. Как Алексей Михайлович ни интриговал — все одно не выбрали Алексея Алексеевича. И вот теперь новоявленный правитель наводил мосты.

Прислал посольство, кланялся… одним словом, «ребята, давайте жить дружно».

А вот Алексею Михайловичу это не понравилось. Он едва ли не гнать посольство велел, но Алексей Алексеевич сумел тактично вступиться…

Софья задумалась.

Речь Посполитая…

Вообще, дружить с ними выгоднее, чем воевать. И как?

А идея была проста…

— Алешенька, а Михаил женат?

— Нет, Сонюшка…

— А у нас Марфинька на выданье…

— Ты думаешь…

— А почему бы нет? Ты ведь и сам ее знаешь!

И верно, восемнадцатилетняя красавица могла кому хочешь вскружить голову. Темные волосы она унаследовала от Марии Милославской, синие глаза от отца, от него же и статную фигуру, а учитывая, что последние несколько лет Софья занималась ею вплотную, результат был… потрясающим.

Марфа отлично могла себя подать; благодаря физическим упражнениям она стала сильной и гибкой, говорила на нескольких языках, свободно читала и писала на родном и чуть хуже на латыни и турецком. Польский с ней никто не осваивал, но было б желание…

Ребята переглянулись.

— Он католик…

— Аввакум обоснует…

— И отец как на тетку Ирину поглядит, так и…

На лицах царевича и царевны возникли абсолютно одинаковые хищные улыбки. Вот сейчас, как никогда, было видно, что они брат и сестра. И мысли у них были одни и те же.

Невеста согласится?

Кто бы сомневался!

Теперь осталось уговорить двух государей.

* * *

— Тятенька, я подумал тут… сильно ли ты на поляков обижен?

Алексей Михайлович пожал плечами. Он был влюблен, счастлив, Любушка умело поддерживала мужа в этом состоянии, а потому даже на поляков он гневался скорее по инерции.

— Не то чтобы сильно, сыне, но хотел я тебя на польском престоле увидать…

— А ежели не меня?

— А и не тебя — этого Вишневецкого пригласили!

— Так он ведь не женат. А мы с ним граничим…

Синие глаза вспыхнули интересом.

— И?

— Марфинька в возраст вошла.

— Не Дуняша?

— Нет, тятенька. Не справится Дуняша, слишком она в стороне от всего держится…

Алексей Алексеевич добавил бы еще, что, как и воспитавшая ее тетка Ирина, Дуняша слишком склонна вертеть всеми окружающими, но неумело и по-глупому.

— Так жене и не надобно в центре внимания быть.

— Тятенька, так Марфинька языки знает, танцевать умеет, опять же политес весь изучила, что при европейских дворах принято, в платье их ходить умеет…

— И откуда бы?

Сдвинутые брови хмурились, а синие глаза смеялись. Знал он про занятия, донесли. Но и препятствовать не стал, чего уж там! Пусть лучше девка языки учит, чем на незанятую голову чего придумает!

— Так мир не без добрых людей, — не дрогнул парень.

— И что ты делать хочешь?

— Тятенька, я тут узнал, — действительно, Ордин-Нащокин вчера весь вечер бегал и узнавал, — за него Элеонору Австрийскую сватают. А чем мы хуже?

Вопрос был актуальным. Леопольда Алексей Михайлович не любил, да и Священную Римскую империю — тоже. Католики…

— Предложить ему мирный договор…

— Да. Мы его более трогать не будем, а случись что — поможем полками. Для зятя не жалко.

— А ежели они Марфиньку потребуют католичкой сделать?

Это был самый скользкий момент. Но и его уже обговорили дети.

— Тятенька, кто бы там что ни пробормотал: православной Марфинька была — ей и останется. И дети ее православными вырастут. И мы можем потребовать, чтобы Михаил у себя разрешил храмы строить, чего ж нет? Так что душа ее не пострадает.

— Ох, Алешка, наплачутся от тебя девки. Кого хочешь обведешь…

Алексей Михайлович и не ругался.

— А еще муж да спасется женой своею…

— А не жена — мужем своим?

— Так ежели мужу не повезло католиком родиться? Мы вот реформу делаем, книги переписываем…

Намек вышел достаточно толстым, но Алексей Михайлович не обиделся. Идея была неплохая.

Не получили престол для сына?

Получим его для дочери!

А дальше будет видно. Зато Леопольду ноги оттопчем!

Мужчина подумал — и кивнул. Почему бы не попробовать?!

Память о слезах любимой сестры камнем висела у него на сердце. Неужто он Марфиньку тоже в девках оставит?

* * *

Царевна Марфа известие восприняла с энтузиазмом и принялась спешно учить польский, для чего переехала под крылышко теток в Дьяково. То, что параллельно она изучала и другие вещи, уже эксклюзивно, от Лейлы, скромно умалчивалось. Зачем царю знать, что гаремные девушки много чего умеют в постели?

И нечего тут пищать: «Ой мамочка, стыд-то какой!» Стыд не дым, глаза не выест, зато супруг не будет по бабам бегать.

И о кратком курсе от Ибрагима тоже промолчим. К чему царице яды распознавать? Вроде как и не надобно?

И о том, что Стеньку Разина озадачили найти еще парочку таких же специалистов — мало ли, пусть с девочкой поедут в ее свите. Ежели что…

Молчание — оно завсегда золото.

Для всех Марфа просто учила польский язык.

Первой царю устроила скандал царевна Ирина, обидевшись за свою Евдокию. Но тут Алексей Михайлович плечами пожал. Мол, я бы и не прочь, да ты на нее погляди? Она ж и слова не поймет! Ей что муж ни скажи, все мимо будет, а Марфинька латынь уверенно изучила, да и польский и французский изучает…

Опять же, политес…

Ирина ругалась, но крыть было нечем. Сама виновата, надо было ребенка не только молитвам учить, но еще и остальному.

Посольство, получив такое предложение, опешило — и Михаилу полетело письмо. Пусть задумается.

Алексей был доволен и предлагал Софье так же заняться и остальными сестрами. Та колебалась, но все решил визит тетки Ирины.

Однажды та просто вошла без стука в Софьины покои в Кремле.

— Ты что ж творишь, племянница?!

Софья только глазами захлопала. Творила-то она много всего, но надо выяснить — за что наезд?

— Что не так, тетя?

— Где это видано, младших поперед старших замуж выдавать?!

Тогда все ясно, волна докатилась и сюда. Софья усмехнулась. Ну держись, щучка теремная!

— Где это видано — царевен неучами растить?!

— Что?!

— А вот то! Девке двадцать лет, она ни единого языка не знает, ничего не умеет…

— Все она умеет! Шить, вышивать…

— Ага. И молиться. И все. Королеве-то другое уметь надобно. Как она послов приветит?! Как придворных окоротит?! Там ведь не наши терема, там другая жизнь. Марфа к ней хоть и не готова, а все ж справится. Дуняша же и двух слов связать не сможет!

— Так язык-то изучить…

— Вот и пусть сначала изучит, а потом приходит. Подберем мы ей мужа…

— Не слишком ли ты много берешь на себя, Сонюшка?

Голос царевны стал подозрительно теплым да ласковым, но Софья и плечами не пожала.

— Не слишком. Не на Алешу ж эти бабские дрязги сваливать? У него дела государственные, ему разбушевавшийся курятник ни к чему.

— А ты, стало быть, утихомирить его сумеешь?

— Нет, — Софья впервые отвлеклась от перекладывания бумаг на столе и взглянула тетке в глаза. Жестко и холодно. — Двух-трех на суп пущу, остальные сами утихнут.

— А руки не надорвутся?

— А я не своими руками.

— Не боишься?

— Боюсь. Но и портить брату жизнь не дам.

— А сестре ее портишь!

— Марфиньке?

— Дуняше!

— Тетя, вопрос уже решен. Вы ко мне пришли, чтобы через меня на Алешу надавить, а через него на отца? Не будет такого. Это все?

Царевна Ирина рассматривала племянницу со странным выражением.

— М-да… недооценила я тебя. Недооценила…

Софья опять уставилась в бумаги. Хлопнула дверь.

Кажется, она приобрела себе врага? Или нет?

Если Марфу удастся выдать замуж — плевать всем будет на ее особенности. Победителей не судят. Ну а коли нет…

Все равно просто так не сдадимся! Вот!

* * *

А параллельно она допытывалась, кто покушался на Алексея Алексеевича. За таверной установили наблюдение — и нашли там мужчину, которого описала девочка.

А с казаками какой разговор? Как вышел Волк из кабака пьяный, так схватили, скрутили — да и повели к царевичу. Никто и не заметил. Метод-от старый, чтобы «языка» взять, казаки им кою сотню лет владеют! Мешок на голову, в мешок табачку али перчика — и не до того человеку будет, чтоб орать. Вдохнуть бы!

Так, спутанным, словно колбаса, завернутым в дорогой ковер, с мешком, и доставили пред светлые царевичевы очи. Да не в Кремль, нет. Туда с таким товаром ходу не было, да и стены там шибко глазастые и ушастые. На подворье к боярыне Морозовой.

И были абсолютно спокойны.

А вот когда боярыне сказали, что сей человек хотел ее дитятко жизни лишить…

Хорошо, что казаки народ крепкий, потому как на пару секунд у боярыни такой взгляд стал… ей-ей, кинется! И кинулась бы, зубами б в глотку вцепилась — и о молитвах не помня. Куда там!

А в комнате мужчину уже ждали.

Софья и Дуняша — за ширмой.

Алексей и Иван — за столом.

Степан и Фрол Разины — как охрана, чтоб не кинулся.

Мешок зацепили, потянули…

Софья едва удержалась от присвиста. Действительно, как есть — волчара. Битый, травленый… Смогут ли ребята его сломать?

Или и ломать не надо?

А ведь ей бы киллер такого уровня пригодился бы. Пусть на Корону поработает?

Только как его уговорить?

Импровизацией она владела, но вот беда! В этом мире всерьез ее принимали только те, кто с ней столкнулся. А стальные…

Нет, сейчас все зависело от ее брата. Сможет?

Отлично.

Нет? Тоже неплохо, но специалиста будет жаль.

— Тот? — спросила Софья у Дуняши одними губами.

Девочка закивала. Тот…

Настроение у Софьи испортилось. Ладно, посмотрим, что смогут сделать ребята.

* * *

Алексей Алексеевич Романов смотрел на стоящего перед ним человека. М-да.

Даже избитый, связанный, в окружении казаков, тот выглядел… несломленным. И ведь верно. Согнуть его можно — не исключено, что с помощью каленого железа. А вот сломать… его ломала жизнь. Жестоко и через колено. А потому…

Вряд ли он сможет что-то страшнее, чем просто убить. А смерть ему не страшна. Так ведь?

— Развяжите его.

Вот тут в желтых глазах мелькнуло изумление. Алексей же принялся импровизировать. Удивить — значит, победить?

Попробуем!

Освобожденного пленника подтолкнули к креслу и почти силой заставили в него сесть.

— Воды? Вина? Чаю?

Неясно, чего ожидал мужчина, но уж точно не светской беседы. Сверкнул глазами, промолчал.

— Да ты не бойся, не убьют. — Голос Алексея был спокойным и серьезным.

— Пряников насыплют? Али калачей заморских? — зло ухмыльнулся мужчина.

— Если попросишь — принесут, — Алексей был спокоен. — Как видишь, к тебе тут относятся не как к татю, а как к гостю. Так что подать прикажешь?

— Воды дайте. Вы всех гостей так к себе зовете?

Алексей от души фыркнул.

— Скорее их так выгонять приходится, — вступил в игру Ваня. — Ты ведь нас знаешь.

— Кто ж царевича да не знает? Да и ты, боярин, на Москве известен.

— Тогда понимаешь, что нет нам никакого резона тебя убивать или пытать. Завтра на твое место Матвеев еще сотню найдет…

Вот это был удар. Ванька рисковал, но выиграл. Как же много он выиграл! По расширившимся зрачкам, по сбою дыхания Алексей видел, что угадал, УГАДАЛ!!! Правы были они с Софьей! Как же правы! Некому сейчас более на него нож точить, а вот Матвеев мог!

При удаче он бы высоко взлетел, теперь же падает, а это больно, да и каждый рвануть зубами старается… и кому он той неудачей обязан, даже глупцу ясно.

— И то верно, — согласился мужчина с Ванечкой, а взгляд перевел уже на Алексея. — Так чего тебе от меня надо… царевич?

Алексей мысленно перевел дух. Победа. Хоть и маленькая, но победа! Когда человек вступает в диалог — он уже открывается для воздействия. А если он соглашается признать твои права… можно считать, что он почти твой. Ты сумеешь его использовать при должной ловкости.

— Чтобы ты на меня поработал, а не на Матвеева. Только по доброй воле, сам понимаешь. Иначе все напрасно будет.

— И что ж я сделать должен?

— Убить меня.

— Что?!

Вот теперь тать ошалел. По-настоящему.

— Убить. Выстрелишь в меня, я упаду, казаки тебя искать начнут, по городу слухи пойдут, что близок я к могиле, Матвееву донесут, царь будет в горе, а ты с боярина деньги получишь…

— А ты…

— А я на это поглядеть приду.

— С казаками да с царем?

Алексей ответил совершенно волчьей ухмылкой. Синие глаза скрестились с желтыми.

— У меня жизнь одна, у него возможностей много. Рано или поздно меня достанут, проще не бегать, а сразу… И то сказать — я мужчина. А ежели он за моих близких возьмется?

— Умен ты, царевич… а кто мне мешает с тебя деньгу срубить да и податься куда подальше?

— А зачем? С боярина ты вдвое против обещанного получишь, да и я… Земли кусок хочешь? Свой дом, дети…

И вдруг такая тоска промелькнула в хищных глазах, что понял Алексей.

Было все это у мужчины, было! Просто лишился он и крова, и близких — и сейчас царевич тронул то, что лучше не ворошить. И потому…

— А не то на службе у меня останешься. Степан, найдешь молодцу применение?

Разин оскалился.

— Чего ж не найти? Дело-то хорошее…

— А сейчас отпусти его.

— Что?!

Вот теперь изумились все, и Разин, и человек, имени которого Алексей так и не спросил.

— То.

Царевич снял с руки простое малахитовое колечко. Не было такого ранее, не резали кольца целиком из камня, а вот Софья подсказала. Простенькое, обруч зеленый, только на внутренней стороне три буквы. Две «Аз», да одна «Рцы» — невелик труд вырезать. Просто мало кому надобно.

— Покажешь казакам, тебя ко мне проводят. Ежели вернуться пожелаешь.

— Отпускаешь, значит?

— Так волку воля в радость…

Мужчина только оскалился. Степан вышел проводить его, Фрол последовал за братом — и никто не видел, как из-за ширмы вылетела маленькая фигурка, повисла на шее у братика, обняла.

— Алешка!!! Умница ты мой!!! Родненький, братик, какой же ты молодец!!!

А потом то же досталось и Ване Морозову. Мальчишки тоже не удержались — и, подхватив Софью, кружились по комнате, вопили, смеялись…

Они справились?!

Кажется, да…

А далеко, в Китай-городе человек с волчьими глазами смотрел на пламя свечи…

* * *

Действительно, угадал Алексей.

Это сейчас его Волчарой кликали, а когда-то Матвеем звали, а жена — Матюшей…

Все у него когда-то было. И отец — купец не из последних, и матушка, и жена, и дочки — двое, солнышки светленькие… Все в один день поменялось. Когда поехали они к жениным родным, а по дороге тати лесные напали. Всех вырезали, детей не пожалев, его мертвым посчитали, на дороге бросили. Как и выжил-то…

Случайно, как и все. Старик его выходил, отшельник. Пошел за хворостом, а нашел умирающего. Но не выдал. К себе в хижину принес, обогрел, накормил, вылечил…

Никто и не знал, что жив он остался. В Новгород родной вернулся два месяца спустя — глазам не поверил. Дом его продан, сам он мертвым числится, а продавал кто?

Да батюшкин же компаньон, с которым неразлейвода были. Даже когда Матвей от его дочери отказался, на Лукерье женился, все равно дружили. И поди ж ты…

А дальше и еще интереснее было.

Матвей по городу недолго шатался, увидел он одного из тех, кто их в лесу грабил да резал, только кричать «слово и дело» не стал. Сам мерзавца выследил, сам разобрался.

И под приставленным к горлу ножом поведал ему подлец, что не просто так ждали людей на дороге, ой не просто.

Обиделся тогда Кузьма Валерьяныч на Мотиного отца, вот и нанял лихих людей, чтобы их встретили. Да особо обговорил, чтобы в живых никого не осталось.

Матвей, как услышал это, едва ума не лишился.

Пил тогда по-черному, чуть не месяц, потом деньги кончились, а боль осталась. И задумал он месть.

Нож словно сам в руку лег.

А подворье купца Кузьмы дымом пошло. Огнем в единую ночь взялось, так заполыхало со всех восьми концов, что и не потушили, угольки на снегу остались. И хозяин помочь ничем не смог, потому как лежал он со своей женой в обнимку — с перерезанным горлом. Матвей его и будить не стал — ни к чему. Просто ударил.

Как бил бы дикий зверь, потерявший семью…

И — ушел.

А с тех пор — что?

Идти по свету? Молиться? В монастырь?

Не мог он пойти туда. На него иконы смотрели, а его всего переворачивало. Что ж вы, такие святые, моих родных не защитили? Или меня бы к ним забрали?!

Нет?!

Так на что вы вообще нужны?!

Опять торговать? Или в войско?

Нет, сил у него на это не было. Вот и…

Да, душегубствовал, но старался вовсе уж беззащитных не трогать. Напрасно царевич беспокоился — Матвей и так не взялся бы его кончить. Дети ведь… его старшенькая на два года младше сейчас была бы… Ушел бы он из Москвы, как и из десятка других городов — и опять закружило бы по свету…

Ан нет…

Что-то разбередил в нем тихий голос, что-то растревожил…

И уйти нельзя было, и оставаться непонятно как… Мужчина хлопнул еще стопку водки, сгреб горсть черной икры с крошеным лучком, закусил…

Хорошо пошла…

Но и напиться не получалось. И откуда-то он знал, что вернется. Просто потому, что царевич дал ему на минуту то, что мужчина давненько утратил.

Смысл жизни.

И — что верно, то верно — Матвеев чем-то походил на Кузьму Валерьяныча, давно вроде бы убитого и забытого…

Чем?

Боярин и купец, богач и мелкая шушера, высокий старик и среднего роста толстячок…

Одинаковым было желание идти по трупам к своей цели и устранять неугодных.

* * *

Когда в окошко к боярыне Морозовой что-то поскреблось — она поначалу подумала, что птица это. И уж потом вскрикнула, шарахнулась от стекла…

И в голос не закричала, потому что воздуха не хватило, в груди сперло, ноги словно отнялись, дурно да душно стало.

Из темноты смотрели на нее два желтых волчьих глаза на лице, заросшем густой бородой, старый шрам рассекал щеку и лоб, стягивал угол рта в кривую ухмылку.

— Не бойся, боярыня. Богом клянусь, не со злом я.

И от слов этих, а больше от того, что увидела на дне глаз, вдруг успокоилась боярыня. Кивнула.

— Верю. Чего тебе надобно? Кто ты?

— Я, боярыня, тот, с кем царевич на днях у тебя говорил…

Вот тут Феодосия и вовсе успокоилась. Хоть и не все она знала о царевичевых замыслах да мельком этого мужчину видала. Ну и…

— Чего ж ты так, в ночи, равно тать какой, — заворчала она.

Мужчина усмехнулся, скользнул в окно, которое для него открыли, глазами сверкнул так, что боярыня вдруг вспомнила, что в рубашке она, да и простоволоса, метнулась платок накинуть.

— А я тать и есть, боярыня. И чтобы меня тут днем видели — то ни к чему. Сможешь ты, боярыня, царевичу вот это колечко передать?

Зеленый малахит тепло светился на ладони. И Феодосия взяла его кончиками пальцев, при этом коснувшись грубых пальцев чужака и вздрогнув, словно от ожога.

— Утром человечка к сыну пошлю. А до того…

Несколько минут она поколебалась, а потом рукой махнула. Куда уж хуже!

Хорошо еще, что внизу вся прислуга, одна она в тереме…

— Пойдем со мной.

В покоях Глеба Морозова тихо было и чисто. Никто там с его смерти и не жил. Ванечка свои комнаты любил больше, ей терема хватало, а больше-то и некому было. И родных она сюда не пускала…

— Здесь обождешь царевича?

— Обожду. Благодарствую, боярыня.

— Сейчас шуметь не стану, а утром тебе чего поесть принесу.

— Храни тебя Бог.

Феодосия привычно перекрестилась двумя пальцами. И подумала, закрывая дверь, что для любимого сына, да и для царевича, она бы еще и не то сделала. Сказали бы — на муку пошла бы — стона не издала, на костер бы взошла — слова не вымолвив…

Стольким она царевичу обязана…

Любимым сыночком Ванечкой, который красавец стал писаный, хоть сейчас под венец.

Помощью в делах — тяжко все же на своих плечах все держать, вдову всяк обмануть может. А вот царевича, который за ее плечом стоит, — уже не станут. Опасаются.

Верой — и то.

Крестится она сейчас двоеперстно и по сторонам не оглядывается. И знает, что те, кто троеперстно крестится, — глупцы, греками да латинянами обманутые. Вот войдет царевич в силу, поставит рядом с собой Аввакума — иначе дело повернется.

Дайте время…

Нет смысла с властью лоб в лоб идти, это пусть олени в лесу рогами цепляются, да быки на лугу бодаются. А они осторожно пойдут, в обход.

Все равно их верх будет, не бывать Антихристу на земле православной, русской, любимой… Осторожнее быть надобно, умнее, не кричать, а детей растить… Тогда и толк будет.

Феодосия решительно направилась в крестовую.

Растревожило ей душу, помолиться надобно…

* * *

Когда Алексей получил колечко, он и сам себе не поверил. Сработало!

Они это сделали!

Да, это еще не победа, это пока еще первый шаг на пути к ней, но «путь в пятьдесят тысяч ли начинается с одного шага», так ведь? А следующим шагом будет рытье ямы для Матвеева.

Алексей даже не сильно задумывался или переживал. Не размышлял, стоит ли ему убирать боярина…

Стоит!

Десять раз стоит!

Пусть остальной курятник накрепко запомнит, что с царевичем связываться не следует. И дорогу ему переходить — тоже. Хочешь быть при царе?

Кланяться на две стороны будешь!

Не нравится?

Выбор есть всегда. Плаха, изгнание, деревня со строгим запретом появляться в Москве. Дело житейское. Кто он такой, чтобы решать за людей? Они и сами найдут, где и как вляпаться.

Матвеев сам полез туда, где ему делать нечего. Захотел царя к рукам прибрать? Вот по рукам и получишь! До полного усыхания наглых культяпок!

Волк, как они прозвали мужчину, ждал его у боярыни Морозовой. Смотрел насмешливо.

— Ну что, царевич, придумал, как боярина будешь на меня ловить?

— Придумал, — Алексей успел посоветоваться с сестрой и теперь знал, что надо обговорить одну вещь. Что другое, а это — обязательно. — Чего ты за свою помощь хочешь?

— Ничего.

— Тогда я сам тебе предложу, а ты скажи, что тебе более по душе.

Мужчина заинтересованно прищурился — мол, что ты такого можешь мне предложить, чего у меня нет? Волку хоромы не надобны, да и ошейник не к лицу…

— Ты можешь ко мне пойти. Степан тебя взять согласился.

— Не хочу. Не мое это…

— Еще я хочу на Москве трактир купить.

— Зачем царевичу?

— А вот чтобы новости знать да в курсе быть, чем люди дышат. Ежели согласишься ты в нем хозяйничать — рад буду.

— И к тебе на донос бегать?

Алексей качнул головой.

— Нет. Тем и ценна твоя помощь, что по пустякам ты тревожиться не будешь. А вот ежели что важное узнаешь — не смолчишь.

— Подумаю я.

— Подумай. Я людьми, как тряпками, пользоваться не хочу…

— Да неужто? А получается…

Мужчина и мальчик переглянулись — и на лицах одновременно проскользнула тень улыбки. Алексей взъерошил волосы.

— Ладно. Награду мне любую не жалко. Захочешь денег — дам. Помочь в чем — скажешь.

— Лучше ты, царевич, скажи, что делать надобно?

И Алексей заговорил…

* * *

Они не ошиблись, это был именно боярин Матвеев. И сейчас, сидя дома, у камина, одного из немногих на Руси, он смотрел на языки огня невидящим взглядом.

Когда все рухнуло?

Когда?!

Ведь так хорошо начиналось…

Он становился все ближе и ближе к царю, он вертел им, как кольцом на собственном пальце, он делал что и как хотел — и царь соглашался. Он был неглуп, этот полноватый мужчина с рыжеватой бородой, но мягок и добр, а для царя это недостатки непростительные. Царь был глиной в цепких матвеевских пальцах и не хотел оттуда вырываться. К чему?

Все ведь так хорошо…

И когда умерла Мария Милославская, Матвеев увидел еще один шанс. Подсунуть царю какую-нибудь девушку — и править уже через нее. И тут опять повезло.

Царю приглянулась Наталья Нарышкина.

Казалось бы — что еще надо? Бери и иди, честным пирком да за свадебку — ан нет! Наталья, эта идиотка, умудрилась влюбиться в царевича, а тот не оценил девичьих чувств. Матвеева устроило бы, ежели Наталья стала б женой Алексея. Куда еще лучше? Получится два лебедя одной стрелой. Царь на Алексея прогневается, и мальчишка не сможет мешать Матвееву.

А Наталья будет крутить молодым мужем, как ее душеньке угодно. И будущий царь тоже окажется у Артамона Сергеевича в кулаке.

Не вышло.

Как-то так мальчишка повернул, что Наталья во всем виновата оказалась. На улицу ее не погнали, но замуж выдали спешно. А потом и…

Матвеев случайно, от одного из своих людей, прознал, что Наталью хотят порешить. Но ни предупреждать, ни оберегать ее не стал. Отыгранная карта, ни к чему.

А вот отомстить…

Не за Наталью. Не стоила того ни одна баба. За то, что рухнули в прах сложнейшие конструкции, системы выстроенных отношений, годами выношенные планы. Вот за это…

Софье повезло, что Матвеев не принимал ее всерьез, не то и ее бы заказали. Дело нехитрое, татей на Москве много…

Уединение боярина оборвал робкий стук в дверь и вошедший слуга. Артамон Сергеевич сверкнул на него злыми глазами, но сказать ничего не успел. И кинуть в вошедшего наглеца чем-нибудь тяжелым — тоже.

— Боярин, говорят, царевич Алексей умирает. Стреляли в него, лекари бают, до утра не доживет…

В слугу так ничего и не полетело. Артамон Сергеевич выпрямился и, сверкнув глазами, потребовал подробности.

Вот их было мало.

Ехал царевич домой, от боярыни Морозовой, тут стрела и прилетела. Царевич захрипел, согнулся, стрела ему полушубок пробила где сердце, кровью все залито… казаки кинулись, да где там!

Татя пока еще не поймали.

Царевича в Кремль повезли, а уж выживет ли — одному богу ведомо. Все за него молятся, по церквям молебны служат…

Стоит ли говорить, что через десять минут Матвеев уже ехал в Кремль?

Но к царю его не пустили. Царь был у сына, молился. Но царский доктор, Блюментрост, в ответ на вопрос Матвеева покачал головой.

— Стрела пробила становую жилу, и сердце очень слабое. Я боюсь, что царевич… молитесь. Иного спасения нет.

И удрал.

Бояре молились, а Артамон Сергеевич с трудом удерживал хищную улыбку, которая так и рвалась на лицо.

Поделом тебе, сопляк наглый!

В карете он уже улыбки не сдерживал. А возле подворья своего увидел…

Мужчина с желтыми глазами стоял у ворот и смотрел. Нагло, хищно… боярин в ответ глаза прикрыл. Мол, придет сегодня, никуда не денется.

И он действительно собирался прийти. И расплатиться. А на выходе из трактира схватят желтоглазого верные ему люди — и только нож взблеснет. Ни к чему такие свидетели…

* * *

Матвей скользнул тенью по улице. Все были уже на месте, ждали только его.

Нет, сейчас его не убьют. На него надо еще указать.

Игра такая.

Его попробуют убить, он попробует уйти.

Только вот сегодня на его руках хватает козырей.

Боярин уже ждал в трактире. Там сегодня было непривычно тихо. Так, сидела за одним столиком компания вполне привычных людишек — то ли ворье что отмечает, то ли разбойники. Спал в углу, завернувшись в доху, какой-то пьяный, еще один храпел, уткнувшись мордой в стол. Ну и Матвеев… Мужчина подсел к нему, ухмыльнулся.

— Доволен ли, боярин?

— Доволен.

— Что лекари говорят?

— Что только молитва поможет.

— Яд они уже распознали?

— Ты еще и ядом?..

— Боярин, царского сына так легко не убьешь! Мне царапины хватило бы, я ядом болт смазал. Сгорит теперь в два-три дня, если еще не…

— Вот твои деньги.

Матвеев положил на стол несколько тяжеленьких мешочков, которые приятно звякнули.

А в следующий миг…

Таверна осветилась ярко-ярко, словно днем.

— Как приятно, что тебя так высоко ценят, — голос был молодым, с издевкой.

В дверях стоял Алексей Алексеевич, ухмылялся насмешливо. А за его спиной теснились казаки.

Да и пьяные…

Один скинул доху — и оказался Гришкой Ромодановским. И смотрел он так… Матвеев видел, что не пощадит.

Второй поднял голову со стола — и с ужасом понял боярин, что это Стрешнев! Который тоже не любил Матвеева уже давно.

Да и пьяные вдруг оборотились вполне трезвыми солдатами, скинули лохмотья с плеч, сверкнули мундиры — и по тому, как вскочили они, как вытянулись, понял Артамон Матвеев, что уйти ему не дадут.

Неужели все?!

Совсем все?!

Прорываться?

Да, тогда еще шансы есть…

Кошели полетели со стола под ноги солдатам, сам Матвеев схватился за клинок, но ничего сделать уже не успел. Матвей кинулся ему в ноги, спеленал, навалился…

И оказалось слишком много всего для боярина.

Взвыл Матвеев, на полу дугой выгнулся, пена изо рта пошла… Люди в сторону отскочили, Алексей Алексеевич смотрел на припадок спокойно и холодно. Потом, когда перестало боярина в дугу скручивать, кивнул.

— Взять — и в судный приказ его. Пока в Московский, а там и до Володимирского дело дойдет. Да стеречь, чтоб не сбежал или чего над собой не учинил!

А сам вместе с боярами отправился к отцу.

Алексей Михайлович был не просто грустен — тосклив и печален. Но бояр выслушал честь по чести.

Да, были там. Да, слышали все, как платил Матвеев татю за убийство твоего, государь, наследника. Нет, то не помрачение ума, в своем уме он был.

Нет, ошибки быть никакой не может.

Уж прости нас, государь, что вести черные принесли…

Алексей Михайлович простил. И Алексея слушал спокойно — внешне, а в душе буря клокотала. Боль там билась. Волнами накатывала, отступалась, рвалась, закручивалась злыми черными жгутами — в клочья душу полосовала.

За что?!

Ведь все дал другу! Ан нет!

Что Никон, что Морозов, что Матвеев… одного куста волчья ягода, твари гнусные… все им хотелось править поперед царя, все в свою сторону тянули… да за что ж с ним так?

Неужто человеческого участия нет на свете?!

Алеша на отца поглядел — и не стал затягивать. Отчитался кратенько, да и улизнул. Алексей Михайлович остался один. Сидел, смотрел невидящими глазами на пламя свечи… а спустя минуту дверь отворилась.

Тихой тенью скользнула Любушка, у ног опустилась, за руку взяла.

— Не рви себе сердце, любый мой. Верь, не одно зло кругом. Вот дети у тебя замечательные, я у тебя есть…

Алексей Михайлович смотрел — и постепенно отступали куда-то когти тоски, схватившие сердце. А ведь и верно.

Дети у него хорошие.

Алешка вообще чудо растет. Ведь понял, что плохо ему сейчас. И наверняка — он сейчас к нему Любушку прислал. Царевны…

Марфиньку замуж выдать можно. Вишневецкий, хоть и католик, а все ж рядом Речь Посполитая и Русь. Надобно им плечом к плечу стоять. А там, кто знает, Алешка умница. Может, со временем и подомнет под себя соседей. Уже сейчас такое придумать…

Хороший у него сын!

А что с Матвеевым… ну так что ж, дело житейское.

По трудам тебе, боярин, и награда будет. Дыба да плаха.

* * *

Софья расцеловала брата, перевела дух.

— Вот надо тебе было самому туда лезть?

— Так ежели не я, то кто?

— А вот некому, да? Некому? Уж скажи честно, что с Матвеевым ты хотел рассчитаться за все его пакости!

— А хоть бы и так! Не читай нотаций, Соня! Я тебя не за то люблю!

— Что, если ругать начну — так разлюбишь? Ах ты негодяй малолетний! — Софья с удовольствием огрела брата подушкой, выплескивая напряжение. Алексей, недолго думая, ответил ей тем же. Ваня Морозов попытался возмутиться, но тут же его приласкали с обеих сторон, и он включился в битву, закончившуюся геройским разгромом горницы.

К тому же одна подушка треснула — и теперь три подростка чувствовали себя чудесами в перьях. Но довольными.

— Что с Матвеем делать будем? — первой пришла в себя Софья.

— Матвей? Волчара тот?

Иван чуть кашлянул, привлекая внимание.

— Да, Ванечка?

— Мама сказала — ежели пожелает, может у нее оставаться.

— Вот как?

— Она хоть и решительная, да в доме тяжко без мужчины. Приказчик ей нужен, прежний заболел сильно…

— Надо ему предложить, — решил Алексей. — Коли согласится — быть по сему.

И к удивлению ребят — Матвей согласился.

Трактир ему держать не хотелось, торговать или воевать — тоже, к казакам — не привык он приказам подчиняться, не та натура. А здесь почти свобода. Да и…

Феодосия, как ни крути, женщина интересная, яркая… мало ли что у них сладится? Ваня, например, на это очень надеялся. Отлично разбираясь в людях, он слышал легкую дрожь в мамином голосе, когда та говорила о ночном госте. И неспроста была та дрожь, ой неспроста…

Не запирать же ей себя на веки вечные?

* * *

Ох и веселое время — Масленица!

Старую зиму провожают, новую весну встречают! Гуляния кругом!

Соломенные куклы, колядки, блины, веселье — и та особенная атмосфера праздника.

Тем страннее и страшнее была телега, везущая человека на казнь. Медленно, очень медленно проскрипела она колесами к Болоту[3].

Две кумушки переглянулись. Обе краснощекие, симпатичные, веселые, явно купеческие жены али дочери…

— Луша, что это?

— Ой, Матрена, это, говорят, боярин Матвеев.

— Как?!

— Да, мне вчера все Семен Игнатьевич, супруг мой, рассказал! Он же у меня подьячий в Московском приказе…

— Расскажи, голубушка? Не таи!

— Тут дело темное, государево. Помнишь, когда по Москве слух прошел, что Алексея Алексеевича тати убили? Государя нашего, царевича?

— Ой, помню! Я потом всю ноченьку не спала, молилась за него! Хороший он! Дай ему Бог…

— Вот. А Семенушка мне потом рассказал, что Матвеев этого татя нанял.

— За что ж он так?!

— Да вот! Опаивал он царя зельями заморскими, девку свою ему подсунуть хотел, колдовку чернявую!

— Ужас-то какой!

— Вот! А царевич узнал об этом! Да и отца своего отвел…

— И?

Матрена слушала с горящими глазами. Луша сплетничала увлеченно…

— Матвеев тогда и задумал царевича порешить! Да только не удалось ему ничего! Говорят, убивец выстрелил, да только государь наш сыночка отмолил. Лекарь заморский уж и не надеялся, что царевич оживет, а вот государь как узнал, так сразу в храм бросился. И молился там.

А наутро и оказалось, что оживел царевич!

— Чудо-то какое!

— Не иначе, благословение на нем… А убийца тот, как узнал, в ноги государю бросился, во всем покаялся… царь его и отослал в монастырь дальний, ажно на Соловки!

— Да что ты!

— А Матвеева пытать приказали нещадно, чтобы сообщников выдал…

— Назвал он их?

— Ой, Мотря! Я уж как Семена Игнатьевича ни пытала, а он все одно — молчит! Говорит, за такое дело государево мы с ним можем оба голов лишиться…

— Ой! — Матрена схватилась за щеки. — Неужто ж такие негодяи по земле нашей ходят?!

— Ну, одним-то сегодня меньше станет, — Луша говорила вполне рассудительно. — Сама видишь, Матвеева казнить повезли…

— Туда и дорога ему, негодяю!

— Говорят, что четвертуют его, как татя, культи смолой прижгут, а что останется — на кол посадят!

Матрена в ужасе зажмурилась.

Лукерья усмехнулась. Пока подруга не видела — можно было. Лукерья-то она, Лукерья, а только не простая бабенка. Одна из воспитанниц царевны Софьи.

Сама царевна их с улицы взяла, воспитала, заботилась — и они ей благодарностью ответили. А позднее уж, когда познакомилась Луша с писарем Сенькой, когда полюбила его — отпустила ее царевна. И приданое дала, хватило дом себе прикупить. И Сеньку царевич милостью своей не оставил, тот из простого писаря уже до подьячего дорос…

А взамен что?

Да мелочи.

Вот так с Матреной посплетничать, еще с кумушками — это пустяки. Зато сейчас еще несколько десятков людей ту же сплетню повторяют. Скоро все на Москве знать будут про матвеевское коварство, подхватят, понесут, да еще и разукрасят…

Луше для своей благодетельницы такой мелочи не жалко.

Ну и еще одно. Ежели увидит она кого, годного в царевнины воспитанницы, — мимо не пройти.

Разве то в тягость?

Мотря открыла глаза, опять принялась выпытывать — и Лукерья привычно украшала сплетню страшными подробностями, словно на калаче завитушки делала.

Да разве это большая цена за счастье? За спокойную жизнь рядом с любимым человеком? За детей, которым в жизни нищеты и голода знать не придется?

Дай Бог здоровья и царевне, и царевичу…

* * *

Михайло Корибут думал не слишком долго.

Замириться с Русью через брак?

Да о таком только мечтать можно!

Согласен?

Да!!!

Но поторговаться стоит…

Вот с той точки зрения весь диалог и велся. Марфа срочно учила все, что может ей понадобиться. Софья к ней заходить боялась — еще задушит благодарностью-то… Это она мелочь, Марфа же девушка статная, и красотой ее бог не обидел. Но сестренку она так и норовит в объятиях стиснуть. Еще бы!

Все, что Софья ей в ту ночь за разговором обещала, — все сбывается. С лихвой сбывается!

Королевич заморский к ней посватался, да какой!

Портрет прислал!

Кудри черные, взгляд орлиный, стать опять же…

И поди, объясни девочке, что на таких портретиках и козла — орлом нарисуют!

Софья иллюзий особых не питала, знала, что Марфе тяжко придется, ну да ладно, справится, никуда не денется. Любой женщине в мужнином дому радости поначалу мало бывает. Поедут с ней четыре девочки в свите, потом вернутся. А то и замуж в Польше выйдут… Там уж что и как сложится — бог весть.

Ладно, это дело житейское…

Впрочем, Михайло обнаглел до того, что предложил в качестве приданого дать за Марфой часть земель, которые у Польши отвоевали. Или хотя бы, чтобы Россия отказалась от своих прав на управление Запорожской Сечью. Алексей Михайлович разве что в лицо послам не рассмеялся в ответ.

Мол, у вас тут османы зубки точат, а вы с нас пытаетесь чего-то стрясти?

Нет уж. Наше приданое — не деньги, а полки. Вот их, ежели война начнется, вы и получите. Да и мир на границах. А то вы с османами сцепитесь, но и мы от вас еще кусочки-то поотгрызем!

Михайло подумал — и согласился.

Лучше договор об оказании военной помощи, чем вовсе ничего.

Сам Михайло прибыть за невестой не мог, а потому летом Марфа должна была уехать в Польшу. Девушка старалась, учила язык и работала над собой.

Это имело и еще последствия — Софью атаковали сестры.

Евдокия не приходила — дулась и ругалась. Зато Катя, Маша и даже восьмилетняя Феодосия просто не давали девочке прохода. А то как же!

Вот Марфуша с Соней дружила — и царевич Алексей предложил ей найти жениха. И нашел! А они чем хуже?

Софья вздохнула. Что ж… придется учить малявок. Чтобы не позорили высокое звание царевны своей глупостью и безграмотностью…

Алексей Михайлович не возражал. Софья собиралась забрать младшеньких в Дьяково… Да и пусть! У него была Любушка, которая уже жила в Кремле, а летом они намеревались и свадебку сыграть. Про Наталью Нарышкину царь и не вспоминал — как приворот упал, ей-ей.

Матвеева четвертовали — и тоже забыли, как и не было. Его место при царе прочно занял Иван Милославский, который не забывал поглядывать в сторону Алексея и поддерживал все проекты царевича. Так что все были довольны.

Недовольна была разве что Евдокия Гамильтон, которую выслали из страны в Англию, вместе с детьми, дав небольшую сумму на прожитие и позволив забрать свои вещи и драгоценности. И того бы отдавать не стоило, ну да пусть ее…

Время текло мирно, в заботах и хлопотах.

* * *

За всеми этими делами Софья едва не проглядела беспорядок в своем доме. А именно — тетку Татьяну, которая не на шутку увлеклась бравым казаком. А то что ж?

Сестрице Анне можно — а ей нельзя?

Жизнь-то проходит!

Стоит ли говорить, что чувство ее было полностью взаимно? Бравый казак также женат не был. Зазнобы у него были, не без того, а вот жены не случилось. То походы, то бои, то… самомнение.

Да-да, любить — так королеву. Разин, хоть этого тезиса и не знал, зато ему следовал. И влюбился в ответ. Алексей Алексеевич подумал.

И благословил. Только тайно и тс-с-с-с-с!

Вот, с тетки Анны пример возьмите! Живут же, хоть и втайне?

Протопоп Аввакум исповедовал обоих влюбленных, подумал, помялся, но пообещал, ежели чувства их до осени не остынут, обвенчать их, как урожай снимут.

Татьяна возражать не стала. Аввакума она боялась, уважала и спорить с ним не решалась. Да с ним никто спорить не решался особо. С тех пор, как он принялся не просто стоять насмерть против всего мира, а задумываться — и менять этот мир под себя, он стал совсем другим. Да и дети у него…

Софья с радостью отмечала, что двое сыновей собираются по стопам отца, а значит, их ждет поколение воинствующих священников. Неглупых и образованных.

Все бы хорошо складывалось, но тут взбунтовалась тетка Анна.

Морозова.

Она так и жила в Дьяково, поскольку куда ее пристроить, никто решительно не знал. Замуж не выдашь — не тот возраст и не то приданое. Да и характер подкачал — не боец она, нет. Нытик…

В монастырь тоже не желает… ну пусть тогда живет. Там ли, здесь ли пригодится…

С профпригодностью не решилось, а вот с завистью…

Не учла Анна одного — что все в Дьяково были преданы Алексею Алексеевичу. И в один прекрасный вечер ему на стол просто положили письмецо.

— Анна Морозова просила в Москву отправить с нарочным, — пояснила одна из Софьиных девочек.

— Вот как? И кому же?

Письмо было адресовано Ивану Милославскому. Алексей прочитал — и едва в стену кубком не швырнул. Ну надо же!

В самых трагических выражениях Анна доносила, что Дьяково погрязло в блуде.

Царевич невенчанным живет с кухонной девкой, царевна Анна — с Ординым-Нащокиным, Татьяна блудит с казаком, а царевна Софья явно собирается совратить Ивана Морозова. Или он ее — разница невелика.

Одним словом — срам.

И надобно быстрее забрать ее отсюда, пока она не осквернилась. А заодно и молодых царевен, коим она готова быть воспитательницей… Племянницы все ж! Авось и удастся выбить из них дурь опасную…

Каково?

Сказать, что Алексей разозлился? Это еще не те слова. Он взбеленился так, что пришлось втроем держать — удачно прибежавшей Софье, теткам Татьян и Анн. А потом, когда те прочитали письмо…

Софья-то восприняла его более-менее спокойно. Дело житейское, неблагодарность — это профилирующее человеческое качество. А вот обе тетушки так взбеленились, что от немедленного ощипывания под ноль Анну Морозову спасло только то, что Ванечка запер дверь — и никто не смог выйти. Пока не успокоились.

Но и пускать все на самотек уже было нельзя. Сейчас письмецо перехватить удалось, что потом будет — неизвестно. Врагов много, друзей мало, а как царь отреагирует… Пусть теперь у них есть Любава — пятая колонна в тылу врага, но ведь может и так статься, что царь сначала сделает, а потом уже подумает. Всем хорош Алексей Михайлович, но многое ему просто не объяснишь.

С Анной Морозовой надо было что-то делать. В итоге мнения поделились. Татьяна и Анна предлагали вообще либо уронить нахалку с крыши терема, либо отравить. На выбор.

Софья была сторонницей более мягкого решения проблемы. Сплавить Анну куда-нибудь в Учертанароганск, пусть сидит там и о жизни думает. Ее поддерживал Иван Морозов.

Алексей колебался, потом еще послушал все аргументы и предложил свой план.

Отправить Анну на промывание мозгов куда-нибудь в монастырь. Ах, не создана она для монастырской жизни? Вот уж не вопрос…

Приспособится. Начнет стучать на товарок настоятельнице, выбьется в лидеры, найдет себя или помрет — ее трудности. В конце концов, ее никто не заставлял пакостить.

Потом на обсуждение пригласили протопопа Аввакума. И тот, подумав, предложил свой вариант. Есть у него знакомые в Покровском женском монастыре. Милое местечко, Суздаль, от Москвы не слишком близко, но и не очень далеко, а главное, никто Анну Морозову оттуда лишний раз не выпустит. Настоятельницей там матушка Матрона, тетка очень умная и с серьезным характером. А значит…

Стоял еще вопрос — кто должен давать позволение на отправку Анны в монастырь. Но тут подумали все вместе. С одной стороны, она — Морозова. Хоть детей и не родила, но и домой отцу ее не возвращали, как по обычаю принято. Забыли. Некогда этим было заниматься и некому. Так что она обязана была подчиняться Ивану Морозову. На худой конец — царевичу Алексею. А значит — отправляем без лишних экивоков и оглядок.

Но сначала…

Алексей кивнул Ванечке Морозову.

— Позовешь ее сюда?

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть?

— Тогда завтра на рассвете и отправим?

— Именно. На рассвете, с надежными людьми и сопровождающим письмом.

— Да я бы и сам съездил, — прогудел Аввакум. — Давненько я не был там, да и повидать кое-кого надобно бы…

Кандидатура сопровождающего была тут же утверждена. И Ваня отправился за теткой.

Та уже мирно спала, но подросток был неумолим. Пришлось служанкам распихать сонную госпожу, выслушать о себе много нелестного — и вручить ее с рук на руки племяннику, который, не отвечая на вопросы, провел женщину до кабинета царевича и не слишком вежливо втолкнул внутрь.

Кое в чем Анна Морозова угадала — и племянник был дико зол на нее. Ему действительно очень нравилась Софья. Умная, яркая, сильная девочка, с удивительным характером и любовью к брату. И Ваня был бы счастлив, обрати Соня на него внимание как на парня, а не как на друга. Нет, пока говорить об этом было рано, но…

Кто тебе, сплетнице гнусной, разрешил в святое грязными лапами лезть?!

* * *

Анна поняла все сразу, наткнувшись на ненавидящие взгляды, как на мечи. Занервничала, дернулась назад… куда там.

— Объяснишься, тетушка?

Царевич брезгливо, как дохлую крысу, приподнял письмо за кончик. Анна явно задергалась.

— Ты о чем, Алешенька?

— А вот об этом. Думать надо, кому и что писать!

— Не писала я! То враги подбросили!

— Конечно… и они ж тебе предложили написать, что я Соню хочу вместо Марфы за Корибута выдать?

— Не было в письме такого!

Алексей хищно улыбнулся. Ловушка была из самых простых, но Анна Морозова и так выдающимся умом не отличалась, тем более спросонок.

— А все остальное — было? Ну и какого черта, тетушка?

Аввакум благочестиво перекрестился, но царевича одергивать не спешил. Анна заметалась, бросила взгляд влево — наткнулась на двух старших царевен, покосилась вправо — там сверкала глазами Софья, протопоп Аввакум сжимал крест с таким видом, словно собирался его вразумляюще приложить к доносчице, — и женщина пошла на прорыв.

— А что я — неправду написала?! Блуд у вас тут! Разврат, Содом и Гоморра! И к геенне огненной вы все катитесь, еще и души детские невинные за собой тянете!

— Ну да, на улице-то они куда как поближе к вратам райским были, — проворчала себе под нос Софья. Протопоп положил ей руку на плечо.

— Не злись, юница. Придет твое время.

Софья бросила на него внимательный взгляд. Умный мужчина, ничего не скажешь.

— Да неужто? — Алексей Алексеевич прищурился. — И с каких это пор законный брак блудом стал?

— Был бы законный — не был бы тайный…

— Иногда не все объявлять надобно, — усмехнулась царевна Анна. — Да не тебе меня и судить. Сказывали мне служанки, как ты к Воину притереться пыталась!

— И на Стенечку косилась! — рыкнула Татьяна. — Моя б воля — я бы тебе сейчас косы-то проредила, гадюке!

— А потому слушай мое решение, — царевич был спокоен. — Сейчас вещи пойдешь собирать, а с рассветом уедешь в монастырь. Посидишь там, помолишься…

— Нет!!!

— А будешь упорствовать — свяжем и силой повезем. Как умом скорбную, — прогудел Аввакум.

— Батюшка, и вы! Заступитесь, нельзя же так!

Анна если и не рухнула перед Аввакумом на колени — то только потому, что была серьезная опасность получить в лоб от Софьи. Царевна сжимала кулачки так, что намерения ее были любому ясны.

— А доносить на родных да близких — лучше? Лжу писать, неблагодарностью на доброту их отвечать? — Аввакум был и сам не лучше. Его мечта тоже могла бы рухнуть из-за сварливой бабы — так как к ней относиться? Тут никакого благочиния не хватит!

— Да на какую доброту! Никому я тут не нужная… — Анна некрасиво распялила рот, словно собираясь рыдать.

— А что ты сделала, чтобы нужной быть? — Татьяна шагнула вперед, сестра ее едва удержала, чтобы царевна не кинулась на противницу. — Ты хоть кому что доброе сделала? Чем помочь решила? Нет, ты целыми днями здесь змеей шныряла, разнюхивала да ужалить примерялась! Мерзавка неблагодарная!

Уж кто-кто, а Татьяна имела право на подобные слова. Она-то оказалась тут в положении той же Анны. А потом — поди-ка! Девочек учить рисованию начала, втянулась, интересно ей стало, себя нашла, любимого нашла… просто надо было идти вперед, а не в себе замыкаться да врагов искать.

Ну а ежели нет — так и не обессудь.

Анна Морозова все-таки упала на колени и взвыла волчицей.

Жизнь была кончена. Монастырь — это же хуже смерти! Ни мужа, ни детей, ни даже любовника завалящего, ни-че-го…

Только вот сочувствия она не дождалась ни от кого из присутствующих.

Потом было многое. Поспешные сборы служанками всего ее барахла. Рыдания и истерика Анны, прекращенная путем выливания воды на повинную голову. Утешающие речи протопопа.

Ну и перед рассветом — отправка кареты.

Одним словом — поспать никому этой ночью не удалось.

Софья проводила взглядом карету — и лично подожгла то самое письмо. Посмотрела, как горит плотная бумага, довольно усмехнулась. Может быть, рукописи и не горят. Но к доносам это точно не относится! Прощайте, Анна Морозова!

* * *

— Сонюшка, сестричка моя любимая! Век тебя помнить буду!

Тщеславной Софья никогда не была, но благодарности от Марфы ей были весьма и весьма приятны. А то нет?

Сколько им пришлось преодолеть — подумать страшно! Как вопили бояре, как сверкали глазами, как ругались…

Пытались ругаться.

Сильно-то не выходило, знаете ли.

Милославские во всем поддерживали царя, а значит, и все, кто за ними стоял, — тоже. Им-то выгодно было, что их семя и на чужбине прорастет. Фортуна у фаворитов такая — сегодня лежишь, а завтра бежишь. И бежать, случись что, лучше не в неизвестность, а под крылышко к племяннице.

Бояре, конечно, пытались поднять лай. Но призрак Матвеева, незримо витающий над их головами — хоть после смерти послужил! — сыграл свою роль.

Когда понимаешь, что заговор-то был… одним словом — все матвеевские выкормыши примолкли и не отсвечивали, а на остальных хватило и грозного царского рыка: «Заговор учинить вздумали? Царя учить?!»

Да, рычать пришлось не единожды, но в массе своей бояре оказались напуганы и не знали, чего ждать.

Церковники тоже попытались поторговаться, вопя, что жених-то не православный!!! Но тут их быстро окоротил патриарх. Иоасаф был не лучшим человеком, но отлично понимал необходимость примирения. А этим крикунам дай волю! На лоскутки все раздерут, чтобы себе носки пошить!

Так что…

Соловецкого монастыря на всех хватит.

Тут же, кстати, выступил и протопоп Аввакум, который одобрил сей брак. И заметил, что на земле православной в своей вере разобраться не можем, а на чужую киваем. Это вообще всем церковникам не понравилось, но крыть было нечем. Новые святые книги, переработанные а-ля грек, оказались камнем, брошенным в воду — и круги шли такие, что захлебнуться недолго.

Подводя итоги — единодушия ни у кого не было, потому-то решение и удалось продавить. И конечно, кандидатуру самой Марфы. Царь еще колебался между ней и Евдокией, но когда поставил девушек рядом, когда спрашивать начал… вот тут царевна Ирина и принуждена была промолчать, поскольку сразу видно стало, что не тянет Дуня супротив сестры. И тут уж — шипи, не шипи, а когда у одной образование, а у второй вышивание — ясно, кто выиграет.

А Софья скромно гордилась собой.

Она всю эту аферу затеяла, она начала готовить из раскормленной девчонки красавицу и умницу, она преуспела… Если Корибут не падет к ногам невесты — Софья готова была съесть шапку Мономаха со всеми ее украшениями.

А то ж!

Темные волосы заплетены в толстенную — с руку — косу. Синие глаза сияют, на щеках такой румянец, что киноварь отдыхает, на розовых губах улыбка — красавица! И слова иного нет!

Это еще ежели не знать, что под длинным платьем скрывается сильное гибкое тело с такими формами… одна грудь размера четвертого! И ноги чуть не от ушей! А в комплекте к тому — полный курс гаремной науки от Лейлы.

Марфа хоть и пищала, что стыдно это, но получила от сестры по ушам и больше не выступала. Софья помнила, как она тогда целую лекцию прочитала сестренке. Стыдно?

Это когда от мужа дурную болезнь подхватишь, которую он от светской проститутки подцепил. Вот где стыд-то! А когда знаешь, как мужу, да и себе приятное сделать… что тут плохого? Это ж не для всех и не перед всеми!

С такой постановкой вопроса Марфа согласилась. И училась не за страх, а за совесть. Софья только поражалась. Освоить польский за полгода?

Пусть не идеально, пусть коряво и кое-как, но освоила ведь! Дальше дело разговорной практики!

И польский посол, Марциан Огинский, между прочим не абы кто — великий канцлер и та еще акула голодная. Князь, богач, хищник, изрядно погревший руки на Андрусовском договоре… зато как на невесту смотрит?

Пусть и под легким покровом, больше напоминающим драгоценную кружевную вуаль, Марфа была безумно хороша. Особенно сейчас, когда волновалась, получала последние наставления…

Софья обняла старшую сестру покрепче.

— Если что надобно — пиши. Наша ты, хоть куда замуж выйди!

Марфа кивнула, крепко поцеловала сестру в последний раз и принялась прощаться с остальными. Потом она выйдет из терема, потом уже ее будут благословлять и патриарх, и отец… потом. Все потом.

Софья вытерла слезинку.

Привязываешься ведь…

Скоро, очень скоро свадебный поезд двинется по Руси православной. Бог в помощь, Марфуша!

Софья промокнула вторую слезинку — и почувствовала теплую ручку, коснувшуюся плеча.

— Грустно, Сонюшка?

Любава оказалась именно там, где надо.

— Грустно. Ты-то скоро замуж пойдешь? А, государыня мачеха?

Скажи Софья это чуть другим тоном — и вышла бы брань. Но Любовь отлично поняла девочку. В голосе ее смешивалась грусть по уехавшей сестре — и ожидание чего-то нового. И легкая насмешка. Мачеха…

Кому другому разве что. А перед Софьей она всегда стоять будет, как в первый день. Когда царевна осмотрела критически заплаканную девчонку, вздохнула — и кивнула служанкам. Распорядилась вымыть, одеть, накормить, учиться пристроить… как давно это было?

Когда-то было: «Эй ты, Любка, поворачивайся, живо!!!» А сейчас — «Государыня Любава, не изволите ли…» Разница…

— Ты же знаешь, мы по осени…

— Знаю. Уже и подарок готовлю, — Софья улыбалась. — Рада я, что у тебя все хорошо. И Алеша за отца рад.

— А я как счастлива, Сонюшка! Я словно на цветущем лугу оказалась!

— Вот не забывай только, что гадюки тут шипят и ползают, ага?

— Да уж… ко мне тут служанок своих приставить пытались, твоих оттереть… Наших.

— Вот именно. Наших. Не забывай об этом.

— Сонюшка, а что ты с Дуняшей делать хочешь?

— Я?

— Не скромничай, ладно? Я-то тебя знаю…

Софья пожала плечами. Действительно, идея ее, озвучка Алексея Алексеевича, разрешение Алексея Михайловича — и опять ее исполнение.

— У нее есть серьезный недостаток. Она считает, что все ей должно в руки даться просто потому, что она царевна. А так не бывает. Марфуша вот с утра до вечера училась, чуть ли не ночью по-польски говорила, а эта… Замуж здесь ее не выдашь — от греха. Замуж там… опозорит всю страну ведь!

— А ежели Грузия, Картли, Кахети…

— Ираклий? Так он пока от Нарышкиной не отошел. Отец о ней ничего не говорит?

— Говорит… редко очень. Ежели к слову приходится, упоминает, что для него это как омут был. Затянуло и не отпускало. А потом, со мной он в себя пришел…

— Да, вовремя спохватились.

— Думаешь, привораживала его Наташка? Али опаивала чем?

Софья хотела было пожать плечами, но потом решила промолчать вообще. Так многозначительнее. Это она не верит ни в птичий крик, ни в сглаз, ни в порчу. Но остальные-то подобной незашоренностью не страдают! Время такое!

Любаша получила нужный ей намек и принялась рассказывать, что есть на Москве шептуха. Говорят, очень сильная, что угодно отчитать может. Ежели понадобится — она бы, конечно, к ней сходила, только вот боязно…

Софья особенно не слушала.

Хороша ты, Любаша. И наша, что тоже хорошо. Я могу тебя понять, ты из моей команды, поэтому я внимательна. Но думала я сейчас о другом.

Будут ли у вас с отцом дети?

Какие?

Сколько?

В той реальности, которую она оставила, у Натальи Нарышкиной родился сын Петр. Кто будет в этой?

Как будет в этой?

Как бы ни было — вперед!

И река времени опять потекла вдаль, неся свои волны.

* * *

Письма от Марфы пришли одним пакетом.

Да-да, письма, именно так, во множественном числе.

По привычке, девушка вела чуть ли не дневник на разных языках, описывая все, что встретилось ей за день, то или иное событие…

Потом листки складывались конвертиком — и клались в специальную шкатулочку. На нем ставилась дата, письмецо запечатывалось сургучом, прикладывался перстенек… Уже потом все они были отправлены Софье.

Девочка читала — и словно воочию видела Краков.

Старый, красивый, каменный…

Вавельский замок, Петропавловский костел, Ягеллонский университет, памятник дракону, Рыночная площадь, Мариацкий костел — и вечно обрывающий мелодию трубач.

Каково там сейчас?

Софья вздохнула.

В той жизни она не раз бывала в Кракове. В той, не в этой. Здесь не прыгнешь в кресло верного «Мерседеса» Макса, не промчишься с ветерком, а уж о том, чтобы пересечь на машине всю Европу из края в край, — и не мечтай. Хотя когда-то она могла это сделать.

Могла…

А сейчас в Краков въезжала Марфа — и ее встречал молодой король.

Сестра писала, что король вполне симпатичный. Неглупый, не злой, портрет его, конечно, улучшил, но не сильно.

А еще — что лекарей тут нормальных днем с огнем не сыскать, и повитух — тоже. Не то что инструменты — руки никто мыть не приучен. Явропа-с… Так что, ежели Сонюшка знает травников…

Сонюшка знала. Просто не могла решить — что им выгоднее?

Королева Речи Посполитой Марфа — или регент и вдова короля Марфа? Решила пока подождать.

