Жан-Кристоф Гранже

Лонтано

Посвящается Изе́ и Каито

Jean-Christophe Grangé

LONTANO

Copyright © Éditions Albin Michel, S.A. – Paris 2015

© Р. Генкина, перевод, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Белое солнце, красная пыль.

Раскаленная часовня – больше сорока градусов.

Каждый политик, офицер, видный деятель или крупный руководитель выступал вперед, на несколько секунд принимал глубокомысленный вид, а затем отступал тем же торжественным шагом, ослепленный полуденным светом и трескучими вспышками. Позади, за оцеплением из солдат конголезской армии, более-менее приодетые представители народа размахивали пластиковыми флажками с изображением усопшего.

Эрван Морван спрашивал себя, с какой стати его сюда занесло. Никакого отношения к Конго он не имел, хоть и родился здесь. Во Францию его привезли в двухлетнем возрасте, и ни малейших воспоминаний о стране рождения он не сохранил. Его отец Грегуар настоятельно попросил сына присутствовать на похоронах генерала Филиппа Сезе Нсеко, «старого друга» из Лубумбаши, столицы провинции Катанга. Он согласился. Из сыновнего послушания, а также из странного любопытства.

Стоя во второй группе, среди белых, Морваны, отец и сын, ждали своей очереди. Возвышавшийся над гробом балдахин с цветочными гирляндами и алыми драпировками напоминал гримерку оперной дивы. Портрет Нсеко в золоченой раме венчал траурное ложе, накрытое флагом Демократической Республики Конго: бирюзовый фон, перечеркнутый красно-желтой диагональю с желтой звездой наверху. Погребальная команда и духовой оркестр были обряжены в ярко-красные ливреи. Класс.

Но при ближайшем рассмотрении в глаза бросались некоторые недоработки. Покрытые пылью мундиры были сшиты плохо. Навес установлен криво. Оркестр играл фальшиво, каждая музыкальная фраза заканчивалась писклявым пуком. Тарелками служили простые крышки от кастрюль.

Но хуже всего была жара. Она выжигала малейшие молекулы жизни, заставляя их скворчать, как сало на сковородке.

Эрван расслабил галстук. Рубашка липла к телу. В горле вкус глины. Перед глазами плывут сиреневые пятна. Впервые в жизни он опасался упасть в обморок.

Стоящий рядом Грегуар – сто девяносто сантиметров роста, сто двадцать кило веса, – затянутый в сшитый на заказ костюм от Эрменеджильдо Дзеньи, казалось, обладал иммунитетом к пеклу. Держа под мышкой похоронный венок, он пожимал руки, обворожительно улыбался, удерживал слезу – короче, ломал комедию, не испытывая и тени дискомфорта.

Эрван наблюдал отца в действии: у того было лицо бретонского моряка, дубленное штормами и вырезанное ножом, каким чинят сети. Бычий лоб и греческий нос. Курчавая седоватая шевелюра охватывала его череп как гальванизированный металлический шар. На самом деле Эрван был похож на него – как менее грандиозная, но и менее свирепая версия.

– Али Бонго, сын Омара, – негромко проговорил Грегуар, когда к гробу приблизился невысокий человек.

Эрван совершенно не разбирался в африканской политике, но уж это знал: Омар Бонго, бессменный президент Габона на протяжении более сорока лет, был одним из самых грозных африканских лидеров и «неизменным другом» Франции, орошающим Гексагон[1] нефтью. Его сын Али подхватил факел.

– Позади него Моисей Катумби Шапве, губернатор Катанги…

Эрвану все они казались на одно лицо, но этот, к счастью, оказался метисом и носил техасскую ковбойскую шляпу. Судя по рассказам, Катумби был местной знаменитостью. Миллионер, филантроп, президент футбольного клуба, он являлся одним из самых популярных деятелей правительства Кабила́.[2]

– Ришар Муиеж, министр внутренних дел Конго. Очень опасен.

Накануне за ужином Грегуар Морван сделал маленький экскурс в недавнюю историю страны. Эрван мало что понял, но запомнил несколько фактов. После геноцида в Руанде тутси[3] преследовали милицию хуту[4] до самого Конго. Они воспользовались ситуацией, чтобы прогнать Мобуту и сделать президентом Лорана Дезире Кабила, который поспешил выступить против своих союзников, развязав Вторую конголезскую войну между регулярной армией, военными-тутси, беженцами-хуту, мятежной милицией, «голубыми касками»…[5] В 2001 году Кабила был убит, и вскоре ему наследовал его сын Жозеф. Десять лет спустя Демократическая Республика Конго занимает последнее место по классификации ООН, основанной на индексе человеческого развития.[6] Трудно выбрать, где было бы хуже родиться…

– А это…

Эрван уже не слушал. С самого приезда он ощущал. Запахи, краски, жару. Они приземлились в Киншасе накануне, в пять утра. Спускаясь по трапу, он окунулся в цвета расплавленного свинца и запахи распада зари.

Пока они добирались до столицы по «автостраде» (простая дорога без покрытия, почти тропа), взошло солнце. Воздух внезапно стал абсолютно сухим, с затхлым запахом кирпича и плохо очищенного бензина. Когда-то прозванная Красавицей, Киншаса сегодня походила на гигантский вывернутый помойный бак, где кишел муравейник из черных голов и ярких бубу.[7]

Оказавшись в гостинице, Эрван кинулся в свой номер, включил кондиционер на максимальное охлаждение и залез под душ. После нескольких часов передышки – обратно на сковородку: аперитив и обед с отцом у бассейна. Потом снова перелет местным рейсом. По пути в аэропорт начался дождь. Пыль превратилась в грязь, все цвета слились в одну алую реку, затопившую улицы, стекавшую с крыш, забрызгавшую стены. «Рановато для сезона дождей», – изрек Морван тоном медика, поставившего онкологический диагноз.

Четыре часа спустя Лубумбаши, «столица меди», приняла их под тем же проливным дождем. У Эрвана было ощущение, что он плавает в околоплодных водах мира. Отец без всякой иронии утешил его, похлопав по плечу: «Это колыбель нашей семьи, мальчик мой!» Формулировка прозвучала странно: обычно Морван хвастался своей принадлежностью к аристократическому бретонскому роду – Морваны-Коаткены. В гостинице все пошло по заведенному расписанию: аперитив, ужин, бассейн. Вечер был посвящен Сезе Нсеко, оплакиваемому покойнику. Он руководил «Колтано», горнопромышленным предприятием, основанным лично Морваном.

Эрван не вмешивался в ход событий. Среди тревожных криков в ночи он слышал, как трещат, сгорая на неоновых лампах, комары. Подсвеченный со дна бассейн был усеян опавшими листьями и кишел пиявками. Эрван и так уже понял, что жизнь белых в Африке родственна жизни жаб, квакающих вокруг водного источника.

Наутро, когда он проснулся, воздух снова пылал. Кондиционер испустил дух. Эрван едва успел влезть в черный костюм и присоединиться к отцу, который уже держал под мышкой траурный венок на манер спасательного круга. Он заказал его утром у местного цветочника.

– …Кенго Булуджи…

– А Кабила, – прервал он отца, – он не придет?

Отец неодобрительно покачал головой:

– Ты пропустил мимо ушей все, что я тебе вчера объяснял. Кабила и Нсеко принадлежат к разным этническим группам. Все равно что пригласить папу римского на конгресс стриптизерш.

Пришел черед белым отдать последний долг.

– Помоги мне, – приказал Грегуар.

Они подхватили венок и заняли место в траурной процессии. Морван продолжал шепотом давать комментарии, на этот раз относящиеся к французам и бельгийцам:

– Вон тот франкмасон. Был министром международного сотрудничества и…

Эрван видел только пятнистые или лысые черепа, морщинистые шеи, густые брови. Средний возраст между семьюдесятью и восьмьюдесятью. Умирающие слоны явились удостовериться, что бизнес будет продолжаться. Китайцы и индусы замыкали цепочку акул. Новая смена…

Когда они проходили мимо погребального навеса, гигантская рука тяжело опустилась на плечо Морвана.

– Как дела, цыпочка моя?

Африканец ростом с отца стоял позади них. Эрван отступил на шаг. Смех чернокожего перекрыл звук фанфар, и на его, словно отлитом из чугуна, лице засверкала клавиатура ослепительных зубов. Грегуар расхохотался в свой черед, и двое аферюг принялись обниматься.

– Только не говори, что ты примчался издалека ради этой старой сволочи!

– В благодарность за хлеб-соль.

– Ну что ты за скотина! Все же знают, что хозяин здесь один – ты!

– Нсеко был нашим капитаном в бурю.

– Сторожевым псом – это да. Мир его душе. – Он обратил выпученные глаза на Эрвана. – Ты меня не представишь?

– Мой сын Эрван. Генерал Трезор Мумбанза.

От рукопожатия гиганта у Эрвана едва не хрустнули кости.

– Рад с тобой познакомиться. – Генерал провел пальцами по обритой голове Эрвана. – Военный?

– Коп. Держу голову в холоде.

– Здесь тебе не поздоровится! Лучше надень шляпу!

Новый взрыв смеха.

Мумбанза стоял спиной к солнцу. Видны были только белки глаз с черными точками зрачков. Эрван подумал о «Заклинательнице змей» Таможенника Руссо.

– Наш друг командует регулярной армией в Катанге, – пояснил Морван. – Вроде местного Пиночета.

– Не надо лести.

– Без него война от Киву[8] уже добралась бы до Лубумбаши.

Генерал (он был в темном кителе без всяких военных отличий) указал на гроб и перешел на заговорщицкий тон:

– Знаешь, от чего он умер?

– Мне сказали, от сердечного приступа.

– Сердечный приступ на африканский лад. Ему вырвали сердце!

– Кто?

– Тутси. Хуту. Мау-мау… Выбирай сам. А может даже, баньямуленге[9] или какой-нибудь кадогас.[10] Или же вы, белые, втихаря. Кто знает?

– Где это случилось?

– На его собственной вилле. Ему разрезали грудь обычной ножовкой и угостились. По-моему, они даже не потрудились покинуть гостеприимного хозяина, чтобы слопать его сердце. – Мумбанза гоготнул как паровой локомотив, глядя на Эрвана. – Здесь, малыш, пррррравда Африка!

– Кончай свои шуточки, – приказал Морван. – Нагонишь на него страху.

Позади них раздался ропот: они перекрыли дорогу. Эрван поторопился возложить венок. Для молитвы пришлось бы пройти еще раз.

– Кто заступит на место Нсеко? – спросил Грегуар, направляясь к палатке, где был размещен буфет.

– Голосование сегодня после обеда. Генеральная Ассамблея!

– У тебя все шансы…

Мумбанза устало отмахнулся, вот ведь фигляр.

– Не могу же я взваливать на себя все сразу, но если меня очень попросят… – Он внезапно повернул голову, заметив кого-то в толпе. – Потом поговорим. Мне нужно пожать пару клешней.

Морваны скользнули под навес, где выстроились столы, накрытые белыми скатертями. Алкоголь, фруктовые соки, говядина на шпажках, рыба в кляре… Под полотняным навесом витал запах барбекю.

– Убийство, – произнес Эрван, потягивая теплый апельсиновый сок. – Ты поэтому приехал?

– Вовсе нет. Я и в курсе-то не был.

– Наведешь справки?

Грегуар сплюнул на пол: он на глазах превращался в африканца.

– Не мое дело. Негритянские заморочки.

– А он? – спросил Эрван, кивая на Мумбанзу.

– Сменит на посту Нсеко. Не худший вариант… Любитель хороших вин и белых телок.

Эрван никогда не знал, шутит его отец или нет.

– Знаешь, что спасло Францию во время беспорядков в мае шестьдесят восьмого? – продолжал Морван, подхватывая с подноса рюмку пастиса.

– Нет, – соврал Эрван.

Эту историю он знал наизусть.

Подняв рюмку с настойкой, старик посмотрел сквозь нее на льющийся снаружи солнечный свет:

– «Рикар».[11] Когда Франция готова была отдаться в руки гошистов,[12] Паскуа[13] и его клика из SAC[14] организовали демонстрацию в поддержку де Голля. Это-то все знают. Двести тысяч человек на Елисейских Полях, и еще одна революция уничтожена в зародыше! А вот что менее известно: чтобы собрать демонстрантов со всех уголков Франции, завод «Корс» задействовал свои сети. В то время он был представителем марки «Рикар». Все коммерческие контрагенты впряглись и арендовали автобусы. По приезде в Париж каждый активист имел право на бесплатную рюмочку и ломтик колбасы, а потом – вперед, за дело! – Он поднял бокал за воспоминания. – Во Франции Мао бессилен против пастиса!

Старик поставил рюмку на другой поднос (он никогда не прикасался к алкоголю) и ответил наконец на вопрос, который Эрван так и не задал:

– Скажу тебе, зачем мы здесь. – Он подмигнул. – Чтобы проследить за вашим наследством.

I. Морваны. Отец и сын

1

– Олланд просто мудло, пидор с яйцами всмятку! – гремел Морван. – Черт побери, когда наконец в этой стране у президента будет член, а не веник?

Спустя три дня Эрван ужинал у родителей на авеню Мессины, в огромной квартире, обставленной из Фонда национального хранилища мебели. Пресловутые воскресные трапезы, которые не пропускал ни один член семейства – не ради удовольствия, но из чувства долга.

– Он с собственным компьютером совладать не в состоянии, а ему вручают ключи от страны? И чего от него ждать? Французы натуральные недоумки, и в каком-то смысле они имеют что заслуживают!

Эрван вздохнул. Святейший гнев Падре по воскресеньям был обязательным блюдом, как и то, что готовила мать из тофу и киноа.

На самом деле эти обличительные речи служили только вывеской. Вот уже лет сорок Старик обслуживал власть, какой бы она ни была, без малейших душевных терзаний. Его любимой присказкой было: «Засову плевать на то, что за дверью».

– Еще немножко табуле? – предложила Мэгги, наклоняясь к Эрвану.

– Мне хватит, спасибо.

По крайней мере, пока Старик громил правительство, он не оскорблял мать. И пока его гнев не перерастал в семейную свару, все были довольны. Эрван знавал и другие времена, когда Грегуар выкладывал свой ствол на обеденный стол или грозился выбросить жену в окно, если та не сменит морду лица.

Он оглядел сотрапезников: весь клан в сборе. Гаэль, младшенькая, двадцати девяти лет, рассылала СМС. Лоик, его младший брат, тридцати шести лет, дремал над тарелкой. В конце стола – его дети, Мила и Лоренцо, пяти и семи лет, благовоспитанные и тихие. Пустой стул принадлежал Мэгги, которая продолжала ревностно обслуживать свое племя.

Иллюзия была полной: респектабельная буржуазная семья, традиционно собравшаяся вместе, как каждое воскресенье. Изнанка выглядела менее привлекательно. Лоик, бывший алкоголик, а на сегодняшний день финансист-миллионер, пристрастился к кокаину и искал спасения в буддизме. Гаэль хотела сниматься в кино и спала со всеми подряд, чтобы «продвинуть свою карьеру». Что до Мэгги, бывшей хиппи и фанатичной матери, она всю жизнь сносила тумаки мужа, никогда не жалуясь и не решаясь развестись.

– Когда же страна двинется вперед? – ораторствовал Морван, не прикасаясь к своей тарелке. – Где те меры, которые призваны оживить Францию? Ничего, ни черта, одно только сотрясение воздуха! Все те же обещания, все та же дурь…

Эрван покачал головой: он надеялся, что эта тирада завершится десертом. Морван был ключевой фигурой данной ассамблеи. Шестидесятисемилетний колосс, наделенный бычьей силой и железным здоровьем, он долгое время в информированных кругах считался лучшим полицейским Франции. И самым неболтливым.

Самоучка, отчаянный гошист, после событий шестьдесят восьмого года он был сослан в Африку. Казалось, его карьера погибла в зародыше, но в Заире он умудрился один и без всякой помощи задержать серийного убийцу по прозвищу Человек-гвоздь, который охотился на представителей белой общины одного из шахтерских городов Катанги. Морван вернулся во Францию в ореоле славы. Он рванул по служебной лестнице, перескакивая ступеньки при Жискаре, и добился окончательного триумфа при Миттеране. Будучи комиссаром уголовной полиции, он осуществлял тайные операции для Дядюшки – такое прозвище получил президент – и постепенно вошел в ранг неприкасаемых. «У меня ни друзей, ни связей, – говаривал он, – зато много-много досье».

Эрван никогда не пытался разузнать о делах отца, но не питал никаких иллюзий относительно его тайной деятельности. Морван убивал, крал, мошенничал, шпионил, шантажировал – и все в интересах Республики. Это его более-менее отличало от обычного уголовника.

Возведенный в ранг префекта, когда к власти пришел Ширак, он продолжил выполнять свои прежние обязанности на одном из этажей здания на площади Бово.[15] Кто ж меняет команду, которая выигрывает. Саркози оставил его на месте, и хотя Морван давным-давно достиг пенсионного возраста, при Олланде он все еще был там, теперь уже в роли советника министра внутренних дел, хотя и не числился ни в одном штатном расписании. Прозванный когда-то Левым Паскуа, он походил сегодня на один из тех лежащих под землей старых снарядов, которые категорически не рекомендуется трогать – вдруг взорвется.

Внезапно Эрван осознал, что тревожный звоночек уже прозвенел.

– Чертова шлюха, и ты называешь это жратвой?

Струйка холодного пота пробежала по позвоночнику. Ругань отца обладала властью мгновенно переносить его в детство. Он уже дрожал. Сердце билось где-то в горле.

– Папа, замолчи!

Морван что-то пробурчал себе под нос. Эрван оглядел сотрапезников: Лоик пребывал в полудреме, Гаэль настукивала на клавиатуре мобильника, дети уткнулись в свои тарелки. Даже Мэгги продолжала подавать с безразличным видом.

– Могла бы и отложить телефон, – бросил патриарх, обращаясь к Гаэль. – Мы за столом.

Молодая женщина и головы не подняла. У нее был профиль примерной школьницы под копной светлых, почти белых волос. Овальное лицо, высокие скулы, неестественно бледная кожа. Как и Лоик, она унаследовала былую красоту матери. Гаэль носила одежду лучших марок, сногсшибательно дорогую, но с той рассеянной небрежностью, которая граничит с пофигизмом.

– Эй, я к тебе обращаюсь!

– Что?

– Ты могла бы больше ценить те моменты, когда мы собираемся вместе, и…

– Это по работе.

– В воскресенье?

– Ты ничего не понимаешь в том, чем я занимаюсь.

– Будь уверена, опыта в шоу-бизнесе у меня побольше, чем у тебя!

Она презрительно повторила вышедшую из моды формулировку:

– Шоу-бизнес!

– Эти твои актеры с продюсерами – они все сексуально озабоченные шлюхи и…

– Дорогой, не при детях!

С шокированным видом Мэгги водила по столу щеткой, чтобы собрать крошки.

– Я больше не хочу, – бросила Гаэль, отодвигая свой стул.

– Не смей выходить из-за стола!

Она встала, не ответив. Бояться ей было нечего: Морван никогда не поднимал руку на детей. Ругательства и тумаки приберегались для их матери.

– Гаэль, я тебя предупреждаю…

Она показала ему вытянутый средний палец и исчезла. Лоик, с полуприкрытыми глазами, беззвучно рассмеялся, будто смотрел сквозь затемненное стекло. Мэгги ушла на кухню. Малыши, по-прежнему бессловесные, казалось, были заинтригованы загадочным жестом.

Пальцы Эрвана вцепились в подлокотники. Ничего не изменилось: только он один был настороже, только он один дергался за всех. Всегда готовый вмешаться, всегда готовый бороться против сил зла в собственном клане. Он был Цербером, псом Аида.

И будто в подтверждение, Морван скомандовал:

– Эрван, ко мне в кабинет!

2

Берлога Старика была заставлена экзотической мебелью и странными пугающими предметами, по большей части из Конго. Вогнутые табуреты, подушки под спину из плетеной кожи, масляные лампы, сделанные из дротиков… Маски, скульптуры, амулеты на этажерках, казалось, вышли из одного и того же ночного кошмара. Головы с выжженными глазами, оскалившиеся острыми зубами рты, женщины с убийственными грудями…

Гвоздем коллекции, в прямом смысле слова, был набор фигурок, пронзенных металлическими остриями и бутылочными осколками, покрытых цепями, волокнами и окровавленными перьями, – минконди[16] из Майомбе, что в Нижнем Конго. Эти статуэтки служили оружием против колдунов и их заклятий. Морван много раз объяснял сыну: нганга, целитель, приводил их в действие, втыкая гвоздь или осколок стекла.

В этих фигурках заключался еще один потайной смысл: именно они вдохновили серийного убийцу, которого Грегуар задержал в 1971 году. Душегуб превращал свои жертвы в обрядовые статуи, нашпигованные сотнями гвоздей, осколков зеркала и металлических обломков. Эрван был уверен, что отец украл свои статуэтки в самом логове преступника…

Грегуар снял пиджак. Даже в воскресенье он не изменял привычной одежде: небесно-синяя рубашка от Шарве с белым воротничком, черный галстук, старомодные подтяжки в форме перевернутой буквы «Y». Он устроился за письменным столом в кресле с высокой спинкой, увенчанной двумя головами антилоп.

– Кэрверек – знакомо название?

– Нет.

– Такое местечко в Бретани.

– Еще одна семейная колыбель?

– Не мели языком. Там есть школа военно-морской авиации. Я пошлю тебя туда завтра. Какая-то история с дедовщиной.

– Ты шутишь?

– Дедовщина, повлекшая смерть человека.

Эрван опустился на стул. Отец открыл ящик стола и извлек из него телекс:

– Курсант спрятался в бункере на острове, чтобы избежать испытаний при посвящении. Просидел там ночь с пятницы на субботу. Но ему не поперло: утром это место было выбрано целью тренировочных стрельб. Все разнесло в клочья.

– Хочешь сказать, в пацана попал снаряд?

Старик протянул ему листок:

– На данный момент это все, что мы знаем.

Эрван пробежал глазами депешу. Историям отца он никогда не доверял. А эта звучала еще фальшивей обычного.

– Я ничего об этом не слышал.

– Даже Франс Пресс не в курсе. Все решили помалкивать, пока не будет приличной версии.

– И ты рассчитываешь на меня, чтобы ее озвучить?

– Именно.

– А почему не местная полиция?

– Потому что дело деликатное. Посвящение новичка, которое пошло наперекосяк. «Рафаль»,[17] угробивший новобранца. И МВД, и Минобороны хотят объективного расследования, проведенного уголовной полицией. Чтобы их ни в коем случае не заподозрили в том, что они пытаются спустить дело на тормозах.

– А я окажусь между молотом и наковальней?

– Послушай, съезди туда, собери факты, напиши отчет. Basta cosi.[18]

– И в каком качестве ты меня отправишь?

– Спецзадание. Я разберусь с главной конторой. Придумаю, под каким соусом. Выедешь завтра утром, вернешься в среду. Нужен хороший коп, и я выбрал тебя. Когда военные увидят твой послужной список, они заткнутся.

Ясный намек на его боевое прошлое: за время работы в бригаде расследования и вмешательства Эрван трижды побывал на линии огня. Он убивал. Он был ранен. Есть чем впечатлить служивых.

– Ты хоть уверен в этой истории?

– В деталях нет. Но по словам полковника Винка, директора школы, это несчастный случай. Абсолютно идиотский, но все же именно несчастный случай. Новость, безусловно, не слишком хорошая: от этого дела несет бардаком, а дерьмо забрызгает всех. Твой отчет позволит определить, кому за что отвечать.

Эрван разглядывал утыканную гвоздями статуэтку с широкой плоской головой и очень длинными руками. По словам отца, она призвана вызывать у колдунов конвульсии и смертельное исхудание. Эрван частенько задавался вопросом, не она ли вызвала анорексию у Гаэль.

– А местные стражи порядка?

– Есть договоренность о сотрудничестве с отделом расследований в Бресте, но за штурвалом ты. В прокуратуре меня твердо заверили.

В комнате раздалось гудение. Заработал телекс. Эта картина была с детства знакома Эрвану: отец, поджидающий сообщений из штаба. Мальчишкой он воображал отца начальником вокзала, следящим за поездами и расписанием, – вот только составами здесь были убийства, изнасилования и прочие преступления всех видов.

Морван оторвал страницу, нацепил очки, пробежал текст глазами и добавил:

– Вечером тебе доставят все материалы. Уедешь на рассвете. Возьмешь с собой одного парня, расходы запишешь.

Эрван перевел про себя: свободен. Он встал, но отец снова открыл ящик:

– Погоди. Я хотел поговорить с тобой о другом.

Он выложил перед ним листочки размером не больше стикера. Эрван сразу их узнал: бланки Управления внутренней безопасности. Анонимная информация, без указания автора или источника. Когда у отца случалось лирическое настроение, он изрекал: «Большие реки питаются маленькими источниками». И действительно, при помощи записанных на бумажке нескольких слов он заставлял содрогаться немало правительств.

Эрван снова сел и взял листки. Имена. Парижские адреса. Даты и время.

– Что это?

– Перемещения твоей сестры за последние два дня.

– Ты установил за ней слежку?

Грегуар гневно отмахнулся и по памяти прочел содержание листка:

– Пятница, 17:00, компания STMS, улица Линкольн, один час. В тот же день, 20:00, Патрик Блан, дом три, улица Дофин, тоже один час. На следующий день, 16:00, Эрве Леруа, дом двадцать два, улица Спонтини. Вечером она была в отеле «Плаза-Атене», потом в «Фукетс Барьер».

– Ну и что?

– Твоя сестра – девица по вызову.

– Может, у нее встречи по работе.

Морван перегнулся через стол. Эрвану показалось, что он слышит, как заскрипели сочленения трона; в нос ему ударил запах дорогого мужского одеколона «Eau d’Orange Verte» фирмы «Эрме».

– Ты что, кретин? Леруа и Блан продюсеры.

– Именно.

– Иногда я себя спрашиваю, что у тебя в башке. Один организует групповухи в Версале, второй занимается эскорт-услугами. – Он яростно ударил по крышке письменного стола. – Твоя сестра шлюха, черт побери! И можно сказать, скорострельщица!

Эрван отпрянул, как будто ему плюнули в лицо. Грубость отца была ему не в новинку. Шокировало другое.

– Ты пустил за ней слежку из Управления безопасности? За государственный счет?

– Я обязан защищать свою семью.

– Гаэль двадцать девять лет. Она вольна делать что хочет.

Грегуар ссутулился и словно бы съежился между двумя подлокотниками:

– Я не думал, что твоя сестра, которой я оплатил лучшие школы, самые прекрасные поездки, обеспечил самый надежный блат при поиске работы, станет проституткой, которая отсасывает продюсерам.

– Не надо так говорить. Она хочет стать актрисой и обеспечивает себе возможности, чтобы…

– На данный момент она красуется нагишом в порножурналах.

– Не порно, а секси, не больше. У нее такой способ добиться известности. Ты должен уважать ее выбор. Ты говоришь о ней как о преступнице!

– Ты и впрямь дитя своего времени. Плевать на суть, важно только, как об этом говорить. Вы все сдохнете от политкорректности. – Он еще раз ударил по столу. – Чистоплюи сраные!

В его устах худшего оскорбления не было. Убежденный левак старой школы, он ненавидел консенсуальных социалистов, экологов, антиглобалистов – причем из самых благородных соображений. С его точки зрения, эти святоши воплощали абсолютное зло: буржуа, которые приняли собственную антикультуру, поглотили собственного врага – революцию. Однажды он сравнил этих чистюль с крысами, которые выжили, приняв яд, призванный их уничтожить, и теперь образуют расу, к этому яду невосприимчивую. И он не шутил.

Он поднялся, подошел к окну и встал, заложив руки за спину, на манер Командора:

– Я хочу, чтобы ты с ней поговорил.

– Я с ней уже говорил. Чем больше стараешься ее урезонить, тем сильнее она упрямится. Хотя бы ради того, чтобы сделать нам назло.

– Тогда устрой так, чтобы вокруг нее образовалась пустота. Надави на ее клиентов. Я дам тебе список.

– Ты что говоришь? Я не стану угрожать этим…

Немного успокоившись, отец вернулся к письменному столу:

– Их не так много. Гаэль работает от случая к случаю. Как в театре: не в основной труппе, а на договоре… Если никто не будет ее вызывать, она уймется.

– Или найдет новых.

– Тогда она настоящая шлюха, и ничего тут не поделаешь.

Эрван встал на защиту сестры, хотя испытывал такое же негодование, что и отец. Избалованный ребенок, который решил изгваздаться в луже. Он тоже поднялся:

– Так чем мне заняться: запугивать продюсеров или собирать кусочки бойца?

– Бретань – это срочно. Остальное – когда вернешься.

Эрван вышел из кабинета, не добавив ни слова, испытывая непривычную нежность к старому зверю. К человеку, который, несмотря на жестокость по отношению к жене и прошлое убийцы, питал безоговорочную любовь к своим детям.

– Чего он от тебя хотел?

Эрван вздрогнул: в темном коридоре стояла мать.

– Чего он от тебя хотел? – повторила она тихим голосом, с растерянностью в глазах.

Она так и не сняла кухонный фартук.

– Ничего, – рассеянно откликнулся Эрван. – Это по работе.

– Можешь проводить малышей к матери?

– А Лоик?

– Он заснул на диване.

Воскресенья шли своим чередом, не отличаясь друг от друга.

– София дома?

– Позвони ей. Она будет рада с тобой повидаться.

У входной двери стояли уже готовые Мила и Лоренцо, с рюкзачками за спиной – непременный груз для детей разведенных родителей. Мэгги открыла дверь. Ее рукав задрался, обнажив предплечье, все в фиолетовых синяках.

– Это что?

– Ничего. Я упала.

Краткий порыв расположения к отцу превратился во всплеск ненависти. Чувство знакомое, удобное, домашнее. Эрван даже не испытал удивления при мысли, что Старик в свои семьдесят лет продолжает бить жену. Его вывод был куда проще: он отметил про себя, что с возрастом синяки у матери проявляются более явно. Кровоподтеки приобретали бордовый оттенок и были теперь похожи на родимые пятна.

Он переступил через порог, весело бросив племянникам:

– Кто первый до лифта?

Оба малыша рванулись вперед, забыв поцеловать бабушку.

Эрван хотел было их окликнуть, но Мэгги остановила его:

– Не надо. Это не важно.

– До следующего воскресенья.

Дети приплясывали перед кабиной. Эрван улыбнулся им и погрузился в свои мысли. Он не мог вспомнить никакой беззаботности во времена собственного детства. Он всегда жил в страхе, тревоге и ужасе в ожидании того, что родители в любой момент вцепятся друг другу в морду.

К моменту, когда дверцы лифта раскрылись, он пересмотрел свое суждение, вынесенное во время обеда: ни Лоик, ни Гаэль не вышли сухими из воды. Наркотики брата, сексуальные закидоны сестры были всего лишь реакцией на изначальный травматизм.

В мыслях пронеслось воспоминание: четырехлетняя девочка и мальчик одиннадцати лет жмутся к старшему брату, а тот обнимает их, спрятавшись под кухонным столом, пока родители дерутся. Эрван до сих пор памятью тела ощущал холод кухонной плитки и как дрожали стены под ударами Левого Паскуа.

Он вошел в кабину, испытывая почти успокоительное ощущение: он не один, Лоик и Гаэль в страхе и растерянности по-прежнему прижимаются к нему под кухонным столом.

3

Выходя от родителей, Гаэль обычно блевала.

Она заскочила в кафе, где туалет не слишком омерзителен, на углу улиц Монсо и Лисбон и сделала что нужно. Подростком она перепробовала все возможные техники блевания, от соленой воды до зубной щетки, запихнутой в глубину горла. Сегодня ее рвало по первому требованию. Достаточно было подумать о чудовищной материнской стряпне, и готово дело.

На улице ей стало лучше. Сентябрь выплачивал неустойку. После хмурого лета и ранней осени несколько солнечных дней были совсем не лишними. Она спустилась по авеню Мессины, наслаждаясь видом. Тени древесных крон дрожали на асфальте. Острые лучики света пробивались сквозь листву. Эта авеню была квинтэссенцией османовского Парижа. Балконы, атланты и кариатиды на каждом этаже нависали над раскидистыми платанами. Гаэль чувствовала себя королевой в аллеях Версаля.

Пройдя по улице Миромениль, она свернула налево, на улицу Пантьевр, и добралась до своего дома. Вокруг было пустынно. Несмотря на яркое солнце, в этих узких улочках ощущалось что-то мрачное. Она долго колебалась, прежде чем выбрать студию, расположенную в нескольких метрах от площади Бово – берлоги чудовища. В конце концов она решила проигнорировать этот факт. Победить врага – значит больше о нем не думать.

Наклонные мансардные стены, небольшие окошки, паркет из широких плашек, по которым так приятно ступать босыми ногами, – она не стала ничего обставлять, потому что хотела, чтобы это пространство было похоже на ее собственное существование: чистую страницу, которую предстоит заполнить. Единственное, чем она дорожила, была ее библиотека. Яркие обложки изданий «Пресс Юниверситер», университетских серий, коричнево-зеленые с позолотой издания «Плеяды», сигарный оттенок очерков Фрейда… Ниже – подборка биографий с яркими пестрыми корешками, по образу и подобию ее собственных увлечений. Гаэль знала все о Ницше и Витгенштейне, но зачитывалась также биографиями Шакиры, Милен Фармер, Аннет Вадим… Она чувствовала себя одновременно революционеркой и женщиной-вещью, интеллектуалкой и простушкой. Пока еще сама не разобралась.

Японский жареный чай. Маска из глины на лицо. Письменный стол. После воскресного обеда и экспресс-блевания третьим ритуальным действием было наведение порядка в своем профессиональном мирке. Обновление страничек в соцсетях, чтение полученных мейлов, редактирование твитов… Для актрисы очень важно регулярно поддерживать контакт со своими фанами – даже если они не толпятся у дверей. Она отправила СМС своему агенту, чтобы предупредить, что зайдет завтра после полудня: вот уже несколько недель та не могла добыть для нее ни одного кастинга.

Потом перебрала свой боевой арсенал: резюме, фотографии, публикации в прессе… Она обожала работать за столом, как какой-нибудь мастер-ремесленник. Вылизывала резюме, ретушировала фотографии, копировала отчеты о показах, писала режиссерам… Вся ее карьера сводилась к нескольким строчкам. Однажды она вела передачи о покере на Нете, сыграла несколько ролей второго плана в телефильмах. А еще один раз сыграла тупую блондинку в полнометражной ленте, но ее сцену вырезали.

Получалось немного. Особенно если учесть, скольких усилий это стоило – сотни кастингов, ужинов, ночей, проведенных в клубах с так называемыми заметными продюсерами. В конечном счете она была далека от того, чтобы зарабатывать себе на жизнь. И еще дальше от грааля актеров: пятисот семи ежегодных рабочих часов – суммы, которая позволяет рассчитывать на пособие по безработице. Поэтому она сводила концы с концами другим способом.

Когда ее подначивали на эту тему, она отбивалась: «Феминизм – это хорошо для лесбиянок и мещанок. Женщины настоящие, у которых нет ни гроша, готовы на все, чтобы выкрутиться, и плевать хотели на паритетное участие в Ассамблее или на то, правильно ли говорить „писательница“ применительно к женщине». А если ей напоминали, что она сама была «папиной дочкой», добавляла: «Я то, чем решила быть. И все начала с нуля».

Гаэль не лгала. С момента совершеннолетия она не прикоснулась ни к единому отцовскому евро. Она даже закрыла свой счет в банке и открыла новый на имя приятельницы – чтобы этот говнюк не мог перечислять ей деньги.

Да, она подрабатывала шлюхой, но из-за неподкупности и цельности характера.

Кстати, она не считала, что ее чистота может быть запятнана такого рода бизнесом. Ее артистическое призвание оставалось нетронутым. Примерами ей служили Брижит Бардо, Мэрилин Монро, Скарлетт Йохансон. Чувственные актрисы, они в то же время были великими артистками. Тело было их козырем, ну и что? Она воображала себя в роли Камиллы, лежащей на террасе виллы Малапарте в «Презрении»,[19] или же Душечкой, соблазняющей Тони Кёртиса на борту яхты в ленте «В джазе только девушки». Искусство, конечно же, но искусство, обладающее формами.

На повестке дня запрос на рабочую визу в США. Рано или поздно любая актриса говорит себе, что удача улыбнется ей за океаном. Гаэль не питала никаких иллюзий, но хотела верить, а главное – попробовать. В случае провала она ни о чем бы не пожалела.

Она взяла свое досье, полистала документы, готовясь к встрече в консульстве. Все было в порядке. Она собрала свидетельства своих достоинств, серьезного отношения к профессии, надежности в работе. Фиктивные отзывы, полученные в обмен на минеты и бесплатные постельные игры. Она также заручилась обещанием работы в Штатах, что было несложно: продюсеры, которых она знала, имели свои компании и там. Это были те же люди, что выдали ей характеристики для обоих берегов Атлантики.

Эти свидетельства и фиктивные контракты навеяли на нее грусть. Досье было подобием ее жизни: фальшивкой. Но она в очередной раз предпочитала ложь той пропасти, которая разверзалась у нее под ногами, если она допускала хоть на долю секунды, что все ее планы тщетны. Отказаться от мечты – все равно что отказаться от жизни.

Ее глаза остановились на настенных часах – киношная хлопушка с закрепленными на ней циферблатом и стрелками, память о ее единственной поездке в Лос-Анджелес. 15:45. Она вздрогнула. У нее совершенно вылетел из головы назначенный на 16:00 «крупный план». Именно так она именовала свои интимные визиты по восемьсот евро.

Она бросилась в ванную, смыла маску из глины Мертвого моря. Вспомнила, что ожидающий ее тип – китайский финансист. «План» был ей рекомендован одной сводней-любительницей с авеню Ош. Она подняла голову и глянула на себя в зеркало. Увидев овальное лицо, монгольские скулы и глаза сибирской хаски, она взяла себя в руки и крепко вцепилась в край раковины.

Китаец. Отлично подходит для того, что у нее на уме.

4

София назначила ему встречу в Люксембургском саду.

Эрван припарковался на улице Бонапарта и вошел в сад через ворота на улице Вожирар.

Держа в каждой руке по племяннику, он миновал площадку для игры в петанк, потом теннисные корты: итальянка говорила об игровой зоне чуть дальше. Мысль, что он ее сейчас увидит, вызывала в нем трепет возбуждения.

Встретив ее в первый раз, Эрван задрожал. Во второй раз – надулся. В третий – что-то забормотал. Потребовалась четвертая или пятая встреча, чтобы он вновь обрел природную сдержанность. Только тогда он смог ее рассмотреть. София не была красивой: она была идеальной. Такая красота достойна глянцевых страниц журналов и киноэкранов, но ее прелести были не для продажи. Она была миллионершей, и принадлежность к высшей касте придавала ей еще больше величественности.

Когда в 2003-м Лоик привез ее в своих нью-йоркских чемоданах, Эрван спросил себя, как этот обдолбанный мозгляк умудрился покорить такую богиню. Отец задал себе тот же вопрос. Как хорошие сыщики, они провели собственное расследование и с изумлением выяснили, что София куда богаче Лоика. Она была дочерью предпринимателя из пригорода Флоренции, который сколотил себе состояние на торговле металлом и женился на графине Бальдуччи, разорившейся, но отдаленно связанной родством со славными Альдобрандески. София унаследовала красоту отца (физиономию владетельного синьора) и элегантность матери, презрительность одной и жесткость другого. Образование довершило все остальное. Детство в Сент-Морице с немецкой гувернанткой, частная школа в Милане, потом Университет Луиджи Боккони и Миланский университет языка и коммуникаций. Она набралась опыта на Уолл-стрит и наконец открыла для себя любовь в объятиях Лоика.

Морваны поверить не могли. Они были мужиками и в первую очередь копами. У них в голове не укладывалось, чем тип вроде Лоика может привлекать женщин. Его красивое лицо, тонкие руки, обезоруживающая улыбка – этого им было понять не дано. Как и того мистического магнетизма, которым наркоманы всегда притягивают девушек. Порок завораживает, потому что своими антеннами самок они чувствуют, что это притяжение навсегда останется самым сильным. Не говоря уже о чарующей привлекательности сорвиголовы, который играет со смертью…

Несколько месяцев спустя начались приготовления к свадьбе. Эрван втихую смаковал глухое противоборство отцов. В правом углу – старый африканский лис, суперкоп-махинатор, имеющий загадочные интересы в Конго. В левом – Джованни Монтефиори, по прозвищу Кондотьер, близкий к клану Берлускони и, без сомнения, связанный с кучей мафиозных ответвлений. Две акулы инстинктивно невзлюбили друг друга, потому что представляли два лика одной и той же гнили.

Молодые поженились на дорогущем швейцарском курорте Церматт, под снегом, на санях. Дурь отпрысков богачей. Монтефиори снял все окрестные шале, Морван оплатил банкет в одном из палас-отелей курорта.

Отправленный ночевать в сторожку, Эрван тут же решил, что позаботится об этих детях, не знающих жизни. Мало-помалу он приобрел при них законное положение телохранителя – еще один слуга среди прочих. Ему нравилась эта роль: крепыш в дешевом костюме, этакая напрочь лишенная элегантности безъязыкая скотина, с которой принцесса поддерживает добрые отношения, чтобы защитить «малыша».

Ибо теперь они стали союзниками. София следила за мужем и ограничивала его в потреблении кокаина (он больше не прикасался ни к героину, ни к алкоголю). Эрван отыскивал его, когда тот исчезал на целую ночь, а иногда и на неделю.

С годами ему стало казаться, что теперь он раскусил Итальянку. После великосветских приемов, уик-эндов в Портофино, путешествий на борту роскошных яхт он определил для себя ее пределы. Она любила Лоика, но это чувство не выходило за рамки ее социального класса. Брак был не более чем очередным этапом ее легкой жизни. В сущности, она не была ни высокомерной, ни заботливой: она являлась естественным продуктом итальянской буржуазии, держащейся за свои привилегии и условности своего мира. Запрограммированная машина, идеальная и очаровательная, в которую забыли вставить главную деталь: сердце.

Он ошибался. Рождение Лоренцо выявило ее настоящее лицо. Великой любовью Софии были ее дети. Лоик оказался всего лишь преамбулой, неизбежным этапом. Но почему она выбрала в качестве производителя наркомана? За его красоту? Улыбку? Ум? Позже, когда она носила Милу, София окончательно сбросила маску. С Лоиком все не ладилось, но ее это больше не занимало. Он свою роль сыграл. Если бы ему не удалось произвести потомство, его бы выставили вон. Или она бы его уничтожила. Как паучихи, которые убивают самца после спаривания.

– Там мама!

Она сидела на скамейке у игровой площадки. Мила и Лоренцо отпустили дядины руки и пустились бегом. Она встала, чтобы обнять их, и поискала его глазами. Кивнула Эрвану, оплатила вход для детей и повернулась к нему.

И сразу шум вокруг, мелькание прогуливающихся людей, кружение первых опавших листьев – все отошло на задний план. София предстала перед ним как в кино, когда камеру наводят на героиню, а декорации становятся размытыми.

Ее лицо, казалось, состояло из золотых созвучий, образующих симфонию, совершенную в каждой детали. Лоб, брови, нос, скулы – все было единой линией, единой восхитительной гладкостью. Белая кожа напоминала идеальную отполированную поверхность морской гальки. Непонятно, как эта плоть могла дышать. Губы, почти бесцветные, казались простой складкой в камне. София и не собиралась скрывать их бледность, а потому не наносила никакой косметики, непринужденно сияя обнаженными чертами. Венчали эту картину длинные темные волосы, расчесанные на прямой пробор, как на старых фотографиях Дэвида Гамильтона. Она скорее походила на фермершу-баптистку, чем на итальянскую фифу.

Однако две детали смягчали строгость ее облика. Веснушки на щеках вносили нотку шаловливой юности. Другой особенностью были тяжелые низкие веки, говорившие об евразийских корнях и вносившие нечто потаенное, вид утомленный и меланхоличный, смущающий вашу душу.

– Все в порядке?

– Да, – выдавил он, всегда затруднявшийся связать два слова в ее присутствии.

– У тебя есть пять минут?

Он кивнул, точно солдат, отдающий рапорт.

– Иди сюда. Я хочу видеть малышей.

Эрван проследовал за ней на игровую площадку, предварительно дав кассиру проштамповать себе руку. В ушах звенело, сердце то замирало, то бешено колотилось. Он не чувствовал почвы под ногами и решил было, что это от волнения. Потом понял, что площадка покрыта толстым слоем мягкого каучука, чтобы дети не поранились, если упадут.

«Расслабься же, черт тебя подери, – тихонько велел он себе. – Расслабься».

5

София нашла свободную скамейку.

– Лоик не смог прийти?

Вопрос она задала только ради удовольствия лишний раз указать на несостоятельность своего бывшего.

– Он занят по работе.

– Ну да, после кокаина своего отсыпается.

Неплохое начало. Эрван, не отвечая, сел рядом. Она неприязненно поглядывала на суету на игровой площадке:

– Не знаю, кто придумал воскресные походы в парк, но, на мой взгляд, это одна из причин бросить ребенка в роддоме.

София, образцовая мать, любила маленькие провокации. Она переняла эту манеру парижанок: обожала соленые шуточки, говорила прямо обратное тому, что думала, ради единственного удовольствия сострить или непонятного удовлетворения оттого, что выставляет себя стервой.

– По крайней мере, – заключила она, – у развода есть свои положительные стороны: все неприятное делится на двоих.

У нее был тонкий голос, не гармонирующий с ее лицом скорбящей Богоматери.

– А как дела у тебя? – спросила она дружеским тоном.

Он вымучил какие-то банальности о своей поездке в Африку. Она покачивала красивой головой, на самом деле почти не слушая. Ему самому было неинтересно то, что он говорил. В уголке сознания он всегда задавался вопросом: догадывается ли она о его чувствах?

Пока София жила с Лоиком, он держал ее на расстоянии. Теперь, когда пара распалась, он позволил себе роскошь влюбиться в нее. Шансов у него было не больше, чем раньше, – а может, и меньше. Но именно потому ему и нравилась эта безнадежная, ни к чему не обязывающая страсть.

– Ты знаешь, что я жила в Африке? – небрежно спросила она.

Ее черная шевелюра переливалась под зеленой листвой каштанов.

– Вот так новость!

– У моего отца были там дела.

– Какие дела?

– Металлы, как всегда.

– В каких странах?

– В бывших итальянских колониях. Эфиопия, Сомали, Эритрея…

Он попытался представить себе маленькую девочку, резвящуюся на латеритных[20] тропинках у подножия гигантских плюмерий,[21] но быстро опомнился. Она все выдумала: он прекрасно знал, где она выросла и где училась.

Она рассмеялась – снова искренне, по-товарищески.

– Несу всякую чепуху, – призналась она. – В жизни там не бывала. У тебя ведь есть на меня досье?

Вместо ответа он улыбнулся. Едва он приближался к ней, его охватывала неодолимая апатия. Не оставалось ни сил, ни энергии, хотя нервное напряжение так и пульсировало под кожей.

Неожиданно Мила и Лоренцо бросили свои игры и прибежали требовать полдник. Эрван пошарил в кармане в поиске монет, чтобы купить им мороженое, но София уже достала из сумки – винтажная вещица от Баленсиаги – печенье и «Актимель», которые они проглотили в одно мгновение. И исчезли с той же скоростью, что и появились. После мрачного обеда у бабушки с дедушкой они возвращались к жизни.

– Когда я была беременна, – продолжала София, провожая их взглядом, – я была такой же, как многие красивые женщины. Мечтала, чтобы это скорее закончилось и я снова стала такой, как раньше. Я не желала ни набрать хоть один лишний килограмм, ни пропустить хоть одну вечеринку. А главное, я хотела все держать под контролем. Но ребенок в твоем животе уже все за тебя решил. Может, он сам и решает, когда появиться, а?

Она прикурила сигарету. Детская площадка – последнее место, где нечто подобное можно проделать, но он любил ее и за это: за беспечную – и вполне естественную – манеру навязывать другим свою волю.

Почти мгновенно перед ними воздвиглась мать семейства с перекошенной физиономией и сжатыми кулаками:

– Вы что, с ума сошли?

Эрван, даже не вставая со скамейки, продемонстрировал свой бейдж с триколором:

– Полиция. Отойдите, пожалуйста.

Та застыла на несколько секунд, не зная, что сказать.

– Отойдите, или я устрою повальную проверку во всем парке!

Растерявшая свой благородный пыл дама побагровела и убралась, не говоря ни слова.

– Ну и рожа у нее была! – прыснула София.

Эрван улыбнулся в ответ. Он был доволен своим маленьким подвигом, но куда приятней было бы развлечь ее разговорами. Если надо закадрить официанток или продавщиц, ему равных нет, но перед ней он пересыхал, как печь для пиццы.

– Когда ты познакомишь нас со своей невестой? – осведомилась она, будто прочитав его мысли.

– У меня сейчас никого нет.

– Я иногда спрашиваю себя: ты коп или монах?

Снова он не нашелся что ответить и предпочел уставиться на орду ребятишек, которые с жутким гомоном носились во все стороны. Мила и Лоренцо болтались на тарзанке.

Заметив, что Эрван не реагирует на ее подколы, София заговорила о своем отдыхе в Тоскане, потом о многочисленных поездках из Парижа в Милан и обратно. Она собиралась создать дизайнерскую фирму – изготовление и продажа итальянской мебели. Эрван знал, что так или иначе она придет к единственной действительно важной для нее теме: войне, которую она вела против Лоика ради получения развода и опеки над детьми. По неясным мотивам его брат отказывался официально оформить их расставание.

– Я кое-что тебе принесла.

Она достала коричневый конверт формата А4 и открыла его: там лежали фотографии Лоика, общающегося с какими-то явно подозрительными типами. Незачем было рассматривать дважды, и так понятно, о чем речь: его брат покупал наркоту у второразрядных дилеров. Дата и время были указаны в уголке каждого снимка.

– Ты установила за ним слежку?

– Только когда он с моими детьми.

– У тебя с головой не в порядке?

– Это у него с головой не в порядке. По моим подсчетам, он сейчас на дневной дозе в пять граммов. – Она взяла одну из фотографий и сунула ему под нос. – Видишь это? Сделка происходит на паркинге в Ле-Аль около одиннадцати вечера. Если приглядишься, увидишь спящих в машине детей.

Эрван вернул ей снимки. София снова прикурила сигарету. Зажав ее губами, она нервно запихала фотографии обратно в конверт и снова сунула ему в руки.

– И что ты хочешь, чтобы я с ними сделал?

– Начни расследование против Лоика.

– Я в угрозыске, – заметил он ледяным тоном.

– Обратись к коллегам из наркоконтроля. Пять граммов – это больше, чем для личного пользования, это запас для торговли. Он может считаться…

– Ты сейчас говоришь о моем брате.

– А еще об отце моих детей. О наркомане до мозга костей, который утверждает, что в состоянии оставлять себе детей каждую вторую неделю, отводить их в школу, кормить, заботиться о них при любых обстоятельствах и…

Он резко встал:

– Можешь на меня не рассчитывать.

– Друг за друга горой, так?

– У Лоика свои недостатки, но…

– Свои недостатки? Он жалкая развалина. Я заснуть не могу, когда они с ним. Господи, это же просто здравый смысл!

Тревога исказила черты его невестки. Свет вокруг них переменился. Ртутные отблески мелькали среди листвы. Будет гроза. Настил под ногами показался Эрвану еще более неустойчивым.

– Делай что хочешь. – Он постарался придать голосу твердость. – У тебя есть эти фотографии. Наверняка есть и свидетельские показания. Отдай все своей адвокатессе. Она знает, что делать.

– Клан Морванов: плечом к плечу против угрозы.

– Твои дети тоже Морваны. Повторяю, не рассчитывай на меня.

Она тоже поднялась, яростно запихивая конверт обратно в сумку от Баленсиаги. В этот момент прогремел гром, и с такой силой, что задрожали портики. Дети закричали, многие бросились к матерям.

Эрван поискал глазами племянников, чтобы попрощаться, но не нашел. Ну и ладно. Внезапно тучи с облегчением вывернули свое нутро. Ливень обрушился с безудержной силой.

– Позвони, если я буду нужен, – сказал он Софии, – но только не для такого дерьма.

Она бросила сигарету и пристально посмотрела на него. Когда она сосредоточивалась, ее глаза под тяжелыми полуопущенными веками чуть заметно косили. Несколько секунд он видел ее такой, какой она была, – без поэтических прикрас и фантазмов. Папина дочка, выросшая в комфорте, любви и беззаботности, женщина, которой теперь пришлось столкнуться с горькой реальностью.

Не сделав и пары шагов, он насквозь промок. Тем лучше. Он испытывал потребность смыть с себя всю эту грязь. Отец, который установил слежку за собственной дочерью, чтобы подсчитать, с кем и сколько она трахается. Невестка, которая шпионит за его братом, чтобы подсчитать, сколько кокаина тот потребляет.

Садясь в машину, он решил, что Бретань и впрямь пойдет ему на пользу.

Воздуха! Воздуха с морским йодом!

6

Он любил бывать здесь.

Под этим прогнившим мостом, в запахе мочи и горелого жира.

Он, Лоик Морван, финансовый вундеркинд, директор самых известных в Париже хедж-фондов,[22] любой костюм которого стоил не меньше пяти тысяч евро, а машина – «Астон-мартин V12 Vanquish» – больше трехсот тысяч, чувствовал себя уютно только в таких клоаках, где гнездилось всякое отребье и куда забегали вколоть дозу.

Простое возвращение к истокам. Он признавал только одну родословную: наркотик. На сегодняшний день он почти с этим справился – «почти» было правильной оговоркой, потому что именно сейчас он ждал дилера под железнодорожным мостом, на углу улиц Криме и д’Обервилье, – но он никогда не забывал трущобного мрака своих юношеских лет.

Вынырнув из ступора у родителей, после обеда, он испытал привычную паническую атаку. Грудь сжимает, голова в огне, руки как две ледышки. Он спросил о Миле с Лоренцо, поцеловал отца и мать и смылся.

Позвонил, назначил встречу. В такие моменты он боялся только одного: что кончатся запасы. По мнению его психиатра, прогресс налицо: теперь он обходился одним-единственным страхом, пусть совершенно необоснованным (кокаин всегда был распихан по его карманам, лежал в бардачке и еще дома), так что от этого страха всегда находилось подручное средство, а значит, и скорое избавление.

Под мостом, как всегда, никого не было.

Он запер машину и устроился поудобнее в своей скорлупе. Дождь утих, но вода еще стекала с бордюров железнодорожных путей над ним, словно из гигантской капельницы. Он включил кондиционер до отказа (ему хотелось замерзнуть) и, спасибо окружающей обстановке, позволил нахлынуть воспоминаниям.

* * *

Грегуар Морван желал, чтобы его сыновья стали настоящими бретонцами, а значит, мореходами. В «Гленаны»[23] их записали с шести лет. Интенсивные тренировки каждое лето. Эрван, упрямец, отказался продолжать. А Лоик, как примерный ребенок, стал лучшим в группе. Швертботы. Килевые яхты. Катамараны. Годы шли, кубки выстраивались рядами…

Старик ликовал: наконец-то в семье появился пацан, который умеет держать курс! Бретонец, разрезающий волны! Лоик к своим триумфам относился сдержанно. Он выигрывал регаты с рассеянной улыбкой, трофеи принимал смиренно, к заигрываниям «папиных дочек», которые вились вокруг него, относился с робостью. Серьезные вещи происходили не здесь.

Когда весь день рулишь, к вечеру заруливаешь в бар. Очень быстро Лоик заработал и иные знаки отличия: самый юный алкаш побережья (в двенадцать лет), самая луженая глотка всего Финистера (в тринадцать), самая долгая пьянка в Ле-Конке (семьдесят два часа, в пятнадцать)…

Свой порок он перевез в Париж. Дела пошли хуже, и воцарилась скука. От рюмочки к бутылке, от бутылки к полутора литрам, он надирался за несколько минут. Любая вечеринка оборачивалась этиловой комой, прерываемой рвотой. Тогда он открыл для себя кокаин, чудо-вещество, устраняющее нежелательные последствия алкоголя. Порошок позволил ему умножить объемы, поглощаемые за ночь. И держаться до утра, вдоволь наслаждаясь этими проспиртованными часами.

Он получил аттестат в семнадцать лет, чудом, и записался на экономический факультет. Его отец нацелился на Институт политических исследований и – почему бы нет – Национальную школу администрации. Лоик хотел заработать денег, и быстро. Он выпивал по нескольку литров за день – истинная доза клошара, – вот только предпочитал водку, а не винище. Окружил себя парнями того же сорта, алкашами со студенческим билетом, которые на глазах скатывались все ниже, с угробленной печенью и пропитыми мозгами.

В Бретани отныне он был больше известен своими питейными подвигами, чем моряцкими лаврами. Он утверждал, что за штурвалом не пьет. Врал: он прятал бутылки и кокаин в трюме, выходил в море в одиночку, бездумно и наобум. Разумеется, победы случались все реже, спонсоры повернулись к нему спиной: его во всех смыслах списали на берег.

Плевать он хотел. Ему было двадцать, и он жил в наркотическом тумане. Крэк, гашиш, дурь, попперсы, бупренорфин, трихлорэтилен… сколь обширные области еще предстояло покорить. На свой манер он оставался мореходом. Искателем искусственного рая.

На рейвах он пристрастился к экстези. И столкнулся с новым типом похмелья: после двух дней транса приземление было жестким, от депрессии до суицидальных порывов. И снова он нашел средство: укол героина с утра в понедельник. Благодаря герычу все долги списывались, и можно было начинать по новой. Но герыч не был бескорыстным другом. Лоик подсел за несколько недель. А через несколько месяцев он катился к смерти.

И речи не было об институте или работе. На счете в банке ноль, отец перестал платить за аренду студии. Лоик начал трахаться направо и налево – женщины, мужчины, без разницы, лишь бы хватило денег на дозу.

Но однажды, без всякого видимого объяснения, наркоты для него ни у кого не оказалось. Все было как в фильме «Потерянный уик-энд», когда Рей Милланд безуспешно ищет выпивку и не находит ни одной открытой лавки. И тогда он понимает, что сегодня Иом-кипур, то есть Судный день, а евреи в святой день не работают. Для Лоика Иом-кипур теперь наступал каждый день, и он не понимал причин такой катастрофы. Объяснение он получил из уст собственного отца.

Отследить попойки сына невелик труд для копа, который распутал сеть терактов на улице Ренн[24] или арестовал ребят из «Прямого действия».[25] В первые годы он все оставлял как есть: пусть перебесится. Но когда в нем созрела уверенность, что Лоик серьезно подсел на наркоту, он довел до сведения дилеров: любой, кто продаст снежок или что другое его сыну, окажется за решеткой. Или на кладбище.

Лоик дошел до ручки. Агония вперемешку с ломкой, неутолимый голод по наркотику, выпивке, колесам, когда он принимал все, что попадалось под руку. В один прекрасный день он встретил собрата по наркоте в том же состоянии, что и он сам. Тот не переставая твердил: «Я знаю выход». Он повел Лоика к себе, все так же повторяя: «Я знаю выход». В огромной родительской квартире, расположенной рядом с фешенебельным Трокадеро, Лоик понял, что это за выход: отец наркоши, который отказывался дать хоть грош. Парень умолял, грозил. В конце концов он пошел за молотком и проломил отцу череп. Обыскал его карманы и взломал ящики секретера, чтобы достать оттуда еще несколько пачек.

Трясясь в ознобе и судорогах, Лоик, не шевелясь, присутствовал при этой сцене. Повсюду кровь, на паркете мозги, на стенах осколки костей. Убийца убежал, Лоик спрятался в комнате младшей сестры (как раз школьные каникулы). Наконец парень вернулся с несколькими дозами. Каждый вколол себе от души, в окружении кукол Барби и детских колясок, и оба заснули на бледно-розовом паласе.

Когда Лоик пришел в себя, он увидел рядом Морвана.

– Все хорошо, мой мальчик.

Люди в белых комбинезонах вылизывали палас, очищали все поверхности, вытягивали пылесосом малейшие частички. Другие вводили наркотик его неподвижному знакомцу. Прежде чем потерять сознание, Лоик понял, что они убивают брата по наркоте.

– Все хорошо…

На следующий день Морван предложил сыну сделку. Он стер его преступление, провел губкой – в самом прямом смысле слова. Теперь сын должен склонить выю и отправиться поправлять здоровье на Антильские острова. Лоик согласился, не выдвигая никаких условий.

На этот раз наивняком оказался коп. Морван до сих пор полагал, что в тропическом раю придерживаются здорового и воздержанного образа жизни. Однако в портах, где причаливают прогулочные суда, наркотики можно найти без труда. Шкипер, красивый парень, бисексуал, Лоик был просто находкой для определенного типа круизов. Хочешь – колись, хочешь – нюхай, а хочешь – групповуха в кабине или парное кувыркание в морской воде…

Он вновь поплыл в ад, на этот раз вне досягаемости отца. Дрейф занес его аж на Андаманские острова, а потом в Бенгальский залив. Он очутился в Калькутте, снова доведенный до точки, готовый на что угодно, лишь бы понюхать хоть ватку от старого шприца.

И тогда его спас другой человек…

* * *

По стеклу постучали. Лоик, погруженный в свои мысли, подскочил на сиденье. Ушлая рожа пыталась разглядеть, что внутри кабины. Дреды, желтая изъеденная кожа, зубы в последней стадии… Со своими средствами и связями Лоик мог подыскать себе дилеров куда презентабельней, но он как раз предпочитал вот таких жутких образин. Наркотик – это мерзость. Но он его сущность и топливо. Придавать ему респектабельный лоск? Исключено.

Он отпустил стекло и протянул свернутые в трубочку триста евро мелкими купюрами. Тот передал ему пластиковый пакетик. Когда Лоик хотел поднять стекло, зомби его заблокировал:

– Клевая тачка.

– Отпусти.

– Не прокатишь меня, красавчик?

Лоик был самым большим трусом, какого носила земля. Но, чувствуя себя в безопасности в своем укрытии из жести и стали, он повел себя воинственно:

– Вали отсюда!

Парень ухватил его за воротник и взмахнул лезвием. У Лоика возникло ощущение, что он растекся лужей горячего дерьма по коже сиденья, но его левая нога сработала отдельно от него. Рефлекторно он включил вторую скорость. Правая нога нажала на акселератор. Машина рванулась вперед с ревом, усиленным стенами туннеля, – дилер с воплем отскочил.

На бульваре Макдональд Лоик высунул голову наружу и с облегчением вдохнул освеженный ливнем воздух. Порт-де-Клиши. Порт-д’Аньер. Никуда не сворачивая, он доехал до бульвара Малерб и, совершенно выдохшийся, остановился на площади Ваграм.

Он вытряс снежок из пакетика для морозилки, приготовил себе дорожку на тыльной стороне ладони, как делают все, кто спешит, отметил, что порошок пахнет мочой, а его текстура плотная и сухая. Хорошие признаки…

Вдох. Один. Второй. «Настоящая жизнь проходит через нос, – сказал ему как-то режиссер порнофильмов гонзо[26] в одном ночном клубе. – Все остальное только сентиментальные бредни».

Он почувствовал себя лучше. Мускулы расслабились, грудная клетка расширилась. Все тело перешло к гипервентиляции. Воздух из кондиционера, по-прежнему ледяной, проникал через каждую по́ру, словно долетевшее дыхание Северного полюса. Он задрожал и занюхал еще одну. Ткань рубашки прилипла к телу. Он отлепил ее и встряхнул воротник. Затхлый запах пота, смешанный с запахом его одеколона и кокаина, вырвался наружу.

С некоторым запозданием он заметил, что плачет горючими слезами, и из носа тоже текло, вымывая порошок, который он только что втянул. Вот дерьмо. Он вытер глаза, ноздри – пальцы стали красными. Он повернул к себе зеркало и обнаружил рожу бледного клоуна, в разводах порошка, крови и слез.

Толчком локтя (он не хотел изгваздать алюминиевую приборную панель) он открыл бардачок и достал пачку бумажных носовых платков. Вытащил один и заткнул ноздри. Пришлось просидеть долгие минуты, откинув голову на подголовник.

Когда кровотечение вроде бы унялось, он нашарил в кармане флакончик с водно-спиртовым гелем, протер руки и умыл лицо по старинке, как когда был маленьким и мать утирала ему мордашку, поплевав на платок.

Наконец он пришел в себя и был готов ехать, включил первую скорость.

Настоящая жизнь проходит через нос…

Сколько он еще продержится в таком темпе?

7

Эрван жил в двухкомнатной квартире на третьем этаже современного дома на улице Бельфон, в Девятом округе. Сам квартал не вызывал в нем никаких эмоций. Ни улица Мартир, ни площадь Сен-Жорж не оказывали на него своего чарующего воздействия, но точно так же его не смущали мрачные магистрали вокруг вокзала Сен-Лазар или площади Клиши. Ему было важно только то, что улица его спокойная, соседи невидимы, а парковка включена в арендную плату.

Семьдесят квадратных метров, обустроенных по вкусу копа: гостиная служит кабинетом, вторая комната – спальня, открытая кухня в американском стиле, где он ел стоя. Мебели мало, стены пустые, никаких украшений. Единственный пунктик: чистота. Он платил запредельные деньги уборщице, которая приходила дважды в неделю, и сам затевал уборку каждые выходные. Он жил в этой квартире пять лет и уже дважды перекрашивал все в белый цвет. Ему нравился запах краски, который не выветривался месяцами, – запах обновления, возрождения.

Поворачивая ключ, он уже забыл про Софию и размышлял об истинных причинах его командировки в Бретань. Почему Старик его туда посылает? Чтобы сварганить «приемлемую версию» неприятной истории с издевательствами над новичком, и только? Или же он хотел заставить сына вдохнуть воздух Финистера, их предполагаемой малой родины? Или, наоборот, убрать его на некоторое время из Парижа?

Как утверждал Морван, бретонцы готовы сотрудничать и дело будет закрыто за пару дней. Держи карман. Вояки из воздушно-морской захлопнутся, как устрицы в раковине, жандармы будут смотреть как на соперника, а прокурор спрячется под зонтиком при малейшем намеке на новые данные. Чтобы противостоять этому враждебному миру, ему потребуется король бумажек. Филипп Криеслер, он же Крипо, номер два в его группе, подойдет идеально. Канцелярист команды, именно он писал протоколы осмотров и допросов, он же составлял рапорты, запросы, отчеты о расходах и вел переписку с судейскими… Делопроизводство требует особого таланта, а у Крипо была легкая рука.

Эрван снял трубку, но услышал автоответчик. Он оставил сообщение, вспомнив, что его заместитель только сегодня возвращается из отпуска. Успеет ли тот вовремя получить информацию? Эрван решил подождать несколько часов, прежде чем звонить другому полицейскому.

Кофе. В тишине квартиры все дурные события дня пронеслись перед ним яркими вспышками. Синяки матери, листки с отчетами отца, фотографии Софии… Семейка психов.

Он считал себя единственным здравомыслящим членом клана. Во всяком случае, наименее чокнутым. Холостяк, четыре тысячи евро в месяц, ежедневное расписание выверено, как налоговая декларация. Он носил недорогие костюмы из «Селио», читал спортивную газету «Экип», и его единственным пороком была кружка пива время от времени. Можно бы перечислить и другие его увлечения, куда более утонченные, – классическая музыка, живопись, философия, – но он был решительно не способен говорить на эти темы в обществе. Кстати, он и не желал: дело личное. Он строго придерживался своего официального образа: лучший начальник бригады уголовной полиции, самый высокий процент раскрываемости и множество национальных наград за спортивную стрельбу.

Как мог он мечтать о Софии Монтефиори?

Эрван всегда ассоциировал женскую красоту с деньгами, и каждый день его полицейской жизни служил для него подтверждением слов Фредерика Бегбедера: «Женщины не шлюхи, но я не знаю ни одной красавицы, которая жила бы с бедняком». Это только в кино супруга миллиардера спит с полицейским – героическим и малооплачиваемым. В реальной жизни она предпочитает оставаться у своего бассейна.

Ему приходилось довольствоваться добычей менее ослепительной, но симпатичной: домработницами, продавщицами, цветочницами и прочими маникюршами. Этот выбор не нес в себе и доли пренебрежения, напротив, Эрван относился к ним с подчеркнутым уважением и обходительностью, словно пытаясь компенсировать то негласное презрение, с которым им приходилось ежедневно сталкиваться. Само выражение «обслуга» вызывало в нем рвотный рефлекс, а все обозначения профессий, оканчивающиеся на «ица», казались возмутительными. Он видел себя заступником юных простушек.

К сожалению, эти любовные истории длились недолго. Как поется в той песенке: «О чем говорят две маркизы?..»[27] Кассирши рассказывали ему истории про кассирш, не слишком увлекательные, он в ответ – полицейские побасенки, более интересные, но грубые и страшные. Одно к другому никогда не прививалось.

Не важно. Он предпочитал свои грезы. Он предпочитал Софию. В глубине души он полагал, что любовь, настоящая, должна оставаться недостижимой и секс здесь совершенно ни при чем.

Он унаследовал подобное отстранение от отца. Старый беззастенчивый махинатор и хищник, тот был пуританином. Любил только нимфеток, и исключительно платонически. В тех редких случаях, когда Эрван видел, что у отца встает, речь шла о совсем молоденьких девушках, почти девочках. Его это завораживало. Смотреть, как краснолицый колосс превращается в трепетного и благодушного Санта-Клауса, – в этом было нечто чудовищное. Сутенер, который подкладывал шлюх в постели большинства политиков, поставщик кокаина зависимым, шантажист, служивший и в полиции нравов, и в оперативной бригаде, и в бригаде Угро, припадал к этому источнику чистоты без всякой задней мысли.

Что не мешало ему, как и его сыну, пребывать в твердом убеждении, что секс в нашем грязном мире всемогущ. Первый урок, который должен усвоить коп: задница – основа всего и везде. Под слоем культуры, разговоров, религий, мундиров всегда остается плоть. Потребность потрогать соски, вставить свой член во влажную жаркую щель. Все прочее – литература.

* * *

На этом Эрван прервал свои глубокие размышления и сел за письменный стол, пристроив рядом кружку и кофейник. Включив компьютер, он просмотрел присланные Стариком мейлы. Первый касался воздушно-морской базы, где и произошла «смерть курсанта в результате несчастного случая». Школа пилотирования, называемая «Кэрверек-76», по названию соседней деревушки, расположенной на западном побережье Финистера, то есть в самой западной точке Франции; число означало год открытия центра.

Отец приложил данные из Интернета о школе: так называемые КОШПАМы (курсанты офицерской школы пилотов морской авиации) проходили там двухлетний курс обучения, потом отправлялись на третий год в Штаты, чтобы завершить подготовку пилотов-истребителей. По возвращении они были готовы принять командование «миражами», которые взлетают с авианосца «Шарль де Голль». Последний выпуск именовался «Кондор-2012».

Каждый год в августе на базу прибывали двадцать кандидатов, отобранных по их личным делам. За ними наблюдали в течение месяца. Теоретические экзамены, отборочные полеты, психологические оценки, симуляции… После отсева оставалось всего двенадцать: им-то и предстояло в первые выходные пройти обряд посвящения.

Эрван перечитал телекс, полученный Морваном из штаба. Составленный Жан-Пьером Верни, жандармским подполковником следственного отдела в Бресте, он содержал краткое изложение известных фактов. В пятницу, 7 сентября, в полдень, база была закрыта для любых посещений, офицерам и преподавателям было предложено ее покинуть. Школа превратилась в гигантскую игровую площадку с единственной целью: сделать так, чтобы новым ученикам мало не показалось. В 17:00 двенадцать будущих пилотов по сигналу были выстроены на площадке перед ангаром. «Чумазирование», физические испытания, оскорбления, всяческие издевательства до 20:00. Затем мальчишек разделили, голых и действительно чумазых, отправив в песчаные холмы для охоты на человека, детали которой не уточнялись. На следующее утро на перекличке не хватило одного из «посвященных»: Виссы Савири, двадцати двух лет, родом из Ле-Мана. Несколькими часами раньше во время военных маневров был открыт огонь снарядами по острову Сирлинг, расположенному в море в нескольких километрах от базы. В полдень военные эксперты-баллистики осмотрели развалины бункера, куда произошло попадание, и обнаружили, наряду со следами разрушений, человеческие останки. Потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что речь идет об исчезнувшем курсанте. Его оторванная голова, хоть и обгоревшая, была опознана.

Эрван глотнул еще кофе и потер глаза. Дело было попросту невероятным. Удивительно уже то, что снаряд был послан в цель, находящуюся всего в нескольких километрах от базы, где оставили учеников, как фазанов перед охотой, и уж совершенно не укладывалось в голове, как снаряд умудрился угодить именно в тот бункер, где прятался один из них. Была ли у этой истории какая-то иная подоплека?

Телефон завибрировал. Крипо.

– Вернулся из отпуска?

– Только-только сумку поставил. Поправлял здоровье в Верхнем Рейне.[28] Чего звонил?

– Уезжаем завтра утром.

– Куда?

– В район Финистера. Крещение новичков, которое плохо обернулось.

– А местные пинкертоны сами утрясти не могут?

– Все произошло на воздушно-морской базе: они потребовали присутствия Угро.

– Военные не возражают?

– Вроде нет.

– А пресса?

– Еще не в курсе. Нам поручено выдвинуть официальную версию.

Эрван заранее представлял себе комментарии журналистов: «Новый промах в армии», «Дедовщина: бич ударил снова». Опять на Ассамблее будут тянуть руки, из-под сукна извлекут проекты законов, на телевидении пойдет передача за передачей. Обычное лицедейство.

Крипо вздохнул:

– Все было б хорошо, но у меня встреча во вторник в полдень.

– А перенести не можешь?

– Я уже два раза переносил.

– И с кем?

– С дисциплинарной комиссией.

Эрван не очень представлял себе, какие у его заместителя могут быть проблемы с «полицией над полицией». Еще меньше – что он будет свидетельствовать против кого-то из коллег. Крипо, пятидесяти одного года, старый холостяк, которому оставалось несколько лет до пенсии, был дилетантом. Несмотря на кучу дипломов, он так и не поднялся выше лейтенантского звания, относясь к своей профессии полицейского как к хобби и вкладывая душу в то, что обычно считается хобби: игра на лютне, пение ренессансных мадригалов, изучение династий позднего Средневековья…

– В честь чего?

– Моя проблемка с оружием.

Шесть месяцев назад Крипо потерял служебное оружие. В бригаде все запаниковали. В результате пистолет обнаружился в футляре его лютни. История наделала достаточно шума, чтобы рапорт был составлен и, очевидно, передан по инстанции. Наверно, было бы разумней позвонить кому-то другому, но Эрвану хотелось своего крючкотвора.

– Слетаешь туда-обратно во вторник.

– За счет заведения?

– Я разберусь. Наверняка надо будет передать что-нибудь на анализы в Париж.

– Как пожелаешь. Во сколько выезжаем?

– На рассвете. Мы должны быть там до полудня.

– На чьей машине – твоей или моей?

– На моей. Буду ждать тебя внизу в пять утра. А пока пришлю тебе все, что у меня есть по делу.

Свежий кофе. Эрван решил поискать в Сети все, что есть об издевательствах над новичками, «крещениях» и неуставных отношениях. Снаружи доносился глухой рокот машин и шум дождя на стекле. Он поежился – от удовольствия.

Вдруг осознал, что у него не осталось ни малейшего воспоминания о собственном отпуске. Он отказался присоединиться к Морванам на острове Бреа и чуть не взял в последний момент билет на лоукостер в Турцию. В результате он уехал на две недели в маленький отель в Стране Басков с запасом книг и DVD. Единственным приключением там стала молодая женщина, выдававшая напрокат доски для серфинга на пляже в Бидарте. Имени ее он уже не помнил. Вот и говори об уважении…

Достаточно было набрать «неуставные отношения» и «издевательства над новичками», как высветились тысячи эпизодов. Общие определения сводились к следующему: традиция, назначающая новичку очень высокую цену за входной билет в школу или корпорацию. Подколки, унижения, оскорбления, пытки и преследования – и все это под видом шутки. Этот обычай вызывал цепную реакцию: на следующий год жертвы с особой радостью сами становились палачами и так далее.

Началось это не вчера. Согласно мнению историков, обычай коренился в примитивных ритуалах инициации и обрядах посвящения, восходящих к Античности. Кстати, он оказался вполне универсальным. В английских колледжах говорили о fagging, в США – о hazing, в Италии – о nonnismo и, наконец, во Франции – о bizutage… Дурь границ не знает.

Он перешел к хронике происшествий и удивился частоте несчастных случаев. В сентябре 2011-го в Бордо один из «уик-эндов интеграции», как принято сегодня говорить, вышел за рамки: унижение обнаженных девушек, выжженные на коже кресты… Два месяца спустя в одном из парижских университетов на теле первокурсников вырезали инициалы группы организаторов. В предыдущем году было заявлено об изнасиловании в одной из коммерческих школ в Лотарингии. В 2009-м констатировали сексуальные домогательства в лицее в Пуатье. В 2008-м говорили об «унижениях сексуального характера» на медицинском факультете в Амьене… Каждое начало осени смахивало на адский сезон охоты.

Эрван представил себе, как директора, профессора и прочие надзиратели запирали двери подведомственных зданий, едва монстры внутри спускались с цепи, – на манер того, как одни члены банды стоят на стреме, пока другие насилуют девушку.

Эрван, который ни в коей мере не утратил способности испытывать отвращение, в данный момент испытал его в полной мере. И не он один. Эта практика была отныне запрещена. Постановление 1998 года объявляло противозаконными любые «посвящения». Ассоциации и комитеты встали плечом к плечу. Циркуляры Министерства образования ежегодно напоминали о запрете. Результат: новым веянием при посвящении стало заставить новичка сожрать эти бумаги – в качестве испытания. No comment.

Он выключил компьютер и решил поспать несколько часов. Положил в дорожную сумку рубашки, носки и трусы. Пока он занимался своими делами, перед его глазами неотрывно стояла одна и та же картина: молодые ребята нагишом перед ангаром дрожат под градом тухлых яиц, муки и дерьма, снося оскорбления от людей в масках.

Он спросил себя, действительно ли это расследование обеспечит ему тот глоток свежего воздуха, на который он так надеялся?

8

Грегуар Морван шел по пляжу: темная галька, небо как черный мрамор. На самом деле это была не галька, а яйца, крупные, как мячи для регби, и наверняка скрывающие внутри мерзкую рептилью жизнь. Он продвигался с осторожностью, чтобы их не раздавить. И опять он ошибся: это оказались не яйца, а головы. Бритые человеческие головы. Он опустился на колени (он был еще молод) и попытался очистить их от вулканического песка.

Они были живыми: бритые женщины с вытатуированной на лбу свастикой, зарытые по самую шею. У некоторых глаза были большие, белые, без радужки и зрачка. У других – раскосые, как при болезни Дауна. У третьих – множество крошечных зубов вокруг пепельного языка.

Женщины его жизни.

Женщины его смерти.

Когда одна из них попыталась его укусить, Морван резко проснулся и тут же вскочил, как будто у него свело ногу. Несколько секунд его шатало, так что пришлось опереться о стену спальни. Голова кружилась. В горле пересохло. Ему всегда казалось, что бессознательное мстит во время сна за ту цензуру, которая мешает ему проявиться во время дневного бодрствования. Самого Морвана эта теория не касалась: его кошмар был не сном, а воспоминанием.

Он глянул на часы: шесть утра. Заснуть снова не удастся. Он на ощупь нашел свои антидепрессанты. Минеральная вода. Таблетка. Глоток. Он уже не знал, что позволяет ему держаться: химические молекулы или просто привычный жест, когда он их проглатывал.

Сделал еще несколько шагов в темноте. У него так давно была отдельная спальня, что он уже и не помнил, когда делил спальню на двоих. Ванная. Увлажняющий крем. Несколько долгих минут он втирал его в кожу. Сказал бы ему кто, что когда-нибудь он будет мазать морду чем-то подобным…

Он встал у окна и отодвинул штору. Нет ничего более пустого и пустынного, чем авеню Мессины в этот час. Он посмотрел на свое отражение в стекле. Композиция в стиле Хоппера. Синяя сентябрьская ночь. Свет фонарей. Жесткие ребра тротуаров. И он, стоящий в правом углу картины в подчеркивающем наметившийся живот спортивном костюме от Кельвина Кляйна.

Его ночные сотоварищи уже здесь: мусорщики. Негры, собирающие городские отходы без единого слова, без единого лишнего жеста. Под платанами слышно только пыхтение мусоровоза и скрип тормозов. Каждый год жители квартир, выходящих на дорогу, требовали, чтобы сбор мусора начинался позже, не на рассвете. Каждый раз он делал все возможное, чтобы к ним не прислушались. Пусть не забывают о собственной грязи – и пусть кому-то платят за то, что он ее убирает.

Когда Морван только начинал свою карьеру, его прозвали Чистильщиком, и это имя надолго к нему прилипло. Он подметал у дверей Республики. Он подтирал задницы сволочам. И всегда в молчании. Теперь он об этом сожалел: ему следовало поднимать максимальный шум, чтобы каждый раз разражался скандал, чтобы все эти важные шишки, политики, сильные мира сего были вынуждены глянуть себе прямо в лицо. Вот почему в его квартале рассветные призраки, его подобие, вольны шуметь, сколько им угодно.

Он устроился за секретером – мебель работы Жана Пруве,[29] которую он забрал с очередного места преступления, – и включил компьютер, чтобы проверить мейлы. Ничего нового по «Кэрвереку». Никаких сенсационных сообщений он и не ждал, пока его сын не примется за работу.

Он не знал, чего ждать от этого дела. То ли официальная версия устоит, то ли откроется ящик Пандоры. В обоих случаях фонтан дерьма гарантирован. Но тревожил его главным образом источник информации. Он не сказал всей правды Эрвану. Еще до телекса Морван получил первый звонок – от адмирала Ди Греко, один только голос которого навевал самые худшие воспоминания.

Морвану ни в коем случае не следовало направлять на это дело собственного сына, но он, как всегда, действовал инстинктивно. Вот уже сорок лет ему приписывали сложнейшие расчеты и изощреннейшие стратегии. И ошибались: он всегда принимал мгновенные решения, без всяких колебаний. К тому же хоть этим он был обязан старому служаке – послать лучшего своего человека, то есть Эрвана, свою собственную кровь.

Он перешел к вещам серьезным, к секретным сообщениям. В старое доброе время ему достаточно было снять трубку красного телефона или прочесть несколько анонимных строчек, доставленных агентом. А сегодня он должен соединиться по скайпу с закодированным компьютером, чей IP-адрес был зарегистрирован в Чехословакии, потом набрать многочисленные коды, которые выдавал ему микрокалькулятор после того, как он вводил первое слово пароля. За несколько лет его профессия превратилась в непонятное ответвление информатики и электронной инженерии: агенты проводили бо́льшую часть времени на курсах переподготовки или в телефонных магазинах.

Он добрался до своей закрытой почты. Единственное сообщение, то, которого он ждал: «Конец операции». Лаконичное выражение, означающее, что миссия выполнена. Вот уже месяц, как один говнокопатель, которого он давным-давно знал, некий Жан-Филипп Маро, вел расследование по Франсафрике[30] вообще и по Морвану в частности. Он отдал приказания. Квартира журналиста была перевернута вверх дном, его компьютер промыт, лица, которых он мог расспросить, «предупреждены»; Маро был на верном пути, чтобы откопать кое-какие старые трупы. Морван мог бы ему пригрозить, но того это только подстегнуло бы, мог попытаться купить, но тот бы не дрогнул: Маро не стремился ни к деньгам, ни даже к истине, только к славе и к признанию коллег. Еще Грегуар мог бы его дискредитировать, но и это ничего бы не дало. Кто, как не подонок, сумеет лучше разоблачить другого, себе подобного?

В результате он сказал, как отрубил: уладить проблему «всеми необходимыми средствами». Он любил это выражение Малкольма Икса,[31] хотя предпочитал ему другое: «Уймитесь, парни» – именно это сказал черный лидер убийцам, которые выстрелили в него более двадцати раз.

«Конец операции» – следовательно, опасность устранена. Несчастный случай или самоубийство с предсмертной запиской: проблема была решена окончательно. Перно, его специалист по «попыткам к бегству», конечно же, провел тщательную зачистку касательно заметок и рукописей, убрав все информационные следы. Даже если издатель, кто-то из близких или адвокат был в курсе проекта, никто ничего не сможет доказать, и в любом случае они будут в ступоре от страха.

Ничего больше Морван от своего исполнителя не требовал: он давно перерос возраст деталей. Зато понял одну из неосознанных причин, по которым послал Эрвана в Бретань, – по крайней мере, сына не будет здесь, чтобы докапываться до причин смерти журналиста…

Он снова вытянулся на кровати и закрыл глаза. Веки жгло, к основанию черепа подбиралась мигрень, не говоря о боли в спине. От одной мысли, что кто-то попытался рыться в его жизни, ему становилось не по себе. Он попробовал представить себе, какую главу написал бы о своих молодых годах.

Все началось с насилия. С насилия леваков, разумеется.

1966 год. В двадцать один год Грегуар Морван был убежденным маоистом, с красным уклоном – красным, как кровь. Он отвечал за порядок на митингах, распространял листовки, бил морду тем, кто был не согласен. Морван не был революционером-утопистом, любым долгим речам он предпочитал потасовку. На самом деле он уже тогда ненавидел всех. Фашистов, потому что они говнюки. Голлистов, от которых несет старой Францией. Буржуазию, которая вся прогнила вместе со своими бабками. Пролетариев, которые ни черта не понимают. И даже своих товарищей-гошистов, у которых луженые глотки и пустое место в штанах.

А главное, он ненавидел сам себя. Появившись ниоткуда, без гроша и без диплома, он поступил в полицию простым постовым. Революционер в кепи, со свистком и пелеринкой – картинка не фонтан…

Май 1968-го стал его шансом. Начальство, наслышанное о его гошистских настроениях, предложило внедриться в ряды троцкистов и маоистов. Он послал их в задницу, но само предложение навело его на мысль. Он записался в SAC (Службу гражданского действия), параллельную полицию голлистов. Сборище буянов, отставных военных и откровенных бандюков, снабженных удостоверениями с триколором.

Никаких проблем с внедрением. Его статус полицейского послужил лучшей гарантией. Через несколько дней он был в курсе всего. Где намечается драка, фальшивые «скорые помощи» (сбиры из SAC в белых халатах подбирали раненых студентов, а потом обрабатывали их в штаб-квартире на улице Сольферино), операции по внедрению (те же сбиры, прикинувшись студентами, лезли на баррикады и провоцировали копов, чтобы довести до худшего).

Проведя неделю в таком режиме, он идет к Бенни Леви, лидеру Пролетарской левой,[32] и предлагает сливать ему информацию. Леви загорается, но Морван просит бабок. Тот разочарован. Полицейский отвечает ему, цитируя Мао: «Коровий навоз полезнее догм: из него можно сделать удобрение». Леви ворчит, но соглашается скрепя сердце на требуемую сумму. По рукам.

На протяжении многих недель Морван исправно несет службу среди подожженных машин и смешных лозунгов: «Общество – плотоядный цветок», «Любите друг на друге», «Клал я на общество, как оно на меня». Днем он совершает обходы в Пятом округе, при мундире. Вечером несется на факультет в одежде хиппи. Потом опять переодевается – белый халат и плетка. На рассвете продает информацию маоистам и пускается по новому кругу.

Он больше не спит. Выходцы из Катанги, драчуны, обосновавшиеся в Сорбонне, снабдили его амфетамином. Однажды ночью команду SAC срочно посылают перевезти бюро генерала де Голля. Морван принимает участие. Он опустошает ящики, таскает коробки, грузит машины. А по ходу дела умудряется утащить несколько досье.

Другой ночью его группа влипает в уличную разборку. Парни из ультраправой группировки «Запад» только что написали на стене: «Убивайте коммунистов везде, где их найдете!» А искать было как раз недалеко. Гошисты навалились на них. Потасовка. Головорезы из SAC кидаются в самую гущу. У Морвана сносит крышу. Когда он видит, как фашиствующий молодчик избивает студента, он вмешивается и, в свою очередь, ударом цепи сбивает на землю эту тварь. Коллеги из SAC ничего не понимают. Его пытаются остановить, он отбивается, на него наваливаются, он убегает.

Окопавшись в родном комиссариате, он старается вести себя тише воды ниже травы, но дело доходит до начальства. Отягчающая подробность: экстремист, которого он уделал, оказался не кем иным, как Пьер-Филиппом Паскуа, сыном Шарля, тогдашнего вице-президента SAC. Корсиканец требует голову предателя, но получает обратный результат: полицейские, многие из которых состоят в SFIO,[33] совершенно не собираются позволять SAC отдавать им приказы. В конце концов шкуру свою Морван спас, но при условии, что он подаст прошение об отставке.

И тогда он вспоминает украденные у де Голля досье, в которых содержится масса деталей об операциях «желтый свет», как говорили в те времена. Переговоры. Его оставляют в полиции, но посылают в Габон, чтобы сформировать личную гвардию президента Бонго. О нем должны забыть.

* * *

Грегуар встал и направился в ванную. Свет. Все та же старая крокодилья морда. Нет сил вспоминать о том, что было дальше. Как в Африке он объединился со своими вчерашними врагами. Как шваль из правых – бывшие оасовцы,[34] агенты в изгнании, бандиты, которые слишком много знали, – научили его ремеслу. Как он задержал Человека-гвоздя и встретил дьявола собственной персоной…

Морван залез под душ. Вернувшись в Париж, он раз и навсегда покончил с любыми политическими соображениями. Он просто работал во имя порядка, то есть ради сохранения определенной формы постоянства среди суеты и брожения.

Рубашка. Подтяжки. Костюм. Как и каждое утро, прикосновение прекрасно выделанных тканей вызывало в нем тайное ощущение неуязвимости. Эффект денег? Власти? Или же простая привычка? Он испытывал то, что должен чувствовать каждый генерал, надевая по утрам форму.

Он подумал о короткой поездке с сыном в Конго. Как всегда, он не сказал Эрвану и четверти половины правды. Плевать ему было на смерть Нсеко – конечно же, очередная разборка между черномазыми, – и его будущий преемник, Мумбанза, не вызывал никаких нареканий. Морван отправился за тридевять земель, просто чтобы удостовериться, что сведения о его проектах не просочились. Он не исключал, что Нсеко пытали и что он, пытаясь спасти свою шкуру, выдал информацию. Но судя по тому, что ему удалось услышать, никто не был в курсе его махинаций. Значит, все шло своим чередом, и в конечном счете смерть африканца его даже устраивала: одним посвященным в тайну меньше. Он воспользовался присутствием в Лубумбаши, чтобы созвониться кое с кем из своей команды, работавшей на местности: вроде все продвигалось, как он и надеялся у себя на севере…

Сосредоточенно завязывая галстук, он включил радио. Франс Инфо. Накануне президент Франсуа Олланд обещал понижение уровня безработицы в течение года и беспрецедентный бюджетный прорыв. Бомбы сыплются дождем на Алеппо. Зайнаб, семи лет, выжившая после массового убийства в Шевалине, вышла из комы. Бернар Арно, направляясь в Бельгию, по-прежнему заверяет, что желает платить налоги во Франции. Журналист-фрилансер Жан-Филипп Маро покончил с собой, выбросившись из окна своей квартиры на девятом этаже…

Морван выключил приемник и надел пиджак. Две хорошие новости. Полная тишина по поводу «Кэрверека». Всего несколько слов о кончине журналиста…

Он уложил свой MacBook в портфель, защелкнув хромированные застежки. На пороге спальни поискал, какой бы великой фразой завершить свой маленький экскурс в прошлое.

Фразы он не нашел.

Надо было продолжать работу, вот и все.

9

– Где мы?

– Проехали Сен-Брийо. Осталось еще сто пятьдесят километров.

– Вот черт…

Часть путешествия Эрван не увидел. Он вел машину с пяти до семи, прежде чем передал руль Крипо, а сам задремал, хотя заснуть по-настоящему так и не удалось. Девять утра. Эльзасец слушал, приглушив звук, пьесы для лютни Энтони Холборна, английского, кажется, композитора шестнадцатого века. Неплохо в качестве колыбельной, хоть и немного действует на нервы.

Мелькнуло воспоминание: Финистер, Finis Terrae – конец земли. Лучше и не скажешь. Ему казалось, что они едут уже дня три.

– Там заправка. Остановись.

Крипо свернул на подъездную дорогу и затормозил около бензонасоса. Пока он заливал в «вольво» полный бак, Эрван зашел в бар-магазинчик. Ожидая свой кофе, он оценил депрессивность обстановки. Расползающиеся подтеки на потолочных светильниках. Дальнобойщики, выходящие из клозета застегивая ширинки. Алкаши за стойкой, уже порядком набравшиеся. Несмотря на эту угнетающую картину, он выпил кофе с удовольствием. Вкус эспрессо, затекшее тело, предстоящая работа…

Крипо присоединился к нему и заказал кофе со сливками. Положил на стойку досье и без предисловий пустился в историю Атлантического вала:

– Начиная с сорок второго года немцы превращают крупные бретонские порты в крепости, чтобы противостоять англосаксонской угрозе. Сен-Мало, Брест, Лорьян, Сен-Назар…

Эрвану пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, что жертва, во всяком случае то, что от нее осталось, была обнаружена в бункере. Речь Крипо выдернула из памяти еще одну деталь: откуда взялось его прозвище. Когда в бригаде узнали, что Филипп Криеслер эльзасец, его тут же окрестили Крипо, по аналогии с Kriminal polizei, Уголовной полицией Берлина. Эрван напустился на своих: эта служба была печально известна участием в уничтожении душевнобольных и евреев. Но на набережной Орфевр, 36,[35] глупости приживаются надолго. Прозвище осталось, и – в силу привычки – все уже забыли, как настоящая фамилия Трубадура.

– Это как во времена соборов, – с воодушевлением продолжал тот. – Архитекторы, инженеры, сотрудники организации Тодта[36] перемещались вдоль побережья и строили не покладая рук…

В силу какого-то смутного атавизма эльзасец питал иррациональную ненависть к немцам, но при этом знал абсолютно все о Третьем рейхе. Что и доказывала его утренняя лекция – времени изучить вопрос за ночь у него не было, он говорил по памяти.

– Смотри, что я у себя нашел, – подтвердил он свою репутацию. – Топографию сооружений Сирлинга!

Эрван увидел одинокий остров севернее Уэссана, в пяти километрах от побережья, напротив деревни Кэрверек. На кусочке земли буквенными сокращениями были обозначены строения сотрудников Тодта. Не меньше тридцати. Каждому логотипу соответствовал определенный тип конструкции: казематы, блокгауз, бронеколпак, противотанковая стена, турели… Фотографии иллюстрировали карту. Некоторые сооружения были откровенно странными: звездообразные с металлическими остриями назывались «чешскими ежами», колодцы, защищенные металлическими крышками и скрытые в траве, именовались «тобруками»…[37]

– Эти фотографии не имеют ничего общего с тем, как все выглядело первоначально. Все было замаскировано. Парни рисовали сверху белые заборчики, фальшивые окна. Клали поверх серую штукатурку, чтобы бетон был похож на скалу!

Количество сооружений на острове еще раз подчеркивало невероятность происшедшего: это же надо было, чтоб снаряд угодил в единственное укрытие, куда забился человек.

– Ладно, – рассеянно сказал Эрван, ставя чашку. – Поехали?

– Погоди, я спрошу счет.

Выглядел Крипо довольно оригинально. Очень высокий, крепкий, седоватые волосы завязаны в хвост, бархатный пиджак сливового цвета, оранжевый платок и потертые сапоги для верховой езды, лоснящиеся, как старое кожаное кресло. Нечто среднее между бывшим байкером и преподавателем живописи, которому скоро на пенсию.

Вместо обычного счета он заставил бедную кассиршу заполнить настоящую накладную. Эрван улыбнулся. Эльзасец был одновременно и педантом, и мечтателем. Интеллектуал с аллергией на действие. Тип полицейского, который может пять минут разглядывать лужу крови, пытаясь понять ее значение, как если б речь шла о чернильной кляксе Роршаха.[38]

Эрван снова устроился на пассажирском сиденье и воспользовался этим, чтобы просмотреть свои мейлы. Подполковник Верни прислал ему новый рапорт. Личность жертвы подтвердилась: сравнение относительно сохранившейся нижней челюсти с зубной формулой Виссы Савири позволило утверждать это с уверенностью. Верни присоединил к этому выдержки из личного дела, полученного при поступлении молодого человека. Эрван внимательно рассмотрел фотографию: матовая кожа, правильные черты, гладкие, как персик, щеки – в облике Виссы было что-то мягкое, женственное.

Эрван подумал, что нужно быть докой в математике, чтобы стать пилотом-истребителем. А у Виссы Савири был всего лишь аттестат категории «S»[39] и диплом о высшей подготовке технического работника в области авиации. Он записался в Информационное бюро морской службы и предложил свою кандидатуру в «Кэрверек». Был включен в первую отобранную группу в июле и в августе получил подтверждение о приеме, после последних экзаменационных полетов. Только тогда он стал военнослужащим, офицером-контрактником.

* * *

– Подъезжаем.

Эрван открыл глаза: он заснул, читая протоколы. Он ожидал увидеть ярко-зеленые ланды, усеянные гранитными глыбами: перед ним предстали засеянные поля, фермы, похожие на домики в пригороде, торговые центры кричащей окраски. Похоже на любое другое место во Франции.

Он был разочарован, хотя всегда терпеть не мог Бретань. После обучения в школе парусного спорта он в возрасте восьми лет приложил все усилия, чтобы ничего не понимать, ничего не делать, ничего не любить, Эрван всегда избегал этого района, несмотря на то что в восьмидесятых годах отец приобрел дом на острове Бреа. То, что Эрван обнаружил сегодня, только доказывало, что он ничего не потерял. Банальный сельский пейзаж, напичканный пестицидами и подчинившийся закону промышленной рентабельности.

Конечно же, шел дождь. Моросящие капли превращали открывающуюся картину в декорацию из пемзы, от которой мороз продирал по коже. Единственный признак кельтской культуры – надписи на двух языках. До Бреста оставалось всего несколько километров.

– Это напоминает мне мою молодость, – заметил Крипо.

– И где ж это она прошла?

– В Эльзасе. Я играл в кельтской музыкальной группе «Армориканцы». Было весело. Между лютней и кельтской арфой много общего, в частности…

Эрван больше не слушал. Он спрашивал себя, что он здесь делает в компании стареющего барда. Зачем отец вписал его в это хреново дерьмо?

10

Брест был полностью сметен с лица земли бомбардировками во время Второй мировой и заново отстроен по современному плану, учитывающему все гигиенические стандарты. В результате город располагался вдоль осевых линий, по типу Нью-Йорка, и ветер с побережья врывался в него, не встречая ни малейшей преграды. С архитектурной точки зрения все было задумано в соответствии с заветами пятидесятых годов: голые фасады, крыши-террасы, закругленные углы… В то время это казалось неплохой идеей, но на сегодняшний день Брест считался самым уродливым городом Бретани, а то и всей Франции.

На протяжении пути одна деталь особенно угнетала Эрвана: на дорожных щитах чуть ли не повсюду стрелки указывали направление к госпиталю «Морван». Мелькание собственного имени, да еще увенчанного красным крестом, казалось ему мрачным предзнаменованием.

Морг располагался во втором госпитале Бреста – «Chevale Blanche», или, в оригинальной версии, то есть по-бретонски, Gazeg Wenn. Заблудившись несколько раз – Крипо отказывался пользоваться GPS, – они наконец нашли комплекс зданий, взгромоздившихся на холм над социальным жильем. Да и сам кампус напоминал спальный район: блоки, водруженные на пилоны, с окружающими их бесконечными лужайками. Можно было подумать, что эти кубы, на каждом из которых был крупно выведен номер, вмещали все болезни города по отдельности.

Им была назначена встреча в номере один. В глубине вестибюля, у стойки кафетерия «Brioche dorée», их поджидали три молодца в черных непромокаемых плащах. Рукопожатия. Взаимные представления. Жан-Пьер Верни, подполковник жандармерии отдела уголовных расследований Бреста, отправитель мейлов; Симон Ле Ган, капитан-инструктор при штабе в «Кэрвереке-76»; Люк Аршамбо, лейтенант воздушной жандармерии, ответственный за военную безопасность базы. Темные складки их ветровок, усеянных брызгами дождя, придавали им вид зловещих могильщиков, которым поручено сопровождать гробы сквозь любые непогоды побережья.

Заказали кофе. Хозяева ерзали на стульях. Эрван наблюдал за ними. Верни, жандарм, обладал внешностью молчуна. Коротконогий, он двигался рывками, как на соревнованиях в толчке в тяжелой атлетике, и, казалось, замышлял недоброе. Симон Ле Ган был выкроен по тому же лекалу, но только в красных тонах. На его багровом лице посверкивали два синих глаза под сморщенными птичьими веками. Шапочка коротко остриженных светлых волос делала его похожим на альбиноса. Он выглядел настолько же зажатым, как и его коллега, но еще и подрумяненным на шампуре. Аршамбо являл собой полную противоположность. Длинный, узкий, с лицом, запертым на два замочка стеклами в тонкой оправе, напоминающими очки авиатора. На первый взгляд он производил впечатление безобидного, но, вглядевшись получше, вы могли уловить вспышку нервозности, а то и безумия в его глазах, которые навевали воспоминания о школьных учителях былых времен, чудаковатых очкариках, на деле оказавшихся анархистами, способными подложить бомбу под машину.

Принесли кофе. Эрван опасался стены враждебности. Но все трое молодчиков испытывали, напротив, чувство облегчения от приезда столичных полицейских. По всей видимости, они просто не знали, с какого бока подступиться к этому делу.

– Вы получили мои сообщения? – спросил Верни.

– Да. Благодарю вас.

– Я подумал, что эти сведения будут вам полезны, причем до встречи с родителями.

– Родителями?

– Родителями жертвы. Они будут с минуты на минуту.

– И я, что ли, должен с ними возиться?

– Раз уж вас назначили…

– В момент смерти Висса Савири находился в зоне ответственности воздушно-морской школы.

– Расследование поручено парижской бригаде уголовного розыска. Таким образом, именно на вас лежит ответственность за…

Эрван жестом показал, что сдается.

– Расскажите мне, какого рода посвящение проводилось в школе, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Здесь, – уточнил Ле Ган, – скорее принято говорить «уик-энд интеграции».

– Как пожелаете. Какие развлечения предстояли в этом году?

– Испытание чумазированием, физические нагрузки, бег с преследованием…

– Когда все это должно было закончиться?

– В субботу вечером.

– На ваш взгляд, тенденция была умеренной или жесткой?

– Жесткой.

Эрван не стал настаивать: у него еще будет время ознакомиться с подробностями.

– Посвящение началось в пятницу на плацу перед ангаром, в семнадцать часов. Висса был там?

– Так точно. Все его видели.

– После двадцати часов курсанты рассеялись в ландах. Это так?

– Так. Крысы…

– Кто-кто?

– Так здесь называют новичков. Через час после их ухода Лисы, то есть старики, проводящие посвящение, пустились по следу…

Крысы, Лисы. Хорошо бы запомнить.

– С какой целью?

– Я там не был, но думаю, что, отловив кого-то одного, они стараются напугать его. Факелами, рожками, как у болельщиков… Ничего такого страшного.

– Во время этой охоты никто не видел Виссу?

– Никто.

– Значит, он сбежал ночью?

– Совершенно очевидно.

– Он мог добраться до острова Сирлинг вплавь?

– Исключено, – заметил Ле Ган, красный, как омар. – Это в трех милях, а при сентябрьских приливах течения очень мощные.

– Значит, он использовал какое-то судно?

– Так точно.

– Где он его нашел?

Аршамбо на лету перехватил подачу:

– База располагает флотом «Зодиаков», пришвартованных к дебаркадеру на побережье в километре от школы. Главным образом «харрикейны», очень мощные катера, больше трехсот лошадиных сил. Здесь их называют ETRACO, «судно быстрой транспортировки для коммандос».

Почти каждый ответ содержал новое слово: они шутить не собирались.

– Наблюдение за судами не ведется?

– Нет. Никому в этих местах и в голову не придет прикоснуться к армейскому оборудованию.

– Чтобы его завести, нужен ключ, верно?

– Висса с рождения в авиации: его отец работает в авиаклубе, – вмешался Верни. – Он, безусловно, способен завести любой мотор.

– Недоставало одного «Зодиака»?

– Все на месте, – признал жандарм.

– Вы нашли какое-нибудь судно в окрестностях острова?

– Пока нет, но найдем, это вопрос нескольких часов.

Эрван окинул троих мужчин взглядом:

– Несмотря на то что ни один «Зодиак» не был украден и ни одно другое судно не найдено, вы утверждаете, что Висса на чем-то уплыл, чтобы укрыться и избежать издевательств?

– «Вы утверждаете»? – возмутился Ле Кан. – Но, черт подери, это же правда!

Он произнес последнее слово с особым упором. Его сморщенные веки постоянно мигали.

Эрван предпочел сменить тему:

– Кто был в курсе воздушных маневров, намеченных на субботнее утро?

– Никто.

– Даже ваше начальство?

Верни встал и порылся в карманах:

– Еще кофе?

Военные кивнули. Пауза представлялась насущной необходимостью. Они не ожидали, что первый же допрос станет настолько жестким. Крипо пошел вместе с Верни к стойке.

– Невозможно быть в курсе таких маневров, – продолжил Аршамбо уже тише. – Они секретные, и решение принимается на самом верху.

Он распахнул плащ. Длинные ноги, засунутые под пластиковый стул, постоянно подрагивали.

– Откуда были самолеты, которые вели огонь? – спрашивает Эрван.

– Был всего один залп. «Рафали» взлетели с авианосца «Шарль де Голль».

– Где он стоит?

– На данный момент лег в дрейф к северу от нашего берега, милях в двенадцати.

– Существует ли какая-нибудь связь между «Кэрвереком» и авианосцем?

– Только одна: адмирал Ди Греко.

– Кто это?

– Начальник штаба K76. А еще он занимает какую-то должность на «Шарле де Голле». Так и ездит туда-обратно.

– Где он сейчас?

– На борту.

Итак, Эрвану предстоял визит на один из самых мощных военных кораблей в мире. Он никак не мог решить, возбуждает его подобная перспектива или нагоняет скуку смертную.

Сменим тему.

– А разве не опасно проводить такого рода маневры в море рядом с берегом, где столько туристов?

– Сирлинг закрыт для посещений. Это самое удаленное стрельбище в Бретани. Все находится под контролем, командир.

– Сделайте одолжение, прекратите так меня называть. Во-первых, я вам не командир. Во-вторых, я не имею никакого отношения к армии.

– Хорошо, команд… – Аршамбо проглотил конец фразы. – Все условия безопасности были соблюдены. Иначе не было бы стрельб.

– И все было проверено непосредственно перед операцией?

– Разумеется. Вертолет провел рекогносцировку.

– Опишите мне место преступления.

Это слово заставило подскочить всех трех молодчиков. Эрван внес коррективы:

– Место происшествия.

– Как я вам писал, – начал Верни, – группа баллистиков обнаружила… останки. Ребята из похоронной команды приехали два часа спустя и собрали то, что можно было собрать. Речь шла о пяти или шести… частях.

– Местность была обследована?

– Разумеется.

– Судебную группу идентификации вызвали?

– Не имело смысла. Армейские эксперты собрали очень точные данные. Это их работа.

– Их работа – оценить ущерб, а не человеческие останки.

Жандарм решил не спорить. Он открыл портфель и достал снимки:

– Гляньте на это. Вы поймете, что они хорошо поработали.

Точка попадания снаряда являла собой дыру диаметром пять метров, заполненную водой. От структуры бункера не осталось ничего: обломки разлетелись по кругу на многие метры. Техники разметили желтыми флажками места их нахождения. Другие отметки, синие, – без сомнения, для фрагментов человеческого тела – виднелись на горелой траве. Ни на одной фотографии не было останков Виссы в прямом смысле слова.

– Есть уверенность, что тело было одно?

– То есть?

– Фрагменты не могли принадлежать двум разным людям?

У Ле Гана вырвался смешок. Нервный смешок с оттенком презрения, который, казалось, означал: «Только фараон мог до такого додуматься».

– Что вы себе вообразили? – бросил он.

– Ничего. Мое дело – не упустить ни одной возможности.

– Если вы приехали, чтобы взбаламутить дерьмо, которого нет, мы ничем не сможем вам помочь.

Эрван не опустил глаз. Молчание повисло, как натянутая раскаленная струна.

– Судебный медик не высказывал подобной гипотезы, – вмешался Верни, чтобы утихомирить страсти. – Вы сами сможете его спросить.

– Вернемся к ночи происшествия: Висса не заходил в свою комнату?

– Нет никаких признаков, что заходил.

– Вы проверили его мобильник, кредитную карточку, компьютер?

– Мы ждали вас для проведения обыска, но априори его вещи остались нетронутыми.

Первая хорошая новость: они могли сами расшифровать данные электронного и информационного оборудования.

Появился санитар:

– Родители приехали.

Трое офицеров вскочили, зашуршав плащами.

– Лучше бы не показывать им…

– Я знаю свое дело. Крипо, подожди меня в машине. Я позову тебя, когда закончу с родителями.

Не стоило давать заместителю возможность поболтать с тремя мушкетерами.

– А вы, – добавил он, – оставайтесь здесь. К судебному медику пойдем вместе.

– Но…

– Я и так взял на себя родителей. Должны же вы поучаствовать в остальном.

11

Эрван привык к моргам – в таких местах об эстетике обычно не заботятся. Коридоры там в большинстве своем выложены плиткой, вдоль стен идут канализационные трубы. «Chevale Blanche» следовала общему правилу, но с одним нюансом, который делал атмосферу еще неприятней: на втором подземном уровне какой-то умелец изукрасил стены монохромными фресками; первая из них, красная, изображала подтеки крови. Не самая удачная мысль. Дальше была расположена приемная с диваном и двумя креслами с мелким узорчиком в стиле Пауля Клее. Кофеварка, аквариум. Родители Виссы Савири стояли рядом с золотыми рыбками. Он подошел к ним, протягивая руку. Улыбнуться? Не улыбаться? Сколько таких разговоров пришлось ему пережить? Искать слова, которые совершенно бесполезны. Изображать фальшивое сочувствие. Вот дерьмо.

По темной коже Виссы Савири Эрван предположил, что он родом из Северной Африки. Он также запомнил, что его отец работал в авиаклубе. Короче, он думал увидеть механика-араба в черном мешковатом костюме в сопровождении супруги в черном платке. Савири-отец оказался высоким и элегантным. В черном пиджаке поверх ярко-синей тенниски от Лакоста. Смуглая кожа, пронзительный взгляд; он походил на того, кем и был: авиаинженер в трауре. Жена была такой же высокой, как он. У нее были четко очерченные брови, кожа с медным отливом и длинные рыжие волосы, волнами спадающие на плечи. Не красивая, но породистая и элегантная. Эрван еще раз попал пальцем в небо: он представлял ее стокилограммовой теткой в абае.[40]

Он представился и выразил соболезнования. Они пожали ему руку, пристально разглядывая. Когда рядом с человеком происходит мощный взрыв, он на какой-то момент лишается способности что-либо чувствовать. Чета Савири пребывала именно в такой черной дыре, где-то на no man’s land, ничейной земле, откуда им предстояло возвращаться – медленно, осознавая страдание, впитавшееся в саму их плоть. Хроническую боль, которая отныне станет частью их самих: сына больше не было.

Эрван постарался вспомнить специфику мусульманских похорон. Погребение должно совершиться в течение двадцати четырех часов, последовавших за кончиной. Смерть рассматривается как переход, а значит, запрещены кремация, консервация тела или донорство органов. Гроб, развернутый в сторону Мекки…

В случае с Виссой все эти соображения были совершенно бесполезны.

– Обычно, – начал он, – родителей просят опознать умершего, но, принимая во внимание состояние останков, лучше от этого отказаться. Стоматологическая экспертиза подтвердила, что…

– А если мы хотим его увидеть? – спросила мать.

Голос низкий, звучный. Немного тягучий, как у Фанни Ардан. Ни малейшего магрибского акцента.

– На данный момент, – ответил он, – это невозможно. Еще не было вскрытия. Следует с точностью определить обстоятельства несчастного случая.

Согласятся ли они на такую версию? Позволят ли, не упираясь, запечатать гроб? Или же, напротив, бросятся искать виноватых? Подадут жалобу? Пока они не реагируют. Возможно, даже не слышат, что им говорят.

– Нам позвонил подполковник Верни, – произнес наконец отец. – Он говорил об «уик-энде интеграции». Это что-то вроде издевательств над новичками?

Эрван пустился в путаные объяснения, прикрываясь расследованием, необходимостью соблюдать осторожность, опросом свидетелей. Он проклинал военных, которые вынудили его следовать этим дебильным ритуалам. Чтобы уйти от основной темы, он сосредоточился на практических проблемах организации похорон:

– Как только вскрытие будет закончено, прокуратура Ренна выдаст разрешение на захоронение. Тогда вы сможете позвать имама и…

– Мы не мусульмане.

– Простите, я подумал…

– У нас египетские корни. Мы копты.

Женщина выделяла каждый слог. Эрван сжал челюсти – в таком темпе он к вечеру соберет полную коллекцию ляпов.

– Если хотите, – предложил он, чтобы еще раз сменить тему, – мы можем посоветовать адвоката, чтобы разобраться со страховкой и…

– Я сама адвокат, – прервала его женщина. – Специалист по тяжбам в области несчастных случаев на производстве, эксперт конфликтной комиссии департамента Сарта.

Базу «Кэрверек» ждут серьезные неприятности – и все Министерство обороны с ней вместе. Мадам Савири не даст пощады никому. И самому Морвану не грех бы собраться и не дать ни малейшего повода к нареканиям.

– Мы уже подали жалобу на военные власти, – сообщила она. – По закону армия несла ответственность за нашего сына с того момента, как он заселился на базу. И тем большую ответственность, что Висса на прошлой неделе стал военнослужащим.

– Никто не собирается уклоняться от ответственности, мадам. В этом причина моего присутствия здесь. Мы хотим внести полную ясность в обстоятельства этой трагедии.

– У вас есть дети? – вмешался отец.

– Нет.

Инженер покачал головой, будто желая сказать, что в таком случае Эрван никак не соответствует требованиям, налагаемым данной миссией.

– Он надеялся служить Франции, – грустно улыбнулся он, разглядывая рыбок.

– Каким юношей был Висса?

– Героем, – пробормотала мать.

– Простите?

– Ну, скажем, будущим героем… У него не было ни финансовых, ни даже профессиональных амбиций. Он только хотел доказать, что обладает мужеством. Читал книги о французском Сопротивлении и о партизанских войнах двадцатого века. Он жил с этим вопросом: а как бы поступил он сам в подобных обстоятельствах? Взялся бы он за оружие? Проявил бы отвагу?

Эрван внезапно испытал то сочувствие, которое напрасно искал в себе с начала разговора. Ему были знакомы и те же сомнения, и те же вопросы. Правда, жизнь полицейского дала ему ответы: он не единожды безбоязненно стоял под огнем.

– Иногда, – непроизвольно отреагировал он, – самой жизни не хватает. Я хочу сказать, обычной жизни, которая состоит в том, чтобы дышать и искать, где тебе на земле удобнее. Для некоторых материя жизни должна быть более красивой, более чистой, более героической.

Он тут же пожалел об этой напыщенной тираде. Вот уж точно не та речь, которой следует потчевать родителей, только что потерявших сына из-за какого-то посвящения.

Ответа не последовало. Мысленно он отметил: паренек, помешанный на героизме, не сбежит от первого же тухлого яйца, попавшего ему по черепу.

Эрван сменил курс:

– У него были друзья, невеста?

– Нет, – скорбным голосом ответила мать. – Он хотел сначала определить свое будущее.

– Даже близкого друга?

Эрван осознал, что вопрос может показаться двусмысленным, но было слишком поздно: зло свершилось. Мадам Савири придвинулась ближе. Ее лицо напоминало лица великих трагедийных актрис – тех, кому удалось воплотить греческие мифы на сцене или в кино. Мария Каллас. Ирен Папас. Сильвия Монфор.

– Доведите вашу мысль до конца.

– Не было у меня никакой мысли, мадам, уверяю вас…

Он врал. Лицо Виссы невольно показалось ему женственным, а отсутствие судна возле острова ясно свидетельствовало, что Висса отправился туда не один. Двое мужчин в бункере? Два любовника?

Мадам Савири была уже всего в нескольких сантиметрах от него. Он мог почувствовать запах ее волос, как чувствуют дыхание огня в глубине очага.

– Убирайтесь, пока я не подала жалобу на вас тоже – за диффамацию и моральное давление! – прошипела она.

Он торопливо раскланялся, бормоча какие-то формулы вежливости и отступая, как перепуганный судебный исполнитель.

В вестибюль он вернулся бледным и измученным. Усталость от слишком короткой ночи разом навалилась ему на плечи. А еще он злился на военных. Он разрывался между двумя желаниями: набить им морду или завалиться спать прямо здесь, все равно где, хоть свернувшись калачиком, и ускользнуть в сон. Когда он увидел в холле трех черных воронов, первое желание показалось самым правильным, но ему пришлось довольствоваться воображаемой сценой.

У Ле Гана теперь болтался на ремне фотоаппарат.

– Зачем он вам сдался?

Ракообразный зачитал, как заученный урок:

– Операции по вскрытию должны происходить в присутствии офицера уголовной полиции и специалиста из криминальной идентификации. Такого специалиста у нас нет. Я буду сам делать снимки.

Эрван нащупал в кармане мобильник и позвонил Крипо:

– Быстро сюда. Пришел черед трупа.

12

– А чего вы ждали? – удивился Мишель Клемант. – Ничего иного предложить не могу. Разобран на запчасти. И то на соседнем – вообще один фарш.

Судебно-медицинский эксперт только что откинул простыню с первого смотрового стола – на то, что осталось от Виссы, столов потребовалось два. В ярком свете хирургических ламп можно было различить кисть руки, обрубок туловища или же часть конечности, обожженную, с рваными краями.

Преодолев отвращение, Эрван заставил себя рассмотреть их. Во время взрыва бункер буквально соединился с телом молодого человека. Некоторые фрагменты тела были изборождены осколками металла. В другие впился гравий. Одна деталь его ужаснула: он заметил на внутренней поверхности оторванной кисти татуировку в форме креста. Эрван вспомнил, что это отличительный знак православных коптов. Наверняка у родителей Виссы есть такой же…

– Мы собрали почти всё, – подвел итог Клемант. – Но отдельные части уже не сложить в единое целое: слишком многое выгорело, распылилось или было съедено крабами и морскими птицами.

Медэксперт явно любил поиграть в циника, да и внешность его говорила сама за себя: смазливая физиономия, величественные морщины, седеющая шевелюра, распахнутый халат, под которым элегантный наряд: вельветовые штаны, пуловер с V-образным вырезом от Ральфа Лорена, рубашка в небесно-голубую полоску, – парень созрел, чтобы сыграть в телефильме роль обольстительного главврача: What else?[41]

– На мой взгляд, снаряд взорвался внутри блокгауза. Замкнутое пространство усилило взрывную волну.

Никто ему не ответил. Каждая из застывших от ужаса фигур была облачена в халат, хирургические перчатки и бумажную шапочку. Один Ле Ган крутился вокруг стола, делая свои снимки. Он-то казался наименее потрясенным. Сосредоточившись на выборе лучшего ракурса, он забывал, что именно у него перед глазами.

– Каждый из кусков был пронумерован на месте, – продолжил Клемант.

Он протянул руку к компьютеру, стоящему на подставке, и нажал клавишу. На экране появился чертеж: судя по всему, дыра от снаряда, окруженная цифрами, – распределение немногих останков Виссы на территории острова. Новая клавиша: высветились наброски человеческого силуэта, стоящего лицом и со спины. На данный момент только некоторые части силуэта имели цифровое обозначение.

– В результате парни собрали двенадцать кусков, не считая более мелких частиц, которые смешались с гравием. Я сейчас занимаюсь тем, что виртуально наношу их в эту схему. Потом я посмотрю, что можно сделать с реальными останками. Лет десять назад я принимал участие в двух расследованиях такого типа. Взрыв химического комбината AZF в Тулузе и пожар в туннеле Мон-Блана. В любом случае родители этого видеть не должны.

Эрван вернулся к своей мысли:

– Есть уверенность, что тело было только одно?

– Простите, не понял?

– Среди фрагментов не может быть тех, которые принадлежат другому трупу?

– Разве что однорукому и одноногому: количество кистей и стоп у меня сходится.

Эрван кивнул. Сморозил еще одну глупость. Для полицейского опасность кроется в экстраполяции. Мозг всегда опережает расследование.

Медик прикрыл стол простыней, и Эрван физически ощутил, как в комнате спало напряжение.

– В подобном случае, – продолжил он, – что может дать вскрытие?

– Не слишком много. Повторяю: я только постараюсь собрать воедино куски для захоронения.

– А относительно причин смерти?

– Если вам нужны детали, можете просто прочитать характеристики снаряда.

– Время смерти?

Медик раздраженно уставился на Эрвана:

– Мы знаем точное время стрельбы. Что еще вам надо?

– Я хочу быть уверен, что Висса Савири был жив на момент взрыва. Вы назначили токсикологические анализы?

– Какой абсурд. Вы что, думаете, что он умер от отравления? В любом случае мне бы понадобился желудок. Бо́льшая часть органов сгорела.

– А патологоанатомическое исследование?

– Это заняло бы три недели.

– У вас есть способ установить время смерти?

– Нет. Учитывая состояние тела, можно забыть о трупном окоченении. Что до трупных пятен, я вам даже объяснять не собираюсь.

Эрван сменил курс; его решимость брала верх над неловкостью.

– Слишком много металлических фрагментов.

– Точно замечено, господин следователь, – бросил Клемант саркастическим тоном. – Это не только осколки бетона. Полагаю, снаряд содержал шрапнель или что-то в этом роде. Следовало бы провести анализ металлических вкраплений, но я не имею права.

Эксперт кивнул на военных, словно передавая им мяч.

– Военная тайна, – бросил Аршамбо. – На этот счет имеются абсолютно ясные приказы.

– В моем отчете не должно содержаться никаких данных о снаряде, – внес свою лепту Клемант.

– Это еще что за бред? – взорвался Эрван. – Мне нужен доступ ко всей информации. Закон один для всех!

– Невозможно, – гнул свое Дылда. – Впрочем, отчет сначала будет передан военным экспертам. Они должны оценить степень конфиденциальности его содержания.

– Из-за этого мы потеряем несколько дней!

Аршамбо напустил на себя сокрушенный вид. Эрван не стал настаивать – проблемы следует решать по порядку.

– В любом случае я прошу вас провести как можно более полную аутопсию.

– Я понял. Сделаю все возможное.

– Также вы должны быть готовы к приезду экспертов.

Клемант посмотрел на Верни. Верни посмотрел на Эрвана.

– Предоставим дело команде специалистов, – пояснил полицейский. – Они приедут взять подногтевые соскобы и прочие образцы тканей.

– Что это за цирк?

Эрван не дал себе труда ответить.

– Лейтенант, – продолжил он, обращаясь к Аршамбо, – будете присутствовать при аутопсии. Вам положено – как офицеру военной контрразведки.

– Но… а снимки?

– Ле Ган одолжит вам свое оборудование. Также вам поручается объяснить ситуацию родителям. Им бы следовало снять гостиницу где-нибудь неподалеку.

Вареный Рак с сожалением расстался со своим аппаратом и объяснил Аршамбо, как он работает. Все пожали друг другу руки, так и не сняв хирургических перчаток. Эрван сам не понял почему, но это переплетение затянутых в латекс пальцев навело его на мысль о ректальном прощупывании.

13

Гаэль не пришлось звонить своему агенту, чтобы та подыскала ей кастинг. Игра называлась «Проигравший выигрывает». Она ничего не поняла в правилах. Имелось колесо, карточки с вопросами, и тот кандидат, который набирал наименьшее количество баллов, завоевывал победу. Искали девушку, которая будет крутить колесо – в бикини, of course.

Еще одна телевизионная хрень. Не важно. Она должна быть на виду, любой ценой. У девушек типа нее голова была нашпигована именами и историями, подстегивающими их желание продолжать, – добившиеся известности актрисы, которые начинали карьеру, побеждая в дурацких конкурсах или подвизались на второстепенных ролях в тупых передачах. Луиза Бургуэн, бывшая «мисс метеопрогноз» на Canal+. Элена Ногуэрра, бывшая ведущая на Шестом канале. Айшвария Рай Баччан, бывшая мисс мира. Клаудия Кардинале, бывшая «самая красивая итальянка Туниса». Софи Лорен, бывшая «мисс элегантность»…

Гаэль огляделась. Складные стулья, кулер с водой, потертое ковровое покрытие. Что до конкуренток – никаких неожиданностей. Тех, что постарше, она знала: девицы, вечно околачивающиеся то в фешенебельном клубном ресторане «Кастель», то в ночном клубе «VIP», то в баре «Плазы». Другие только что прибыли из родной провинции. Стиля никакого, зато в наличии кое-что получше: молодость.

Рикошетом мелькнула мысль: ей скоро тридцать, пропало дело. На выручку опять пришли легендарные примеры. Кейт Бланшетт добилась известности в тридцать, как Наоми Уоттс и Моника Белуччи. И не стоит забывать ту, кто была их признанной королевой: Шэрон Стоун, чья ослепительная звезда засияла в «Основном инстинкте», когда ей было уже тридцать четыре. Надеяться не запретишь.

Как ни странно, пока молодость была ее единственным капиталом, Гаэль выбирала тот образ жизни, когда год идет за два, а то и за три. Вечеринки. Выпивка. Наркота. Отказ не принимается. Приходилось подчиняться законам ночи. Да и сегодня она легла только в шесть утра. В «VIP» ей удалось пристроиться за столик известного кинорежиссера, который вещал во весь голос и пил вчерную. Когда наконец она подобралась к нему вплотную, тот уже безнадежно отключился, откинувшись на диванные подушки.

Она достала зеркальце и оглядела себя, тут же пожалев об этом признаке слабости в глазах окружающих. Но общий вид ей понравился. Несмотря на круги под глазами, она сохранила мордашку славянской куколки.

Когда ей было шестнадцать, она и вообразить не могла, что в тридцать у нее будет такое лицо. На самом деле она не могла вообразить, что доживет до такого возраста. В то время она весила не больше тридцати двух кило.

Гаэль осознала свое тело только в переходном возрасте и только для того, чтобы постараться его уничтожить. Она прекратила есть и замкнулась в тотальном неприятии жизни. Тогда она и открыла для себя наслаждение отказа от пищи. Это пронзительное чувство голода, всегда вызывающее легкое головокружение. Она еще помнила свои обмороки: пьянящее чувство потери себя в окружении других людей. Тщетная иллюзия: очнувшись, она вновь обнаруживала свое тело – кучу отвратительной плоти, массу органов, вызывающих отвращение.

Ее штаб-квартирой были туалеты. Рвота, испражнение, рвота… Вечная изжога во внутренностях и во рту. Волосы выпадали. Давление понижалось. Кровь плохо циркулировала. От малейшего толчка возникали гематомы и расцветали странными сиреневыми разводами. Она спала с открытым окном, чтоб возникал сквозняк, и ставила кондиционер на нижнюю отметку. Все больные анорексией (и манекенщицы) знают этот трюк: холод сжигает калории. Ее единственной радостью было то, что, двигаясь и дыша, она худела.

Однажды она приняла слабительное, поднатужилась и почувствовала, что из нее выходят ее собственные внутренности. Это стоило ей госпитализации – первой из нескончаемой череды последующих.

В специализированном отделении расстройств пищевого поведения она встретила себе подобных – истощенных, столь же молодых, сколь и полумертвых. Она восхищалась их огромными горящими глазами, их бесплотными силуэтами. Ей казалось, они сияют, как светлячки, которые горят всего ярче перед тем, как погаснуть навсегда.

Когда она вернулась домой, мать плакала, отец ругался. Гаэль изобразила раскаяние, обещала хорошо есть, но избегала собственной тарелки, как обходят стороной дыру в нужнике.

В девятнадцать лет она впала в кому. Ее реанимировали, посадили на внутривенное питание. Ей удалось сползти с больничной койки и доплестись до шкафа, чтобы достать переданное ей тайком зеркальце. Здесь, как в замке вампиров, любое отражение было под запретом. Она пересчитала свои синяки. Провела рукой по проступающим сквозь кожу костям. И вдруг пришла в чувство. Ну или почти. Она подошла к проблеме с другой стороны и больше никогда не отказывалась от еды.

Она принялась опустошать супермаркеты, забивая свою тележку бифштексами, или пользовалась скидками на «Гранолу» – двенадцать упаковок мюсли по цене шести. Холодильник стал ее лучшим другом. Она ела, обжиралась, толстела, уйдя в одиночное плавание со стрелкой весов вместо компаса.

Ее тело приобрело форму, предписанную природой. Округлые плечи, аппетитные ягодицы, налитые груди. Тело, которое хочется пощупать или съесть – на выбор. Снова появились месячные. Вокруг нее начали крутиться мужчины. Смесь лестного внимания и враждебной опасности.

Сначала она не поняла. Гаэль провела отрочество в больницах. Открытие секса, пробуждение желаний – все это было сметено фанатичной борьбой с весом. Теперь она познавала свое женское тело и то, какое воздействие оно оказывает на мужчин. Хозяин бара, где она работала по выходным, завалил ее на кухонный стол и с хрюканьем стал задирать юбку. Друг отца, префект и депутат, потащился за ней до самых туалетов в зале официальных делегаций, чтобы сунуть ей под нос свой член. Или же тот актер, женатый и с тремя детьми, заваливший ее СМС, каждой из которых его можно было шантажировать до конца дней.

В результате она поняла, что не должна бояться. Наоборот, эта сила принадлежала ей. Она будет сводить их с ума и контролировать их безумие. Она начала соответственно одеваться, отрабатывая жесты и макияж. Поначалу она совершила немало оплошностей, как те супергерои, что только-только открыли в себе небывалые возможности, потом постепенно научилась управлять своим магнетизмом и использовать его. Сегодня, входя в ресторан, она мгновенно улавливала ту дрожь, которую вызвала, ту вспышку сексуального влечения, которую она порождала.

Она была одновременно добычей и хищником. Тело, которое она так ненавидела, стало ее оружием.

* * *

– Как насчет перекурить?

Перед ней стоял рахитичный типчик в болтающейся несвежей майке. Он протягивал пачку «Мальборо», словно это было предложение века.

Гаэль мгновенно оценила парня: полугомик-полусутенер.

– Не курю.

Тот, не переставая улыбаться, уселся рядом. На глаз ему было лет двадцать пять, но небритые черты уже скрывали нечто прогорклое.

– О делах бы потолковали.

– О каких именно?

– А ты шутница. – Он понизил голос. – Я тут работаю. Мог бы подсказать, чего они ищут.

– И так ясно, разве нет? – сказала она, кивнув на остальных девушек.

Парень хмыкнул и протянул худосочную руку:

– Кевин.

У Гаэль мелькнуло ощущение, что она сжимает куриную лапку. Она бросила взгляд на стулья, которые пустели один за другим: еще две кандидатки, и будет ее очередь.

– Ты вроде собирался выйти покурить? – вздохнула она.

– Лучше попытаю счастья с тобой.

– Считай, попытал. Можешь идти.

Он снова хмыкнул, как пукнул:

– Да я правда могу помочь. Подведу тебя к продюсеру и…

– Плевать мне на этот кастинг.

– Ты правда класс! – сказал он, захохотав. – У меня есть как раз то, что тебе нужно.

14

– Я не могу ничего подписывать, пока дело не будет квалифицировано, – по телефону гнула свою линию Мюриэль Дамас. – Как вам «непредумышленное убийство» и «халатность с отягчающими»?

– Ого, об убийстве речи не было… Ведь это ж армия и…

– Если не употребить этот термин, мы не сможем вызвать ребят из научного отдела.

– НТП?..[42] Да зачем?

– Произвести изъятие элементов останков и организовать полное прочесывание места преступления на острове Сирлинг.

– Места преступления? Не стоит преувеличивать…

Эрван обращался не только к заместителю прокурора – послание было адресовано также Ле Гану и Верни, сидящим на заднем сиденье. Свою машину они оставили Аршамбо. Крипо за рулем, казалось, развлекался происходящим.

– Ситуация и так довольно сложная, – пожаловалась представительница магистрата. – Мне сказали, что вы приехали просто собрать факты!

– С максимальной точностью. Я также хотел бы обсудить с вами некоторые процедурные детали…

В области писанины она почувствовала себя куда уверенней. Последовала маловразумительная беседа, где фигурировали «обращение о принятии дела к производству», «совместное наложение ареста», «ходатайства», «обыски» и прочее. Каждый пересчитывал своих цыплят. Они пришли к рабочей договоренности по каждому пункту или почти.

– Что касается остального, – заключила она, – я должна согласовать с начальством. Я вам перезвоню.

Молчание в машине. Они двигались по шоссе 168 в направлении Кэрверека. Под колкими полупрозрачными струями дождя мимо проплывал современный сельскохозяйственный пейзаж во всей своей гнетущей банальности.

Не выдержав, Верни заговорил:

– Если хотите, я свяжусь с научной группой, нужно будет…

– Позже, – оборвал его Эрван. – В котором часу я смогу увидеть пилота, выпустившего снаряд?

– Филиппа Фернио. Он будет в «Кэрвереке» в шестнадцать часов.

Ле Ган просунул красную физиономию между двумя подголовниками:

– Лучше уж я вас предупрежу: он у нас местная знаменитость. Один из лучших пилотов своего поколения. Был в Ираке и Афганистане. Постарайтесь не относиться к нему как к подозреваемому.

Эрван не ответил. Ле Ган заколебался, потом опять привалился к двери.

– А курсантов?

– Которых? – спросил Верни.

– И посвящавших, и посвящаемых. Я бы хотел опросить их еще до вечера. Сколько всего их?

– Двадцать старых и двенадцать новых. Ну, теперь одиннадцать…

– Подыщите мне два помещения. Мы с помощником опросим их по одному.

– Как пожелаете, но я не совсем понимаю, какой…

– Им приказано не выходить из своих комнат?

– Нет. А зачем?

– Они общаются друг с другом?

Снова молчание. Никто не принял ни малейших мер по соблюдению режима неразглашения в отношении курсантов.

– Занятия, по крайней мере, не возобновились?

– На сегодня все приостановлено. Но мы не можем до бесконечности…

Скрипнув дождевиком, Ле Ган придвинулся. Когда его голова снова возникла между спинками кресел, Эрван подумал о желтке в кетчупе.

– Не знаю, чего вы добиваетесь, но вы меняете всех ролями. Висса Савири сбежал. Он нарушил свой долг. Он умер, и это несчастье. Но не начинайте перекладывать вину на других!

– Вообще говоря, – резко бросил Эрван, – я выступаю на стороне мертвеца. В интересах расследования свидетели категорически не должны контактировать друг с другом.

– Но свидетели чего, собственно говоря?

Эрван не ответил.

– Сверните направо, – проворчал Ракообразный. – Через два километра приедем.

Крипо повернул, и внезапно открылось море: черное кипение с серой бахромой смешивалось с темным небом в тусклом припое гальки. Наконец-то настоящая Бретань. Зеленые и белые скалы с вертикальными провалами походили на чудовищных зверей с фосфоресцирующими шкурами, разинувших необъятные пасти, чтобы напиться из источника всего мира.

Этот исконный пейзаж включал в себя и традиционные жилища: сланцевые крыши и синие ставни. Туристы были еще здесь. Строгие шикарные силуэты под зонтиками, в полосатых бермудах и свитерах, накинутых на плечи и завязанных узлом. Обход домов непременно что-нибудь даст.

На заднем сиденье Ле Ган бормотал в телефон приказы. Доносились обрывки: «и пусть каждый сидит в своей комнате», «раздельное время обеда».

Крипо переключил дворники на бо́льшую скорость и чуть не проскочил крутой поворот. Это было как подтверждение: дальше только море, горизонт, небо. Они добрались до края мира. Финистер. Конец земли.

– Я могу увидеть врача базы? – бросил Эрван в кулисы.

Слово опять взял Ле Ган, но уже поспокойней:

– Нет его, и уже давно: бюджет сократили.

– И что вы делаете, если возникает проблема?

– Отправляемся в клиники «Морван» или в «Cavale Blanche», как все.

– А во время посвящения?

– При необходимости вызываем местного врача из Кэрверека, доктора Алмейду.

– Я хочу его увидеть.

– Но я не понимаю, мы…

Конец фразы был заглушен плеском лужи, со всего размаха окатившей стекла. Ле Ган сдался.

Наконец дорожный щит возвестил: «Кэрверек-76». Еще несколько сот метров, и появился фасад школы. Гербы на фронтоне и бело-красный шлагбаум, как на железнодорожном переезде, отмечали вход.

– В первую очередь, – заметил Верни, – вам следует встретиться с полковником Винком.

Эрван уже где-то слышал это имя, но никак не мог вспомнить, где именно.

– Кто это?

– Руководитель школы.

– Я полагал, его зовут Ди Греко.

– Адмирал является начальником штаба. На месте всем распоряжается полковник.

Часовой в дождевике поднял шлагбаум. Наконец-то они окажутся в укрытии, но Эрван испытал прямо обратное чувство: они покидали успокоительный внешний мир, чтобы окунуться в замкнутую вселенную, попахивающую тюрьмой.

15

Эрван ожидал увидеть крупную базу. «Кэрверек» походил на начальную школу: квадратный двор, страшноватые сооружения с плоскими крышами, крытые галереи вдоль каждого здания, как в селениях Дикого Запада.

Они припарковались на стоянке и поспешили укрыться под навесом справа. Ле Ган тут же отправился предупредить полковника Винка. Эрван отряхнулся. Он уже понял, что от влажности больше ни спасения, ни продыху не будет.

– В глубине двора, – давал пояснения Верни, чтобы заполнить время, – аудитории для разбора полетов и административные помещения. Напротив нас классы, спальни и ванные комнаты. За нашей спиной столовые, гимнастический зал и комнаты для досуга.

– Не очень просторно.

– В «Кэрвереке» не больше тридцати курсантов плюс инструкторы, операторы, руководящий штаб и контингент солдат, охраняющих материальную часть. Всего меньше ста человек. А вот вокруг – территории обширные: полоса километр в ширину и три в длину отделяет нас от моря. Учитывая цену квадратного метра на побережье, это невероятная роскошь.

– Именно на этой территории и были оставлены курсанты?

Верни сделал вид, что ничего не слышал:

– Можно показать вам ангары и полигоны, если хотите. На базе размещен десяток самолетов и…

Эрван больше не слушал. Флаги приспущены – долг памяти Виссе, конечно же. Всего флагов четыре: французский, европейский, бретонский и еще один, с неизвестными гербами – лебедь, шпага, корабль… куда ни кинь, всё символы школы.

Он почувствовал, как в нем поднимается природное отвращение к мундиру. Он ненавидел и военный дух, и внешние признаки, с ним связанные. В тех редких случаях, когда ему самому приходилось надевать форму – выпуск в Высшей школе полиции, вручение медалей, – это было мукой мученической. К тому же его единственный мундир всякий раз напоминал ему о набранных килограммах.

– Ну куда он подевался? – вдруг потерял терпение Верни. – Пойду посмотрю.

Жандарм исчез. Крипо прислонился к столбу, как ковбой из вестерна, и свернул себе сигаретку.

В этот момент через двор прошли два пилота. Поверх комбинезонов на них были надеты какие-то дополнительные штаны, кажется надувные.

– Похожи на Бибендумов,[43] – заметил Эрван.

– Это из-за перегрузок, – бросил Крипо, прикуривая свою сигарету.

– Что?

– Это противоперегрузочные комбинезоны. В реактивном самолете сила тяжести может за несколько секунд достигать восьми g, то есть восьмикратно превышать вес твоего тела. Тогда кровь отливает от головы к ногам, лишая мозг питания, и ты в отключке. Вот и причина подобного обмундирования: внутри у него жидкость, которая подвергается такому же давлению, сжимает ноги и не дает крови спуститься вниз. Они его еще «ползунками» называют.

– Ты-то откуда это знаешь?

– А я на диво образованный.

Дождь по-прежнему хлестал по асфальту и крышам с гулом летящей шрапнели, в который изредка вклинивалось хлопанье флагов или крик чайки. Наконец объявились Ле Ган и Верни: они сопровождали мужчину среднего роста, лет пятидесяти, одетого в камуфляжный костюм. Расцветка идеально подходила к его коротко стриженным серебристым волосам.

Рукопожатие. Его лицо вызывало мгновенную симпатию. Над бретонской серой тусклостью всходило южное солнце: загорелая, почти золотистая кожа, синие глаза – все наводило на мысли о Лазурном Береге.

– Мне очень жаль, – улыбнулся он, представившись, – но я не могу принять вас в своем кабинете. Ремонт должен был закончиться еще до начала учебного года, но не получилось.

– Нет проблем.

Эрван задал себе вопрос, не было ли это тактическим приемом, призванным выбить их из колеи или заставить почувствовать себя нежеланными гостями? Офицер завел длинную речь на чистейшем «канцелярите», сожалея о «прискорбном инциденте», этой «трагедии», но неизменно возвращаясь к абсолютной необходимости срочно завершить расследование и возобновить занятия. Он изъяснялся в рубленой, стенографической манере, принципиально не затрагивая некоторых тем и щедро начиняя фразы казарменными формулировками, вроде «птички», «аксели», «салаги», «лычники», или же словами вообще загадочными, такими как «газер», «бустер» или «овершутер».

Не стараясь вникнуть в детали, Эрван расшифровал послание: «делайте свое дело и отваливайте». Винк не переставал улыбаться. Красивый мужик, уверенный в собственном обаянии. Он и сегодня оставался тем летчиком, о котором грезят девицы.

– Сколько времени уйдет на сбор фактов и подтверждение информации? – спросил наконец Винк.

– Зависит от фактов.

– Что вы хотите сказать?

– Что еще слишком рано давать ответы. Мы не можем предвидеть, что нам предстоит обнаружить.

Улыбка испарилась.

– Нечего здесь обнаруживать. Боец решил избежать посвящения и сбежал.

– Это всего лишь гипотеза, – заметил Эрван. – Единственная конкретная вещь, которую мы имеем, – это тело, обнаруженное в бункере после взрыва снаряда. Такова отправная точка. Но не конечная.

Полковник бросил вопросительный взгляд на Ле Гана и Верни, потом заложил руки за спину и принялся расхаживать, опустив голову. Дождь отбивал дробь, как барабаны в цирке при исполнении коронного номера.

– Делайте как лучше, – заключил он, глянув на часы, – но время поджимает. SIRPA мне названивает каждый час, желая знать, что они могут сказать, а что нет.

SIRPA: армейская Служба информации и связей с общественностью. Странно, что Винк первым делом назвал именно это средство оповещения.

– Не считая главного отдела кадров морского флота и информационной службы Министерства обороны! – добавил он. – В наши дни все помешались на средствах массовой информации! – Он внезапно воздел указательный палец. – Главное, не забудьте: никогда не используйте в своих отчетах слова́ «дедовщина» и «издевательства»! Можете говорить о «передаче традиций», или «уик-энде интеграции», или же о «педагогической преемственности»… сами подыщите, в какой форме лучше! Эти хреновы ассоциации «по борьбе с неуставными отношениями» вцепятся нам в загривок, как только до них дойдет.

– Понимаю.

– Ничего вы не понимаете. Подготовьте мне рапорт к завтрашнему утру, вот все, что от вас требуется. Несчастный случай есть несчастный случай. Не будем же мы всю осень с ним возиться!

Он коротко кивнул в знак прощания и направился прочь.

– Полковник, еще одна деталь. Занятия сегодня возобновились?

– Нет. А что?

– Мы только что видели двух пилотов в летной форме.

– Просто тренировочные полеты. У нас строгое расписание. Отменить невозможно. – Он мрачно усмехнулся. – Не думаю, что на высоте в две тысячи километров они сильно помешают вашему расследованию.

Вдали послышался нарастающий рев моторов. Полковник исчез. Ле Ган и Верни расслабились, едва скрывая свое удовлетворение тем, что Эрвана поставили на место.

– В комнату Виссы, – бросил он, возвращая себе право первой руки.

– Вы не хотите сначала освободиться от своих вещей?

– Обойдемся.

Четверо мужчин направились через двор к общежитию.

– Мусор уже убрали?

– Какой мусор? – спросил Ле Ган.

– Оставшийся после пятницы, субботы, воскресенья. Мусор после посвящения.

– Вывезли сегодня утром, а это-то здесь при чем?

Эрван не ответил.

В вестибюле никаких сюрпризов не наблюдалось: кофемашина, доска с несколькими объявлениями, этажерка со старыми журналами. На втором этаже коридор без малейших украшений. Полицейскому нравилась такая форма аскетизма, пусть даже стены казались картонными, а отклеившийся линолеум вздувался при каждом шаге. За дверями слышались звуки радио и телевизоров: пилоты сидели по своим комнатам. Эрван и Крипо переглянулись. Они были вестниками беды. Верни остановился перед большим желтым крестом из сигнального скотча, перегораживающим вход в одну из комнат:

– Вы получили разрешение от прокуратуры снять опечатывание?

– Нет проблем.

Эрван поставил свою сумку и содрал скотч. Крипо передал ему пару латексных перчаток. Он натянул их, прежде чем взять ключ, который протянул Верни.

Квадратная комната площадью метров двенадцать. В углу умывальник. Две кровати по обеим сторонам окна, прямо напротив двери. Два металлических шкафчика, как те, что стоят в гимназических раздевалках, служили и платяными, и бельевыми, и прочими. Рядом с каждой кроватью письменный стол. На одном из них куча предметов: ноутбук, будильник, мобильник. Личные вещи Виссы.

– Никто ничего не трогал, – подтвердил Верни. – Сосед спит в другом месте. Он забрал свои вещи.

– Уложите это все в мешок и опечатайте до приезда техников. – Эрван отметил безупречную чистоту пола и пустые корзины для бумаг. – Здесь сделали уборку.

– Курсанты убирают по очереди, – пояснил Ле Ган. – Каждое утро двое из них моют комнаты. Суббота не была исключением. Никто еще не знал, что Висса исчез.

– Значит, те двое были стариками?

– Конечно. На протяжении сорока восьми часов Крысам… я хочу сказать, новичкам доступа в здания нет.

– Найдите парней, которые здесь убирали.

– У вас слабость к мусору, – съязвил военный.

Эрван проигнорировал замечание.

– Найди двух свидетелей и займись осмотром, – сказал он Крипо. – Никаких курсантов или инструкторов: секретарши, административный персонал. Проверь все досконально. Шансов мало, но все же попросим техников прочесать здесь все сверху донизу.

– Что-то до меня не доходит, – вмешался Верни. – Мы вовсе не ожидали, что…

Полицейский повернулся к нему:

– Подполковник, складывается впечатление, что вы не понимаете ситуацию в целом, а у меня не хватает слов, чтобы все вам спокойно объяснить. Скажем так: мы начинаем с нуля.

16

Комната, в которой их разместили, была точным подобием комнаты Виссы, но с ванной в придачу.

– Садитесь.

Эрван попросил Ле Гана и Верни пойти с ними. Оба ворона ухватили по стулу и с взъерошенным видом уселись рядышком за письменный стол. Дождь по-прежнему хлестал по стеклам, рассекая время на тончайшие пласты.

– Я еще не видел составленных вами протоколов, но уверен, что там комар носа не подточит. Просто у нас налицо смерть человека. Несчастный случай или что-то иное. Мы не должны ничего исключать. Даже преднамеренное убийство.

Ле Ган выпрямился на своей жердочке:

– Откуда вы только берете подобные глупости?

– Такова моя профессия. Возможно, Висса был уже мертв, когда его поместили в бункер. Возможно, кто-то знал, что «рафаль» ударит именно по этой цели. Прекрасный способ уничтожить все следы преступления.

– Никто не может знать о цели до начала маневров, – возразил жандарм.

– Нам предстоит в этом удостовериться. А сейчас нам необходимо подкрепление. Где базируются ТИС?

– Наши кто? – вопросил Лангуст.

– Технико-идентификационная судебная служба, – подсказал ему Верни, прежде чем обратить к Эрвану: – В Ренне. Думаю, они смогут прибыть завтра.

– Сегодня вечером. И среди прочих мне нужен спец по пальчикам и слепкам.

– У нас стоит ANACRIM.[44]

– Отлично. Заодно пусть сделают заборы органики. Сначала в комнате Виссы. Завтра утром на Сирлинге. У вас есть эксперты, способные работать на мокрых почвах или даже в воде?

– Техники по подводным расследованиям, да.

– Скажите, чтобы прихватили помпу. Я хочу прочесать дыру, оставленную снарядом.

Жандарм заволновался. Эрван вышагивал по комнате, заложив руки за спину, невольно подражая полковнику Винку:

– Что до Виссы, Крипо займется распечатками его звонков, но ему нужны подручные. Сколько жандармов вы можете собрать к завтрашнему утру?

– С десяток.

– Прекрасно. Еще мне нужна расшифровка всех переговоров в регионе. Все данные с местной вышки сотовой связи.

Верни невольно присвистнул. Эрван покачал головой:

– В ландах не должно быть слишком уж много звонков.

– А запрос в компании?

– Прокуратура подпишет. Мы можем сослаться на условия очевидности,[45] что дает нам свободу действий на срок в неделю. Что касается компьютера, у вас есть кто-нибудь сто́ящий?

– Есть один энтишник. Лучший в Бретани.

«Энтишник» означало «специалист по новым технологиям». Эрван знал жаргон жандармов.

– Он из Бреста, – продолжил Верни. – Если не в отпуске, то сможет приехать еще до вечера.

– А если в отпуске, найдите еще кого-то. К исследованию компа надо приступить в ближайшие часы. Расшифруем данные, и кто-нибудь из ваших людей пройдет по ссылкам и выделит все, что может содержать информацию о связях Виссы, о его сексуальных пристрастиях и прочем.

– Почему сексуальных? – привскочил Ле Ган.

– Потому что Интернет – это самая большая машина для дрочки, какую только придумывал человек. Удовлетворены?

– Не вижу связи с его дезертирством.

– Да бросьте вы наконец: этот сценарий не выдерживает критики. Нет никаких оснований думать, будто Висса, горящий желанием стать пилотом и, кстати, вовсе не похожий на труса, вышел в море, испугавшись, что его заставят отжиматься или жрать собачью еду. Не говоря о конкретных деталях, которые не увязываются.

Командиры свесили голову. Больше об этом речи не будет.

Эрван наклонился к ним, упершись руками в колени, точно спортивный тренер:

– Теперь о ваших специальных заданиях. Верни, вы пошлете группу в район причала, чтобы прояснить эту историю с судном. Там вообще люди живут?

– Туристы. Рыбаки тоже, но они наверняка в море.

– Заставьте их вернуться. Есть у них жены, дети?

– У большинства – да.

– К завтрашнему вечеру я хочу иметь протоколы опросов. Позвоните также в управление порта Кэрверека. Может, у них есть способ выяснить, кто в ту ночь выходил в море.

– Не уверен.

– Так уверьтесь! Мне также нужны метеоусловия. Хочу знать, могла ли лодка легко добраться до Сирлинга. Ле Ган, вы возьмете двух парней и просмо́трите все видеозаписи базы с пятницы.

У бретонца изменилось лицо. И он исподтишка бросил взгляд на Верни.

– Какая-то проблема?

– Есть традиция… Во время посвящения камеры отключают.

– Ушам своим не верю, – пробормотал Эрван. – Никакого наблюдения на протяжении сорока восьми часов? На территории, где находится военная техника?

– Самолеты надежно укрыты в запертых ангарах, а занятия официально еще не начались. Это проявление толерантности и…

– Вы боитесь, что на запись попадут все мерзости ваших Лисов?

– Напротив! – оскорбился Ле Ган. – Мы стараемся защитить честь новичков! Если вдруг один из них сломается, лучше, чтобы следов не осталось.

Эрван устало махнул рукой:

– Тогда вплотную займитесь Виссой. Перекопайте все, что имело к нему хоть малейшее отношение. Поройтесь в прошлом. Семья, здоровье, учеба, друзья, образ жизни в Ле-Мане, египетские корни, личные характеристики…

– Но… кому мне звонить?..

– Сами разберитесь. Родители описывают его как страстного одиночку, но наверняка всего не знают. Проверьте, была ли у него девушка, хобби, навязчивые идеи, враги. Я хочу также знать, был ли у него опыт морехода.

– Я думал, вы не верите в эту версию.

– Сколько раз вам повторять? Я ни во что не верю: я здесь, чтобы найти! Когда Аршамбо вернется со вскрытия, введите его в курс дела. Пусть проверит подноготную каждого курсанта. Мне нужны данные на всех парней, которые принимали участие в этой сраной ночи.

– А расходы? – вдруг спросил Верни.

– Вы выставите счет на контору, а мы свой – на Угро. Это совместное расследование. Расходы будут возмещены Гражданским судом Ренна. Вы подготовили для нас кабинет?

– Понимаете…

– Нет проблем, – прервал его Эрван, открывая сумку и выкладывая на стол ноутбук. – Нам и здесь хорошо. Добудьте доски, подставки и блок розеток. Ваши парни тоже разместятся в школе. Все спят здесь до конца расследования. Никто не выйдет из этих стен, пока мы не установим точную картину. Есть возражения?

Они поднялись, ничего не ответив. Замкнутое выражение их лиц могло сойти за согласие.

– Сейчас шестнадцать часов, – заметил полицейский, бросив взгляд на наручные часы. – Время встречи с пилотом, так ведь?

17

Согласно полученной Эрваном информации, капитан Филипп Фернио, тридцати восьми лет, командир звена с 2009 года, на данный момент командир авиационной группы «Гасконь», имел на личном счету двадцать пять боевых вылетов, тысячу восемьсот полетных часов, из которых тысячу сто на «рафале». Герой ждал его в помещении, отведенном следователям из Парижа. Безликая столовая, где стояли длинные столы и тренога с рулоном белой, довольно мятой бумаги.

Фернио сидел в глубине зала, так что все кафе было у него перед глазами; под морским бушлатом на нем все еще был надет комбинезон, состоящий из цветных лоскутов и нашивок, что делало его похожим на чемодан. Эрван поздоровался, устроился напротив, открыл свой ноутбук и молча, как если бы был один, принялся что-то записывать. Наконец он попросил пилота изложить свою версию случившегося.

После первых же ответов Эрван понял, что имеет дело с кем-то вроде андроида, лишенного всяких чувств. Фернио не выказывал ни сожаления, ни грусти в связи с гибелью двадцатидвухлетнего молодого парня, чье тело было превращено в кашу выпущенным им снарядом. Казалось, он вообще не имел собственного мнения по этому поводу.

Его изложение событий сводилось к нескольким словам. В субботу, 8 сентября, в 7:10, взлет с «Шарля де Голля». Направление: остров Сирлинг. Цель неизвестна. С двумя другими «рафалями» Фернио, действующий пилот и одновременно командир группы, выполнил несколько кругов над объектом в ожидании приказов. Как только цель была идентифицирована, ему оставалось только запустить предустановленную программу – для каждого потенциального выстрела существовал отдельный алгоритм команд. Снаряд поразил цель. «Рафаль» перешел в режим дожигания – резкое ускорение, если Эрван правильно понял. Посадка на палубу «Шарля де Голля» в 7:38. Согласно показаниям компьютера, радаров и сведениям командования, задание выполнено безукоризненно.

– Добавить мне больше нечего, – заключил пилот. – Во всей этой истории я просто одно из звеньев цепи. Ведомые прикрывали мои тылы, контрольный радар обеспечивал данные о воздушном и наземном пространстве, инженерная группа анализировала каждый параметр. Не считая вышестоящих командиров, которые ежесекундно отслеживали ход полета. – Он встал и застегнул молнию бушлата. – Если кто-то должен за это ответить, ищите его на земле. Среди тех недоумков, которые позволили этому несчастному салаге спрятаться на острове.

– Сидите.

– Мы тут теряем время, и вы и я.

– Вы рискуете потерять его куда больше.

Пилот наклонился к Эрвану. Физически он полностью соответствовал своей манере высказывания: выбритые виски, квадратная челюсть, стрелка на шкале мимики стоит на нуле.

– На что вы намекаете? – пророкотал он.

– Я ни на что не намекаю. На данный момент вы являетесь подозреваемым в ходе расследования непреднамеренного убийства военнослужащего. Мне бы следовало здесь и сейчас заключить вас под стражу до получения результатов предварительного расследования. Поэтому сядьте, пока наша беседа не перешла в совсем иную тональность.

Пилот уже открыл рот, чтобы заорать, но одумался и улыбнулся. По лицу собеседника Эрван ясно видел, как к нему возвращается привычное хладнокровие.

– Отлично, – уступил Фернио, подчиняясь. – Давайте ваши вопросы.

– Каковы были официальные установки этого задания?

– Пилоты проходят квалификационные испытания «воздух – земля» каждый год. Это одновременно и тестирование, и тренировка. Как командир звена, я не являюсь исключением из правила. Наоборот.

– Вы не кажетесь взволнованным тем, что произошло.

– Я здесь ни при чем, повторяю. Я следовал приказам в заданном режиме. Если информация, которой меня снабжали, не соответствовала реальности, это их разборки. Я не могу быть одновременно за штурвалом и на земле, чтобы проверить, обеспечена ли безопасность зоны. У каждого свое дело.

Фернио был прав на все сто, но Эрвану хотелось его подразнить.

– Куда приказали, туда вы и выстрелили, так у вас положено?

– Как и у вас. Если вам охота партизанить, лучше не выбирать ни армию, ни госслужбу.

– Но это вы стреляли по бункеру, да или нет?

– Нет. Вы вообще слушаете, что вам говорят? Все компьютеризировано, я же только что объяснил. И полет, и ведение огня. На базе определяют цель, остальное делают компьютеры.

– Кто принимает решение, какая цель должна быть уничтожена?

– Никто. Вероятностная программа случайным образом определяет мишень. Информация поступает в последний момент.

– Если бы стало известно, что в бункере человек, вы могли бы прекратить операцию?

– Разумеется. Специальная кнопка позволяет все остановить: «Немедленный выход». Можно также отключить автопилот.

– Расскажите мне о снаряде, который попал в бункер.

– Перестаньте говорить «бункер». Моей целью был тобрук.

– Какого типа снаряд вы выпустили?

– Вы еще не говорили с моим начальством?

– Нет еще.

– Вам следовало начать с них. Я не могу вам ничего сказать. Военная тайна. Кстати, я ничего и не знаю. Мы никогда в точности не знаем, какого типа ТБЗ.

– Какого типа что?

– Трассирующий бронебойный зажигательный снаряд.

Вернулись воспоминания. У Эрвана было несколько командировок в заморские территории Франции, когда там случались подозрительные смерти. Он встречался с представителями местной военной элиты, которые поразили его контрастом между их интеллектом в бою, познаниями в области вооружения и дебильностью в гражданской жизни. Эти типы, которые обладали правом убивать и могли хладнокровно пытать человека или же отрезать себе часть тела, чтобы вырваться из ловушки, были теми же, кто пи́сал в бутылочку с шампунем коллеги или ржал над анекдотами про Тото.[46]

Внезапно Фернио хлопнул себя по коленям и снова поднялся:

– Ладно. Хватит с меня этой хрени. Кстати, все изложено в моем рапорте о полете. Могу только вас заверить, что у нас ни малейших сомнений не возникло. Иначе мы, безусловно, отказались бы от стрельбы.

Эрван тоже встал. У него мелькнула мысль:

– Если бы человек спрятался там в последнюю минуту, в этом тобруке, у вас были бы способы его засечь?

– Разумеется. Как только цель определена, радары фокусируются на ней.

– Какие радары?

– Сейсмические, термические: те, что ведут нас до попадания в цель, что проверяют, нет ли движения внутри, нет ли на объекте какого-либо источника тепла.

При этих словах выражение лица у него изменилось. Фернио сам только что осознал основополагающий факт: если его оборудование ничего не засекло, значит Висса был уже мертв.

Эрван никак не отреагировал. Первое правило: не показывать свидетелю, насколько важную информацию тот выдал. Второе правило: никогда не казаться удивленным.

– Вы знали Виссу Савири?

– Нет.

– А других курсантов «Кэрверека»?

– Ни одного. В жизни здесь не бывал. Я служу на «Шарле де Голле». Моя база в Каркассоне.

– Вы пойдете на похороны?

– Как все. Выразим положенные сожаления.

– Непохоже, чтоб вам это нравилось.

– Мне жаль салагу, но эти церемонии не вернут его к жизни. И все по вине наземников: то, что произошло, непрофессионально, и я не собираюсь расплачиваться за этих придурков.

Впервые он выказал некое чувство, и этим чувством был гнев.

Для окончания разговора Эрван выбрал нейтральную почву:

– А вы сами проходили посвящение?

– Конечно.

– Где?

– В Центре пилотирования в Салон-де-Провансе.

– Ну и как прошло?

Пилот невольно рассмеялся. Как компьютер, он мог переключаться с одной программы на другую: нейтральность, гнев, веселье…

– Шуточки. Ничего особенно обидного.

Эрван проводил Фернио до двери, пробормотал несколько обязательных административных формулировок: бумаги подписать, вышестоящих уведомить.

Оставшись один, он включил мобильник. Мишель Клемант, судмедэксперт из «Cavale Blanche», звонил ему во время допроса.

18

– Вы были правы, – сразу начал медик изменившимся голосом. – Висса Савири умер до взрыва. Я провел углубленное исследование, и выявились новые детали. Прежде всего – трупная окоченелость. Изучив угол перелома частей тела, я пришел к однозначному выводу, что в момент взрыва жертва уже окоченела. Тело, сохранившее гибкость, не может так ломаться, даже под воздействием мощной ударной волны. Я также рассмотрел фотографии фрагментов тела на острове. Между ожогами, следами копоти и металлическими осколками я обнаружил покраснения, которые исчезли, когда останки были доставлены к нам: трупные пятна. Вы ведь знакомы с принципом их образования: когда субъект умирает, кровь перестает циркулировать и скапливается в виде подкожного слоя.

– И что?

– Эти фотографии были сделаны в субботу в полдень. Тогда, очевидно, пятна достигли максимальной интенсивности окраски – стадия, которая наступает через двенадцать часов после смерти. Подсчитайте сами: паренек умер накануне, около полуночи.

В голове Эрвана промелькнула первая гипотеза. Во время «охоты на человека» Лисы взялись за Виссу слишком жестко, отчего мальчишка и умер. На том этапе все еще могло сойти за непреднамеренное убийство. Неудачное падение на камень, сердечный приступ и так далее. Нападавшие запаниковали. Они позаимствовали «Зодиак» на причале и направились на Сирлинг. Спрятать тело в тобруке показалось хорошей мыслью: не пришлось закапывать. Обнаружили бы останки очень не скоро. Если б только уже назавтра снаряд не эксгумировал покойного.

– Тут еще одно… – продолжил Клемант, утративший всю свою надменность. – Я отметил два типа ранений. Те, которые не кровоточили и наступили после смерти, и другие, которые кровоточили. Виссу пытали и изувечили… при жизни.

Прощай, гипотеза о несчастном случае. Эрван сразу перешел к другой версии, куда более скверной: Лисы оторвались на своей жертве.

– По вашему мнению, от чего он умер?

– Трудно сказать, но с ним обошлись с чудовищной жестокостью. Резаные раны, разрывы, увечья.

В конечном счете отец оказался прав: Эрван именно тот человек, который требовался. Когда речь шла о самых чудовищных убийствах и наиболее грязных инстинктах, именно ему поручалось навести порядок. По ассоциативной цепочке он пришел к мысли о родителях мальчишки. Кто сообщит им новость?

– Что вы можете сказать о методах убийцы или убийц?

– Пока ничего, но я изучу каждую рану и постараюсь, так сказать, восстановить ее историю. Те, кто с ним такое сотворил, настоящие мясники. Я сделаю токсикологическое и патолого-анатомическое исследование того, что осталось от органов. Кто знает.

Готовности сотрудничать у Клеманта явно прибавилось по сравнению с их первой встречей.

Эрван уже собирался дать отбой, когда тот добавил:

– И последняя странная деталь. Я думаю, ему обрили голову.

– Вы уверены?

– Почти.

– Это не результат взрыва или огня?

– Нет, видны следы машинки для стрижки. Может, это было частью ритуала.

– Почему «ритуала»?

– Я просто так сказал.

Эрван в первую очередь подумал об испытаниях при посвящении: нужно будет выяснить.

– О’кей, – заключил он. – Дайте мне знать, когда будут новости.

– А с остальными мне как быть?

– Какими «остальными»?

– Офицерами из «Кэрверека», армейскими экспертами: они звонят мне каждые два часа, чтобы узнать, как у меня дела.

– Это они попросили вас провести подробное вскрытие?

– Нет, но я должен представить им свой отчет. Такова процедура.

– Но пока вы будете его составлять, мы ведь и до завтрашнего утра доживем, верно?

– Крайний срок.

– Тогда завтра и поговорим.

Эрван дал отбой, взволнованный и возбужденный. Он еще не знал ни как использовать известную только ему сенсационную новость, ни что делать с несколькими часами опережения, которыми он располагал. Он позвонил Крипо. Осмотр комнаты был закончен: результатов ноль.

Эрван ввел напарника в курс дела относительно Виссы. Тот никак не отреагировал. Даже у лютнистов после двадцати пяти лет службы дубленая шкура.

– Что скажем служивым?

– Пока ничего. Спросим как ни в чем не бывало, что они выяснили.

– У тебя уже есть какие-нибудь соображения?

– Или смерть Виссы – результат линчевания, или убийство никак не связано с посвящением: его пытали по другой причине, а общая обстановка именно этой субботы только запутала следы.

Не переставая говорить, он подошел к стене, украшенной фотографиями «рафаля», «миража», а также портретами курсантов, которые вылезали из своих «птичек». На этажерках выстроились кубки и кокарды.

– Если Аршамбо присутствовал на вскрытии, – заметил Крипо, – он в курсе, верно?

– Я о нем совсем забыл. Позвони ему и скажи, чтобы придержал язык.

– Это все?

Эрван вгляделся в лица дипломированных пилотов. Улыбка сбывшейся мечты о небе.

– Нет. Свяжись с Верни. Пусть пороется в архивах жандармерии и судебной полиции Бретани и выявит все случаи жестоких убийств с нанесением увечий.

– Он не поймет. Он все еще цепляется за версию с посвящением.

– А ты с ним уклончиво. Пусть прочешет кутузки и психушки запада Франции. Нельзя исключать, что какой-то психопат освободился и забрался в ланды.

– Вроде волка-оборотня?

– Не болтай ерунды. Клемант нам готовит отчет из тех, что нечасто приходится читать. А сейчас мы с тобой против КОШПАМов. Сделай для нас справку по Лисам-Крысам. Сначала новобранцы, потом старики. Я жду своих в той комнате, где допрашивал пилота.

– И как, это что-нибудь дало?

– Что может быть тупее марширующего вояки? Вояка летающий.

19

– Мы все собрались на плацу в семнадцать часов.

– Вы были одеты?

– Нет, в трусах.

– Кто стоял вокруг?

– Лисы. Я хочу сказать, старики.

– В форме?

– На них были черные комбинезоны.

– Вы их узнали?

– Нет. На них были белые маски.

– Опишите их.

– Маски без выражения, как в фильмах ужасов.

– В тот момент вас все еще называли по именам?

– Ни в коем случае.

– По номерам? По прозвищам?

– По оскорблениям.

– Какого рода?

Боец не стал колебаться:

– «Мешок с дерьмом», «гондон штопаный», «хрен моржовый», «супержопошник»… Там был один, который все время повторял: «Вы все пальцем деланные! Все недоноски… все пальцем деланные!»

– А у Лис были прозвища?

– Скорее звания. Был ГП, главный палач. А еще МП, мастер-понтярщик. Еще КА, kick in the ass, или поджопник…

Молодой боец невольно хихикнул. Несмотря на смерть товарища, эти воспоминания казались ему уморительными. Крыса был одет безукоризненно: белая рубашка, черные погоны с выгравированным серебряным якорем, брюки с идеальной стрелкой. Кармашек на груди украшал бедж с его именем и званием. Полное впечатление, что он попал сюда прямиком из фильма «Лучший стрелок».

– Что произошло на плацу?

– Нам завязали глаза, и началось «чумазирование»: тухлые яйца, сыр, навозная жижа, моторное масло, экскременты… Потом нам пришлось ползать по асфальту.

– С завязанными глазами?

– Да, по-прежнему.

– Сколько времени?

– Не могу сказать.

– А потом?

– Заставили бежать к ангару.

Эрван развернул карту авиабазы, которую ему дал Верни. Вдоль каждой взлетной полосы располагались строения. Было указано количество аппаратов, которые в них находились, а также модель и номер.

– К которому из них?

– Представления не имею. На нас по-прежнему были повязки.

– Когда их с вас сняли?

– Уже внутри. Это было страх что такое. Они занавесили окна черным брезентом. Все освещалось факелами. На стенах были граффити. Ругательства, свастики. А еще висели скелеты, свиные и бараньи головы, наколотые на мотыги. Вонь была чудовищная.

Бесполезно задаваться вопросом, успели ли они все вычистить. Эрван был уверен, что да.

– Какие были приказы?

– Сначала мы ничего не поняли. Они все орали одновременно. Нам опять пришлось отжиматься, только теперь они садились на нас. Когда мы ползли, они отвешивали нам пинки и сыпали всякую дрянь на голову. Они называли это «круг пота».

По аналогии с кругами ада в «Божественной комедии». Эти Лисы выглядели до удивления образованными. Эрван продолжал делать пометки:

– Сколько времени это продолжалось?

– Представления не имею. Часов у нас не было. Но нам казалось, до бесконечности.

– Никто не возмутился? Никто не отказался выполнять упражнения?

– Особого выбора у нас не было.

И точка.

– Под конец мы вернулись на улицу. Мы должны были ползти на коленях в яму со всякими потрохами, руки на затылке, как у арестантов. Потом мы выстроились в ряд для бенгальских огней.

– Что это было?

– Учебные гранаты, которые они взрывали у нас под ногами.

– Раненые были?

– Нет. Просто мы были все в пыли вдобавок к дерьму и остальному.

– Потом?

– Перешли ко второму действию: круг охоты…

Эрван отметил в уголке экрана: «Перечитать Данте».

– Каковы были правила?

– Один час, чтобы спрятаться в ландах. После этого они отправлялись на поиски с пейнтбольными пистолетами…

– В котором часу это было?

– Да не знаю я, говорил ведь. Уже ночь наступила. Мы все бросились бежать. – Он ухмыльнулся. – С одной стороны, нас это согрело.

– Ты пошел один?

– Нас разделили перед отправкой.

– Где ты спрятался?

– Я добежал до берега и нашел там бухточку. Заполз между двумя камнями, чтобы укрыться от ветра. Через некоторое время они меня отловили. У них были рожки, как у болельщиков, и колокольчики. Я бросился бежать, но там галечный пляж. Я подвернул щиколотку, упал, и они стали в меня стрелять. – Он отвернул уголок белоснежной рубашки: на шее и правой ключице виднелись синие и красные следы. – Эта паршивая краска не смывается.

Медик не упоминал ни о чем подобном на теле Виссы.

– У вас были какие-нибудь средства ночного ориентирования?

– Никаких.

– Как ты нашел берег?

– Ветер дул с моря, и были слышны волны.

– Когда вы разбежались в ландах, Висса был с вами?

– Вроде да, но нам было трудно узнать друг друга. Мы были сплошь в дерьме.

– А охотники? Когда они тебя поймали, на них по-прежнему были маски?

– Нет. Световые усилители.

– Где они взяли такое оборудование?

– В арсенале, конечно.

Если К76 обеспечила матчасть для этих дурацких игрищ и если будет доказано, что экипированные таким образом военные убили Виссу Савири, это превратит армию в косвенного сообщника. Еще одна хорошая новость для полковника Винка.

– Не считая краски, тебя били?

– Нет. Одного за другим они собрали всех Крыс: их бросали в пакгауз, как мешки с картошкой.

– А дальше?

– На рассвете они приготовили нам завтрак.

– Полагаю, речь не о кофе с круассанами.

Курсант снова хмыкнул. Очередная приливная волна непоколебимого идиотизма.

– Собачьи галеты и кошачий паштет. А еще острые перчики. А потом – ни воды, ничего. Горло просто горело…

– В котором часу стало официально известно об исчезновении Виссы?

– В какой-то момент возникла растерянность. Лисы приходили, уходили, опять приходили. Переговаривались шепотом. Что-то пошло не так. Одного человека не хватало.

– Раньше вы этого не заметили?

– Нет. Мы были вымотаны.

Продолжение Эрван знал. Поиски развернулись по всем ландам, дали знать руководству школы, потом жандармам. Тут и штабные с «Шарля де Голля» зашевелились: их эксперты обнаружили человека на острове Сирлинг. В разобранном виде.

Он снова повернулся к экрану и подвел итоги. Если его гипотеза линчевания верна, преступление произошло в ландах, где-то между двадцатью двумя и двумя часами ночи. Потом старики вышли в море и переправили тело на Сирлинг. Даже если они успели вернуться к утренней поверке, другие Лисы должны были тем временем заметить их отсутствие: являлись ли они соучастниками?

Отдельный вопрос:

– Во время испытаний кому-нибудь из вас обрили голову?

– Нет.

Откат на общий план.

– А что вообще ты можешь сказать об этом посвящении?

– Ничего особенного: мы ж его не закончили.

– А тебе хотелось бы дойти до конца?

– Да. Этот уик-энд для нас всех – как крещение огнем.

– А про Виссу ты помнишь?

– Конечно. – Боец понизил голос. – Но это ж не имеет никакого отношения. Ему просто не повезло.

– А что ты можешь сказать о его смерти?

– Что он сбежал на остров и попал под снаряд.

– И тебе это кажется правдоподобным?

– Нет. История со снарядом – просто бред какой-то. А главное, Висса не был трусом. Можно сказать, он был самым крутым из нас.

– У тебя есть другое объяснение?

– Нет.

Точка. Новый абзац.

– После всего как тебе видится предстоящий год здесь?

– Нужно держаться. Мы всегда будем помнить о Виссе, но наш курс должен превозмочь этот тяжелый удар.

– Тебе кажется нормальным подвергнуться всем этим гадостям до того, как приступить к учебе?

– Это не гадости. И пошло нам на пользу.

– Особенно Виссе.

– Я не это хотел сказать…

– А что ты хотел сказать? – жестко спросил Эрван.

– Для бойца очень важно, чтоб его приняли как своего. Главный этап. Это…

– Ты знаешь, какие другие испытания намечались?

– Нет.

– Свободен.

Эрван заговорил как военный. Салажонок поднялся, взял куртку. Он удалился, стараясь браво печатать шаг, но уже без былого воодушевления.

20

Остальные ничего нового не добавили. Двое были тихонями, третий задирой, четвертый молчуном. Все пребывали в состоянии шока, как сомнамбулы, которых резко разбудили во время приступа. Внезапно вырванные из незаконченного обряда инициации, они больше не знали ни где они, ни кто они.

Предположение, что подозреваемым может быть один из них, не выдерживало никакой критики (Эрван на всякий случай поинтересовался у каждого, есть ли у него опыт управления судном). Что до палачей с их масками и оскорблениями, то ни один из них не выбивался из общей массы. Кроме того, кто повторял: «Вы все пальцем деланные!» По поводу Виссы все были единодушны: смелый парень, который воспринимал посвящение как первое испытание из длинной череды. Предвкушение войны. Зато никто не мог сказать, в каком направлении он побежал во время круга охоты.

В 19:00 Эрван отослал последнего курсанта и вышел на галерею. Дождь все не утихал, но Бретань приготовила ему сюрприз: сквозь морось серебристый свет заливал двор, в то время как золотистая аура с очертанием многоцветным, как перламутр, пламенела над крышами.

– Неплохо, а?

Он обернулся: Крипо сворачивал себе сигаретку двумя пальцами. Маленькое чудо лютниста.

– А ты что добыл? – поинтересовался Эрван.

– Ничего особенного. Все ребята твердят одно и то же, кто с улыбкой на губах, кто со слезами на глазах, но, похоже, ни один не затаил зла ни на Лис, ни на армию. А еще, похоже, ни один не связывает все это дерьмо со смертью мальчишки.

Эрван был согласен: этим парням промыли мозги.

– Техники только что приехали, – предупредил Крипо.

– Где они?

– Энтишник ждет тебя вместе с Верни. ТИС уже пашет в комнате Виссы.

– Начнем с компьютерщика, – бросил Эрван, уходя с галереи.

Они зашли в класс, где еще стояли пресловутые школьные стулья Mullca с металлическими перекладинами. Рядом с жандармом переминался невысокий паренек с жабьей физиономией. Хотя на нем был форменный свитер с нашивками на плечах, от него на сто километров несло контркультурой. Щуплый, сутулый, плохо выбритый, глаза налиты кровью и вылезают из орбит, как будто он выкурил лишний косячок.

– Меня зовут Бранелек. – Он повторил громче, засунув руки в карманы. – Бра-не-лек! По-бретонски это означает «тот, кто ходит на костылях».

Не слишком многообещающее начало.

– Не волнуйтесь, – ухмыльнулся он, заметив выражение лица Эрвана. – Ваша железяка мне на один зуб.

– Сколько нужно времени, чтобы все из нее вытрясти?

– Зависит от того, что у нее внутри. Через двадцать четыре часа будет понятно.

– Даю тебе двенадцать, начиная с данного момента.

Бранелек засмеялся:

– Мне придется работать здесь?

– Никто не выйдет с базы.

– А оборудование можно сюда доставить?

– Разберись с Верни. Никаких контактов с бойцами. Первый отчет жду сегодня ночью.

Парень по-военному, но вполне иронично отдал честь и устроился в углу комнаты с ноутбуком Виссы под мышкой.

– Идемте посмотрим, как там технари, – приказал Эрван Верни.

Второй этаж. Под потертым линолеумом потрескивают балки. Дождь хлещет по стеклам. Ощущение, что плывешь в открытом море.

В комнате Виссы парни в черных бумажных пижамах, перчатках, капюшонах и масках вкалывали вовсю. Знакомое зрелище. Туда и шагу не ступишь, пусть даже там все давно затоптали.

Один из них поднялся и подошел к порогу.

– Тьерри Невё, – объявил он, опуская пылезащитную маску. – Я криминалист-аналитик и координатор группы.

– Как продвигаетесь? – спросил Эрван, представившись.

– Никак. Тут все остыло, как в морозильнике. Слишком много времени прошло. И слишком много народа. На мой взгляд, комната служила придатком офицерской столовой. Мы почти повсюду обнаружили частицы марихуаны. Косячки тут дымились каждый вечер.

– Браво, пилоты! – заметил Эрван, обращаясь к Верни.

Штангист состроил озабоченное лицо:

– Я… Мы допросим его соседа по комнате.

Невё продолжил – тон нейтральный, лицо непроницаемое:

– То же относится к органическим фрагментам. Придется брать пробы ДНК у всех курсантов базы, не считая офицеров, солдат, технического персонала и прочих. Вы уверены, что оно вам надо?

– Мне нужны полные данные. Есть частная лаборатория на примете?

– Я знаю ребят в Кемпере, работают быстро и хорошо.

– Тогда вперед.

– Кто будет платить?

Вопрос вырвался у Верни. Кажется, отчет о расходах был его пунктиком. Эрван правильно сделал, что привез с собой Крипо, лучшего казначея Угро.

– Проблем не будет.

– Тогда уже вечером прогоним пальчики по автоматизированной базе, – добавил Невё. – А ДНК завтра утром по базе генетических отпечатков.

Полицейский чувствовал себя куда легче с этими следователями, – конечно, тоже жандармы, но такие же охотники за убийцами, как он сам.

– А что именно мы ищем?

– Узнаем, когда найдем.

Невё неопределенно махнул рукой – «Вам виднее» – и снова натянул свой намордник.

– Первые результаты в полночь. Если я вам скажу: «Время поджимает», то только потому, что у меня бедный словарный запас.

Они оставили координатора и вернулись в свой класс-комиссариат. Крипо уже установил компьютеры, разложил документы, прикрепил на стены карты. Портрет Виссы занимал самое видное место, чтобы каждый помнил: их головоломка изначально была молодым человеком с персиковой кожей и стальной волей.

Быстрый отчет Верни: жандарм ничего не нашел ни среди старых дел, ни среди недавно освобожденных в этом регионе.

– А психиатрические заведения?

– Есть одно спецзаведение в сорока километрах отсюда…

Спецзаведение: на пятьдесят процентов больница, на пятьдесят – тюрьма, на все сто – способ устрашения. В глубине мозга Эрвана вновь замигала гипотеза: убийца в ландах, не имеющий ни малейшего отношения к школе.

– Я с ними связался: ничего, что могло бы нас заинтересовать, – добавил Верни.

– Как называется заведение?

– Институт Шарко.

– Продолжайте копать в этом направлении.

Офицер неожиданно повел плечами, словно собственный свитер раздражал ему кожу:

– В каком направлении? Может, я что-то пропустил, но, по последним сведениям, мы ведем расследование по делу курсанта, спрятавшегося на…

– Я говорил с патологоанатомом. Висса был уже мертв, когда взорвался снаряд.

– Мертв?! Но как?

– Скорее всего, его пытали и изувечили.

Верни оттянул пальцем ворот свитера. Недоверчиво перевел глаза с одного копа на другого, ища объяснений.

– Придержим пока что эту информацию, – просто сказал Эрван.

– Пытали и изувечили…

– На причале ничего нового?

– А? Нет. Мы опросили людей по соседству и прочесали всю набережную. На побережье постучались в каждую дверь. А еще связались с управлением порта: они ничего не знают.

Он говорил глухим голосом, с ошеломленным видом.

– Ле Ган?

– Он копается в прошлом и окружении Виссы, – ответил жандарм. – Скоро будем знать больше.

– Аршамбо?

– В дороге, возвращается. Пытали и изувечили… нужно предупредить штаб.

– Нет. Отчет о вскрытии еще не составлен. У нас в запасе ночь.

– Но… для чего?

– Для того, чтобы избежать помех: я не хочу, чтобы кто-то болтался у меня под ногами, особенно высокопоставленные чины со своими советами и пустозвонством. Продолжайте искать все, что может быть связано с жестокостью такого масштаба в этом регионе. И найдите мне следы судна, которое было на Сирлинге!

Верни беспрекословно повиновался. На пороге он остановился, обернулся и, конечно же для самоуспокоения, по-военному отдал честь.

Эрван не ответил. Эта зашоренность начинала на него давить. Слишком маленькая база, слишком затянутые мундиры, слишком зацикленные мозги… А главное, с самого утра он не видел ни одной женщины. Даже в Угро, который отнюдь не был дамской парикмахерской, всегда мелькали аккуратные попки, на которые можно облизнуться.

Он глянул на часы и сделал знак Крипо:

– Вернемся к опросу.

21

Лисы тоже ничего нового не добавили. Они даже не были теми неприятными фашиствующими молодчиками, какими Эрван их вообразил. Такие же двинутые, как и первогодки, они цеплялись за ценности своей школы и армии в целом. Они держались сплоченно не из солидарности или чувства вины, а чтобы сохранить собственную идентичность.

Обнаружить среди них одного или нескольких палачей, способных запытать до смерти молодого парня, представлялось невозможным. Точно так же Эрван отправил в мусорную корзину те побудительные причины, которые, можно сказать, являются классическими для оперативника: кража, преступление на почве расизма, любовное соперничество, патологический сексуальный порыв… Еще не найдя объяснения, он нутром чуял: это убийство напрямую связано с мучением в чистом виде – и с самим духом дома, то есть школы.

Единственной информацией, которую ему удалось вытащить, была последовательность запланированных действий – если бы смерть Виссы все не оборвала. По уровню садизма и бессмысленной жестокости планка оставалась высокой. После круга охоты (цветные отметины от пейнтбольных пуль служили залогом трудностей, уготованных их носителю во время учебного года) утро предполагалось посвятить кругу моря. Километровый заплыв, который Крысы должны были совершить, увешанные камнями и ожерельями из водорослей и медуз. Эрван хорошо представлял себе, как курсанты, измотанные, с зудящей кожей, пытаются преодолеть дистанцию с камнями на спине и жалящими медузами.

День должен был закончиться загадочным испытанием, неким «беспределом», также называемым «круг крови». Многообещающе. Но на эту тему Лисы особо не распространялись. Одни утверждали, что этот этап был сугубо добровольным. Другие – что сам курсант решал, до чего он готов дойти. В одном все Лисы сходились: круг крови был задуман и подготовлен самим ГП (главным палачом), неким Бруно Горсом, лидером Лис этого выпуска. По их словам, он был самым энергичным (читай: самым отвязным) и самым авторитетным (читай: самым жестоким). Эрван понял, что речь идет о том психе, который орал: «Все вы тут пальцем деланные!» Волею случая он был последним в списке допрашиваемых.

Полицейский должен с настороженностью относиться к скоропалительным суждениям, но на глаз Горс полностью соответствовал своему амплуа. Та же выправка, что у остальных, та же стрижка ежиком, то же лицо, лишенное выражения, но под бровями, сросшимися, как два звена якорной цепи, мерцал дополнительный огонек. Он приблизился к столу, одетый в форменную куртку камуфляжной расцветки с оранжевым шейным платком, заправленным под ворот. Поднес руку к виску, прищелкнув каблуками и вытянувшись в струнку.

– Лейтенант Бруно Горс, КОШПАМ третьего курса школы морской авиации «Кэрверек-76», глава школьного совета и Ассоциации офицеров-контрактников…

– Садись.

Горс скривился от обращения на «ты». После двух часов стрижек ежиком и расписывания прелестей «прописки» Эрван созрел для допроса по-жесткому. Главный Лис представлялся идеальным кандидатом. Тот устроился на стуле, сидя так прямо, будто продолжал стоять. Он казался затянутым в корсет уверенности.

– Так это ты тот самый ГП?

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать: главный палач. Я хочу сказать: говнюк продвинутый.

Выбитый из колеи, Горс выдавил:

– Это я.

– Расскажи о «беспределе».

Тот бросил на Эрвана косой взгляд. Он, конечно же, ожидал более формального разговора, касающегося Виссы Савири и «несчастного случая».

– А нечего рассказывать.

– Почему?

– Потому что в этом году «беспредела» не было.

– Можешь рассказать, что было намечено.

– Нет никаких установленных правил, – пояснил тот напряженным голосом. – Ему предлагают – Крыса располагает. Это он поднимает планку, насколько хочет.

– Планку мучений?

Молчание.

– Где этот «беспредел» должен был происходить?

– На «Нарвале».

– Это что?

– Заброшенный крейсер, на краю ланд.

– Вы устроили там специальные декорации?

– Не понадобилось. Место и так… идеальное.

Эрван представил себе проржавевший корпус со свисающими цепями и крюками. Он так и видел хлысты, тиски, доски с гвоздями… Он усилием воли отогнал это видение из фильма ужасов, чтобы вернуться к реальности.

– Когда необходимо принять решение по «беспределу»?

– После круга моря.

– Обычно курсанты его проходят?

На губах Горса заиграла улыбка.

– Большинство – да.

– А ты сам прошел?

– Конечно.

– Планка была высоко?

– Очень высоко.

– Думаешь, Висса стал бы кандидатом?

– Откуда мне знать?

– Когда салажонок соглашается на «беспредел», он получает какой-нибудь знак отличия?

– Нет.

– Ему не обривают голову?

– Нет. А зачем?

Отступление на шаг.

– Насколько я понял, посвящение в К76 является одним из самых жестких во Франции.

– Так точно.

– Как ты это объясняешь?

Горс сделал глубокий вдох. Его слова, как и мысли, исходили из груди – именно того места, куда ему однажды навесят медаль.

– Мы военная школа. Наше предназначение – пилотировать истребители, использовать оружие массового поражения. Наше ремесло – убивать, разрушать, побеждать. Но также и оказаться в плену, подвергнуться пыткам, проиграть. Когда кого-то из нас возьмут в заложники шииты или в плен талибы, будет поздновато звать маму. Если КОШПАМы сегодня не могут выдержать пару испытаний, пусть лучше вернутся по домам.

Машина набирала ход.

– Посвящение здесь не имеет ничего общего с «уик-эндом интеграции» в гражданских школах. Эти два дня служат тестом. И инициацией. По прибытии большинство пилотов – просто важничающие ботаны. До этого они только и знали что свою математику, дипломы и гражданскую авиацию. Вот мы и заставляем их приземлиться. Они должны умереть, чтобы воскреснуть: только тогда они будут готовы стать настоящими истребителями!

Горс был поэтом. В его устах извращенная преданность школе приобретала мистический, почти шаманский размах.

– И кто ваш вдохновитель? – по наитию спросил полицейский.

Курсант покачал головой с таким видом, будто хотел сказать: «Наконец-то речь пошла о серьезных вещах».

– Здесь только один хозяин: адмирал Ди Греко.

Второй раз при Эрване заходила речь об этом офицере. Истина оказалась прямо обратной тому, что ему попытались подсунуть как очевидность. Полковник Винк был простым служакой, который занимался матчастью. Настоящим шефом был невидимый адмирал, истинный создатель, носящийся где-то вдали на «Шарле де Голле» по морским просторам.

– Значит, это Ди Греко покрывает все ваши мерзости?

– Аккуратней в выражениях.

– И он не возражал против пыток и издевательств над новичками?

– Вы ничего не поняли.

– Это ты ничего не понял. У тебя встает на твои фантазии о стойком солдатике, но на этот раз погиб человек.

– Я помню, но смерть Виссы никак не связана с теми выходными.

– Что ты об этом знаешь?

– Висса сбежал. Огонь его накрыл. Таков закон войны. Он не был достоин стать пилотом.

Про официальную версию давно уже можно было забыть, да и Горс казался достаточно хитрым, чтобы самому в нее не верить. Особенно если он замешан в убийстве мальчишки.

– Судя по свидетельским показаниям, на Виссу это не похоже.

– Какие еще свидетельские показания? Пока не побывал на фронте, никто не может судить о мужестве коллеги.

На этот раз Эрван был согласен. Он испытал соблазн сообщить парню сенсационную новость – пусть только ради того, чтобы глянуть на его физиономию. Но предпочел вернуться к обстоятельствам исчезновения Виссы:

– Расскажи мне о круге охоты. Было пять групп охотников. Которой руководил ты?

– Номером два.

– Ничего необычного на протяжении ночи?

– Ничего. Крысы всегда прячутся в одних и тех же местах.

– Ни одна группа не исчезала на несколько часов кряду?

– С чего такие вопросы?

– Отвечай.

– Ни одна. Каждая команда привела за ночь одного или двух Крыс, через равные промежутки.

Без перехода полицейский атаковал с фланга:

– У тебя есть мореходный опыт?

Горс вскочил. Эрван отодвинулся вместе со стулом.

– Вы подозреваете, что это я перевез Виссу?

– Сядь и отвечай на мой вопрос, – бросил Эрван, вновь обретя привычное хладнокровие.

– У меня есть права на вождение любых судов. Я родился в Вандее и с шестилетнего возраста умею управлять судном. Я был шкипером на самых знаменитых парусниках и выиграл кучу регат. Это вас устраивает?

Полицейский сделал пометку в своем ноутбуке. И позволил молчанию затянуться.

– Что у вас на уме? – не выдержал Лис.

– В ту ночь ты со своими парнями мог захватить Виссу и устроить маленький предварительный «беспредел».

– Чушь!

– Вы могли слегка увлечься пытками, пока он не умер.

– Чушь! Висса умер в тобруке.

– Вы могли погрузить труп на лодку и отвезти его на остров, пока остальные вас покрывали.

Горс снова вскочил и заорал:

– ЧУШЬ!

Эрван вновь рефлекторно отпрянул. Лис источал безграничную и нездоровую жестокость. Полицейский постарался, чтобы голос его звучал ровно, и пошел в лобовую атаку:

– Как стало известно, Висса был уже мертв, когда в него попал снаряд. Известно, что его пытали и изувечили. Ему обрили голову – безусловно, чтобы еще больше унизить. Его голгофа длилась добрую часть ночи. Он, безусловно, умер от мучений.

Лейтенант больше не шевелился, по-прежнему нависая над Эрваном. На лбу у него проступили капельки пота. Под кожей ходили желваки. Полицейский ощущал его обжигающее дыхание с легким мятным запахом. Если этот тип разыгрывал удивление, то очень убедительно.

– Ничего не хочешь сказать? – продолжил он, рискуя нарваться.

– Да пошел ты!

Горс вышел, изо всей силы хлопнув дверью. Эрван уставился на перегородку, которая вибрировала на своих штырях. Он осознал, что в комнате раздается привычный звук: скрип его зубов. Один из его нервных тиков: ему даже приходилось надевать на ночь специальное зубное приспособление.

Заметив в углу раковину, он встал и сунул голову под холодную воду. Закрыв кран, он услышал, как снова хлещет ливень. Сквозь подрагивающие стекла проступала уходящая ночь.

Он схватил мобильник и набрал номер Верни:

– Вы можете организовать мне посещение «Шарля де Голля»?

– Вы хотите встретиться с ответственными за ведение огня?

– Плевать мне на огонь. Я хочу допросить адмирала Ди Греко.

22

Красные бархатные кресла и золотисто-коричневый потолок. Стоя прямо под огромной люстрой, из которой лился слишком белый свет, Грегуар Морван терпеливо ждал в одной из гостиных Министерства иностранных дел. Его к восемнадцати часам срочно вызвал Эрик Деплезен, госсекретарь правительства Олланда.

Сначала он испугался, что вызов связан с самоубийством журналиста Жан-Филиппа Маро, но Деплезена это никаким боком не касалось: набережная Орсэ далека от внутренних дел. И ни малейших оснований связать его, Грегуара Морвана, с этим исчезновением – если только убрано было на совесть. Скорее всего, Деплезен захотел проконсультироваться с ним по какой-нибудь африканской проблеме, в чем Морван считался специалистом.

В любом случае дело затягивалось.

Он тут маринуется уже полчаса. Можно было б наорать на секретаря, но он не желал доставлять такого удовольствия Деплезену. Морван помнил его еще мальчишкой, когда тот был ламбертистом[47] и бил морды крайне правым, орудуя железным прутом. Он видел, как мальчик обуржуазился и стал одним из заправил в MNEF.[48] Когда разразился скандал[49] – социалисты жили, как набобы, за счет студентов, – он замял дело и спас задницы мошенников из этой банды.

Заставляя его ждать, Деплезен давал понять, что нынче всем заправляет он. Не важно: Морван не спешил увидеть эту мерзкую рожу с напомаженными волосами – в команде его прозвали Лакированным Козлом, по ассоциации с уткой по-пекински, иначе называемой лакированной.

Решив терпеливо нести свой крест, Морван полистал записную книжку. Заметки для книги, нечто вроде инвентарного списка самых абсурдных или несправедливых смертей в истории. «Обширная программа», сказал бы де Голль. Едва у него выдавалось пять свободных минут, Морван вписывал новый пример, который приходил ему в голову, или же просматривал уже исписанные страницы – так он проникался тщетой судеб.

Во время похорон Гийома Аполлинера, в ноябре 1918-го, люди кричали, когда мимо провозили гроб: «Смерть Гийому!» На самом деле они имели в виду Вильгельма II, германского императора, который в тот самый день подписал отречение. 1958 год: Рубен Ум Ниобе, революционный камерунский лидер, был убит и изуродован французскими солдатами после долгого преследования в джунглях. Все, что нашли рядом с телом, был маленький ранец, в котором находился только блокнот, куда он записывал свои сны… Морван любил также историю Сида Вишеса, басиста из «Sex Pistols», подозреваемого в убийстве своей невесты, а потом умершего от передоза в Нью-Йорке. Легенда гласит, что его мать, приехавшая забрать прах сына в Хитроу, была под таким кайфом, что выронила урну в баре аэропорта. Останки панка исчезли под тряпками уборщиц и в растворе хлорки. Such a life, such a death…[50] Другие примеры: пуля, убившая Ганди, была найдена в его пепле после кремации; история Ринальдо ди Капуа, оперного композитора восемнадцатого века, который всю жизнь бережно хранил свои партитуры, а сын после его смерти продал эти партитуры как макулатуру; мозг Эйнштейна, украденный проводившим вскрытие, или же история с Уолтом Уитменом, чей мозг выскользнул из рук ассистента в морге, разлетелся на куски и был отправлен в мусорное ведро.

Морван закрыл записную книжку и принялся разглядывать потолок: много золота, лепной орнамент, академическая живопись. После двух веков демократии и права на забастовки ничто не изменилось: напыщенная помпезность королевской роскоши. Как Дядюшка. Тот всячески поносил пышность президентства, а как только его избрали, он уже и в самолет сесть не мог без двух рядов почетного караула республиканской гвардии.

Вспомнив о Миттеране (интересно, с чего французы прозвали его Дядюшкой), он заодно подумал и о Маро, пожелавшем раскопать его прошлое. Что он нарыл на самом деле? Имело смысл за это умирать? В очередной раз Морван попытался вообразить иное развитие собственной биографии. Вторую часть, которая могла бы последовать за беспутной молодостью и африканскими подвигами.

Вернувшись во Францию, Морван стал знаменитым полицейским и эффективным тайным агентом. Два рода деятельности вовсе не были несовместимы. Скорее наоборот. Довольно часто он оказывался в первых рядах, чтобы уничтожить собственные следы.

При Жискаре он оказал немало услуг. Убрал архитектора из департамента Вар, который имел неосторожность переспать с супругой одного африканского президента. Замял – или, по крайней мере, свел к минимуму – скандал с бриллиантами Бокассы. Это дело стоило Жискару второго семилетнего президентского мандата, но главного удалось избежать: предания гласности настоящих масштабов незаконной торговли между Францией и Центральной Африкой.

Когда к власти пришел Миттеран, Морван удостоверился, что никто не копает в направлении набережной Бранли, где проживает внебрачная дочь президента. В восемьдесят пятом он отправился «убеждать» Шарля Эрню, тогдашнего министра обороны, взять на себя ответственность за фиаско с «Rainbow Warrior».[51] В девяносто четвертом он бросился к Гроссувру после его самоубийства, чтобы помочь любовнице промышленного советника президента быстренько собрать вещи. Он также организовал все прослушки в Елисейском дворце – а видит бог, при Дядюшке кассеты так и крутились… К концу второго семилетнего мандата пришлось арендовать два гигантских мусоросжигателя, чтобы, прежде чем передать ключи Шираку, уничтожить все документы, досье и прочую осведомительскую канитель. Морван смотрел на дым, поднимающийся к небу, и думал о дыме над Ватиканом, означающем избрание нового папы. Сходный принцип, но несколько в ином духе…

При Шираке он продолжил свое дело. Именно его усилиями «затерялась» кассета неофициального казначея президента Мэри, и именно он умудрился устроить так, что пресса была озадачена единственным вопросом: куда подевалась кассета? Кто ее потерял? Между делом были забыты те разоблачения, которые она содержала, относительно финансирования Республиканской партии. Шираку, который поздравил его с успешным запутыванием следов, Морван продекламировал, пародируя монолог из Мольера: «Моя кассета! Кто украл мою кассету?»[52] Президент вымученно засмеялся.

Были и другие дела – и куда более кровавые. Он больше не вел счета пожарам, которые потушил, и сточным трубам, которые прочистил. Самыми блистательными его победами были те, о которых никто никогда не слышал.

Морван всегда оставался неподкупным. Он не голосовал, ни разу не принял ни одного официального мандата и ни одного сантима от правительства за выполнение политических функций. Как и тот, кто служил ему примером для подражания, – один из создателей современных спецслужб, Жак Фоккар, – он сохранил независимость, получая только обычную зарплату полицейского и доходы от своих африканских дел.

Но в одном он потерпел поражение: несмотря на стремление оставаться холодным и безразличным, сохранять безупречный нейтралитет, жил он в гневе и ярости. Это началось в шестьдесят восьмом, и с тех пор он спокойней не стал. Его внутренним двигателем не был ни патриотизм, ни обособленность, только ярость.

Он ненавидел высокопоставленных функционеров, выпускников Национальной школы администрации, белых воротничков. Всех, кто забыл, что история, прежде чем стать главами в учебниках, была всплесками гнева, уличными стычками, махинациями низкого пошиба.

Он не выносил все эти группировки, кланы и корпорации. Всех тех, кому необходимо оказаться среди многих, чтобы ощутить себя кем-то. Политические партии, масонов, расистов, антирасистов, экологов, профсоюзных деятелей, лоббистов, судей, шпиков, военных – а еще евреев, католиков, мусульман и педерастов… Всех этих убогих, всех до единого. Такое же отвращение он питал к наследникам, которым не пришлось ничего никому доказывать, чтобы стать тем, чем они были, а еще более сильное – к парвеню, которые добились всего слишком быстро и слишком успешно. Это же относилось и к тем, кто вообще никуда не лез и плыл по течению: к угодникам всех мастей, уклонистам, любителям вылизывать задницы.

Но более всего он ненавидел журналистов. Вот они были хуже всех, потому что вообще ни в чем не участвовали. Они цеплялись к ошибкам политиков, но сами никогда решений не принимали. Они тыкали пальцем в коррупционеров, но продали бы мать родную за лишний выписанный чек. Они обличали тех, кто предавал свою партию, но сами меняли мнение каждое утро ради передовицы в своей газетенке. Журналюги не должны были приближаться к Морвану, и знали это. Бывали попытки раскопать про него что-то или макнуть его в грязь. Самые влиятельные – советники по связям – пытались даже заполучить его голову. Привет от мальчиков из церковного хора. В том, что касалось лоббирования, рычагов влияния и линчевания, он был мастером.

А главное – его боялись физически. У него были не длинные руки, а тяжелый кулак. Одно дело нарваться на налоговый контроль, другое – лишиться глаза или ноги.

На сегодняшний день уже не было нужды ни нападать на него, ни угрожать. Само время отбросило его, как старую бесполезную пишущую машинку. Он устарел – вместе со своим гневом и дикими выходками. Он был сыном эпохи более жесткой, более крутой, той, когда де Голль уворачивался от покушений, а Помпиду носил в кармане список тех, кто пытался уверить, будто его жена участвует в групповухах. Времени сжатых зубов, быстродействующих методов, жестоких столкновений. Отныне президенты кушали творог и собирали кабинет, прежде чем вымолвить самое простое слово.

– Господин Морван?

Секретарь стоял перед ним, при фраке и крахмальном воротничке.

– Господин Государственный секретарь готов вас принять.

Морван с трудом выбрался из парчового кресла. Шарманка снова завертелась.

23

Эрик Деплезен был одновременно худым и жирным.

Довольно любопытное зрелище.

Несмотря на высокий рост и стройную фигуру, казалось, будто его с головы до ног обволакивает тонкий слой желе, как мясные изделия в колбасной лавке. Правильные черты всегда загорелого лица, высокий лоб и зачесанные, сильно напомаженные волосы – и тут жир. Физиономия, по которой так и тянет врезать.

– Грегуар! – воззвал он, распахивая руки. – Мой брат, мой ментор!

Старый коп принял лесть, слегка кивнув, но от объятий уклонился.

– Садись. Будь как дома.

– Не накаркай. Чего ты хочешь?

Деплезен сразу отвечать не стал. Он так и остался стоять с улыбкой, нацепленной на лицо, как старое тряпье на вешалку. Морван устроился и глянул на него краешком глаза. Поздравил себя с тем, что никогда не носил клетчатых костюмов: в двойке от Хьюго Босса хозяин кабинета напоминал гигантское оригами.

Наконец госсекретарь тоже сел. Он уперся локтями в стол и сложил пальцы домиком – наверняка отрабатывал этот жест перед зеркалом для придания себе большей импозантности.

– Я хотел поговорить с тобой о «Колтано».

– А что с «Колтано»?

– Мои агенты доложили, что там, на месте, убили его директора.

Морван иронично присвистнул:

– У тебя теперь свои агенты?

– Не мели чепухи. Так он убит или нет?

– Негритянские штучки. Точной информации у меня нет.

– Ты был на его похоронах.

– Просто потому, что в «Колтано» я как дома.

– Мне говорили о каннибализме.

– Говорю ж, негритянские штучки. У Нсеко было много врагов: разобраться невозможно, да и совершенно незачем.

– Никакой связи с рудниками?

– Рудники у меня под контролем. Нсеко заменят, и точка.

– Кем?

– Скорее всего, генералом Мумбанзой.

Деплезен открыл сундучок из ценного дерева и выудил оттуда сигару. Манеры выскочки, которые он усвоил еще во времена своего правления в Национальном обществе взаимопомощи студентов.

– Ты его знаешь?

– И очень хорошо.

– Ему можно доверять? – спросил госсекретарь, берясь за гильотинку для сигар с двойным лезвием.

– Как всем: пока им платят…

Выпускник Национальной школы администрации резко хлопнул по подлокотнику:

– То есть ситуация останется стабильной?

– Никто не может предсказать будущее в Конго.

– Президент не желает никаких проблем с той стороны, нам и так дерьма хватает.

– Не может быть, – улыбнулся Морван.

Деплезен достал длинную спичку, чиркнул ею и прикурил сигару, выпустив огромный клуб дыма.

– Как тебе известно, – продолжил он через несколько секунд, – Французское государство инвестировало в «Колтано»…

– Деплезен, ты говоришь о моем предприятии: это я вывел его на биржу. Это я продал вам акции!

– Никто не желает влипнуть даже в самую невинную аферу: с Франсафрикой покончено!

– Что ж, выходите из игры и сматывайтесь.

Холдинг «Колтано» занимался разработкой месторождения колтана, редкого минерала, используемого в производстве мобильных телефонов и другой электроники. Участие Франции в этом бизнесе не было ни политическим выбором, ни экономической стратегией и объяснялось чисто физической и географической необходимостью.

– Ты можешь мне гарантировать, что твой Мумбанза не съедет с катушек и не споется с тутси? – продолжал настаивать Деплезен, пыхтя, как машина для производства дыма. – Нас никаким боком не должны заподозрить в том, что мы финансируем войну на Киву.

Хоть его и определили во внешние связи, Лакированный ни черта в них не смыслил. Восток Демократической Республики Конго представлял собой чистую неразбериху: там шла бесконечная война между регулярной армией, тутси, хуту и мятежной милицией… Бо́льшая часть группировок финансировалась благодаря местным ископаемым, но рудники «Колтано», расположенные между Колвези и озером Упемба, находились не на той территории.

– Посмотри на карту. От Киву до Катанги добрая тысяча километров. Говорю ж тебе, ситуация под контролем.

– Отлично, отлично… – пробормотал тот, продолжая пыхтеть.

Морван наблюдал за его гримасами. Он на дух не выносил Деплезена в частности и ламбертистов в целом – троцкистское движение, которое избегало лобовых столкновений, проникая в другие партии и стараясь воздействовать на их доктрины. Это называлось «засылка». Морван мог подобрать и другие названия, но все они неизбежно сводились к содомии.

– Может, скажешь наконец, зачем я на самом деле здесь?

– Могу повторить: наше правительство придерживается твердых этических принципов; и речи быть не может, чтобы покрывать твои махинации.

– Какие махинации?

– Если станет известно, что ты как-то связан с вооруженными группировками или с коррумпированным сбродом, мы не сможем тебя покрыть.

– Это я вас покрываю, Козел.

Деплезен наставил на него свою сигару:

– Твоя проблема, Грегуар, в том, что ты полагаешь, будто ты над законом.

Морван внезапно поднялся и обошел стол. Госсекретарь отпрянул вместе со своим креслом на колесиках.

– Я тебе освежу память, скотина ты этакая. Кто помог вам избежать каталажки, когда в шестьдесят восьмом вы рвались в бой на улице Асас? Кто преподнес вам на блюдечке Общество взаимопомощи студентов вместе с ключами от сейфа и позволил вам разжиреть, как рождественским гусям? Кто подтирал вам задницу в девяносто пятом, тебе, Камбаделису, Стросс-Кану и прочим, когда ваши делишки вскрылись?

Госсекретарь, дрожа, забился поглубже в кресло. Сигара выпала, прокатилась по костюму и приземлилась на паркет рядом со шторой.

– Черт… Загорится же…

Морван раздавил подошвой «Монтекристо» и взялся за подлокотники кресла:

– Если ты сегодня здесь сидишь, то благодаря мне, троцкист сраный!

– Успокойся, черт возьми, – выдавил Деплезен, поправляя галстук. – Я… я просто хотел предупредить тебя, и все.

Грегуар тяжелыми шагами принялся мерить комнату. Он пыхтел, как бык, в своей рубашке от Шарве; он и так уже потерял достаточно времени.

– Предупредить о чем, на самом-то деле? Ты меня позвал не для того, чтобы удостовериться, что один черномазый заменит другого черномазого, и не ради того, чтобы лепетать мне тут об этике и морали. Рожай!

Деплезен встал, чтобы приоткрыть окно. Запах сигары вдруг стал его раздражать.

– Тебе должно быть известно: как государственный фонд, мы имеем доступ к конфиденциальной биржевой информации… Можно точнее отслеживать движение акций…

– Ближе к делу.

– Были замечены странные движения в «Колтано».

Морван был сбит с толку: если бы на рынке наблюдались хоть малейшие сдвиги, Лоик бы предупредил.

– Это нормально: смерть Нсеко спровоцировала некоторые скачки, – наудачу бросил он.

– Движения, о которых я говорю, отличаются от простых колебаний. Они кажутся согласованными.

– То есть?

– У нас пока нет сведений ни об именах, ни о количествах, но, похоже, крупные пакеты акций сменили владельцев.

– Ты хочешь сказать… как для поглощения?

– Да, этого мы и боимся.

Морван ухватился за кресло и рухнул в него.

– Но это абсурдно, – выдохнул он.

Он терял хватку. Терял то, что всегда было его силой: бдительность.

– Не так уж абсурдно. Курс растет. Позиции меняются. Ты не хуже моего знаешь, что ваша ахиллесова пята – коллективное владение контрольным пакетом и распыление акционерного капитала. Возможно, другая группа захотела стать лидером в добыче колтана. Или другая страна. Угроза может исходить и изнутри: а вдруг твои «черномазые», как ты выражаешься, решили отыграться.

Морван сглотнул. Деплезен, возможно, прав. Что-то готовилось, причем с той стороны, откуда он никогда и не ждал: на бирже.

– Вот что я хотел тебе сказать, – произнес госсекретарь окрепшим голосом. – Если «Колтано» перейдет в другие руки, мы свои умоем. И связываться не будем ни с китайцами, ни с убийцами-каннибалами.

– А откуда вы возьмете колтан?

– Из Австралии, из Венесуэлы.

– Это дороже.

– Зато здоровее будем. Хочешь срать экологически чистым продуктом – плати.

Морван тяжело поднялся:

– Я все выясню.

– Именно. Держи меня в курсе.

Морван вышел пятясь. Едва дверь за ним закрылась, его прошиб холодный пот. Говядиной в желе теперь оказался он сам.

Если случалось что-то действительно серьезное, Париж всегда прикрывал ему тылы. Единственная опора, на которую он действительно мог полагаться. Его позиция в «Колтано» всегда была миноритарной: у него было не больше шестнадцати процентов акций. В любой момент генералы, в этой структуре представлявшие Конголезское государство, могли объединиться с кем-то и выставить его вон: его, который олицетворял иную эпоху – эпоху Мобуту и его диктатуры.

В худшем случае он перепродаст все и удалится на покой. Не это его тревожило. Он задавался вопросом, не заговорил ли Нсеко перед смертью? Информация о новых месторождениях могла объяснить покупку акций. В другом случае сам рост акций рискует выдать секрет. Кто-нибудь заинтересуется, чем так привлекателен «Колтано». И тогда Морван может распрощаться со своими тайными планами.

Он схватился за мобильник и набрал номер Лоика. Ему необходимо было сорвать на ком-нибудь зло.

24

На борту вертолета «Дофин SA 365N» (который все, бог знает почему, называли «Педро»), сидя рядом с Ле Ганом, Эрван перебирал в голове всевозможные клише, мифы и дантовские видения. Он представлял, как из ночи возникнет «Шарль де Голль», плавучий город в свете огней – нечто вроде футуристической резиденции арабского эмира, сияющей в темноте.

А пока что он подводил итоги расследования. Много времени это не заняло. С причалом ничего не прояснилось. Ни свидетелей, ни исчезнувшего судна. Жандармы, которые свое дело знали, проверили уровень заправки школьных «Зодиаков» и сравнили с тем, который был вписан в журнал регистрации: все совпадало. Ни один десантный корабль не выходил в море в ночь с пятницы на субботу.

Одежда и личные вещи Виссы были немы. Его друзья и преподаватели в Ле-Мане тоже ничего нового не добавили. Копт был верующим, воздержанным и одиноким. Никаких пороков, никаких подводных камней. Он вложил все свои силы во вступительный конкурс в воздушно-морскую школу – и преуспел. Точка. Единственный факт на заметку: никакого мореходного опыта. Он никогда не доплыл бы ночью до Сирлинга. По мнению специалистов, для этого необходимо уметь следовать по фарватеру, читать морские карты, знать расположение рифов в этой зоне.

Все возвращало к той же версии: дикое линчевание, паника у палачей, погрузка трупа на борт… Только какого судна?

Отпечатки пальцев в его комнате были идентифицированы – только первогодки. Приятели подтвердили: он был королем наркоты в «Кэрвереке». Что до органических следов, результаты еще не пришли, но Эрван ни на что уже не надеялся.

Данные с мобильника еще анализировались – звонки всех курсантов школы с утра пятницы до вечера воскресенья, а также перечень всех контактов, прошедших через зональную антенну. Материала было не так много: бретонцы не склонны болтать по телефону, а в «Кэрвереке» просто отобрали все мобильники на период посвящения.

На каждого курсанта было составлено досье – все пилоты имели схожие характеристики, а драконовским критериям отбора в К76 можно было доверять. Эрван конфиденциально попросил Крипо покопаться в прошлом Бруно Горса; ничего примечательного.

Эрван хотел бы восстановить все перемещения каждого курсанта в последние дни, но без видеокамер единственными свидетелями оставались сами подозреваемые. Воздушно-морская база все больше походила на черную дыру, засасывающую весь свет и всю информацию.

– Приближаемся! – прокричал Ле Ган, тыча пальцем в стекло.

Эрван напряг зрение. Увидел он только ночь и светящиеся чешуйки. На уровне воды тысячи серебряных зубов смеялись, насколько глаз хватало. Он наклонился вперед: на море вырисовывалось огромное черное пятно. Неуклюжий в своем спасательном жилете, он наконец догадался, что за невероятная масса распласталась под ним: «Шарль де Голль».

Ни света, ни сигнала. Слепое судно. Корабль-призрак размером с нефтяной танкер. Контуры монстра выделялись только потому, что были темнее моря и неба.

Сооружение не вписывалось ни в какие человеческие мерки. Шестидесятиэтажная башня, положенная на воду и нетонущая как по волшебству. Единственная вертикальная конструкция стояла слева, утыканная антеннами и радарами. Эрван вспомнил, что эта часть называется «замок». Название было придумано точное. Только неясно, что этот «замок» напоминал: бред Людвига II Баварского[53] или логово королевы из «Белоснежки». Цитадель, ощетинившаяся броневыми башнями и утыканная бойницами. Без малейшего признака жизни.

– Впечатляет, а?

Аршамбо, сидевший рядом с пилотом, повернулся к Эрвану. Тот улыбнулся, не желая разочаровывать его, но ночь, грохот лопастей, необъятность корабля – все это скорее вызывало ощущение, что он погружается в какой-то кошмар.

– Стрелки́ из боевого охранения нас встретят! – добавил Долговязый, прежде чем повернуться обратно.

Эрван покачал головой. Из наушников шлема в голову ввинчивался свист. Они были всего в нескольких метрах от палубы корабля. Посадочную полосу заливал алый свет. Они нацелились прямо в гигантское море крови.

– С наступлением комендантского часа, – пояснил Ле Ган, – все огни переключаются на красный цвет. Даже вне зоны боевых действий на авианосце не должно быть ни одного белого огонька.

Подбежали люди в желтых плащах, оранжевых жилетах и голубых касках. Маневровщик открыл дверцу «дофина». Эрван расстегнул страховочный пояс и спрыгнул на землю.

Несмотря на капли, секущие глаза, он оглядел уходящую во мрак палубу. Ни одного самолета. Эрван невольно почувствовал разочарование. Так хотелось увидеть, как катапульта выстреливает «рафалями» или как «миражей» принимают тормозные тросы, а желтые псы кружат вокруг аппаратов, как секунданты вокруг боксеров между раундами.

Подошел офицер морской полиции. Приветствия, взаимные представления, предостережения. Под капюшонами лиц было не видно. Эрван не понял ничего, что ему говорили. Каждое второе слово уносилось ветром или терялось в лязге.

Они сняли спасательные жилеты и двинулись к замку. Металлические двери распахнулись, звякнув, как подбитые гвоздями башмаки. Эрван представлял, что они окажутся в огромном ангаре, заполненном истребителями и вертолетами. Но перед ним открылся лабиринт узких коридоров, проходов и лестниц. Все было красным. Не только свет, но и сигнализация и спасательное оборудование.

Они вошли в первый лифт, потом во второй.

– В судне больше десяти ярусов, – уточнил офицер.

Все молчали, в этом шествии было нечто похоронное, торжественное. Дверь открылась с очередным металлическим лязгом. Обстановка, словно пронизанная пурпуром, напоминала раскаленную конструкцию, едва покинувшую плавильную печь.

Опять коридоры, трубопроводы, двери с поворотными механизмами. Навстречу шли люди, говорившие в высокочастотные микрофоны что-то о «патруле» и «папе Чарли».

Офицер остановился перед дверью без всяких обозначений:

– Адмирал Ди Греко может уделить вам тридцать минут.

25

Жан-Патрик Ди Греко был ростом под два метра. В своей тесной каюте он походил на орла, загнанного в клетку для канарейки. Он был не просто высоким, а абсолютно вертикальным. Узкие плечи, бесконечно длинные руки, ноги как ходули. Лет шестидесяти, сутулый, он казался изношенным и усталым, так что впечатление складывалось тягостное, несмотря на его густые и черные, как у американского индейца, волосы.

Несколько секунд адмирал рассматривал посетителя, не говоря ни слова, – что позволило Эрвану углубить собственные наблюдения. Лицо офицера состояло из одного костяка. Мало мускулов, еще меньше плоти. Выступающие скулы, нос с горбинкой, обведенные темными кругами глаза. Все это обтянуто желтоватой кожей, словно древним пергаментом.

Кратко представились друг другу. Эрван пристроил свой плащ на вешалку, наткнувшись по дороге на металлический шкаф. Пространство освещалось лишь маленькой лампой, стоящей на краю письменного стола. Вынужденная предосторожность: в каюте имелся выходящий наружу иллюминатор, а нарушать правила светомаскировки было недопустимо.

– Вы пришли поговорить со мной об этом прискорбном инциденте. Ди Греко знал толк в эвфемизмах. – Садитесь, – добавил он, протягивая длинную руку. – Прошу вас.

Эрван выбрал себе место в уголке для приемов: несколько квадратных метров занимал диванчик размером с раскладной стул и низкий столик не шире скейтборда. Вокруг громоздились стопки папок, скоросшивателей и коробок. Больше всего это походило на кладовку.

Ди Греко, кажется, угадал его недоумение:

– На судне каждый сантиметр пространства на счету.

– Я не рискну представить себе каюту простых бойцов.

– Не меньше и не больше, только их там несколько. А главное, этой привилегии у них нет! – Он ткнул указательным пальцем в иллюминатор. – Здесь это равнозначно балкону или террасе… Очень сожалею. Мне нечего предложить вам выпить.

– Все нормально. Я не в гостях.

Ди Греко вернулся за письменный стол, хотя не без труда уместил там ноги. Эрван задумался, а был ли адмирал пилотом: он не понимал, как подобная верста могла влезть в кабину «миража».

Хозяин завел стандартную речь, сильно смахивающую на тираду Винка, только более торжественную. Голос его был серьезен, речь нетороплива, и ни одно слово не было заимствовано из военного жаргона. Но по сути, ничего нового: все те же пустые и бессодержательные заверения.

Эрван жестом остановил его – он был сыт по горло казенщиной – и вкратце изложил суть дела. Садистское убийство курсанта прямо на территории военного заведения. Тупое и жестокое «посвящение». Полное отсутствие связи между воздушно-морской школой и находящимся всего в нескольких километрах авианосцем. Общее безразличие по отношению к трагической смерти молодого человека, решившего посвятить свою жизнь армии.

Ди Греко не казался удивленным новостью об убийстве – Эрван был уверен, что ему уже доложили. Не выглядел он и слишком озабоченным многочисленными упущениями в работе школы.

– На данный момент какими уликами вы располагаете?

– Я не могу обсуждать это с вами.

Адмирал покачал головой. Лампа на столе подсвечивала его снизу, как в фильме ужасов.

– Вы, конечно же, думаете о линчевании. Испытание, которое плохо обернулось.

– Это самое малое, что можно сказать.

– Мы дали карт-бланш неконтролируемым индивидуумам?

Эрван решил поддать жару:

– Школа не только покрывала этих преступников – она их вдохновляла.

– Не понимаю.

– Я предчувствую, что в «Кэрвереке» обнаружится культ насилия и жестокости, который обострил садистские наклонности курсантов.

– У вас есть доказательства?

– Нет. Просто чутье.

– И кто, по-вашему, впрыснул этот яд?

– Вы.

– Я всего лишь начальник штаба «Кэрверека». Базой управляет полковник Винк.

– Винк управляет расписанием полетов. А вот вы воплощаете дух школы.

– Итак, я сам дьявол? – улыбнулся Ди Греко.

Эрван хотел было ответить, что внешнее сходство, безусловно, имеется, но предпочел промолчать. Его завораживали эти глаза с тяжелыми веками, обведенные угольно-черными кругами. «Мне знакомо это лицо», – мелькнуло у него в голове. Где он мог его видеть? Или дело только в сходстве с зомби из фильмов ужасов?

– Случались ли уже инциденты подобного рода в вашей школе?

– Нет.

– Драки? Всплески жестокости?

– Никогда.

– Даже во время посвящения?

– Тем более нет. В такие уик-энды все взвешенно, проверено и под контролем.

– Я это уже слышал много раз, а результат налицо.

– Имели место упущения. Виновных накажут. Но вы же сами понимаете, что риски сводятся к минимуму.

В каюте было слишком натоплено, Эрван задыхался. Пот тек по затылку, смешиваясь с каплями дождя, которые еще не высохли на воротнике.

– Вы отвечаете за всех своих бойцов?

– Разумеется.

– А за инструкторов? Курсантов? Срочников? Техобслугу?

– Каждый проходит психологические тесты, собеседование. Повторяю, здесь более, чем где-либо, мы не можем себе позволить легкомысленно относиться к подбору бойцов.

Ди Греко говорил спокойно. И его взгляд, и голос выражали странную суровость. Даже от его фигуры в темно-синем кителе без каких-либо знаков различия веяло неким аскетизмом.

– Что вы думаете о Бруно Горсе?

– Он ваш подозреваемый?

– Ответьте на мой вопрос.

– Хороший военный. Отличный пилот.

– И садист. Горс руководит советом курсантов, – заметил Эрван. – Именно он в этом году разработал во всех деталях сценарий посвящения. В деле он исполнял роль ГП, главного палача.

Офицер скрестил длинные пальцы – его фаланги напоминали морские узлы.

– Допустим, что у лейтенанта своеобразный юмор. Это еще не делает его убийцей.

– Мне показалось, у него вполне конкретный пунктик: так называемый «беспредел».

– Такого испытания не существует.

– Так мне хором и твердят. Однако, стоит мне обронить это слово, все мгновенно накладывают в штаны.

– Оно не существует с точки зрения руководителей «Кэрверека». Лисы не обязаны о нем рассказывать, когда представляют начальству свой проект.

– Значит, вы признаете, что в вашей информации о деталях празднества имеется пробел?

– В этом году «беспредела» не было. Что вы на самом деле ищете?