Сначала пусть сын появится, воспитаем его как надобно, — а это дело сложное, иногда только с одним ребенком из трех и получается. Потом определимся, что нам выгодно с точки зрения мировой политики… спешить покамест некуда. Так что и травников направим, и людей пришлем — пусть учат Явропу руки мыть да отдельные нужники строить.

Марфе, которую все уже называли Марией, город понравился. И в то же время…

На Москве много чего из дерева. А тут то камень, то халупы, неясно из чего слепленные. И люди такие же разные. Богаты дворяне и ужасны нищие.

На Руси не так, ой не так. Все чуждое, незнакомое…

Плюс вера иная…

Марфа, впрочем, кивала, улыбалась и со всем соглашалась, отлично оставаясь в глубине души православной. Она и детей своих так же воспитает. А то и окрестит втайне.

Конечно, русских там сейчас не любили. Ну и что?

В лицо гадости Марфе говорить никто не осмеливался. А за спиной… пошипят — успокоятся. Тем более что приехавшие с царевной русские дуэлей не понимали, а по-простому били в морды. А то что за развлечение — острой железякой друг в друга тыкать? Нет уж! Нахамил — получи по-простому. А уж потом, ежели встанешь, да зубы выбитые сломанными пальцами соберешь…

Сам же Михайло весьма задир не одобрял. Ему мир с Русью нужен был как воздух, на него османы зубы точили. И ежели что сорвется по вине горячих голов… да пусть эта шляхта сама удавится! А не то он поможет!

И, опять же, Марфа отлично научилась быть беспомощной. Глазками хлопала наивно, вид имела самый несчастный и убедительный… ну и у какого мужчины поднимется рука на женщину, которая нуждается в помощи?

Не бывало таких!

Крохотными шажками Марфа завоевывала двор, начав с канцлера, с которым сильно сдружилась по дороге. А уж когда ей кланялся сам Огинский… кто посмеет выразить свое порицание?

До конца своей она там никогда не станет. Но построить местный зверинец ей вполне по силам.

Еще Марфа писала, что без интриг — нигде. И хоть и была она коронована под именем Марии, а все ж таки нашлись умницы, которые собирались занять ее место. Ну а что?

У короля-солнце фаворитка — по нашему, по-простому, проститутка — государством из королевской постели правит — и ничего, все кланяются. Вот и тут нашлись похожие дамочки.

Но Марфа не дремала.

Мужа, спасибо урокам Лейлы, она к себе привязывала крепко, хотя и медленно. Но европейские дамы, считая себя просвещенными, знаниями гаремных красавиц не обладали. А зря, очень зря.

Михайло вдруг оценил жену, по которой не бегали строем блохи. И чистое постельное белье. И даже специальную пищу, приготовленную так, чтобы у него потом не болел желудок. Как уж Марфе приходилось для этого стараться — сказать страшно. Но мало-помалу она начала строить местную прислугу, а дальше — больше. Слово здесь, пара фраз там…

И Михайло Корибут принялся прислушиваться к молодой жене, обнаружив в ней и ум, и сметку, и желание помочь…

И к чему тут какие-то фаворитки? Или придворные дамы? Пусть у них даже пудреные парики, да по парикам тем мыши бегают.

Впрочем, официальная любовница, некая Марыся, отставку не приняла и начала распускать про Марфу гадкие слухи.

А то как же! Столько лет русские цари своих дочек за границы замуж не выдавали, а тут вдруг?

Уж не порченая ли Марфа? Али вообще бесплодная?!

Тут Софьин «отдел пропаганды» встал на дыбы. Четверо девушек — слабость?

Мужчины, вы сильно ошибаетесь. Сплетня — оружие ничуть не хуже еще не изобретенного револьвера. Разница только в том, что револьвер убивает быстрее.

Тем более — фрейлины ее величества. Молодые, красивые, разве что не в платьях по последней моде, а в сарафанах, но тут уж…

У нас на Руси так принято! И точка!

Женщины шипели, а вот мужчинам смеяться не хотелось. Потому что правильно подогнанный сарафан — это вам не мешок из-под картошки. Да и носить одежду уметь надобно. Можно и в роскошном платье коровой быть, можно и в простом сарафане выглядеть так, что мужики штабелями лягут.

Можно…

Тут ведь важна не одежда, а как она на тебе сидит, как пройтись, как повернуть голову — и еще тысяча мелочей, которые Софьины девочки осваивали с отрочества. И куда там местным дамочкам?

Показать сиськи — еще не значит получить мужчину, иначе все стриптизерши отбоя бы от женихов не знали. А еще — сладок запретный плод. Коий перед носом крутится, а рвать себя не дает. Только глазками лукаво постреливает и бедрами так покачивает под сарафаном, что у мужчин сначала слюна выделяется, а потом высыхает от волнения.

Так что на одну сплетню Марыси девочки ответили тремя своими. А уж что могли придумать четверо девчонок, которые не боятся ни бога, ни черта?

Придумали, да такое, что бедная любовница чуть ли не в тюрьму угодила. Сочинили, что забеременела та девка от Корибута, плод вытравила — к колдунье черной для того ходила. Сатане кланялась, да потом, когда невеста к королю приехала, поняла, что теряет мужчину. Захотела его приворожить, да куда там! Супротив истинной любви-то никакие привороты не властны.

Тогда Марфу попытались отравить, да Бог спас! Но не остановилась змеюка подлая, решила порчу наслать. К колдунье ходила, воск в воду лила, иголками в след тыкала…

Одним словом, спустя месяц любовнице было велено отправляться в свой замок, к мужу. А то несправедливо как-то. Мужчина дома сидит, а она при дворе собой торгует. Ну и что, что мужу уже семьдесят, а вам, дама, и двадцати пяти нет? Вы ж за него не за двадцатилетнего выходили, он не в единый миг постарел? Вот и катитесь, не мутите воду…

Софья вздохнула и решила отправить к сестре еще четырех девочек.

Пригодятся.

* * *

Царская свадьба.

Осенью, когда сняли урожай, решили играть свадьбу царя Алексея Михайловича с Любовью Пронской. Софья за этот день едва не взвыла. А уж что чувствовала бедная девчушка?

Сначала невесту принялись одевать с раннего утра. Нацепили сорок штук одежек, так, что Любава едва не задохнулась под ними. Уже потом Софья помогла — кое-что просто сняли втихарца, как часть перстней, ослабили ожерелье, а когда принялись волосы затягивать — Софья лично так на служанок зашипела, что те половину лент мигом потеряли подальше. Нечего тут скальп с девчонки снимать!

Потом принесли подарки от жениха — сладости, драгоценности, рукоделье… А чтобы женщина не забывала свое место в доме — еще и розгу в комплекте. Софья бы с радостью ее потеряла тоже, да нельзя.

Оставалось только ухаживать за бедной невестой. Хоть попить дать, чтобы девчонка не сомлела.

Носилась по терему сваха, специально приглашенная в Кремль Иваном Милославским. Суетливая, конечно, но вроде как безобидная. Иван сам заходил пару раз, поглядел на девушку и кивнул. За отсутствием отца, сегодня он должен был отдавать Любаву жениху.

Вот уж кто был доволен — род Милославских при царе остается.

Наконец девушку повели в крестовую палату. Завертелись плясицы, запели песни… Любаву усадили под образа, и настало время послать к царю — пусть идет за невестой. Алексей Михайлович решил жениться по старому чину — вот и пусть получает.

Но первыми в дверь вошли… вплыли клубы ладана. Софья скорее зажала нос. Не переносила она этой вони, чихала по-страшному. В церкви еще как-то терпелось, а вот когда лично ее окуривали — так чихать начинала, что едва голова не отрывалась. Любава, и так бледная, вовсе уж позеленела, и Лейла, приглашенная на торжество, сунула ей под нос склянку с уксусом.

— Дыши!

Девушка послушно втянула в себя едкие пары. Так-то, а то еще обморока нам на свадьбе не хватало.

За клубами ладана в дверь вплыл царский духовник, Лукиан Кириллов, за ним — патриарх и дьячок, который кропил все окружающее святой водой.

Потом вошел сам царь.

Уж как это получается у иных женихов и невест — бог знает. Но самый страшный крокодил в день своей свадьбы выглядит вполне даже симпатичной ящерицей. Улыбается, сияет, светится…

Не так уж и хорош был собой Алексей Михайлович — оплывающий, полноватый, одутловатый. Но столько тепла и любви светилось в его синих глазах — и в ответ ему из-под покрова засияли глаза невесты.

Сбывалась для мужчины его давняя мечта, его солнышко светлое, его счастье…

Софья даже залюбовалась. Но быстро опомнилась и принялась шарить глазами по лицам бояр. А лица были… не самые однородные. И выражения у них тоже были…

Вот Ордин-Нащокин улыбается, Милославский тоже доволен, а вот это что за тип… а, Голицын! И чего мы кривимся, родной?

А типчик-то смазливый… бородка подстрижена-уложена, глаза синие, наглые — так и шарят. Невеста-то под покровом, а вот царевна с открытым лицом. Аж впиявился, умник!

Будь на месте Софьи любая другая царевна, наверняка бы смутилась. Софья же смерила его насмешливым взглядом.

Смазлив, неглуп, но явно по лбу пока не получал.

Взгляд синих глаз сменился на заинтересованный. Софья усмехнулась — и обратила внимание на свадьбу. Не стоишь ты, Васек, того, чтобы на тебя дольше двух минут смотреть.

А свадьба шла полным ходом. Царю уже откупили место и теперь слуги расставляли блюда. М-да…

Уж сколько лет здесь Софья, и понимает, что все вкусно, а как привычного не хватает!

Салатика оливье, в котором так удобно выспаться на чужой свадьбе, опять же, колбаски докторской крахмальной… вот уж не думала, что скучать будет — а накатило. Хоть бумагу жуй.

У них-то с Володей не так было. Весело, шумно, ребята напились, их на стройку затащили закат показывать с высотки, двое вообще на бульдозере приехали… умники.

Тем временем принялись чесать и крутить невесту, то есть менять ей прическу — с девичьего убора на бабий. Покров, правда, оставили. Софья опять принялась разглядывать бояр. Куракин чему-то улыбается. А вот Ромодановский задумчив…

Потом, оставшись одна, она перенесет все это на бумагу. Потом сравнит с чужими наблюдениями и потом же решит, за кем надо приглядывать тщательнее.

Потом…

Тем временем Иван Милославский передал все права на девушку ее мужу, ударив плетью по спине. Софья мельком подумала, что она бы не согласилась на подобную наглость. Она — женщина, а не так вот…

Но наконец молодых повели в церковь. Всех, кто встретился, разгоняли с их пути, чтобы не перебежали им дорогу, не навлекли беду…

Ни Софья, ни царевны в церковь не отправились. Неприлично это…

Оставались в той же палате. Младшие царевны — за занавесью, старших же, в том числе ее, ну и Евдокию заодно, усадили за общий стол — Алексей настоял. А почему нет?

Все царевны, кстати, выглядели по-разному. Если Анна и Татьяна были спокойны и чуть задумчивы — им-то такого не досталось, то Ирина Михайловна явно была раздосадована, сверкала глазами. Она и атаковала первая.

— Вы, сестрицы, обратно, в Кремль, не собираетесь ли?

Сестры переглянулись, качнули головами. Какой там Кремль! Они уж и забыли, когда жили, подчиняясь всем его правилам, хоть писаным, хоть неписаным. Софья вот точно знала, что Татьяна уже давно выбирается из Дьяково на этюды. Сидит на берегу реки, пейзажи пишет…

А запри ее в клетку?

Да она от тоски помрет!

— А ты пригласить хочешь, Аринушка? — Татьяна и ответила первой. Творческая натура, огонь-баба…

— То ж не от меня зависит, от братика нашего…

— Братику не до нас, у него теперь новая жена.

— Не из ваших ли выкормышиц? Недаром ведь Сонькина прислуга от нее не отходит?

— Из Милославских, потому Сонюшка о родственнице и заботится. А тебе-то какая в том печаль?

— Вы уедете, а нам тут жить…

— А ты не задевай всех подряд, и жить будет куда как легче, — посоветовала царевна Анна. — А то властна ты не в меру, иногда кажется, что ты братику нашему не сестра, а жена.

Вот это был удар.

Ирина Михайловна пошла красными пятнами, прикусила губу…

— Давно ли ты, Анька, со мной так разговаривать силу взяла?

— Ты бы, Аринушка, не о моей силе задумывалась, а о своей доле. Сама век в девках, так и Дуняшу решила под свой венец постричь? Нельзя так. Девке уж двадцать, а она знает меньше, чем та же Сонюшка. Ни принять кого, ни поговорить, разве что шелками шить умеет, так на то и без нее мастериц хватит. А царевне бы о другом думать след…

Дунька вспыхнула маком, но смолчала, переводя взгляд темных глаз с одной тетки на другую.

— А то не тебе решать…

Ирина Михайловна змеей шипела.

Татьяна улыбалась ей так, что было неясно, у кого клыки ядовитей.

— Ты молись, Аринушка, чтобы мы обратно не вернулись. А то ведь займемся… решением. Наплачешься тогда, отольются кошке мышкины слезки. Али не помню я, как ты Анну травила, как на меня брату наговаривала?

— Не бывало такого!

— Да неужто? Вот и пусть не будет. А то не обрадуешься… Ежели мы вдвоем сюда вернемся, так ты радости не испытаешь…

Вот это уже правильно, отметила для себя Софья. Пугать ее, пугать и побольше. Сейчас она силу почувствовала без сестер, приближенной к брату себя возомнила. А надо ей напомнить, что номер-то ее десятый. И что ежели ей всерьез заняться — хрупнет, как пирожное-безе.

Тогда пакостить она все равно будет, но исподтишка. Тихо-тихо…

Да и призадумается, выгодно ли ей гадить тем, кто в Дьяково. Сейчас-то она одна, сама себе хозяйка. А станет их опять трое, да еще младшие царевны подросли…

На лестнице зашумели, возвращалась свадьба, щедро осыпаемая льном и коноплей.

Теперь уже всех кормили по-настоящему, так, что стол в буквальном смысле слова ломился. Но молодые все равно не ели. Сидели, глядели друг на друга…

А вот Голицын поглядывал на молодых царевен. Нехорошо так поглядывал, расчетливо, умно…

И все чаще его взгляд останавливался на Софье, все ярче блестели синие глаза… хорош, собака. И прекрасно об этом знает. И пользуется умело — не первый раз? Ой не первый…

Кто сказал, что жиголо — это изобретение итальянцев?

Царевна меланхолично ковыряла красную икру и думала, что это — обратная сторона затворничества. Есть терем — нет Васечек.

Нет терема? И такие Васечки лезут тараканами, надеясь через свои мужские достоинства получить место потеплее…

Ну да ладно, ежели что — обеспечим.

Самое теплое место у нас, как известно, в печке. Доменной.

* * *

Наконец молодых проводили в опочивальню, закрыли за ними двери и поставили стражу. Отгонять слишком умных. Ну и от всякой нечисти, наверное…

Алексей Михайлович двигался вполне бодренько, сказывались посты и молитвы. Любава чуть пошатывалась от усталости, но тоже шла. Софья с недетским цинизмом рассудила, что не тот у отца возраст, чтобы молодую жену в постели загонять, успеют выспаться — и решила сама также отправиться в постель.

Ба-аиньки…

У нее-то возраст маленький, она — растущий организм…

Софья развернулась и потопала к себе… чтобы почти у дверей наткнуться на Голицына. Вынырнул, как черт из унитаза, царевна едва в него не впечаталась, хотя явно ведь того и добивался…

Уже и руки протянул — подхватить, прижать… Софья едва не сплюнула.

Вот наглец, а? Без мыла в фавориты лезет!

Хорошо — она.

Вполне умная, современная — поздневременная? — прошедшая огонь, воду и фаллопиевы трубы сексуальной революции. Чтобы повестись на мужика на пятнадцать лет старше себя… Можно, кто бы спорил! Но не в этом времени! И не ей!

— Простите, государыня царевна.

И голос какой! Теплый, бархатный…

— Бог простит, — неприветливо буркнула Софья.

Он же подаст. И поддаст, если очень попросить.

Голицын явно ожидал не такого ответа, растерялся на пару минут — и этого времени хватило Софье, чтобы проскользнуть в свои покои. Можно бы, конечно, крикнуть своим, выскочили бы служанки, мгновенно бы беднягу обработали… только к чему?

Просто взять на заметку. И точка.

Интересно, женат сей кадр — или не женат? Надо навести справки…

Кадр оказался женат, хотя пока и бездетно… На Феодосии Долгоруковой. Нет, не Юрьевне. Васильевне. Да не все ли равно?

Род-то один…

* * *

Следующие несколько дней Василий Голицын несколько раз попадался на глаза Софье. И при таких обстоятельствах, что не обратить внимание было нельзя. То в церкви неподалеку встанет и такие взгляды бросает, что чуть полог не дымится.

То в переходах попадется вроде бы чисто случайно…

В итоге разозлились на него все. Софья — этот гад что, скомпрометировать ее взялся? Алексей — что за новости, как какой-то тип смеет увиваться вокруг моей младшей сестренки?! Иван Морозов — что за наглость, как этот Голицын вообще смеет?!

Мало ли, что у него род и древний, и богатый… в глазах троицы юных авантюристов это не давало никаких преимуществ. Ну род. И что? На каждый род найдется свой урод!

Хотя собранные сведения были достаточно интересными.

Василий был умен, честолюбив, образован… не лезь он без мыла в фавориты — был бы отличный преподаватель для их школы. Или секретарь Алексею Алексеевичу. Или кто еще, для поручений…

Алексей Михайлович отдал бы боярина, он бы сейчас и шапку Мономаха отдал не глядя. После свадьбы мужчина пребывал в таком счастливом настроении, что просто парил над землей. Светился и сиял.

Софья переговорила с Любавой, но та тоже была довольна и счастлива. Ну да, на сексуальные подвиги девушку тоже не тянуло, есть такие — поздно созревающие. А вот тепло, любовь, забота — это ей Алексей Михайлович давал в громадном объеме. Что и нужно было.

С другой стороны, вроде бы Голицын ничего серьезного еще им не сделал? Убирать его превентивно?

Так бояр не напасешься! А вдруг его куда к делу пристроить удастся? Да и не за что пока…

Ну, клеиться вздумал. Так скоро и на Ивана начнется охота со стороны боярышень. То есть — их родителей. Жених-то каков! Ближний, собинный друг царевича! За такого руками-ногами хватаются, слава богу, Феодосия пока всех разгоняла, твердя, что маловат еще сынок. Хотя здесь куда как раньше женили. Софье уже было четырнадцать, так что ее можно было выдавать замуж. Ну, через год-два так точно…

Ну да она — царевна, замуж ее не выдадут, но любовников-то никто не отменял…

Софья поморщилась.

Любовников не хотелось. Колода, в которой выбирается то валет, то король, — это для тех, кто не нашел своей половинки. А у нее-то было уже, было! Володя, хоть и размылось за давностью лет многое, был ее частью. Одни мысли, одно дело, одна душа, даже одно дыхание. Софья помнила, как его лишилась.

Вот это она хорошо помнила.

Как окаменела, как хоронила, утешала родных, отдавала приказы, как искала — КТО!

И только потом, когда узнала, что муж отомщен, — позволила себе уехать. Спряталась на даче, выхлестала почти две бутылки водки — и вот тут ее пробрало, да так…

Выла, билась в истерике, орала дурным голосом… хорошо хоть стояла поздняя осень, соседей почти не было, а ежели кто и был — к ее даче не пришли. Ну и не надо было…

Софья тогда дня три провела в состоянии полубезумного пьяного растения. Чудом пришла в себя — и зареклась. Навсегда запретила себе такое.

Страшно было…

А что самое ужасное, она где-то в глубине души чувствовала нечто подобное к брату, к Ивану Морозову… одна команда.

Часть ее самой, ее души…

Случись что с ними — сдохнет на могилке. Собакой выть будет, пока не сдохнет. Один раз пережила, второй раз и хрупнуть может, надломиться…

Обратная сторона медали. Сильные люди и чувствуют тоже сильно и остро…

Утешало только то, что ребята так же относились к ней.

Не прошло и пары недель после свадьбы, как Софья уехала с младшими царевнами в Дьяково. В Москве остались — ненадолго — царевич Алексей с другом, а из царевен — Ирина и Евдокия. Они свободно занимали несколько теремов… ну, пусть их. Да, основа всего — правильное воспитание ребенка, Софья в очередной раз в этом убедилась.

1671 год

— Сэр Ньютон? Что скажете?

— Тсаревна, это нечто! Ваш ресепт…

По-русски ученый говорил пока еще не очень хорошо, коверкал слова, но Софья не отставала. Средневековый английский ей тоже горло царапал. Так что осваивали вдвоем. Исаак спрашивал у нее по-русски, она отвечала по-английски, в случае чего оба переходили на латынь. И искали взаимопонимание. И ведь находили…

— Ваш рецепт. И сэра Глаубера…

— Не скромничайте, тсаревна. Если бы не вы…

Сегодня на полигоне испытывали — да, именно его.

Динамит.

Гений — он гениален во всем. Жестоко, страшно, но факт. Софья знала, что должно быть сделано. А вот сэр Ньютон придумал — как. Используя совместные наработки с Глаубером, они таки получили нитроглицерин. Да, немного и с громадным трудом, но получили!

А в нескольких кузнях шли испытания и наработки. Там создавалось казнозарядное и нарезное оружие. Софья отлично понимала, что желающий мира должен готовиться к войне.

И она готовилась.

Хотя ученым о своих планах не говорила.

Казнозарядное оружие и более чистый порох — игрушки Алексея Алексеевича. А ей лично динамит на Урал нужен. Горы взрывать. Ну а что? Нобель вот мечтал о такой карьере для своего детища, почему ей нельзя?

Но ежели что — она тоже премию учредит. Ньютоновскую. Или Глауберовскую…

Страшно?

Цинично?

Вы это тем родителям скажите, чьих детей крымчаки в полон уводят, тем детям, чьих родителей у них на глазах вырезают, тем девушкам-полонянкам, которыми на рынках рабских торгуют…

Тем, у кого родные дома на глазах горят, а на улицах сел и деревень трупы валяются вповалку… вы скажите.

И послушайте, что они вам на это скажут. Если вообще кто-то будет использовать слова. Вот Софьин знакомый десантник после Чечни за некоторые вопросы сначала бил, а уж потом… и осудить его язык не поворачивался. Он там ногу оставил, здоровье, девушка его бросила, а на нищенскую пенсию, знаете ли, которую благодарное государство платит своим героям…

Кошку на нее прокормить можно. Если минтаем и без изысков. А то кошачий корм иногда стоит подороже килограмма мяса.

Так что парень был иногда несдержан и весьма неполиткорректен в выражении своих эмоций. Зато — профессионал каких поискать.

Софья отлично понимала, что воевать рано или поздно придется. Даже если не с турками — так за Крым. То есть все равно с ними. И может, еще с кем-нибудь. Вроде как Петр со шведами цапался… неясно зачем, но было ведь?

Во всяком случае, поговорку «огреб, как шведы под Полтавой», Софья помнила. И про Мазепу, с которым надо бы еще разобраться. Но пока о них слышно не было. И в Швеции был вроде как Карл… а ведь мелкий еще…

Ну да, сейчас там Карл Одиннадцатый, коему еще и двадцати не сравнялось. То ли ему лет пятнадцать, то ли семнадцать… Софья подумала насчет сестренок.

А почему бы нет?

Еще одна помолвка — и мы получаем дружественную Швецию. Кто у нас из сестренок годится?

Дуньку отбрасываем сразу, остаются у нас Екатерина, Мария и Феодосия. Вот если Катюшку начать готовить к доброму делу? Станет шведской королевой, будет убеждать мужа подарить Руси те болота, в которых Санкт-Петербург стоять должен. Или поменяем на что-то приличное.

А лучше — СП создадим со шведами. Построим вместе?

Белые ночи — это очень красиво. Только столицу там устраивать не будем. Болото в комплексе с тектоническим разломом — неудачное место. А вот ежели город влюбленных…

На болоте?

Ну и что, любовь затягивает…

Львы, фонтаны — и если удастся пристроить сестренку, назвать город в ее честь. Екатеринбург?

Софья усмехнулась, продолжая обдумывать идею.

Катенька ее младше на год, там плюс-минус пара месяцев, не важно. То есть с мужем у них будет подходящая разница… так что девочек принялись учить по полной программе, но уже не совсем тем языкам. Латынь — да. Но шведский, датский — вот кто лучше освоит и усвоит, та и будет. А пока…

Надо будет изложить свою идею брату, как время будет. Но вряд ли Алешка будет сопротивляться. Кстати, не факт, что и шведы будут против. И надо подумать, куда еще двоих малявок пристроить. В Европы.

Они там настолько между собой перероднились, что, глядя на портреты, генетику создать хочется на три века пораньше. Явные признаки вырождения на мордах.

Опять же, дочь государя Московского — это вам не какая-нибудь там Ангальт-Цербстская. На этот Цербст плюнуть-то нельзя — соседей забрызгаешь!

И что самое приятное — дети девчонок на русский трон никак претендовать не смогут.

Они ж не православные. Народ их просто не примет. Для людей сейчас что папуас из Зимбабве, что немчура католическая, али там протестантская — все едино. Посмотреть на зверушку, конечно, забавно, но не давать же ей собой править?

Кстати, и отец сопротивляться не будет, пока он счастлив, ему весь мир переженить хочется. Пусть все порадуются!

Можно пока заключить помолвку, а там, дальше, будет видно, кого из сестер посылать к Карлу?

БУМММ!!!

Взрыв отвлек Софью от ее мыслей. Девушка улыбнулась. Крохотный кусочек динамита, совсем крохотный. Но тем не менее…

— Мы это сделали?

— Да…

И на грани сознания…

Господи, помоги мне. Я не хочу причинить никому вреда, но и тех, кого люблю, в обиду не дам.

* * *

— Что случилось, Любушка? Ты меня зачем в Москву вызвала?

— Сонюшка! Радость-то какая! Непраздна я!

— И года еще не прошло, а ты уже? Ну, папенька! Герой!

— Старец Симеон рассчитал возможную дату зачатия и составил гороскоп для ребенка. По его словам — он станет великим правителем и героем, равных которому не будет на земле.

— Вот как?

— Да, на небе появилась новая звезда. И старец сказал, что наш ребенок родится тридцатого мая… он даже стихи в виде звезды написал, вот они…

Софья бросила равнодушный взгляд на лист. Намного больше ее заинтересовала другая информация.

— Любава, а правителем чего станет твое дитя — старец не говорил?

Любава запнулась. Задумалась. И ахнула, прижимая руки к щекам.

— Сонюшка, да неужто?!

Радости в ее голосе ни на грош не было, один ужас.

Неглупа была девушка и выстроить простейшую цепочку могла. Великим правителем — если Руси, то что случится с Алексеем? С чего вдруг такие предсказания?

— Над этим стоит задуматься…

— Сонюшка, но ты же не…

Выговорить страшные слова Любава не могла, но Софья поняла и так. Ты же ничего не сделаешь моему ребенку, правда?

Софья едко фыркнула.

— Любава, ты ума, что ли, лишилась, как затяжелела?

Именно этот едкий тон и успокоил молодую царицу. Начни Софья сюсюкать, успокаивать — она не поверила бы, а тут — яд в голосе царевны был воистину лечебным — хоть сцеживай.

— Сонюшка, так что же…

— А вот то. Вариантов тут несколько, — Софья привычно принялась расхаживать по комнате. — У твоего супруга еще пара детей кроме Алешки есть. Федя, Иван… оба мальчишки неглупые. Правда, Федя вот в науку вдарился, а Ванюша больше к церковной премудрости тяготеет, остальное-то ему тяжко по слабости здоровья, но они все ж таки есть. Чтобы твой сын стал на Руси править — нужно всех троих убрать.

— Да что ты такое говоришь!

— А то ты не знаешь, что татей хватает?

— Ох, хватает…

— Тем не менее, убрать всех троих будет сложно. А тятенька как к этой новости отнесся?

— Сказал, что любому ребенку рад будет.

— Насчет царствования?

— И земель, дескать, на всех хватит.

— Во-от… То есть возможно, имеет место быть пропаганда, направленная на вбивание клина между отцом и сыном. Не нравится Симеону, что Алексей сейчас такую власть забрал…

Дальше продолжать не стоило. О нелюбви между старцем и царевичем в Кремле только колокола и не сплетничали. Остальные все знали. Соответственно, старец сообщает о рождении великого правителя, царь умиляется, старший сын обижается, начинает ревновать, и теперь обижается уже царь. Вроде бы и нехитрая интрига, но посеять крапивное семя несложно, а ты поди сорняк потом выполи?

— И что же делать теперь?

— Тебе? Рожать!

— А ежели…

— Любавушка, ежели у тебя мальчик родится и ежели родится он тридцатого мая — отлично. Будем ему королевство присматривать. А коли девочка? Или вообще двойня?

Любава закивала. Софья усмехнулась.

— Единственная у меня к тебе просьба будет… сможешь ли ты батюшку уговорить?

— Смогу.

— Ты хоть выслушай — о чем я тебя попрошу.

— Сонюшка…

Любава хотела сказать, что любая просьба, хоть бы и голой по колокольне пробежаться — это слишком малая цена за все, что Софья для нее сделала. Но царевна подняла руку.

— Ежели у меня брат будет — я хочу, чтобы его назвали Владимиром. Сможешь?

Любава истово закивала. Конечно, сможет!

Правда, Симеон что-то уже намекал насчет Петра… но к черту Симеона!

Софья сказала — Владимир?! Вот и попробуйте оспорить, что это плохое имя для будущего правителя! А чем он править будет… вот Алексей Алексеевич мог правителем Речи Посполитой оказаться — при живом и здоровом отце. И ее ребенок, может, так же будет… Земля большая, места хватит.

Софья же раздумывала над тем, что надо усилить охрану брата. Вроде бы и так бережет его как может, но вдруг она что-то не предусмотрела?

С чего вдруг Симеон принялся за такие пророчества? Кукарекнуть захотелось, а там хоть не рассветай? Или есть основания?

И коли есть основания — не стоит ли их вытряхнуть из этого слишком умного типа?

Или он просто досаду выплескивает, после того как его проект академии опять завернули? А получилось это благодаря Алексею Алексеевичу. Именно он заметил, что академия Симеонова будет шишкой на ровном месте.

А то нет?

Вот кто из ученых с мировым именем там преподавать станет? Сам Симеон? И что преподавать?

Астрологию?

А языки? А математику? А…

Одним словом — сначала наберите преподавателей… нет-нет, иезуиты не подойдут. И все, кто имел к ним хоть какое-то отношение, — тоже! Вот еще не хватало! И мы обязательно проверим каждого, а как же иначе!

Мягко говоря, старцу это не понравилось. Хотя почему его называют старцем — Софья так и не поняла. Родился-то он в 1629 году, так что ему сейчас около сорока, кстати — отец в том же году родился — ровесники? Точно, но один почему-то старец, а второй — молодой и женился. Интересная градация. Обрить гада! Налысо!

Какое-то время Софья раздумывала над этим проектом. Потом переключилась на насущные дела и временно выкинула Симеона из головы.

Может, и зря.

Но как-то не хотелось ей убивать человека просто за то, что он — лизоблюд. Это ж половину бояр прикончить придется! И то — сразу на их места найдутся желающие… Половину Руси?

Черт с ним, с Симеоном. Это хотя бы зло известное.

А вот в Турции…

Была б Софьина воля — черти б побрали султана Мехмета. Там явно назревало что-то нехорошее. И казаки приносили с Дона тревожные вести. Они-то на этом сидели, как на пороховой бочке. И сообщали, что набегов стало меньше, а караванов с оружием больше, одним словом — что-то зреет. Вроде бы война — а вот с кем?

Судя по направленности и по городам, в которых постепенно собирались силы, продовольствие, фураж, — в этот раз турки нацелились на поляков.

И что делать будем?

Коалицию бы…

Софья была не настолько самонадеянна… ладно, раньше она Турцию всерьез не воспринимала, как и любой, кто там отдыхал. Увидели б гордые османы, во что превратилась их империя, — из гроба бы встали, чтобы туда потомков загнать. Но сейчас это была серьезная сила, которая могла выставить армию в несколько сотен тысяч человек. И как тут воевать?

А вот так. Не числом, а наукой. Иначе и не получится.

Ребят Алексея слишком мало, пока еще и двух сотен нету. Да и не все они воины, есть и чиновники, и будущие ученые — и бросать их в мясорубку нельзя ни в коем случае.

Казаки?

Вот тут уже интереснее. Но и их беречь надобно. Одним словом — даешь взрывчатку — и наплевать на все конвенции! Ей свое отстоять надо, так что не обессудьте. Она к османам в гости первой не лезла.

Нет. Может, потом полезла бы из-за Крыма, но это потом, потом… А ежели к ней на порог с войной явились — вот и не обессудьте, ноги вырвем!

Все шло тихо, спокойно и как-то буднично.

Дети учились, выучившиеся присылали отчеты, шли научные работы под руководством сэра Исаака Ньютона, воспитывались царевны, мечтала о сыне Любаша… кстати, Симеон оченно упрашивал назвать его Петром, но наткнулся на сопротивление и царицы и царя.

Первая была согласна только на Владимира. Второй не желал расстраивать жену и пожимал плечами — какая разница, как назвать ребенка? Был бы здоровенький да умненький, а великий царь у нас уже есть… Вот Алексей Алексеевич в возраст войдет — никакого другого не надо будет!

Время шло…

1672 год

Симеон предсказывал, что царевич родится в мае. В самом конце оного. Софья только фыркала, на пальцах объясняя Любаве, что критические дни прекращаются с первым же месяцем беременности. И вычислить, когда царица затяжелела, — несложно. Прибавляем еще девять месяцев и радуемся жизни. И себе — в роли великого пророка. На такое-то любая повивальная бабка способна. Любава, подумав самостоятельно, согласилась с Софьей — и теперь доморощенному старцу доставалось с двух сторон. А ежели жена на человека фыркает, то и муж поневоле поменьше с ним общаться будет, дабы не раздражать беременную женщину.

И вот, двадцать восьмого мая начались роды.

Узнав об этом, старец ринулся в церковь и принялся молиться, чтобы роды состоялись тридцатого, потому как именно тогда ребенок станет великим царем.

Софье тоже сразу сообщили. В конце мая, числах в двадцатых, она по просьбе мачехи специально переселилась в Кремль, чтобы быть с ней рядом. И теперь смотрела… м-да. Кажется, процессу надо было помогать.

За ее спиной косились и переглядывались, но она не обращала внимания. Царевна Софья постепенно становилась силой, с которой надобно считаться. Ты ей сейчас не то скажешь, а она тебе развернется, да в ответ. А то и брату пожалуется. А тот — отцу. Нет уж, лучше ей поперек дороги не вставать.

И то сказать — вроде как пигалица, но как держится! Как говорит! Иногда и не скажешь, что ей еще пятнадцати нет… Кто ж ее посмеет выставить?

Вроде бы и не место девке на родах, да еще с туркой своей чернявой пришла, а поди, запрети. Когда и царица, матушка, руку к ней тянет, остаться просит…

Софья успокаивала Любаву, гладила по голове, отирала пот, поддерживала при схватках — и хмурилась. В родах она разбиралась слабо, из опыта у нее был только роддом, в котором она рожала своего сына, но верная Лейла, глядя на царицу, качала головой.

Бедра широкие, а вот сил родовых маловато. Долго рожать будет… Тут Ибрагим надобен.

Софья только головой покачала. Ибрагим… кто ж его пустит во время родов к царице? И так не продохнуть было бы от бабок, нянек, мамок, богомолиц и прочей шушеры… царевна принудительно половину повыгоняла. Нагло подходила, спрашивала: «Ты чем тут занимаешься?» и если выяснялось, что полезного труда от дамы не дождаться, — выгоняла оную за дверь. А что?

Пусть там молятся!

Алексей Михайлович удалился в церковь. Тянулись часы.

Лейла мрачнела. И к вечеру первого дня честно сказала Софье:

— Надо Ибрагима звать. Сами мы не поможем, а она и не разродиться может…

Ибрагим тоже был в Кремле, как и Софья. Но вставал вопрос — как его протащить в мыльню, где рожала Любава.

Ответ нашелся быстро. На беднягу навертели кучу тряпок, напялили платок, раскрасили лицо, и Софья лично провела его, объявив, что это известная в Дьяково повивальная бабка. А как еще?

Ибрагим посмотрел на мучающуюся царицу, осмотрел ее живот, потом ощупал что-то у нее внутри — и кивнул.

— Знаю я, что с ней такое. Меня и тому учили, мой отец лекарем известным был… Ежели б меня тогда эти звери не украли, я бы с ним работать стал. Я ей сейчас дам одну настойку. Будет не так больно. Потом ребенка надо будет поворачивать и вытаскивать. Он крупный — и поперек лег, так она долго не разродится, а все слабеть будет…

— Чем эта настойка опасна?

— Дите сонным будет…

Софья отмахнулась.

— Но выживет?

— Должен…

В голосе Ибрагима звучало сомнение. Софья вздохнула. Вот такой выбор. Ежели Любава сама не разродится — погибнет и она, и ребенок. Плохо.

Ежели сама разродится — все равно возможны осложнения. Но тут ее крайней не сделают.

А ежели они помогать ей начнут, да вдруг что случится — тут Симеон отыграется… да и плевать! Софья приняла решение достаточно быстро. Любава была ее человеком. Дать девчонке умереть или ждать у моря погоды — не выход. А значит…

Ибрагим — он ведь тоже ее. И если она не станет доверять своим людям… да, не на сто процентов, но сейчас он может сделать лучше! Так пусть делает!

Софья не знала, что сейчас в церкви, где молился Алексей Михайлович, состоялся разговор между ним и старцем. И разговор достаточно жесткий.

Симеон ведь тоже молился… за то, чтобы царица родила тридцатого числа[4].

Естественно, Алексей Михайлович сильно разозлился.

— Ты, старец, царице смерти желаешь? Два дня в муках рожать?!

— Не желаю я зла ей. Но ежели сын твой, государь, родится тридцатого — воссияет над ним великая звезда…

— А мать его умрет в страшных мучениях, так, что ли?

Примчавшийся по вызову сестры Алексей Алексеевич также пришел в церковь поддержать отца — и с налету атаковал Симеона. Впрочем, хитрый старец не растерялся.

— Не умрет она! Суждена ей будет жизнь долгая…

— Ты это на звездах прочел… астролог? — Случайно или нет, Алексей Алексеевич произнес последнее слово так, что получилось «астроолух». Хотя Софья к данной профессии относилась без особого пиетета, повторяя брату, что звездам до людей дела нет. С тем же успехом можно и по урожаю брюквы гадать — уродилась крупнее на третьей грядке, значит, заморозки придут. А если на пятой — так у бабки Маланьи всенепременно кобель на гулянки сбежит. Естественно, мальчишка усвоил отношение сестры — и теперь трепал несчастного старца, да так, что только пух и перья летели.

— Государь царевич, звезды…

— Говорят тебе, что жена батюшкина умереть должна во время родов? Двое суток мучиться — это ж кто выдержит!

— Государь царевич…

— Тебя бы на это время под плети положить, да сечь, как у царицы схватки начнутся. Посмотрел бы я на тебя… с-старец.

Симеон принял вид несправедливо обиженного, но сказать ничего не успел. Алексей Алексеевич подхватил царя под руку.

— Пойдем, батюшка. Я тебе сейчас отвара травяного налью, дабы ты чуть успокоился, настоечки на пустырнике накапаю… И не волнуйся за Любушку, ежели Соня с ней — ничего плохого не случится.

— Так ты в сестре уверен…

Алексей Михайлович чуть нехотя, но подчинялся сыну, принимал чашку с настоем, смотрел, как сын наливает себе то же самое — и только потом отвечает.

— Нет, батюшка. Не все в Сонюшкиных силах, но точно знаю, что для своих родных она в кровь расшибется…

— А ежели покажется ей, что новое чадо тебе соперник?

Симеон таки подполз — и не утерпел укусить. Видимо, переполнилась чаша терпения. Сверкнул глазами, взмахнул широкими черными рукавами рясы, выпрямился, на посох оперся, чтобы внушительнее вышло. Увы… у Алексея он вызвал ассоциацию только с самцом голубя-сизаря, который важно расхаживает на крыше. Алексей же Михайлович и вовсе на него не взглянул, поскольку сын весь вид загораживал.

— Не посчитает ли она жизнь младенца платой за твое благополучие?

Вот тут Алексей Михайлович вскинул голову, словно не веря своим ушам, но обрушиться на наглеца — ты в чем царевну упрекать вздумал, борода козлиная?! — не успел. Алексей Алексеевич расхохотался так, что светильники вздрогнули, а бояре, кто слышал — шарахнулись в разные стороны. Весело, заливисто, откинув назад голову… и словно сломал зловещие чары, наползающие на людей.

— Да ты в уме ли… астроолух? Чем мне меньшой братец соперником станет?! Ему еще вырасти надо, мне ж семнадцать лет! Не соперник он мне, а помощник, а случись что — так и преемник. И Софья лучше меня о том знает. Да и я… случись со мной что — лучшей сестры, чем Сонюшка, никому бы не пожелал. Она жизнь положит, а из мальчика государя вырастит! Или ты о своем предсказании? Дескать, великим государем чадо сие станет?

Судя по кислой мине на преподобном личике… Но Алексей видел и то, как проясняются глаза отца — и рванулся в атаку. Дальше, до конца растоптать негодяя! Чтобы не смел болтать своим языком поганым где попало и кому не надо!

— Да ежели и станет — или ты и государство ему предсказал? Глядишь, он в Швеции воссядет, или на троне османов, или вот Крым отвоюем у них… да мало ли что и как случиться может! Не-ет, ты либо из ума выжил такое говорить — либо на царевну зло умышляешь!

И все это уверенно, с натиском, звонко, громко… пусть все слышат, пусть знают…

— И то верно… — Алексей Михайлович встал рядом с сыном. — Детям своим я как себе верю, никогда меж ними раздора не бывало. А ты меня хочешь заставить в чаде своем усомниться? Не много ли на себя берешь, старец? Да и случись что не так во время родов — все в воле Божией! Ежели Любава пожелала, чтобы Сонюшка рядом была, — значит, доверяет она моей дочери. И та все сделает, чтобы доверие оправдать…

— Верно, отец…

Алексей Алексеевич положил руку на плечо отца. Поддерживая, показывая, что тот не один. И припечатал Симеона, вовсе уж добивая…

— Иди-ка ты отсюда, пока палками не погнали… пророк непризнанный. И там, за стенами Кремля, можешь молиться сколь угодно, чтобы царица мучилась, а царевна семью свою предавала. Да и обо мне помолиться не забудь, а то не дай бог, к братцу привяжусь, вместо того чтобы подушкой младенчика накрыть, — вдруг он угрожать мне вздумает. Младенцы-то, они и описать могут…

Симеон сгорбился.

Это был проигрыш. Вчистую. Нагнетать обстановку теперь не удастся, к царевичу его точно не подпустят, стоит только царице узнать о его предсказаниях, особенно о первой их части, а о второй и не вспомнят. Да и царь смотрит, как на что-то очень неприятное. Может, Симеона со двора и не погонят, но сейчас лучше уйти.

Не просто так.

В храм.

И молиться у всех напоказ.

— Прости ему, Господи, ибо не ведает…

— Бог тебя простит, — припечатал напоследок Алексей Алексеевич — и отвернулся, уводя за собой отца, усаживая и приказывая сменить чашу — отвар-де остыл, пока тут некоторые пытались на царицу беду накликать…

Симеон плюнул с досады, оттертый засуетившейся челядью и боярами — и ушел молиться в храм. Пусть! Вот через два дня они увидят, да еще как увидят!..

Не успели.

Два дня Ибрагиму не понадобилось. Снадобье действовало отлично. Любава чуть расслабилась под его действием, а мужчина осторожно повернул ребенка и принялся его вытягивать. Даже в полусонном состоянии тело царицы стремилось вытолкнуть из себя чадо.

— Тужься! Давай, девочка, сильнее! Ну!!! — подбадривала ее Софья.

Любава так цеплялась за руки девочки, что на следующий день на них кровавой синью налились следы ногтей. Но разве это было важно?

Самым важным было другое. Ибрагим правильно повернул ребенка — и вот показалась головка, плечики, выпачканные в чем-то слизисто-красном, а там и ручки…

И наконец Лейла подхватила на руки ребенка, который слабенько замяукал, словно котенок.

— Мальчик! Государыня, мальчик!

Софья улыбнулась, глядя на чадушко.

— А крупный…

— Володя, — сквозь полусон прошептала Любава, когда мальчика приложили к груди.

Софья смахнула слезинку. Так отозвалось в ней это имя, родное имя, имя ее мужа. Тогда, давно, триста лет тому вперед…

Володя…

Тебя еще нет, мой любимый, мой муж… А для меня и не будет никогда, не встретимся мы уже, родной мой. Да и не факт, что мне еще кто-то, кроме тебя, нужен… с кем я еще смогу вот так жить на двоих, дышать на двоих, просыпаться от того, что тебя во сне обняли и подгребли поближе… даже если просто сексом заниматься случалось — все равно на ночь ни с кем оставаться не хотелось.

Не те…

Эх, Володя, как же я тебя не уберегла…

Здесь я этой ошибки не допущу!

Костьми лягу, но с теми, кого люблю, — ничего не случится. И точка.

* * *

— Государь, сын у тебя, радость-то какая!

Алексей Михайлович пока еще смотрел на повитуху настороженно. А та продолжала разливаться соловьем.

— Государыня умаялась, спит теперь. Но здоровенькая, и ребеночек здоров! Хорошенький такой, богатырь настоящий…

И вот тут царь расцвел. Хлопнул сына по плечу, бросил повитухе перстень с крупным лалом, с руки стянутый.

— Что, сынок, посмотрим на братика?!

Алексей Алексеевич подмигнул отцу.

— Тятенька, я ж тебе говорил, что все будет хорошо! А ты не верил!

Поверил.

Когда увидел колыбельку с младенцем, когда вошел к Любаве, когда услышал от повитухи, как царица требовала к себе именно Софью, когда увидел руки дочери — с кровавыми синяками.

Именно тогда и рухнули окончательно в пропасть все утверждения старца Симеона. Ежели человек так помогает — не может он зло умышлять. То есть она.

Не враги его второму браку ни сын, ни дочери, глупости все это. Наветы и измыслы. И слушать их нечего. Порадоваться за ребенка — и крестить, как Любавушка попросила. Владимиром.

Не по святцам это, ну да ладно! Чай, царский сын, не абы чей… прогнутся церковники, ничего с ними не станется.

А старец Симеон… А что с ним? Со двора его государь, конечно, не согнал. Но и веры ему уже не было. И доверия тоже. И злись, не злись — ничего он сделать-то и не мог.

Или так только казалось?

Об этом никто не задумывался. Всем хотелось жить, строить что-то новое, любить, растить детей…

А через несколько дней пришло письмо из Речи Посполитой. И донесения посыпались — одно другого страшней да грозней.

Турецкое войско выступило в поход.

* * *

— Что мы имеем?

Алексей расхаживал перед картой, на которой сейчас были пририсованы несколько стрелок.

— Имеем мы турецкое войско в большом количестве. Тысяч так сто. Там и Селим Гирей, и турки, и казаки с Дорошенко во главе. Хотя последних меньше всего, тысяч пять-шесть, да и того много. И они сейчас движутся через Трансильванию на Каменец-Подольский. Чем им может ответить Михаил?

— Судя по письму Марфы — немногим, — пожала плечами Софья. — Есть, конечно, войска под командованием коронного Яна Собесского, но, во-первых, их намного меньше, во-вторых, поляки измучены войной с нами, а в-третьих, если Собесский отобьется — не исключено, что сейм выкрикнет его имя. Из победителей очень легко лепить правителей.

— А если не отобьется, все равно достанется Михайле. Царь — он же всегда крайний, — мрачно поддакнул Иван.

— А чем мы располагаем?

— Поставь, Алешенька, вопрос иначе. Что наш отец пожелает выделить для помощи зятю?

Алексей прищурился.

— Как насчет полка Гордона? Да и стрельцы зажрались — сидят себе на Москве, опять же, матвеевский полк мы хоть к рукам и прибрали, но слишком это народишко ненадежный, ни к чему их здесь оставлять, пусть на войну идут…

— А отец согласится?

— На это? Должен…

— А на что — не должен? — Софья уже отлично изучила своего братца и знала, когда он недоговаривает.

— Хотелось бы мне поехать повоевать…

Первой инициативой Софьи было воскликнуть: «Ох… офигел?!» Второй — промолчать, потому что первый вопрос, заданный мужчине, автоматически тянул за собой ответ «Сама дура».

Она подумала, покусала губы…

— Алешенька, тятенька никогда не согласится.

— Это еще почему?

— Ну-у… ты наследник…

— А он царем в походы ходил, это как?

Никак. На отца Софье было начхать, хоть бы его и ядром снесло. А вот на брата, в которого столько всего вложено, — нет. Но не говорить же это вслух?

— Алеша, надобно поговорить с отцом. А уж потом решать, кто, что и как…

— Но идти на помощь Михайле — надо.

— Обязательно.

— И сил надобно много…

— Воюют не числом, воюют умением и ловушками, — огрызнулась Софья. Где ты, Суворов Александр Васильевич?

Алексей прищурился.

— Сонь, а ты умением поделишься? Я ведь знаю, чем вы на полигоне занимаетесь.

Иван Морозов смотрел выжидательно. Софья вздохнула.

— Ребята, а вы понимаете, что турок надо будет разбить основательно? Потому что если вы их просто отбросите — они потом на нас пойдут. Или еще куда. Кепрюлю — визирь хваткий, да и Мехмеду, видать, захотелось поиграть в солдатики. Вот ежели турецкие потери превысят пятьдесят тысяч — это будет правильно. А то потом они и к нам нагрянут, очень даже запросто. Им чего, они с Венецией разобрались, можно и по сторонам поглядеть? А у нас и секретов не будет…

— Как это — не будет?

— Ванечка, а сколько мы сможем сохранить такое новшество в секрете?

— Да сколь угодно, — пожал плечами Ваня Морозов. — Лет десять — так точно. Кто знает все тонкости?

— Я, Глаубер, Ньютон, Федя, Сенька и Петька, из наших ребят. Все.

— И что мы — шесть человек не убережем?

Софья задумалась. С одной стороны, рассекречивать такую новинку, как взрывчатка, ей очень не хотелось. С другой — ежели с братом что случится из-за ее осторожности, она себе век не простит.

— И оружие у нас плохое…

Но это было уже скорее согласие. Алексей поднялся, потянулся…

— Сонь, поеду я в Москву, поговорю с отцом.

— Утра дождись, вместе поедем…

Ванечка кивнул. Кто бы спорил, втроем поедут.

* * *

Идею о помощи зятю Алексей Михайлович и сам рассматривал. А вот отправить на войну любимого сына?

У-у-у-у…

Это, простите, не то. Мы так не договаривались.

Но Алексей стоял насмерть. Ему НАДО быть там. И не просто потому, что погулять захотелось, прогуляться он и на Урал может. Нет, причины были более веские.

Первая — сестрица Марфа. Увидеться, проверить — не обижает ли кто.

Вторая — дружеские отношения с Речью Посполитой. Одно войско — это не то. А вот коли царевич его на помощь приведет, уже иначе расцениваться будет, мигом сейм заткнется.

Третья — Ян Собесский. Активный и перспективный. Ежели ему придется делить власть в войске с молодым царевичем — его авторитет по-любому будет не так высок. Пропаганда, знаете ли.

Четвертая — авторитет царевича на Руси. Сейчас он хоть и высок, да все ж не то… не нюхал он пороху…

Алексей Михайлович упирался долго. Но потом таки махнул рукой.

Хочет сынок?

Проще согласиться. Да и то сказать — чего ему всю жизнь сидеть за отцовской спиной? Надобно сокола отпускать на волю. А что боязно… а кому не боязно-то? Доля отцовская такая, за детей бояться…

Софья все это время работала. А еще работали все, кто был связан с оружием, потому что хотя бы личную охрану царевича стоило вооружить чем надо, а не чем попало. Ладно-ладно, разумеется, личная охрана получала самое лучшее оружие, вот только понятие о лучшем у них совершенно не совпадало.

Да и об охране тоже.

По определению считалось, что царевичи в атаки не ходят, следовательно, Алексей Алексеевич будет только в тылу. А значит, надо не столько его защищать, сколько поражать окружающих богатством и знатностью. Ладно, еще — лучших лошадей. Это и роскошь и необходимость. А в остальном…

Кирасы и кольчуги должны быть парадные, оружие — богато изукрашенное, а кафтаны — нарядные. Софья посмотрела на это дело, вздохнула — и позвала к себе Патрика Гордона.

Результатом ее действия явилось соединенное шотландско-казачье подразделение, в обязанности которого и вменялась охрана наследника. Небольшое такое, всего сто двадцать человек.

Разумеется, об этом никому не сообщали — к чему?

Пусть Алексей Михайлович формирует свою стрелецкую охрану, пусть приставляет бояр… Софья отлично знала брата.

Не пройдет и пары недель похода, как он все перемешает по-своему. И при этом никто не будет обижен. Как-то ему это удавалось… впрочем, Софья еще в той жизни поражалась обаятельным ребятам, которые делали что хотели, резали правду-матку в глаза и без ножа — и ведь все им сходило с рук.

Ей — нет.

Наверное, потому, что она всегда была чертовски серьезна.

А вот они жили легко, словно танцующие эльфы. И что удивительно — жили долго и счастливо.

Софья вздохнула. Было, было это у ее братика. Очарование истинного политика. Что ж, в кои-то веки досталось тому, кому надобно.

Выступать надо было уже через два дня. Софья еще раз побежала глазами по бумагам.

Итак. Казаки новым оружием обеспечены.

Саперное подразделение с ними отправлено.

Собственно, подразделения-то того — три человека. Все — мальчишки, старше двадцати ни одного нет. Ну и пусть! Кто там говорил, что один мальчишка с фаустпатроном ценнее, чем сотни мудрецов, предсказывающих гибель империи?

Софья откровенно не помнила, но надеялась, что ее не подведут. Это — на крайний случай.

Пушки.

Новые, недавно отлитые, два десятка, но зато дальнобойные и невероятно мощные по этому времени. Опробовать.

В горячке боя вряд ли кто-то заметит новинку. А к тому ж еще и картечницы…

Пищали.

Вооружить все новое соединение нарезным оружием не вышло. А что вы хотите, когда все точилось пока еще вручную? Не придумали пока таких станков… вообще станков особо не придумали! Так что пищали достались казакам, а пушки — шотландцам. Не боялась ли Софья промышленного шпионажа?

Боялась. Еще как.

С другой стороны — важно еще и чем начинять снаряды, да и порох у них подшаманенный… Нельзя опираться на то, что может быть похищено и путем простого разбора — копирования — воссоздано в другом месте. Оружие можно. А вот порох…

Нет тут пока грамотной аналитической химии, нет! И микроскопов нет.

Софья коснулась лба рукой.

М-да. Поспать немного? Можно прямо здесь…

Дверь скрипнула.

— Ваня?

Иван Морозов смотрел на девочку за столом какими-то странными глазами. Но Софья этого не заметила, как и обычно.

— Ванечка, что случилось?

— Да вот, попрощаться зашел…

Софья улыбнулась, вышла из-за стола и устроилась в удобном кресле. Кивнула другу на соседнее.

— Посидишь со мной? Хотя бы чуть-чуть?

Ваня устроился на соседнем кресле. Потом придвинул его поближе. Вгляделся в девочку.

Почти девушка. Четырнадцатый год уже. Хотя по Софье этого не скажешь. Другие к этому возрасту округляются как-то, девушки под сарафан несколько рубах надевают, чтобы смотреться старше, а она — как девчонка. Темные волосы заплетены в недлинную косу, темные глаза смотрят серьезно и устало.

— У меня почти все готово. Ванечка, берегите себя, ладно?

Иван пожал плечами. Потом протянул руку, несмело взял маленькую ладошку Софьи в свою.

— Обещаю. Я все сделаю, чтобы Алеша вернулся живой и здоровый.

— Оба вернитесь.

Чуть дрогнули тонкие пальцы. Софья смотрела прямо, не кокетничала, она была уверена в том, что говорила. И его жизнь была так же важна для царевны, как и жизнь ее брата.

— Обещаю. А ты нас будешь ждать?

— Очень.

Темные глаза встречаются с голубыми. Ваня улыбается, Софья смотрит грустно и серьезно. И никого не нужно, кроме этой серьезной девчушки с задумчивым нежным личиком.

Не был Иван Морозов неопытным юношей, было у него уже все, что может быть с женщиной, чай, двадцать один год уже отсчитал, и все же Софья оставалась для него… загадкой?

Тайной?

Чем-то трепетным и нежным?

Он и сам никогда не знал. Просто понимал, что без этой девушки его жизнь, да и жизнь Алексея была бы совсем иной. Нутряным, глубинным чутьем осознавал, что не было бы у него ни друга, ни матери, ни… да и его самого не было бы. И восхищался.

Любовь?

Ваня не знал, как это — любить. В пьесах Шекспира — да, читал. Вот не было у него такого, как у Ромео и Джульетты. И он знал, что сможет жить дальше, что бы ни случилось.

Да только без Софьи солнце станет черным. Или его вообще не станет…

А она?

Видит ли она в нем брата, как в Алексее? Иван смотрел на эту пару — долговязый царевич, который наклоняется к своей невысокой сестрице — и та вытирает ему рот платочком, по-матерински приглаживает непослушные вихры, ласково, с любовью целует в щеку… и Алексей к ней ведь именно так и относится.

Младшая сестрица?

Кой дьявол — младшая? Давно уж Софья заменила царевичу матушку и продолжает ей оставаться.

И Ване перепадала часть ее любви, внимания, тепла… материнского?

Или все-таки?..

Софья на миг встретилась с ним глазами — и не смогла отвести взгляда. Голубые глаза были тревожными, серьезными, настойчивыми. Они задавали вопрос — и требовали ответа.

«Да это же Ванечка Морозов, — шептал ее разум, — почти твой брат, ты о чем думаешь?..»

«Братья так не смотрят. Ну ответь же парню!» — настаивала вторая ее часть.

И Софья медленно опустила ресницы. То ли соглашаясь, то ли пряча от юноши мысли, которые ему не стоило замечать в девичьем взоре.

Иван Морозов. Один из богатейших бояр на Руси, его состояние сравнимо с царским. Мало того, близкий друг ее брата, отлично разбирается в экономике, умен, серьезен… ну и чего еще надо?

А замуж ей и так пока не выходить. Да и потом — ежели только тайный брак, как у Анны и Татьяны.

Иван, принявший ее капитуляцию за согласие, перевернул девичью ручку и коснулся губами ладони. Отнюдь не нежной, как пишут в романах. Тут и мозоли, и ожоги от химикатов, и чернила… разве это имело значение?

Дороже всех красавиц на Москве была для него эта девочка.

— Вернись, Ванечка…

— Обещаю, Сонюшка…

Горит свеча, оплывая белым воском на богатый поставец. Луна медленно совершает свой круг по небосводу. Скоро придет утро нового дня, и этим двоим настанет пора расстаться. Но может быть, она еще полюбуется на эту пару?

Луне было интересно…

* * *

После того приснопамятного разговора с Софьей и Иваном царевич и пошел к отцу. И сначала был послан в… Крым.

Но потом Алексей добился того, чтобы его услышали.

— Батюшка! Ведь все равно крымчаки к нам придут! А тут мы их упредим!

— Надолго ли? А потом османы…

— А ежели мы с поляками османов разгромим, так и не явятся.

— А вы разгромите?

— Батюшка, шансы-то есть! И потом — лучше уж мы сами к ним придем, чем они к нам! Даже коли и не возьмем мы Азов и Керчь — так ущерба им столько нанесем… да и пленных наших освободим.

— Дело это, конечно, богоугодное…

— Батюшка, а ты послушай…

Алексей Михайлович сначала кривился — не мог простить полякам, что не его сына на царство позвали. Потом заинтересовался. А потом и вспылил. Особенно, когда царевич сообщил отцу, что у него вообще-то два десятка кораблей со спаянными командами. И каналы нужны хотя бы для этого. Вот и проект, вот и часть расчетов, остальные он потом сделает, обязательно, вот только вернется, а вот это — шлюз. То есть — вроде бобровой плотины.

Алексей Михайлович, конечно, принялся уточнять. Алешка смотрел в пол, корчил из себя святую невинность и блеял, что папенька, вот, из Англии, но я боялся, что вы рассердитесь…

Алексей Михайлович и рассердился. Дал сыну подзатыльник и приказал рассказывать подробно.

И получил полный отчет.

Да, корабли начали закладываться одновременно со школой.

Да, есть верфи, которым, конечно, не хватает мощности, но это все преодолимо, при наличии денег. Есть мастера, причем уже не только английские, но и наши, отечественные. Растет смена. Кроме того, есть не только мастера — есть еще и проектировщики. Этими Алексей особенно гордился.

А куда девать пожилых корабелов? Которым руки-ноги уже не позволяют быть на верфи, но разум цепкости не утратил?

Вот по совету Софьи Алексей и приставил их к делу. Один хорошо знает одно, второй лучше другое, а там полаются — да глядишь, и толк будет?