Эрван встал и подошел к письменному столу.

– «Беспредел» позволяет курсантам доказать свою смелость и стойкость. Он является как бы апофеозом крестного пути. Полагаю, вы втайне учитываете его результаты, когда составляете характеристики своих курсантов.

Теперь поднялся Ди Греко. А Эрван вернулся на свое место. Вдвоем они исполняли странный танец. Их силуэты перекрещивались на стене, как в театре теней.

– Открою вам один секрет, – вполголоса произнес адмирал. – Вы правы. На протяжении этого уик-энда мы тестируем пределы возможностей наших курсантов. Но не тех, кого вы думаете. Нам не требуется посвящение, чтобы знать, что наши будущие пилоты смелы и готовы выносить удары. Зато мы должны знать пределы других.

– Других?

– Лис. «Дедов», которые проводят посвящение.

В точку. Эрван почувствовал – и почувствовал физически, – как знаки, которым он следовал до сих пор, оборачиваются своей противоположностью. Словно он с самого начала ошибся в коде для дешифровки иероглифов.

– Вы слышали о тесте Милгрэма? – продолжил Ди Греко.

– Кое-что – да.

Стенли Милгрэм, американский психолог, в шестидесятых годах проводил знаменитый эксперимент. Он имитировал тестирование знаний человека, которому задавались вопросы. При каждой ошибке другой подопытный посылал ему электрический разряд, все более сильный. На самом деле именно инструктор, тот, кто посылал разряды, и являлся объектом изучения, а другой был всего лишь актером, симулирующим мучения. Цель теста была понятна: выяснить, до какого предела жестокости может дойти человек, когда он прикрывается полученными приказами? Возможно ли убить кого-то под тем предлогом, что ты следуешь правилам?

Результаты теста Милгрэма оказались весьма прискорбны. Большинство испытуемых, если с них снимали ответственность, подчинялись вплоть до убийства. В глубине души они, без сомнения, наслаждались тем, что могут дать волю инстинктивной жестокости, оставаясь под защитой субординации. Тест стал научной демонстрацией того, что любая война доказывает на деле.

– Вы хотите сказать, что ваше посвящение действует так же, как тест Милгрэма?

– Именно. Я не могу вдаваться в детали, но «деды» находятся под наблюдением все двадцать четыре часа. Изучаются их реакции, злоупотребления, садизм. Мы формируем в «Кэрвереке» элитных пилотов, а не истязателей. Мы не можем допустить, чтобы наши машины попали в руки людей неуравновешенных, способных при первом удобном случае поддаться своим порывам.

Теперь Эрван потел от стыда. Ему хотелось вернуться в свою комнату, принять душ и забиться под одеяло. Доброго всем вечера.

– Вам случалось исключать Лис?

– Иногда. Слишком усердных парней, которые выказали излишнюю склонность к жестокости или выходили из-под контроля.

– И что с ними произошло?

– Мы не отправляли их в Соединенные Штаты на третий год обучения. Их просто переводили на другие должности.

– Под каким предлогом?

– В мягкой форме. Они так никогда и не узнали, что своей дисквалификацией обязаны собственному поведению.

Полицейский посмотрел, как адмирал возвращается обратно за письменный стол и запихивает под него свои голенастые ходули. И снова испытал чувство дежавю.

– Парадокс в том, – продолжил офицер, устроившись, – что если бы убийцей был действительно кто-то из курсантов, мы бы вычислили его к концу посвящения.

– Если бы вы получше следили за своими подопечными, жертв не было бы.

– Ни один мозг не может предвидеть всего. Иначе во́йны длились бы не больше нескольких дней.

Чтобы не потерять лицо, во всяком случае не потерять окончательно, Эрван уцепился за конкретные факты:

– Вы были в курсе назначенных на утро субботы маневров?

– У меня здесь кабинет, но я не руковожу штабом.

– Никому не пришло в голову, что в разгар посвящения эта операция содержала элементы риска?

– Напротив. «Уик-энд интеграции» ограничен территорией К76. Ни один боец не должен покидать пределы базы. Мы не назначили ни одного полета. Если и имелся какой-то риск, то скорее со стороны туристов, но все было рассчитано. Вернитесь на землю, майор, там вы и найдете виновных в смерти Виссы.

Эрван поднялся, бормоча благодарности. Ди Греко тоже собрался встать, но тут уж полицейский сделал жест: не надо его провожать.

Аршамбо и Ле Ган ждали его в коридоре. Офицер морской полиции, чуть в стороне, с удовлетворенным видом глянул на часы. Бессознательно Эрван уложился в предписанный срок.

Если хорошенько подумать, то адмирал его выставил, когда время вышло.

Они вновь воспользовались лифтами, не говоря ни слова, и оказались в ночи, исхлестанной дождем. Винт вертолета уже вращался. На взлетной площадке полицейский понял, что метеоусловия испортились еще больше.

– Буря? – смеясь, воскликнул Аршамбо. – Просто погода немного разыгралась. – Он по уставу надел на Эрвана спасательный жилет через голову. – Правда, на обратном пути чуть-чуть потрясет.

26

21:00. В штаб-квартире «Firefly Capital» все еще стоял гул от переговоров трейдеров – из-за разницы во времени с Уолл-стрит. Когда Лоик выбрал этот символ – светлячка, – название звучало скорее мило: он был один, крошечный, и хотел сиять в биржевой ночи. На сегодняшний день, с более чем тридцатью сотрудниками и более пяти миллиардов долларов в управлении, этот светлячок стал похож на огромного жирного червя.

Лоик встал и закрыл дверь: он ненавидел эту атмосферу возбуждения в залах, где шли торги. Там орали, ворчали, суетились, но в конечном счете всегда оставались привинченными задницей к стулу. В своей огромной османовской квартире на авеню Матиньон Лоик позволил себе роскошь расположить одну из комнат по дуге окружности: так у него создавалось ощущение, что он находится в рубке пассажирского судна. Конечно, очередное клише, но иногда по утрам это придавало ему энергии.

Вот уже час он прокручивал в уме звонок отца. Очередная нахлобучка, и не такая уж сильная. Морван не был экспертом по финансовым рынкам, кто-то сообщил ему новость, истинное значение которой от него ускользало: акции «Колтано» растут.

Лоик помнил времена, когда его коллеги и он сам жили, не отрывая глаз от курса определенных акций, – в Нью-Йорке и бейсбольный матч не смотрели, если в отдельном окошке не высвечивались показатели КЭК 40[54] или индекс Доу – Джонса. Сегодня тем же целям служил мобильник, на котором постоянно отслеживались движения тех или иных ценных бумаг. Но Лоик больше не впадал в подобное рвение и вот уже несколько дней не интересовался позицией «Колтано». Акции действительно выросли на двадцать процентов – безусловно, результат крупных закупок по мощной цене.

Это было невероятно много и вызывало у Лоика здоровый скептицизм. Априори «Колтано» никого не интересовало – добывающие предприятия не были привлекательным бизнесом: большие инвестиции, колебания курса, нестабильные страны, обвальная коррупция… Никогда не известно, сколько в действительности получают эти затерянные в глухомани компании, а они сами отнюдь не стремились к прозрачности. Уж ему-то это было хорошо известно: он сам превратил «Колтано» в черный ящик. Ему удалось обойти недавние серьезные финансовые проверки. В прошлом году он даже прокрутился так, что вложения якобы съели всю прибыль.

Стратегия двухтактного действия.

Прежде всего это позволяло платить меньше налогов, а главное – скрыть грядущие баснословные доходы: последние изыскания обнаружили многообещающие залежи. Эти перспективы должны были оставаться в глубокой тайне именно потому, что становилось все сложнее заработать крупное состояние в бедных странах.

Но истинной причиной подобной стратегии было то, что отец, и Лоик был в этом уверен, готовил какой-то подвох. Старик выразился яснее некуда: никто не должен заподозрить наличие новых рудных жил, в сторону «Колтано» никому и смотреть не положено. Не обязательно быть Макиавелли, чтобы догадаться: он собирается эксплуатировать эти запасы втихую, за спиной конголезских властей и собственных компаньонов. Незаконная торговля с Руандой? Еще что-нибудь?

Не говоря об угрозе поглощения – сама идея была абсурдной, – массированная скупка акций могла означать, что кто-то в курсе изменения ситуации и рвется получить свой кусок пирога. Такой рост привлечет внимание генералов, и те зададутся вопросом, с чего вдруг подскочила ценность «Колтано».

Лоик не располагал всеми данными, чтобы прийти к полноценным выводам, но был уверен, что смерть Нсеко, давнего директора и улыбчивого диктатора, играла свою роль – но какую? Конголезец был в курсе? Заговорил ли он? Кто на самом деле его убил?

Продолжая рисовать черепа в своем блокноте, он освежил в памяти историю компании. Когда его отец в семьдесят первом арестовал Человека-гвоздя, маршал Мобуту в качестве благодарности передал ему горнопромышленную концессию на территориях, богатых марганцем. Морван, который ничего в этом не смыслил, создал совместное предприятие с бельгийскими, французскими, люксембургскими и конголезскими компаниями для эксплуатации земель, которые были отданы ему в пользование.

На протяжении пары десятилетий добыча шла без проблем, и Морван, по-прежнему выполняя работу полицейского во Франции, не спускал бдительного ока со своей золотой жилы. В конце девяностых он предугадал два факта. С одной стороны, Мобуту скоро не станет и Морван не сможет возобновить концессию, а с другой – появился новый, лучший продукт, который можно извлекать из конголезской земли, – колтан. Минерал, который используется в производстве электронных составляющих мобильных телефонов и игровых видеоприставок, то есть в крайне перспективных, бурно развивающихся областях. Прежде чем старый Леопард, больной и брошенный на произвол судьбы великими державами, не был вытолкнут за дверь, Морван вырвал у него новую подпись, заверенную министрами рудников, финансов и планирования – людьми, которых он все двадцать лет прикармливал не без поддержки Франции и которым тоже недолго оставалось. Разрешение касалось зон, богатых колтаном, которые находились в Катанге, далеко от района озера Киву, где располагались другие месторождения, – пороховой бочки, превратившейся в кровавое болото после геноцида в соседней Руанде.

В 1998-м Морван основал холдинг «Колтано» со штаб-квартирой в Париже, который объединил французские, люксембургские и конголезские фонды. Генералы согласились на сделку: добыча официально осуществлялась конголезской компанией, а переработку и сбыт взяли на себя европейские партнеры. Но Морван внутри этой группы чувствовал себя неустойчиво. Несколько лет спустя, чтобы укрепить свои позиции, он предложил вывести «Колтано» на биржу. Это решение позволило одновременно привлечь новые капиталы и упрочить его положение в совете директоров – а сам комитет, не тратя времени даром, быстренько исчез из компании в Конго, а потом и просто исчез.

Вступление на биржу под присмотром Лоика прошло хорошо, но вот отцу не удалось красиво выйти из игры: на данный момент ему принадлежало всего шестнадцать процентов долей; «Heemecht», люксембургская компания, имела восемнадцать процентов; конголезцы поделили между собой кусок пирога размером в двадцать восемь процентов; остальной состав вкладчиков был довольно широк и включал в себя бельгийские фирмы, связанные с такого рода деятельностью, Французское государство, которое привнесло свою технологию, и бесконечное число мелких акционеров, так называемых «плавающих».

Сегодня «Колтано» было единственным добывающим колтан предприятием, котированным на бирже. И единственным, оснащенным современным оборудованием, – в районе Киву местных фермеров заставляли копать кирками или руками в невероятной атмосфере жестокости и террора. Это придавало группе привлекательности, но было недостаточно, чтобы компенсировать ее слабые стороны. Лоик перечитал аналитический отчет, который сам тайком и составил, чтобы удавить в зачатке любые поползновения на скупку акций. Прибыли копеечные. Залежи истощены. Оборудование устаревает… На такое ни у кого не встанет.

Он взялся за телефон.

Марк Сесби был аналитиком у «Blackrock», крупнейшей управляющей компании в мире с армией в десять тысяч человек, которые заставляли плодоносить капитал в три тысячи пятьсот миллиардов долларов. Лоик знал его еще со времен Уолл-стрит. Англичанин был специалистом по горнопромышленным фондам. Гигант, который носил бакенбарды, как Джо Кокер, и в глубине души наслаждался британской эксцентричностью в одежде – клетка, клетка и еще раз клетка!

– Ты заметил, как растет «Колтано»? – спросил Лоик сразу в лоб, без всяких фиоритур.

Он звонил на личный мобильник: все переговоры по телефонным линиям «Blackrock» записывались.

– Совершенно непонятно, – ответил англичанин.

– Это все, что ты можешь мне сказать?

– Приятель, контора-то твоя. Это ты мне должен объяснить.

Сесби, будучи родом из Ливерпуля, сохранил свой рабочий говорок.

– Сам понимаешь, все намного сложнее, – уклонился Лоик. – Кто скупает?

Аналитик хмыкнул:

– Приятель, без обид, но я представить не могу, у кого встанет на твою лесную дыру… Не говоря уже, что их босса только что нашинковали. Все это возвращает нас к проблеме развивающихся рынков: идея хороша, но пока там войны, коррупция, политическая нестабильность…

Лоик знал этот припев наизусть.

– Ты ничего не слышал о возможном поглощении?

– Почему бы не о третьей мировой?

– Акции растут. Игра на повышение.

– Хочешь совет?

– Не стесняйся.

– Если кто-то настолько рехнулся, чтобы ставить на твои булыжники, лови момент. Продай по высшей ставке и займись тем, у чего есть перспектива. «Колтано» спит так крепко, что вас могут поиметь, даже не разбудив.

– Спасибо за совет, – засмеялся Лоик.

Он повесил трубку, успокоившись на тему имиджа фирмы: его собственная подрывная деятельность дала результаты. Но загадка осталась. Он посмотрел на часы – разгар рабочего дня на Уолл-стрит – и набрал другой номер.

Арно Кондамин был трейдером, а значит, покупателем. Он выжил в кризис 2008-го и до сих пор пользовался доверием многих учредительных фондов. Это был странный парень, лохматый и моложавый. Ботан в темном костюмчике, которого, казалось, накрепко прикрутили к стулу. Он работал, ел и, конечно же, спал, не отрываясь от своего терминала Bloomberg.[55]

Кондамин был настроен не так негативно, как Сесби: идея спланированной атаки не казалась ему совсем уж абсурдной.

– Это же дамоклов меч: ваш акционерный состав слишком распылен. Ни единого лидера, ни четкой линии поведения… Да еще смерть Нсеко – группа ослаблена.

– Ты не знаешь, кто скупает?

– Мне-то откуда знать?

Официально имена покупателей и продавцов на рынке считались конфиденциальными. В реальности крупные операции были секретами Полишинеля: чтобы двинуть продажи, маклеры не моргнув глазом сливали данные о тех или иных «предполагаемых» приобретателях.

– Позвони своим брокерам. Выясни, кто покупает и по чьему приказу.

– В бизнесе так делать не положено.

– А я занюхиваю не больше одной дорожки, и то на Рождество.

– Что я получу взамен?

Лоик напустил на себя загадочный вид:

– Ты не пожалеешь.

– Я перезвоню.

* * *

Лоик скрестил руки на затылке и еще раз взвесил обе гипотезы. Поглощение, запущенное конкурентной группой, у которой сильные позиции в рудном бизнесе. Или мелкие хитрованы, которые прознали о месторождениях и решили воспользоваться секретной информацией.

Захватчики или предатели: оставалось выбрать.

А главное, надо занюхать дорожку, чтобы в голове прояснилось.

27

– Ужинать будете?

– Нет, спасибо.

– В столовой наверняка еще осталась треска с овощами и рисом и…

– Обойдусь, сказал ведь.

23:00. Эрван пожалел, что одернул Аршамбо, но весь обратный путь он изо всех сил старался выжить. Никогда бы не подумал, что можно заработать морскую болезнь в воздухе. Порывы ветра трясли «дофин» как грушу, а его сердце выступало в роли зрелого плода. Сейчас он весь погрузился в наслаждение ощущением твердой земли под ногами. Промерзший, промокший до костей, он мечтал только об одном – добраться до своей комнаты.

– Скажите Верни, чтобы зашел ко мне минут через пятнадцать.

– В такое время? Я…

– Я уверен, что он еще работает.

– Слушаюсь, командир. Я должен присутствовать?

Эрван отказался от борьбы с военным лексиконом: его медленно уносило течением.

– Нет. Брифинг завтра утром, в восемь тридцать, в кафе. Но если вы узнаете что бы то ни было ночью, звоните мне на мобильник.

Он поприветствовал Дылду и отправился в левый блок, где располагались спальни. Желудок все еще сводило рвотными спазмами. В гнетущей тишине Эрван поднялся на несколько пролетов и оказался в своей каморке. За дверями – ни звука радио или телевизора. Только крик чаек проникал иногда сквозь дрожащие от порывов ветра стекла. Полная чернуха.

У Крипо кипела работа. Оба принтера были включены на максимальные обороты. Один выплевывал распечатки, другой – протоколы допросов. На одном из столов два монитора прокручивали долгие часы видеонаблюдения. Крипо, барабаня по своему ноутбуку, одним глазам поглядывал на экраны. Эрван догадался, что тот заполучил архивные видео прошлой недели – на всякий случай.

– Я перекусил в столовке, – бросил он, не поднимая глаз. – Курица была супер.

– Это была треска.

Эльзасец кивнул, словно именно это и имел в виду. Эрван в очередной раз поразился, как человек настолько рассеянный может быть столь точным в работе. Его помощник переоделся и теперь щеголял в кожаном жилете без рукавов, ковбойской рубахе, зеленых вельветовых штанах и кислотно-желтых кроках.

– Хочешь подбить итоги?

Не ответив, Эрван достал сумку с туалетными принадлежностями и заперся в ванной. Он тут же нырнул под душ и стал согреваться. Дрожь понемногу проходила.

– Лучше? – спросил Крипо, когда он вернулся.

– На обратном пути чуть не сдох. Такое ощущение, будто на лодке попал в бурю.

– А адмирал?

– Темнит. А у тебя?

– Та же песня. С телефонами ничего особо интересного. Заодно проверяем GPS машин базы и расписание выходов в море в этом районе. Ни тени подозрительных перемещений.

На одном из мониторов курсанты-первогодки маршировали на плацу в белых футболках и шортах – утренняя тренировка.

– По-прежнему никаких новостей от энтишника?

– Он пашет. Висса принял свои меры предосторожности. Его жесткий диск под замком. Бранелек пообещал, что утром какие-то данные будут. Он еще хочет покопаться в компах других курсантов – выяснить, кто с кем связан и как был организован их пресловутый «уик-энд интеграции».

– Сколько времени это займет?

– Минимум три дня.

Эрван неодобрительно покачал головой.

– Единственная хорошая новость, – продолжил Крипо, – это подтверждение поездки на Сирлинг завтра утром. Прибыли ныряльщики со своим оборудованием. Погрузка на рассвете. Все на корабль!

У Эрвана тошнота подступила к горлу при одной мысли снова выйти в море – инстинктивно он предвидел, что это будет похуже вертолета.

Он снял трубку городского телефона и позвонил Мюриэль Дамас: она оставила ему три сообщения, пока он мотался на «Шарль де Голль». Несмотря на поздний час, заместитель прокурора ответила буквально на втором звонке. Для начала облаяла его за молчание и нежелание сотрудничать, но Эрван мигом заткнул ей глотку новостью об убийстве Виссы. Расклад сил тут же переменился: она едва ли не умоляла его рассказать хоть о каких-то следах для завтрашней пресс-конференции. Эрван пообещал позвонить ей до своего отъезда на Сирлинг, но не очень понимал, что нового он узнает за ночь. Еще раз проверил свою голосовую почту: два сообщения от родителей Виссы. У него не было сил связаться с ними напрямую.

В дверь постучали: явился Верни с докладом. В регионе давным-давно не было ни одного убийства с пытками. Никаких беглых сумасшедших или выпущенных на волю убийц в округе. И никакого следа украденной лодки или корабля-призрака на горизонте.

Прежде чем уйти, жандарм заметил, что готов к завтрашней экспедиции. Эрван понял, что ему никуда не деться от неизменной троицы: Ле Ган, Аршамбо, Верни. По правде говоря, они начинали ему нравиться.

– Уступить тебе место? – спросил Крипо, указывая на стол.

– Обойдусь, спасибо.

Он запустил руку в уже распечатанные протоколы и пролистал несколько, как сделал бы в родном Угро. Не хватало духу вчитаться подробнее. Он предпочел заняться фотографиями в прозрачных конвертах. Пусть хоть глаза пощиплет перед сном.

Крипо выбрал себе кровать: футляр лютни обозначал его территорию. Эрван вытянулся на второй. Волосы еще мокрые, тело согрелось под душем – он расслабился и успокоился, как в далеком детстве, после купания, в те вечера, когда отец оставался на дежурстве в Угро.

Эрван открыл первый конверт: останки Виссы, разбросанные по песку. Странным образом в памяти мелькнула знаменитая реплика из «Дядюшек-гангстеров», принадлежащая перу Мишеля Одиара: «Я покажу ему, что это Рауль. В четырех концах Парижа, где его найдут, нарезанного на кусочки, навроде пазла». Он провел рукой по лицу, отгоняя жуткие видения, и сосредоточился. Расположение останков казалось случайным – разметало взрывом, – и их вид ни о чем не говорил.

Второй конверт: воронка, оставленная снарядом. Проплешины выгоревшей травы. Почерневшие лишайники. Песок, ставший стеклом. Он отложил документы и бросил взгляд на Крипо, который еще работал, – тот был настроен не ложиться всю ночь. Эрван порылся в рюкзаке и достал маску для сна.

И в этот момент его озарило. Он понял, почему лицо Ди Греко показалось ему знакомым.

Адмирал походил на Сергея Рахманинова, знаменитого русского пианиста и композитора. Подростком Эрван пережил свой классический период. По вечерам он часами слушал концерты и симфонии, читая биографии композиторов. Рахманинов входил в его персональный пантеон. Он снова встал и открыл ноутбук. Крипо дал ему код доступа к wi-fi базы, и через несколько секунд, лежа на койке, Эрван вывел на экран портреты музыканта.

Он угадал: то же вытянутое лицо, те же глаза с тяжелыми нависающими веками, обведенные такими же черными кругами. Он выбрал несколько фотографий в полный рост. И снова попадание: оба мужчины с их бесконечно вытянутыми силуэтами казались отразившимися в одном и том же кривом зеркале.

Поддавшись импульсивному порыву, Эрван быстро пробежал посвященную Рахманинову статью в Википедии. Пианист делил жизнь между концертами и созданием музыки, между Россией и Соединенными Штатами. Эрвана всегда завораживал этот постромантический гений, о котором говорили, что, сочиняя свою музыку, он особо выделял черные клавиши, что придавало его мелодике восточное звучание.

Он выяснил еще одну деталь, которой раньше не знал: физическое строение рук Рахманинова – гигантские кисти позволяли ему захватывать тринадцать клавиш, – возможно, было особенностью, связанной с генетическим заболеванием, синдромом Марфана. В один клик Эрван вывел на монитор статью, посвященную этому редкому недугу, затрагивающему в основном глаза, кости и сердечно-сосудистую систему. Внешне болезнь проявляется чрезмерным ростом конечностей, деформацией скелета и несоразмерным удлинением лица.

Дальше следовал список знаменитостей, «без сомнения пораженных» данным синдромом. Никколо Паганини, Авраам Линкольн, Джоуи Рамон из «Ramones», Брэдфорд Кокс, вокалист группы «Deerhunter», Хавьер Ботет, испанский актер, известный по фильмам ужасов… и даже Усама бен Ладен. У всех них были родственные признаки: одни и те же растянутые черты, меланхоличные глаза, огромный рост. Клан, который пронес этот атавизм через века: генетические анализы показали, что им же страдала династия Тутанхамона. Уберите с мумии повязки, и получите одинаковых нитевидных индивидуумов.

Эрван подумал о Ди Греко. Синдром Марфана не вписывался в его военную карьеру. В то же время он вспомнил о том впечатлении, которое производил адмирал: изношенный, истерзанный, ослабленный человек.

Новый поиск, теперь уже сосредоточенный на адмирале. Ничего или почти ничего. Несколько официальных церемоний, вручение медалей, и все. Никакой статьи в Википедии. Никакого упоминания в энциклопедии «Кто есть кто». Никаких военных справок. Ди Греко был скрыт завесой полной неизвестности. Если только все касающиеся его сведения не носили грифа «секретно» и распространение их в Интернете не блокировалось.

На этом Эрван и остановился. Веки закрывались сами собой. Он скользнул в постель, как прячутся в убежище, и вспомнил, что не взял с собой зубной аппарат. Еще одна ночь скрежета зубовного.

Его снова трясло в «дофине». Полное впечатление, что матрас раскачивается. Когда Эрван уже погружался в сон и мысли утеряли всякую связность, в его мозгу внезапно возник Ди Греко.

Он был на борту своего плавучего замка, но его бесконечные руки уже проникли в коридоры К76. Когда его пальцы оказались всего в нескольких сантиметрах от лица Эрвана, кости адмирала вдруг выросли и разодрали плоть, чтобы добраться до него.

28

Для лета была розовая. Для зимы – белая.

Кокаиновые полоски вытягивались на низком столике и отражались в панорамном окне гостиной, выходящем прямо на Эйфелеву башню. Лоик теперь жил на авеню Президента Вильсона, в нескольких шагах от своей прежней квартиры на площади Йена, где остались София и дети.

Он заказал себе алюминиевую трубочку с закругленными краями, чтобы не поранить нос, – и не расставался с ней никогда. Лоик вдохнул порошок и ничего не почувствовал. Сказал себе, что это из-за снежка: слишком разбодяжен. Или же наоборот: он сам стал полным фуфлом и отупел до такой степени, что вообще не способен что-либо чувствовать.

Он поднялся и приступил к этапу номер два: окинул взглядом экраны и терминалы на письменном столе. «Колтано» еще выросло. Твою мать. Где-то в мире эти чертовы акции покупали и продавали. Кто? Он подумал об отце, который опять на него напустится, как будто это Лоик виноват, а сам боится конголезских генералов. Какого черта он связался с этим бардаком?

Лоик зашел на сайт Рейтер, где как раз занялись «Колтано». Несколько строчек подтверждали назначение генерала Трезора Мумбанзы на пост главы компании в Катанге. Уроженец этого региона, этнический луба, Мумбанза, конечно же, имел богатое прошлое, но здесь его портрет сильно подретушировали. Карьера, опыт, звания – все звучало фальшиво. В действительности еще один кровавый генерал и жулик, под сапогом у Морвана с благословения Кабила. Старик говорил, что выбирает своих директоров, как де Голль своих президентов в Африке: «Доверенные лица, которые как минимум умеют читать и писать».

Лоик отправился на кухню, готовую к третьему этапу: приготовлению гватемальского кофе, который ему доставляли прямиком из Антигуа. Для этой процедуры он использовал инструменты, достойные хирурга, а в качестве операционной выступала оборудованная кухня из мрамора и нержавеющей стали, производства «Boffi». И снова разочарование. Нектар оказался лишенным всякого вкуса. Лоик чувствовал себя как под анестезией. Но кислотная отрыжка тут же доказала обратное. Он подумал о язве. И по ассоциации – о Софии. Всю ночь он проворочался в кровати не из-за «Колтано», а из-за Итальянки.

Человеческое существование – процесс, противоположный алхимическому: не свинец превращают в золото, а с тупым упорством золото превращают в свинец. Каким образом их с Софией история любви могла обернуться подобным потоком ненависти?

Снова изжога. Он задрал майку и помассировал живот в области солнечного сплетения. Пора пройти обследование. Рентген. Колоноскопию. Что угодно, лишь бы обнаружить болезнь и лекарство от нее. Он уже мечтал о медикаментах, которые восстановят его кишечную флору. И снова порошок…

Со второй чашкой кофе в руке он опустился на диван – конструкцию из холлофайбера и кожи, творение итальянского дизайнера. Вдалеке, между скульптурами дворца Токио, уже поднималось солнце с эскортом туч, похожих на огромную армию с золотыми щитами и огненными копьями. Лоик вспомнил о роскошных фильмах шестидесятых годов на античные сюжеты; собирал отец, а он смотрел мальчишкой. В те времена он воображал себя отважным героем…

О разводе и речи быть не может. И не потому, что он все еще любит Софию – он ненавидит ее изо всех сил, – а потому, что официальный развод отдалит его от детей. София без труда докажет судье, что у него проблемы с наркотиками, и он сможет видеть Милу и Лоренцо только раз в неделю. Возможно, им даже не разрешат оставаться у него на ночь в выходные…

Третья чашка кофе. Он, который уже почти десять лет жил в мире денег, где правит бал ощущение всемогущества, сейчас оказался во власти какой-то стервы. Это представлялось ему чудовищно несправедливым. И шло вразрез с его головокружительной карьерой.

Он вошел в бизнес в середине двухтысячных.

Под крылом своего ментора Джеймса Серни, владельца крупного хедж-фонда, он начинал как аналитик. Прежде всего он заперся на несколько месяцев и прочел все, что попадало ему в руки, из этой области. Свои первые аналитические выкладки он делал с осторожностью, потом позволил себе вставлять советы, которые оказались дельными. В профессиональных кругах его заметили. К его интуиции прислушивались. Благодаря ему зарабатывали деньги.

Вскоре его слово стало гласом оракула.

Года через два ему надоело расточать советы, ничего с этого не имея. Серни доверил ему в управление «пакет» в двести миллионов долларов. Наконец-то Лоик получил возможность самостоятельно взяться за дело. Он ежедневно наблюдал, как деньги приносят доход, несутся вскачь, уничтожают. Он начал ворочать капиталами, урывая по пути свои двадцать процентов бонуса. Всем спасибо…

Лоик хотел большего: создать собственный хедж-фонд. Серни подыскал ему персональную нишу в пределах собственной конторы и рекомендовал своим самым давним клиентам. Великодушные динозавры выдали ему несколько миллиардов, чтобы он отрастил себе клыки.

Что он и сделал.

Он специализировался на неожиданных вложениях, выискивая недооцененные акции и вышедшие из моды предприятия. Порылся на дне ящика и выудил оттуда самородки. Плыл против течения, не обращая внимания на слухи, игнорируя веяния моды, ставя всегда на аутсайдера.

Серни наблюдал за ним, веселясь в душе: он знал, что у Лоика есть секрет. Мальчишка вернулся из адских долин, где ему выдубили кожу. Он прошел через алкоголизм, героин, смерть в темной глубинке Индии. Рынки, какие бы головокружительные суммы ни стояли на кону, не могли его потрясти. Тем более что он, как и сам Серни, был буддистом (англичанин его к этому и приобщил). В мире, где единственным правилом была жадность, он оставался беспристрастным, лишенным любых страстей и приверженности материальным ценностям. Эта отстраненность часто позволяла ему увидеть силовые линии там, где их никто не мог различить…

Лоик глянул на часы: скоро восемь. Солнце уже заливало гостиную. Он угробил два часа, замечтавшись. Вскочил, втянул в себя еще одну дорожку и отправился в ванную. Прохладный душ. Быстрое бритье. Костюм. Он уже открывал дверь, включая одновременно мобильник, когда внезапно остановился, уставившись на посылку, лежащую на дверном коврике.

Коричневая картонная коробка, заклеенная дешевым скотчем.

Лоик осторожно поднял ее – навскидку около килограмма – и вернулся в квартиру. Само наличие этой коробки было странным: дом представлял собой нашпигованную электроникой крепость, а консьержка хранила всю его почту до вечера. В голове уже роились мрачные гипотезы. Бомба. Отрезанный палец. Письмо, отравленное спорами сибирской язвы.

Из коробки исходил органический запах, что-то животное. Лоик подумал было, что лучше ее не трогать и позвонить отцу, но любопытство пересилило. На кухне он достал нож для суши, осторожно разрезал скотч и вскрыл картонку.

И тут же отскочил назад, едва сдержав крик: завернутый в газету огромный язык, утыканный осколками стекла. Дно коробки залито кровью. Острием ножа Лоик приподнял орган – обыкновенный субпродукт из мясной лавки – и обнаружил спрятанный под ним сложенный вчетверо листок в пластиковом файле. Не озаботившись даже надеть перчатки, он схватил его и развернул. Послание было написано заглавными буквами коричневатыми чернилами – возможно, кровью.

ЗАВЯЗЫВАЙ СО СВОИМИ ДИЛИШКАМИ В КОНГЕ

НЕ ТО МЫ ЕГО ТИБЕ ОТРЕЖЫМ.

Он рухнул на один из табуретов своей американской кухни, несколько раз перечитал послание и почувствовал невыносимую тяжесть в груди. Страх завладел каждой частицей его тела, нарушая весь метаболизм, мешая восприятию внешнего мира. Дыхание сперло, сердце застучало со скоростью ста двадцати ударов, на теле выступил обжигающий пот. От запаха крови кружилась голова.

Теперь, когда он совершил почти все, чего категорически нельзя было делать, оставался только один номер, по которому он мог позвонить.

29

Черное море. Синяя трава. Зеленые скалы. В утреннем тумане возникало небывалое зрелище. Феерический примитивизм. Высадка на Сирлинг была как переход в зазеркалье.

Они пристали к острову с запада, за черным гранитным волнорезом, – единственное место, где можно бросить якорь, по словам Аршамбо. Эрван подумал, что следует послать сюда команду: Висса и его убийца тоже наверняка причаливали в этой бухточке и могли оставить следы. Он направился вслед за остальными членами группы – Аршамбо, Верни и Ле Ганом: Крипо вылетел в Париж. Поднявшись по пляжу, они влезли на пригорок, обеспечивший сто восемьдесят градусов обзора.

Множество невысоких холмов напоминало складки на серо-буром ковре. На ближайшем от них высились гранитные блоки, похожие на позвонки чудовищного скелета, сплошь покрытого зеленым мехом.

Andiamo.[56] Эрван был счастлив. Проспав каменным сном, он проглотил свой завтрак в столовой базы среди молчаливых бойцов, а потом отправился в море, как рыбаки из романов Анри Кеффелека.[57] Дурнота его мучила меньше, чем он ожидал, и теперь, взбодрившись, он шагал по холодку, наслаждаясь теплотой своей одежды.

Собственно, радоваться было нечему. За ночь ничего нового не произошло. Он решил не звонить заместителю прокурора: пусть жандармы и магистрат сами между собой разбираются, пусть хоть жребий тянут – кому выпадет сообщать новости семейству Савири. Он также не рассчитывал на какие-то великие открытия на Сирлинге.

Они перебрались через два холма. Тростник и камыш окружали черные лужи с тревожно-сиреневым отливом среди одноцветного мрачного пейзажа, напоминающего тундру.

Третий холм: смена декораций. Разноцветье взорвалось как фейерверк. Розовые, белые, желтые рощи играли в чехарду по воле рельефа. А главное – вересковое поле, раскинувшееся гигантским розово-фиолетовым пудингом, словно таило в себе загадочную энергию.

– Ну что вы застряли? – потерял терпение Ле Ган. – Нам вон туда.

Эрван тронулся с места. Они перебрались через очередную вершину и обнаружили театр действий: сотни квадратных метров оцепленной земли, человек тридцать за работой на фоне соленых луж и серого песка. Техники в белых комбинезонах суетились вокруг дыры метров пяти в диаметре. Ныряльщики осушали ее, подведя тяжелые рифленые трубы.

«Вы транжирите деньги налогоплательщиков» – таковы были последние слова, которые бросил ему полковник Винк на пороге школы.

Один из техников подлез под оградительную ленту и двинулся им навстречу. Меховая ушанка делала его похожим на казака. Тьерри Невё, криминалист-аналитик.

– Как прокатились? – иронично поинтересовался он. – Идемте. Эпицентр взрыва вон там.

– Бахилы надеть?

– Бросьте. За сорок восемь часов на острове выпало больше десяти миллиметров осадков. Ноль шансов, что в этой грязище сохранились хоть какие-то отпечатки. Еще меньше – что сохранились волокна или органические фрагменты…

Вы транжирите деньги налогоплательщиков.

Они подошли к впадине, куда по веревке спускались ныряльщики. Другие парни передавали по цепочке черные герметические полипропиленовые кофры.

– Они привезли радары и зонды. Взрыв перевернул землю и, возможно, засыпал предметы. Но еще раз повторяю: не стоит надеяться на чудо.

– Что вы можете сказать о снаряде, который это сделал?

– Не много, и меня предупредили, что это секретная инф…

– Я задаю вам вопрос – вы отвечаете.

Невё улыбнулся под своей шапкой – длинные каракулевые уши заслоняли лицо. Теперь он походил на австралийскую собаку динго.

– Взрыв бомбы происходит в результате химической реакции. Окислительно-восстановительный процесс, или распад. Настоящая раскаленная вспышка. Все было распылено и сожжено. Но чтобы сказать точно, что именно… – Он поднял кусочек почерневшего металла.

Эрван взял его у него из рук:

– По-вашему, бомба содержала металлические фрагменты?

– Вроде DIME,[58] вы хотите сказать? Не думаю, нет. Вокруг ничего такого не обнаружено. И кстати, сомневаюсь, чтобы наша армия экспериментировала с такими снарядами. Они запрещены Женевской конвенцией.

Эрван вспомнил разодранную плоть, куски железа под кожей. И подумал, что это шрапнель. Что-то другое?

– Патологоанатом извлечет металлические частицы, вкрапленные в тело, – продолжил он. – Вы сможете их идентифицировать? Определить, идет ли речь о холодном оружии, об инструментах для пыток?

Невё нахмурился: такую версию событий ему еще не предлагали. Своим скрытничаньем Эрван тормозил ход расследования.

– Вы полагаете, что парень был убит до взрыва? – спросил аналитик.

Ответить Эрван не успел. В воздухе пронесся «рафаль». Техники и ныряльщики инстинктивно вжали голову в плечи. Шум не был шумом – во всяком случае, по человеческим меркам, – скорее чем-то вроде раздирания неба. Истечение са́мой твердой материи, какую только можно вообразить: изначальной магмы. Как если бы гору разорвали с такой же легкостью, как листок бумаги.

Истребитель уже исчез. Эрван глянул на остальных: они ошеломленно застыли. Далекий хрип еще витал в воздухе, словно распространяясь по всей вселенной. Потом шум уплотнился, устремляясь в новую атаку. Свист становился все явственней – гигантский фитиль, грозящий прорвать эфир, – и усилился. Превращаясь в тот же рев, что и в первый раз.

На этот раз Эрван не опустил глаз. Он увидел черный треугольник, разрезающий тучи. Белые дорожки на его крыльях напоминали ледяное пламя. Ревущие глотки реакторов выплевывали огонь такой концентрации, что он казался кусочком солнца. Пульпа столь раскаленная, что взгляд на нее обжигал глаза.

И вдруг он, с самого приезда испытывавший презрение к пилотам и военной форме, проникся безграничным восхищением людьми, способными укротить такие машины и покорить космические силы. Истинные демиурги.

Грохот утих, и ветер очистил атмосферу. Значит, маневры «рафалей» продолжаются. Никакого траура на «Шарле де Голле». Перед полицейским возник вытянутый силуэт адмирала Ди Греко – он забыл выяснить, какие именно функции тот выполняет на борту авианосца.

Они подошли к яме. Люди в неопреновых комбинезонах походили на толстых маслянистых тюленей, копошащихся на дне. Одного из них сейчас поднимали на тросе.

Парень представился: глава технической службы по подводным расследованиям.

– Пока что мы нашли вот что, – просто сказал он. – Вам это о чем-нибудь говорит?

Предмет был в опечатанном прозрачном пакете. Сквозь прозрачные складки Эрван различил кольцо. Он взял пакет и повернул его к рассеянному свету с моря. Там был перстень из грубого металла – свинца или серебра, – на печатке выгравирован кельтский герб.

– И что это дает? – спросил ныряльщик.

Не отвечая, Эрван протянул находку Невё. В груди образовалась гулкая пустота. Он узнал перстень, узнал без всяких сомнений.

Это был перстень его отца.

30

Прочтя письмо с угрозами, адресованное его сыну, Морван сразу же подумал о комбатантах – конголезцах в изгнании, продолжавших свою борьбу против режима Кабила, теперь уже во Франции. Они срывали парижские концерты музыкантов, лояльных к правительству в Киншасе, били морды важным конголезским чиновникам, заехавшим в Париж, наводняли Всемирную паутину мстительными сообщениями и организовывали в районе Северного вокзала или на площади Инвалидов демонстрации, на которые всем было плевать.

С какой стати сегодня они обрушились на Лоика? Решили, что он сообщник Кабила? Абсурд. Его сын был всего лишь одним из управленцев в «Колтано»: на данный момент ему не принадлежало ни одной акции компании и он в жизни не бывал в Конго.

Может, они следили за курсом акций? Заметили их рост? И какой вывод могли сделать? Что клика Кабила проворачивает темные делишки, спевшись с белыми и тутси, чтобы еще больше обобрать их землю? Морван с трудом представлял, как эти типы отслеживают колебания рынка. Большинство из них жили в вонючих сквотах Восемнадцатого округа и не могли поставить на бирже и десяти евро.

Еще одно не вязалось: само послание с кучей орфографических ошибок. Совсем не в духе комбатантов, бо́льшая часть которых были интеллектуалами, окончившими Сорбонну.

Разберемся.

После визита к Лоику он принял душ, оделся и выскочил из дому, чуть не столкнувшись с женой. Взял с собой пистолет девятимиллиметрового калибра, хотел было захватить вторую обойму, но одумался. Он направлялся в парижский район Шато-д’О, а не в кораль «О-Кей».[59] Теперь Морван терпеливо ждал в офисе «Радио Катанга», на Страсбургском бульваре. Вонь остывшего табачного дыма, грязный вестибюль, потрескавшиеся стены. Время от времени мимо него проходили чернокожие. Гиганты с глазами, налитыми кровью. Затянутые в кожу газели, которые перекусывали кебабом на завтрак, – на самом деле это было их ужином. Ни один не сказал ему ни слова. И даже не бросил взгляда. Хотя белый семидесятилетний мужик в сто кило весом, в костюме с галстуком – тут было чему удивиться на стопроцентно африканской радиостанции.

Морван старался держаться спокойно, перед глазами у него стояла полукомическая-полутрагическая картина: его сын с окровавленной картонкой под мышкой. «Я попрошу твою мать приготовить его нам в воскресенье!»

Лоик даже не улыбнулся. Морван иногда говорил о младшем сыне: «Смелости недодали, а про храбрость забыли».

Что до «Колтано», он проверил: Деплезен сказал правду, а у Лоика не было объяснения. У самого Морвана было, но он предпочитал его не рассматривать. Накануне вечером он позвонил Бизо, президенту группы в Париже, – очередной выпускник Национальной школы администрации, мягкотелый слабак, которого он усадил в президентское кресло. Услышав про рост курса, тот так и распушил хвост: «Цена успеха!» Ну и мудила! А еще он предложил послать на место событий частных детективов, чтобы расследовать убийство Нсеко. Еще одна чушь. Морван быстро остудил его пыл. Прав или нет, но он был убежден, что смерть африканца не играла никакой роли в этом стремительном росте акций.

Потом он позвонил руководителям групп, занимающихся эксплуатацией рудников, в Лубумбаши. Мелкие белые сошки, которых Африка обглодала до костей. Ни один не смог назвать возможной причины: разработка рудников шла в обычном режиме, ни о каких новых перспективах не было речи. Еще он попытался связаться – на всякий случай – с помощниками Нсеко, но они все разбежались, перепуганные смертью хозяина и опасаясь новых мер со стороны Мумбанзы: в тех местах вас могли отблагодарить самыми разными способами…

Наконец совсем поздно ночью Морван тщетно попытался добраться до своей команды, работавшей в глубине джунглей на севере Конго. Никаких известий с тех пор, как он говорил с ними из Лубумбаши. Дурной знак? Он прикинул, возможна ли связь между этой загадкой и угрозой, полученной Лоиком. Нет, бред какой-то. Никто в Париже не может знать, что происходит в Анкоро, в зоне конфликта. Даже парни, которые там работают…

Какой-то голос вырвал его из размышлений. Высокий чернокожий наклонился к нему, чтобы сказать, что они предупредили Тома Люзеко по прозванию Большая Жара,[60] лидера «Бана Конго» – это было другое название комбатантов. Он вел здесь хронику, которая заканчивалась в девять утра; скоро он выйдет из студии.

Морван был знаком с конголезцем давным-давно: этакий экзальтированный представитель народности луба, который учился в Брюсселе и Париже, прежде чем вернуться домой и устроить там полный бардак. Отныне пребывание в Киншасе ему было запрещено, так что он плел свои заговоры в Десятом округе. Интеллектуал, цитирующий Гоббса и Маркса и проповедующий жестокость как единственно действенное средство.

Появились два стража и сделали ему знак встать. Они обыскали его и конфисковали ствол. Движения медленные, дурман от косячков, сильная усталость: ночная команда скоро отправится спать. Морван пошел за ними через лабиринт застекленных кабинок, потом оказался на складе, где хранились компакт-диски, оборудование hi-fi и старые компьютеры; все было покрыто толстым слоем пыли. В глубине помещения его ждал Большая Жара, с косяком в руке, прямой как палка, в своем кресле.

Африканец постоянно носил нечто вроде ортопедического аппарата, охватывающего его плечи наподобие проволочного каркаса. Он утверждал, что его пытала полиция Кабила: полученные удары выбили один или несколько позвонков – точное число день на день не приходилось.

Морван подошел, взял стул и уселся напротив хозяина. Казалось, помещение окурили индийской коноплей.

– Чем обязан чести августейшего визита?

У Люзеко голос был угрюмый и в то же время гладкий, как кожа от Эрме. В каждом слове ощущалось воспитание, далеко выходящее за рамки обычного, – к концу своих дней Мобуту делил жизнь с сестрами-близнецами, а Люзеко был племянником одной из них. Злые языки поговаривали, что он даже был незаконным сыном диктатора. Мальчик вырос во дворцах Леопарда и получил самое блестящее образование, какое только можно себе представить.

Морван достал из кармана послание:

– Читай.

Большая Жара развернул листок движением автомата. Он обожал изображать калеку. Несколько секунд он сосредоточенно разглядывал листок:

– И что это значит?

– Что твоим парням не грех подучить орфографию.

Тот аккуратно сложил письмо и вернул его Морвану:

– Это не мы, и ты это знаешь.

– Мой сын получил эту пакость сегодня утром вдобавок к говяжьему языку, нашпигованному бутылочными осколками. Ни в какие ворота. Знаменитые комбатанты решили приняться за финансистов системы?

– Много на себя берешь. Вечный твой грешок: считаешь себя пупом Конго – Киншасы. Но извини, что напоминаю, ты просто чужак, грязный белый ворюга, расхищающий нашу землю. Один из…

Морван резко поднялся и склонился над человеком в корсете:

– Вы решили допечь режим Кабила всеми доступными в Париже способами. Делайте что хотите, каждому свое дерьмо. Но если вы тронете хоть волос на голове моего сына, я вас вырву из ваших сквотов, как гнилые зубы, и закроем тему!

Большая Жара остался невозмутимым. Он медленно поднес косячок к губам и глубоко затянулся.

– Говорю же, мы здесь ни при чем, – сказал он, выпустив дым в лицо Морвану. – У нас политическая борьба и…

– Заткнись! Как тебе нравится «в Конге», да еще через «К»?[61]

– Не мы одни так пишем. Все выходцы из Центральной Африки утверждают, что они родом из древней империи. Ты пришел задать мне вопрос, я ответил. Пока, Морван. Я больше ничего не могу для тебя сделать, а ты ничего не можешь против нас.

– Надо же! Только ухом дерните, и я вас всех запихну на чартер во славу Вальса.[62] Ты что себе думаешь? Что будешь трахать Францию, как сучку, и вытирать член о занавески?

– Признаю, класса ты не потерял, Морван.

Старый полицейский ухватил его за корсет:

– А ты по-прежнему уверен, что твое дерьмо не воняет! Посмотрим, что ты скажешь в тюрьме Флёри, когда тебя отдолбят с вазелином тамошние педики.

На губах Люзеко блуждала неясная улыбка. Конопля и лунатическая расслабленность надежно отделяли его от любых эмоций. Медленно он взял руку Морвана и освободился от его хватки. Полицейский не сопротивлялся. Он с удовольствием расквасил бы тому его бабуиний нос, но черномазый наверняка был вооружен.

Он отступил в наркотический туман и решил выждать.

По-прежнему одеревенелый, африканец сунул руку в карман. Морван напрягся. Но Люзеко просто достал мобильник и принялся тыкать в него пальцем.

– Думаешь, самое время просмотреть сообщения?

– Тут не мои сообщения, братец. Тут твои швейцарские счета. А еще счета твоего сына.

– Дай сюда!

Он протянул руку, но Люзеко увернулся с неожиданной для предполагаемого калеки ловкостью.

– А ты думал, что только у тебя есть досье, а, белый? – Он не торопясь считал данные с экрана. – Ты хоть знал, что у Лоика все еще общий счет с женой? Не слишком разумно, учитывая их отношения…

Морван сжал кулак:

– Гребаный негритос!

Его остановил черный зев сорокапятимиллиметрового калибра. Большая Жара наставил на него пистолет:

– Сядь и слушай внимательно.

Морван рухнул обратно на стул.

– Мы не просто бьем морды кое-каким парням с севера. У нас есть свои сети, союзники и сведения. Это твоя выучка, Морван.

– Почему вы угрожаете моему сыну?

– Говорю ж тебе, это не мы. – Левой рукой он выхватил листок с запекшейся кровью по краям и швырнул его в лицо копу. – Говяжий язык? Записка на паршивом французском? За кого ты нас держишь? Когда твой обдолбанный сынок школьный аттестат получал, я уже был в «Сьянс По»![63]

Морван убрал в карман письмо, делая вид, что сдался. Встал и расправил костюм. В следующую секунду он рубанул ребром ладони, на манер шомен-учи,[64] по запястью говнюка, который выпустил свое оружие, даже не вскрикнув. Другой рукой Старик подобрал пистолет с пола. Неплохо для моего возраста.

Теперь он тоже достал мобильник, продолжая держать свою добычу. Люзеко и не дернулся, чтобы защититься. Полицейский сунул экран ему под нос:

– У меня есть свои сведения. И знаешь какие, мудила? Список подсудимых для ближайшего Международного уголовного суда. Улыбнись: ты во главе!

– Что ты… что ты несешь?

– Никто не забыл твоего прошлого в джунглях.

– Вранье!

Полицейский ослабил хватку и расхохотался:

– Ты в курсе, что каннибализм отлично действует на потенцию? Клянусь, учитывая, сколько ты там сожрал, у тебя наверняка полно бастардиков в том лесу!

– Nquilé, ты…

– Закрой пасть. Не будешь слушаться, я доставлю себе удовольствие и съезжу в Гаагу дать показания.

– Чего ты на самом деле хочешь?

– Найди мне тварей, которые написали это послание, и любыми способами узнай, кто за этим стоит.

Морван отступил на пару шагов. Все еще оставалась вероятность, что Большая Жара попытается что-то предпринять, но тот только поправил корсет.

– Даю тебе сорок восемь часов. Одно мое слово, и твое имя исчезнет из списка.

– Позвонить тебе?

– Ну да, чтоб я заодно сифилисом заразился. Нет уж, я лично приду за твоим «августейшим словом», – предупредил Морван, направляясь к двери.

Оказавшись снаружи, он вытер лицо и затылок бумажными платками. От костюма несло по́том и наркотой: самое время пойти домой и переодеться. Твою мать.

На Страсбургском бульваре они все уже были на месте, при исполнении, стояли группками у входа в метро. Завивальщики-распрямляльщики. Профессиональные бездельники. Продавцы воздуха. Дилеры всех мастей, и каждый, конечно же, с пушкой, чтобы его самого не замочили. Неразложимый сплав бабок и инстинкта выживания, незаконной торговли и лености, жестокости и радости жизни. Проклятые черномазые… На самом деле Морвану они были по сердцу.

Одним движением он стер текст, который сунул под нос Люзеко: обычный список продвижения по службе полицейских и их переводов на новые места. По Катанге ни одного международного дела не возбуждалось. Никто не спешил начать хоть какое-то расследование. Единственным приоритетом была эксплуатация рудников.

Задним числом он подумал, что Люзеко тоже, скорее всего, блефовал. Все его данные наверняка были лишь копией счета за чистку костюмов из соседней прачечной.

Два дутых главаря. Два бздуна, которые знали за собой столько грехов, что каждому было достаточно включить мобильник, чтобы другой наложил в портки. Жалкое зрелище.

В этот момент мобильник завибрировал у него в руке. Эрван.

31

– Что ты такое говоришь?

Эрван повторил свой рассказ: воронка от взрыва, поиски, находка перстня. По телефону он не мог швырнуть его в лицо отцу, но тон был именно такой.

– Успокойся, – бросил Морван своим зычным голосом, – ты полицейский. Твое дело анализировать факты.

– Не всякий полицейский обнаружит подобную улику на месте преступления.

– Это не мой.

– Ты забываешь, что мне он хорошо знаком. Семейный герб. Орел и лист папоротника.

– Мой у меня на пальце.

– Правда? Ты всегда утверждал, что на свете один такой. Символы нашего клана!

– Я врал.

Эрван замолчал. Нет худа без добра, – по крайней мере, всплывала правда.

– Это липа, – признался Морван. – Безделушка, которую можно купить где угодно в Финистере или на армориканском побережье.

– А зачем ты нам все это наплел?

Эрван успокаивался: уж лучше вранье, чем убийство.

– Потому что вы всегда презирали свои корни. Я подумал, что с этой штуковиной я придам больше веса вашему бретонскому происхождению.

Эрвана пробило на иронию.

– Ты хочешь сказать, что династии Морванов-Коаткенов не существует?

– Существует, но мы никогда не принадлежали к аристократии. Простые рыбаки. Что не помешало нам присоединиться к шуанам.

– Почему я должен верить тебе сегодня, если уж ты врал нам с самого рождения?

– Повторяю, перстень у меня на пальце. Можешь справиться по Интернету или у любого продавца сувениров, его можно достать где угодно. Я купил его после рождения Гаэль, в восьмидесятых.

– Мне не верится, что это случайность.

– Твоя роль не в том, чтобы верить, а в том, чтобы найти. Ты сделаешь анализ ДНК?

Завершив свое покаяние, Морван снова обрел властный тон.

– Бесполезно. Его достали из грязи. Кстати, тут все плавает в собственном соку. Ноль шансов найти что бы то ни было.

– Значит, сообщить тебе нечего. Версию с неуставными отношениями и посвящением можно забыть?

– Я бы скорее говорил о линчевании: Висса Савири был убит после того, как его пытали. И он был уже мертв, когда в него попал снаряд.

– Что еще тебе известно?

Эрван мог только поделиться предположениями: курсанта мучили в ландах, а потом убийца или убийцы засунули его тело в бункер.

– Подозреваемые?

– Курсанты «Кэрверека». Или они слетели с катушек, или хотели убрать лишнего свидетеля.

– Свидетеля чего? Тогда это предумышленное?

– Все возможно. Я не исключаю и постороннего убийцу, который там оказался. Вроде Фрэнсиса Хоулма.[65]

– Ну, тебя просто несет.

Эрван не ответил, ему важнее было прежде всего разобраться в этой истории с перстнем.

– Ты написал общий отчет? – продолжил отец.

– Пока нет, но быстро сделаю.

– А пресс-конференция?

– Сегодня никак невозможно: нам нечем заткнуть им пасть.

Морван, все больше становясь Командором:

– Мне нужен детальный доклад мейлом к сегодняшнему вечеру. И ни слова зампрокурора, пока я его не прочту. Я с ней договорюсь. Пресс-конференция завтра утром, это последний срок, как бы ни продвигалось расследование.

Эрван поискал возражения, но Старик прав: откладывать дальше невозможно. Он повесил трубку и огляделся вокруг.

Они только что причалили к пристани, где были пришвартованы ETRACO базы, – окруженному камышами простому понтону с изъеденными тиной опорами. Эрван отошел в сторонку, чтобы позвонить отцу: на Сирлинге связи не было. Аршамбо окатывал водой палубу «Зодиака». Верни и Ле Ган помогали техникам перетаскивать ящики. Словно из детского лагеря вернулись.

Эрван сделал несколько шагов к берегу и обнаружил туристскую зону: симпатичные белые домики с синими ставнями и пышные гортензии на каждом пороге. Непостижимо, как это в месте, где столько потенциальных свидетелей, никто ничего не видел, ничего не слышал?

Он не поверил ни слову из объяснений отца, но и его собственные подозрения казались не слишком обоснованными. Если Старик был причастен к этому убийству – по какой-то невероятной причине, – он никогда бы не оставил на месте преступления столь личную вещь. Или же спохватился бы и не отправил сына на это дело. Подстава? Или просто другое кольцо, как отец и утверждал?

Эрван направился на пляж, снял башмаки и свел знакомство с влажным песком. Был отлив, и несколько кораблей сели на мель. Печальное и унылое зрелище, однако содержащее еще один ключ к здешним местам: этим кораблям было мало плавать по морю, а этим людям – ходить по песку, их объединяла глубокая связь. Нечто вроде слияния – древнего, от предков пришедшего единства с бретонской землей.

Он просмотрел сообщения. Мюриэль Дамас, Винк, родители Виссы… Он не хотел общаться ни с кем. Только сосредоточиться на расследовании.

Полицейский дошел до бухточки, окруженной соснами и кипарисами. Прибой нанес сюда кучу всяких отходов: обрывки снастей, куски полистирола, плавающие на поверхности деревяшки…

Снова зазвонил мобильник. Он с опаской глянул на экран: Клемант, патологоанатом.

– У меня есть новости.

– О чем?

– О ранах.

Эрван издалека глянул на своих спутников, рассаживающихся по машинам. Ящики и чемоданы исчезали в багажниках.

– Я изучил наиболее сохранившиеся останки, – продолжил Клемант. – Те, которые позволяли провести анализы тканей, повреждений, кровотечений. Это ужасно: раны буквально повсюду. Бо́льшая часть нанесена холодным оружием, острыми предметами, лезвиями.

– Вы обнаружили их фрагменты?

– В некоторых ранах.

– И смогли их идентифицировать?

– Нет. Жар расплавил металл и…

– Пошлите их Невё, криминалисту-аналитику. Что еще?

– Я могу подтвердить, что эти варварские акты были совершены при жизни мальчика. Больше всего меня поразило лицо. Убийца обращался с ним… особенно ожесточенно. Можно предположить, что он действовал острым предметом, отверткой или чем-то вроде, и проделал дыры в щеках и деснах. Имеется также серия перфораций на плече…

Эрван не чувствовал больше погруженных в холодный песок ног. В этот момент солнце пробило толщу туч и залило бухту. Скалы покрылись блестками, сосновые иголки заискрились каждой капелькой.

– У вас было время изучить другие фрагменты останков?

– Часть брюшной полости. Внутри я обнаружил некоторые нетронутые ткани, что позволило провести более углубленный анализ. У него изъяли органы.

– Что?

– Я заметил очень четкие разрезы нервов и сухожилий. В этих зонах работали специальными инструментами.

– Скальпель?

– Что-то вроде.

– Убийца – врач?

– В любом случае он неплохо разбирается в анатомии. Но невозможно сказать, прошел ли он обучение на протяжении пятнадцати лет или был медбратом на фронте.

– Почему «на фронте»?

– Я просто так сказал. Влияние военной обстановки.

Хлопнула последняя дверца. Эрван повернул голову. Все уже расселись по машинам. За ветровым стеклом он угадал несколько пар глаз, направленных на него. Взмахом руки он попросил их подождать.

– Какие органы исчезли?

– Трудно сказать с уверенностью. Печень, мочевой пузырь, простата… Ниже все слишком пострадало, чтобы прийти к определенным выводам, но полагаю, что у него также изъяли гениталии. Это бы соответствовало остальному.

– Чему остальному?

– Его изнасиловали.

– Откуда вы можете знать, если эта часть была уничтожена?

– Не та часть, которая сзади. Я сожалею об этих подробностях, но в анальной области имеются следы многочисленных повреждений. Судя по внутренней стенке прямой кишки и сфинктеров, Висса подвергся крайне грубому изнасилованию.

– При жизни?

– Без сомнения: ткани кровоточили.

Эрван возвращался на знакомую почву: сексуальное насилие, смерть как замещение любви, неизменное зверство, присущее человеку…

– Вы обнаружили сперму?

– Нет. Эякуляции не было. Использовали какое-то орудие, инструмент. Некоторые порезы на ягодицах указывают на приспособление с несколькими режущими элементами, железный прут, утыканный лезвиями или гвоздями. Вроде средневековых палиц, у которых иногда были очень острые ребра.

Медицинские познания, удаление органов, использование бредовых инструментов: сценарий импровизированного линчевания отходил на второй план. Добро пожаловать, психопат-убийца. Эрван подумал о родителях Виссы, которые потребуют, чтобы их ознакомили с результатами вскрытия.

Он вернулся к хирургическому аспекту, который не вязался с хаотической жестокостью:

– А был какой-то смысл в изъятии органов? Например, для трансплантации?

– Нет. Априори никакие асептические меры не были приняты для сохранения… ну, материала. Я склонен думать, что парень забрал это для личной коллекции. Скажем, чтобы каждый вечер дрочить в банку с органами.

К Клеманту возвращался цинизм, но голос у него был усталым – ничто так не выматывает, как человеческая жестокость.

Солнце исчезло. Пляж погрузился в свинцовую дымку, тяжко ложившуюся на каждую деталь. Казалось, пейзажу трудно дышать.

– Можете изложить все это письменно и переслать мне по мейлу?

– Я еще не закончил.

– Думаете, обнаружите что-то еще?

– Смогу сказать завтра утром.

– Звоните мне ночью, если найдете хоть что-то новое. Вы действительно хорошо поработали.

– В некоторых случаях на этом лучше бы остановиться.

– Не забудьте послать металлические фрагменты Невё.

Эрван разъединился и быстрым шагом направился к машинам. Снова начинался ливень.

– Зампрокурора звонила, – предупредил Аршамбо. – Она хотела, чтобы вы…

– Позже. Она меня достала.

Жандарм не стал настаивать и свернул на департаментскую дорогу. Видимость была не больше трех метров. Огромные капли разбивались о ветровое стекло, как водяные бомбы. Этот слепящий поток как нельзя лучше соответствовал путанице в голове Эрвана: мысли решительно отказывались выстраиваться в нечто внятное.

Он осознал, что Аршамбо обращается к нему.

– Что?

– Филипп Алмейда ждет вас на базе.

– Кто это?

– Врач из деревни Кэрверек: вы хотели его видеть.

– Да… конечно… – Он совершенно забыл. – Но только не в школе.

– Где?

– На «Нарвале».

– На этой заброшенной посудине?

Эрван сказал это не раздумывая. Одним ударом двух зайцев: допросить лекаря и осмотреть важную точку – место действия «беспредела». Он больше не верил в скверно обернувшееся испытание, но брошенное судно оставалось возможным местом человеческого жертвоприношения.

– Через четверть часа.

Дылда взялся за мобильник и бросил взгляд назад. За ними следовала машина Ле Гана и Верни, а также транспорт с научно-технической группой и ныряльщиками.

– Что сказать остальным?

– Продолжаем работать.

32

«Нарвал» торчал из песка, как ржавый кинжал. Верхняя палуба выступала под углом двадцать или тридцать градусов.

Двигаясь по пляжу, Эрван пытался прикинуть размеры чудища. Построенное в шестидесятые годы судно было метров сто в длину. В свое время этот «сторожевой корабль», как уточнил Аршамбо, был звездой в противолодочной войне. А сегодня от него остался один бесформенный скелет. Ни одной пушки, никакого оборудования не было видно на брошенной посудине, похожей на гигантский кукурузный початок осенней расцветки. Самым удивительным было то, что его бросили здесь как первый камень морского кладбища.

Аршамбо предупредил: скоро прилив и через полтора часа остатки судна полностью уйдут под воду.

Пытаясь отыскать вход, Эрван заметил цепочку следов. Решив поиграть в Мальчика-с-пальчика, он отследил их до пробоины в корпусе; дыра до половины была заметена песком. Он нырнул в железное нутро, включил фонарь, полученный от Аршамбо. И тут же оказался в окружении мокрых труб, изъеденных солью.

– Алмейда?

Спотыкаясь, он двинулся вперед, следуя за лучом своего фонаря. Вода скопилась в глубине трюма и продолжала тяжело перекатываться, будто вспоминая о бортовой качке в предыдущий прилив.

Шлепая по воде, Эрван все время светил себе под ноги: крен корабля делал любой шаг затруднительным. Казалось, ужасная болезнь поразила все, что его окружало. Стены, трубы, вентили и прочее несли отпечаток проказы, синеватых язв, багровых ожогов…

– Алмейда?

Следы, возможно, принадлежали другому посетителю, приходившему раньше, поутру. Он осторожно двинулся в соседнее помещение. Слышно было хихиканье мелких струек, ворчание более крупных дыр, перестук капель в лужах…

Лестница. Можно подняться в каюты или в капитанскую рубку. Зажав фонарик в зубах, Эрван взялся за перекладины и выбрался на следующий уровень. Он протиснулся в круглое отверстие, припоминая все фильмы про подлодки, где парни только и делают, что ежеминутно сигают в люки и закрывают двери с вентилем.

Коридор. Тоже с креном влево, но сухой. Эрван пошел вперед, держась за поручни нависшей стены:

– Алмейда?

Его голос терялся в плеске и хлюпанье. Направляя луч в темноту, он видел только опечатанные двери. Наконец над собой он обнаружил проем – остались только штыри. И снова ему удалось вскарабкаться.

Помещение, наверное, было оружейной или торпедным залом. Длинные полки, гигантские козлы. В слуховые окна проникали лучи серого света, перечеркнутые сверкающим дождем. Пространство переливалось завораживающими полосами, то светлыми, то сумрачными, подвижными, как глубина аквариума.

– Я здесь.

Эрван прищурил глаза и различил сидящую за проржавевшими стойками тень. Он подошел поближе все той же кособокой походкой, одновременно опираясь и цепляясь, чтобы не упасть.

Пристроившийся на рулевом колесе врач, с его вислыми усами, был похож на музыканта шестидесятых: Ника Мейсона, ударника группы «Pink Floyd». Возраст под пятьдесят; у него были длинные волосы и вид викинга, потерпевшего поражение.

– Почему вы назначили встречу здесь?

Тон был агрессивный, зато обошлось без всяких преамбул. Эрван подыскал трубу, чтобы присесть.

– Я думаю, это место сыграло свою роль в убийстве Виссы Савири.

– В убийстве?

– А вы не в курсе?

Врач опустил голову в знак согласия и взлохматил волосы.

– Давайте сэкономим время: расскажите мне, что вы знаете, – продолжил полицейский.

– Я ничего не знаю.

Не лучшее начало для решающего допроса.

– Вы были дежурным медиком для К76 в эти выходные?

– Верно.

– С вами связывались в период с вечера пятницы до раннего утра субботы?

– Нет.

– А в субботу утром, после исчезновения Виссы?

– Тоже нет. Они обнаружили останки на Сирлинге и сразу переправили их прямо в морг.

– Вы впервые были на дежурстве во время посвящения?

– Нет. Я занимаю эту должность лет десять. Сокращение бюджета. А главное, с военных вроде как взятки гладки.

– То есть?

– Некоторые рапорты было бы трудно составить или хранить в архивах. – Алмейда откинул волосы назад, заложив прядь за левое ухо. – Хватит ходить вокруг да около. Что вы хотите знать?

– «Беспредел» – вам это что-нибудь говорит?

– Да.

– Вам уже приходилось лечить ранения, полученные в ходе этого испытания?

– Да.

– Какого рода?

– Множественные мелкие ранения. Порезы. Ожоги.

Эрвану повезло: Алмейда не был приверженцем казенного слога.

– А в медицинскую карточку вы что вписывали?

– Давал волю воображению.

– Почему не изложить факты?

– Правда ничего бы не изменила. Курсанты хором всё бы отрицали, а я бы оказался единственным свидетелем обвинения.

– А на протяжении учебного года вам случается лечить курсантов?

– Конечно. «Беспредел» продолжается весь год. Испытания, то есть ранения, являются частью учебного процесса в К76. И продолжаются все два года образовательной программы. Наравне со спортом и утомительными марш-бросками по ландам.

– И бойцы обращаются к вам?

– У них нет выбора. Остеопаты потребовали бы объяснений, врачи написали бы докладные. Кстати, по большей части эти салаги лечатся сами.

– И как вы объясняете, что никто из них не протестует?

– Они как околдованные.

– Кем?

– В Африке говорят: «Рыба гниет с головы». Это Ди Греко их обрабатывает. Здесь его зовут Долговязый Больной.

– Потому что он сумасшедший?

– Нет, потому что он страдает генетической болезнью, которая деформирует кости.

– Синдром Марфана?

Ник Мейсон покивал головой, словно задавая ритм следующему пассажу:

– А вы неплохо осведомлены.

– Ди Греко по-прежнему в статусе командира?

– Вот уже два года, как его сдали в архив. Никаких обязанностей, никакой ответственности. Он наполовину ослеп и с трудом передвигается. В 2010-м его болезнь резко обострилась. Готов к списанию.

– Как он сумел сделать военную карьеру с таким физическим недостатком?

– Де Голль тоже страдал синдромом Марфана, но ему это не слишком помешало…

Упоминание о Генерале наконец-то обрисовало то связующее звено, которое он так искал.

– Что он делает на авианосце?

– Просто почетное задание, престижные игры. Его присутствие скорее знак терпимости, признание его военных заслуг.

– Каких именно?

– Представления не имею. По мне, так он просто решил умереть на борту.

Значит, Ди Греко оставалось лишь несколько лет жизни. Чтобы было чем заняться, а еще, конечно же, чтобы отомстить судьбе, извращенец втягивал курсантов К76 в круговорот жестокости.

– Вы никогда его не лечили?

– К нему никто и подойти не может. Он отказывается от любого медицинского обследования.

– Почему?

– Ходят разные слухи. Говорят, однажды он прошел МРТ в госпитале. Так машина чуть не взорвалась – столько в его теле металла.

– Протезы?

– Нет, иголки. У него их десятки глубоко в теле. «Беспредел» действителен и для него. Этот парень без конца умерщвляет свою плоть.

– Как фанатичный священник?

– Да, можно и так сказать. Армия – его религия, а боль – его бог.

У лекаря была склонность к напыщенности, но Эрван уловил мысль. Он подумал о металлических остриях, обнаруженных в теле Виссы. Тот же случай? Нет, Клемант говорил о фрагментах холодного оружия, предназначенного для пыток и убийства.

– Он еще наезжает в «Кэрверек»?

– Время от времени. Организует секретные сборища со своими учениками, ночью…

– Где?

– Здесь. На «Нарвале».

Итак, брошенное судно было не только театром действия «беспредела», но еще и Елеонской горой[66] для гуру. Этот ржавый собор представлялся идеальной декорацией.

– И в чем заключается его… философия?

– Я никогда не присутствовал на проповедях, но курсанты иногда мне рассказывали. Его великое озарение основано на античном furor[67] воинов.

– Что это такое?

– В эпических греческих трагедиях воины входят в некий транс, который делает их одновременно неуязвимыми и неконтролируемыми. Вкус крови придает им божественную силу. Ди Греко хочет контролировать этот транс. Он хочет закалить своих бойцов так, чтобы они могли входить в furor, но при этом уметь обуздать его.

– Но мы же говорим о пилотах, так?

– Пилоты, моряки, пехотинцы – не важно. Речь идет прежде всего о психической силе. О людях, обладающих удесятеренной стойкостью.

– И вы никогда не советовали им обратиться к начальству?

– Говорю же, бесполезно. Офицеры закрыли бы глаза, а парней отчислили.

– Но они могли бы, по крайней мере, восстать против своих мучителей.

Алмейда обхватил пальцами трубу. Вылитый Ник Мейсон.

– Вы не поняли. Бо́льшую часть времени они калечат себя сами. Помните поговорку: никто о тебе так не позаботится, как ты сам.

С момента своего приезда в К76 Эрван ощущал внутренний дискомфорт. То, что ему сейчас открылось, объясняло его беспокойство: Ди Греко создавал здесь воинов нового типа, не боящихся ни боли, ни смерти; возможно, они даже испытывали некоторое удовольствие при столкновении с опасностью и страданием. Умер ли Висса от злоупотребления?

– С чего вы вдруг все мне выложили?

– Потому что эта мерзость длилась достаточно долго. Смерть мальчишки – тот «случай», который стал перебором.

– А что произошло, на ваш взгляд?

– Представления не имею. Но ночь пятницы была действительно Walpurgisnacht.[68]

– Вы думаете, это другие его пытали?

Викинг слез со своего импровизированного сиденья:

– Идемте. Прилив начинается.

Эрван не сдвинулся с места:

– Поделитесь со мной вашими ощущениями.

– Ди Греко свел их с ума, как сводят с ума собаку, которую морят голодом и бьют. Они отыгрались на парне.

– Вы знаете хоть одного курсанта, который смыслит в медицине?

– Нет.

– Лиса, который был бы бо́льшим садистом, чем другие?

– Трудно сказать.

– Вы готовы свидетельствовать перед судом?

– Каким судом?

– Судом присяжных. Военным трибуналом. Работы на всех хватит.

Алмейда уже исчез в люке. Его голос прозвучал мрачно и гулко:

– Без проблем. Я сыт по горло.

33

Лоик до сих пор не отошел от истории с языком.

В 15:00 он вышел из кабинета доктора Лавиня в психиатрическом отделении для взрослых госпиталя Сен-Морис. Он постарался спланировать рабочий день, но без толку. Тревога снедала его, бомбардируя мозг, как осажденный город. Утром его два раза рвало, он принял несколько дорожек и пригоршню транквилизаторов. Ничего не помогало. За обедом с крупными шотландскими инвесторами он дотянул до горячего блюда, потом начал задыхаться, стены запульсировали, лица исказились в хихикающих гримасах… Он сбежал без всяких объяснений.

Первым его порывом было вернуться к старым друзьям: крэку, кислоте и так называемому коричневому сахару, героину плохой очистки. Наркотик был лучшим средством от его страхов. Если только не являлся их причиной…

В конце концов он заставил себя сесть в машину и двинуться по восточной автостраде, крепко держась за руль, чтобы совладать с судорогами. Направление на Шарантон – знаменитую психиатрическую больницу, где побывали маркиз де Сад и Поль Верлен, потом ставшую Эскиролем, а ныне – госпиталем Сен-Морис. Welcome back home.[69]

Лавинь срочно заставил его принять солиан – нейролептик, который действовал на него лучше всего, – и отправил на час подождать. Лоик просидел это время в саду, трясясь на скамейке в надежде, что амисульприд сработает. Потом поднялся по террасам парка (институт располагался на вершине холма Гравель, над долиной Марны) и погрузился в мечтания на лужайке. Он любил это место, старые здания которого были навеяны образами виллы д’Эсте. Он чувствовал себя в безопасности – вдали от оценивающих взглядов. Ни малейшего шанса встретить здесь банкира, промышленного магната или политика. Разве что в пижаме и в том же положении, что он сам.

Едва расположившись в кресле в кабинете Лавиня, он завел старую песню: тревоги, стенания, беспорядочный разбор его жизни и того, как и почему он пугается. Он выложил все до дна, как вычищают рану. Потом пустился в беспорядочные рассуждения о парадоксальной сущности буддизма, который ратует одновременно за сочувствие и безразличие, любовь и уход от мира… «Расскажите мне об истинной проблеме», – прервал его психиатр.

Лоик попросил стакан воды – горло горело, – потом изложил историю с посылкой. Он объяснил свой ужас, опираясь на все психоаналитические клише: Африка, страна отца, земля кастраций и… «Я сказал: об истинной проблеме».

Он залился слезами и заговорил о детях. О Софии. Об угрозе развода. Расцвечивая свою речь новыми рассуждениями о принципах буддизма: сможет ли он ступить на Путь, выбираясь из трясины, затопленной подобными эмоциями? Психиатр не ответил.

Это молчание заставило его наконец разродиться. София права. Он всего лишь бывший алкоголик, бывший героинщик, теперь подсевший на кокаин. Человек, вечно убегающий, нестабильный. Дети не могут на него рассчитывать, это он рассчитывает на них. Он плакал, бушевал и успокоился. Как всегда, выходя из кабинета Лавиня, он чувствовал себя лучше. Ни к какому решению он не пришел, но все высказал, и громко. Уже не так плохо.

Он все еще предавался своим размышлениям, когда заметил двоих мужчин внизу, ниже садов. Они не походили ни на пациентов, ни на санитаров. Еще меньше – на родственников, навещающих больного. Два негра в кожаных куртках, крепких, бандитского вида.

Завязывай со своими дилишками в Конге не то мы его тибе отрежым.

В одну секунду страх вернулся, узлом стянув внутренности. Комбатанты решили с ним покончить. Прямо здесь, на какой-нибудь аллее, ему отрежут язык или, хуже того, кастрируют. Чернокожие уже поднимались по террасам, следуя зигзагам, обозначенным изгородями. Лоик отступил под своды галереи и бросился бежать. Другая дорога, слева, вела к институтским огородам. Он провел там недели, перепахивая грядки, засевая, пропалывая сорняки. Лоик обогнул здание и спустился по тропинке до ухоженных цветников.

В глубине – буки и каштаны. Дальше – высокая старинная ограда. Быстрым шагом он пересек аллеи и дошел до стоящих рядами деревьев. В стене ни трещинки. А чего он ждал? Это же психиатрическая лечебница, а не курортный поселок.

Он уже слышал за спиной, как кожаные куртки касаются изгороди. У него мелькнула абсурдная мысль: документы он оставил в машине; если эти гады его угробят и бросят в Марну, никто не сможет его опознать. Другое соображение, еще более странное: его носовая перегородка была укреплена титановыми пластинами – подарок Серни; отец часто рассказывал, что можно идентифицировать трупы по номерам их кардиостимуляторов, по зубным протезам или грудным имплантам. А его – по пластине.

По его пороку.

* * *

Лоик двинулся вдоль стены, под которой располагался огород. Все ветераны Эскироля знали, что в институте есть подземные галереи. Теперь бо́льшая часть замурована, но через колодцы еще можно выбраться на улицу Сен-Морис. Именно так осуществлялись обмены между дилерами-посетителями и пациентами-лишенцами.

Он обогнул грядку с салатом и выбрался на главную тропинку, уводящую в дубовую рощу. В конце ее находилась будка с инструментами. Ключ всегда лежал слева на окошке. Он схватил его, отпер дверь. Мотыга, казалось, ждала его, как раньше. Он взял ее, зашел за халупу и отыскал чугунную плиту, на которой были выбиты буквы «IDC» (Инспекция каменоломен). Он вставил острие инструмента в центральное отверстие и, используя его как рычаг, приподнял пятидесятикилограммовый диск.

Лоик отбросил мотыгу в заросли и откинул плиту. Трава заглушила звук металла. За его спиной убийцы уже шли по аллее. Слишком поздно, чтобы закрыть проход. Он скользнул в колодец, надеясь, что они не заглянут за будку…

Спустился по ступеням и в несколько секунд добрался до дна. Первая галерея с небольшим наклоном вела к другим, расположенным на тридцать или сорок метров глубже. Еще до того, как оказаться на их уровне, он найдет колодец, чтобы подняться наверх.

Лоик шел быстрым шагом, чувствуя, как над ним смыкаются холод и влажность. С каждым метром становилось все темнее. Он щелкнул выключателем и понял, где находится. Сначала будет огромная пещера в форме креста, потом свод из разных материалов: песчаник, скальная порода, известковый раствор…

Он побежал. Электрические лампочки указывали ему путь. Новый зал, множество галерей. Выбрать самую широкую – ту, которая в свое время была предназначена для тележек, груженных камнем.

Земляной пол сменился бетоном. На стенах – мрачные граффити, оставленные либо рабочими, вкалывающими до полного изнеможения, либо пациентами, пустившимися в бега. Лоик все еще бежал, когда ему показалось, что он различает шаги позади. Он остановился и постарался прикинуть разделяющую их дистанцию. Невозможно: звук рикошетом отлетал от стен, а все его чувства словно оцепенели под воздействием страха, таблеток, безумия.

Он ошибся: отзвук не шагов, а дождя. Гроза долго собиралась и вот разразилась. В этот момент он увидел нарисованную на стене шкалу, позволяющую измерить уровень воды. Эта деталь напомнила ему, что подземный лабиринт окружен грунтовыми водами, напор которых подчиняется колебаниям уровня Марны. В случаях паводка или мощных ливней галереи затапливало до самого потолка.

Лоик снова перешел на бег. Ближайший колодец наверняка уже недалеко. Любая лестница – и он опять окажется в мире людей. Но шум нарастал, словно надвигаясь на него. Звуковая галлюцинация? Он продолжил путь. На память пришли легенды. Психи, которые сбежали и не сумели укрыться от бушующих вод. Бедолаги, которые утонули здесь и чьи растворившиеся кости, можно сказать, текут из водопроводного крана.

Он наддал. Все пропало. Кинулся в другую сторону, не зная, движется ли он к спасению или к собственной смерти.

Снова пещера в форме креста. Напротив него – три прохода. Он выбрал один наудачу, метнулся туда, по-прежнему не представляя, удаляется ли он от опасности или ошалело мчится ей навстречу. Пропитанный запахом мокрых камней и селитры, он сейчас сгниет, он…

Лицо его уткнулось в грязь. Стоило ему приподняться, в затылок уперся ствол.

– Кончен бал, птичка моя.

В его поле зрения возник негр, пока Лоик, стоя на коленях, пытался перевести дыхание. Как жаль, последним, что ему суждено увидеть на земле, будет эта мерзкая рожа. Плохая карма.

Он закрыл глаза и, дабы облегчить свой переход в промежуточный мир, сложил руки и начал читать одну из молитв «БардоТодол», тибетской Книги мертвых:

– О будды и бодхисатвы в десяти направлениях, вы, кто есть сочувствие…

Негр захохотал, к нему присоединился второй, стоящий за спиной Лоика. Столько лет искать Путь, столько усилий в поисках абсолюта, чтобы умереть в подземелье, у ног этих двух козлов. Плохая карма.

Прозвучал короткий щелчок. Лоик подумал, что это затвор оружия, но последовавшее за ним звяканье не вписывалось в картину.

Он открыл глаза и с изумлением обнаружил у себя на запястьях наручники.

– Кто… кто вы?

– А по-твоему?

Второй рылся в его карманах. И достал оттуда увесистый пакетик кокаина.

– Полиция мы, папаша! – проорал ему в ухо негр. – Наркополиция! – Он с улыбкой рассматривал пакетик. – Блин, да тут как минимум грамм десять. Загремишь по полной. С этого момента ты…

– Но… вы оба черные?

– А ты что думал, кретин? Что в полиции «один белый, другой черный»? За кого ты нас держишь? Мы тебе что, два веселых гуся?

34

– У вас очень своеобразная манера вести расследование, старина. Я уж и не говорю о замедленных темпах!

– Дело оказалось более сложным, чем думали поначалу.

Восклицание полковника отдалось щелчком в трубке:

– Но это же вы сами все усложняете! Вы вызываете на Сирлинг армаду техников, чтобы сделать работу, которая уже была сделана, а потом исчезаете на оставшиеся полдня. И никто не может с вами связаться!

– Я возвращаюсь на базу.

– Вы меня успокоили, – парировал Винк, – завтра утром мы официально объявим прессе о смерти Савири. Надеюсь, вы выяснили что-то новое.

Эрван контратаковал:

– Молитесь лучше, чтобы его родители не высказались раньше вас. Кажется, никто им не сообщил, какой оборот принимает расследование.

– Но это же вы должны были держать их в курсе!

Полицейский не ответил, позволив распекать себя и дальше, пока машина катилась вдоль побережья. Береговая линия извивалась зеленой змеей, чередуя серые и синие пятна. Иногда она ныряла в крутые разломы. А иногда выписывала длинные петли, за тысячелетия отполированные волнами. Весь пейзаж был, точно резцом, высечен прибоем. Аршамбо свернул вправо, от моря. Теперь Эрван восхищенно смотрел на небо, не менее минеральное: тучи с мраморными разводами черноты, осыпавшиеся в лучах света грифельные карьеры, серебряные рудники, выплескивающие мерцающий металл. Скалы внизу казались еще более выскобленными – мертвенная бледность костей, забытых на долгие века.

Эрван осознал, что полковник Винк повесил трубку. И тут же позвонил Верни. Жандарм связался наконец с Савири и нашел их «странными».

– В каком смысле странными?

– Угрожающе странными.

Подполковник на данный момент корпел над итоговым отчетом для заместителя прокурора ввиду ее завтрашнего выступления перед журналистами. Сводился он к нескольким строкам: поездка на Сирлинг ничего не дала – ни отпечатков, ни результатов ДНК; в комнате Виссы тоже ничего; остальное сводится к абсолютному нулю – телефонные данные, осмотр близлежащей местности, передвижения кораблей и машин…

– А Бранелек?

– Никаких новостей. Похоже, еще возится с компом парнишки.

Оставалась сегодняшняя находка.

– А перстень?

– Техники говорят, что он провалялся в воде больше тридцати шести часов, а значит, принадлежит убийце. Но сама вещица вполне заурядная. Безделушка для туристов, каких полно на бретонских рынках.

– Никаких органических частиц?

– Нет. Вода и соль здорово промыли кольцо.

Эрван подумал о Бретани, об отце, о его вранье. По сторонам шоссе, как черные узоры на зеленой ленте, мелькали придорожные кресты.

– А это что такое?

Вопрос был адресован Аршамбо. Полицейский заметил метрах в трехстах над крестами группу людей в форме, бегущих цепочкой с ружьями в руках и рюкзаками за спиной. В камуфляжных касках и одежде, они были почти неразличимы на фоне ланд.

– Они снова приступили к тренировкам.

– Напоминаю, – бросил Эрван, обращаясь к Верни, прежде чем повесить трубку, – я приказал, чтобы все сидели в своих комнатах!

Аршамбо промолчал: осторожный нейтралитет.

– Это первогодки?

Жандарм прищурился за стеклами очков:

– Нет. Старики. Группу ведет Горс. Они возвращаются на базу. Там бинокль в бардачке.

Эрван достал его. Дылда был прав: Горс бежал во главе, с разрисованным бурыми полосами лицом и каской, перечеркивающей лоб. Такой вид, будто он выскочил из видеоигры. Остальные члены группы были ему под стать: около двадцати парней, изгвазданных в грязи.

– Прибавьте ходу, – велел Эрван, опуская бинокль. – Я хочу приехать раньше их.

35

Эрван открыл дверь в свою комнату, быстро прошел в ванную и тут же вышел с полотенцем и несессером с туалетными принадлежностями под мышкой. Собрал сменную одежду и торопливо спустился.

Душевые были расположены на первом этаже здания. Как только он приблизился к раздевалке, до него донесся шум воды и гул голосов. Что ж, уже неплохо.

Он разделся, запихал свои шмотки в шкафчик. Помещение пропахло грязью и потом. Он взял несессер так, чтобы прикрыть член, повесил полотенце на плечо и направился к душевым. С каждым шагом звяканье по кафелю становилось слышнее.

Он толкнул дверь, и его тут же окатила волна жара. Влажность осела на коже и волей-неволей вовлекла его в общее течение. Кабинки располагались по обе стороны от умывальников. Идеально чистый плиточный пол напоминал покрытие в лабораториях или промышленную скотобойню.

В клубах пара никто еще не заметил присутствия полицейского. Он вытянул шею в направлении боксов и увидел ровно то, что ожидал: все мускулистые тела были покрыты шрамами. Раны, порезы, струпы, едва затянувшаяся плоть.

Когда пилоты поворачивались под струями воды, отметины, казалось, оживали. А если быть более точным, Эрван различал рубцы от сигарет, пулевые раны, электрические ожоги, следы пыток с применением портативного электрогенератора или оголенных проводов…

– Пришел полюбоваться?

Эрван подскочил: позади него стоял голый Бруно Горс в окружении нескольких парней. Их торсы, распаленные жарой, блестели в свете потолочных светильников. Колоссы, вырубленные из красного кирпича.

– А что, уже душ принять нельзя?

Горс толкнул его в кабинку:

– Ты нас за идиотов держишь?

– У меня… проблемы с ванной.

– У тебя действительно проблемы.

Группа сплотилась вокруг вожака. Повсюду по-прежнему лилась и булькала вода.

– А ты, случайно, не один из тех вонючих педиков, который пришел подрочить втихомолку?

– Не мели ерунду, – притворно рассмеялся Эрван.

Он двинулся на выход, но парни заступили дорогу. Мягкий подход не сработал. Жесткий тоже. Он открыл рот, чтобы договориться, но Горс прыгнул, ухватил его за шею, согнув руку борцовским захватом, заставил развернуться вместе с собой и в результате швырнул на центральные раковины.

– Не делай глупостей, Горс, – предупредил Эрван, поднимаясь.

Главный палач приблизился. Его глаза поблескивали в дымке, как булавочные головки. Под кожей можно было различить каждый мускул, каждую вену, каждую кость черепа.

– Я скажу тебе, что мы сейчас сделаем: мы сведем счеты.

– Чего ты хочешь? – решил сблефовать Эрван. – Дуэли?

Горс улыбнулся. Остальные пристально смотрели на Эрвана. Шрамы на их торсах, плечах, ногах и руках слагались в грозные граффити.

Раздался резкий звук. Курсанты расступились. Эрван увидел две пары темных деревянных сабо с кожаными шнурками и железными заостренными мысками.

– Ты хотел узнать, какого рода у нас испытания? – процедил Горс, надевая свою пару. – Ладно, сейчас увидишь.

Ногой он подтолкнул вторую пару к Эрвану. Бойцы расступились: одна часть отошла направо, другая налево, некоторые встали на пороге залитых водой кабинок – как в ложах театра.

Эрван знал, что такое гурен – вид борьбы, которой в Бретани занимались испокон века, – но он никогда не слышал о борьбе ударами сабо. Авторское изобретение К76? Он надел эти штуки – минимум два кило каждая, – потом пригляделся к противнику. Против такого не выстоять. Когда-то Эрван занимался кикбоксингом и французским боксом, но давным-давно бросил…

Он едва успел отскочить, чтобы избежать первого удара ногой. Сабо столкнулось только с паром, а лейтенант, по инерции пролетев вперед, растянулся плашмя, гротескно раскинув руки и ноги. Зрелище получилось комичное, но никто не засмеялся.

Совершенно не ободренный промахом противника, Эрван подумал, что если уж опытный боец свалился после первого удара, то ему самому лучше и ноги не поднимать.

Горс уже вставал с перекошенным от унижения лицом. Эрван занял оборонительную позицию, с грузом на обеих ногах. Тот ударил снова. Он отпрыгнул назад, но пилот предвидел маневр уклонения: он притормозил и ударил с левой ноги. Сабо пронеслось в нескольких миллиметрах от бока Эрвана, которого ухватили то ли за руку, то ли за плечо и вытолкнули на середину ринга.

Кулак Горса врезался ему в нос. Слезы брызнули из глаз, кровь заливала губы. Ослепленный, Эрван попытался молотить воздух руками, но новый удар пришелся по ребрам, следующий в пах, третий в живот. Он сложился пополам, плюясь кровью.

Протер веки и увидел, как сабо летит в его левое колено. Ощущение, что ему отрубили ногу. Он рухнул, боль растеклась по всему телу разом. За надвигающимся черным занавесом он различил, как второй размахивается. В последнюю секунду он избежал удара. Но лучше бы дать ему себя вырубить – чтобы покончить с этим.

Удар по затылку стал ответом на его молитвы. Прикосновение к кафелю мгновенно привело его в сознание. Он различил свое отражение в розовой луже. Интуитивно перекатился на бок. Рядом обрушилось сабо Горса. Эрван теперь лежал на спине. Инстинктивно он поднял голову и одновременно изо всех сил послал правую ногу в противника. Чудо свершилось: того скосило, а остальные бойцы расступились, давая ему упасть. Эрван ощутил царящее здесь безграничное, почти мистическое преклонение перед жестокостью.

Между двумя провалами (Эрван на миллисекунды терял сознание) он потащился к врагу. Вместо того чтобы атаковать, сел и попытался стянуть одно из сабо. Невозможно. Лодыжка так распухла, что сабо зажало ее, точно деревянными тисками.

Горс был уже на ногах. Запах крови витал в помещении, словно его носило паром. Сдерживая вопль, Эрван вырвал ступню из обитой железом оболочки и засунул руку внутрь, как в чистеру.[70] Противник был уже над ним; Эрван изо всех сил выбросил руку вперед. Окованный мысок раздробил голень Горса, тот упал на одно колено, пробормотав что-то, чего Эрван не пожелал расслышать.

По-прежнему сидя, как младенец у себя в манеже, полицейский поправил на руке оружие и ударил снова. Сабо пришлось бойцу в челюсть. Обливающегося кровью Горса отбросило назад, и он ударился затылком об угол кабинки.

Главный палач опять пробормотал какое-то слово. Губы у него раздулись, превратившись в сплошной пузырь, но на этот раз Эрвану пришлось признать, что военный сказал:

– Спасибо.

Эрван встал на четвереньки. С одним сабо на руке, другим на ноге он ринулся в атаку. Он поднимал свою деревянную кувалду, когда Горс разогнул ноги и нанес ему удар в грудь. Эрвану показалось, что ребра вонзились ему в горло.

Вокруг бойцы повторяли тихими голосами:

– Спасибо… Спасибо… Спасибо…

Эрван упал на спину, задницей в воду. Его лицо превратилось в кровавую рану, грудь была раздроблена – он не мог вдохнуть, – руки и ноги тряслись от полученных ударов. У него совершенно вырубилось чувство боли, и в то же время он дрожал, как курица с отрубленной головой.

Горс перешел в наступление. Пока он еще не добрался, Эрван ударил его ногой – той, на которой было сабо, – в левый бок. Укрепленный мысок погрузился в живот и двинулся вверх, как шпора. Горс скрючился. Его рот истекал кровью, рвотой, тягучей слюной. И сквозь это месиво он опять прошептал:

– Спасибо…

Другие подхватили хором:

– Спасибо… Спасибо… Спасибо…

Нанесенный удар показался Эрвану победой, и энергия вернулась, как поток воды в пустыню. В полном отупении полицейский сдернул с себя второе сабо и сунул пальцы внутрь, потом двинулся на руках, клацая своими деревянными перчатками, словно безногий.

Горс подался назад, пытаясь укрыться за собственными кулаками. Эрван рванулся и швырнул его в кабинку, где еще текла вода. Пол сразу стал красным. Противники сцепились врукопашную. Два эмбриона, плавающие в околоплодной жидкости.

Склонившись над ними, остальные по-прежнему скандировали:

– Спасибо… Спасибо… Спасибо…

Эрван отбивался. Горс теперь старался его утопить, заталкивая голову под воду. В глазах темнело. В последнем отчаянном рывке копу удалось освободиться от хватки противника, который упал в кровавую жижу. Он поднял сабо, ударил, промахнулся. Оба снова оказались в воде. Пилот схватил его за уши и начал их выворачивать, чуть ли не отрывая от головы. Эрван больше ничего не чувствовал. Кроме черной пульсации, которая билась под веками: убить, убить, убить…

Он снова приложил мерзавца о стену и бросился на него. Увидел собственные пальцы на горле Горса и понял, что потерял свое оружие – сабо. Ничего, он закончит дело голыми руками.

Он сжал пальцы с единственной силой, что ему оставалась, – силой чистой ярости. У Горса левый глаз заплыл сплошной чернотой – и белок тоже. Его собственный рот заполнял железистый вкус. Кровь насыщала их, переливаясь через край…

С некоторым запозданием он заметил, что вокруг произошли какие-то изменения. Литания изменила звучание. Бинарный ритм превратился в трехчастный. Молитва распадалась, превращаясь в хаос…

Повинуясь абсурдному рефлексу, Эрван выпустил свою добычу и повернулся, навострив уши, вернее, то, что от них оставалось, – жужжащая огненная боль. Бойцы торопливо кидались вперед, в воду, поднимая своего чемпиона.

Горса уносят.

Горс исчезает.

И громовые слоги, которые звучат наконец, отражаясь от кафеля:

– РАЗОЙДИСЬ!

36

– Итак, мы желаем сниматься в кино?

Мишель Пайоль, полных шестидесяти лет, облаченный в клубный пиджак с вензелем и рубашку того голубого цвета, каким бывает приданое для новорожденных, являл силуэт одногорбого верблюда, и зубы ему под стать. Официально он считался директором агентства по связям с прессой в области кино, а на самом деле был суперсутенером для определенного типа парижской фауны, тем, кто специализировался на секс-туризме высокого уровня; арабские эмиры, африканские министры, азиатские финансисты – такова была его отборная клиентура.

Это было все, что смог выудить из своих пресловутых закромов Кевин, он же Кеке, он же «Я всех знаю». Не так уж и плохо: связи Пайоля могли быть полезны для планов Гаэль. Она договорилась со стажером о комиссионных в случае, если встреча окажется перспективной.

Она ответила, хлопая своими длинными ресницами невинной газели:

– Это моя страсть.

– Я могу вам помочь. Свести с нужными людьми.

Гаэль позволила себе легкую улыбку и взяла бокал с водой – главное, никакого шампанского: слишком провинциально. Они сидели в баре «Плаза-Атене», где, к сожалению, ее уже слишком хорошо знали. И где, кстати, она обнаружила двух кретинов, которых отец посадил ей на хвост.

– Вы, кажется, настроены скептически…

– В этом кругу все уверены, что можно протежировать всем, но кино – это целый мир… отдельный, независимый, который движется сам по себе. На самом деле кино все решает само.

Пайоль поднял чашку и отхлебнул кофе. Он заказал ристретто – нечто вроде электрического разряда, что соответствовало его нервозности.

– Я не очень вас понимаю.

– Не важно. Кстати, у меня еще недостаточно опыта, чтобы чему-то учить. Хватит ходить вокруг да около. Вы можете мне помочь, но в иной области.

Пайоль молча потягивал свой кофе. Напряженное лицо свидетельствовало о том, что он настороже. Молчание продлилось несколько секунд.

– У вас есть жених? – спросил он в качестве вступления.

– Нет.

– А вы его ищете?

– Нет.

– Почему?

– Скажем так: у меня пессимистический взгляд на мужчин.

– Почему?

– Именно из-за мужчин.

Пайоль наклонился к ней. У него были длинные руки, вполне подходящие к его зубам. Гаэль подумала о Красной Шапочке и о Волке, который переоделся в бабушку.

– Люди влюбляются, создают семьи! – воскликнул он с фальшивым энтузиазмом.

Приходилось подыгрывать. Он, сводник, защищал брак и очаг. Она, шлюшка, должна переплюнуть его в цинизме и наглости. Это тоже было чем-то вроде кастинга, на котором тестировалась склонность другого к извращению.

– Не в моем окружении, – ответила она.

Пайоль заказал еще один кофе.

– Только не говорите, что вы столько раз наступали на грабли!

– Не я, а мои подружки. Они просто коллекционируют подонков.

– Например? – развеселился он.

– Ну, существует несколько общих схем для тех, кто не желает прочных связей. Тот, кто слишком вас любит, чтобы остаться, и тот, кто вас бросает, потому что вы достойны лучшего. Тот, для кого сегодня «слишком рано», а назавтра уже «слишком поздно». Тот, кто забирает свои подарки в момент расставания. Я могу продолжать до завтрашнего утра. Лжецы, трусы, эгоисты, которые выдумают что угодно, лишь бы трахнуть вас без всяких обязательств. А хуже всего, что большинство из них и кончить толком не могут, так и мучаются на полусогнутом и даже удовольствия не получают…

Яхтсмен веселился вовсю. У Гаэль язык был подвешен куда лучше, чем у обычных «мисс провинция» и прочих недоделанных актрисуль.

– Вашим подругам просто не повезло, – засмеялся он с оттенком сочувствия (у него был звучный баритон. – Существуют же мужчины, которые хотят жениться и завести детей.

– Последняя из моих приятельниц, которая оказалась беременной, сообщила об этом производителю по телефону – настолько боялась его реакции. Когда она вечером вернулась домой, ее пожитки поджидали у двери в мусорных пакетах.

Она в свою очередь придвинулась и ощутила запах «Eau d’Orange verte» от «Эрме». Наверняка он полагал, что этот парфюм добавляет ему индивидуальности, но они все пользовались «Eau d’Orange Verte», начиная с ее отца.

– Может, перейдем к вещам более серьезным? – вернулась она к делу. – Мне нужны контакты. Дайте их мне. Вы получите свою долю.

Пайоль нахмурился. В отдалении пианино наигрывало слащавые аранжировки, коктейли позвякивали в каждом затемненном уголке. Можно было подумать, что сейчас два часа ночи. Это место было настолько же отрезано от внешнего мира, как барокамера.

– К чему вы действительно готовы? – спросил он наконец.

– Почти ко всему, если цена достаточно высокая.

Пайоль улыбнулся и внезапно сменил тон:

– Анал? Двойное проникновение? Секс втроем? Буккакэ? Фистинг?

Она расширила диапазон:

– Можете запихнуть мне хомяка в киску, если плата будет соответствующей.

Сутенер медленно прикрыл глаза, словно производя в уме подсчеты:

– Подойдем к вопросу с другой стороны, если вы позволите так выразиться. Каковы ваши пределы?

– Я не прикасаюсь к кавьяру.[71]

В мире сексуальных извращений слово означало отнюдь не икру, а экскременты. В немецком варианте, Kaviar und Klyster, к этому добавлялась клизма.

– «Золотой дождь»?

– Без проблем.

– Никаких особых аллергий?

– Типа?

– Белые, арабы, косоглазые…

Она улыбнулась:

– Чем больше людей, тем веселей…

Пайоль продолжал прикидывать «спектр» Гаэль:

– Садомазо?

Повисла пауза: она всегда отказывалась заигрывать со страданием. Недопустимо, чтобы ей причиняли боль, и притворяться тоже недопустимо. Откуда у нее этот пунктик, ведь она выделывала вещи и похуже? Суеверный страх: страдание было частью ее личной жизни. Больше того, это сама ткань ее судьбы, ее личности. Посторонним вход воспрещен.

И вдруг она передумала. В конце концов, у нее иная задача. Все средства хороши для достижения цели.

– При условии, что нет никакого риска, – сказала она.

Ключевое слово любителей садомазо: можно делать что угодно и вытерпеть что угодно, лишь бы это было safe.[72] Повреждения только поверхностные, не представляющие опасности. Остановка по первому щелчку пальцами.

– В таком случае можно подумать, – ответил Пайоль.

Гаэль чувствовала, как на нее рушатся долго сдерживаемые силы. Ладони стали мокрыми. Желудочная кислота обжигала внутренности. Впервые она собиралась заключить контракт с дьяволом.

Пайоль обхватил ее своими длинными руками. Запах одеколона теперь смешался с потным душком. Сквозь тонкую пленку цивилизованности прорывалось животное. Если только это был не ее собственный пот…

– Слушай меня внимательно, малышка, – тихо проговорил он своим плотоядным голосом, – если ты готова зайти достаточно далеко, то можно сделать много, много бабок.

Гаэль ответила словами песни группы «Shinedown»: «I’ll Follow You».[73] Она пела, чтобы не слышать собственного голоса, чтобы не сознавать глубины своего падения. Сутенер понял ее по-своему: как еще одно проявление иронии. Нечто циничное и совершенно отстраненное.

– Не против начать завтра вечером?

– Какая программа?

Он хихикнул, доставая мобильник:

– Ты уже слышала о «беспределе»?

37

– Это так вы обзаводитесь друзьями?

Хлопоча, как курица-наседка, Аршамбо промывал раны Эрвана, сбегав предварительно за всем необходимым в медчасть. Именно он чисто интуитивно бросился искать его по школе, а потом прервал банную вечеринку. Ворвавшись в душевую, он вызвал отступление войск. Он никого не задержал и даже не опознал ни одного виновного, но спас парижского полицейского, и, на его взгляд, это было главным.

А сейчас можно было подумать, что он страдал вместо Эрвана. Всякий раз, прикасаясь ваткой к краю раны, он прикусывал губы, чтобы не закричать. Эрван, со своей стороны, не мог бы ни кричать, ни кусать что бы то ни было: его нижняя губа утроилась в объеме.

– Это они его убили, – выдавил он вязким голосом.

Аршамбо замешкался с одним из порезов. Эрван скривился. Офицер сделал ему укол анестетика, но боль не уходила. Он чувствовал, что подсохшая кровь стягивает кожу лица, как морская вода после купания.

– Мы их арестуем?

– У нас ничего нет. Только предположения.

– Ваши предположения здорово кровят, как мне кажется. – У него вырвался мальчишеский смешок.

Эрван отрицательно покачал головой. Он был вялым и расслабленным, но руки продолжали подрагивать.

– Их надо оставить на свободе. Рано или поздно они совершат ошибку.

– А еще раньше они вас прикончат. Я знаю этих парней, они не шутят.

Он перешел к компрессам. Эрван наслаждался передышкой, но вспышки жестокости продолжали сотрясать его череп. Удары сабо. Кабинки, полные крови. Шрамы… За этим зверством стояло присутствие Другого: Ди Греко. В Книге Иова Предвечный спрашивает у Сатаны: «…откуда ты пришел?» И демон отвечает: «…я ходил по земле, и обошел ее…»[74]

В дверь постучали. Бранелек, Человек-на-костылях. Наконец-то…

– Ну?

– Обычный комп юнца, помешанного на авиации.

– Социальные сети?

– У Виссы была куча приятелей в Ле-Мане и несколько товарищей по аэроклубу. Я прочел переписку. Рутина.

Аршамбо, держа зеленоватую марлю, пропитанную физраствором, буркнул Эрвану:

– Не шевелитесь.

– Вы упали? – сыронизировал компьютерщик.

– Ага, в ду́ше. Девчонка есть?

– Официальной нет.

– А как с порно?

– Умеренное потребление. Без фанатизма.

– С каким уклоном?

Бранелек карикатурно отдал честь:

– Гетеро, мой генерал! Море спокойно и все путем!

Аршамбо накладывал повязки.

– Сделайте по минимуму, – посоветовал ему Эрван.

Он прикрыл веки. В прикосновении пластыря к марле было нечто противоречивое. Приятное и погребальное, успокоительное и тревожное. Его лицо замуровывали.

– Это все? – спросил он, поворачиваясь к Бранелеку. – Мы столько часов ждали твоего отчета…

– Нет. Есть кое-что странное.

Эрван снова открыл глаза.

– Одна папка не открывается. Эта штука под замком. Я был уверен, что сумею взломать к сегодняшнему вечеру, но…

– Хочешь, чтоб я вызвал специалистов из Парижа? – задал он провокационный вопрос.

– Да вы что? К завтрашнему утру закончу.

– У тебя есть представление, какой тип программы использован?

– Нет еще. Но что-то мощное. Возможно, программное обеспечение с Востока.

– Это распространенная техника?

– Вовсе нет. Такой тип запаролирования используется скорее в армии, в секретных службах.

– Ну вот! – выдохнул Аршамбо, откладывая свои инструменты с видом хирурга, закончившего пересадку сердца.

Эрван встал и направился к зеркалу в ванной. Нашлепка на правой брови, другая на виске, третья на ухе: он ожидал худшего. Нос распух. Губа разбита. В остальном – кровавые полосы скоро станут поверхностными корочками.

Бранелек продолжал рассуждать о «сверхсложной кодировке» и «военной кибернетике». Эрван подумал о давно отброшенной версии: мотив связан с прошлым Виссы или с другой тайной. Что-то не имеющее отношения ни к посвящению, ни к культу жестокости в К76.

Его коптское происхождение? Текущие события доказывали, что эта община проявляет активность в связи с терроризмом: они выступили продюсерами «Невинности мусульман», богохульного фильма, направленного против пророка Мохаммеда и вызвавшего волнения во всем мусульманском мире.

Висса – террорист? Крот, засланный в военную школу?

Это не выдерживало никакой критики. Эрван вернулся в комнату.

– А по религиозной части что-нибудь заметил?

– Ни черта. Наш друг вроде не был особо религиозен.

Перед глазами полицейского возник крест, вытатуированный на оторванном запястье.

– О’кей. Даю тебе еще одну ночь.

– Слушаюсь, шеф!

Айтишник исчез. Эрван отметил про себя, что с компьютерщиком он сразу перешел на «ты», а со своими тремя подручными до сих пор на «вы». Потом проглотил две таблетки обезболивающего и приготовил кофе. Комната со всеми компьютерами, принтерами, мониторами и нагревателем все больше напоминала их кабинет в Угро. Он подумал о Крипо – тот сможет продержаться без него до завтрашнего дня.

Аршамбо предложил пойти поужинать, но Эрвану есть не хотелось, к тому же и речи не могло быть, чтоб он демонстрировал свои раны в столовой. По правде, он мечтал только рухнуть в постель. Отпустил лейтенанта и устроился за своим ноутбуком. В тишине комнаты он чувствовал себя как в коконе. Болеутоляющее обволокло его. Таблетки начали действовать. Снаружи наступала ночь и опечатывала вечер…

Он больше не думал ни о безумной жестокости в душевой, ни о мерзкой роже Горса (где он? Где ему оказали медицинскую помощь?). Он вновь видел адмирала с паучьими руками, головой призрака и слишком разросшимися костями. Эта школа одержима его духом.

* * *

Интернет, новый поиск по Ди Греко.

К концу часа переходов по ссылкам, выяснения связей и дедуктивных выводов ему удалось воссоздать, хоть и в сильно усеченном виде, искомую биографию. Отец Пьерфранческо, родом из Ломбардии, обосновался во Франции в пятидесятых годах. После многих лет службы на заморских территориях, то есть в бывших колониях, принял французское гражданство и закончил карьеру в качестве пехотного майора в Джибути. Жан-Патрик, родившийся в сорок третьем, вырос на французских заморских территориях: остров Майотта, Французская Гвиана, Гваделупа. После воздушно-морской школы в Рошфоре он в 1967 году окончил Сен-Сир – первым в выпуске. Начиная с этого момента информация о нем становится скудной и разрозненной. Его карьера окутана тенью. Военный стратег? Шпион? Тайный консультант? В восьмидесятых годах он оказывается на посту командующего крупными морскими судами, потом становится советником по кадрам при проведении важнейших операций: он участвовал в войне в Заливе, но выяснить его истинную роль не представлялось возможным.

О его военных заслугах: ни слова.

О его болезни: ни слова.

О его военной философии: ни слова.

Что касается портретного изображения, то Эрвану удалось обнаружить только снимок 1962 года. Красивый девятнадцатилетний юноша с измученным лицом, прямиком сошедший со страниц какой-нибудь новеллы Эдгара Аллана По.

Эрван вспомнил слова Алмейды по поводу античного боевого furor. Несколько страниц в Инете подтверждали информацию медика: Ди Греко стремился укрепить боевой дух своих людей вплоть до умения высвобождать эту высшую ярость, не теряя над ней контроля, – как американские исследователи в Лос-Аламосе укротили атомную энергию. Мечта старого больного человека…

Его мобильник зазвонил: Невё, криминалист-аналитик.

– Это становится действительно странным. – Он сразу приступил к делу.

– Ну-ка объясни, – приказал Эрван, переходя на «ты».

– Я исследовал несколько заостренных наконечников, найденных сегодня утром на острове, вокруг воронки. И обнаружил в них, конечно в микроскопических количествах, мочевину, глюкозу, мочевую кислоту и гормоны.

– Что это такое?

– Слюна. На первый взгляд убийца их сосал, эти острия, если только не заставил сосать жертву…

– Они не были в теле?

– Нет. Их разбросало в момент взрыва. Кстати, на них следы крови группы Виссы.

Обритый череп, изъятие органов, изнасилование палицей… а теперь еще одна безумная деталь. Несмотря на тлетворную атмосферу в «Кэрвереке», все вело к убийце-одиночке, к тайному безумию психопата. Творение Горса?

– Эти острия… думаешь, они от оружия?

– Не знаю. Слишком маленькие осколки.

– А ДНК слюны?

– Не выйдет. Образцы загрязнены.

– Ты получил острия от Клеманта?

– Жду.

– Сообщи мне, когда рассмотришь их поближе.

– И последнее: на дне воронки были также обнаружены частицы зеркала. Или убийца пользовался им, чтобы наносить увечья, или оно нужно было ему самому.

– То есть?

– Чтобы подкраситься, причесаться – откуда мне знать? В этом бункере творилось что-то… невообразимое.

Эрван был согласен, но воздержался от любых комментариев – у копов, как и у всех, действовало правило: чем меньше говоришь, тем умнее выглядишь. Поблагодарив, он отсоединился. И сразу же в руке опять завибрировало. Так недолго и болезнь Паркинсона подхватить.

– Это я.

Падре собственной персоной.

– Я собирался тебе звонить, – сказал Эрван, – я не успел написать отчет о…

– Твой брат задержан.

– Что?

– Этот мудак влип с двенадцатью граммами кокса. Не знаю, кто за этим стоит, но…

Убийца, который крадет органы, сосет орудия пыток, насилует с помощью острого оружия… Рядом с таким безумием закидоны младшего братца-миллионера казались сущим пустяком.

– Ты послал ему адвоката?

– Нет. Ночь в камере ему не повредит.

– И ты так все и оставишь?

Громовый смех. Смех людоеда, который давно не ел.

– Я звоню спросить, знаешь ли ты кого-нибудь в наркополиции?

– Теперь уже нет, но я могу поспрашивать и…

– Брось. Ты должен вернуться.

– Чтобы подтереть задницу брату?

– У меня дурное предчувствие: возвращайся.

– Я должен закрыть это дело.

– А на каком ты этапе, если по правде?

– Про неуставные отношения можно забыть. И даже про мою теорию линчевания. Тут натуральный маньяк. Без сомнения, один из самых страшных убийц начала века.

– Что еще за болтовня? Ты коп или журналист? Твою мать, займись уликами и найди говнюка!

– Дай мне эту ночь.

– Когда я завтра утром позвоню, чтобы ты уже катил по шоссе.

38

Эрван дал отбой и посмотрел на мобильник в ладони. В отличие от Старика, он знал, кто стоит за наездом наркополиции.

Он по памяти набрал номер и сказал без предисловий:

– Что ты творишь с Лоиком?

– Я тебя предупредила.

– Ты разрушаешь семью.

– Отличная шутка.

По телефону София много теряла в своей привлекательности: у нее был пронзительный, слишком резкий голос.

– Не знаю, чего ты добиваешься, но детям нужны оба родителя.

– Прибереги свои речи для суда, – сухо посоветовала она. – Все ваши разговоры немногого будут стоить рядом с моим досье. Ведь так у вас, полицейских, говорят, верно? «Факты, и только факты».

Он невольно восхитился ее самоуверенностью: она действительно могла потягаться с Морванами.

– Почему бы вам не договориться? Не отказаться пока от развода? Вы подумаете и…

Она расхохоталась:

– Вы всегда считали себя самыми крутыми, но закон один для всех, и Итальянка вам это докажет.

– Ты могла бы поделить с Лоиком…

– Нет. Мне нужно постановление по всей форме.

Он мысленно проверил свои аргументы: импровизированная защитительная речь.

– В любом случае после двух лет раздельного проживания ты получишь развод вследствие окончательного разрыва супружеских связей.

– Ты неплохо осведомлен.

– Ваше расставание всех уже измотало.

– Ты хочешь сказать: тебя и твоего отца.

– Не важно. Вы разошлись уже год назад, еще один год, и…

– Слишком долго. Все это время мои дети болтаются между двумя домами и половину времени живут без всяких правил и режима.

– Ты сгущаешь краски. Есть ведь не только Лоик. Есть еще Мэгги, Гаэль…

– Полусумасшедшая хиппи и…

– Замолчи!

Она сделала многозначительную паузу. Он слышал, как она затягивается сигаретой, и представлял себе ее лицо за голубоватыми завитками дыма.

– На что конкретно ты рассчитываешь с наркополицией? – снова заговорил он.

– Если Лоик подпишет соглашение на моих условиях, я не буду упоминать об его аресте.

– Это задержание!

– По словам моего адвоката, с двенадцатью граммами в кармане ему могут предъявить обвинение в незаконной торговле и хранении с отягчающими.

– Ты тоже неплохо осведомлена. А если он откажется?

– Я сошлюсь на серьезное правонарушение.

– А какая разница между одним и другим? Ты в любом случае в выигрыше.

– Если он согласится, то сможет регулярно видеться с детьми. Если мы предстанем перед судом с правонарушением, он их больше не увидит: наркодилеру детей не доверят.

Он попытался сглотнуть. Желчь разъедала пищевод.

– А почему мы должны тебе верить?

– Во-первых, потому, что у вас нет выбора. А еще потому, что я тоже считаю, что детям нужен отец.

– Я поговорю с Лоиком.

– Ты должен был это сделать, когда я просила.

– Тебя не смущает, что ты действуешь как шантажист?

Снова смех.

– Макиавелли, а он был одним из наших, сказал: следует приспосабливаться к врагу. Лоик слабое существо, но его отец опасный человек, от которого мне требуется защита.

Куда опаснее, чем ты думаешь… Если она продолжит в таком духе, то он вполне способен ее заказать. Правда, ее жизнь отлично застрахована: Морван хотел, чтобы его внуки росли рядом с матерью.

Внезапно Эрвана охватила чудовищная усталость: пусть сами разбираются, оба папаши, итальянская ведьма и обдолбанный буддист… Между прочим, с какой стати возражать против развода? Лоик, несмотря на свои благие намерения, был паршивым отцом. Что до Старика, то вообще непонятно, почему официальное признание этого расставания так выводит его из себя. Он всегда терпеть не мог Софию и ненавидел флорентийского жестянщика.

Эрван собирался повесить трубку, когда она предложила:

– Может, поужинаем вместе, когда вернешься?

– Зачем? – опасливо спросил он.

Она опять рассмеялась, на этот раз искренне и озорно. В таких случаях голос у нее понижался на несколько октав и в нем внезапно появлялись хриплые призвуки итальянских песен.

– Обычно я пользуюсь бо́льшим успехом.

– Извини, конечно поужинаем.

– Когда?

– Через несколько дней, – отважился он.

– Позвони мне, когда надумаешь. А я спрошу у моей адвокатессы, имею ли я право с тобой разговаривать.

Она повесила трубку, прежде чем он успел сообразить, шутит она или нет. Взволнованный, он убрал сотовый в карман и снова погрузился в изыскания. Он уже собирался щелкнуть по строчке с адмиральскими кораблями, когда какой-то шум заставил его повернуть голову к окну.

– Черт!

Снаружи, цепляясь за оконную раму, на него смотрел человек. Эрван схватил пистолет, кинулся к окну и попытался открыть створку. Не получалось. Добрых пять секунд, чтобы понять, как действует оконный затвор, и разблокировать наконец ручку.

Тот спрыгнул на землю и припустил в сторону плаца. Эрван прикинул высоту: не меньше трех метров. Еще один молодецкий подвиг.

Он вложил пистолет в кобуру, выбрался на карниз и встал на водосточный желоб: ничего невозможного, но после корриды в душевой… он прыгнул, максимально сгруппировавшись, приземлился на газоне, перекувырнулся и с трудом встал на ноги. Болело все. Если точнее, не было ни одного места в теле, которое бы не болело.

Кто этот парень?

Сначала бег. Ответ в конце.

39

У ночи пересохло в горле.

В ландах не осталось и следа воды или влажности. Небо, воздух и земля, казалось, сейчас расколются, как стекло.

Эрван ни разу не выходил за периметр зданий. Между двумя постройками он обнаружил абсолютно плоский пейзаж, который днем наверняка предоставлял идеальный обзор до самого моря. Беглец выделялся как черное пламя в свете прожекторов.

Эрван не сокращал расстояние, наоборот, он его увеличивал. Но он был уверен в своем методе. У его добычи не было иного выхода, кроме как нестись по прямой. Рано или поздно он устанет, и Эрван его поймает. Пусть он бросил заниматься боевыми искусствами, зато усердно бегал, и на этот раз он себя поиметь не позволит.

Он покинул охраняемую зону через ангары, как уходят с рейда в порту, и неожиданно ночь проявила свою истинную сущность. Жестокий ветер, вырвавшись с морского простора, едва не сбил его с ног. Он восстановил равновесие и пустился дальше. Беглец по-прежнему удалялся, борясь со шквальными порывами, прыгая то вправо, то влево и выматываясь на бегу. Он был одет в военный комбинезон и черный анорак: человек с базы.

Эрван вошел в свой ритм. Он продвигался вперед, развернувшись на три четверти к ветру, разрывая ночь, как нож взрезает ткань палатки. Болевые точки пробудились, но их, казалось, растворял жар его тела.

Их отделяло друг от друга метров триста. Он по-прежнему не ускорялся: доверял обстановке. Справа и слева самолеты подрагивали под своими чехлами. Невидимые тросы и крюки непрерывно позвякивали, как фалы парусников, что звенят в портах.

Плац. Никаких прожекторов, только дежурные лампы, воткнутые в газон. Шпион подавал признаки усталости. Эрван увеличил длину шага. Ветер не тормозил его, а придавал сил. Эрван поглощал его порывы, пил их свежесть.

Беглец был в двухстах метрах. Теперь они бежали в гнетущей тишине. Ангары и самолеты остались далеко позади. С ними был только ревущий ветер, небо, испускающее радужные маслянистые полосы, вроде северного сияния, и их шаги, бьющие в бетон, – тап-тап-тап-тап…

Сто метров. Перед Эрваном маячил затылок и стрижка ежиком. Никакой возможности опознать его. Пятьдесят метров. Он закрылся от внешнего мира и перешел в спурт.

Тридцать метров… двадцать метров…

– СТОЙ!

Эрван инстинктивно развернулся, не останавливаясь, пытаясь различить голос в темноте. Солдат выпрыгнул из траншеи с «фамасом»[75] в руке. База «Кэрверек» находилась под военной охраной. Как он мог забыть об этом?

Он невольно замедлил бег. Фатальная ошибка. Беглец припустил еще быстрее, растворяясь в темноте. Полицейский хотел прокричать что-то, но не хватило дыхания. Он согнулся пополам, упершись руками в колени и выплевывая стон. Каждая секунда увеличивала разрыв между ним и беглецом. Раздался звук высокочастотного радио: охранник опустил глаза на свой пояс.

Не раздумывая, Эрван рванулся вперед изо всех сил.

– СТОЯТЬ! СТОЯТЬ, ИЛИ Я СТРЕЛЯЮ!

Грохот шагов, передвижения вокруг него. Сирены, звук моторов. Тревога объявлена. Он по-прежнему бежал. В пустоте ночи раздался выстрел. Приказ остановиться:

– СТОЙ!

Он попытался ускориться. Невозможно. Он ощущал, словно стену, предел своих сил. Еще несколько шагов, и он рухнет на асфальт. Новые выстрелы. Солдаты рассаживались по машинам. Суета, громкие команды по всей полосе. Он набрал скорость – страх самый мощный стимулятор.

Оказавшись в лесу, он невольно сбросил ход. Все тело было сожжено молочной кислотой. Адреналин бурлил в крови. Сквозь слезы ему казалось, что деревья меняют форму, темнота текла между стволами, как деготь. Сзади надвигалась кавалерия. Он сказал себе, что все кончено, но лес уже расступался, оказавшись лишь узкой полоской перед пляжем.

Песчаные насыпи, за ними грохот прибоя. Добыча была рядом. Слегка воспрянув духом, он вскарабкался на дюну и обнаружил, что начался прилив. Волны накатывались и разбивались всего в нескольких десятках метров перед ним.

Никого. За спиной – предупредительные крики. Эрван упал на колени, когда белая вспышка разорвала небо. Снаряд. Нет, осветительная ракета. Патруль приближался к пляжу и освещал зону.

Он обвел берег взглядом. В двухстах метрах слева виднелся беглец. Эрван поднялся и двинулся к нему, хотя вокруг уже с шипением падали искры.

Пятьдесят метров. Темнота возвращалась. Тридцать метров. Беглец спотыкался, как пьяный, то спускаясь к волнам, то выбираясь обратно на пляж. Все время на грани падения. Десять метров. Эрван бросился и припечатал его к земле. Оба покатились в пену прибоя. Он ухватил его за ворот и перевернул.

– Кто ты? – проревел он.

Никакого ответа. Он не видел лица, скрытого в тени. Волны подбирались к ним и лизали тела. Ветер нес запах серы.

– КТО ТЫ?

Эрван заносил кулак, когда взвилась новая ракета. Под вспышкой он узнал это лицо: где-то он его уже видел, но совершенно не мог вспомнить, где именно.

– Откуда ты?

– Меня зовут Фразье. Я с «Шарля де Голля»!

Один из тех, с кем он столкнулся на авианосце в коридорах, залитых красным светом.

– Почему ты за мной шпионишь?

От белого костра в небе по пляжу шла рябь. Эрван с такой силой вцепился в ворот моряка, что чуть того не придушил. Солдаты выскакивали сразу со всех сторон. Оставалось всего несколько секунд, чтобы вытянуть из него хоть слово.

– Говори, мать твою!

– В ночь пятницы… я кое-что видел…

– Где? На «Шарле де Голле»?

Новая ракета взорвалась.

– ГОВОРИ!

– Кое-кто вышел в море… На ETRACO…

– КТО?

Вспышка отразилась в зрачках парня. Эрван видел, как дрожат его губы. Позади него вода покраснела и стала похожа на кипящий металл.

– ОСТАВЬ ЕГО И ПОДНИМИ РУКИ!

– Кто вышел в море? КТО?

– ОСТАВЬ ЕГО, ИЛИ БУДЕМ СТРЕЛЯТЬ!

Полицейский поднял руки. Все пропало. На гребне дюны шеренга солдат держала его на мушке, выделяясь на фоне ослепленных серой сосен.

В этот момент Фразье выпрямился и схватил его за воротник.

– Ди Греко, – выдохнул он ему в ухо. – Ди Греко отправился на берег в ту ночь!

40

Бар назывался «В сторону Вама».[76]

Он начал свои поиски ближе к вечеру. Расспрашивал портье, барменов, угрожал хозяевам, вырывал обещания: если кто заметит этой ночью Гаэль, пусть немедленно ему позвонит. Потом продолжил с консьержами роскошных гостиниц, посетил клубы, где устраивали групповухи, и мрачные бары правобережья – но они еще не открылись.

Никто не видел его дочь. Ни у кого не было ни грана информации. Или никто не хотел ему говорить.

Может, ему уже не хватало ловкости или убедительности. Именно это он и твердил себе всякий раз успокоения ради, усаживаясь за руль «фольксвагена-гольф», который позаимствовал на штрафной стоянке в Баларе. Метод Куэ: убедить себя, что Гаэль где-то развлекается и просто хочет от него это скрыть.

Тот факт, что она исчезла, сам по себе тревожным не был, – в конце концов, она совершеннолетняя и устраивала ему еще и не такое. Беспокоило другое: что она ускользнула от его ищеек. Морван знал свою дочь: ее не смущало, что за ней следят, напротив, мысль, что отец будет в курсе ее выходок, должна была ей нравиться. Самым большим его страхом было то, что она могла ввязаться в дерьмо, которое не сумеет контролировать. Проституция могла завершиться удачным браком, но и местом на кладбище.

Благодаря парням из внутренней безопасности у него было достаточно отчетливое представление о ежедневном времяпрепровождении Гаэль. Профессионалкой она вовсе не была. Торговала собой в одиночку, нерегулярно и всегда во имя своей мечты. Все ее партнеры были в той или иной степени связаны с кино. Или с большими деньгами – что в принципе одно и то же.

Если до завтрашнего утра он ничего не найдет, то объявит большие маневры с привлечением тех средств, которые ему обеспечивал его статус. Но это все равно что кричать на всех перекрестках: «Моя дочь шлюха». Или же: «Я не хозяин в собственном доме». А уж если занимаешься безопасностью, начинать надо с себя.

Устроившись в баре, он поднял глаза и оглядел окружавшее его темное полупустое пространство – сама мысль, что можно засадить себя сюда на всю ночь, чтобы развлечься, казалась ему совершенно непостижимой. Он заплатил за свою воду и пошел к выходу.

Направляясь к машине, он перебрал в уме остальные заботы. Он соврал Эрвану: перстня у него больше нет. То ли он потерял его в прошлом месяце, то ли его украли. Зачем? Чтобы подкинуть на место преступления?

Эта история с «Кэрвереком» приобретала странный оборот. Сначала звонок от Ди Греко. Уже много лет он не видел адмирала, с его вытянутым угловатым черепом. Вообще-то, следовало послать подальше эту поганую жердь, но он решил поступить прямо противоположным образом и поручил дело собственному сыну. Подумал, что подвернулся прекрасный случай отослать Эрвана в момент самоубийства Маро. Неужели впервые в жизни инстинкт его подвел?

Теперь расследование приобретало личный характер. Удар был нанесен через старинного партнера, что вынудило его вмешаться, пусть и не впрямую, а уж когда на месте преступления обнаружился компрометирующий его самого предмет… Коварные замыслы?

Он и километра не проехал, как в голову пришли новые аргументы, питающие его паранойю. Сначала книга, которая грозила раскрыть его прошлое, потом смерть Нсеко – а это, что ни говори, изменит расклад в Катанге. А теперь еще история со скупкой акций «Колтано» или вообще непонятно с чем… Не говоря уж о послании, полученном Лоиком. Завтра же нужно еще раз наведаться к Люзеко: мужик с шиной на шее наверняка что-то разведал…

Он начал задаваться вопросом, а не связаны ли между собой все эти события? И не дирижирует ли ими человек или группа, решившая с ним покончить? Кто именно? У него столько врагов…

Размышления за рулем рефлекторно привели его в родную дыру: площадь Бово, МВД. Закончить ночь в кабинете, а с утра начать по новой? Нет. Он должен продолжить поиски, но сперва нужно поесть. Он направился к отелю «Бристоль» в нескольких сотнях метров от министерства.

Портье, готовый отогнать машину. Ключи. Стеклянный тамбур. Когда он проходил через холл, консьерж попытался спрятаться за своей стойкой. Морван вспомнил, что наехал на него несколькими часами раньше. Дружески помахал ему рукой: воинственное настроение его покинуло.

Он зашел в зал ресторана, где уборщицы уже орудовали пылесосами, проследовал на кухню. Кое-кто из поварят узнал его и поздоровался. Он уселся за столик в глубине – стойка из нержавейки, предназначенная исключительно для близких друзей шефа.

Ему подали клубный сэндвич с лососиной – любимое блюдо, – хотя он не произнес ни слова, и воду. Один вид бутылки напомнил об антидепрессантах. Он их принял сегодня вечером или нет? Депрессия и амнезия – и впрямь пора на покой…

Сейчас его мысли занимал развод Лоика. Он не мог допустить такой перспективы. Из личных, тайных соображений, но еще и потому, что мысль о распаде семьи была для него невыносима. В определенном смысле это единственное, что он построил, и успешно, если не считать единодушной ненависти, которую он из самозащиты внушал всем окружающим. Развод? И речи быть не может. Он еще не потерял надежды договориться с Ледяной Девой, но торг будет тяжелым.

Смакуя сэндвич, он погрузился в задумчивость, устремив глаза в пустоту, пока повара убирали свою утварь. Счастливые вечера, выбранные навскидку. Когда Эрван, интерн полицейской школы в Канн-Эклюз, находил время заехать на импровизированный ужин на авеню Мессины. Когда Лоик, еще подросток, ходил по дому, сияя своей сверхъестественной красотой и даже не отдавая себе отчета в собственной уникальности (на самом деле сын уже тогда был алкоголиком, а он, Морван-старший, оказался слепцом). Когда Гаэль, еще не скинувшая вес до патологического уровня, в махровой пижамке, сидела вместе с братьями у телевизора, получив разрешение лечь попозже.

Зубчатые колеса памяти заело, и они застопорились на этой картинке: Гаэль, укрытая от зла. Несколькими годами позже она превратилась в нечто неузнаваемое: чудовищно худая, похожая на гигантское насекомое из фильма ужасов.

Морван отодвинул тарелку. Гаэль всегда оставалась загадкой. И этой ночью он оказался не способен отыскать ее следы. Он подписал счет – в отеле ему был открыт кредит – и направился в туалет навести красоту. Час ночи. Он сунул лицо под струю и постарался разгладить пиджак и брюки – костюм был измят, как бумажный носовой платок после дрочки. В зеркале он подарил себе улыбку, как подают купюру бомжу.

Ладно, труба зовет.

41

Вот уже час Эрван пытался выжить.

Вместо вертолета ему удалось добыть «харрикейн» – судно из серии «Зодиаков», тоже черное, одиннадцати метров в длину, с брюхом из высокопрочного пластика и прорезиненным корпусом. Один из пресловутых ETRACO для морских коммандос. «Шестьсот лошадиных сил!» – гордо объявил Аршамбо, стоя за штурвалом. Ле Ган выступал в роли штурмана, сосредоточенно вглядываясь в загруженный на борт радар и GPS. Верни старательно ему подражал.

«Вам придется держаться, – предупредил Дылда, когда они отплывали, – прогноз не очень хороший!» Вот удивил… Крупная зыбь тут же подхватила их и затащила в темное морское нутро. Нутро забитое, вздувшееся, таящее в своем чреве яростную жизнь. Сила материнская и в то же время пагубная, злобная, разрушительная. Медея, готовая их пожрать…

Эрван расположился ближе к корме, в спасательном жилете, держась за поручни своего седлообразного сиденья и на три четверти развернувшись к волнам. Из соображений безопасности его к этому сиденью пристегнули. После драки в душевой и забега на плацу он совсем выдохся.

Прямо перед ним вцепился в штурвал Аршамбо. Браслет на его запястье, снабженный автоматическим выключателем, был подсоединен к командному пункту на берегу. Если он упадет в воду, мотор сразу заглохнет, что помешает «Зодиаку» самостоятельно добраться до Англии.

– Вам не лучше? – поинтересовался через плечо Ле Ган.

Здесь Омар казался благожелательней, чем на земле. Снисходительность победителя, без всяких сомнений. Эрван наклонился вперед, чтобы блевануть. Опять не получилось. За надувным бортом он ощутил смрадный запах моря, перенасыщенный солью. Он принял антигистаминный препарат от морской болезни – никакого результата, кроме неожиданного: ему говорили, что такого рода медикаменты могут действовать возбуждающе; он же чувствовал неодолимую сонливость, усиленную болеутоляющими, которые проглотил перед уходом.

И тем не менее он попытался проанализировать новые факты. Как только на базе все успокоилось, он принес официальные извинения за нарушение комендантского часа, который сам же и установил. Полковник Винк выказал полное понимание и разрешил продолжить допрос Патрика Фразье, «неожиданного свидетеля», который и послужил причиной ночного родео. Морскому офицеру добавить было нечего: он видел, как в ночь с пятницы на субботу, около двадцати одного часа, адмирал Ди Греко погрузился на ETRACO и направился к берегу. Старый человек поступил не так, как ему полагалось по статусу – да и по состоянию здоровья: ему следовало вызвать рулевого и подписать кучу бумаг. Он же улизнул втихаря, через отсек с выходом в море, где было полно свободных плавсредств. По словам Фразье, как моряк Ди Греко не имел себе равных и, несмотря на физическую немощь, вполне был способен добраться до берега в одиночку.

Почему парень не доложил раньше? Зачем ему понадобился этот ночной визит и нелепое бегство? Ответ был заключен в самом вопросе: после нескольких дней колебаний и раздумий Фразье решил заговорить, но хотел сделать это как можно незаметней. И даже при таком условии в последний момент сдрейфил – никому не дано безнаказанно выступать против Командора.

Особенно высокая волна вывела Эрвана из размышлений. Сердце опять подступило к горлу. Перед ним так и предстала картина, как он выблевывает его себе под ноги, а потом смотрит, как оно бьется, вроде задыхающейся рыбы. Чтобы отогнать видение, он поднял голову и увидел вокруг себя кошмарное зрелище. Под струями дождя черные волны вздымались теперь, как скалы, в ритме гигантского дыхания, готовые обрушиться и поглотить их.

Он снова опустил глаза, сжал зубы и сосредоточился на своих мыслях. Что за срочные дела были у Ди Греко на берегу в ту ночь? Связана ли его вылазка со смертью Виссы? Или с посвящением? Был ли адмирал заказчиком убийства? Или же, наоборот, хотел успокоить свое слишком разгорячившееся воинство? Когда он вернулся на авианосец? Накопилось немало вопросов, которые полицейский хотел задать его милости лично.

Этот поспешный отъезд казался не лучшей идеей. Во-первых, метеоусловия были, как принято выражаться, «неблагоприятными». К тому же вызвать адмирала на берег – и не в «Кэрверек», а в жандармерию, – а не схлестнуться с ним лишний раз на его территории было бы стратегически разумней. Эрван выбрал другую тактику: неожиданность. Они никого не предупредили о своем прибытии – и теперь оставалось надеяться, что их примут на борт.

Свирепая волна прервала размышления. Пенная вода заполнила ETRACO, словно таз. Верни одним движением высвободился и проверил аварийный слив – трубу у надувного борта, позволяющую в несколько секунд сбросить воду. Минутой позже он был снова пристегнут к своему седлообразному сиденью.

С виноватым удовлетворением Эрван констатировал, что его сподвижникам тоже приходится несладко. Напичканные таблетками от морской болезни, в мешающих двигаться флуоресцентных спасательных жилетах и очках для ныряния – категорическое требование Аршамбо, – они все сидели с зеленоватым лицом.

Новая волна. Эрвана охватила дремота. Его болтало, качало, окатывало водой, и он постоянно терял сознание, то ли из-за моря, то ли из-за бури. Пальцы, намертво вцепившиеся в поручень, больше ему не принадлежали.

Голос вернул его к реальности.

Невозможно было разобрать, кто именно кричит, но ему удалось различить имя: Верни. Он наконец оценил ситуацию: жандарм исчез. Покинув свое место, чтобы вычерпать воду, он упал за борт.

Пока Эрван пытался встать, Аршамбо уже менял курс, крича:

– Никому не отстегиваться!

Ле Ган склонился над экраном GPS, загораживая его двумя ладонями, чтобы лучше видеть. Эрван вспомнил, что спасательные жилеты оснащены маячками, – оставалось надеяться, что у Верни хватит присутствия духа, чтобы его включить. В нагрудник была также встроена мигалка.

Резко заложив штурвал, Аршамбо сумел развернуться. Каждый, протирая очки, старался что-то рассмотреть. Вдруг метрах в пятидесяти среди кипящих провалов мелькнул огонек мигалки. Кардиостимулятор, бьющийся в чудовищной грудной клетке. Аршамбо направил судно ближе и встал носом к ветру. Держась на поверхности, в пене, Верни барахтался в своем жилете, борясь с весом собственного тела, увлекающим его на дно.

Пока Эрван соображал, что же сейчас должно произойти, Ле Ган отстегнул пояс, снял спасательный жилет и всю одежду: под ней был гидрокостюм. В следующую секунду он уже нацепил маску, ласты и обвязал вокруг талии другой пояс. В это мгновение у Эрвана мелькнул вопрос: как он собирается вести расследование в этом мире, о котором совершенно ничего не знает?

Ле Ган нырнул, связанный с «Зодиаком» тросом – «концом» на морском языке. Голос Аршамбо стал различим. Но не слова, только голос. Горловой крик, повторяющий раз за разом одни и те же два слога, пока сам он, вцепившись в штурвал и рукоять мотора, практически лежа на животе, пытался удержать на месте ETRACO:

– Конец!

Эрван наконец понял. В свою очередь отстегнувшись, он пополз вдоль борта и добрался до форштевня. Сквозь дождь и водяную пыль он различил конец, хлещущий по палубе: он был намотан на барабан. Неловко передвигаясь, он встал позади устройства, уперся ногами в днище, ухватил рукоятки с обеих сторон и стал ждать сигнала капитана.

Аршамбо по-прежнему маневрировал, удерживая судно на поверхности, чтобы оно не наполнилось водой. Моторы ревели, надсаживались, свистели. Винт перелопачивал окружающую муть. Лейтенант поднял руку: Ле Ган подобрал Верни. Эрван повернул рукоятки, борясь с собственной болью.

Вскоре он их увидел: привязанные друг к другу, оба терпящих бедствие были всего в нескольких метрах, то появляясь, то исчезая по воле волн, играя в прятки между гребнями. Эрван начал крутить рукоятки быстрее.

Наконец они показались над бортом и вцепились в ремни для переноски – вопя что-то нечленораздельное. Несколько секунд замешательства, и Эрван осознал, что, продолжая наворачивать шланг на барабан, он тянул их и впечатывал в борт. Он отпустил рукоятки и устремился вперед.

Он тут же упал, поднялся, втащил Верни, который рухнул на палубу. Еще одно усилие, и Ле Ган тоже приземлился по эту сторону жизни. ETRACO выделывал чудовищные прыжки, волны грозили их поглотить. Однако все были живы и целы, так что на несколько секунд ощутили передышку. Они не шевелились, наслаждаясь победой, которой вздумалось выбрать их лагерь.

Потом грохот волн вернулся. А к Эрвану вернулся и здравый смысл. Верни кашлял, выворачивался наизнанку, бормотал молитвы и благодарности. Ле Ган, в гидрокостюме, пытался вылезти из сбруи, стоя ногами в тросе, который извивался, как гигантская катушка ниток.

Эрван принял решение. На четвереньках он пробрался к пульту управления, приподнялся до высоты штурвала и проорал Аршамбо:

– Возвращаемся!

– Что?

– ВОЗВРАЩАЕМСЯ!

Вместо ответа тот ткнул пальцем:

– Слишком поздно. Мы прибыли!

Полицейский обернулся и увидел черную стену. Между мятущимися тучами и вспученной поверхностью волн выделялась темная плоскость, без малейших проблесков света. Видение корабля среди морских валов было совершенно дантовским. Темнее окружавшего его мрака, мощнее бури, он казался бесстрастным, отделенным от любого волнения – неподвижным: это море ярилось, натыкаясь на его бока.

Эрван упал на спину, надувной борт спружинил, оттолкнув его с растопыренными руками, – боксер, спасенный гонгом. В это мгновение с неимоверным скрежетом в темноте разверзся портал, открыв платформу, окаймленную желтыми шевронами. Эрван подумал о чудовищных жабрах, пульсирующем разломе в брюхе морского монстра. Отверстие, которое возникло в обрамлении двух мощных цепей, было совершенно невероятным: в него мог въехать грузовик с цистерной и целые бронетанковые эскадроны. Льющийся из него свет был густо-алым.

Аршамбо дал газ. Ле Ган, с которого все еще текла вода, орал что-то в рацию. Верни по-прежнему цеплялся за поручни. Съежившись на сиденье, Эрван зачарованно смотрел, как раскаленный свет растекается по поверхности вод.

Платформа, казалось, опустилась прямо на волны, образовав металлический причал. «Зодиак» подошел еще ближе. Аршамбо маневрировал, ускоряя, замедляя, устремляясь вверх, вниз, преодолевая последние препятствия, дрейфуя назад, скользя, двигаясь зигзагом, пока не вполз на гребень. Крюки натянулись, захваты клацнули, концы упали в алую воду.

Зрелище было успокоительным – после смерти возвращалась жизнь. У Эрвана на глазах выступили слезы.

Этой ночью не охотники загарпунили кита, а кит проглотил корабль со смельчаками.

42

Когда они ступили на платформу, им было плевать на передовую команду, высланную допросить подозрительных субъектов. Промокшие, как губки, просоленные, как селедки, они являли собой жалкое зрелище. У Верни был вид утопленника. Ле Ган оставался в гидрокостюме, разбухшем от попавшей внутрь воды. У Аршамбо все еще дрожали руки после манипуляций со штурвалом. Эрван под капюшоном склонил голову в знак благодарности богу морей.

На этот раз их ждала не только группа техников, ответственных за маневры. Стрелки-коммандос оцепили причал, держа палец на гашетке. Мостик был перекинут прямо к металлической глотке, залитой красным светом. Все поспешили укрыться внутри.

– Что вы тут делаете? – рявкнул офицер морской полиции.

– У нас возникли вопросы к адмиралу Ди Греко, – тем же тоном ответил Верни.

В грохоте волн приходилось кричать, чтобы тебя услышали.

– У вас имеется судебное поручение или что-то вроде?

– Не требуется: мы назначены прокуратурой Бреста провести предварительное расследование смерти военнослужащего Виссы Савири. Мы имеем право на любые действия и опросы в целях установления истины.

Жандарм выпалил свою речь одним духом. Неплохо для выжившего. Правда, на военного это особого впечатления не произвело. Он достал из-под плаща рацию, повернулся спиной к ветру и заговорил, наклонившись, будто хотел прикурить сигарету.

– Надо подождать капитана корабля, – сказал он, возвращаясь к ним.

– Идем, – бросил Эрван, у которого начали сдавать нервы. – Он нас догонит.

Солдаты мгновенно заступили дорогу, взяв их на прицел. В ту же секунду Верни и Аршамбо выхватили свое оружие. Жестокость сцены усугублялась пламенеющими лампами.

– Всем успокоиться!

Взгляды обратились в сторону голоса, который перекрыл шум волн. Человек в темной парке вырисовывался на алом фоне. Невысокий, лет пятидесяти, без эскорта и знаков отличия: Эрван догадался, кто перед ним.

– Капитан корабля Мартен, – подтвердил тот. – Вы полагаете, что можете вот так являться на «Шарль де Голль»? Кем вы себя возомнили?

Эрван представился и пояснил сложившуюся ситуацию, приблизительно повторив речь Верни, но более сдержанно и обстоятельно. Офицер не ответил. Стрелки-коммандос сгруппировались вокруг него, не опуская оружия.

– Что вы хотите услышать от адмирала? – спросил он наконец.

В распахнутый портал ветер задувал с такой силой, что человеческие голоса казались случайным шумом в ночи. Однако Мартен не повысил тона. Хозяин места, хозяин бури.

– Тайна следствия, – сухо парировал Эрван. – Полагаю, адмирал достаточно большой мальчик, чтобы ответить на наши вопросы или послать нас подальше, если ему будет угодно.

Он перешел на дружеский тон, чтобы разбить лед, – попытка провалилась. Человек в парке хранил молчание, заложив руки за спину. Стрелки по-прежнему держали непрошеных гостей на мушке.

– Это связано с морским офицером Фразье?

Итак, новости их обогнали. Молодой моряк наверняка сбежал с авианосца, чтобы донести свое свидетельство. Но Эрван был уверен, что никто здесь не в курсе его содержания.

– Сожалею, но ничего не могу сказать. Мы должны увидеть адмирала.

– Сейчас три часа ночи.

– Если уж мы прибыли в такой час, то, значит, речь идет о…

– Состояние его здоровья не позволяет ему вас принять.

– Вот что я предлагаю: мы не будем проводить беседу этой ночью, но, по крайней мере, изложим просьбу. Побеспокоим его всего на несколько минут, чтобы предупредить, и пусть он сам выберет время для разговора. Если он сможет принять нас завтра утром, мы подождем на борту.

– А если он спит?

Эти прозаические детали выдавали истинное положение вещей: для всех Ди Греко был всего лишь больным стариком, агонизирующей легендой.

– Во время нашей первой встречи, – сблефовал Эрван, – адмирал говорил о своей бессоннице. Не думаю, что мы нарушим его покой. – Он улыбнулся. – Наверняка он наблюдает за бурей через персональный иллюминатор.

Снова непринужденное замечание, и снова провал: в таком тоне не говорят об августейшей персоне. Офицер бросил взгляд на своих людей, по-прежнему сохраняющих боевую стойку. Один-единственный жест, и моряки опустили оружие.

– Десять минут. Строго по часам. Я сам провожу вас.

Коридоры. Лифт. Красные лампы. Внутри сооружения о буре ничто не напоминало, но Эрван еще ощущал соленую воду в глубине своих карманов и вибрацию пляшущего на волнах поплавка в крови. Он словно пропитался морем, его яростью.

Второй лифт. Новый коридор. У адмиральского порога эскорт расступился, предоставляя полицейскому возможность самому постучать, – в конце концов, это его идея. Что он и исполнил на манер судебного исполнителя, явившегося наложить арест.

Никакого ответа.

Он постучал еще раз, сильнее.

Опять нет ответа.

Эрван опустил глаза. Под дверью полоска света. Он переглянулся с капитаном корабля. Они поняли друг друга.

– У нас есть отмычка.

По знаку шефа один из военных достал связку ключей и открыл замок. После секундной заминки Эрван зашел в каюту, положив руку на свое оружие.

Горели потолочные светильники. Все оставалось в том же порядке – то есть в беспорядке, – что и в первый раз. Стопки папок, свернутые карты, переполненные шкафы.

Сидевший за письменным столом, рядом с иллюминатором, составлявшим его «единственную привилегию», Ди Греко был изуродован. Пуля пробила его черепную коробку, и мозги разметало по стене позади него.

На адмирале по-прежнему был форменный синий пиджак без знаков отличия. Рука еще сжимала оружие, которое он использовал, чтобы распрощаться с жизнью: «Беретта-92G» из нержавеющей стали, которую Эрван хорошо знал, – это было его служебное оружие в опербригаде. Подойдя, он констатировал, что кровь еще не высохла: самоубийство произошло не более часа назад, значит когда они уже вышли в море. Его предупредили? Знал ли он, что рано или поздно его арестуют?

Эрван испытывал смешанные чувства. Это самоубийство сочтут признанием. Дело закроют как можно быстрее. В то же время исчезла надежда получить ответы. Какой мотив? Каковы обстоятельства? Как такое могло случиться?

Он подошел посмотреть, не оставил ли Ди Греко прощальной записки.

Она оказалась на столе: сложенный листок, покрытый крошечными капельками крови. Эрван встал рядом с мертвецом, чтобы читать под тем же углом, что и писалось, и развернул листок. Долговязый Больной написал только одно слово, заглавными буквами:

ЛОНТАНО

43

– НАМ-МЬОХО-РЕНГЕ-КЬО… Нам-мьохо-ренге-кьо… Нам-мьохо-ренге-кьо…

Лоик тихо бормотал «Сутру лотоса» в японской версии Нитирэна.[77] Эта главная фраза, которая содержала всю сутру целиком, часто вдохновляла его в самых тяжелых ситуациях. Он не спал, а испытания только начались. После задержания ему предстоит явка в суд, потом медицинская экспертиза и, почему бы нет, временное заключение. Двенадцать граммов снежка – прямая дорожка в предвариловку.

Не считая настоящего наказания: немедленного подтверждения тех обвинений, которые выдвинула против него София и ее сучка-адвокатесса ради получения срочного судебного предписания. У него отберут детей, он сможет видеть их всего несколько часов в месяц, и то с полицейским за спиной в качестве няни.

– Нам-мьохо-ренге-кьо… Нам-мьохо-ренге-кьо…

Несмотря на все усилия, в этой мерзкой стеклянной клетке ему не удавалось достичь пустоты рассудка. Чисто прагматические вопросы пульсировали в висках: кто его сдал? Вчерашний дилер? Мстительные негры? Не похоже ни на того, ни на других.

София представлялась идеальной подозреваемой. Он прикрыл глаза и оттолкнул волну ненависти, готовую затопить его. Для буддиста ненависть и любовь стоят друг друга, а он должен выйти из круга страстей, какими бы они ни были.

На данный момент ему главное было выйти из этой камеры. Его сосед – бомж, который «знал свои права», – блажил, как одуревший телок, и колотил в стекло ногами. Лоику пришлось отказаться от молитвы.

За неимением лучшего он сосредоточился на своем прошлом. Лучший эпизод его собственного «жития».

* * *

Калькутта, февраль 2001 года.

Он так никогда и не узнал, каким образом оказался в столице Западной Бенгалии. Наверняка его погнали с парусника, на который он нанялся шкипером, когда застали нюхающим растворитель из машинного зала или что-то в этом роде. С Андаманских островов он отплыл на борту грузового судна, а дальше вместе с рыбаками двинулся в Сундарбан, самый большой мангровый лес в мире. Единственное его воспоминание: маддок – дешевое производное от опийной соломки, собранной во время урожая, – который он курил, свернувшись на дне лодок.

Когда он высадился в Калькутте, его можно было принять за садху.[78] В набедренной повязке, он был таким грязным и обгоревшим на солнце, что стал практически черным. Борода спускалась ему на грудь, ногти загнулись запятыми, нечесаные волосы полны блох.

Он выбрал себе крестную: Кали, несущую смерть темную богиню, которая покровительствовала городу. У нее набедренная повязка из отрубленных рук, высунутый алый язык, и она уничтожает все, что ей не нравится. Отличный символ для столицы. В те времена десять миллионов жителей пытались существовать там, в тени развалин викторианских дворцов. Нищие, прокаженные, уличные торговцы, служащие, садху, брахманы, интеллигенты, неприкасаемые – все они текли по улицам непрерывным потоком.

Лоик плыл по этим волнам, тратя последние доллары на сомнительного качества героин и разбодяженный опий. Он кололся под портиками, доедал с чужих тарелок остатки риса, пил дешевый чай. В редкие моменты просветления он отправлялся в парк Майдан, неся под мышкой книгу с захватанными страницами – «Провозвестие Рамакришны» на английском. Он понимал приблизительно одну строчку из двух, но мысль умереть с этой книгой в руках ему нравилась.

Однажды, скорчившись на тротуаре, он обнаружил, что его ноги начали гнить. Никакой паники: к тому все и шло. Он сдохнет в этой шкуре, затоптанный тысячами тонги,[79] сандалий и босых ног, в грезах о богах, имени которых ему не удается произнести. Он улыбался, готовый раствориться в запахах цветов и дерьма Калькутты. И в следующей инкарнации стать богом или камнем.

И тогда он услышал донесшийся сверху голос:

– Пора бы тебе вернуться к реальности.

Лоик приподнялся и различил плоскую картинку: европеец с широким серым лицом, морщинистым, как слоновья задница. На человеке была роба из конопляного полотна, перепоясанная тройной веревкой брахманов, символизирующей три долга человека: по отношению к мудрецам, по отношению к предкам и по отношению к богам.

В полусне он подумал: Еще один белый, который перебрал с куревом… потом потерял сознание. Начиная с этого момента, его воспоминания путались. Уколы. Капельницы. Бред. Никакой ломки. В остальном – запах камфары, затхлый душок подгнивших цветов и влажной земли. И еще испепеляющая лихорадка. Много сна.

Когда Лоик проснулся, индийский врач сообщил: его пищевод изъели паразиты, внутренности кишат червями, на теле нет живого места, у него цинга. Единственная хорошая новость: он избежал СПИДа и ампутации.

– Ампутации?

Он вспомнил, что упал с корабля в Сундарбане. Перед глазами встали разбитые колени и гной, текущий из ран.

– Это называется гангрена. Нам удалось остановить развитие инфекции.

Следовало бы поблагодарить доктора, но он был не в том состоянии. Все его члены сводило судорогами, плоть горела. Он попросил – стал молить, – чтобы ему впрыснули хоть что-нибудь, все равно что, или отключили, лишив любых чувств.

Кома.

Когда сознание вернулось, ему показалось, что его мозги вытекли на подушку. Гуру был рядом, на этот раз во всех трех измерениях. Лет шестидесяти. Богатый и холеный. Белый пиджак со стоячим воротником, как у кителя, льняные мягкие брюки, шотландский акцент. Лоик заговорил о кошмарах, галлюцинациях. Тот объяснил, что это результат зависимости и тех растительных препаратов, которые ему здесь давали.

– Здесь?

Тот заговорил об истине, мудрости, единении. Он объяснялся образами и намеками.

– Мы ведь знакомы, верно? – удалось Лоику вставить вопрос.

– Ты был капитаном одной моей яхты пару лет назад.

Ни малейшего воспоминания. Мужчина извлек набор ножниц и принялся подрезать ему волосы, ногти, бороду.

– Индуизм не для тебя, – произнес он наконец, когда простыни покрылись заскорузлыми обрезками ногтей и клоками волос. – Думаю, и классический буддизм тоже не подойдет. Я хочу сказать: Малая и Великая Колесницы. А вот что тебе нужно, так это Ваджраяна. Алмазная Колесница. Тибетский буддизм.

– Что это все значит?

– Что мы уезжаем завтра.

Они приземлились не в Лхасе, столице Тибета, а в Куньмине, в провинции Юньнань. Шотландец желал пройти положенный путь, прежде чем приблизиться к отрогам Гималаев. Сначала на внедорожнике, потом на лошадях.

Высота – три тысячи метров. Терракотовые скалы. В глубине – река, тоже красная: зародыш Меконга. Лоику казалось, что он передвигается в гигантской матке, в плодовитой утробе индийской богини, задремавшей в изножье ледников. Он дрожал на своем коняге. Его укутали, как младенца кочевников, в шкуры и меха, а потом привязали к седлу. Ничего не оставалось, кроме как восторгаться пейзажем и страдать от ломки.

Ему потребовалось много дней, чтобы осознать, что они пересекают запретный район, находящийся под пристальным наблюдением армии, потому что он примыкал к Золотому треугольнику.[80] Он не понимал намерений шотландца. Подъехав на лошади стремя к стремени, он решил спровоцировать его:

– Если ты думаешь, что после всего этого я с тобой пересплю…

– Расслабься, это уже было.

– Когда?

– Во время нашего плавания.

Опять ни малейших воспоминаний. Мужчину звали Джеймс Серни, родом из Эдинбурга, сделал себе состояние в Европе. Причем несколько состояний. Сначала на производстве электрогитар и звукозаписывающих пультов, потом на телекоммуникациях и, наконец, на Интернете. Теперь он управляет своими капиталами на расстоянии. Он может молиться, где ему заблагорассудится, посвящать себя терпящим бедствие скитальцам…

Шли недели. Их течение в разное время прерывалось самыми разными событиями: неприятностями с китайской полицией, дантовскими ливнями, осыпями, переходом через реку по канату, бурей с градом, сломавшимися грузовиками на обочине, взрывом в шахте на медном руднике, где им пришлось выступать в роли первых спасателей…

Теперь им встречались гиганты с пучками черных волос и серебряным кинжалом на поясе, женщины с абсолютно плоскими лицами, с подтеками глины, молока и дождя. Тибетцы, первые вестники границы.

В один прекрасный день перед ними открылась огромная долина. В глубине – деревня с известковыми стенами, которая казалась построенной из кусочков сахара. Над ней две квадратные башни, белые и мощные, возносились из жильной породы цвета густого бордо. Монастырь. Вокруг в вечернем ветре колыхались поля ячменя и пшеницы, на которые в переливчатом балете падали и свивались огромные тени облаков.

Лоику не доводилось видеть подобного чуда. Слезы признательности навернулись ему на глаза. Тем более что тело его очистилось: оно победило отсутствие – отсутствие наркотика.

Год среди монахов. Подъем по звуку рога, молитвы, проповеди, сбор плодов, мандала… В Индии он познакомился с духовными практиками, дурманящими, как лихорадка. А здесь у веры была мощь сжатого кулака. Очистив его организм и промыв глаза, Серни промывал теперь его душу. У Лоика еще случались ужасные приступы ломки. Прикованный к кровати, он бился в судорогах и молил, чтобы его четвертовали, а куски тела скормили грифам, как того требует тибетская традиция. Никто не являлся, и кризис проходил. И он возвращался к повседневной жизни храма: молитвы, медитация, обучение…

Иногда он думал об отце, который полагал, что сын все еще в морском круизе. По сути, у его плана обнаружились и хорошие стороны. Лоик приобщился к Ваджраяне. Он читает, слушает, медитирует. Молитва становится новой формой наркотика, но с обратным эффектом: он покидает свое тело, чтобы полнее воссоединиться с душой.

И тогда, против всех ожиданий, Серни предложил ему вернуться в мир иллюзий, в сансару,[81] в долину плача – в то, что другие называют «реальностью». Буддизм – это не бегство, объяснил он своему подопечному, а взлет. Он привез его в Нью-Йорк, ввел в финансовые круги. Лоик пришел в восторг от этого мира крайней тщеты. Все равно что играть в шахматы, ни на секунду не забывая, что это всего лишь игра.

Но чувства никуда не делись. Он встретил на Манхэттене Софию и мгновенно влюбился. Чтобы произвести впечатление на итальянку, он вернулся к кокаину. Одним махом он свел на нет два года усилий. Ну и ладно: он забавен, очарователен, говорлив, он покорил девицу. Тогда Серни отвел его в специализированную клинику, чтобы ему укрепили титановыми накладками носовую перегородку.

Ни головомойки, ни нравоучений? Лоик не понимал.

– У страстей одна слабость: они не длятся долго, – отвечал Серни.

Он был прав: семь лет спустя Лоик и София ненавидели друг друга изо всех сил. Вскоре они с полным безразличием забудут о существовании друг друга.

* * *

Щелчок замка заставил его подскочить. Дверь клетки открылась. Лоик осознал, что мстительный бомж заснул и другие его сокамерники тоже почти задремали.

Он привычно глянул на запястье – часы у него отобрали во время личного досмотра.

– Морван, на выход.

Поднимаясь по лестнице следом за дежурным, он сказал себе, что наконец-то его услышат. Ему позволят позвонить адвокату, и тот через час освободит его.

Но в кабинете его ждал не полицейский, а София.

Он сжал кулаки, чтобы врезать ей. И уже собирался наброситься на нее, когда она просто скомандовала:

– Сядь!

Он молча повиновался.

В сущности, рядом с Итальянкой жизнь становилась простой.

44

– Как ты сюда вошла?

– Моя адвокатесса…

– Не хочешь объяснить мне, откуда у адвоката, специализирующегося на семейном праве, такие связи в бригаде наркополиции?

– Она умеет взяться за дело.

– Ну да, она поднесла им Морвана-младшего на блюдечке.

– Ты не на дружеской территории, это точно, – улыбнулась София. – А я обнаружила, что у твоего отца в полиции не только союзники.

Он хотел было усмехнуться, но что-то перехватило горло. Внутренности скрутило судорогой, волна жара докатилась до грудной клетки и растеклась лихорадочным ужасом. Ломка. София что-то говорила ему, он больше не слышал.

Лицо покрылось потом. Он постоянно мигал, словно ослепленный. Ему удалось взять себя в руки.

– Что тебе на самом деле нужно?

– Договориться.

Он продемонстрировал свои запястья: полицейские снова надели на него наручники.

– Я как раз в том положении, когда имеет смысл вести переговоры.

– Ты в том положении, когда имеет смысл меня выслушать и подумать.

Он уже не помнил, что когда-то любил Софию. Теперь она была куда реальней, куда естественней в роли врага. Он боялся ее атак, ее стратегий, ее манипуляций. Она стала его богиней Кали.

– Если верить моей адвокатессе, тебя обвинят в незаконной торговле и хранении с отягчающими. Пусть даже твоему отцу удастся что-то замять, задержание бесследно не пройдет. Если я предъявлю эти доказательства судье по семейным делам, детей тебе больше не видать.

Он сжал челюсти. Зубы болели, как в те времена, когда все дилеры Парижа отказались продавать ему наркоту.

– Что ты предлагаешь?

– Каждую вторую среду и каждый второй уик-энд.

– Исключено.

– Или так, или два часа в месяц в присутствии социального работника.

– Зачем ты это делаешь? Или я не способен их воспитывать?

– Пока ты сам не вылечишься – нет.

Лечиться… Сколько раз он слышал это слово? Как будто наркотик – это болезнь. Грубая ошибка: он лекарство. Лоик ни разу не встречал нарка, который был бы уравновешен и счастлив до наркотика.

– Я принесла соглашение о примирении на моих условиях, – продолжила София. – Ты его подпишешь, и, клянусь, никто и слова не скажет на суде об этом задержании.

– С чего бы я должен тебе верить?

– С того, что у тебя нет выбора, а я всегда держу слово.

Она открыла свою вечную «Баленсиагу» – старье из мягкой кожи размером с хороший ягдташ, которое она предпочитала всем иным моделям, хотя регулярно их покупала, – и достала пачку бумаг и перьевую ручку с перламутровым колпачком. Каждая деталь напоминала Лоику, что София была самой шикарной женщиной, какую он только встречал. И однако, они стоили друг друга: оба были детьми гангстеров.

– Ты должен заверить каждую страницу.

Он взял ручку и подчинился. Каракули сопровождались скрипом золотого пера и позвякиванием наручников.

– Ты не прочтешь?

– Нет.

Пока он завинчивал колпачок, дьявол убрал в сумку подписанный контракт.

– Ты сделал правильный выбор.

– Для кого?

– Для детей.

Звяканье наручников продолжилось. Его лежащие на коленях руки дрожали. Конечно же, чтобы не показать, будто она это заметила, София отвела глаза и закрыла сумку. Она встала, и в жалком кабинете повеяло ее царственным присутствием.

Но красота жены больше его не трогала. Это как слушать по радио хит, который когда-то так любил: ноты, аранжировка, голос все те же, но былое очарование исчезло. Время все разрушило.

В ту самую секунду, когда он почувствовал себя затерянным в пустыне без надежды и чувств, она провела рукой по его волосам.

– Жаль, что Джеймса больше нет с нами, – тихо проговорила она.

Это простое замечание доказывало, что она знала его лучше, чем кто бы то ни было. Джеймс Серни, его названый отец, друг, любовник, умер от инсульта три года назад. Лоик разрыдался. Отчаянно, без удержу и без стыда, словно ему вырвали сердце. Через несколько секунд он осознал, что София гладит его по затылку. Это был жест ласки, без всякой задней мысли.

Он поднял голову и увидел свое отражение в ее глазах: ужасная маска отчаяния.

– Я подумал… – залепетал он, шмыгая носом, – у тебя с собой есть?

София бросила пакетик кокаина ему в лицо и вышла из кабинета.

45

Эрван так и не ложился.

После того как было обнаружено тело Ди Греко, он вместе со своей командой ждал на борту авианосца прибытия судмедэкспертов. Их проводили в офицерскую столовую и, можно сказать, заперли внутри. На протяжении многих часов Эрван и его спутники молчали и бесконечно пили кофе: каждый пытался переварить катастрофу. Сжимаясь от приступов вновь проснувшейся боли, Эрван понимал, что переживает один из худших моментов своего существования, а их уже насчитывалось немало. Он решил не звонить отцу, пока окончательно не прояснятся обстоятельства смерти адмирала.

Специалисты из техслужб прибыли около четырех часов утра на вертолете. Офицеры, ответственные лица, политики следовали за ними – все в панике. Самоубийство на борту французского военного корабля номер один – это не по правилам. А параллельно шли поиски близких родственников, которых следовало предупредить. Никого не нашли. Во всяком случае, ни супруги, ни детей. Как Дракула, Ди Греко жил один в своем замке.

В шесть часов, введя в курс дела Невё и его подручных, Эрван реквизировал один из «дофинов», чтобы вернуться на континент, – тело адмирала будет перевезено после тщательного обследования места происшествия. Его команда дружно бросилась следом за ним, чтобы минуты лишней не оставаться на этой проклятой посудине (даже Аршамбо расстался со своим ETRACO).

Во время полета Эрван так и не разжал челюсти, продолжая тасовать факты в надежде нащупать правдоподобное объяснение.

Первое: Жан-Патрик Ди Греко, виновный в смерти Виссы Савири, почувствовав, что его вот-вот разоблачат, предпочел уйти из жизни. Его самоубийство является формой признания и ставит окончательную точку в расследовании. Он ненавидел такого рода выводы. Ему это напоминало шутку студентов-медиков: «Операция прошла хорошо. Пациент скончался». Поступок адмирала никак не разрешал основных несоответствий данного сценария: отсутствие мотива, физическая слабость…

Еще одна гипотеза всплыла в голове копа – как ни странно, раньше он о ней и не думал: Виссу Савири могли пытать и убить непосредственно внутри тобрука. В таком случае снаряд сыграл убийце на руку еще в одном: взрыв разнес место преступления и стер все следы.

Вернемся к Ди Греко. Другой сценарий – можно сказать, обратный – тоже возможен: адмирал, предчувствуя угрозу, которую могут представлять для курсанта Лисы, хотел защитить его или, по крайней мере, утихомирить свои войска. Не преуспев в этом, он покончил с собой из-за угрызений совести – или потому, что не мог смириться с провалом своих методов: его люди вышли из-под контроля, он просто открыл ящик Пандоры. Эта версия тоже хромала: зачем приносить в жертву именно этого парня? Откуда столько садизма? И эти странные увечья? И как Ди Греко, абсолютный хозяин школы, не сумел сдержать Лис?

Между этими двумя версиями Эрван мог придумать и кучу промежуточных. Ди Греко не убивал Виссу собственными руками, но подговорил своих подопытных запытать его до смерти; осознав, что «беспредел» зашел слишком далеко, он застрелился. Или же он подтолкнул Виссу выдержать любые испытания и молодой солдат сам захотел выйти за границы собственной выносливости, приняв, если можно так сказать, запрограммированную смерть. Но ни одна из этих теорий не совпадала с профилем убийцы: человек под властью глубоко укоренившегося безумия, обладающий медицинскими познаниями, страдающий сексуальной фрустрацией и с серьезными садистскими наклонностями.

Куда бы ни вели эти рассуждения, возвращались они к одному и тому же уравнению: отбытие адмирала на берег в пятницу плюс его последующее самоубийство равнялись признанию Ди Греко виновным – или, по крайней мере, соучастником в убийстве. Именно это и заявят официальные власти на пресс-конференции через несколько часов.

Самым странным была записка, оставленная адмиралом: «Лонтано». В ожидании, пока прибудет научная команда, Эрван порылся в Интернете. Получил немало ответов, но ни один из них не увязывался ни с делом, ни с поступком Ди Греко.

Лонтано означало «далеко» по-итальянски. Ди Греко был родом из Ломбардии, но может ли это служить достаточным объяснением?

Лонтано было также названием одного из произведений музыканта двадцатого века Дьёрдя Лигети. Эрван даже не поленился прослушать несколько отрывков: тягучие долгие ноты, выплывающие из диссонирующего бесконечного аккорда. Вспомнил ли Ди Греко этот пассаж в момент, когда собирался разнести себе череп? Вряд ли.

Еще так называлась куда более зажигательная мелодия Эннио Морриконе – в семидесятых годах он вел на французском канале прелестные музыкальные вечера, озаглавленные «На закате пятого дня». Эрван слабо себе представлял, что адмирал насвистывает этот мотив перед тем, как спустить курок.

«Лонтано» было также названием французской музыкальной продюсерской фирмы, английского музыкального фестиваля, испанского транспортного агентства, песни Луиджи Тенко, дистрибьютора пряностей и марки джинсов… Короче, как всегда с «Гуглом», единственный вывод: данное слово могло обозначать все, что угодно, в том числе не пойми что.

Вернувшись на базу, Эрван взял машину и отправился на поиски аптеки: боль точками вспыхивала по всему телу, как огни фейерверка. Деревня находилась всего в нескольких километрах. В мелькании стеклоочистителей вскоре предстал настоящий «кэр»:[82] гранитные здания и синие ставни, прекрасные и в то же время мрачные.

Была еще ночь, но Эрван различил площадь, окруженную темными стенами, магазинчиками, которые, казалось, были вырублены прямо в скале. Он поискал зеленый крест. Конечно, аптека была закрыта. Он застегнул дождевик и изо всех сил забарабанил в дверь рядом с витриной – жилище хозяина дома.

Удостоверение заменило ему рецепт.

– Дайте мне что-нибудь от боли, самое сильное, какое у вас есть.

Аптекарь, еще не совсем проснувшийся, выложил таблетки, сироп, мази, ампулы для инъекций и зашелся в инструкциях: частота и количество приемов, нежелательные побочные эффекты… К каждому средству он присовокуплял совет вроде:

– Только ни в коем случае не садитесь за руль после приема…

Эрван расплатился и взял все. В машине он заглотил дозу, которая показалась ему разумной, вколол еще одну и обмазался анестетиком. Эффект плацебо или нет, но по возвращении в К76 он уже чувствовал себя лучше.

* * *

Добравшись до своей комнаты, он встал под душ и стоял, пока в баке не кончилась горячая вода. Оглушенный болеутоляющими, с непрекращающимися позывами к рвоте, он чувствовал, как ванная комната раскачивается вокруг него.

Переодевшись, он отправился к Винку, который тоже не ложился. Помимо самоубийства адмирала, полковник только что узнал, что родители Виссы дали интервью газете «Уэст-Франс» и выйти оно должно сегодня утром. Копия уже лежала у офицера на столе. Копты выложили все. Жестокость ритуала посвящения. Царящая в К76 неразбериха. Запоздание, с которым воздушно-морская школа известила о драме. Они также намекнули, что существует и другая возможная версия гибели их сына. Которая подразумевает преступление, а не случайность.

Винк собирался отбыть на кризисное совещание с тем, чтобы подготовиться к пресс-конференции. Следовало разрядить обстановку, изобразить полную гласность, признать главное: расследование отныне ориентировано на версию предумышленного убийства, в котором, безусловно, замешан Ди Греко.

Полковник казался не слишком опечаленным исчезновением адмирала – в его сознании тот и так давно уже был мертв. Нечто вроде зомби, который отравлял существование школы своими эзотерическими разглагольствованиями и культом стойкости.

Несколькими словами Эрван подвел итог тому, что произошло на авианосце. На данный момент добавить ему было нечего. Без всякого сомнения, Невё, криминалист-аналитик, подтвердит факт самоубийства – следы пороха на пальцах, направление выстрела, вычисленное по конфигурации раны и выплеска крови. Он упомянул также о записке, оставленной Ди Греко, но Винка она вроде бы не заинтересовала: он торопился выпроводить полицейского и закончить текст своего выступления. Эрвана не пригласили ни на совещание, ни на пресс-конференцию. Армия стремилась продемонстрировать, что держит расследование под контролем и сотрудничает только с жандармерией: фуражки и кепи предпочитали держаться своего узкого круга.

В семь тридцать он снова оказался во дворе школы, с чувством внутренней опустошенности и желанием на все плюнуть. Дождь так и не переставал. Флаги по-прежнему были спущены – интересно, по Виссе или по Ди Греко? Этот вопрос потянул за собой следующий: дошла ли уже новость о самоубийстве до курсантов?

Чтобы проверить, он решил зайти в столовую выпить кофе. Пересек через двор – времени как раз хватило, чтобы промокнуть до костей, – и проскользнул в полутьму помещения. Едва можно было различить курсантов, которые ели молча, не обмениваясь ни единым словом. Линолеум на полу, стены из ПВХ, пластиковые столы – все, казалось, сошло с конвейера безнадежности.

Тишина была красноречивой: да, новость дошла. Эрван и двух шагов не сделал, как узнал своих вчерашних врагов – Горса и его приближенных гвардейцев. Он подошел к стойке, налил себе кофе и взял пару едва размороженных круассанов. Держа поднос, как в заводской столовке, он огляделся, якобы в поисках места, потом двинулся к столику противника:

– Я могу присесть?

Никакого ответа. Он взял стул и устроился, как если бы его пригласили. Отхлебнул кофе, откусил от круассана. Военные пристально его разглядывали.

Оглушенный болеутоляющими, Эрван в свою очередь рассматривал их из туманного далека. На другом конце стола сидел Горс, весь в повязках, – избитый, но не больше его самого. Физиономия застыла в мрачном оскале, словно его хватил лицевой паралич.

– Доволен собой, шлюшка поганая?

Левый глаз Лиса был все еще налит кровью. В царящем полумраке можно было поклясться, что глаз у него всего один и остался.

– Мне жаль, – ответил Эрван.

Бессонная ночь вкупе с болеутоляющими лишала его минимума красноречия, которого требовала ситуация.

– Тебе жаль? – повторил Горс, хлопая по столу.

– Расследование продолжается. Мы…

– ТЕБЕ ЖАЛЬ?

Пилот вскочил со сжатыми кулаками. Эрван отодвинулся вместе со стулом: и речи не могло быть об ответном матче. Одним взмахом Горс смел со стола посуду с приборами и кинулся на Эрвана, который едва успел отпрыгнуть назад. Он уже решил, что быть ему битым, но по неясной причине остальные придержали своего вожака. Подоспели курсанты от других столов. Зверя, который по-прежнему орал и бил ногами воздух, усмирили.

Эрван направился к выходу, окончательно проникнувшись убеждением: «Кэрверек» переживал двойную драму – исчезновение новичка, самоубийство ветерана, – но все это не вязалось со специфическим безумием убийства Виссы. Ответ лежал вне стен К76.

Он не успел и шага ступить наружу, как нос к носу столкнулся с Бранелеком, бережно прячущим под полой плаща ноутбук.

– Мне удалось открыть ту папку под замком! – заявил он с триумфальным видом.

46

В лэптопе Савири не было ни зашифрованных посланий, ни религиозных заговоров, ни военных тайн. В запароленном файле копт просто поместил все свои чаты и мейлы с единственным, но избранным собеседником: самим Ди Греко.

Хронологию их общения вычислить было несложно: когда Висса узнал, что прошел первый этап отбора и принят на тестирование в школу, в начале июля, он связался с адмиралом по почте – без сомнения, чтобы выразить свой восторг и энтузиазм; адмирал ответил ему по мейлу, положив начало настоящей переписке.

Поначалу довольно сдержанный, Долговязый Больной быстро проникся к курсанту искренним расположением, не скупясь на советы и предостережения. Подобный тон не соответствовал тому представлению о личности адмирала, которое сложилось у Эрвана, но возраст и болезнь могли смягчить старого волка. Если только речь не шла о ловушке… Как бы то ни было, в стиле этих посланий он узнавал торжественность, которая поразила его при их первой встрече: Ди Греко писал тем же серьезным и сентенциозным слогом.

Эрван перешел к сообщениям за август. Слова поддержки превратились в приказы, в проповеди. За несколько недель Ди Греко умудрился совершенно промыть мозги пареньку. «Открытые письма молодому пилоту» отныне звучали как чисто идеологическая обработка перед тем, что Ди Греко называл «крещением». Адмирал хотел знать, согласится ли Висса на параллельное обучение… У Эрвана не было времени прочесть все, но он догадывался, что мэтр уже увлекал своего ученика на дорогу к боевому furor.

В этой переписке было нечто завораживающее. Прежде всего, четкость самой манеры изложения: ни одной орфографической или синтаксической ошибки, ни одного сокращения, вроде СМС. Потом, Ди Греко ничего не скрывал: ни имен, ни места. Много раз он упоминал Бруно Горса, его «доверенное лицо». Часто он говорил о «беспределе» и о заброшенном «Нарвале».

Значит, догадка Эрвана была верна: с самого начала за кривляньями посвящения стояла готовность Виссы выдержать куда более опасный ритуал. Паренек казался готовым «пойти до смерти», как камикадзе.

– Мурашки бегут, верно?

Эрван повернул голову: Бранелек потягивал кофе, стоя позади него. Класс, в котором он расположился, напоминал студию звукозаписи. Компьютеры работали во всю мощь: машины зондировали, раскодировали и прочесывали нематериальное пространство Веба. По полу вились кабели. На своих подставках стрекотали принтеры. Жесткие диски жужжали вдоль стен, под штабными картами и схемами самолетов. Человек-костыль не довольствовался тем, что взломал комп Виссы, он просматривал все устройства школы и недавние интернет-соединения.

– Классическая промывка мозгов, – кратко подвел итог Эрван. – Не думаю, что ключ к убийству мы найдем здесь…

– Не знаю, что вам еще нужно. – Энтишник подошел поближе и застучал по клавиатуре, перегнувшись через плечо полицейского. В последнем мейле Ди Греко совершенно недвусмысленно назначал Виссе встречу на «Нарвале» в пятницу в двадцать два часа.

Бранелек был прав. На какой-то миг Эрван решил, что дело закрыто. У него был виновный: старый озлобленный человек, садист и манипулятор. Мотив: желание причинить боль и культ страдания. Обстоятельства: «беспредел», который вышел за рамки дозволенного и обратился в кровавую вакханалию. Доказательства: этот мейл, подтверждающий, что Ди Греко завлек Виссу на «Нарвал». А поскольку единственным спорным моментом оставалась физическая слабость офицера, к этому можно добавить нескольких соучастников, вроде Бруно и его верных солдатиков. И самоубийство главаря в качестве бантика на подарочной упаковке.

Затем Эрван вернулся к принципу реальности.[83] Ни кража органов, ни изнасилование, ни ритуальные детали не увязывались с соревнованием на выносливость, которое сорвалось в штопор.

Он не исключал виновности Ди Греко, но выражалась она в чем-то ином, а в чем именно – предстояло определить. Кстати, даже при беглом просмотре посланий адмирала он обратил внимание на несколько намеков, подразумевающих наличие другой тайны. Тот упоминал «недавнее потрясение», имевшее место в его жизни, «радикальный переворот», который изменил «само его существо». О чем он говорил? О своей болезни и ее обострении? Он обещал все открыть молодому ученику при встрече на роковом пляже.

Эти слова Ди Греко свидетельствовали о двусмысленном взаимопонимании между ним и молодым Виссой. Адмирал в роли престарелого скрытого гомосексуалиста? Попробуем так: Долговязый Больной назначает копту встречу на «Нарвале», тем или иным способом отключает его, связывает, а потом пытает острыми металлическими предметами, затем насилует булавой, вырывает органы, перевозит его в тобрук.

Нет, не выходит. Прежде всего, временна́я раскладка: старый человек провернул весь этот кошмар за одну ночь, а еще до рассвета спокойно вернулся на авианосец? Нереально. Затем, физические возможности: такой сценарий требует энергии, которой у древнего вояки давно уже не было. И наконец, профиль: психопатическими убийцами не становятся, когда тебе за шестьдесят. Если только с адмиралом уже не случалось чего-то подобного. Боевое прошлое, которое могло безнаказанно удовлетворять его жажду крови…

Следовало копать еще и еще, причем обратившись за помощью к самим военным. На этой стадии власти не могли отказать ему в доступе к полному досье адмирала.

– Ты можешь определить, откуда посылались мейлы Ди Греко? – спросил он, возвращаясь к конкретным соображениям.

– Технически это просто. А вот что до законности, тут припекает. Ди Греко использовал сервер авианосца и…

– Это в первую очередь. – Эрван встал. – Скопируешь все мне на флешку?

– Считай, уже сделано.

Человек-костыль насвистывал, вставляя флешку в один из жестких дисков, в изобилии теснящихся вокруг него. Компьютер загудел. Уверенность и самодовольство Бранелека раздражали Эрвана. Они были прообразом той убежденности, которая охватит всю базу.

А у него теперь вырисовывался другой сценарий: Ди Греко отправился на «Нарвал», но Висса так и не появился, в ландах он встретил кого-то другого; адмирал не смог защитить своего ученика. Угрызения совести также могли объяснить его самоубийство.

Но что означает «Лонтано»?

Одним движением Бранелек вытащил флешку и протянул ее Эрвану:

– Help yourself![84]

Направляясь к порогу, Эрван увидел висящие над дверью часы: восемь тридцать. Должен ли он сообщить новые данные Верни и прочим, чтобы подбросить дров для пресс-конференции? Слишком рано. Нужно перечитать тексты на свежую голову, переварить их, прежде чем давать оценку.

Он собирался открыть дверь, когда в нее постучали. Не отвечая, он повернул ручку. На пороге стоял Мишель Клемант, медэксперт. На нем был промокший макинтош и небольшая клетчатая шляпа в стиле Шерлока Холмса. Настоящий комик поневоле.

– Что происходит?

Медик слегка оторопел, увидев изукрашенную физиономию Эрвана.

– У вас есть минутка? – спросил он наконец. – Мне надо с вами поговорить.

Полицейский глянул на Бранелека, который даже нос не поднял от своих компьютеров.

– Идемте.

47

Не говоря ни слова, они снова пересекли двор под дождем. Занимался день. Лужи у них под ногами растекались все шире, и ручейки просачивались сквозь щебеночное покрытие. Эрван отпер дверь столовой (ключ по-прежнему оставался у него), зашел в помещение и нашел его таким же, каким оставил. Темным, просторным, пыльным.

Он впустил Клеманта и попросил минуту подождать.

Боль возвращалась с новой силой. Может, ему следовало бы поехать в больницу, сделать рентген, показаться врачу – или просто попросить Клеманта, чтобы тот его осмотрел. То, что делают здравые люди, когда с ними происходит нечто нездоровое. Вместо этого он порылся в пакете из аптеки, достал наудачу пригоршню таблеток и проглотил их разом. Потом включил мобильник, чтобы проверить сообщения. Экран словно взорвался ему в лицо: как минимум семнадцать. Безусловно, кумулятивный эффект смерти Ди Греко и статьи в «Уэст-Франс». Большим пальцем он прокрутил имена и время отправления. Мюриэль Дамас, Винк, отец… Не было сил читать.

Клемант уселся на краю длинного стола из нержавейки. Он так и не снял плащ – только шляпу. Его правая нога подергивалась, уголки губ дрожали. Парень нервничает.

– Я вас слушаю.

– Я продолжил исследование брюшной полости.

– Там, где были изъяты органы?

– Именно. Чтобы еще раз осмотреть внутренние повреждения. И обнаружил нечто новое.

Он достал из кармана пробирку с плотно притертой пробкой. В помещении по-прежнему царил полумрак. Эрван взял прозрачную штуковину и повернул ее к окну. Там виднелись какие-то фрагменты, разобрать было трудно.

– Что это?

– Обрезки ногтей, прядь волос.

Эрван, который полагал, что он под анестезией, вздрогнул:

– Вы нашли это в брюшной полости Виссы?

– Именно.

– Его заставили это съесть?

– Нет. Он их просто вложил туда post-mortem.[85]

– Это становится полным безумием: они же от другого тела.

– Откуда вам это известно?

– Сами посмотрите. Волосы рыжие.

Эрван прищурился и поднес образцы ближе к свету. Другая деталь привлекла его внимание: ногти были длинными, заостренными и с черным лаком. Без сомнения, они принадлежали женщине, причем с готическими предпочтениями.

Он положил пробирку на стол и взглянул на Клеманта, – кажется, свой порог толерантности[86] медик давно оставил позади. Они уже поняли друг друга, – по всей видимости, эти фрагменты принадлежали другой жертве, уже убитой или убиваемой в данное время.

Это было то подтверждение, которого Эрван ждал. Адмирал Ди Греко не убивал Виссу. Невозможно было представить, как он добывает непонятно где ногти и волосы другой жертвы. Копт, направляясь на встречу к брошенному кораблю, столкнулся с убийцей, не имеющим никакого отношения к К76 и армии. Убийцей, который уже убивал, намеревался продолжать в том же духе и оставил нечто вроде послания, указывающего на следующего – или следующую – в списке.

– Что вы говорите?

Клемант продолжил свои пояснения, но Эрван все прослушал.

– Я говорил, что мы с Невё этим утром приступим к реконструкции тела.

– Почему с Невё?

– Он приедет ко мне забрать новые осколки лезвий, которые я извлек. Мы постараемся определить точное положение трупа в тобруке.

– А это возможно?

– Я вам уже говорил о трупном окоченении в момент взрыва. По углу линий раскола костей, возможно, мы сумеем определить его расположение в яме.

Эрван спросил отсутствующим тоном:

– И что?

Клемант среагировал мгновенно и как истинный исследователь:

– Я понял одно. Несмотря на свое состояние, это тело – как ящик Пандоры: чем дольше открываешь, тем больше находишь.

48

Всю ночь на ногах и без всякого толка.

Никаких следов Гаэль.

Морван прочесал бары, клубы, заведения, куда приходили на afterparty, – все из списка мест, где бывала его дочь; на каждое у него была заведена отдельная карточка. Он размышлял до самой зари, делая вид, что пьет (он ненавидел алкоголь), делая вид, что развлекается (он ненавидел любые гулянки и, в некотором смысле, ненавидел женщин).

В семь часов утра он снова заехал на авеню Мессины, проглотил свои лекарства, принял холодный душ – шок электрический, но живительный. Прогорклый пот, запахи ночи, заблудшие души – все исчезло. Он снова почувствовал себя гигантом, каким всегда был, пренебрежительно поглядывающим на человеческие слабости и умело их использующим.

Он побрился. Вся его надежда была теперь на Эрвана, и хотелось верить, что тот уже в пути. Одевшись – новый костюм, новая рубашка и подтяжки, – он решил заняться Лоиком. Одной ночи в каталажке достаточно.

Вызвал шофера (свой «гольф» он оставил у парка Монсо), чтобы тот отвез его в полицейское управление на набережной Орфевр.

В пути он попытался дозвониться – в пятый раз – до своего старшего. Этот паршивец не отвечал. Со вчерашнего дня он не подавал признаков жизни. Где он? Когда прокурор решится объявить о смерти Виссы? Ему самому с утра уже обзвонились из МВД: все желали знать последние новости. Он был вынужден признать, что никаких новостей у него нет, и получил головомойку, достойную лучших дней его юности. Не страшно. Он служил предохранителем и, как всякий предохранитель, был готов к скачкам напряжения.

Из соображений секретности он велел шоферу остановиться за несколько сот метров от управления.

Он не был знаком с майором Курсаноффом, ответственным за арест Лоика, но знал ребят из наркополиции и считал их опасными боевиками. Парни настолько отвязные, что про них никогда с уверенностью не скажешь: копы они под прикрытием или нарки на содержании у полиции.

Грегуар Морван прошел под портиком, и все часовые взяли на караул. Что до анонимности, придется отложить до другого раза. Поднимаясь по лестнице, он проверил свои козыри перед лицом врага. Вообще-то, козырь у него был единственный, зато весомый: один из дежурных прокуроров, старый друг, подписал ему приказ об освобождении сына, причем с «отказом в возбуждении уголовного дела». Все это было липой: прокуратура не могла предвосхищать возможный ход расследования, и офицер судебной полиции был вправе продлить задержание (до четырех суток в делах, связанных с наркотиками). Но документ мог послужить хорошим вступлением.

В управление он зашел без всякого чувства ностальгии: коридоры, сетки от потенциальных самоубийств, провода, гроздьями свисающие с потолков, – ему всегда казалось, что они вбирают в себя токи тревожной напряженности, циркулирующие в этом месте.

Время было еще раннее, и встретил он немногих. Тем лучше. Шагая с опущенной головой, почти задевая плечом стены, он наконец отыскал кабинет Курсаноффа. Постучал и, не дожидаясь ответа, зашел.

Невысокий мужичок лет сорока, в спортивном пиджаке, говорил по телефону, закинув ноги на стол. Жестом он велел Морвану закрыть за собой дверь. Грегуар подчинился, потом принялся рассматривать парня. Щуплый, с трехдневной щетиной, под глазами круги. Его суженные зрачки, казалось, горели в орбитах, как каштаны в очаге.

Курсанофф закончил беседу, потом с преувеличенной осторожностью повесил трубку.

– Хо-хо-хо, это кто же к нам пришел? – театральным голосом возгласил он. – Мэтр с площади Бово, Punisher[87] собственной персоной? Что вы нам принесли, великий мэтр?

Морван выложил на стол прокурорское предписание и прошипел сквозь зубы:

– Можешь этим подтереться. Вытащи моего сына из кутузки прямо сейчас, немедленно, и я постараюсь забыть твое имя.

Майор сбросил ноги со стола, разыгрывая преувеличенную усталость, потом открыл ящик. Один за другим он выкладывал пакетики с кокаином, каждый из которых был в свою очередь упакован в опечатанный прозрачный конверт. И все с этикеткой «Лоик Морван».

– Двенадцать граммов, – бросил он, сменив тон, – многовато для личного пользования, верно? Я бы скорее определил это как незаконный оборот наркотических средств. А можно добавить хранение с отягчающими.

– А ты бы не мог забыть про несколько граммов?

Курсанофф напустил на себя оскорбленный вид: его темные глаза, казалось, ушли еще глубже в обводящие их круги.

– С каких это пор наркопы закрывают глаза на такие количества?

– С тех пор, как у всего этажа рыльце в пушку. И черт побери, не разыгрывай мне здесь неподкупного полицейского, а то я и впрямь рассержусь!

Наркоп встал и обошел стол. В нем было не больше метра семидесяти роста и не больше шестидесяти кило веса. Однако он вроде бы не испытывал никакого страха лицом к лицу с колоссом.

– Времена изменились, папаша. Ты больше не можешь являться сюда и распоряжаться как дома. Сексоты[88] хороши только для учебников истории.

До Грегуара наконец дошло, что сила не на его стороне. Во-первых, он пришел за сыном – за плодом своей грешной плоти. И потом, он неуютно себя чувствовал там, где речь шла о наркотиках – единственном враге, которого он так и не смог победить.

– Послушай, – ответил он спокойно, – тебе от этого задержания никакого толка. Уж точно не мой сын поможет тебе выудить хоть что-то. Давай порвем протокол, отчет об обыске и…

– Не согласен, – возразил тот елейным голосом. – Я, наоборот, собираюсь продолжить дело. У меня уже есть ордер на обыск в его доме.

– Черт, ты что тут устраиваешь? – вспылил Морван. – Он же просто финансист, который время от времени занюхивает дорожку, чтобы не сломаться!

– Дверь прямо за тобой. И это я постараюсь забыть, как ты приходил угрожать нам.

Морван отступил на шаг. Он уже приглядывался к окну, забранному железными прутьями, призванными не дать наркоманам покончить с собой: эта решетка окажет прекрасный прием шибздику в пиджаке цвета хаки.

Он собирался на него наброситься, когда его озарила другая мысль. Крутость, но еще и мозги. Его слоновья память, которая столько раз его выручала, наконец-то сработала.

Курсанофф: редкая фамилия, но он ее уже слышал, причем именно здесь, в Угро. Был такой страж порядка его поколения, которого удалось по-хорошему спровадить на пенсию, когда выяснилось, что он втихую руководит сетью восточных бань для голубых. Жалкий слизняк из полиции нравов, который куда больше содействовал распространению грибковых заболеваний на улице Сент-Анн,[89] чем арестам в Первом округе.

Если повезет, кто-то из его родственников.

– Знавал я когда-то одного Курсаноффа, – заметил он задумчиво. – Надеюсь, ты с ним никак не связан.

Наркоп не ответил, но лицо его застыло. Бледность усилилась, круги вокруг глаз проступили сильнее.

Его папаша, точно.

– Хорошие были времена, – коварно продолжил Морван. – Никто никому не мешал делать свой бизнес и…

– Ах ты, тварь поганая…

Морван оказался быстрее: он сжал запястье хозяина кабинета и не дал выхватить пушку. Другой рукой он схватил его за горло и впечатал головой в стол. Мозги, но еще и крутость. Прижал сильнее, так что шибздик из белого стал зеленым, а из зеленого красным. Когда тот полиловел, Морван ослабил хватку и прошептал ему на ухо:

– Сходи за моим сыном, засранец. Иначе завтра все на этаже будут знать, что твой папаша сосал члены малолеткам в своей турецкой бане.

Десять минут спустя появился Лоик, в мятом костюме, смущенный и пристыженный, как мальчишка, которого оставили после уроков. Едва увидев сына, Морван почувствовал, как гнев его угасает. Красота Лоика всегда его завораживала – он невольно испытывал какую-то нутряную гордость.

Они вышли из здания, не говоря ни слова. Кивком Морван указал на машину, которая ждала чуть дальше, припаркованная во втором ряду. Шофер уже вытянулся во фрунт.

– Папа…

– Залезай.

– Нет, дай мне объяснить…

– Все хорошо. Мне не нужны эти мудозвоны, чтобы дознаться, что́ ты запихиваешь себе в нос.

– Я хотел сказать о другом.

Морван застыл. Снова он был ошеломлен правильностью черт Лоика и отраженной в них чистотой – несмотря на наркотики, несмотря на алкоголь, несмотря ни на что…

– Это София, папа…

– Что – София?

– Это она меня сдала. Она и ее адвокатесса составили на меня целое досье. Детективов наняли и все такое. Ты ее не знаешь. Она способна на все. Она…

Морван жестом отогнал шофера и сам открыл дверцу перед сыном.

– Плевать! Они уничтожат все следы твоего задержания и…

– Она мне угрожала, папа.

Снова остановившись, он наконец понял, что приехал слишком поздно.

– Что ты сделал?

– Подписал согласие на развод. Я не…

Лоик не закончил фразу: Морван со всего маху влепил ему пощечину.

Впервые он поднял руку на одного из своих детей.

49

– Где тебя носит, мать твою?!

Глас разгневанного Кентавра. Тот самый, что проникал сквозь стены кухни, когда он лупцевал их мать. Эрван наконец-то решился перезвонить отцу:

– Я продолжаю расследование.

– Черт, ты хоть голову из задницы вынул? Ты вообще в курсе, что вся Бретань переполошилась?

– Все очень усложнилось и…

– Я все еще не получил никакого отчета.

– У нас новый труп.

– Кто?

– Адмирал Ди Греко.

Пауза. У Эрвана возникло такое чувство, будто он ударил отца под дых. Внезапно он понял то, о чем должен был давно догадаться: эти двое были знакомы.

– Что произошло?

– Самоубийство.

– Это невозможно.

Эрван улыбнулся: он еще мог полагаться на свой инстинкт, пусть даже тот долго чихает, прежде чем завестись.

– Вы были знакомы?

Нет ответа.

– Это он тебе позвонил?

Наконец Старик сдался:

– Когда я был полицейским в Габоне, он руководил флотом, который защищал нефтяные месторождения в Порт-Жантиле. Он позвонил мне в прошлые выходные, когда на острове нашли труп.

Хищники всегда поддерживают друг друга. Когда он был на «Шарле де Голле», Ди Греко решил не посвящать его в подробности. Любовь к тайнам. Или хуже того…

– Ты поддерживал контакт с ним?

– Не совсем. Просто виделись время от времени.

– По каким поводам?

– Вручение медалей. Официальные церемонии. Всякая хрень.

– А какие именно функции выполнял он на флоте все последние годы?

– Представления не имею.

– Он никогда не был в разведке?

– Говорю же, представления не имею. Я не работал с ним после Африки, если твой вопрос об этом. Но я знаю, какой системы ценностей он придерживался: он не мог покончить с собой.

– Он пустил себе пулю в голову этой ночью на «Шарле де Голле».

– Абсурд.

– Это я вскрыл его каюту. Аналитики-криминалисты сейчас как раз работают, они подтвердят эту версию.

Эрван слышал дыхание отца – тяжелое, медленное. Буйвол, оглядывающий исходящие жаром земли Африки.

– Ты думаешь, он связан с убийством? – заговорил наконец Морван.

– Может быть.

– У полицейского могут быть только два ответа: да или нет.

– Ди Греко обрабатывал курсантов из К76. Он толкал их на то, чтобы они себя увечили, выдерживали испытания, закаливались – лишь бы стать суперсолдатами. Возможно, он свел с ума одного из пилотов, который отыгрался на Виссе. – Эрван уже не верил в эту версию, но решил прощупать отца. – И еще одно: Ди Греко и Висса состояли в переписке, довольно… любопытной.

– Это все косвенная информация. Что конкретно у тебя есть?

– У них была назначена встреча в ночь убийства.

– Ну и что? Они увиделись? Где у тебя доказательства?

Эрван уклонился от ответа:

– Сегодня утром будет объявлено о самоубийстве Ди Греко. Его поступок расценят как признание.

– Ты что, сдурел? Не впутывай его.

– Почему?

– Он к этому дерьму отношения не имеет. Он же сам мне позвонил. Хотел как можно скорее провести расследование и просил самого надежного следака, чтобы сделал все, как надо. Вы замараете его память, пока настоящий убийца где-то гуляет.

– Название Лонтано тебе о чем-то говорит?

На этот раз молчание было глубоким, как бездонная пропасть. Не часто удавалось удивить старого шпика.

– Ты знаешь, что это значит, или нет?

– Не по телефону.

– Хоть наведи меня на след.

– Нет. Я должен поговорить с тобой лично.

Спокойствие и сила в голосе: никогда Эрвану не добиться такой властности. В этом разница между настоящими хозяевами и шестерками вроде него.

– Вернемся к главному, – продолжал отец. – У тебя есть хоть малейшее представление о личности убийцы?

– Нет.

– Тогда возвращайся в Париж. Немедленно. Скинь на них остальное и двигай сюда.

– Невозможно. Я начал расследование и…

– Помолчи. Тут надо разобраться кое с чем поважнее.

– С чем же?

Отец, казалось, набрал в грудь воздуха и выдохнул:

– Твоя сестра исчезла.

– Я думал, ты к ней слежку приставил.

– В том-то и дело. Мои парни ее потеряли.

– Когда?

– Вчера во второй половине дня. Она их наколола. Я беспокоюсь.

– Ты проверил ее мобильник?

– Я хочу, чтобы ты сам этим занялся.

– Исключено. Я должен закончить работу здесь.

Он хотел было упомянуть зловещую утреннюю находку – рыжие волосы, черные ногти, предвещающие, без всякого сомнения, следующую жертву, но по неясной причине промолчал.

Морван, казалось, задумался.

– Пресс-конференция подольет масла в огонь, – продолжил он еще более уравновешенным тоном. – Военные и жандармы объявят большие маневры. Финистер возьмут под контроль на высшем уровне. Возвращайся в Париж и займись Гаэль. Потом примешь решение.

– А сроки для «очевидных» преступлений?

– Когда дело станет достоянием гласности, прокуратура назначит следователя, ты это знаешь не хуже меня.

Отец был прав. После пресс-конференции и речи не будет, чтобы вести расследование в одиночку с помощью трех мушкетеров. Давить будут все: политики, пресса, общественное мнение. Расследование превратится в дело государственной важности.

– Предлагаю уговор, – продолжил Морван. – Вернись в Париж, отыщи сестру. Потом, если личность убийцы еще не будет установлена или обнаружится новый труп, ты туда вернешься. Поверь, отвлечься на пару дней – это всегда на пользу.

Эрван подошел к окну и понял, что метеопрогноз ухудшился. Дневальные опускали флаги, закрывали окна, запирали двери. Штормовое предупреждение подтверждалось.

На него вдруг навалилась невыносимая усталость. Эта военная база, солдаты, сама местность… Его охватила ностальгия по парижским мостам, запаху асфальта, выхлопным газам, знакомым преступлениям – результатам городской жестокости.

– А Лоик? – спросил он, словно ища лишнего предлога вернуться.

– Я только что добился, чтоб его отпустили.

– Как?

– Тебя не касается.

– Продолжение будет?

– Нет, но зло свершилось. Этот мудак подписал согласие на развод. София вырвала у него подпись, пока его держали под замком.

Монголоидный разрез ее глаз. Ее веснушки. Волосы индейской скво. Ее приглашение на ужин…

– Но это скорее хорошая новость, так ведь?

– Проблема нашей семьи в том, что никто никогда ничего не понимает.

– А ты не поленись объяснить.

– Возвращайся. Поговорим с глазу на глаз. Или ты решил просить убежища в Бретани?

Эрван еще раз взвесил все за и против: в Париже он сможет расспросить Старика о Лонтано, сможет определить, какое место на шахматной доске занимал Ди Греко.

– Буду после полудня, – сказал он наконец. – Увидимся у тебя в конторе, и я тут же уеду.

– Сначала найдешь сестру.

– Я отыщу ее еще до вечера. Начинай судебные запросы, прослушки и прочее.

– Жду тебя на площади Бово после трех. Дай им самим разобраться!

Отец повесил трубку. Эрван не двинулся, продолжая прижимать трубку к уху и уставясь в заливающий стекла ливень.

Старик.

Гаэль.

Лоик.

Ему вдруг захотелось позвонить матери, чтобы завершить семейный портрет. Домашний телефон. Мэгги вечно оставляла свой мобильник в сумке или в ящике стола. Как бывшая хиппи, она не доверяла электронным аппаратам с их канцерогенными волнами.

Раздались гудки. Никого. Раньше он бы забеспокоился. Падре избил ее? Ранил? По-настоящему убил? Ну вот, теперь автоответчик. Эрван оставил сообщение и понял, с комом в желудке, что «раньше» – это «сейчас».

Его по-прежнему грыз страх.

50

Ди Греко покончил с собой: Морван не мог в это поверить.

Сыну Морван не сказал, но был с ним согласен: не может быть, чтобы этот прощальный поклон не был связан с мальчишкой. И не может быть, чтобы их назначенная встреча не была связана с убийством. Что означает весь этот бардак?

Старый перец вечно умудрялся влипнуть в первоклассное дерьмо или впадал в такие состояния, по которым психушка плачет. Когда он позвонил, Морван просто испугался. Начиная с определенного возраста, если друг зовет на помощь, это всегда смахивает на угрозу шантажа.

Ошибкой было посылать туда сына. Зачем он вмешал в это дело семью? Или, пусть бессознательно, он хотел приблизить Эрвана к своему африканскому прошлому?

И Лонтано: почему адмирал в последний момент перед смертью решил воскресить те проклятые годы? Что он хотел сказать? Или на пороге смерти всплыло чувство вины? В таком случае лично ему бояться нечего: угрызения никогда его не покидали.

Шофер привез Морвана на площадь Йена. Слишком поздно отказываться от утренних планов: посетить Ледяную Деву.

София Монтефиори по-прежнему жила в квартире, которую они с Лоиком купили, когда она носила Лоренцо. При одном только взгляде на фасад Морван почувствовал, как к нему возвращается решимость: нельзя разбивать такое достояние семьи. Он, проживший жизнь бок о бок с горгоной, лишь бы сохранить нажитое, и представить не мог, чтобы какие-то молокососы без царя в голове, гнилые баловни, решили разойтись из-за пустяковых распрей.

Он использовал свой универсальный ключ, чтобы зайти в вестибюль, потом получил второй код от консьержа. Этаж он вспомнил: пятый. Лифт под старину, зарешеченные дверцы, покрытая лаком деревянная резьба – все как он любил. На него, мальчишку из низов, обволакивающая мягкость роскоши всегда действовала умиротворяюще, как ничто другое.

Он поправил узел галстука перед узким зеркалом лифта. Чтобы лицом к лицу противостоять наследнице Монтефиори, следовало пустить в ход все свое обаяние.

Филиппинка, открывшая дверь, узнала его и нехотя впустила. По его воспоминаниям, их здесь работало три, причем полный день, – что для праздной матери с двумя детьми многовато. Но София именно так представляла свою роль хранительницы очага.

Однажды она сказала ему: «Я совершенно измотана: мне пришлось все объяснять новой няне». София даже не осознавала всей смехотворности этой фразы: она родилась в шелках и умрет в кашемире, да еще критикуя выделку ткани. Но Морван любил в ней ее подспудную сущность: ее грация, элегантность и уверенность в себе были делом рук одного-единственного человека – ее отца. Скота, который сделал себе состояние на металлоломе и до сих пор, скорее всего, не умел толком ни читать, ни писать.

Он пересек прихожую, огромную, как салон, и прошел в гостиную, просторную, как концертный зал. Высокие окна, наборный паркет, дизайнерская мебель – и солнце включено в общую смету. Оно с удовольствием принимало приглашение широких проемов, свободно прогуливаясь по пространству, где мебель и пол возвращали ему отсветы с особой изысканностью.

Морван с удовлетворением разглядывал обстановку. Пусть и не впрямую, но это было его творение. Именно такой мираж являлся ему в фантазмах, когда он был жалким изгнанником в Заире. В те годы он еще считал себя «левым», но читал «Богатые кварталы» Луи Арагона и грезил о местах, где «толстые ковры» и «маленькие девочки бегают босиком в длинных ночных рубашках».

– Nonno![90]

Появились его внуки в школьной форме. Двуязычные, они привыкли использовать итальянское слово вместо «дедушка». Он не имел ничего против. Наоборот.

Они восторженно ринулись к нему. Морван распахнул объятия. Один такой поцелуй искупал всю дерьмовую ночь. На секунду он ощутил себя сильным и доблестным.

– Что тебе здесь надо?

Он поставил ангелочков на пол и посмотрел на Софию, стоящую в дверном проеме. На ней была белая шелковая мятая пижама и тибетские тапочки, подбитые мехом, – у Морвана, как и у всех членов клана, были такие же: подарок Лоика.

Ни в коей мере не смущенная тем, в каком виде ее застали, она была великолепна.

– Если ты здесь из-за Лоика, то сегодня его выпустят. Я недавно с ним виделась.

Мир перевернулся: теперь Итальянка сообщала ему последние полицейские сводки.

– Угостишь меня кофе?

София взглянула на часы:

– Время поджимает: у меня встреча.

– Занятия пилатесом, наверно?

Подколоть не удалось. Она устало махнула рукой:

– Иди на кухню.

Между ними всегда сохранялись до странности фамильярные отношения, внешне необъяснимые, но имеющие глубокую подоплеку. Графиня частично унаследовала грубость и сомнительные нравственные качества своего отца. Этот атавизм мгновенно нашел отклик в Старике.

Она передоверила детей одной из pinay (так она называла своих филиппинок – как принято у них на родине), которые стояли наготове у двери, потом присоединилась к нему на кухне – вылизанной и незапятнанно чистой, где приготовление пищи казалось прежде всего делом цифр, химии и рачительности. Морван устроился на табурете, облокотившись на центральный стол, облицованный бразильским гранитом. Здесь он себя чувствовал лучше, чем в других комнатах дома. При наличии доброй сотни килограммов веса он предпочитал иметь дело с солидным необработанным материалом, а не с изящными штучками в гостиной.

– Они по средам учатся?

– Они пошли на урок катехизиса.

София взяла итальянскую кофеварку и налила ему.

– О чем ты хотел поговорить?

– О вашем разводе.

– Все решено. Лоик подписал согласие на…

– Я в курсе.

– Тогда что?

Он вертел ложечкой в чашке – чисто символический жест: он пил без сахара.

– Ты уверена в своем решении?

– Это шутка?

– О детях ты подумала?

– Еще одна шутка?

Она налила и себе. Золотисто-зеленая жидкость перекочевала из хромированного термоса в маленькую керамическую чашку.

– Лоик будет регулярно с ними видеться, – бросила она, сделав крошечный глоток, будто кошка лизнула. – На большее он все равно не способен. Ты это знаешь не хуже меня.

– Но… ваша жизнь? Все, что вы вместе построили? Вы не хотите дать себе второй шанс? Вы…

Она резким движением поставила чашку:

– Грегуар, вряд ли ты явился ко мне в такое время, чтобы поговорить о любви!

– А ваше состояние?

– Наш брак был заключен на условиях общности совместно приобретенного имущества. Я отказываюсь от всего, что он мог заработать за период, что мы были женаты. Он отдаст мне квартиру. Вполне справедливая сделка.

– Знаешь, что сказал Аристотель? «Сумма частей никогда не равна целому».

Она вздохнула:

– К чему ты клонишь?

– Ты подумала о детях? О том, что вы им оставите? Если вы останетесь женаты, то и сами получите солидное наследство и…

София положила обе ладони на ледяной камень:

– О чем ты говоришь, черт тебя задери? Мой отец и ты – вы всегда были против этого брака. Вы всегда друг друга ненавидели и зеленели при мысли, что в один прекрасный день оба ваших состояния могут объединиться.

– Мы с твоим отцом – прошлое. А я тебе говорю о вашем будущем.

Она наклонилась к нему: ох уж эта евразийская красота с веснушками… Обольстительная смесь, купиться на которую мешала ярость в ее зрачках, золотистых, как спинка пчелы.

– Дети ни в чем не потерпят ущерба: они – мой абсолютный приоритет.

Морван слез с табурета, сдаваясь:

– Я должен был попробовать поговорить с тобой в последний раз.

София подозрительно его оглядела:

– Паршиво выглядишь. Дома не ночевал?

Скрыть что-либо от флорентийки было невозможно.

– Работа такая. Не беспокойся, дорогу я знаю.

Оказавшись на улице, он прислушался к своим ощущениям: теплота детей, холодность их матери. Он не признавал себя побежденным. Так или иначе, он должен найти способ избежать раздела имущества. Как все детки богатых, София не подозревала о тайных и опасных пружинах мира, в котором жила и стопроцентным продуктом которого являлась, сама того не подозревая.

Он проверил мобильник. Множество сообщений: рутина жалоб и ходатайств. Он направился к машине. Его ночной одиночный рафтинг грозил ему потоком дерьма.

51

Последний учет перед окончательным закрытием. Эрван, Верни, Ле Ган и Аршамбо предпочли собраться вдали от базы и теперь шагали за сонным сторожем по коридорам маленькой мэрии Кэрверека. Они выбрали зал для праздничных собраний – мрачную комнату с серыми тюлевыми занавесками, не очень соответствующую своему названию.

– Садитесь! – приказал Эрван.

Они передвинули столы, чтобы образовался класс в миниатюре. Эрван прочистил горло и начал подводить итог тому, что все и так уже знали: факты и предполагаемые передвижения Виссы в ночь на пятницу, тайный рейд Ди Греко и его двусмысленная переписка с коптом, культ жестокости в К76, тревожный психологический профиль Лис и весьма специфические увечья, нанесенные жертве.

Он закончил и сделал паузу, давая фактам отстояться. Верни делал записи, по-прежнему имея в виду пресс-конференцию. Ле Ган что-то чертил на бумажке, старательно исполняя роль молчаливого двоечника. Длинные ноги Аршамбо безостановочно приплясывали, словно отделенные от остального тела. За семьдесят два часа эти парни постарели лет на десять. Синевато-бледные в свете плафонов, они сидели с мрачным видом.

Эрван снова заговорил, рассказав об обнаруженных в брюшной полости Виссы, на месте украденных органов, ногтях и волосах, предположительно женских. Очередная сенсационная новость произвела должный эффект: гвардия зашевелилась на своих стульях, словно пытаясь очнуться от кошмара.

– Априори можно предположить, что где-то имеется еще одна жертва. Или же убийца уже знает, кого убьет в ближайшие дни.

Верни поднял руку:

– Я должен сказать об этом журналистам?

Эрван улыбнулся:

– Все зависит от уровня паники, которую вы желаете вызвать.

– Я серьезно.

– Я бы вам не советовал: чем меньше будет знать пресса, тем легче будет жить нам.

– А Ди Греко? – спросил Ле Ган.

Эрван перевел дыхание и набросал полуреальный-полувоображаемый портрет адмирала. Он описал его как старого властного и больного человека, живущего затворником в своей каюте. Своего рода вредоносный гуру, ответственный за разложение умов в К76.

Ле Ган и Аршамбо переглянулись: несмотря ни на что, им не нравилось, когда в таком тоне отзываются о «Кэрвереке» и его властителе дум.

– То есть, – продолжил настаивать Верни, – вы думаете, что убийца он?

Эрван только что переговорил с Тьерри Невё. Аналитик-криминалист подтвердил, что следы пороха на пальцах свидетельствуют о самоубийстве. Кстати, первый же осмотр компьютера Ди Греко выявил, что адмирал получал отчеты о расследовании, которые Верни регулярно направлял военному начальству (Эрван не знал об этой переписке и мог бы выдать жандарму по первое число, но сейчас это было уже несущественно).

– Эти два факта, – продолжил полицейский, изложив их своей аудитории, – позволяют его обвинить. Тем более что по первым выводам медэкспертов Ди Греко умер около часа ночи. А именно в это время он и получил сообщение об обличающих его свидетельских показаниях Фразье.

– Значит, его самоубийство можно расценить как признание человека, загнанного в угол, – заключил Эрван.

– Кажется, вы в это не верите, – заметил Аршамбо.

– Нет. Вообще говоря, все связи, какие только можно вообразить, между убийством Виссы и посвящением или личностью адмирала следует забыть. Новые данные показывают, что мы имеем дело с методичным убийцей, который все заранее продумал. Человеком большого ума и редкой физической силы. Хищником, который отлично знает район, обладает медицинскими познаниями и умеет проходить незамеченным. Даже если бы Ди Греко был еще жив, он никак не мог соответствовать такому описанию.

Насупившийся Верни решил поиграть в адвоката дьявола:

– А какой-нибудь курсант с базы?

– Это след, который я не исключаю, но не более того. К несчастью, расследование практически вернулось в исходную точку, к нулю. Висса был голым, усталым, уязвимым: он наткнулся на худшего из хищников, какого можно вообразить, и, по моему мнению, он открыл бал.

– Что вы хотите сказать?

– Что убийства только начались.

Его соратники все еще вертелись на стульях. На них были длинные черные дождевики – те же, что и в первую встречу. Эрван с грустью сказал себе, что они ни на йоту не продвинулись с того разговора в «Brioche Dorée».

– А конкретно – что будем делать? – потерял терпение Аршамбо.

– Следующей ударной волной станет пресс-конференция. Давление удвоится. Прибудет подкрепление. Вам придется инструктировать вновь прибывших, писать отчеты во все инстанции, составлять детальное досье для судьи, которого скоро назначат. Все это существенно замедлит расследование.

– А почему вы говорите «вам»? – с подозрительным видом поинтересовался Ле Ган.

– Потому что я возвращаюсь в Париж. Вам карты в руки. Возвращайте детеныша под свое крыло и работайте в контакте с магистратом.

Трио казалось оглушенным.

– Крысы бегут с корабля, – не стал выбирать выражений Ле Ган.

Эрван почувствовал, как в нем разгорается гнев, и сделал усилие, чтобы сохранить нормальную температуру. Он уже позвонил заместителю прокурора и полковнику Винку, чтобы предупредить их: оглоушенные, они даже не отреагировали.

– Я не говорил, что не вернусь. Все зависит от моего парижского начальства и от хода дела.

– Вы хотите сказать… если обнаружится новое тело?

– Именно.

Ле Ган в сердцах вскочил:

– И что теперь? Будем сидеть сложа руки и дожидаться, пока не всплывет другой труп?

– Надеюсь, убийцу вычислят раньше.

Эрван невольно подумал о политиках, раздающих обещания, в которые никто не верит, даже они сами.

– Вы ничего не сказали о той странной записке, которую оставил Ди Греко: «Лонтано»…

– Я попробовал поискать этой ночью, но пока ничего не знаю. Зато у меня есть источник в Париже, который сможет меня просветить.

Их глаза загорелись: полицейский не бросал их окончательно.

Ракообразный спросил исполненным горечи тоном:

– Почему вы уезжаете так скоро?

Его сестра исчезла. Брата только что выпустили из каталажки. Мать не подходит к телефону. Отец, возможно, как-то замешан в этом бардаке…

– По семейным обстоятельствам.

* * *

Когда они вышли, буря вроде окончилась и солнце проглядывало за черными домами, бросая резкие контрастные тени на всю деревню.

Эрван попросил, чтобы подогнали его машину. От перспективы сесть за руль его с души воротило – он мечтал, как Крипо, устроиться в самолетном кресле и уже через час оказаться в Париже. Прощаясь, он постарался вложить в свое рукопожатие ту симпатию, которую испытывал к партнерам.

Эрван тронулся с места, не глядя в зеркало заднего вида: он не желал видеть, как три мушкетера машут ему вслед, словно провинциальная семья, которую покидаешь с сожалением (но и с облегчением тоже). Три балбеса, которых он в конце концов оценил и о которых будет часто вспоминать.

Когда он переключился на третью скорость, приступ хандры перешел в чувство вины и чуть ли не предательства. Его прошиб озноб: наивно было думать, что ему удастся бросить это расследование. Он задолжал правду Виссе и его родителям. А еще той или тому, чьи ногти и волосы лежали в брюшной полости копта.

Между прочим, в Париж он едет прежде всего ради информации, которую предстоит вырвать у отца. Несмотря на все, что он недавно наговорил, Эрван не исключал, что убийство Виссы, как и убийство девушки с рыжими волосами, а также самоубийство Ди Греко как-то связаны с Морваном.

52

За пару часов Эрван успел поиздеваться над всеми радарами на шоссе 104. У каждого пункта оплаты он со злобной радостью врубал свою сирену и проносился мимо, едва притормозив. Как и у многих полицейских, его персональная независимость плохо приноравливалась к строгости закона. Особенно его раздражали требования безопасной езды. Теория нулевого риска казалась ему просто жалкой. Так недолго и вообще машины запретить.

11:30: Эрван проехал почти триста километров. В таком темпе он будет в Париже сразу после полудня. Он предупредил Крипо, чтобы тот его подождал, – с дисциплинарной комиссией все прошло хорошо, там уже наверняка были наслышаны о его эксцентричности. В окрестностях Ренна он заехал на заправку.

Заливая бензин, полицейский все еще прокручивал в голове детали расследования. Один момент особенно не давал ему покоя: то недавнее событие, о котором Ди Греко писал в своих мейлах, что оно «перевернуло его жизнь», «изменило значение всех вещей». На что он намекал? На некий факт, объясняющий его самоубийство? Или на убийство Виссы? Эрван подумал об иглах, которые старик, по словам доктора Алмейды, вгонял в свое тело. Может, он вел свой поиск – чего-то за гранью боли…

Мобильник зазвонил, когда он заканчивал заливать бак.

– Это Мэгги.

– Я перезвоню тебе через пять минут.

Он расплатился, выпил отвратительный кофе и проглотил горсть болеутоляющих. Потом отъехал и припарковался подальше от автозаправки. Вышел из машины, глубоко вдохнул утренний воздух под рокот автострады и набрал номер матери.

Перед тем как с ней говорить, ему всегда нужно было собраться с духом.

Мэгги была существом двуликим. Когда Старик оказывался поблизости или даже просто мелькал в ее сознании, лицо ее становилось маской ужаса, а глаза навыкате – у нее была больная щитовидка, – казалось, вываливались из орбит. Голос у нее в таких случаях становился сбивчивым, напряженным, пришептывающим. Но существовала и другая Мэгги, улыбчивая и даже привлекательная. Красивая женщина с чувственными губами, с прикольными и отвязными повадками. Эта женщина не без удовольствия играла с жизнью, подтрунивала над буржуазными ценностями и в любой каждодневной детали умела подметить комический аспект.

Две Мэгги имели различное происхождение. Первая была родом из мрака Африки и, казалось, несла на себе клеймо прошлого, подробностей которого никто из троих детей так никогда и не узнал. Создание из страха и латерита, вылепленное самим Морваном. Другая была плоть от плоти поколения хиппи – свободная, одурманенная наркотой, мятежная. Молодая женщина с цветами в волосах и головой, забитой утопическими идеями. Мэгги была нимфой контркультуры, пахнущей пачулями, облаченной в африканские бубу или танцующей с обнаженной грудью под музыку из фильма «More» группы «Pink Floyd». Она якобы даже играла в женской рок-группе в Африке – в «Саламандрах».

Сегодня, когда от хиппи остались одни пи-пи, она была вегетарианкой, буддисткой, боролась за роды в воде и против глобализации или потепления климата. Она была средоточием всего, что ненавидел старый Морван, аполитичный убийца, который охотно сравнивал мир с просторным загоном для скота, где человека следовало содержать в клетке.

В данный момент сын не знал, с которой из Мэгги он имел дело. Она завела долгую песню о Лоике, у которого случились «неприятности», – совершенно очевидно, что про исчезновение Гаэль ей пока неизвестно.

– С папой все в порядке? – прервал он.

– Конечно. А что может быть не в порядке?

Она уже его злила: Мэгги всегда жила, отрицая главную проблему своей жизни – жестокость мужа, и всегда вставала на его защиту; в ее устах он выступал непонятым героем.

– Когда ты вернешься? – продолжила она.

– Я уже в дороге.

– Мы тебя ждем в воскресенье.

Пресловутый воскресный обед. Ему казалось, что она совершенно оторвана от реальности, если только он сам, со своим убийцей, который крал органы, и садомазохистскими военными, не перешел в параллельное измерение.

Эрван собирался свернуть разговор, когда вспомнил одну деталь: Морван познакомился с Ди Греко в Африке, может, и Мэгги с ним встречалась?

– Ты помнишь одного военного по имени Ди Греко?

– Нет.

– Морской офицер, он служил в Порт-Жантиле.

– Я никогда не была в Габоне.

Эрван спутал периоды: Морван начинал с того, что тренировал войска президента Бонго в 1968-м, а год спустя отправился в Заир, чтобы расследовать дело Человека-гвоздя.

Ди Греко принадлежал к габонскому периоду. Мэгги – к заирскому.

– Возможно, он приезжал в Катангу… – рискнул он.

Память Мэгги проснулась.

– Такой тип со странной внешностью…

– Можно и так сказать: в нем было около двух метров и руки как у вампира.

– Ты говоришь «было», он что, умер?

– Сегодня ночью.

– И это как-то связано с твоим расследованием в Бретани?

– Более-менее, – уклонился он от ответа. – Постарайся вспомнить.

– Он работал в джунглях, как мне кажется, где-то рядом с рудниками…

– Папиными?

– Тогда у папы еще не было рудников. Тот тип, которого я вспомнила, отвечал за безопасность месторождений «Жекамин», большой горнопромышленной компании в Катанге.