И был!

Каждый последующий корабль строился лучше прежнего, потому что мастера готовы были друг друга сгрызть за недоделки. Вот, мастер Джон порты для пушек плохие нарисовал, вот ежели их иначе изладить — лучше будет. А мастер Билл…

Идея первого в мире проектного бюро себя оправдала. А что?

Пусть рисуют, пусть учатся, пусть других учат, а как еще корабль делать?

Только по чертежам. А еще хорошо бы и к кораблям стандартизацию применить, а то что такое? Двух одинаковых шлюпов отродясь не найдешь!

Конечно, без эксцессов не обходилось. Но годика через два проектное бюро заработало как надо, а корабли стали получаться лучше прежних. Легкие, мощные, стремительные…

Проблемой было провести их из Архангельска к Москве. Но ежели каналы будут, и волоки, и приречные трактиры…

Деньги?

А война на что?

Да мы весь Крым под метелку выгребем! Даже ежели одних коней, так и тех можно увести. А еще люди — главное богатство любой нации! Найдется, что в походе взять и что людям раздать…

Алексей Михайлович повздыхал, помялся — и посоветовался с женой. А та, конечно, горячо поддержала идею похода! Надо!

И вот результат.

Двадцать тысяч ушли на помощь полякам, тридцать — на Крым, еще что-то должен был набрать Степан Разин на Дону, где была прорва народа, недовольных политикой Дорошенко.

А то ж!

Они — вольные казаки, они того султана видали в таком месте, что и сказать-то страшно. А тут кто-то их хочет прогнуть под османскую длань!

Пока альтернативы не было — да, казаки молчали. А вот Степан — он был своим. Он мог и поднять народ, и повести…

Одним словом — несколько недель все крутилось, как варево в ведьмином котле. А потом армии выступили в поход — и словно отшептало, все разъехались, даже Софья решила не сидеть на месте, а съездить в Дьяково.

А что?

Перед ней стояла сложная задача — и легче было ее решить, разбив на сорок-пятьдесят частей. Ну и поручить считать ребятам, а самой контролировать.

В столице стало непривычно тихо.

* * *

— Зеленою весной, под старою сосной…

Песню чеканила личная охрана царевича, но уж больно веселый был мотив, да и слова хороши. Уже на третий день похода про Марусю стали распевать все, включая стрельцов.

Ограбила Дербенева, конечно, Софья, утешая себя тем, что он еще не родился. Ну а что, потрясающая ведь песня? И настроение поднимает, и в тему…

Алексей Алексеевич Романов и Иван Глебович Морозов ехали на войну.

Разумеется, не одни. И даже не главнокомандующие. Главным был князь Трубецкой. Его полк, восемь стрелецких приказов, полк Гордона, казаки… в целом набиралась вполне приличная масса. Около двадцати тысяч человек. Впрочем, из всей этой толпы царевич особенно ни на кого не надеялся. Разве что на казаков. Ну и полк Гордона тоже… этих он знал, видел, как они занимаются, как учатся стрелять, как маневр отрабатывают… остальные же?

Стрельцы?

Для города они еще хороши, а вот в полевой войне толку от них никакого.

Полк Трубецкого?

Ну, тут царит порядок. Но ведь все равно этого мало.

Вот они и идут. Сейчас на Воронеж, а потом к Путивлю. А еще сорок тысяч человек тоже вскоре выступят в поход, да и на Сечь скачет отряд Стеньки Разина. Фрол сейчас остался с царевичем, а Стенька, которого на Сечи ну оч-чень уважают, собирается кинуть клич.

И надеется, что за ним пойдут, и многие. Тем паче что и обещания щедрые.

Царь обещал всем, кто бежал на Сечь, — прощение, коли они к войску примкнут. Обещает деньги, хлеб, семьям тех, кто пойдет на турок… эту идею подсказал Алексей Алексеевич. Он казаков хоть и ценил, но понимал, что избыток горячих голов в одном месте собирать не стоит. Пусть отправляются в поход, так оно получше будет.

Казна заплатит за пролитую кровь — и заплатит щедро.

— Сколько-то их не вернется…

Алексей Алексеевич не удивился созвучию мыслей друга со своими.

— Мы тоже можем не вернуться. Только ты и сам все понимаешь — нельзя венику врозь быть, всяк ломать начнет.

Иван понимал.

Ежели Русь с поляками плечом к плечу встанет, да и на Сечи народ поднимется — куда как труднее туркам с ними справиться будет. Опять же, коли вернутся они с победой — а на то были причины рассчитывать, можно будет иначе поговорить.

Корибут сможет свой сейм к ногтю прижать.

Опять же, на Сечи Дорошенко воду мутит. А вот ежели турок теперь побить, да поубедительнее, — не исключено, что всплывет сей гетман где-нибудь в Черном море в виде рыбьего корма. А дальше уж за Степаном Разиным дело станет. А ему сейчас многое надобно, Татьяна все ж царская дочь, не крестьянка какая…

Понимает Степан, ЧТО у него на кону стоит, тут уж либо пан — либо пропал.

А к тому ж, если турок сейчас разбить — можно будет и с крымчаками по-иному поговорить. Опять же, Венеция, те же венгры, те же румыны — да найдется, кому туркам в спину ударить, только руку протяни.

А руку они протянут. И сверкать в той руке будет уральское золото.

А еще — изумруды.

Как их нашли?

А вот так. Шел по тайге охотник, устал, присел передохнуть… и заметил в корнях вывороченного бурей дерева — зеленоватые камушки. И — не потаил.

Сгреб в карман да принес в деревню. И расплатился с долгами, отдав их цельную горсть. Слово за слово, дошло до Строганова — и тот распорядился направить туда людей.

Копнули.

И — нашли…

Богатейшее месторождение изумрудов. Охотник-то их просто посчитал чем-то вроде малахита или худоватых аквамаринов… откуда ж ему знать.

Конечно, Урал громаден, да в некоторых случаях слухи быстро летают. Донесли Строганову — тот людей и отправил поглядеть, освоить, а ему уж на месте старики сказали, что сие — изумруды.

Месторождение было настолько богатым, что изумруды сначала — в буквальном смысле слова — выгребали жменей.

Был, был у Строганова соблазн утаить, но потом махнул рукой. Не по благости душевной, этого за ним никогда не водилось. Просто шила в мешке не потаишь, один скажет, второй шепнет… когда б на Урале ни единого царевичева воспитанника не было — оно б и сошло. Могло сойти. Так нет же.

Царевич ведь посылает своих воспитанников на Урал, да как — десятками! Платит щедро, за ребятами приглядывают, а те ведь слушают, а потом и донесут. Обязательно.

И когда царевич узнает… сын-то строгановский у него в школе обучается. Нет уж. Лучше не рисковать ни собой, ни родными.

Отсчитал свою долю — и направил остальное царевичу. Но может быть, из-за того изумруды и не воспринимались адекватно. Софья впервые видела их в таком количестве — просто мешок. Не очень большой, размером с человеческую голову, необработанных камней. И выглядели они… несерьезно.

Одно дело — камень в перстне. А вот так, рассыпухой, они смотрелись просто горстью бутылочного стекла. Их даже не обозом отправили — гонцом, хотя и с охраной. Софья обрадовалась, но теперь требовалось посчитать, как их сбыть, дабы цену не сбить.

Алексей вспоминал, как сестра сидела с пергаментом в руках и растерянно смотрела на него.

— Алешка, это… отлично! Я думала, где денег найти, а это просто наше спасение! Строганова наградить надобно, приедешь — займешься. Процент ему, что ли, увеличить? А изумруды возьмите с собой. Известно же, что для войны надобны деньги, деньги и деньги. Не пригодится — так домой привезешь. Я себе чуть оставлю, чтобы было на что войско снабжать…

— Этим отец заняться должен…

— Да его бояре-казнокрады. Нет уж. Сама все сделаю. Ежели вы там зимовать будете…

Сонюшка, сестренка любимая…

Они на войну идут, а она в столице остается — и поклялась, что ни малейшей задержки ни с боеприпасом, ни с продовольствием, ни с одеждой не допустит. Та же война…

Сестре Алексей верил.

Уж коли она сказала — значит, все будет вовремя. А что ей придется сделать, через кого переступить… разве так это сейчас важно?

Для войны на поле боя нужна еще и война в тылу, чтобы порох был, чтобы солдаты не жрали что попало, чтобы… да тысячи этих «чтобы».

Их схватка впереди.

А Софьина уже началась…

— Она справится.

И опять Алексей не удивился тому, как угадал его мысли друг.

— Господи, помоги нам…

Иван перекрестился. Двуперстно.

Глядя на него, тот же жест повторил и Алексей. Едущие рядом бояре покосились, но сказать что-либо не осмелились. Куда там?!

На наследника тявкать?

А кому?

Царю?

Ну-ну… попробуйте. Алексей Михайлович за своего сына десяток таких по полу размажет, а то и сотню. У него разговор короткий… царь всегда прав. Кто не согласен — может проехаться и высказать свою точку зрения на Соловках.

А царевич?

А это — будущий царь. Так что простите…

Поют рога, развеваются знамена, мерно печатают шаг тысячи ног.

Армия движется…

* * *

Алексей Михайлович не был бы царем, не умей он думать о своей выгоде.

В то время, как армия под предводительством царевича двигалась на помощь полякам, вторая армия, под предводительством Григория Григорьевича Ромодановского и Ордина-Нащокина-младшего двигалась на Крым.

Да, сорок тысяч человек вполне могли взять Азов, могли и удержать его, но этого было мало, слишком мало.

Алексей Михайлович поставил перед своими людьми куда как более сложную задачу. Его целью была не одна крепость, нет. Его целью была Керчь — и он сам не догадывался, что его аккуратно подтолкнули к этой идее. Во время разговора с сыном идея была аккуратно заложена, а потом и проросла ядовитыми цветочками.

Если бы Алексей Михайлович узнал все в красках, точно бы взбеленился. Но кто ж ему расскажет о том, как после Марфиного письма трое подростков собрались за одним столом? Сидели один Морозов и двое Романовых, разговаривали, смотрели на карту…

Полякам помогать надобно — с этим никто не спорил. Но было и еще одно…

Азов. А если брать полностью — Крымское ханство. Как гангренозный палец на здоровом теле.

Татары, которые ничего не производили сами и от которых не было никакой пользы, кроме вреда. Налетали на русские земли, угоняли людей в полон, продавали в рабство.

Русские цари, еще со времен Ивана Грозного, этот гнойник хотели вычистить, но каждый раз что-то да мешало.

А сейчас Софья прикидывала.

Да, в Архангельске у них есть корабли. Но сюда они дойти не смогут и не успеют. И вообще — надо бы с отцом поговорить на тему каналов. Волго-Балт. Или Волго-Дон…

Уж что-что, а это она знала — курс географии за восьмой класс советской средней школы. Или седьмой?

Но сейчас уже все равно поздно.

А вот Крым…

Надо было брать Азов — определенно. А еще — Керчь.

Азов был воротами на Русь, Керчь же закрывала доступ в Черное море. Да еще и расположена была так… удачно.

Если что — ее можно укрепить, защитить и удерживать. А османы…

Если Алешка их потреплет от всей широкой души, им будет сложнее собрать силы. А вот русским — полегче. А там и корабли можно будет построить, и пушки поставить…

К тому же османам не до того будет, ежели их в Польше разгромить. И можно будет развернуться на полуострове во всю мощь. Пока они спохватятся — время пройдет. Да и вообще, лучшая война — это та, которая идет на чужой земле! Почему бы не в Крыму?

Алексей к идее сестры отнесся с воодушевлением. А вот Иван Морозов…

— Ребята, а где деньги на это взять?

— Деньги есть. С рудников капают, к тому же татары много чего награбили, — прикинула Софья.

— И как ты предлагаешь это «много чего» взять?

Палец Алексея уперся в карту.

— Посмотри сюда. Вот — Азов. Сюда мы можем подтянуть войска. Вот Керчь.

— Расстояние примерно пятьсот верст[5]. — Софья кое-что помнила еще по поездкам с мужем, а ребята давно не удивлялись ее знаниям…

— У нас три точки, которые мы можем и укрепить, и удержать. Азов. Перекоп. Керчь. Если мы их займем…

— Османы осадят нас с воды, приведут флот…

— Ан нет! Не так уж там глубоко, они брюхами дно прочертят.

Софья подумала о морских минах. Может, удастся что-то придумать для дорогих друзей?

— Османы могут не успеть среагировать. Я знаю, султан сам собирается в поход, при нем туча Кепрюлю[6].

— А татары?

— А этих только что плетями разгонять. Селим Гирей тоже призван в поход, и с ним чуть ли не сорок тысяч войска…

Алексей ехидно фыркнул.

Ну да, татарское войско. Звучит грозно, визжит громко, бежит быстро и далеко.

Легкая татарская конница была идеальна для захвата рабов. И только. Доспехи были, дай бог, у каждого десятого, если не двадцатого, оружие плохое, вот кони хорошие, но толку-то с них в бою? Так что основной ударной силой были и оставались турки, а вот татары — разведчики, патрули, легкая конница… одним словом — приданная сила.

— Хорошо. Они уйдут, на хозяйстве останется его брат, Селямет Гирей, тот хоть и калга, но не особо умен. Селим Гирей и сам неглуп, ему интриганы под боком не нужны.

— Так. И у войска будет шанс пройти всю степь, через Перекоп, к Керчи и осадить ее.

— Взять, — Софья напряженно размышляла. — Взрывчатки у нас хватит на обе крепости. Алеша, ты можешь отправить наших ребят с отрядом, а уж там они все сделают. Научим…

— Да они уже умеют. Вот смотри, Федька, Сенька, Петька. Трое их.

— Мы с Ваней умеем.

— Только у нас не так много динамита, чтобы его распылять. Лучше отдать весь ребятам и поручить дядьке Воину обеспечить их безопасность.

Софья прикинула количество взрывчатки.

Хватит с избытком и на Азов, и на Керчь, еще и на Перекоп чуток останется.

— А что делать с татарами?

Иван заговорил совсем не о том, и Софья даже не поняла в первую минуту — о чем он.

— С какими татарами?

— Соня, мужчины уйдут в поход, в Крыму останутся женщины, дети…

— Рабы. Последних обязательно надобно освободить и на Русь доставить.

— А татарских женщин и детей?

Ек макарек!

Софье показалось, что она с разбега налетела носом на стену. Рядом так же тер виски Алексей.

— Не подумали…

— А они там. Живые, здоровые… резать всех подряд?

Софья замотала головой.

— Нет!

Алексей прищурился.

— Они русских людей не жалеют!

Иван посмотрел на друга со странным выражением.

— Прикажешь младенцев на копья поднимать?

Алексей скривился. Кажется, нарисованная картина не вызвала у него энтузиазма.

— А куда их тогда? Если в рабство угнать…

— Это у нас не принято. Но и убивать…

— Вы подумайте, что будет с людьми, которые такое проделают! — не выдержал Иван Морозов. — Они ж хуже нечисти станут!

Софья выдохнула.

— И то верно.

Вообще-то да. Если человек может убить ребенка, да не разово, а массово…

Почему так омерзителен фашизм?

Да именно потому, что он своей машиной с полубезумным водителем с одинаковой жестокостью перемалывал всех, кто не относился к арийской расе. Плелись коврики из волос, делались сумочки из человеческой кожи, причем особо ценилась детская — мягче и нежнее…

Чудовищно.

А разве не омерзительно то, о чем они думают сейчас?

Софье вспомнились стихи о хане Батые[7], вот уж воистину, не существует слишком низких колес. Они всегда слишком высокие…

— Убивать их нельзя. Но и в Крыму оставлять…

— Давайте поделим их на несколько групп, — предложил Алексей. — Для наглядности.

И Соня и Иван кивнули.

— Женщины. Что делать с ними?

— Если среди них есть пленные…

— Эти отдельно. А сами жены и матери?

— Гнать бы их к чертовой матери, — ругнулась Софья. — Но куда?

— А вот туда. На что похож Крым?

Ответ Софья знала. Крабьи клешни.

— Перекоп и Керчь мы захватим. А этих гнать к османам! На ту сторону! Уметутся. И с собой — что на себе унесут.

Софья хлопнула в ладоши.

— Лешка! Умничка!

— Вторая категория. Пленные.

— Освободить и на Русь.

— А их тут ждут с распростертыми объятиями, — съязвил Алексей.

Иван Морозов покачал головой.

— Верно. Им надобно жилье, работа — ни к чему нищету умножать и татей плодить.

— И где им это предоставят?

— На строительстве каналов, — усмехнулась Софья.

— Каналов?

Девочка прочертила ногтем по карте.

— Ребята, если вот тут и здесь соединить реки — мы сможем проходить через всю Русь на кораблях. От Архангельска до Астрахани. Ну, хотя бы для начала до Азова. Посмотрите. Северная Двина и Онега, как раз через Онежское озеро. А вот тут Волга и Дон совсем рядышком.

— Сонь, а ты представляешь, сколько это стоить будет?

— Да уж не дороже денег. А прибыль представляете?

Прибыль ребята представили — и она грозила стать баснословной. Тут и корабли построят, и что хочешь сделают. Купцы вообще счастливы будут.

— Причем каналы надо сделать со шлюзами, чтобы управлять течением воды.

— Шлюзы?

Софья взялась за перо и бумагу. Идею ребята поняли быстро, в конце концов — простейшие гидротехнические сооружения были еще у бобров. Да, конечно, остается проблема наносов, наводнений, прочих погодных радостей, но!

Волок на несколько десятков метров — не проблема, да и корабли можно строить с высокой осадкой…

— Сонь, а ежели татарву туда угнать на работы?

Софья покривилась.

— Ребята, мы с этой идеей проблем получим больше удовольствия. Инородцы и иноверцы в самом центре Руси, к тому же ненавидящие нас и мечтающие о побеге. Да в большом количестве…

Иван скривился первым.

— Самоубийство.

— Именно!

— С другой стороны… ежели детей поделить на тех, кто до трех лет — и на тех, кто старше.

— До двух лет, — прищурилась Софья, которая начала понимать, что имел в виду Иван.

— Думаешь, старше опасно?

Софья пожала плечами. Опасно, не опасно…

— Собрать мелких и воспитать в своем ключе? Получить нечто вроде янычар у турок?

— Почему нет? И они в истинной вере вырастут, не в грехе…

Софья подумала, что пес с ней, с религией, но из этих детей могут получиться и разведчики, и диверсанты, и…

Одним словом — идея заслуживала внимания.

— Превратим школу в ясли?

Алексей прищурился на сестру.

— Соня, неужели ты с этим не справишься, пока мы будем геройствовать там?

— Мне ты предлагаешь погеройствовать здесь. Отлично!

— Я в тебя верю.

— Самый умный после саксаула, — проворчала Софья, понимая, что уже сдалась. Есть такое слово — надо.

— Да.

— А детей старше?

— Гнать вместе с родителями, — рубанул рукой Алексей.

— Как же они будут нас ненавидеть, — шепнула Софья.

— Сейчас они нас презирают. Пусть лучше ненавидят, это честнее.

— Ваня, ты ли это?

Иван Морозов пожал широкими плечами.

— Я против самоубийственных идей, но вот ежели мы все поделим на три части, скажем, мужчины — на строительство…

— Татарские женщины и старшие дети — к османам. Пойдет.

— Маленькие дети и полонянки — ко мне. — Софья смотрела на друга и на брата. — Кто захочет. Кто не захочет — пусть тоже катятся на строительство канала вместе с мужиками. Найдут себе мужей, семьи создадут…

— А потом?

— А потом устраивать много всего. Волоки, трактиры… уж поверьте мне, ребята, этот канал не одну сотню семей работой обеспечит. Счет на десятки тысяч пойдет.

Ребята верили. Да, предстояло еще посчитать кучу всего, но — это к Софье. Иван Морозов тоже с радостью взялся бы за расчеты, но оставить друга одного он не сможет. Поедет с ним к полякам.

— А ежели кто остаться захочет? Или на Сечь уйти?

— Ну и чего их неволить? — Алексей пожал плечами. — Ежели наши люди — пусть остаются. Поможем. Все равно надобно Крым заселять будет.

— Стрельцов туда переселить, — буркнула Софья. — С семьями. А то своими бунтами и самостоятельностью уже поперек горла стоят.

И верно — стояли.

— Почему нет? Но подсчеты на тебе, сама понимаешь.

Софья угрюмо посмотрела на брата.

Понимаешь?

Еще как понимает! Пахать придется днями и ночами, привлекать всех подряд — вплоть до школьников, но ведь овчинка стоит выделки! Еще как стоит!

Софья по привычке запустила пальцы в темные волосы.

— Сделаю. Вы только живыми вернитесь?

Алексей фыркнул.

— Сестричка, я еще как вернусь! И этого товарища приволоку! Давай решать, кого и куда направить?

— Вас с Иваном к полякам, это понятно. Отец вам кого-нибудь из воевод придаст, но вы останетесь главной ударной силой.

— И мы забираем всю артиллерию.

Софья кивнула.

— Забирайте.

Каких усилий ей стоили эти пушки? Кто бы знал! Пока закупишь сырье, пока втолкуешь преимущества стандартизации, пока… хорошо, хоть самой на производстве пластаться не приходилось и с кузнецами ругаться, царевна все-таки. Но сейчас у них было порядка двух десятков легких пушек-картечниц и столько же тяжелых, дальнобойных.

— А Воин и Степан получат всех подрывников. Вам они бесполезны, у ляхов крепости брать не надо будет, там и обычного пороха хватит.

— Сонь, имей совесть?

— Имела я ту совесть, — привычно огрызнулась девочка. — Где я вам столько взрывчатки наберу? Выступать не сегодня-завтра. Экспериментальную вам отдать? Так кто-нибудь на ней и подорвется?

— Соня, ты же запаслива, как хомяк.

Царевна зверем поглядела на ухмыляющегося братца.

— Самсла ты… крысла![8]

Алексей даже и не подумал сердиться.

— Сонюшка… ты же меня любишь.

«Люблю. Потому и выложусь», — мрачно подумала Софья, произнеся вслух совсем другое.

— Посмотрим, что я смогу сделать. Пушками поделиться не желаешь?

— Нет, не желаю.

— Жадина.

— Степану и казаков хватит с избытком. Чтобы оставшуюся татарву гонять — так и за глаза. Пушки хороши против крепостей…

— А наши передвижные картечницы?

— Самому мало. Да и народу у меня вдвое меньше будет…

Соня вздохнула. Крыть было нечем.

— Ладно. Вы свое получите.

Алексей подарил сестре улыбку.

— Ты у меня чудо, Сонюшка.

Вот этот разговор и вспоминала царевна, глядя на уходящие полки.

Чудо?

Да, наверное. Но чудо здесь — только ее появление. А остальное — своими руками, головой, знаниями, умениями… Дураку хоть бы и три волшебных палочки дай — толку не будет. А она — справится. Обязательно справится, ведь всегда справлялась — и перемещение во времени и пространстве тут ни на что не повлияет.

— …Маруся от счастья слезы льет…

Песня гремела и звенела. Софья вытирала слезы, глядя вслед войску и в очередной раз прикидывая свой распорядок дня. Уж очень много всего на нее ложится — рук не хватит, не то что головы.

Эх, компьютер бы и вычислительный центр! А, все это пустое!

— Вернитесь, ребята. Пожалуйста, вернитесь…

Царь про это, понятное дело, не знал. Догадывался, конечно, не глупец ведь, понимал, что наследник и свое крутит, — но спорить с ним не собирался. Отросли у волчонка зубки? Так и слава богу, мы их еще навострим и волчонка натаскаем. Отцеубийства или заговора царь не опасался — видел, что к власти его сын вообще не рвется. Да и Алексей сколько раз говорил — чем дольше батюшка править будет, тем лучше. А то ведь государство как колода дубовая, упадет на плечи — взвоешь…

Так пусть пока сынок развлечется. На войну сходит, крови попробует, на бумаге-то оно одно, а в жизни вовсе даже иначе выходит. Вот когда сам начнет свои планы осуществлять, тогда и поглядим, как оно выйдет. А помочь?

Поможем. Обязательно.

Дело ведь богоугодное, как же тут не помочь! Надо!

* * *

— Страшно мне, Машенька. Придут ли…

Михайло Корибут посмотрел на жену. Отвечая его взгляду, Марфа, раскинувшаяся на ложе в одной тонкой рубашке — и ту б не надела, да из окна холодком повеяло, чуть потянулась, изменила положение так, чтобы вышло более соблазнительно, еще раз добрым словом вспомнив науку Лейлы.

На Руси такого не было. А в гаремах, когда девиц тысячи, а ей надобно стать одной-единственной, — как только не научишься себя показывать…

— Придут, Мишенька. Не думай о плохом. Алешенька — брат мой. А Сонюшка — сестрица любимая. Не оставят они нас в беде.

— А царь согласится ли?

— Убедят.

Спокойная уверенность Марфы была заразительна, словно вирус гриппа, и Михайло поневоле проникался ей. И разглядывал жену.

Хороша…

Что тут скажешь?

Он отчетливо помнил, как встречал ее кортеж. Как пели трубы и как из кареты выскользнуло восхитительное видение в белом платье. Девушка присела в реверансе, опустив глаза, а потом вскинула на него очи — и улыбнулась так, что у мужчины голова закружилась. Было, было в Марфе нечто такое, чего не нашлось во всех дамах его двора.

Невинность и чистота.

Воспитанная в тереме, в строгих порядках, она твердо знала, что измена — грех, что развратничать нельзя — и придворные дамы, которые свободно спали как с королем, так и с конюхом, на ее фоне казались Михайле теперь попросту… грязными.

Да и остальное…

Вопреки всем утверждениям о чистоте душевной — дескать, коли есть она, то о телесной чистоте и заботиться незачем, Марфа попросила мужа в качестве свадебного подарка построить ей баню.

Стоит ли говорить, что муж согласился, и, несколько раз разделив с женой удовольствие от совместного посещения бани, вдруг заметил, что кожа стала чище, раздражений меньше, да и желудок болеть стал гораздо реже.

Ксендзы ворчали, но спорить с королевой не решались, только шептали, мол, дикая страна — дикие нравы…

Но показная, даже нарочитая набожность и королевы, и ее свиты затыкала всем рты. А Марфа, хоть и молилась усердно, — делала все так, как ей надобно.

И батюшка, находящийся в ее свите, выслушивал молодую королеву — и отпускал ей грехи. А что делать, ежели во имя родины?

И постепенно Михайло не просто увлекся молодой женой, нет. Это чувство плавно переходило в любовь. И вот он уже морщится от надушенных прелестниц, четко ощущая за запахом духов вонь давно не мытого тела и вспоминая, насколько приятнее пахнет кожа Марфы. Вот он смотрит на глубокие декольте, выставляющие напоказ то, что мужу одному должно быть ведомо — и сравнивает с ними Марфу, которая умудряется грациозно носить даже закрытые платья. Да и в постели… не было у Михайлы еще такой любовницы — невинной, он головой готов был клясться, что до него к Марфе ни один мужчина не прикасался, такое не сыграешь, и в то же время словно угадывающей его желания. Как-то не приходило мужчине в голову, что на Руси бани были совместные — и Марфа отлично знала, как выглядят голые мужчины. Не было для нее ничего удивительного в мужской наготе. А Лейла довела теоретические знания по ублажению мужчин до совершенства, научив Марфу определять по малейшим признакам, что нужно мужчине. Вот и получился… сплав. И Михайло таял в руках молодой жены.

К тому же приятным бонусом к красоте оказался ум. И Михайло с удивлением узнал, что его жена отлично говорит, читает и пишет на четырех языках, что прочла множество книг, что знает греческих философов — и может спокойно поспорить об их учениях, что легко решает математические задачи и даже слагает стихи…

Мужской ум в очаровательной женской головке?

Софья, фыркнув, сказала бы на это — программа до пятого класса средней школы плюс углубленное изучение языков. Но ее не поняли бы. Тем не менее, Михайле было интересно разговаривать с женой днем — и он сходил с ума от ее тела ночью. Что еще надо мужчине?

Он любил, был любим и искренне удивился бы, узнав о мыслях молодой королевы. А Марфа, глядя на мужа, думала о том, что его еще учить и учить, что двор его — сточная канава, которую придется чистить, и сестрица Сонюшка была права, рассказывая, что ее ждет. Но даже так — лучше, чем в постылом тереме. А значит — вперед!

Любовь?

Нельзя сказать, что Марфа была без ума от мужа, нет. Для этого ее слишком много учили. И женщина четко разграничивала симпатию, страсть, привязанность — и настоящую страстную любовь. Последней у нее еще не было.

Будет ли?

Бог весть…

В любом случае, немытая шляхта, которая не стеснялась отливать прямо на стены залов, не вызывала у королевы никакого душевного трепета. Разве что хотелось приказать взять розги — и пороть, пороть, пороть…

Останавливало только то, что подходящие для прутьев деревья в королевстве кончатся раньше, чем непоротые задницы. Увы…

Ничего, вот короля воспитаем, детей, опять же… Марфа еще не была уверена, но ей казалось, что связь с луной прервалась. Вот еще месяц подождем, а там и мужа можно будет обрадовать. И отписать Сонюшке на Русь. Пусть пришлет еще и пару повитух.

А насчет военной помощи — Марфа и не сомневалась. Это Михайле покамест не ответили, а ей Сонюшка на прощание шепнула, что сестру не бросит в любой беде. Ей опасаться нечего.

— Куда собираются нанести удар турки?

— Каменец-Подольский.

Марфа прищурилась.

— Пан Володыевский? Он там комендантом?

— Да…

Идеальной памяти своей жены Михайло и не удивлялся уже. Умница, что тут еще скажешь? Да, Ежи Володыевский. Умница, молодец, только вот…

— А гарнизон велик ли там?

Марфа вопрос словно с языка сняла.

— Тысяча человек.

— Так направь им еще людей! Направь пушки, огненное зелье!

Женщина вскочила с кровати и зашагала по комнате. Не была Марфа стратегом, да только это само на язык просилось. Михайло посмотрел мрачно.

— И кого я туда направлю?

— Собесского. Но с приказом подчиняться коменданту крепости, чтобы его слово было решающим. На сколько-то он задержит турок, а там и Алеша подойдет.

Михайло задумался.

Ежели направить туда Собесского — оголить границы. Но Русь не ударит, да и подкрепление оттуда придет — хватит заткнуть глотки самым горластым. Он притянул к себе женщину. Михайло и не замечал, что разговаривает с Марфой, не как с безмозглой бабой, нет. Как с другом… но чего тут и удивительного? Не придворная кукла, чай, которые только и знают, что любовников пересчитывать! Другие-то не задерживаются… как король-солнце при дворе бордель развел, так ему подражать и кинулись — а зря, ой как зря.

— Я могу ему приказать — да пойдет ли он?

— Любый мой, так он ведь коронный гетман! Дело его такое — войско в бой вести!

— А подчиняться Володыевскому… — Михайло все еще сомневался, но Марфа смотрела невинно.

— Так птица не бывает о двух головах. Он будет Каменец оборонять, кто ж о слабых местах города знает лучше коменданта? Вот ежели б в поле, там — да, там Собесский, а пока в городе…

— Нет, Машенька, нельзя так. Пусть Володыевский Собесскому подчиняется…

Марфа пожала плечами, вроде как недовольная, хотя в глубине души она торжествовала. Пусть-пусть. Работа такая будет у Собесского — либо победить, либо погибнуть. Коли не удержат они Каменец — все на Собесского спишем, все промахи повесим! Никакая жена под французским королем ему не поможет, как бы ни вертелась, неудачников нигде не любят. Отказаться он тоже не может. Брат на помощь идет, да и… такая плюха по репутации будет! Коронный гетман отказался подчиниться королю и идти на защиту родины! Ха!

А когда Алеша придет… ну, тут уж дело пропаганды, чтобы успехи были его, а неудачи — Собесского. А это она знает, как обеспечить, хотя б при польском дворе. Еще как справятся!

— Придет ли Алексей? Ты уверена в своем брате?

Марфа кивнула. Выдержала взгляд мужа.

— Наши судьбы, любимый мой супруг, Богом связаны. Меня брат не бросит, а стало быть, и с тобой плечом к плечу встанет. Верь мне. А ежели не придет — я в твоей власти, хоть голову мне снеси…

— Свою бы не потерять тогда…

И все же Михайло решил рискнуть.

Коли уж на то пошло, его и королем сделали с тем условием, что он Каменец-Подольский укрепит да оснастит. Просто сейм раньше палки в колеса вставлял, а сейчас вот, когда встала за спиной его тень русского государя, попритихли. Да и гарнизон давно пора там было увеличить. Вот, Лончинский от поста того отказался, пришлось Володыевского ставить. А тот хоть и неглуп, и исполнителен, да на что способен музыкант без скрипки?

Послать, всенепременно послать туда людей, пушек, зелья огненного!

Завтра он отправит к Каменцу Собесского и десять тысяч человек на усиление гарнизона. Хорошо бы поболее, да не набрать сейчас, не даст сейм. Разогнать бы этих говорунов… с-сволочи! Завтра король распорядится усилить Каменец пушками и ядрами, влезет в долги, сделает все возможное и невозможное… и уж коли победят турки — ему не жить.

А за свою жизнь и свое счастье стоит побороться?

Марфа смотрела пристально, подмечая все — изменившееся дыхание, движения глаз, рук… и четко угадала момент. Коснулась рукой щеки мужа.

— Мы справимся. Клянусь тебе, любый мой, мы справимся…

И приникла поцелуем к губам мужа.

Больше в эту ночь тревожные мысли Михайлу не посещали.

* * *

Шумно было в древнем граде Каменце. Особенно в доме пана Володыевского.

— Я уезжаю! Баська, где ты, негодная девчонка! Иди сюда, мне надо шторы снять!

Пани Кристина Володыевская металась вихрем по дому, успевая накричать на слуг, проверить сундуки и распорядиться племянницей. Но мужу она тоже внимание уделила.

— Ты тоже собери свои вещи. Мы должны уехать сегодня.

— Кристина, ты с ума сошла?

— Нет, это ты не понимаешь!

Пани Кристина решила на миг перевести дух, остановилась в гостиной у сундуков с добром и внимательно поглядела на мужа.

Уже — четвертого мужа, заметим.

Пани Кристина себя не обманывала. Она была некрасива, неглупа — и богата. У ее отца, пана Езерковского, было большое поместье и много денег, и именно это и привлекало в ней женихов.

Вот и Ежи…

Фактически — купленный муж, так что об уважении с ее стороны и речи не шло. Разве что пани чуть сдерживалась, говоря с ним, остальным-то от ее характера и еще поболее доставалось.

— К нам сюда идут турки. Говорят, их более ста тысяч. А что у тебя? Пятьдесят человек да шавка Маська?! Бежать отсюда надо! Бежать!

— Я отвечаю за оборону Каменца. Кристя, если я сбегу — это измена будет!

— Да кто потом разберется, когда ты уехал? Скажи, что за пушками! Или за припасом!

— Кристина, я не могу так поступить. Это против чести.

— Тогда я одна уеду!

— Ты не можешь так поступить. Ты моя жена, а жена да последует…

— Нет уж, дорогой! — Пани Кристина уперла руки в бока. — Коли тебе так захотелось — помирай сам, а меня за собой не тяни! Трех мужей я уже схоронила — и четвертого схороню!

— Тетя!

Пани Кристина резко развернулась и отвесила пощечину племяннице.

— А ты вообще молчи, приживалка! Из милости тебя держу, а ты еще рот открывать вздумала?!

Кристина размахнулась еще раз, но сильная рука перехватила ее кисть.

Ежи толкнул свою жену в кресло.

— Значит, так. Я никуда отсюда не уеду. Понадобится — здесь и полягу. А что до тебя… хочешь уехать — катись. Но женой ты мне больше после этого не будешь!

— Вдовой буду! — огрызнулась пани Кристина, — все равно ты здесь подохнешь, как пес, под турецкими саблями…

— Кристина, я тебе все сказал. Посмеешь уехать — пеняй на себя.

Ежи развернулся и вышел из дома. Руки тяжело сжимались и разжимались… ему хотелось просто размазать по стене эту бабу, волей судьбы ставшую его женой… мерзавка!

К черту ее!

Надо готовиться к войне с турками!

Кристина посмотрела вслед мужу.

Дурак!

Ну и пусть катится к чертям! Она себе и пятого мужа найдет — ничего не случится! А покамест надобно собрать все — и ехать. Выезжать лучше засветло, а то у нее повозки…

— Баська!

Племянница не ответила, и пани Кристина поспешила по дому ее разыскивать.

— Барбара, пся крев! Баська, холера…

Племянницу она так и не нашла. И за два часа до заката уехала одна.

* * *

Как Марфа радовалась потом, что упросила мужа отдать приказ Собесскому не на заседании сейма. И так много воли эти болтуны забрали, лучше приказ отдать, а потом о нем поговорить. Мол, так и так, для вашей же защиты. А то ведь самое лучшее дело заболтают! Опять же, и себя утверждать надо…

Вот так и вышло, что на утреннем приеме предстал пред глазами царственной четы Ян Собесский…

Марфа разглядывала его внимательно и серьезно. Длинный нос с горбинкой, вислые усы, темные внимательные глаза, редеющие волосы…

В годах, уж больше сорока ему, но телом крепок и духом силен.

Великий гетман коронный.

Из плюсов — умен. Хороший полководец, всего добился умом и горбом. Громадный плюс — великого честолюбия у него нет, так, серединка на половинку. Наверх пробивается, но корона его не манит. Или — не манила?

У всякого мужчины, как известно, есть плюсы и есть минусы. И минусом Яна Собесского в глазах Марфы была его жена — Марыся. Она же Мария Казимира Луиза ла Гранж д’Аркьен.

И, да простит Марфу Бог, — та еще сучка.

Честолюбивая, расчетливая, но просчитывающаяся — иначе не вышла бы сначала за Замойского. Сейчас она метет хвостом перед французским Людовиком, чтобы добыть мужу корону Речи Посполитой. Но этому не бывать.

Громадный плюс — они друг друга любят. Для Марфы плюс, понятно, для Собесского-то это уязвимость. Уж неизвестно, как там Марыся, а Собесский от нее без ума. Так что же?

Ну, первым делом, подумать. Людовик французский — король-солнышко, как его презрительно называет почему-то Соня, ему тридцать четыре года.

Отлично…

Что может предложить королю молодая женщина, дабы получить свое?

Вот именно. Это самое. Если правильно пустить сплетню, что Марыся ради мужа прыгнула в постель к королю… простит?

Сложный вопрос. Клин точно вобьем. А там и еще чего придумаем хорошего…

Во всяком случае, держится Собесский вполне почтительно. Кланяется, улыбается, почтителен… Ладно, пока и мы поулыбаемся. Пока…

А потом — у Михайлы не должно быть соперников. Он должен быть не одним из. Нет, только единственным. Марфа отлично помнила слова сестры. Странно, насколько Соня ее младше, а говорит такие вещи, которые ей в голову никогда не приходили.

«Михаил сейчас король приглашенный. Считай, за него правит сейм, как за нашего деда правили мать с отцом и бояре. Он даже в худшем положении, чем наш дед Михайла. И тебе придется нелегко. Но ежели справишься — и дети, и внуки твои королями будут. Не сможешь? Зови, приедем, заберем тебя. Но ведь выигрыш стоит борьбы? А Париж стоит мессы…»

Марфа слушала, как отправляет Собесского с войском ее муж, как напутствует, как шумят паны…

Если брат не поможет — никто мне не поможет. Хоть бы он успел… Господи, помоги мне!

Михайло тем временем отдавал приказ взять войска и идти на подмогу к Володыевскому. Принять на себя командование — и держаться, хоть бы небо на землю падало! Подкрепление подойдет!

Ян Собесский кланялся, но змеиное жало таки не удержал.

— Русские к нам идут с большим войском. Как бы в спину не ударили, ваше величество…

Михайло на миг растерялся. Ну не привыкли тут доверять русским, не привыкли. И в эту минуту вскочила Марфа. Понимая, что коли сейчас она свое слово не скажет — никто не вступится, а доверие подорвано будет, как бы сейм еще не влез… с-сволочи…

— Да как смеешь ты, наглец, честь своей королевы марать грязным языком?!

Отлично. Опешили все. Первое правило такого диалога — ошеломить. Второе — развивать успех, пока противник не опомнился.

— Называя моего брата предателем, бьющим в спину родную кровь, ты и меня такой считаешь?! Я — жена короля твоего, гетман!

И возразить тут не получится. Собесский хоть и собирается с силами, но что скажешь на пламенную женскую речь? Не истерику, нет? Именно речь! Нет, вы не предательница? Я в вашем брате сомневаюсь? Но фраза так построена…

И — добить красивым жестом.

— Коли брат мой не на подмогу идет — я первая с замковой башни в ров кинусь, потому как не смогу на свете жить предательницей!

И опуститься на трон, лицо руками закрыть, словно плачет…

Вот так, поди, поспорь с беспомощной женщиной… из-под чуть раздвинутых пальцев Марфа изучала лица людей. Женщины смотрят восхищенно, не без того. Мужчины… кое у кого на лицах недовольство — явно Собесского поддерживали. Запомним, сочтемся… Кто-то смотрит восхищенно. Тоже запомним, свои люди нам надобны.

Михаил откашлялся и тоже пошел в атаку.

— Гетман, приказ тебе ясен? Так исполняй, а не королевские дела обсуждай. Мои отношения с деверем — мое дело. Я за Алексея Алексеевича ручаюсь, а твое дело турок остановить.

При таком раскладе Собесский мог только поклониться и отправиться восвояси.

Марфа незаметно выдохнула. И с благодарностью вспомнила сестрицу Сонечку, которая учила ее подобным приемам.

Ай да царевна! Ай да сукина дочь! Переиграла!

* * *

Петька сидел на телеге и зорко оглядывал окрестности. Сейчас его черед дежурить.

Трое их тут. Он, а еще Федька и Сенька. Казалось бы, обычные парни. Прислуга при Воине Афанасьевиче. Иного никто о них и не знает.

Да и знать не надобно, что на самом деле они — троянские кони.

Да, так их царевна Софья прозвала. Сказала, что как троянский конь, они принесут победу не воинской силой, но хитростью. И ведь прижилось.

Три троянских конька.

А еще — восемь бочонков, тщательно закрытых, промазанных, просмоленных, чтобы вода не попала, но все равно мальчишки их берегут по очереди. Чтобы никто и руки не протянул, не покусился, чтобы, не дай бог, не стащили…

Ценнее этих бочек ничего сейчас в обозе нет. Войско идет, мальчишки трясутся на телеге…

Мог ли он еще десять лет назад предположить такое?

Не-ет…

Тогда, десять лет назад, мальчик Петя жил в семье кожемяки и считал себя счастливым. Да вот беда — пришел на Москву очередной мор. В горячке слегли все родные, отец с матушкой, старшие братья и младшенькая сестренка — любимица всей семьи. Чудом выздоровел Петька.

А потом добрые соседушки, испугавшись заразы, подожгли и дом, благо, стоял тот на выселках. Так мальчишка и остался на улице — и пропасть бы ему неминуемо, но вмешалась судьба. Подобрали, отмыли, определили в царевичеву школу…

И Петька принялся учиться.

Голова у него была светлая, а легче всего ему давалась химия, хоть и не знал он того слова. Зато видел, как тятенька с кожей работает, что сыплет, примечал, какие порошки, — и когда узнал, что цельная наука про то есть — пропал. Загорелся так, что впору от взрывчатки отодвигать, дабы не рвануло ненароком.

Царевич то приметил и определил Петьку — да еще двоих ребят в ученики к иноземному ученому, алхимиком прозываемому. Старику Ивану. Так-то он Иоганн Рудольф, но уже прижился на Руси, и на ребячье «дядько Иван» не обижался никогда. Даже смеялся — всю жизнь одиноким был, а под старость лет семью обрел. Да большую такую…

И знаниями делился щедро.

А Петька ночами повторял, как песню — ртуть, гремучий газ, селитра, сера…

Откель царевич достал рукописные заметки про элементы — Петька и по сей день не знал, но дядько Иван их оценил весьма высоко. А потом вместе с дядькой Исааком помудрил, да и сделал чудо-взрывчатку.

Динамит.

Это пороху на подрыв крепости много надобно. А динамита — куда как поменее. Хватит им — с запасом дано. Что Азова стены разрушить, что Керчи — хватит. Только доехать надобно. Затем и сидят в обозе ребята. Стерегут, следят… когда до места доберутся — они ж и устраивать все будут. А кто еще?

Они-то знают, как все должно быть, они трудились…

Они справятся.

А государь царевич пообещал, что коли выполнят они задание да вернутся живыми — он у батюшки обязательно получит разрешение на создание саперной части. Так и назовут их — Троянские кони. И первыми коньками будут они трое.

Форму им пошьют свою, знаки отличия повесят, звания присвоят… но для того — сейчас надобно выжить, победить и вернуться.

Получится ли?

— Сидишь, малец?

Воин Афанасьевич своих подопечных проведывал пару раз в день.

— Сижу, дядько Воин.

— Смотрю, читаешь?

Петька кивнул. Читал. Космогонию Рене Декарта. На латыни. Хоть и сложно это было мальчишке, да книга того стоила. Они с собой несколько книжек взяли, не просто ж так, без пищи для ума ехать?

Так и думать разучишься.

— Интересное что?

— А то! Как мир наш устроен…

— Это дело хорошее. А остальные двое героев где?

— Рядом тут крутятся.

Воин Афанасьевич кивнул.

— Смотри тут внимательнее…

И умчался. Петька вздохнул и опять углубился в книгу. А что ж…

Учиться надобно, где б он сейчас без учебы был? Под забором бы сдох давно. А коли уж государь царевич к нему милость проявил — так милости надо быть достойным.

И он — будет.

Когда-нибудь он своему благодетелю добром отплатит.

* * *

Пан Ежи Володыевский дураком не был. И отлично понимал, что турки идут. А еще — что он ничего сделать не сможет. С такими-то силами?

Ну-ну…

А вы с вилкой заместо рогатины на медведя не ходили? Не проткнете, так защекочете, не иначе. Защитников-то раз-два и обчелся. Пара сотен венгерских пехотинцев, пятьдесят солдат от Лощинского, да у него человек двадцать, пятьдесят казаков да сто пятьдесят пехотинцев. Ну, ополченцы есть, только проку с них — мясо пушечное. Краковский епископ Анджей обещал людей прислать, да пришлет ли…

Ну так что ж делать — доля такая, здесь умереть.

Дом встретил его темнотой и тишиной. Ежи чертыхнулся, запалил трут и при его свете нашел лучину.

Кристина вывезла все, что могла, подсвечниками — и теми не побрезговала. Да и пес с ней. Вот уж кого Ежи ни разу не любил, так это свою жену, в девичестве — коли так говорить можно после трех браков! — панну Езерковскую. Женился он на ней поздно, аж в сорок два года, и женился по расчету… А на свадьбе о том и пожалел сразу же.

Не сложилась жизнь с Кристиной и сложиться не могла, хоть и желал он все устроить, но увидел на свадьбе Барбару… На своей свадьбе, уже из церкви выходя…

Племянницу жены, дочь ее двоюродной сестры от бедного шляхтича из незнатного рода, бесприданницу, зато с такими глазами…

Он смотрел в них — и тонул, тонул, и ничего не мог с собой сделать. Слушал ее голос, как песню, приходил домой — и ложился в постель с другой. И особую боль причиняло ему то, что Басенька тоже была под этим кровом.

Барбара полностью зависела от милости своей родственницы, а та не спешила милостей оказывать. Что мог небогатый рыцарь?

Только посмотреть да вздохнуть. Умер бы скорее, чем оскорбил бы честь девушки, на которую молиться готов был.

А теперь Кристина уехала.

И черт бы с ней, но единственное, что хорошо, — Бася с ней отправилась.

И хорошо — и плохо.

Ежели все действительно так, как жена пророчит, — то никогда он больше Басю не увидит. Зато та жива останется. Кристина-то хвост из ловушки вытащит. Но коли он, Ежи, жив останется — ей-богу, запрет жену в монастырь! Черта ли в ней, в такой стерве? И повод будет хороший, никто не упрекнет!

К матери, что ли, сходить? Они ведь с сестрицей тоже в крепости остались…[9]

Скрипнули ступеньки под чьими-то шагами, скрипнула дверь.

— Пан Ежи… вы здесь?

Не ожидал мужчина услышать здесь и сейчас этот голос.

— Панна Барбара?

— Я…

Басенька стояла в дверном проеме, держа в руках свечу, смотрела громадными голубыми глазами…

— Пан… Ежи, я хотела с вами поговорить…

Сердце рыцаря оборвалось и ухнуло куда-то.

— Вы… не уехали?

— Тетя уехала. А я осталась.

— Панна Барбара, это может быть опасно…

Вот сейчас она скажет, что передумала, что тоже уезжает… и к лучшему, все к лучшему! Но до последнего будет он помнить ее взгляд. С тем и в землю лечь не страшно…

Господи, Пресвятая Дева Мария, спасибо вам, дали в последний раз ее увидеть!

— Бася. Называйте меня Басей… пан, я знаю, вы женаты на моей тетке, я бесприданница и некрасива… но я люблю вас. И хочу, чтоб вы об этом знали. Я остаюсь в крепости, чем бы все ни закончилось. Я знаю, я никто, но… не гоните меня, прошу вас!

Онемев, глядел на девушку храбрый рыцарь.

— Панна Бася…

Девушка всхлипнула, прикусила губу…

— Я знаю, вы любите мою тетку, но она вас не любит.

— Я ее тоже не люблю… — Слова с трудом выдавливались через пересохшее горло. — Панна Бася, если б я знал, если бы вы… если бы я хоть раз увидел вас до венчания — я бы женился только на вас. Я люблю вас, клянусь спасением души…

Ежи сделал шаг вперед и упал на одно колено.

— Бася… я не знаю, что у нас впереди, но коли отстоим мы крепость — вы уедете со мной? На Русь, во Францию, куда угодно? Поменяем имена… мы еще сможем быть счастливы…

— Ежи…

И не нужно было другого ответа. Только сияющие ярче звезд голубые глаза.

Будь проклята война?

Да.

И в то же время, ежели б война не стерла границы между двумя людьми, не показала, что важное, а что наносное, — разве признались бы они друг другу?

Да никогда…

Не было между влюбленными ничего, кроме поцелуя, но и тот стоил для Ежи побольше многих ночей, проведенных с ненужными и постылыми женщинами.

А потом они просто сидели рядом, держались за руки — и не могли наглядеться друг на друга, не могли друг другом надышаться…

Только когда рассвело и ушла Бася, Ежи смог размышлять и о делах насущных.

Турки?

Да плевать на них. Главное, что Бася любит его, действительно любит, а он — ее, только крепость до последнего защищать надо. Теперь — до самого последнего, да и он, как представит судьбу своей Басеньки, коли турки в крепость ворвутся, завыть от горя готов. Лучше уж самому себе пулю в лоб.

Или мину заложить и подорвать так, чтобы побольше врагов с собой захватить.

Кстати — надобно бы…

А еще хорошо бы починить плотину, дабы ров был заполнен водой. Стены укрепить — они хоть и толстые, да внутри-то не камни — земля насыпана…

Оружие, опять же, хоть какие тренировки.

Да, и мать пригласить. Пусть поживет в его доме, чтобы про Басю мерзкие сплетни не пошли. Кристина-то против была, а сейчас… Уехала? Ну и черт с тобой!

Мрачные мысли одолели мужчину, и одолевали до той поры, как нашел его вестовой.

— Пан комендант, голубиная почта…

— Откуда?

— Король пишет.

Володыевский задрожавшими пальцами развернул клочок пергамента. Всмотрелся в значки… выдохнул раз, еще перечел, помотал головой — и сунул оказавшемуся рядом Васильковскому.

— Брежу ли я?

Тот тоже пробежал глазами письмо.

— Ежи, мы спасены!

И было, было от чего утратить разум. Ибо содержало письмо всего несколько строчек. Но в этот миг Ежи не променял бы их ни на что другое.

«Направляю подмогу. Десять тысяч войска. Держитесь».

Так что домой Володыевский влетел, чуть ли не сияя. Обнял мать, покружил по комнате, отпустил, подхватил на руки Басеньку — та недоуменно смеялась, глядя на счастливое лицо любимого.

— Что случилось, родной мой?

— Басенька, спасены! Спасены!!!

Стоит ли говорить, что в городе о том так и не узнали. Ну, получил письмо, так что ж с того? Что Володыевский, что Васильковский решили молчать. Шпионов турецких покамест еще никто не отменял, их армия идет медленно, да верно, но ведь и ускориться может. И окажутся они неподготовленными.

Зато сейчас… что надо?

Продовольствие, фураж, боеприпасы, подновить по возможности укрепления… справимся?

Спрашиваете!

Когда есть надежда — есть и вера, и силы, и воля… Ежи буквально летал по бастионам, заражая своей уверенностью людей.

Починить плотину?

Согнать туда всех! Вообще всех! Включая женщин и детей, а то как же! Реквизировать по городу все телеги, кареты, подводы, провести строгий учет продовольствия, выслать фуражиров по деревням… дел было невпроворот. Мужчина метался от одной заботы к другой, почти физически ощущая, как тают, уходят драгоценные мгновения, а сделано так мало, мало, мало…

Дни улетали так стремительно, что Ежи не отличал одного дня от другого.

И все же — все должно быть готово к подходу подкрепления. Чтобы потом замкнуть ворота — и не дать туркам ничего узнать о защитниках города. Где бы еще соколов достать…

* * *

Ян Собесский смотрел на Каменец-Подольский в дорогую подзорную трубу.

Что же мы видим?

А видим мы два замка — один рядом с другим. Видим мы глубокий ров, который в любой миг может быть заполнен водой — не бог весть какое препятствие, но все-таки…

Новый замок — вообще черт знает что такое, почти никаких укреплений. Куртина, пара полубастионов — и только-то. Старый укреплен получше, да ведь стоит один из замков захватить — и оба полягут. Защищать их чертовски неудобно…

У Старого замка минимум пять уязвимых мест. Раньше он был неприступен, а сейчас — поставь батареи и лупи, покуда стены не обрушатся.

Словом — стоит в одном месте ворваться туркам, как начнется резня.

Но ведь не в поле же их встречать?

Ян Собесский нахмурился.

А ему надо выиграть именно эту схватку и эту войну. Здесь и на этих стенах.

Королева, мерзавка, выхода ему не оставила. Теперь дворянство его в жизни не поддержит…

Не то чтобы Собесский сомневался в русских, сейчас им просто невыгодно рвать Речь Посполитую. Но так он бы сразу выставил их негодяями. А сейчас, благодаря русской гадине, все смотрят на него как на труса — и смыть такую славу можно только кровью. Ничего, он справится, обязательно справится.

Собесский нахмурился, тронул коня и медленно стал спускаться к городу.

* * *

Пан Володыевский был весьма и весьма нервен последнее время. Разведка доносила, что турки все ближе и ближе. Уже даже не в месяце — в паре недель пути. И что их — много! Тьма! Одних турок тысяч пятьдесят, кабы не семьдесят. А еще с ними идут татары под предводительством Селим Гирея в количестве чуть ли не сорока тысяч — и казаки под предводительством подлеца Дорошенко, чтоб ему на том свете черти вилами зад отчесали! Предатель веры православной, ради гетманской булавы готов Мехмеду пятки лизать…

Мр-разь!

Поэтому, когда с холмов запели рога, Володыевский себе сначала не поверил. Но знамена, стяги, хоругви… Свои!

Пришли-таки!

Родные вы мои!!!

У мужчины на полном серьезе сдавило горло спазмом — и он быстро хлебнул вина из кувшина, стоящего в кабинете. Подождал пару секунд, пока отпустит — и начал отдавать распоряжения.

Закрыть все ворота.

Никого не выпускать.

Разослать по округе патрули, чтобы ни одна тварь не проскочила — пока враг не должен знать о пополнении его гарнизона. Пусть это будет сюрпризом!

Собесского он принял со всем возможным почетом, попытался уступить ему покои коменданта, но Ян отмахнулся.

— Ежи, не надо. Не до того, да и родные у вас тут…

Володыевский кивнул.

— Мы уж и не верили.

— Ты мне расскажи, что сделано.

Володыевский принялся перечислять — и лицо Собесского чуть просветлело. Что мог — комендант сделал, остальное надобно будет сделать ему. И — стоять насмерть. Нечего этим тварям Каменец отдавать, потом не отобьешь! Ведь сколько раз говорено было, что город плохо защищен!

Ур-роды!

С-сейм чер-ртов!

— У нас с собой пушки, их надо будет поместить на стены…

* * *

А в это же самое время Михайло Корибут наконец увидел в лицо своего деверя, Алексея Алексеевича Романова.

Встречи по всей форме, правда, организовать не удалось, хватило и того что король навстречу войску выехал.

— Ваше высочество…

— Ваше величество…

Двое мужчин мерили друг друга взглядами, как два кота, встретившихся в одной подворотне. Михайло вынужден был признать, что шурин у него хорош. Не внешне, хотя и это — тоже. Но уверенная посадка в седле, то, как он выдерживает тяжесть кольчуги, движение, которым он поправлял оружие, спокойный синий взгляд…

Не паркетный мальчик, не придворный бездельник. Да и мозоли на руках не от безделья набиты, это видно.

Конь, опять же, злой, горячий, сразу видно, а стоит не двинется, хотя в сторону королевского коня лиловым глазом косится, так бы и цапнул… но слушается. Вышколен на славу.

Алексей тоже мерил взглядом мужа сестры. Ничего себе так зять. По лицу видно, что не дурак. Самодоволен, конечно, но неглуп. Опять же, с конем управляется неплохо, да и вольницу свою держит…

Но Алексей здесь гость, ему первым и говорить.

— Ваше величество, со мной войско, которое я привел вам на помощь. Располагайте нами по своему усмотрению.

Михайло едва заметно выдохнул. В темных глазах засветилось такое облегчение, что Алексей призадумался. А ведь мужчине нелегко пришлось — сдерживать всю эту шляхту…

— Дорогой шурин, позвольте пригласить вас во дворец…

— Ваше величество, дорогой зять, я буду рад увидеться с сестрой, но завтра же нам надо выступить в поход против мусульманских язычников.

— Ваше войско не нуждается в отдыхе?

Алексей покачал головой.

Грамотно организованное движение — это нечто. А хороший обоз — так и вообще. Особенно централизованное питание, которое наладил в своем полку Патрик Гордон. Великая вещь — походные кухни, которые едут вперед и на месте привала кормят все войско. В порядке строгой очередности. Кто ест, кто разбивает стоянку… Одним словом — это позволяло сильно экономить время. Сначала возникали трения, стрельцы чего-то требовали, ругались, но Алексей, недолго думая, попросту повесил нескольких зачинщиков на ближайших деревьях — и внятно объявил, что кто хочет — пусть проваливает ко всем чертям хоть на Дон, хоть в Сибирь, держать не будут. Не до трусов и предателей сейчас, враг на всю землю наступает… А остальные будут слушаться и командиров — и его.

И сами увидят, что так будет лучше.

Возможно, в войске и вспыхнул бы бунт, но одно дело под стенами Кремля кричать да толпу подбивать, а другое — когда пара полков в клещи берет и глаза у людей ну оч-чень нехорошие. Так что повиновались, хотя кое-кто и утек. Но Алексей распорядился их не преследовать. А остальные, кто шел, сначала ворчали, а потом оценили новшество — и смирились. Хотя и шипели для приличия, но кто б на то внимание обращал?

— Нет. Мы выступим уже завтра на рассвете.

— Что ж, поедем. Мария вас уже несколько дней как ждет…

— Мария… а, Марфуша? Как она?

— Переживает очень.

— Ничего. — Случайно или нет, следующая фраза была произнесена четко и громко. — Русские своих в беде не бросают!

— Вот и она так говорит, — усмехнулся Михайло.

Ответом ему была широкая улыбка юноши.

* * *

Софья без стука открыла дверь к тетке Ирине.

— Тетя, поговорить надобно.

В тереме царевнином было шумно и весело. Кривлялись две дурочки, коих царевна держала для развлечения, щебетали о чем-то сенные девушки, в уголке важно восседало несколько бабок.

Царевна Ирина на племянницу взглянула внимательно. Они с того раза, почитай, и не разговаривали — ежели встречались, каждая в сторону смотрела.

Ну разве что здоровья друг другу желали.

Не любила Ирина Сонечку, был грех. Не любила. Чуяла соперницу, которая займет то положение, коего Ирине за всю жизнь добиться не удалось. Не стала она для брата опорой, вовсе нет. И защитой, и поддержкой. Так, подушка, в которую плакать приходят.

У Соньки с Алексеем не так, ой не так.

Царевич на сестру иногда смотрит как на мать, а та на него постоянно — таким взглядом, что рука к кресту тянется. И не с испуга, не со зла, нет в ее глазах ничего такого. Но…

Не в ее годы бы смотреть так на парня на несколько лет старше. Снизу вверх, с уважением — это да. Но Сонька же глядит так, как на дите неразумное, но любимое. Вот и на тетку сейчас смотрит с насмешкой, словно на малолетку какую…

И пришла ведь, и никто не шепнул… побоялись. Знают, шавки, кто хозяйка.

Ирина скрипнула зубами, но сделала жест рукой.

— Оставьте нас все!