– Это папа его вызвал?

– Представления не имею.

– А что еще можешь вспомнить?

Голос стал неуверенным.

– Это было так давно… Суровый, жестокий, очень худой и измученный мужик. С чернокожими вел себя как законченная сволочь. Я попыталась организовать Ассоциацию защиты рабочих. Я очень много этим занималась и…

– А ты помнишь, какие у него были отношения с папой?

– Скорее дружеские, мне кажется.

– Они выполняли поручения французского правительства?

Она мягко засмеялась:

– Гнить в Африке само по себе было «гражданским подвигом», можешь мне поверить…

Она заговорила тем тоном, который он любил, – легким, отрешенным. Но образ двух секретных агентов выглядел зловеще: один охотится на серийного убийцу, другой издевается над толпой рабов. Два монстра в траве,[91] которые вскоре расцветут под тенью власти.

– Ты больше ничего добавить не можешь? – продолжал настаивать он. – Подумай еще.

Мэгги пыталась подобрать слова:

– Он казался… сумасшедшим, словно помешанным на жестокости.

– Ну, тогда они с папой два сапога пара.

– Не говори так.

– Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.

Голос Мэгги чуть заметно изменился, как будто в комнату зашел Морван:

– Мне не нравилось, что они встречались… Он дурно влиял на твоего отца…

Эрван чуть не расхохотался.

Вопрос вырвался у него вне связи с разговором – просто он уже много лет жег ему губы:

– Что между вами произошло там, в Африке?

– Не понимаю, о чем ты спрашиваешь.

– Вы познакомились и сразу решили пожениться?

У нее вырвался странный смешок.

– Мы были влюблены…

– Наверняка это длилось недолго.

– Ты ошибаешься. Любовь и сейчас осталась. Просто теперь по-другому, вот и все.

– Я никогда не мог тебя понять.

– Твой отец болен.

Эрван все более нервно вышагивал по парковке. Гул машин пульсировал у него в висках. Небо было голубым, но отливало жесткостью расплавленного металла.

– Ты всегда все списываешь на его нервы, – заговорил он как ребенок, который ищет ссоры. – А может, он просто мерзавец, который бьет жену? В Угро он такой не один. И можешь мне поверить, эти засранцы не имеют ничего общего ни с Арто, ни с Альтюссером.

Поэт и философ были кумирами матери. Два интеллектуала, и оба закончили свои дни в психиатрической лечебнице – с маленьким бонусом у второго: во время приступа, в 1980 году, он задушил жену.

– Это и есть самое грустное. Ты так нас и не понял.

– Я жил с вами изо дня в день на протяжении двадцати лет.

– Ты знаешь только одну сторону. И не знаешь, что происходит в интимной жизни пары.

– Избавь меня от подробностей.

– У нас всегда были раздельные спальни, – возразила она, понизив голос. – Но под завесой ночи жестокость открывает свое истинное лицо…

Он погружался в ее откровения, как в болото. Сам тембр голоса Мэгги, журчащий и близкий, действовал гипнотически.

– Я должен повесить трубку. У меня куча работы и…

– Вам знакома только дневная форма его болезни. А вот ночью реально понимаешь, насколько он… одержим.

Эрван вернулся к машине и открыл дверь:

– Мэгги, я перезвоню тебе, я…

– Помнишь, как он клал оружие на стол перед каждой едой?

– Как я могу такое забыть?

– Однажды ночью, когда мы были вдвоем, он выстрелил в меня.

Эрван оперся о крышу «вольво», выставив локти вперед, и опустил голову на руки. Прошлое его отца – это как архивы нацистов: стоит лишний раз поворошить, и всегда откроется новая мерзость, еще неизвестный кошмар. Источник никогда не иссякает.

– Ты… ты была ранена?

– Оружие было заряжено холостыми. Я потеряла сознание и обделалась.

– Я вешаю трубку…

– Он меня унижал месяц за месяцем после этой истории.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Чтобы ты понял: он не просто жестокий, он сумасшедший.

– Что это меняет?

– Всё. Он не отвечает за свои действия.

– Тогда его нужно поместить в лечебницу.

– Не пори ерунду.

Ее тон означал: «Что бы делала Франция без Морвана?»

Кофе, который он только что выпил, запросился наружу. Он не знал, что вызывает у него бо́льшую тошноту: отец, мать или их бредовое согласие.

Он действительно собрался отсоединиться, когда вдруг решил задать наудачу вопрос:

– Лонтано – тебе это о чем-нибудь говорит?

– Конечно, это город, где мы жили.

– В Катанге?

– Новый город, построенный на доходы от рудников. Город колонистов. Я там жила со всей моей семьей.

Однажды отец сказал ему: «Твоя мать – бескровная дочь единокровной семейки валлонского происхождения, которая уже больше века гниет в Заире. Она одновременно бельгийка и конголезка. Два дерьма в одном флаконе!»

– Перед тем как покончить с собой, Ди Греко написал это слово на листке бумаги – почему, как по-твоему?

– Но… я не знаю.

– Это последнее слово, которое он выбрал перед тем, как умереть. Значит, в той дыре должно было произойти нечто необычайное, верно?

– Может быть, для него… говорю же, я его очень мало знала.

– Подумай. Не помнишь ни одного особого события?

Она вздохнула – и одновременно улыбнулась – и заговорила голосом, который вывезла прямиком с Ибицы:

– Помню одно, очень важное, но не для Ди Греко.

– Какое?

– Там ты и родился, дорогой мой.

53

Морван внезапно проснулся. На мгновение он решил, что у него и провал в памяти, и судороги. Но встряхнулся, приходя в себя. Взгляд на часы: десять минут первого! Узнал свой собственный кабинет на площади Бово. Твою мать. Наверно, он присел на диван и просто заснул. Как старик!

Никто не осмелился его побеспокоить – и менее всего секретарша, которая всегда ждала его появления, чтобы позволить себе хоть дернуться. Он даже не слышал звонка мобильника…

Он проглотил новое ругательство и отклеился от дивана. Первым рефлексом было прослушать сообщения. Никаких новостей ни от Гаэль, ни от Эрвана. Проверил телексы из штаба: обычная рутина. Скоро ему придется объявить большие маневры.

Телефон завибрировал – Морвану понадобилось несколько секунд, чтобы его найти: тот завалился за диванные подушки. Мэгги. Черт, день действительно начинался скверно.

– Я только что говорила с Эрваном, – выпалила она, даже не поздоровавшись. – Он меня расспрашивал о Лонтано.

Морван провел рукой по лицу:

– Он мне тоже звонил. Я разберусь. Что ты ему сказала?

– Что он там родился.

Он подошел к окну и заметил, что на улице прекрасная погода. От этого простого факта у него сжалось сердце. По нему, хорошо бы гроза сгрудила тучи над крышами и потоки ливня поглотили город.

– А ты? – не сдавалась она.

– Ничего. Жду, когда он появится.

– А что за история с Ди Греко? Эта гадская записка?

– Не знаю. Я этим занимаюсь.

– Это связано с делом Эрвана?

– Я жду его. Он все объяснит.

Мэгги помолчала. Потом выпалила:

– Клянусь, если старый псих написал ее, чтобы оживить прошлое, я разрою его могилу и вырву ему глаза собственными руками.

– Говорю же тебе: я разберусь.

Он грохнул трубку, и тут его озарило: во сне он видел Лонтано, это точно, но больше ничего не помнил. Почему вдруг всплыл Заир? Что хотел сказать Ди Греко? Мэгги ошибалась. Адмирал не собирался эксгумировать былые преступления. Он послал ему сообщение – ему, и только ему. Но какое?

Он сунул голову под кран, потом переключил кондиционер в режим холода. Отогнал позорное имя и сосредоточился на срочном: Гаэль. Схватив трубку стационарного телефона, обзвонил своих людей. Из принципа выбрал не тех, кто упустил его девочку. Приказал отдать в расшифровку ее звонки, переписку по Интернету, движения по банковскому счету, передвижения на Vélib (мадемуазель любила кататься на велосипеде), телефонные переговоры и мейлы ее близких, проверить компании такси… Он потребовал также, чтобы ее объявили в розыск и начали поиск свидетелей – пока что только в Париже и окрестностях. Не оставалось времени изображать стыдливого отца.

Когда машина была запущена, он вернулся к Лонтано. Надел очки и зашел в «Гугл». Он сильно сомневался, что обнаружит нечто новое об этой затерянной дыре, но кто знает.

Ни строчки, ни слова о «его» Лонтано. Старый пепел давно остыл. На сегодняшний день бывший город представлял собой груду развалин, поглощаемых джунглями, в самом сердце зоны военных действий. Кстати, если бы там что-то произошло, он узнал бы первым.

Зажужжал телетайп. Морван бросил взгляд на появившиеся строчки, и у него перехватило дыхание. Резким движением он оторвал листок и внимательно прочел: тело молодой женщины – от двадцати пяти до тридцати лет – было обнаружено недавно в одном из старых вентиляционных проемов у причала Гранз-Огюстен, прямо напротив набережной Орфевр. Труп был замечен туристами с речного трамвая около одиннадцати часов – во время одной из ранних речных прогулок – и вызвал волну паники. Полиция прибыла на место. Любые передвижения по воде запрещены до нового распоряжения.

Никакой иной информации телекс не содержал. Никакого описания жертвы. Никакого уточнения причины смерти. Ни слова ни о положении, в котором были найдены останки, ни о том, каким образом тело оказалось в той нише.

Морван снова взялся за телефон. Менее чем через пять минут он получил координаты капитана Сержанта – фамилия звучала как шутка, – «направленного на место происшествия с целью первичного обследования обстоятельств преступления».

Офицер судебной полиции ответил после второго гудка. Новичок в бригаде, он не понимал, кто такой Морван, и знал только его сына Эрвана. Парень совершенно не владел ситуацией. Хуже того, он отнесся к префекту свысока и отказался предоставить ему какую-либо информацию по телефону.

Старик, стараясь сохранять спокойствие, дал ему понять, что если он продолжит в том же духе, то вскоре будет протирать штаны в статистическом отделе префектуры, а не заниматься самым громким убийством конца лета.

– Девушку опознали?

– Пока нет, – заблеял тот. – Она голая и покрыта ранами и…

– Цвет волос?

– Красный.

– Красный?

– Ну, рыжий. Только у нее их осталось не больше половины.

Давление на грудную клетку ослабло.

– Особые приметы?

– Пока ничего не видно. Тело по-прежнему зажато, согнуто пополам, кожа очень пострадала. Ее всю изрезали и…

– Татуировки?

– Да, несколько уже заметили. Буквы «O-U-T-L-A-W» на шее…

Легкие окончательно расширились и задышали: у Гаэль на коже не было никаких надписей. Она официально заявила, что это может ограничить «круг возможностей в ее профессии». Беда прошла стороной, по крайней мере на этот раз.

Но тучи уже снова сгущались на горизонте.

– И еще одна на бедре: странная голова бородача… – добавил офицер судебной полиции.

Морвану снова стало трудно дышать.

Апрель 2009-го. Он был тогда в комиссии по условно-досрочному освобождению. Девчонка уже успела отсидеть три года без права на досрочное в тюрьме Флёри за вооруженное нападение, насильственные действия с отягчающими и участие в преступном сообществе. Перед остальными членами комиссии и судьей, надзирающим за исполнением наказаний, он спросил ее, кто тот персонаж, что выглядывает из-под слишком короткой маечки на ее левом бедре. Он и сейчас еще слышал ее голос, глухой и ломкий: «Чарльз Мэнсон».[92]

Морван с удовольствием вкатил бы ей пару оплеух. Во-первых, потому, что вытатуировать на себе физиономию безграмотного психа-садиста – не акт протеста, а просто глупость. Во-вторых, признаться в этом перед группой людей, способных предоставить вам кров и работу, – глупость еще большая. Однако во время прений он весьма красноречиво защищал ее. Он чувствовал эту малышку. И добился ее условного освобождения.

«Тебе следовало сказать, что это Маркс», – упрекнул он ее позже, на что она ответила:

«Еще один гуру-преступник, так?» Очередная глупость, но эта панкушка ему нравилась. Ее переполняла грубая энергия, пусть не на то направленная, но многообещающая. Он нашел ей жилье, помогал, устроил на работу. За время их встреч у него были случаи рассмотреть и другие ее татуировки, одной из которых было слово «OUTLAW»[93] на шее.

– Техники из группы идентификации закончили первичный забор проб, – продолжал капитан. – У нас есть ее отпечатки: будет легко опознать, если она уже в картотеке.

– А с чего ей там оказаться?

– Не знаю… – спохватился молодой коп. – Татуировки, рыжие волосы… А еще у нее ногти с черным лаком.

Его голос доносился издалека. Морван оставался в 2009-м. Несмотря на свои двадцать три года, девчонка выглядела максимум на шестнадцать. Возраст того воображаемого предела, за которым желания у него не возникало. В том числе и желания помогать. С того дня он обедал с ней минимум раз в месяц, при удобном случае подсовывая ей немного наличности. Но никогда и пальцем ее не коснулся. Что он любил, так это играть в Пигмалиона. Глотнуть из источника молодости.

– Пожарные скоро ее высвободят?

– Уже работают. Но проем расположен на двухметровой высоте и…

– Дождитесь меня.

– Но…

– Я приеду с дивизионным комиссаром Фитусси.

– Не понимаю…

Морван перешел на добродушный тон – мужик всемогущий, но приятный:

– Ты много чего не понял, малыш. Девушку зовут Анн Симони. Ей двадцать шесть лет, и она отсидела за ограбление с применением силы. На сегодняшний день полностью восстановлена в правах, ну то есть была восстановлена. Даже работала в полицейской префектуре, в отделе транспортного учета.

– Вы… вы ее знаете?

– Больше не дергайтесь. Я буду через полчаса.

Морван повесил трубку и рухнул в кресло – он сам укрепил его специальными штырями и углеродными пластинами, чтобы оно выдерживало его вес.

За этой мрачной находкой маячило несколько истин.

Первая: убийца, нанесший удар, тот же, от чьих рук погиб Висса Савири. Рыжие волосы и черные ногти принадлежат Анн Симони, тут сомнений нет. Сейчас Морвану не хотелось размышлять о последствиях этого факта – серийный убийца, предумышленность, крайняя методичность, жуткий список, который только начался…

Другая истина заключалась в том, что кто-то хотел впутать в это его самого. После перстня на Сирлинге (кто знает, возможно, убийца оставил и другие улики, уничтоженные снарядом) выбор малышки Симони тоже был способом до него добраться.

На этот раз его быстро свяжут с делом. Выяснят, что именно он устроил ее на работу в префектуру, внес залог за ее квартиру. Отследят его мейлы и звонки. Куча мелочей, которые заставят следователей поверить, что малышка была его любовницей. Его будут допрашивать, подозревать, обнюхивать его задницу…

Он был уверен, что и другие улики укажут на него – будь то на месте преступления или в квартире девчонки. Тут уж на паранойю не спишешь: месть набирает обороты. Но чья? За что? Нет смысла ломать себе голову. Следует понять одно: Морвана хотят уничтожить, используя его же методы, – сортирные шумы и фальшивые улики в подтверждение.

Он теперь думал даже не о себе, а о своем творении. Обо всем, что он создал во имя своих детей, – о власти и состоянии. Его царство оказалось под угрозой. Вязь из ухищрений и компромата, которую он терпеливо сплетал более сорока лет, готова была рухнуть. Раньше он заметил первые трещины. Теперь же разваливалось все целиком.

Он снова разделся и открыл шкаф. Темный костюм гладкой выделки, подтяжки, двухцветная рубашка, черный галстук. Уважение к мертвым. Еще со времен Африки он никогда не смотрел на труп в другом облачении.

Прежде чем взять ключи, Морван присел за письменный стол, упершись локтями и опустив голову на сведенные ладони. Он помолился вполголоса, вложив всю душу. Под сомкнутыми веками он, казалось, видел гигантскую блудницу, которая в Апокалипсисе Иоанна Богослова символизировала Вавилон, «мать блудницам и мерзостям земным». «Тайна жены сей и зверя, носящего ее, имеющего семь голов и десять рогов»[94] была здесь, перед ним. Его творение. Его империя. Его вина. Он наконец заплатит за свои грехи.

Вместо молитвы он твердил знаменитый стих из Апокалипсиса, который, на его взгляд, выражал его ближайшее будущее:

– «Зверь, которого ты видел, был, и нет его…»

54

В сотне километров от Парижа мобильник завибрировал. Эрван был так напряжен за рулем, что ему показалось, будто задрожала земля.

– Есть новости.

Он ожидал звонка от отца, матери или Крипо. Но это был Тьерри Невё, аналитик-криминалист из Ренна. Его голос словно доносился из другого мира – из уже далекого прошлого.

– Нам удалось идентифицировать острия, извлеченные из тела Виссы.

– И что это? Иглы?

– Гвозди.

– До сих пор вы говорили о фрагментах холодного оружия, о булаве, об осколках железобетона.

– Мы ошибались. Острия, которые были на поверхности кожи, разнесло взрывом. Помимо того, они оплавились и деформировались. Но те, что вошли в плоть, оказались в лучшем состоянии. Никаких сомнений: это гвозди различных размеров и моделей. У них еще сохранились шляпки с клеймами.

Гвозди. Само слово звучало как проклятие. Невозможно не вспомнить о деле, которое положило начало славе Морвана-старшего и осталось вехой в истории их семьи.

– Еще одно, – продолжил криминалист. – Клемант реконструировал тело, и мы смогли выделить зоны концентрации ран – то есть гвоздей. Один очаг на щеке. Другой под горлом, спускается на плечо, еще один на спине. По словам Клеманта, там же были воткнуты осколки стекла, металлические лезвия…

Дорога за ветровым стеклом завиляла из стороны в сторону.

– Три дня, как приступили к аутопсии, и вы только сейчас мне это выкладываете!

– Клемант действовал по порядку. Он как минимум день работал над частью брюшной полости и…

– О’кей, о’кей… Что еще?

– Другая серия должна была изукрасить левый бок, на уровне бедра, но тело было так перепахано в этом месте, и…

– Почему «изукрасить»?

– Я просто так сказал. Ощущение, что тело… как бы сказать… будто его взрывали изнутри, вроде как прыщи прорастают, только вместо угрей гвозди…

В других обстоятельствах Эрвану стало бы противно, но тут его поразило другое: это были почти дословно те выражения, которые использовал Морван, описывая жертв Человека-гвоздя, убийцы из Заира.

– И это еще не все. Мы все утро провозились, определяя положение тела по тому, как были сломаны кости в суставах…

– И что?

– Это не на сто процентов точно, но мы думаем, что труп до взрыва был согнут, вроде как мумия инков. Мы вам послали кучу мейлов. Схемы.

– Подождите.

Эрван включил предупредительные сигналы и затормозил на полосе для аварийной стоянки. Заглушил мотор и открыл ноутбук. Через несколько секунд он уже просматривал почту. Из всей лавины мейлов он отобрал только послания Клеманта. «Документы в приложении». Подождал еще несколько секунд под рев пролетающих машин. Тик-так-тик-так… Он чувствовал, как тиканье пульсирует у него в желудке, но настоящий хук в челюсть получил, открыв картинки.

Тело было в сидячем положении, ноги сложены под подбородком, руки обнимают колени, затылок запрокинут, лицо поднято. Казалось, это напоминает нконди – одну из африканских статуэток, которые коллекционировал отец. На самом деле еще больше он напоминал жертв Человека-гвоздя – Эрван ребенком умудрился глянуть на несколько фото. Истерзанное лицо, гроздья гвоздей, поза зародыша – все совпадало.

– Вы здесь?

– Я просматриваю ваши картинки.

– Просто безумие какое-то. Мы думаем, он воткнул в него как минимум несколько десятков гвоздей, еще в живого, в каждую зону, а после смерти придал ему такую позу. Вам это о чем-либо говорит?

Когда Эрван был мальчишкой, отец часто рассказывал ему о том расследовании – своей «охоте на зверя». Как убийца, молодой инженер, бельгиец по происхождению, пронзал своих жертв сотнями гвоздей, воспроизводя священные скульптуры народности йомбе в Нижнем Конго. Как в своем безумии он верил, что защищается от зловредных духов, превращая этих женщин в фетиши. Как после долгих месяцев поиска Морван в конце концов установил, кто это, и преследовал его до самого сердца джунглей по выкорчеванным просекам лесопилен.

– Я перезвоню вам, – резко сказал он, прежде чем нажать отбой.

Он открыл дверцу, и недавно выпитый кофе вырвался из него фонтаном. Несколько долгих секунд кислые спазмы не давали ему вздохнуть. Вскоре блевать стало нечем, но он так и остался сидеть, разглядывая собственную рвоту на асфальте, с дрожащими ногами и пульсирующей в висках кровью.

Он промахнулся с самого начала.

Как убийца, арестованный в семьдесят первом, мог вновь объявиться сегодня? Если допустить, что он еще жив, как он оказался на свободе? В таком случае ему должно быть за шестьдесят. Почему он накинулся на первую попавшуюся жертву? И почему в бретонских ландах? Какая связь с К76?

Ди Греко?

В одну секунду Эрван сложил новую мозаику. Имитатор знал дело в мельчайших деталях и следовал modus operandi[95] убийцы. Единственная проблема: во Франции никто или почти никто не слышал об этой истории сорокалетней давности, которая произошла за семь тысяч километров отсюда.

Другой возможный сценарий – отец ошибся: тогда в Заире он арестовал не настоящего преступника. По неизвестной причине Человек-гвоздь сегодня вернулся. Непотушенный вулкан проснулся самым жестоким образом.

Какой вариант ни выбери, возможность виновности Ди Греко набирала очки. Как-то связанный с убийцей – будущий адмирал был в Заире, когда там орудовал Человек-гвоздь, – он захотел перед смертью вернуться к зловещему наследию. Другое предположение, еще более дикое: Ди Греко и был тем самым убийцей из Катанги, которого Морван, вольно или невольно, пощадил. На закате дней он вернулся к своей первой любви.

Была еще одна версия, более правдоподобная: получив от Верни информацию о деталях расследования, адмирал узнал руку Человека-гвоздя в убийстве Виссы Савири или же увидел что-то в тот вечер в ландах. Своей запиской он просто хотел донести сообщение до следователей – Лонтано, как теперь понял Эрван, был именно тем городом, где убийца нанес удар. И кому именно предназначалось послание? Конечно же Морвану. Единственному, кто знал дело от начала и до конца. Прежде чем отдать прощальный поклон, адмирал хотел предупредить его.

А пока что Эрвану придется начинать расследование с нуля. Вернуться к истории преступлений в Катанге. Отыскать ее оживший скелет или ее могилу. Разобраться в ее безумии и в том, какое влияние оно могло оказать на другие умы.

Он достал бутылку воды, которую купил, чтобы запить таблетки, и прополоскал рот. Рванул с места, оставив след резины на асфальте. Очень быстро набрал свою крейсерскую скорость – двести километров. Через три четверти часа он будет в Париже.

Его мобильник был закрыт, как и компьютер, как и стекла. Никто не мог с ним связаться. Никто не знал, где он. Эта мысль успокаивала. Он был совершенно один и мог спокойно подумать, но как раз думать он не должен был. Ему следовало отбросить любые вопросы, любые домыслы, пока он не окажется в Париже и не выслушает отца.

II. И в прах возвратишься

55

Суета достигла апогея.

Набережные были перекрыты. Казалось, здесь собрались все полицейские и автомобили Угро. «Скорая помощь» и пожарные машины перекрывали Левый берег, от Нового моста до моста Сен-Мишель. Все вместе было перевязано, как подарочная упаковка, оградительными лентами с надписью «Не пересекать».

Его водитель остановился посредине набережной Гранз-Огюстен. Все происходило ниже, непосредственно у воды. Спускаясь по лестнице к Сене, Морван во всей полноте ощутил и аромат воздуха, и мягкие лучи солнца – в резком несоответствии с паникой, царящей на уровне земли. Камни блестели, как серебряные. Все было теплым, сияющим, невесомым. Не хватало только купальщиц с босыми пятками, рыбаков, музыкантов с гитарами да людей, прогуливающихся в тени металлических киосков, крашенных в зеленый цвет, – там, выше на набережной, располагались букинисты.

Жан-Пьер Фитусси, дивизионный комиссар, встретил его внизу у ступенек. Бледный, затянутый в черный костюм, он прятался за большими темными «авиаторскими» очками.

– Прямо напротив нас, – пробормотал он, отступая, чтобы дать пройти. – И как этот говнюк умудрился…

Морван молча пошел за ним. На голову выше прочей полицейской братии, он уже отсюда увидел всю картину. Тело находилось приблизительно на уровне дома тридцать пять по набережной Гранз-Огюстен. Почти по прямой от входа в Управление уголовной полиции, только на другом берегу Сены.

Несмотря на его приказ, пожарные уже начали извлекать останки из отверстия. Анн Симони не просто была освежевана и изувечена: связанная в скрюченной позе, как если бы она сидела на корточках, она была утыкана сотнями гвоздей, а осколки зеркала глубоко загнаны в глазные орбиты.

Внезапно он понял смысл послания Ди Греко: зверь вернулся. Кошмар, который преследовал их в Заире, всплывал вновь. Как такое возможно? И как адмирал мог узнать? Морван опять ощутил удар, вроде как прямой в челюсть, посланный из ниоткуда. Эрван говорил о металлических остриях, изъятии органов, органических фрагментах, помещенных в тело… Как он мог не сопоставить? Возраст сказывается: он был так поглощен поисками Гаэль, что утратил все свои аналитические способности.

Пожарные с массой предосторожностей спустили тело вниз. Вокруг них техники из криминалистического учета – те, кого он называл «ватные палочки», – ползали по приставным лестницам, фотографируя каждую деталь. Зеркала из глазниц бросали игривые зайчики в направлении здания Угро.

Мгновение непроизвольного ужаса. А ведь вокруг были только профессионалы, опытные полицейские, специалисты, которые всякого навидались, но эта смерть была из иного измерения. Гвозди ежом торчали из наполовину обритого черепа. Другие прорастали на затылке, правом плече, левом боку. Словно чудовищная болезнь вызвала эти наросты. Запястья были связаны старой веревкой, которая опутывала и ноги, согнутые под подбородком. Останки представляли собой спрессованный ком кошмара.

– Ты когда-нибудь видел что-то подобное? – спросил Фитусси.

Морван не ответил.

Среди присутствующих он был единственным, кто уже такое видел.

Жертву уложили на поднятые носилки. Морвану хотелось плакать: сквозь увечья, сквозь вернувшуюся жуткую тень его самых мрачных лет он прощался с этой истерзанной девчонкой. Она не была его дочерью – никто никогда не займет место его дочери, – но оставалась одной из героинь невеселых историй фальстарта и несостоявшихся встреч. Одной из тех, за кого он отдал бы жизнь.

Уже, как и сорок лет назад в Заире, его грызли укоры совести. Он не смог ее спасти. Он не предвидел резни – и оказался не способен уберечь ее от многочасовых невообразимых страданий, от непристойной смерти, выставленной всем напоказ.

Когда пожарные укладывали тело, ее ноги вдруг проскользнули под связанными руками и разошлись в стороны. У окружающих вырвались вскрики ужаса. Безвольная кукла раскрыла свой секрет: ее живот представлял собой одну зияющую дыру, удерживаемую с двух сторон только ребрами, которые торчали из плоти, как когти. Не надо быть хирургом, чтобы догадаться, что большинство органов было изъято: желудок, печень, яичники…

Без сомнения, почки тоже… Морван знал правила. Он никогда их не забывал. Чтобы облегчить циркуляцию энергетических цепей, активированных сотнями гвоздей, следовало «очистить» тело-фетиш. Он знал также, что эта полость обязательно содержит пряди волос и обрезки ногтей – по африканской традиции частицы человека, которого нужно было защитить или околдовать. В данном случае частицы следующей жертвы. Такова была одна из особенностей Человека-гвоздя: он превращал священный ритуал в зловещий ребус.

Значит, следует готовиться к третьей жертве.

– Не могу на это смотреть.

Фитусси развернулся и отошел в тот момент, когда пожарные с помощью техников из научной группы, балансирующих на своих подъемниках и лестницах, неуклюже пытались собрать вместе конечности жертвы. Наконец парни из учета натянули тент, скрывший их маневры. «Гран-Гиньоль»[96] внезапно опустил занавес.

Казалось, все испытали облегчение. Но не Морван: он видел дальше и выше. Видел картину, которая вырисовывалась за сценой преступления. Видел, как воскресает его самое потаенное прошлое. Годы его становления – они же худшие во всей его взрослой жизни – возвращались под фанфары.

– Сержант сказал мне, что ты идентифицировал жертву.

Фитусси уже вернулся, с видом пресыщенного гробовщика, руки в карманах и брюхо вперед.

– Ее звали Анн Симони. Ей двадцать шесть. Работала в отделе регистраций.

– Как ты ее опознал?

– По татуировкам.

Фитусси, который Морвана ненавидел и боялся, поиграл бровями:

– Откуда ты ее знаешь?

Префект нацепил темные очки. Ничего общего с «рей-банами» дивизионного комиссара – очки от Армани, которые напоминали ему о Бреа и одиночных прогулках на яхте. И все же он сказал себе, что сейчас они оба походили на братьев Блюз.[97]

– Я вытащил ее из дерьма, когда решался вопрос об условно-досрочном. Нашел ей жилье и работу в префектуре.

– Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, и советую тебе держаться подальше от этого дела.

Фитусси покраснел, как будто ему залепили пощечину.

– Что за тон? – выдавил он, оскорбленным жестом снимая очки.

– Самый правильный в данной ситуации. Ты не понял, что происходит?

– У нас труп на руках и…

– Нет. У нас серийный убийца, каких Париж еще не видал. Мерзавец, который выстраивает цепочку жертв, как ты – пивные банки на журнальном столике, когда смотришь матч.

– С чего ты взял?

Морван бросил взгляд на мужчин, застегивающих мешок для трупов.

– Знал я одно похожее дело.

– Когда? Где?

– Брось.

– Я назначу Эрвана на предварительное расследование. Прокуратура согласна.

– И речи быть не может.

Фитусси шагнул к нему. Пусть у Грегуара длинные руки, но сейчас он не на своей территории. В бригаде распоряжается дивизионный.

– В Угро я хозяин, Морван. Ты и так без моего разрешения услал его не знаю куда. Кончен бал. Пора по домам. Твой сын все сделает в лучшем виде. – Он подмигнул. – Особенно если ты подкинешь ему кой-какую информацию.

– Это плохая мысль, – проворчал Морван. – Это…

В кармане завибрировал мобильник. Он достал его и посмотрел на имя звонящего. Помяни волка… Он послал Эрвану сообщение с пометкой «срочно», назначая ему встречу на этом месте. В ответ пришла простая эсэмэска: «Я здесь».

Подняв глаза, он увидел проталкивающегося через оцепление сына.

56

У полицейских как в прессе. Кажется, вот она, твоя сенсация с эксклюзивом, а перед самым финишем тебя обходит другой, поздоровей и повыносливей. Эрван мчался домой с поразительным открытием: Человек-гвоздь вернулся! Но «его» трупу было уже пять дней, а Морван ждал его набережной Гранз-Огюстен с наглядным подтверждением: новой жертвой.

Добравшись до берега, Эрван задал пару вопросов знакомым полицейским. То немногое, что удалось выяснить, его ошеломило. Едва он осознал ситуацию, как перед ним воздвигся отец. Приветствия при встрече свелись к минимуму – то есть к нулю. Морван даже никак не прокомментировал состояние его лица.

– Иди за мной, – приказал он.

– Я хочу увидеть тело.

– Его уже упаковали. В морге насмотришься.

Они выбрались из толпы и направились к мосту Сен-Мишель, потом дальше, к собору Парижской Богоматери. Набережная была пустынна, полицейские никого не пропускали. Зато наверху толкались зеваки, пытаясь разглядеть, что происходит. Их голоса сливались в отдаленный тревожный гул. Эрван вкратце изложил последние новости – реконструкцию тела в позе мумии, обломки, идентифицированные как гвозди. На этот раз он сказал и о пряди волос с обрезками ногтей. Отец подтвердил, что, насколько он сумел разглядеть, увечья новой жертвы соответствовали образу действий заирского убийцы. Но тут же добавил:

– Это не может быть он.

– Почему?

– Потому что Тьерри Фарабо умер три года назад в специализированном центре для тяжелых больных. В Институте Шарко.

Как ни странно, название было Эрвану знакомо.

– Это где?

– В Бретани.

– Где именно?

– В Финистере. В сорока километрах от Кэрверека.

– И ты только сейчас мне это сообщаешь?

– Не дури. Говорю же, Фарабо умер и кремирован.

Эрван вспомнил: Верни проверил все тюрьмы и психиатрические лечебницы в районе, Институт Шарко был в его списке – и ничего там не обнаружилось.

– Он мог повлиять на соседа по камере, – принялся фантазировать он по горячим следам. – Потом парень вышел и…

– Нет. Его держали в изоляции. Я всегда приглядывал за ним.

– Висса Савири был убит всего в нескольких километрах – таких случайных совпадений не бывает!

– Это было бы слишком просто.

Эрван бросил бешеный взгляд на отца, который шагал рядом, разглядывая томно вьющиеся по контрфорсам острова Сите гроздья плюща в сквере Иоанна XXIII.

– Что ты хочешь сказать?

– Если кто-то сегодня решил подражать Человеку-гвоздю, то не из-за убийственного безумия. По крайней мере, не только из-за него. Эти убийства – часть более крупного заговора.

– Черт, кончай свои конспирологические штучки!

Морван остановился. Он продолжал теребить дужки своих темных очков – проявление совершенно несвойственной ему нервозности.

– Сначала я должен тебе кое-что сказать, сынок.

Эрван приготовился к самому худшему: отец так не называл его уже двадцать пять лет.

– Кольцо, которое ты нашел на Сирлинге, мое.

Он забыл об этой детали, и теперь улика не просто всплыла, а обрушилась ему на голову.

– Ну, – оговорился Грегуар, – я предполагаю, что оно мое. Свое я потерял недели три назад.

– Потерял или его у тебя украли?

– Не знаю. Но если украли, то именно чтобы подложить к трупу.

– Чтобы впутать тебя?

– Другого объяснения нет.

– Значит, какой-то появившийся из ниоткуда тип подражает Человеку-гвоздю, убийце, которого ты поймал сорок лет назад, и пытается сделать из тебя козла отпущения. Так ты себе мыслишь?

– Есть и другие факты. Разные неприятности, которые прямо или косвенно меня задевают.

– Например?

Снова зашагав по мостовой, Морван пустился в путаные объяснения относительно скупки акций и подозрений, что речь идет о поглощении частично принадлежащих ему рудничных компаний. Эрван отключился: как только речь заходила о финансах, его мыслительные способности давали сбой.

– Так это поглощение реально или нет? – спросил он, чтобы поставить точку.

– Еще не знаю, но в биржевых кругах одних слухов достаточно, чтобы оказаться в заднице.

– И чем этот треп тебе может повредить?

– Слишком долго объяснять. А еще твой брат получил угрозы.

Старик рассказал невероятную историю с говяжьим языком, полученным по почте. Эрван оставил семью всего на пару дней, и вот вам результат.

– Я сначала подумал, что это конголезские беженцы решили на нас надавить, но вроде не они, – продолжил Кентавр.

– А кто тогда?

– Скоро узнаю.

Это уже не подозрения, а какая-то испанская коммуналка.[98] Нет никакого смысла пихать все проблемы в один мешок. Эрван скорее склонен был списать ситуацию на отцовскую манию преследования: Морван обожал цитировать знаменитую фразу Эндрю Гроува, основателя корпорации «Intel»: «Выживут только параноики».

Они шли мимо пришвартованных барж, на данный момент пустых и запертых. Одно судно было переоборудовано под ресторан, но не видно было ни вывешенного меню, ни стульев, ни посетителей. Сверхмощные «Зодиаки» бригады речной полиции бороздили зеленые воды Сены. Это было самое длинное место преступления за всю историю бригады уголовного розыска.

Под мостом у Нотр-Дам набережная сужалась. Эрван поежился. От запаха плесени перехватило дыхание, плечи свело от холода.

– Кто мог взъесться на тебя до такой степени?

Вопрос был ироничным.

– Выбор велик, – ответил Морван без улыбки, его низкий голос гулко разнесся под сводами. – Пока что бесполезно перечислять имена. Что срочно, так это отыскать Гаэль.

Эрван удивился такому неожиданному переходу, потом понял, куда клонит Старик.

– Ты думаешь, ее исчезновение как-то связано со всем остальным?

– Не знаю. Найди ее.

Эрван не желал впадать в панику по поводу исчезновения сестры. Слишком часто он мчался через весь Париж с воющей сиреной и колотящимся в горле сердцем, чтобы всего лишь подобрать ее, полупьяную, на каком-нибудь приеме с «влиятельными людьми».

А главное – на его счет еще не упала информация о Человеке-гвозде.

– Вернемся к убийствам, – заявил он тоном опытного следователя. – Как тебе кажется, убийца точно воспроизводит ритуал Фарабо?

– Слишком рано говорить. Труп твоего пилота – одни ошметки. Подождем результатов вскрытия малышки. Пока что использование гвоздей, обритый череп, изъятие органов – все соответствует. Только анальное изнасилование выпадает.

– Бельгиец не насиловал своих жертв?

– И речи об этом не могло быть. Могу пояснить. Он был нганга, целителем. Его убийства имели сакральную значимость.

– Кто в курсе того дела?

– То-то и оно, что никто.

– За исключением тех, кто участвовал в процессе, полагаю.

– Это было в Лубумбаши, в Катанге, и больше тридцати лет назад.

Они снова выбрались на свет. На ходу Эрван размышлял, какой вопрос будет самым правильным. У него их накопилось столько, что впору было вытаскивать, как жребий из шляпы.

– А жертвы? – наконец решился он. – Они как-то между собой связаны?

Морван потер лицо. Кожа у него была настолько сухая, что периодически шелушилась. Ребенком Эрван зачарованно наблюдал, как отец медленно сдирает с себя лоскуты, глядя в телевизор, – так змея избавляется от старой чешуи.

– Про пилота я в жизни не слышал. Девушку с набережной я знал.

– Ты мне это уже говорил: девчонка из транспортного отдела и…

– Я ее знал ближе.

– Ты хочешь сказать?..

– Нет. Я не по этому делу.

Тоже мне удивил! Отец всегда представлялся ему этаким асексуальным титаном. Невольно вставал вопрос, как он умудрился расплодиться.

– Девчонку тогда только выпустили из тюрьмы. Я помог ей в рамках программы. Поддерживал ее, советовал… Я… ну… я был к ней очень привязан.

С долей извращенного удовольствия Эрван смотрел на это непривычное зрелище: Старик краснел, рассказывая о своих интимных чувствах.

– Могли ее убить, чтобы впутать тебя?

– Или просто причинить мне боль.

Они по-прежнему шли по серебристой мостовой. Оцепленный периметр заканчивался. Здесь туристы были еще не в курсе зловещей находки. Беспечность витала над толпой, как золотистый дымок. Возвращение к величественной реке, солнечным берегам и мороженому «Бертильон».

Эрван выбрал наугад следующий вопрос:

– Почему Человек-гвоздь изымал органы?

– Я же тебе говорил: он боролся с колдунами. Думал, что ему самому со всех сторон грозят чары. Вот и решил превратить этих женщин в минконди. Обычно статуэтки вырезают из дерева. Каждая статуэтка является обиталищем духа, носителем какой-то магической задачи. Когда ее хотят активировать, втыкают гвоздь или осколок.

– Фарабо так и делал?

– В безумном ритме. За одну ночь он активировал свой человеческий фетиш сотнями гвоздей, чтобы возвести невидимый барьер между собой и своими врагами.

– По мне, так это не объясняет, зачем он извлекал органы.

– Он думал, что таким образом помогает высвободиться энергии внутри тела. Если новый убийца досконально следует ритуалу Фарабо, он должен заставить жертву выпить специальную микстуру, вызывающую рвоту. Перед жертвоприношением организм должен быть… очищен. Все это довольно трудно понять. Тем более в семи тысячах километров от Конго.

– И он тоже помещал частицы будущей жертвы в брюшную полость трупа?

– Всегда. Что-то вроде «казаков-разбойников». Он так играл с нами, понимаешь? На что хочешь спорю: в трупе Анн тоже обнаружатся посторонние волосы и ногти. Начало нового цикла. А конец ему можно положить, только арестовав психа.

Эрван снова поежился. Другой вопрос:

– Ди Греко был с тобой в Заире. Существует ли вероятность, что сорок лет спустя он возомнил себя Человеком-гвоздем?

– Ни малейшей. Крыша у него поехала, но не до такой степени. Кстати, можно проверить, что он был уже мертв, когда убили Анн.

Очко в пользу отцовского здравого смысла.

– А слово «Лонтано»?

– Самое простое объяснение: он понял, что происходит. И хотел нас предупредить, тебя и меня.

Как бы странно это ни казалось, Эрван никогда не слышал эти три слога до послания Ди Греко. Город, где свирепствовал Человек-гвоздь, был чем-то вроде мифической обители, без имени и местоположения на карте.

Его мысль потянула за собой другую.

– Ты мне всегда говорил, что я родился в Катанге. Так написано в моем паспорте.

– Такое решение мы приняли с твоей матерью. Лонтано был плохим воспоминанием для всех.

Они дошли до новой лестницы. Слева, как гигантский пакетбот, выставив форштевень, плыл остров Сен-Луи с тополями и платанами в роли пассажиров.

– Вернемся. Фитусси поручает расследование тебе.

– Что?

– Это в порядке вещей. Ты же работал над первым убийством.

– Никто не знает, что два дела связаны между собой.

– Скоро узнают, и вопрос не в том. Ты больше всего подходишь. Тебе всегда удавалось лучше прочих отыскать хрен священника в заднице церковного сторожа.

– Как элегантно.

– Если ты хотел пить чай в пять часов, шел бы в дипломаты. Вот тебе мой совет: забудь пока все эти древние истории. Сосредоточься на конкретных деталях. Ищи свидетелей, реальные улики. Нужно прикинуть, как можно было поместить труп в такое место, оставшись незамеченным. – Морван ухватился за каменные перила и обернулся. – Но прежде всего найди свою сестру!

57

– Нашел я информацию, которую ты просил.

Голос Арно Кондамина, значит брокер серьезно отнесся к его подозрениям.

– Кажется, что-то назревает.

– Поглощение?

– Не обязательно, но позиции меняются. Трейдеры закупили пакет акций «Колтано», отсюда и взлет.

– Сколько?

– Мне говорили о многих десятках тысяч.

Масштаб покупок свидетельствовал о реальном желании изменить расклад внутри предприятия. И даже, без сомнения, взять его под контроль.

– Кто покупает?

– Не могу назвать имена. Мои сведения и без того дорогого стоят.

Лоик сделал вид, что не слышал:

– Так кто же закупает?

Пришел черед Кондамина уйти от вопроса – настоящий диалог глухих:

– Ты просил меня выяснить – вот тебе весь мой сказ. Рассчитываю на ответную любезность. Когда разберешься, что у тебя происходит, дай мне фору.

Финансист повесил трубку. Лоик еще подержал свою возле уха, никак не реагируя. Обвел глазами свой полукруглый стол – его «кабину управления». В данный момент у него было ощущение, что это рубка «Титаника»: айсберг уже виден и слишком поздно менять курс…

Откуда исходит угроза? Пока еще никто не вылез на свет божий, но целью было приобретение мощного контрольного пакета – тридцать процентов блокирующего меньшинства, например. Перевес, который позволит приобретателям выкинуть тех, кто им не нравится, – начиная с Грегуара Морвана.

Лоик вспомнил о словах Старика и его пресловутой паранойе. На этот раз он, возможно, оказался прав. Сейчас убирали отца, выкидывали вон исторического основателя «Колтано».

Но кому была выгодна эта генеральная уборка?

Список возглавляли сами африканцы. Члены личной свиты президента Кабила и мажоритарные акционеры «Колтано», которым поручено следить за нормальным ходом добычи руды, этим насосом, высасывающим бабло прямиком в карманы узкого круга. Заинтересованы ли они в том, чтобы выкинуть Морвана? С точки зрения экономики и логистики – нет. Но, как часто говаривал отец, «африканцы переменчивы».

Была еще «Heemecht», люксембургская группа, которой принадлежали восемнадцать процентов акций: несмотря на все старания, Лоику так и не удалось выяснить ни кто эти акционеры, ни каковы их намерения. Не считая других кандидатов. Внешние хищники, интересующиеся Африкой и имеющимися там запасами сырья, во главе с китайцами, которые готовы были заграбастать все, что угодно. Или же американцы, технологическая активность которых подразумевает потребление большого количества колтана, или же другие европейские страны, или даже Корея или Япония…

Но кто бы ни был покупателем, что-то послужило толчком, какой-то новый элемент. Утечка, касающаяся открытых месторождений? Никто, кроме отца и его самого – а также геологов, которые работали на местности, – не был в курсе сногсшибательных результатов разведки. Без сомнения, Нсеко тоже был посвящен в тайну: заговорил ли он перед смертью? Морван был уверен, что нет. Что до слухов на местах, они никого бы не убедили: даже если отец уже запустил подпольную эксплуатацию жилы, все происходило в глубине джунглей, в зоне конфликта, куда все предпочитали не соваться.

В качестве пробного камня Лоик послал мейл – самого незначительного содержания, какое только возможно, – трем экспертам, которые вели изыскания. Сам он их не знал, но отец заверил, что люди надежные. А если их отчеты перехватили? Невозможно: Старик был настолько недоверчив, что запретил любую спутниковую связь, использование любого информационного носителя. Геологи были вынуждены писать свои отчеты вручную. Лоик хранил свой экземпляр дома в сейфе.

Вернемся к покупателям. В этой области он чувствовал себя уверенней всего. Он набросал список из фамилий нескольких брокеров, способных провернуть подобную операцию, и выбрал пятерку наиболее серьезных. Добавил несколько трейдеров, достаточно крепких, чтобы покупать на этом уровне. Звонить им было категорически нельзя. Следовало встретиться, разговорить, чтобы все выглядело спонтанно. 16:30. Лучше приняться за дело немедленно.

Он мог перехватить их или в собственных брокерских агентствах, или в барах, куда они любили заглядывать после работы, прежде чем прочесывать шикарные рестораны и модные клубы, где они просаживали свои бонусы.

Еще одну дорожку на дорогу, и vamos.[99] Нулевой эффект. Ладно, потом разберемся.

На паркинге он щелкнул пультом и открыл свой «астон-мартин». По спине пробежала дрожь, истинную природу которой никто не мог определить. Он не наслаждался обладанием этой машиной, наоборот, он смаковал свое тщеславие. Он покупал самые дорогие предметы исключительно ради того, чтобы нейтрализовать желание, уничтожить иллюзию, которую оно создавало. Он играл с сансарой в ожидании, когда из нее высвободится…

Лоик тронулся с места и решил начать с одного из крупнейших агентств Парижа, на рю де ля Пэ. В дороге он подумал еще об одной беде. София, которая поставила решающую точку в их войне за опеку над детьми. При мысли, что он будет их видеть только раз в две недели, на выходные, он почувствовал, как внутри что-то хрустнуло, как сломанная кость.

Припарковав машину на площади Вандом, он решил, что еще одна дорожка пойдет ему на пользу. Чувствуя себя в безопасности на третьем подземном уровне, укрывшись между двумя машинами, он нюхнул, исполненный оптимизма. По-прежнему ничего. Эта дерьмовая наркота больше не вызывает в нем никаких ощущений. Может, он сделал шаг к абсолютному отстранению? К освобождению, о котором мечтают все буддисты? Или просто перепутал нирвану с оцепенелостью лузера, страдающего суицидальными наклонностями.

В лифте его пронзило другое воспоминание: говяжий язык, завернутый в газету. Повторят ли африканцы попытку? Отец обещал, что к середине дня что-нибудь выяснит. Если бы такую угрозу получил брат, то через пару часов выкинул бы ее из головы. А он, Лоик, ни о чем другом думать не может. Он улыбнулся, увидев свое отражение в зеркале в кабине лифта: мертвенно-бледный и с тиком. Он всегда мог положиться на мандраж, чтобы почувствовать себя живым.

Оказавшись на свежем воздухе, на площади Вандом, он набросал для себя персональное предписание. Если кокаин перестал на него действовать, он вернется к героину. Если и герыч ничего не даст, он… Кончай свои глупости.

Лоик переступил порог агентства, чувствуя, как рубашка приклеивается к залитой по́том спине. Соберись, Лоик, соберись…

58

17:00. Эрван с удовольствием вернулся в свой отдел на площади Орфевр. Его настоящий дом здесь. После грандиозного дуэта с отцом он заскочил к себе на квартиру быстренько принять душ. Чистая одежда, прояснившаяся голова – он уже смирился с мыслью, что ему еще не скоро придется отдохнуть и продышаться.

Первый пункт: обязательно зайти к Фитусси. Обычно патрон следил за расследованиями издалека, но на этот раз, ввиду особой жестокости убийства Анн Симони и провокационных обстоятельств убийства, дело приобретало приоритетную важность. Не каждый день полиция обнаруживает труп прямо у себя под окнами. Фитусси был в такой ярости, что даже не заметил ранений Эрвана.

Самому Эрвану пришлось вытерпеть пустую и ожидаемую болтовню дивизионного – срочность, неразглашение, результаты, пресса… – кивая и поглядывая на часы. Он даже не стал упоминать о предполагаемой связи двух дел – на Гранз-Огюстен и в «Кэрвереке». Его кухня, ему и расхлебывать.

В завершение Фитусси упомянул отца: Старик рассказал ему о сходстве с историей Человека-гвоздя. Эрван задумался, не надеется ли комиссар, что Грегуар будет исподтишка им руководить. Нет. На сегодняшний день он был лучшим следователем, чем отец, развращенный властью и тайными махинациями. И преступников не ловят благодаря воспоминаниям сорокалетней давности.

Пять минут спустя Эрван был уже в комнате для совещаний Угро, куда вызвал свою группу. Они все ждали его и были уже в курсе. Прежде чем приступить, он несколько секунд их разглядывал – кроме Крипо, он их не видел с середины августа.

Если забыть про «dream team»,[100] его команда была самой эффективной на этаже – в прошлом году они достигли коэффициента раскрываемости в девяносто два процента, рекордной в Угро. Эрван иногда впадал в детство: он сравнивал своих парней с товарищами Робин Гуда.

В роли Малыша Джона,[101] силача, который так славно управлялся с палкой, – Кевин Морли, третий в группе. Метр девяносто и сто десять кило. Округлая борода и короткая челка обрамляли его лицо вполне средневековым капюшоном. Вместо палки Морли управлялся с тонфа,[102] как никто. Он проходил воинскую службу в разных городах в 1992-м, и его сноровка в обращении с ДППР (дубинка полицейская с поперечной рукоятью) вошла в легенды. В те времена его прозвали Дубиной, но прозвище вышло из употребления, когда он успешно сдал экзамен в судебную полицию. Теперь он стал интеллектуалом (почти). Носил черный костюм, делал заметки в крошечном блокноте и недоуменно таращил глаза при каждом открытии. Несмотря на это, никто не забыл его бойцовского прошлого, и в Угро он получил новое прозвище: Тонфа.

Уилл Скарлет, бешеный пес, – Николя Фавини, номер четыре в группе. Двадцатидевятилетний уроженец Марселя, который был принят в Угро благодаря исключительному послужному списку. Он обладал внешностью маленького напомаженного задаваки прямиком из Марсельского порта и носил шелковые костюмы и золотые цепи. Остальные, завидуя его мужским победам, прозвали новичка Сардинкой – с тонким намеком на масленый вид и средиземноморские корни.

Роль Алана-из-Лощины, менестреля банды, безусловно, принадлежала Крипо, лютнисту, которого Эрван после приезда обнаружил уже на набережной Гранз-Огюстен. Вечный лейтенант сохранял привычное хладнокровие и уже пообещал сделать для остальных коллег выжимку бретонского расследования.

Что до Марианны, невесты Робина, выбора не оставалось: Одри, пятая в группе, единственная женщина в команде. Лет тридцати, она выбрала look в стиле гранж: отслужившие свой срок кроссовки, потертые джинсы, бесформенные брезентовые куртки цвета хаки, ягдташ на ремне – так и виделось, как она достает из него кролика, убитого сегодня утром. У нее были тонкие, но блеклые черты, светлые волосы, такие тусклые, что казались серыми, и задорная улыбка, которая могла бы быть очаровательной, если б не терялась в общей трупной холодности. Одри Вьенавски была, как говорится, «скромного происхождения» – дочь шахтера, родилась где-то на севере или даже еще дальше, в Польше или Прибалтийских странах. На факультете учила румынский, потом отчаянно захипповала, спала на улице и принимала в штыки любую социальную структуру. В конце концов, непонятно, каким образом, она стала полицейским. Ведя расследование, Одри выказывала себя жесткой и напористой, как отбойный молоток: она въедалась, сверлила и буравила, пока не пробивала непробиваемое. Несмотря на свой мачизм с женоненавистническим уклоном, Эрван вынужден был признать, что она лучшая из команды.

Смотр войска уложился всего в несколько секунд, и он понял, что остальные ждут от него указаний, сидя вокруг стола с чашками кофе в руках. Он плохо их знал и никогда не стремился стать им другом, но делил с ними нечто куда более ценное: работу. Эти полицейские выбрали службу не из соображений гражданского долга или боязни безработицы. Они зарабатывали гроши, а их будущее сводилось к лишней звездочке на погонах перед выходом на пенсию. Их здесь держала премия в виде адреналина. Испытать чудовищную пульсацию бездны, мрака, Зла.

Каким бы ни было его настроение – после провала в «Кэрвереке», нового трупа, туманных признаний отца, – он начал брифинг, как всегда, с заезженной шутки:

– Вопросы?

59

Поступили первые данные от капитана Сержанта (Фитусси попросил включить новобранца в команду, но Эрван не горел желанием: в таком бардаке новичок их только затормозит). Перечислив основные факты из отчета и полученную только что информацию – личность жертвы подтвердилась отпечатками пальцев, – Эрван стал распределять работу, перевешивая часть ее на чужие плечи.

– Все, что касается Сены, отдаем в парижскую речную бригаду. Они проверят через капитанское управление, не заметил ли кто подозрительное судно сегодня ночью или под утро.

Никаких больше историй с лодками и «Зодиаками», как в «Кэрвереке», но он был почти уверен: если один и тот же человек совершил поездку на Сирлинг и доставил тело на набережную Гранз-Огюстен, то он великолепный мореход, чувствующий себя уверенно что на море, что на реке.

– Я предложу им поразмыслить, каким чудом можно было совершенно незаметно пришвартовать судно, а потом втащить тело в вентиляционное отверстие, расположенное на высоте трех метров, причем ровно напротив Управления полиции.

– А может, он действовал в обратном порядке, – заметила Одри, держа блокнот на коленях.

– То есть?

– Он мог подойти поверху, со стороны букинистов, и спустить тело на веревках. Ведь охранники управления, с другого берега, не заметили никакого судна.

Эрван испытал смешанное чувство: раздражение оттого, что такая мысль не пришла в голову ему самому, и восхищение этой обладающей самой точной и быстрой реакцией женщиной со столь непримечательной внешностью.

– Невозможно, – бросил он, изрядно покривив душой. – Слишком плотное движение: водители его бы заметили.

– В четыре часа утра? Если у него был грузовичок и хорошее оборудование?

– Или если он переоделся работником дорожной службы? – Эрван специально говорил что в голову придет, но на данном этапе любое предположение имело право на существование. – Если этот след тебе кажется верным, ты и займешься опросом на набережной.

Одри черкнула пару строчек.

– Тонфа, отправляйся в Институт судебной медицины, будешь присутствовать на вскрытии. Кто у нас патологоанатом?

– Ив Рибуаз.

– Рибуаз, отлично. Спроси у него, не обладал ли наш клиент хирургическими познаниями. Возможно, он изъял органы.

Полицейские переглянулись: никто о таком не слышал. Эрвану следовало бы как можно быстрее просветить их насчет Человека-гвоздя и убийства в «Кэрвереке», но пока он предпочитал следовать совету отца: сосредоточиться на Анн Симони, собрать материальные данные, оставив в стороне и призраков, и фиаско в Бретани.

– Мне нужен подробный отчет об использованных технических приемах.

По сравнению с пазлом, каким было тело Виссы, останки Анн Симони обеспечивали обширное поле деятельности. В желудке кольнуло, когда Эрван осознал, что этот факт доставляет ему смутное удовлетворение.

– Попроси также медика проверить, нет ли в грудной клетке посторонних элементов.

– Типа?

– Ногти, волосы, которые могут принадлежать будущей жертве.

Снова удивленные взгляды присутствующих. Невозможно и дальше удерживать бретонскую информацию. Не говоря уже об отметинах у него на лице, вызвавших напряженное внимание, едва он появился. В нескольких словах он рассказал о своем расследовании в Финистере, обмолвился о драке и набросал список надругательств, которым убийца, предположительно, подвергал свою добычу.

Крипо рискнул спросить:

– На что ты надеешься, если обнаружатся новые частицы?

– Что ДНК будет в наших базах по той или иной причине. В таком случае у нас больше шансов предотвратить следующее убийство, а в худшем случае – найти тело.

Тяжелое молчание. Никто из собравшихся не стремился связываться со столь изысканным трупом. Эрван продолжил, назвав того, кто послужил примером нынешнему убийце: Человек-гвоздь из Заира. Новые реплики, краткие и сжатые.

– Человек-гвоздь, – повторил Сардинка, – это не тот парень, которого твой отец задержал в семидесятых годах?

– Именно.

– Значит, мы имеем дело с подражателем? – гнул свое Тонфа.

Эрван вздохнул – он терпеть не мог выражений, заимствованных из телесериалов, в основном американских.

– Нам сейчас не нужны никакие предвзятые оценки. Сосредоточимся на сегодняшних убийствах. И только потом будем сравнивать с изначальным образцом.

Эта мысль напомнила ему еще об одной новой детали, упомянутой отцом: когда-то заирский мучитель «очищал» свои жертвы, вызывая у них рвоту.

– Тонфа, скажи там, пусть сделают и общую экспертизу, и токсикологию. Мне нужны все подробности.

– Они потребуют запросы.

– Будут у тебя запросы. Крипо, займись.

Эльзасец кивнул, но Эрван заметил, что он дуется, конечно же раздосадованный тем, что узнал новости одновременно с остальными. Будучи главным канцеляристом и соратником Эрвана в деле К76, он полагал, что имеет право на свежую информацию из первых рук.

– Уже еду, – сказал Тонфа, вставая.

– Погоди. Потом навестишь наших друзей из идентификации. Гвозди, осколки стекла, металлические частицы – все должно быть изучено. Откуда-то эти штуки взялись. Кстати, скажи им, что пробы на ДНК с гвоздей приоритетны.

– С какой стати? – спросил Сардинка.

– Наш клиент сосет их, прежде чем воткнуть в жертвы.

Новая пауза. Казалось, всех одолевает одно и то же двойственное чувство: идет ли речь о самом крупном деле в карьере каждого или о нарастающем кошмаре?

– Нико, – продолжил Эрван, – ты знал Анн Симони?

– Откуда я мог ее знать?

– Она работала в двух шагах от нас, в отделе транспортного учета. Это ж твои охотничьи угодья, верно?

Заинтересованное лицо вгляделось в фотографии, поднятые из архива.

– Нет, – выдохнул он, – не в моем вкусе.

– У тебя теперь и вкус появился? – спросила Одри.

Смешки в зале. Эрван хлопнул по столу. Он терпеть не мог неуважения к мертвым – и особенно к мертвым женщинам. Помимо того, он ненавидел бабников, как и скабрезные шуточки, само существование которых, на его взгляд, являлось оскорблением женскому роду.

– Ты знаешь тамошних девушек?

– Не исключено, – пробормотал тот с самодовольной улыбкой.

Эрвану захотелось влепить марсельцу пощечину.

– Встреться с ними и вытяни все, что сможешь. Мне нужен детальный портрет Анн Симони. Характер. Привычки. В каком настроении была в последнее время. У нее уголовное прошлое, но она вернулась на путь истинный.

– Какого рода прошлое? – спросила Одри.

– Семь лет во Флёри за вооруженное нападение. Вышла на свободу через три. С тех пор проблем с правосудием не было.

Правоохранительница не унималась:

– Разве можно поступить на госслужбу с судимостью?

– Ей оказали поддержку.

– Какую поддержку?

Эрван уклонился от ответа и обратился к Фавини:

– Найдешь мне ее дело и проверишь старые связи. Она, конечно, порвала с ними, но кто знает. Выясни, кто ее новые друзья, семья, привычный кайф.

– Что ты имеешь в виду?

– Наш убийца мог всплыть из той публики. А мог встретить ее там, где она часто бывала. Проверь.

Живчик записывал все в блокнот молескин, перехваченный эластичной резинкой, – как у Хемингуэя, Пикассо, Брюса Чатвина. Фавини обожал известные марки и ссылки на громкие имена.

А Эрван обдумывал вопросы Одри. Они очень быстро выведут ее на прямую дорогу к его отцу. Никто не поверит, что он не спал с жертвой. Пусть Старик сам выпутывается. Он вдруг вспомнил: а упомянул ли Крипо в своем отчете о перстне, найденном на Сирлинге?

– И последнее, – заключил он, обращаясь к марсельцу, – назначь обыск у малышки на завтрашнее утро.

– Есть.

– Но сам загляни к ней сегодня вечером, только втихую.

– Не очень по правилам.

– С каких это пор полиция следует правилам? Мы не можем терять ни минуты. – Он повернулся к эльзасцу. – Крипо, займись расшифровкой мобилы, компом – по полной программе. А еще собери все видеозаписи. По предварительным данным, она ушла с работы вчера вечером около шести часов. Но так и не вернулась домой, на улицу д’Аврон, в Двадцатом округе. Или у нее была назначена встреча с нашим клиентом, или он ее где-то отловил и убедил пойти с ним или просто похитил девушку тем или иным способом. Пройди по ее следам, по набережным, в метро – везде, где есть камеры.

Крипо скептично кивнул.

– И покопайся в наших базах, кто знает…

– А что искать?

– А сам как думаешь? «Гвоздь», «зеркало», «удаление органов» – вот тебе первые ключевые слова, для начала неплохо. И последнее: свяжись с прокуратурой и разберись с ними. В ближайшую неделю я хочу, чтоб у меня были развязаны руки и никакой судья не крутился под ногами.

Трубадур кивнул, поднимаясь.

– Раз такое дело, – вмешался Сардинка, – может, вызовем профильщика?

Вот уже лет десять, как форт Рони, Генеральный штаб жандармерии, создал специальный департамент наук о поведении, объединивший группу «профильщиков», в большинстве своем женщин. Эрван ничего против не имел, но увеличивать команду сейчас – исключено. В полиции такой принцип: чем больше людей, тем невеселей.

– Сами разберемся, – сдержанно ответил он.

Профильщик – это я. Профильщик – это мой отец. Профильщик – это Африка…

– За работу! – заключил он, хлопнув в ладоши, как заправский прораб. – Итоги вечером в двадцать часов.

Полицейские направились к двери, так и не посмев спросить, что будет делать он сам.

60

Эрван помчался на площадь Бово, где отец оставил для него досье с данными по Гаэль. Все хранилось в компьютере, но также на клочках бумаги, по старой привычке работника внутренней безопасности. Невозможно стереть машинную память, но вот бланк можно сжечь или проглотить – в самом прямом смысле: при помощи слюны и жевания.

Он быстро просмотрел отчеты. Парни сработали топорно. Изучив ее предыдущие разговоры – с момента исчезновения Гаэль не пользовалась ни мобильником, ни кредиткой, – они сосредоточились на ее ближайшем окружении: друзья, знакомые, подруги по тяжелой работе… Все впустую. Они перетрясли ее квартиру и пришли к выводу, что беглянка взяла с собой мобильник и записную книжку – ну и, конечно, наличность.

Но был самый простой способ узнать о планах и кастингах Гаэль: позвонить ее агенту Барбаре Соаз, владелице компании «Синенова» на улице Сент-Амбруаз, в Одиннадцатом округе. А ведь никто с ней не связался.

19:00. Есть еще шанс застать там кого-то, но лучше съездить лично. С ревущей сиреной Эрван вновь оказался на набережных. По дороге он мысленно пробежал план собственного расследования после того, как отыщет сестру. Человек-гвоздь, Африка, отец: он не собирался отметать эти следы, но решил заняться ими сам.

Прежде всего выяснить, действительно ли Тьерри Фарабо мертв. Затем изучить его историю с помощью Падре, но также и протоколов процесса, которые ему предстоит добыть. Когда призраки влияют на сегодняшнюю реальность, они становятся вещественными доказательствами.

Слова Старика постоянно крутились у него в голове. Признания в духе Морвана: не поддающиеся дешифровке. Как-то один полицейский сержант высказался довольно откровенно: «Твой отец столько врет, что невозможно поверить даже в обратное тому, что он говорит». Эрван был согласен: старый сексот мастерски владел искусством смешивать правду с ложью.

Менее чем за двадцать минут он доехал до улицы Сент-Амбруаз. Прямо напротив церкви того же названия, рядом с концертным залом «Батаклан» располагался офис «Синеновы». Эрван припарковался на пешеходном переходе, опустил противосолнечный козырек, на внешней стороне которого значилось «Полиция», и заодно рассмотрел свое лицо в зеркале. Губы вроде уже не так распухли, да и синяки проходили. Он отклеил пластыри: и так сойдет.

Универсальный ключ. Домофон. Третий этаж. «Позвоните – и заходите». Несмотря на поздний час, маленькое актерское агентство гудело как улей. Одна начинающая актрисуля ксерила сценарий, другая, в слезах, объясняла рассеянно слушающей ассистентке, что ее выжила «стерва, которая просто дала кому надо». Еще одна стояла неподвижно, глядя куда-то в пустоту. Ее губы что-то беззвучно шептали. Наверняка репетировала роль. Обстановка навевала мысль о приемной психиатра.

Рядом материализовался ассистент. Сочетание бодибилдинга и женоподобия – две тенденции бодались, не желая уступить друг другу. Эрван представился. Хозяйка конторы здесь, сейчас ее предупредят и… Полицейский направился к двери и резко распахнул ее.

Барбара Соаз на агента не походила, а вот на его карикатуру – как вылитая. Лет шестидесяти, она раскинулась в своем кресле, как задрапированная в черную шаль кушитская королева на троне. Безупречно ниспадающие складки, внушительная грудь, огромные роговые очки, напоминающие о пилотах эпохи становления авиации.

Вторжение Эрвана ее нимало не впечатлило: она и не такое повидала. Без лишних слов он сразу спросил о Гаэль. Роль обеспокоенного брата ее не убедила. Полицейское удостоверение сработало эффективней.

Она тут же затянула монолог о «кризисе в профессии»:

– Слишком много актеров, но мало ролей!

– Ладно. У Гаэль намечены какие-нибудь кастинги на эти дни?

– Представления не имею, – отозвалась Барбара Соаз тоном, ясно намекающим, что такими мелкими сошками она не занимается.

– Она была на кастинге в прошлый понедельник для проекта «Проигравший выигрывает», – донесся голос из ниоткуда.

Окошко связывало кабинеты государыни и культуриста.

– Это что? – спросил Эрван, поворачивая голову.

– Телевизионная игра.

Мистер Мускул протягивал ему в окошко формуляр с логотипом компании-производителя – «Анаграм».

– Ее не взяли, – добавил ассистент исполненным понимания тоном.

– А сама фирма чистая?

Ассистент молча глянул на королеву-мать.

– Что вы хотите сказать? – озвучила вопрос Барбара Соаз.

– Эти фирмы нанимают полушлюх в качестве статисток. Я хочу знать, занимаются ли они и второй половиной работы.

– У вас весьма красочное представление о нашем деле, – запротестовала она, смеясь. – Время куртизанок миновало.

Эрван с угрожающим видом приблизился к ее столу:

– Кто хозяин заведения?

– Их несколько. Это огромная компания, которая покрывает тридцать процентов времени на основных каналах французского радио и телевидения. У них сотни служащих.

Разворот к ассистенту – в данном случае имело смысл пойти наперекор поговорке и обратиться не к Богу, а к Его святым:[103]

– Кто организовал кастинг?

– Некий Кевин. Все зовут его Кеке. Я его плохо знаю. Сам он внештатник. Мелкий сутенер, и ничего больше.

В мозгу Эрвана что-то щелкнуло.

– Где именно проводился кастинг?

– В их помещении: у них несколько лофтов в районе площади Насьон.

Эрван нашел адрес в одном из отчетов: авеню Тайбур, в Одиннадцатом округе. Он поднял глаза на Барбару Соаз, но та уже погрузилась в новый сценарий – для нее инцидент был исчерпан.

Он вырвал страницы у нее из рук и задал последний вопрос:

– У Гаэль есть хоть какой-то шанс стать профессиональной актрисой?

– Не больше, чем у пономаря стать папой римским.

Засовывая адрес в карман, он почувствовал, как больно ему за сестру.

61

Новый маршрут. Эрван добрался до площади Насьон за пять минут и еще быстрее проехал по авеню Тайбур. Впервые в нем зашевелился червячок тревоги. Он постоянно представлял себе Гаэль, сидящую вместе с другими на кастинге, словно на ярмарке скота для продюсера-извращенца.

Его сознание временами смещалось, как телевизор, переключающийся на другую программу. Он вспомнил маленькую девочку, которая приходила в его комнату со своими куклами, пока он штудировал учебники по праву, постоянно мешая и в то же время умиляя своими гримасками и «макияжем» (она таскала у матери крем «Нивея»). Потом он видел, как она росла, худела, корпела над домашними заданиями (она желала быть «лучше, чем мальчишки»). Еще позже – в больнице, безжизненную, едва дышащую: скелетик в тридцать кило весом, ребра которого, казалось, прорвут кожу при любом вздохе. Но чаще всего он вспоминал Гаэль, жмущуюся к нему под кухонным столом, пока отец бил мать, еще и еще…

По указанному адресу находилось несколько подновленных цехов, располагавшихся вокруг мощеного двора. Зайдя внутрь, Эрван увидел лофты с большими занавешенными оконными проемами, откуда змеились толстые, как удавы, кабели, под надзором рядовых разношерстной армии: охранников и молодых парней в поясах, с высокочастотными рациями, степлерами, отвертками.

Он спросил о Кеке. Ему отвечали жестами, кивками: работа кипела. Продолжил путь и оказался во втором дворе, окруженном другими ангарами. На этот раз двор кишел молодняком с наушником в ухе и парнями в шлемофонах: все казалось принадлежащим другому миру – тому, где обитали миллионы телезрителей, получающих свою кормежку картинками и текстами, потрясающими по уродству и глупости. Снова вопросы.

Кевин курил на пороге студии. Худой до истощенности, в засаленной майке, он пронзительно хохотал, стоя в окружении двух фиф, сверкающих мишурой, как треска в фольге.

Эрван подошел со злобным видом и удостоверением на изготовку. Куколки мгновенно исчезли.

– Гаэль Морван, знаешь такую?

– Нет.

По морде.

– Подумай хорошенько: она была на кастинге «Проигравший выигрывает».

– Да их тут столько, – бросил парень, потирая щеку.

Опять по морде.

– Молодая женщина, очень хорошенькая, очень блондинка.

У Кевина вырвался смешок: он жил в мире «очень хорошеньких, очень блондинок». Эрван взял его за грудки и впечатал в стену. Другой рукой достал свой мобильник и нашел фото Гаэль без макияжа, в матроске, на острове Бреа. Ей едва можно было дать шестнадцать лет.

– Это моя сестра, мразь, – проскрежетал он, сунув фото под нос парню. – Ты с ней говорил или нет?

Тот высвободился из его хватки и выпятил тощую грудь:

– Ты чего надумал? Старший братец-полицейский решил тут крутого из себя корчить? Откуда ты выполз? Из сериала «Жизнь прекрасна»? Ты…

Закончить фразу он не сумел: Эрван влепил ему хук в живот, от которого тот рухнул на колени. Потом схватил его за шею и приложил затылком о стену.

– Будешь говорить, чертов прыщ? Иначе, слово даю, я тобой займусь. Сначала начищу морду. Потому отвезу в каталажку, где ты проведешь незабываемую ночь.

Кевин дрожал крупной дрожью. Проходившие мимо молоденькие актрисы бегом кинулись прочь.

– Я… я вспомнил, да…

В виде поощрения Эрван снова постучал его затылком о стену. Плохо закрепленная картонка с надписью «Кастинг» упала на землю.

– Что ты вспомнил?

– Мы… мы выкурили по сигаретке. Поболтали.

– О чем?

– Ей нужны были связи… Она…

– Ты дал ей контакты?

– Всего один.

Машинально Эрван еще сильнее сжал пальцы на шее урода, у того на глазах выступили слезы. Он выпустил его и сплюнул на землю от ярости.

– Пайоль… – прошептал Кевин. – Мишель Пайоль.

– Кто он?

– Пресс-атташе. Мужик в тусе, знает кучу народа.

Удар ногой в живот.

– СУТЕНЕР?

Кевин согнулся пополам, его вывернуло. Эрван подождал, пока он не переведет дух. Такая жестокость была ему привычна. Не так уж далеко ушел он от Ди Греко и его солдатиков.

– Мы никогда не пользуемся такими словами, но…

– Он рулит эскортами?

– Он связующее звено между девушками и парнями при бабках… Часто это иностранцы, дипломаты, финансисты…

– Его адрес.

– Я не могу этого сделать… Я спалюсь, меня…

Эрван схватил его за волосы и заставил выпрямиться.

– Лучше спалиться, чем сыграть в ящик.

– Почему… почему вы так говорите?

Эрван расстегнул кобуру и сунул ему пистолет под нос:

– Потому что если я тебя пристрелю, то мне же и поручат расследование. Я из Угро, capisce?[104] С Гаэль ты промахнулся… Домашний адрес того типа, твою мать, и я исчезну.

– Авеню Эйло, восемнадцать.

– Сколько тебе отстегнут за то, что ты послал ему Гаэль?

– Я получу, если она… ну, если что-нибудь получится…

Взяв Кеке за волосы, Эрван развернул его и изо всех сил приложил мордой о стену. Нос у того с хрустом расплющился.

– Хоть что-то уже получилось.

Идя к машине, он столкнулся с двумя охранниками, в панике бегущими ему навстречу. Он помахал своим удостоверением с триколором и через секунду забыл о них.

62

Смена декораций: авеню Эйло, недлинная и великолепная. Концентрация сверхбогатства, выходящая к площади Трокадеро, с видом на Эйфелеву башню на противоположном берегу.

Беспокойство переросло в страх, страх – в панику. Во что влипла его сестрица? Эрван припарковался у выезда из подземного паркинга, въехав на тротуар.

Консьерж. Лифт. Пятый этаж. Единственная дверь на площадке. У него было ощущение, что он звонит в дверь родителей.

– Кто вы?

Высоченная жердь лет шестидесяти, в очках выпускника высшей школы, с толстыми губами, стоял перед ним в повседневной одежде высокопоставленного чиновника: бордовый пуловер с V-образным вырезом, рубашка без галстука, вельветовые брюки. Не хватало только сигары.

– Я – ваша плохая новость. Где Гаэль Морван?

– Кто?

Эрван резко впихнул его в прихожую и шагнул следом.

– Даю тебе второй шанс, Пайоль. Гаэль Морван. Молодая, красивая, вызывающая. Она наверняка связалась с тобой в середине недели.

Мужик вымучил улыбку – зубы у него были устрашающие.

– Бессмыслица какая-то, – задергался он в своем пуловере от Ральфа Лорена. – Вы вваливаетесь ко мне и…

Он не договорил. Эрван достал свой значок. Он видел, как Пайоль сглотнул: его кадык дернулся вверх и вниз, как шарик в бильбоке.

– Я…

Сутенер поднес руку к воротничку рубашки и свел его концы вместе, как будто это был сфинктер, потом бросил взгляд в сторону столовой.

– Пройдемте ко мне в кабинет, – тихо предложил он.

– Что здесь происходит?

Женщина лет пятидесяти, с круглым пучком, в бежевом кардигане, появилась на пороге двустворчатой двери: ход семейного ужина был нарушен.

– Все хорошо, дорогая.

Она яростно двинулась на Эрвана. С годами он научился опасаться жен: часто в момент обыска или ареста именно они оказывают наиболее ожесточенное сопротивление. Он снова левой рукой достал удостоверение:

– Включите телевизор и оставайтесь в гостиной, пока вас не позовут.

Она глянула на него так, будто собиралась плюнуть ему в лицо. Два подростка появились по бокам дамы, мальчик и девочка: вид у них был совершенно завороженный. Скрестив руки, их мать еще колебалась. Тишина звенела, как натянутая струна.

Пайоль разрядил ситуацию:

– Ступай, дорогая. Ничего страшного. Сейчас вернусь.

Прижимая к себе своих чад, супруга недоверчиво отступила, испепеляя взглядом чужака. Наконец они исчезли.

– В кабинет.

Пайоль кивнул и направился по коридору. Эрван последовал за ним. Рука его лежала на прикладе оружия в расстегнутой кобуре. Он чувствовал себя неуместным. Он чувствовал себя парией. Он чувствовал себя сильным.

В кабинете ничего неожиданного: дорогая мебель, шкафы, забитые старинными книгами, восточный ковер. Настольная лампа струила тусклый свет, наводящий на обстановку глянец, словно воск.

– Сядь.

Мысленно он дал сукиному сыну шанс: полицейское давление, прежде чем давление кулаков. Какими бы связями он ни располагал, вряд ли своднику понравится, если к нему в дом нагрянет полиция нравов. Морван даже не проверил, заведено ли на него дело, и не позвонил коллегам из отдела борьбы со сводничеством: ошибка новичка.

Пайоль не посмел сесть за письменный стол. Он пододвинул стул с бархатной спинкой и рухнул на него, ссутулившись и подобрав свои длинные ноги под судорожно сжатые ляжки. В нем было что-то женственное.

Эрван снова достал мобильник с фотографией сестры:

– Гаэль Морван: слушаю тебя.

– Она? Мы виделись вчера.

– Где?

– В баре «Плазы», ближе к вечеру.

Ребята из внутренней безопасности потеряли ее несколькими часами раньше. Она не хотела, чтобы за ней следили, когда она пойдет на эту встречу.

– О чем вы говорили?

– О работе.

– О той, которую ты можешь подыскать?

– Да, недолгая и хорошо оплачиваемая. Мы договорились о… специфике.

– То есть?

У Эрвана возникло ощущение, что ему загоняют иголки под ногти.

– Ей нужны были контакты… Я должен был удостовериться в ее… компетенции.

Полицейский подумал о заключительной фразе в «Карманнике»[105] Робера Брессона: «О Жанна, какой странный путь мне пришлось избрать, чтобы прийти к тебе!» Но путь Гаэль не имел ничего общего ни с карманной кражей, ни с искуплением. Это был путь сознательного саморазрушения и оплаченного порока.

– С тех пор она исчезла. Куда ты ее послал?

Пайоль по-прежнему истекал потом. Его горло задергалось, но он хранил молчание. Эрван ухватил его за пуловер и встряхнул, как коврик в машине:

– Где она, твою мать? Отвечай, или я тебе глаз вырву!

– Она была согласна, – пискнул тот. – Никто ее не заставлял!

– Согласна на что?

– Нечто… особое…

– Объясни.

– Это называется «беспредел».

Эрван отпустил его и отступил, прижав руку к животу. Боль вспыхнула огненной точкой где-то в глубине организма. «Беспредел». Как это слово, три дня преследовавшее его в «Кэрвереке», могло всплыть здесь, в буржуазной гостиной, применительно к его сестре? Возможно, случайность, но для полицейского такого рода объяснение – как ниточка, что рано или поздно все равно порвется.

– Что это? – наконец удалось ему выговорить.

– Ну… речь идет не о сексе. Такой садомазобред. Только доведенный до крайности…

– Ты предупредил ее о риске, которому она подвергается?

– Я сказал все, что знал сам!

– Вечеринка была вчера?

– Сегодня вечером.

Одна боль сменилась другой – так бывает, когда удаляют воспалившийся зуб. Может, еще не поздно.

– Где это происходит?

– Мне очень жаль, но я не могу вам сказать. Это секрет, который…

Эрван вытащил пистолет и ударил сутенера по лицу рукояткой. Пайоль упал на пол и скорчился, прижимая руку ко рту.

– Говори, тварь! Не ту девицу ты нанял. Гаэль богаче тебя и родилась в семье полицейских!

Тот окончательно струсил. На растерянном лице пульсировала жилка. Из носа шла кровь, очки он потерял и бросал вокруг отчаянные взгляды.

– Если я не найду ее этой ночью, тебя заметут за сводничество с отягчающими и я лично позабочусь, чтобы за тобой шла репутация петушка. Знаешь, что с ними делают за решеткой?

Пайоль вцепился в складки ковра, как будто боялся упасть еще ниже.

– Это в Бьевре, – забормотал он, – аллея Сент-Илэр, сорок два.

– Имена организаторов?

– Я не знаю. И никогда не знал. Они очень… скрытны.

Эрван убрал пистолет в кобуру:

– Если ты мне солгал, я вернусь и сожгу, на хрен, твою халупу.

Он направлялся к двери, когда Пайоль его окликнул. Он по-прежнему сидел на полу, опершись на руку, но уже отыскал свои очки. Его остекленевший взгляд пылал яростью.

– Ты не знаешь, куда сунулся, коп паршивый, – прошипел он сквозь свои верблюжьи зубы. – Не знаешь, кто мои клиенты… Это ты скоро закукарекаешь…

Несколько секунд Эрван разглядывал его в полной оторопи. Он уже готов был плюнуть на эту жалкую попытку спасти лицо, но тупой скот – вот ведь гордыня! – зашел слишком далеко.

Пайоль выставил вверх средний палец и проскрипел опухшими губами:

– Видишь это? Его-то я и засуну в задницу твоей сестры, когда ее будут натягивать африканские диктаторы и…

Эрван вернулся обратно и снова достал пистолет. Ногой он расплющил ладонь засранца, снял оружие с предохранителя, дослал патрон и спустил курок. Фаланга среднего пальца мерзавца разлетелась в брызгах крови и дыма.

Пайоль завыл и свернулся клубком на персидском ковре, который наверняка стоил годовой зарплаты среднего полицейского. Эрван повернулся, не глядя на него, пошел к двери и открыл ее. На пороге стояла супруга. Весь гнев испарился с ее лица, сменившись немой паникой.

В порыве нездоровой жестокости Эрван улыбнулся:

– Вызовите «скорую». Производственная травма.

63

Морван удовлетворенно нажал на отбой. Эрван отыскал следы Гаэль. Какая-то история с садомазовечеринкой в Бьевре. Не лучшая новость, но могло быть и хуже. Сын не стал вдаваться в детали, но уже ехал туда, чтобы забрать сестру. Созвон через два часа.

Морван начал спускаться по бетонной лестнице, по которой до того поднялся, чтобы поговорить по телефону. Дышалось легче. Даже кровь, казалось, живее побежала по жилам. Он толкнул огнеупорную дверь и оказался в той же обстановке, которую покинул несколькими минутами раньше: огромный паркинг, исходящий оглушительной музыкой и наполненный тысячами негров.

Нечто сродни Пандемонию Мильтона.[106] Во всяком случае, с точки зрения Морвана.

Сейчас он стоял на верхней ступеньке, и все пространство лежало под ним. Ему казалось, что он вглядывается в волны реки раскаленного дегтя, которые вздымаются в бешеном ритме конголезского танца ндомболо.

Он двинулся обратно к арене, принимая бой.

Ндомболо – музыка взрывная, в основе ее гитарные переборы, ясная барабанная дробь, неровные басы, перемежающиеся радостными криками и подстегивающими возгласами: «Давай! Давай! Давай!» Этим вечером звуки слились в одну пульсирующую массу. Чем ниже он спускался, тем сильнее ощущал давление на грудную клетку и барабанные перепонки. Как будто он нырял на глубину со свинцовым грузом на поясе.

Он обогнул центральную площадку и пошел вдоль танцующих: ВИП-группы располагались по периметру. Люзеко просто сказал ему: «У меня будет стол». Морван разглядывал сидящих мужчин, которые в такт дергали головой, и смеющихся королев красоты в роскошных платьях от лучших дизайнеров. Спиной удерживая напор толпы, он чувствовал себя измотанным.

Внезапно на его плечо легла рука. Он обернулся, опасаясь просителя, пьяницы или, того хуже, старого знакомого. Это был Люзеко.

– Иди за мной! – проорал тот ему в ухо.

Лицо Большой Жары, как углеродная звезда, лучилось над проволочным корсетом, поддерживающим его шею.

– Вниз пойдем, тама перрретереть удобней, точччно!

Вид у него был совершенно обдолбанный. Когда он находился под воздействием наркотика или алкоголя, интеллектуал превращался в примитивного загулявшего туземца, с акцентом и сочными выражениями джунглей.

Они оказались уровнем ниже, на другом паркинге, пустом и тихом. Негр щелкнул выключателем, осветив мрачный пейзаж. Неон и бетон на тысячах квадратных метров. Несколько машин, вентиляторы в стенных нишах, пятна масла и бензина. Морвану пришла в голову мысль о могиле, вырытой для целого народа. Кладбищенская атмосфера нагнеталась еще больше отдаленным глухим биением африканской музыки.

– Подь сюда, – бросил второй, тыча пальцем в вентилятор. – А то мне очччень жарррко!

Они переместились к огромным лопастям, вращавшимся на полной скорости, – Морвану казалось, что они только выплескивают раскаленный воздух, но Люзеко был привычный.

– Нету у меня хороших новостей, – предупредил он, доставая из кармана флягу.

Он протянул ее Морвану, тот жестом отказался. Комбатант был облачен в черный костюм, блестящий, словно его припудрили кристаллами базальта.

– Это Кабонго послал тебе язык.

– Генерал?

– Он самый. Твой главный компаньон по возне с колтаном.

Грегуар покачал головой. В Конго говорят: «У кривого всего один глаз, но и он может плакать». А сейчас он собственными руками запихнул себе в глаз бревно и не переставал плакаться. Как же он об этом не подумал? Кабонго, «Господин рудник» из Киншасы, узнал, что акции растут. И конечно, был уверен, что Морван сам тайком содействовал скупке, действуя через сына. До момента, когда он обнаружит новые месторождения, теперь осталось не больше выстрела.

– Так что он решил, что сгрести все акции под себя – это перебор.

– Но это не я!

Низкий голос Морвана сорвался на писк, прежде чем утонул в глухом гуле вентилятора.

– Лучше б тебе это доказать, ага. А то он тебя очччень огорчит. Кабонго, он такой: может и твою печень по почте заказать, а может адвокатов напустить, чтоб обгрызли тебя дочиста. По мне, так не знаю, чё хреновей.

Он с трудом понимал жаргон Люзеко. Единственное, что он уловил, – пора слетать в Киншасу. Но сначала он должен заполучить имена настоящих скупщиков – чтобы представить их генералу в залог доверия.

Где Лоик? Работает с досье? Или накачивается кокаином в каком-нибудь продвинутом клубе, пережевывая свой развод?

Он отошел к бетонным опорам и встряхнулся, пытаясь понять, кого напоминает ему Люзеко в своем черном костюме. И вдруг его озарило: в высоком белом корсете для шеи, с как будто приставленной сверху головой негр походил на гигантскую шахматную фигуру – короля или слона, из эбенового дерева и слоновой кости.

– Если ты решил шутки со мной шутить, – завершил разговор Морван, – ты у меня собственные яйца сожрешь.

– Лучше свои побереги: забот тебе хватит.

64

23:00. Эрван въехал в широкий сумеречный пояс, окружающий Париж с его огнями. Нечто обратное кольцам Сатурна. Эти мрачные предместья нагоняли на него жуть. Густые леса. Залитые темнотой поля. Пропитанные влагой и печалью дома, сомкнувшиеся над своими тайнами…

Он съехал с автострады и теперь катился по шоссе в обрамлении ослепленных фарами деревьев. Уткнувшись в ветровое стекло, он пытался разглядеть дорогу. Листва, казалось, отвечала ему тем же, летя навстречу. Дорога сама вела его по своему выбору.

Он уже сожалел о той жестокости, которую проявил, – трепке, заданной Кевину, изувеченном пальце Пайоля… Плевать ему было на обоих поганцев, но мусульманская поговорка гласит: «Что причинишь другим, сначала причинишь себе». А себя он чувствовал потерянным, проклятым, во власти собственного зверства.

Первая кара настигла его незамедлительно: проснулись привезенные из Бретани травмы. В лихорадке дня он про них почти забыл. Зато теперь они напомнили о себе так, что игнорировать их было сложно. Глухая боль в груди, колотье под ребрами. Не считая чудовищной мигрени, которая сжимала голову стальным обручем.

Он проскочил Бьевр и опять оказался в лесу. Дорога раскручивалась сумеречной лентой, высветить которую до конца фары не могли. И снова деревья склонились к нему, как ночные чудовища к заснувшему ребенку.

Самый подходящий момент, чтобы связаться со своей командой: он уже пропустил созвон в восемь вечера, а теперь не окажется на месте еще и в полночь. Всем должно быть любопытно, чем он занят. Он уже достал мобильник, когда GPS возвестил, что он прибыл на место.

Он ехал вдоль глухой стены, увитой плющом и покрытой лишайником. Никаких тротуаров, только канавы, скрытые разросшейся густой травой. Внезапно возник черный седан, припаркованный под углом к кованым металлическим воротам. Парни в костюмах курили рядом, изображая крутых. Эрван подумал, что все это наверняка обернется фарсом.

Он сбросил скорость и приглушил фары. Можно было бы прикинуться заблудившимся водителем, но от него за десять верст несло полицейским. Или же достать значок и приказать открыть ворота, но, пока он доберется до самого дома, все уже будут предупреждены.

Оставался третий вариант.

Он притормозил в нескольких метрах от ворот, спокойно припарковался рядом с первой машиной, выключил мотор. Парни с подозрительным видом поглядывали в его сторону. Эрван вылез из своего «вольво», с нерешительным видом почесывая голову и покачиваясь, как если бы перебрал.

Самый рослый подошел, помахивая рукой:

– Не тормози здесь, дядя, ты…

Эрван выхватил пистолет и наставил его, держа двумя руками:

– Не шевелись.

Мужик застыл, второй, стоящий около седана, последовал его примеру. Вблизи они походили скорее на личных водителей или на простых шоферов.

– Наушники и мобильники на землю.

Парни торопливо подчинились. Эрван, не спуская с них глаз, достал из бардачка пластиковые наручники. Пара движений, и их руки были стянуты за спиной.

– Пульт от ворот, – приказал он, каблуком расплющивая их мобильники.

– У меня в кармане, – пробормотал наиболее вменяемый.

Эрван порылся, нашел, открыл створки:

– Вперед, и без глупостей.

Оба стража, пытаясь сохранить остатки достоинства, двинулись по усыпанной гравием аллее, Эрван за ними. Дом в глубине представлял собой два увитых диким виноградом флигеля, стоящие под углом друг к другу в форме буквы «г». Лужайки украшала подсвеченная снизу современная скульптура. Под навесом с колоннами были припаркованы роскошные автомобили.

Во всех окнах первого этажа центральной части здания горел свет. Белые вспышки, золотистые отсветы, кроваво-красные переливы… Точно огромная танцплощадка, вот только музыка не соответствовала: тягучее пение, словно звучала гайта[107] – пискливый гобой, какой можно услышать в Северной Африке.

– Сколько их?

– Несколько сот.

– И что в программе?

– Не знаем. Нам запрещено входить.

– Идите к навесу.

Они послушались и остановились рядом с машинами. За их спинами Эрван, несмотря на сбившееся дыхание, немного расслабился. Все это походило скорее на старую добрую групповуху в высших кругах.

– Как зовут хозяина?

– Откуда нам знать.

Они врали, но ему было плевать. Как только он заберет сестренку, пришлет жандармов навести порядок.

Один из стражей позволил себе высказаться:

– Не знаю, чего ты хочешь, но ты здорово ошибся. Бабок у них никогда при себе нет, и там не дети. Ты…

Эрван со всей силы врезал ему под колено, мужик завопил и упал. Одновременно полицейский уложил второго ударом приклада по затылку. Никаких отключек, но оба валялись на земле в нелучшем виде. Он приметил кольцо, вделанное в каменный колодец, – запас пластиковых наручников он прихватил с собой, – велел молодцам подняться, подтолкнул и приковал к ржавой дужке.

После чего оставил их и побежал в направлении источника восточных звуков.

Он чуть не расхохотался, оказавшись в первом зале: все были нагишом. «Где Шарли?»[108] – только без самого Шарли и его полосатого свитера. Эрван начал пробираться сквозь этот зверинец. Красный свет и большое скопление народа были ему на руку. Он шел вдоль стен, ища Гаэль, потом перебрался во второй зал, где ситуация усложнилась.

Обстановка, костюмы и общая атмосфера напоминали скверный фильм с претензией на садизм. Черные полумаски в блестках, шелковые плащи, обтягивающие трико из искусственной кожи, плетки-девятихвостки… Гости танцевали, пили и казались очень довольными своим видом. По углам солидные мужчины лет пятидесяти стояли нагишом на коленях, с голыми задницами, в собачьих ошейниках или с кляпами во рту. Хозяйки на шпильках и в виниловых корсетах демонстрировали свое господство.

Никаких следов Гаэль.

Он продолжил поиски. Другие комнаты предлагали женщин, распятых на косых Андреевских крестах, «рабов», связанных или пребывающих в самых нелепых и унизительных позах. Хлысты хлопали вяло, а стоны звучали не очень убедительно.

И по-прежнему никакой Гаэль.

Работая локтями, он спрашивал у приглашенных, где проходит «беспредел», как спрашивают, где буфет. В ответ он получал подозрительные взгляды или оскорбленные гримасы типа: «Не надо произносить это слово». У Эрвана складывалось ощущение, что он крутится в какой-то гротескной секте, достойной разве что комедии.

Наконец он понял, что главное действие разворачивается в подземелье. Нашел лестницу, по-старинному освещенную факелами, и столкнулся еще с несколькими поясами с заклепками и латексными сбруями на обрюзгших телесах. Добрался до главного подвала и в одно мгновение перестал смеяться.

В глубине помещения, на сцене, задрапированной черным саваном, он увидел Гаэль, привязанную к грубо изготовленному трону, спинку которого увенчивали головы демонов. Она была обнажена, а ее широко расставленные ноги были прикручены ремнями к подлокотникам кресла.

Вся в крови.

Некто вроде палача священнодействовал рядом, в капюшоне и кожаной жилетке на голой груди, размахивая двумя огромными ножами для суши. Эрван не дал себе времени подумать. Он вытащил пистолет и несколько раз выстрелил в потолок. Под дождем из селитрового крошева зрители кинулись к лестнице, путаясь в своих плащах, толкаясь и ничего не видя в купленных по дешевке масках. Эрван проталкивался против движения. По дороге он прицелился в музыкальный пульт и открыл по нему огонь. Диджей, переодетый в нацистскую форму, дал деру.

Теперь Эрван остался один в тихой, заполненной дымом комнате. Один со своей сестрой, которую никто не подумал развязать. Оказавшись на сцене, он оценил масштаб надувательства.

Пол устилали трупики обезглавленных кур, рядом валялся поросенок со вспоротым брюхом. Весь этот спектакль был всего лишь пародией на черную магию, с заклинаниями, птичьей кровью и свиными внутренностями.

Он подошел, рискуя поскользнуться на ошметках плоти. Гаэль, с распяленными ляжками, покрытыми коричневатыми струпьями, глядела на него недобрым взглядом. Ее голубые, как у хаски, глаза на грязном лице казались еще более светлыми.

– И чего ты ждешь, чтобы меня отвязать?

65

К двум часам ночи Лоик так ничего и не добился. Он опросил кучу финансистов из своего списка: двоих у них в кабинетах, двоих в барах, еще одного в ресторане, и всё в Восьмом округе. И все без исключения послали его куда подальше.

Он не располагал никакими аргументами, чтобы заставить их говорить, – в подобном случае отец достал бы досье, а брат пушку. А он мог только угостить стаканчиком. Брокеры и трейдеры дорожили профессиональными секретами – они нарушали их каждый день при условии, что это было в их интересах. А Лоику нечего было им предложить. Наоборот, все знали, что он человек своего отца, а значит, как раз тот, с кем следовало держать рот на замке.

Морван регулярно пытался до него дозвониться, и всякий раз это срабатывало как удар гонга в бою, который он неуклонно проигрывал.

Но худшим был алкоголь. По мере того как ночь продвигалась, а количество встреч увеличивалось, Лоик все глубже погружался в кромешный ад звона стаканов, позвякивания льдинок, ароматов коктейлей. Вам всегда может казаться, что вы забыли про алкоголь, – он-то вас никогда не забудет. Нечто вроде внутреннего зуда пожирало его нервы. Вот уже час, как он пошел по клубам. Сначала «VIP», потом «Монтана», а теперь вот «Парнассум», недалеко от улицы Ренн. Квадрат размером не больше носового платка, напоминающий рекорды типа «Сколько человек могут влезть в одну телефонную кабину?». Простая черная коробка, единственным декоративным элементом которой были слепящие мигающие лампы. Солдатики финансового фронта обожают такого рода берлоги отвязных артистов, телеведущих, интеллектуалов-полуночников. То, что им не дано от природы, – талант, обаяние, слава – они покупают за бабки или, по крайней мере, испытывают иллюзию принадлежности к избранному кругу.

Лоик заказал кока-колу-зеро и полез в толпу. Не сделал и двух шагов, как увидел старого знакомого, Эрве Серано. Во времена Уолл-стрит все звали его Хамон-Хамон.[109] Мир биржи куда изысканней… Кстати, Серано, помимо коммерческих подвигов, славился еще и виртуозной фаллической акробатикой – вертолетик, самоотсос и прочее… Всегда высший класс.

Лоик подошел. Он злился на себя, что сразу о нем не подумал: трейдер годился по всем статьям. Радостная встреча. Маленький, коренастый, Серано втиснулся на диванчике между двумя достаточно поддатыми блондинками (в первый момент Лоику показалось, что в одной из них он узнал сестру). Сам парень был пьян в дымину. Возможно, имеет смысл воспользоваться удобным случаем.

Одна из девиц уступила Лоику свое место. Он по-прежнему держал в руке стакан, так что его содержимое вполне могло сойти за виски с колой (на самом деле он не имел права даже на винный уксус в салатной заправке). В принятом здесь тоне – полупьяном-полуприятельском – он заговорил о бизнесе. Серано начал расписывать, сколько миллионов он заработал за последнюю неделю.

– А как у тебя с рудным делом?

– Вижу, куда ты клонишь, – пьяно ухмыльнулся трейдер. – Не будет тебе никакой информации.

– Это ж нормально, что я приглядываю за своей территорией, верно? Ты купил «Колтано»?

Не отвечая, Серано отправил себе в глотку добрую порцию водки. Лоик даже запах ее почувствовал. Такое ощущение, что ему ошпарили внутренности.

– Так купил или нет?

– Ты знаешь не хуже моего.

Продолжай разматывать ниточку.

– Представь себе, ты не один такой, и это начинает меня беспокоить.

– Что ж, пора тебе спасать свое седалище! – заявил Серано, размахивая бутылкой.

Новый глоток. Музыка гремела. Колонки были как пробоины в обшивке подводной лодки, из которых рвался звуковой поток. Скоро эта авария просто-напросто затопит их всех.

– Кстати, ни фига не понятно, – добавил финансист, внезапно впав в задумчивость. – Глядя на ваши результаты… – Он расхохотался. – Не в обиду тебе будет сказано!

Блондинка рядом незаметно ласкала ему промежность. Весь этот маскарад вызывал у Лоика отвращение. И власть, которую деньги давали такому кретину. И безволие потаскушки, готовой на что угодно ради нескольких сот евро. И одуряющий запах алкоголя…

Он чувствовал подступающий прилив жара – предвестник приступа депрессии.

– А твои клиенты, они кто?

Серано наклонился к его уху, приставив сложенную лодочкой ладонь:

– Я не настолько надрался, чтобы выдать тебе имена.

– Это фонды? Горнопромышленные компании? Рейдеры?

– Одно могу тебе сказать, и это самое странное: они хотят «Колтано», и ничего другого.

Под ритмы техно, которое перемешивало толпу, как барабан стиральной машины, всплыла истина: сенсационная новость об открытии новых месторождений как-то просочилась. Геологи? Сообщники отца, которые работали на местности? Но как они вышли на банкиров и инвесторов?

Лоик попробовал прозондировать в другом направлении:

– А у нас боятся поглощения…

– Какое там! – прыснул трейдер. – Они просто хотят свой кусок пирога!

– Какого пирога?

Ответа он не услышал. Дурнота усиливалась. Пот на висках, тошнота, сердцебиение подстроилось под сто двадцать в минуту, в ритме танцпола…

Лоик поднялся и поставил стакан.

– Ты уверен, что ни о каких согласованных действиях речь не идет?

– Насколько я знаю.

Серано угостился в очередной раз:

– За твою империю!

Лоик машинально задержал дыхание, чтобы не вдохнуть миазмы яда. Он не пил уже почти десять лет, но его порок не постарел ни на одну морщинку. Не дыша, Лоик опустил глаза и увидел, как Серано хихикает, глядя на свою промежность, а его подружка с отвращением отдергивает руку. Она достала его прибор, а трейдер воспользовался этим, чтобы облегчиться: этот козел писал под стол!

– Хо-хо-хо-хо!

Лоик рванулся к выходу, а танцующие, сами того не зная, продолжали шлепать по все расползающейся луже мочи. Он проталкивался сквозь лица, искаженные светом, сквозь смех, переходящий в сверхвысокий визг, сквозь рты, растягивающиеся в кровавые раны, и наконец нашел дверь.

Геологи… Забравшись в свой «астон-мартин», Лоик, дрожащий, продрогший и в то же время исходящий жаром, сказал себе, что один из этих ублюдков наверняка заговорил. Африканский след никуда не ведет. Если отец, как Лоик и преполагал, начал разработку рудников, то не иначе как с помощью негров, затерянных в глубине джунглей. Он открыл почту, проверяя, не отозвался ли кто-нибудь из его экспертов: ни одного сообщения.

Заодно подсчитал: отец звонил ему за ночь восемь раз.

Одна отдушина. Он запустил руку в бардачок. Калька и белый порошок. Прямо на приборной панели он провел три дорожки и занюхал их, не переводя дыхания. Его скрутила судорога, голова ударилась о подголовник.

На этот раз пробрало.

66

На обратном пути Гаэль не сказала ни слова. Эрван вел молча. Клуб «держи язык за зубами» или что-то в этом роде. Пока накручивались километры, он раз за разом принимал анальгетики – и чтобы унять боль, и чтобы унять гнев. На заднем сиденье Гаэль, завернувшись в плед, нацеливала свое молчание ему в затылок, как оружие.

От нее несло бойней, кровью животных и экскрементами, но он не решался проветрить из боязни, что она простудится. А еще от нее несло ненавистью и распутством, хотя это чувствовалось не сразу – сам слой был более плотным, застарелым, как фундамент, объясняющий все остальное.

Оказавшись у сестры дома, он прежде всего затолкал ее под душ и пообещал, что заслуженную выволочку она получит, как только выйдет из ванной. Теперь он слушал, как струи воды бьются о кафель, и гнев его понемногу утихал.

Кока-кола. Мобильник. Наконец-то он мог связаться со своей командой.

Сначала Тонфа, по-прежнему сидевший в Институте судебной медицины на вскрытии. И работы у Рибуаза до завтрашнего утра, учитывая количество гвоздей и осколков, которыми нашпиговано тело.

– Они нашли ногти, волосы?

– Нет еще. Сначала они должны провести полный внешний осмотр и только потом начнут обследовать брюшную полость.

Эрван не собирался учить медэксперта его делу. Впрочем, он все меньше и меньше верил в возможность вовремя выяснить имя следующей жертвы. Если они и обнаружат органические фрагменты, это будут фрагменты трупа.

Первые полученные данные подтверждали полное совпадение деталей преступления со способом действий Человека-гвоздя. Убийца обрил голову Анн Симони, оставив только несколько прядей, без сомнения, чтобы можно было установить связь между находками под ребрами Виссы и волосами новой жертвы. Чтобы активировать свой фетиш, он использовал гвозди, стеклянные и металлические элементы, волокна, истинную природу которых еще предстояло определить. Он вонзил два осколка зеркала в глазные орбиты и изъял органы – аутопсия вскоре уточнит, какие именно. Рибуаз также подтвердил изнасилование с помощью режущего предмета – и, без сомнения, с двусторонними лезвиями. Молодая женщина еще при жизни испытала на себе все чудовищные измышления своего палача. Время ее смерти с точностью установить не удалось. Кровоизлияние, субдуральная гематома или сердечный приступ, но ее сердце перестало биться во время истязаний.

– После смерти членовредительство продолжалось?

– По всей видимости, да, и довольно долго. Многие раны не кровоточили.

– Сколько всего ран?

Тонфа присвистнул. Физическая масса жертвы позволила убийце зверствовать с размахом. Так набитая боксерская груша никогда не отклоняется от своей оси.

– Сотни, сконцентрированные на манер… кустов. Соцветия гвоздей. По словам Рибуаза, когда их вбивали, даже кости треснули. Весь скелет превратился в крошево. А мышцы, нервы, вены и артерии – все разодрано. Настоящая бойня.

– А относительно орудий Рибуаз ничего не может сказать?

– Он только констатировал, что железо ржавое, а стекло старое. Исключительно винтаж.

– Ты их уже отправил в идентификацию?

– Первая порция уже у них для анализа ДНК, как ты велел.

– Гениталии были изъяты?

– Вроде бы да. На месте полового органа зияющая дыра.

– Но Рибуаз уверен, что изнасилование имело место?

– Без сомнений. Он прошел через заднюю дверь: ректальные ткани в ошметках.

Сексуальный след на сегодняшний день был единственным отличием от образа действий в семидесятых годах. Возможно, именно благодаря этому расхождению убийца себя разоблачит…

– Ну, радость моя, – закончил Эрван жизнерадостно, чтобы подбодрить Тонфа, – мужайся! Увидимся завтра утром в бюро. Надеюсь, Рибуаз к тому времени закончит.

– О’кей, шеф.

Новый номер: Одри.

– Пока ничего, – подвела итог Белесая Моль. – Рестораны, магазинчики – на рассвете все закрыто. Одна надежда была на «Ситадин», у них там портье…

– Что за «Ситадин»?

– Аппарт-отель для заезжих бизнесменов. Но никто ничего не видел.

– Говорила с патрулями, которые дежурили в ту ночь?

– Конечно. Пока дохлый номер. Но мне еще осталось опросить нескольких парней.

Эрван глянул на часы: три ночи. Он решил передать ей ту часть, которую оставил для себя: все, что касалось Сены.

– Позвони в речную и скажи, пусть проверят у себя.

– А ты не сделал?

– Позвони им и закрой тему.

– Ладно, – не стала она вредничать.

– А потом поспи, сколько сможешь. Встречаемся в девять у станка.

– Сержант звонил много раз.

– Кто?

– Капитан Сержант. Тот, кто проводил первичный осмотр.

– И что?

– Фитусси велел ему присоединиться к нам.

Никакой возможности и дальше не подпускать парня к делу. Эрван сталкивался время от времени с молодым полицейским в коридорах: робкий новичок с забитым видом.

– Ты его знаешь?

– Не особо.

– И что о нем думаешь?

– Тихоня, но трудяга.

– Пусть приходит на летучку. Поможет тебе с опросом, или кинем его на расшифровку разговоров.

Он отсоединился и на одном дыхании позвонил заодно и Сардинке. Эрван был удивлен его результатами: тот уже опросил коллег Анн Симони по работе в управлении, определил ее нынешних приятелей и нашел тех, кто остался в бурном прошлом. А еще он добыл из архивов ее дело.

– Начни с бэкграунда.

– Родилась в восемьдесят шестом в Монтелимаре, отец неизвестен, мать из Квебека; мать исчезла сразу после ее рождения. Приюты, детские центры, приемные семьи. Очень быстро пошла по кривой дорожке. Кражи, драки, наркотики. И в то же время училась хорошо. Степень бакалавра по литературе. В следующий раз она обнаруживается уже в СБИ.[110] Первый приговор после ее совершеннолетия – четыре месяца условно…

– Причина?

– Участвовала в демонстрации антиглобалистов и кому-то врезала. Потом два года тишина. Ни работы, ни прочего. Дальше ее пару раз задерживают за приставания и хранение героина. Стандартный случай: проституция ради дозы. В 2006-м – вооруженное ограбление, и она гремит на нары сразу на семь лет.

– Подробности выяснил?

– Пустяковый налет, который плохо обернулся. Ее сообщники начали стрелять. Охранник был ранен. Остался инвалидом на всю жизнь.

– Парней нашел?

– Ребята из Виши. Бродячие полуцыгане-полупанки. Полное чмо.

– Их уже выпустили?

– По моим сведениям, только двоих, но…

– Ты проверил их алиби?

– Нет еще. Один где-то на Лазурном Берегу, второго я еще не вычислил. Но мы с Крипо проверили разговоры и связи девчонки. Скорее всего, ни с кем из них она больше контактов не поддерживала.

– А что в последнее время?

– Спокойная тихая жизнь. Коллеги по работе, вечеринки, парень.

– Кто-нибудь из префектуры?

– Ни боже мой, несчастный! – засмеялся Сардинка. – Диджей, работающий во многих модных клубах.

– Ты с ним связался?

– Я даже лично объявил ему о случившемся.

– Твое мнение?

– Он чист. Я оставил его в слезах за кулисами «Рекса». Вряд ли он встанет сегодня ночью за свой пульт.

Эрван задумался над метаморфозой, происшедшей с девушкой. От налетчицы до чиновницы – дорога наверняка была долгой.

– Расскажи, что с ней было после тюрьмы.

Сардинка заколебался. Эрван решил слегка ему помочь:

– Я в курсе про моего отца.

Он услышал, как марселец с облегчением выдохнул, прежде чем ответить:

– Он очень помог с досрочным освобождением в 2009-м. Потом поддержал, когда она захотела вернуться к нормальной жизни: жилье, работа… Он даже внес залог за ее квартиру.

Старик в качестве доброго самаритянина – такое трудно было проглотить.

– Она сразу начала работать в префектуре?

– Нет. Сначала отпахала год в мэрии Нантера.

– Мой отец ее туда пристроил?

– Я еще не связывался с мэрией, но…

– Но что?

– Нам скоро придется поговорить с твоим отцом.

– Я сам этим займусь. Ты связался с офицером по надзору?

– Ну да. Он думает, девчонка действительно выправилась.

– Ее больше никогда не задерживали?

– Ни разу.

– А клиенты к ней не захаживали?

– Я у нее под кроватью не сидел, но вроде нет.

– А наркота?

– Тот же случай. Больше не прикасалась.

Криминальное прошлое не внушало оптимизма с точки зрения возможной социальной реабилитации. Как говаривал отец: «Зачем поливать дюны?» Но первым хватался за лейку.

– А что говорят коллеги?

– Ничего особенного. Приятная девушка.

– В последнее время не переменилась?

– Они ничего не заметили.

– Непохоже было, что она чего-то боялась?

– Нет.

Все вышесказанное возвращало к предположению о ловушке или о похищении: выбор пал на Анн Симони или из-за ее особых отношений с Морваном, или из других соображений, связанных с ее физическими данными или ее прошлым.

– Связи в социальных сетях?

– Я забрал ее комп из квартиры. Скопирую жесткий диск. А потом передам машинку экспертам. Еще у меня есть ее записная книжка, но сейчас все спят.

– А как у нее дома?

– Похоже на все остальное: вылизано и ничего не навевает.

Похоже, Анн Симони становилась слишком хорошей, чтобы быть настоящей.

– С обыском порядок?

– С утра поедем вместе с Одри.

– А пока постарайся поспать хоть немного. Летучка в отделе в девять часов.

Эрван повесил трубку. Прислушался: вода в ванной больше не лилась, но позвякивания заставляли предположить, что Гаэль приводила себя в порядок.

Самое лучшее на закуску: Крипо.

Трубадур уже получил из Сети все видео, которые могли восстановить последние перемещения Анн Симони.

– У нас есть ее изображения до моста Арколь. А потом – ничего.