Сонька и ухом не дернула, глядя, как выбегают за дверь приживалки. Ждала, пока дверь не закроется, потом еще пару минут стояла, дверь приоткрыла, проверила… Ирине вдали топот ног послышался. Подслушивать хотели, мерзавки.

А Сонька плотно прикрыла дверь — и направилась прямо к тетке. Встала напротив, усмехнулась.

— Тетка Арина, не надоело тебе в тереме гнить?

Ирина посмотрела на девочку.

Возможностей много было. И возмутиться, и окоротить — не решилась. Она все-таки неглупа была, понимала, что Софья развернется да уйдет. А вот чего Ирина лишится?

— Надоело, Соня. А ты что иное предложить можешь?

Софья усмехнулась.

— Мы перед походом с Алешей поговорили. Арина… я тебя так называть буду?

— Называй.

— Наши войска на Крым идут. Представляешь, сколько там народу? Нашего, православного, только в рабство угнанного?

— Много.

— И все они домой вернутся. Ну, мужики — те себе работу найдут, устроятся.

— На большой дороге?

— Это ты, тетушка, о нас плоховато думаешь. И работа найдется, и как их туда доставить, и чем заплатить. Но то ж мужчины. А женщины?

Ирина прижала ладонь к губам.

— Господи…

— Вижу, понимаешь. Их отсюда в рабство угнали, а куда они вернутся? Хорошо, коли к отцу-матери, а если не примут их? Или деревни той нет уже? Или еще что? Коли дети у них?

— И что ты предложить хочешь, Соня?

Царевна уж и о неприязни своей забыла — стоит ли о мелких обидах, когда такое… Да и обиды-то там… слезки кошкины.

— Это ведь не все еще. Есть план — забрать у татар детей младше двух лет, да у нас православными и вырастить. Окрестить, воспитать, в школе выучить…

— Турки такое делают…

— С православными. И называют тех детей янычарами. А мы вот в обратную развернем. Казна выдержит.

— Брат согласен ли?

— Обижаешь, Ирина. Алешка с отцом все обговорил еще до похода. Батюшка хоть зубами и скрипел, но согласился, что надобно.

— Ну… а я тут при чем?

— А кто этим заниматься должен?

У Ирины глаза стали по пятаку.

— Ч…т…о?!

— А вот то. Ты — царская сестра. Анна сейчас всю школу под своим крылом держит, Татьяна тоже занята, ты одна остаешься. Не Любаву ж тревожить? У нее чадо малолетнее, да и отец не восхочет. А вот ты — самое то, что надобно. Что ума, что силушки у тебя хватает, у отца ты получишь, что захочешь, да и тебе самой… разве не интереснее будет, чем в тереме юбку-то об лавки протирать да по сотому разу одни и те же сказы слушать?

— Куда как интереснее. Но…

— Еще и но?

— Разве ж я справлюсь?

— Конечно.

Софья спокойно извлекла из кармана пачку бумажных листов.

— Вот посмотри. Проект приюта Святой Ирины.

— Кого?!

— Святой Ирины. А что тебя не устраивает, тетушка?

Вот теперь Софья явно ехидничала — и царевна не упустила свой шанс.

— А чего ж не Святой Софии?

И вдруг увидела на лице девочки искреннюю и светлую улыбку.

— Мне Алешка пообещал, когда захватим Константинополь — он в мою честь обратно Святую Софию наименует. А на мелочи я не размениваюсь.

Что могла сказать на это царевна?

— Ну и нахалка ж ты, племянница!

— На том стоим и движемся. Ты не отвлекайся, сюда смотри. Здания построим, это недорого. Все остальное тоже будет, пусть батюшка с боярами поговорит. Ты прикинь, что надобно, а уж потом сядем вместе, составим список, с кого что трясти. С кого шерсть, с кого рыбу…

— Дадут?

— Не дадут — стрясем шкуру.

Судя по лицу Софьи и многозначительной ухмылочке — стрясет. Причем три шкуры, а четвертую еще и отрастить побыстрее потребует.

— И подумай, кто тебе надобен из учителей.

— Из кого?

— Тетка Ирина, ну рассуди сама. Женщины. Кто и с детьми. То есть потребны отдельные помещения для детей — их чему-то учить, хоть бы и грамоте, чтобы не носились целый день, да и самих женщин обучать — они ж отвыкли от нашего уклада. Будем их пристраивать, для начала — можно служанками, а лучше — замуж выдавать.

— За кого, Соня?!

У царевны голова шла кругом, но племянница и не думала теряться.

— Как — за кого? Пленные обратно пойдут — это раз. Воины, опять же… за кого отдать — найдется. Но я с этим не справлюсь, и без того много тяну.

— Интересно, что такого ты тянешь?

— Ирина, тебе ведь это не интересно. Так что давай — садись и начинай работать. С планом ко мне, от меня — к отцу, а там и работать. Здание уже строится.

— Где?

— Рядом с Белопесоцким монастырем.

— Это ж далеко!

— Да вовсе нет. И тебе туда не пешком идти, довезут. Зато монастырь рядом, деревни, опять же, с продуктами полегче, а с рабочей силой подешевле. Да и удобно там, Ока рядом…

— Из Кремля уехать…

— Так и я здесь не сижу. Зато сама себя хозяйка. Кто тебе возразить посмеет?

Ирина задумалась.

— Время на размышления у меня есть?

— Дней десять. Потом предложу тетке Татьяне. Хоть и не хочется ее отпускать, но она-то уж порядок наведет.

Зная сестру, Ирина в этом и не сомневалась. Еще как наведет.

— Я подумаю…

Ирина и не замечала, как придвигает к себе поближе драгоценные листки.

Уходя, Софья усмехалась. Клюнула?

Еще как, наживка аж из попы торчит! А пусть!

Ей не разорваться, а у тетки Ирины и сил, и времени навалом. Справится, никуда не денется.

Да и о людях позаботиться надобно.

А еще…

Цинично звучит?

Тем не менее, власть крепка тогда, когда народ ее любит. И ежели прибавится еще пара тысяч, а то и десятков тысяч человек, на которых власть будет опираться, — тем лучше.

Софья помнила Медный бунт. А еще понимала, что для осуществления ее планов людям придется потуже затянуть пояса и крепиться. И мало ли какие найдутся смутьяны?

Ей же хотелось, чтобы рядом с каждым смутьяном в какой-то момент появился человек, который рявкнет: «Ах ты… Да я царевичу жизнью обязан! А ты!!!» или «Да моя жена в приюте у самой царевны воспитывалась! А ты!!!» И — в зубы. И никак иначе.

Справится ли она?

Но если не делать, то чего и спрашивать?

* * *

Марфа бросилась брату на шею, позабыв про все церемониалы. Расцеловала, всхлипнула…

— Алешенька! Я знала, знала, что ты придешь!

— Конечно, а как же иначе?

— А тут некоторые говорили, что русские нам в спину ударят! Представляешь, какова наглость?

Алексей вскинул брови, взглянул на зятя.

— Вот как?

Михайло усмехнулся.

— Несколько лет войны так легко не избыть.

— И то верно… Михайло, отдай мне тех говорунов? Пойдут с войском, сами проверят, чтоб мы до турок дошли? Лишь бы не сбежали по дороге?

— Договорились. К вечеру будут готовы, завтра с тобой выступят. А покамест — прошу ко мне, переговорим без лишних глаз.

Марфа к лишним глазам не причислялась. И восторженно ахнула, когда Алексей достал из кармана небольшой мешочек — и на стол покатились крупные изумруды. Пусть пока и не обработанные.

— Бог мой!

Алексей протянул мешочек зятю. Михайло непонимающе взял, взвесил на руке, оценил камни…

— Это на оружие и припасы. Денег в казне нет, но эти игрушки всеми ценятся, под них можно получить большую сумму…

Михайло кивнул.

— Да, ростовщики охотно их примут…

— Вот и отлично. Мне нужна еще провизия, лошадей надо бы заменить кое-каких… ну а остальное — направляй за нами.

Михайло кивнул. Тиски, сдавливающие сердце, чуть приразжались. Есть люди, есть деньги… На эти изумруды можно еще полк снарядить. Даже два…

— Передай царю мою благодарность…

— Я-то передам. Но он тоже просил передать, что лучшей благодарности, чем счастье дочери, — для него на свете нету.

Марфа усмехнулась, так, чтобы мужчины не видели. На лбу у Михайлы крупными буквами было написано: «Какое счастье, что я на ней женился!».

От пира в честь царевича Алексей Алексеевич отказался, самых непонятливых шляхтичей пригласил с собой на войну, заявив, что плевал на всех оскорбленных разом. Дуэль? Дуэли — это пошлость, особенно в военное время. Даже — измена государственная, враг к границам идет, а вы защитников отечества убивать вздумали? Вы лучше за родную землю кровь проливайте, а не друг в друга острыми железками тыкайте. Тоже мне — честь нашли! Делом займитесь, р-раздяи!

Вышло достаточно убедительно, тем более что казаки в охране весьма недовольно поглядывали по сторонам и поигрывали кнутами.

А на следующее утро войско тронулось в поход к Каменцу.

Турки?

Татары?

Враг известный и привычный. Даст Бог — одолеем супостата.

* * *

Ровно через три дня царевна Ирина дала Софье свое согласие. И тут же получила по полной программе.

Двух девушек-порученок для самых важных дел.

Деньги.

Несколько строительных бригад — бери и отправляйся на место. Стройматериалы подвезут, но только то, чего рядом не найти. И смотри, контролируй… Девушки?

А ты прислушивайся, они плохого не посоветуют. Не сможешь справиться? Пиши. Приеду, помогу.

Да нет, тетя, я не самоуверенна, просто хорошо знаю, что такое строительство. Помни, что ты царевна, и не давай себя унижать.

С тобой еще казаков отправим, для безопасности… да и в монастыре тебе подмога будет. Там сейчас есть такая мать Манефа, вот с ней переговори, она кого хочешь построит.

И чтобы я не слышала про неподобающее поведение. Не подобает? Так сиди в тереме, пока не полиняешь!

Нет?

Тогда действуй. Ты царевна, тебе и карты в руки. Для всех ты на богомолье в монастыре. Почему этот монастырь? Да потому, что Ока рядышком, а там и Дон. Людям удобно будет на кораблях, на плотах прямо до места добираться. Не пешком же через всю Русь топать?

То-то же…

Действуй, тетя.

С тем Ирина и укатила в Белопесоцкий монастырь, попрощавшись с братом. Хотя Алексей Михайлович вроде как и не против был… Ну да, новшество. Но ему-то все преподнесли своеобразно, сказав, что царевна просто помолиться поедет, ну и икону с нее напишут или еще что…

Про руководство проектом Софья промолчала, а царь и не спросил. А чего ему? У него жена, ребенок, опять же, бояре что-то вякают, царевич старший в поход отправился… О другом голова болит. Так что Ирина фактически получила карт-бланш на свои действия, хоть такого слова и не знала.

Да и не хотелось царю вникать глубоко, был грех. А зачем? Вникать — это потом что-то делать надобно, как-то реагировать. А позиция «трех обезьянок» — она иногда выгоднее. Да, супротив обычая. Но ежели на пользу делу, то, может, и стоит в сторону-то поглядеть? Уж сколько бед царю те обычаи доставляли — и сказать нельзя. Бояр от кормушки оттерли? Тоже неплохо, перетопчутся. Хоть где-то воровать не будут. Сестра к делу приставлена?

Так это и вовсе радость, что Аринушка не горюет больше в тереме. Одним словом — со всех сторон хорошо, а стало быть — всех шептунов и наушников — гнать! Можно — палкой.

Приют для детей начинал строиться.

* * *

Ян Собесский тем временем занимался укреплениями. Каменец состоял из Старого и Нового города плюс несколько укреплений. И взять Старый город было сложнее. Вот Новый…

Раньше — нет, раньше с ним бы не справились, но пушки и бомбы сильно подорвали доверие к надежности крепостей.

Что ж, оставалось собрать ополченцев, расставить на стены своих людей, кого куда — и кое-что провести в Новом городе. Сделать сюрприз людям.

Старый-то на каменном основании, да рвом окружен… ров, конечно, можно осушить. Но Новый город взять проще, и из него ударить уже по Старому. Он бы так и сделал — и не стоит считать турок глупее себя.

А вот готовиться — стоит.

И Ян гонял всех в хвост и гриву, понимая, что не успевает многого, но тем не менее, это надо, надо, обязательно надо сделать.

И сделал.

Впрочем, одним укреплением стен Ян Собесский не ограничился.

Под командованием его были и легкие войска, кавалерия, которой было под силу многое. И в городе от них было мало прока. Собесский, недолго думая, отпустил кавалерию с наказом не давать спуску врагу. Беспокоить и беспокоить его, неустанно и неусыпно, дабы турки и в кусты меньше чем по десятку не ходили…

Чай, ляхам на своей земле все углы ведомы, а вот татары здесь чужие. Так пусть летят стрелы, свистят пули, а откуда… прилетела, ударила — и бог весть.

Почти тысячу кавалеристов разбили на десять соединений, назначили их командирами самых осторожных и повелели идти и тревожить турецкое войско, день за днем, час за часом, чтобы не ведали они покоя на чужой земле, но в драку не вступать.

Отходить, рассыпаться, прятаться — и опять подходить — и уничтожать захватчиков, как бешеных собак.

Даже когда встанут они под стенами Каменца, не давать им спуску. В единый отряд не соединяться, потому как тысяче человек двигаться сложнее, а подстеречь и найти их легче. А вот ежели падет Новый город — тогда идти вперед.

Кроме того, хитрый Лянцкоронский потребовал несколько старых пушек со стены. Не хотел Собесский сначала их отдавать — пусть и мало толку, но все ж пригодиться могут. А потом, выслушав идею хитроумного Иеронима, улыбнулся и согласился. А ведь может и сработать. И заказ кузнецам сделал срочный. И работали люди день и ночь, пока на руках у пана Володыевского не оказалось все, до последней детальки.

А еще уговорились о сигналах флагами и цветными огнями, кои будут подавать из города отрядам, да и друг другу.

Люди ушли.

Впрочем, не все ушли тревожить турок. Кое-кто остался, чтобы постоянно патрулировать окрестности. Две сотни всадников.

Не верили ни Собесский, ни Володыевский в людскую честность — и знали, что коли прознают турки об их приготовлениях — многое насмарку пойдет. Людскими жизнями заплатить придется, а кровь не водица. А потому — смерть всем перебежчикам.

Был разработан план — и Собесский, с вдохновением отчаяния, принялся превращать Новый город в смертоносную ловушку. Он укреплял стены снаружи так, чтобы те выглядели грозно, но кое-где специально оставлял едва заметные опытному взгляду бреши. Пусть рвутся там, где ему будет удобнее.

А еще…

Коли враг прорвется в Новый город — надобно будет ему отрезать дорогу в Старый. Благо есть и порох, и бомбы, сложить все в нужном месте, да и подорвать, когда пора настанет.

Четыре человека знали о том плане. Сам Собесский, Володыевский, да еще капитан Ян Букар и Владислав Вонсович. Любой из них четверых, кто уцелеет, в должный миг обязался поджечь заклад — и пусть погребет и их под обломками крепости, но и врагов они с собой на тот свет заберут.

Было все заложено таким образом, чтобы при взрыве камни перекрыли дорогу к мосту в Старый город и разбирать их пришлось долго, даже ежели просто взрывать.

Мужчины готовились к смерти. И единственное, что огорчало их, — жены не собирались уходить, спасая свои жизни.

— Пусть лучше меня рядом с тобой положат, чем без тебя век доживать, — просто высказалась Барбара. О ее любви к пану в городе только слепой и глухой не знал, но и осудить ни у кого язык не поворачивался. О том, что пани Кристина уехала, бросив мужа, да и родных, на произвол судьбы, — тоже знали и осуждали негодяйку. А Бася…

Она жила с матерью Ежи Володыевского, ротмистр как мог берег ее репутацию, и все знали, что между ними ничего не было — только любовь. А такому не завидуют. На такое стараются даже не смотреть, как на солнце — тут и ослепнуть можно.

К тому же и остальные женщины были согласны с ней. Они отлично знали, что могут потерять и мужей своих, и свободу, и честь, и саму жизнь, но готовы были на любой риск ради любимых.

Пусть смерть. Но вечность врозь — страшнее.

* * *

Воин Афанасьевич смотрел прищуренными глазами на стены Азова.

Уж сколько раз его брать пытались. Последний раз тридцать лет назад захватили его казаки, да не удержали, откатиться пришлось. А в этот раз государь отступать не намерен.

Не Алексей Михайлович, так Алексей Алексеевич. Не отдадут.

И то верно — сколько ж можно! Хватит татарве пить кровь православную!

— Смотришь?

Воин Алексеевич обернулся.

Григорий Григорьевич Ромодановский смотрел на него пристально, серьезно…

— Как крепость брать будем?

Как обычно брались крепости?

Обычно делался подкоп под стену, в него закладывалась мина, причем защитники всячески старались этому помешать, а уж здесь-то…

Казаки тут несколько лет просидели, не сдались, татары тоже могут. Эвон, со стен зубы скалят. Ну да есть и на них управа. Еще как есть…

Воин посмотрел на боярина Ромодановского.

— Нам надобно только под стену подобраться, а там уж взрыв такой будет…

— Подкоп сделать?

— Нет, боярин. Ни к чему это.

Григорий Ромодановский вскинул брови.

— Просто бочонок с порохом подкатить? Да здесь их и двух десятков не хватит, ты на стены посмотри!

Воин Афанасьевич замотал головой.

— Нет. После того, как наш порох рванет — тут телегами заезжать можно будет. Надобно ров закидать…

— Да и не только. Пушки нацелить, людей расставить…

Воин Афанасьевич кивнул.

— Я сейчас спрошу, как быстро все можно будет подготовить, — и вернусь.

Григорий ждал, разглядывая стены Азова. Толстые. Основательные. Да еще и полоса укреплений перед ним.

Порохом тут не поможешь. Что он — ранее не воевал? Не знал боярин таких слов, как «фугасность» и «бризантность», их вообще во всем мире знала только Софья — и не делилась знаниями. Но динамит был во много раз сильнее пороха. Ежели что…

Только Ромодановский об этом не знал — и не верил. Не бывает такого, никак не бывает. Но чего уж спорить?

Воин вернулся достаточно быстро.

— Поговорил я, боярин. Вот, смотри. Есть тот участок стены между двумя башнями. Ежели ров закидать фашинами, пробежать по ним да под стену подобраться — а там наш порох поджечь, туда можно будет на упряжке заезжать.

— Ой ли?

Сомневался Ромодановский не напрасно. Прочная каменная стена, да к тому же не одинарная, а двойная — с земляной насыпью между ними — под такую надо подкоп делать и мину закладывать. Но опять же, копать глубоко придется, а турки далеко не идиоты, с таким давно справляться умеют. Не говоря уж о том, что двор Азова внутри повыше основания стен снаружи.

Так что в чудо-взрывчатку Ромодановский как-то не верил.

— Так что ты делать хочешь?

Ордин-Нащокин ухмыльнулся.

— Вот смотри. Сейчас приступ объявим, чтобы дорогу себе расчистить. Турки, конечно, нам так просто не уступят, да они нас тут и не ожидали. Не будут они головы класть непонятно за что, тем более что осень скоро. Им время бы протянуть…

— И то верно. И?

— Сейчас ты сделаешь вид, что уехал. Я якобы штурм начну, потом мы откатимся — главное, чтобы дорога к крепости свободна была. Опять же, стену обстреляем…

— Зачем?

— Чтобы потом в получившуюся выбоину нашу мину заложить.

Ромодановский только головой покачал.

— Долго стрелять будешь…

— Да нам много не надобно. Ночью, в волчий час все по-тихому потом сделаем.

Григорий только рукой махнул. А и ладно!

Получится что у Ордина-Нащокина — на двоих успех разделят.

Не получится?

Так он сам предложил Григорию сделать вид, что своевольство это без его ведома учинено… на Воина гнев царский и падет. Что он теряет?

— На приступ?

— А чего время зря терять?

— Ну тогда командуй. Я пойду, по окрестностям проедусь, к обозу, опять же…

— А я командую. Перед рассветом, этой же ночью разбудим всех тихо, построим — и рванем. А там уж и на решительный штурм.

— Так ты в этом уверен…

— Григорий, ты просто попробуй. Не получится — так мы ничего и не теряем. Получится — будем радоваться.

Григорий кивнул. Честно говоря, в чудодейственный порох, который взрывается в несколько раз сильнее, он не особо верил. Но не ругаться же сразу?

Пусть сначала Ордин-Нащокин свое чудо-средство попробует, а там можно будет и правильную осаду разворачивать. Вал насыпать, ров засыпать, подкопы вырыть…

Глупо, конечно, не успев под стены прийти, штурм затевать, а вдруг что и получится? Уж сегодня от них точно решительных действий не ждут. Вот потом куда как лучше приготовятся. А сегодня… вроде как пришли, получили по носу — и откатились. Безумие, конечно, но…

* * *

Паша Селим, комендант Азова, смотрел со стены на русских! Смотрел свысока, только что не поплевывал. Давно дозоры о них донесли, ничего нового он не увидел.

Явились, не запылились!

Время вот неудачное выбрали! Был бы в Крыму сейчас хан — погнали бы они этих русских свиней нагайками на рынки рабские.

Так уж повелось, что для татар, да и для турок, испокон веку соседи-русичи были просто источником бесплатной рабочей силы. Ну и светловолосых белокожих красавиц, за которых так дорого давали на турецких рынках. Но опасаться их?

Тем более за неприступными бастионами Азова?

К сожалению, хана сейчас нет, да и в крепости не так чтобы много войска — около двух тысяч да мирного народа пара тысяч человек. А потому прогнать русских собак не выйдет, но и у них ничего не получится. Одолеть Азов?

Глупость какая! Здесь полтысячи храбрых татарских воинов, полторы тысячи янычар, не меньше пяти сотен татарских конников бродят в окрестностях… Рано или поздно они уберутся восвояси, тем более что в гавани стоит несколько десятков кораблей, а эти даже без судов… Да на что они рассчитывают?

Как только начнется осада — конница будет трепать их со всех сторон, да и Азов так быстро не сдастся. А там и подкрепление подойдет…

Глупцы, как есть глупцы!

Не говоря уж о том, что до зимы Азов не взять, а какая осада зимой? Уйдут они отсюда через пару месяцев, как есть уйдут!

А что это они делают?

Селим смотрел — и не мог понять, что происходит.

Русские споро расставляли пушки, разбивали лагерь… они надеются разрушить стену стрельбой? При том, что стена чуть ли не в человеческий рост толщиной, даже и поболее, и ров под ней выкопан, и вал насыпан…

Смешно!

Русские все-таки глупы! Самое лучшее, что у них есть, — это их женщины. Вот и сейчас глаза паши затуманились, он вспомнил русскую красавицу Лейлу, которая сейчас была его любимой наложницей… определенно, сегодня он пораньше отправится к ней, жаль, что нельзя прямо сейчас…

— Что они собираются делать?

Чорбаджи янычар смотрел вниз со стены. Селим пожал плечами.

— Русские глупы, Арслан-бей. Сейчас они обстреляют стену — и поймут, что она неприступна.

— Посмотрим. Не нравится мне их уверенность. А это что?

Селим вгляделся внимательнее.

М-да, было чему удивляться.

Рядом с боярами стояли трое юношей лет пятнадцати. В простых серых кафтанах, с вышитым на груди золотистыми нитками знаком лошади, стояли, смотрели на крепость так, словно оценивали ее, переговаривались между собой и с боярами как с равными. И бояре, вместо того чтобы плетями отходить негодяев, слушают их, кивают, отдают приказы… далековато, не услышать, о чем речь идет.

Ничего не понятно.

Потом стало еще непонятнее. Один из бояр развернулся и уехал, второй отдал приказ штурмовать, а мальчишки остались стоять, где и стояли. Впрочем, Селим уже на них внимания не обращал — не до того.

Русские шли к стенам.

Честно говоря, сейчас основной их целью был не Азов, нет.

Но надо было набросать в ров всякой дряни, чтоб ночью пройти беспрепятственно, — это первое. Опять же, вал. Не ночью ж его штурмовать, чтобы с шумом да грохотом. Да и под стену надобно дойти, посмотреть, обстрелять…

Били барабаны, стреляли пушки, люди шли к стенам…

На две башни, кои турки построили на берегу Дона — так называемые каланчи, и на форт Лютик внимания пока никто не обращал. Рано.

Ежели Азов падет — эти сами сдадутся.

* * *

Штурм начался с обстрела. Батареи упорно лупили по стене, вызывая у турок в лучшем случае злорадный хохот. Чтобы ядра попали во внутренний двор крепости, требовалось поднять пушки, а когда это сделать, коли едва подошли?

Ни насыпь не насыпали, ни пристрелялись толком, одно слово — русские!

Все у них бестолково, все тяп-ляп…

Селиму даже и утруждаться не пришлось — так, сбросили на этих свиней пару бревен со стены да несколько камней — они и отхлынули. Потом, правда, опять придвинулись, ну да камней в крепости хватает…

И не обратил внимания паша на то, что пушки выбили из стены несколько камней — несколько пушек лупили точно в одно место, а остальные — по всей стене для отвлечения внимания.

Не обратил он внимания и на то, что ров в нескольких местах был заложен фашинами, а в одном месте еще и землей как следует засыпан и по насыпи протоптана удобная дорожка. Это все как раз ерунда.

Не в десятке ж мест…

Да и когда русские под вечер от стен откатились, толком было ничего не углядеть. Потери, конечно, у них были, но небольшие — пара сотен, что ли?

У турок и того не было.

И уж конечно паша отродясь бы не вспомнил про непонятных мальчишек. Поехал домой да спать лег — завтра предстоял тяжелый день. Явно эти христианские собаки не успокоятся. Даже наложницу к себе не позвал — не до глупой девки. Отдохнуть бы…

А тем временем на землю опустилась ночь, и пришел самый темный час волка.

Час перед рассветом.

* * *

Петька смотрел на друзей чуть насмешливо.

Идти под стену предстояло именно ему, он вытащил короткую соломинку. Федька и Сенька оставались в безопасности, а вот он — пойдет. И с ним небольшие просмоленные бочонки общим числом шесть штук.

Одного боялся их динамит — воды и сырости, а потому требовалось его неусыпно охранять и беречь. От дождя, росы, влаги…

Вот мальчишки и трудились всю дорогу. И сейчас, проверив взрывчатку, Петька был уверен — рванет так, что у чертей потолок обвалится. Сегодня, перед рассветом…

Оставалось осторожно подхватить детонатор, сделанный в той же царевичевой школе, заправить его внутрь бочонка, а там… один рванет — второй подхватит. Тут главное — правильно заложить и самому удрать успеть…

Воин Афанасьевич смотрел на мальчишек…

— Петь, может, лучше ты кому объяснишь?

— Никак нельзя, дядька Воин, — уже в третий раз ответил мальчишка. — Ежели кто что не так сделает, нам потом на вторую попытку пороха точно не хватит, а долго здесь сидеть мы себе позволить никак не можем…

Не могли, то и верно.

— Царевич мне голову за вас снимет…

Петька чуть потупился.

— Дядька Воин, он ведь все поймет. Государь знает…

— Мальчишки, — проворчал в очередной раз мужчина. И подумал, что коли б не Алексей Алексеевич — не было б его здесь. Кто б ему еще поверил? А он доверился. И вот теперь царевич верит этим мальчишкам. А его дело — помочь. И в свою очередь, поверить в их дело…

— Бред это, — буркнул Григорий Григорьевич, появляясь из темноты. И все же, хоть бред, хоть не бред, а пушки были нацелены, пушкари готовы, люди построены…

— Ну, коли ничего не получится, продолжим, как и планировали. Чего уж страшного? А вдруг выйдет?

— А вдруг не выйдет…

Воин пожал плечами.

— Уж коли царевич им верит?

— Ладно…

Григорий Ромодановский, честно говоря, во всю эту затею с каким-то новым порохом не верил ни разу. Ну о чем тут речь? Не бывает такого, чтобы порох стену снес! Да еще такую!

Не бывает!

А, ладно! Что они теряют, ежели раз попробуют?

— Кто пойдет?

— Вот.

Петька смотрел чуть смущенно. За его спиной стояли еще два десятка человек. Все как на подбор — здоровые, сильные, ловкие, мальчишка на их фоне просто терялся.

— Мальца-то зачем?

— Ты не волнуйся за него, Григорий. Он-то как раз главным и будет.

Ромодановский зло фыркнул и ушел в темноту.

Воин Афанасьевич вздохнул, а потом крепко обнял мальчишку за плечи, перекрестил…

— Ну, с богом, конек троянский.

Турки даже ничего и не услышали толком.

С одной стороны, после дневного штурма, они подвоха и не ожидали. С другой же…

Люди были одеты в темное, старались не шуметь, а дорожка была заранее примечена. Пробежаться по ней — милое дело, даже с грузом на плечах. Ну так и груз не то чтобы сильно тяжелый.

Все они знали, куда идут, зачем идут, отлично понимали, что могут не вернуться… знать, такова судьба солдатская.

У Петьки сердце колотилось где-то глубоко в горле, и он часто сглатывал.

Только бы получилось! Только бы…

Не думал мальчишка, что может стать героем — или лечь этой ночью под стенами Азова, ни секунды не думал. Другие были у него мысли.

И о царевиче, который в них верит.

И о чудодейственном снадобье, кое испытывали они на полигоне и хорошо знали его силу.

И о православных людях, которые полягут под этими стенами, коли он свой долг выполнить не сумеет. Сейчас он почти ненавидел эту крепость!

Запал Петька никому не доверил. У сердца держал, запалов у них три штуки и было-то, случись что — новых взять неоткуда…

По фашинам ему тоже пробежать не доверили, дядька Василий подхватил мальчишку на руки и перенес через ров. Взбежать на вал тоже несложно было — груз не тяжел, а турки их даже не услышали. Не ждали они подвоха. Ну не подрывают так стены! Не подрывают!

Наглость мальчишек была просто потрясающей.

Стены двойные?

Отлично! Значит, из наружной надобно хоть пару камней у основания выбить, это пушкари сделать могут. У самой земли, у основания.

Несложно?

А чего сложного, коли десятком пушек в одно место бить? Поневоле несколько камней да выбьешь! Так оно и вышло — четыре камня выбили, земля высыпалась, хоть и немного, ну да четыре человека с лопатами быстро нишу расширили. Немного, да много и не надо, только чтобы бочоночки поместились. Конечно, завтра турки эту стену с другой стороны укреплять примутся, да только поздно уже. В темноте к тем пушкам другие перетащили, направили на нужный участок, как только взрыв грянет — пушки по тому же участку садить начнут…

Коли правильно все сделано будет — насыпь образуется, а уж по ней в Азов попасть — можно.

Людей жалко, тем на сон да еду не больше пяти часов отвелось… с другой стороны, они перед этим переходом специально отоспались, отдохнули, остановились в нескольких часах пути от Азова, чтобы люди в себя пришли, а уж потом и…

Так что сейчас шансы были.

Бочонки старательно укладывали в основание стены. Не так уж глуп был царевич: когда на полигоне динамит испытывали — попросил построить пусть не копию стены, но вот именно так — камни, земля, камни… на ней и испытали.

Затем и камней со стены ждали — заложить снаружи, пусть вся сила внутрь пойдет…

А что?

Не самим же тащить? А тут как хорошо, все уже валяется, камни хоть и не настолько крупные, как хотелось бы, но пара человек поднимет…

Петька руководил в основном жестами. Понимали ли его?

Вполне. Он с Воином Афанасьевичем пару раз по дороге переговорил — и солдаты потренировались несколько раз на привале. Именно эти. На бочонках с водой для пущей достоверности.

Не ронять, уложить, как надобно; пока одни укладывают, остальные подтаскивают примеченные днем камни — и закладывают мину.

Лопаты были опять схвачены — и камни принялись присыпать землей, чутко прислушиваясь к шумам на стене.

Но там было относительно тихо. Кто-то ходил дозором, но Петька следил строго и когда факельные огни направлялись к их участку стены, давал команду прижаться к земле и замереть.

Выручали темные одежды, в которых люди словно сливались с землей — и предрассветный час, в который внимание рассеяно. К тому же… ну кому придет в голову, что ночью, сразу же после неудавшегося штурма — и кто-то решит подрывать стену?

Чушь полнейшая, как говорил царевич.

Но пусть только сработает!

У верхнего бочонка оставили место для запала. Но это — в последнюю очередь.

Запал был самым простым. Красный фосфор[10], бертолетова соль, хоть она так и не называлась, она пока еще никак не называлась и получалась пока в минимальных дозах, серная кислота — и пара минут. После чего следовал взрыв — и пошла цепная реакция.

Петька твердо знал — надо отсчитать до ста двадцати и падать. Открыть рот, заткнуть уши, закрыть голову чем-нибудь. Лучше, конечно, окопаться, потому как потом взрыв будет такой, что…

Солдаты, которые несли бочонки, уложили их, заложили камнями и уже дали деру из-под Азова. Темная масса нависала над мальчишкой, словно стараясь подавить его, насмехаясь, утверждая его ничтожество.

Петька, недолго думая, показал ей похабный жест и принялся устанавливать взрыватель… стоишь?

Так ляжешь, гада!

И не такие крепости видали, а и те брали!

Наверху, на стене, было тихо. И то сказать — никто ведь и не шумел. Двадцать человек — не пятьсот, даже не пятьдесят. Промчались — и нет их в ночи. Хрупнуло под сильными пальцами тонкое стекло, выступила капелька крови — оцарапался-таки, через край рубахи ломать надо было… Петька на пару секунд замешкался, слизнул с пальца выступившую капельку и только тогда рванул прочь.

Вслед за ним затопал дядька Василий.

Кажется, на стене что-то заметили, но это уже не имело никакого значения.

Десять — кислота потекла, скоро она достигнет смеси и пойдет реакция. Через сто десять секунд, а то и раньше тут начнется ад.

Двадцать секунд — Петька мухой слетает с вала.

Сорок секунд — на стене забегали, что-то делают. Заметили?

Вряд ли они что-то поймут, просто решили проверить. Нашумел кто-то…

Шестьдесят секунд — Петька мчится по фашинам что есть сил. Ноги вязнут, он оскальзывается, его подхватывает крепкая рука дядьки Василия — и почти выносит из вороха прутьев.

Восемьдесят секунд — ров прошли.

Сто секунд — они близко, еще так близко к стене, но…

Петька отлично помнит, что ему говорили.

Десять-двадцать секунд туда-сюда — это вполне нормально. Лучше упасть хоть куда, потому что взрыв — не игрушка.

И Петька падает за груду земли, понимая, что это лучше, чем ничего. Рядом с ним стоит дядька Василий, не понимая, в чем дело — и мальчишка подбивает его под колени, уворачиваясь от тяжелого тела и физически ощущая, как утекают последние секунды.

Совсем последние.

Сто десять.

Сто пятнадцать.

— Малец, ты чего…

Сто двадцать.

— Лежи!!! — орет что есть силы Петька, понимая, что если сейчас этот добрый великан встанет на колени или попробует уйти…

Сто двадцать пя…

Досчитать мальчишка не успевает, только открыть рот и зажать уши.

Взрыв гремит так, что с головы Ромодановского сбивает шапку и куда-то уносит. Воин Афанасьевич, заблаговременно зажавший уши, качает головой, благо рот и так открыт, шире некуда.

Красиво?

Нет. Красиво — это в кино. А вот в жизни это безумно страшно. Петька знает, что взрывов несколько, но для него они сливаются в один. Сверху наваливается тяжелое тело дядьки Василия, вдавливает в землю, преграждает доступ воздуха так, что мальчишка едва может выдохнуть.

На полигоне так не гремело, но там и доза была — если тысячная часть от сегодняшней. А сейчас он не пожалел динамита…

Страшно, Господи, помилуй мя, грешного…

Под стеной встает огненный столп. В стороны летят камни, земля, люди, наверное, кто-то кричит, но что можно услышать за этим?!

И когда оседает пыль от взрыва, становится видно иное.

Брешь в стене.

Даже не брешь, нет. Но внешняя стена разрушена, земля разлетелась, а внутренняя стена частично рухнула — и получился вал, по которому можно даже телегу в крепость завести. Воинов на стенах тоже не видно. Ранены? Оглушены? Растерялись? Да это уже и не важно!

Рядом торчат зубья камней, надо только ударить — и стена падет, а с ней и Азов. Такую брешь легко не заделать, даже если сразу же подогнать телеги с камнями. Да и кто этим будет заниматься? Там половину контузило, половину просто передавило, как цыплят…

Первым приходит в себя Воин Афанасьевич.

— ОГОНЬ!!!

Орет он так, что его слышно даже после взрыва. И пушкари открывают огонь по бреши, стремясь еще сильнее обрушить ее края.

Вторым приходит в себя Петька — и что есть сил принимается выползать из-под тяжелого тела.

— Дядька Василий!!! Очнись!!!

Бесполезно!

Судя по всему, мужчине досталось по голове кирпичом или чем-то вроде осколка стены. Вполне может быть, разлет был громадный. Петька кое-как обхватывает неподъемное тело за плечи и пытается оттащить его в сторону.

Бросить?

Спасаться самому?

Ему и в голову не приходит подобная мысль! Этот человек его собой закрыл, а он уйдет?

Да в царевичевой школе ему никто и руки не подаст…

— Петька, цел?!

Мальчишку подхватывают, как куклу, перекидывают через плечо…

Солдаты, которые ушли чуть раньше — им и досталось меньше, они были дальше. И сейчас вернулись за ними.

Двое подхватывают Петьку, двое — Василия — и все мчатся прочь, потому что сейчас начнется приступ — и оказаться на пути у атакующего войска никому не рекомендуется. Сметут.

Ночь озаряется светом, но защитникам крепости это уже не поможет.

Они ошеломлены, растеряны, они не ждали ничего подобного — а к бреши несутся русские, и остановить их уже нельзя, как нельзя остановить извержение вулкана.

Бой оказывается кровавым и коротким, скорее даже резней. Янычары почти все в казармах, те, что были на стене, — оглушены и растеряны, пушкари кто в шоке, кто контужен, да их и мало, никто ж не ждал нападения именно сегодня…

Так не воюют!

Впрочем, вот это Григория Ромодановского меньше всего заботило. А вот захват Азова за один день!

Да это же…

Такого еще не было! Никогда такого не было в истории!

А где Ордин-Нащокин?

Но мужчины нет рядом. Он оставил командование Ромодановскому и бежит куда-то в темноту… встречать?!

Ну да.

Это — взрывники… Саперы. Как говорил мальчишка, троянские кони.

Целы?

Мальчишку несут на руках, одного из мужчин тоже…

— Все живы?

— Дядька Воин, все хорошо! Только дядьку Василия камнем ушибло!

Детский голос вспарывает шум разгорающегося боя, словно ножом, и Ромодановский понимает, что с этими все обошлось. Вот и ладно.

А сейчас у него есть дело поважнее.

До утра Азов должен быть взят.

* * *

Воин Афанасьевич шел по улицам Азова вместе со своими людьми. Точно так же рубился в строю, точно так же стрелял, пачкал сапоги в крови — под ногами валялось… всякое.

Это — война.

Вот из какого-то дома вылетела полуголая девица. Мужчина перехватил ее и толкнул обратно.

— В дом, сука!

Церемониться не стоило — девица явно была татарской или турецкой крови. Черноволосая, черноглазая… Вылетевший вслед за ней мужчина получил саблей поперек шеи — и упал, заливая азовскую пыль горячей кровью.

Ничего.

Тридцать лет назад тут падали казаки, и христианская кровь навсегда впиталась в камни крепости. Сегодня просто все вернулось на круги своя.

Но этот новый порох — чудо. Жаль, пушку разорвет…

И мальчишка молодец. И дело сделал, и уцелел — Григорий обещал приглядеть и за мальчишками, и за их грузом. Теперь-то он с них глаз не спустит.

А сам Воин с удовольствием вызвался помахать саблей, сбросить напряжение… как-никак, он тоже сомневался. Получится ли, нет…

Еще как получилось!

Ошеломленные, испуганные, растерянные — мусульмане становились легкой добычей. Да татары всегда ей и были, а янычары…

Те, что были на стене, погибли в первые же минуты боя. Остальные же…

О каком сопротивлении могла идти речь? Казармы с янычарами просто расстреливали в упор, не особо жалея выбегающих оттуда людей. Любой, кто выходил на улицу, — убивался быстро и жестоко. В пролом втаскивали пушки, завалив ров чем попало, и стреляли, стреляли…

В гавани ударил тревожно колокол, но чему это могло помочь?

Команд на кораблях не было, они весело проводили время на берегу, и конечно, никаких разговоров о том, чтобы срочно выйти в море, просто не было.

От русских не ждали такой стремительности — потому и выигрыш был за ними. Один капитан попробовал-таки вывести свою галеру из гавани, но куда там! Ночью, в темноте, ничего не видя толком, да еще и впопыхах, он просто столкнулся с другой галерой и переломал половину весел.

К утру Азов был целиком во власти русских, а Ромодановский и Ордин-Нащокин подсчитывали трофеи.

Им досталось восемнадцать галер, две в плохом состоянии — остальные хоть сейчас в море, три десятка легких шлюпов и даже один фрегат. Не говоря уж о казне крепости — весьма неплохой. Были захвачены более тысячи пленных — было бы больше, но опьяневшие от крови воины не щадили никого — и освобождено порядка трех тысяч рабов и рабынь. Пленных загнали в несколько домов и на рабский рынок и теперь переписывали — кто, откуда, чем занимается…

За высокопоставленных взять выкуп. За бедноту вроде янычар…

Ну не отпускать же?

Пусть работают, крепость восстанавливают! Стену надобно заделать, и поскорее! Да и иные задумки есть.

Рабов также переписывали. Русичей отправят на Русь — нечего им здесь маяться. Остальных… — да туда же! Для начала! А там денег заработают и пусть себе катятся в свою неметчину или Венецию, откуда они родом, но не за казенный же счет!

Ромодановский отложил в сторону перо и посмотрел на Воина Афанасьевича.

— Не думал я, что такое возможно.

— А то и невозможно, — хитро усмехнулся мужчина.

— Вот как?

— Конечно! Не бывает такого, чтобы стены на воздух взлетали! Ты ж понимаешь…

— И никто ничего не видел. Но разговоры пойдут…

— Тех, кто был под стеной, я припугнул, они промолчат. Да и то — их в царевичеву школу скорее всего возьмут. На хозяйство али еще куда. Остальные же знать ничего и дальше не будут. Скажем, что Богу молились…

— Богохульствуешь.

— Не-а. Разве Бог не даровал нам победу?

Ромодановский дернул плечом.

— Это-то мы скажем. А мне можешь правду рассказать? Откуда такое чудо?

— В царевичевой школе изобрели, — выдал Воин «тайну». Чего уж тут таить, когда все на виду, все на глазах… Кому другому можно бы и солгать, но Ромодановский знать может. Мужик он умный и серьезный. И Русь любит без меры и памяти — иным у него бы и поучиться не грех.

— И кто?

— Сам точно не знаю. То у царевича спросить надобно, но ученых туда много приглашают. Недавно, эвон, аж из Гамбурга какой-то купец приехал. Вроде как он еще и алхимией занялся и что-то интересное получил…[11]

— В кои-то веки они не просто о философии рассуждают, но и дело делают. А мальчишка хорош…

— Я ж там постоянно. Ты мне поверь, Григорий, лет через десять таких ребят много будет…

— Нам, старикам, останется только в гроб укладываться?

Воин фыркнул.

— Я бы погодил. Вот ежели Керчь возьмем, тогда и помирать не жалко.

— А коли удержим ее — так вдвойне. А ведь можем…

— Нас там никто не ждет…

— Да я и сам не ждал бы. Мы должны были в Азов упереться, осаждать его, и разве только года через два…

Ответом была насмешливая улыбка. Ну да. Какие два года, когда вот они — сидят и до Азовского моря — пешком дойти. Можно ноги в нем помыть, коли такая фантазия промелькнет.

— А какие у нас потери?

— Человек пятьдесят, не больше.

Воин кивнул.

— Многовато, конечно, ну да ладно. Выслушаешь, о чем царевич попросил?

Григорий кивнул. Теперь-то конечно, выслушает. Как не прислушаться к человеку, который такое может придумать? Хорошего наследника государь вырастил, замечательного просто.

— Он просил разбить наших людей на отряды — по сто-двести человек и пустить прочесывать степь. Находят татарское селение — и зачищают.

— Это как?

— Мужчин, кто за оружие схватится, — убить. Кто не схватится — в плен. Женщин и детей также в плен.

— И что с ними делать?

— Так с нами и калмыки идут, и башкиры — вот коли им понадобятся эти твари, пусть к себе и забирают. А коли нет — гнать их с полуострова поганой метлой… кто останется.

— Останется?

Воин чуть покривил губы.

— Государь царевич — добрый, да мальчик он еще. Как представил, что селения вырезать придется…

— Не видел он селений, в которые эти твари приходили. Как там воронье пирует, не видел.

— Молод он. И что?

Григорий опустил глаза. Да, молод. И милосердие пока царевичу не в укор.

— Молодость — это такой недостаток, который со временем проходит, — усмехнулся Ордин-Нащокин. — А пока… ты ж знаешь, что в каждом селении этих тварей есть по нескольку десятков рабов.

— И?

— Вот им и поручить решать судьбу своих бывших хозяев.

Ромодановский хмыкнул.

А почему нет? Именно рабы и разберут, кто плохой, кто хороший, кто жить достоин, а кого придавить бы…

— Я сегодня приказ отдам. А нам надобно здесь укрепиться — оставлю тысяч пять, пусть работают…

— А остальные?

Ромодановский хитро прищурился.

— Сколько мы кораблей захватили?

— Да немало. И что?

— Сейчас по степи идти — глупее не придумаешь. Нет уж, пускай башкиры по ней скачут, татарские стойбища разоряют, ежели отряд небольшой — им и вернуться есть куда, опять же, из-под пала уйти легко. Сам знаешь, коли эта татарва степь запалит…

— Да уж знаю.

— Вот и смотри. Галеры, фрегат… сможем мы пройти к Керчи, а там высадиться?

— По морю?!

— А чего ж нет? Казаки вон по Дону ходят, а мы по Азовскому пройдем, осторожненько, вдоль берега…

— Заметят.

— А мы турецкие флаги поднимем. Сам понимаешь, до Перекопа еще дойти надобно. А вот ежели мы Керчь возьмем да потом туркам в спину и ударим…

— А возьмем ли?

— Тут вопрос иначе стоит. Сможет ли царевичево зелье и стены Керчи вот так снести?

— Надо с мальчишками поговорить. Но думаю, что сможет.

— Позвать кого из них, поговорить…

Призванный пред светлые боярские очи Сенька особо не мялся. А что — бояре? Он с государем наследником за одним столом сиживал!

Корабли?

Эм-м-м… вопрос сложный. Но ежели отвести под хранение каюту, а не трюм, ну и конечно, им бдеть беспрестанно, укутать бочонки в просмоленную парусину, завернуть в ткань, чтобы вода уж точно не попала…

Тогда шансы довезти зелье неиспорченным — есть.

Снесет ли стены?

Да ежели побольше положить — так их к Перекопу унесет, в Константинополе у турецкого народу шапки с голов посбивает! Только вот в другом беда. А хватит ли сил?

На этом мужчины выставили мальчишку из покоев и принялись считать.

Выходило, что все войско не перевезешь, в лучшем случае, набив до отказа корабли и посадив воинов на весла — третью часть. Хватит ли этого?

Обычно в Керчи больше трех-четырех тысяч человек и не было. Но там крепкие стены. Там береговые батареи. Там все, чтобы затруднить проход судам. А им-то проходить и не надобно. Им надо сквозануть вдоль берега, высадиться где поближе — и брать ее с суши. Оттуда-то Керчь и не укрепляли сильно. С имеющимся огненное зелье справится, а овладев этими двумя точками, можно будет и иначе с турками поговорить. Да и Крым зачистить от татарвы, и Перекоп взять…

Проблема в другом. Можно посадить русских на весла, но среди них нет умелых моряков. Капитан, штурман, боцман — мимо этих на корабле не пройдешь. Хотя, возможно, такие найдутся на галерах, среди рабов, и пожелают поквитаться с турками? Особенно при условии вознаграждения за труды?

Мужчины переглянулись. Безумный план на глазах становился все более серьезным.

* * *

Турецкое войско целиком еще не подошло, но отдельные соединения уже пытались пройти по польской земле. Уже разбиты были несколько отрядов польских татар, уже разнесли в клочья несколько чамбулов — и уже пару раз перехватили казачьи разъезды подлеца Дорошенко, коего Собесский обещал лично на кол посадить, ежели будет судьба благосклонна. Тысяча человек — большая сила, особенно когда они хорошо вооружены и им помогает каждый человек в окрестностях. Соединения то расходились, то сходились опять, рыскали по дорогам, разбивали отдельные отряды, теряя своих и захватывая в плен чужих, а то и поливая кровью правоверных мусульман родную землю…

Пощады не просили и не давали, отчетливо понимая, что речь сейчас идет не о простой стычке — каждый убитый противник сейчас — это пусть крохотное, но ослабление вражеского войска.

И поляки дрались не за страх, а за совесть.

Впрочем, страх тоже присутствовал. Командирами сотен были поставлены доверенные люди Собесского, а Ян отчетливо пообещал повесить каждого пятого из сотни, коли глупость да гордыня им разум затуманят.

Слов на ветер он не бросал, а потому люди слушались.

И летели, летели донесения в Каменец, а оттуда — королю, в Краков.

Ну а то, что по дороге читал их и Алексей Алексеевич — и говорить не стоит. Впервые чуть ли не за сто лет две страны решили стоять плечом к плечу перед лицом более грозной опасности — и мешать королевской воле никто не осмеливался.

Русское войско спешило к Каменцу на помощь тем, кого в хвост и в гриву колошматили в недавней войне.

Да, бывает и так — распри волков забываются перед лицом медведя. И отступать волки не собирались. Логово с детенышами и самками за спиной… сдохнуть самим, но сомкнув зубы на горле врага.

Такие настроения ходили тогда в польском воинстве.

* * *

Паша Селим смотрел мрачно и зло. А чего ему было радоваться?

Сидит он связанный, в крепости, которая еще вчера его была, перед ним сидят русичи — боярин сидит, и рядом с боярином — отрок в простой одеже. И смотрят на него оба так, что рука сама к плети тянется — отходить наглого раба.

Только вот не рабы то. И плети нет.

И лицо горит с одной стороны.

Когда штурм начался, он дома был. Там его и настигли русские, а когда вязать стали — на лестницу Лейла выбежала. Как узнала, что взят Азов, — на шею первому же солдату кинулась, дрянь такая! В ладоши захлопала!

Он ли ее не холил, не лелеял?! Любимая наложница, с собой взятая… И что? Кинулась на него эта мерзавка, когда уводили, когтями по лицу так проехалась, что кровь потоком хлынула, едва оттащить успели.

Гадюка!

Нельзя русичей в плен брать, надо их уничтожать сразу. Даже самые покорные из них — все равно кинуться могут. Дикого барса не приручишь. Ничего, впредь он умнее будет!

А как пела. Мерзавка! Что угодно моему господину, в моей жизни и смерти волен только мой господин…

Почему-то именно предательство и ненависть покорной еще вчера женщины ранили обиднее всего. Не захват крепости, хотя Селим и понимал, что может не сносить головы, военная удача — вещь хрупкая. Не плен — все равно есть у него деньги на выкуп. А вот это дикое ликование в голубых глазах — свободна! И такая же дикая ненависть, на него обращенная. Ведь ни в чем отказа не было, в жемчуга одевалась, а на родине, небось, сопли подолом вытирала, зимой и летом в лаптях бегала… дрянь!

Боярин произнес несколько слов, кивнул мальчишке — мол, переводи — и тот вдруг заговорил по-турецки, да как! Чисто, отчетливо, не знай паша, что перед ним русский сидит — решил бы, что в Стамбуле оказался. Даже говор похож…

— Вы ли Селим-паша, комендант Азова?

— Я.

Отпираться было глупо, молчать — тоже.

— Боярин Григорий Григорьевич Ромодановский извещает вас, что отныне вы — русский пленник.

— Скажи боярину — я заплачу за свою свободу.

Мальчишка послушно перевел. И Селим увидел, как боярин… покачал головой?! Он — отказывается от денег?! Что происходит?!

— Пока вы будете пленным в крепости. Позднее, возможно, мы вас обменяем на кого-то из русских, — перевел мальчишка.

— Да я… — Паша даже задохнулся от возмущения. Его брат женат на двоюродной сестре великого визиря, он не абы кто в Османской империи, и его — держать в темнице? Как какого-то раба?

— Сколько человек было под вашим командованием?

— Тысяча янычар. Татарские конники…

— Сейчас мы отправимся к сторожевым башням. Не хотим класть людей, поэтому вы прикажете им сдаться.

— А коли нет?

— А коли железом каленым погреем? Али иголки под ногти загоним? Пытать человека долго можно. Все равно ведь сдадутся, но пользы от этого ни вам, ни им не будет. Так что уговаривайте лучше.

Селим угрюмо отвечал на вопросы. Будущее было безрадостным.

* * *

Степан Разин нервничал. Хоть он такого слова и не знал, да и вообще — казачий атаман — не трепетная девица, а все ж таки не на месте сердце было, ой не на месте.

Так уж повелось, что основные вопросы у казаков решались сходкой, на которой право голоса имели только самые уважаемые, самые почтенные казаки. Кто-то уж и правнуков понянчить успел…

Старики.

Память, честь и совесть станицы.

Вот сейчас с ними и предстояло говорить Степану.

Не может им всем по душе быть Дорошенко, тем более что он под турецкую руку подался. Ой, не может.

Только вот и Москва казакам не по душе. Хлеб сеять не дают, да и вообще — коли к человеку как к собаке относиться, что ж удивляться, что вас за руку цапнут?

Границы защищай, а на двор — не ходи, кого получше найдем. Конечно, казакам это не нравилось. И бунты были, и восстания, да и вообще — с Дона выдачи нет. Кто сюда только не бежал.

Только вот…

С Москвой-то вера одна — православные христиане.

А с турками?

Долго ли те ждать будут, чтобы из казаков новых янычар понаделать?

Ой ли…

Да и с Москвой все уже не так просто. Коли б как раньше было — так лучше головой об лед, все едино. А сейчас, когда Алексей Алексеевич потихоньку начинает в свои руки власть прибирать — вольготно казакам стало. Даже не так.

Не вольготно, нет. Нет у них такого права — творить, что душеньке угодно. Спросит царевич с любого за безобразия — и строго спросит. Казак там, не казак…

Напроказил? Отвечай!

Да не просто так, а как на Дону полагается. Девку спортил?

Женись.

Ограбил кого — или убил, ровно тать ночной?

Пожалуй под плети. И не жди пощады.

Только вот и клепать на своих людей царевич никому не позволял. Памятен был Стеньке случай, когда пал в ноги царевичу купец. Дочку его, которая с вечерни шла, снасильничали. Кто?

Да вроде как трое казаков. Прибежала она в растерзанной рубахе, простоволосая, позор в дом принесла… смилуйся, государь-царевич, выдай татей головой.

Кого выдать?

Так, на кого дочка укажет.

Та и указала. Выстроили перед девкой казаков в ряд, она пальчиком ткнула…

Кто другой и разбираться бы не стал. Алексей же Алексеевич принялся сам девице вопросы задавать, потом на место проехал, потом казаков опросил… не было одного из них, Богдашки, на ту пору на Москве, никак он снасильничать не мог. Ошиблась?

Али оговорила?

Продолжили дознание — и оказалось, что был у девицы мил-дружок. То у них все тишь да гладь была, а потом поняла дурочка, что затяжелела, ну и призналась милому. А тот ее взял — да и избил. Плод-то она скинула, чудом домой доползла, да и наплела с три вороха небылиц. И про казаков наплела.

Царевич тогда осерчал. Приказал купцу самому с дочкой своей разбираться, милому дружку — жениться на девке а, кроме того, им совместно поставить казакам полсотни пищалей. За обиду и поклеп. И горе им, коли пищали плохие окажутся.

Вот это было правильно и честно. И Степан искренне надеялся убедить станицы перейти под руку Алексея Алексеевича Романова. То есть сначала — под его лично руку, выбрать его гетманом, а уж потом к Романову.

А что?

Чем он не гетман Правобережной Украины? Опять же, коли Правобережная Украина под него пойдет, там можно и с Левобережной потолковать. А там и до Запорожья очередь дойдет!

Гетман всей Украины Степан Разин! Звучит?

А ему надобно, еще как надобно! Его Татьяна ждет, а она ведь царская дочь, ее абы за кого не отдадут. Мало ли, что он сейчас атаман? Больше надо!

— Степа, старики собираться начали. — Старый друг Остап заглянул в хату. Степан вздохнул, без нужды поправил воротник рубахи, ставший вдруг очень тесным, — и шагнул вперед. Надо старших уважить. Не они его — он их ждать должен.

* * *

Григорий Ромодановский смотрел на Ордина-Нащокина серьезно.

— На, письмо прочти. Я тут государю нашему, Алексею свет Михайловичу отписал, что наш теперь Азов, и крепостцы обе наши…

Воин Афанасьевич взял лист дорогого пергамента, пробежал глазами.

Да, Ромодановский не солгал ни в чем. Так честно и написал, что ими было предпринято два штурма — и в результате второго удалось проникнуть в Азов. А две крепостцы на берегу Дона, между которыми протягивалась цепь, чтобы там корабли не ходили…

Стоило Азов взять, как там турки сами сдались.

А куда они?

Без помощи, без поддержки, без… да безо всего, отрезанные от любой помощи? Их и просто голодом заморить несложно. И турки это понимали лучше остальных, а потому…

Ромодановский честно писал, что Ордин-Нащокин оказал неоценимую помощь, хвалил его всячески, подчеркивал, что без него не справился бы. Что ж, все честно. Так и договаривались, чтобы царевичевых воспитанников не светить лишний раз, государь царевич особливо о том просил.

Дочитав, Воин Афанасьевич поднял глаза на боярина.

— Благодарствую за ласку, за честь…

— Не скоморошествуй.

Ромодановский самолично свернул свиток, накапал сургуча, запечатал, потом уложил еще в несколько пакетов — и при Воине Афанасьевиче отдал гонцу. И только потом опять обратил внимание на собеседника.

— Можешь ты царевичу отписать?

— Могу. О чем?

— Зимовать мы здесь будем, на Керчь только весной идти можно, а покамест будем степь от поганых чистить да православных людей из рабства вызволять. Хотелось бы побольше сего зелья чудного, да ко времени. Чтобы шли мы вооруженными.

Воин Афанасьевич задумался.

— Отпишу, конечно. Только зелья немного, а людей, кои с ним работать обучены, и того менее.

— А сколько ни даст — все равно в ножки поклонюсь. Да и ребят его принял бы с удовольствием.

— А ведь хорошие ребята, а?

— Что есть — то есть. Умные, неболтливые, исполнительные… молодец Алексей Алексеевич.

Воин Афанасьевич чуть улыбнулся краешками губ.

Молодец?

Вот именно. И верных людей у него много будет, ой много. Он — из первых. И дай Бог.

* * *

Тимофей Васильевич Тургенев, воевода Царицынский, сын боярский, читал грамотку от государя.

И только головой качал в изумлении. Государь писал, что поход на Крым начался и, стало быть, пойдут оттуда пленные христиане.

А потому Тимофею надлежит построить для них приюты. А еще — разобраться с бумагами, кои ему отдельно доставят. Будем Волгу с Доном каналом соединять. А удобнее всего это начинать из Царицына.

Мужчина только головой покачал.

Эвон как государь размахнулся!

А и то верно!

Коли удастся пленных освободить, куда им идти-то? Ни кола, ни двора… на дорогах разбойничать?

Нет, это дело нехорошее. А царь их к делу приставит. Опять же, канал между Волгой и Доном — это важно. Это нужно. Это большие деньги принести может, особливо ежели Азов взять удастся. Но государь приказывает так, словно все сделано будет.

А ему-то что судить?

Глупостью Тимофей не отличался. Скорее наоборот, воевать он не любил, а вот в купеческих делах рассуждал споро.

Канал?

Это работа, это деньги, это впоследствии много всего выгодного, тем паче тут государь цельный пакет с бумагами приложил…

Когда Тимофей в них разобрался, ему оставалось только головой покачать. Тут было проработано все. И длина, и устройство шлюзов, и постройка деревень вдоль канала…

А еще на строительстве предусматривалось использование пленных — тех не жалко, не свои же.

Тимофей не знал, что Софья предусматривала на строительстве канала еще и использование динамита. А что?

На строительстве Панамского канала можно, а тут нельзя?

Да без подручных средств тут придется пахать и пахать, не разгибая спины, еще и не одно поколение. Нет уж, ежели все правильно просчитать…

А вот это Софья как раз могла сделать. Профессия такая — строитель. Пусть она потом и ушла в бизнес, но вложенные в институте знания не забывала, да и переселение в тело ребенка позволило многое вспомнить и обновить.