– Как это «ничего»?

– Не знаю. Видно, как она поднимается на мост, чтобы перейти на Правый берег, но так и не доходит. Словно испарилась на середине. Во всяком случае, в метро у мэрии она так и не вошла.

Сумасшедшая мысль: Анн Симони спустилась на берег и убийца посадил ее на свой «Зодиак».

– Проверка разговоров?

– Отслеживаем каждый контакт. Пока ничего любопытного.

– А что в архивах? Есть убийцы с таким же образом действий?

– Ни следа убийцы с гвоздями. Когда я ввел несколько ключевых слов, центральный компьютер выдал мне единственное слово: «Леруа-Мерлен».

– Стройматериалы? Нашел время шутить.

– Все, что я нарыл, – это случаи домашней жестокости с применением молотка и отвертки.

– Ты где сейчас?

– Дома. Составляю первые отчеты.

– Постарайся найти все, что можешь, связанное со словом «беспредел».

– Мы что, так там и застряли? – бросил Крипо, думая о программе Ди Греко.

Эрван проигнорировал вопрос и продолжил:

– Проверь, нет ли каких-нибудь особых собраний с таким названием в Париже или еще где.

– Садомазо, ты хочешь сказать?

В голове Эрвана промелькнуло зрелище покрытых шрамами тел пилотов из К76. «Беспредел» не всегда бывает маскарадом.

– Поищи по всем направлениям. На службе завтра в девять утра.

Он дал отбой и осознал, что в ванной комнате наступила тишина.

Белокурая бестия вот-вот появится.

67

– Доволен собой?

Он обернулся и увидел Гаэль, завернутую в белое банное полотенце. Казалось, душ ее ошпарил. На руках и плечах ярко алели прожилки, а лицо отбрасывало багровые отсветы на всю комнату.

Горячая вода, но еще и гнев.

– Очень доволен, – ироничным тоном ответил Эрван. – Ты исчезла на два дня, родители места себе не находят, я вынужден плюнуть на работу и кинуться тебя искать и нахожу всю в потрохах и дерьме, в окружении почтенных граждан, которые дрочат в костюмах Зорро. Куда уж дальше.

– Это моя жизнь.

– А я-то побоялся, что ты заговоришь о карьере.

Она зашла на кухню и тоже взяла кока-колу – все Морваны с опаской относились к алкоголю из-за Лоика, который выпил за всю семью.

– Мне осточертела твоя паршивая морда героя, – пробормотала она, прикладывая ледяную банку к щеке. – Тебе не надоело быть самым правильным? И всегда на стороне хороших парней? Ты сам от себя не устал?

На ее махровом полотенце был вышит золотой логотип шикарной парижской гостиницы, где ее наверняка трахали. Иногда у Эрвана возникало ощущение, что сестре нравится барахтаться в извращениях, как свинье в своем корыте.

И в то же время он невольно восхищался ее округлыми плечами, изящными точеными икрами, аппетитной попкой – из тех, что «как орех, так и просится на грех». Эрван, как и все Морваны, видел, как она худела, пока не превратилась в мешок костей. Сегодня, что бы она ни выкидывала, что бы ни говорила, само ее тело несло добрую весть: она выздоровела.

– Когда ты хоть немного повзрослеешь? – заметил он. – Ты позволяешь мазать себя, голую, куриной кровью перед какими-то провинциальными толстосумами?

– Шесть тысяч евро, недоумок. Два месяца твоей дерьмовой зарплаты.

– Я зарабатываю больше. И не говори мне, что ты это делаешь ради денег. Залезь в свою пожизненную ренту и возьми хоть десять раз по столько.

Она уселась на диван и со щелчком открыла банку.

– Я не желаю тех денег. У меня есть принципы.

– Ты меня успокоила, – бросил он.

Она пила медленно, с остановившимся взглядом.

– Я живу в мире войны.

– Какой войны?

– Между мужчинами и женщинами.

– И за что воюем?

– За деньги.

– Какое оружие?

– Желание.

Он присел рядом с ней, словно чтобы урезонить капризничающего ребенка. Вдохнул запах мыла и крема, исходящий от ее тела.

– Ну что ты несешь, – сказал он куда спокойней. – Ты торгуешь своим телом, вот и все.

– Я не приемлю логику буржуазии.

– Ты проводишь время, попивая шампанское в номерах люкс, так что не надо мне тут рассказывать про классовую борьбу.

– Буржуазия – это совсем другое.

– Неужели?

– Это стареть, глядя, как растут твои дети. Это всем пожертвовать ради комфорта и спокойствия. Это скучать, но не подвергаться никакой опасности. Поверь, мой мир не слишком комфортабелен. Он воинственный, враждебный, конкурентный. Мужчины там должны быть всегда еще богаче, а женщины еще красивей. Они спят в одной постели, но в глубине души ненавидят друг друга.

– Мир клиентов и шлюх.

– Эрван, ты умнее, чем хочешь казаться.

Однажды он подвез ее на улицу Линкольна, в Восьмом округе. С некоторым опозданием до него дошло, что он сам доставил ее к клиенту на сеанс: все ее поведение в машине, смесь возбуждения и опаски, необходимость немедленно освежить макияж… Он выскочил из тачки, нашел продюсерскую компанию, где у нее была назначена встреча, и явился в приемную, держа руку на пушке. И быстро понял, насколько неуместным оказалось его появление. Все здесь прекрасно знали Гаэль и привыкли к ее свиданиям с боссом. Свободный мир взаимопонимания. Он ретировался почти со стыдом.

– Какая разница между матерью семейства и содержанкой? – продолжала Гаэль. – Только в том, что у второй прикид круче.

– А любовь? Дети? Создание семьи?

– Ты хочешь сказать: как у наших родителей?

Слово вылетело. С момента, когда она доросла до того, чтобы понять – то есть чтобы бояться, – Гаэль стала воплощением протеста. Сначала против собственной семьи, потом против лицемерной системы, допускающей подобную ложь.

– Давай не будем трогать родителей, – глухо сказал он.

– Но мы о них и говорим! В чем ты меня на самом деле упрекаешь? В том, что я с кем-то сплю без любви? Что я трахаюсь, чтобы выжить? А разве не это делает наша мать всю свою жизнь?

– Нет. Она любит папу.

– Тогда она еще глупее, чем я. По крайней мере, мне платят и меня не бьют.

Он встал и сделал несколько шагов, пригибая голову под низким потолком мансарды. На книжных полках стояли «Одномерный человек» Герберта Маркузе, «Одно роковое желание» Пьера Клоссовски, «Рождение трагедии» Фридриха Ницше… Он читал эти книги в молодости – высший пилотаж. По-своему Гаэль была интеллектуалкой.

– Я презираю мужчин, – прошипела она сквозь свои маленькие зубки. – Но еще больше я презираю женщин.

– Каких именно женщин?

– А зачем далеко ходить? Мэгги, конечно, а еще моих приятельниц и соперниц. Их истории неудачниц, их согласие выступать в роли жертв. Целый век освободительного движения – и все ради чего? Феминистки, Симона де Бовуар, Нэнси Фрейзер – чтобы добиться вот этого? Быть чуть больше осмеянными, чуть больше обманутыми! Единственные, кто в результате оказались освобожденными, – это мужчины. Они остались такими же скотами, только больше не обязаны ни платить, ни соблюдать определенные правила. Им больше не нужно быть джентльменами или дарить хоть какой-нибудь подарок, чтобы потрахаться. Вот оно, равенство полов.

– В каком мире ты живешь, Гаэль? Мы уже не в восемнадцатом веке, женщины сами за себя отвечают и ничего не просят у мужчин!

– Именно это я тебе и говорю. Они все проиграли.

– Правила изменились. Женщины стали независимыми. Они могут осуществить любые свои стремления. Им больше не нужно жить, следуя желанию мужчин.

– Тогда почему они всегда кривятся, если парень не платит по счету? Почему ночные клубы для них бесплатны? Почему замужние женщины начинают учиться танцу у шеста? Возвращаемся к тем же весам: танец живота на одной чаше, бабки – на другой.

– Ты забываешь главное: любовь, чувство.

– Ты действительно ничего не понимаешь. Единственная тюрьма для женщин – это любовь. Они всегда будут жертвами собственной сентиментальности. Целый век борьбы ничего не смог поделать с этой хронической слабостью. Симона де Бовуар, несмотря на свой «второй пол»,[111] была самым большим рогоносцем в Сен-Жермен-де-Пре. Ты можешь изменить законы, но никогда не изменишь генетического кода. Ну разве что через миллион лет…

Гаэль тонко чувствовала диалектику, брата всегда в ней это восхищало. Она разглагольствовала в своем роскошном полотенце, но с тем же успехом ее можно было представить в «Мютюалите», в свитерочке и очках с толстыми линзами, где-то в семидесятые годы.

– Мне не кажется, что ты тянешь на образец эмансипированной женщины, – возразил он.

– Я играю в мужскую игру и пользуюсь мужиками, а это одно и то же.

– Да ладно тебе.

– Женщины меня презирают – я шлюха, женщина-предмет, но на самом деле это я контролирую ситуацию. Женщину толкает на рабство не задница, а сердце!

Он достаточно наслушался. Задание было выполнено: опасность устранена, Гаэль снова в форме.

– Ладно, – бросил он, надевая пиджак, – отдыхай. Я пошел.

– Ты ничего не знаешь о жизни! – закричала она, вскакивая. – Мужчины – свиньи! Они способны сунуть тебе член в руку прямо под столом. Заставить облокотиться о раковину и содрать трусики. Запустить руку тебе в задницу в любом темном закоулке!

Эрван побелел. Как настоящий мачо, то есть нечто прямо противоположное тому скотству, которое только что описала Гаэль, он не переносил и мысли, что кто-то дурно обращается с его сестренкой.

Наверно, она прочла это в его глазах:

– Расслабься, я же тебе сказала, у меня все под контролем.

Он направился к двери. Она яростно двинулась за ним:

– В этом моя власть! Для женщины кончать – это все равно что самострел!

Теперь она орала во весь голос, несмотря на открытую дверь. Ярость Гаэль заставила испариться его собственную. Эрван обожал ее и ничего не мог с этим поделать. Ее красота его завораживала. Ее ярость вызывала в нем прилив нежности. К ней вернулась ее природная бледность. Ее голова матрешки, круглая и гладкая, как скульптура Бранкузи. Ее глаза, такие светлые, что напоминали паковый лед в июне, когда он медленно превращается в море…

Он вернулся и сказал самым мягким голосом, на какой только был способен:

– Успокойся, Гаэль. Мы пытаемся оправиться от одной и той же раны, ты и я. Я полицейский, ты девушка из эскорта. Я прячу свою жестокость под личиной закона, ты философствуешь, чтобы оправдаться, но истина проста: никто не в силах изменить наше детство.

Она хотела ответить, но он ее опередил:

– В сорок два года у меня за спиной десять лет общения с психоаналитиками, две язвы, я постоянно хожу к остеопатам и надеваю на ночь специальный аппарат, чтобы не скрипеть зубами. А ты в свои двадцать девять всегда спишь со светом.

– Откуда ты знаешь?

Слезы катились по ее щекам, такие тяжелые и белые, что казались каплями свечного воска.

Он наклонился и поцеловал ее:

– Отдохни. Я завтра позвоню.

68

Лоик был совершенно вымотан, но заснуть не мог.

Вернувшись домой после «Панассиума», он первым делом полез в сейф и перечитал составленный в 2010-м отчет о новых потенциальных месторождениях в Северной Катанге.

Согласно приказам отца, отчет был написан от руки и существовал только в двух экземплярах – один у Морвана, другой у него самого. Конспиративные методы: никаких компьютеров, никаких переговоров по телефону или по Интернету, ни одного цифрового следа любого вида.

Все осталось в тайне. Парни порылись в земле, взяли образцы и увезли их с собой, все шито-крыто. Анализы проводились даже не на месте, а в странах пребывания каждого геолога. Никто в том районе не мог заподозрить, какое немереное золотое дно там скрывается, – до самого минерала было еще не добраться, и только эксперты способны из данных о составе видимой части горы заключить, какие сокровища она содержит.

4:00. Он попытался связаться по телефону с канадцем Гарри Куком, жившим в районе Оттавы. Никого. Он не стал оставлять сообщения, но отправил новый мейл, довольно туманный, с просьбой «срочно» отозваться. Такие же мейлы он отправил французскому и швейцарскому геологам, Жан-Пьеру Кло и Сильвену Дюмеза.

Потом поискал информацию о трех экспертах. Начал с француза, и у него заледенела кровь. Жан-Пьер Кло умер два месяца назад, будучи в экспедиции в Танзании. В телеграммах говорилось о несчастном случае с вертолетом во время возвращения на базу. Авария – унесшая жизни трех человек – осталась необъяснимой.

Лоик задумался. Изыскания в тех краях всегда были сопряжены с риском, но «несчастный случай» мог быть связан и с «Колтано». Кло убрали после того, как он заговорил? Потому что не хотели платить? Чтобы стереть все следы сделки?

Он перешел к двоим остальным. Никакой особой информации о Сильвене Дюмеза, кроме обычных упоминаний в LinkedIn или Viadeo. И ничего особенного про Гарри Кука. Оба специалисты по металлогении и рудному делу, они мотались по всему свету. Лоик выключил экран. Спать, любой ценой. Завтра будет видно. Он встал, отправился на кухню, дверь которой так и оставил открытой, проглотил снотворное. Он ставил стакан в раковину, когда его остановил странный звук. Какое-то поскрипывание, исходящее от застекленной двери.

Застыв, он вгляделся в белые занавески, скрывавшие балкон. Поскребывание исходило от центральной стойки. Птица? Вор? Он жил на четвертом этаже, и не было ничего легче, чем влезть по османовскому фасаду.

Он инстинктивно выключил единственный источник света – светодиодную лампу над рабочим столом – и замер. Прямоугольник штор гипнотизировал его, но за плотной льняной тканью невозможно было разглядеть никакую тень.

К скребущемуся звуку прибавились новые: шепот, потрескивание, скрежет… Кто-то кромсал дерево и сталь, стараясь действовать приглушенно. Снаружи выламывали раму. Лоику показалось, что от него осталась пустая оболочка, резонатор с пульсирующим сердцем в центре.

Он еще мог бы выбежать через входную дверь, но ноги не слушались. Обломки дерева и гипсовая пыль посыпались на паркет. Это сработало как толчок: он метнулся в коридор, но раздались и другие звуки – пилы, дрели, зубило… Ломились и во входную дверь тоже!

Слишком поздно звонить в полицию. Оружия он в доме не держал. Лоик упал на колени. Шум, звяканье, похрустывание, казалось, усиливали друг друга и окружали его со всех сторон.

Входная дверь рухнула с грохотом разорвавшегося снаряда. За спиной раздался оглушительный треск: балконная дверь. Лоик закричал – или он так подумал, – потом, как ребенок, на четвереньках пополз за кухонную стойку. Пока добирался до своего укрытия, он заметил только, как приподнялись белые балконные занавеси: ночной ветер проник в гостиную.

Он обхватил руками согнутые ноги, уткнул голову в колени, подстерегая любой звук. Но теперь его окружала тишина, если только от ужаса у него не заложило уши. Он больше не был способен ни думать, ни принять хоть какое-то решение.

В следующую секунду невидимые руки вздернули его вверх. Он пронесся над стойкой и рухнул на паркет. Инстинктивно свернулся еще больше и прикрыл руками череп – унаследованный еще от рептилий страх ударов. Прошло еще мгновение, и он поднял глаза: кошмар перенесся в реальную жизнь.

Их было пятеро или шестеро. Черные, но разрисованные белым мелом.

У одного из них на лице были изображены кости черепа. Второй был припудрен, как маркиз. Третий походил на тыкву с Хеллоуина: огромные глаза и зубья как у пилы.

Они были с голыми торсами – четкий рисунок ребер, эзотерические знаки, покрытые белым налетом ритуальные насечки. Ад посмеялся и выпустил своих посланников. Лоик осознал, что на одном из этих существ были шаровары, на другом – просто трусы, как на карнавалах в фавелах. И подумать только, а он-то испугался двоих полицейских в Сен-Морисе…

Они заговорили между собой. Пулеметная очередь зубных звуков. Наверняка lingala, язык Киншасы. Он глядел на них сквозь скрещенные руки, ошарашенный их ростом и мощью мускулатуры.

Один из зомби подошел:

– Ты облажался, хозяин.

На глазах у него были красные линзы. Другие призраки зашли в гостиную. Один был в черном кожаном плаще и цилиндре, с палашом в руке. На другом, лицо которого наполовину скрывал женский парик, переливались светящиеся татуировки.

– О чем… о чем вы говорите?

– Ты не прррекратил свою хрень. А мы… мы тебя пррредупреждали…

Его африканский акцент был комичен, но смеяться не хотелось.

– У меня… у меня здесь денег нет…

– Не здесь, хозяин… Но бабло у тебя есть, много бабла, и оно наше.

– Что вы хотите сказать?

– Найдем спокойный уголок и поболтаем.

69

Прежде чем позволить себе несколько часов сна, Эрван зашел в управление проверить, не добыла ли его команда новых данных. Обнаружил только своего помощника, как всегда, на рабочем месте, в кабинете, соседнем с его собственным.

– Что у тебя?

Крипо поднял голову от компьютера – стену у него за спиной украшало знамя с изображением Че Гевары.

– Хаким Бей – это тебе что-нибудь говорит?

– Нет.

– Был такой американский поэт и философ, настоящее имя Питер Ламборн Уилсон. Провел много лет на Востоке, где стал суфием, потом вернулся в Штаты. Известен прежде всего как создатель концепции ВАЗ, temporary autonomous zone, – временных автономных зон.

– Что это?

– Невидимые группы, которые на протяжении некоторого момента разделяют набор общих ценностей, всегда противоречащих социальным правилам и установленным нормам. Анархисты нашего времени.

У Эрвана невольно вырвался усталый жест.

– Не вижу связи с нашим расследованием.

– В девяностых годах выразителями ВАЗ были рейверы. Свободные люди с их собственными правилами. Как сегодняшние хакеры.

– Черт, Крипо, ближе к делу.

– Одна такая ВАЗ организует «беспредел». Мужчины и женщины, повернутые на фетишах и садомазо. Считают себя сексуальными бунтовщиками и утверждают свое право на отличие от всех прочих.

Эрван не очень понимал, как Ди Греко с его садистской идеологией мог вписаться в эту категорию. Еще меньше – как туда могли попасть богатеи из Бьевра. Он не хотел разочаровывать Крипо, который продолжал:

– Не так-то просто получить информацию: эти группы помешаны на секретности. Но у них вроде бы есть лидер, типа гуру: Иво Лартиг, современный скульптор, очень продвинутый.

– Отложи до лучших времен, – велел Эрван, просто чтобы поставить точку. – Главное – продвинуться по убийству Анн Симони.

– Не исключено, что есть связь. Некоторые члены этой ВАЗ заходят очень далеко. Пытки, наказания… Почему бы не убийство?

Получается, панкушку прикончил не одинокий убийца – она стала жертвой коллективного жертвоприношения. Некий социологический выверт привел их обратно к его гипотезе об извращенной церемонии в Бретани. Он в это не верил, но бросил кость Крипо:

– Может, она сохранила связи с маргиналами. Поговори с Фавини. Проверьте, не была ли она связана с твоей зоной временной анархии.

– Временной автономной зоной.

– Ты меня понял.

Крипо черкнул что-то на стикере, прежде чем добавить:

– А еще я связался с Институтом Шарко.

– Это что?

– Спецбольница, где Тьерри Фарабо закончил свои дни. Мы им уже звонили, когда были в «Кэрвереке».

Решительно, у него голова не в порядке: мало того, что он не проверил основополагающий факт – действительно ли умер Человек-гвоздь? – так еще умудрился забыть название заведения. Проснись.

– А ты откуда это взял? – спросил он, чтобы отвлечь внимание.

– Результат моих личных изысканий. Тьерри Фарабо не так уж неизвестен. Его смерть вызвала кое-какие отклики в прессе. Надо сказать, я был немного удивлен: тот факт, что эта спецбольница и школа пилотов находятся на расстоянии всего нескольких километров, не может быть случайностью.

– Согласен. По крайней мере, он точно умер?

– Умер и кремирован, как утверждает больница. От нарушения мозгового кровообращения в собственной камере в две тысячи девятом.

– Там ничего подозрительного нет?

– Мужику было шестьдесят два года. Подозрительно только то, что его продержали в одиночке до самого конца. Я жду свидетельства о смерти. Одна деталь: пепел Фарабо был развеян в «месте рассеивания» на кладбище… в Кэрвереке.

Новая связь между психиатрическим институтом и К76. Может, имитатор выбрал школу пилотов из-за ее близости к кладбищу?

– А «место рассеивания» – это что?

– Вроде колодца, куда бросают пепел ушедших. «Ибо прах ты и в прах возвратишься».

Эрван чувствовал, что они подобрались к чему-то важному, но двигались на ощупь и с белой тростью слепца.

– Ты говорил с директором спецбольницы?

– В середине ночи я мало с кем смог поговорить, но я взял тебе билет на самолет до Бреста.

– Что?

– Ты летишь завтра, терминал «Орли – Запад».

Эрван чуть было не впал в ярость, но вовремя вспомнил, что это первое, о чем он подумал с самого начала: Тьерри Фарабо мог оказать воздействие на другого заключенного спецбольницы, сформировав его образ мыслей; ученик освободился и продолжил череду убийств.

– Я взял только один билет, – добавил эльзасец. – Ты же не сердишься, что я с тобой не полечу. А еще я позвонил Мюриэль Дамас, заместителю прокурора, она нам пришлет полное досье.

Эрван представил, как приземляется в Бресте и снова видит трех мушкетеров. При одной этой мысли он почувствовал, как его охватывает необоримая усталость. Он должен поспать несколько часов, пусть даже придется принять рогинол,[112] и вернуть себе хоть подобие энергии.

– Какие новости от остальных?

– Тонфа по-прежнему в медэкспертизе. Сардинка обходит притоны наркош, ищет приятелей Анн Симони. Что до Мисс Барахолка, она наверняка вышагивает по набережным в ожидании, пока не откроются все заведения.

Крипо прозвал так Одри, потому что одежда на ней всегда выглядела так, будто хозяйка откопала ее на какой-нибудь деревенской распродаже. Единственное, что Эрван понял: несмотря на его советы, ни один из членов команды не отправился спать. И в результате решил поступить так же – отдохнет в самолете.

– Ладно. Поеду приму душ и сам покопаюсь, что там есть на Человека-гвоздя. Встретимся все здесь в девять часов.

– Идет. Захвати круассаны.

70

– Это что за цирк?

Получив известие от Люзеко – письмо с угрозами его сыну исходило от Кабонго, то есть от центральной власти в Киншасе, – Морван произвел смотр всем, кто в Париже имел хоть какое-то отношение к Кабиле, прямое или отдаленное. Потребовалось совсем немного времени, чтобы его топ-лист возглавил Юсуф Ндиайе Мабиала, называемый Черным Кхмером. Фанатичный коммунист, из народности луба, по рассказам, питался несколькими маслинами в день и мечтал истребить всех богатых на планете. Довольно странно, что подобный тип мог снюхаться с правительством Кабилы, но Морван давно уже отказался от попыток разобраться в африканских противоречиях. По его сведениям, Черный Кхмер уже четыре года как обосновался в Париже в статусе политического беженца (он выдавал себя за противника клана, которому служил, и жил на халяву). Жестокий, тираничный, глупый, он набрался боевого опыта в районе Великих Озер во время двух конголезских войн.

Морван как раз погрузился в свои изыскания, когда ему позвонил сам объект его внимания, – прекрасный пример синхронности. И назначил встречу в подземном паркинге в Нантере. Весомый аргумент: у него Лоик.

Исполненный фатализма (у него даже не хватило времени порадоваться разрешению проблемы с Гаэль), Морван снова сел за руль. В дороге он колебался, не предупредить ли Эрвана, но передумал: больше риска, чем пользы. Когда он выехал на окружную, у съезда к Дефанс, новый звонок направил его по извилистым улицам Нантера к мрачной промышленной зоне, где конголезец исполнял роль сторожа.

И вот наконец грязный подвальный этаж, где его поджидают, попивая и покуривая, молодчики, разрисованные под скелеты. Морван вспомнил о милиции, с которой столкнулся на границе с Руандой, в районе озера Киву: солдаты, обвешанные оружием, в женских париках и резиновых масках. Где Лоик?

– Что за клоунские морды? – с ходу наехал он.

Один из призраков двинулся вперед:

– Потише, Морван. Мы и так добрые, вон, позвонили тебе, а могли б твоего мальчишку просто в Сену бросить.

Он не ответил: на заднем сиденье черного «мерседеса» он заметил сына, вжавшего голову в плечи. Его лицо выделялось белым пятном в темноте кабины, как будто об стекло разбили бутылку с молоком.

Рука Морвана дернулась к пушке, засунутой сзади за пояс, но он сжал кулаки, не поддаваясь рефлексу. Не шевелись, ничего не делай. Веди себя тихо. Этих зомби как минимум шестеро, и у них автоматы.

– Чего вы хотите?

Негр покачал головой. Как и всегда, Мабиала был верен себе.

– Мы послали сообщение твоему сыну… кажется, он не умеет читать.

– А ты не умеешь писать.

Гигант беззвучно засмеялся и подошел ближе: они были одного роста. В Конго чем ты больше, тем дальше пойдешь. Если бы Морван не был под два метра, он никогда не смог бы утвердиться на этой земле гигантов.

– Это было предупреждение, шеф. А вы на него плюнули.

– О чем ты говоришь, твою мать? О «Колтано»?

– Ц-ц-ц. Пора прекратить темные делишки.

Морван сделал глубокий вдох. Эта мрачная встреча, возможно, позволит кое-что прояснить.

– Если ты думаешь, что тут нечисто, объяснись.

– Акции, шеф, акции… – пропел негр. – Решили поиметь нас по полной, nquilé…

Это «нас» позабавило Грегуара: у него были серьезные сомнения в том, что горнопромышленные интересы Конго как-то затрагивают Мабиалу. Солидарность собак с хозяином.

– Если я скажу, что это не я, что-нибудь изменится?

– Нет.

– Что я должен сделать, чтобы вас убедить?

Мабиала бросил взгляд в сторону машины – лишний раз подчеркнуть весомость его аргументов, – потом вперил угольные глаза в лицо Морвана. Со своей посыпанной пудрой головой он напоминал нубийских бойцов, увековеченных Лени Рифеншталь.

– Ты должен поговорить с генералом. Завтра есть рейс к нам, в восемь двадцать. – Он поклонился и расшаркался. – Семьсот тринадцать евро, ми-и-иста. Мелочь для вашего кошелька…

Одна мысль о возвращении в вязкое болото вызывала в нем тошноту. Когда наконец эти бамбулы[113] от него отвяжутся?

– А что это изменит? – бросил Морван. – У меня не прибавится доводов, чтобы убедить Кабонго.

– Так найди. Если покупаешь не ты, найди тех, кто это делает. – Африканец потер большой палец о средний, отчего в воздух взвилось облачко белой пыли. – Ищи бабло, белый господин. И принеси нам врага на блюдечке.

– Я не смогу его найти к завтрашнему утру.

– А генерал ждать не любит. Совсем не любит. Попроси у него отсрочку, и вежливо попроси. А мы пока подержим твоего мальчишку у себя.

Мабиала приобнял его за плечи, достал мобильник – «Улыбочку!» – и сфотографировался вместе с Морваном, покатившись со смеха. Потом пальцы его забегали по клавиатуре, чтобы отослать фото – наверняка Кабонго.

– Теперь генерал подождет… – Он глянул на часы – дорогущий «Жежер-Лекультр» Лоика. – У тебя времени осталось только собрать чемодан.

Грегуар представил, как он выхватывает ствол и укладывает их всех, и машинально принял позицию для стрельбы. Пам-пам-пам-пам! В следующую секунду ему очень ясно нарисовалась картина его ближайшего будущего: Париж – Киншаса, дальше весь идиотизм генерала в костюме Мао, Киншаса – Париж, а потом он будет метаться в поисках того, кто вставляет им палки в колеса. Может, ему уже не по возрасту все эти штучки?

– Я могу поговорить с ним? – спросил он, указывая на «мерседес».

– Ц-ц-ц. Иди собирай чемодан. По мне, скажи спасибо, что мы не поджарили вас на вертеле, белые nquilé!

Черный Кхмер вдруг стал серьезен, как палач. Наверно, с таким лицом он рубил руки или кисти рук – «длинный рукавчик, короткий рукавчик», как он говорил, – избирателям, которые не за тех голосовали.

В знак согласия Морван медленно наклонил голову. Ему не удалось поймать взгляд Лоика, но он кивнул ему, чтобы подбодрить. Уже собираясь уйти, он спохватился: не стоит ему до такой степени прогибаться перед кем бы то ни было. Даже если сын в заложниках. Даже в совершенно проигрышной ситуации.

– Между мной и тобой есть разница, – проговорил он, поворачиваясь к Мабиале. – Мне не нужно пудрить задницу, чтобы навести страх на врагов.

71

Шесть часов утра. Приняв душ, побрившись и переодевшись, Эрван чувствовал себя в полной форме, чтобы провести брифинг, а потом улететь в Брест. Но сначала следовало расспросить отца о Человеке-гвозде.

Благодаря Крипо ему пришлось все расставить по местам: он должен докопаться до истоков дела. Что именно происходило в Лонтано, в Катанге между 1969 и 1971 годом? А потом на протяжении сорока лет? Просто заперли зверя и выбросили ключи – или нет?

Когда Эрван был маленьким, Человек-гвоздь заменил собой традиционных ведьм и прочие Синие Бороды. Каждую ночь за ним мог прийти не какой-нибудь бука или вампир, а молодой бельгийский инженер с коробкой с инструментами и мешком гвоздей… Не говоря уж об устрашающих скульптурах в кабинете отца, которые, как считалось, обладали особой властью. Он всегда говорил себе, что один из этих демонов сожрал душу его отца. Вот почему Старик бил свою жену.

Эрван припарковался под платанами на авеню Мессины и поднялся по черной лестнице, чтобы сразу оказаться в крыле, которое отвел себе Падре.

– Ты что здесь делаешь?

– Теплый прием.

Как ни странно, отец тоже был совершенно готов – стандартная униформа: подтяжки и двуцветная рубашка.

– Заходи, – бросил он, глядя на часы.

С порога видна была маленькая прихожая и сразу за ней спальня-кабинет. Эрван заметил открытый чемодан:

– Куда-то едешь?

– Туда-обратно. Всех дел на два дня.

– Куда?

– В Киншасу.

– Ты шутишь!

Морван уложил стопку рубашек в чемодан формата ручной клади.

– А что, я похож на шутника? С их проклятой жарой мне придется переодеваться каждые два часа.

– А зачем тебя туда несет?

– Дела. Кофе?

– С удовольствием.

– На кухне еще горячий. Мне тоже принеси.

Эрван повиновался. Он догадывался, что блицвизит в Конго связан с «Колтано» и теми проблемами, о которых говорил отец. Ему было плевать. Все, что касалось отцовских денег, ему претило. И еще он размышлял, не существует ли отдаленной связи с новым Человеком-гвоздем…

В маленькой кухне он нашел в кофеварке горячий кофе. В свои неполные семьдесят Падре жил здесь как в студенческой общаге. И ради такого…

Он вернулся в комнату с двумя кружками.

– Спасибо. Расскажи, как там твоя сестра.

– Все хорошо. Она дома и… успокоилась.

– Очень надеюсь. Куда ее еще занесло, эту идиотку?

– Лучше я избавлю тебя от деталей.

– Ты прав. Я хочу попросить ее об одной услуге, но лучше через тебя.

Эрван вновь увидел, как завернутая в махровое полотенце Гаэль орет на пороге квартиры. Вряд ли он лучше других годится, чтобы просить ее о чем бы то ни было.

– Услугу какого рода?

– Сегодня пятница. В эти выходные дети должны быть у Лоика. Но он не сможет их забрать.

– Почему?

– Чрезвычайные обстоятельства.

– Только не говори мне, что…

– Нет. Его не будет дома, вот и все. По крайней мере, сегодня вечером. Гаэль должна забрать детей из школы и побыть с ними в доме у Лоика, пока он не вернется.

– Где он?

– Извини, ничего не могу объяснить.

Морван говорил совершенно ровным голосом. Но, несмотря на его умение скрывать свои истинные чувства, Эрван ощутил, что отец необычайно взвинчен. С кружкой в руке, он заканчивал собирать чемодан: дорожный несессер, айпад, книги, полотенце…

– Почему бы не попросить Софию, чтобы она…

Старик тяжело уронил электрическую бритву, совершенно подавленный:

– Ты что, так ничего и не понял? У нас нет права на ошибку.

– О чем ты говоришь?

– Если развод состоится, Лоик должен быть безупречен. Эта итальянская стерва использует любую мелочь против него.

– Но ведь она пообещала, что о задержании будет забыто?

– Именно. Она использует все остальное.

Старик открыл ящик секретера, достал пистолет в кобуре и сунул его между двумя рубашками.

– И ты с этим пройдешь контроль? – удивился Эрван.

– После сорока лет в конторе – и не только с этим.

– Ты что, на охоту отправляешься?

– Займись своими делами. Ты что хотел?

– Поговорить о Человеке-гвозде.

Отец достал конверт, набитый наличностью, быстро провел пальцем по пачке (все банкноты по сто), потом убрал его в карман пиджака вместе с паспортом.

– Не лучший момент.

– Не вынуждай меня вызывать тебя в управление.

– Ты на машине? – улыбнулся Морван. – Подкинь в аэропорт. Поговорим по дороге.

72

– Когда я приехал в Лонтано, он уже убил четырех женщин.

– Ты служил в Габоне, почему тебя послали в Заир?

– Потому что последняя жертва была француженка и начальство хотело, чтобы я разобрался на месте.

– Опиши обстановку. Расскажи мне о Лонтано.

– Одна огромная жилая зона, новый город, в котором разместились все инженеры, персонал и бригадиры с рудников. В большинстве своем бельгийцы. Школы для детей. Университет для формирования элиты. В те времена это означало кучу народа, ни один негр еще не имел доступа к квалифицированной работе.

– Когда произошли убийства, наверняка началась паника, верно?

– Никто больше не осмеливался носа на улицу высунуть. Вообще-то, никто не хотел там оставаться. Массовый исход из города. Бельгийцы потребовали репатриации. Что до африканцев, дело было не лучше: они были убеждены, что вокруг бродит демон. И не желали работать в тех местах, где убийца оставил одну из своих жертв. Весь район парализовало.

Эрван невольно вспомнил, что родился там. Отец прав: это гибельное место вполне могло сойти за проклятие. За неимением фей над его колыбелью склонился серийный убийца.

– А куда смотрела полиция?

– Заирской полиции не существовало, а бельгийская никого не могла найти. В их оправдание нужно сказать, что единственным способом расследования был сбор свидетельских показаний. А никто ничего не знал. Или все были запуганы. В любом случае там царил закон молчания. Не включишь сирену?

Эрван проехал Порт-де-ля-Шапель и свернул к северной автостраде.

– Нет. Время еще есть, а мне нужны все подробности.

– Для этого пришлось бы идти в аэропорт пешком.

– Заирское правительство дало тебе разрешение на расследование?

– Черные ждали меня, как мессию. Дело дошло до ушей Мобуту, которому очень не нравился исход из Лонтано. Он опасался, что рано или поздно придется закрыть все тамошние рудники.

– Бельгийцы помогали?

– У них были свои заморочки. Главным для них казалось восстановить порядок в городе. Их ошибкой было то, что они подозревали африканцев – из-за магических ритуалов убийцы. Ну, белые и вмешались. Начались столкновения, линчевания. Когда я приехал, они находились на грани гражданской войны.

– С чего ты начал?

– Я начал расследование с нуля. Бельгийцы сделали только одно интересное открытие. Ритуалы Человека-гвоздя опирались на магию, которая не имела ничего общего с Катангой. Ее практиковали в Майомбе, районе, расположенном в устье реки Конго, более чем в пяти тысячах километров к западу. Полицейский рефлекс заставил их искать среди рабочих тех, кто принадлежал к народности йомбе.

– И нашли?

– Сотни. Для Заира Катанга вроде эльдорадо: люди стекались туда отовсюду в поисках работы. Они сами загнали себя в тупик. В результате они и близко не могли подойти к черным гетто из страха, как бы их самих в отместку не линчевали. А тем временем количество жертв росло.

– Профиль жертв?

– Всегда один и тот же: молоденькая девушка из хорошей семьи, студентка или служащая горнопромышленной компании. Милашки, которых все знали и которые отплясывали субботними вечерами в танцзалах под звуки «I’m a Man» или «Yellow River».

– Ты их помнишь?

Старик монотонно, без запинки, принялся перечислять:

– Октябрь 1969-го: Анн де Вос, двадцати одного года, студентка факультета биологии. Декабрь 1969-го: Сильви Корнет, девятнадцати лет, секретарша на лесопильном заводе «Fyt Kolenmijn». Март 1970-го: Магда де Момпер, двадцати лет, студентка филологического факультета. Май семидесятого: Мартина Дюваль, восемнадцати лет, студентка подготовительных курсов.

– Ты что, каждое имя помнишь?

– Они так и остались в памяти. А ведь те, кого я назвал, были убиты еще до моего приезда. Те, кто погиб потом, – они стали вроде как членами моей собственной семьи. – Уставившись на дорогу, он снова забубнил: – Ноябрь 1971-го: Моника Верхувен, двадцати четырех лет, геолог в Mangaan Corp. Февраль 1971-го: Анн-Мари Ньювеланд, двадцати одного года, переводчица в бельгийском консульстве. Апрель 1971-го: Катрин Фонтана, двадцати трех лет, медсестра в диспансере пятого километра. Май 1971-го: Колетт Блох, двадцати двух лет, домохозяйка, мать четырехмесячного младенца. Ноябрь 1971-го: Ноортье Эльскамп, двадцати лет, монахиня… Давай быстрее, я опоздаю на самолет.

Эрван, не отвечая, прибавил скорость. Они проехали Стадион Франции в Сен-Дени.

– Убийца всегда действовал одним и тем же образом, – продолжил Падре. – Похищение, пытки, увечья, и тело оставляется в каком-либо уголке джунглей. Ни разу не нашли ни следов, ни отпечатков. Один ливень, и все смыто.

– Он поэтому ждал дождя?

– Нет. У Фарабо были соображения… чисто религиозного порядка. Согласно его верованиям дождь вызывает приток духов, а значит, опасность. Поэтому ему необходимо усилить свою защиту к этому моменту. А значит, ему нужен был мощный фетиш – жертва.

– На мой взгляд, эти убийства слишком разнесены во времени, чтобы относиться к одному сезону.

Морван невольно усмехнулся:

– Ты настоящий сыскарь! В Катанге сезон дождей длится восемь месяцев, с октября по май. Можешь представить себе эти хляби небесные.

Эрван походя отметил для себя, что новый Человек-гвоздь не следовал этому условию. В ночь с 7 на 8 сентября в ландах Кэрверека дождя не было, а в Париже во вторник, 11 сентября светило солнце.

– А гвозди, черепки, осколки зеркала?

– Все было со свалок, из рудничных или заводских складов. Ни разу не удалось установить их точное происхождение. Повторяю, тогда были другие времена. И это Африка…

Эрван уже подъезжал к аэропорту. У него не оставалось времени выслушать всю историю.

– Как ты его поймал? – спросил он.

– Мне было двадцать пять лет. Мое первое уголовное расследование. У меня представления не было, каким путем двигаться, но я, как бы сказать, вошел в резонанс с убийцей, с его безумием. Я понял, что магия черная, но преступник-то белый.

– Это есть во всех учебниках криминологии: серийные убийцы в большинстве случаев нападают на представителей своего этноса.

– Тогда учебники, о которых ты говоришь, еще не были написаны. Я начал поиски европейца, который вырос или жил в районе Майомбе.

– И так ты вышел на Фарабо?

– Нет. Немало белых работали то там, то тут по всему Конго, и в Майомбе в частности. Я попытался сократить список подозреваемых, опираясь на профиль убийцы.

– Ты хочешь сказать… психологический профиль?

– Не совсем. Я придерживался конкретных фактов. Какого рода умения требовались для убийства, какие знания, какие верования. Мой клиент был белым, который верил в магию йомбе, а значит, он жил там, причем часто бывал в черных общинах. Парень знал джунгли как свои пять пальцев: доказательство – то, где он оставлял тела. Кто-то из полевых работников – инженер, геолог, бригадир…

Увидев впереди аэропорт, Эрван сбросил скорость. Каждая выигранная секунда приносила ему дополнительную информацию.

– Тогда я сопоставил различные данные, – продолжил Морван, – места, время, алиби каждого из подозреваемых. Я действовал тщательно и методично. Надо заметить, это потребовало большого труда. Самое ужасное, что убийца продолжал убивать. Меня это с ума сводило, но я не мог ничего ускорить. Тем более что в мои обязанности входило еще и наблюдение, и поддержка порядка на рудниках.

– Как у Ди Греко?

– Точно. На пятой жертве я сам сел в самолет и отправился за французским медиком, которого знал по Габону, чтобы он провел настоящее вскрытие. Благодаря чему я сделал открытие: ногти и волосы внутри грудной клетки.

– Тебе это помогло?

– Нет. Но лишний раз подтвердило, что псих придерживается ритуалов йомбе.

– В результате, как ты его вычислил?

– Как всегда: повезло. Последняя жертва, Ноортье Эльскамп, монахиня, работала в диспансере для черных. Я расспросил других медсестер. Спрашивал, не заметили ли они в окрестностях кого-нибудь, кто вел себя странно. Или просто белого, который обращался за помощью к ним в диспансер. В Лонтано все европейцы лечились в официальной больнице, клинике для белых. А диспансер был для черных.

– И это что-нибудь дало?

– Один молодой инженер приходил много раз, чтобы сделать уколы от столбняка. Совершенный абсурд: противостолбнячная сыворотка действует на несколько лет вперед. Я понял, что нашел своего клиента.

– Из-за ржавчины на гвоздях?

– Именно. Он приходил делать уколы после каждого жертвоприношения. Что, кстати, было идиотизмом: столбняком заражаются от земли, а не от железа.

– Ты арестовал его?

– За что? Злоупотребление противостолбнячной вакциной? Фарабо полностью соответствовал профилю, который я вычислил, но его все любили. Начальство ценило, рабочие уважали.

– И что ты сделал?

– Взял пушку и отправился его убивать. Он сбежал в джунгли, и я его поймал.

– Но не убил.

– Нет.

– Почему?

– До сих пор себя спрашиваю.

Въезд в терминал 2Е был уже виден. Конец первой аудиенции. Эрван подъехал к зоне вылетов и показал свой значок, чтобы подвезти отца к самым дверям.

– Думаешь, ты его знаешь?

– Кого?

– Теперешнего убийцу.

– Он меня знает. Или разузнал обо мне. То, что он выбрал Анн, – это доказывает.

– А Висса Савири?

– Вот его я объяснить не могу. Разве что ради того, чтобы вскрылась моя связь с Ди Греко, но это мне кажется притянутым за уши.

– О нем ты мне так ничего и не рассказал. В то время он участвовал в расследовании?

– Нет. Владельцы французских предприятий искали крепкого парня, чтобы навести на рудниках порядок. Я предложил Ди Греко, которого знал по Габону. И он приехал поработать в Лонтано на два года.

– И все?

Морван заколебался:

– Эта история с убийцей его… заворожила. Думаю, для него она стала наваждением. Но не бери в голову.

– Когда ты вернулся во Францию, он с тобой заговаривал о тех временах?

– Никогда. Не самые лучшие воспоминания.

Старик врал, но у Эрвана не оставалось времени, чтобы докопаться до правды.

– Должна быть связь между «Кэрвереком» и Институтом Шарко.

– Забудь ты о психушке. Фарабо умер три года назад. – Он посмотрел на часы. – Мне пора идти. Опоздаю на посадку.

– За все годы ты его ни разу не навестил?

– Ни разу.

– Он провел сорок лет в Бретани?

– Нет, сначала его содержали в Киншасе, потом в Бельгии. Только в двухтысячных годах Франция предложила поместить зверя у себя. У клиники появилась новая программа, уж не знаю какая. Бельгийцы были счастливы от него избавиться.

Старик достал свою сумку с заднего сиденья и ухватился за ручку дверцы.

– Погоди! У меня еще есть вопросы.

– А у меня больше нет времени, – возразил Морван, опять бросая взгляд на часы.

– У жертв обрит череп, почему?

– Для сходства с деревянными фетишами, настоящими минконди.

– А зеркала перед глазами?

– Они символизируют дар ясновидения. Такой нконди может видеть будущее.

– Постарайся вспомнить побольше об этих ритуалах. Нет ли там чего-нибудь, что может выдать сегодняшнего убийцу? С современными способами анализа?

Морван на несколько секунд задумался. От него несло «Orange vert» Hermes, но, что бы он ни делал, что бы ни говорил, прежде всего от него исходило ощущение глухой угрозы, скрытой мощи.

– Чтобы привести фетиш в действие, нганга плюет на него, поливает пальмовым вином… Фарабо пошел дальше: он капал жертве на голову и плечи собственной кровью.

– Это означает, что…

– На женщинах была его кровь, да. Но в то время мне от этого было не легче.

– А куда он капал?

– На череп, на плечи…

– Думаешь, наш убийца поступает так же?

– Если он хочет в точности следовать ритуалу, то да.

– И значит, он оставляет на теле свою ДНК?

– Если он такой же псих, как его кумир, у него нет выбора. Он должен защищаться от духов.

– Я думал, он хочет отомстить тебе.

– Одно не мешает другому.

– Кто в курсе этой детали?

– Никто. Фарабо признался мне в этом много лет спустя, во время судебного разбирательства. – Морван разразился мрачным смехом и ткнул его в плечо. – Тут тебе есть над чем голову поломать…

– Когда ты вернешься?

– Если все пройдет хорошо, завтра утром.

– А если все пройдет плохо?

– Тогда прочтешь в газетах.

Эрван не поддержал шутки – надеясь, что это шутка.

Отец открыл дверцу, но остановился:

– Чуть не забыл.

Он протянул ему конверт, вроде почтового.

– Это что?

– Список клиентов Гаэль.

– Не начинай снова!

– Именно чтобы не началось снова, ты с ними и встретишься. Отбей у них охоту к твоей сестре. У меня и без того проблем хватает.

73

В помещении все дышало крайней нервозностью.

Одри скрючилась на стуле с блокнотом в руке, одетая, по обыкновению, так, как если бы ее представления о женской привлекательности сводились к намерению пожертвовать свое тело науке. Тонфа выглядел как кетчист, забывший свою капу. Сардинка косил под спортсмена в черном тренировочном костюме с эмблемой английского футбольного клуба. Что до Крипо, он, как всегда, вносил богемную нотку: ярко-алый бархатный пиджак, серый шелковый жилет, волосы, завязанные лентой в хвост, который придавал ему вид бандита с большой дороги.

В их ряды проник посторонний: молодой тип в белой рубашке и плохо сшитом черном костюме, с матерчатым портфелем на ремне. Он был похож на молодых служащих, которыми поутру кишит Манхэттен.

Представились: новичок, лицо которого было Эрвану отдаленно знакомо, оказался Жаком Сержантом. Эрван предложил ему присесть в углу. Подразумевалось: «И помалкивай».

– У меня кое-что новое с набережной, – начала Одри.

– На берегу?

– На Сене: речники получили показания одного водника, который видел «Зодиак», причаленный к набережной Гранз-Огюстен около четырех ночи.

Слово «Зодиак» напомнило о «Кэрвереке». В голове промелькнула абсурдная мысль: убийца приплыл из Бретани на собственном судне.

– Точное время известно?

– Нет. Парень просто заметил, что оно причалено носом к Берси.

– Номера?

– Нет. Его баржа шла в противоположную сторону.

– Какая модель?

– Одна из самых крупных на рынке. Их еще используют морские коммандос. Они их называют ETRACO.

– Знаю.

– Я уже выяснила: их около сотни в обращении.

– Возьми ребят из других групп, и прочешите список.

– Я так и думала…

Эрван повернулся к Тонфе:

– Что на вскрытии?

– Рибуаз все еще не закончил. Продолжают потрошить тело.

Значит, полицейский покинул свой пост, чтобы присутствовать на летучке, – совершенно незаконно.

– Что имеем на данный момент?

Великан достал свой блокнот:

– Семьдесят четыре гвоздя, двадцать два осколка: зеркала, бутылки, оконное стекло… и еще металлические фрагменты разной формы и происхождения.

– Мне говорили о волокнах, что это?

– Предположительно конский волос или рафия. Криминалисты уточнят.

– Что говорит Рибуаз: сколько времени требуется для нанесения подобных повреждений?

– Может, и немного, если у него есть пневмопистолет для гвоздей.

Использование такого инструмента не соответствовало духу священного жертвоприношения. Вместе с тем Эрван прикинул хронологию фактов: Анн похитили около восемнадцати часов, тело подкинули в четыре часа утра. Убийце оставалось около десяти часов, чтобы доставить жертву в надежное место, подвергнуть ее пыткам, изувечить, а потом отвезти практически туда, откуда он ее забрал.

– Ты отправил пробы криминалистам?

– Ну да, уже вторую порцию.

– Кто руководитель группы?

– Сирил Левантен.

Лучший из научников: хорошая новость.

– По ногтям и волосам по-прежнему ничего?

– К середине дня будем знать больше: Рибуаз вкалывает как заведенный.

Эрван повернулся к Сардинке:

– Анн Симони, что в соцсетях?

– Пока все стандартно. Но в ее компьютере одна папка под замком. Я уже попросил помочь двух ботанов из наших.

Он снова подумал о «Кэрвереке». Два расследования наступали друг другу на пятки: второе неотступно следовало за первым.

– Это все?

– Мы же разговаривали в три ночи.

– Посмотри, что у нее насчет политических пристрастий.

– Типа чего?

– Антиглобализм. Анархизм. Типа этой хрени.

– Я думал, она завязала.

– И все же поройся. И насчет секса тоже.

– Пока ее жесткий диск вполне кошерный, кроме той папки, к которой нет доступа. Ты думаешь о чем-то особенном?

– Садомазо.

В комнате раздались звуки механического пианино. Музыка из старого гангстерского фильма «Борсалино», с Аленом Делоном и Жан-Полем Бельмондо. Сардинка принялся ощупывать карманы, ища мобильник, потом выскочил за дверь, воркуя в трубку.

– Крипо, что дала расшифровка мобильника?

Лютнисту, казалось, было не по себе.

– Она несколько раз звонила одному и тому же человеку в последний день…

– Какой номер?

– Он защищен. Мы всю ночь…

– Какой номер?

– Номер твоего отца. Его личный мобильник.

– Не секрет, что они были знакомы.

– Но не объясняет, почему она звонила ему шесть раз за несколько часов.

– Я спрошу у него сам.

Он сообразил, что забыл спросить Старика об Анн Симони, пока они ехали в машине.

– Что на видео?

– Ничего нового. Девушка испарилась на мосту Арколь. Попробуем найти свидетелей.

– Это все?

– Это все.

Эрван хлопнул в ладоши – и чтобы избавиться от ощущения неловкости и из желания подбодрить свои войска, которые, несмотря на все их усердие, казалось, сбавили обороты.

– Одри, возьми на себя обыск у жертвы этим утром. Прихвати с собой Фавини: он там уже огляделся.

– Без проблем.

– Тонфа, возвращайся в институт на завершение вскрытия.

– А я?

Все головы повернулись на голос. Жак Сержант сидел с поднятой рукой. Как в школе. Не больше тридцати, жгучий брюнет, черты обычные, кроме выступающего носа с горбинкой – как у тукана, на лбу ранние залысины.

– Ты? – повторил Эрван. – Займись расшифровкой ее разговоров вместе с Крипо.

Молодой полицейский согласно кивнул: не особо увлекательно, но его приняли в команду, а это уже немало.

Эрван посмотрел на часы:

– Крипо, а сейчас отвези меня в аэропорт.

74

Пока эльзасец наспех наставлял Сержанта, Эрван зашел к себе в кабинет и собрал вещи. Нашел бутылку воды и опустошил ее одним духом. Горло было как перегретая духовка. Какое облегчение. И однако, он злился на себя за то, что поддался этой потребности, – он принципиально презирал людей, которые надувались водой до отказа. Видел в этом низкое удовлетворение еще более низкого инстинкта. Почти порок.

Куча вещей вызывала у Эрвана такого рода отвращение, совершенно абсурдное. В сущности, он часто действовал как религиозный фанатик, испытывая ненависть к собственной природе, все время на шаг от самобичевания. Проблема в том, что у него нет бога, к которому он мог бы обратиться.

Взгляд на часы: что там возится Крипо?

Воспользовавшись передышкой, он позвонил Левантену, координатору из криминалистического учета:

– Морван. Ты получил новые образцы?

– Я над ними работаю.

– А первые что-нибудь дали?

– Если бы ты сказал, что именно ищешь, мне было бы проще.

– Во-первых, происхождение и состав гвоздей, осколков и прочего. На данный момент это наша единственная связь с убийцей.

– Навскидку весь этот скобяной хлам можно подобрать на любой свалке.

– Ты работаешь не «навскидку» и приучил меня ждать от тебя большего. Сегодняшний убийца подражает другому, из семидесятых годов, который действовал в Заире.

– И что?

– Возможна связь с Африкой. Проанализируй состав металлов, стекла, ржавчины.

– При условии, что пришлете подмогу.

– У тебя будет все, что пожелаешь: когда ждать чего-то конкретного?

– У меня десятки образцов. Так что через два дня как минимум, и то в лучшем случае – если управление доплатит за срочность тем, кого…

Эрван больше не слушал. Все эти бумажные, бюджетные и временные проблемы только лишний раз выводили его из себя.

– Сделай по максимуму. Я хочу сегодня же знать, откуда эти чертовы гвозди.

– Ладно, шеф.

– Еще одно: Тонфа говорил тебе о слюне?

– Нет.

– Убийца, возможно, обсасывает гвозди до того, как воткнуть их в плоть.

– Если так, следы будет найти непросто. Еще раз повторяю, тело – сплошное месиво.

– Ты умеешь творить чудеса.

– Сперму тоже искать?

– Не сперму, а кровь. Среди прочих безумных ритуалов убийца мог полить жертву своей кровью, чтобы установить с ней… физическую связь.

– Это такое колдовство?

– Называй как хочешь, но постарайся найти образцы, группа которых не совпадает с группой Симони. Начни с области черепа.

– Да на одно изъятие образцов куча времени уйдет!

– Вызывай всю свою команду, бери из других лабораторий: мы горим.

– А если у убийцы и жертвы одна группа?

– Значит, мы в пролете. Ты получил образцы из Бретани?

Эрван запросил волосы и ногти, обнаруженные в брюшной полости Виссы.

– Частицы из Бреста совпадают с девицей с Гранз-Огюстен, тут сомнений нет. Не знаю, куда ты воткнешь этот цветочек, но букет получается еще тот.

Значит, новый Человек-гвоздь получил прядь и ногти Анн до убийства в «Кэрвереке». Когда? Как?

– Позвони, если будет что-то новое.

Вешая трубку, Эрван испытал прилив иррационального оптимизма: Левантен определит происхождение гвоздей или же выделит на теле Анн Симони следы крови, ДНК которой обнаружится в базе данных.

– Поехали?

Перед ним стоял Крипо, уже в пальто.

– Помчались, ты хочешь сказать.

Они скатились по лестницам управления. Эрван прижимал к себе портфель, набитый отчетами его команды, – большинство из них печатали быстрее, чем говорили, набивая протоколы на ноутбуке прямо в машине. Эта проза займет его на время полета до Бреста.

Возвращаться в Бретань ему хотелось не больше, чем отрезать себе руку.

75

Грегуар Морван выбрал прямой рейс. Всего восемь часов до Киншасы.

Устроившись в салоне первого класса в окружении чернокожих дипломатов и белых боссов, коп извертелся в кресле, молясь о сне, – он принял таблетку снотворного вдобавок ко всем своим транквилизаторам и теперь гадал, можно ли было их сочетать.

А главное – он беспокоился о своих. О старшем, на которого легло расследование не по силам. О младшем, оставшемся в руках взвинченных негров. О дочери, пустившейся в великий разрушительный поход против самой себя и семьи.

Он постарался успокоиться. Эрван лучший полицейский на его памяти – после него самого. Похитители Лоика и мизинцем не шевельнут без приказа Кабонго. Что до Гаэль, рано или поздно она уймется. А его задача – до тех пор защищать ее.

Чтобы отвлечься, он открыл ноутбук и перечитал мейл, который Лоик послал ему поздно ночью. Жан-Пьер Кло, геолог, разбился на вертолете два месяца назад. Читая между строк, он догадался о подозрениях сына. Не очень веря в заговор с целью поглощения «Колтано», Лоик склонялся скорее к вине кого-то из посвященных: сенсационное известие о новых месторождениях просочилось, и теперь один или несколько финансистов желали урвать кусок пирога. При таком сценарии осведомителями могли быть геологи. Но Морван в это не верил. Во-первых, он знал своих людей: настоящие профессионалы. Они выполнили задание и занялись чем-то другим. И потом, смерть Кло ничего не означала: работа в Африке сама по себе всегда связана с риском. Он созвонится с остальными и вытянет из них все. Морван проверил курс акций: поднялись еще на два пункта. Черт. Что он скажет Кабонго?

Мысли путались. Снотворное действовало. Он позаботился еще об одном: позвонил агентам из внутренней безопасности и велел им прибрать разгром, учиненный бамбулами у Лоика. Нельзя же впускать Милу и Лоренцо в квартиру с вышибленными дверями и окнами.

Старик закрыл компьютер и надел на глаза маску для сна. Если удастся отделаться от Кабонго за час или два, он сможет вернуться вечерним рейсом: тогда он будет в Париже завтра утром.

Человек-гвоздь мелькнул у него в голове. Он вспомнил, слово в слово, историю, которую преподнес Эрвану. Умелая смесь правды, лжи и недомолвок. Конечно, сын возобновит попытку. Но он должен держаться своей версии, не отступая ни на миллиметр, под страхом распахнуть двери ада.

В полусне к Морвану вернулось преследующее его наваждение: недавние события были плодом целенаправленной мести. Убийства на африканский манер, найденное на Сирлинге кольцо, выбор Анн Симони, атаки на «Колтано»… Кто за этим стоит?

Он проваливался в беспамятство, но еще цеплялся за видимость ясности.

И тогда они появились. Единственные женщины в его жизни.

Обнаженные, с обритыми черепами, они были закопаны или просто втиснуты в выемку в сухой земле. Они вопили, хотя их рты не издавали ни малейшего звука. Свастики на их лбах сочились черным гноем, который проникал в почву, удобряя ее.

Их тела, словно умащенные маслом, напоминали чувственные и в то же время отталкивающие перцы с фотографий Эдварда Уэстона. Кстати, у этих созданий не было ни рук, ни ног, но были крючки и корни.

Эти монстры не были его подругами, они были его матерями.

Им он обязан жизнью.

76

Дежавю. Три мушкетера ждали его, как и в первый раз, в кафетерии аэропорта. На них сегодня не было черных плащей, и они явно радовались, что снова его видят. Вместе выпили по кофе, прежде чем отправиться в психбольницу. Эрван многое должен был им рассказать, но сначала спросил о новостях, касающихся Ди Греко.

Самоубийство подтвердилось, но не было никаких новых данных о причастности адмирала к смерти Виссы. Никакого холодного оружия в его каюте не обнаружено. В компьютере никаких следов планов, связанных с экзекуцией. И никаких контактов с лейтенантом Горсом и Лисами. Ни малейшего доказательства, что адмирал и курсант виделись в пятницу ночью. Дело закрыто, связи с исчезновением копта не установлено. Расследование смерти Виссы продолжается, хотя на тормозах, следователя так и не назначили, а Мюриэль Дамас затребовала все материалы по делу – Верни не понимает зачем.

Выслушав рапорт, Эрван тут же выдал первую сенсационную новость: убийца из «Кэрверека» только что совершил новое преступление в центре Парижа.

– Как вы можете говорить с такой уверенностью? – удивился жандарм.

– Я вам привез краткий отчет, – сказал он, раздавая каждому по пачке страниц.

Крипо, с его обычной готовностью помочь, быстро набросал эти заметки. Военные прочли в молчании. Чтобы окончательно их добить, Эрван достал из портфеля фотографии тела Анн Симони.

– Почерк тот же – гвозди, осколки, зеркало, в том числе и изъятие органов. Не говоря об обритом черепе и анальном изнасиловании. Вскрытие еще продолжается.

Ле Ган, все такой же красный, взял один из снимков:

– Но нам все равно непонятно, что вы собираетесь делать в Институте Шарко.

Эрван убрал фотографии, перевел дыхание и вкратце описал связь с прошлым. История Человека-гвоздя. Его образ действий. Его перемещение в Бретань в двухтысячных годах. Желание имитатора нанести удар неподалеку от места его захоронения.

– А о том убийце, – вмешался Верни, – я хочу сказать, из Африки, вы что-нибудь знаете?

Эрвану пришлось вдаваться в детали, связанные с Лонтано. Хватило слов «колдовство», «круговорот энергии», «духи», чтобы их огорошить.

– Поехали? – заключил он, чтобы вывести их из ступора.

Он устроился спереди, на пассажирском месте. Аршамбо сел за руль, двое остальных забрались назад. Полное впечатление, будто заново смотрят знакомую пленку. Эрван подумал о родителях Виссы, но не решился спросить, как они.

К его возвращению Бретань приготовила роскошное зрелище: безоблачное небо, сияющее солнце, отчетливые, словно выписанные ветром, линии неровного рельефа. Черные скалы возвышались над долинами, покрытыми серой растительностью, напоминая остров Пасхи с его базальтовыми тотемами.

– Вы собрали сведения о Шарко?

– В наших краях, – ответил Верни, – все знают о спецбольнице. Ее называют «Клетка с монстрами».

– Так и есть?

– Нет. Просто специализированная тюрьма. Один блок для содержания, другой – для лечения. Они имеют дело с опасными пациентами, в частности с педофилами. Проводят химическую кастрацию.

– Это разрешено во Франции?

– Представления не имею. Но не думаю, чтобы на них жаловались.

– Вы предупредили, что мы приедем?

У жандарма вырвался смешок, что было на него не похоже.

– Я даже намекнул на обыск!

– Зачем?

– Ради уверенности, что они нам все покажут.

За ветровым стеклом пейзаж набирал краски. Ржавого цвета кусты выныривали из перламутрово-зеленых луж, цвел вереск и гортензии. Эрван затруднялся сказать, счастлив ли он вновь оказаться в этих местах. Бретань обладала мощью, которая тревожила и утомляла. Вдали, точно спина фантастического животного, вздымалось море. Его чешуйки терлись о падающий с неба свет. Он подумал о мощном, мерном дыхании. Спящая сила, готовая проснуться.

Эрван отвлекся, невольно возвращаясь к вчерашнему потрясению: его сестра, как ярмарочный уродец, с раздвинутыми ляжками на троне. Он уже не помнил, какие аргументы приводила Гаэль: диалектика ей давалась легче, чем сохранение душевного равновесия. Он вдруг вспомнил, что должен был попросить ее забрать детей из школы. Решил послать СМС, без всяких намеков на предыдущую ночь. Гаэль никогда не отказывалась посидеть с детьми Лоика. Удивительно, но она полагала, что выполнять такие поручения – часть ее долга.

Он поднял глаза: на дорожном указателе значился Локирек, на границе Финистера и Лазурного Берега. До клиники километра два. В этот момент его мобильник звякнул – СМС. Наверняка ответ Гаэль. Он опустил глаза.

Сообщение, которого он никак не ожидал: «Я проконсультировалась с адвокатом: поужинать можно. Сегодня вечером? Заедешь за мной в восемь вечера?» Она подписалась просто буквой «С».

77

На первый взгляд спецбольница имени Жан-Мартена Шарко не отличалась от тюрьмы строгого режима. Крепостная стена высотой в пять метров. На всех четырех углах вышки с прожекторами. Двойной ряд колючей проволоки, окружающий крепость на солидной дистанции. Здания располагались на голой лужайке, ближайшие деревья находились не менее чем в километре: видно и кто идет, и, главное, кто пытается бежать…

Небо уже подернулось облаками, но трепещущий свет пробивался то тут, то там, выхватывая обработанные поля, подлесок, скот. В полдень пласты тумана еще поднимались с плодоносных борозд, создавая ощущение, что земля дышит.

Первый пропускной пункт: через колючую проволоку. Под оградой заполненный водой ров. Удостоверения. Фотографии. Отпечатки пальцев. Ни «форд» с официальной надписью, ни форма никаких поблажек не обеспечили. Они проехали еще несколько сотен метров до самого здания и паркинга при нем.

Новая проверка. Оставив машину, они подошли к бронированной двери. «Клетка с монстрами»: название представлялось все менее забавным. После первого же тамбура им пришлось под внимательным взглядом охранников оставить оружие, как и все металлические предметы, мобильники, документы. И снова тот факт, что они полицейские или жандармы, не дал им ни малейших преимуществ. Эти сторожа имели дело с опасностью, превосходящей обычную преступность, – с безумием.

В окружении трех надзирателей они вступили во внутренний двор. Перемена декораций: свежеподстриженные лужайки, спортивные площадки, белые подновленные здания, французские и европейские флаги. Настоящий университетский кампус. Слева – компактный блок, который, скорее всего, и есть сама тюрьма: мало окон, снова вышки, ограды, наверняка все под током. Справа – строение, напоминающее стандартную больницу: красные кресты, «скорая помощь», на дорожках указатели направления к различным службам. На пороге курил медперсонал, руки в карманах, на ногах больничные сабо.

Немолодой мужчина бодрым шагом двинулся в сторону посетителей. Высокий, атлетически сложенный, явно за шестьдесят, но сияющая улыбка беззаботно сметала годы. Стиль, скорее свойственный молодежи из элитных учебных заведений, был немного странен для его возраста: блейзер с эмблемой, свободные льняные брюки, спортивные мокасины. Несмотря на седую шевелюру, он, казалось, только что выскочил с лекции в Оксфорде. В полном соответствии с обстановкой. Его рукопожатие подтверждало первое впечатление: энергия и радость жизни, бьющие через край.

– Профессор Жан-Луи Ласей, психиатр и невролог. Руковожу всей лавочкой!

Эрван не скрыл удивления:

– А я думал, что психиатры и неврологи враждуют.

Тот расхохотался:

– Журналистские выдумки! Вы же понимаете, душевные болезни настолько сложны, что каждому из нас приходится учиться сотрудничать, чтобы совмещать наши компетенции. Чем могу помочь?

Эрван представил коллег, потом в нескольких словах обрисовал причину их визита. Похоже, Ласей не удивился: как и все, он прочел утреннюю прессу и заметил сходство с почерком Тьерри Фарабо. Эрван не упомянул об убийстве Виссы. Он пришел собирать информацию, а не распространять ее.

– Давайте выпьем кофе! – воскликнул психиатр.

Эрван согласился без особого восторга: кофе стал чем-то вроде социальной болезни, ядом, призванным облегчить человеческие взаимоотношения, но оставляющим изжогу и привкус желчи во рту.

Пройдя несколько дверей и контрольных осмотров, они оказались в общем зале, стены которого выглядели так, будто были сделаны из пластика. Длинные столы со стульями из того же материала, на столах термосы и пластмассовые стаканчики. Ласей просто обязан выдать им нечто сенсационное – не для того Эрван тащился за шестьсот километров, чтобы очутиться в рабочей столовой торгового центра.

– К сожалению, не знаю, чем вам помочь, – начал врач. – Тьерри Фарабо скончался три года назад. В ноябре две тысячи девятого.

– Мы в курсе. Проблема в том, что убийцу, совершенно очевидно, вдохновляет безумие вашего бывшего пациента. История сорокалетней давности, о которой никто или почти никто даже не слышал.

– И что вы предполагаете?

Эрван не полностью проинформировал своих сподвижников, но ему нужно было завоевать доверие психиатра.

– Начнем с самого простого, – сказал он, разводя руками. – Фарабо мог воздействовать на другого заключенного, который впоследствии вышел на свободу.

– Здесь мы предпочитаем термин «пациент»… Нет, не сходится. Он жил один в камере. И редко выходил. И мы не позволяем «выходить на свободу», как вы выражаетесь, тем нашим постояльцам, которые могут представлять опасность.

– Вы поместили его в изоляцию?

– Вовсе нет. Он был одиночкой. Практически не поддерживал контактов с другими. За десять лет никто по-настоящему не проник в его тайну.

– Обслуживающий персонал?

– Не больше остальных.

– Кто был его лечащим психиатром?

– Ну… я сам.

– Он с вами разговаривал?

– Вынужден вас прервать: статья четвертая Кодекса врачебной этики…

Эрван расставил точки над «i»:

– Доктор, или вы даете свидетельские показания сейчас, и мы выигрываем драгоценное время, или я обращаюсь в Совет ассоциации, чтобы получить разрешение на отступление от закона, что освободит вас от соблюдения врачебной тайны. Любой без колебания разрешит выдать тайны исповеди мертвого убийцы, чтобы помочь остановить убийцу живого.

Ласей прочистил горло. Эрван делал успехи.

– Как в нескольких словах пересказать десять лет общения, анализа, лечения?

– Мне достаточно в общих чертах.

– Фарабо был «параноидальным шизофреником». Он страдал манией преследования. Был уверен, что в детстве на него навели порчу. Могущественные духи говорили с ним, угрожали, преследовали… Единственным его оружием было создание скульптур, способных его защитить… Создание минконди.

– На протяжении этих лет его состояние не изменилось?

– К сожалению, нет. Психиатрия иногда не в состоянии вылечить. Она стремится только облегчить.

– Мне говорили о новом методе лечения… В чем он состоит?

– Мы попытались использовать новые молекулы. Название ничего вам не скажет. Некоторые из них его успокаивали, другие помогали отличать реальность от бреда. Но результаты оказались неубедительны.

Верни, Ле Ган и Аршамбо принялись делать заметки.

– От чего он умер?

– От инсульта, во сне. Или от сердечного приступа, мы так и не узнали.

– Вскрытия не было?

– А зачем?

– Отмечались ли симптомы каких-либо физических заболеваний?

– Никаких, он был в прекрасной форме. Для всех его смерть стала неожиданностью.

– Он был агрессивен?

– Нет. Всегда спокойный. Даже очень кроткий.

– У него были какие-нибудь проблемы?

– Нет. Но не надо сбрасывать со счетов медикаменты, они действовали.

– У вас есть его портреты?

– Ни одного. Он отказывался фотографироваться. Африканские суеверия.

– А антропометрические данные в его больничной карте?

– У нас медицинские карты, а не полицейские досье.

– Но вы же получили материалы следствия?

– Семидесятых годов? Нет. Уже давно Фарабо был всего лишь пациентом, которого переводили из одной больницы в другую.

Поддавшись благоприятной для работы атмосфере зала, Эрван тоже достал свой блокнотик.

– К нему кто-нибудь приходил?

– Никогда. За десять лет ни одной просьбы о посещении.

– А правосудие им занималось?

– Нет. Ни один следователь не объявился. Все забыли о Фарабо. Его судьба была умереть в этих стенах.

Такой сочувственный тон разозлил Эрвана.

– Вы хоть знаете, что он сделал?

– Вы хотите сказать… в Лонтано? Только самые значимые факты.

– Вас это, похоже, не шокировало.

– Напрасно вы так думаете. Просто с годами я стал лучше понимать его безумие и полагаю, нам удалось, как бы сказать, его… обезвредить.

– Не понимаю.

– Фарабо жил в страхе перед духами. Он бы пожертвовал кем угодно, чтобы защититься. Но здесь эта одержимость была всего лишь одним из симптомов среди многих прочих. Он больше не был тем кровожадным зверем, какого вы себе представляете.

– Могу ли я посмотреть его больничную карту?

– Нет. Врачебная тайна.

– Мы, кажется, это уже обсудили.

Лицо психиатра замкнулось.

– Вот тут я не уступлю. Спрашивайте разрешения у кого угодно, возвращайтесь, когда его получите, но сейчас вам придется довольствоваться этой беседой. Мне кажется, я проявил достаточную готовность сотрудничать. Бесполезно настаивать.

– Вернемся к нашей теперешней проблеме: какой-то человек, убийца, взял за образец прошлое Человека-гвоздя, чтобы действовать сегодня. Представляется, что он в курсе всех подробностей его образа действий, и я думаю, он знал, что Фарабо был заключен именно здесь. Вы когда-нибудь замечали, что кто-то бродит вокруг лечебницы? Чье-то необычное присутствие?

– Никогда.

– Никаких информационных атак, взлома?

– Нет.

– Он получал письма?

– Тоже нет.

Эрван поднялся:

– Мы можем увидеть его камеру?

Брови профессора поползли вверх.

– А что вы надеетесь там обнаружить? Он умер три года назад!

– Она занята или нет?

– Не думаю. Мы заметили, что она оказывает некоторое… негативное воздействие на пациентов.

– Вы хотите сказать, там привидения?

Ласей улыбнулся:

– В такие ловушки мы не попадемся. Что бы вы ни думали, скажем лучше так: никто не забыл, что в двести тридцать четвертом номере обитал самый опасный из всех наших пациентов. Идемте.

78

Все внутреннее пространство спецбольницы было перегорожено, разделено, заблокировано. Невозможно и трех шагов сделать, не задействовав свой бейджик или не набрав шифр кодового замка. Решетки и бронированные перегородки следовали одна за другой. Ни одно окно не выходило наружу. Все было белым, гладким, без малейшей зацепки или шероховатости. Огромный холодильник, где каждая секция заперта на двойной поворот ключа.

Под потолком висели камеры видеонаблюдения. Охранники в стеклянных кабинах несли службу, и рядом с каждым – великолепная коллекция наручников и пластиковых стяжек. Ничего примечательного. За десять минут ходьбы они никого не встретили, за исключением одного или двух надзирателей в белых халатах. В коридорах ни малейшего шума. Еще меньше – за дверями.

Одно только не могло обмануть: запах. Смесь мочи и лекарств, напоминающая и тюрьму, и больницу.

Эрван подумал об отце: его место было в заведении такого рода. В качестве доказательства он вспомнил о том дне, когда Старик увез Мэгги и запер ее в семейном склепе на кладбище Монпарнас. Сторож освободил ее на следующее утро, дрожащую, потрясенную. Она отказалась подавать жалобу. Эрвану было всего пятнадцать – он ничего не мог поделать, но все-таки отправился на место преступления. И обнаружил, что склеп пуст: ни захоронения, ни предка. Ни следа Морванов-Коаткенов.

Они спустились на второй этаж, где располагались камеры – «комнаты», поправил его Ласей. В сущности, все было задумано так, чтобы заставить забыть, что это место заключения. Глазок в каждой двери был даже прикрыт матерчатой занавесочкой, охраняющей личную жизнь пациента.

– Вы государственное учреждение?

– Наполовину государственное, наполовину частное.

– Принимаете частные пожертвования?

– Некоторые – да.

Эрвану трудно было представить себе, какого рода меценаты могут поддерживать такие заведения. Заметив его недоумение, Ласей улыбнулся:

– Вы будете удивлены… У нас здесь содержатся педофилы. Семьи жертв дают нам деньги на исследования. Зло – это деформация, человеческая патология. Ничего удивительного, что те, кого это затронуло в первую очередь, родители жертв, считают своим долгом финансировать нашу работу в данной области.

Эрван перестал слушать. Его собственный генетический код не допускал, чтобы убийц и насильников рассматривали как больных, требующих ухода. Навстречу им попалось несколько пациентов, они брели медленно, покачиваясь, как неваляшки. Обритые черепа, выпученные глаза, бесформенные спортивные костюмы: вид у них был совершенно потусторонний. Никто за ними не присматривал, но они казались настолько слабыми, что ребенок мог бы свалить их простой подножкой. Они напоминали ему изъеденные термитами пни, готовые рассыпаться в труху от малейшего прикосновения.

Все остановились перед камерой. Ласей достал свой бейджик и отпер дверь, как сделал бы в гостинице:

– Вот.

Пустое пространство размером около семи квадратных метров. Ни электрической розетки, ни туалета. Стол прикручен к полу.

– Он ни разу не менял камеру?

– Ни разу.

Эрван приступил к осмотру помещения по системе Крипо, задерживаясь на углах, плинтусах, в поисках какой-нибудь детали, малейшего признака жизни.

– Что вы надеетесь найти? Граффити?

– Что-то вроде.

Ласей засмеялся:

– Вы не имеете представления о форме существования наших пациентов. Одежда, электроника, туалетные принадлежности – все под запретом. Тем более ручки, карандаши или нечто иное, что можно превратить в оружие. Они почти ни к чему не могут прикоснуться, когда бывают одни.

Встав на цыпочки, Эрван дотянулся до крошечного, расположенного почти под потолком окошка, выходящего на ограду из колючей проволоки.

– Он терпеть не мог этот вид, – подчеркнул Ласей, подходя ближе.

– Из-за ограды?

– Нет. Из-за рва с водой. Он говорил, что в таких местах духи и прячутся. Йомбе опасаются канав, луж, источников…

Эрван вспомнил, что Морван говорил ему о значении воды: Фарабо убивал в сезон дождей, в период миграции духов.

– Он не выходил?

– Редко. Он боялся заснуть у подножия дерева и превратиться в муравейник. Он жил в том, что африканцы называют «вторым миром».

Эрван глянул на часы – он зря теряет здесь время. Фарабо был полным психом. Ласей прав: во времена Лонтано он был устрашающим чудовищем, но превратился еще в одного безумца среди прочих, оглушенного медикаментами, пребывавшего в спячке до самой смерти.

Психиатр вроде бы догадался о его разочаровании:

– Идемте. Я вам кое-что покажу.

Новые коридоры. Они прошли через тамбур, ведущий в большой зал, заставленный столами, мольбертами, пюпитрами. Помещение было пустым – время обеда, – но там обнаружилась куча рисунков и художественных поделок, более или менее качественных, – некоторые пугали, другие казались сделанными неловким ребенком.

– Вы практикуете арт-терапию?

– Надо же их чем-то занять. – Он направился к металлической двери. – Здесь мы храним самые удачные работы, собираемся организовать выставку.

В узкой клетушке были сложены поделки из картона, бумаги, мягкой и податливой древесины бальзового дерева, все исключительно из легких и безопасных материалов. Эрван поднял глаза к полкам и остолбенел.

Около двадцати минконди – не выше тридцати сантиметров – выстроились в ряд: точно такие, как в коллекции отца, но забрызганные красным. Вместо гвоздей и осколков использовались ватные палочки и кусочки фольги.

– Фарабо делал такие по много штук в год. У него были ловкие пальцы, и он украшал их тем, что подворачивалось под руку.

Эрван внимательно вгляделся в статуэтки. Одна, утыканная кусочками бумаги, напоминала цветение колючего кустарника. Другая представляла собой голову, ощетинившуюся шипами, как кактус, и выраставшую из кучи листьев тропического вида. Стоящий человек с согнутыми коленями держал на плечах связку мотыг.

Ласей взял другую: яйцеобразная голова, узкие глаза дауна, рот в форме лезвия бритвы. Маленький язык, высунутый изо рта, придавал фигурке проказливый вид.

– Эта должна была сделать так, чтобы у его врагов язык вываливался изо рта. – Психиатр грустно улыбнулся. – В Шарко этот нконди казался особенно результативным: у большинства наших пациентов под действием таблеток рот приоткрыт и язык торчит наружу.

– Он боялся других пациентов?

– Считал, что все они колдуны. И ему следует защищаться от них… вот этими статуэтками.

Эрван подошел ближе и приметил одну, у которой было ожерелье из крошечных ракушек улиток.

– Согласно верованиям йомбе, – пояснил психиатр, – ракушки улиток символизируют роды, плодовитость. В тех редких случаях, когда он выбирался на воздух, Фарабо искал в саду останки животных. Одна из его скульптур содержит птичье яйцо, символ пронзительного глаза, другая – голову змеи, которая придает силу.

– А вы не знаете, он вкладывал в свои фетиши волосы или ногти?

Ласей улыбнулся, кивнув:

– Вы задали правильный вопрос. Да, Тьерри прятал пряди, обрезки волос других пациентов.

– А откуда он их брал?

– Как-то изворачивался. В душевых, ванной. Иногда он их даже выменивал у самих пациентов на сигареты или журналы.

– Вы когда-нибудь наблюдали за ним, пока он делал эти фигурки?

– Да, часто.

– Он обсасывал ватные палочки или обрывки бумаги, прежде чем воткнуть их?

– Да. Он утверждал, что это усиливает связь с фетишем.

– А красные пятна – это краска?

– Конечно.

– Он никогда не использовал собственную кровь?

Ласей снова улыбнулся, – казалось, он счастлив, что нашел, с кем поговорить:

– Однажды я его застал, да. И не стал мешать. Эти фигурки и власть, которую он им приписывал, были лучшей терапией.

Эрван подумал, что не так уж бесполезно потерял время в этой поездке. Определенным образом он приблизился к Фарабо, к его верованиям, к его безумию.

– Я могу их забрать?

– Вы мне их вернете?

– Без проблем, но только после завершения расследования, а возможно, даже после процесса, если он будет. В любом случае не скоро.

– Когда вы представились, ваша фамилия меня поразила. Вы не родственник тому человеку, который арестовал Фарабо в Заире?

– Он мой отец.

Психиатр развел руками и снова заулыбался:

– Тогда забирайте. Они останутся в семье.

79

– Гаэль, сколько лет уже я тебя наблюдаю? Десять, двенадцать?

– Пятнадцать лет. У меня никогда не было другого гинеколога.

– Пятнадцать лет. Тогда позволь мне попросить тебя подумать еще.

Она не ответила, только вцепилась в свою сумку от Фенди, как будто это был узел со всей ее жизнью. Польская иммигрантка на Эллис-Айленд.[114]

– Я уже подумала.

– Ты хорошо понимаешь, что речь идет о необратимой операции?

– Очень хорошо понимаю.

Врач в отчаянии воздел руки. Ей нравился доктор Бигно: она находила его забавным. Лысый, усатый, он носил халат с короткими рукавами, открывающий его на редкость волосатые руки, и ковбойские сапоги. Подростком она называла его Биговно.

– Могу я узнать, почему ты приняла такое решение?

– Чтобы покончить с этим.

– С чем? – воскликнул он. – Ты еще даже не начинала! Обычно ко мне обращаются с такой просьбой после одной или нескольких беременностей. А тут такое решение, вообще не имея ребенка…

Гаэль сидела на стуле очень прямо: Бигно все еще считал ее девчонкой, но она давно уже подумывала о стерилизации. А уж совсем по правде, иной перспективы она себе никогда и не мыслила.

– А сама операция долгая?

Гинеколог взял в руки картинку, изображающую женские гениталии.

– Не больше тридцати минут, и можно ограничиться местным наркозом, если тебя не смущает мысль, что ты будешь в сознании.

– Наоборот.

Он вздохнул, глядя на нее снизу вверх, с таким видом, будто хотел сказать: «Когда наконец ты кончишь хорохориться?» Он наставил указательный палец на рисунок – на запястье у него были часы «Ролекс», инкрустированные крошечными бриллиантами.

– Речь идет о том, чтобы прижечь окончания фаллопиевых труб, здесь и здесь. Таким образом, они будут полностью заделаны. Сперма и яйцеклетки не смогут войти в контакт. Никакого шанса оказаться оплодотворенной.

– Это в любом случае срабатывает?

– Процент успеха, то есть неудачи, превосходит девяносто процентов.

Он вдруг перегнулся через письменный стол и крепко сжал ладони Гаэль – ее тонкие пальцы в его волосатых лапах выглядели отталкивающе.

– Подумай еще. Это необратимо! Может, у тебя приступ хандры, или трудности с поиском нового друга, или…

Она убрала руки:

– Это не имеет никакого отношения к мужчинам.

– Ну, какое-то отношение все же имеет, верно? – улыбнулся он.

– Нет. Это решение касается только меня.

– Откуда взялась такая мысль?

– Я не желаю воспроизводиться.

– Почему?

– Чем анекдот короче, тем он лучше.

Он наставил на нее толстый палец, как рассерженный профессор:

– Думаешь, ты так и будешь вечно выезжать на своем доморощенном цинизме? Что всю жизнь будешь отбрехиваться репликами из телесериалов? Жизнь – это совсем другое, моя дорогая. Нужно принять свою долю ответственности, нужно брать на себя обязательства. Ты никогда не спрашивала себя, чего ради ты на земле? Что напишут на твоем надгробии?

Она не ответила. Себя она видела кончившей жизнь по старинке, в общей могиле, куда сбрасывают тела шлюх и прокаженных. Бигно вздохнул, почти хрюкнув, и протянул ей брошюру и формуляр, озаглавленный «Согласие на бессрочную хирургическую стерилизацию»:

– Даю тебе неделю, чтобы прочесть этот документ, а главное, чтобы подумать! Второго шанса не будет, Гаэль.

Она поднялась, избежала необходимости пожать ему руку и настояла, что заплатит за консультацию, – вначале он раздраженно отказался.

Выбравшись на улицу, Гаэль остановила такси. У нее оставалось не больше получаса, чтобы забрать детей из школы на улице Поль-Валери, в Шестнадцатом округе. Конец дня был полон горькой иронии. Добравшись до места, она огляделась: матери семейств, радостно ожидающие своих отпрысков.

Две сильно отличающиеся друг от друга группы: с одной стороны прогрессивные буржуазные дамы, решившие отдать своего ребенка «в общую школу», а с другой – консьержки и прочая прислуга, все по происхождению иностранки, которые жили в этом шикарном квартале, вот только как бы на отшибе – в комнатах для горничных или на первом этаже. Гаэль не принадлежала ни к одной из двух категорий. Она была моложе, красивей – и куда оригинальней. На ней были потертые джинсы, низкие сапоги от Джузеппе Занотти и военная парка с нашивками зеленых. На спине был вышит «Union Jack», британский флаг, словно напоминание о святой эпохе Свингующего Лондона.[115]

Она презирала этих матерей, приплясывающих от нетерпения у ворот. Но главное – она презирала саму себя. Она чувствовала себя неуместной в этом мире, приносящей несчастья. Вороной, которая только и может, что накаркать беду, сидя на своей ветке. Она подумала, что в двадцати метрах отсюда, на улице Лористон, во время Второй мировой располагалось гестапо, а чуть подальше, на улице Коперника, 3 октября 1980 года, в самый Шаббат, возле синагоги взорвали бомбу. И даже длинные глухие стены водохранилища в Пасси вблизи напоминали тюрьму или гигантскую могилу.

Наконец двери обеих школ открылись. Ей надо быть начеку: Мила, из подготовительного класса, должна выйти слева, а Лоренцо, из начальной школы, – справа. Невольно она надеялась на них, чтобы примириться с жизнью, чтобы вновь обрести веру в любовь и в будущее.

Когда она их увидела (конфеты и слойки с шоколадом она купила заранее), то поняла, что ее надежды напрасны. Пусть они завопили от радости и бросились ее обнимать, прижимаясь изо всех сил, это ничего не меняло. Ни их жизненная сила, ни свежесть никак не могли ей помочь.

Она держала в ладони две льдинки, пока сама горела в аду.

80

– Да что ж такое, мать твою, шевели задницей!

В жиже по колено, Морван узнавал Африку, настоящую, ту, которая липнет вам на башмаки и капает за шиворот. Он еще не отъехал от аэропорта Киншаса-Н’Джили и на три километра, как его такси завязло посреди скопища легковушек, грузовиков и прочих развалюх. «Завязло» не совсем правильное слово: вместо обычной дороги вдруг образовалась река. Под проливным дождем водители с досадой и смехом наблюдали, как их средства передвижения впадали в полную неподвижность.

– Если ты не вытащишь нас отсюда, – заорал Морван шоферу, – клянусь, я тебе врежу по заднице!

– Патрон, ничего не поделаешь…

Сколько раз он слышал эту фразу? С тем же припевом за кадром: «И какое мне до этого дело?» Черные не соприкасаются с реальностью. Между событиями и их сознанием существует некий зазор, перебой, который и вызывает самые странные реакции. Морван тысячи раз обламывал об этот припев зубы, кулаки, нервы и давно уже понял, что ничего тут изменить невозможно.

Он сунул горсть мелочи своему собеседнику, достал чемодан с заднего сиденья и дошлепал по грязи до насыпи, которая шла вдоль дороги. Если прибавить шагу, он вскоре выйдет на проезжую часть. Было 16:00: его рейс приземлился по расписанию, и он на мгновение поверил – жизнь ничему не учит, – что успеет вовремя на встречу, назначенную на пять вечера.

Несколько сот метров он тащился, опустив голову и ругаясь на чем свет стоит, но в конце концов поднял глаза и внезапно оценил открывшееся зрелище. Длинная вереница раздолбанных автобусов и кое-как починенных машин плавала в алой воде. Тысячи негров жестикулировали в грязи или терпеливо ждали, сидя на откосах с башмаками в руках, прикрываясь кто газетой, а кто и просто пластиковым тазом. Картина была дантовская или комическая – на выбор, а невероятность ее красок пьянила. Гроза, казалось, нагрела небо, как доменную печь, фиолетовые разводы и сиреневые линии проступали на темных тучах, как еще пылающие прожилки на черной магме. Внизу, насколько глаз хватало, расстилалась одноцветная пелена: бурая сепия с оттенком того красного, каким дразнят быков, поглотила все прочие краски.

Морван расхохотался. В глубине души он любил и этот дождь, и этот хаос: «Истинный порядок, приходящий на смену порядку ложному», как говорил Флобер. Мощь природы, в несколько секунд сметающей все искусственное благоустройство человека. Вопреки расхожему мнению, в Африке никто не стоит выше закона, потому что речь идет о законах природы. И воздух тут чище, чем, например, в Соединенных Штатах, где человек считает себя властелином. Потом проходит ураган Катрина, и все становится на свои места. А в Африке такая Катрина каждое утро, значит не стоит считать себя пупом земли…

Так он беседовал сам с собой, пока не заметил, что уже оставил позади пробку из кузовов и тины. Дорога опять пошла вверх, и поток плескался за спиной. Ему достаточно было поднять руку и остановить старенький внедорожник. Машина оказалась так заляпана грязью, что даже модель было невозможно определить.

– Куда, патрон?

– Я тебе покажу, – бросил он на лингала.

У негра вытянулось лицо, потому что на местном языке у фразы был и второй смысл: «Не вздумай шутки шутить». Он неохотно распахнул дверцу и решил поберечь слюну: этого пассажира не стоило грузить туристической дребеденью. Кстати, он и так был достаточно занят, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь ветровое стекло: алый дождь хлестал по машине с силой пескоструйного аппарата. Складывалось впечатление, что на капоте режут быка.

Киншаса была огромной: чередование широких проспектов, напоминавших о существовании некоего «плана», и крохотных кварталов, скучившихся, как термитники, и свидетельствующих, что на сегодня этот план забыт.

– К реке, – приказал Морван.

Они вырулили на бульвар Лумумбы. Держась за ручку (трясло их так, как если б они пробирались через дикие джунгли), Грегуар опять глянул на часы: семнадцать ноль-ноль. Здесь любые расписания мало чего стоили. Кабонго и сам опоздает. Но его обратный рейс отправляется в двадцать ноль-ноль, и он не хотел бы его пропустить. В Африке ни на что нельзя полагаться, даже на опоздание.

– Сверни на Народную и езжай до Морского вокзала.

Под ливнем недостроенные здания, жалкие крошечные рынки и грязные улочки, чередуясь, складывались в единую картину алых струй, промокших прохожих и пестрых лавчонок.

Наконец они приехали. Морван заплатил шоферу и побежал. Кабонго назначил ему встречу в ресторанчике на берегу реки, рядом с Гомбе, правительственным кварталом Киншасы.

Его милость были уже на месте: свидетельство тому три черных «мерседеса». Десяток телохранителей расхаживали под протекающим навесом. Наушники, стволы, быстрые взгляды – полное впечатление, что охраняли они лично Обаму. Но Морвана не проведешь: ни рации, ни оружие наверняка не действовали. А что до церберов, их дыхание уже пованивало пальмовым вином.

После двух личных досмотров его пропустили.

Бар-дансинг представлял собой открытый всем ветрам простой навес на нескольких столбах. В такую погоду там и крыс не было. Танцплощадка была пустой и трухлявой. Стулья свалены в углу. Звуковые колонки на возвышении укутаны в пластиковые мешки. Дождь барабанил по жестяной крыше, как град.

– Привет, Изидор.

– Привет, Грегуар.

Морван ткнул большим пальцем себе за спину, указывая на телохранителей:

– А вся эта армада обязательна?

– Леопард не ходит без своих пятен.

У Кабонго была мания: он кстати и некстати изъяснялся непонятными поговорками, чаще всего собственного сочинения.

– Как дела, мой генерал?

– Плохо, очччень плохо. И все из-за тебя!

Кабонго стоял у парапета, нависающего над рекой, затягиваясь сигаретой со светлым табаком, вставленной в мундштук. Среднего роста, с курчавыми седеющими волосами, Изидор Нтахва Кабонго носил абакост, предписанный в свое время Мобуту всем правительственным аппаратчикам: китель в стиле Мао и соответствующие мягкие брюки, что представляло собой альтернативу костюму с галстуком белых; собственно, и название «абакост» было сокращением лозунга «À bas le costume!» – «Долой костюм!». На сегодняшний день подобный наряд казался анахронизмом. Но для Кабонго он был своего рода посланием: хоть он и служил династии Кабила, но не забывал, что всем обязан Мобуту.

Его жизненный путь походил на путь Морвана. Стопроцентный луба (Кабонго – еще и название местности и поселения в Катанге), заирский интеллектуал сделал карьеру при Мобуту, а потом выжил при следующих правительствах: таким долголетием он был обязан своему знанию заирских недр. Дважды его назначали министром шахт, горной промышленности и геологии, а теперь он играл роль эксперта: именно он негласно следил за правильным управлением месторождениями Республики Конго. В этой области его никто не мог бы заменить.

Морван двинулся вперед и тут же остановился. Он забыл еще про одну причуду генерала: в качестве домашнего любимца африканец держал гиену. У него было много жен и еще больше детей (молва утверждала, что тридцать, не считая «шальных пуль»). Но ничто и никто не мог заменить в его сердце Цыпу, жуткую зверюгу, которую он повсюду таскал за собой. Нечто вроде неудачного черновика леопарда с асимметричными лапами и черной с проседью мордой. Она ковыляла вокруг хозяина, порыкивая в намордник; старая падаль наполовину ослепла, но всегда пребывала в готовности наброситься на вас.

– Я пришел с миром, – предупредил Морван. – Мы с тобой в одной лодке.

Кабонго засмеялся в облаке дыма:

– Ты прав, вот только ты гребешь, а я рулю.

Морван подошел к балюстраде. На ней выстроилась шеренга бутылок – Кабонго не стал его ждать с аперитивом. Несколько секунд Морван вдыхал влажный воздух. И речи не было, чтобы увидеть Браззавиль, столицу другого Конго, расположенный прямо напротив. Вода, земля и небо, казалось, вступили в тайный сговор под покровом тумана. Торгуют дождем и намывами…

– Я пришел поговорить с тобой о…

– Нет, – оборвал его чиновник, – говорить буду я, а ты будешь слушать. Садись.

Морван вытащил два стула из кучи в углу и поставил рядом с парапетом. Кабонго остался стоять: он привык доминировать, и точка. Взял очередную бутылку – триста тридцать граммов, «Примус», местное производство. Уверенным жестом сунул горлышко в ячейку металлического намордника гиены и сдернул зубчатую крышечку.

– Пей, – приказал он Морвану.

Грегуар взял пиво, не сводя глаз с Цыпы. В голове мелькнул забытый факт: у самок гиены клитор такой же большой, как пенис самца. На такое не встанет и у самого лихого эротомана в стае.

– В середине августа было куплено девять тысяч акций «Колтано», – провозгласил Кабонго тоном телеведущего. – В начале сентября – двенадцать тысяч. В минувший понедельник – семнадцать тысяч. Всего около сорока тысяч акций перешли в новые руки. И мы не знаем ни в чьи именно, ни почему.

Морван отпил теплой жидкости. Его удивила точность цифр. Его сын, чьей профессией это было, так и не сумел добыть ни крохи информации.

– Ты можешь мне объяснить? – спросил негр голосом Айзека Хейза.

– Нет.

– Ты в этом замешан?

– Нет.

– Ты, случайно, не пытаешься нас наколоть?

– Клянусь, что нет.

– Потому что со всем этим ты получаешь блокирующее меньшинство и можешь делать погоду в нашей прекрасной провинции.

– Говорю же, я тут ни при чем!

– А твои люксембургские друзья?

– Я проверю, но уверен, они даже не в курсе. Какой нам смысл что-то менять? Вы у себя хозяева, и несколько пакетов акций расклад не изменят.

Генерал медленно кивнул, соглашаясь:

– Если это не ты, докажи.

– Я найду тех, кто купил.

Морван попытался отпить еще глоток, но категорически не смог. У него даже вырвалась отрыжка, которую он попытался замаскировать под приступ кашля.

– Что, пиво плохое?

– Отличное.

– Считаешь, что у тебя слишком белая задница, чтобы сидеть за нашим столом?

– После всего, что я сделал для Конго?

Кабонго не ответил. В действительности конголезское правительство очень дорожило «Колтано» – пусть даже компания платила меньшие налоги, чем другие. Благодаря географическому положению ей не грозили грабители и прочие милиции с Востока. Это было одно из редких поступлений от колтана, которое добиралось до государственной казны.

Другой парадокс заключался в том, что Морван, белый, лучше знал эти беспокойные районы (Северная Катанга не была безмятежным эльдорадо), чем большинство высокопоставленных чинов в Киншасе. Другими словами, он был нужен.

В результате Кабонго ответил, сильно кривя душой:

– Вот в чем твоя проблема, патрон: ты уверен, что Конго тебе обязано. А все совсем наоборот! Это добрый старый Заир покрывал все твои вымогательства, когда…

– Знаю, знаю… Вернемся к «Колтано». Ты вроде хорошо информирован. Может, знаешь, через кого действуют покупатели?

– Один трейдер по имени Серано.

– Как ты узнал?

– А ты что себе думаешь? Что мы целыми днями только трахаемся и бананы жрем?

Именно так Морван и думал, но напустил на себя оскорбленный вид.

– Найди этих говнюков, Морван.

– Я возьмусь за дело только при одном условии.

Гиена оскалила зубы. Кабонго ругнулся.

– Сегодня же освободи моего сына.

– Это его работа, и он облажался, так-то вот.

– У него проблемы… личного порядка.

– Знаю я его проблемы и твои тоже. Найди приобретателей, Морван, и заставь их продать.

– А кто купит?

– А мы и купим: сейчас самое время сменить расстановку сил внутри «Колтано».

С этой историей они его по миру пустят. Или спланированное наступление подтвердится, и его выставят вон. Или генералы выкупят эти акции, и тогда у них будет блокирующее меньшинство, а подарков от них ждать не приходится.

– Вы должны отпустить Лоика. Он единственный, кто может помочь мне в расследовании. Он…

Гиена подобралась поближе и крутилась вокруг его ног.

– Ты нравишься Цыпочке! – гоготнул Кабонго.

Полицейский отпихнул ее ногой:

– Это потому, что от меня несет смертью. Освободи моего сына.

– Не спеши, у нас еще одна проблема.

– Какая?

– История с покупкой акций – это как раз то самое дерево, за которым леса не видать.

– Не понимаю.

– Вот настоящий вопрос: с чего бы все сегодня так захотели «Колтано»?

Он не был удивлен замечанием: черные тоже умели сложить два плюс два.

– Представления не имею.

– А может, те люди знают что-то, чего не знаю я. Может, есть причины так заинтересоваться нашей доброй старой компанией.

– Вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ну, например, новые месторождения.

Морван встал. Цыпа заворчала.

– Ты на что намекаешь? – возмутился он. – Что я скрываю от тебя информацию?

– Знаешь, как у нас говорят? «У всего один конец, кроме банана, у которого их два».

– Хватит разговаривать, как в мультиках!

– Если ты решил поставить нас раком, дерьмо польется рекой, Морван.

Пришел момент сменить тон:

– Отстань от моего сына, и я принесу тебе покупателей на блюдечке! А если нет, клянусь, я уложу твоих парней, и этого козла Мабиалу в первую очередь!

– Успокойся. Освобожу я Лоика, да, ведь мы с тобой как братья.

– Вот и ладно.

– А еще потому, что ты отстегнешь мне бабла.

– Какого бабла?

– Я хочу комиссионные от эксплуатации новых месторождений.

– Да нет никаких новых месторождений!

Цыпа опять хихикнула: она была голосом своего хозяина, в самом прямом смысле.

– Не вынуждай меня копаться в твоих делишках, Морван. Не вынуждай меня выяснять, что ты там затеваешь с тутси, мау-мау или прочими… Сделаем все по-умному. Потихоньку и за спиной этого сраного ублюдка…

Ходила куча слухов о Жозефе Кабиле, согласно которым он не был сыном Лорана-Дезире. Утверждали даже, что по происхождению он тутси. Больше всего удивляло Морвана вовсе не вероломство Кабонго, а потрясающий принцип, царящий в Африке: коррупция была единственным, на что всегда можно положиться.

Он сдался и протянул руку:

– Буду держать тебя в курсе.

– Твоего сына освободят сегодня вечером, – заверил Кабонго, отвечая на рукопожатие.

Конец обедни. Дело сделано.

– Погоди, – бросил генерал, поворачиваясь.

В своем подобии китайского костюма, он подошел к полуразвалившемуся холодильнику. Открыл его и вернулся с тарелкой коса-коса, больших креветок с черным панцирем, и плошкой соуса пили-пили.

Закуски поданы. Морван бросил взгляд на часы: восемнадцать пятнадцать. Если хоть немного повезет, он может быстренько покончить с пикником и успеть на рейс.

Кабонго хрустнул креветкой и захохотал. Его сиреневые десны предстали во всей красе.

– Мабиала… Черный Кхмер… Еще один черный мудак!

Старый полицейский сделал вид, что тоже смеется, беря козявку с картонной тарелки. Гиена почуяла запах пищи и закрутилась вокруг собственной оси, пытаясь угадать, от кого можно ждать подачки.

– Дай ты ей креветку, – велел Кабонго. – В Африке всегда нужно делиииться! А то дело, ну, новые залежи, оно для тебя большое слишком, да. Как говорят у нас: «Кто глотает целый кокос, очень верит в свой анус!»

81

– У Рибуаза есть новости. – Голос Тонфа, очень возбужденный. – Частицы ногтей и пряди волос в центре надчревной области. Не очень знаю, что это, но…

– Приступили к анализу ДНК?

– Уже делают.

– Когда будут результаты?

– Левантен сказал, где-то через час. А потом еще надо будет проверить их по банку данных и…

18:30. Эрван только что приземлился. Самолет опоздал. Он пытался связаться со своей командой, но никто не отвечал. Еще одна ошибка: в первые, решающие часы расследования он впустую потратил целый день, просто чтобы посетить сумасшедший дом и забрать бумажные фигурки, – их мог бы в двадцать четыре часа доставить любой жандарм.

Он вышел из аэровокзала, держа телефон возле уха. Сумка висела у него на ремне, и лямка мешала дышать. Болело все: и недавние раны, и застарелая травма спины, и скрипящие зубы. Он попробовал привести в порядок мысли, как разглаживают скомканные листки тыльной стороны ладони.

– Другие результаты есть?

– Левантен проверяет гвозди. Говорит, что у каждого металла своя подпись и эта подпись уточняется ржавчиной.

– И что?

– У них есть что-то вроде каталога… Гвозди, использованные убийцей, состоят из сплава, в котором наличествуют многие элементы, специфические для Конго.

Эрван растолкал путешественников в очереди на такси и сунул свою карточку под нос первого шофера:

– Набережная Орфевр, тридцать шесть.

Адрес не требовал комментариев.

– Они оттуда? – спросил он, забираясь в машину.

– Вроде да. Но объяснения Левантена такие сбивчивые и…

Тонфа был мускулами команды, сильным звеном в случае потасовки. К сожалению, в самом Угро потасовок не бывает. Зато мозгами ворочать приходится двадцать четыре часа из двадцати четырех…

– Ничего поточнее нет?

– Левантен начал и другие анализы. На гвоздях есть частицы, которые он может идентифицировать. Благодаря им он сможет сказать, пользовались ли нашими гвоздями, чтобы построить дом, сколотить ящик для станков или для фруктов… Он даже биологов привлек.

– Биологов?

– Микроорганизмы смогут нам сказать, путешествовали они по воздуху или морем. Соль, например, или планктон, в случае, если это было грузовое судно…

Гвозди действительно помогут выяснить массу вещей. В очередной раз совет отца – придерживаться конкретных деталей – оказался правильным. Такси двигалось быстро. А вот в противоположную сторону выстроилась обычная пробка из уезжающих на выходные.

– Когда получим результаты?

– Ночью.

– Ты где?

– В конторе.

Значит, Тонфа опять прогуливал свою повинность на вскрытии.

– Я еду.

Эрван нажал «отбой» и перезвонил Одри:

– Это я. Что обыск?

– Ничего особенного. Обычная квартира молодой девушки. Наполовину серьезной, наполовину мятежной. Вот только мы нашли странные наряды.

– Что ты хочешь сказать?

– Ну, не знаю: оранжевые халаты, медицинские маски, шланги и ремни… Похоже на костюмы из фильма ужасов.

Эрван припрятал эту деталь в уголке сознания.

– А «Зодиаки»?

– Продолжают проверять ETRACO в Иль-де-Франс: их там немало. Я взяла с собой Сержанта. Он обзванивает управления портами и владельцев. Пока ничего.

– А речная? Какие у них соображения по поводу убийцы?

– Профессионал. Он пришвартовался, перетащил тело – в весе пера: в ней было всего сорок пять кило – и отбыл, как и приплыл. Почти военный маневр.

– Кроме моряка, есть другие свидетели?

– Полно, но все мимо кассы. Спасибо прессе. Все что-то видели. Каждый убил Анн Симони. Я посадила специальную телефонистку, чтобы все это фильтровать.

– Я скоро буду на месте. Уточним все при встрече.

– Много времени не потребуется.

У Орлеанских ворот движение вдруг застопорилось. Эрван хотел было приказать шоферу включить сирену, но вспомнил, что он в такси.

Оставался Сардинка. Тут уж точно можно сказать: Эрван вытягивал свою сеть.

– Прослушивание разговоров кое-что дало: Анн Симони сохранила связи с довольно подозрительными кругами.

– Какого типа?

– Сейчас составляем список: трущобники, наркоманы, дилеры, бывшие заключенные.

– Адреса установили?

– Нет еще, большинство из них сквоттеры, ребята без легального места жительства.

– Поищи в этом направлении. Нюхом чую, там что-то есть.

– Не нанюхайся лишнего.

Эрван послал его, отдавая дань полицейской культуре общения.

– А мой отец?

– Судя по тому, что мы нарыли, никакой постоянной связи. Обедали время от времени, и баста. Но мы по-прежнему не знаем, почему девчонка звонила ему во вторник шесть раз. Ты его не спросил?

Эрван подумал о Старике, который сейчас, наверно, плавал по грязи в Конго.

– Он в отъезде. Завтра обязательно спрошу.

Проспект Мэн был забит. Может, остановиться в нескольких кварталах у Центрального комиссариата? Реквизировать машину – и вперед с сиреной? Нет, объясняться еще дольше.

– Одну секунду… – Он обратился к водителю. – Может, обгоните, наконец?

– А как, хотелось бы знать? Мне права дороги.

Эрван просунул свою карточку между двумя подголовниками:

– Если хочешь их сохранить, жми на педаль и не спи. Уж постарайся.

Ворча, мужик выехал на осевую, развернулся и рванул в обратную сторону – как ни странно, теперь в этом направлении машины шли свободно.

Эрван связался с Фавини:

– Ты в отделе?

– Собирался отправиться в дикие степи.

– Дождись меня. Я буду через пять минут.

– Держи карман! – ухмыльнулся шофер.

Эрван повесил трубку. Сейчас они ехали по улице Вожирар, но по-прежнему медленно.

– Езжайте на красный.

– Но…

– Я не буду повторять, черт!

Водитель пересек улицу Ренн под гудки со всех сторон. Эрван набрал номер Крипо – в таком темпе его ребятам и докладывать будет нечего, когда он доедет.

– Тут у меня кое-что интересное, хоть вроде и сбоку припеку, – заметил эльзасец.

– Что?

– Помнишь, я тебе о скульпторе говорил, Лартиге, лидере группы любителей «беспредела»?

– Смутно.

– Я проверял по нету и напал на его скульптуры. Советую зайти посмотреть.

– По чему?

– Я тебе ссылку прислал по Интернету, ты…

– Я сейчас в машине, расскажи сам.

– Это гигантские версии фетишей, о которых ты говорил.

– Минконди?

– Точно. Огромные такие фигуры, утыканные гвоздями и осколками. Ужасающие творения, которые продаются на вес золота.

Эрван не верил в прямую связь, вроде «Скульптор перешел на человеческую плоть», но это подтверждало ту цепочку, которая у него интуитивно сложилась: «беспределы», сообщество садомазо, Человек-гвоздь, теперешние убийства…

– Распечатай мне фотографии, я еду в контору. А о самом Лартиге ты что нашел?

– Он объявился в восьмидесятых годах, отучившись в Париже и в Риме. Не стал примыкать ни к одному из тогдашних течений вроде «Свободного фигуративного искусства», «Трансавангарда» и прочего, и целиком посвятил себя жесткой, грубой скульптуре, основанной на африканском искусстве. Этакий одинокий волк.

– В картотеке числится?

– На него даже ни одного протокола не заведено. С двадцати пяти лет зарабатывает состояния. Мастерские в Париже, Риме, Нью-Йорке. Громкие выставки. Живет на широкую ногу, но богемно. Типа ездит на велосипеде, пока личный шофер наводит блеск на «ягуар».

– А на «беспределах» неприятностей с полицией никогда не было?

– Они вроде слишком далеко не заходили, а без доказательств противного, хлестать себя по заднице у нас не возбраняется. А у тебя, как Шарко?

– Остывший след. Я тебе расскажу.

Когда машина вырулила наконец на набережную Орфевр, Эрван посмотрел на часы: 19:10. Общее совещание, и все снова отправятся на ночную пахоту… кроме него.

У него в половине девятого встреча с Софией в «Миммо», маленьком итальянском ресторанчике на улице Бланш. Не можешь сделать богато, сделай просто.

82

Он поднимался по лестницам управления, когда к нему кинулась молодая женщина: секретарша Фитусси, начальника бригады уголовного розыска.

– Он хочет срочно вас видеть, – прошептала она. – Прямо сейчас!

– Я могу хоть вещи оставить в кабинете, а?

– Нет. Вещи подождут. Он в бешенстве.

Эрван как раз дошел до этажа, где располагался дивизионный. В полусвете лестничной площадки вид у девушки был панический.

– Ведите.

Кабинет хозяина, самый большой в бригаде, знавал легендарных полицейских, но на Эрвана это особого впечатления не производило: независимо от обстановки, Фитусси был и оставался мудаком. Толстяк, сделавший карьеру за счет политических связей и повсюду видевший заговоры.

– Где вас носило, мать вашу?

– Ездил в Бретань. Поиск фактов в интересах истины.

– Не время языком мести: зачем ездили?

– Убийца Анн Симони подражает преступнику, содержавшемуся в спецбольнице в Финистере. Я должен был проверить эту сторону дела.

– И что?

– И ничего. Он умер три года назад. Никаких контактов с другими пациентами. В последнее время из заведения никто не сбегал и они сами никого не выпускали.

Фитусси встал и засунул руки в карманы. Размер его брюха невольно наводил на размышления: какой организм способен деформироваться до такой степени?

– Меня вызывают в прокуратуру. Сам префект. Меня вызывает Вальс. А вы себе катаетесь в Бретань? Мне сказали, что есть связь с дедовщиной, это правда?

– По всей видимости. Висса Савири, курсант школы пилотов, был убит таким же образом. Но состояние тела, в которое попал снаряд, не дает оснований для уверенных выводов. Единственное, что мы знаем точно: убийца оставил в брюшной полости пилота ногти и волосы жертвы с набережной.