Воеводе оставалось только качать головой. Но царь приказал…

А значит, надо начинать строить жилье для тех, кто прибудет, надо заготавливать продукты, надо прикупать одежду, надо…

Да много всего надо. По счастью, царь-батюшка, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни, прислал и денег, и даже расписал, что и сколько может стоить, что понадобится, в каких количествах…

Слова «смета» Тимофей не знал. А Софья писала все очень примерно, реального масштаба она пока себе не представляла. Но на первое время сойдет, а потом будем посмотреть, и ежели что…

Вообще, строительство — отличная вещь. При условии неусыпного контроля за средствами и результатами, оно позволяет поднять и сельское хозяйство, и промышленность, и торговлю. Дай только время. А время пока было.

Чем они хуже турок? Селим, вон, сколько лет назад хотел то же самое сделать, просто силенок не хватило, ну так он и про динамит не знал, и вообще не на своей земле хозяйничал! А Софье и карты в руки. А точнее — ее брату. Царевичу, любимому уже всей землей православной. Чем не пиар-акция?

* * *

Француз Поль Мелье, марселец, смотрел на сидящего перед ним мужчину.

Высокий, лет сорока, глаза ясные, умные, волосы темные, одет, конечно, по-варварски, но, во имя Господа, где в этом кошмаре можно взять нормальную одежду? Кошмар именовался крепостью Азов, а Поль там оказался по воле случая.

Родившись в Марселе, Поль с малолетства бредил кораблями, и когда ему исполнилось десять, таки устроился юнгой на галеру. Потом было много всего.

И слезы, и трепки, и раны, но к тридцати годам мужчина стал боцманом, и видит Пресвятая Дева Мария, — хорошим боцманом. Хотел бы стать капитаном, да вот беда — для того свой корабль нужен. Или хотя бы дворянский титул. А коли нет у тебя ничего, кроме рук да головы светлой, высоко тебе не подняться. Хоть и думал Поль часто, что способен на большее, да кто ж даст?

И ходил он под командованием шевалье д’Лейна, откровенно говоря, дурака и пьяницы, на «Червонной Розе» по Средиземному морю. Не повезло.

Турки, будь они прокляты.

Налетели аж тремя галерами, взяли на абордаж… и те, кто выжил, позавидовали мертвым. Одно утешение было — что капитана положили в бою, туда ему за ребят и дорога была. Ведь был, был шанс выскочить, так нет же! Полез спьяну! Следующий год Поль провел прикованным к веслу турецкой галеры. Отвратительная пища, тухлая вода, бич надсмотрщика… ему хотелось умереть, но мужчина стискивал зубы. Самоубийство — грех, к тому же… вдруг его освободят или выкупят? Бывало всякое…

И его надежда сбылась.

Поль плохо представлял себе, что произошло, — он был прикован на галере. Просто среди ночи что-то громыхнуло, поднялось зарево на полнеба — и сгинуло, а потом, ближе к утру пришли русские. Всех расспросили — кто, откуда, чем занимался, переписали, расковали, перевязали раны, накормили и напоили, поселили в опустевшие дома по нескольку человек, чуть ли не десятком, но никто не протестовал. Буянить тоже никто не решался. Русские слыли дикарями, с которыми опасно связываться. Обидно ведь будет потерять жизнь на пороге свободы? Или ежели тебя медведям скормят, или в Сибирь отправят, а там такой холод, что вороны на лету падают…

К тому ж и правила поведения им объяснили достаточно быстро.

Сидеть и не дергаться. Тогда и жив останешься, и домой вернешься.

Одним словом — недавние узники сидели тихо аж два дня. На третий к ним в дом пришли. Молодой человек в странной одежде поинтересовался, есть ли среди спасенных моряки — и не желают ли господа поработать по специальности за хорошие деньги.

Конечно, Поль тут же сделал стойку.

В родном Марселе его ждала семья. И то, что отец попал на галеры, наверняка сильно ударило по бюджету. А дочкам нужно приданое…

Мужчина выслушал Поля, кивнул — и попросил его прийти к полудню на площадь. Там перед моряками и выступил boyarin Romodanovski. Как понял Поль — это нечто вроде графа или герцога, только на Руси.

Вот граф и разъяснил, что освобожденных, конечно, отправят домой, но будет это не сразу. Их надобно будет отправить вверх по Дону, затем по Волге до Риги — одним словом, это долго и дорого. Само собой, они ж не звери, чтобы людям не помочь, кто захочет — тех отправим. Но вот чтобы было проще и быстрее, не хотят ли господа помочь своим освободителям за хорошие деньги? В чем?

Есть корабли. Гребцами обеспечим. Нужны люди, чтобы провести корабли вдоль побережья. Куда?

Военная тайна. Опосля узнаете, но это не так далеко.

Сможете? Возьметесь?

Хорошо заплатим, поможем на родину вернуться, а кто остаться пожелает — так и тут поможем.

Долго Поль не раздумывал. И с подлыми язычниками поквитаться хотелось, и денег за это получить, да и Азовское море — это не Средиземное. К тому ж пойдет эскадра в несколько десятков кораблей, так что с пиратами разберемся.

Это, конечно, не прямо сейчас. Для начала надобно Азов за собой удержать, посмотреть, чем у турок война с ляхами кончится, стены укрепить, корабли сюда перегнать — есть они, просто быстро их сюда заполучить не выйдет, опять же, команды сбить…

Поль слушал со все возрастающим изумлением. И понимал — в этом году он домой не попадет. Но это-то ладно, он и вовсе не чаял в живых остаться.

А вот когда боярин сообщил, что сейчас ребята всех перепишут, кто пожелает остаться, жалованье им платить будут, да еще и часть жалованья постараются передать на родину, надобно только сказать, куда, кому и сколько… Тех, кто не захочет остаться, все равно отправлять домой будут, вот с ними и передадут. Так что пусть господа сами решают.

Вот тут изумление Поля достигло пика.

Но… а что он терял?

Остаться? Попробовать заработать у этих русских?

Надо попробовать! И после выступления Поль, не раздумывая, направился к одному из специально установленных на площади столов, за которыми сидели молодые, лет по пятнадцать-шестнадцать, мальчишки. Кстати — отлично говорящие по-латыни, по-аглицки, ну и по-французски тоже. Так что проблем с пониманием у Поля не возникло. А услышав о сумме жалованья, он окончательно решился.

Остаемся!

Надо ж туркам отплатить за все?

Еще как! Тем более — за хорошие деньги и с умными людьми.

* * *

Равиль смотрел на реку. Молодой татарин был красив, умен, силен и уже имел под своим началом отряд в два десятка воинов. Что ж удивительного, что его послали на разведку?

Завтра-послезавтра к Днестру подойдет авангард султанского воинства — и надобно было все проверить. Тихо ли, спокойно ли, нет ли засады…

То есть — сейчас мужчинам надо было переправиться через Днестр, проехаться по польской земле и вернуться назад.

А — не хотелось.

И так тишина стояла, разве что вскрикивала время от времени какая-то ночная птица.

Сейчас через реку, вымокнуть, потом еще там искать то, чего нету, потом обратно — опять вымокнуть… не хотелось. Днестр здесь был хоть и не сильно глубоким — пешему человеку по шею, но широким и достаточно коварным. Окатить водой могло только так.

Переправляться было необходимо…

— Кто-то шевелится? — подал голос один из воинов, вглядываясь в темноту.

Мужчины пригляделись…

Вшухххх!!!

Несколько стрел с наконечниками, обмотанными горящей паклей, прорезали воздух. Одна за другой.

И следом — полился настоящий смертельный дождь.

Хороший лучник может выпустить до десятка стрел в минуту. А вот хороших доспехов у татар не было.

Не так уж и много было бродов, по которым можно переправиться с войском именно на этом направлении. И устроить рядом с ними засады было несложно. Далеко не глупцом был пан Володыевский и понимал, что бить волка надобно, покамест он бежит по лесу, а не тогда, когда зверь уже пытается сомкнуть зубы у тебя на горле.

Посадить у каждого брода по десятку хороших лучников, приставить к ним по полусотне воинов для охраны — и готовить действительно серьезные засады, полагаясь на донесения своих шпионов.

А что еще оставалось делать?

Конечно, первые татарские дозоры пропустили. Но сегодня этого делать было никак нельзя. Оставались считаные часы до подхода турецкого авангарда, а сделать надо было еще очень много.

Равиль полег первым — поляки, как и все военные люди, сначала выбивали командующих. Кого-то понесли раненые и обожженные лошади, кто-то попал под стрелы… да не так и много татар было — для умелых лучников на хорошо подготовленной позиции на один зуб.

Впрочем, скоро, совсем скоро они должны будут сняться с места и уйти.

Здесь начнется иная война.

* * *

Второго августа султанское войско подошло к берегу Днестра. Теперь их сдерживал только Жванец. Захватить его, разбить Каменец-Подольский, а там идти полным ходом на Бучач и Львов. Казалось, никто и ничто не помешает этому плану…

Ан нет.

Первый удар ждал турок именно здесь. Тщательно подготовленный Володыевским, Собесским и Лянцкоронским.

Переправа…

Не то чтобы слишком узок был Днестр в этом месте, зато мелководен и небыстр, что позволяло людям легко переправить лошадей и самим на плотах переправиться без опасения.

Сидя на горячем жеребце, взирал на светлую речку сын Мерзифонлу Кара Мустафы паши — паша Мурад. Он желал лично наблюдать за переправой, видя, как неисчислимое войско переходит реку — и земля Польская дрожит под его ногами.

Кроме того, попросился он у отца сюда, чтобы показать свой ум и свои таланты. А то как же?

Он ведь тоже из семейства Кепрюлю и тоже может стать великим визирем. А для этого надобно прославить себя делами и иметь поддержку янычар.

Но начать придется здесь и сейчас, с татарами. А основные силы подойдут позднее.

Все-таки сто тысяч — громадное войско и в походе оно растягивается на километры.

Не знал паша того, что и за ним наблюдали, давно рассчитав, где будет он переходить, ибо брод этот был хотя и не единственным, но самым удобным из всех, что были в округе. А потом привезти сюда с десяток металлических пушек и пару десятков бронзовых, дешевых, обшитых кожей, которые легко было наклепать, но так же легко они и приходили в негодность, таких, что легко делались еще во время Тридцатилетней войны, замаскировать их в прибрежных кустах и поручить Казимиру Гумецкому, который ждал своего мига с нетерпением…

Вот и сейчас мужчина смотрел на юного турка со злорадной усмешкой человека, знающего более, чем тот… и это оправдалось.

Он ждал, пока в воду не вошло больше сотни человек, пока не начали грузить на плоты какое-то снаряжение, а вот потом…

Их пушки были установлены так, чтобы накрывать и берег, и реку…

А еще…

В реке густо были натыканы колья. Небольшие, длиной всего лишь с локоть — и не сразу же у берега, а поглубже, там, где течение Днестра скрывало опасность от людей. Но этого хватит с лихвой. Они как раз успели войти почти до кольев, почти, вот туда, еще чуть-чуть…

Достаточно!!!

Еще немного — и ловушка будет обнаружена, этого нельзя допустить.

Казимир сам лично навел дуло пушки на всадника, перекрестился, благочестиво возведя глаза к небу — и кивнул пушкарям.

— Огонь!

От похода этого ждали турки богатой добычи, светлокожих невольниц, огня, веселья и денег, взятых в захваченных городах. Но вот чего не ожидали они — это того, что с берега шарахнут по ним пушки. Картечью.

Скашивая, словно траву, животных, людей на плотах, сея панику и сумятицу.

Пушкари стреляли, как заранее договорено. Сначала две пушки, через минуту следующие две, и еще через минуту две… так было время и охладить, и перезарядить, хоть пушкари и с ног сбивались, да такая стрельба позволяла больше уничтожить супостатов.

Паша Мурад, командующий переправой, остался жив. Разброс у пушек был весьма велик, так что, как ни ругался Казимир, поминая каких-то чертей — турок остался невредим. А вот про остальных сказать этого было уже нельзя.

Алым окрасились воды Днестра в этот день…

Сминая и давя друг друга, бросились от берега татары.

Те же, кто решил броситься вперед и задавить дерзких негодяев, — напоролись на колья, и их добили следующими выстрелами. Благо давно было оговорено, кто и по каким участкам стреляет, даже пристрелялись разок, пока все чисто было.

Татары вообще не отличались храбростью, и неизвестно, от чего они пострадали больше, — от паники, распространившейся по рядам, или от пушек, а батарея вела свой огонь, покамест не кончились снаряды, и было их много. Кто уцелел — бросились от берега, давя своих же, внося беспорядок и сея смятение в рядах турецкого войска…

Не меньше тысячи людей полегло под огнем храбрецов.

Но вот все реже стреляла батарея, все меньше слышался басовитый пушечный рокот — и опять осмелели османы. А пуще того — паша Мурад.

Эти негодяи смеют противиться ЕМУ?!

Руке наместника Аллаха на земле?!

Да как они вообще смеют?!

Ему бы подождать, пока подойдут пушки, пока… но это ведь означало признаться в своей некомпетентности! Попросить помощи… нет, этого он не мог себе позволить. К тому же, татар ему жалко не было. А доложить, что они справились с засадой, — куда как более выгодно для карьеры, чем докладывать, что вот — мы тут сидим и вас ждем.

Кровь вскипела в жилах у мальчишки — и вторую атаку он возглавил сам.

Опять волна людей нахлынула на берег — и пушки молчали. И опять молчали они, пока не дошли враги до середины Днестра.

Ужасен был первый залп, но второй вышел еще страшнее.

Пушкари стреляли до тех пор, пока пушки не раскалились в их руках, стреляли, пока две пушки просто не вышли из строя — бронзовые стволы слишком быстро прогорали, стреляли…

И опять окрасились воды великой реки алым, и опять понесла она вниз тела людей и лошадей, и опять отхлынули враги. Кто-то умер от меткого выстрела, кого-то унесло вниз по течению… Опять замолчала батарея, стрелявшая до последнего, но теперь не торопились уже завоеватели на переправу, понимая, что и еще раз…

К тому же погиб и паша Мурад, который командовал атакой с берега. Казимиру удалось-таки достать его метким залпом — и камешек, ударивший в висок, положил конец блистательной карьере молодого полководца.

А третьего раза и не вышло.

Вопя и нахлестывая коней, вылетела из-за холмов татарская конница. Это молодой татарский мурза по имени Абузяр, поняв, что здесь переправиться не удастся, отдал приказ своим людям, взял три сотни всадников с собой и переправился выше по течению Днестра, где было неудобно, зато и их никто там не ждал.

Шестеро человек унесло вниз по течению, девять лошадей, но оставшиеся, движимые благородным чувством мести, взлетели на коней и помчались на врагов, мечтая разорвать и растерзать их…

Сейчас они сомнут дерзких, сейчас растопчут их копытами своих коней, даже не обагряя сабель…

Но что это?

Всего три человека стоят у пушек и смотрят так, словно это они — победители?

Но почему не бегут они, не кричат от ужаса, не умоляют пощадить их жалкие жизни? Абузяру задуматься бы над этим, но молодость не позволила ему усомниться в близкой победе.

Он первым подлетел к пушкарям, но сделать ничего не успел.

Старик, докуривавший трубку, усмехнулся — и сунул факел в груду заранее приготовленного пороха.

Взрыв был страшен.

Абузяр погиб на месте, как и еще более сотни татар. А оставшиеся были в таком жалком состоянии, что вряд ли смогли бы сражаться в ближайшее время. Их сильно посекло осколками картечи, коя еще оставалась, да и взорвавшиеся пушки — не подарок.

Погибли трое поляков, которые сами пожелали остаться на месте после того, как кончились заряды. Не желая губить людей понапрасну, Лянцкоронский предположил, что турки просто переправятся выше или ниже — и вырежут заставу. Перекрыть весь Днестр поляки не смогли бы, оборонять батарею — тоже возможности не было, так что же оставалось?

Да только одно.

Пару десятков человек вдоль берега, пару десятков лошадей к пушкарям, как только переправятся — батарею известить, кто захочет уйти — пусть уходят, кто решит остаться…

И решили. Остался старый Збышек, остались Янко и Михал. Все трое уже в той поре, когда снег обильно выпадает на волосы и сражаться уже нет сил, но и родную землю, и близких своих отдавать на поругание врагу нельзя… и сердце бьется, как у молодого.

А особливо весело было Михалу, у коего о позатом годе дочь умыкнули и продали, говорят, на турецком базаре. Вот за родное дитя и отплатил сейчас старый артиллерист. С лихвой отплатил, взяв вражеских жизней за свою поболее тысячи.

Все снаряды, которые оставались, весь порох… рвануло так, что черти в аду уважительно покачали головами — на что только не пойдут эти люди ради своей победы! Опять надобно дыру в крыше замазывать — весь ад с волос штукатурку стряхивает!

Заранее был подготовлен заряд, обложены мелким щебнем бочки с порохом, а рассчитать время горения фитиля для опытного пушкаря — задачка пустяковая.

В тот день переправа шла очень плохо. Подошли еще части, Днестр перешло не более семи тысяч человек, встали лагерем, кое-как похоронили убитых… настроение у всех было плохим. Еще воевать не начали, а уж такие потери?

Что-то дальше будет?

* * *

А дальше было вот что.

Подлесок, лощина, конница, предрассветный час, когда останавливается все, когда особенно темно и кажется, что день никогда не наступит, когда буйствует нечисть, а сон особенно крепок, когда голос говорящего человека разносится далеко вокруг, а потому говорит он очень тихо, но его все равно слышно, когда ночной ветер шепчет о страхе и крови…

Но сейчас шептал он совсем о другом. Да кто может понять речи вольного ветра?

А потому улетает он из лощины, в которой стоит почти мертвая тишина. Разве что чуть потрескивают факелы да иногда переступит с ноги на ногу, всхрапнув, какая-нибудь лошадь.

— Паны ясновельможные! Не для себя прошу — для родины нашей. Пусть не топчет вражеская нога ее землю! Коли нападем мы на супостата, так большой урон нанесем ему сейчас. Зарекутся басурмане приходить к нам, не станут ходить в набеги! Мы еще их змеиное гнездо выжжем. За матерей своих, за сестер, за жен и дочерей! Все ли готовы к бою?

Рева не было. Мужчины просто склоняли головы. Володыевский оглядывал их. Сегодня ему вести в бой почти тысячу человек, эту честь он выпросил у Собесского, упирая на то, что в городе покамест все и так идет неплохо, а ему бы хоть ненадолго на простор. Ян не стал спорить, но приказал вернуться. Он уже оценил по достоинству Ежи — как лихого рубаку и хорошего командира, но без сильных амбиций.

До последнего глядела Ежи вслед его любовь, его Басенька, но ни плакать, ни уговаривать рыцаря остаться даже и не пыталась. Понимала, что может, и послушается он ее, да горше смерти будет храбрецу подобная доля. И знал Ежи, что как только скроется с ее глаз отряд — пойдет она в костел и станет молиться денно и нощно, чтобы сберегла его Матерь Божия от пуль и сабель. Чтобы сохранила его любовь той, которая стала его дыханием, его сердцем, его верой и небом. Порознь они жить уже никогда не смогут — не живет разрубленное надвое тело…

Не столько ради родины шел он на бой, сколько ради любимой женщины, надеясь, что после войны и дети будут у них, и счастье, которого оба так жаждали — и не могли осознать в полной мере, пока родную землю сотрясали войны и невзгоды.

— Все ли знают свои задачи?

Мужчины закивали. Кое-кто проверил мешки у седел.

— Тогда — вперед!

Почти тысяча всадников ринулась волной на берег.

Турки, усталые после переправы, не успели оказать достойного сопротивления.

Не говоря уж о том, чтобы как следует обустроить лагерь. Пока подошли, пока переправились, костеря подлых ляхов на чем свет стоит и чистя переправу от кольев, пока похоронили своих мертвых — не оставлять же, чтобы зараза пошла, тут еще войску идти — да и не ждали они нападения. Просто не ждали. Разве бывает так, чтобы мышь на кошку кидалась?

К тому ж, переправились через реку больше татары, которые понадеялись на коней и свое чутье. Но зря…

Их топтали, рубили, жгли, молча — и это было страшно. Только сверкали в темноте белые зубы на выпачканных сажей лицах, сверкали сабли да развевались белые шарфы, повязанные на руку, дабы отличать своих от чужих.

Турки и татары кричали, бегали, пытались спрятаться в темноте — все было бесполезно. Только в паре мест вспыхнуло сопротивление, но кто мог противиться конникам, которых вел сам Ежи Володыевский?

Лихой пан был страшен. Он рубился с седла, как бог, разваливая противников от плеча до пояса, резал турок и татар, как баранов, — и никто не мог противостоять ему.

На противоположном берегу увидели, подняли тревогу, но поздно, слишком поздно… да и плоты покамест еще здесь…

Огня на них — и смолы! Пусть горят, пусть полыхают! Каждый день — наш!

— Огонь!!!

И громовой в ночной тиши сигнал, после которого ярко вспыхивают факелы.

Ежи знал, что захватить оружие или припасы не удастся. У них только одна возможность — налететь, ударить, пока не заговорили пушки, предусмотрительно выставленные турками на том берегу — и они торопились. И успевали, в последнюю минуту, но успевали…

Каждый кавалерист в эту ночь убил самое меньшее по три противника, а иные и поболее десятка. Кого стоптали конями, кого просто сбили с ног — никто не разбирался. Потому что на плоты, на шатры, на мешки летела заранее нарезанная веревка с кусками смолы — и вспыхивала ярким пламенем. И попробуй, потуши!

— Все назад!!! Отходим!!!

Володыевский кричал что есть силы — и держащийся рядом оруженосец тут же протрубил в рог, подавая сигнал, его подхватили другие рога — и вся масса конников хлынула прочь от потоптанного и поруганного лагеря, дорезая по дороге тех турок, которые попадались под копыта коней.

Они успели уйти в последний момент, когда заговорили турецкие пушки. На том берегу поняли, что беречь своих больше не стоит, они все равно погибают — и надо наносить хоть какой урон врагу. Именно потому поджигали в последний момент и только несколько десятков человек. И они тоже ушли без потерь. Напротив, турки нанесли себе большой урон своими же ядрами, не разобравшись, что врагов уже нет и мстить некому…

Из переправившихся через Днестр семи тысяч янычар в эту ночь в живых осталось не более полутора-двух тысяч — и то раненых, обожженных, измученных — негодных для боя.

И впервые султан задумался, стоит ли ему продолжать поход. Не успев переправиться, он потерял уже почти семь тысяч человек убитыми, пару тысяч ранеными и обожженными — и начал подозревать, что это только начало.

Но войско требовало добычи, татары требовали добычи — и ему приходилось двигаться вперед и только вперед.

А вдалеке, там, где не могла догнать отряд никакая погоня, у самого Жванецкого замка, пускали по кругу фляги с вином конники, делая по нескольку глотков за храброго пана Володыевского, с которым и в турецкий лагерь — и к чертям в зубы не страшно!

Ура пану Володыевскому!

* * *

— Душенька, счастье-то у нас какое!

Любушка поглядела на мужа. Веселый, глаза горят, улыбка до ушей — одно слово, что царь, а так — дитя малое.

— Что случилось, радость моя?

— Ромодановский Азов взял!

— Как?!!

Любушка ахнула от восторга. Она-то сейчас не могла, как ранее, ходить в тронный зал да из-за занавесочки все разговоры слушать, не до того ей было. Владимир, хоть и спокойным младенцем был, а все ж чадушко пока не оставишь, и полгодика ему еще не сравнялось. Поневоле рядом будешь.

Алексей Михайлович принялся рассказывать. Подробностей Григорий не написал, а отписал только, что Азов взят, что хорошо бы теперь весной и на Керчь пойти, и писал, что для того надобно.

— Хорошо-то как! Родной мой, а что теперь будет-то?

Алексей Михайлович чуть призадумался. Пожал плечами.

— Это во многом от поляков зависит. — Люба смотрела с таким интересом, что муж тут же принялся просвещать ее. Женщина старательно запоминала — для Софьи. Предательством она это не считала, ибо на своей шкуре поняла, что Софья плохого не сделает ни ей, ни мужу. А знать надо — мало ли кто государю в уши напоет? Он и поверит, а люди пострадают. Всем хорош ее Алешенька, да вот ведь беда — мягок он избыточно, к людям добр, иногда и хорошо это, а иногда и беда приключиться может.

По словам государя выходило, что коли победят поляки османов, отбросят со своей земли — тут уж надо будет всем миром подниматься — и бить басурман поганых! Да так, чтобы перья летели во все стороны! С Корибутом договариваться, с Римской империей, с Данией, Швецией, Францией… да со всеми! И — бить! Тогда и на Крым пойти можно. Пусть даже не поддержат Русь, войсками не помогут — не страшно сие, найдется, откуда войска взять. С теми же персами поговорить можно…

Лишь бы не мешали, а мешать-то и не будут. Не по душе никому османское чванство, да и откусить от них кое-что можно… Ослабевшую акулу рвать будут все и с удовольствием, коли и не разорвут, так ослабят.

А вот ежели победят турки…

Тогда куда как сложнее будет. Но все равно справимся, одолеем поганых! Просто повоевать придется намного дольше, а народишко и так недоволен. Едва из польской войны вынырнули…

Так что покамест отписать Ромодановскому, что все он правильно делает — и пусть продолжает степь щипать, своих выручать, татарские гнезда разорять… поделом им!

А дальше… посмотрим. Но готовиться будем к худшему.

Любаша слушала, запоминала и думала, что ей повезло.

Ее сын не должен узнать тяжесть короны. Дураки думают, что власть — в радость дается. Глупцы!

Нет, коли повезет ей — Алексей Алексеевич после отца царем станет, а Володя — при нем, братиком любимым останется. И не надобно малышу той власти, никак не надобно.

Ибо иго это из тех, что страшнее тернового венца.

* * *

А тем временем в крымской степи смотрел на небо пастушок Наиль.

Мальчишке и десяти лет не было. И сейчас пас он овец, смотрел на звезды и чувствовал себя несчастным.

А с чего тут быть счастливым? Семья бедная, отец его на соседа батрачит, мать с утра до ночи по хозяйству крутится, сам он пасет овец у Рашида, чтобы хоть с голоду не сдохнуть, шатер худой…

И что самое плохое — отец даже на войну не идет! Пошел бы — так, глядишь, коня бы пригнал, или деньгу привез, пленника привел, а лучше двух-трех. Вот у соседа целых шесть русских рабов живут, да две женщины, куда как хорошо…

Конечно, сам он может с утра до вечера только на диване лежать. Да еще махать плеткой. А что делать, ежели эти ленивые русские твари ничего сделать нормально не могут?

Да Аллах для того и предназначил русичей, чтобы они служили рабами для правоверных.

Вот когда он, Наиль, станет взрослым, он обязательно станет воином и пойдет в набег! Он докажет свое мужество и приволочет на аркане себе раба. А лучше нескольких, чтобы никогда больше самому не возиться с овцами.

Тупые грязные твари, почти как рабы…

И обязательно надо себе будет привести рабыню. Видел он такую у Шамиля — высокая, пышная, волосы светлые… жаль, глупа до невозможности, ни одного словечка не понимает, но для женщины это не так плохо. Чем красивее и глупее женщина, тем лучше.

Конечно, у него обязательно будет жена. А лучше — четыре жены, как завещал пророк. И штуки три наложниц, не меньше…

Размышления мальчишки прервал стук копыт.

Кто-то едет?

Да, наверное… Наиль лежал на земле, а по ней звуки далеко разносятся.

Пастушонок приподнялся на локте, вглядываясь в даль. Но в темноте видно было плохо, а потом что-то вспыхнуло на горизонте. Там, где стояло его селение.

Мальчишка подорвался с земли, вскочил, заметался, но из темноты на свет его маленького костерка вылетела стрела, клюнула парнишку в горло — и степная земля окрасилась алым.

Так и оборвалась жизнь великого воина…

Из темноты выехали несколько фигур, не обращая внимания на разбегающихся овец.

— Мальчишка совсем…

— Из волчат овцы не вырастают. Сам знаешь, чем позже тревога пойдет…

— Знаю.

Такие дозоры были разосланы по степи в разные стороны с крепким наказом — уничтожать всех, кто встретится им на пути. В крайнем случае — брать в плен, но лучше, конечно, убивать. Пусть не летит молва от селения к селению, чем позже татарва спохватится, тем лучше будет.

Мальчишку, конечно, было жалко, но Ордин-Нащокин, не будь дурак, назначил в эти дозоры тех, кто хоть краем пострадал от набегов. У кого близких увели, дом сожгли…

Само собой, эти люди стреляли без размышлений и не оплакивали потом погибших от их руки.

А в селении творился ад. Или, как фыркнула бы Софья, — полноценная зачистка местности.

Русские войска на территории Крыма не ходили единым кулаком. Примерно десять тысяч человек были разбиты на соединения по триста-четыреста воинов. Двести калмыцких или башкирских конников, сто или двести пешцев. И задание было дано простое. Увидел селение татарское — сровняй его с землей.

Отряд в сто человек шел по улице, складывая в кучки всех, кто бросался на воинов с оружием в руках. Этих в плен не брали, не глядя — старик, женщина, ребенок… взял в руки оружие — сдохни. Поднял оружие на русского — тем более сдохни!

Если стрелецкие клинки не успевали, из темноты летели стрелы. Каждое селение сначала окружалось конными, а уж потом начиналась работа.

Мужчины связывались и укладывались ровными рядами. К ним присоединялись женщины, а там и дети. Малышей до пяти лет относили в отдельные телеги, не особенно разбирая, где дети богачей, где бедняков — ни к чему. Этих детей отвезут на Русь, где и воспитают православными. Это уже распорядился Ордин-Нащокин. Два года?

Да, малышня. Но почему бы и не взять чуть постарше? Много ли человек помнят свою жизнь до пяти лет?

Пленных освобождали, срывая с них ошейники и цепи. Впрочем, воспринимали это все по-разному. И иногда освобожденные русичи кидались на своих мучителей, да так, что воины и не думали их оттаскивать. В горло вцеплялись едва ли не зубами…

А поскольку до конвенций здесь еще не доросли, ратники и не думали останавливать бывших рабов. Они-то не всегда разберутся, а ежели этот человек такая сволочь — может, лучше ему и не жить?

Пусть рабы сами сведут счеты со своими мучителями — завоевателям работы меньше.

К рассвету все было закончено.

Пленные стояли отдельно, кто понурившись, кто ненавидяще сверкая глазами. Рабы споро грузили в телеги все ценное, что можно было найти в селении. Кому еще и знать, что где лежит, как не им? Потом дома подожгут и уйдут. И останется тут только пепел.

Скотина?

Всю с собой не заберешь, но кое-что можно. И пища, опять же…

Пленных допросить, рабам объяснить, что и как, проводить к тракту, а там уж дорога прямая. Пусть идут к Азову. А оттуда их направят дальше. Поднимутся по Дону, кто до Царицына, кто и еще повыше. Туда же и пленных. Но тех сразу примут в Царицыне и определят на строительство канала, нечего зря время терять. Хватит терпеть налеты из степи. Пришла пора поквитаться за разоренные русские селения, за убитых, за тех, кого в рабство увели…

Кажется, татары это понимали. И не ждали для себя ничего хорошего.

* * *

— Как дела, тетушка?

Софья смотрела на Ирину чуть насмешливо, даже дерзко, но на этот раз царевна не обиделась.

Как дела? Да уж было чем похвалиться.

— Первую партию вернувшихся примем легко. Человек пятьсот разместим…

— Тетя, мало! Их ведь не пятьсот будет! Их тысячи пойдут! Сколько эти твари на нашей земле разбойничали! Скольких в полон увели!

— Ты дослушай, племянница! Человек пятьсот — это только женщин и детей. С монахинями переговорено, по другим монастырям я приказала клич кинуть — будет кому и ухаживать, и успокаивать. Человек пятьсот расселим по домам в деревнях, а в казармах поместим только мужчин. Детям тоже место будет — строятся твои короба…

Софья кивнула. Она сама и нарисовала стандартный детский садик на сотню детей. Кухня, столовая, спальни казарменного типа, учебные классы… Да, для мастеров такой проект оказался новостью, но построить они его могли. Пусть пока строилось одно здание — Софья планировала построить их штук пять, чтобы делить детей по возрасту, а из садика направлять сразу в царевичеву школу. Кстати, надо еще одну школу построить, только более военного типа, но это чуть позднее. Сначала садики, а потом у нее еще года три-четыре будет. Зря, конечно, Ордин-Нащокин решил брать детей до пяти лет, но… теперь уж не перерешишь. Не топить же их в речке?

— Вот и отлично.

— Мужчин, я так понимаю…

— Кто захочет по домам — выдадим подъемные, и пусть идут. Кто не захочет — пусть отправляются на Волго-Дон.

— Легко ты царской казной распоряжаешься, племянница.

Софья только фыркнула.

— Тетя, так не царской, неуж ты не знаешь?

— Вот как?

— Царской казны тут третья часть, остальное из других источников идет. Алеша даром времени не терял, в Дьяково сидя, у него и корабли есть, и золото на Урале добывается, и изумруды недавно нашлись…

— А…

— А батюшка, конечно, об этом знает. Но сам сказал, что эти деньги не в казну пойдут, а на богоугодное дело. Не было их в казне — нечего и разворовывать. А то, эвон, Милославский, губы раскатал и ручки протянул…

Ирина покачала головой.

— Родня он тебе…

— И что? Коли родня, так тащить надо все, что гвоздями не приколочено? Нет уж, родня отдельно, казна отдельно, не то не напасешься.

Это Софья еще умолчала о том, как Иван Милославский пытался влезть в казну царевичевой школы под предлогом родственной помощи. Алексей ему тогда высказал много всего хорошего…

Иван, кстати, оказался понятливым и больше руки не тянул, поскольку про государеву казну разговора не было.

— Да, Соня, гляжу я на тебя и удивляюсь, откуда что берется?

— Тетя, так ты на себя погляди? То сидела смирно, а сейчас? Командуешь, вон, распоряжаешься…

Ирина потупила глаза. Ну да.

Командовала, распоряжалась — и прекрасно себя чувствовала. Властности у нее хватало, в бабку пошла, просто раньше реализоваться было негде. А сейчас-то…

К тому же Софья все устроила хитро. Для всех царевна Ирина на богомолье в монастыре, бояре не шумят, а она тут и за строительством надзирает, и с монахинями договаривается, и по деревням ездит, со старостами разговаривает… не подобает сие царской дочери?

Так ведь никто и не запретил. А нет запрета — нет проблемы.

А вот когда уже возвращенцы пойдут — тут и говорить что-либо поздно будет. Глядишь, еще и канонизируют тетку. А что? Чем не святая Ирина, помощница тех, кто на родную землю возвращается? Надобно это Аввакуму как-нибудь нашептать.

Конечно, царю пытались глаза открыть… но а ежели царь их открывать не хочет?

Хорошим фильтром служили и Милославские, и Любава, слаженно нашептывающие царю, что, дескать, бояре, дармоеды, вместо того чтобы зады толстые поднять да делом заняться, напраслину возводят! Вот где сейчас Ромодановский? Ордин-Нащокин? Стрешнев? Косагов? Хитрово? Где?!

Все на благо государства работают.

А эти…

Ух-х-х!

Так что Алексей Михайлович пребывал в спокойном расположении духа, не мешая своим родственникам творить добрые дела. Да и то сказать, ведь и верно — добрые! Не на вред же, все на пользу.

А что не подобает…

Это добро-то творить не подобает?! Пусть люди под заборами мрут или на большую дорогу выходят?!

Ну и гады ж вы, товарищи…

— А что с женщинами дальше будет? С детьми?

— С детьми — тут все понятно. Воспитывать будем. С женщинами… тетя, а ты представляешь, сколько нянек надо на сто детей? А на триста? Ежели у кого родные найдутся и пожелают принять к себе несчастную — порадуемся. А кто одинокий — тех пристраивать будем. И жилье найдется, и работа… кто-то в монастырь захочет — тоже препятствовать не станем. А кто и замуж выйдет.

— Да кто их возьмет, племянница?!

— Тетя, какого ты плохого мнения о людях. — Ухмылочка у Софьи была откровенно язвительной. — Вот ты представь. Людей освободили. Сначала им к Азову двигаться, потом от Азова вверх по реке домой ехать… мужчинам, женщинам, детям… неужто они за это время и словечком не перемолвятся? Попомни мои слова — кое-кто на строительство каналов семьями поедет.

— Ну ты и лиса, племяшка.

— Чем удобряли — то и выросло. Ну, поехали, покажешь мне, что и где готово, а то я на денек чудом вырвалась…

Ирина ожидала многого. И ругани, и споров, но Софья была на удивление деловита. Критиковала мало, но каждое ее замечание Ирине хотелось записать, да еще себя по лбу стукнуть. Не додуматься до такой мелочи!

Впрочем, пара девушек, которых для поручений выделила Софья, ходили за царевной хвостиком и все записывали к себе. Ирина решила просто взять у них вечером заметки.

Но наконец осмотр окончился и настало время поговорить и об иных делах.

— Племянница, а ежели я Дуняшу сюда заберу?

Софья пожала плечами.

— Тетя, мне не жалко, но ты можешь гарантировать ее примерное поведение? Что она ни в кого не влюбится, не сбежит, не устроит скандал — и таких «не» я тебе тысячу перечислю?

Ирина задумалась. За себя-то она была уверена, а вот Дуня…

— Не знаю, Сонюшка.

— Тогда подумай, стоит ли. За ее глупость ты отвечать будешь. Хочется тебе обратно в терем? А ведь случись скандал — я тебя отстоять не смогу, я не Алеша, ко мне батюшка так не прислушивается. Может и не помиловать.

В терем Ирине Михайловне не хотелось, так что тема была исчерпана.

А Софья была довольна теткой. Вот уж действительно — все беды от безделья. А дали Ирине возможность работать, дали развернуться — она и пашет трактором. Семьи нет, детей нет, в монастырь неохота… золотой кадр!

Пусть занимается приютами, пусть с детьми возится, полезной себя чувствует, пусть кому и крестной матерью станет… Софья была заранее согласна на многое.

Глупость растет на безделье.

* * *

Собесский был не то чтобы доволен. Для довольства ему не хватало армии в пятьдесят тысяч человек, орудий, припасов — да всего не хватало. Но сейчас они сделали максимум того, что могли сделать.

Теперь требовалось сковать турок боем под Жванцом, чтобы они не сразу двинулись на Каменец. Хотя бы ненадолго, хотя бы на чуть-чуть. И вот тут-то Собесский собирался использовать естественную полость под замком.

Пусть ворвутся, пусть…

Но на такое дело надо было посылать только добровольцев.

В Жванце сейчас никого не осталось, все, кто жил в нем, — сбежали в Каменец. Были только два отряда — один под командованием пана Ярмолинского, который сам вызвался возглавлять отчаянных вояк. И стояла там батарея под командованием Киприана Томашевича.

Всего-то три десятка пушек. Старых, чуть получше, чем те, которые взорвали на переправе, но все-таки не слишком хороших. Хотя и их Собесский отдавал чуть ли не со слезами.

Две сотни добровольцев. Два командира.

Знамя, гордо реющее над замком.

И понимание того, что никто живым отсюда не уйдет. Но они выиграют время, выиграют чьи-то жизни, оплатив их своими… пусть так.

Турки нахлынули на Жванец, подобно мощной приливной волне, — и были встречены картечными залпами со стен. В сложившейся ситуации картечь была лучшим выходом. Изготовить ее было несложно, разлеталась она далеко, калечила и убивала многих, тем более что турецкое войско было огромно — а как известно, страшнее смерти для воина только вид искалеченного, воющего от боли товарища. И понимание — что завтра, даже уже сегодня, это может быть с тобой. А еще — обоз, переполненный ранеными, загнивающие язвы, гангрена — не видели? И не дай бог увидеть, лучше уж честно грудью на меч, чем так мучиться.

А еще раненые требуют сил, внимания, лечения… не добивать же всех подряд?

Киприан смотрел со стены на наступление врага. На кружащихся под стенами конных татар Селима Гирея, на янычар, отмечал бунчуки, искал глазами хоть кого-то — и не находил.

Пушки размеренно стреляли, пока войско не раздалось в стороны и вперед не выехал мужчина на сером в яблоках коне с белым флагом в руке.

— Кто комендант крепости?

Прищуренными глазами смотрел на него Ярмолинский. Это был Фазыл Ахмед-паша. Да, можно бы снять его одним выстрелом, но сие бесчестьем будет.

Да и толку одного пашу убивать — тут другое надобно.

— Я, Юрий Ярмолинский, комендант замка!

Мужчина выпрямился над воротами замка, глядя гордо и насмешливо.

— Чего надобно?!

— Я Фазыл Ахмед-паша…

Титулы Ярмолинский не слушал. Неинтересно. Да и что может предложить ему этот турок, разодетый, как дорогая девка, и блестящий каменьями в перстнях?

Почетную сдачу?

Спасибо, не надобно!

Да неужели?

Ну да, султан, милостью Аллаха, не желает губить храбрых воинов и потому предлагает им открыть ворота крепости. Тогда он разрешит им выйти вместе с оружием и убраться на все четыре стороны.

Гневная волна поднялась в груди поляка.

— Да неужто, пан, ты сам согласился бы жить бесчестной собакой?!

Сказано было увесисто. Паша на миг вспыхнул от гнева, но решил попробовать продолжить уговоры. Опять же, надо дать войску время подойти под стены. Да, они сметут эту крепость с лица земли, но скольких потеряют при этом?

Пушки расположены удачно, а обойти ее и идти на Каменец тоже не выйдет. По ним просто будут бить со стен — и скольких они потеряют?

Слишком велико их войско, в обход его не поведешь — неудобно, лошади, пушки, обоз… а мимо — конечно, поляки воспользуются случаем.

Он бы непременно воспользовался.

— Ты сам видишь, ясновельможный пан, что нас здесь больше, чем листьев в лесу. Ты погибнешь без чести и без толка. Мы предлагаем почетную сдачу… Пока предлагаем! Даем вам час на размышление!

Ярмолинский кивнул и скрылся за зубцом стены.

— Ты им веришь?

Киприан стоял рядом. Юрий усмехнулся.

— Верить нехристю? Я еще с ума не сошел.

— Так что же…

— Проверь еще раз все заряды. А потом — скольких положим, те и наши!

Мужчины переглянулись — и Киприан поспешил вниз, в пещеру. Да, грех было не воспользоваться тем, что сама природа вложила им в руки. Протестовал, хотя и недолго, один Лянцкоронский, но потом махнул рукой.

Коли выживут — краше прежнего замок отстроят.

А коли нет…

Спустя час флаг был спущен.

А Юрий, вроде как скрипя зубами, торговался с пашой, прося забрать с собой пушки и крепостную казну.

Разумеется, Фазыл Ахмед-паша отказывал в этой просьбе, говоря, что жизнь — уже многое и что им оставляют личное оружие и дают уйти с миром.

Юрий настаивал, переговоры велись все ожесточеннее, а потом наконец Юрий бросил шапку под ноги, делая вид, что согласен на все, сгорел сарай — гори и хата — и распахнул ворота крепости.

Люди выходили один за другим, вроде бы задыхающиеся от стыда, сам Юрий вышел первым и встал перед пашой.

— Все ли здесь?

— Да уж все. Мы можем идти?

Фазыл Ахмед-паша кивнул, приказывая своим людям начать обследовать крепость. Но те, забежав внутрь, быстро обнаружили, что никого нет.

Зато…

Прямо в центре двора, видимо, брошенные в раздражении, лежали мешки с деньгами. И из них высыпалось серебро.

Про вход в пещеру рядовые солдаты не знали.

Зато…

Звон монет, торжествующие крики, возгласы… что еще надо, чтобы человек потерял над собой контроль?

Янычары и татары вперемешку ринулись во двор крепости, спеша наполнить карманы дармовым серебром.

К шуму и гаму прислушивался Киприан, сидя в своем убежище.

Пора?

Но знака еще нет…

Когда же?

* * *

Фазыл Ахмед-паша посмотрел на распахнутые ворота. Вот ведь собаки христианские!

То он взял бы казну, а теперь ее растащат по карманам — и ведь не тронешь коня, не взмахнешь плеткой. Не годится ему, визирю из знатного рода Кепрюлю, лаяться над добычей, как татарскому шакалу над падалью! Он подождет еще минут десять, а потом въедет в крепость как победитель — и над ней взовьется флаг Османов с тремя полумесяцами на зеленом фоне.

Поляки стояли с таким потерянным видом, что визирь невольно усмехнулся, тронул коня…

Он действительно въехал в крепость победителем — и вслед за ним въезжал его личный отряд, несколько сотен отборных янычар, цвет войска и его краса. Фазыл Ахмед был уверен, что его молодцы не уступают султанским. Он остановил коня во дворе, прямо посередине, там, где лежала казна, — и огляделся по сторонам.

Нет, много проблем ему бы этот замок не доставил, но к чему терять время и жизни правоверных?

Странно другое. Почему бросили казну во дворе?

И… что это? Что происходит?!

Это изумление и стало последним чувством в жизни визиря.

А тем временем турки с удивлением наблюдали, как три человека выхватили из-под кафтанов пистолеты.

Три выстрела прозвучали один за одним.

Дах!

Бах!

Да-дах!!!

Трое воинов упали как подкошенные. И турки схватились за сабли!

Убить, уничтожить негодяев! Их выпустили, а они еще и поднимают руку на воинов Аллаха?!

В порошок растереть мерзавцев!!!

Но прежде, чем кто-то опомнился, тяжело ухнуло в недрах скалы. И на глазах у изумленных турок, замок просто принялся складываться вовнутрь, рушиться, словно песочный домик, сломанный злым мальчишкой, проседать…

Никто не успел не то что выехать — поворотить коня.

Войско замерло в недоумении — и этим вторично воспользовался пан Володыевский.

Звонко запели рога — и на противника ринулась кавалерия.

Откуда они взялись?

Из-за холма. Рельеф местности был таков, что спрятать много не получалось, но сотни три-четыре — вполне. А остальное уже было оговорено и продумано.

Юрий должен был оставить во дворе крепости и пушки, и казну — чтобы крепость не осматривали тщательно. Ну кто будет лазить невесть по каким подвалам, когда вот она — добыча?!

А поляки, растерянные и злые, уходят, оставив все победоносному воинству правоверных?

А дальше все просто. Уж больно район удачный, грех не воспользоваться. Карст, мел, гипс, пещеры — как раз те породы, которые легко взорвать и легко пройти.

Заложить в пещеру под замком заряд побольше, правильно все рассчитать — и замок просто сложится со всеми, кто будет внутри. Что, собственно, и произошло.

А то, что Киприан настоял на своем непременном участии…

Война рождает мучеников и героев намного чаще, чем хотелось бы их близким. К тому же, именно он, как блестящий артиллерист, как инженер, мог правильно расставить заряды и оценить обстановку. Ведь если бы не получилось…

Но все получилось. И теперь пятьсот человек нещадно нахлестывали коней, гоня их на турецкое войско.

Ошеломленное.

Лишенное военачальника.

Впереди мчался пан Володыевский, и ярко блестела над его головой занесенная для удара сабля.

Развевались знамена… поляки были неудержимы.

Они врубились в турецкие ряды, как раскаленный нож в масло — и так же легко принялись проходить их, нещадно полосуя всех, до кого доберутся.

— Уррра-а-а!!!

— Матка Боска!!!

— Володыевский!!!

Слишком много поляков спрятать не удалось бы, поэтому остальные конные части спешили к ним на подмогу. Они еще только появились на горизонте, они летели, стремясь скорее ввязаться в битву…

И турки дрогнули.

Строй рассыпался, теряя всякое сходство с войсками, конные поворотили лошадей, нещадно нахлестывая их, стремясь добраться до своих, пешие в ужасе давили друг друга…

Кое-кто пытался организовать сопротивление, но куда там!

Когда войско превращается в стадо — оно затопчет любого.

И они топтали друг друга, рвали, едва не зубами, распихивали, стремясь добраться до Днестра, где переправлялось остальное воинство…

Там Володыевский их уже не преследовал, хотя и скрипел зубами. Сюда бы пушек — то-то веселье бы пошло. Но — нельзя.

Ладно.

Итак, авангард разбит, боевой дух османов хорошо подорван, теперь надо собрать своих — и в Каменец. Следующий бой будет уже под его стенами.

Не меньше десяти тысяч турок и трех сотен поляков остались в тот день у обрушенного жванецкого замка. Из добровольцев не выжил никто.

Они оказались в самой гуще схватки — и дрались отчаянно. Но выхода у них не было.

Уже поздно ночью поляки грузили своих на трофейные телеги, попутно добивая уцелевших турок. Не мародерствовали — не до того. Собирали только оружие, ловили коней, грузили ружья, вывезли два десятка трофейных пушек и большое количество пороха и смолы — крепость готовились осаждать и подорвать, коли ее сдавать откажутся.

Звезды слабо светили над полем боя, удивляясь людской кровожадности, но поляки работали как безумные.

Сегодня они отбросили турок, завтра уже здесь будет остальное войско. И пощады ждать им не придется.

Только перед рассветом печальный обоз двинулся к Каменцу. Почти сотня телег, лошади, всадники.

Отдельно, завернув в турецкое знамя и перекинув поперек седла, везли храброго пана Ярмолинского. Его, страшно израненного, нашли под грудой турецких тел — он оборонялся до последнего, а когда понял, что одолевают супостаты — поджег фитиль оставленной для себя гранаты и продолжал драться, пока взрыв не лишил его жизни.

Теперь он будет покоиться в Каменецкой часовне как герой. А там — и еще кто-то ляжет с ним рядом.

Но об этом пан Володыевский сейчас не думал.

Он мечтал, как подъедет к Каменцу, как будет махать со стены платочком его Басенька, а потом выбежит навстречу и пойдет рядом, взявшись за стремя, и все равно ей, что так не подобает, — потому что она будет смотреть на него и повторять самые лучшие для всех женщин мира слова.

Вернулся.

Живой…

Больше мужчине ничего и не надо было…

* * *

Ромодановский смотрел на бумаги и только изредка вздыхал.

Тяжела ты, ноша коменданта Азова. Если б кто знал, сколько проблем решать приходится, сколько всего разгребать…

Стену чинить, подземные ходы строить, корабли как-то осваивать, опять же, с пленными разбираться, с ручейком освобожденных, который потек из степи, — выпусти башкир на свободную охоту, так они и не такое устроят…

А еще есть местное население, которое пока тоже никуда не денешь… Ладно, денем. Просто на все и сразу рук не хватает, опять же, мужиков местных извели, а вот бабы…

Во-первых, пора бы им откушать то, чем русских рабынь пичкали. Во-вторых, у него тут тридцать тысяч мужиков. И как им без баб? Никак.

Без вина еще туда-сюда, а вот без баб — сложно. Чай, не янычары безбожные, у которых содомский грех, говорят, процветает пышным цветом.

Одним словом — рук не хватало, сил не хватало, помощников тоже не хватало…

И это несмотря на то что с войском шло тридцать царевичевых воспитанников, которые оказали незаменимую помощь во всех делах. Тут-то Ромодановский и оценил их.

Умны, вежливы, не просто делают, что прикажешь, а иногда и лучше делают. Более того, не стесняются и предложить, и свое мнение отстаивать. Грамотны, на нескольких языках разумеют, объясняться могут с кем угодно, а при засилье людей разной крови в стенах Азова это важно.

Да, умен царевич, очень умен. Хороших помощников себе растит.

Ромодановский отчетливо понимал, что коли б не мальчишки — он и к весне не управился бы. А так — постепенно, потихоньку, полегоньку и дела движутся. И хорошо движутся.

К этому моменту уже и стену заделали — пока еще не слишком хорошо, но с каждым днем становилось все лучше и лучше, — и с имеющимися пленными разобрались. Конница без устали шерстила степь — и в Азов тек ручеек пленных. Бывших хозяев под приглядом бывших рабов. Справедливости ради, до Азова доходили далеко не все татары. Нет никого страшнее раба, который получил свободу. Иногда бывало и так, что женщины-рабыни убивали своих бывших хозяев или хозяек. Что ж: как аукнется, так и откликнется.

Почему под стены Азова до сих пор не пришла армия татар?

Элита татарской армии ушла в поход вместе с Селимом, а оставшийся на хозяйстве Селямет не обладал блестящим умом брата. Зато точно понимал, что проиграет. Под Азовом можно было сидеть долго, но без тяжелых пушек, без турецких янычар все было обречено на неудачу изначально. Конницей крепостей не берут.

Вот на отряды, которые громили татарские селения, охоту начали, но пока не особо успешную. Конники против конников — выигрывает тот, кто держится настороже и лучше вооружен.

Петька неотлучно находился при боярине Ромодановском, сегодня была очередь троянских коньков. А что?

С динамитом — все, более нет его, взрыватели они отдали на хранение дядьке Воину, теперь работать надобно. По поручениям бегать, документы писать, здесь-то грамотность да знание языков и пригодятся. Опять же, вояки из них пока плохие, а подмогнуть все одно надобно.

Не привыкли царевичевы воспитанники без дела сидеть!

А пока есть время, Петька сидел прямо перед кабинетом Ромодановского и пытался разобраться в книге со сложной арабской вязью. Да, умел царевичев воспитанник читать по-арабски. Ибрагим научил.

Петька еще когда понял, что любые знания лишними не бывают, и сейчас восстанавливал в своей голове сложные слова, пытаясь понять, что говорит Меджнун своей возлюбленной Лейле…

— Сидишь, читаешь, отрок?

Петька вскинул голову. Рядом с ним стоял и пристально глядел в книгу сам боярин Ромодановский. Воевода…

— Да, батюшка боярин…

— Смотрю, язык-от не русский?

— Сие — арабская письменность, государь…

— Можешь называть меня дядькой Григорием. Как-никак, ты царевичев воспитанник, так что урона чести моей от этого не будет.

— Невместно мне то, батюшка боярин. Все ж ты знатного рода…

— А то не знаю я, что вы между собой говорите? — Ромодановский вдруг весело улыбнулся. — Вам ведь царевич вместо отца стал, так что еще кто выше — поглядеть надобно. Разве нет?

Петька тоже так считал. В голове мальчишки прочно засела мысль, что выше защитника земли Русской и чина-то нет! Бояре?

Ну и что?

Хорошо, когда они умные да дельные! А коли просто шум да лай от них идет великий? Нет уж, не по чинам польза для земли православной считается. Но боярина Ромодановского стоило уважать — дельный человек. Так что Петька был предельно вежлив.

Боярин же смотрел на мальчишку, словно в первый раз увидел.

И что?

Сидит отрок, лет ему где-то семнадцать, не более. Худой, как щепка, светлые волосы на солнце выгорели, глаза голубые, лицо серьезное, пальцы тонкие, но с мозолями. Может и перо, и меч держать. Одет очень просто, но добротно. Рубашка из хорошего полотна, кафтанчик теплый, не заплата на заплате, сапожки крепкие, ремень кожаный. На поясе метательные ножи, рядом сабля лежит — только руку протяни. Но главное — глаза.

Внимательные, цепкие, умные — но страха в них нет. И преклонения, раболепствования — тоже. Глядит пристально, оценивает собеседника, просчитывает, что от него ждать…

Таких на Москве не найдешь. Что ж с ними царевич такое делает?

Ответ был прост. Ребятам показали, что с ними может случиться, из грязи вытащили — и научили думать. Главное — думать.

— Смотрю, многое вы знаете?

— Так надобно, батюшка боярин. Что за радость в глупом человеке?

— И то верно. Скажи, отрок, а что ты дальше делать будешь?

Петька даже удивился.

— Что государь царевич прикажет — то и буду.

— А к кому другому на службу пойти у тебя желания нет?

Петька замотал головой.

— Нет, батюшка боярин. Государь нам честь оказал, негоже нам неблагодарными быть.

— Даже так?

Но сильно Ромодановский не удивился. Он уже пытался прощупать нескольких ребят, думая, что и сам бы от таких помощников не отказался. Бумаги вести, опять же, вороватая дворня и управляющие — вечная проблема…

— И никак иначе, батюшка боярин.

— А коли государь вам прикажет к кому другому на службу пойти?

— Мы все исполним, как приказано.

Петька смотрел честно и искренне. Ромодановский и предположить не мог, что этот разговор был предвиден заранее. Да, такие кадры — редкость. Да, их будут пытаться перевербовать. Но в головы ребятам все время обучения вкладывалась одна и та же мысль. Больше, чем от царевича, они нигде не получат. Даже если вначале им дадут золотой, то расплатиться за него потребуют изумрудом. А царевич их ценит, поощряет… а уж когда государем станет… Так что…

Не добившись ничего иного, Ромодановский похлопал парня по плечу и отошел. А в голове у боярина была одна мысль — а царевич-то непрост.

Порох этот чудной, помощники, выращенные из бросовых — иначе и не скажешь — детей…

Да. Своих внуков тоже стоит в царевичеву школу пристроить. Такое образование, да еще боярское происхождение… они далеко пойдут при новом царе.

Великая вещь — образование.

* * *

В эту ночь султан держал совет с приближенными.

Мехмед был неглуп, просто его не столько интересовали государственные дела, сколько охота, гарем, развлечения… он был еще молод — этот тридцатилетний авджи, то есть охотник. Он воевал потому, что ему так подсказал великий визирь… а сейчас визиря не было.

Хотя рядом были и другие из старинного рода Кепрюлю. Шел с войском Мерзифонлу Кара Мустафа-паша. И именно на него обратил свой взор султан.

— Что скажете, правоверные?

Визирь и военачальники переглянулись. Ну что тут скажешь?

— Повелитель, подлые ляхи предприняли бесчестное нападение. Они атаковали нас на переправе, они обманом заманили моего брата в Жванец — и взорвали его, а потом напали на наше войско…

Султан молчал, но молчание это было опасным, пахнущим ядом и плахой. Наконец он разомкнул губы.

— Каковы наши потери?

— Около пяти тысяч человек.

— Лжешь, собака!

Селим Гирей сверкнул глазами, едва удерживаясь, чтобы не схватиться за плеть.

Мехмед поднял руку, заставляя союзника замолчать.

— Пять тысяч человек?

— Н-наших янычар.

— И столько же татар! Моих татар! И это только в жванецкой крепости! — Селим Гирей не просто выглядел разъяренным, он и был таким. Именно по татарам пришлись удары Володыевского, а учитывая, что их было в два раза меньше турок, всего сорок тысяч, — потеря пятой части войска серьезно ударит по его авторитету. И это ведь — война еще не началась! Только две первые стычки!

Они шли на слабую, разоренную войной страну — и не рассчитывали на такие потери. Еще пять тысяч — и его свои удавят.

Дорошенко промолчал, хотя и его потери составили человек пятьсот, не меньше. Но ему ли было открывать рот на военном совете султана? Перебежчиков нигде не любят, хоть и пользуются.

— Почему так произошло?

Выслушав подробные ответы, султан нахмурился. Он рассчитывал — да и Фазыл Ахмед говорил, что в этом районе у поляков не будет армии, что защищать особенно ляхов некому, что они боятся, как бы им русские в спину не ударили…

Ага, страх виден…

Либо нашелся кто-то, кто пришел сюда, либо…

Неслышной тенью скользнул в шатер слуга, склонился к уху Селим Гирея, шепнул пару слов…

— Мои люди задержали перебежчика, — татарин чуть успокоился. — Говорит, специально к нам шел…

— Привести.

Султан раздумывал недолго. Поворачивать назад?

Не выход.

Нет, он может, но смеяться над ним будут… пошел за шерстью, а вернулся стриженым. Да и янычары не потерпят… им нужна хотя бы одна убедительная победа.

И вот стоит посреди шатра невысокий сутуловатый человечек, смотрит в пол, мямлит, а глаза у собравшихся все больше светлеют.

Да, пара тысяч человек есть. Ополчение собрали, Собесский пришел с тысячей, но там конники — этим Володыевский и воспользовался. А так — пушек почти нет, припасов тоже, осаду Каменец не выдержит точно…

А он?

А какой человеку резон оставаться там, где прокатятся копыта победоносной турецкой армии? Ему еще жить охота. А коли господа его хоть монеткой облагодетельствуют…

Господа облагодетельствовали. Чего они не знали — так это того, что мужчина остался в обозе, болтая о чем-то с кашеварами…

Таких перебежчиков было двенадцать человек. Они шли на риск вполне осознанно и добровольно, зная, что их могут убить в любой момент — и смерть может оказаться напрасной. Но выбора не было.

Турки должны были получить ложную информацию о количестве польских войск.

А уж о подмоге и вовсе никто не знал, кроме Собесского, который получил письмо с голубем. И откровенно этому обрадовался. Двадцать тысяч, и те неполные — а все лучше, чем его десять. А уж слава…

Потом, после победы, когда выживем, распределим, кому пироги, а кому тумаки. Но для начала надо выжить.

Пусть они выбили уже несколько тысяч врагов — их же больше ста тысяч!

Ста тысяч…

На каждого — по пять человек.

А еще пушки, мушкеты…

Шансы выжить — минимальны.

Но не сдаваться же врагу еще до боя?

Ян вздохнул и отправился радовать Ежи Володыевского. Уж кто-кто, а он имеет право знать, тем паче что мужчина умный, толковый и вояка отменный.

Он, Володыевский и Лянцкоронский — вот и все командиры. И каждый знает все планы — так, на всякий случай, мало ли кого убьют?