– Это отвратительно.

– Нет, религиозно.

– Что?

– Не обращайте внимания.

– Нечего передо мной хвост распускать, Морван! Эти штучки могут нас вывести на убийцу?

– Нет. Но судебный медик снова нашел их в теле Анн Симони. Они могут вывести нас на следующую жертву.

Фитусси подошел к окну. Самый красивый вид из здания управления: широким планом Сена, набережные, дома восемнадцатого века. К несчастью, сейчас это зрелище напоминало скорее о вчерашнем трупе.

– Что еще?

– Не так уж много. Наш клиент не оставляет никаких следов. Производятся анализы гвоздей и осколков. Предположительно, они из Африки. Ждем и других результатов: острия, возможно, скрепляли ящики с органическими веществами или…

Толстый комиссар резко повернулся к Эрвану. На нем по-прежнему были очки «Рэй-Бан» – на этот раз с диоптриями, – которые придавали ему вид мафиозного подрядчика с Лазурного Берега.

– Кажется, вы не понимаете, Морван: у нас нет времени возиться с мушиными какашками. Такая въедливость хороша только для телесериалов. А чего-нибудь поконкретнее у вас нет? Свидетельских показаний? Подозреваемых? Тут земля под ногами горит, мать вашу!

– Репортажи вызвали кучу звонков, но все пустое. Или психи, или помощники самозваные, ничего полезного.

– Ну и дерьмо…

Фитусси забегал по кабинету, как разжиревший медведь по слишком большой клетке. Эрван физически чувствовал, как утекают секунды. Он торопился к своим людям.

– Послушайте, – сблефовал он, чтобы побыстрее отделаться, – я вам обещаю результаты завтра утром.

– Очень надеюсь. Я должен что-то сказать прессе.

Эрван решил выдать полный набор благоглупостей:

– Состав группы увеличили: над делом теперь работают больше десяти человек. Научная лаборатория перешла на сверхурочный режим. Прошлое и окружение Анн Симони изучены и…

– С этой стороны никаких проблем нет?

– Какого рода проблем?

– Вы и сами знаете…

Он понял намек:

– Мой отец поддержал просьбу жертвы о досрочном освобождении и помог ей с реадаптацией, вот и все.

Фитусси посмотрел на него исподлобья, взгляд скользнул между оправой и бровями.

– Грегуар дал мне понять, что это дело, возможно, связано с расследованием, которое он вел в прошлом.

– Совершенно верно. Именно он арестовал преступника, которому подражает наш убийца.

– Того, которого содержали в Бретани?

– Да, Человек-гвоздь. Отец поймал его в самом начале своей карьеры, в семьдесят первом, в Заире.

Комиссар потер ладонью лоб, словно хотел одним махом сбросить весь груз неприятностей, который давил ему на мозги.

– Я в курсе той истории. Господи, это ж…

– Извините.

Мобильник Эрвана тренькнул. Эсэмэска. Не важно от кого: это звуковой сигнал его команды.

Сообщение было от Крипо: «Приходи. Срочно».

83

В машине, с ревущей сиреной мчащейся в направлении Двенадцатого округа, Эрван прочел первые сведения о Людовике Перно. Загадочные ногти и волосы заговорили: они принадлежали политическому экстремисту тридцати двух лет, дважды судимому, чьи генетические отпечатки хранились в базе.

Пока что информация о Перно была разрозненной и противоречивой. Крайне правый активист. Приговорен к одному году тюрьмы условно и к двум годам испытательного срока за участие в нападении на четырех студентов-гошистов в две тысячи втором в университетском кампусе Нантера. Затем, в следующем году, к трем годам реального срока за насилие, повлекшее непредумышленную смерть, по отношению к активистам Лиги защиты евреев и молодежной сионистской организации «Бейтар» во время произраильской демонстрации. После досрочного освобождения славный парень появляется вновь в две тысячи шестом во Французской Гвиане, во время сорвавшегося захвата заложников в аэропорту Кайенны креольскими бойцами. На этот раз по правильную сторону баррикад, если можно так выразиться: он был одним из десантников, раненных в ходе операции. Потом новое исчезновение. На сегодняшний день живет в Париже, по адресу: улица де ля Вут, сорок пять, недалеко от Венсенских ворот, без работы и без определенных доходов, не считая военной пенсии по инвалидности. Машины нет. Телефона нет. Никакого счета в банке и ни одной кредитки.

Вот человек, частицы которого были обнаружены в трупе Анн Симони. Эрван был почти уверен, что парень уже мертв, и не знал, что об этом думать. С какой стати срывать зло именно на нем?

Когда он проезжал ворота Берси, пришло еще одно сообщение от Крипо, оставшегося в управлении, – скорее, еще одно ядро, упавшее на их территорию. Фотопортрет подтверждал первое впечатление от Перно: профашистский молодчик с набором готовых клише. Жесткие, невыразительные черты лица, прямолинейные, как план атаки. Из тех типов, которые в будни одеваются в хаки, а по воскресеньям – в камуфляж.

Для проведения операции Эрван вызвал поддержку в лице Томази и его парней из бригады оперативного вмешательства. Он не питал к ним симпатий, но они были хорошо подготовлены к операциям по захвату. Возможно, Перно еще жив и замешан в убийствах совсем с другой стороны. Да и его жизнеописание располагало к осторожности. По сведениям Крипо, у него есть членская карточка Французской федерации стрельбы и как минимум пять видов огнестрельного оружия.

Они добрались до бульвара Суль и тут обнаружили, что улица де ля Вут односторонняя, – их GPS отказались работать. Они вернулись обратно, сделали огромный круг – и только для того, чтобы на другом конце магистрали уткнуться в очередной кирпич. Ну и дерьмо.

И речи быть не могло, чтобы включить сирену или двинуться против движения. После кучи маневров и переругивания по рации они проехали по бульвару Суль до перехода де ля Вут – простой лестницы, которая выходила на улицу того же названия.

Vamos. Пешком, в штатском, они спустились по лестнице.

Темнело. Тротуары были пусты. Универсальная отмычка. Эрван пропустил вперед членов команды с ощущением спокойной уверенности: Тонфа-крепыш, Сардинка – отменный стрелок, Одри – настоящая сандинистка…

Никакого консьержа, только список жильцов в рамке под стеклом, и первым номером – Людовик Перно, третий этаж, слева. Подкрепление из бригады оперативного вмешательства нашло второй вход – из внутреннего двора. Переговоры вполголоса в воняющем плесенью, мастикой и помойкой темном вестибюле.

– Томази, ты…

– Никаких имен во время операции.

Эрван вздохнул:

– Я поднимаюсь со своей командой, ты отвечаешь за первый этаж, окна во внутренний двор и крышу.

Томази не любил, когда ему отдавали приказы, но вроде не возражал против этого плана – в любом случае несложного. Не говоря ни слова, он протянул наушник Эрвану, тот с трудом закрепил его.

– Мы на одной частоте, – прошептал ковбой.

Розовый и выбритый, как молочный поросенок, он куда больше походил на пилотов из «Кэрверека», чем на сыскарей, населяющих Угро.

– Я скажу вам, когда мы окажемся наверху, – ответил Эрван, прислушиваясь к эху собственного голоса в коридоре.

Все вытащили оружие, и шорох отрываемой липучки прозвучал слишком громко в пустом вестибюле. Оперативники двинулись во двор, Эрван и его люди – к лестничной клетке, стараясь двигаться легче перышка.

На площадке третьего этажа он занял место во главе группы. Свет не зажигали. Половые доски ужасно скрипели. В темноте слева вырисовывались две двери.

Эрван включил фонарик, и ему показалось, что лампочка загорелась от его собственной энергии. Он весь кипел, сердце бухало, как гонг. В луче он прочел над звонком незнакомое имя. На другой двери имени не было вовсе. Он прислушался: ни малейшего шума. Он сделал всем понятный жест, адресованный его команде, и отступил, чтобы пробормотать в наушник:

– Мы на месте. Как вы?

– Мы о’кей. Есть движение внутри?

– Ни черта. Стучим.

Эрван подошел, сместившись направо, чтобы не попасть на линию огня. Он чувствовал, как пот стекает по пальцам на рукоятку пистолета.

– Полиция! – закричал он, постучав. – Открывайте!

Никакого ответа. Он скорее ожидал, что распахнутся другие двери, как бывало всякий раз. Знаком он велел Тонфа действовать, тот подошел со специальной кувалдой в руках. Первый удар: замок выдержал. Второй, потом еще один – дверная рама была бронированной.

При каждом ударе перед глазами Эрвана вставал список разрешений, выданных префектурой Перно: два ружья двадцать второго калибра, длинноствольных, помповое ружье «ремингтон» двенадцатого калибра, автоматический девятимиллиметровый пистолет «глок», шестизарядный револьвер «смит-вессон-357 магнум»…

Наконец дверь слетела с петель, рухнув внутрь. Металлическая арматура разом вылетела из пазов, едва не покалечив Тонфа, которого по инерции пронесло вперед. Эрван отодвинул его плечом и прыгнул, рефлекторно занимая позицию для стрельбы:

– ПОЛИЦИЯ! ПО…

Он так и не закончил предупредительный выкрик. Стены однокомнатной квартирки были покрыты кровью. Линии, узоры, пятна, напоминающие божества йомбе. Маски с очень примитивными чертами. Дротики в форме пениса. Полумесяцы в виде змей.

В свое время эта комната была прибежищем головореза, помешанного на оружии; он был из крайне правых, да и других мерзостей за ним числилось немало, вроде диких избиений футбольных фанатов – статьи, пришпиленные на стенах, были тому свидетельством. А теперь она представляла поле сражения, где все было перевернуто, разбросано в разные стороны, – и поле резни. Все было настолько залито кровью, что пол напоминал поддон на бойне. Тяжелый, металлический запах гемоглобина уже начал заполнять пространство. Жертвоприношение Людовика Перно произошло менее двенадцати часов назад.

Не говоря ни слова, они продвинулись внутрь, инстинктивно образовав, как учили в школе полиции, зигзаг, острием которого был Эрван с пистолетом в руке. В его ухе раздался голос:

– Где вы есть, мать вашу?

– Все чисто. Ничего живого здесь нет.

– И как там?

– Можете зайти глянуть.

В центре (кровать подняли и прислонили к стене) тело Людовика Перно, посаженное на корточки в заскорузлую от засохшей крови круглую плетеную корзину около метра высотой. Снаружи видна была только голова, ощетинившаяся гроздьями гвоздей, которые прорастали сквозь лоб, щеку и подбородок. Несмотря на все полученные повреждения, узнать десантника было можно – с обритым черепом и распахнутым в крике агонии ртом. Осколки зеркала, вставленные в глазные орбиты, завершали картину. Где бы он сейчас ни пребывал, Перно отныне мог видеть мир духов.

Полицейские обошли тело. Из корзины торчали какие-то черноватые ошметки. Догадаться было нетрудно: окровавленные лоскуты кожи. Эрван заметил, что труп походит на одну из фигурок в кабинете отца, которая должна была всасывать сглаз и болезни. А еще на одну из бумажных скульптур Фарабо.

Он убрал оружие и выдохнул остальным:

– Вызывайте прокуратуру, учет и похоронную команду.

Каждый опасался наступить на обрывок кожи. Эрван догадывался, что все они стараются не дышать, чтобы не втягивать в себя воздух из этой кровавой бани. Казалось, вся сцена разворачивается на замедленной скорости, в атмосфере нереальности.

А вот сам он пребывал в ином состоянии. Он подмечал каждый факт, запоминая каждую деталь, – словно отступил на шаг, выстраивая дистанцию. Даже его дыхание – короткое, сдавленное, чтобы не вдыхать запах изрезанной плоти, – казалось отделенным от собственного тела.

Появились ребята из бригады оперативного вмешательства, и стало еще хуже: восемь оцепеневших человек в кроваво-красной конуре.

Эрван отключил наушник и взялся за свой мобильник. Медленно – у него было ощущение, что каждое его движение распадается на части, – он набрал СМС, адресованное Софии: «Прости. Я опоздаю».

84

Когда черные оставили его, Лоик не мог шевельнуть и пальцем. Он провел около двадцати четырех часов со связанными за спиной руками на заднем сиденье машины. Ему дали две передышки: одну, чтобы пописать, и другую, чтобы поесть. Его много раз перевозили с места на место, всякий раз натягивая на голову колпак, который снимали (или не снимали) по прибытии. В любом случае обстановка почти не менялась: грязные паркинги, пустыри, заброшенные промышленные зоны.

Несмотря на постоянную атмосферу угрозы, Лоик чувствовал, как страх отступает, – он догадывался, что отец все сделает, – и его положение незаметно улучшается.

Проблема была в кокаине: ломка мучила его больше, чем страх, удушье или боли в затекших руках. Потребность в наркотике проявлялась приступами, короткими или неотвязными. Иногда на него нападала такая тоска, что он мечтал о смерти. Или его начинали преследовать физические ощущения: приступы холода, спазмы в животе, озноб. А иногда он видел перед собой дорожки, прекрасные белые полосы, к которым он не мог приблизиться. Потом это проходило, и ему оставалось только с новой силой скрипеть зубами в ожидании следующего приступа.

Теперь он был на паркинге один.

Парни сняли с него колпак, перерезали веревки и вытолкнули наружу. У последней использованной ими машины были дипломатические номерные знаки – способ сказать ему: «Можешь запомнить номер, мы неприкасаемые». В любом случае он не в том расположении духа, чтобы запомнить хоть что-то. Он просто подобрал свой мобильник и бумажник, выброшенные в приоткрытую дверцу, и принялся растирать запястья.

Сидя на земле (костюм весь в жирных пятнах – второй загубленный за два дня), он проверил телефон: тот чудом еще не полностью разрядился, но в этой дыре связи не было. Он двинулся к выходу нетвердой походкой – голод, ломка, онемение… Его шаги отзывались эхом в пустом пространстве. Где я? – подумал он. Потом расставил приоритеты. Прежде всего, сориентироваться: может, он совсем рядом с Парижем, а может, на другом конце Иль-де-Франс. Дальше, нужно найти банкомат с наличными – ему вернули только кредитные карточки.

Снаружи его встретил мертвящий пейзаж промышленного пригорода. Длинный проспект, утыканный фонарями, черными параллелепипедами и заводскими трубами. Он мог быть в Нантере, Женвилье или Иври-сюр-Сен. Лоик зашагал, оглядываясь в поисках дорожного указателя, когда к нему вернулась главная его тревога: Мила и Лоренцо. Во время приступов он постоянно о них думал: сегодня пятница, и это его выходные. Кто забрал их из школы? Предупредили ли их мать? Предпринял ли Старик срочные меры? Он был уверен, что да.

Позвонил Гаэль – его заместительнице по детям, когда он бывал занят. Сестра успокоила его несколькими словами: она у него дома, малыши уже спят. Взамен она потребовала объяснений, он отговорился чем-то туманным. Потом она спросила о ремонте у него в квартире, он ответил что-то еще более уклончивое.

– Я приеду через полчаса.

Он только что увидел указатель: «Стен». Значит, он на севере от Парижа. Проверил сообщения: за двадцать четыре часа их было около тридцати. Единственные, которые его интересовали, были отцовские. Морван звонил уже дважды. Он, конечно же, знал, что Лоика должны выпустить, но хотел проверить «лично».

Одним нажатием кнопки Лоик перезвонил. Странный гудок.

– Ты выбрался? – спросил Старик своим грубым тревожащим голосом.

– Они меня только что выпустили, да. Что ты сделал?

– Потом объясню. Я сажусь в самолет.

– Куда летишь?

– В Париж. Я сейчас в Киншасе. Пришлось провести переговоры на высшем уровне.

– Ты… ты заплатил?

– Нет. Но у нас мало времени, чтобы доказать наши благие намерения.

– Какие благие намерения? В чем нас упрекают?

Морван уклонился от ответа:

– Кабонго сдал мне имя трейдера, скупающего пакеты акций.

– Как он его достал?

– Он не такой раздолбай, как ты. Некто Серано.

Лоик едва не выругался вслух. Прошлой ночью он так и не сумел ничего из него вытянуть.

– Я его знаю.

– Пойдешь к нему и заставишь все выложить.

– С какой стати ему мне отвечать.

– Сам разберешься. Мы должны найти покупателей. Это наш единственный шанс убедить негритосов!

Лоик провел рукой по лицу. Ему показалось, что он прикоснулся к трупу.

– Я… я не сумею.

– Тогда обратись к Эрвану.

Упоминание о брате вернуло его к жизни.

– Он придет, выбьет ему зубы, а я получу информацию, так, что ли?

– Он умеет быть убедительным.

– Не знаю, в каком мире ты живешь, папа. Дела, о которых идет речь, не решаются кулаками. Мы говорим о бирже, а не о салуне!

Прошло несколько секунд. Лоик подумал было, что связь прервалась, но голос отца вернулся с неотвратимостью тяжелой секиры:

– Я сажусь в самолет. Возвращайся к себе и прими ванну. Гаэль позаботилась о детях. Завтра утром пойдешь к Серано.

– Говорю ж тебе…

– А я тебе говорю, что весь мир – один большой салун. Твои финансисты не сто́ят и кучки навоза под сапогами моих ковбоев. Брат пойдет с тобой, и, можешь мне поверить, Серано вам в пояс кланяться будет за то, что его зубы остались целы.

85

Клетчатая скатерть, графин с водой, дешевые свечки: Эрвану было стыдно, что он пригласил Софию в такую забегаловку. То, что осталось у него в памяти как хороший итальянский ресторанчик, оказалось вонючей пиццерией. Не говоря уж о том, что мысль привести сюда чистокровную флорентийку была не более удачной, чем предложить фиш-энд-чипс лорду в седьмом поколении.

С грехом пополам он умудрился бросить своих людей на улице де ля Вут в тот момент, когда прибыла группа из учета и труповозка. Софию он обнаружил уже за столом, терпеливую и улыбчивую. В качестве вступления он рискнул рассказать шутливую историю своих ранений, призванную объяснить их происхождение.

Настоящие сложности только начались.

Сосредоточиться было невозможно. Два убийства за два дня. Три за неделю, если считать Виссу. Без сомнения, это самое крупное дело в его жизни. Дело, благодаря которому он в ближайшие годы станет дивизионным или так и сгниет в дальней кладовке префектуры, если провалится. Эрван слышал слова, которые произносила София, но не мог уловить их смысл. Словно звуки иностранной речи.

– Ты меня слушаешь?

– Конечно.

Перно в корзине: с содранной кожей, распадающейся на чудовищные лепестки. Убийца, действующий в параллельном мире, где обитают духи и оккультные силы. Эрван держался за свою мысль: единственной разницей между старым и новым убийцей было анальное изнасилование – надо проверить Перно. Возможно, убийца борется со своими гомосексуальными или некрофильными порывами. Насилуя собственных минконди, он не удовлетворяет свои желания, а подвергает их экзорцизму.

– Что ты об этом думаешь?

– Прости? – вздрогнул он.

– Я спрашивала тебя, как лучше распределить чередование встреч с детьми: одна неделя из двух, один уик-энд из двух или каждую среду?

– Но у вас же еще до этого не дошло? – увернулся он от ответа (представления не имея, что именно должен сказать). – Ведь пока что опека у тебя.

– В принципе это не является моей целью. Миле и Лоренцо нужен отец.

Эрван решился на небольшую провокацию:

– Вы могли бы просто снова сойтись.

– Исключено.

– Ты уверена, что ваше чувство окончательно умерло?

Она отрезала кусочек пиццы и принялась жевать без всякого выражения.

– Знаешь, что говорил Никсон о любви?

– Президент Соединенных Штатов?

– «Любовь как сигара. Если она погасла, ты можешь снова ее зажечь, но прежнего вкуса у нее уже не будет». Зачем склеивать осколки? Мы еще молоды. Нас ждут другие встречи. И потом, остаются наркотики: пока Лоик не избавится от зависимости, я должна защищать детей.

Ничто не ново под луною. А вот что было действительно необычным в тот вечер, так это отстраненный тон Софии: она казалась умиротворенной, безмятежной. Как у всех войн, у разводов тоже случаются перемирия.

– А ты? – снова заговорила она. – Мы всегда обсуждаем проблемы твоего брата или похождения сестры, а как ты сам?

– Работы непочатый край. – Словно в подтверждение он глянул на часы. – Я как раз занимаюсь одним делом, которое…

Она положила ладонь на его руку, он вздрогнул.

– Нет. Я спрашивала о твоей личной жизни. Почему ты не остепенишься? Не заведешь детей?

– Это необязательно.

– Но и не так уж страшно. У тебя есть кто-нибудь? Ну, серьезные отношения?

Она уже задавала этот вопрос в Люксембургском саду.

– Нет. Одно найдешь, другое потеряешь…

– Просто класс.

Он испугался, что покраснеет:

– Я не то хотел сказать, я…

– Где ты знакомишься со своими девицами?

Глаза Софии блестели – наконец-то речь пошла о серьезных вещах.

– На работе, во время расследований…

– И кто в твоем вкусе?

Он ответил без колебаний. Сегодня вечером он был не способен строить из себя кого-то другого. Кстати, он и не представлял, кого именно.

– Официантки, продавщицы.

– Чтобы поддерживать в себе иллюзию превосходства?

– Я никогда не считал их ниже себя.

– Тогда ради изысканной беседы?

– Не будь такой, – запротестовал он. – Я их люблю… потому что они хорошенькие.

– Оригинал.

– Ты спрашиваешь, я отвечаю.

– Но ведь не все же.

– Почти все: это часть их работы.

Она подняла руку, подзывая гарсона:

– Я возьму еще вина. Ты не обязан пить со мной.

Он заявил, что вообще не пьет, – хотел вернуться в контору с ясной головой.

– Составлю тебе компанию, – уступил он.

Появился новый кувшин красного вина. Он наполнил бокалы, пока София продолжила наступление:

– Значит, они хорошенькие. Но ведь не только это?

– Нет, в них есть что-то потерянное, и меня это трогает.

– В каком смысле? – спросила она, сделав большой глоток.

Он опустил глаза на свою пиццу, к которой так и не притронулся. Не мог и куска проглотить. Близость Софии. Труп на улице де ля Вут…

– Есть у меня одна теория насчет женской красоты.

– Хо-хо, как интересно…

Она протянула свой бокал, уже пустой.

– Красивым много обещают, и мало-помалу ложь смыкается вокруг них. Пока они маленькие, им говорят, что они принцессы. Когда подрастают, им прочат карьеру манекенщицы. Чуть позже – актрисы. И они потихоньку расслабляются в мире грез. Теряют всякое упорство.

– А мне вот кажется, что нет ничего упорнее начинающей актрисы. Посмотри на свою сестру.

– Забудь про нее. Речь идет только о мечтах. В них не остается никакой силы, чтобы выстоять в настоящей жизни: дерьмовая работа, начальник-садист, жалкая зарплата…

– Я не согласна: многие начинающие модели или актрисы работают в ресторанах или ищут мелкие приработки. В Нью-Йорке…

– Но это всегда временно, в ожидании настоящего контракта.

– К чему ты клонишь?

– Преходящее становится постоянным. Эти так называемые подработки и есть реальность, от которой никуда не деться. Между тем они не получили никакой настоящей подготовки. Ни школы, ни университета, ни стажировок… Они наги и безоружны в борьбе за выживание.

Она снова осушила бокал и сама налила себе еще. На ней был джемпер с V-образным вырезом, темно-синий, очень тонкой выделки. Когда София ставила кувшин, он заметил случайно (если только можно говорить о случайности в том, что женщина решила вам показать) бретельку ее лифчика. И тут же опустил глаза, словно мальчишка, которого поймали с поличным. В глубине души он всегда был уверен, что у Софии нет ни грудей, ни гениталий. Она не была материальным существом.

– Значит, ты хочешь их спасти?

Он насупился: ошибкой было так перед ней открыться. Во всем, что касалось желаний и чувств, он умственно не перерос тринадцатилетнего возраста. И не случайно опыта у него было не больше, чем у подростка.

– Оставь это.

София засмеялась горловым смехом. Она немного захмелела, но стала только привлекательней. Скрестила руки на столе и придвинулась ближе:

– И какая была твоей любимицей?

– Продавщица из парфюмерного отдела «Сефора» на Елисейских Полях, – неожиданно признался он под влиянием минуты. – Маленькая женщина, очень гордая, очень красивая, которая не любила заниматься любовью.

– Серьезное затруднение.

– Меня оно не смущало.

– А ты тоже этого не любишь?

– Не особенно, да.

Она хихикнула. Слегка пьяная, она казалась ближе, реальней. От вина у нее порозовели скулы. Миндалевидные глаза стали совсем прозрачными.

– Несколько лет назад, – бросил он, – у меня была депрессия.

– Я не знала. Давай возьмем еще вина?

– Нет. Думаю, ты и так достаточно выпила.

В нем опять проснулся янсенист.[116] В ответ он получил только новый смешок. Она ждала продолжения истории.

– Я выбрался, но лишь благодаря антидепрессантам. Лекарства сотворили чудо, но только не с моим либидо.

– Так, значит, правду говорят? Это приводит к импотенции?

– Достаточно было, чтобы я в это поверил, и результат оказался тот же. С тех пор занятие любовью для меня скорее источник стресса, предмет для беспокойства.

– Мандраж актера.

Он наконец позволил себе глоток вина.

– Лучше пуститься в путь с должной скромностью, тогда прибытие окажется приятным сюрпризом.

– Все это наводит на мысль попробовать…

Он почувствовал, что пора бы остановиться. Расплатился в кассе. Ужин оказался полным фиаско. По крайней мере, ничего нового он не принес. Полицейский и графиня: каждый остался при своей роли. Не важно, сказал он себе из чистой трусости, через полчаса я уже буду в управлении.

Он помог ей надеть пиджак и довел до порога. Толкнул дверь и вышел первым, словно опасаясь засады.

– Ты на машине? Ты…

Закончить фразу он не успел. Губы Софии прикоснулись к его собственным. Он не почувствовал ничего. Только головокружение внутри. Его мозг словно замер. Он не способен был осознать, что происходит.

Он сделал усилие, но увидел только тело Перно со снятой, как кожура плода, кожей, развороченный торс Анн Симони, кучки плоти Виссы Савири. Вернуться в отдел, продолжить расследование…

Он отстранился, но в тот же момент опомнился и подхватил Софию, которая обмякла в его руках. Эрван поцеловал ее с яростью, разом высвобождая чувство, которое, как он теперь понимал, не покидало его с момента, когда он ее впервые увидел.

Когда он разжал объятия, она смущенно улыбалась, но теперь он рухнул на капот чьей-то машины: ноги подгибались, во рту был запах выпитого ею вина.

К Софии первой вернулось привычное самообладание – многовековой флорентийский аристократизм сделал свое дело.

– Для кюре ты неплохо целуешься.

86

Гаэль курила на балконе.

Когда Лоик вернулся, она отвела его под душ, переодела в пижаму, причесала, надушила. И прежде чем уложить в постель, как ребенка, приготовила ему спагетти. И не задавала вопросов – у Лоика случались непостижимые заносы.

И вот что она имела на данный момент: вечер пятницы, телефон распух от сообщений, СМС и приглашений, а она изображает няню при своем недоумке-братце.

Было еще тепло, и под ее босыми ногами с улицы поднимался предзакатный величественный рокот. Облокотившись о парапет, она различала вдали площадку перед дворцом Шайо, справа и слева от которого виднелись два каменных куба постройки тридцатых годов – Музей монументальной скульптуры Франции и Национальный морской музей. Еще дальше переливалась огнями Эйфелева башня, что доказывало, что сейчас ровно двадцать три часа. Неплохо.

Весь вечер она снова и снова переживала вчерашний позор. Фальшивая групповуха, смехотворная церемония, похотливые папики. Но что ее убивало, так это взгляд брата. Он был человеком, которого она одновременно любила и ненавидела больше всего.

И по одним и тем же причинам.

Эрван, беспорочный герой.

Их отец монстр, Мэгги чокнутая, Лоик развалина. С ними, по крайней мере, все ясно. Но старший брат… Она еще поразмышляла, и ей удалось выстроить все составляющие в другом порядке – пять лет на философском факультете даром не проходят. Она хотела унизить свою семью, растоптать их лживые ценности. В таком случае прибытие братца можно только приветствовать: чего стоит богохульство, если нет ни одного верующего, кто мог бы стать его свидетелем?

Гаэль повернулась и прислонилась спиной к каменному парапету. Служившая гостиной огромная комната сияла в лучах светильников «MaMoNouchies» от Инго Маурера. Висящий на противоположной стене триптих кисти Ансельма Кифера наверняка стоил несколько миллионов евро. Диван, низкий столик и прочая дизайнерская мебель тянули на сотни тысяч.

Девственная красота этих линий потрясала ее, но она была как те варвары, что любовались совершенством римских городов, прежде чем их разрушить. Восхищение не противоречит ненависти, оно ее питает. Эта квартира, мебель, произведения искусства скоро разлетятся вдребезги.

Гаэль не хотела денег. Даже ее карьера была не так уж важна.

Она хотела растоптать свою семью.

Внезапно к ней вернулось прекрасное настроение.

Они думают, что поддерживают ее, контролируют, спасают. Но она уничтожает их, следуя стратегии, которую они не могут даже вообразить.

87

Эрван открыл глаза. День еще не занялся. Какое-то мгновение он не мог вспомнить, где находится. Белая комната. Легкий аромат благовоний. На стене напротив синий человек греб по морю пурпурной пены.

«Итальянский трансавангард, – прошептала София ему на ухо, когда они упали на кровать. – Я переспала со всеми художниками этого направления…» В темноте он видел, как его греза о мадонне исчезает, сметенная, словно песчаный замок, алой волной с картины. Дальше его воспоминания путались. Чувства, да, но беспорядочные, оргазм, страх, удовольствие, угрызения…

Посмотрел на часы: ровно шесть. Он даже не был уверен, что вообще спал, – в таком возбуждении он находился. Эрван выбрался из постели, надел трусы и рубашку, потом достал мобильник из кармана пиджака и бесшумно выскользнул из спальни. Он часто бывал здесь, в то время «у Софии и Лоика», и одной этой мысли хватало, чтобы вся обстановка, до последней детали, казалась ему вычурной и вульгарной.

Нынешним утром все выглядело совсем по-другому.

Он обходил дворец победным шагом воителя. Все представлялось ему благородным и восхитительным. Слева – кухня с открытой дверью. Ему удалось включить футуристическую кофеварку, после чего он встал перед застекленными дверями балкона. Под ним – площадь Йена. В центре – статуя Вашингтона. Слева – Сена и дворец Токио. Справа – череда серых крыш, поднимающихся до самого водохранилища Пасси. Императорский обзор.

Он залпом выпил кофе – крепкий, настоящий. Ночь любви подействовала как спасительный бальзам. Он даже не мог бы сказать, понравились ли ему эти объятия, и отказывался думать, что будет дальше. Главное в данную секунду, что он оказался на высоте и…

Подумал о расследовании. Чего он здесь хвост распустил над Парижем, в бредовых рассуждениях о своей сексуальной жизни? Одну ночь он уже угробил, гоняясь за Гаэль, один день в Бретани, а теперь еще одну ночь в постели с собственной невесткой.

Резким движением Эрван быстро включил мобильник, подождал, пока тот не поймает сеть, и набрал код доступа. Снова ожидание. Наконец он смог добраться до сообщений.

Первое, в 21:30, звучало как ироничное предупреждение. Лоик: «Позвони мне». Его как молнией ударило – показалось, что брат уже знает. Нет, конечно же, и нечего беспокоиться. Дальше обычная чехарда: Морван, Фитусси, Крипо, Одри… Его искали всю ночь. Новое убийство, а капитана нет на борту: такое в Угро впервые.

Сначала он набрал эльзасца, тот ответил с полным ртом:

– Где ты был?

– Потом объясню. Что у тебя?

– Борюсь с онанизмом.

Тон был жизнерадостный.

– Что?

– Я на работе и ем хлопья «Келлогс». Ты знал, что корнфлекс был изобретен доктором Келлогом с целью уменьшить интерес молодежи к онанизму?

Эрван вздохнул – хватит уже терять время.

– Крипо, прошу тебя.

– Вскрытие идет. Рибуаз у руля.

– Он нашел что-нибудь?

– Волосы в эпигастральной области живота жертвы. На этот раз он знал, что искать. Результаты ДНК будут утром.

Четвертое тело в перспективе. Во Франции никогда еще не случалось серии убийств, следовавших практически одно за другим. И надо же, чтобы был замешан Старик…

– А еще медэксперту удалось получить первые результаты токсикологических анализов, – продолжал помощник.

– И что?

– Внутренности девушки содержат остатки специфического цианида, которые можно найти в клубнях маниока.

– Это ее убило?

– Вовсе нет. Рибуаз думает, что от этого ее только вывернуло наизнанку: действие было мгновенным.

Отец говорил ему о необходимости очистить тело перед ритуалом. Откуда новый убийца мог знать такие детали?

– А остальные?

– Учет все перевернул в той конуре, каждый закуток прочесал мелким гребнем, даже сливы проверил. Одри и Фавини работают в квартале. Пока что все происходит как на Гранз-Огюстен: ни свидетелей, ни следов. Наш парень просто тень.

– А о Перно?

– Тоже ничего. Ни абонемента, ни карточки на его имя, ни следа профессиональной деятельности. Мы уже не сыскари, а какие-то охотники за привидениями.

– И что ты об этом думаешь?

– Что, побывав террористом и десантником, наш Перно, как мне кажется, присоединился к «темной стороне силы».

– Не понимаю.

– Стал сексотом.

Эрван не мог слышать это слово без дрожи.

– Сам подумай, – продолжал настаивать Крипо. – В две тысячи пятом парня по непонятным причинам выпускают досрочно. В следующем году мы обнаруживаем его среди десантников в Гвиане. Дальше он официально будто не существует, если не считать адреса, по которому он получает военную пенсию по инвалидности. Я проверил: ранения, полученные в Гвиане, прошли без последствий. Это закамуфлированное вознаграждение. Наш фашист был спящим агентом, и платили ему сдельно, за каждое задание, вдобавок к ренте.

Любой новичок сообразил бы: парень работал на Морвана. Поэтому Человек-гвоздь его и выбрал. Еще одно очко в пользу теории мести.

– Имеет смысл переговорить об этом с твоим отцом, – заметил Крипо, словно ступая шаг в шаг за рассуждениями Эрвана. – Может, он его знал…

– Я этим займусь.

– После малышки Симони он…

– Говорю же, я возьму это на себя! – Он слишком раскричался. Эрван вернулся в кухню и сделал еще кофе. – Кто на обыске?

– Там Сардинка и Одри, но ты же помнишь, в каком состоянии квартира… Убийца все перевернул вверх дном. То ли искал что-то крайне ему нужное, то ли знал жертву и уничтожал все следы их знакомства.

Черная терпкая жидкость, и опять залпом.

– Что-то он мог и пропустить.

– Не очень верится, – вздохнул Крипо, – мы имеем дело с выдающимся умом.

– Правда? На этом все?

– Нет. В девять к нам прибудет Левантен. Хочет что-то показать, по поводу Анн Симони.

– Что?

– Он не уточнил.

Эрван повернулся к застекленной двери, открыл створку и вышел на балкон. Воздух был свежим, а вид такой, что дух захватывало. В свете нарождающегося дня картина возникала как фотография в ванночке с проявителем. Еще размытые детали, мягко колеблясь в прозрачных струях зари, мало-помалу набирали ясность.

– Ты посмотрел ссылки, которые я тебе послал? – не отставал Крипо.

– Какие?

– Скульптуры Иво Лартига.

– Не было времени.

– Да чем ты всю ночь занимался?

Он собирался ответить, когда ощутил щекочущее прикосновение к затылку. Он отпрыгнул в сторону, словно к нему притронулся скорпион. В дверном проеме стояла София: топ от Хлоэ и трусики с заниженной талией, полупрозрачные, обшитые кружевом из Кале. В мгновенном озарении Эрван вспомнил, откуда у него такие познания, – с подростковых времен, когда он мастурбировал на каталоги женского белья, украденные в больших магазинах.

Смесь целомудрия и подстрекательства к греху: как раз то, что он любил.

– Буду в конторе к девяти, – бросил он хриплым голосом.

Повесил трубку и заметил, что у него эрекция.

88

София хотела заняться любовью прямо на полу, но он отказался – то ли из смутных соображений приличия, то ли из уважения, то ли по вообще непонятным причинам. Они устроились в спальне. На этот раз он все осознавал и был спокойней, но по-прежнему в полной силе. Все прошло без шума и взрывов, хотя он каждую секунду ждал, что на его голову обрушатся раскаты грома, божественные проклятия и высшие кары…

Полчаса спустя они оказались ровно в том же месте, что и в момент, когда его отвлекли от телефона.

– Еще кофе? – предложила она, заходя за стойку.

– Нет, спасибо. Я уже выпил две чашки. – Он глянул на часы. – Мне пора бежать.

– Только не разыгрывай передо мной важного сурового копа! – засмеялась она.

– Нет, не в том дело. Я…

София подошла к нему с чашкой в руке. Ее духи перебивали запах кофе. Загадочный метаболизм женщины, которая всегда оставляет за собой сладковатый чарующий след.

– Что касается нас с тобой, – пробормотал он, – я…

– Стоп. Лучше я скажу, пока ты не наговорил глупостей.

Он смущенно развел руками. Рубашка на нем болталась. Он стоял по-прежнему в трусах, босиком на полу.

– Я могла бы сказать, что вчера выпила лишнего и сожалею. Но все совсем наоборот: я выпила, чтобы осмелиться сделать то, чего, к сожалению, не сделала раньше. Улавливаешь?

– Думаю, да.

– А теперь возвращайся к себе и подумай. Для меня это серьезно. Надеюсь, что я для тебя – не девушка на одну ночь.

Он не смог сдержать улыбку:

– Да уж, ты точно не one-night stand.[117]

– Тогда поцелуй меня.

Говоря это, она поставила чашку и схватила его за полы рубашки. У Эрвана мелькнула картина: его собственное сердце, трепещущий орган, обмазанный медом, на шампуре над огнем.

Он перевел дыхание, как астматик на грани обморока.

– Для меня, – рискнул он, – ты девушка на все ночи.

Она снова засмеялась, тем горловым голосом, каким поют итальянские песни:

– Не перестарайся.

– Я просто хотел сказать…

– Позже, а теперь брысь: иди ловить своих убийц.

Он подчинился. Спальня. Брюки. Пиджак. Она стояла у него за спиной, скрестив руки на груди. Он почувствовал, что должен оправдаться:

– Схожу домой принять душ. Мне нужно… собрать себя в кучу.

Она положила руку на его член:

– Не забудь ничего в процессе сборки.

Изысканное очарование аристократии: она могла произнести любую непристойность, позволить себе любой жест – каждое ее действие всегда было элегантным и утонченным. Оно проникало в реальность так же естественно, как листики чая в кипящую воду.

– А Лоик?

Вопрос вырвался у него, когда он убирал мобильник в карман и закреплял кобуру. Он ему еще не перезвонил.

– Лоик – это мое дело.

– Он еще и мой брат.

– Думаю, в одном мы с тобой согласны: не надо пока ничего ему говорить.

Он кивнул, надевая пиджак.

– Я в этом деле рискую больше, чем ты, – добавила она. – Если он узнает, что произошло сегодня ночью, его позиция в суде станет куда сильнее.

– Адюльтер против опеки, мяч в центре поля.

– Именно.

Он вышел из спальни и двинулся по коридору. Она бесшумно следовала за ним, точно кошка, идеально вписавшаяся в свою экосистему.

– Я хотела поговорить с тобой еще об одной вещи, – сказала она в прихожей. – Но вечером времени не хватило.

– О чем?

– Моя адвокатесса сейчас занимается оценкой нашего имущества, для развода.

– У вас ведь раздельная собственность, верно?

– Нет. В начале нашей совместной жизни была…

– Большая любовь?

– Да… Мы хотели объединить все, чем владели. А главное – позлить отцов.

Он почувствовал укол внутри живота. Он всегда ревновал к брату, но сегодня ему казалось, что он имеет на это право. Просто боль стала еще острее и определенней.

– Она запросила документы, чтобы определить размер состояния Лоика. И обнаружила странную штуку: твой отец уже распорядился о порядке наследования.

– В этом нет ничего удивительного.

– Он предполагает оставить Лоику всю свою долю в «Колтано». А вы с сестрой разделите остальное имущество.

– Откуда ты можешь это знать?

– Говорю же, моя адвокатесса обожает покопаться в чужих делах. Но детали мне неизвестны.

– Думаю, он составил строгую дарственную, которая исключает тебя из завещания.

– А вот и нет. В документах оговаривается, что все перейдет ко мне согласно правилу общей собственности супругов.

– Ты видела эти бумаги?

– Нет еще. Странно, правда?

Он взялся за ручку бронированной двери:

– Я все выясню. И позвоню тебе.

Какой-нибудь шутливый штришок пришелся бы очень кстати, чтобы нарушить серьезность их прощания, но вдохновение не приходило. София выбрала бессловесный вариант – поцелуй, и так было лучше.

89

Морван вернулся на рассвете с одной мыслью: снова уехать.

Серьезность ситуации требовала встречи в верхах, во Флоренции. В восемь утра, вымотанный, разбитый, он зашел к себе в логово, чтобы сразу же начать собирать вещи. После душа, чисто выбритый, он пил кофе и пытался навести порядок в своих планах.

Его проект относительно новых месторождений, едва наметившись, тут же стал известен. Он по-прежнему не понимал, где произошла утечка. Ни один из полевых работников не был в курсе. Ни одно капиталовложение не могло его выдать. Сам рудничный блицкриг разворачивался в сотнях километров от Лубумбаши, вне зоны наблюдения. Молниеносное обогащение, прежде чем уступить место собственной компании и приступить к обычной фазе добычи ископаемых. Он мог это провернуть.

В Африке можно все.

Но теперь придется считаться с Кабонго, и, в сущности, это нестрашно. Соучастие африканца делало операцию на местности более надежной. По взаимному согласию они бы присвоили правительственную часть и поделили добычу. Что его приводило в ярость, так это почему изначальный проект провалился.

Лоик подозревал геологов, и был не прав. Кло погиб, и нет никаких оснований полагать, что с его исчезновением дело нечисто. Что до двоих других, ему удалось связаться с ними в Киншасе вчера вечером – все было в порядке. Информация просочилась не через них.

Тот трейдер, Серано, должен сдать имена заказчиков. Затем придется расспросить их об источнике сведений. Когда Морван получит имя крота, он будет знать, что делать.

Его мобильник завибрировал: Эрван, наконец-то.

– Я тебе звонил, уж не знаю, сколько раз!

– Извини. Расследование съедает все мое время, на сто процентов, и…

– Я тебе потому и звонил. Ты должен помочь брату.

– Что?

– Сегодня утром ему нужно задать несколько вопросов одному биржевому маклеру. Я хочу, чтобы ты пошел с ним.

– Думаешь, мне больше заняться нечем?

– Это очень важно. В самом «Колтано» есть утечка, и только этот парень может…

– Меня это не касается. Я уже потерял ночь, пока искал сестру, а теперь должен профукать все утро, чтобы…

– У тебя это займет всего час. Лоик задаст вопросы. Твоего присутствия хватит, чтобы мужик раскололся.

Эрван натянуто рассмеялся:

– Злой коп должен молчать?

– Если ты этого не сделаешь, Лоик здорово рискует.

– Он замешан в утечке?

– Нет, но наши африканские друзья его подозревают. Помоги ему. Уж это ты должен для него сделать.

– Что ты хочешь сказать?

Даже на другом конце линии Морван заметил перемену в голосе: у сына явно душа не на месте. Он дал себе зарок выяснить причину.

– Ты же старший, – медленно проговорил он. – Сильное звено в семье. Хочешь ты того или нет, но ты отвечаешь за брата.

– Я позвоню ему утром, – сдался Эрван.

– А как расследование?

– Новый труп.

– Что? Я не получал никакого телекса!

– Мы еще не отправили донесение.

– Вы сами его обнаружили?

– Благодаря органическим фрагментам, найденным в теле Анн Симони.

– Кто это?

– Некий Людовик Перно.

Морван принял удар. Его безотказный подручный. Тот, кто ликвидировал Жан-Филиппа Маро. Вот почему от него не было известий.

– Ты его знаешь? – продолжил Эрван.

– Имя вроде знакомое.

– Кончай придуриваться, папа. Парень был тайным агентом.

– Я должен проверить.

– Ты сорок лет контролируешь все секретные операции государства. Этот тип работал на тебя – да или нет?

Зачем врать? Проще сэкономить время.

– Да.

– Чем он занимался?

– Грязной работой.

– Ты дашь свидетельские показания на него?

– Нет.

– Ты в курсе, чем он занимался в последние дни?

– Нет.

– Когда вы в последний раз вступали в контакт?

– У меня для этого есть журнал. Скажу позже.

– Не пытайся морочить мне голову, папа. Я и так не дал вызвать тебя в управление из-за Анн. На этот раз у меня может не получиться.

– Я не смогу ничего сказать. Государственная тайна.

Эрван хмыкнул:

– Ты, кажется, не понимаешь, в чем именно твоя проблема. На первом месте преступления убийца оставил твое кольцо. Вторая жертва была твоей протеже. Теперь убрали одного из твоих церберов. Твоя теория мести стала реальностью. Так что давай со мной начистоту.

– Что-то ты сегодня разошелся не в меру. Займись братом и позвони мне.

Старик резко разъединился и на несколько секунд замер неподвижно. Сын прав. Перно, после Анн и кольца. В Майомбе минконди являются фетишами-мстителями. Их используют, чтобы сопротивляться колдуну или отомстить ему. Со всей очевидностью, именно его, Грегуара Морвана, убийца считал демоном, которого следует уничтожить.

Он закрыл чемодан. Новая катастрофа укрепила его решение ехать во Флоренцию. Если ему суждено погибнуть, главное – уладить единственные дела, которые его волновали, – связанные с детьми.

Спускаясь по черной лестнице, он мельком подумал о Перно. Его смерть наверняка была ужасной, но, в отличие от Анн, он был заточен под такой конец. Морвану он никогда не нравился, но фашист был не робкого десятка. Одинокий, с преступными наклонностями, наполовину сумасшедший: полезный солдат.

Если выяснится, что парень работал на Морвана, беды не будет – государство его прикроет. Но Эрван мог добраться и до исчезновения Жан-Филиппа Маро. А ведь никто не заказывал его «самоубийство». Личные дела…

На улице он подозвал такси и забрался внутрь:

– Руасси. Терминал 2G.

90

Эрван прибыл в управление ровно в девять. Он отдраил себя махровой варежкой до такой степени, что вылез из ванной красный как рак. Побрился, спрыснул себя одеколоном, надел новый костюм – он не знал, когда снова вернется домой. По дороге в контору заехал в булочную и проглотил три круассана, уже сидя за рулем. Несмотря на взбесивший его звонок отца, он по-прежнему ликовал – сколько уже времени он не занимался любовью перед работой?

В конференц-зале его чемпионы поджидали шефа. Тонфа по-прежнему оставался в Институте медэкспертизы, но к группе присоединился еще один человек: не скрывавший своего довольного вида Левантен, координатор из научной полиции. Это был высокий малый, с волосами как у индейцев-апачей, со светлыми глазами под темными густыми бровями и с повадками гордого крестьянина, возвращающегося с поля. Он всем нравился, кроме Сардинки, который ему завидовал. То, чего Фавини добивался от женщин шуточками, приглашениями и подарками, Левантен получал за одну лишь улыбку.

Левантен бросил на стол опечатанный пакет, издавший металлический звук.

– Гвозди Анн Симони в конце концов заговорили, – заявил он, натягивая латексные перчатки.

Он осторожно открыл пакет, взял один из остроконечных стержней и поднес его к свету. Кивком Эрван попросил Одри передать ему перчатки.

– Состав металла характерен для Центральной Африки, но есть кое-что еще. Здесь видно, что на шляпке гвоздя имеется клеймо. Эти гвозди использовались более пятидесяти лет назад компанией, которая на сегодняшний день уже не существует: некой «CBAO», Бельгийской западноафриканской компанией, работавшей преимущественно в Заире. Это некоторым образом… коллекционные предметы.

– Как они попали во Францию?

– Анализы выявили в ржавчине соль и другие морские микроорганизмы. Предварительно можно предположить, что железяки приплыли на грузовом судне.

Эрван взял один гвоздь, кривой, старый, изъеденный:

– По-твоему, они прибыли из Республики Конго и убийца тем или иным способом достал их в каком-то французском порту?

– Это наиболее вероятное объяснение. Если только он не сам привез их из Африки.

Инстинктивно Левантен исключил версию, что убийца конголезец.

– Куда прибывают такого рода товары?

– В Марсель. Я позволил себе сделать несколько звонков.

Левантен насмотрелся сериала «Эксперты». Совершенно не в его компетенции проводить такого рода расследование. Красавчик Брюнет не дал им времени проявить недовольство:

– Согласно службам порта Фос ящики со старым железом, импортированным из Демократической Республики Конго, время от времени переправляются международной группой люксембургской прописки, «Heemecht». – Он сверился с записями в тетрадке. – Большое количество контейнеров, отправленных из Матади, порта в Нижнем Конго, прибывает как раз сегодня после полудня в западный док порта Фос.

– Они содержат гвозди?

– Чего не знаю, того не знаю. Но имеет смысл проверить. Или наш кровопийца запасается напрямую, в момент разгрузки, или действует через европейского посредника. Наверняка у этих металлов свой рынок.

– У тебя есть имена?

– Думаю, вы сумеете довести работу до конца, – ответил тот, подмигнув.

– Впряжемся и сделаем. Ты хорошо поработал. А осколки и зеркала?

– Ничего. Могут быть откуда угодно.

– Волокна?

– Рафия. Пытаемся определить происхождение.

– Следы слюны?

– Пока не нашли.

– А как насчет крови?

Члены команды удивленно нахмурились: что еще за история с кровью? Эрван при них никогда не упоминал об этой проблеме.

– Мы взяли около сорока проб, практически со всего тела. Пока что получили только группу Анн Симони.

– Продолжай. Дашь мне общее заключение по телу Перно?

– Уже работаем.

Эрван подумал о грузе, который должен прибыть в порт Фос. Можно представить, что убийца, стараясь во всем подражать оригиналу или из каких-то других суеверных соображений, стремится использовать африканские гвозди, но отсюда до предположения, что именно в сегодняшней поставке эти гвозди имеются и что убийца явится за ними в порт как раз в этот вечер…

Однако нельзя было пренебрегать даже тенью возможности захватить его с поличным.

– Крипо, возьмешь мне билет в Марсель?

– Сам туда отправишься?

– Полечу днем. Вернусь сегодня ночью или завтра утром.

Его войско переглянулось: с начала расследования Эрван практически ногой не ступал в отдел.

– Что на улице де ля Вут? – спросил он у Левантена.

– Никаких отпечатков, кроме принадлежащих самому Перно. Никаких органических частиц. Убийца принял меры предосторожности.

– Анализ волос, найденных внутри тела?

– Это женщина европеоидной расы, блондинка, данных в генетической базе нет. Генетики продолжают исследования. Возможно, ДНК даст что-нибудь новое: болезни, хромосомные особенности… Но маловероятно.

Эрван повернулся к Одри:

– Что с обходом соседних домов?

– Никто ничего не видел и не слышал. Большинство соседей Перно даже не узнали его по фотографии. Он был самым незаметным человеком на земле.

– У вас есть его фото?

– Цифровая реконструкция по трупу.

– Что в картотеках?

– Номер карты социального страхования, и все. Можно подумать, после участия в операции с десантниками все его данные были стерты.

– Ты связалась с внутренней безопасностью?

– Темнят, по своему обыкновению. Очевидно, что они его знают, но говорить ничего не хотят.

Зачем связываться со святыми, если можно обратиться к самому Господу Богу… Он поклялся, что заставит отца все выложить.

– Уже начали обыск?

– Немедленно приступаем. Одна деталь: Анн Симони жила на улице д’Аврон, Перно на улице де ля Вут. Расстояние между адресами не больше километра. Думаешь, это что-то значит?

– Типа «убийца из Двенадцатого округа»? Нет. Если уж имеется мотив, кроме его безумия, он в чем-то другом. Никакого отношения к кварталу это не имеет. – Он вернулся к Крипо: – Расшифровка контактов Анн?

– Нам осталось пару ребят опросить. Но никто из них не похож на очень плохого парня. Во всяком случае, не до такой степени плохого. То же и в компе: ни в мейлах, ни в соцсетях ничего примечательного. Осталась та папка под замком, ботаны над ней корпят.

Эрван надеялся, что не нарвется опять на мрачную переписку в духе Виссы – Ди Греко.

– Тонфа сказал, когда закончится вскрытие?

– Вроде к середине дня.

– Проверь, точно ли он заказал анализ на токсины.

Крипо кивнул в знак подтверждения и протянул Эрвану конверт из крафтовой бумаги.

– Что это?

– Скульптуры Иво Лартига.

Их Писарь просто зациклился на этом художнике. Он открыл конверт и сразу понял, почему его помощник так настаивал: в бронзе и металле Лартиг создавал самых настоящих минконди, только гигантского размера.

Первый снимок представлял огромного человека – двух метров в высоту – с опущенными руками, в накидке из фибровых волокон. Проросшие на его плечах гвозди вызывали тошнотворное чувство. Кованое лицо было лишено всякого выражения – большие глаза, вывороченные ноздри, толстые губы.

Эрван просмотрел остальные снимки: каждая скульптура была подобием, только стилизованным и осовремененным, статуи из Нижнего Конго. Женщина-щит с телом, ощетинившимся гвоздями. Мужчина с ногами в форме утюгов. Фигура, изображающая дикобраза с бесчисленным количеством зубов. Эрван даже заметил нечто, странным образом напоминающее труп Перно в его квартире: человек-цветок, выглядывающий из пучка перекрученных при помощи паяльной лампы лепестков…

– Допросим его? – спросил эльзасец.

– Сначала разберись, что там с его сообществом – «беспределы» и прочее. С ним встретимся позже, когда будет что предъявить.

– Я могу им заняться…

– Нет. Лучше подождать. А пока копай. Пойдем к нему завтра с утра, когда вернусь.

Крипо скорчил гримасу, выражая свое несогласие, но в конце концов убрал фотографии в конверт. Эрван почувствовал, что телефон тренькнул у него в кармане. СМС от Лоика: «Бульвар де Курсель, дом 34. Семнадцатый округ».

После звонка отца он связался с младшеньким: дал ему ровно час на встречу с трейдером, если хочет, чтобы он пошел с ним, и пусть сам ищет адрес. Назначил встречу на десять утра и сунул мобильник в карман пиджака.

– Свистать всех наверх, – бросил он, вставая. – Вернусь через полтора часа максимум.

– Через полтора часа? – удивился Крипо.

– Срочное дело.

– Срочное?

– Чем попугайничать, закажи мне лучше билет на Марсель, через Орли. Я успею на любой рейс после четырнадцати часов.

Эрван не стал ждать ни ответа, ни комментариев. Вышел из комнаты и направился к лестнице. Еще раз проверил мобильник и осознал, что ждет звонка Софии.

Решительно, голова у него забита не работой.

91

Грегуару Морвану повезло: несмотря на ветер, самолет приземлился во Флоренции, а не в Пизе, как это частенько случалось. В остальном поездка была отвратительной. Гигант был отформатирован под бизнес-класс или под первый на дальних рейсах, а не под такие куцые перелеты с их болтанкой.

С сумкой через плечо, он пересек маленький аэропорт и поймал такси. Золотистый свет, мягкий воздух, приятное тепло. Наслаждайся настоящим раем и забудь про остальное.

Еще и десяти не было. Встреча у него назначена в полдень, в ресторане на Виа Строцци. У него оставалось время посетить места былых чудес.

Во Флоренции два лишних часа превращаются в два часа истинной жизни.

Он велел отвезти себя на площадь Синьории, но не стал задерживаться перед стоящими почти вплотную монументальными статуями. Не остановился он и перед галереей Уффици справа, сразу направившись в переплетение узких улочек центра. Он чувствовал себя в тепле и безопасности, в непосредственной близости к божественной частице, заложенной в каждого человека. Флорентийское Возрождение было чистым воплощением этой частицы – как и частицы дьявола. Человек превзошел себя во всех сферах искусства именно тогда, когда руки его были по локоть в крови. Морван обожал слова героя детектива «Третий человек» Гарри Лайма. А говорил он приблизительно так: «В течение тридцати лет в Италии были Борджиа, гражданская война и террор. В результате у них появились Микеланджело, Леонардо да Винчи и Возрождение. В Швейцарии было пять веков мира и братства, и что они получили в результате? Часы с кукушкой!»

Он дошел до Пьяцца делла Сантиссима Аннунциата с ее прекрасной крытой галереей сиротского дома. Это совершенное строение с изогнутыми изящными сводами, увенчанными терракотовыми медальонами с изображением спеленатых младенцев, архитектор Брунеллески создал в пятнадцатом веке. Морван с 1987 года делал взносы на счет приюта вместе с Детским фондом ООН. Никто не знал, почему французский даритель питал такое пристрастие к этому месту. Полагали, что его интерес вызван тем, что он и сам потерял родителей в очень юном возрасте (по его собственным словам). Приписывали его щедрость и великолепию самого здания: вершина Кватроченто.

Но настоящей причиной была ruota.[118]

Слева, на краю фасада, была предусмотрена дверца с конструкцией в виде барабана, расположенная горизонтально и ровно той ширины, чтобы туда можно было положить новорожденного. На протяжении веков незамужние матери открывали эту дверцу, клали внутрь своего ребенка, а потом звонили в колокол, чтобы предупредить сестер. Тогда круг поворачивался, и на другой стороне доставали ребенка, так и не увидев лица недостойной родительницы.

Пока утреннее солнце начинало прогревать площадь, а камни словно впитывали его свет, Морван представлял себе младенцев, которые простым поворотом рычага переходили из хаоса в религиозную упорядоченность. Старика завораживал этот механизм, в его представлении символизировавший рулетку жизни – и его собственное проклятие. Если бы та, кто его родила, положила свое чадо на такое «колесо для подкидышей», как говорили в Средние века, жизнь Грегуара сложилась бы совершенно иначе…

– Va bene, signore?[119]

Морван поднял голову и осознал, что встал на колени перед деревянной стойкой, как если бы находился перед алтарем в церкви. Его руки вцепились в решетку. Над ним склонилась монахиня, ее черное одеяние вздувалось под порывами ветра, гуляющего по галерее. Он поднялся с глазами, полными слез. Господи, с годами его шкура истончилась. Он больше не выносит и намека на свое детство. Он купил в киоске бумажные носовые платки и высморкался. Потом ускорил шаг и вскоре стал задыхаться.

Он больше не способен бегать достаточно быстро, чтобы скрыться от воспоминаний. Достал новый платок и вытер покрытое потом лицо, чувствуя, как под рубашкой бешено колотится сердце.

– Это кровь из меня уходит… – пробормотал он.

92

– Лоик? Не понимаю, что…

Серано стоял на пороге, уже готовый на выход: в спортивном костюме, штанах и куртке – все лучших марок. У него за спиной виднелись огромные комнаты со сверкающим паркетом и яркими занавесками. После квартиры Софии, Лоика, а теперь еще и этой Эрван чувствовал себя на обочине жизни со своим скромным двухкомнатным жилищем в Девятом округе.

– Надо поговорить, я пришел с другом.

Вышеназванный Серано продолжал разглядывать своих посетителей, как если бы ему удалось наконец уловить сходство их лиц. Широкоплечий и коротконогий, он был похож на персонажа американских мультиков моряка Попая, но Попая с искусственным загаром и куда более неприятного.

– Это так срочно?

– Дай войти, – резко бросил Лоик.

Он занюхал дорожку перед тем, как подняться, что придало ему достаточно куражу и настойчивости. Эрван, надеявшийся ограничиться ролью молчаливого плохого парня, размышлял, сколько еще продлится этот спектакль.

По-прежнему настороже, Серано посторонился, пропуская их внутрь. Свисающие по сторонам его бочкообразного тела руки казались чересчур длинными.

Лоик зашел, за ним Эрван, плотно прикрывший за собой дверь.

– Ты один?

– Что это за тон? – возмутился биржевик.

– Ты кого из себя корчишь?

Эрван встал между ними и припечатал Серано к стене. Лучше поторопить события. Финансист взвыл. Лоик явно наслаждался моментом.

– Я знаю, что все заказы на «Колтано» шли через тебя, – продолжил он голосом большого босса.

– Ну и что?

– Мне нужны имена покупателей.

– Невозможно, я…

Эрван притянул его к себе и наподдал посильнее. В сущности, роль молчуна его вполне устраивала.

– Имена! – заорал Лоик.

В этот момент потрясающая девица – украинская манекенщица – неожиданно появилась в комнате, тоже одетая в спортивную курточку, едва прикрывающую трусики. Эрван улыбнулся ей, не отпуская Серано. Вот что приятно, когда имеешь дело с корпоративными служащими: все касающиеся их клише всегда срабатывают. Без манекенщицы обязательный набор модного финансиста был бы неполным.

– What’s going on, here?[120]

Похоже, сцена жестокости с утра пораньше не слишком ее шокировала. На родине она повидала и не такое. Серано не ответил: он пытался дышать. Лоик поводил плечами и нервно хихикал.

– Don’t worry, – сказал наконец Эрван. – If this guy is behaving well, we will be gone in ten minutes.[121]

Она пожала плечами и вышла, без сомнения, чтобы принять ванну и позаботиться о том, чтобы и лицо, и кожа не потеряли своей юношеской свежести.

Несколько секунд Эрван любовался ее фигурой. Как и отец, он любил подлавливать род людской на явных проявлениях присущей ему посредственности: почему самые красивые женщины всегда сходятся с самыми богатыми мужчинами? Почему то, что он ценил более всего, – красота природы – объединялось с тем, что он более всего презирал, – пошлой погоней за бабками? Он подумал о Софии: у него нет никаких шансов.

– Ну, Серано, не хочешь поскорей вернуться к своей красотке? – продолжал напирать Лоик.

– Я не могу ничего сказать…

Эрван занес кулак. Трейдер испустил крик и заслонил лицо руками.

В нормальной жизни люди никогда, или почти никогда, не прибегают к насилию. Будь его воля, Эрван ввел бы в школе курс подготовки к физической боли, чтобы избежать патетических сцен вроде этой.

– Первым был Ришар Масон, – пискнул финансист, – управляющий испанским банком «Диаз». Это он мне поручил…

– Для своего банка?

– Нет. Для самого себя.

– Я его знаю. Он вообще не разбирается ни в каких рудах и месторождениях. Что он у тебя просил?

– «Колтано». Только «Колтано». Все, что мне удастся заполучить.

– Он сказал почему?

– Нет. Но было очевидно, что он достал информацию… и очень серьезную.

Лоик и Эрван обменялись взглядами.

– Когда это было?

– В середине августа.

– Сколько ты скупил?

– Все, что нашел. Тысячи акций. Это было нетрудно: цена твоим активам просто дерьмовая.

Хилая попытка Серано, все еще размазанного по стене, вернуть былой апломб.

– Ладно. Дальше?

– Сергей Боргиснов. Он занимается русскими управляющими фондами. Сделал состояние с собственными рудными ресурсами. И вдруг, непонятно с чего, захотел африканских. Именно «Колтано». Говорил, там будет круто.

– И больше ничего не сказал?

– Нет, но и этого более чем достаточно. Боргиснов серьезный мужик.

– Он не говорил об отчете экспертов?

– Нет.

– Не объяснил, откуда сведения?

– НЕТ! Только пошутил: сказал, что черпает «из первоисточника».

Братья снова переглянулись: африканская утечка прослеживалась все отчетливей.

– И сколько ты их купил?

– Уже не помню. Ловил, что всплывало. Я покупал дороже, но наскреб еще несколько тысяч.

– Когда?

– В начале сентября.

Эрван в этом не разбирался, но мог себе представить, что после таких манипуляций курс акций взлетел стрелой. Он не отслеживал это дело, и ему было плевать. Однако он подозревал, что проблемы возникли сразу на нескольких уровнях: во-первых, эти закупки поставили Морвана в деликатное положение (африканцы неизбежно предположили, что он и был заказчиком), во-вторых, позиционные изменения опирались на сведения, которые он попытался скрыть. Еще одна из его махинаций.

– Ты слышал о смерти Жан-Пьера Кло? – заорал Лоик, все больше вживаясь в роль Тони Монтана в исполнении Аль Пачино.

– Я его знать не знаю!

– Другие покупатели были?

– Еще один, в прошлый понедельник.

– Кто?

– Китаец, мы много лет знакомы. Джонни Леунг.

С таким именем только в гонконгских боевиках про бойцов кун-фу играть. Все это дело отдавало ирреальностью.

– Не знаю такого! – безапелляционно рявкнул Лоик.

– Он работает в «Hong Kong Securities», в отделе приобретений.

– Сколько он купил?

– Около двадцати тысяч.

– Он не сказал, кто его информатор?

– Он не из тех, кто вообще что-то говорит. Но я так понял, что он хочет облапошить собственных клиентов. Показать им, на что он способен.

– А ты не поинтересовался, с чего эти типы вдруг набросились на «Колтано»?

– На моей памяти и не такое случалось…

– Сам не рискнул прикупить?

– Только потому, что трое недоумков решили пуститься во все тяжкие?

– Ты уверен, что они друг друга не знают?

– Уверен, и, кстати, они никогда бы не поделились информацией.

– Но они все в Париже.

– Масон мотается между Парижем и Мадридом. Боргиснов приезжает время от времени. У Леунга офис в Париже, но его самого там никогда нет.

Эрван попытался прикинуть возможный сценарий, но ничего не получилось. Геологи, о которых говорил Лоик, вообще не вписывались: он не очень представлял, как они являются в парижские гостиные со своими отчетами под мышкой. С его точки зрения, африканский источник тоже маловероятен: даже если до какого-нибудь бельгийца, француза или конголезца дошли слухи о новых месторождениях в тех краях, с какой стати ему связываться именно с этими тремя банкирами, отловив их между двумя самолетами?

– Ладно. Пошли отсюда, – сказал он, похлопав Лоика по плечу.

Серано широко распахнул глаза: до него дошло, что настоящий босс на самом деле тот, кого он принял за нанятую гориллу.

На улице Лоик все еще не мог успокоиться и приплясывал, как боксер на ринге.

– Рано радоваться, – предупредил Эрван, – мы так и не знаем, кто источник.

– Но у нас есть имена покупателей! Достаточно засечь их, а потом…

Эрван ухватил его, заставив остановиться:

– Делай что хочешь, я возвращаюсь на работу.

– Папа сказал, что…

– Заткнись.

Его удивило, какая тонкая у Лоика шея. По его воспоминаниям, братец, оправившись от своих закидонов, весил килограммов семьдесят пять, упакованных в костюмы за многие тысячи евро. А сейчас рубашка на нем болталась. Наркотик снова изглодал его до костей.

– У кого были доклады о месторождениях?

– Существуют всего два экземпляра: один у меня, один у папы.

– Тебя не обкрадывали?

Лоик заколебался, но промолчал.

– К тебе вламывались или нет?

– Нет. Я проверил: отчет по-прежнему в сейфе.

– А в Катанге? – спросил Эрван, отпуская его.

– Никто не в курсе. Даже карт местности ни у кого нет. Папа рассказывал, что вертолет высаживал геологов за много километров от зоны. Потом они несколько дней добирались пешком с носильщиками, которые даже не знали, что они ищут.

– Папа начал разработку?

– Я не в курсе, но даже если так, он наверняка нанял бы местных, у которых нет никаких связей с Парижем.

– Тогда разбирайся сам. Я обещал помочь тебе добыть имена, и ты получил как минимум три. Извини, но я веду серьезное расследование.

Он оставил растерянного брата у метро «Курсель» и сел в машину. Полдень. У него только и оставалось времени доехать до Орли, чтобы не опоздать на свой рейс в 14:00 на Марсель.

93

Улочка, которую он искал, была исполосована полуденным светом. Морван разгладил костюм и поправил ворот рубашки – галстуков он не носил. Ресторан распахивал перед ним объятия: облупившаяся витрина, сероватые занавески, скромное меню. Неподалеку прогуливались два телохранителя: Монтефиори всегда вел себя то ли как крестный отец, то ли, наоборот, как судья, борющийся с мафией, – он так и не понял.

Он повернул ручку – как обычно, с трудом: нечего надеяться, что здесь смажут штыри или обстругают порог. С тайным удовлетворением оглядел зал с низким потолком, пол из черно-белых кафельных квадратов, бежевые скатерти на столах. Тихий рокот голосов, позвякивание приборов, мало клиентов. Запах старого дерева и пшеничной муки.

Морван двинулся вперед в полумраке: занавески приглушали солнечные лучи. Все здесь казалось выцветшим, отчего возникало ощущение дедовской мудрости. Морван заметил хлебцы в корзиночках, которые загадочным образом имели привкус царившей старомодной атмосферы, как облатка имеет вкус церкви.

Монтефиори сидел в глубине зала. По части пунктуальности он любому мог дать фору. Если вы решали прийти заранее, он об этом догадывался и оказывался на месте еще раньше. В результате, едва присев, вы были вынуждены извиняться и каяться.

Морван ограничился улыбкой, сел и придвинулся к столу, придерживая двумя руками сиденье стула.

– Не волнуйся, – заметил итальянец на прекрасном французском, – здесь все крепкое.

Жестянщик был почти неграмотным, но свободно говорил на нескольких языках. «У меня музыкальное ухо», – утверждал он. А главное, барабанная перепонка этого уха была настроена на строго коммерческую волну: он всегда осваивал только те языки, которые были полезны для его дел.

– Я знаю, – бросил в ответ Морван, снимая пиджак (есть с закатанными рукавами было частью ритуала). – Спасибо за приглашение на обед.

– Мне это в удовольствие.

– Я видел твою дочь несколько дней назад.

– Тебе везет.

– Ей удалось заставить Лоика подписать соглашение. «Все решено», как она выразилась.

Монтефиори улыбнулся. У него был рубленый профиль, как у греков, постоянный загар, правильные черты, подчеркнутые глубокими морщинами. Яркие синие глаза сверкали, как два освежающих озерца в глубине пещеры. Этот Кондотьер начинал с нуля, но у него всегда было лицо князя.

– Что касается Софии, тут у меня всегда было преимущество по сравнению с тобой, – заявил он, грызя хлебец.

Морван водрузил на нос очки и углубился в меню. Обед здесь был для него праздником. Сердце билось ровно. Тело расслабилось. Казалось, ruota осталась где-то далеко.

– Я ее знаю тридцать шесть лет. Я видел, как она росла, зрела и остывала, словно металл. Она скроена из сплава, который больше не изменится.

– Ты говоришь, как жестянщик.

– Sono ferrovecchio![122] – воскликнул тот, слегка привстав, будто приветствуя воображаемую публику.

Морван вновь увидел его в середине девяностых, на стоянке в чаще, когда Кондотьер объяснял ему, что дорога в будущее пролегает не через кобальт и марганец и даже не через золото и бриллианты. Будущее в колтане. Морван не знал, что это такое. Тот объяснил ему, что это минерал, содержащий тантал, химический элемент, который плавится при температуре более трех тысяч градусов и широко используется в суперсплавах электронной промышленности. Морван все еще не понимал. Тогда на его глазах Монтефиори раздавил каблуком свой мобильник (большой аппарат, какие производили в то время) и достал плату, на которой крепились провода и чипы: на каждой детальке блестела крошечная капля серебра. Монтефиори поковырял одну из них, обнажив другой металл, черного цвета: «Через несколько лет вся электронная и авиационно-космическая промышленность будут драться за этот металл. А самые большие запасы находятся здесь, в Конго». Морван не был силен ни в минералогии, ни в финансах, но он знал людей: колтан станет золотом конца века. Француз вытряс конвенцию из старого Мобуту, а итальянец добыл соответствующие средства – и «Колтано» был запущен.

– Я возьму спагетти с сардинами, – сказал он, возвращаясь в настоящее.

– Пусть будут сардины, – кивнул хозяин стола. – Я скучаю по Софии.

– Она в полном порядке. Дети тоже.

– Но эти два недоумка разводятся.

– Вне всяких сомнений.

– Конец нашим планам.

– В этом смысле да.

Подошел официант. Монтефиори сделал заказ. Ни тот ни другой не взяли вина: итальянская вода frizzante[123] их вполне устроила.

– Не уверен, что это была хорошая мысль, – признался Морван.

– Несколько лет они были счастливы. Мила и Лоренцо просто замечательные. Какой редьки еще нужно?

– Какого хрена.

– Ты меня понял. Они избалованные дети: у них совсем не те приоритеты, что у нас…

На протяжении сорока лет старики были союзниками, и связывало их то, что единственно важно: тайна. Тайна их встречи в Заире в 1970-м. Тайна их договора о марганцевых рудниках, а потом о колтановых. Тайна их намерения смешать свою кровь через Софию и Лоика…

Морван и Монтефиори были королями: они объединили свои королевства, соединив детей, как сюзерены былых времен. Их план был безупречен, вот только дети недостаточно любили друг друга – или не сумели договориться.

Им принесли заказанные блюда: bucatini, крупные полые спагетти. Морван знал рецепт наизусть. Фенхель, лук, анчоусы, изюм и кедровые орешки. И конечно же, свежие сардины, которые тушат, пока не выпарится все белое вино…

Как и Монтефиори, он повязал салфетку поверх ворота – больший крестьянин, чем настоящий. Какое-то время они молчали, наслаждаясь тем, что близко к шедевру. Фенхель, сказал себе Морван, весь секрет в фенхеле. Его нужно сначала сварить отдельно в подсоленной воде и оставить эту воду для bucatini. Это решающий момент: первая варка определяет вторую. В Париже Морвану никогда не удавалось добиться такого аромата.

– У нас утечка, – наконец решился он.

– Я видел, что курс взлетел.

– Сволочи покупают во всю мочь.

– Надеюсь, меня ты не подозреваешь.

Морван не ответил, оценивающе разглядывая собеседника. Он утверждал, что в курсе только он сам и его сын. Вранье: Монтефиори тоже посвящен в тайну. Молчание затягивалось. Немногие удостоились уважения Морвана, но итальянец был членом клуба.

– Разумеется, нет.

– Как их остановить?

– Есть у меня одна мысль. Настоящая проблема в другом. Этот скачок курса разбудил подозрения Кабонго, который начал меня доставать. Мне пришлось бросить ему кость.

Кондотьер перестал есть.

– Я заключил сделку, – успокоил его Морван. – Будем эксплуатировать месторождение тайком, а ему платить комиссионные. В некотором смысле так даже надежнее. Он прикроет наши тылы.

Покачав головой с видом полного смирения, итальянец снова взялся за вилку.

– Ты меня слушаешь или нет?

– Слушаю. Как там дела?

– Ничего нового. Вообще-то, эксплуатация уже должна была начаться, но сначала я должен уладить проблему с акциями и найти приобретателей.

– А источник?

– Скоро я буду знать, кто это.

– И что ты с ним сделаешь?

– Заставлю его дать обратный ход. Покупатели послушают его и продадут свои доли. Они поверили ему один раз, поверят и снова.

– Кто купит акции на рынке?

– Кабонго и остальные хотят все заполучить, но мы будем действовать быстрее.

– Они не позволят нам превысить определенную цифру.

– А мы потом перепродадим. Наш лучший козырь – рассредоточение. Раздробить и царствовать спокойно.

Монтефиори покончил со своим блюдом. Он уперся локтями в стол – в присутствии гиганта и мебель, и предметы становились смехотворно маленькими.

– Разве мы уже не переросли эти глупости?

– Назовем это нашим «решительным боем». На операции можно заработать еще несколько миллионов. А после нашей смерти у детей в Африке будет более прочное положение. Ты в деле или нет?

Итальянец собрал хлебом соус с тарелки.

– Я в деле. Это все?

Со вторым пунктом покончили. Осталось объявить последнюю новость. Самое плохое на закуску…

– Нет. Человек-гвоздь вернулся.

Впервые морщины на лице жестянщика дрогнули.

– Что ты хочешь сказать?

– Почитай французские газеты: вот уже несколько недель кто-то убивает тем же способом.

– Где?

– В Бретани. В Париже.

Монтефиори взял свой стакан – его рука была испещрена шрамами и коричневыми пятнами. Не рука, а фреска. На ней читались вспышки гнева, битвы и победы первопроходца.

– Фарабо еще жив? – спросил он, отхлебнув большой глоток.

– Нет, но убийца ему подражает. Пока жертв три. Скоро будет четвертая.

– У тебя есть идеи?

– Не могу выбрать между божьей карой и психом из тех прекрасных времен.

– Должен быть и третий ход, более… рациональный.

Морван придвинулся ближе и продолжил, понизив голос:

– Он пытается впутать меня. Оставляет следы, которые ведут ко мне, выбирает жертв, которых я знаю. Он мстит за своего учителя. Ты не заметил ничего подозрительного вокруг себя?

– Нет.

Он задал вопрос для вида. Жестянщик никак не был связан с той историей. Его взгляд ясно означал: Arrangiati come cazzo vuoi – Разбирайся сам.

– Кто ведет расследование? – все же спросил тот.

– Мой сын. Он работает над делом, и он найдет.

Монтефиори поднял стакан:

– Молись, чтобы он не нашел больше, чем искал.

Морван ощутил тоскливый ком в горле. Если бы его дети узнали о нем правду, это стало бы худшей местью.

– Десерт?

– Нет. У меня самолет в шестнадцать часов.

– Ветер небольшой, самолет взлетит из Флоренции. Держи меня в курсе. Хотелось бы побывать в Париже и поцеловать внуков, но не уверен, что выберу время.

Морван встал и увидел Монтефиори, каким он был сорок лет назад, когда засунул руку рабочего в дробилку под тем предлогом, что тот украл у него килограмм металла.

И последняя новость, которую следовало сообщить:

– Ди Греко умер.

– Все там будем.

– Он покончил с собой.

– Он всегда был психом.

– Я думаю, он как-то связан с этим делом.

– Каким образом?

– Еще не знаю.

Морван надел пиджак и не предложил разделить счет: флорентинец пригласил его.

– Было время прогуляться? – спросил Монтефиори, тоже поднимаясь.

– Да, прошелся немного.

– К ruota, да?

Они пожали друг другу руки.

– Как это ни печально, – улыбнулся Морван, – но именно ты знаешь меня лучше всех.

94

– Судно, которое вы ищете, – это «Апнеа Гайар». – Сотрудник отдела морского и речного регулирования держал в руке электронный планшет. – Контейнеровоз водоизмещением до десяти тысяч единиц, который курсирует между Африкой и Фос-сюр-Мер. Судно только что прибыло, правый борт к причалу. Разгрузка сейчас начнется.

Они находились в терминале западных доков автономного порта Марсель-Фос. На агенте был темно-синий свитер с молнией на вороте. Он словно явился из «Кэрверека» или с борта «Шарля де Голля».

По прибытии в Марсель Эрвана встретили два офицера судебной полиции из Центрального комиссариата Ноай и сразу отвезли в порт. Он проспал весь полет, и ему казалось, что в его черепе плещется тяжелая вода. Он едва помнил, зачем понадобилась эта поездка. Полчаса спустя они оказались в огромном несоразмерном пространстве, ограниченном двумя стенами из разноцветных ящиков. С одной стороны – грузовые суда с контейнерами на борту. С другой, на причале, – те же блоки, выстроенные, как домино. Краны на рельсах связывали оба фронта, разгружая ящики на поразительной скорости. Погрузчики, гигантские «Фенвики»[124] в форме параллелепипедов, принимали груз и раскладывали его так же аккуратно, как он был складирован на контейнеровозах.

– А вообще, – продолжил Эрван, – что он обычно перевозит?

Эрван был в безупречном черном костюме, поэтому дистанция, отделяющая его от морского офицера, вскормленного мощным ветром и кальмарами, и от двух полицейских, явных выпендрежников, спешащих вернуться к футбольному матчу, должна была исчисляться в морских милях – учитывая, что те почти вдвое длиннее обычных.

– Солидный груз. Дерево. Кожа. Специи. В любом случае только «dry», то есть товар, не представляющий опасности.

– Ничего другого?

– Вообще-то, из Африки импортируют не так много высокой технологии.

Эрван не подхватил шутку.

– Вы нашли следы контейнеров от «Heemecht»?

Офицер достал электронную ручку и провел ею по цифровому считывающему устройству:

– Номер 89AHD34 и номер 89AHD35.

– По моим сведениям, – сблефовал он, – один из них содержит железный лом, который необходимо изъять.

– У меня не было времени изучить декларацию – в этом документе указывается полный перечень того, что содержится в каждой коробке. Здесь несколько тысяч страниц, как в телефонном справочнике.

– Коробки уже на причале?

– Нужно свериться с документацией.

В их направлении катился погрузчик, за его вертикальными штангами виднелся контейнер метров шести в длину, похожий на небольшой дом, и весом наверняка двадцать-тридцать тонн. Водитель находился в кабине, подвешенной на десятиметровой высоте. Им пришлось посторониться и прижаться к вагонам, ожидающим погрузки. Все здесь происходило в зашкаливающих масштабах, низводящих человека до уровня мелкой помехи.

Собственный план вдруг показался Эрвану абсурдным. Или как минимум построенным на безосновательных предположениях. Первое из них: хищнику необходимо пополнять запас гвоздей. Второе: он добывает их именно здесь, с задней стороны грузовика. Третье: в ящиках как раз то железо и все должно произойти сегодня вечером.

– Контейнеры вскрывают здесь?

– По-всякому бывает. Некоторые отправляются поездом в нетронутом виде. Другие на грузовиках. А третьих потрошат прямо на складе и рассылают уже в виде отдельных деталей.

Послышался лай. Таможенники с собаками шли вдоль ящиков, выискивая подозрительный груз. Парни надрывались еще громче псов: в микрофоны, подсоединенные к рациям, они давали указания водителям кранов и погрузчиков.

– Вы можете предупредить меня, когда ящики окажутся на причале?

– Конечно, только трогать их нельзя.

Эрван повернулся к марсельским коллегам:

– Нужную бумагу обеспечим.

Офицер прикурил сигарету. Пламя зажигалки, казалось, расщепило надвое его красное лицо.

– Все не так просто. В море мы у морского префекта. На земле – у земного префекта. А здесь мы у таможенников…

Эрван не слушал – обычное административное пустословие. Зато картинка стала проясняться: если похититель гвоздей явится за добычей сюда, этой ночью…

– Контейнеры легко открываются?

– Лучше прихватить с собой газовый резак. Кстати, краж здесь никогда не было. Если уж такую броню пытаются пробить, то скорее изнутри.

– Не понимаю.

– В Африке парни забираются внутрь, не забыв прихватить с собой пилу по металлу. Когда отплывают достаточно далеко от берега, прорезают дыру. А иногда ждут прибытия. В этом случае их находят в специфическом состоянии…

Эрван рассматривал бок контейнеровоза: похоже было на металлическую гофрированную скалу, состоящую из многих этажей пестрых ящиков, прогретых средиземноморским солнцем и просоленных морскими ветрами.

– Вы знаете, сколько времени «Апнеа» останется у причала?

– Около двенадцати часов. Завтра утром его уже здесь не будет. Контейнеровоз, который не в море, – это корыто, теряющее деньги.

– Всего одна ночь, чтобы разгрузить несколько тысяч контейнеров?

– Каждый кран разгружает шестьдесят ящиков в час, можете подсчитать. Одновременно они грузятся, заправляются мазутом, а потом – вперед и с песней!

Эрван глянул на своих коллег: у них была одна-единственная ночь, чтобы уладить все процедурные проблемы, убедить таможенные власти и марсельскую прокуратуру в том, что «Апнеа», возможно, связан с уголовным парижским расследованием. Иными словами, миссия невыполнима. Не говоря уже о том, что корабль ходит под флагом Антигуа.

– Я могу встретиться с кем-нибудь из «Heemecht»?

– Конечно, – бросил офицер, – но это люксембургская компания: они не обязаны вам отвечать. Я организую встречу завтра утром. Мне надо туда вернуться. – Он повернулся к марсельским полицейским. – У вас несколько часов, чтобы сверить все со своими копиями, парни.

Эрван отошел на несколько шагов, чтобы окинуть взглядом «Апнеа Гайар»: под стрелами подъемных кранов многоцветное нагромождение напоминало ему знаменитое полотно Герхарда Рихтера «1024 цвета», состоящее исключительно из маленьких прямоугольников.

Находились ли гвозди убийцы внутри этого альбома?

Он попытался придумать план «Б», но вариант оставался всего один: нести вахту у контейнеров всю ночь.

– У вас есть номер моего мобильника, – сказал он. – Позвоните мне, как только ящики будут на причале.

95

22:00. На «Апнеа Гайар» разгар разгрузки.

«Его» контейнер – за номером 89AHD34 – был доставлен на причал около девятнадцати тридцати, и офицер зоны морского и речного регулирования его немедленно предупредил. После проверки установили, что данный ДФЭ – так называли ящики: «двадцатифутовый эквивалент» – содержал, среди прочего, «предметы из старого железа». Первое подтверждение. Эрван не стал звонить марсельским коллегам, эту ночную вахту он мог обеспечить самостоятельно. Взял табельное оружие, проверил полицейское удостоверение и вышел из отеля, расположенного поблизости от терминала. Пройдя через контрольный пункт, выбрал место рядом с будкой ночных сторожей, у склада. Отсюда он мог одновременно следить и за своим ящиком, и за разгрузкой, которая шла за рядами впритирку стоящих контейнеров.

Действие разворачивалось под лучами сверхмощных прожекторов. Все завывало, рычало, крутилось, взвизгивая скрежетом металла, скрипом кабелей и человеческими голосами, искаженными треском радио. Самого человеческого присутствия заметно не было: только машины, снующие во вспышках света. Контейнеры перемещались с палубы на причалы, с причалов на парковки. Погрузчики бегали туда-сюда, как гигантские официанты, подносящие огромные блюда. Крюки, как исполинские сахарные щипцы, охватывали очередной ДФЭ. Похоже было на городок из лего в момент окончательной разборки.

Вначале Эрван следил за всеми операциями с интересом. Теперь же, оглушенный грохотом, утомленный световыми всполохами, позволил мыслям идти своим чередом. Человек-гвоздь, его демонические ритуалы, его жертвы. Коп снова возвращался к своей двойной гипотезе: с одной стороны, убийца мстил Морвану, с другой – пытался изгнать собственных бесов, в частности гомосексуальность и некрофилию.

Поразмыслив, Эрван добавил к общей картине еще одну черту: импотенцию. В конце концов, убийца насиловал свои жертвы булавой или чем-то в этом роде – железо заменяло плоть. Возможно, потому, что действовать иначе он не способен. Но зачем подражать Человеку-гвоздю? Откуда он знает его историю? Целится ли он в Морвана потому, что тот арестовал его кумира? Или потому, что Морван сыграл мрачную роль в его личной судьбе?

Прожектор развернулся в сторону Эрвана и ослепил его. Рефлекторно он отвернулся и увидел свою тень, вытянувшуюся в направлении ряда контейнеров. Зазвонил мобильник. София, подумал он (все еще ожидая знака с ее стороны и из гордости не желая проявляться первым). Это был Крипо.

– Ты там? Ничего не слышу!

Эрван укрылся между двумя контейнерами.

– Тут я, – ответил он, повышая голос.

– Я нашел кое-что важное.

– Что?

– Анн Симони была связана с одним сообществом… довольно специфическим.

– Типа?

– Садомазо. Фетишизм.

– «Беспредельщики»?

– Рано говорить, но, по моим источникам, она принимала участие в очень особых вечеринках, где каждый выряжался во что-то несусветное, с сеансами пыток и прочим.

Такой патологический вкус связывал ее, пусть отдаленно, с адмиралом Ди Греко. Культ страдания, наслаждение болью: офицер и панкушка могли иметь, каждый со своей стороны, контакты с новым Человеком-гвоздем…

– Как ты это нарыл?

– Проверка мобильника. Номер, по которому она звонила больше месяца назад. Это магазин фетишей в Ле-Аль. Я позвонил. Они продают комбинезоны из латекса, костюмы медсестры, нацистскую форму.

– Ее там помнят?

– Нет. Но мне пришла в голову одна деталь. Когда Одри и Сардинка шарили у нее дома, они обнаружили странные предметы: медицинские маски, хирургические халаты, ремни, оранжевые комбинезоны…

– Одри мне говорила.

– По словам парня из того магазина, это совершенно отдельная тенденция в мире фетишизма. Они двинуты на медицинской тематике, в основе – оранжевые оттенки.

– Почему оранжевые?

– Это цвет бетадина. А еще гаррот и ремней. Такой фетишизм может начинаться с любви к уколам и доходить до пристрастия к инвазивным обследованиям: пальцы в заднице, колоноскопия и так далее. Кстати, у нее нашли и странные инструменты, вроде ремней для иммобилизации, хирургических зеркал, зондов, наконечников, кюреток…

Эрван задумался. Молодая женщина, которая надевает гарроту, воздерживается от мочеиспускания или делает воображаемый аборт: это само по себе задает определенный психологический профиль – и отсылает в особый мир.

– Эти факты совпадают с другой находкой, – продолжил Лютнист. – Компьютерщики наконец открыли ту таинственную папку в ее компе. И обнаружили тысячи фильмов, скажем так, чисто технических: спринцевание прямой кишки, расширение уретры, анальные зонды… Я лучше воздержусь от деталей.

Жесткие диски, черные ящики психиатрии…

– Завтра, как только вернусь, займемся Лартигом. Между ними точно есть связь.

– Счастлив слышать.

– А пока поищи в этом направлении. Тех, у кого уже были неприятности по нашей части.

– Ты меня что, за стажера держишь?

– Просто напоминаю, – жестко заключил Эрван, прежде чем разъединиться.

Он только что заметил тень, мелькнувшую в конце ряда контейнеров. Метнулся в том направлении и оказался у вагонных платформ: никого. Сторож? Нет, у того был бы фонарь, или собака, или и то и другое.

Кто-то здесь был. Возможно, не убийца, но тот, кто хотел остаться незамеченным. Полицейский свернул налево и двинулся вдоль пресловутых ДФЭ. Оружие он уже держал наготове. Первый перпендикулярный проход: никого. Второй: то же самое. Третий… Он начал сомневаться, не померещилось ли ему.

Эрван уже готов был отступиться, когда в глубине четвертого прохода увидел силуэт. Перешел на спринт. Повернул, побежал, опять повернул. Он ничего не слышал, кроме отдаленного железного гула. Повинуясь инстинкту, срезал влево и снова помчался направо по проходу.

Заблудившись в многоцветном лабиринте, он уже не представлял, где находится. Над ним перекрещивались лучи прожекторов и вращались стрелы кранов. Боковое зрение было ограничено гофрированными стенками. Ему вспомнился рассказ офицера из зоны морского и речного регулирования про африканцев-нелегалов, которые забирались внутрь, прихватив пилу по металлу. Один из таких беглецов? Чем дальше он продвигался, тем хуже ориентировался. Он чувствовал себя пленником, который, пытаясь высвободиться, только туже затягивает путы. Позвать на помощь? У ночных роботов голоса куда громче, чем у него.

В ярости он саданул по одной из стенок и попытался представить, что может быть в этом ящике. Африканская мебель. Специи. Кожаные поделки. Фрукты… Полицейский, который попал в плен к бананам и крупам, – это ж обхохочешься.

И вдруг он оказался на земле. Вскинув голову, увидел убегавшего куда-то вправо человека. Тот, вероятно, выскочил из укрытия, толкнул его и теперь пытается скрыться. Эрван стоял на коленях, упершись ладонью о землю; оружие он выронил. Он стартовал, как легкоатлет, оттолкнувшись задом и заодно подобрав пистолет.

Новый перекресток. Его добыча, в ста метрах слева, хлестала по стенам мятущейся тенью. Эрван вновь уверовал. Лабиринт обрел смысл. Пятьдесят метров. Шум рабочей площадки стал сильнее. Тридцать метров. Силуэт совершенно темный, включая голову, – негр? Белый в вязаном шлеме, как у коммандос?

Не представляя, каким образом, Эрван вылетел на причал, где шла разгрузка. Беглец мелькнул вновь между двумя штабелеукладчиками. Каждая секунда подтверждала то, что Эрван уже понял: тот бежит слишком быстро. Тренированный спортсмен. Но таким был и сам Эрван, он ускорил бег. Беглец огибал площадку, появляясь по другую сторону поезда и вновь исчезая в тени между вагонами. Кажется, их никто не заметил. Ни водители в своих подвесных кабинах, ни операторы огромных подъемников, ни радиодиспетчеры со своими переговорными устройствами. Все они были слишком заняты плывущими по воздуху ящиками, словно обретшими собственную жизнь в лучах ослепительно-белого света.

Эрван остановился, пытаясь отыскать свою цель и понять, как ему самому пробраться через маневрирующую технику. Внезапно он увидел его, в трехстах метрах, за освещенным пространством, у опоры крана, который перетаскивал ДФЭ. Беглец мчался к прямо к воде.

Не раздумывая, Эрван кинулся под стрелы и контейнеры, которые перемещались на высоте нескольких десятков метров. Свистки, визг тормозов, ругань… Диспетчеры приказывали водителям остановиться, грузчики орали, сигналы тревоги заходились. Полицейскому было плевать: парень уже карабкался по забортному трапу «Апнеа Гайар» – наклонному мостику, позволяющему попасть на палубу корабля.

Эрван, уворачиваясь от погрузчиков и их гигантских колес, добрался до контейнеровоза. Беглец уже добрался до верхнего конца трапа. Теперь его было видно лучше: рост чуть больше метра восьмидесяти, ширококостный, в сером комбинезоне. Но по-прежнему не различить, черный он или просто в маске.

Эрван растолкал толпу рабочих, выиграв несколько секунд. Когда он ухватился за поручни, тот был уже на борту. Вот ты и в ловушке.

Правда, эта ловушка длиной три сотни метров.

96

На палубе до самых лееров тянулись ряды нагроможденных друг на друга контейнеров. Оставался лишь узкий проход. Теперь Эрван не бежал: он ставил одну ногу перед другой, как канатоходец. Он запыхался, и прежние боли потихоньку набирали силу.

Перед ним обнаружилась пропасть: гигантский, наполовину пустой трюм глубиной в шесть-семь этажей. Ни следа беглеца. Он двинулся по металлической лестнице, поглядывая через плечо и замечая, как на другом конце корабля продолжают в адском ритме исчезать ДФЭ.

Новый проход. Опять поддоны. Цепляясь за поручни, он заметил беглеца, на много этажей ниже: тот по диагонали пересекал пустой трюм. Эрван нашел новую лестницу, взялся за перила и съехал по ним – быстрее двигаться уже невозможно.

Наконец добрался до низа. Никого. Справа еще подрагивала дверь. Он кинулся туда. Внутри – новый трюм, набитый ящиками, которые ждали, когда над ними распахнется потолок, чтобы взлететь и оказаться на земле.

Он слышал: где-то открыли и закрыли дверь. Если север прямо перед ним, то звук шел с северо-запада. Эрван двинулся по другому проходу, налево, потом свернул в новый, направо. Коридоры были такие же узкие, как проходы на палубе, с обеих сторон стиснутые ящиками, надежно закрепленными стальными рамами, которые, в свою очередь, страховались металлическими цепями.

Он нашел дверь, открыл ее и обнаружил очередные мостки, нависающие над наполовину заполненным отсеком. Пришлось снова поиграть в эквилибриста, пробираясь вдоль стены до тамбура. Еще один спуск. На этот раз Эрван оказался в закрытой заклепанной камере, залитой красным светом. Огнетушители. Пожарный топор. Сигналы тревоги.

Внутреннее ощущение: он здесь один на один с врагом, в пропахшем железом, жиром и морем подземелье – и, судя по всему, тут и останется, пока не отыщет голодающего нелегала или убийцу.

Под ногами люк. С мрачным предчувствием Эрван отодвинул засов. Протискиваясь в очередной лаз, подумал, вроде бы без всякой связи, о Ди Греко, его раздробленном черепе и записке, которую тот оставил: «Лонтано»… Приземлился он в лужу черной копоти. По коридору можно было идти только в одном направлении: прямо перед собой. Пытаться куда-то продвинуться в этих гигантских трюмах было все равно что плевать в пустыне. Занятие бессмысленное и жалкое.

Беглец знал корабль. Он заманил его на свою территорию – в ловушку, которая вот-вот захлопнется. А еще звук шагов. Эрван находился на пятом или шестом нижнем уровне и совершенно потерял ориентировку.

Новая дверь. Новое огромное пустое пространство, освещенное красным дежурным светом. Сейф размером с олимпийский бассейн. Он застыл и затаил дыхание, прислушиваясь. На самом деле ему просто некуда больше двигаться. Любой шаг вперед, и он оказывался без прикрытия.

Другой был совсем близко, Эрван это чувствовал. Углы помещения терялись в тени. С пистолетом в руке, прижавшись к стене, он сместился влево. Это место не было трюмом: его невозможно разгрузить раньше других, расположенных выше. Тогда почему здесь пусто? Предположение, что «Апнеа Гайар» не заполнен доверху, можно было отбросить сразу. Тогда что?

Не успел он пройти и пятидесяти метров, как услышал щелчок закрываемой двери, через которую прошел всего несколько секунд назад. Он бросился обратно и обнаружил маховик на двери, который крутился на полной скорости. Замок окончательно закрылся с похоронным звоном.

Эрван чуть не расхохотался: двадцать лет в полиции, а попался, как желторотый новичок. Он убрал оружие, схватился за маховик и попытался открутить его – напрасные усилия. Оглядел петли, раму. Совершенно герметично. Забегал вдоль стены в надежде найти другой выход.

Внезапно послышался шум водопада. Эрван поднял глаза и замер. Десятью метрами выше вентили изрыгали колонны воды, достойные знаменитых водопадов Игуасу. Он находился в помещении для балласта. В одном из тех резервуаров, которые наполняются, чтобы уравновесить посадку корабля или удержать его на уровне причала по мере разгрузки.

Сдерживая панику, Эрван сосредоточился на своей изначальной идее: найти дверь, которую он еще сможет открыть. Шлепая по грязи, он продолжил поиски. Водосливы, которые распахивались один за другим, с оглушительным грохотом выплескивали тысячи кубометров.

Но это была не только вода. Скорее уж полужидкая темная масса с большим содержанием мазута или же, рядом со стоками, желтоватая густая смесь, похожая на пену, изрыгаемую некоторыми химическими заводами.

Другая дверь, словно приваренная. Эрван обернулся. Смерч рушился на него. Он был в воде уже по пояс. Холодная? Он не ощущал, настолько тело было до сих пор разгорячено погоней. Он вцепился в маховик, чтобы противостоять потоку, готовому унести его. Чудовищная раковина, из которой вытащили пробку. На самом деле это было нечто обратное: уровень неустанно повышался. Темная линия теперь пересекала его грудь. Жидкие массы обрушивались на него, издавая глухой гул лавины.

Выбившись из сил, Эрван разжал руки, и его тотчас отнесло к центру резервуара – глазу тайфуна. Вкус соли во рту, вкус смерти в горле. Он неловко перевернулся на спину – никогда не умел плавать на спине – и постарался ни о чем не думать, просто глядел на приближающийся потолок. Странное ощущение: он кружится в погребальном вальсе, поворачиваясь вокруг собственной оси и возносясь к своему концу.

Вдруг ему пришло в голову, что здесь наверняка должна быть возможность подать сигнал тревоги. Поискал камеры видеонаблюдения. Ни одной не приметил. Пожарные датчики? Кому они нужны в таких бассейнах. Волны теперь били его о потолок, пока он старался удержаться на поверхности. Закрыл глаза, признавая поражение. Он возвращался в первозданные воды, он…

Датчики. В бассейне они обязательно должны быть, и не только для измерения уровня воды, но и чтобы контролировать ее состав. Он читал где-то: сброс балласта вызывает серьезные проблемы с загрязнением. Выливая в открытое море тысячи кубометров загрязненной портовой воды, большие корабли серьезно вредят океаническим экосистемам. Закон обязывает их проводить анализ этих масс перед тем, как осуществить сброс.

Эрван нырнул в волны. Красные лампы по-прежнему горели, их свет казался призрачным в жидких тенях. Если ему повезет, датчики расположены рядом с этими лампами. Заплывая все глубже, он увернулся от водоворота и добрался до первой лампы. На ощупь попытался найти зонд или какое-то другое приспособление в этом роде.

И нашел – не имея представления, для чего эта штука служит, но полагая, что кварцевый указатель и кабели должны связывать ее с внешним миром. Оружие было по-прежнему у него в руке. Эрван оттолкнулся ногами, чтобы немного отстраниться, дослал патрон в дуло и выстрелил.

Опять поплыл, борясь с рефлекторным желанием открыть рот. Его легкие были перенасыщены углекислым газом. В тридцати метрах другая лампа просвечивала сквозь взвесь в воде. Он снова оттолкнулся от стены и открыл огонь в надежде, что где-нибудь включится тревога. Или же какая-то автоматическая система, которая заставит волны отхлынуть.

Потом снова поплыл направо. Время не двигалось, оно душило его. На глаза опускался черный занавес. Эрван знал, что не сможет всплыть на поверхность: поверхности больше не было. Он знал, что не должен вдыхать. Он знал…

Он хотел спустить курок, но открыл рот.

97

Когда к Эрвану вернулось сознание, он подумал, что оказался в аду. Но это было всего лишь отделение скорой помощи в госпитале «Тимон», середина ночи.

Лежа на носилках в отдельном боксе (его раздели и облачили в бумажный халат), он видел через приоткрытые занавеси пациентов, перемещавшихся по отделению в бесконечно разнообразном заигрывании с болезнью и смертью. Домашние несчастные случаи и бронхиты у детей. Драки, пьянки и аварии у молодежи. Остановки сердца, падения и инсульты у стариков. И среди этих мрачных образчиков – другая разновидность, хладнокровная, в белых халатах, которая мелькала повсюду, перемежая вопросы – номер страхового полиса, что именно ели в последний раз, обстоятельства несчастного случая – и спасительные движения.

Эрван наблюдал за происходящим в полубессознательном состоянии. Первые четверть часа после пробуждения он блевал, вторые – отплевывался, третьи – пытался прополоскать рот пресной водой, все равно ощущая, как соль разъедает горло, легкие и сердце. У него было ощущение, что он горит… изнутри. Символы его поражения – костюм и рубашка – висели на вешалке, заскорузлые и покрытые беловатыми разводами. Под больничной робой его кожа, высыхая, покрывалась трещинками, как лак на старинной картине.

Врачи скорой помощи отправили его на рентген (мощные волны несколько раз здорово приложили его головой и ребрами) и поморщились при виде ран, оставшихся после «Кэрверека». Но переломов не было. Только новые синяки и ссадины для пополнения коллекции.

Он закрыл глаза. Веки плотно сомкнулись над пеклом. Какое странное наслаждение – витать вот так в больничном отделении, где крики, диагнозы и суета сливались в один неразличимый гул. После кошмара в резервуаре для балласта Эрвану казалось, что он скользит по озеру, где в тумане воркуют птицы.

На данный момент он отложил в сторону вопрос о том, кто заманил его в эту западню, и об обстоятельствах нападения – противник явно хорошо знал систему балластировки. Он обдумывал тот факт, что на этот раз действительно едва там не остался, и испытывал глубокую благодарность к пожарным, которые его спасли.

Занавеска отдернулась. Перед ним стояли двое полицейских из Ноай, а с ними офицер из морского регулирования. У всех троих был весьма недовольный вид. Во-первых, Эрван никого не предупредил о своей ночной прогулке. Во-вторых, ни один из них сегодня ночью не был на дежурстве, а значит, его вылазка оторвала их в пятничный вечер от семьи или хорошей вечеринки.

Эрван приподнялся на носилках: он был готов к упрекам. Появление в грузовой зоне без разрешения. Проход через площадку, куда посторонним вход воспрещен. Проникновение на борт контейнеровоза, который ходит под флагом Антигуа. Он здорово подгадил и капитану с экипажем контейнеровоза, и морской компании, зафрахтовавшей судно, и руководству западной акватории порта Фос, и трем парням, что стояли сейчас перед ним.

Однако, увидев, как он валяется здесь, в своем зеленом балахоне, и таращится, словно лемур из водорослей, они вроде бы смягчились.

– Прочесали всю акваторию, – доложил один из полицейских. – Ни следа вашего парня.

– А рабочие с площадки?

– Опросили. Пока никто ничего не видел.

– Это тот, кто на меня напал, открыл вентили?

– Нет, – ответил морской офицер. – Автоматическая балластировка. Вам просто не повезло, если только другой не был в курсе маневра. По мере разгрузки емкости для балласта наполняются, чтобы удержаться на ватерлинии.

Эрван помолчал несколько секунд. Ему казалось, что его мозг сварили на водяной бане в кастрюле с морской водой.

– А ребята с «Апнеа»?

– С ними работают, – подхватил офицер судебной полиции. – Но не стоит обольщаться. Половина экипажа была на берегу, а остальные уже спали.

– Сколько их всего?

– Шестнадцать.

– На судне длиной в триста метров?

– На сегодняшний день, – вмешался портовый офицер, – все управляется электроникой.

– На ваш взгляд, с экипажем все чисто?

– Обычный набор. Филиппинцы, нигерийцы, хорваты… судно отплывает завтра утром.

– Даже после всего, что случилось сегодня ночью?

– Капитан не будет затягивать дело. Он скорее жертва ваших выкрутасов и не станет ради собственного удовлетворения подавать жалобу, рискуя застрять у причала еще на три дня.

– А если жалобу подам я?

– Не советую.

– Таможенники его отпустят?

– Если вы не устроите еще больший бардак, нет никаких причин его задерживать.

– А контейнеры, принадлежащие «Heemecht»?

– Их вскроют. Что, по-вашему, искал ваш парень?

– Старое железо, я же говорил.

Офицер покачал головой, выражая недоверие:

– Никто не экспортирует использованный металл. Особенно из Африки.

– Почему бы нет?

– Потому что там даже гнутые гвозди или гвозди без шляпок могут еще послужить.

Эрван был согласен, но сил объяснять не осталось.

– Вы говорили с капитаном «Апнеа»? С таможней? С управлением порта?

– Я говорил со всеми и от всех получил нагоняй. Если вдобавок из-за вашей истории возникнет хоть малейшая задержка, шуму будет выше крыши. Не говоря уж о морской инспекции, которая прибудет завтра утром, чтобы проверить соблюдение правил безопасности. Ваша выходка может обойтись в сотни тысяч евро.

Ему тоже придется писать подробный рапорт – и здесь нет Крипо, чтобы выступить в роли секретаря. Лучше уж приступить прямо сейчас. Он хотел было встать, но боль в боку заставила его развернуться, чтобы не потерять равновесие. Балахон распахнулся на спине, и он оказался с голой задницей, выставленной напоказ. Все рассмеялись, и он первый. На этот раз уголовный розыск действительно оказался в жопе.

– У вас не найдется сухой одежды?

Один из полицейских, улыбаясь, кинул ему пластиковый мешок:

– Вы не имеете ничего против футбола?

Эрван обнаружил черную футболку с двумя переплетенными буквами, как на старинной монограмме, спортивную куртку с капюшоном цветов футбольного клуба «Олимпик Марсель» и черные спортивные штаны. Чтобы дойти до отеля, расположенного рядом со Старым портом, как раз то, что нужно. А там он отдаст костюм в чистку.

Его сподвижники вышли за занавеску, давая ему привести себя в порядок. Одеваясь, он мысленно набросал портрет своего противника: метр восемьдесят пять, атлетического сложения, тренированный бегун. Насчет цвета кожи – никакой уверенности. Что до остального, этот человек прекрасно разбирался в морском фрахте – что вполне сочеталось с психологическим профилем водителя «Зодиака». Человек-гвоздь?

Эрван надел куртку с капюшоном и взял конверт, в который медсестры сложили его ключи, мобильник и промокшие документы. Попытался включить мобильник: безрезультатно. Наверняка сдох. Сложил все вместе в пластиковый пакет, еще раз проверил карманы своего испорченного костюма.

В пиджаке обнаружился листок бумаги, сложенный вчетверо. Морская вода склеила его, и Эрван аккуратно его расправил. Когда он увидел распечатанный список имен, то сразу вспомнил: «клиенты» Гаэль, которых вычислили агенты отца. В каждом случае был указан адрес и время последнего свидания. Он уже собирался выбросить бумажку, как вдруг его внимание привлекло одно имя. Ришар Масон. Где-то он его уже видел или слышал. Не торопясь перечитал список снова. Еще один щелчок: Сергей Боргиснов. Он судорожно рылся в памяти. Третье имя, которое что-то для него значило: Джонни Леунг.

На этот раз сработало: трое посвященных, которые наложили руку на акции «Колтано».

Эрвана точно отхлестали по щекам. Оглушенный, он оперся о носилки.

Эти люди – клиенты Гаэль. Осведомителем банкиров оказалась его сестра.

Тем или иным способом она получила доступ к информации – то ли услышала телефонный разговор, то ли, что более вероятно, узнала комбинацию сейфа Лоика. Дальнейшее очевидно: она слила сведения трем своим клиентам-банкирам. Одной детали было достаточно, чтобы подтвердить подозрения Эрвана. По словам Серано, последняя закупка акций состоялась в понедельник, 10 сентября, а согласно данным слежки, организованной внутренней безопасностью, последняя встреча Гаэль с Леунгом произошла накануне.

Эрван слишком хорошо знал сестру, чтобы предположить, будто она продала информацию. Все было куда хуже: она умышленно им ее отдала, чтобы навредить отцу и младшему брату. Безусловно, она не знала в точности всей важности этих сведений, но догадалась об их разрушительном потенциале. И выдала их, как безумный пироман, поджигающий собственный дом, когда вся его семья внутри.

Боргиснов хвастался тем, что «черпает из первоисточника». Но говорил он не об африканских землях, а о клане Морвана.

– Вы идете?

Эрван засунул листок в карман и вышел из бокса:

– Мне нужно позвонить.

98

– Где она? Я ее убью! – прорычал Морван, врываясь в квартиру.

Он оттолкнул Лоика, который не понимал, чем вызван этот визит, – Эрван не предупредил его, потому что Старик запретил, – и тяжелым шагом двинулся по коридору. Морвану казалось, что даже поле зрения сузилось у него от гнева. Звонок сына застал его в постели: он снова и снова перебирал в памяти свои невзгоды. То, что он услышал, обратило его бессонницу в бушующее пламя.

В глубине души Морван не был удивлен – просто лишнее подтверждение того, в чем он и сам неоднократно убеждался на личном опыте: какие страсти ни выдумай, на деле все окажется еще хуже. Гаэль, его любимое дитя, его ангел, превратившийся в шлюху, задумала все это, чтобы его разорить, – и, возможно, преуспела.

Он обнаружил дочь в гостиной, закутанную в дорогое фетровое покрывало от Паолы Ленти, то самое, которое он подарил Лоику и Софии на свадьбу. Она как ни в чем не бывало смотрела телевизор в квартире остолопа-братца. Таково было существование Гаэль: она нянчилась с детьми Лоика, спала с кем ни попадя и между делом всаживала отцу нож в спину.

Она вскочила, заранее готовая к любым нападкам.

– Что ты там задумала со своими банкирами?

Никакого ответа.

– Хочешь разорить нас, так ведь?

Никакого ответа.

Морван надвигался на дочь со сжатыми кулаками. Поле страха, которое он создавал вокруг себя, расширялось, как магнитные волны. Гаэль отступила. Лоик застыл. Вот то единственное настоящее чувство, которое ему всегда удавалось вызвать у своих детей: ужас.

– Почем ты сдала информацию?

Гаэль стояла у дивана, по-прежнему не говоря ни слова. Тело ее бросало вызов, но панический огонек в глазах противоречил позе.

– Тупая шлюха, ты ее даже не продала, верно? Ты просто мечтала увидеть, как я полечу вверх тормашками?

Он бросился вперед. В ту же секунду она увернулась, подбежала к балконной двери, распахнула ее и прыгнула. В пустоту.

Рык Морвана превратился в вой:

– НЕТ!

Он кинулся на балкон и не увидел ничего, кроме разодранной листвы, сломанных веток, куска асфальта и машин тремя этажами ниже. На улице раздался визг тормозов и крики прохожих. Старик отпрыгнул назад, словно балюстрада обожгла ему руки, и метнулся к входной двери. Краем сознания заметил Лоика, неподвижного, как чучело животного.