Каменец должен выстоять до прихода подмоги.

* * *

Как же хороша ночь в поле. Поблескивают в небе звезды, ласково перебирает волосы теплый ветерок, шелестит трава и дурманно пахнут смятые ее стебли. Единственная беда — тишину услышать так и не удается. Десятитысячное войско — оно шумит вне зависимости от желания. Люди, лошади, телеги…

И вся эта толпа устраивается на ночлег, где-то разговаривают, где-то играют в кости, где-то смеется обозная девка, из тех, что обязательно следуют за любой армией в надежде набить карманы… но это мирный шум. Ни криков, ни ругани — бывает, что кто-то не сдержится, но буяна мигом успокаивают друзья. Тем паче что ничего хмельного царевич не разрешил. Еще в начале похода сказал, что пороть будет нещадно — и слово свое сдержал. Так что ежели кто флягу с вином и припрятал, то отпивали по чуть-чуть, стараясь, чтобы видно не было. Царевича в армии уже зауважали.

А то нет?

Хоть и молод, а идет вместе со всеми, для себя ничего не требует, в дела армейские вникать не ленится, опять же, снабженцы не решались все подряд воровать, видя, что царевич и по лагерю пройти не брезгует, и из солдатского котла ложку каши зачерпнуть — попробовать, чем кого кормят. Троих повесили, потом откуда-то мигом деньги появились и гнильем кормить солдат перестали. Жить-от всем хочется.

Государь царевич удобно устроился лежа на пузе у костра и глядя на пламя. Ему никто не мешал, пока вдалеке не послышался топот, а там из полумрака появился и Григорий Иванович Косагов. Он и Анфим Севастьянович Хитрово официально считались при царевиче воеводами.

— Государь царевич, там гонец от Собесского.

— К кому?

— К государю Михайле…

Алексей кивнул.

— Ну, проводи его сюда ненадолго, поговорить хочу…

Иван Морозов, устроившийся с другой стороны костра, взглянул на друга.

— Расспросить, как там?

— Нам еще дней десять, кабы не больше идти… хочу знать из первых рук, что мы там застанем.

— Турок под стенами, турок в поле…

— Лишь бы не турок на стенах Каменца.

— Сам знаешь, укрепления там хорошие…

— К укреплениям люди нужны, пушки, порох…

Вот последнее Алексей Михайлович, не чинясь, выкупал в тех городах, мимо которых они проходили. Задерживаться не желал, а деньги были. За пару изумрудов ему любой градоправитель не то что пару пушек — свою жену готов был продать. У Алексея Михайловича было королевское письмо, которое разрешало ему реквизировать все, что надобно для победы, — заплатим потом, когда турок выкинем, Михайло справедливо рассудил, что семь бед один ответ, да и вообще — кто судит победителей? Коли наша возьмет, потом и разберемся, и заплатим. А коли победят супостаты — все одно платить не придется, выжить — и то вряд ли удастся. Но Алексей старался не злоупотреблять.

— У нас все это есть…

— Продержатся ли… опять же, письмо надо Михайле отписать.

— Да уж. Кто бы сказал еще лет десять назад, что будем ляхов выручать из беды…

— Софья. Она и не такое могла бы сказать.

Иван Морозов благоразумно промолчал. И правильно сделал, потому что через пару минут в круге колеблющегося света от костра оказался высокий молодой мужчина.

— Государь! Десятник Станислав Лаской, послан паном Собесским к его величеству…

— Это понятно. Передохни пару минут, коня, опять же, смени — и вперед. Да и мне пока расскажи, что под стенками Каменца творится?

— Пока еще не подошли басурмане.

— Сколько их?

— Разведчики сообщили, что более ста тысяч на нас идет.

— Вот как?

Алексей и Иван переглянулись.

Страшно?

Нет, в этом возрасте ребята еще не понимали, что могут умереть. Были вещи пострашнее. Вернуться с поражением, попасть в плен, увидеть разочарование в глазах близких, погубить войско, которое тебе доверилось…

— Откуда столько?

— Семьдесят тысяч турок, да сорок крымских татар, да еще тысяч пять Дорошенко привел…

Фрол Разин, который далеко от царевича вообще не отлучался, скрипнул зубами. Были, были у братьев Разиных свои счеты с Дорошенко, их бы воля — они бы его гетманскую булаву вовсе не по назначению использовали, объясняя человеку всю глубину его заблуждений. Ну, бог даст — еще сочтемся, Петруша…

— Много…

— Так мы их не считаем, мы их бьем!

— Много побили?

— Так тысяч пятнадцать, почитай!

Про переправу и оборону жванецкого замка ребята выслушали внимательно. Отлично. Значит, их уже не более ста тысяч. Много, конечно, слишком много… ну да ладно! Бог даст — одолеем супостата!

— Где их войско сейчас?

Гонец потратил почти полчаса, рассказывая о переправе, о том, как бил негодяев пан Володыевский, о том, как взорвали жванецкий замок…

Алексей и Иван переглянулись.

Была у них пара козырей в рукаве. И, наверное, придется их выложить. Это гонец коня гнал что есть силы, а они в лучшем случае к осаде подоспеют, в худшем же…

Им останется только отомстить.

До поздней ночи ребята что-то прикидывали, считали на листах бумаги, сверялись с картой, уточняли у поляков, которые шли с армией…

* * *

Татьяна в небо смотрела с тоской, слезы по щекам не катились — все выплакала. Хоть десять минут, да ее. Да разве звезды здесь такие, как на ее родной сторонушке? Злобные здесь звезды, нехорошие, словно кто сверху издевательски смотрит…

Как же она ненавидит это место.

На ложе сопит под дорогим шелковым покрывалом ее хозяин, колышется тучное чрево…

Хозяин.

А она — рабыня. И зовут ее здесь — Тангуль.

Как бывает?

Жила в деревеньке небольшой, у матушки с батюшкой девочка Танечка, росла, как полевой цветочек, горя не зная. До двенадцати лет росла, а потом налетели вороги черным облаком. Отец полег от вражеской стрелы, мать изнасиловали и бросили умирать в луже крови, братьев в полон угнали…

Танечку бы тоже по кругу пустили, да спасла ее внешность. Волосы светлые, глаза голубые, личико миловидное, а невинная рабыня дороже стоит.

Так и погнали девочку в степь, а там и хозяин нашелся.

Толстый, старый, страшный… ненавистный.

Да еще жены его волками смотрят.

А скоро и вообще конец придет, ей уже шестнадцать лет, хозяин говорит, что она слишком старой стала. Вот как новую рабыню достанет для своих утех, так ее женам в прислуги отдаст. И тогда… лучше уж сразу умереть.

Да нельзя, грех то великий…

Хозяина убить?

Тоже сразу умереть не дадут, мучить будут, на кол посадят, кнутом исполосуют или вообще лошадями разорвут… страшно. Смерти бояться не стоит, а вот боль Танечку пугала — и сильно.

Только вот и то грех, и это грех, и терпения у нее не хватит…

Может, действительно лучше хоть одну жизнь за свою взять? Ведь может она достать оружие, давно ее глупой да покорной считают…

Рабыня с омерзением посмотрела на толстое чрево, вздымающееся под тонким шелковым покрывалом.

Мразь!

Нечисть!

Тонкие пальцы, украшенные перстнями, сжались в кулаки. Сочтемся…

Но… что это?

Крики раздались с улицы, выстрелы, шум…

Таня вскочила, напряглась, словно кошка.

Напал кто? Выглянуть?

Нет, лучше уж спрятаться. Ежели напал кто — рубить будут всех, не разбирая. А коли спрятаться… рабыня метнулась к стене шатра, ужом заползла под ковер, уже не глядя, как вылетает наружу хозяин.

Шум продолжался долго, крики, стоны, выстрелы — страшная песня налета. Таня сидела в своем укрытии, скорчившись, словно младенец в утробе матери. А потом услышала…

— Не возись тут долго. Золото в общий мешок ссыпь — и пошли.

— Сейчас, погоди, Фома. Глянь, шарф какой…

— Да к чему тебе тот шарф?

— Тебе ни к чему. А я Дуньке в подарок возьму, знаешь, как рада будет…

Русские?! Родные?!

СВОИ!!!

Таня почти вылетела из-под ковра — и рыдая, повисла на шее у первого же воина.

— Родненькие вы мои!!!

Мужчины переглянулись. Глупой девчонке было и невдомек, что ее едва не рубанули саблей, приняв за местную девку, — спасла копна соломенных волос, не бывает таких у татарок. А уж потом…

Мужчина, за которого цеплялась Танюшка, мягко отстранил ее.

— Ну-ка, девка, вытри слезы. Ты откуда?

— Из Опалихи… деревенька так наша звалась…

— Давно в рабстве-то?

— Да уж четыре года тому…

Мужчины переглянулись.

— Ага. Ну вот, ты тут одевайся как следует, собирай свои вещи да на улицу выходи. Государь наш, Алексей Алексеевич, войска послал, Азов взяли. Таперича всех, кого освободили, спервоначала туда отправят, а уж опосля домой.

— Нет у меня дома, пожгли тогда нехристи нашу деревеньку…

Русские слова вспоминались чуть с трудом, почитай, сколько времени она не говорила так. Разве что ночью, на звезды глядя, молитвы шептать осмеливалась — и то тихо-тихо, чтоб не услышали супостаты.

— И о том не беспокойся, на улице не останешься, государь милостив. Поедешь в Царицын, там тебе место найдут… ежели замуж по дороге не выскочишь. Так что собирайся, да обувку получше возьми, дорога долгая…

Воин был чем-то очень похож на Таниного отца — те же светлые волосы, голубые глаза, добрая улыбка…

Мужчины вышли, а Таня заметалась по шатру, лихорадочно собирая вещи. Сапожки бы, да откуда… а можно у хозяйского сына обувку взять, пусть и великовата, да ноги обмотаем тряпками — сойдет. Платье, опять же, и на сменку. И главное — золотые в мешочке. Знала она, где хозяин их зарыл, вот так, на груди скрыть… что еще на родной сторонушке ее ждет?

Но нищенствовать она всяко не будет, а там и правда замуж выйдет?

И пятнадцати минут не прошло, как она вышла на улицу — и едва в кровь не наступила. Лежал рядом с шатром ее хозяин — и из истыканного саблями брюха уж и кровь не текла, только мухи роились. Таня смотрела долго, с удовольствием, впитывала каждую подробность…

А потом плюнула на труп.

— Туда тебе и дорога, мразь!

Огляделась пристальнее…

Трупы валялись повсюду, но плакать по этому поводу Таня не собиралась, она бы и еще парочку добавила с удовольствием. Например, старшую хозяйскую жену, Хатию, которая постоянно отвешивала девушке пощечины за глупость и неумелость, а на самом деле просто ревнуя к мужу. По поселку споро сновали русские и башкиры, увязывая, что поценнее, и грузя на телеги. Теперь им предстоит путь в Азов, а там сдадут все по описи — и барахло, и рабов — и опять на охоту. Кое-что, конечно, пряталось по карманам, но без особого энтузиазма — не первое селение грабили, успели трофеев набрать. Да и знали, что карманы им никто выворачивать не будет. Ежели за что и будет ругаться Ордин-Нащокин, который занимался пленными, так это за обиду, учиненную православным. Но их-то и не обижали. А татары…

Пожировали?

Хватит!

Могли и прирезать, и позабавиться, и татарских женщин прямо на улице разложить да по кругу пустить… а чего, ежели кровь после схватки в жилах кипит?

Таня осторожно обходила такие развлечения, крадясь в тени шатров, пока не добралась до телег, где ей и кивнул один из русичей.

— Рабыня? Звать как?

— Таня, — попробовала женщина свое вернувшееся имя. Никогда она себя больше не позволит называть Тангуль. Никогда!

— Иди сюда, Танюшка, с детьми поедешь.

— С детьми?!

— А то ж, — мужчина улыбался. — Не убивать же малышню, а и оставлять тоже нельзя. Потому государь и распорядился — брать малышей на Русь и растить из них православных воинов.

Таня только ахнула.

— Из татарвы поганой?

— Так турки-то растят — из детей православных своих янычар. Чем мы хуже?

Таня пожала плечами. Безумный был разговор, но только для нее, а мужчина-то уже не первый раз и не первой бабе объяснял, смотрел даже чуть устало.

— Тебе все равно до Азова ехать — вот и отработай. Пригляди за малышней, сказки им расскажи, нашему языку поучи… справишься?

— Дома за малыми ходила…

— Ну и здесь походи, для родной земли же стараться будешь. А мы не обидим, я пригляжу.

— Спаси тебя Бог, дяденька. А как звать тебя?

— Федотом кличут. А прозвище — Оглобля.

Таня робко улыбнулась. Мужчина, и верно, чем-то похож был — длинный, весь в рост ушел, зато тощий, как щепка.

— Телегу мою запоминай, да вот этих детей…

Таня поглядела. Лежали в телеге трое малышей, почти грудных…

— Дяденька Федот, так не доедем мы с ними, молоко нужно…

— Сейчас поищу им чего. А ты садись пока, обустраивайся, ежели что еще понадобится — скажешь.

— А то как же, дяденька Федот. Молоко обязательно, тряпки на пеленки, без них никак, крупа хоть какая — кашу сварить…

— Будет.

И ушел в темноту. Таня неловко перекинула ногу через бортик телеги, полезла, подумала, что стоило б в шатер возвратиться за подушками. Но это она лучше дядьку Федота попросит, а сама сейчас отсюда ни за что не уйдет. Мало ли что, мало ли кто…

Интересно, что с ее бывшими хозяевами?

Хотя… какая разница?

Она еще расспросит дядьку Федота, она еще много чего сделает, но это — потом.

Азов, Царицын… Русь-матушка! Дом родной и любимый…

Таня мечтательно зажмурилась.

Воля!

* * *

Софья тоже не скучала в Москве. Не успели ребята уйти в поход — умер патриарх Иоасаф. Выбрал время!

Этим мужчиной Софья была более чем довольна. Хоть и выбрали его в качестве буфера, но ведь справлялся!

И раскол кое-как придерживал, и негативные настроения в среде духовников давил, как мог. А вот кого теперь?

Алексей Михайлович уже жене обмолвился насчет Питирима… с другой стороны — а будет ли толк?

Стар уже товарищ, болен, заговаривается… но нет равновесия у церковников. Может, и пусть пока побудет Питирим, а Софье надо было теперь списки поглядеть — и подумать, кто сможет аккуратно и осторожно провести Русь между двумя канонами в тихую заводь.

Был вариант с Иоакимом, но что не нравилось Софье — слишком этот товарищ дружил в свое время с Матвеевым. Тут уж одно из двух. Либо товарищ — черная овечка, либо — лизоблюд. И то и другое достаточно плохо. Пообщаться бы с ним… только вот высшие церковные чины с царевнами в непринужденной обстановке не пересекаются. Так что выход один — соглашаться на Питирима и дать Аввакуму задание — приглядеть кого поприличнее. Так, чтобы умел смотреть на два горизонта, а не в одну точку.

А в остальном все было тихо-спокойно.

Бояре не вякали, Милославские не воровали больше нормы, маленький Володя рос как на дрожжах, Любава была жива-здорова. Даже пакостный старец Симеон — и тот покамест притих, понимая, куда его пошлют с любыми предложениями. Война же, да и отец за сына волнуется…

Пришло письмо от Марфы — сестрица благодарила за помощь. Пришло письмо от Михайлы Корибута — тот вообще растекался от счастья. Не рассчитывал мужчина на такое, чего уж там, не верил…

Скорее понимал, что пока может один остаться перед турками, а страна-то не выдержит. Да, вот так оно в политике. Все друг другу клянутся в вечной дружбе, а вот как надо руку протянуть… и куда чего девается? Сразу у всех то понос, то золотуха, то лишай, то почесуха…

Но Алексей Михайлович зятя не бросил.

Писал Ордин-Нащокин, писал и о том, что направит к ней еще мастеров, кое-каких учителей и вообще интересных людей. Благодарил за зелье, интересовался, нельзя ли еще получить… надо было опять озадачить сэра Исаака, чтобы к весне еще пара десятков килограммов зелья была. Но ведь дело-то хорошее! Крым брать надобно! Такая корова нужна самому!

А еще Софья переживала за брата. Ну и за сестру тоже. Окажись Марфа в турецком плену — ничего особо страшного ей не грозит. И статус, и характер, и навыки — все есть. Но сколько ж труда даром пропадет?

А Алексей?

Там такое войско, а ведь он не станет отсиживаться за чужими спинами — и ничего-то она сделать не может.

Или может?

Здесь — приглядеть за школой. Ну и по мере сил повлиять на политику. А в остальном — делай, что должна, и будь, что будет. Самое главное она сделала для брата. Она дала ему шанс. Но не мало ли?

Это она может узнать только по результатам военных действий.

* * *

Пятнадцатое августа 1672 года…

Ян Собесский смотрел со стен на турецкое войско. Сначала появились всадники. Конные татары Селим Гирея. Потом горизонт покрылся черными точками. А потом они приблизились — и стало видно, что все это люди.

Хоть и не стоило, но Ян втихорца перекрестился под плащом. Страшновато…

Вот сейчас вся эта волна нахлынет, будет биться о стены — и рано или поздно…

Но Каменец защищать было удобно. Сам Старый город, который расположен на возвышении, был сейчас как следует укреплен и хорошо оснащен пушками. Новый же город планировалось сдать и садиться в осаду, коли так получится. Были уже подготовлены все возможные ловушки. Была укреплена напольная часть Нового города, но не так чтобы уж сильно. Новые пушки сосредоточили в Старом городе. В Новом же было то, что не жалко будет и врагу сдать — мучайся, гад, с такими трофеями! На и подавись!

Ян и не рассчитывал удержать Новый замок. Но и сдавать его без боя не собирался. А потому укрепляли его именно так, как надо было Собесскому. Этим занималась примерно половина его войска. Вторая же половина, под командованием Лянцкоронского, устраивала туркам сюрпризы, используя, где только можно, рельеф местности.

А в остальном…

Полубастион Святого Михаила отдать Мыслищевскому, Святого Юрия — Гумецкому. И дать каждому по пятьсот человек под командование. Эти справятся.

А вот Старый замок…

Длинную южную сторону держал Лянцкоронский. Укрепили Папскую и Ласкую башни. Западную же часть поделили между Владиславом Вонсовичем, который закрывал Новую Западную и Денную башни, и майором Квашиборским, которому доверили башню Рожанка.

Зазвенели колокола.

Это краковский епископ Анджей Тшебинский служил молебен о даровании победы над язычниками. Придя с добровольцами в количестве пятисот человек, он так и остался в Каменце, сказав, что в Кракове и без него найдется кому помолиться. Защитники это оценили…

Пока татары перемещались под стенами, создавали массу, то подступали почти вплотную, так и вынуждая сделать хоть один выстрел, то наоборот, горячили коней, отходя от стен. Кричали что-то оскорбительное, пугали…

Ян не шевелился. Это все было нормально. Напугать, ошеломить, предложить сдачу… только вот ему отступать некуда.

Хорошо его подловил молодой король.

Коли отказался бы он сюда идти — тут и голова с плеч, как изменника. Даже если и нет — никто б его более не поддержал и не уважал вовек. Ну да ладно. Будет и на его улице праздник, тут главное — победить. И Ян готов был даже положить здесь все свое войско, лишь бы ушли басурмане…

Он прождал так до вечера. Но в этот день ничего более не произошло. Турки подходили всю ночь, устраивались, ставили палатки, жгли костры, время от времени из лагеря долетали шум и крики…

К полуночи Ян плюнул, оставил наблюдателей и ушел спать.

Чтобы проснуться с утра, глядя в испуганные глаза оруженосца.

— Просыпайтесь, ясновельможный пан! Там эти… басурмане! Ихний главный подъехал, белым флагом машет, требует старшего…

Ян чертыхнулся, плеснул в лицо выстывшей за ночь воды из стоящего рядом кувшина, побыстрее оделся, накинул плащ, натянул сапоги и направился на стену.

Хоть и враги, да вежество соблюдать надобно. Не могли они еще подождать…

Султан, конечно, на переговоры не явился — невместно это королю, хоть и нехристю. Зато были под стенами Селим Гирей и был там подлец Дорошенко, при виде которого скрипнул Ян зубами, мысленно обещая, что коли попадется мерзавец ему в руки — получит смерть на колу. А нечего предателей разводить! Не-ет. Коли предал ты своих и к нехристям на службу пошел — смерть твоя такой должна быть, чтобы все остальные сорок раз задумались — и отказались от своих планов.

— Я — комендант крепости. Коронный гетман пан Собесский.

— Прошу ясновельможного пана спуститься для переговоров! — подал голос Дорошенко. Ну да, крымчаку говорить не с руки, а кому помельче — тоже невместно. Ранг уже не тот, это не Жванец… — Обещаем неприкосновенность…

Ян сплюнул вниз со стены.

— Чтобы тебе, предателю, поверить — безумцем быть надобно!

Дорошенко от оскорбления побагровел, так бы и вцепился в глотку, да вот беда — он здесь был не лучше слуги.

— Мое слово!

Селим Гирей явно забавлялся. Ян Собесский махнул рукой, чтобы ему поднесли люльку — пара сбитых досок на веревках, на которых можно и со стены спуститься, не открывая ворот. Ну и спустился. Сошлись неподалеку…

— Государь…

А на Дорошенко ни взгляда. Много вас таких… подлипал турецких, мразей продажных… Кто больше заплатит, тому и продадитесь, подстилки. Обозные девки — те честнее будут, те чужие жизни за свои услуги не берут.

— Ясновельможный пан, — по-польски Селим Гирей говорил хорошо. А то ж, почитай, соседи… — В нашем войске более ста тысяч человек. В вашем же и двух тысяч не наберется. Наше войско неисчислимо, как листья на деревьях, как песок в пучинах морских, и ежели вы сопротивляться будете, то погибнете без славы и чести.

Ян слушал молча, только в глубине темных глаз разгоралось пламя то ли гнева, то ли удовольствия. Не знал Селим Гирей, что, почитай, десять тысяч человек здесь. Что идут на помощь войска русские… не знал! И выдавать этого поляк не хотел, а потому слушал, чуть усмехаясь, — и только когда татарин предложил сдаться и уйти из крепости, чуть покачал головой.

— Пусть не обижается султан — мы не ему присягали. Мы королю верны и стоять в Каменце будем до смерти…

— Тех, кто сопротивляться будет, мы не помилуем. Вы будете мертвы — все. Ваши женщины, дети…

— Пусть так. Все ж это лучше, чем в турецком плену, — Собесский пожал плечами, развернулся и пошел обратно.

Говорить было не о чем.

Драться?

Да, именно это им и оставалось.

* * *

Таня на небо смотрела — и куда как ласковее казались ей сейчас степные звезды.

Домой она ехала, домой…

Да как!

В телеге, со всем удобством — только и беды было кашеварить да за детьми малыми приглядывать. Но то не в тягость было. Зато за время пути порасспрашивала Таня обозников о том, что с ней будет и куда везут, — и выходило так, что лучше и не надобно.

Поедут они спервоначалу до Азова, потом вверх по Дону на казачьих судах поднимутся, а там и до Царицына рукой подать. А в Белопесоцком монастыре уж и место приготовлено. Да не для монашек вовсе. Коли не захотят женщины — силой никто их заставлять не будет. Передохнут, найдут себе либо мужа по сердцу, либо еще какое дело — и уйдут оттуда. И никто их неволить не станет.

Царевна Ирина Михайловна, говорят, все это организует. Дай ей Бог здоровья!

Таня спервоначалу побаивалась, что ей копейку дадут, а рубль спросят, но потом поняла кое-что из объяснений мужчин.

Отработать она все отработает. Уже начала — о детях заботится, кашеварит, стирать, если что надобно, — стирает — одним словом, женская работа. И там, рядом с монастырем, приют будет, в нем детей несчитаное множество — и всем им забота требуется. Так что пока не найдет она куда уйти — там работать будет. За крышу над головой, за еду и одежду. Ну и какую-то мелочь деньгами, конечно, дадут.

Вот это было уже честнее.

Таня, хоть и чувствовала у груди узелок заветный с монетками, но все ж сразу уйти не решилась бы. Оглядеться надобно, себя найти…

А то и мужа?

Детей она хотела. Семью, дом свой… чем она не пара? Коли на то пошло — ее по рукам не пускали, все, кто хотел, — не лапали. Был у нее один хозяин — и все тут. Почти как замужество, кстати говоря. И можно сказать, что она честно овдовела.

А почему бы нет?

Обоз тащился не слишком быстро, и Таня всласть глядела по сторонам.

Степь…

Какая она в августе?

Золотистая. Пожухлая, пыльная… всегда — ненавистная. Вот это — да. Хотя сейчас уже не настолько. Ненависть стихает быстро, если впереди надежда на лучшее, а позади осознание свершившейся мести. А месть свершилась.

За телегами тащились и пленные — их башкиры заставляли идти своими ногами, а если кто-то падал без сил — просто перерезали глотку. И среди них шли младшая жена Таниного хозяина — опозоренная и измученная и его же старший сын. Раненый, сломленный, избитый, но живой. Таня ходила, смотрела — ей не препятствовали. Вот начни она умолять убить мучителей, бросься на них сама — воспротивились бы, нечего чужую собственность портить, они еще в хозяйстве пригодятся. А пока просто ходила и смотрела — да ничего страшного.

И младшие дети нашлись тоже — в одной из телег. И Таня думала, что все справедливо. Еще десять дней назад мучили ее — теперь издевались над ее мучителями. И поделом им.

Самой мстить как-то и не хотелось.

Хотелось смотреть вперед и предвкушать, как из туманной дымки возникнут высокие башни Азова.

Русь, милая Русь манила берегами речек, золотыми куполами церквей, малиновым колокольным звоном, песнями соловья…

Дом…

* * *

Турки обустраивали лагерь вокруг крепости. Их становилось все больше и больше. Собесский посмотрел на одного из артиллеристов, которые, припав к своим грозным пушкам, изнывали от желания выстрелить!

— Не стрелять без приказания. Пусть думают, что нет у нас дальнобойных пушек…

Никто и не стрелял, пока турки разбивали лагерь, пока расставляли палатки… Пушки заговорили, когда войско турецкое отдыхало в шатрах — вот тут и настал для них ад.

Ядра срывали палатки, калечили людей, турки с криками носились по лагерю — пока не начинали вновь свистеть ядра.

Повезло осажденным не только в этом случае, нет. Разъяренный двумя неудачами — на переправе и со жванецким замком, султан приказал штурмовать сразу — и растереть неверных! В порошок, в пыль, в ничто…

И турки ринулись на приступ Нового города под пушечным огнем. Они приставляли к стене лестницы, забрасывали крюки с кошками, они непрерывно стреляли…

Ян Собесский был везде. Он был на бастионах, вдохновляя своих людей, он был на стенах, он был на валах, он сражался на куртине — и вот уже голос его разносился по бастиону Святого Юрия.

— Картечью бей! Картечью!!!

И полякам таки удалось отбить первый приступ, хотя и ценой больших потерь.

Турок они не считали, а защитников крепости полегло не менее тысячи. И все же первый штурм они отразили.

* * *

Поздно ночью Ежи Володыевский смотрел в огонь. Языки пламени танцевали, переплетались… его отряд в крепость не пустили.

— Ежи, ты храбрец, но кой толк от кавалерии в крепости? Гибнуть под пушечными ядрами? Нет уж, для тебя будет иное задание. Турок более ста тысяч — и ты должен сделать так, чтобы в округе они себя владыками не чувствовали. Тревожь их, уничтожай, где только можно, нападай на обозы… ты меня понял? Здесь надобно действовать по обстоятельствам, а ты это сможешь.

И Собесский был прав. И все же сердце мужчины было не на месте.

В крепости оно осталось, в руках у Барбары, которую про себя он называл только Басенькой. Любимая, светлая моя, что ты нашла в неудачливом рыцаре, который прошел столько войн, но не нажил себе ни состояния, ни замка?

Но если уж так выпало, что ты тоже меня любишь, я все брошу. Пусть с Кристиной я связан по законам человеческим, но с тобой, с тобой — любимая, я не связан. Я — часть тебя, а ты мое сердце, жизнь, душа сама…

Пусть у меня лучше сердце из груди вырвут, чем с тобой расставаться. Ни Каменец не надобен, ни отряд, ни сама жизнь моя…

Из задумчивости Ежи вывел его оруженосец Анджей, который сообщил, что тут неподалеку тащится несколько сотен турок, собираясь присоединиться к остальным…

Что ж…

Не топтать вам, мрази, польскую землю.

Вскочили в седла отчаянные воины, засверкали в ночи сабли…

К утру парой сотен нехристей меньше стало. А Володыевский распорядился отогнать их телеги в ближайшую деревню да там и раздать. Им с собой обоз не надобен, а вот доброе отношение людское — очень даже. Крестьяне теперь за них и солгут, и помогут, коли что случится, и раненого укроют…

Та война уже выиграна, когда весь народ встает. А коли все равно холопам — под кем землю пахать, так можно и не драться уже. Проиграна она.

И все же, когда прошла буря схватки, когда пришло время командовать и распоряжаться, — опять перед Ежи встали голубые глаза…

Он метался со своим отрядом по окрестностям, резал турецких фуражиров, уничтожал мелкие отряды, убивал разведчиков, но что бы ни делал, чем бы ни занимался — словно небо над головой сияли в его душе ясные глаза панны Басеньки. Мы ведь сражаемся не за абстрактную идею, нет. За своих родных и близких.

За тебя, любимая.

* * *

Примерно то же думал и Ян Собесский.

Первый штурм туркам не удался, более того, их откинули даже от Нового замка, хоть куртина и походила теперь более всего на кучу камней, а несколько пушек взорвались…

Теперь они будут осаждать Каменец. Рыть подкопы, подводить мины… продержаться бы. Ров заполнен водой. Конечно, турки могут построить плотину выше по течению и отвести воду… а могут и не отвести.

Володыевский за стенами крепости, он справится там. Ян же обязан справиться здесь.

И встают перед глазами черные очи Марии, Марысеньки, любимой…

Она верит в него, она его любит, так что не сможет он сложить здесь свою голову. Победить надобно…

Бог весть, подойдут ли русские и когда это будет. А до тех пор — держаться и драться…

Он не был бы так спокоен, коли знал бы, что сейчас среди шляхты стремительно распространяется страшный слух. Марфа предложила, а Софьины девушки творчески переработали и запустили слух, что его Марыся сейчас зарабатывает для мужа деньги и отряды во Франции… да-да, кто бы мог подумать!

Тем самым способом!

Но она ведь не невинная девушка, так что…

Да и французский король мужчина в самом соку, и куда моложе ее супруга… а говорят, у короля еще и брат есть, и она и с ним тоже, а то и все втроем, вместе… но тс-с-с-с-с!

Разумеется, все это наглое вранье! Никто никогда не поверит! Такая достойная дама…

Кругом одни мерзавцы и сплетники, вот!

* * *

Степан хлопнул стакан горилки, мрачно закусил огурцом.

Нельзя сказать, что дела его были плохи, но что не особливо хороши — так точно.

С распростертыми объятиями его по станицам не принимали, факт. Но и не гнали ведь. Выслушивали, размышляли.

И сейчас стрелки весов колебались. Все поставлено было на карту. Коли вернется Петр из похода, с добычей вернется, с удачей молодецкой — так и останется он гетманом. И тогда Степану воевать придется за это место.

А не хотелось бы.

Ни к чему.

С другой стороны, коли Дорошенко разобьют… вот тут могут казаки и под руку русского царя встать. Тут им прямо сам Бог велел Степана кликнуть гетманом и защиты просить. А то как?

Круль польский такой наглости не простит — идти его воевать. И с ответным визитом явиться может.

Так что все зависело от поляков.

Степан же объехал всех, кого мог, закинул все крючки…

Особливо порадовала его встреча с Иваном Сирко. Кошевой атаман войска запорожского Петра Дорошенко терпеть не мог за его продажность — и того хуже, за принятие турецкой власти над собой. Иван-от всю жизнь басурман бил, чтобы теперь какой-то гад перед ними на колени пал? Булавы гетманской за-ради?! Ничтожество!

К сему мигу разругались они с Дорошенко окончательно и бил его Иван где мог, бил в хвост и в гриву, мрачно задумываясь, что придется ему сделать то, от чего характерник сам всю жизнь бегал. А именно — самому попытаться взять ту булаву — и будь что будет.

А не хотелось.

Так что Степан Разин Ивану пришелся как нельзя более к месту. Обещал мужчина порасспрашивать, а как убедится, что Степан действительно может сделать обещанное и впрямь поддерживает его царевич русский…

Тут и самому не грех под Степановы знамена встать. И людей за собой привести.

А Иван Сирко на Сечи фигура. Даже более чем Дорошенко. Коли договорятся они — остальным места уж не будет. Но — требовалось время.

Степану сейчас оставалось только ждать — и думать о своей Татьяне.

А что?

Любить — так королевну!

И надобно Алексею Алексеевичу отписать.

Все теперь от него зависит.

* * *

Поль Мелье принял у служанки чашечку горячего кофе. Коснулся ее края губами, втянул ноздрями горьковатый запах.

Конечно, не вино, но во всем городе, во всем Азове и капли никому не нальют.

Ромодановский запретил, а то как же! Двадцать тысяч пьяных мужиков — это страшно. Да еще десять тысяч по степи сейчас гуляют. А еще ведь и пленные есть.

Вот как эта служанка.

Баб боярин не запрещал, понимал, что к чему. А вот вино — нельзя.

Ему предстояла сложная задача.

Да, теперь он капитан, аккурат на той самой галере, на которой раньше веслами греб. Боцманом его не назначили — сказали, опыта много. Так вот мечта и сбылась, посреди чужого моря, рядом с чужими людьми…

И ему надобно подобрать и гребцов, и команду, и оснастить ее…

А кому ж еще?

Капитан погиб тогда, да и вообще — откуда тут капитаны. А он все-таки много чего умеет… чего уж там, частенько и вместо капитана курс считал, и по звездам шел. А что делать, коли капитан был хоть и дворянином, а тупым как пробка. Купили ему эту должность — он и пользовался. А жить-то хотелось, вот Поль и делал все что мог — сам.

Вроде как потихоньку народ подбирался. Да и русские оказались вовсе не так глупы. Зато работали они не за страх, а за совесть, гребли без ругательств и жалоб, потихоньку осваивали паруса…

Да и домой он тоже монет отправил, описал все как есть — и один из секретарей боярина (про себя Поль, узнав, что один из титулов боярина «князь», давно называл его принцем) обещал все переправить и сразу же сообщить, как ответ получат.

Но письма идут долго.

А сам Поль…

А что от него толку, коли в кармане — вша на аркане, а ему сразу же, обняв жену, придется в другой рейс идти? Лучше уж денег послать. Да потом и самому с заработком явиться. Куда как лучше…

А чем бы сегодня заняться?

Вчера он только вернулся, дней пять они ходили по заливу, приноравливаясь и к галере, и друг к другу, а потому… законный отдых на два дня у него был.

Так чем бы заняться?

Погулять по городу?

Но пить-то нельзя.

А что, если сходить в хаммам? Бани здесь были, турки знали толк в роскоши. Там же и девки теперь есть… Поль почувствовал, как под штанами напряглась плоть.

На служанку он не посягал — не стоит гадить, где живешь. А вот в баню…

Сходить?

Русские, конечно, дикий народ, всякому известно, что частое мытье способствует заболеваниям. А они почитай каждую неделю в этих банях плещутся. Да и платяных зверей стараются не допускать, а когда он, как привык, облился дорогой ароматизированной водой — из-под полы достал, за жуткие деньги! — начала чихать почитай что вся галера.

Дикари, одно слово.

Но чесаться как-то тоже…

Сходить, что ли?

Поль решительно допил кофе и направился в хаммам.

Святой отец дома, конечно, говорил, что мытье — грех, но Поль ему потом честь по чести исповедуется. А пока…

Бог с ним, с грехом, но какие там женщины!

* * *

Татарин по имени Рашид ехал по польской земле.

Не один ехал, с пятью десятками своих товарищей. Им надобно было продовольствия найти, фураж для коней, ну и себя не забыть. А то как же!

Кто для чего пришел, а им и рабы надобны. И золото… а вот и деревенька стоит.

Небольшая, на пару десятков дворов, но явно жилая.

Люди работают, дымок из печных труб над крышами вьется…

Рашид поднял руку.

Сейчас по его команде всадники ринутся вперед, с холма. Ударят, кое-кто уже отцеплял от седла и раскручивал арканы…

И правильно.

Чего убивать глупых рабов? Их надо будет увести с собой.

А еще они позабавятся. Наверняка в деревне есть женщины, к тому же можно и поиграть — выбрать пару-тройку людей, и пусть бегут, а они будут ловить и расстреливать…

Или кого-нибудь на кол посадить!

Почему нет? Эти твари, не знающие Аллаха, так смешно дохнут… собственно, это почти что двуногий скот! А значит, пусть выполняет свое скотское предназначение!

Рашид махнул рукой.

Отряд сорвался с холма и помчался по полю прямо к крестьянам. Но… почему они так спокойны?

Что происходит?!

Почему никто не бежит, не прячется… не…

Додумать Рашид уже не успел. Татары мчались на крестьян, рассыпаясь кольцом, для охвата большей площади. И это поле…

Конь под Рашидом споткнулся и упал на колени, а храбрый татарин перелетел через его голову и грянулся о землю что есть дури. И не он один.

Рядом так же падали кони, люди… образовалась безобразная свалка.

А рядом с тупыми крестьянами в поле поднялись несколько лучников — и татар накрыло градом стрел.

Рашид так и не узнал, что произошло. Падение оказалось для него фатальным — он сломал себе шею. А вот выжившие татары узнали.

Пан Володыевский совершенно не собирался позволять всякой нечисти шляться по польской земле, разорять деревни и угонять людей в рабство. Вот еще не хватало!

Идея у него была проста.

Наделать ловушек из разряда самых простеньких.

Бревна, подвешенные в лесу, волчьи ямы, выкопанные на таких вот особенно удобных для нападения местах, вкопанные в землю острые колышки длиной с пару ладоней, ну и конечно, разведка. Почтовые голуби летают куда как быстрее татар, а направить к ним комитет по встрече, не пожалев стрел вместо цветов…

Да и сами крестьяне в рабство не хотели, а потому кто снимался с насиженных мест и уходил, а кто и оставался. И были это не люди — кремни! Саблей чиркнешь — искру выбьешь!

Партизанское движение набирало обороты.

Двух часов не прошло, как убитые татары были раздеты догола, отвезены на телегах и сброшены в карстовый разлом — благо таких хватало. Лошади, которые уцелели, — пойманы и поставлены в конюшни, а те лошади, которых не представлялось возможным вылечить, — просто зарезаны и разделаны на мясо, которое тут же подвесили коптиться.

Не пропадать же добру?

Ежи Володыевский был доволен.

Пара десятков всадников здесь, там, где-то еще…

Но вражеские силы-то уменьшатся!

Пока он не может дать решительного сражения супостату. Но пакостить ему в меру сил и возможностей…

О, это он может! И будет!

Даешь партизан!

Конечно, Ежи не знал этого слова. Но действовать ему это вовсе не мешало.

* * *

И потянулись дни осады.

Турки подводили под стены Каменца подкопы, чтобы заложить в них бомбы. Осажденные же старались либо закидать противника ручными гранатами, либо обрушить подкоп, пока он не продвинулся далеко…

Получалось средне…

С одной стороны, Старый город стоял на скальном основании. С другой — турок было намного больше, и они могли себе позволить пожертвовать даже тремя своими за одного защитника. А учитывая татар — так и четырьмя.

Подошел к стенам и султан с личной гвардией, но достать его ни у Володыевского, ни у Собесского возможности не было, к великому их сожалению. Слишком хорошо его охраняли…

Шел по земле польской и Алексей Алексеевич, видел мрачные взгляды, слышал злые слова…

И задумывался. Вот когда отец говорил, что ему бы хорошо на польский престол сесть, когда он слышал, что войско их тот или иной город взяло — это иначе звучало. А на деле… выходило как-то больше на то похоже, как Софья говорила. А сестра учила, что завоевателей всегда ненавидеть будут. Они ведь чужие.

И выход тут только один. Сделать так, чтобы люди сами пожелали к тебе прийти. Не мечом, а медленно, постепенно, меняя отношение и мировоззрение — и этот путь начинал Алексею нравиться.

Война…

Звучит красиво.

А видели вы сгоревшие дома?

Изрубленные тела?

Потухшие глаза людей, которые лишились родных?

Алексею этого видеть не хотелось. И мысленно он давал обещание, что на Руси войн не будет. Ежели где и придется с врагом встретиться — то только на его территории…

А уж татары…

Обязательно надо что-нибудь придумать, чтобы не нападали эти стервятники на Русь-матушку!

Да и турки — беда, да не самая страшная. Просто когда война идет — появляется куча людей, которым хотелось бы рыбку в мутной воде половить. Разбойники, тати… а что? Война все спишет! Поди разберись потом — это турки остановили повозку с паненкой, изнасиловали ее, вспороли живот и бросили умирать на дороге или свои, что похуже диких зверей бывают?

Так и не узнаешь…

Войско Алексея Алексеевича так и шло, пока…

* * *

— А ну стой!

Федька, удалой казак из воинства царевичева, с насмешкой посмотрел на десяток поляков. Рядом бросил руку на рукоять сабли Потап.

Бояться они и не думали, успев оценить своих коней — и лошадей польских. У тех тоже неплохи, но их лучше, а главное — свежее. Так что уйдут, коли понадобится. Важно другое — это не басурмане, так что рубить покамест не надо. Подождем…

— Ну, стоим. Чего надобно?

— Вы кто такие?

— А вы кто, чтобы спрашивать?

— Пана Володыевского отряд!

Федька и Потап переглянулись. Это имя казаки знали. И по войне с ляхами, где отметился данный рыцарь, и царевич упоминал, что пан Володыевский сейчас крепость оборонять должен.

Это Федька и спросил.

— Разве ж пан не в крепости? Он же комендант в Каменце?

Лица поляков тут же посуровели.

— Тебе откуда то ведомо?

— К пану нас проводите?

— Откуда мы знаем, что вы не из тех предателей, которых привел под наши стены Дорошенко?

Но, видимо, исказившиеся злобой лица что Федьки, что Потапа послужили хорошим ответом. Оба бы того негодяя зубами загрызли, у обоих свои счеты были…

Сечь, она хоть и всех принимает, да условия ставит разные. И помыкаться казакам пришлось в свое время…

— Оружие отдайте. Проводим вас к пану, а там уж пускай он решает. — Старший над поляками смотрел хоть и хмуро, но без вражды.

Федька подумал, протянул пистоль.

— Саблю не отдам.

— А и не надо. Ты нашего пана все равно саблей не достанешь…

Вот тут бы казак поспорил, но к чему? Им не друг с другом, им по одну сторону биться…

А спустя четыре часа…

* * *

— Ваше высочество…

— Ясновельможный пан…

Мужчины разглядывали друг друга серьезно и испытующе. Ежи видел перед собой молодого человека, который еще не нюхал пороха, но явно собирался на войну, а не на бал. Ни роскошного обоза, ни дорогой одежды — все самое простое. Разве что оружие дорогое, но и то по рукояти видно, что боевой клинок. Да и пистоль не изукрашена, и у кнута рукоять самая простая, деревянная…

Нет, это явно не избалованный мальчик.

Да и двигается он плавно, мягко — боец хороший будет, коли выживет.

Алексей же видел перед собой невысокого человека средних лет с кошачьими усиками и неожиданно яркими и веселыми глазами. И тоже оценивал его. Как легко Ежи нес на своих плечах тяжесть доспехов и оружия, как держался, как шел, поворачивал голову…

Не лидер, нет. Но как исполнитель — незаменим. Будет ли он подчиняться?

Посмотрим.

— Пан Володыевский, ваше высочество…

— Я слышал о вас. Говорят, что кентавры — дети рядом с вами.

Ежи усмехнулся.

— Я немало русских посек во время войны, ваше высочество.

И впился глазами. Коли сейчас царевич разозлится… нет. Только головой покачал.

— Мы деремся, османы радуются.

А вот это было сказано верно. И Ежи мигом прекратил проверки, решив, что все равно в одной упряжке, чего теперь свариться.

— Государь, они сейчас Каменец осаждают. Коли не поможем мы им…

— Сколько турок?

— Около ста тысяч. Больше было, да тысяч десять мы положили.

— А нас десять тысяч, да вас… сколько?

— Тысяча.

— Мало, слишком мало…

— Государь, так подмоги-то больше ждать и не придется, верно ведь?

— Верно. Я не к тому, пан, чтобы отступить или, не дай бог, уйти восвояси, оставив басурман здесь хозяйничать. Я к тому, что все надо продумать дважды и трижды, чтобы победить, а не погибнуть без смысла и толка.

Вот этот подход для Ежи был прост и понятен. Мужчина кивнул.

— Чем я могу служить, ваше высочество?

— Есть ли у тебя связь с теми, кто в крепости? И надобно мне знать, сколько турок, кто и где стоит…

Ежи кивнул, а потом достал палочку и принялся чертить прямо на земле.

— Вот тут крепость. Здесь поле. Здесь — река. Плотина. Здесь стоят татары. Вот казаки…

Казаками его высочество особенно заинтересовался. А потом посмотрел на своих.

— Справитесь ли…

— Ты, государь, объясни, что делать надобно, а мы уж расстараемся, — Фрол Разин чувствовал свою ответственность. Пока Степан на Сечи народ под царскую руку склоняет, ему надобно здесь все исполнять, да не абы как…

Алексей усмехнулся.

— Казаки Дорошенко… их тысяч пять, так?

— Не менее…

— И потому они все друг друга не знают, ну, не обязательно знают…

— А для басурман мы и вовсе на одно лицо… на один чуб.

— И стоят они очень удачно, аккурат рядом с янычарами. На том и сыграть можно…

— Государь?

Алексей Алексеевич ухмылялся откровенно пакостно. Они уже с Иваном Морозовым обсудили по дороге, кого на чем ловить можно.

— Турки. Крымские татары. Казаки-предатели. Пан Ежи, неужто у таких разных людей ни одного повода поссориться не найдется?

В голубых глазах пана мелькнуло понимание.

— А коли не найдется, так им помочь надобно, государь?

— Именно, ясновельможный пан, именно так… Найдутся у меня казаки, найдется и несколько татар, которые в свое время на Русь утекли. А вот кто где стоит, да кто к нам пришел…

Ежи закивал. И принялся рассказывать подробно, что знал.

План был выработан спустя два часа. Предварительный. Окончательный — только после разведки. И Ежи с восхищением признал, что коли удастся это дело…

Так может, будет шанс и в живых остаться? Царевич-то явно умнее Собесского. Ведь никто и Яну не мешал такое придумать? Нет, Собесский тоже молодец, с переправой он придумал талантливо, да и с замком тоже, но до такого полета мысли не дошел. А зря, ой как зря…

А еще…

На Руси тоже люди живут. Не надобен ли будет государю скромный рубака? Правда, под другим именем… но здесь-то им с Басенькой остаться не получится…

Алексей же сейчас думал вновь о сестре, которая еще давно, когда только-только создавалась школа, требовала найти для нее лучших наставников по тактике и стратегии, требовала книги с описанием боев и побед, разбирала вместе с ним каждый случай… знала?

Угадала?

Ох, Сонюшка, как же мне с тобой повезло, сестренка любимая… Ведь именно ты когда-то объясняла, что врага надобно не числом брать, а умением. И что любой враг — не один человек, а множество, и свои дела у каждого, свои заботы, стало быть, клин вбить легко… знать лишь надо, что, как и куда.

Вот мы и вобьем. А когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет. Не смогут лебедь, рак и щука воз тащить, ой, не смогут…[12]

Особенно если первому и последней по рыбке показать.

Перегрызутся.

* * *

— И-эх! Что за жизнь пошла! И еще злотый сверху!

— И еще дукат!

Игра в кости шла азартно. Казаки временно отдыхали, пока турки рыли траншеи. Вот потом. Когда на штурм пойдут, тогда навоюются. А покамест…

Петр Дорошенко сидел у себя в палатке, глядя на карту. Эх-х-х… разорвали Украину на части, разорвали. Как бы хорошо было — объединить Правобережную и Левобережную Сечь, под одними знаменами встать — его знаменами! Чай, и татар удалось бы отвадить, и туркам кланяться не пришлось, а сейчас — поневоле прогибаешься.

А народишку-от не нравится, народишко от постоянных грабежей стонет, бегут они на Левобережную Сечь, уходят…

Полотнище палатки тихо откинулось.

— Батько, тут до тебя казак…

Петр глянул на своего племяша, которого поставил охранять вход.

— Что за казак?

— Просит до тебя его допустить, дядя…

— Ну, допусти…

Заняться пока все равно было нечем, в штаб его не звали, турки вообще к Дорошенко относились хуже, чем к собаке… хоть и прикармливали, а все одно — неверный и предатель.

И как же горько было об этом думать!

Он же все ради своей земли! Но кто оценит?

— Сидишь, глядишь?

Голос был знакомым и насмешливым. Петр вскинул голову — и едва удержался от рыка. В простой казачьей одежде, с приклеенной бородой и спущенными на лицо волосами, со шрамом на щеке — перед ним стоял Фрол Разин.

— Ах ты…

Знали они друг друга давно. И недолюбливали, чего уж там. Степан был для многих казаков героем и орлом. О-го-го, каким командиром, а то ж! А вот сам Петр, хоть и в походы ходил, хоть и гетманом стал, а все ж не то… кто его, народишко, разберет, что ему надобно?

Почему одних любят, а других терпят?

Нет ответа. Зато зависть есть. И Фрола Петр не любил, как и его братца.

— Узнал? Жаль, богатым не буду…

— А это тут к чему?

— А примета такая. Коли узнаешь человека, так не быть ему при деньгах. Да и не надобны казаку деньги, так?

Петр смотрел с удивлением.

— Ты что — с ума сошел? Ты тут вообще откуда взялся? Я сейчас прикажу — и тебя на ближайшем дереве вздернут!

— И толку тебе с того будет? Ты лучше скажи своему мальчишке, пусть мой мешок сюда принесет.

— Зачем?

— А коли боишься, так я крест поцеловать могу, что не убивать тебя пришел.

В голубых, как у братьев, глазах Фрола играла насмешка. Мужчина демонстративно вытащил из-под рубахи крест, коснулся губами…

— Не видать мне удачи воинской, ежели лгу.

Нельзя сказать, что это сильно успокоило Петра, но все ж таки…

— А почто тогда пожаловал?

— Пусть мешок принесут. — Фрол чуть нервничал, но старался не показать виду. Поглядел вокруг, увидел карту… — Прикидываешь, сколько тебе турки после победы землицы отрежут?

— Не твое дело.

— А это как сказать. Дело не мое, да мой правитель сюда сейчас прийти не сможет.

— Хочешь сказать — русский царь здесь?

Мысли в голове Дорошенко завертелись юлой. Если да… это шанс! Нет, не так. Это — ШАНС! И тут можно столько потребовать…

Фрол ухмыльнулся, покачал головой.

— Что он тебе — дурак, в эту заварушку лезть? Да и не по чину ему с тобой беседовать.

— А тебе по чину?

— А я просто голос.

— Чей?

— Да хоть бы и разума твоего. Сколько у тебя тут человек? Тысяч пять? Десять? Меньше десятой части от всего войска, так? И сколько тебе выделят? Сначала у султана татары будут, они с ним давно плечо к плечу стоят. А твое место у порога, в куче мусора…

Петр вскочил, сжимая нагайку. Фрол успокаивающе махнул рукой.

— Прости, коли обидел. Только и сам понимаешь — мы для них все одно неверные. И своими не станем.

— А для кого мы свои? Нет у нас ни земли, ни места! Нету!!!

Петр, что есть силы полоснул нагайкой по столу, выругался — и только потом заметил, что Фрол смотрит на него с грустью.

— Отвел душу?

— Чего тебе здесь понадобилось?

— Предложение у меня к тебе. От двух государей.

— Вот как?

— Сам знаешь, Сечь сейчас совместно Русью да Речью Посполитой управляется. А государи те породнились.

— Знаю. И?

— С турками тебе еще воевать и воевать. А коли примешь предложение Алексея Михайловича, то станешь наместником всей Сечи.

— Наместником?

— Гетманом.

— С чего бы вдруг такие предложения?

— Так и от тебя потребуется не меньше. За землицу отслужить придется.

— Чем же?

— А вот тем. Откуда турки воду берут?

— Для коней из речки, для себя — из колодцев.

Мешок тяжко бухнулся прямо на карту.

— Тут сорок мешочков. Один высыпь в колодец…

Что-что, а соединения мышьяка достать было несложно. Софья Алексею с собой на войну три таких мешка дала, не пожалела. На войне, знаете ли, все средства хороши, чтобы выжить да вернуться. И коли представится случай…

— Ты мне что предлагаешь?!

— А вот то. Сейчас нам с нехристями не сладить, а коли ослабнут они, кто помрет, кто животом маяться злобно будет… сам понимаешь.

Петр понимал.

Но…

— Не по-христиански это…

— А это?

Фрол запустил руку за пазуху, и на стол высыпалась горсть зеленых камней. Не слишком большая, камней двадцать, не более, но учитывая цену на изумруды — стоили они поболее иного мешка с золотом. Блеснули острые грани.

— Это — задаток. Подумай, коли согласишься, у палатки белую ленту привяжи на веревку, да и просто белая тряпка сойдет. Мы узнаем.

— Шпионите?

— Разведываем.

— Ты мне подлость предлагаешь!

— Я тебе мечту твою предлагаю. На блюдечке.

— Откель знать мне, что не обманешь?

— Служил бы я обманщику? Уж поверь мне, все, что государь мне обещал, — все исполнено было.

— А коли обманут?

В таком ключе разговор длился еще долго. Петру и согласиться хотелось на предложение, и боязно было, и колебался он…

Фрол мягко убеждал, не показывая виду, хоть и тянуло его ахнуть несговорчивого гетмана с размаху по черепу. Но — нельзя. Дипломатия это называется, когда перед каждой гнидой прогибаешься, вместо того чтобы шашку вытащить — и от плеча ее до пояса…

Но ради Алексея Алексеевича…

Сговорились, уж когда светать начало. Фрол оставил изумруды и мешок в палатке и выскользнул в темноту, буркнув на прощание:

— Провожать не надобно…

Петр остался в раздерганных — иначе и не скажешь — чувствах. Фрол же прошел по лагерю, задержался в паре мест, потом, не привлекая внимания, нырнул в лес — и только его и видели.

Только горяча послушного коня, понукая его мчаться быстрее, он позволил себе перевести дух.

Удастся ли?

Во всяком случае, он свое дело сделал. И этим повернул колесо истории. Только об этом он не знал. Да и не надобно — результата хватит.

* * *

Второй акт пьесы разыгрался на следующий день, ближе к вечеру. Легко ли внедрить в войско своих казаков?

Да уж не так сложно! Пять тысяч! Пять тысяч предателей веры христианской и земли православной пришли с султаном! Даже побольше их было. И знать каждого в лицо?

Это просто нереально. Так что совершенно случайно у султана материализовалось подметное письмо. Наверное, ветром принесло. Да так удачно, со стрелой сразу…

Султан вышел из шатра, поглядел, но соизволил свиток со стрелы снять и распечатать. И даже прочесть.

Ну а там — донос. Так и так, Петруша Дорошенко, коего вы до сих пор милостиво не прибили, — предатель, причем двойной. И ждет только случая, дабы отравить колодцы и смыться. Не верите?

Так поищите у него яд! И изумруды, полученные от русского государя.

Два раза предлагать не пришлось. Султан и так казакам особо не доверял, а уж теперь…

Стоит ли говорить, что гетмана пригласили вежливо, а вот его палатку обыскивали весьма грубо? Обыскали, нашли — и бросили мешок перед султаном, который задал вполне закономерный вопрос:

— Что это?

Дорошенко побледнел, залопотал что-то… поздно. Если бы он пришел сам и сразу, если бы хоть чуть раньше…

История сослагательных наклонений не терпит.

Но пока он решал, как оправдаться, снаружи взвился истошный крик.

— НЕХРИСТИ ГЕТМАНА УБИВАЮТ!!!

И этот крик подхватили люди в разных концах лагеря, схватились за оружие казаки, взметнулись янычары, побелел от ярости султан…

Буря могла бы еще не разразиться, все бы объяснилось и утряслось, но кто-то — имени героя история так и не сохранила! — сделал первый выстрел.

Казаки и так с трудом терпели турок, те, в свою очередь, недолюбливали предателей, а крымчаки не любили ни тех, ни других. Пока между вожаками трех стай был мир — был и покой, хотя и относительный. А вот как только хворосту подбросили…

И выскочить бы сейчас из шатра Петру, и крикнуть бы, что никто его не трогал, но сделал султан жест рукой, который телохранители приняли за команду — и изготовились защищать своего господина, а гетман решил, что сие нападение на него, и схватился за оружие.

И тут же упал, обливаясь кровью, под мечами султанских телохранителей. А снаружи кипел бой — и теперь уже никто не смог бы остановить его, даже спустись с неба Богородица, и то головой покачала бы, потому как там, где людьми овладевает безумие — Богу не место.

И не место здесь было милосердию и жалости.

Казаки пробивались на волю, благо и стояли-то не в середине, а ближе к краю лагеря, но резня…

Яростная, бессмысленная, жестокая, опьяняющая кровью и превращающая людей в диких животных…

Со стен замка на это с громадным удовольствием смотрели защитники, стараясь по возможности не мешать. То там, то тут вспыхивали стычки, казаки дрались отчаянно — и нескольким отрядам, человек по сто — сто пятьдесят, удалось вырваться и ускользнуть, но их было так мало. Не то три, не то четыре отряда… из более чем пяти тысяч!

И то вряд ли удалось бы им, но откуда-то из леса вылетели всадники Володыевского, принялись рвать и резать татар, оказавшихся на острие их удара. Конечно, серьезного боя они не приняли, откатились, как только татары вскочили на коней, но в суматохе и ушла часть казаков.

Все окончательно успокоилось только к вечеру — и тогда же султан узнал, что ссора с гетманом стоила ему больше десяти тысяч войска. Причем казаки, не разбирая, косили и турок и крымчаков. За один несчастный день он потерял больше пятнадцати тысяч человек. К тому же не самых худших…

Казаки, его люди…

Переправа, жванецкий замок, теперь вот здесь — потери стремились к четверти войска, а он ведь даже еще боевых действий не начал! Да и татары постоянно жаловались, что на их разъезды охотятся, как на диких зверей. Скоро меньше чем по сотне-две и в туалет сходить нельзя будет.

Свистнет стрела — и кто-то валится с коня. И где искать негодяя?

Ляхи тут камень от камня знают, а им как? Каждый день человек по двадцать — да уносит, пан Володыевский даром времени не теряет. А раненые?

Поход явно становился слишком затратным. Но уходить, не взяв даже Каменца?

Войска все равно оставалось больше семидесяти тысяч, если он сейчас повернет… Бывали в Османской империи моменты, когда и султанов смещали.

Впрочем, на следующий день султан уже не был столь уверен, что желает оставаться под Каменцом. Пока стояла шумиха с казаками, кто-то успел отравить четыре колодца. Так что слегло еще несколько тысяч человек, пали лошади — и лекари не были уверены, что люди оправятся от отравления.

Соединения мышьяка — они даже в малой дозе весьма токсичны.

Одним словом — боевой дух упал ниже низкого, выгоды война не обещала, но не уходить же?

Зато были довольны защитники крепости. Ян получил голубя от Володыевского и довольно разгладил усы. Показал письмо Барбаре, которая засветилась счастьем — Ежи жив! И не только жив, но еще и успешно действует. Еще бы парочку таких хитростей — и пусть нехристи друг друга перережут.

Увы, сильно на то рассчитывать не приходилось. Селим Гирей был послушен воле османов, так что подставить его было затруднительно. Ему султан доверял, в отличие от Дорошенко, которого бесславно оттащили в лес, даже не позаботившись похоронить.

Уже потом, спустя пару дней, убитых казаков захоронили в общих могилах крестьяне, которым заплатил Фрол Разин — и заплатил щедро.

Он потерял в этой провокации около сотни людей, но помнил по имени каждого. Он лично просил крестьян, чтобы не бросили тела, он готов был сгрызть себя, но ведь вызывали только добровольцев. И честно предупреждали, что они могут — скорее всего! — не вернуться. Вернулись всего два человека из ста двадцати, которые пошли в лагерь, которые следили за происходящим и которые в нужный момент закричали и набросились на турок, заводя остальных. Они и погибли первыми. И эти-то два не выбрались бы, да сознание потеряли от ударов по голове, а когда пришли в себя — отравили колодцы, которые были рядом, и постарались выбраться. Благо схватка кипела вовсю…

Единственное, что утешало Разина, — царевич потребовал имена всех казаков, их записали на отдельном свитке, и он клятвенно пообещал поставить на этом месте памятник, на котором золотом выбиты будут имена всех героев. А кроме того семьям их будет на следующие пятьдесят лет назначена щедрая царская пенсия. Не придется ни голодать, ни побираться…

Они шли на смерть и погибли как герои…

Осада еще продолжалась, но без прежнего огонька. А спустя неделю, которую Каменец героически продержался, наступило время для второго хода.

* * *

Селим Гирей отдыхал в обществе любимой наложницы, когда ему принесли письмо. Аккуратный свиток… простенький такой…

Мужчина прочитал его, удивленно вскинул брови, а потом кивнул своим татарам:

— Гонца ко мне.

И через несколько минут любовался спокойным видом Ивана Морозова, который стоял напротив татарского хана и так же изучающе смотрел в ответ.

Какой он — Селим Гирей?

Сложно сказать. Наверное, главное в его облике — глаза. Черные, яркие, умные, затягивающие, словно водоворот. И властность, ощутимая почти физически.

Ваня ощутил, как пересыхает в горле.

Смогут ли они?

Справится ли он?

А потом перед его глазами вдруг встало, как живое, лицо Софьи. И не разумом, нет, каким-то внутренним чутьем понял юноша, что опаснее тот, кто не выставляет напоказ свою силу.

Улыбнулся.

И успокоился.

Селим Гирей же разглядывал стоящего перед ним мужчину. Не юношу, нет, Ивану уже за двадцать. Молодого мужчину. Высокого, с растрепанными русыми волосами, спокойного, удивительно спокойного для того, чья жизнь в чужих руках.

Он… улыбается?

— Ты дерзок, русич.

— Мне встать на колени, государь?

— Я могу поставить тебя на колени. Но это ведь тебя не сломит.

— Это просто жест уважения, — Софьиными словами ответил Ванечка. — Это не имеет значения, если в жест не вложены истинные чувства.

— Вот как? Я могу сделать твои чувства истинными.

— Безусловно. Я не так силен, чтобы выдержать пытку.

— И все же пришел сюда. Зачем?

— Я пришел со словами своего государя. И с его предложением.

— Да, я видел. И это — тоже.

Селим Гирей коснулся свитка. Ленивым жестом повертел в пальцах выпавший на стол изумруд.

— Если позволите, государь…

Иван указал подбородком на небольшой кошель на своем поясе.

— Это мой государь посылает вам в знак своего уважения.

— Вот как?

Селим Гирей сделал жест рукой. Один из татар сорвал кошель с пояса юноши и бросил на стол пред повелителем. Открыл по его приказу — и на стол посыпались изумруды.

— Твой государь богат…

— И щедр. Вы не получите столько здесь. Речь Посполитая изнурена войной с нами. Какую добычу вы соберете здесь? Пара десятков баб, которые страшнее шайтана? Да разве это достойно великого хана, копыта коней которого попирают землю от моря до моря?

— Ты красиво говоришь, русич, но что за твоими словами?

— Здесь нет ни денег, ни славы, Великий хан, ты просто зря положишь своих воинов. Они уже гибнут ради того, чтобы султан бросил подачку своим янычарам. Разве это правильно?

— О том не тебе судить.

— Но моему государю?

— И что же предлагает мне твой государь?

— Уйти обратно.

— Вот как? И султану тоже?

— Нет, великий хан. Только тебе.

— Да неужели?

— Мы — соседи. Да, мы будем воевать, и не раз. Только вот это будет другая война, честная схватка. А здесь… отправлены послы в соседние государства, они обещали прийти…

— Русичи?

— Я же здесь, государь?

— Да…

— А другое войско моего государя сейчас стоит на границах ханства.

Селим Гирей посмотрел бешеными глазами. На миг Ване показалось, что его голова покатится сейчас с плеч, но хан сдержался.

— Вот как?

— То войско, которое мы направили на помощь ляхам, государь, — не единственное. Но вы оголили границы… никто не будет вас упрекать, если вы уйдете для защиты своих земель. Выбьете с них русичей… только мы будем знать правду.

Вилка была простенькой, но от этого не менее колкой.

— Почему здесь именно ты?

— Я — близкий друг царевича Алексея, государь.

— Близкий друг… не ты ли боярин Морозов?

— Я, государь.

— И что мне мешает оставить тебя заложником?

— Ничего, государь.

Иван внимательно наблюдал за мужчиной. Действительно, большой расчет был на психологию татар. Они не привыкли воевать без выгоды. А здесь, потеряв несколько тысяч человек в первые же дни войны, ощутимо получив оплеух и не получив денег…

Конечно, хан стал задумываться о том, как бы уйти подальше и побыстрее. Он, хоть и был верным союзником Османской империи, но… по принципу «деваться-то некуда»! Соседи ведь! И весьма могущественные!

А тут ему предоставили и повод уйти — нападение русичей на его земли и война здесь, которая наверняка затянется.

И причину. Уйдя, он получит выгоду. Оставшись — нет.

Так стоит ли оставаться?

Что ж, надо еще попытать этого русича. Пока — в переносном смысле слова. Никто ведь не сказал, что ему можно верить. Хотя Селим Гирей видел, отчетливо видел, что этот долговязый парень не врет. Не особенно боится, понимает, что ему может здесь грозить смерть, но осознанно идет на этот риск. И — не лжет.

Не тот у него возраст, не тот опыт, чтобы провести крымского хана…

* * *

— Не те ли это изумруды, что у Петра найдены были?

— Государь, те изумруды у султана. Да и потом — лжи не было. Петр действительно хотел уйти и отравить колодцы. Он согласился, только выполнить свое дело не успел.

— Его выдали…

— К нашему большому сожалению, нашелся предатель. Но он умер.

— Неужели?

В следующие три часа Ванечка почувствовал себя вывернутым наизнанку и завернутым обратно.

Селим Гирей был въедлив, умен, жесток… ей-ей, если бы не школа, если бы не обучение — давно бы Ванечка растекся лужицей. А так — он держался. Развязали его на исходе первого часа, тогда же принесли чай и сладости — и парень, удобно расположившись на подушках, как учила Лейла, откусывал кусочек пахлавы и подносил к губам крохотную пиалу. Кажется, его манеры не вызывали у хана отвращения.

Хан не возражал бы уйти обратно, но хотел и на елку влезть — и не уколоться. И добыча ему нужна была, и хорошие отношения с султаном, и…

Одним словом — все.

И неудивительно, что Ванечкиных полномочий просто не хватило. Он развел руками, признаваясь в своем бессилии.

Тогда-то Селим Гирей и потребовал разговора с царевичем.

Иван серьезно задумался. А потом опять начался жестокий торг.

Царевич в турецкую ставку не придет, это бред. Тут Селим Гирей был согласен.

Сам он к царевичу отправится? Не-ет, не по чину.

Письмами обмениваться? Тоже — всего не напишешь.

Ежели только хан возьмет с собой не меньше тысячи человек, царевич приведет столько же, чтобы переговоры прошли в мирной дружеской обстановке…

— А потом султан узнает о них?

Селим Гирей был слишком умен, чтобы его подставлять. Слишком.

И Ваня внес другое предложение.

— Государь, почему бы тебе не разделить войско?

— Вот как?

— У Каменца вы простоите долго. А вам бы сейчас пойти вперед…

— Не важно, какой части войска?

— Государь, у тебя сорок тысяч человек…

— Уже меньше. Намного меньше.

— Так у нас-то и того нет. Нам хоть и выгодно было бы уничтожить и тебя, и твоих людей, да лучше умный враг, чем глупый друг.

Селим Гирей сверкнул глазами, но согласился. Что есть — то есть. Не станет его — и трон займет его брат Селямет Гирей. Сейчас он калга, но будем честны — Селим выбрал брата именно потому, что все его интриги были на просвет видны. Не досталось братцу блестящего ума Селима, зато и честолюбия, и властолюбия, столь обыденных для семьи Гирей, ему отсыпали полной горстью.

— И что вы хотите?

— Государь, коли пожелаешь — подпишем с тобой лично мирный договор. О том, что пока ты на нашей земле, пока ты с нее не уйдешь — никто твои войска не тронет. Но и ты в ответ дай слово не разорять города и не губить людей понапрасну.

— У меня более тридцати тысяч человек. Им нужна какая-никакая добыча.

— Так на обратном пути… Венгрия, Молдавия… Ну и здесь, мы против не будем, коли вы какие-нибудь деревни пощиплете. Но землю не выжигайте…

Селим Гирей задумался.

Действительно, вот это он мог обеспечить. Допустим, султан оставляет его под Каменцом, а сам идет вперед, на Бучач. Скатертью дорога. Судя по спокойным глазам русича — они готовы.

То же и здесь.

Пойдет он вперед?

Русичи его пропустят, а он сделает крюк и вернется обратно. Еще и поляков в полон наберет. До них-то русичам особого дела нет… тем паче — без нужды жечь и убивать они не будут. Ну и выкуп предлагают хороший. И опять же, войско русское у его границ… кто там будет?

— Так казаки и будут. Им не впервые… — Иван чуть пожал плечами. Не просто ж так Стенька на Дон отправился. Действительно собирается там войско…

Селим Гирей не знал сказку про веник, но суть происходящего понимал. Русичам нужна победа, и желательно малой кровью. Ему же…

Нет, коли б поход оказался легким, он не возражал бы. Но уже погибла пятая часть от его армии.

Уже!

Еще столько же — и его просто попросят с трона. Ядом или шелковым шнурком, это уже не важно. Попросят. Сбросят.

Сейчас же изумруды лежат на столе, свою выгоду он не упустит… почему бы нет?

Что толку стоять под Каменцом, покуда подкрепление не подойдет? А простоят они долго, это уже видно…

Конечно, они враги с этими русичами. И они и верно сойдутся еще в чистом поле. Но — это будет потом и на его условиях. Да и то сказать — сейчас они слишком сильно зависят от османов. А коли не понравится что Мехмеду? На кого тогда обратится его гнев?

— Нет, русич. Я все понимаю, но чего стоит человек, лишенный чести? Я отпущу тебя и даже прикажу проводить со всем почетом, но твоего предложения не приму.

Ваня вздохнул.

Вообще-то, они и не надеялись. Но попробовать-то стоило?

— Что ж. Знай, государь, что мой повелитель будет горд скрестить меч со столь благородным противником. И коли случится так, что удача окажется на нашей стороне — знай, урона твоей чести мы никогда не допустим.

Селим Гирей вздохнул.

— Я бы и рад. И в свою очередь…

С ханской руки легко соскользнуло кольцо.

— Возьми. От сабли оно тебя не защитит, но мои люди знают этот знак. Ежели покажешь — обойдутся с тобой со всем почтением.

Иван поклонился.

— Благодарю, государь. Но моя жизнь тесно связана с жизнью моего господина.

Селим Гирей уважительно смотрел на боярина. Молод, да. Но храбр и неглуп. И верен, что дорогого стоит в нашем жестоком и коварном мире.

— Все равно возьми кольцо. Судьба изменчива…

Ваня поклонился. Низко и уважительно.

— Благодарю тебя, государь.

— И это…

Изумруды посверкивали на парчовой ткани.

Иван покачал головой.

— Нет, государь. Подарки назад не берут. Прими эту безделицу в знак нашего уважения к твоей мудрости и силе.

— Счастлива земля, где рождаются такие сыновья, как ты, Иван.

Обмен любезностями длился еще несколько минут, а потом Ваня ушел из шатра. Его провожали двое татар, с которыми он распрощался на опушке леса, протянув кошелек.

— Выпейте за мое здоровье, воины.

Алексей Алексеевич не особенно расстроился. Хлопнул Ивана по плечу.

— Главное, что ты живым вернулся. А с татарами… Ну, коли убедить их не удалось — сам знаешь, что мы сделаем.

Ванечка знал. Просто ему не хотелось уничтожать так много людей. Но… выхода нет.

Задумался в своем роскошном шатре и Селим Гирей.

Да, русичи хотели бы от него избавиться. Но в то же время…

Явно они готовы с ним справиться.

Султан… ну что — султан? Жить-то хочется. А если он еще тысяч десять человек потеряет — его точно отравят или удавят.

Татарин вздохнул. А под утро позвал к себе тысячников и принялся отдавать приказания. Главное он понял — со дня на день состоится решающее сражение, и татарам надо так участвовать в нем, чтобы не понести ощутимых потерь. Можно сказать, что цели-то Ваня добился.

К тому же, на следующий день Селим Гирей действительно предложил султану не стоять всей армией под стенами, а выделить часть легкой татарской конницы, чтобы поохотиться на охотников. Его татары под стенами крепости бесполезны. А вот люди разбегаются, города готовятся к осаде, да и ляхи обнаглели! С продовольствием беда, колодцы травят, это все надобно пресекать — вот и выделить из татар тысяч десять и разослать по округе…

Мехмед воспринял это именно так, как и было поднесено. Был бы жив Фазыл Ахмед-паша — он бы предостерег своего султана. Но жизнь визиря забрал Жванец, а Кара-Мустафа, который занял его место, и сам был не великого ума и военного таланта. Да и не надобна ему была та Польша, он на Дунай смотрел, на Рейн, там провинцию Османов хотел…

Так что спустя пару дней количество татарского войска заметно уменьшилось. Примерно десять тысяч татар сорвались с места и помчались на Бучач.

Сначала.

А потом постепенно, сделав круг, вышли к Днестру чуть выше Хотина, переправились там и отправились восвояси. Кавалерия пана Ежи провожала негодяев издалека, не ввязываясь в схватки, — ни к чему. Ежели они и правда уходят, то скатертью дорога. За татарами следили до переправы, да и далее послали за ними пару соглядатаев с голубями — мало ли, вдруг сие — хитрая уловка и негодяи вернутся назад, чтобы ударить в спину… нет.

Не вернулись.

Да, по пути они разграбили порядка полутора десятков деревенек, набрали пленных, но это все равно обошлось полякам дешевле. А Селим Гирей сохранил большую часть войска и свой титул.

К сожалению, сказку про веник ему не рассказывали — и он не понял, что, как только веник разобрали на три прута — сломать их стало куда как легче. Пусть один и уцелел, но надолго ли?

* * *

Судьба турецкого войска была печальна.

Аккурат на третье утро после того, как ушли татары, турецкий лагерь проснулся от звонкого пения рогов.

И на поляну выехал, размахивая белым флагом, Володыевский.

Турки не решались рубить посла, а тот, в сопровождении всего двух человек, ехал так спокойно, словно по лесу прогуливался. Подъехал чуть ли не к султанскому шатру и остановился.

Не прошло и десяти минут, как перед ним воздвигся тысячник турецкого воинства, Мустафа-бей.

— Приветствую ясновельможного пана…

— И я приветствую храброго бибаши…

— С чем ты пожаловал в наш лагерь?

— Я привез вам предложение о сдаче.

— Ты намерен сдаться?

— Нет. Мой господин предлагает вам уйти невозбранно, оставив здесь все, что вы награбили. Вот его письмо…

Тысячник принял его с широко раскрытыми глазами.

— Я передам его великому визирю…

— Мне ждать ответа — или приехать потом?

Тысячник замялся — и Володыевский понял правильно.

— Я вернусь к вечеру.

Развернулся и уехал. И никто его не остановил, ведь гонец неприкосновенен. А вот что началось в турецком лагере…

Командование собралось на военный совет в султанском шатре. Сказать, что предложение показалось туркам верхом наглости?

О, это еще мало!

Им предлагали фактически убраться прочь. Письмо было составлено безукоризненно вежливо, спокойно, грамотно, но!

Бесила сама наглость.

Царевич Московский, Алексей Алексеевич Романов, предлагал султану снять осаду и уйти обратно. При этом оставить здесь все награбленное — и в качестве компенсации — пятьсот тысяч золотом! Не выплаченной туркам, а с турок!

В крайнем случае русичи согласны были взять пушками, все равно жванецкий замок восстанавливать надо, вот заодно и…

Султан был в бешенстве. Да настолько, что, вернись гонец за посланием, — оказалась бы ответом наглым русичам его голова.

Не вернулся.

Зато султан взъярился до предела.

— Завтра на рассвете начинаем штурм! Я хочу сровнять эту крепость с землей! Завтра же!!!

* * *

Алексей Алексеевич передвинул на большой карте пару фишек. Задумался.

Им повезло, что ушла часть татар. Но и так численность турецкой армии была велика. Коли воевать обычным порядком — так большую часть армии положить придется. А у него десять тысяч. Плюс полторы — конница Володыевского. И у Собесского не больше.

Если сила на силу — потери будут громадные. Кроме того, у турок почти сотня пушек… нет, надо что-то иное придумать.

Алексей посмотрел на угол палатки.

Там стояли скромненько два небольших бочонка, а в них было сложено волшебное вещество, выданное Софьей. Ладно.

Самое обыкновенное. Просто раньше никто до того не додумался. И название ведь соответствует реальности. Силен…[13]

Только применять надобно осторожнее.

А еще есть пушки. Но их мало, всего десятка два. Хороших. Так-то их поболее будет, но остальные — дрянь пушки. Стреляют на малое расстояние, опять же, нагреваются быстро… те, что Софья взять посоветовала — намного удобнее и удачнее. Весят меньше, стреляют дальше, а уж про точность и говорить ни к чему. Эх, им еще бы лет пять, какое бы оружие они привели тогда под стены Каменца! Да турки бы удрали впереди своего визга, им бы Днестра не хватило штаны от испуга отстирать… мечты!

И все равно, их слишком мало. Куда ни ткни — все равно мало…

— Сидишь?

Иван Морозов смотрел весело.

— Сижу, думаю…

— А мы вот только вернулись. Володыевский оставил сотню за татарами приглядывать, чтобы не задерживались…

— А сам он где?

— Здесь я, ваше высочество. Позволите?

Пан был бодр, как бобр. Словно и не было почти трех дней в седле. Но опять же, не рубиться ведь — просто сопровождать…

— Позволю. Точно ушла часть татарвы?

— Ушла, государь.

Алексей молча кивнул.

— Много они по пути напакостили? — вмешался Иван.

— Да не так чтобы очень. Тут ведь людей уже днем с огнем поискать, — пожал плечами пан. — Кто поумнее — ушли давно, а дураки… туда им и дорога.

«Софья бы точно съязвила про чистку генофонда», — подумалось Ивану.

— Ладно, Михайла мне зять, сочтемся, — махнул рукой Алексей Алексеевич. — И воинской силой, и деньгами поможем.

Володыевский проглотил слова о том, что раньше б выдали русскую принцессу за их круля — куда как полезнее для стран было бы, нежели воевать — и посмотрел на стол.

— Ваше высочество, а это…

— А это я планирую, как разбираться с турками. Смотрите. У нас Старый и Новый замки. Старый — на возвышенности, но коли турки Новый захватят, считай, дорожка для них открыта.

— А коли переход взорвать?

— Перед воротами?

Алексей задумался.

— Защитники тогда тоже не выберутся…

— Ваше высочество, я ж не х… рен собачий, я ж комендант крепости! Есть там тайные ходы! Коли б дошло до того, что басурмане в крепость ворвутся, — сам бы взорвал все к чертовой матери!

— А Собесский их знает?

Ежи задумчиво кивнул.

Алексей усмехнулся.

— Тогда наша работа становится интереснее. Нам нужно, чтобы турки ворвались в Новый замок.

— Зачем?

— Связать их боем. Сейчас, пока не начат штурм, пока они не вымотаны, мы на них напасть можем, а вот выиграть — уже нет. Их больше пятидесяти тысяч, да и орудиями они не обижены. Сколь туда ни ворвись — на нашу долю меньше достанется, опять же, коли мы их лагерь захватим, да пушками саданем…

— Можно, ваше высочество.

— Еще бы Собесскому пару моих людей…

Динамит весьма интересовал Алексея. И идея была проста. Вот захватывают турки Новый замок, тут взрыв, Старый становится недоступен, а в турецкое войско летят динамитные шашки. Разве ж плохо?

— Ваше высочество, хоть я тайные ходы и знаю, да слишком это рискованно…

Алексей Алексеевич кивнул.

Ну, слишком — так не будем. Применение полезной вещи найдется, а светить все козыри перед условными друзьями — тоже не след.

Итак — есть ров. Есть река с красивым названием Смотрич. Есть даже лес, но сильно прятаться в нем не выйдет, это вам не тайга. Вот в тайге он бы взялся все турецкое войско сразу потерять.

Плюс их войска — мобильность.

Коли турки захватят Новый замок, а из Старого по ним шарахнут картечью да ядрами, благо боеприпасов там хватает, сильно не израсходовали…

А в это время им пройти вот здесь и ударить…

— Пан Володыевский, вы из нас троих единственный, кто на войне был…

— Так, может, ваше высочество, еще кого позвать?

Алексей кивнул.

На совет были приглашены еще и Косагов, Григорий Иванович, и Хитрово, Анфим Севастьянович. И после долгого обсуждения выработался План.

* * *

После получения ультиматума турецкий султан был разъярен — и это еще слабо сказано.

Каменец-Подольский пока еще держался.

Это было чудом, это было безумием, но он держался.

Татары ушли вперед, казаков перерезали, и пес с ними, с этими христианскими собаками, а он все стоит под этими стенами, и ему вдруг предлагают СДАЧУ!!!

ЕМУ!!!

Р-р-р-р-р-р-р….

Тут и у самого сдержанного и спокойного мужчины в голове что-то да замкнет.

И на рассвете турецкие войска сдвинулись под стены Нового города.

Ну кто ж знал, что Собесский, этот сын шайтана, уже получил письмецо от Володыевского. И там предписывалось как следует измотать противника — и отойти на заранее подготовленные позиции в Старый замок.

Собесский, впрочем, пошел еще дальше. На стены Нового замка он поставил по тысяче своих людей на бастионы. На равелин же — всех добровольцев, здраво рассудив, что коли человек рвется в драку, мешать ему не след. Зато хороших воинов сбережем. И гарнизон крепости.

Первую арию исполнили турецкие пушки, принявшиеся методично долбить Новый замок. Под их прикрытием турецкие саперы принялись прокладывать траншеи и апроши, чтобы взорвать его стену. Ядра летели беспрерывно, благо у атакующих их было много…

Но защитники себе такой роскоши позволить не могли. По счастью, маленький Рено, он же Бернар Рено д’Элиснгаре еще не изобрел разрывные ядра, и ущерб был не так велик. А потому Собесский приказал стрелять, только когда были хорошие шансы на попадание, и не расходовать попусту снаряды.

Сам он был то на стене, то в городе, воодушевляя горожан, обещая, что их не бросят без помощи, носился вихрем, раздавая указания…

А Новый замок держался.

Впрочем, к вечеру, защитники чуть сбавили оборону. Ядра так же летели и ночью, турки так же подкапывались под стены, но у защитников были дела поважнее — перенести все из Нового замка в Старый. А заодно…

Для грамотного минирования динамит был не надобен.

Собесский приказал сделать так, чтобы взорвалось не сразу — и нашлись добровольцы. Четверо поляков решились остаться в траншеях рядом с минами, понимая, что даже похоронить будет нечего, — но разве это было важно?

Ядра летели до утра, но ночью Новый замок почти не огрызался. А на рассвете…

Султан махнул рукой — и грохот потряс землю.

Турки таки заложили мину под стену Нового замка. Аккурат у Папской башни. Взрыв сотряс землю, в стене появился пролом — и в него незамедлительно бросились враги.

Со злобой смотрел на это Собесский. Он видел, как турки врываются в замок, как торжествующе кричат, как неудержимый их поток втекает в крепость…

Сам султан, к сожалению, туда не полез.

— Давай!!!

Турки быстро занимали брошенное укрепление, они радовались, они примерялись к воротам Старого замка…

Дико, совершенно не в лад затрезвонили колокола, заставляя на миг замереть сражающихся.

БУММ!

БУМММ!!!

БАМММММ!!!

Три взрыва тоже слились в один.

Собесский не зря ждал, пока в Новый замок набьется малым не десять тысяч человек. А еще… Найти, где турки ведут подкоп, было несложно. Немного внимания, немного умения…

Взрыв обрушил до конца Ласкую башню. Второй — Денную башню. Третий же жахнул у ворот, окончательно запирая их изнутри. И в разговор вступили пушки. Не зря они молчали вчера — сейчас хватало и ядер, и пороха — и они нещадно выкашивали тех противников, кои проникли в Новый замок!

Но Собесский смотрел не туда… Он смотрел на восход, где звонко и тревожно запели рога…

Алексей Алексеевич с удовольствием рванулся бы в первых рядах, но — нельзя.

Не потому, что опасно, не потому, что Софья голову оторвет потом, нет. Просто командир не обычный рубака. Ему надобно смотреть на всю ситуацию в целом, командовать и отдавать приказы.

А потому…

Первым вступил в бой пан Володыевский.

Ежи был кавалеристом от бога — и рубакой от него же, а потому ему и было дано задание. Промчаться сквозь турецкий лагерь; стоптать всех, до кого можно дотянуться; захватить батареи, с которых били по стене Старого замка от поля Татариски — и держаться. Пушкарей ему с собой дали, так что их дело будет развернуть пушки и стрелять уже по туркам, а дело Ежи — доставить их туда, вырубить турецких пушкарей и держаться, хоть бы небо на землю падало.

И свою задачу маленький вояка выполнил на все сто.

Да, народа в турецком лагере было много, но народ-то был… обслуга. Надобно было вести обоз, ухаживать за животными, за бравыми воинами… да о чем тут говорить, ежели на десять янычар полагался один верблюд, а его ведь тоже надо было вести, обихаживать… немного? А теперь возьмите семьдесят тысяч янычар! Семь тысяч верблюдов…

Причем весь скот на время осады согнали в одно место, чтобы не мешался.

Верблюды, лошади, ослы, мулы… вот они и были размещены на поле, для пущего удобства, а где их еще было помещать — не на товтах же? Ноги ведь переломают…

Кавалеристы просто стоптали охрану у временных загонов, а потом все было делом техники.

Бросилась наперерез татарская конница, но не столько ее было на этом направлении, чтобы представлять серьезное препятствие для храброго пана. Слабое вооружение, никакая защита — их просто прошли, словно раскаленный нож сквозь масло.

Пара ручных гранат совершенно не понравилась животным — и те, взревев, бросились как раз в нужном направлении — удачно отсекая основную массу турецкого войска от батарей. Ежи не обратил внимания на то, что от его кавалеристов отделилось человек пятьдесят — и те погнали животных еще веселее!

А что?

Поверьте, стоять на пути у бешеного верблюда — не рекомендуется. Если он просто плюется — это хорошо. Но у него и зубы есть. И хотя нет копыт, как у лошади, но тем, кому достанется верблюжий пинок, будет не до биологии…

И это уж мы молчим про лошадей, быков, ослов… ей-ей, динамит не нанес бы столько вреда турецкой армии, сколько нанесла их собственная же движущая сила. А Ежи тем временем налетел на батареи.

Там, конечно, заметили его, засуетились, прозвучала даже пара выстрелов… поздно.

Все поздно.

Кто не пробовал развернуть здоровущую пушку, раскаленную, стоящую на неподъемном лафете, да еще когда на тебя что есть силы несутся конники и сверкают занесенные сабли…

О, нет.

Турки даже и не попытались этого сделать. А Ежи не стал их преследовать.

Артиллеристы у него были с собой — держались в арьергарде, и теперь они спрыгивали с коней, бежали к орудиям, спрыгивали с коней, и поляки, поднатужившись, обжигаясь и матерясь, разворачивали тяжелые пушки так, чтобы те смотрели на основную массу турецкого войска, чтобы к тому времени, как те разберутся с обезумевшей скотиной…

Они успели.

На последних остатках сил, на упрямстве и злости.

Кавалеристы опять запрыгнули в седла и исчезли с линии огня, как не бывало. А артиллеристы с громадным удовольствием заложили ядра в пушки. Хорошие, кстати, пушечки, ладненькие…

И правый фланг турецкой армии, сосредоточившейся пред воротами, подвергся душевному такому обстрелу. С огоньком! С зажигательными ядрами, в том числе. Да и обычные ядра наделали дел — при такой-то скученности народа!

Туркам, понятное дело, это не понравилось, запели трубы, колыхнулось зеленое знамя пророка… одним словом — отвлеклись.

И этим снова воспользовались.

А не ставь батарей на опушке леса!

Просто — не ставь.

Вот тут и сработало дьявольское изобретение, которое в том мире сделал Нобель. Да, просто так батарею было не взять. Не подберешься просто так по лесу, нет тут краснокожих могикан, да и таежных следопытов и охотников — тоже. Но много-то людей и не надо.

Буффф!

Бамммм!!!

БУМММ!!!

Взрывы прозвучали очень душевно. Всего-то несколько динамитных патронов, а какой эффект! Мишка, один из ребят царевичевой школы, только головой покачал. Да, дело сложное, дело трудное, поди, подберись незамеченным, а потом, да в нужный миг, когда Володыевский в дело уже вступил, когда никому и ни до чего…

Какой же умница государь царевич!

Половину батареи разворотило, его едва не оглоушило, хорошо хоть мха в уши загодя натолкал, да и руками зажал, а только…

М-да, это он удачно попал, в груду боеприпасов! Или не он, а Лариошка? Или Федька?

А, не важно! Кидали все вместе, так что и отползать…

Парни переглянулись — и по всем правилам охотничьей науки скрылись в лесу.

Добивать?

Закреплять успех?

Это не их ума дело. Вообще — не их дело.

* * *

Мехмед аж побелел от ярости. Подлые поляки еще и в бой-то не вступили, а что мы имеем?

Три батареи потеряны! Одна разворочена в клочья, две другие что есть мочи садят по своим, конечно, их отобьют, но ведь это какие потери!

Сами же поляки от души ведут огонь со стен Старого замка. Причем как по Новому замку, так и по турецкому войску. А войско-то большое!

А потому и почти каждый выстрел находит свои цели. Много целей…

Не слышал султан поговорки — по широкой морде промахнуться сложнее. А и слышал бы…

Он хотел взять числом, но сейчас это оборачивалось против него. Большая часть турок сейчас была сосредоточена напротив равелина, кое-кто прикрывал батареи…

Где татарская конница?!

Словно комариное стадо — она рассеяна везде и нигде! И толку-то от них! Схватиться с конниками? Они пытаются, но для них нет работы во время осады, они просто оказались не готовы. И Володыевский вырезал их, словно комаров бил — методично и спокойно. Защищая подступы к батареям.

Ш-шайтан!!!

— Отбить батареи! Немедля!

Прежде чем Мехмед опустил платок, в дело вступила и пехота.

Еще бы, штурмовали-то полтора дня, было время у русских пройти куда надо. Алексей не собирался класть своих ни за понюшку табаку, а потому русские под командованием Косагова сейчас рубились, захватывая батарею, которая стояла за изгибом Смотрича. И рубились отчаянно.

Турки, разумеется, сопротивлялись, но в дело вступила личная батарея наследника русского престола. И вот тут Алексей оценил Софьины пушки. Они били дальше, точнее, сильнее…

Им турки сопротивлялись недолго.

Это была уже четвертая отбитая батарея — и три из них вели огонь по своим. Плюс кучу народа потоптали взбесившиеся твари, со стен расстреливал султанское войско Собесский… чтобы принять правильное решение в такой ситуации надо было быть Александром Васильевичем Суворовым, но уж никак не беспечным охотником.

Султан просто растерялся.

Растерялся и Кара Мустафа Мерзифонлу… и это оказалось фатальным.

Володыевский под прикрытием батарей окончательно отсек правый фланг, бесчинствуя на нем насколько хватало фантазии и благоразумно не подставляясь под пушки, которые вели пока еще огонь по равелину…

Еще более благоразумно удирали в сторону Днестра татарские конники под предводительством Селим Гирея, который отчетливо понимал, что дело пахнет жареным, а задержись он здесь — поджарят и его. Жить хану хотелось. Очень. А чего еще ждать от этих непредсказуемых русичей? Неизвестно.

Нет уж, лучше он сейчас тактически отступит за Днестр, спасая часть войска, а там — посмотрим… Может, если бы не было того разговора с Иваном Морозовым, он бы попытался стоять до последнего, но… он не мог себе позволить положить все войско. Он вообще больше не мог терять людей!

На левом фланге бушевали русские, которые под прикрытием своих орудий отбили у турок их батарею — и опять-таки разворачивали ее против прежних хозяев… не хватало последнего удара.

И он последовал. Да, подлый, да, в спину, так простите… вы сюда воевать пришли или про этику побеседовать за пиалой с чаем?

Уж точно не последнее…

Под барабанный бой полк под командованием Анфима Севастьяновича Хитрово врубился в войско турок с тыла, практически напротив ворот Нового замка.

Туда развернулся султан, туда принялись поворачивать батареи… их было так мало! Всего лишь пять тысяч! Сейчас их растопчут и не заметят… поздно.

Все было слишком поздно.

Защитников Старого замка оставили без внимания — и зря. Ворота Старого замка открывались, и из них выходило войско…

— Ур-р-ра-а-а!!!

Ян Собесский шел впереди, словно по проторенной дороге. А что?

Новый замок — почти развалины, кони ноги поломают, а вот люди — эти пройдут. Эти — где хочешь пройдут. Особенно когда не под огнем. И когда надобно ударить в тыл басурманам!

За ними спешно выкатывали пушки, чтобы поддержать своих огнем… Оказавшись меж четырех огней, турки дрогнули.

Растерялись.

И… побежали!!!

Недаром говорят, что лишить человека боевого духа — есть уже половина успеха. Военная фортуна переменилась очень быстро — и теперь уже соединенные польско-русские силы гнали турок обратно, к разрушенному жванецкому замку. К броду!

К чертовой матери с чужих земель!

Их преследовали долго, почти до ночи, стреляя вслед, добивая отставших и беря в плен тех, кто выглядел побогаче, — паши и мурзы, вельможи и военачальники попали в этот день в руки полякам, чудом удалось удрать султану…

Успокоилась погоня только когда стемнело — и Собесский повел свое войско обратно, подсчитывать потери.

Володыевский же чуть ли не на коленях умолил отпустить его проводить турок до переправы, чтобы уж точно вернуться не вздумали. Ян махнул рукой и отпустил, лишь бы под пулю не подвернулся…

А так — две тысячи конников, даже уже побольше… на бегущих — хватит! С лихвой.

И впереди бежал сам великий султан, который не так давно прислал оскорбительное письмо о сдаче.

Охраняемый верными янычарами и с одной только мыслью — не удавят ли его теперь?

Уже переправившись через Днестр, он остановился подсчитать потери — и оказалось, что в его войске осталось двадцать тысяч воинов. Конечно, еще оставались татары, и было их много, но… разве с ними навоюешь? Селим Гирей к тому же так еще сокрушался о своих людях, которые остались на польских землях и которых теперь уничтожат… он-то явно не собирался продолжать никакого похода. Ноги бы унести!

На поле боя поляки собрали больше трех сотен пушек, более десяти тысяч ружей, а прочие трофеи никто так и не сосчитал, хотя подозрительным было то, что в некоторых деревнях появилось большое количество лошадей и ослов. Да и мяса было многовато…

Верблюдов не едят?

Еще как едят! С голодухи-то!

Жители близлежащих деревень были счастливы.

Счастлив был и Ян Собесский. Он — победил.

Счастлив был царевич Алексей, который тут же отправил письмецо сестрице Марфе. И при дворе начал расходиться слушок, что Собесский-де героически сидел в осаде, пока его не вызволили русские войска. А еще — что Собесский не нашел ничего лучше, как взорвать два замка.

И вообще — хорош полководец, у которого жена, ну… это самое… вы же знаете, что французский король у нас берет исключительно натурой, хе-хе, с прекрасных дам…

Счастлив был Ванечка.

Пока Алексей писал письма, он сидел на подсчете трофеев — и между прочим, первым добрался до султанского шатра, безжалостно сгребая в свои цепкие руки все драгоценное.

Ну и конечно, все письма.

А то ж!

Так что деньги, которые Алексей выплатил татарам, окупились как бы не втрое. С одной одежды султана содрали столько драгоценностей, что можно было горстями мерить.

Еще в виде бонуса Ванечке достались три любимые наложницы султана — и парень, злобно ухмыляясь, отправил их в крепость, в покои Собесского.

Уж что там произошло — история умалчивает. Но достоверно известно, что с воплями «насилуют!!!» никто из покоев не вылетал.

А то ж!

Тем более Ванечка впрямую сказал девушкам, что себе их этот полководец вряд ли оставит, но вот ежели они все сделают, как он попросит — он лично их судьбы устроит.

Наложницы — все как на подбор, молодые и красивые, не старше семнадцати лет — подумали и радостно согласились. Султан-то сбежал, надо судьбу устраивать…

Ванечка же подумал, что Софья будет ему очень благодарна за еще троих наставниц для ее девочек. Ну и за книги. И за дипломатическую переписку…

Драгоценности?

Смеетесь вы, что ли? Везти такую ерунду такой девушке!

* * *

Девушка была в этот момент то ли раздосадована, то ли зла, то ли…

На столе перед ней лежал стих, выполненный, ради разнообразия, в классической европейской манере, где некая очаровательная мудрая дева сравнивалась стройностью стана с кипарисом, очарованием — с Афродитой, обаянием с Дианой-охотницей…

Когда Софье передала это служанка — девушка слегка удивилась.

Потом, прочитав, пожала плечами. Это — ей?

Лучше б чего интересного принесли. Вот, последнюю комедию Мольера, например. Восхитительное чтиво… кстати, пока драматурга не начали травить, но ежели что — надо намекнуть. Пусть приезжает творить шедевры на Русь. Тут хоть и медведи, да не идиоты… И профессии критика тут пока нет… тоже пометить. Надо сделать так, чтобы критиком имел право быть тот человек, чьи произведения пользуются успехом. А то как в анекдоте.

Петь умеешь? Танцевать? Играть на пианино? Везде нет? В критики пойдешь!

Интереснее было, кто автор сего спича.

Но и эту загадку Софья разгадала достаточно быстро.

Поскольку на следующий день появился второй стих.

Там царевну сравнивали уже с музой, вдохновляющей автора на творчество. Ну и согласно товарищу Яшке-артиллеристу. Ваши трехдюймовые глазки, прицел пятнадцать, батарея сто двадцать, бац-бац — и мимо!

Софья фыркнула и отдала второй свиток девочкам. Пусть отскребут и пользуются, а чего пергаментом разбрасываться, чай — не дешевка…

А кто?

А товарищ Голицын. Софья только головой покачала. У нее и так при виде Василия Голицына постоянно появлялось желание засвистеть: «Не падайте духом, поручик Голицын…» А он еще и стихами вздумал разбрасываться…

И что с ним делать?

Был вариант — настучать отцу. Тогда Васечку сразу за ушко да на солнышко.

Был второй вариант — настучать казакам. Тогда отцу даже вывешивать нечего будет. Личная казачья охрана молодого царевича к поползновениям в сторону его сестры относилась чрезвычайно негативно. А уж когда стало известно, что Стенька Разин в сторону царевны Татьяны поглядывает, да и та, не так чтобы очень против…

В каком-то смысле царская семья — та ее часть, в которой главным был Алексей Алексеевич, — стала для казачьей охраны… родными? Своими?

Пожалуй, второе вернее.

Одним словом — Василия Голицына ждало неоднократное падение на казачьи кулаки.

Софья, как обычно, выбрала третий вариант. А что?

Неглуп, науки превзошел, опять же, коли от лишних соблазнов избавить — девочкам будет на ком навыки отрабатывать. Да и поведение в европах преподавать своим людям надобно. А то вдруг да засыплются? В планах Софьи уже был личный шпионский корпус, а для таких дел европейские нравы знать надобно. А то начнет так дама на разведчике блох искать, да не найдет. Ну точно — не европеец! Или вдруг он помыться вздумает! Или отдельный сортир устроит, вместо того чтобы содержимое ночного горшка на улицы выливать!

Мало ли на чем засыпаться можно! Тут тонкостей много!

И на третий день, осторожно кладя на порог девичьей светелки перевязанный розовой лентой свиток, Василий вдруг ощутил между лопатками неприятный холодок.

Такой бывает, если, прокалывая одежду, острие сабли прикасается к коже человека.

— Медленно выпрямись. Ты почто царевне подметные письма подкладываешь, тать ночной?

Василий тут же проникся благочинием.

— Я… э…

— Грамотку подобрал и пошел, да не оборачиваясь.

— Да вы… я князь!!!

— А будешь — труп.

Прозвучало так убедительно, что Василий замер. И пошел.

Ну не случалось таких моментов в жизни боярина ранее. Не случалось.

Европы разные — были, беседы с умными, образованными людьми — также были. А вот такого, чтобы боярина убить угрожали, — не было. Ну, дуэли, так это ж иное, это дело благородное… а тут…

А непонятное — пугает.

Так что Васька Голицын честь честью дошел до покоев царевича и был препровожден в кабинет, где за столом, заваленным бумагами, сидела царевна Софья. И смотрела оч-чень недобрыми глазами.

— Здрав буди, боярин.

— Государыня…

Поклон вышел более чем учтивым. И с мыслями Василий начал собираться, видя, что сразу не убьют. Но Софья перешла в атаку первой.

— Объяснений жду, что значат сии труды. И это также…

Мужчина сглотнул, видя, как его грамотку царевне подают на кончике кинжала, а та спокойно распарывает ленточку и пробегает глазами по изящно выписанным строчкам.

— Так… твои глаза, твои достоинства… твое дыхание, бог Эол доносит до меня… Поручик, да вы знаток мифологии?

Что такое поручик — Василий не знал, но кивнул. Знаток ведь…

— Ну и для чего вам потребовалось сие творчество?

Василий оказался в дурацком положении. Как-то не шли на ум слова под злыми казачьими взглядами. Но опыт не пропьешь, разговорился.

— Царевна, вы, как белый сияющий цветок в полумраке терема…

Славословия Софья слушать не захотела, время поджимало. А потому кивнула казаку — и Голицыну слегка двинули по почкам.

Не сильно, для понимания.

— Васечка, — нежно произнесла царевна, — ежели я пожелаю — ты отсюда никогда уже не выйдешь. И отец мне ничего не скажет, потому как не узнает. Москва-река иногда глубокая, человек только булькнет. Да и камней хватает, и веревок…

Василий побледнел — и признание посыпалось уже быстрее.

Так и так. Люблю. Жизнь без вас, царевна, не мила. Хотите — казните.

Софья задумчиво кивнула и задала вопрос, который испокон веков ненавидят все любовники.

— А жена как же?

Вот тут Василий и срезался. Да, люблю. Да, обожаю. Но… жена? А что — жена. Там брак по договору, родители все решили, а у него высокие чуйства…

— А дети?

Ну… детей делал. Так это ж телесное, а духом…

Софье очень захотелось кивнуть казакам — и пусть бы товарищ дальше детей исключительно платонически делал, по причине отбитой женилки.

Нельзя.

Еще в хозяйстве пригодится.

— Васечка, а коли я эти грамотки отцу на стол положу? Что он с тобой сделает?

Судя по бледному лицу ловеласа — ничего хорошего.

— Тогда так и договоримся. Чтобы этого больше не было. Любишь исключительно свою жену и каждый день, не считая праздников и великих постов. Еще раз такую ахинею услышу — очень разгневаюсь. А стишки хорошо кропаешь, молодец. Государь Алексей Алексеевич вернется — попрошу, пусть возьмет тебя ребят науке стихоплетства поучить. Вдруг да пригодится?

Судя по лицу — Василий уже ожидал худшего. Софья послала ему еще одну ласково-людоедскую ухмылочку.

— Ты не думай, Васечка, я тебя не простила. Шаг влево, шаг вправо, томный взгляд в сторону — и все эти писанки на стол батюшке моему лягут. А уж что он решит…

Лицо Василия Голицына было бледным. Софья даже ему посочувствовала, чуть-чуть. Вот и так в жизни бывает. Хочешь обаять девушку, произвести на нее впечатление, а потом через нее повлиять на братца… ну, дело житейское. И на теремную красотку он впечатление произвел бы. На Евдокию, на ту же Татьяну…

Только вот ведь беда — их можно бы обработать, да царевич к ним прислушиваться не будет. А царевна Софья…

Софья, с ее абсолютно иным житейским опытом, видела в теремном ловеласе, в лучшем случае, полезную в хозяйстве вещь. А уж чтобы влюбиться…

Пф-ф-ф-ф-ф-ф!

Вот братец с войны приедет — вместе посмеемся, как этот теремной петушок вздумал тут круги наворачивать.

— Понадобишься — вызову. Свободен.

Казакам и кивка не потребовалось. За шкирятник вытащили Василия из кабинета и царевичевых покоев, с почетом пинком под копчик проводили. Софья вздохнула, поворошила бумаги на столе и подперла щеку рукой.

Ох, Алешенька, братец мой родной, как же ты там?

Как ни уговаривай себя, а волнуешься, еще как волнуешься…

Господи, верни мне его… их с Ванечкой живыми!

* * *

Как возвращались победители?

Триумфально.

С пленными, идущими впереди; с пушками, которые тащили за ними; с музыкой…

Гордый Собесский ехал бок о бок с русским царевичем и рассыпал по сторонам милостивые взгляды. Алексей Алексеевич выглядел спокойным.

Ежи Володыевский, который поехал с ними, — задумчивым.

Ему хотелось быть с Басенькой, очень хотелось. И коли уж тут остаться не выйдет, так, может, к Московскому крулю попроситься в подданство? Он уже намекал царевичу и отказа не встретил.

Наоборот, Алексей Алексеевич обещал понимание и поддержку.

Михайло лично выехал навстречу героям.

Троекратно обнял брата жены, при всем народе объявил, что герои будут награждены достойно. Обнял Яна Собесского, поблагодарив за службу, обнял пана Володыевского, в глазах людей сравняв их заслуги… И тут же огорчил маленького рыцаря.

— Пан Володыевский, ваша жена при дворе.

Басенька смертно побледнела, а пан выпрямился.

— Ваше величество, дозволите ли потом с прошением подойти?

— Да вы сейчас, пан, просите, чего пожелаете. Разве я могу что пожалеть для победителей? Защитников земли нашей…

— Государь, я свою супругу и видеть не хочу. Я ее умолял со мной остаться, так она сказала, что все равно убьют нас, — и уехала. Что ж это за любовь такая?

Михайло нахмурился. Но тут уже вмешалась королева, которая ехала рядом с мужем. Выпросила — как-никак, ее брат тоже воевал, и вообще…

— Любезный супруг, доверьте это дело мне? Я разберусь и все вам расскажу.

Михайло кивнул. А что? Очень удобно. Пан Ежи бросил затравленный взгляд на королеву, но тут же расслабился, потому что Марфа подозвала жестом девушку из своей свиты.

— Пани Кристину Володыевскую в мои покои и не выпускать. Пан Ежи, я вас жду вечером.

Пан Володыевский тут же расслабился.

Все в порядке, безобразного скандала, на которые так горазда его супруга, не будет. А вечером поговорим. В крайнем случае, он русского царевича попросит — пусть на сестру повлияет. Он сможет.

— А пока, пан Володыевский, примите от меня сию скромную награду — дарственную на землю и деньги, чтобы восстановить ее…

И Ежи пришлось, отставив в сторону все мысли, кланяться, благодарить…

Достались почести и Лянцкоронскому, и краковскому епископу Анджею, и кошели с золотом, хотя последнее Ежи и не особенно надобно было. Король уже объявил, что назначает его в обратную комендантом Каменца — и чтобы отстроен был краше прежнего и укреплен лучше, а как справишься, пан, так мы и подумаем, куда тебя повыше продвинуть!

Ежи закивал. И подумал, что ему придется вечером отказаться от этой чести. Как-никак — Басенька, тут им жить спокойно не дадут, еще и что с Кристиной порешают…

Надобно, наверное, ему отсюда уезжать. Брать Барбару — и в ту же Московию, на службу к русскому царевичу.

А что?

Такая, как Барбара, — раз в жизни попадается, упустит — дураком будет. Вот Иероним Лянцкоронский вроде как собирался к тем же русичам — посмотреть, погостевать. Вот и он послужить поедет! Чай, рядом живем, да и замирились, воевать более не должны…

Да и рубаки эти русичи хорошие!

Вот коли против них — тут да, тут выстоять тяжко. А когда они на твоей стороне — так лучших друзей и пожелать нельзя. Сами погибнут, а друга спасут.

Видел, видел Ежи на поле, как рубились они бок о бок с поляками, как часто помогали, как вытаскивали раненых, не различая, православный то или католик… вот чему б у них поучиться.

Хорошие ребята…

И единство промеж них есть. Эвон, королева Мария. Всего лишь сестра, а сколько ему таких панских семей ведомо, где промеж братьев раздоры, промеж сестер, да вздумай кто потом на помощь позвать — век не придут.

А тут пришел ведь.

И ничего не пожалел для войны.

Ни денег, ни людей…

Зато у них грызня… Ежи уже чуть по-другому оглядел толпу придворных шляхтичей.

К ногтю бы вас всех… умники!

Ему и в голову не приходило, что на него внимательно смотрел король. А что?

Ежи — вариант хороший. Неглуп, предан — и не лидер. В первые никогда не полезет, это не Собесский. А ему надобно свою шляхту создавать, чтобы сейм королем не крутил, как хвост собакой… И ума-то как в хвосте, ни о чем договориться не могут, а туда же!

Ничего!

Он их еще согнет в бараний рог!

А сейчас объявить, что вечером пир в честь героев-победителей — и позвать командиров на совет.

Узнать хоть — что и как было…

* * *

Фронтовые новости Корибута обрадовали.

Дорошенко извели, на Сечи теперь хозяйствует Степан Разин — нарочно ждал, и войско собрал, чтобы всех приближенных прежнего гетмана в единый миг передавить. Так, глядишь, и всю Сечь объединит, под руку Московского царя пойдет — и сам гетманом станет. А то и царем.

Этот — сможет.

Собесский, конечно, доволен собой. Как же — русские пришли да ушли, а он останется в памяти у всех как полководец, который турок разбил… Не рассчитывай, родной мой. Даже не надейся!

Марфа молодец, сплетни по всему дворцу гуляют… Как же ему повезло с женой. А вот тебе — не повезло, Ян.

Ты, конечно, любишь ее без памяти, но сможешь ли ты понять и простить, когда вся шляхта будет обсуждать размер и качество твоих рогов? Сможешь ли ты в живых-то остаться?

Это в варварской Руси дуэли не приняты, а у нас — очень даже.

Дальше шло скучное перечисление трофеев. Казалось бы — скучное, но глаза у Михайлы разгорались все ярче.

Русские просили им выделить немного — десятка два пленников, сорок турецких пушек да лошадей и повозки — дотащить до дома. Что-то еще?

Да нет, своего хватает. Разве что по простым воинам пройтись — не могут же там все быть бесполезны. Вдруг кого еще захотят из незнатных пленных?

Михайло тут же дал зятю согласие.

Ежи Володыевский представил его величеству свой план. Мол, хорошо, конечно, что турок нынче отбили, а ну как еще полезут? Нам бы границу укрепить, сигнальные башни поставить, валы насыпать, пушки, опять же, кое-где расставить, чтобы броды прикрывать… Вот подробный список — и что, и как…

Король тут же согласился его просмотреть. Судя по усмешке зятя — там без его помощи не обошлось, ну и ладно! Дело полезное!

Им сейчас надо бок о бок стоять.

Собесский отчитался по потерям и трофеям, а заодно сообщил, что хотел бы получить для лучшей защиты крепостей. Михайло кивнул и попросил все в письменном виде — подумать. Ян обещал предоставить.

Потом король отослал всех — и остался пообщаться с зятем.

Достал из шкафчика дорогие серебряные кубки, разлил вино…

— Алексей, спасибо тебе…

Алексей пригубил красную жидкость.

— Михайло, ты на моей сестре женат, ты мне братом стал. Братья плечом к плечу стоять должны. Коли дружбы нет, так их поодиночке кто хошь переломает.

— Верно ты говоришь…

— Я отца попрошу, как приеду. Нам бы договор заключить, чтобы помогать друг другу с басурманами сражаться.

— У вас еще крымчаки…

— Да, у нас. Селим Гирей не дурак. Он и на елку влез, и не укололся… и войска сберег, насколько смог, и с султаном не рассорился, теперь скажет ему, что татары наткнулись на превосходящие силы — а то и про его разгром услышали — и ушли.

— Это он может. Склизкий, как змей…

— Он и мудрый, как змей.

— Да… с ним сложно сладить будет.

— Так и с турками, казалось, сложно. Погоди, пройдет лет пять — мы получше подготовимся. Он нас пока недооценивает, а вот в набеги не ходить не сможет. Ему войско кормить надо, ему пленных брать надо… придет. А как придет, так и не уйдет.

— Думаешь?

— Уверен. Кто с мечом на Русскую землю пожалует — в ней удобрением и останется. Мы тебе поля удобрили… почитай, тысяч тридцать врагов лежать осталось. Да еще сколько в плену…

— Ты денег потратил… много я должен?

— Нет. Я свое уже взял с трофеев. Хватит и отцу вернуть, и себя не обидеть.

— Тебе точно более не надобно?

— Нет, Михайло… тебе нужнее.

— Это верно, в казне — тараканов разводить можно, казначею украсть нечего. Стыд и позор…

— Ничего, тут главное — не размотать трофеи, а грамотно пристроить.

— Да уж… Шляхта сейчас, конечно, начнет свое требовать…

— Перебьются! Тебе границы укреплять надобно, пушки покупать опять же. Что б тебе школу не открыть?

— Школу?

Алексей усмехнулся.

— Знаешь, я тогда совсем малявкой был, а свою выгоду понял. У меня сейчас несколько сотен верных мне людей, которые счету, грамоте обучены, наукам разным… Сейчас кто писарем служит, кто еще где… понимаешь, о чем я?

Михайло понимал.

— А где ты их набирал-то?

— Да по первости — взяли тех, кто по углам нищенствовал да милостыню просил. Потом, почуяв свою выгоду — быть моими приближенными, я ведь в этой школе и дневал, и ночевал, — и остальные подтянулись. А ведь хороший учитель — он многое в голову вложить может…

— Это не на один год задача…

— Так и ты не завтра умирать собираешься. А твоему сыну что останется? Сейм зажравшийся?

— Да… сыну… Марфа сказала, что, кажется, непраздна она!

Поляки свою королеву называли Марией, но Михайло, из уважения к собеседнику, именовал ее старым православным именем — Марфа. Алексей, судя по глазам — оценил.

— Михайло! Поздравляю!

Алексей радовался совершенно искренне. Чем раньше у сестрицы появится наследник — тем лучше. Потому что гадюшник тот еще… случись что — этот ребенок на место своего отца сядет. Пусть на русских саблях, но сядет.

И впервые Алексей задумался, что у него-то наследника пока нет… а, не важно!

Братья есть. А еще уже есть небольшая, но его команда. Люди, которые и его брата воспитают, и помогут, и подскажут. А вот у Михайлы такого пока нет… а жаль. Ему бы пригодилось.

Но это мы Марфуше подскажем, и намекнем, и даже людей пришлем. И учителей для школы.

А то как же!

Грамотно составленная программа — это вещь! Можно такое вложить людям в головы, что им потом и мысль не проглянет на Русь нападать. Будут уверены, что это их лучшие и исконные друзья.

А уж врагов — найдем. И земель хватит.

Вон, турки Римскую империю чешут, опять же Австрия чего-то в последнее время разгулялась — им Крым надобен… найдем, где подраться!

Надо еще намекнуть…

— Ян Собесский спит и видит королем стать.

— Да то не он видит, то еще его жена крутит…

— Крути, не крути, а лиса волком не станет.

Михайло обдумал поговорку, согласно кивнул. В общем-то, ежели в человеке нет властолюбия и жестокости, нет желания забраться наверх, — ты в нем эти качества и не прорастишь.

— Марфа уже намекала мне, я запомнил…

— А не хочешь ли ты сего полководца нам на помощь послать?

— Вам на помощь?

— Марфушу я знаю. Коли все исполнится, что она пожелает, Яну небо с овчинку покажется, сам на границу запросится. Ежели рассорится он с женой, — тут все в порядке будет, сможешь его приручить.

— Да, а вот ежели Мария все равно по-своему вывернет…

— Не верю я, что нет у ее рода ни противников, ни завистников…

Михайло кивнул.

— Хорошо тебе, Алексей. Ты уже третий в своем роду, твою власть никто не оспорит…

— Да и твою тоже, но для того все трофеи, все деньги должны на войско пойти. Вот сейчас у каждого пана свой отряд, а так быть не должно. У тебя свои стрельцы быть должны…

Мужчины проговорили до вечера, а там и настала пора идти на пир.

Вино лилось рекой, шляхта кричала здравицы…

Ян Собесский единственный был мрачен. Что-то было не так. Обычно его встречали радостными улыбками, глаза светились дружелюбием, дамы стреляли глазками… что изменилось?

Он и сам сказать не мог.

Но это было в воздухе, это было в шепотках за его спиной, во взглядах… но что это? Это как воду решетом носить!

А к концу пира…

— Г-ворят его жена п…ой французского Людовика подкупает!

— А он в то время турецкие гаремы!..

— Оп… ик… ыта… набираются для семейной жизни!

— А что — хороший опыт… они там, у турок, все опытные, они девок с раннего детства учат мужчин ублажать…

Пан Жигмонт был не особо знатен, но его земли граничили с землями Собесского — и разумеется, у пана были претензии. Второй пан, Владислав, был типичным придворным шаркуном, из тех, кто под тяжестью кольчуги только хрупнет, а потому также Собесского не любил. Так Ян бы и внимания не обратил, но его слух, обостренный вином, и чувство подозрительности, раздразненное им же, — соединились.

И итог был страшен.

Это что — о нем?

О его Марии?

Это его-то жена… с французским королем?!

Господи…

Руки действовали быстрее головы. В лица сплетников полетел жареный поросенок, прямо на блюде.

— Ах вы!.. и!..

Дуэль состоялась тут же, во дворе замка. Конечно, обоих сплетников он зарубил, хоть и пьян был… но ежели все болтают…

А коли Мария и правда?..

Людовик, болтают, молод, красив, умен… уж точно лучше, чем он…

А ежели до нее эти сплетни дойдут? Она не перенесет, она такая гордая…

Будущее, с утра казавшееся Яну радужным и переливчатым, медленно окрашивалось в темные тона.

* * *

А тем временем в покоях королевского замка в Кракове…

— Ваше величество!

— Пани Кристина…

Марфа разглядывала склонившуюся перед ней женщину.

М-да. Польки, конечно, очень красивые женщины, но эта — исключение. Волосы какие-то соломенные, лицо длинное, глаза слишком блеклые… или это она просто от неприязни?

Да, наверное.

С другой стороны, трех мужей эта… стервь пережила, значит, охотники находились? На нее или на приданое? Вообще, дама при дворе появилась совсем недавно, вот Марфа на нее внимания и не обращала — не до того. И так волнений хватало. Но кое-что о пани знала. Род Езерковских был хоть и многочислен, но не особенно богат. Но пани Кристина первый раз замуж вышла совсем молоденькой, за пана на сорок лет старше себя. Конечно, она быстро стала вдовой. Второго мужа унесла болезнь, третьего — дуэль, все они оставляли свои состояния пани, так что пан Ежи получил неплохое приданое. Но ведь и жене совесть иметь надобно?

— Поднимитесь, пани Кристина. Нам предстоит серьезный разговор.

— Ваше величество?

Женщина поднялась, но покамест глядела без страха. Марфа сжала кулаки.

Часа не прошло, как она поговорила с Ежи Володыевским и с его Барбарой. Поговорила она и с сестрой героя — мать, по слабости здоровья, осталась в Каменце. Все, все в один голос утверждали, что пани Кристина бросила мужа в самую тяжелую минуту. Да и кем, простите, надо быть, чтобы заявить супругу — ты тут все равно помрешь, так что я себя спасать буду?! Просто — кем?

— Пани Кристина, что вы можете сказать в свое оправдание?

— Ваше величество, я ни в чем не виновна.

— Даже в том, что оставили мужа в годину бедствий? — прищурилась Марфа.

Кристина подскочила.

— Ваше величество, на Каменец шло более ста тысяч войска! Да ежели б Ежи любил меня — он сам меня должен отослать был! Чтобы не подвергать мою жизнь опасности!

— И какое бы впечатление это произвело на людей? Пан комендант настолько не верит в победу, что отсылает жену подальше? Сестра и мать пана остались с ним, а вы, давшая клятву во всем ему повиноваться, любить, уважать…

— И я готова ее исполнять! Поскольку мой муж жив…

— Он не желает более оставаться вашим мужем.

— Как?!

Вот тут пани Кристина растерялась. Развод?! Но это… невозможно! Они перед Богом венчаны!

— Вам, за ваше предательство, придется уйти в монастырь.

— Что?!

— Пан Володыевский!

Ежи шагнул в комнату. Спокойно посмотрел на жену.

— Кристина, ты помнишь, что я сказал тебе, когда ты уезжала?

Пани Володыевская развернулась к нему, как дуэлянт, сверкали глаза, пальцы конвульсивно сжимались и разжимались, похожие на когти хищной птицы.

— Да, я уехала, потому что боялась! За себя и за своего нерожденного ребенка! Твоего ребенка!

Ежи побледнел, пошатнулся. К королеве скользнула служанка, что-то шепнула на ухо.

— Пани Кристина, лгать нехорошо.

Кристина развернулась к королеве.

— Не сойти мне с этого места, коли я лгу, ваше величество…

— И не сойдете. Потому как крови у вас пришли не далее как позавчера. Были б вы в тягости — этого не случилось бы.

Пани Кристина сверкнула глазами.

— Ваше величество, да! Я совершила ошибку, оставив мужа! Но я слабая женщина! Я могла бояться! И я могу загладить свой грех молитвой и покаянием!

— Вот и загладите. В монастыре, после пострига.

— Но я не хочу!

— А тогда вас будут судить по обвинению в предательстве.

— Ваше величество?!

Марфа людоедски улыбалась.

— А как это еще назвать? Вы предали своего мужа, а значит, могли предать и страну. И возможно, так и поступили. Иначе как бы вы добрались со значительными ценностями до столицы, когда кругом рыскали татары?

Кристина побледнела.

— Вас, определенно, нужно допросить со всей строгостью…

— Ваше величество! Помилосердствуйте!

Марфа покачала головой.

— Нет, пани Кристина. Выбор у вас прост. До завтра вы решаете, кто вы теперь — предательница или смиренная инокиня. Подумайте.

Королева развернулась и вышла из комнаты, оставляя пана наедине с его женой.

Кристина упала на колени.

— Ежи! Прости меня, умоляю!

Ежи покачал головой.

— Я тоже просил тебя.

— У тебя есть другая?! Кто эта дрянь?!

Ежи усмехнулся.

— Кристина, у тебя есть время до завтра. Прощай.

Развернулся и вышел.

Пани Кристина осталась одна. Глухо стукнул засов. Женщина бросилась к окну — высоко. Разобьется. К двери… но выхода не было.

Его вообще не было.

Женщина опустилась на кровать. По щекам ее катились горькие слезы. Ну как же так, как так?!

* * *

Марфа благосклонно смотрела на Барбару. Ей по сердцу была эта девочка, которая готова была за любимым и в огонь, и в воду.

Девушка же смотрела на королеву — и не отводила глаз.

— Ваше величество, вы можете думать обо мне дурно…

— Но я так не думаю. Вот предо мной две женщины. Одна уехала, вторая осталась, хоть и грозила ей опасность. Любовь — такое дело…

— Я люблю Ежи, но разве мы сможем быть вместе?

Марфа пожала плечами.

— Лично я не вижу никаких преград. Почти.

Бася вздохнула. Она-то как раз их видела. Там, в Каменце, все было легко и просто. Тетка уехала, бросив Ежи — самого лучшего, доброго, умного, любимого и вообще замечательного. И их ждала неминуемая смерть, и Басе казалось, что она обязана сказать ротмистру о своих чувствах.

Пусть он даже ее не любит. Но, может быть, Ежи позволит ей быть рядом?

Она не ждала взаимности, и, когда оказалось, что он — тоже любит, растерялась. А потом все стало легко и просто. На них шла громадная армия, разбить которую не было никакой возможности. А значит…

Им оставалось только умереть. И она молилась день и ночь, чтобы Господь не позволил ей пережить любимого, ведь самоубийство — это страшный грех. А ее сердце остановится в тот миг, когда Ежи не станет, и жить ей будет незачем.

Она бы кинулась вниз со стены Каменца, но вот жить…

К жизни она оказалась не готова. В другом мире оставалась жена Ежи, в другом мире был Краков… И сейчас ей предстояло жить — здесь. А как?

Она просто растерялась.

Марфа смотрела на нее почти с материнской улыбкой.

— Бася, вы позволите называть вас так?

— Да, ваше величество.

— Первая преграда к вашему счастью — пани Кристина. Но я на нее разгневана, ваш муж… да-да, я считаю Ежи вашим мужем и никак иначе — тоже. Так что ей предстоит отправиться в монастырь. Я ведь правильно догадываюсь, их семейная жизнь не была счастливой?

Бася покраснела до мучительного свекольного оттенка. Марфа покачала головой.

— Если бы пани Кристина вела себя иначе и осталась с мужем — я не стала бы помогать вам. Но теперь уж — что сделано, то сделано. Так что одно из препятствий вполне устранимо. Второе… Клан Езерковских.

Бася кивнула. Она тоже об этом думала. Им с Ежи просто не дадут жить спокойно.

— Мужу они пока нужны, а потому придется уехать вам.

— Ваше величество?

— Я поговорю с братом. Ему нужны такие люди, как Ежи. Скажу более, я напишу сестре, принцессе Софье. Если она возьмет вас под свое покровительство, можете считать свою жизнь устроенной.

— Благодарю вас, ваше величество!

Марфа чуть пожала плечами.

— Не стоит. Дайте мне обещание, что вернетесь, когда все утихнет. Да. Вам придется лет десять провести вдали от родины, пока болото успокоится, кто-то умрет, кто-то уедет… но потом вы сможете вернуться домой. У вас есть дом — и он здесь. Помните об этом.

Бася упала к ногам королевы. Марфа подняла девушку и вручила с рук на руки удачно зашедшему пану Ежи. Чуть вздохнула.

Так она мужа не любила.

Не дано?

Наверное. Но все равно чуть грустно. Что ж, она поможет этим влюбленным. Грех не посодействовать им, настолько они подходят друг другу, так у них глаза светятся…

Кристину, конечно, жалко, но… она поступила не как благородная панна и не как верная жена. Этого достаточно для осуждения. Конечно, расплата слишком жестока, но как знать? Может быть, в монастыре она себя и найдет?

Посмотрим…

* * *

Первой письмо получила Софья. Даже раньше отца — тому писали официально, а ей — нет. Марфа накидала несколько строчек — все живы, все целы, победили, возвращаются!!!

И Софья засияла.

Живы!

Возвращаются!!!

Вот так и не понимаешь, насколько тебе дорог и ценен человек, пока перед тобой не встает страшная опасность потерять его. И дай бог, чтобы потом поздно не было.

Софья перекрестилась и направилась в церковь, к Аввакуму.

— Батюшка, поговорить надо…

Аввакум привычно кивнул. Что-что, а исповедаться у девушки привычки не было, так разве что она формально выполняла свой долг. Но говорить с ней было удивительно интересно. Неординарный ум, странные, нелогичные вроде бы суждения, но неожиданно верные решения. И… вера?

Религиозной он Софью никогда не назвал бы. Она верила не так, как его духовная дочь, Феодосия Морозова, вовсе нет. Она могла не соблюдать те или иные каноны, могла неуважительно отозваться о ком-то из церковников — могла. И в то же время, где-то глубоко внутри ее было твердое убеждение, что Высшая сила — есть.

Бог?

Возможно.

Но что-то такое точно есть… а уж как к нему прийти — эта дорога у каждого своя. Аввакум собирал эту информацию по кусочкам, складывал свое мнение, как мозаику, — и все чаще убеждался, что оно — верно. Да, еще бы лет десять назад — он бы просто тряс девчонку, пока не выбил бы из ее головы всю дурь. Сейчас же…

Он пытался понять.

— Что случилось, Сонюшка?

— Поляки выгнали басурман. Батюшка… польская церковь к нашей близка…

— Та-ак, — мгновенно заинтересовался Аввакум.

План Софьи был дерзким до чрезвычайности.

Рано или поздно, Михайло дозреет до того же, до чего и они — провести церковную реформу. И хорошо бы, чтобы сделал он это так… это уж церковникам решать, какие каноны и как покромсать можно, но две страны тогда сестрами станут, когда у них общая вера будет.

— Ляхов — в православие?

— Батюшка, мы ж свои книги изучали — и сколько в них закладочек нашли, кои будут нашу веру по камешку подтачивать? Вот и им бы такое же заложить, чтобы в нужный момент они сами пришли к православию.

— Софья, ты понимаешь, что это труд каторжный…

— Еще как. Только и выбора у нас нет. Наше православие надо чуть адаптировать, ну, то есть, пригладить, чтобы оно даже ляхам понятно было. А их книги надобно будет так поправить, чтобы они с нашими сочетались. Тогда в нужный момент и слияние легче пройдет.

Аввакум в шоке смотрел на девушку, восхищаясь дерзости ее замысла. Да уж, не по воробьям из пушки…

— Цель достойная…

— А еще Степан пишет с Сечи. Он там сейчас свои порядки устанавливает — и им тоже священники нужны…

— Ох, Сонюшка, знал бы я, сколько мне поднять придется — сам бы в Сибирский острог побежал, в ноги б кинулся, чтобы в яму обратно сунули…

Но глаза Аввакума светились. Он же борец по натуре, ему такие преграды — только в задор. Софья это отлично понимала — и улыбнулась в ответ.

— Не-ет, батюшка, так легко вам отделаться не удастся. Сначала поработать надобно, смену себе вырастить…

— Смену… вот от кого мне истинная польза, так это от твоего братца Ванечки. Умен мальчишка не по годам…

Софья довольно улыбнулась.

— Так ведь не он один у вас…

— Истинно так.

Денег на образование никто не жалел, так что Аввакум заказывал и получал книги, пергамент с чернилами в любых количествах, все, что требовалось, а потому и учеников, кои решили избрать для себя стезю служения Богу, в царевичевой школе уже набиралось десятка два. Умные, серьезные, с живыми душами — да разве он раньше думал бы о таком? Разве мог бы мечтать?

И богослужебные книги, и их исходники они все вместе разбирали и переводили, и натыкались на такое… ей-ей, Аввакум и сам не знал сейчас, какой он толком веры.

Православной — и сие точно.

А никонианство там, старообрядчество, двуперстие, троеперстие…

Он — православный. И точка.

А сейчас Софья предлагает расширить границы.

Смогут ли они?

Справятся ли?

Не наломают ли дров?

— А вы медленно, осторожно, крохотными шажочками… даже если наши правнуки к этому придут — так нами ж заложено будет, — подсказала Софья.

Протопоп пристально посмотрел на девочку.

— Сонюшка, я подумаю…

Ответом ему была улыбка.

Подумает?

Значит, уже что-то да сделаем! Дай-то Бог!

* * *

Алексей с Иваном как раз коротали время за игрой в нарды. Пир все еще шел, но там было уже неинтересно. Все перепились до такой степени, что под столами валялись. Сплетен — и тех уже не узнать было.

Первым в свои покои удалились король с королевой, за ними гости… в дверь робко поскреблись.

— Пан Володыевский принять просит…

— Проси.

Нарды были сдвинуты, Алексей улыбнулся, приветствуя по всем правилам рыцаря, вошедшего под руку с Барбарой, Иван тоже поклонился, поцеловал красавице ручку… не была Барбара так уж хороша по тем временам. Ни стати, ни бюста — невысокая, хрупкая, словно веточка, но таким счастьем светились ее глаза, такая нежная улыбка играла на ее губах… она и вправду любила своего рыцаря.

— Государь…

Польским языком отлично владели все присутствующие — на нем и велась беседа из уважения к паненке.

— Рад видеть тебя, Ежи. И поздравляю… твоя невеста — редкая красавица, а о ее мужестве еще легенды сложат.

Бася зарделась маковым цветом, присела в полупоклоне. Иван невольно подумал — а что бы, коли Софья надела местное платье — длинное, пышное, расшитое кружевом, с глубоким вырезом? Как она бы выглядела?

— Государь, ее величество сказала мне, что переговорила с вами…

— Верно, Ежи. Я еще раз предлагаю тебе и твоей жене, — серьезный взгляд на Басю, — ехать к нам, на Русь и служить мне. Полк дам, жалованьем не обижу, жена твоя будет жить в Дьяково вместе с царевнами, и заботиться о ней будут, как о родной. А захотите дом свой поставить — поможем, там, глядишь, и земель пожалуем, если сам остаться захочешь.

Ежи поклонился.

— Благодарствую, государь.

Алексей Алексеевич усмехнулся. Благодарствует?

За что? Ежи отличный командир, лихой рубака, просто он не политик, не первый, он ведомый — и отлично это понимает. То есть — ценный кадр. А им ведь еще воевать предстоит. Так что…

Невелик труд — пригреть влюбленных. Он за то куда как больше получит.

— Государь, у меня есть несколько людей, которые хотели бы поехать на Русь…

— Так пусть приходят. Либо ко мне, либо вот — к боярину Морозову. Поговорим, посмотрим, рады будем. Коли они твои друзья, так лучшей рекомендации им и не надобно.

И верно — Володыевский подбирал друзей по себе. Храбрых, отлично владеющих оружием, не всегда умных и дальновидных, но в основном — честных и порядочных.

Ежи расплылся в улыбке.

— А еще, государь, хотелось бы мне попросить…

— Слушаю?

Алексей улыбался, намекая, что для вас — любой каприз. И то верно, коли б не Володыевский, далась бы так легко победа али нет?

— Это я попросила… государь, — Барбара отчаянно краснела, но держалась. — Мы с Ежи обвенчаться хотим, а отца у меня нет. Ежели вы меня к алтарю поведете… без вас погибли бы мы все там, так бы и пропали. Благодаря вам мы с Ежи вместе… Конечно, свадьба будет тайной…

Она смешалась и окончательно замолкла. Алексей и Иван переглянулись, с веселой улыбкой, понимая друг друга без слов.

А ведь идея неплохая!

И свадьба эта вовремя… кто вспомнит о пани Кристине, которая волком выла, отправляясь в монастырь? Михайло лично распорядился, чтобы ее постригли как можно скорее, а Анджей Тшебинский, епископ Краковский, добавил от себя, что сам все проверит. Ему тоже поступок пани Кристины не по душе пришелся.

Лично Ежи и горя было мало.

Не любя, женился он на приданом, вот и не думал о супруге лишний раз. Случись что с Басенькой, даже захворай она простудой — был бы он куда как более безутешен. Впрочем, и племянница не сильно плакала о своей тетушке, которая мало того, что издевалась над девушкой за ее некрасивость и неумность — так еще и вышла замуж за мужчину, без которого для Баси ни солнца, ни звезд не было.

И сейчас нашла Бася, может быть, что и лучший способ заткнуть рты всем сплетникам.

Победа, свадьба, пусть тайная, но… распустите после такого гадючьи жала, а? Рано или поздно все тайное явным станет, но ежели один король благословляет, а второй невесту к алтарю ведет… Не распустят, побоятся. Тем более что и замена у них есть — Собесский. Ходит, гуляет среди панов сплетня, что загубил он две невинные души за то, что те правду о его супруге узнали.

К тому же, женской мудростью понимала Бася, что здесь они победители, а на Руси еще что будет… да и подарки свадебные тоже к месту придутся. Ей гнездо обустраивать надо, опять же, поддержка русского царевича лишней не будет…

Алексей Алексеевич медленно кивнул и склонился к нежной ручке.

— Панна, почту за честь передать вас будущему супругу.

Бася расцвела улыбкой.

— Благодарью вас, госьударь…

На русском она говорила плохо, но видно было, что девушка старается, и это растрогало мужчин.

— А когда свадьба? — вмешался Иван Морозов.

— Так через пять дней, как платье Басеньке дошьют…

Ежи скромно умолчал, что через три дня постригут в монашество пани Кристину, и станет он свободным человеком…

Парни переглянулись, и Иван скрылся в спальне, чтобы вернуться через пару минут с небольшим таким сафьяновым мешочком.

— Так пусть уж платье шьют под эту безделицу…

В султанском шатре нашлась и кучка женских драгоценностей. Ваня, конечно, ими не побрезговал — и теперь, с полного согласия своего короля, дарил Барбаре одно из них — роскошное ожерелье-воротник, выполненное в виде соединенных между собой цветков. Неизвестно, кто его делал, но синяя эмаль оттеняла роскошь золотых колокольчиков, бриллианты блестели капельками росы на цветах, сапфиры составляли части лепестков…

Бася восхищенно ахнула, Ежи поклонился…

Алексей подумал, что отъезд придется отложить дней на пятнадцать… ничего.

Переживем.

Добрые отношения укреплять надобно.

* * *

Алексей Михайлович наконец получил известие о победе… и был несказанно горд сыном!

Софья простила отцу за это — все, что угодно. Он просто светился.

А то как же!

Давний враг, страшный враг, а Алексей возвращается домой. Выступить против десятикратно превосходящего войска, а вернуться, потеряв от силы десятую часть своего. Вернуться с победой!

Оставался вопрос — чем его награждать.

Вот тут Софья и полезла к Любаве.

Дело в том, что на Руси не было орденов. Вообще. Они еще не вошли в моду или еще не придумали… но идею Софья подсказала молодой царице. А та скромненько намекнула мужу.

Мол, так и так, дорогой, может быть, нам учредить что-то вроде государственного знака отличия для тех, кто побеждает, для военных…

Как назвать?

Эм-м-м… вопрос, конечно, сложный. Например, в честь былинного богатыря, Ильи Муромца. А что?

Святой, богатырь, победитель, землю Русскую защищал, лет тридцать тому назад канонизирован… грех не уважить такую память?

Стоит ли говорить, что Алексей Михайлович принял идею «на ура»? Да настолько, что придворные ювелиры с ног сбились. Надо было придумать эскиз, подобрать камни, выполнить в металле… и СРОЧНО!!!

А то ведь скоро защитники вернутся, а приличные драгоценности за один день не делаются, это всякий знает.

Софья, глядя на это, едва удерживала язык за зубами, так ей хотелось предложить ввести еще и орден Святой Троицы. А что?

Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович… геройствовали вместе?

А чего одному тогда почет, а этим двум незачет? Даешь Святую Троицу! Или хотя бы святую триаду!

Молчала, стараясь не опошлять момента. Молчала рыбой. Тем более что орден получался интересным. Что может быть символом героя? Портрет? Так кто его знает, какой он при жизни был. А потому для ордена была выбрана… булава. Меч и булава, выложенные бриллиантами, скрещенные вместе на голубом эмалевом медальоне в виде звезды с семью лучами. И красивая, но нарочито простая цепь, чтобы не отвлекала от главного.

Все изящно, аккуратно, достаточно заметно…

И давать такие ордена далеко не каждому, только тем, кто кровью заработал.

Алексею Михайловичу так это дело понравилось, что он распорядился придумать еще штук пять орденов. А что?

Ну оч-чень удобно. И наградил, и казне не в убыток.

Это Софья, конечно, ехидствовала сама с собой. А Алексей Михайлович о таком не думал. Он просто был счастлив, что сын возвращается.

Бояре, конечно, шушукались по углам, но все же не сильно. Как-никак, победитель. Да кого!

Османов!

Тут поневоле начнешь язычок прикусывать…

* * *

Письмо пришло за два дня до свадьбы.

Михайло ходил весь день задумчивый, а потом-таки поделился с Марфой.

— Возьми, радость моя, ты же читаешь на латыни…

Читала. Хоть и не слишком хорошо, ну да за последние пару месяцев получше стало. Марфа взяла свиток, поглядела на печать…

— Священная Римская империя… та-ак…

Леопольд Первый.

И что нам пишет император?

Вещи были написаны достаточно интересные, так, что Марфа даже скопировала письмо для брата. А что?

Важно!

Поздравляет с победой над погаными нехристями. М-да, сразу видно, что шпионская сеть у него налажена на славу.

И аккуратно интересуется планами русских. А что — Азов они заняли, что далее делать будут? Не известно ли венценосному брату?

Да, и говорят, что королева в тягости, возможно, если будет мальчик, не стоит ли им поговорить о помолвке?

К тому же, если Польша окажет помощь соседу в священной и праведной войне, империя будет ну очень признательна…

Морально.

Денег все равно нет.

Марфа вздохнула, поглядела на мужа.

— Что ты хочешь делать, любимый?

— А что тут можно сделать? Сообщу обо всем твоему брату. По крайней мере, один союзник у него будет в войне с турками. Пусть согласуют.

— Да, война будет…

Марфа и не сомневалась. Любой султан, останется ли Мехмед, придет ли кто-то еще, обязан будет одержать хотя бы одну победу и примерно наказать наглецов, которые покусились на одряхлевшую, но вполне еще мощную Османскую империю.

— И я не останусь в стороне, — заверил жену Михайло. — Я слишком благодарен моим родственникам.

Марфа улыбнулась. Не «твоему отцу, твоему брату…». Нет.

Родственникам.

Вот что важно.

— А помолвка? Коли у нас сын будет?

— Обязательно будет. Но с помолвкой мы подождем. Вдруг ему так же повезет, как мне?

Его величество заключил жену в объятия. Марфа уткнулась ему в плечо и тихонько улыбнулась.

Конечно, повезет.

Она постарается.

* * *

Свадьба вышла роскошной.

Героический жених, бледная от волнения невеста, которую вел к алтарю русский королевич…

Да и свой король уже пообещал Володыевскому, что станет крестным отцом его первенца. Такое благоволение!

Венчал пару как раз краковский епископ Анджей Тшебинский. А кто еще имел право?

Пусть он иногда и чуть хмурился, вспоминая о приличиях, но потом мысленно махал на это рукой. А и то — правильно они делают. Сейчас Володыевский — герой, Бася тоже не просто так, а женщина, которая не покинула его перед лицом опасности, готовясь сложить свою голову рядом с любимым. А потом, схлынет победный угар — и пойдут шипеть… гадюки.

Нет уж, пусть сейчас все решено будет.

Пусть свадьба и тайная, и присутствуют всего с десяток человек — не важно! Сплетни все равно разойдутся, просто потом, после отъезда героев. И пусть…

Торжественно пел орган, сплетались голоса певчих — и никто и рядом не вспоминал, что русский царевич — немного другого вероисповедания. Вот еще, мелочи…

Лично Михайло был этим весьма доволен. И глядя на сияющие лица молодых, шепнул жене:

— Вот и им бы повезло, как нам с тобой…

Марфа послала мужу нежную улыбку.

Может, и не любил ее сначала супруг, да сейчас уже о том и не вспомнит. Верно Соня говорила — любовь — это на сорок процентов понимание, на тридцать привычка. А уже остальное — страсть. Понять мужа несложно, привыкание обеспечим — это временем зарабатывается, а что до страсти — вон какими глазами смотрит, что тот кот на сливки…

А там и дети пойдут…

И ему даже в голову не приходит, что она тоже кое-что меняет. Просто на свой, женский лад.

Вот, то же платье невесты…

Бася в нем выглядит, как эльф, о которых рассказывала Софья. Легкая, воздушная, жених, вон, смотрит так, словно женщин в жизни не видел. А ведь придумала наряд сама Марфа, удачно сочетав с корсажем — гладкую юбку всего с одной нижней. И небольшой шлейф. А зачем на себя семь слоев ткани накручивать? Вырезы, разрезы, распахи…

Вовсе даже незачем. Чем костюм проще — тем лучше. Вот вышивка хороша, да жемчугом по белому…

Зато впереди юбка была чуть укорочена, так, что невеста не рисковала наступить на нее, а шлейф можно было перекинуть через руку так, что его никто не оттопчет.

Бася, к тому же, хрупкая, ей идет. Повезло Ежи…

А к тому же Михайло передал ему подарок к свадьбе. Бумаги на земли рядом с Днестром. Деньги тоже есть… укреплять, защищать, распахивать — и деревни строить. Милое дело. С управляющим они помогут, покамест Ежи будет на Руси…

Воины есть, время есть, а уж что дальше будет — только Богу ведомо.

Были бы все живы-здоровы, остальное приложится.

* * *

Степан Разин был весьма доволен.

Когда на Правобережную Украину пришло известие о гибели Петра Дорошенко, он не растерялся. Он и так объехал всех, кого можно, убеждая перейти под руку русского царя, а теперь уж развернулся во всю мощь!

Турки поганые гетмана убили! Да коварно, предательски…

Надобно мстить!

И кто бы не был с ним согласен?

Украина забурлила, словно кипящий котел. Степана Разина выкрикнули новым гетманом почти единогласно, при условии, что он отомстит за погубленного Петра. А мужчине того и надо было!

Конечно, отомстит! Все равно весной Алексей Михайлович будет Крым воевать. Вот он и пойдет!

Мстить туркам!

Самойлович, конечно, пытался выступить против, намекал, что хорошо бы его и на Правобережной Украине выбрать, дабы под одной рукой объединиться, но тут сыграла свою роль неприязнь Ивана к Руси.

Мстить-то надо было!

А с кем?

Да только с русскими, остальные на османов не пойдут. А значит, и гетман нужен другой, который будет хорошо с русскими ладить. Да и сам Иван только что Демьяна сменил, пока еще булаву он плохо держал. Веры ему пока было маловато, так что, не без поддержки и помощи Ивана Сирко, выкликнули Степана — и Разин был доволен.

Он уж и весточку от Фролки получил, порадовался, что жив-здоров братец. А более того порадовался малой весточке от царевны Татьяны.

Всего-то пара слов, зато каких.

«Верю. Люблю. Жду. Твоя Таня».

Что еще нужно, чтобы у мужчины крылья за спиной выросли?

Сейчас Степан спешно формировал войско взамен ушедшего с Дорошенко, но особо не свирепствовал. Найдется кому повоевать, а ему свой дом безлюдить неохота. А вот Самойловича надобно бы подставить, заявив, что коли не пойдет он мстить басурманам, значит, и булаву ему зря доверили. Правая рука да левая — они вместе должны быть, обе как одна. А он? На себя одеяло тянет, беды соседей ему не нужны? А еще в гетманы целился!

Вот, как-то так…

Работы предстояло много, но Степан ее никогда не боялся, а лидером он был от рождения. Кто-то артиллеристом рождается, а кто-то может вести за собой людей. Вот Степану это и было дано.

И он еще поведет свои войска на Крым.

Обязательно…

* * *

Триумфальное возвращение Алексея Алексеевича вышло… роскошным.

По улицам Москвы провели пленных турок, пронесли брошенные ими знамена, в том числе и зеленое знамя пророка, прошли строем полки, проехали полководцы, улыбаясь на все стороны и уворачиваясь от цветов…

Алексей Михайлович ждал сына у ворот Кремля.

Алешка спрыгнул с коня, царь крепко обнял его, троекратно расцеловал и перекрестил.

— Сынок!

— Батюшка…

И столько было в этих словах.

— Вернулся… надежа, опора, сила моя…

— Все в порядке, батя. Справимся… я тебя не подведу…

Бояре умиленно сморкались в бороды. Потом Алексей прошел к теткам, сестрам… первым делом — к Софье. И девочка не утерпела, с визгом повиснув у него на шее.

— Лешенька!!! Слава Богу!!!

Рядом приглашенная в покои боярыня Морозова так же упоенно тискала сына. Потом женщины переглянулись и поменялись. Теперь Софья упоенно тискала Ивана.

— Ванечка, спасибо за брата!

А то ж!

Потом было многое.

Награждение орденом.

Праздничный пир.

Отчет отцу о проделанной работе, о трофеях, о… да обо всем! Царь там, не царь, а любой отец в такой ситуации все из ребенка вытрясет!

Когда Алешка оказался у сестры, было уже глубоко за полночь. Но ему и в голову не пришло, что не надо приходить или что Софья может спать… ерунда!

Она его обязательно дождется. А разве можно иначе?

Так что парень был встречен вихрем сестринской любви. Девочка обхватила его за пояс, крепко прижалась, вдохнула знакомый запах — и только потом соизволила его отпустить.

— Живой, родной мой. Живой!

— Я же обещал вернуться.

— Я так за тебя боялась…

— А за Ваньку? — хитро прищурился брат.

— За вас обоих. Компотика будешь?

И только попивая из большого стакана вкуснющий вишневый компот, Алексей смог наконец расслабиться.

Только Софье он мог рассказать о том, как это страшно.

Когда ты принимаешь решение идти вперед — и знаешь, что там тебя ждут.

Когда посылаешь вперед разведчиков, и они возвращаются. С кровью на руках.

Когда разрабатываешь интригу — и делаешь это, чтобы уничтожить наибольшее количество народа…

Когда говоришь людям, что тебе нужны добровольцы, которые не вернутся — и шаг вперед делают несколько тысяч человек. А ты уже отбираешь из них тех, кто не один сын в семье, кто не имеет маленьких детей, кто…

Ты обрекаешь их на смерть, а возвращаются только двое. Из ста двадцати. И ты помнишь каждое лицо, каждый взгляд глаза в глаза…

Помнишь почерневшее лицо Фрола Разина. Он не упрекает. Он — понимает. И вот это еще страшнее.

Когда ты строишь планы, куда пойти и куда ударить, и отчетливо осознаешь, что ты не сможешь пойти в первых рядах. Ты будешь в резерве, чтобы показывать, кому и куда идти. А вот эти люди — они пойдут. И полягут, если ты рассчитаешь все неправильно.

Им — умирать. А тебе — помнить.

И это больно. И страшно.

Он говорил и говорил, стремясь выплеснуть хотя бы каплю, хотя бы мизерную долю своих переживаний, а Софья слушала. Она не утешала, она просто слушала и молчала. И держала брата за руку.

А на рассвете они заснули, как были — за столом. И Софьины служанки, приоткрыв двери, заглянули внутрь — и встали мертвой стеной перед всеми. Они не собирались никого пускать внутрь. Слишком это… личное.

Ругаться ни у кого язык не повернулся. Алексей Михайлович слишком хорошо помнил, как после своего первого похода плакал на груди у воспитателя. А коли брат пошел к сестре… так что в этом худого? На царевну Евдокию, которая попыталась было что-то вякнуть про неприличие, отец венценосный так цыкнул, что та с перепугу забилась в терем и не показывалась до вечерни. Но к тому времени уже и ребята проснулись и вышли.

А там и Ванечка приехал, едва вырвавшись от заботливой матери. Да не просто так — с подарками. Еще в дороге ребята выбрали то, что надо было отдать Софье. Кучу книг, бумаг, документов… и при виде ее сияющих глаз поняли, что не прогадали. Ради проверки Ваня подсунул и какую-то побрякушку, но та была небрежно отставлена в сторону и Софья опять занялась бумагами. А потом посмотрела на брата.

— Алеша… я сволочь, наверное…

— Соня?

— Но у меня есть подозрение, что весной нам будет выгодно попробовать оторвать у османов весь Крым. А не один Азов.

— Что?!

— Ну да! Вот смотри! Османам сейчас глубоко не до нас, они сейчас прикидывают, что делать с султаном. Да и Леопольд, хоть и сволочь, а не дурак. Он теперь им спасу не даст. Кстати, ему можно отписать, а в идеале — и Собесского к нему на помощь послать. Ты б отписал Михайле?

— Да он и сам не дурак, и мы это обговаривали!

— Вот! А мы можем заняться Крымом. Целиком. Ну ладно, хотя бы той стороной, где Перекоп.

— И зачем тебе Перекоп?

— А зачем нам под боком слишком умный Селим Гирей?

— Сонь, мы его не одолеем!

— Лешенька, родной мой, а шансы у нас хорошие. Османы его не поддержат, им бы самим разгрестись, особенно ежели Леопольд им бяки устраивать начнет. Пусть не своими руками, но деньгами-то мы ему помочь теперь можем! На подкупы, на войска, на наемников… А у нас… смотри — в Архангельске на верфях стоят наши корабли.

— Их уже сколько?

— Больше двух десятков. Да, сейчас они ходят во фрахте у купцов, но ведь мы сколько лет этим занимаемся? Успели и команды подобраться, и опыт приобрели какой-никакой. Пока вы там были — я специально справки наводила. Так вот, если что — пройти к нужному месту они смогут. Где по рекам, где на волоке — опыт есть. А на кораблях можно многое перевезти.

— Так.

— К тому же на Сечи сейчас Стенька окаянствует…

— И как же?

— Его гетманом выкрикнули взамен Дорошенко. Народ за ним идет с охотой. А он собирается присягнуть в верности нашему батюшке. А там и тебе, братик.

— Сестренка, а денег у нас хватит?

— Золото с прииска капает регулярно. Изумруды…

— Еще остались. Я не все раздал, да и привез много.

— Думаешь, отец поскупится?

— Нет, на такое дело — нет.

— А тебе бы как душевно было еще пару побед одержать. Бояре вмиг бы хвосты поджали. Да и… сам понимаешь, военные — это каста.

— Каста… ах да. Помню…

Про Индию Софья тоже рассказывала брату. А что? Знать-то надо. Англы вон вовсю колонизируют до чего доберутся… кстати, надо выяснить, что у нас там с Америкой. И ежели что — помочь индейцам. Как?

Да просто. Грабить и топить английские корабли. Нанимать каперов. Приплачивать пиратам, чтобы делали то, что удобно Софье. Вроде как одиссея достопамятного капитана Блада в эти времена происходила? Или чуть позже?

Когда ж вы губернаторствовали, сэр Генри Морган?

Софья положила себе всенепременно узнать. Да и с испанцами неплохо бы сдружиться. Хотя… бесперспективно.

Там на троне Карл, правит его мать — Марианна, причем сам король из Габсбургов, а с теми лучше не родниться. Там ничего хорошего не будет. А вот насчет пиратов надо узнать.

Какая у них основная проблема?

Да пушки, корабли и место.

И если первые две решаемы, то вот стоянка… Тортуга и д’Ожерон?

Софья чертыхнулась про себя. Знать бы, знать бы, где падать! Да она бы от книг по истории не отрывалась!

— Так вот, Алешенька. Если у тебя будет свое войско…

— Я помню. Любое государство сильно своими войсками. И коли народ не будет кормить свою армию, то будет кормить чужую.

— Так что тебе придется проследить, чтобы все солдаты получили свою долю за поход…

— Сегодня же. Сам все проверю.

Софья сжала руку брата. Посмотрела на Ивана.

— Ванечка, зная тебя… ты мне потом расскажешь все с цифрами?

— Разумеется, Сонюшка!

Спохватились ребята вовремя. К трофеям уже попытался протянуть лапки Иван Милославский, заявив, что надобно бы опись составить, а уж потом и награждать…

Да и к чему солдатам? Все равно пропьют…

Вот тут Алексей и цыкнул на родственничка.

Царь даже не вмешивался, слыша, как сынок треплет дядюшку за перья. И такой-то он, и сякой, и разэтакий. И никто его к трофеям рядом не подпустит. Потому как все переписано до него. И коли Алексей чего по описи недосчитается — так сразу казнить будут, не разбираясь. Развелось ворья! Ничего, Болото большое, на всех хватит!

Мало того, часть денег Алексей считает совершенно необходимым сразу потратить. И заказать у купцов одежду и оружие. И пусть только кто-то попробует ему возразить!

Более того, царевич своих людей посадит все проверять. Сколько поставили, что поставили, какого качества…

И ежели что не так…

Шкуру спущу и голым в Соловки пущу! И на Соловки тоже! Доедете — разберетесь, как там говорить правильно!

Казнокрады!

Алексей Михайлович сына не поддерживал. Не потому, что выступление не понравилось, нет. А просто — зачем?

Алешка отлично справляется сам, вот пусть и учится управляться с этой оравой. И верно, бояре переглядывались с весьма недовольными лицами. Ну да, опись трофеев не была секретной, опять же, пленные только чего стоили — беи, паши… за них можно было сорвать неплохой куш. А еще Алексей привез и других специалистов. Не все ж только воевали раньше. Там и кожевники были, и скотники, и оружейники с кузнецами, да кого только не было! Оставалось только общий язык найти, а уж на то Ибрагим есть, Лейла… кстати — троих девчонок-турчанок сразу отвезли именно к ней. Патрик и повез, радовать супругу и объяснять, что это не конкурентки, а кадры для школы. А так, дорогая, вот я тебе привез. Шкатулку с драгоценностями!

И вообще — надобно еще десятка два пушек заказать, только особенных. А лучше четыре десятка. Или шесть! Эта мысль Алексею пришла в голову, когда они батареи захватывали.

Не нужны крупные и тяжелые пушки, которые развернуть — целая трагедия. Нужны — мобильные.

Да, против крепостных стен они будут бесполезны. Но против любых войск в поле — это ж спасение!

Легкая пушка, на телеге, запряженной двумя лошадьми, заряжается картечью, выстрелила — и деру. А уж как это правильно сделать, как отработать… а посмотрим. Время есть, желание тоже, а вот против татар…

У них-то не крепости, у них конница! И мобильные пушки сберегут много жизней.

Так что — деньги вкладываем в развитие артиллерии. Вот.

К тому же осень уже, дороги раскисли… к Азову надо будет ранней весной выдвигаться. Ромодановский продержится, он умный, да и Воин Афанасьевич не лаптем щи хлебает. Царевну Анну жаль, грустит она без мужа, ну да ничего. Вернется, никуда не денется. Сбережем! А за зиму — готовиться, готовиться и еще раз готовиться.

* * *

Михайло Корибут смотрел на свою шляхту и довольно улыбался. Так-то, присмирнели! Сейчас, когда турок разбили, когда за его спиной встала грозная тень русского государя — никто вякнуть не смеет. Хотя нет. Затаились. Теперь они по-тихому шипят, но это дело времени. Самых активных шипунов мы выявим и выловим, никуда не денутся. А пока…

— Ясновельможные паны, мой любезный тесть, русский государь Алексей Михайлович просит нашей помощи.

Слова упали камнем в воду — и круги пошли страшенные. Кто ногами топал, кто саблей звенел, а кое-кто и усы подкручивал, интересуясь вопросом.

— Он желает этой весной на Крым идти. И просит у нас помощи ратной силой.

Шляхта загудела в три раза громче. Михайло тяжело оперся на подлокотники кресла.

— Я решил, что мы ему поможем. Коли удержат они Азов, так пойдут к Перекопу, а нам то выгодно. Все меньше стервятников на нашу землю приходить станет!

— Вот коли бы и крымчаков под Каменцом разбили! — вякнул пан Пшетинский[14].

«Коли б у бабушки хрен был, была б она дедушкой», — захотелось сказать Михайле. Но вместо того он усмехнулся.

— Ваша правда, пан.

Пшетинский, которого обычно в лицо дураком не звали только потому, что саблей он владел преотменно, мигом приосанился, провел по усам — могем!

— К пану Володыевскому у меня претензий нет — он крепость оборонял и отстоял Каменец. К русскому царевичу тако же — он пришел ворога с нашей земли выгнать. А вот коли пан Собесский врага не добил — надобно его и домучить.

Пан Собесский мрачно вскинул голову. А так-то. Кому плюшки, а кому и другое. Заслуги вроде как и общие, а врагу-то ты уйти дал?

Дал…

И чхать, что ты в крепости в осаде сидел. Государя оправдания не интересуют. Напортачил — исправляй.

— Так что попрошу я пана сказать мне, сколько и чего ему надобно для похода к русичам. А уж за зиму и решим, куда идти, откуда бить…

Собесский мрачно кивнул. Видимо, осознал, как его подставляют. Но угрызений совести Михайло не испытывал. Он король новый, приведенный, его власти и трех лет-то нет, чудом удержался. А тут — такая альтернатива бродит. Как прежнего короля выжили, так и его попросят, на Собесского заменят, особливо если он начнет шляхту прижимать. А он начнет.

Ему сильное государство хочется, трон сыну передать хочется, так что…

Надо выбить всех драконов, потом и змей вытравим…

К тому же…

Буквально день назад получил Михайло письмо от Франца-Иосифа. Король заново писал, что рад за своего царственного брата — и собирается весной в поход на подлых басурман. И не желает ли брат Михайло…

Брат не желал, а потому вежливо отписал, что у него уже уговор с русичами. Что ему даст, если Франц-Иосиф вторгнется к туркам?

Нет, тому-то понятно, он много проблем решает. А самому Михайле?

Турки к нему теперь лет пять не полезут, кабы не больше. У них ядовитые зубы повыдерганы. Им бы не чужое хватать — свое удержать. А вот татары…

Эти могут вернуться, могут. А коли с русичами сцепятся… Михайло только рад был оказать помощь такому богоугодному делу.

1673 год, январь

— Смотри, Алешенька. Все заряды будут одинаковыми. По весу, более-менее по форме, да и пушки будут одинаковыми. Мы их по одной мерке лили.

— То есть не важно, какой заряд и какая пушка? Грузи да стреляй?

— Именно!

Преимущества стандартизации и унификации Софья понимала, а когда ей удалось втолковать то же самое Воину Афанасьевичу, который, не удержавшись, примчался из Азова, мужчина просто плешь кузнецам проел.

Опять-таки, ежели раньше пушки отливались в одной глиняной форме, просто на изготовление которой уходили месяцы, то сейчас форма стала разборной. Ее сделали в количестве одной штуки. Потом тщательно измерили веревочкой с узлами — и по тем же размерам принялись делать еще два десятка таких же форм. И так для всего. Лафет, цапфа… даже снаряды.

Мастера рычали и ругались, но Софья была неумолима — и Воин Афанасьевич жестко принялся строить кузнецов. И странное дело — сам быстро оценил преимущества. Если же деталь отливалась, чуть отходя от формы — ее приходилось доводить вручную. На доведенной разрешали ставить клеймо и за нее платили — и хорошо, и не задерживая деньги.

Так что пару месяцев люди поворчали — и успокоились. А что?

От них ведь ничего сверхъестественного не требуют, просто клиент всегда прав. А уж если клиент — царевич…

Так отлили уже два десятка пушек. А потом и больше будет, недаром Алексей Алексеевич попросил трофейные турецкие. А что?

Металл есть, надо просто привести его под нужный стандарт. И работали.

Готовились к походу. Пока Турция слаба, пока есть возможность — на Азов!

Зря Селим Гирей не подумал о венике, который легко ломать поодиночке.

* * *

— Ваше величество, умоляю вас, не разлучайте меня с супругом! Вы и сами счастливы с королевой, вы можете понять, насколько тягостна мне будет разлука с Яном.

Марфа пристально разглядывала женщину, которая разыгрывала комедию перед троном. Да еще в присутствии кучи придворных, почитай, вся шляхта тут.

Мария Казимира Луиза ла Гранж д’Аркьен. Марысенька Яна Собесского.

Красива?

Да нет, скорее хорошо прорисована. Белила, румяна, все по последней французской моде. Платье в два обхвата, небольшой шлейф. Лицо яркое, умное…

Темные волосы — явно парик. Темные глаза, красиво очерченные помадой губы, длинноватый хищный нос. Общее впечатление — стерва. Или даже стервятница?

Но впечатление она производит сильное. Вот, Михайло уже поплыл, жалеет бедную девушку… Марфа резко вонзила коготки в ладонь супруга.

Им этот поход нужен, как воздух!

Здесь Собесский — победитель. Там, в Москве… глядишь, еще и голову сложит. Братик позаботится. А нет — так, может, у него амбиций поубавится, перестанет на корону заглядываться. Да, сплетни оказались хорошим ходом, но жену Ян не выгнал — и теперь сия дама распиналась перед королем.

Его величество взглянул на жену. Марфа чуть закатила глазки, намекая, что ей нужен воздух…

— Дорогая, тебе плохо?

— Да, дорогой. Такая вонь от этих духов… просто с ума сойти!

Мария Казимира тут же удостоилась гневного взгляда. И верно, Марфа во время беременности хоть токсикозом и не страдала, но притворялась, что не переносит сильной вони. Так что благородным панам пришлось начинать мыться, хотя бы иногда. И то сказать — Польша, она рядом с Русью, а после победы русских любили. Не везде, нет, но…

А на Руси-то моются, баня, опять же…

Марысенька же, по французской моде, облилась дорогими духами, прежде чем явиться пред королевские очи. Но если раньше это понравилось бы Михайле, то сейчас он отчетливо вдруг осознал, что этот запах прикрывает вонь немытого тела. И, сверкнув глазами на пани Собесскую, помог жене подойти к окну.

Никто и не заметил, как Марфа шепнула мужу на ушко пару слов. Ну, почти никто…

Лицо короля прояснилось. Подождав, пока жена придет в себя, он обернулся к пани.

— Пани Мария, я не могу послать вместо вашего мужа кого-то другого. Но понимая ваше отчаяние, я дозволяю вам ехать вместе с ним.

Марфа захлопала в ладоши.

— Ваше величество, как вы мудры. — И уже Марии: — Будете на Москве, не сочтите за труд передать письмецо моей сестрице, Сонюшке?

Ну и что оставалось при таком раскладе Марысе?

Еще бы пару минут — и она сказала бы, что беременна, придумала бы хоть что-то… но поздно. Король лично увел побледневшую жену. Аудиенция была закончена, а отвергать королевскую милость?

Самоубийцей пани отродясь не была.

Сдаваться она также не привыкла.

* * *

На столе в невзрачном бронзовом поставце горела свеча. Чадила, потрескивала, явно не из лучшего воска слеплена… мужчина нахмурился, глядя на это. А всего пару лет назад он был обласкан со всех сторон, его уважали, побаивались…

Всего пара лет — и как все изменилось.

Легкий стук в дверь прервал его размышления.

— Дозволь войти, отче?

Симеон кивнул, глядя на мужчину. Молодой, перспективный… К тому же, что важно, — принял монашество здесь, на Руси, умен, хорош собой — то есть возможны разные комбинации.

— Входи, Сильвестр.

Мужчина чуть поклонился, плотно закрыл за собой дверь.

— Зачем вызвал, отче?

С Симеоном Полоцким Сильвестр познакомился почти десять лет назад — и быстро стал его учеником и последователем. Хитрому иезуиту не составило труда обработать юношу — и Сильвестр смотрел на мир его глазами. Впрочем, последнее время общались они мало и редко. Сильвестр жил в Молченском монастыре, там принял монашество, но получил записочку от учителя — и примчался. Это хорошо.

— Попросить тебя хочу, брат.

Сильвестр приосанился. Как же, брат, не абы кто…

— Ежели то в моих силах…

— В твоих. — Симеон некоторое время ходил вокруг да около, прощупывая собеседника, но потом, видя, что мужчина по-прежнему верит ему, решился. — Хочу тебя попросить съездить в Дьяково.

— Так туда же…

— Верно. Поговорю я с одним человечком, пусть он тебя государю царевичу представит. А ты уж расстарайся, чтобы приняли тебя, а то и попросили детей учить. Надобно мне знать, что в Дьяково творится.

— Зачем, отче?

Симеон скорчил рожу больного за отечество.

— Там ведь Аввакум, брат. А этот волк… не станет он бараном, никак не станет. И я боюсь за детские души. За душу царевича, царевен… страшно мне. Меня туда не допускают, а вот ежели ты съездишь, ты наверняка разберешься.

Сильвестр задумчиво кивнул.

Симеон утроил дозу меда и елея — и наконец обработка дала свое. Сильвестр задумчиво согласился, что действительно — нехорошо, чтобы такой вот бунтовщик да раскольник… но ежели он раскаялся — то это хорошо.

Симеон кивал, поддакивал, мороча голову монаху, — и наконец решил, что задача выполнена.

Ему нужно знать. Потому что иначе он не сможет принять верного решения. Орден иезуитов силен, они могут сделать так, что Алексей Алексеевич не вернется из похода. Но он ли главная опасность?

Давно уже казалось Симеону, что кто-то стоит за царевичем, направляет его, подсказывает и подталкивает. Но кто?! Войди он в ближний круг царевича, он бы точно знал! Только кто ж его туда пустит?

А знать надо…

Развеять или подтвердить его подозрения мог только Сильвестр.

* * *

О попытке отравления Марфа вспоминала с ужасом.

Бог отвел, не иначе. Потом, потом она уже с благодарностью вспомнит о сестрице. И об Ибрагиме, который учил распознавать яды.

А тогда…

Они с мужем как раз расположились в ее спальне. Смеялись, шутили, муж гладил ее вполне уже выдающийся живот, наслаждаясь тем, как дитя бьет пяткой.

— Мальчик будет!

— Даже если сразу и не получится — я тебе потом еще детей рожу. Сам знаешь, нас у матери много было…

— Нет уж, дорогая. Не больше пяти детей. Не хочу, чтобы ты родами себя состарила раньше времени, да и опасно это.

— Все женщины рожают, а мы крепкие.

— Все равно я не хочу тобой рисковать. Я тебя люблю.

Муж коснулся поцелуем ее живота. Марфа ласково провела рукой по его встрепанным темным волосам.

— Я тебя тоже люблю. Как же нам повезло…

И то верно, обычно в династических браках супруги только терпят друг друга, украшая фамильные портреты развесистыми рогами. Но Марфа смогла понравиться супругу, заинтересовать его и постепенно приучить к себе. А там недалеко было и до любви, или хотя бы чего-то схожего.

Ну а для царевны, которая, наглядевшись на теток, была в ужасе от перспективы провести всю жизнь в тереме, — это замужество вообще было чудом.

Так что стерпелось, слюбилось, да и ребенок помог…

Михайло искренне гордился красавицей и умницей женой — и не желал никого другого.

Пришла служанка, принесла чашку кофе и стакан молока.

Да, не стоило бы во время беременности, но к этому напитку Марфа привыкла, живя в Дьяково. Она помнила, как они сидели по вечерам с девушками, как Лейла заваривала кофе, как Софья, хитро улыбаясь, разбавляла свою чашку молоком — и турчанка начинала шипеть и ругаться, как Соня качала головой — мол, привыкла, ничего не могу поделать, и разводила руками…

Марфа попробовала.

Черный кофе ей не понравился. А вот такой, с сахаром, разведенный молочком… не слишком полезно для ребенка, но хотелось безумно.

Женщина влила молоко в чашечку, поднесла ее к губам… и нахмурилась.

На поверхности чашечки плавали отчетливые белые хлопья.

Молоко свернулось…

Когда-то она не обратила бы внимания на это обстоятельство. Выплеснула бы чашку, потребовала новую. Сейчас же замерла.

Что-то билось в ее разуме, что-то было такое…

— Мари?

Муж окликнул женщину, но Марфа подняла руку, прося минуту тишины. И что хорошо было — Михайло смолчал. Понял по изменившемуся лицу жены, что дело серьезное.

И наконец Марфа вспомнила.

Ибрагим говорил о яде, от которого мгновенно сворачивается молоко. Говорил с брезгливостью, как о грубом нарушении. Марфа помнила его лицо, склоненное над ретортой.

— Ваша культура несовершенна. Истинный яд — это поэма, а что можете вы, русские варвары? Грубо влить в молоко яд, от которого оно тут же свернется и скиснет?

— Ну, не так уж мы несовершенны, — усмехается Софья.

— А как? Страшно сказать — царская дочь не знает ни о ядах, ни о противоядиях…

Софья разрешала греку многое, очень многое — и тот платил ей любовью и преданностью. Лишенный возможности иметь семью и детей, мужчина нашел себя в опеке царских детей. Тем паче что его тоже любили, ценили и уважали. А что еще надобно?

Марфа стремительно протянула руку, коснулась губами стакана с молоком. Сладкое. Хорошее.

Кто бы подсунул королеве кислятину?

Наверняка даже парное. А вот в кофе свернулось. От высокой температуры?

Ой, вряд ли…

Марфа серьезно посмотрела на мужа.

— Милый, кажется, меня сейчас хотели отравить.

К чести Михайлы, он не стал носиться по дворцу и орать, что казнит всех вместе и каждого в отдельности. Выслушал объяснения, вызвал капитана стражи — и отдал ему чашку, с приказанием проверить на ком-нибудь.

Например, на свежепойманной крысе, которых, несмотря ни на какие меры, не удавалось удалить из дворца.

Ровно через полчаса королю сообщили, что крыса сдохла. Михайло помрачнел и принялся отдавать приказы. Всех кухонных людей арестовали и принялись трясти. Кофейник и молоко несла одна из Софьиных девочек, так что к ней претензий не было, но вот кухонные… и быстро выяснилось, что отсутствует один из поваров. Но королевская охрана даром хлеб не ела. Копать принялись не за страх, а за совесть — и быстро выяснили, что повар обучался своему ремеслу во Франции, чуть ли не у знаменитого Вателя. Так в деле появился французский след. А после допроса родных повара и его друзей, выяснили, что он обожал посплетничать с французами и в частности — со свежеприехавшими. Клубок разматывался быстро, добротой и миролюбием королевская стража не страдала — и быстро выяснилось, что заказчика у покушения нет.

Есть заказчица.

Пани Марыся Собесская.

Но и это еще был не конец. Его величество Людовик Четырнадцатый добротой никогда не страдал, а вмешиваться в дела соседей любил.

Так получилось, что Михайло сел на трон в опережение пана Собесского. Марысе это не понравилось, но это не понравилось и Людовику. Окажись на троне Ян — через Марысю пошла бы большая французская политика. А тут… король подружился с Русью, которая всем приличным европейским державам как кость в горле — развели тут диких скифов, понимаешь… король делает реверансы в сторону Австрии — и собирается вместе с ней и с Русью пощипать османов. А Австрия и Франция не так чтобы большие друзья, да и вообще, разделяй и властвуй. Сейчас Франции выгоднее Турция…

Вот и собрались разделить.

Потому и травили сначала королеву. Какой государь простит такое по отношению к дочери, сестре? Да никакой. Русь тут же озвереет, потребует ответа, в идеале начнет опять войну с Речью Посполитой, под шумок можно будет скинуть или убить Михайлу, а уж Ян-то тут как тут…

Причем, что интересно, Собесский и не подозревал о планах своей жены. А вернее — не хотел подозревать.

Слишком многое пришлось бы увидеть мужчине, а Марысю он искренне любил. Да, вот такую, какая есть. Жесткую, жестокую, хищную, властную и честолюбивую. И плевать, что она его не особо любит.

И вот тут Михайло завис в раздумьях.

Что делать?

С исполнителями — там все ясно, веревок и деревьев в стране хватает, не дефицит. А с Марысей?

Казнить?

Это тогда и Яна с ней, ему ж все равно жизни не будет. Опозорят на всю страну, да и любит он ее… А ему еще идти с турками воевать. И как быть?

Выход подсказала Марфа.

Рассказать все Яну — и пусть он едет весной воевать и берет женушку с собой. А до той поры объявить ее больной — и под замок. Да не у мужа в поместье, где все свои и замок будет условным. Нет.

Даму следовало посадить под замок в поместье Вишневецких. И приставить к ней двух-трех доверенных людей. Да не говорить, что с ней будет, неизвестность и не таких обламывала. Хочет муж ее увидеть — пусть видит, будут приводить ее с повязкой на глазах. Но никакого общения, ничего…

И это еще милосердно. За покушение на королеву смертная казнь полагается.

Так и порешили.

И Михайло вызвал к себе Яна Собесского.

* * *

— Не верю я, государь!

— Я тоже не поверил, что ты можешь быть виновен. Приказал все тщательно проверить, так и выяснилось. Твоя жена, гетман, хотела для тебя корону, вот и интриговала…

— Да не нужна мне та корона!

И Михайло верил. Да, вот так вот! Ян — неплохой политик, великолепный вояка, но ему совершенно не свойственно честолюбие. Последним, зато в избытке, обладает его супруга. Тварь такая…

У Михайлы невольно кулаки сжались.

— Знаешь, если б меня травили — я бы понял. А Марфу? А нашего нерожденного ребенка?

Ян стоял — и слова сказать не мог. А то ж! Он бы за свою жену… а сейчас как быть? В ноги королю кидаться, умолять, чтобы помиловал? Да он бы сам в жизни… любой, кто на Марысеньку руку бы поднял — Ян не то что руки оторвал бы, на кол бы посадил!

Михайло понаблюдал за своим гетманом — и вздохнул. Права была Марфа — казнить сейчас жену — это убить мужа.

— Ян, я промолчу об этом случае.

Гетман вскинул глаза на своего короля.

— Ваше величество?

— Слушай меня внимательно. О попытке отравления пока никто не знает. Слухи, конечно, поползут, но тем и ограничится, коли я не подтвержу. Я же… Я не казню пани Собесскую и даже не отправлю в монастырь, в компанию бывшей пани Володыевской. Она останется твоей женой.

Ян молча опустился на колени.

— Благодарю. Государь…

— Но и свободу я ей оставить не могу. А потому до весны она будет жить в поместье Вишневецких под строгим приглядом. Видеться с ней будешь ты да мои доверенные люди. И никак иначе. А весной, когда поедешь на Русь, возьмешь ее с собой. Государыня сестре отпишет — и там за пани пригляд будет. Согласен?

— Да, государь.

Собесский не рассыпался в благодарностях, Корибут не угрожал, мужчины просто поняли друг друга.

А как быть, ежели любишь?

— Государь, ты позволишь мне с женой повидаться?

Михайло покачал головой.

— Не сразу. Сначала ты с теми поговоришь, кто ее отравительницей назвал, сам посмотришь, не лгут ли они. Потом обдумаешь все. А в замок Вишневецких тебе дорога всегда открыта.

Ян кивнул. Он понял — король боится, что сейчас его гетман наворотит глупостей по горячности характера.

Мог, чего уж там. Еще как мог…

— Как скажете, ваше величество.

И Михайло понял — это было признание. Собесский действительно считает его своим королем. Дай-то бог.

* * *

— Ежи, я так счастлива! Мне даже страшно…

— Не бойся, звезда моя. Мы теперь никогда не расстанемся.

— Пообещай мне!

— Клянусь…

Бася приникла к груди своего рыцаря. Сейчас они жили в Дьяково, а на Москве им строился дом. Многое Басе казалось странным после польских замков, но…

Царевич не солгал — как он обещал, так все и вышло. По приезде пару ночей провели они в Кремле, а потом их позвали к царевичу. И Ежи предложили переехать в Дьяково, временно. Зимой пожить там, поучить воспитанников из царевичевой школы, а к весне для него дом достроят, да и кавалерийский полк сформируют. Только задачи у полка будут уже иные, но это они с Алексеем Алексеевичем за зиму не раз обговорят. И чему надобно людей учить, и каких коней подбирать, и чем новый полк заниматься будет…

Ежи подумал — и согласился.

Басенька тоже была счастлива. Она видела, как расцветал ее муж, оказавшись необходимым специалистом. Да и она сама…

Ни тетушкиных криков, ни унижений, наоборот — все кругом были чрезвычайно милы. Царевны к ней вообще относились как к племяннице. Государыня Анна обещала помочь с платьями по русской моде, государыня Татьяна сказала, что надобно бы хорошую зимнюю одежду, а когда Бася заикнулась о деньгах, женщины только фыркнули. Бася расстроилась — она ж не нищенка теперь. Но выход нашла государыня Софья — любимая сестрица наследника престола русского вообще предложила Басеньке поучиться русскому языку. А самой — поучить детей польскому говору. И ей за то заплатят. Не в унижение, нет. Но как-то же надо вознаградить ее за потраченное время и силы.

Маленькому рыцарю хотелось простого человеческого счастья — и оно у него было. Светили звезды, улыбалась рядом любимая жена, уважали и ценили окружающие… чего еще?

Разве что ребенка от любимой женщины. Но то уже как Бог даст…

Лично Бася собиралась приложить для этого все усилия.

* * *

Софья смотрела в ночь, в который раз подсчитывая и пересчитывая.

Весна. Очень многое решит эта весна. В марте надобно будет поднимать войска и идти далее, на Крым. Менее двух месяцев осталось, а сделать надо так много!

И опять с войсками пойдет ее брат. А она будет ждать, глядеть в окно и молиться за них.

Да, еще и за Ваню Морозова.

Господи, как же тяжко! Это-то лето едва выдержала, сердце кровью обливалось! А дальше лучше не будет!

Как другие женщины с ума не сходили?

Софья знала ответ. Им было легче, у них была вера. А у Софьи только работа.

Ну и ладно!

Она справится. Она даст брату взрывчатку, новые пушки, а там, глядишь, и полки нового образца. Эх, почему она в своем мире мало интересовалась армейскими уставами? Даже майора от полковника не отличила бы… а как сейчас бы пригодился устав, погоны… а, ладно! Примерно она знает, что хочет, остальное придумаем!

Софья очень надеялась, что оказалась в этом времени и месте не просто так. Она справится. Обязательно справится.

Господи, помоги мне! А я помогу своей родине.

Примечания

1

В реальной истории он так же писал сию пьесу, но представляла ее царевна Софья. Т. к. в данном случае это невозможно, вполне естественно для Симеона было договориться с Матвеевым. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

В реальной истории это произошло чуть позже, но на то были свои причины, которых нет в этой версии. (Примеч. авт.)

3

Болотная площадь, где совершались казни. Там, в официальной истории, в 1671 году был казнен Степан Разин. (Примеч. авт.)

4

В реальной истории примерно так и обстояло. И роды, и молитва, разница в том, что помочь Наталье Нарышкиной было просто некому. (Примеч. авт.)

5

В 1649 г. Алексей Михайлович установил путевую версту в 1000 сажен, 1 сажень — примерно 2,16 м.

6

Семейство, поставляющее ко двору Великих визирей, фактически правителей Турции на тот момент.

7

Р. Рождественский. Стихи о хане Батые.

8

Туве Янссон, «Шляпа волшебника».

9

Родственники Володыевского действительно оставались в Каменце во время осады. Вот жена уехала, стоило запахнуть жареным. Басю я выдумала, но кто знает? Если честно, зачитывалась в свое время Сенкевичем, и так хотелось, чтобы у них все сложилось…

10

Красный фосфор открыт в 1669 году, а учитывая, что в ту пору переписка была делом обычным, о нем могли знать и на Руси. Есть мнение, что Глауберу удавалось получить свободный хлор, соляную кислоту он точно исследовал, а щелочь вообще редкостью не была. Так что компоненты были, а уж сделать из них нечто взрывоопасное… дело техники.

11

Хенниг Бранд первый получил белый фосфор и даже показывал фокусы с ним — благо, светящееся вещество. А потом уж секрет разошелся по миру.

12

Подозреваю, что Софья ограбила знаменитого баснописца минимум на две басни из общеобразовательной программы. Но соблазн был слишком велик, а басни слишком хороши.

13

В переводе с греческого «динамис» — сила.

14

Вымышленный персонаж. Но дурак — явление нередкое в любом народе.

Content

Галина Гончарова
Азъ есмь Софья. Царевна

1669 год

1671 год

1672 год

1673 год, январь

Примечания