Морван стремительно бросился вниз по лестнице. У него перехватило дыхание. Он слышал, как его ноги глухо топали по красному ковру ступеней. Чувствовал кованое железо перил под рукой. Видел на каждой лестничной площадке спускающуюся вслед за ним кабину сделанного под старину лифта, с решеткой и лаковой деревянной резьбой. Ему по-прежнему было трудно дышать, как будто эта остановка дыхания могла остановить время. Заставить застыть картину, которая только что разорвала ему сердце.

Он едва не разбил первую стеклянную дверь, проскочил холл, распахнул вторую и вырвался наружу. Он ничего не ждал, но знал, что будет кровь, неподвижность, смерть. Но Гаэль, пошатываясь, стояла между двумя неподвижными автомобилями, не видя его, не видя никого, босая, с растрепанными волосами, и, спотыкаясь, пыталась выбраться на тротуар.

Чудо – но не такое уж исключительное: за сорок лет в сыскарском деле Морван раз двадцать слышал о незадачливых самоубийцах, выживших после падения из окна. Конечно же, удар смягчили ветви и листья, сработавшие как предохранительная сетка. А потом крыша одной из машин. Гаэль скатилась на капот и застряла между двумя бамперами, откуда теперь и выбиралась, больше похожая на мертвую, нежели на живую.

Морван кинулся было к ней, но остановился в двух метрах. Пришел ее черед испускать волны – шока, ненависти, безумия. Он посторонился, давая дочери пройти. В несколько секунд он уверился, что у нее нет ни серьезных ранений, ни переломов, – об этом явственно свидетельствовала ее походка, пусть неуверенная. Вокруг девушки собралось кольцо зевак, которое отступало по мере того, как она продвигалась вперед. Морван наконец задышал, бормоча раз за разом «спасибо» и не представляя, кому оно на самом деле адресовано. Все неприятности, которые валились на него в последние дни, как рукой смело. Больше того, он готов был к любым другим: разорение, убийства, тюрьма, лишь бы Гаэль осталась цела.

В этот момент ее по-настоящему качнуло, и она упала. Но прежде чем дочь успела коснуться асфальта, Морван подхватил ее на руки:

– Девочка моя… Маленькая…

Рядом с ним появился Лоик. Выражение его лица точно определяло место этого человека в мире: отстраненный, вне времени, вне людей. Морван снова опустил глаза: Гаэль была на грани обморока, но она боролась, пытаясь оставаться в сознании. На ее бескровном лице вдоль правого виска, расцветая, как водяной цветок на поверхности пруда, проступал кровоподтек.

Морван хотел поцеловать дочь в лоб, но у нее хватило сил оттолкнуть его.

– Это тебя мне следовало бы убить, – шепнула она ему на ухо.

99

Около шести утра над портом Фос разразилась гроза. Сидя перед окном в гостиничном номере, Эрван наблюдал, как серые полосы хлещут по уличным фонарям, обстреливают рейд, вздымая крошечные водовороты, и заливают блестящим лаком тысячи ожидающих отправки контейнеров.

Он не спал – или спал урывками, как проваливаются в грязь, чтобы тут же подняться. Грязью была его семья, его прошлое, все те причины, которые могли подвигнуть молодую женщину изо всех сил стараться погубить близких. До двух часов ночи Эрвана мучили мысли о жестокости отца, безропотности матери, страхах брата и сестры, о том бесконечном отвращении, из которого и состояла его «семейная жизнь».

Возможно, потом он и сумел бы заснуть, просто от усталости и отчаяния, но ему позвонил Морван, чтобы сообщить, что Гаэль пыталась покончить с собой.

– Опять? – ответил он и тут же пожалел об этом порыве циничного юмора.

Бесстрастным голосом отец описал, как все произошло. Речь уже не шла о юношеских заскоках, передозе таблеток, промывании желудка и прочем. На этот раз Гаэль реально решила свести счеты с жизнью. Истинным чудом, которое должно обратить всех Морванов к Богу, она осталась цела.

– Где она сейчас?

– В Американском госпитале, ее обследуют.

В Париже или, вернее, в Нейи-сюр-Сен болезням отведен свой VIP-квартал. Если вы желаете умереть без очереди или просто полечиться за дорого, это странное заведение с американским акцентом и фотографиями медсестер сороковых годов на стенах создано для вас.

– Как она?

Морван ответил в своей манере:

– Потом я отвезу ее в психиатрическую лечебницу Сент-Анн.

Фирменное место Старика, куда он уже много раз отправлял свою супругу и где лечился сам. Эрван не стал настаивать на подробностях. Ему необходимо как можно скорее вернуться в Париж. Чтобы обнять сестренку, которая плюнет ему в лицо. Успокоить отца, который будет слушать его, готовый взбелениться в любую секунду. Изображать из себя третейского судью в этой семейке психов на грани взрыва.

Он провел последние часы ночи, разглядывая сквозь стекло порт Фос и испытывая укоры совести. Поняв, что задумала Гаэль, он сначала попытался связаться с ней: она не ответила. Эрван отказался от мысли позвонить Лоику, который, учитывая уровень кокаина у него в крови, и отреагировал бы соответственно. Оставался Падре: Эрван поделился с ним своими подозрениями, стараясь преуменьшить проблему. Напрасный труд. Он должен был подождать, пока сам не окажется на месте, и быть рядом в момент столкновения.

В конечном счете победа в очередной раз осталась за кланом: все прочие события он умудрился оттеснить. Пусть Эрван уцелел в гонке с преследованием, пусть избежал смерти, пусть (возможно) приблизился к убийце, голова у него была занята исключительно семейными делами.

В окно он увидел, как прибыли его коллеги. Зрелище оказалось не менее очаровательным, чем кадры старых полицейских боевиков: грузовой терминал со сверкающими под дождем подъемными механизмами, лужи на причале, перечеркнутые красным и желтым, старенький «сааб» полицейских. Картина ему понравилась, и он сказал себе, что утро, может быть, приготовило ему несколько приятных сюрпризов.

В машине марсельцы ввели его в курс дела. Они тоже не спали. Вопреки первому впечатлению их эффективность оказалась на высоте: за несколько часов им удалось составить протоколы, необходимые запросы и обращения, чтобы получить законное право на вскрытие контейнера под номером 89AHD34. Они связались с прокуратурой, префектами и соответствующими должностными лицами на таможне. Все было в ажуре. Теперь можно удостовериться, содержатся ли в контейнере пресловутые ржавые гвозди.

Зато ни следов, ни свидетелей – чистый ноль. Опросили всех членов экипажа, как и бо́льшую часть докеров, находившихся поблизости от «Апнеа»: никто ничего не видел. Научная команда поднялась на борт в поисках отпечатков или органических следов: пустая трата времени. Потребовалось бы много дней, чтобы прощупать весь контейнеровоз – и что найти? К тому же их погнали оттуда, и часа не прошло. Полицейский, сидевший на пассажирском месте, вздохнул:

– Корабль отправляется сегодня утром, и доступ туда прекращен. Все, что нам осталось, – это контейнер.

– Его уже открыли?

– Этим занимаются.

Эрван замолчал, разглядывая пролетающие мимо абсолютно пустые причалы. Когда они добрались до западной акватории, ему пришлось протереть глаза, прежде чем им поверить: не только палуба «Апнеа Гайар» была заново заставлена контейнерами, но и само хранилище опустело. Бесконечный поезд принял свою долю ящиков. Остальные были, без сомнения, отправлены грузовиками или же перевезены в пакгаузы складской зоны.

Оставался один контейнер «Heemecht», с распахнутой пастью, вывернувший на бетон свое содержимое, как опрокинутый мусорный бак. Внутри копошились таможенники. Они доставали из него другие ящики, поменьше, в которых, в свою очередь, помещались совсем небольшие. Фрахтовочный вариант русской матрешки.

Полицейские подошли ближе. Ливень не прекращался. Падая на плащи таможенников, капли производили мрачные звуки нот, напоминающие похоронный марш.

– Так вот кому я обязан всем этим бардаком?

Эрван обернулся. Расставив для устойчивости ноги, позади него стоял мужик в шапке и лыжной куртке.

– Мне очень жаль.

– Бросьте. Вы делаете свою работу, вот и все. Просто поторопимся, чтобы я мог сделать свою.

Знакомство. Рукопожатие. Представителя «Heemecht» звали Ксавье Шнейдер. Он был таким крупным, что казалось, будто под курткой у него пуленепробиваемый жилет.

Эрван начал с общего вопроса:

– Это вы закупаете железки в Конго?

Шнейдер расхохотался:

– Вы ничего не понимаете во фрахтовании. Есть продавцы, которые отправляют свой африканский товар, и покупатели, которые его получают. Между этими двумя точками существуют: арматор, который снаряжает корабль, владелец судна – не всегда это сам арматор, персонал контейнеровоза, нанятый совсем другой конторой, морской агент, который представляет в порту арматора… И за всем этим бардаком надзирает координатор, которого называют «фрахтователь»…

– То есть вы?

– Нет. «Heemecht» отвечает только за свои собственные контейнеры и затем берет на себя доставку каждого груза покупателю. И точка.

– А бывает, что какие-то товары вы отдаете прямо здесь, в терминале?

– Никогда.

Бесполезно и дальше кружить вокруг да около.

– У вас есть ящик с железками?

Шнейдер сделал шаг в сторону и пнул ногой деревянный короб длиной метра в два, по мнению Эрвана, похожий на гроб. Крышка на нем была уже сдвинута. Каблуком он отодвинул ее: короб был доверху набит ржавыми гвоздями. Самых разных форм. Он набрал пригоршню: на большинстве из них стояло клеймо «CBAO».

Наконец-то проклюнулось хоть какое-то направление.

– Вам известен адрес поставки?

– Это конфиденциально.

Эрван взглядом призвал на помощь марсельских судебных офицеров, но Шнейдер уже одумался и полез в карман за электронным планшетом:

– Шучу. Ящик должен быть отправлен по адресу: девятнадцать, вилла дю Бель-Эр, Париж, 75012. Получатель Иво Лартиг.

И вторая линия прояснилась. Эрван посмотрел на человека из «Heemecht». За ним виднелись залитые дождем доки и покрытые рябью лужи. Ему хотелось расцеловать собеседника. Кто еще мог покупать старые гвозди, кроме скульптора, втыкающего их в свои произведения?

Эрван уже знал, что напал на него не Лартиг: с какой стати воровать здесь, если ему все доставят на дом? Но он подбирался к убийце.

– Вы уже имели с ним дело?

– Имя мне знакомо. Наверняка постоянный клиент.

– Вы в курсе, что именно он обычно заказывает?

– Нет. Придется проверять по архивам.

Один из марсельских полицейских подошел и с недоверием спросил:

– Вы и впрямь думаете, что тот парень ночью охотился за этими гвоздями?

– Без сомнения.

– А что в них такого особенного?

Эрван посмотрел на железки у себя на ладони. Ладонь была красной от ржавчины.

– Они заколдованные.

100

Во время обратного рейса Эрван читал – наконец-то – досье, которое Крипо подготовил по Иво Лартигу. Каждая строчка подтверждала, что он должен извиниться перед эльзасцем: с самого начало именно он, и он один, работал по наиболее интересному следу.

Оказалось, что «Лартиг» – это артистический псевдоним: настоящая фамилия скульптора Франколини, родился он в 1952 году, рядом с Больцано, на границе Италии и Германии. Сын рабочего-металлурга, его детство прошло под тумаки отца-алкоголика и молитвы благочестивой матери. Из горячего в холодное – было чем закалить характер. В семнадцать лет он поступил в Школу изящных искусств в Париже. Испытав влияние Нового Реализма (Ив Кляйн и его огненная живопись) и движения Флуксус (которому было свойственно использование индустриальных материалов), он нашел свой путь где-то в восьмидесятых и стал создавать композиции из металлических обломков и гвоздей, болтов, крючков… Позже Лартиг открыл для себя традиционные африканские искусства – а именно искусство Майомбе – и вот тогда-то и начал творить своих гигантов из листового железа, прокалывая их остриями, стеклом, волокнами. Он ваял и члены, ощетинившиеся лезвиями, и фрагменты тел, истыканные черепками. Он попросту давал своим произведениям номера или же иногда называл всю серию по характеристике гвоздя, который использовал, – Конго № 6, опус 13.

Что касается личной жизни – ни жены, ни детей, никаких официальных отношений. О его деятельности в качестве гуру сообщества садомазо Крипо тоже ничего не нашел, кроме смутных слухов. Придется засучить рукава и порыться в этом дерьме.

И все же Эрван вынес из чтения немало фактов. Во-первых, Лартиг богат – некоторые его произведения куплены более чем за миллион евро, в большинстве своем американскими коллекционерами. Далее: он работал с африканскими гвоздями, и именно из Нижнего Конго. Стоит отдельно отметить еще одну деталь: его скульптурные изображения члена, пронзенного гвоздями и увенчанного лезвиями, с неизбежностью наводили на мысль об инструменте, которым были нанесены анальные раны недавних жертв.

Без сомнения, между Лартигом и убийствами существует связь, но Эрван уже понял – как и то, что убийцу он пока, безусловно, не определил, – что отследить ее будет сложно.

В одиннадцать, едва приземлившись, Эрван попытался включить мобильник. О чудо: экран подавал признаки жизни. Под завалами служебных СМС он нашел жемчужину своей тайной надежды: послание от Софии, которое подействовало на него, как кокаиновый взрыв в голове.

Итальянка написала только: «Ты дуешься?»

Ребяческие забавы первой поры любви, той, что оглупляет, растворяет в себе и возрождает одновременно. Эрван почувствовал себя в полной готовности провернуть за день кучу дел. Когда он заметил на голову возвышающегося над окружающими отца, который ждал у дверей секции прибытия аэропорта Орли, энтузиазма у него заметно поубавилось.

Хотя они заранее договорились о встрече. Прежде всего Эрвану предстояло заехать в больницу Сент-Анн. Он спросил, как Гаэль, но по лицу Морвана все было ясно без слов. Казалось, за одну ночь он похудел на десять кило, что подчеркивало его сходство с Эрваном. Лицо отца подергивалось тиком, а кожа, красная и сухая, казалось, готова была рассыпаться в пыль. Разговор быстро переключился на технические аспекты проблемы с биржей – лишь бы избежать самого тягостного вопроса: какие побуждения двигали девочкой?

– Неужели достаточно, чтобы женщина, появившаяся из ниоткуда, сдала информацию банкиру, чтобы тот всему поверил?

– Твоя сестра не абы кто. Она моя дочь и сестра Лоика. Дитя «Колтано». Она наверняка слила им информацию, изображая из себя идиотку. Парни перепроверили и поняли, что это серьезно.

– А что ты думал делать с этими новыми месторождениями?

– Не стоит говорить в прошедшем времени: я думаю их эксплуатировать втихую, и в темпе.

– За спиной у африканцев?

– Тут не было бы проблем, если б курс не подскочил.

– А теперь?

– Разберусь.

Морван вел машину спокойно. Субботний полдень, какой-то парижский пригород. Пейзаж, в котором бетон окончательно одержал победу над жизнью. Пара двойников в темных костюмах на черном «мерседесе» отлично вписывалась в декорацию: служащие похоронного бюро по дороге на кладбище.

– Не понимаю, за чем ты еще гонишься, в твоем-то возрасте… Охота еще бабок?

– Легко презирать деньги, когда у тебя их нет. И даже это неправда. В глубине души ты знаешь, что бабки ждут тебя вместе с цветами на моей могиле.

– Если будут цветы.

Оторвав одну руку от руля, Старик дружески шлепнул его по затылку:

– И это семейное тепло!

Эрван не ответил.

– Ты должен поговорить с Гаэль, – продолжил Морван. – Ты должен сказать ей, что мы все рядом и любим ее.

– Проблема не в том, что она сомневается, любим мы ее или нет. Проблема в том, что она нас ненавидит.

– Она повзрослеет. Рано или поздно она поймет.

– А ты? Когда поймешь ты?

Молчание. Орлеанские ворота. Эрван чувствовал, как в нем поднимается гнев…

– Как ты можешь бить жену? – взорвался он.

– Это касается только нас.

– Как ты вообще можешь бить женщину?

– Мэгги не женщина. Не в том смысле, какой ты имеешь в виду. Она сильнее меня.

– Я ни разу не замечал, чтоб она брала верх.

– Ее сила в другом.

Эрван со всего маху стукнул кулаком по дверце:

– Ты хоть понимаешь, чем была наша жизнь? – Он приставил указательный палец к своему виску. – Каждый нанесенный тобой удар здесь, в глубине моей памяти.

– Прекрати этот спектакль: мне кажется, я вижу себя.

– Я никогда не буду тобой. Ты нас уничтожил. Лоик с его наркотиками. Гаэль с ее ненавистью. И я сам, который по уши залез в преступления других, чтобы забыть те единственные, которые идут в счет: твои.

Морван резко затормозил и вывернул на полосу для экстренной остановки. Эрван всем лицом налетел на приборную доску из орехового капа и подумал, что сейчас выстрелят подушки безопасности.

– Ты что?!

Падре выключил мотор.

– Я объясню тебе положение дел.

– Аллилуйя, – усмехнулся Эрван (у него носом шла кровь). – Я ждал этого сорок два года!

– С твоей матерью… кое-что произошло, когда мы с ней встретились. Наши отношения питались… жестокостью и ужасом. Было…

Казалось, он заколебался. Эрван никогда не видел его таким взволнованным.

– Я не могу сказать тебе больше, – опомнился Морван.

– Это связано с Человеком-гвоздем?

– Хватит, – заключил тот, протягивая сыну бумажный платок.

Эрван уже наталкивался на эту стену: не стоило терять время. Вернемся к делам.

– Как ты его задержал?

– Я тебе уже говорил.

– Нет, ты мне рассказывал, как ты его вычислил.

Морван тронулся с места и мягко влился в поток. Казалось, его грызли собственные признания – те, которых он не сделал. Для него быть искренним означало стать доносчиком.

– Когда мои подозрения пали на Фарабо, я допросил его. И без всякого толка. Просто симпатичный мечтательный мальчишка. Как говорят сегодня специалисты, «стремление к убийству составляло скрытую часть его внутренней жизни». С его расписанием тоже возникали проблемы: на каждое убийство у него оказывалось алиби.

– Как такое возможно?

– Работа в лесу. Он мог рассказывать, что ему заблагорассудится, – его рабочие все подтверждали. Как лбом об стенку. В конце концов я решил его убить. Я тебе уже рассказывал. Он убежал. Я выследил его в лесу.

– Как ты его нашел? И почему пощадил?

– Очень жаль, сынок, но эта тема – табу.

– Для кого?

– Для меня. Некоторые страхи лучше не пробуждать… Никогда мне не приходилось так хреново, как во время той погони. Он знал лес, как негр, а я был всего лишь жалким белым, который его преследовал. На его стороне были все духи, а я был гол…

– Духи, – прервал его Эрван, – ты в это веришь?

– А ты уже начал сомневаться?

Хоть эту невероятную информацию он заполучил: потусторонний мир не был для его отца ни иллюзией, ни суеверием. В подобных расследованиях это козырь. Возможно, Эрван никак не мог приблизиться к новому хищнику, потому что, в отличие от Падре, данное измерение для него не существует.

Морван выехал с окружного бульвара за церковью Сакре-Кёр де Жантийи. Дальше машина запетляла по узким улочкам за Орлеанскими воротами.

И снова у Эрвана не хватит времени спросить обо всем. Он перешел к самому срочному:

– Теперь мы уверены, что Перно был тайным агентом.

– Ну и что?

– Что он для тебя делал?

– Еще раз повторяю, он на меня не работал.

– Что ты про него знаешь?

– Он был специалистом по натяжной пленке.

– Что это такое?

– Пленка для продуктов, которой пользуются на кухне. С ее помощью он душил своих клиентов. А после использования снимал ее: ни следа, комар носа не подточит.

Показалась глухая стена больницы Сент-Анн, настоящего укрепленного города. Эрван был уверен, что сможет подловить отца в чем-то касающемся Перно, – просто надо было дождаться, пока не появится зацепка, кто-то из них наверняка совершил какую-нибудь ошибку…

Он вспомнил об одной детали – лучше уж вскрыть нарыв сразу:

– Согласно расшифровкам разговоров Анн Симони она несколько раз звонила тебе в день своей смерти.

– Точно.

– Зачем?

– Не знаю: я не успел ей перезвонить. Может, почувствовала себя в опасности, может…

Он не закончил фразу, и Эрван решил, что отец говорит правду: соединение каждый раз длилось всего несколько секунд.

– Иво Лартиг – знакомое имя?

– Художник, кажется?

– Да ладно тебе, папа. Парень, который лепит двухметровых минконди, как ты можешь не знать.

– Понимаю. А, да-да. Ты его подозреваешь?

– Я его сегодня допрашиваю.

– А как у тебя продвигается? И что за хрень в Марселе?

Эрван улыбнулся:

– Ну, движемся помаленьку.

– Лучше бы тебе включить вторую скорость. Убийство Перно на первых полосах. Все звонят мне, ты…

– Дай мне еще один день.

Они подъехали к воротам больницы. По знаку Морвана шлагбаум подняли. Привычная власть – тайная, передаваемая по цепочке…

– Твоя сестра в корпусе Брока.

101

Она добыча, самая настоящая.

Глядя на тех, кто столпился вокруг ее кровати, Гаэль представляла их только что спешившимися и разделывающими лань – то есть ее саму – охотниками в алых ливреях, с рожками через плечо. Они вырывали внутренности из ее распоротого живота и бросали взвинченным от запаха крови рычащим собакам.

Она не задержалась в Американском госпитале: ни одного перелома, никаких ран, чудо. Но чудо с помощью дьявола. Ее потащили в Сент-Анн. ГПТ – госпитализация по просьбе третьего лица. У Гаэль даже не было сил сопротивляться. Она уже была под действием успокоительных… готовая к употреблению.

– Все хорошо, дорогая?

Мэгги склонилась над дочерью. Волосы с легким рыжим отливом, множество морщин. Выпуклые глаза придавали ей вид хищной ночной птицы.

Серийным убийцей ее матери была сама жизнь.

Гаэль заметила, что та держит в руке зернышки калифорнийского мака (мать сама выращивала мак на балконе как успокоительное). Продолжая говорить, она жадно грызла их и напоминала какое-то облезлое животное из тех, на кого глазеют в Ботаническом саду. Вот такие мелкие мании и раздражали ее больше всего на свете.

– Все хорошо, Мэгги, – прошептала она. – Я… я хочу отдохнуть.

– Конечно.

Она одарила дочь мокрым поцелуем. Ее Величество Богемная Буржуазность жаловала ей отпущение грехов, бормоча сожаления по поводу следующей семейной трапезы. Отличная шутка!

Мать отошла, и Гаэль смогла рассмотреть остальных: Эрван и Старик, застывшие, как две полицейские дубинки, вперили в нее взгляды столь же мрачные, как и их костюмы; чуть в стороне Лоик, с отсутствующим видом, вожделенно уставился на пустующую койку по соседству. Без сомнения, ему мечталось устроиться здесь, рядышком, и таскать у нее снотворное…

Она прикрыла глаза, чтобы отогнать видение.

«Братья Блюз» шепотом вели свои тайные переговоры:

– Я им не доверяю. Пришли своего парня, пусть присмотрит за ней.

– Есть у меня в группе новичок…

– Отлично.

– Но только на эту ночь.

– Конечно. Завтра посмотрим.

Она улыбнулась, по-прежнему не открывая глаз. За ней хотят присмотреть, тем лучше. Ей говорили о терапии сном, тоже неплохо. Все, кто подвержен депрессии, знают: сон – единственное убежище.

Не важно, что ее план сорвался. И как ее разоблачили. Главное другое: она опять промахнулась. На протяжении недель и месяцев план позволял ей держаться. Но ненависть – это тупик, мираж. Удача, промах ли – привкус остается тот же: горечь…

Гаэль открыла глаза и приятно удивилась. Наверно, она заснула: все ушли. Она смаковала тишину, насыщенную химическими запахами и усталостью, – тишину приюта для умалишенных, замкнутую, шепчущую, почти утешительную.

На рассвете, когда ее привезли после общего осмотра и электроэнцефалограммы, дежурный психиатр, румын, провел ее по этажу. Палаты, комната отдыха, автомат с напитками… Ничего особенного, вот только выйти отсюда нельзя. Первое, что она услышала, был щелчок замка. И последнее тоже.

Сцена на балконе постоянно всплывала в памяти, чуть смягченная медикаментами. Гаэль чувствовала, как раскрывается пустота, втягивая ее, и видела себя умирающей. Но худшим было другое. Худшим была побудительная причина. Она не хотела покончить с жизнью. Она просто испугалась отца – этот страх так глубоко угнездился в ней, что буквально взорвался в ее сердце. В двадцать девять лет ничего не изменилось. Как ракообразные, она нарастила себе прочный экзоскелет, но плоть внутри оставалась по-прежнему уязвимой.

Ей нужен не психиатр, а экзорцист.

Гаэль инстинктивно глянула на часы и вспомнила, что их отобрали вместе со всем остальным. Одежда, украшения, мобильник – все было опечатано и лежало в металлическом сейфе в ее палате. Подобное лишение привычных предметов способствовало потере любых ориентиров. Сейчас, должно быть, полдень, а ей казалось, что полночь. Или шесть утра. Больше никакого представления о времени и даже о боли. Спасибо химии.

Ее сознание покрыла черная пелена. Снова сон: когда любят, ничего не жалко…

102

Он позвонил Сержанту, чтобы тот заступил на пост у дверей Гаэль. Полицейский ничего не понял: похоже, – он должен охранять сестру босса от… нее самой. У Эрвана не было времени дождаться офицера в больнице. Он представлял, какой прием уготовит тому Гаэль, когда проснется…

Площадь Насьон предстала во всем своем унынии. Слишком просторная, слишком пустая, она выходила как раз на те места, которые сами по себе не располагали к веселью: кладбище Пер-Лашез, грязный квартал Бастилии, фальшиво живописный виадук Искусств на улице Домениль…

Крипо выбрал дорогу на Венсен в объезд Парижа – он заехал за Эрваном в Сент-Анн. Мастерская Лартига находилась у малого кольца – забытой всеми, даже теми, кто жил по соседству, железнодорожной ветки.

Эрван хранил молчание. Прошло семьдесят два часа после обнаружения тела Анн Симони, сорок восемь после трупа Людовика Перно, а у него по-прежнему не было ни одной серьезной зацепки. Мнимый вор в доках Марселя, волосы неизвестной, скульптор, который покупал ржавые железки из Конго, вот и все.

Одна за другой ниточки расследования обрывались, а над Парижем поднимался ветер паники. Пресса уже заговорила об Убийце с гвоздями, множились абсурдные свидетельства и стихийные признания, а начальство давило все больше и больше. С утра Фитусси звонил уже пять раз, и не без причины: никто не понимает методов Эрвана. Он постоянно исчезает, до сих пор не задержал ни одного, пусть самого хилого, подозреваемого и не допросил ни одного свидетеля – и это за четыре дня. Чем он вообще занимается, мать его?

Эрвану пришлось пообещать, что с понедельника он усилит группу всем необходимым плюс призовет помощь из форта Росни,[125] в том числе специалисток по психологическому профилю. Следовало хотя бы произвести шум, ажиотаж и сотрясение воздуха. Чтобы было что сказать журналистам!

Когда он отвлекся от своих мыслей, Крипо уже разворачивался на пересечении бульвара Суль и авеню Куртелин. И снова они оказались в Двенадцатом округе, в нескольких метрах от улиц де ля Вут и д’Аврон. Опять случайность?

Эльзасец свернул направо, на перпендикулярную улицу.

– Ты едешь против движения, – заметил Эрван.

– На войне как на войне.

Новый поворот руля: вилла «Бель-Эр» раскинулась у откоса проходящей поверху железной дороги и утыкалась в тупик. Проезжая часть была вымощена булыжником, как в мультфильмах Уолта Диснея. Ряд небольших домов с палисадниками на английский манер выстроились внизу под рельсами. Ни одного прохожего на горизонте.

Эрван вышел из машины и оглядел открывающуюся картину: рельсы под деревьями и сорняки образовали завораживающую прогалину, как если бы кто-то снял крышку с одной из парижских тайн. Смесь заброшенности и меланхолии, напоминающая и романы Анри-Пьера Роше, и японский лесной пейзаж. По другую сторону путей здания стояли к ним спиной, покрытой бесчисленными граффити.

Мастерская Лартига располагалась в глубине. Царящий здесь покой благотворно подействовал на Эрвана: он сдержал нетерпение и решил провести встречу спокойно и мягко. Дом номер девятнадцать оказался бывшим вокзалом – высокий куб без этажей, в котором когда-то путешественники ждали поезда.

Заметив пластиковые контейнеры, Эрван призвал Крипо к исполнению служебных обязанностей:

– Помойка.

Они перевернули баки и приступили к обычному просеиванию мусора. Лартиг питался только йогуртами и киноа. Он также злоупотреблял препаратами сексуального назначения: попперсы, виагра, сиалис, таблетки женьшеня и сосудорасширяющие алкалоиды.

– Ну и гуляют в этом доме, – хмыкнул Крипо.

В другом баке они обнаружили металлические фрагменты, от которых еще пахло огнем, как от тела пахнет сексом после занятий любовью, остатки химических веществ (наверняка разные клеи), обрывки каучука (для муляжей и формовки)…

– Вы что-то ищете?

Они обернулись.

– Иво Лартиг, – представился незнакомец, не покидая узкого тротуара. – Полагаю, вы приехали повидаться со мной?

Эрван знал, что Лартиг не соответствует описанию его похитителя гвоздей, но скульптор оказался вообще вне подозрений: он сидел в инвалидной коляске.

Полицейский постарался скрыть удивление, протянув удостоверение, – что дало ему крошечную отсрочку, позволившую взять себя в руки. Инвалид глянул на карточку с триколором, потом вернул ее, сопроводив долгим изучающим взглядом:

– Рассеянный склероз, майор. Я прочел в ваших глазах, что сведения обо мне вы получили неполные. Ступайте за мной. У меня есть горячий кофе.

103

Потолки шестиметровой высоты и многие сотни квадратных метров: над мастерской имелись обширные антресоли. Еще выше стальные балки поддерживали стеклянный потолок с металлическими конструкциями, грани которых распространяли серый свет, такой же холодный, как и тот, что лился сквозь витраж.

– Это бывший вокзал Бель-Эр, – коротко пояснил художник, ставя три чашки на круглый столик с прожженной и покрытой пятнами краски столешницей.

Эрван и Крипо бродили по помещению, пораженные его обитателями: многометровыми колоссами, воспроизводящими тревожную наивность африканских статуй. Вывернутые под прямым углом руки, монолитные торсы, глаза круглые, как дула орудий, причем все до одного цвета ржавчины, который был больше, чем цветом, – тревожным прахом, душившим сердце.

– Вы, конечно же, пришли из-за убийств, которые были совершены в последние дни? – добавил хозяин, приглашающим жестом указывая на полные чашки.

– Что вы хотите сказать? – спросил Эрван.

– Я читаю газеты. По всей видимости, способ действия убийцы напоминает некоторые мои произведения…

Скульптор не глуп: это позволит сэкономить время.

– Согласно моим источникам одна из жертв, Анн Симони, интересовалась вашей… группой.

– О чем вы говорите?

– О «беспределе».

Лартиг кивнул, словно самому себе:

– Я не всех знаю. И даже если б мне пришло в голову вас провоцировать, я бы сказал, что не знаю никого.

– Где вы собираетесь?

– По-разному. В заброшенных промзонах, на паркингах, иногда здесь…

– И вы не знаете тех, кого принимаете у себя?

– Эти вечеринки основаны на принципе анонимности.

– А как же приглашения?

Лартиг хихикнул. У него было длинное, очень узкое тело, которое, если его разогнуть, выглядело бы изящным. Но в инвалидном кресле оно казалось, напротив, атрофированным. Слишком высокие плечи, искривленные ноги, вывернутые запястья. Складывалось впечатление, будто еще в молодости его скрутила судорога, навсегда сковав и искорежив.

– Никаких приглашений. Мы действуем как террористы. Никаких письменных следов. А главное – ничего в Интернете.

Эрван проглотил свой кофе залпом – изумительно.

– Вы считаете себя террористом?

– Если речь о том, чтобы терроризировать буржуазный порядок и нетерпимость широких масс, то да.

Погоди, не спеши. Эрван заметил на стене черно-белые фотографии. Его поразили детали: голова, обшитая кожей, крупный план рта, больших пальцев и бабочек, револьвер, лежащий среди ампул морфия…

– Жак-Андре Буафар, – пояснил Лартиг, приближаясь. – Врач и фотограф, непризнанный гений группы сюрреалистов. Специалисты считают его интереснее, чем Ман Рей…

От изображений исходило ощущение настоящего дискомфорта, которому, как ни странно, вторили произведения Лартига, как и само его деформированное тело.

– Прошлой ночью, – продолжил Эрван, – я был в Марселе…

– Я в курсе. Мне звонил представитель компании «Heemecht». Из-за вас мой заказ будет доставлен как минимум на неделю позже.

– Я могу сфотографировать ваши произведения? – спросил Крипо, вооружившись айфоном.

– Без проблем, если только не выложите снимки в Интернет.

– Зачем вы покупаете эти гвозди, мсье Лартиг?

Калека развернул свою каталку, чтобы оказаться лицом к собеседнику. Его нервные неподвижные черты казались заостренными, как лезвие. Эрван подумал о чередовании действий при закалке японских мечей, мастерском сочетании предельного нагревания и резкого охлаждения. Лицо Лартига, казалось, тоже подверглось такой обработке.

– Вы знаете ответ: я черпаю вдохновение в магии йомбе, и мне кажется более… правильным прибегать к гвоздям, изготовленным в Конго.

– Вы думаете, что нганга их использовали для своих ритуалов?

Скульптор улыбнулся. Несмотря на физическую ущербность, у него была своеобразная манера глядеть на вас сверху вниз. Из-за слишком низко нависающих век его светло-серые глаза казались словно вырезанными бритвой. Вместо того чтобы придавать лицу сонное выражение, эта черта делала его похожим на настороженного хищника.

– Вижу, вы зубрили, прежде чем явиться…

Эрван повысил тон:

– Ваши гвозди соприкасались с магией в Нижнем Конго?

– Разумеется, нет. Те, которые целитель втыкает в свои фетиши, навсегда там и остаются. К тому же ритуалы йомбе больше почти не практикуются. Гвозди, что я покупаю, из старых запасов бельгийской компании.

Очко в его пользу.

– В последнее время их у вас не крали?

– Крали. В прошлом месяце целый ящик.

– Вы подали жалобу?

– Это не в моих правилах. Да я, впрочем, и не надеялся, что кто-то кинется искать ящик ржавых гвоздей.

– Мастерскую взломали?

– Нет. И это самое странное.

Эрван не был удивлен: убийца с «Зодиака», настоящий человек-невидимка, мог, разумеется, просочиться под дверью.

– Мои гвозди использовал убийца? – спросил Лартиг.

Полицейский сделал вид, что не услышал. Он снова принялся бродить между исполинами – они находились в мастерской Гефеста, бога огня, кузнецов и вулканов, который сам отливал титанов из бронзы.

– В своих произведениях вы отдаете дань анимистическим культам Конго. А сами вы в них верите?

– Скажем так: мое искусство располагается где-то между языческим самовыражением и мистическим заклятием. Вам понятен такой язык, майор?

– Достаточно, чтобы заметить, что ответа я так и не получил. Наделяете вы свои скульптуры магическими свойствами, да или нет?

– Нет. Я художник, а не колдун.

Лартиг выписал в своем кресле нечто вроде восьмерки на бетонном полу. Контраст в масштабе между этим калекой, скрюченным в инвалидном кресле, и огромными статуями просто поражал.

– Как вам удается создавать подобные вещи?

– Вы имеете в виду: учитывая мою инвалидность?

– В том числе.

– Это просто: у меня есть помощники. Я набрасываю эскиз, определяю материал, руковожу сваркой. Моя команда занимается основными строительными работами. Я беру на себя окончательную доводку, тогда меня подвешивают на чем-то вроде лебедки.

Эрван сказал себе, что этих статистов тоже не мешало бы допросить:

– Вы дадите мне их координаты?

– Без проблем.

– А гвозди вы размещаете сами?

– Всегда. Это момент, требующий огромной точности, и тут руку художника ничто не заменит. Вам знакомо имя Алейжадинью?

– Нет.

– Скульптор восемнадцатого века. Мастер бразильского барокко. На самом деле его звали Антониу Франсиску Лишбоа, но его поразила тяжелая болезнь, без сомнения проказа. И ему дали имя Алейжадинью, что означает «маленький калека». Деформированный, обезображенный, он работал только по ночам, стараясь избегать людских взглядов. Помощники переносили его в закрытых носилках. Ему привязывали к культям инструменты, и он на коленях поднимался по лестнице. И вот так он изваял знаменитых пророков для церкви в Конгоньясе. Понимаете, почему я о нем вспомнил?

Эрван кивнул: Лартиг был Алейжадинью из Двенадцатого округа.

– Перейдем к делу, – ответил он. – Человек-гвоздь – вам это что-то говорит?

– Невозможно интересоваться культурой йомбе и не встретить это имя.

– Что вы о нем знаете?

– Серийный убийца, который свирепствовал в Лонтано, новом городе в Катанге, в начале семидесятых годов.

– Вам знаком его образ действия?

– Он пытал и калечил молодых женщин при помощи гвоздей и осколков. На свой манер он воспроизводил ритуалы йомбе.

– Как и вы.

– Как и я, да. Только я работаю с металлом, и ни одна человеческая жизнь, насколько мне известно, никогда не была пожертвована во имя моего искусства.

– А среди ваших почитателей вы знаете кого-нибудь, кто интересовался бы Человеком-гвоздем?

– Нет. Но я мало общаюсь со своими покупателями.

– Я имел в виду участников «беспредела».

– Рискуя повториться, скажу, что наши собрания придерживаются самого строгого принципа сохранения тайны.

Эрван присоединился к Крипо, фотографирующему гиганта, одна рука которого была поднята, а другая скрыта под лоскутной накидкой из джута. Его глазные орбиты сверкали под стеклянным потолком: скульптор вставил в них осколки зеркала. А обнаженное плечо было покрыто гвоздями и лезвиями, словно сыпью с красноватыми кончиками.

Пришла пора действовать энергичнее.

– Где вы были в последние выходные?

– В Мартиньи, в Швейцарии. Один фонд организует ретроспективный показ некоторых моих работ. Можете проверить.

– А во вторник одиннадцатого сентября в шесть часов вечера?

– Здесь, в мастерской.

– Один?

– Да, один. Я заканчивал скульптуру, которую вы только что разглядывали.

– А в ночь со среды на четверг?

– Пошел на вернисаж во дворец Токио. А потом ужинал с друзьями. Вы это серьезно? Вы меня подозреваете?

– Вы вернулись один?

– Нет. Не знаю, заметили ли вы, но я не вполне самостоятелен: молодой филиппинец Рубен каждый вечер помогает мне. Он может подтвердить, если желаете.

– Вы живете здесь?

Лартиг указал вглубь мастерской:

– Я обустроил себе квартиру с другой стороны.

– А сегодня ночью вы где были?

– Здесь, с друзьями.

Калека вдруг показался бесконечно усталым. Эрван не думал, что несколько вопросов могли до такой степени его утомить. Может, его так вымотала встреча с тупым полицейским. В глазах скульптора Эрван наверняка воплощал идеальный образ мелкого служащего, буржуазного и ограниченного.

– Мы все это проверим, – сказал он, чтобы не выходить из роли. – Вернемся к «беспределам»: в чем они заключаются?

– Это очень раскованные встречи, где каждый волен дать выход своим чувствам.

– Я присутствовал на одном таком в Бьевре, в прошлый четверг.

– Ничего о нем не слышал.

– Может, подражатели?

– Расплата за успех…

– Без шуток, сколько членов насчитывает ваша группа?

– Повторяю, я всех не знаю, и сам термин «члены» не…

– А если попросить вас прикинуть общее число, пусть приблизительно?

– Несколько сотен.

– И в какой форме существует эта группа?

– В том-то и дело, что группы не существует. Кроме тех случаев, когда мы решаем собраться. Внезапно мы объединяем наши желания, и возникающая энергия просто… чудесна.

– Что именно вы делаете на этих сборищах?

– Мы становимся самими собой. Одеваемся и ведем себя в соответствии с нашей глубинной природой.

– Вы практикуете садомазо?

– Мы не используем этих слов. Но в такие вечера, что верно, то верно, боль и наслаждение уже не противостоят друг другу.

– А подобные практики не могут зайти еще дальше?

– Что вы имеете в виду?

– Кровь иногда проливается?

К Лартигу вернулся его надменный и лукавый взгляд.

– Как сказано в Новом Завете, «блажен тот, кто выдержал испытание».

– Какое испытание, например?

– Вам достаточно просто прийти сегодня вечером: я организую «беспредел» прямо здесь.

В отдалении вспышки с айфона Крипо пронзали царящий в мастерской полумрак. Было всего четыре часа, а пасмурная погода уже склонялась к сумеркам.

– Существует особый дресс-код?

– Дресс-код и есть смысл существования такой вечеринки. Приходите таким, какой вы есть, – это будет идеально.

– Не стоит надо мной издеваться.

– Я не шучу: одной из мощных тенденций в нашем сообществе является военная форма.

Эрвана посетило видение: Лартиг в своем инвалидном кресле царит над сообществом офицеров-нацистов и атлетов в латексных комбинезонах. Он подумал о Ди Греко и его солдатах. Два гуру, два сообщества. Он чувствовал, что приближается к цели, след горячий, но не мог точно определить, к какой именно.

Решил прощупать почву вслепую:

– Вам знакомо имя Людовика Перно?

– Это ведь вторая жертва, так?

– Точно.

– До того как прочел в газете, я ни разу не слышал этого имени.

Крипо крутился вокруг женщины-ежа, словно примериваясь, как к ней пристроиться.

– А среди членов вашего сообщества есть кто-то, кто мог бы перейти к действиям?

– Не понимаю вопроса.

– Кто-то, кто пошел бы дальше, чем просто ваши… игры. Кто, опьяненный собственной жестокостью, мог бы убить, изувечить.

– Наши практики направлены на нечто обратное: обретение покоя через удовлетворение желания.

– А если речь идет о желании убивать?

– Приходите вечером, вы лучше узнаете себя самого.

Эрван сделал знак Крипо, тот убрал в карман свой аппарат и по дороге к выходу записал имена и адреса помощников мэтра. На всякий случай.

– До вечера, – сказал он Лартигу.

– Я вас не провожаю.

На улице они наткнулись на кучу мусора, которую так и оставили на тротуаре.

– Помоги мне, – велел Эрван заместителю.

Натянув стерильные перчатки, они снова принялись копаться, как оголодавшие грызуны, которые набрались смелости выбраться на окраину города. Объяснений не требовалось: оба знали, что ищут. Ни следа ни одного медикамента. Как лечится рассеянный склероз? И существует ли лечение? Или болезнь Лартига была мнимой?

Они бросили перчатки в мусорный бак и направились к машине.

– Постарайся как можно скорее раздобыть его медицинскую карту.

– Хорошо, шеф.

– По-твоему, педик или не педик?

Они любили после допросов поиграть в эту дурацкую игру – догадываться о сексуальных пристрастиях допрошенного. Называли это «розовой рулеткой». Ерунда, конечно.

– Думаю, он давно уже миновал эту стадию.

– Что ты хочешь сказать?

– Я себя понимаю.

Эрван не стал настаивать: он даже не был уверен, что Крипо подчинится. Он никогда не знал за ним никакой любовной связи – ни на одном берегу, ни на другом.

– Пойдешь со мной вечером? – спросил он.

– Что за вопрос! Спору нет.

104

– У меня кое-что есть, – возбужденно сказала Одри.

Она втащила Эрвана к себе в кабинет и закрыла дверь. В брезентовой оливковой куртке она больше, чем когда-либо, походила на партизанку, только бледненькую и бесполую. Достала из бумажной папки картинку, на которой была изображена голова леопарда со звездой наверху:

– Ты знаешь, что это?

Эрван узнал символику знаменитой бразильской военной школы, специализирующейся на ведении боя в лесу. На двух полосах, красной и синей, увенчивающих рисунок, красовались инициалы Центра обучения войне в сельве – CIGS.[126]

– Это герб школы в Манаусе.

– Отлично, мой генерал.

Одри сунула ему под нос другую картинку. Снимок израненной руки, на которой можно было различить ту же кошачью морду.

– У Перно была такая на предплечье.

– Известно, что он был десантником во Французской Гвиане. Ничего удивительного, что он проходил обучение в CIGS.

– Сегодня утром я прогнала этот скан по всем источникам и получила неожиданный ответ. Такой же рисунок фигурировал в расследовании, которое не имеет ничего общего с нашим: смерть журналиста-фрилансера Жан-Филиппа Маро. Самоубийство.

Одри протянула ему папку. В позапрошлое воскресенье Маро выбросился с девятого этажа. Ни одного свидетеля. Никаких причин сомневаться в его поступке. Он остался без гроша и без всякой работы на горизонте.

– Откуда взялась голова леопарда?

– Группе Луи-Блана поручили проверку. Снять отпечатки, опросить соседей – рутина. Многие свидетели заметили, что в последние дни за Маро следил какой-то человек. И упомянули о татуировке у него на руке.

– Описание соответствует Перно?

– Один в один.

Эрван полистал протоколы, думая об отце. Может ли быть, что Перно, перед тем как его убили, выполнил контракт? Для Старика?

– Я поговорила с коллегами из Десятого округа на Луи-Блан, – продолжала Одри. – С их точки зрения, проблем нет: чистое самоубийство. А вот во внутренней безопасности не так категоричны. Они считают, что Маро мог работать над книгой, которая вызвала бы кое-где нешуточный пожар.

– С чего они взяли?

– С того, что он упал с девятого этажа.

– Я серьезно.

– Он был известным журналистом. Работал в агентстве Франс Пресс и в «Нувель обсерватер», написал несколько скандальных книг. Специалист по Франсафрике. Не из тех, кто сидит без дела или бросается из окна.

– Ты связалась с издателями?

– Он что-то готовил, но никто не знал сюжета. Даже аванс не взял.

– Это все?

– Уже немало для самоубийцы. Не считая детей от двух разных жен, к которым он был очень привязан. По словам жен, его поступок необъясним.

Эрван отказывался думать о самом отвратительном варианте: его отец в очередной раз оказался по уши замешан в грязной истории.

– Продолжай копать. Кто знает.

Одри собрала бумаги. Обмен взглядами, более красноречивый, чем любая речь. Вся сеть тайной агентуры Парижа так или иначе сводилась к имени Морвана, особенно если дело касалось Черного континента.

– Сделай это, – настойчиво повторил он.

18:00. Эрван вышел из кабинета, собираясь заскочить к Фавини, но наткнулся на Левантена – криминалистический учет собственной персоной. Научник никогда не являлся в управление с пустыми руками.

– Это по поводу нашей белокожей блондинки…

– Что-то новое?

– И да и нет.

– Левантен, прошу тебя: нет времени для…

– Я подумал о картотеке. При каждом снятии отпечатков и изъятии проб ДНК на месте преступления собирали также ДНК присутствующих полицейских и прочих непричастных, которые могли оставить органические фрагменты, чтобы не терять времени на ложный след. Это называлось работой по «декриминализации». Однако эти биометрические сведения – и соответствующие кариотипы[127] – складывались в особую конфиденциальную картотеку, данными которой было запрещено пользоваться. Полицейская генетическая база содержит исключительно данные на преступников и подозреваемых.

– Я нашел совпадение в той картотеке.

– Разве она не под замком?

– Нет, но там все анонимно. Если верить моему ноутбуку, следующая жертва имеет родственную связь с одним из непричастных. У меня был доступ к пробам и отпечаткам, но чтобы найти имена, которые им соответствуют…

– Опять нужна куча бумаг, верно?

– Именно. И еще: я не уверен, что прокуратура…

– Иди со мной, – приказал Эрван, беря его за руку.

Он зашел в логово Крипо и объяснил, в чем дело. Эльзасец уладит проблему несколькими звонками и заполненными формулярами.

Уже выходя, Эрван заметил книгу, лежащую на уголке стола: «Черная магия в Нижнем Конго» Себастьена Редлиха. Наверняка Крипо раздобыл материалы, чтобы обогатить свои знания в данной области. Ему самому не мешало бы сделать то же самое, и уже давно. Он взял том и пробежал глазами текст на обороте. В своем сочинении Редлих, этнолог, профессор Сорбонны, специалист по этносу йомбе, подводил итог десяти лет путешествий и исследований. Эрван пренебрег важным следом: теми людьми в Париже, которые могли знать не только имя Человека-гвоздя, но и специфические ритуалы и культы.

Заинтригованный, он быстро пролистал издание, вышедшее в две тысячи втором году, и едва сдержал удивление: невозможно было и мечтать о более полном собрании сведений о нганга, минконди и анимизме в Майомбе. Больше того, Редлих посвятил целую главу Человеку-гвоздю. Из чего Эрван заключил, что этнолог отлично информирован: не брал ли он интервью у отца? Был ли он в Катанге, когда разразилось это дело? Судя по фото на обложке, автору перевалило за шестьдесят.

Эрван устроился за столом напротив Крипо (помощник и научник бились с прокуратурой за разрешение на доступ) и включил компьютер. До того как отправиться к Лартигу, он хотел бы заскочить к этнологу. В несколько кликов он нашел его личные данные. Редлих жил в Ножан-сюр-Марн… на барже. Может, пустышка, а может, что-то существенное. В любом случае у такого типа судов всегда есть еще какое-нибудь плавсредство, поменьше, так называемая вспомогательная шлюпка. Почему бы не «Зодиак»?

Эрван зашел в соседний кабинет. Одри.

– В твоем списке владельцев ETRACO есть некий Себастьен Редлих?

Сыщица, уже сидевшая за компьютером, забегала пальцами по клавиатуре:

– Есть, но мы ему еще не звонили, мы…

– Я сам им займусь.

Коридор. Он вспомнил еще об одной детали: моряк заметил, что бродячий катер отправился в сторону Берси, то есть Марны.

Крипо повесил трубку, по всей видимости одержав победу. Ему оставалось только составить для Левантена необходимый запрос.

– Почему ты мне ничего об этом не сказал? – спросил Эрван, указывая на книгу.

Эльзасец поднял глаза:

– Это для расширения кругозора. Нашел вчера в книжном, но еще не открывал и…

– Мужик живет на барже в Ножане, и у него есть ETRACO.

– И что?

– А то, что мы туда едем. Немедленно.

105

Ирония расследования: они двинулись по той самой дороге, что и несколько часов назад. Набережные. Институт медэкспертизы. Берси.

Им следовало бы ехать по шоссе А4, но Крипо снова свернул к площади Насьон.

– Не хочешь по автостраде?

– Нет, лучше через Венсенский лес.

– Почему?

– Приятней.

Эрван не настаивал. С самого их отъезда он размышлял над другой проблемой, совершенно к делу не относящейся. Он все еще не ответил Софии. Однако за эти два дня к нему вернулась способность ясно мыслить: эта история была просто-напросто невозможной. Может, имело смысл так и написать ей? Или назначить встречу и все объяснить? Был ли он способен на такое самоотречение? Или же просто боялся того, что будет дальше?

Он склонялся к сообщению, но вот в какой форме? Проблем возникло еще больше: какой тон выбрать? Серьезный? Нежный? С юмором? Решил сказать голую правду, что дало ему еще одну отсрочку: «Прости за молчание. Работа. Думаю о тебе». Нажал клавишу «отправить» и осознал, что скрючился на сиденье, как будто машина вот-вот врежется в препятствие. Выпрямился и заставил себя расслабиться.

Крипо прав: в поездке через сумеречный лес было свое очарование. Солнце на краткий миг, как артист после аплодисментов, выглянуло, прежде чем исчезнуть окончательно. Автомобили попадались редко. Деревья словно смыкались над их машиной, как страницы над хранящейся в книге тайной. Эрван открыл окно: зеленые теплые запахи проникли внутрь и в одну секунду опьянили его. Ему захотелось выпустить мысли на волю, но он тут же спохватился и сосредоточился на клиенте, которого предстояло допросить.

Перед отъездом он скачал его страничку из Википедии. Себастьен Редлих, шестьдесят первого года рождения, изучал антропологию в Париже и при любой возможности отправлялся в Африку. В восемьдесят девятом защитил диссертацию, посвященную целителям в Нижнем Конго, потом стал исследователем. С того момента написал кучу научных статей и заумных публикаций, участвовал в конференциях, пока в двухтысячном не получил место профессора-ассистента в университете «Париж-VII». Именно в этот период он и опубликовал книгу «Черная магия в Нижнем Конго», научно-популярный труд, впрочем никакой популярности ему не принесший. Согласно все той же статье в Википедии, он ногой не ступал в Африку с две тысячи третьего года, но всю молодость провел в джунглях, подхватив почти все известные болячки экваториального леса, – от малярии до сонной болезни, не говоря уж об амебиазе. Крепкий мужичок.

Ножан-сюр-Марн. Город, утопающий в деревьях и цветочных клумбах, томно разлегся по берегам Марны.

– Поезжай к порту для катеров.

Они достигли реки с наступлением темноты. Кирпичные домики, плакучие ивы, кораблики, покачивающиеся на речной зыби. Они оказались в мире ресторанчиков, лодочных прогулок, спокойных рыболовов, с фальшивым призвуком пригорода, который желает выдать себя за деревню: туннели были сооружены совсем недавно, берега укреплены бетоном, катера и лодки казались макетами для декораций… Река вдоль дороги скрывалась за тисами и кипарисами, а потом исчезла. Судя по номерам на табличках, они приехали. Баржи были пришвартованы ниже.

– Паркуйся. Дальше пешком.

Они спустились по тропинке, которая вела к Марне. Около каждого понтона висел почтовый ящик. Баржа этнолога была похожа на боевой корабль. Ее палуба и корпус, выкрашенные целиком в черный цвет, сливались с темнотой. Дойдя до кормы «Йомбе» (таково было ее имя), они обнаружили причаленный ETRACO.

Крипо сделал фотографию. Раздался лай. Полицейские вздрогнули: рахитичная бежевая собака с большими ушами гавкала на палубе.

– Господа?

Чуть выше высокий тип с повадками морского волка целился в них из помпового ружья. Эрван узнал модель – знаменитый «Ремингтон-11-87», используемый американской армией, – и человека с фотографии.

– Себастьен Редлих? – спросил он, не теряя хладнокровия. – Уголовный розыск. У вас есть разрешение на оружие?

– А вы как думаете? – засмеялся этнолог, опуская ружье. – Я у себя дома и не собираюсь ни перед кем отчитываться. А если вы хотите подняться на борт, придется сменить тон.

Полицейский улыбнулся в ответ и показал свою карточку:

– Я майор Эрван Морван. А это мой помощник, лейтенант Криеслер. Мы приехали, чтобы задать вам несколько вопросов.

Редлих протянул руку над водой, чтобы взять карточку с триколором, которую внимательно рассмотрел. Положил ружье на сгиб локтя и достал фонарик из бокового кармана своих брезентовых штанов. Казалось, он живет на африканский манер – без электричества и малейших удобств.

Эрван воспользовался моментом, чтобы его разглядеть. Если Лартиг его удивил, то Редлих был таким, каким он его себе представлял: немытым, плохо выбритым, в висящей на нем грубой клетчатой рубашке, накинутой на футболку с логотипом африканского пива. Самым заметным на его лице были огромные бакенбарды, делавшие его похожим на попавшего под дождь героя фильма «Люди Икс» Росомаху.

– Морван, – озадаченно бросил ученый, – это как Грегуар Морван?

– Он мой отец.

– Поднимайтесь, – сказал хозяин, возвращая карточку. – У меня есть кофе.

Точно те же слова, что произнес Лартиг четырьмя часами раньше. Эрван отметил еще одно сходство между ними: Редлих хромал. Он кособочился и волочил ногу, словно у него был деревянный протез.

Еще один выбывший кандидат на роль бегуна из порта Фос. Поднимаясь по трапу на баржу, Эрван поймал себя на ощущении, что он движется не вперед, а назад.

106

– Садитесь, – распорядился Редлих, копошась в глубине каюты.

Под столом из темного дерева они нашли грязные табуреты. Все здесь было черным, будто прошло через огонь: стены, мебель, занавески… Выделялись только африканские предметы, выстроенные на полках. Разумеется, фетиши йомбе, но также фигурки, украшенные раковинами, кожаные маски или же дротики, наделенные истинной эстетикой смерти. Остальное пространство занимали книги. Вдоль перегородок, плотно расставленные по углам, сваленные на полу, словно ими забивали бреши.

– Я как раз искал место, где отпраздновать Хеллоуин, – прошептал Крипо.

Но хуже всего был запах: смесь водорослей, влажного картона и животных экскрементов.

– Кофе с сахаром? – спросил этнолог.

– Мне без кошачьей мочи, – пробурчал Крипо себе под нос.

– Заткнись. – Эрван повернулся к Редлиху. – Спасибо, годится.

Этнолог вернулся с итальянской кофеваркой и щербатыми кружками, которые поставил на стол. Полумрак, хромота, черная вода за иллюминаторами: атмосфера решительно отдавала «Адмиралом Бенбоу», таверной из «Острова Сокровищ».

– Вы приехали из-за тех убийств, о которых пишут в газетах?

Он разлил кофе. Запах жженой земли присоединился к и без того отвратительным ароматам.

– Что вы об этом думаете? – спросил Эрван, отметив про себя живость ума их хозяина.

– Убийца вроде бы подражает Человеку-гвоздю, но журналисты, очевидно, не в курсе той криминальной хроники.

– По нашим сведениям, ваша книга «Черная магия в Нижнем Конго» – единственная, где упоминается та старая история.

– Это делает меня подозреваемым?

Ни малейшего беспокойства в голосе. Скорее агрессивность, типичная для старого ворчуна, настроенного против полиции, против порядка, против всего.

– Какой-нибудь псих мог прочесть и вдохновиться.

– В таком случае, – засмеялся он, – у вас не так много подозреваемых. За десять лет я продал не больше трехсот экземпляров.

– А кто-нибудь из читателей с вами связывался?

– Нет.

По-прежнему стоя, он порылся в нагрудном кармане и вытащил «Житан» в кукурузной бумаге. Эрван был уверен, что эти сигареты давным-давно сняты с производства.

– И никто ни разу не расспрашивал вас о Тьерри Фарабо?

– Не припомню, – бросил тот, закуривая.

– С кем вы беседовали, работая над своей главой о Человеке-гвозде?

– В девяностых годах я был в Катанге. Встретил ребят, при которых это все происходило, они даже знали Фарабо. Собрал их свидетельства.

– Вы сохранили связи с кем-то из них?

– В основном с миссионерами, вернувшимися в Бельгию.

Редлих обогнул стол и подошел к комоду. У него была особая манера хромать, которая выражала нечто вроде застарелой злобы. Он открыл ящик, порылся в бумагах и вернулся с кучей визитных карточек и имен, записанных ручкой на вырванных из блокнота листках.

– Эти люди живут сейчас во фламандской части.

Эрван передал карточки Крипо, чтобы тот их сфотографировал.

– А с моим отцом вы связывались?

– Конечно, но он отказался отвечать.

– Почему, на ваш взгляд?

– Вот вы сами у него и спросите.

Редлих уселся наконец у края стола, с трудом подтянув негнущуюся ногу. Он все больше походил на Долговязого Джона Сильвера.

– А с самим Фарабо вы встречались?

– В конце восьмидесятых. Он был помещен в психиатрический госпиталь рядом с Куртре, в Западной Фландрии.

– Вам позволили расспросить его?

– Без проблем. Он был очень спокоен, но неадекватен. В любом случае он отказался говорить об убийствах или аресте. И в основном рассказывал о своей молодости.

– Я ничего не нашел об этом в вашей книге.

– Моя книга посвящена колдовству йомбе, а не биографии убийцы.

Эрван не сдержал любопытства:

– А в первые годы жизни не случилось ли с ним каких-то событий или травматизма, которые могли бы объяснить его смертоносное безумие?

– Скорее случилось. Фарабо родился в семье разорившихся бельгийских колонов, в верхней долине Лукайи. Отец пил, мать трахалась со всем, что движется, включая негров. Очень рано он оказался предоставленным самому себе и жил среди сельскохозяйственных рабочих, в большинстве своем йомбе. В двенадцать лет прошел через инициацию «кхимба», которая длилась много месяцев.

– В чем она заключается?

– Это есть в моей книге. Прочтите главу…

– Мы уже здесь. Изложите нам вкратце.

Редлих откашлялся – звук металлической щетки по ржавой решетке.

– Первым этапом является обрезание по живому. Боль составляет часть испытания. Потом мальчику дают выпить яд, который его усыпляет. Он символически умирает. Когда он просыпается, ему обривают голову и обмазывают ее белой глиной. И только тогда начинается обучение. Его учат говорить с духами, изгонять их, принимать в себя. «Кхимба» означает «упорствовать», «противостоять»… Ребенка бьют хлыстом, бросают в яму, заполненную змеями, оставляют на многие ночи одного в лесу…

Эрван мог себе представить воздействие такой инициации на европейского мальчишку, одинокого и лишенного опоры.

– А в то время о его исчезновении никто не заявлял?

– Не знаю. Могу только повторить: его родители опустились, а малыш привык жить с черными на стройках или на плантациях.

– По-вашему, именно эти испытания и свели его с ума?

– Нет, но лучше от них не стало. Позже иезуиты забрали его в Катангу.

– В Лонтано?

– Сначала в Лубумбаши. Он окончил школу, а потом был послан в Лонтано, где продолжил учебу на инженера. Именно в тот момент он предстал перед всеми в качестве нганга.

– Вы хотите сказать: перед другими белыми?

– Безусловно, нет. Даже на факультете Фарабо водил дружбу больше с черными, что для того времени скорее необычно. Он считался очень хорошим целителем. Во-первых, потому, что был из Центрального Конго – так раньше называли Нижнее Конго. А еще потому, что он был белым. Считалось, что он водится с самыми страшными духами: горбатым Мболой Мвунгу, который наказывает воров проказой, дрожащим щенком Нзази, который спускается с неба, как молния, и может убить человека, пописав на него…

Эрван и Крипо переглянулись: эта информация совершенно не касалась предмета их расследования.

– Надо хорошо понять одну вещь, – продолжил разошедшийся Редлих, – нганга – это хозяин тайн, враг колдунов и несправедливостей. Это полицейский из иного мира, гарант порядка. К нему приходили семьи «съеденных», к нему обращались за консультацией больные, вожди племен просили о помощи… Фарабо не боялся потустороннего мира: этот мир был полем его действий.

– Если он был так знаменит, его должны были заподозрить в убийствах, разве нет?

– Среди негров, конечно. Но и речи быть не могло, чтобы сказать об этом бельгийцам. Проливать кровь белых, чтобы вызвать духов, – это почиталось поступком большой силы.

Эрван заметил, что судно покачивается. Колебание очень легкое, но достаточное, чтобы дестабилизировать вестибулярный аппарат. Да еще эти запахи. Его стало подташнивать.

– По-вашему, что послужило толчком к первому убийству?

– Представления не имею. Его статус нганга вызывал и зависть, и соперничество. Наверно, он убедил себя, что колдуны ополчились на него, а демоны пожирают рассудок. Ему потребовалось создать очень могущественных минконди. – Редлих вперил остановившийся взгляд в свою кружку. Бакенбарды и взъерошенные волосы придавали ему видок, вполне соответствовавший его роду занятий. – Под конец Фарабо втыкал иголки в собственное тело. Он сам стал нконди! Еще кофе?

Эрван отказался – еще немного, и он блеванет. Скрытый полумраком Крипо даже не ответил. То ли заснул, то ли, наоборот, незаметно делал пометки.

– По-вашему, – продолжил майор, – где теперешний убийца мог услышать о Человеке-гвозде?

– Есть моя книга. Есть Катанга. Там это дело пользуется большой популярностью.

– Когда вы прочли газеты, вы удивились?

– И да и нет. История Фарабо малоизвестна, но в ней есть нечто завораживающее. Молодой паренек, робкий и мечтательный, который на самом деле был сверхмогущественным колдуном. Настоящий супергерой.

– Скорей уж суперзлодей.

– Вы понимаете, что я имею в виду.

Эрван чувствовал себя все хуже: запахи мочи, мокрого дерева, дизельного топлива и обожженное отвратительным кофе горло…

– Анн Симони: вы уже слышали это имя?

– Никогда. Прочел в газете, как все.

– Людовик Перно?

– То же самое.

– Висса Савири?

– Сколько их там у вас еще?

Эрван задавал вопросы для порядка. Ни обширные познания Редлиха в области магии йомбе, ни наличие «Зодиака» не делали его подозреваемым. Хромая нога была решающим алиби.

– Я могу открыть окно? – спросил он, поднимаясь.

– Нет. Мы ниже уровня воды. Выйдите наружу.

Эрван с облегчением вышел на свежий воздух. Крипо последовал за ним, незаметно держа в руке телефон. Он не делал заметок: просто записал свидетельские показания, как репортер.

– Давно у вас тот ETRACO, что пришвартован сзади?

Этнолог, не стесняясь, рассмеялся и бросил потухшую сигарету за борт.

– Ах вот оно что, все-таки подозреваете?

– Почему вы связываете свое судно с убийствами?

– Во всех статьях упоминалось судно убийцы. Модель «Харрикейн».

Эрван не помнил, чтобы он сообщал эту информацию журналистам, но управление было самым мощным распространителем слухов, какое только можно себе представить.

– Вы часто им пользуетесь?

– Никогда. Он давно сдох. Если вам удастся его запустить, с меня причитается.

– Где вы были в выходные восьмого сентября?

– Здесь, на барже. У меня есть соседи: можете их спросить. А что, в тот день произошло убийство?

– А во вторник одиннадцатого сентября в восемнадцать часов?

– Читал лекцию в университете «Париж – Дидро». Три сотни свидетелей. – Он засмеялся в темноте. – Вот это алиби!

Крипо в сторонке теперь пытался подружиться с кошмарной собакой с лисьей мордой.

– А в ночь с двенадцатого на тринадцатое?

– Спал здесь. Один, к сожалению…

– А вчера вечером?

– В том же режиме.

Эрван глянул на часы: уже больше восьми вечера. Еще один визит впустую. Он глубоко вдохнул влажный воздух, насыщенный запахом прибрежных деревьев.

– Вы знаете Иво Лартига? – спросил он в заключение.

– Конечно. Один из редких людей, которые действительно прочли мою книгу. Он интересуется магией йомбе и Человеком-гвоздем. Много раз приходил ко мне на факультет. Мы подружились.

– Как бы вы его охарактеризовали?

– Особый случай. С его точки зрения художника, эти жертвоприношения женщин и скульптуры, вырезанные из человеческой плоти, куда ценнее, чем его собственные ржавые штучки.

Эрван был согласен.

Он позвал Крипо и взялся за поручни, чтобы вернуться к трапу:

– Благодарю вас, мсье Редлих.

– Вы забыли задать мне один вопрос.

– Какой?

Тот постучал по палубе каблуком:

– Про мою ногу!

– Это как-то связано с Человеком-гвоздем?

– Никак. Авиакатастрофа в девяностых годах в районе Муанды, в устье Конго. Стремительное заражение крови. Меня лечил нганга. – Он снова с какой-то мрачной радостью пристукнул каблуком. – Так что магия йомбе совершенствуется!

107

Пора обратно, к станку.

Несколько звонков по дороге. Тонфа пустил корни в Институте медэкспертизы. Фавини гонялся за призраком – Перно. Одри за леопардом – la Guerra na Selva – и за самоубийцей – Жан-Филиппом Маро.

Левантен тоже не продвинулся. Он по-прежнему дожидался кодов, чтобы открыть досье «непричастных», что позволило бы выявить родственников будущей жертвы, скорее всего уже убитой. Что до образцов крови с тела – никаких результатов. Он проводил четвертый анализ. Эрван приказал продолжать: он уверен, что проявится и другая группа крови – самого убийцы.

И чтобы уже все шло наперекосяк – никаких новостей от Софии.

– Ты не возражаешь, если я тебя высажу? – спросил Крипо. – Я хотел еще заскочить к себе.

– Нет проблем.

Ему и самому не помешало бы поступить точно так же: он провонял потом и кошачьей мочой. Но мысль оказаться одному в четырех стенах в ожидании звонка Итальянки пугала его. Он предпочитал вариться в собственном соку в управлении. Прошел под порталом, свернул к лестнице «А», в темноте поднялся по ступенькам.

– К тебе тут пришли, – бросила Одри, столкнувшись с ним на четвертом этаже.

– Кто?

– Крупная буржуазия ждет тебя, коп-соблазнитель. Классика. Я отправила ее в зал для собраний.

Ему так и не удалось внушить Одри основы чинопочитания. Он махнул рукой: в ее случае дурные манеры вполне компенсировались полученными результатами.

Он зашел в зал, пустой в этот час. Сидя в углу, София курила, наплевав на все правила. Дрожащая, на грани слез, она выглядела как пристегнутая к электрическому стулу.

Эрван подошел. Сердце издавало глухой стук, как боксерская груша.

– Что случилось?

– Закрой дверь, – велела она, раздавив ногой окурок.

Эрван повиновался. Она достала из сумки от Баленсиаги плотный конверт формата А4. Обычное предвестие катастрофы.

– Моя адвокатесса обратилась в Агентство экономической разведки.

– Что это такое?

– Частный детектив. Специализируется на делах, связанных с деньгами. Он обнаружил, что твоему отцу принадлежат шестнадцать процентов капитала «Колтано».

– Это не новость.

– Люксембургской компании принадлежат восемнадцать процентов.

– Как она называется, эта лавочка?

– «Heemecht».

Еще одна связка: предприятие, перевозящее гвозди из Африки, тоже принадлежит акционерам «Колтано».

София прикурила новую сигарету, шлепнув губами по фильтру. Он никогда не видел ее такой напряженной.

– Ведь эти цифры в открытом доступе, верно? – спросил он, чтобы разрядить обстановку.

– А чего нет в открытом доступе, так это личности того, кто стоит за «Heemecht».

– И кто же?

– Мой отец.

Как ни цеплялся Эрван за свою роль невозмутимого полицейского, тут он растерялся:

– Как это?

– С момента основания группы у отца восемнадцать процентов «Колтано». А до этого он тоже был акционером компании твоего отца, которая перерабатывала марганец.

– Ты хочешь сказать, что наши старики соперничают внутри одних и тех же компаний?

– Нет. Я хочу сказать, что с самого начала они были компаньонами в Африке. Они разделили полученные от африканцев доли в рудничных предприятиях, а заодно посмеялись над нами.

Эрван покачал головой: невероятно.

– Ты не знаешь предыстории, – возразил он. – Благодаря успешному расследованию одного уголовного дела у моего отца были отличные отношения с Мобуту, тогдашним президентом. А Заир довольно далеко от Флоренции, и…

– У моего отца всегда были там дела. Он утверждал, что работает в бывших итальянских колониях, вроде Эфиопии, но он врал: его вотчиной было Конго.

– Они ломали перед нами комедию? Но зачем?

– Чтобы манипулировать нами, Лоиком и мной. Чтобы устроить наше знакомство и поженить нас.

Она уже не выглядела параноиком: София расслабилась.

– С какой целью?

– Объединить свои доли в Африке после смерти.

С сигаретой в зубах, она открыла конверт и протянула ему пачку отпечатанных страниц. Гнев молодил Софию и подчеркивал ее красоту.

– Все здесь. Согласно расследованию детектива, ни твой отец, ни мой никогда не смогли бы получить больше акций в «Колтано». Таков молчаливый уговор с африканскими генералами. И речи не может быть, чтобы у того или другого оказалось больше тридцати трех процентов.

– Почему?

– Потому что это составит блокирующее меньшинство, и они, таким образом, станут настоящими хозяевами. Когда можешь сказать «нет», то ты все и решаешь, несмотря на остальных.

– Я все равно не понимаю, почему они были так заинтересованы в вашем союзе.

– Мы поженились на основе общности совместно приобретенного имущества. Когда старики умрут, их доли попадут в общую корзину и мы, Лоик и я, станем владельцами более тридцати трех процентов «Колтано». И тогда вместе мы составим блокирующее меньшинство. Конголезцы ничего не смогут поделать: «Колтано» французская компания.

– Но если они уже будут мертвы, – заметил все более взволнованный Эрван, – в чем тогда победа?

– Поженив детей, они объединят свои королевства. И посредством нашего брака наконец-то захватят власть.

– Но вы не одни унаследуете «Колтано». Есть твои сестры. Есть я, есть Гаэль.

С чем-то вроде триумфальной ярости София вытащила из конверта другой документ:

– Выдержка из завещания твоего отца. Я тебе уже говорила: он завещал все свои акции «Колтано» Лоику.

Эрван инстинктивно отвел взгляд, как если бы имел дело с табу, со священным текстом, чтение которого ему запрещено. Было что-то непристойное в возможности прочесть о планах отца после смерти. В то же время он подумал о том, что утверждал детектив Софии: раздобыть подобный документ равносильно тому, чтобы обзавестись кодами к французскому ядерному арсеналу.

– Я достала и завещание моего папаши. То же самое. Поверь мне: они хорошо подготовились.

Эрван заставил себя прочесть. Это доказывало, черным по белому, всю махинацию. Теперь он понимал необъяснимую ярость Морвана по поводу развода Лоика. Этот развод срывал его планы.

– В то время не было никаких гарантий, что вы поженитесь, – привел он еще один аргумент, просто для порядка.

– О чем ты говоришь. Следовало только сделать так, чтобы мы встретились. Лоик выглядел полубогом, я тоже была совсем неплоха.

Получай прямо в морду.

– Вы могли бы подписать брачный контракт.

– Мой отец, как и твой, настаивал на раздельном имуществе супругов. Мы тут же сделали наоборот. Проблема молодых с их мятежами в том, что они абсолютно предсказуемы.

Эрван вернул ей документы, не говоря ни слова.

– Это поглощение путем смешения крови, – заключила София. – Желая дать мне все, он у меня все отнял…

Ее прическа, всегда такая аккуратная, растрепалась. София сильно вспотела, и на лице стали отчетливо видны поры.

– Чуть не забыла: лучшее на закуску!

Эрван опустил глаза на протянутую Софией фотографию. С картинки ему улыбался мужчина лет сорока с лицом хищника и шевелюрой цвета пемзы: отец, каким он знал его в детстве. На коленях Морван держал маленькую девочку с серьезным послушным видом, в которой, казалось, воплотился целый срез истории итальянской аристократии. Однако, со своими черными длинными волосами и чуть раскосыми глазами, она вполне могла сойти за евразийку или ребенка из индейского племени: София.

– Где ты это нашла?

– В собственной папке с фотографиями. Этот снимок наверняка попал туда по ошибке. У меня в руках было доказательство их лжи! Твой отец видел, как я родилась!

В сущности, Эрван не был ни шокирован, ни удивлен. В отличие от Софии он давно знал, какое животное его породило.

– Ты говорила с Лоиком?

– Нет еще. В любом случае, после… ну, после того что выкинула твоя сестра, он где-то в параллельном мире. Повторяет мантры, предается медитации и купается в кокаине.

– Что думаешь делать?

– Что и собиралась: разводиться. И теперь я в этом уверена более, чем когда-либо.

Не раздумывая, он взял ее за руку, и она не стала ее отнимать. Не лучший момент для романтики, к тому же ее пальцы были ледяными.

– Твоя сестра права, – прошептала она. – Их нужно уничтожить. Их нужно разорить.

– Осторожней с моим отцом…

– За кого ты меня принимаешь? За дурочку из пансиона благородных девиц?

Он чуть было не сказал «да», но она добавила:

– Я выросла рядом с Кондотьером, который ни в чем не уступит твоему старику.

Эрван больше не слушал. Он думал о предыдущей ночи. Нет, он проживал ее заново. В нем разливалась темная горячая сила, распространяя воздушные частицы счастья, почти болезненные, настолько они были острыми… Ему не хватало ни слов, ни мыслей, чтобы выразить или хотя бы постичь, что он ощутил в объятиях – в лоне – Софии. Это был поток, чудесный дар, глубину которого он не уставал измерять. Он никогда бы не осмелился в этом признаться, но его всегда удивляло – а на самом деле, изумляло, – что женщина принимает его в себя. Это как зайти в храм, в священное место, запретное для смертных.

В дверь постучали.

Пока он собирался ответить, посетитель уже зашел, одетый по моде восемнадцатого века, с напудренным лицом и завязанными в хвост длинными седыми волосами, в алом бархатном камзоле с кружевными манжетами, в коротких панталонах, белых чулках и туфлях с пряжками.

Эрвану потребовалось несколько секунд, чтобы узнать Крипо, который изогнулся, одной рукой опираясь на трость, а другую положив себе на бедро.

– Что ты вытворяешь?

– Это для нашего похода…

– Какого еще похода?

– Я в образе маркиза де Сада. Возвращение к истокам, товарищ!

108

Морвану следовало бы заниматься судьбой «Колтано», тревожиться о подозрениях, которые сгущались вокруг смерти Перно, или вновь и вновь задаваться вопросом, кто же этот призрак, появившийся из прошлого и способный прикончить собственных убийц?

Но ничего не поделаешь.

Валяясь в постели, он витал в облаках, словно выкурил косячок или принял двойную дозу своих таблеток. Гаэль жива: важно только это. Остальное – обычная рутина. Привычное дерьмо, не представляющее особого интереса.

Была суббота, 21:30, и он, уставившись в потолок, краем уха слушал радио. Его опьянение было огромным, глубоким и в то же время легким. Ему казалось, что кровать слегка раскачивается, и он снова видел себя сорок лет назад, слушающим маленький транзистор на борту баржи, плывущей по реке Луалаба в те времена, когда он выслеживал Тьерри Фарабо.

В сущности, ничего по-настоящему не изменилось. Речная качка была по-прежнему в нем. И возбуждение от первого расследования тоже. И вкус Африки, конечно же… Когда узнаешь эту красную землю, пейзажи, которые разрывают тебе сердце и выжигают сетчатку, этих мужчин и женщин, веселых, жестоких и наивных, способных проявлять чудеса тонкости, артистической восприимчивости и невероятных суеверий, то никогда уже не станешь до конца прежним. Африка – как хроническая малярия: думаешь, что уже выздоровел, потому что паразиты вроде бы исчезли, но они лишь запрятались глубоко в печени и только и ждут, чтобы вылезти.

В дверь постучали.

Морван резко вскочил и схватил пистолет, лежавший в ящике прикроватной тумбочки. Опомнился. Стук означал три вещи: посетитель знал код нижней двери, имел пропуск, чтобы пройти через вторую дверь, снабженную домофоном, и был в курсе, что в субботу вечером нужно подняться по черной лестнице и постучать сюда, чтобы его застать.

Эрван.

Он пошел открыть.

– У тебя есть пять минут? – спросил сын с недобрым видом.

Морван распахнул руки, чтобы продемонстрировать свою одежду: домашняя куртка и штаны, подбитые мехом домашние туфли. Он впустил сына и предложил что-нибудь выпить. Эрван отказался, резко мотнув головой. Морвана растрогал этот жест: в сорок с лишним лет сын оставался все таким же упрямцем, и он узнавал этот отказ, выдающий его особую манеру двигаться вперед, не снимая ногу с тормоза.

Старик выключил радио и попробовал перейти на заговорщицкий тон:

– Как давно мы не проводили субботний вечер вместе. Помнишь наши вечера перед телевизором? И…

– Я принес тебе один сувенир.

Эрван положил на кровать фото. Морван взял снимок в руки, и взгляд его затуманился. Либервиль, 1978-й. Монтефиори пригласил его провести несколько дней у себя на вилле – он тогда подписал с Омаром Бонго потрясающий контракт на рельсы для новой железной дороги.

Но не София – маленькая капризная девчонка, которую он всегда не выносил, – и не их пропавшая молодость, его и жестянщика, а мечта об искуплении, витающая над этим снимком, надрывала ему сегодня душу. В те времена оба эксплуататора думали, что их спасут собственные дети, чья судьба искупит грехи отцов – или, по крайней мере, послужит им извинением. Ничуть не бывало: они продолжили творить свои сволочные делишки, а их детки выросли в богатстве и тревожной недоверчивости, интуитивно прозревая преступления, обеспечившие им безбедное житье. Невинность ускользнула от всех них, как эфемерное облако, которое рано или поздно конденсируется в слезы.

– Кто тебе это дал?

– София. Она провела свое расследование и обнаружила любопытные подробности.

– Ты знаешь мой ответ, не заставляй меня каждый раз повторять. Все, что я сделал…

– Было для нашего блага, я понял. Но мне плевать. Ваше вранье и ваши делишки касаются только вас.

– Лоик в курсе?

– Нет еще.

– София говорила со своим отцом?

– Не знаю. Она хочет заполучить ваши головы.

– А ты?

– Только прояснить кое-что.

Старик не мог отвести взгляда от фотографии. В те времена Гаэль еще не родилась, и когда он видел малышку Монтефиори, то тайком молился, чтобы однажды у него появилась такая же красивая дочка. Чудо произошло, но оказалось подарком дьявола.

– София думает, что их брак был предлогом для слияния ваших долей в «Колтано».

– Это правда.

– И что вы подстроили их встречу.

– Тоже правда. Тебя это шокирует?

– Нет. Но до меня одно не доходит. Если я правильно понял, ты хочешь эксплуатировать новые рудники за спиной «Колтано».

– Точно.

– Так почему же ты собираешься ограбить империю, которую рассчитываешь передать своим детям?

– Потому что бывают краткосрочные планы и долгосрочные. Сегодня наилучший ход – это заграбастать ставку, причем как можно быстрее. Потом посмотрим, куда это нас приведет и что останется от «империи», как ты говоришь, после войны и нашей смерти…

– Как ты можешь ставить на Лоика и Софию, чтобы управлять такой компанией? Они же в этом ничего не понимают.

– Они в любом случае лучше, чем негры.

– Когда-нибудь тебе придется сказать мне, любишь ты Африку или ненавидишь.

– Ответ заключен в самом вопросе: мое сердце всегда балансировало между тем и другим. Это все?

Сын казался ненормально уверенным в себе: он что-то скрывал. Касалось ли это расследования? Лоика? Софии? Морван хранил молчание. Его любимый метод: затаиться в тени и следить за добычей.

– А еще я пришел поговорить о Жан-Филиппе Маро.

Старик знал, что убийство Перно вызовет цепную реакцию. И убийца тоже это знал.

– Это журналист, который покончил с собой?

– А я боялся, что ты сделаешь вид, будто не в курсе.

– Я в курсе всего. Почему ты заговорил о нем?

– Людовик Перно был замечен рядом с домом журналиста за несколько дней до его смерти.

– Ну и что?

– Перно был тайным агентом. Этот парень наверняка «самоубил» немало людей за свою жизнь, и чаще всего по твоим приказам.

– Осторожней, полицейский не может без доказательств бросаться подобными подозрениями.

– Маро – твоя работа или нет?

– Зачем мне было приказывать покончить с ним?

– Он был первоклассной ищейкой. И возможно, готовил один из своих коронных номеров, который следовало удушить в зародыше.

Повернувшись спиной к сыну, Морван встал перед окном и сунул руки в карманы. Ему это нравилось: будто капитан на мостике корабля. Прямо перед ним авеню Мессины привычно устремлялась вдаль, надменная и отстраненная.

– Ты ошибся временем, сынок. Сейчас людей вот так не убивают. Мы живем в эпоху рыхлого консенсуса и политкорректности. Никто ни во что не верит, кроме как в идеи, не стоящие и гроша: экологию, антиглобализм… Это где-то далеко, расплывчато, а пока что пора на распродажу в «Колет».

– Перестань ходить вокруг да около. Ответь.

Морван вздохнул и направился к столу, где стоял чайник и керамические чашки. Чугунный заварочный чайничек был уже горячим. Он налил в него кипящую воду.

– Ты уверен, что не хочешь аюрведического настоя? Это тот, что Лоик привез нам с Тибета.

Эрван даже не удостоил его ответом. Морван налил себе чашку, вдыхая пряный запах. Он пил этот состав каждый вечер перед сном.

– Тебе поручили расследование? – спросил он.

– Никакого расследования нет, и ты это прекрасно знаешь.

– Маро был просто жуком-навозником, любителем покопаться в чужом дерьме, причем самого поганого пошиба, – признал он наконец. – Бо́льшая часть его так называемых журналистских расследований была враньем, а скандалы, которые они вызывали, – дутой шумихой.

– Ты отдал приказание его убить, да или нет?

– Можешь повесить на меня все трупы.

– Если бы Маро начал копать в опасном направлении, то обратились бы к тебе.

– Между журналистами и властями идет игра в поддавки. Им позволяют докопаться до какого-нибудь псевдоскандала. Взамен они не трогают те темы, которые по-настоящему раздражают.

– Над чем работал Маро?

– Кого это заботит? Все уже ушло в историю.

– Не могу поверить, что ты совершенно хладнокровно приказал убрать человека.

Морван уселся в кресло рядом с диваном, где приткнулся сын:

– Знаешь, что говорил Ле Дык Тхо, вьетнамский генерал? «На земле каждую секунду умирает человек: неплохо, если время от времени одна из этих смертей послужит правому делу».

– Ле Дык Тхо был фанатиком.

– И лауреатом Нобелевской премии мира, тем не менее.

– Он от нее отказался!

Морван поднял свою чашку:

– Браво, сынок.

– Какому делу могла послужить смерть Маро?

– Единственно стоящему: порядку в стране. Главный вопрос, который ты должен бы себе задать, таков: откуда и почему новый Человек-гвоздь все это знает?

– Я к тому же достаточно взрослый, чтобы вести два расследования зараз. Если я найду хоть что-нибудь, свидетельствующее о том, что ты замешан в это дело, – тебе конец. Ты заплатишь за свои преступления, клянусь.

– Я плачу каждый день, можешь мне поверить, только на свой манер. Так что у тебя с Человеком-гвоздем?

– Не вижу никаких причин говорить об этом со свидетелем. А точнее сказать: с подозреваемым. Чем дальше продвигается расследование, тем очевиднее, что ты замешан.

Парнишка все больнее давил на рану. Облегчение при мысли о дочери испарилось, как ароматный дымок над чаем.

– Тогда иди работать, вместо того чтобы меня доставать! – бросил гневно Морван.

– Ты же сам посоветовал мне сосредоточиться на материальных фактах, происхождении гвоздей и прочем.

– И что?

– Эти гвозди импортируются люксембургской компанией «Heemecht». Знакомо?

Морван не знал, что «Heemecht» продает эти старые железки. Значит, убийца хочет впутать и итальянца? Совершенно точно: его мотивы кроются в Центральной Африке.

– Ты знаешь ответ. А кто покупал гвозди?

– Лартиг.

Значит, есть и другие важнейшие факты, которые от него ускользнули… Вот и урок смирения всесильному человеку, каким он себя мнил.

– Монтефиори, – продолжил сын, – был в Лонтано?

– Да.

– Как и Ди Греко?

– К чему ты клонишь?

– Что же вы такое натворили в Африке, чтобы вызвать столько ненависти?

Морван отпил обжигающий глоток и ответил рассеянным тоном:

– Это было так давно…

Эрван направился к двери, не добавив ни слова.

– Осторожней, Эрван. Слишком много следов создают не дорогу, а лабиринт.

– Это наш сегодняшний слоган?

Он исчез на лестнице, оставив отца сидеть в кресле.

Морван с трудом поднялся и запер дверь. Ящик прикроватной тумбочки все еще был открыт. Прежде чем захлопнуть его, он достал свое оружие: «Беретта-92FS», пятнадцать девятимиллиметровых патронов «парабеллум» плюс еще один в патроннике.

– Si vis pacem, para bellum… – пробормотал он.

«Хочешь мира – готовь войну». Именно из этого латинского девиза родилось название револьвера. Он убрал оружие на место.

Всю жизнь он готовил войну, но так и не нашел мира.

109

– Станция метро называется «Жак-Бонсержан»![128]

Молодой полицейский покраснел, повторив фразу: наверняка ему осточертели шутки, которых он наслушался из-за этого созвучия. Гаэль он показался скорее милым. Под действием успокоительных она пребывала в полудреме, и присутствие юного девственника действовало на нее как нежная колыбельная.

Девушка была одета в подобие пижамы с накинутой на плечи курточкой с капюшоном, но это ничуть не умаляло ее очарования, и она это чувствовала. Предложила желторотику пройтись в конец коридора. Возле автомата с напитками было маленькое откидное окошко: Гаэль захотелось сигарету. Ему тоже. Там они и курили, одним глазком следя, не появится ли медсестра, и болтая, как студенты в уголке на факультете.

– А ведь это так сексуально: оказаться запертыми вдвоем, а? – поддразнила его она.

Тот покраснел и ничего не ответил. Он затягивался, как приговоренный к смерти.

– Тебе сказали, что я сделала? – продолжала она настаивать.

– Мне говорили… – заколебался он, – ну… о происшествии на авеню Президента Вильсона.

– Большой прыжок, малыш Жак, говори уж прямо…

Она обращалась к нему как к ребенку, голосом ласковым и интимным и слегка насмешливым. На вид ему лет двадцать пять, но он уже сутулился, словно придавленный своим дешевым костюмом.

Он выбросил окурок наружу, потом глянул снизу вверх:

– Почему вы зашли… так далеко?

– Мои планы полетели кувырком.

– Но ведь… вы…

Он не закончил фразы, глаза говорили за него: как она могла дойти до такого, ведь у нее есть все, что нужно для счастья? Чего только не приписывают богатым, но только не отчаяние.

– Ты хоть знаешь, чем я занимаюсь?

– Снимаетесь в кино, да?

– Это мое прикрытие. На самом деле я шлюха.

– Что?

Теперь Сержант стал багровым. Он не знал ни что сказать, ни, безусловно, что подумать. Гаэль – дочь одного из самых грозных полицейских Франции и сестра его босса.

– Вначале, – продолжила она тягучим голосом, – я думала, что это поможет мне в карьере, но в конце концов вошла во вкус. Оно и понятно – три тысячи евро за ночь не шутка, верно?

Ее тариф никогда не превышал тысячи евро, но ей нравилось выворачивать душу молодого человека. Он, конечно же, мечтал, как будет поражать девиц историями об уголовных расследованиях. А Гаэль родилась в этом мире, причем на самом высоком уровне, и вот теперь изображает из себя Антихриста.

– Я… Вообще-то, конечно… – пролепетал он. – Очень интересно.

– И дело не только в бабках. Еще и в удовольствии.

– Потому что… ну, это бывает… приятно?

Сержант явно с трудом удерживался в седле: в любую секунду он был готов позорно сдаться.

– В худшем случае тебе просто плевать, – продолжала она с порочным лукавством. – В лучшем – тебе здорово. Но никогда не больно и не унизительно. Я…

Шум в коридоре. Они одновременно повернули голову, ожидая увидеть медсестру. Но никто не появился. Тишина расползалась по запертому этажу, вызывая ощущение удушья, огромной катастрофы…

– Пойду посмотрю, – сказал Сержант, цепляясь за возможность прекратить эту беседу.

– Вы должны охранять меня, а не других.

– И все же я пойду гляну. Оставайтесь здесь.

Полицейский снова обрел уверенность в себе и удалился. Гаэль накинула куртку на плечи. Ей было холодно. И жарко. И вкус лекарства в горле. В другой жизни такой мальчик ей бы понравился: мягкий, милый, созданный для того, чтобы его ласкали и нежили в любую минуту дня и ночи…

Успокоительные позволяли ей мечтать без стыда. На курс антидепрессантов требовалось минимумом десять дней, чтобы сказался эффект. А пока что – транквилизаторы в лошадиных дозах.

Сколько лет она ногой не ступала в больницу. Как ни странно, в Сент-Анн она ни разу не бывала – во Франции душевнобольные направляются по месту жительства, а не в соответствии с симптоматикой. Она испытывала извращенную гордость, оказавшись наконец здесь, в Мекке ненормальных.

Куда подевался Сержант? Она больше не слышала его шагов, – казалось, их поглотили сумерки. Коротая ожидание, она прикурила новую сигарету.

Гаэль до сих пор не видела своего лечащего врача, но днем пересеклась с несколькими соседями по этажу. Параноидальная дама, подозревавшая своего психиатра в том, что тот облучает ее волнами, разрушающими яичники, старик, которым владела навязчивая идея, что одна из аллей больничного сада названа его именем, еще один, требующий, чтобы ему провели сканирование мозга и пересчитали его извилины… Рутина.

Вдруг потолочные светильники погасли. Гаэль машинально бросила взгляд на запястье. Никаких часов. Наверняка время отбоя. Ее глаза привыкли к темноте. Нигде ни звука, ни ощущения чьего-то присутствия.

Да где же Сержант?

Она отбросила сигарету и решила отправиться на поиски.

110

Эрван приказал Крипо поехать переодеться. Разозлившись, тот встал в позу и посоветовал шефу отправляться на вечеринку к Лартигу в одиночку. Как тот пожелает: эльзасцу вполне есть чем заняться до самого утра, если не расшифровкой разговоров, так всем прочим (Эрван поручил ему раздобыть медицинскую карту Редлиха). Теперь, стоя в очереди, выстроившейся вдоль железной дороги, чтобы попасть на виллу дю Бель-Эр, он мог оценить, от какого нелепого и смешного положения избавил своего помощника: дресс-код данного собрания не имел ничего общего с паясничаньем под маркиза.

Обнаженный мужчина был выкрашен черной краской до самой шеи и увенчан головой волка в стиле Зорро. На другом был латексный плащ и чудовищное ожерелье из пробитых гвоздями собак. Некое создание, не мужчина и не женщина, в туфлях на платформе, поверх алого боди облачилось в розовую пачку. И это дефиле растянулось под платанами небольшого палисадника. Казалось, собравшаяся фауна дожидается поезда, чтобы отбыть в ужасающий иной мир.

Самое сильное впечатление производила тишина. Ночные создания не обменивались ни словом, ни смешком. Конечно, они следовали указаниям: никоим образом не беспокоить соседей.

Подошла очередь Эрвана.

– Тебе плохо объяснили: ты не можешь войти в такой одежде.

В наморднике и с проволочной накладкой на левом глазу, физиономист был лысым обритым толстяком, одетым в простой корсет, усиленный титановыми или углеродными вставками. В похожий и на доспехи, и на бюстгальтер от Репетто нагрудник были вставлены трубки для переливания крови.

– Я переодет, – возразил Эрван.

– В кого?

– В полицейского.

– Очень смешно.

Эрван откинул полу пиджака и продемонстрировал пистолет в штампованной кобуре:

– Значок показать?

Колебание. Эрван поднажал:

– Я друг Иво. Можешь проверить.

Привратнику было начхать, приятель он Иво, полицейский или якудза. Его занимал только костюм. В конце концов он решил, что молчаливый крепыш со стрижкой ежиком вполне сойдет. Вход бесплатный: для хозяина прием гостей – удовольствие.

Мастерская преобразилась. Скульптуры исчезли или были прикрыты темной тканью. Их место заняла фантастическая толпа: люди, появившиеся из белой горячки в последней стадии, дергались в ритме вспышек стробоскопа. Глухое биение, ощущавшееся снаружи, здесь превратилось в завывания железа и света, индустриальную музыку, исполняемую под пытками гигантскими станками.

Латекс был сам по себе востребованным трендом. Некоторые довольствовались одним аксессуаром, другие были затянуты целиком, включая голову, как для полномасштабной эпиляции. Они выставляли себя напоказ во всей красе, бесполые и безликие, извиваясь под музыку, как раскаленные органы. Имелись и военные: нацисты, Фидели Кастро, красные кхмеры. Символы геноцида, пыток, массовых убийств, они вытанцовывали гусиным шагом под усилителями, которые изрыгали высокие ноты и басы, заставлявшие содрогаться даже ваш костный мозг.

Эрван отметил и приверженцев медицинского фетишизма, к которым относилась Анн Симони. Медсестры, не очень многочисленные (слишком пошло), уступали место калекам, перетянутым ремнями, различным Мсье Бетадинам, обнаженным и выкрашенным охрой с головы до ног, или Мадемуазель Гаррота, перевязанным, как ростбиф, резиновыми шнурами. В меньшинстве пребывали представители садомазо, демонстрирующие сцены подчинения или доминирования: суровые мужчины, с мундштуками, в костюмах нотариусов, и денди-опиоманы девятнадцатого века, в домашних халатах, передвигались на четвереньках, а их вели на поводке и подгоняли хлыстом девицы из мира животных – лохматые собаки, леопарды с длинными хвостами, шелковистые пантеры…

Прокладывая себе дорогу, Эрван замечал и новые веяния, новые разновидности бреда: запеленутые мумии, смирительные рубашки, моряки по типу «Керель из Бреста», монашки в виниле… Не считая грудей, языков, проколотых физиономий, плеч или ляжек с насечками. Что до татуировок, подтекст нынешнего собрания был написан на шее, бедре, руках, горле…

Это было не садомазо. И не групповуха. И даже не просто веселая вечеринка – алкоголь и наркотики были запрещены, объявления об этом попадались на каждом шагу, а буфеты предлагали строго вегетарианские блюда. Речь шла о собрании инопланетян, в котором была – и Эрвану пришлось это признать – странная красота.

Во втором зале, не менее людном, с потолка свисали мясницкие крюки. На крюках висели тела. Человеческие существа, вполне живые, расположенные горизонтально, спокойно парили над всеобщим хаосом: их плоть растягивали гигантские крючья. На танцполе плясали, орали, толкались в неистовом пого.[129] Визги гитары смешивались со звуком сверл и грохотом басов. Изрыгающие огонь умельцы пользовались особым успехом, вызывая дружные возгласы при каждом извержении.

Эрван нашел темный коридор, освещаемый только видеоэкранами, показывающими всякие ужасы. Молодой женщине плоскогубцами выдирали зубы. Прекрасного подростка свежевали живьем. Хирургические операции крупным планом под ярким светом. Невозможно определить, имитация это или реальность.

Новый зал. Смена атмосферы. Больше ни музыки, ни вспышек: комната обустроена согласно принципам японской архитектуры – дерево, и только дерево, без единого гвоздя и цемента. Эрван догадался, что Лартиг открыл гостям двери в собственные апартаменты.

Он протолкался вперед, чтобы насладиться зрелищем: японка, голая и пухленькая, извивалась со стонами, изображая гусеницу, заключенную в шелковый кокон; господин заканчивал с бесконечной осторожностью связывать ее. Почувствовав, что подступает эрекция, Эрван срочно убрался. Этот вечер вне всяких норм мало-помалу начал оказывать на него гипнотическое воздействие. Потный, возбужденный, он был словно взведенное оружие в руках ребенка. В любой момент могло случиться непредвиденное.

С точки зрения расследования он попусту теряет здесь время. На что он надеется? Найти нового Человека-гвоздя среди этих придурков?

Следующая комната. Возврат в бурное звуковое море. Фанк семидесятых. На стенах светящиеся свастики. В темном углу Эрван заметил скопление народа. Огромная женщина – роста в ней наверняка около двух метров – была подвешена за руки, ноги широко распялены пристегнутыми ремнями. Ее тело, подтянутое на высоту около метра, парило над присутствующими. Ее целиком обтягивал черный латекс, кроме промежности, голой и выбритой. Губы ее вульвы зияли, как приоткрытые лепестки орхидеи. Эрван, поддавшись общему безумию, подумал сразу и об очертаниях раковины, и о двойной спирали ДНК… Лицом к ее раздвинутым ляжкам танцевал обвитый, как гладиатор, кожаной сбруей и по пояс голый карлик. Он поводил плечами, выделывая вертушки в стиле диско со своими короткими ручками, и постоянно крутил головой, как будто его шея снабжена каким-то необычайным механизмом. Вагина женщины словно готовилась его поглотить…

Эрвану уже рассказывали о фистинге, но происходящее этим вечером уже перешло на иной уровень. Он отвел глаза и заработал локтями, стараясь выбраться из толпы, как вдруг на глаза ему попался опирающийся на ходунки весельчак в алом комбинезоне. Красный дьявол снял капюшон: Редлих. На шее у него висел большой улыбающийся Христос на кресте, словно наслаждающийся своими ранами.

– Что вы здесь делаете? – спросил полицейский, сдерживая удивление.

– То же, что и вы: наблюдаю.

– Вы принадлежите к сообществу?

– Нет никакого сообщества. Когда мы собираемся, оно есть. Когда расходимся, его больше нет.

Редлих отошел от группы – Эрван пошел следом, отметив про себя, что ходунки истыканы бритвенными лезвиями.

– Вам здесь нравится? – осведомился этнолог.

– Для маскарада неплохо.

– Вы ошибаетесь. Сейчас ни на ком нет карнавального костюма. Вот когда каждый из них всю неделю отправляется на работу при галстуке или с сумочкой на плече, тогда они на маскараде. Общество вынуждает нас быть ряжеными, а здесь мы снова становимся самими собой.

Далеко не лучшее место для философской беседы.

– А кровь? – повысил голос Эрван. – Все эти ужасы на экране?

– Тело преходяще.

– И парни, подвешенные на крюки, и привязанные женщины?

– Страдания возвышают нас. Вспомните Иисуса… Мы все мутанты.

– Этот маскарад, – спросил Эрван, внезапно ощутив упадок сил, – как-то связан с магией йомбе?

Отцепившись от своих смертоносных ходунков, Редлих схватил его за руку:

– Помогите мне. Отойдем в сторонку.

Эрван подхватил его под руку, как если бы они прогуливались по мирному саду дома престарелых. По мере их продвижения звуки фанка отдалялись, уступая место новым электровибрациям. Редлих обвил рукой шею Эрвана – полицейский затылком чувствовал раздражающее прикосновение липкого латекса.

Новый зал походил на предыдущие: вращающиеся прожекторы, бетонный пол, звуковой блицкриг. Единственным отличием была толпа, разделенная на две части. Корсеты, сбруя, намордники, протезы расположились двумя рядами, на расстоянии пяти метров. Они разглядывали друг друга, прицениваясь, как будто ждали сигнала, чтобы начать старинный танец – менуэт или кадриль.

Но произошло нечто иное: среди клубов дыма лысые мужчины в длинных кожаных накидках вынесли на плечах деревянный паланкин, задрапированный черным. В зале поднялся шум голосов, перекрывший пульсацию музыки. Фантомасы, танцовщицы с бородой, военные с навощенными усами придвинулись ближе, пытаясь разглядеть божество, скрывающееся за плотными занавесями. Эрван последовал за общим движением – он был в самом сердце секты, и наконец-то появился гуру.

Когда занавеси раздвинулись среди всеобщих криков приглашенных, он отшатнулся. Портшез скрывал обнаженную женщину в той же позе, что Анн Симони на набережной: она сидела, подобрав колени под подбородок и обхватив их руками. Все ее тело щетинилось гвоздями, осколками и лезвиями.

Паланкин покачивался в гуще толпы. Женщина оказалась скульптурой из камеди в человеческий рост, простым витринным манекеном. Гвозди, разбитые зеркала и веревка происходили из самой банальной скобяной лавки. Все это выглядело и смешно, и отвратительно, но поклонение окружающих было самым реальным. Руки вздымались, голоса звучали все громче вокруг Девы под пытками.

Эрван развернулся, собираясь исчезнуть. Толчок в правую ногу. Он опустил глаза: его разглядывал Иво Лартиг из своей инвалидной коляски. Он был весь запеленат, словно мумия. Разрисованное серым пеплом лицо делало его похожим на обуглившийся труп.

– Вы искали подозреваемого? – хмыкнул он. – Предлагаю вам целых три сотни!

111

Гаэль осмотрела весь этаж: никакого Сержанта. Смирившись, вернулась ждать его к себе в палату. Она не могла представить, чтобы он просто ее бросил. Во-первых, он никогда не ослушался бы приказа. Во-вторых, маленькому полицейскому, кажется, нравилось ее общество. По крайней мере, ей хотелось так думать…

Новый поворот. Она пошла обратно по коридору. Только проникающий в окна свет уличных фонарей позволял ей ориентироваться. Вдруг она остановилась. Шум в какой-то палате. Она прислушалась. Похоже на струю, брызжущую из оросительного шланга. Дверь была приотворена. Оттуда вырывалась неожиданная вспышка света.

Гаэль отважилась заглянуть, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать то, что она увидела. Занавес вокруг кровати был отдернут. Там лежал человек. Из его горла регулярными толчками выплескивалась струя крови. У его изголовья неподвижно стоял силуэт, затянутый в черный комбинезон. С ужасом Гаэль поняла, что вспышки исходили из мобильника, который человек направил на умирающего.

Ей удалось сложить воедино кусочки пазла. Жертва, безусловно, Жак Сержант. Фотограф – убийца. Он был одет как те клоуны с фетиш-вечеринок. В глубине мозга Гаэль даже всплыло название надетого на убийцу японского комбинезона: зентай.

В этот момент убийца повернул голову в ее направлении. Не раздумывая, она изо всех сил припустила по коридору.

Через пару сотен метров ей попалась этажная дверь, конечно же запертая. Она глянула назад с колотящимся в горле сердцем, ожидая увидеть преследующего ее монстра: никого. Может, он ее не заметил? В то же мгновение она увидела открытую дверь. Гаэль бросилась туда и оказалась в пустой палате. Две кровати без матрасов. Металлические шкафы. Ванная комната.

Она скорчилась в душевой кабине за пластиковой занавеской, тут же пожалев, что эта мысль пришла ей в голову: попав сюда, именно об этом укрытии в первую очередь подумает убийца. Но ей было необходимо замкнутое пространство, чтобы подумать. Позвать на помощь? Она тут же себя обнаружит. Разбудить других больных? Они все под лекарствами и ничем помочь ей не смогут. Еще она могла постучать по трубам, радиаторам – все сумасшедшие дома придерживались одного и того же принципа: удар металла о металл означал сигнал тревоги, медсестрам достаточно было прикоснуться своими ключами к трубам канализации, и тревога становилась общей. Но у Гаэль нет ничего металлического: у нее все забрали.

Она попалась в собственную мышеловку. В темноте секунды тянулись бесконечно. Гаэль не просто дрожала, ее били настоящие конвульсии. Мрачная ирония: она, которая вчера хотела себя убить, теперь не желала умирать.

Вдруг мелькнула новая мысль: у Жака Сержанта наверняка есть пропуск. Она должна вылезти из этой дыры. Вернуться в палату. Порыться в его карманах.

В крайнем случае, найдет его мобильник и позвонит Эрвану.

Гаэль приоткрыла занавеску, опасаясь обнаружить за ней человека в зентае, с ножом в руке. Никого. Выскользнула из ванной и осторожно бросила взгляд в коридор. Никого.

Может, ушел? Кто это был? Сумасшедший, сбежавший из другого отделения? Нет. Костюм, то, с какой легкостью он проник в запертое отделение, доказывали, что он не заложник больницы. Заложником стала сама больница – и она в особенности. Она была целью. Сержант просто попался под руку, и тот убил его.

Прижимаясь к стенам, словно это могло сделать ее невидимой, Гаэль засеменила к палате, где произошло преступление. Коридор был неподвижен, как скальный пейзаж. Она дышала с трудом. Казалось, давление воздуха возросло, а содержание кислорода уменьшилось.

Шаги за спиной.

Она сдержала крик, присела на корточки, надеясь раствориться в темноте. Шаги приближались. Резиновые подошвы по линолеуму.

Внезапно она увидела его.

Санитар. Или просто ночной сторож, в белом халате и с электрическим фонарем. Страх залил ее, как жидкий воск. Она вскочила и кинулась к нему. Она кричала, но ни один звук не срывался с ее губ. Сумерки вернули ей не все способности.

Гаэль была в двадцати метрах, когда позади него появилось некое существо.

Пока картинка проявлялась перед ее глазами, на нее уже наложилась другая: рука, затянутая черным латексом, перчатка, лезвие, вонзающееся в горло. Следующей картинкой стал гейзер крови, бьющий из сонной артерии санитара.

Гаэль прижалась к стене. Жертва рухнула и тут же изогнулась на полу в жестоких судорогах. Убийца смотрел на Гаэль. По крайней мере, так ей казалось: на его капюшоне не было видимых отверстий. Вспыхнуло воспоминание: такие маски затрудняют дыхание. В результате – удесятеренное удовольствие в момент оргазма.

Она хотела убежать. Но так и осталась на месте, не в силах сделать малейшее движение. Виски как тисками сжимало, тело парализовало, в глазах помутилось…

Он по-прежнему смотрел на нее. Совершенно черное лицо напоминало кожаную культю. Гаэль подумала, что сейчас он кинется на нее. Вместо этого он нагнулся и не торопясь снял с трупа пропитанный кровью халат. Со сладострастием надел его, и Гаэль поняла, что он наслаждается новой одеждой. Фетишизм. Извращенность. Патологические изломы души, потерявшей все человеческое.

Да и зачем ей двигаться? Никакого выхода нет. Кто-то сказал: «Когда все возможное исчерпано, что остается? Невозможное». Она вспомнила о ключах в кармане санитара, лежащего у ног убийцы.

Не раздумывая, Гаэль прыгнула к человеку в капюшоне. Еще до того, как тот успел отреагировать, она была уже на трупе и ощупывала карманы его брюк. Никаких ключей. Убийца занес руку для удара. Гаэль увернулась, бросившись в сторону, но тотчас вновь занялась поисками. На поясе что-то звякнуло: связка у нее под пальцами, но закреплена на эластичном карабине.

Рука оторвала ее от земли. Окровавленный нож обрушился на нее. Она отшатнулась назад, что заставило нападавшего потерять равновесие. Гаэль приземлилась на ягодицы, выронив ключи, зато убийца выпустил ее. Она выбросила ногу и двинула ему в колено – без видимого результата.

Рука в перчатке ухватила ее за волосы. Она снова стала отбиваться и попала ногой ему в пах – целилась она по яйцам. На этот раз гигант отступил. Этого хватило, чтобы она сумела подняться и броситься бежать.

Ловушка оставалась ловушкой, а добыть ключи ей не удалось. Она заскочила в комнату отдыха. Обычная палата, где вместо кроватей стояли столы. Метнулась к окну – и здесь нет ручки.

Гаэль оказалась в тупике, но, несмотря на панику, кое-что заметила: платформу с опускающейся дверцей слева. Ту самую, которая становилась счастливой находкой беглецов в стольких фильмах с преследованиями и по-прежнему пребывала здесь, на посту, верная долгу. Она рывком открыла дверцу и поняла, что сможет поместиться внутри.

Когда убийца появился на пороге – ему хватило времени снять халат, – она уже забралась на платформу и протянула руку, чтобы задействовать механизм.

Последнее, что она увидела, была черная рука между двумя закрывающимися створками. Когда платформа нырнула в темноту, одна фраза пронеслась у нее в голове, как безумная шутка: Кушать подано!

112

Бельэтаж мастерской отделяла от остального пространства стеклянная перегородка – наверняка бывший пост начальника вокзала. Теперь он служил аппаратной для двух монахов в грубых рясах, которые на пару стояли за микшерским пультом. Без сомнения, здесь хорошая звукоизоляция – шумовое безумие внизу долетало сюда сильно приглушенным. У Эрвана возникло впечатление, что он находится в кабине пилота бомбардировщика: оставаясь в безопасности, он наблюдал за результатом действия снарядов, вылетевших из люка.

После демонстрации женщины-гвоздя Лартиг провел его к лифту, чтобы добраться до своего убежища.

– Значит, Человек-гвоздь является для вас объектом культа? – спросил Эрван.

– Слишком сильно сказано, скорее он стал легендой.

– Вас не смущает, что он убил девять женщин? Я хочу сказать: девять настоящих женщин в настоящей жизни.

Калека подкатил свое кресло так, чтобы оказаться лицом к оконному проему, выходящему на море белых черепов, блестящих капюшонов и расшитых золотыми блестками каскеток. Паланкин был установлен в углу комнаты, как священный алтарь.

– Мне кажется, вы так и не поняли, в чем дух «беспредела».

– Должен признать, что меня это как-то перестало интересовать.

Калека повернул голову и вгляделся в Эрвана. Эта ночь была во власти фараона с глазами, подведенными черным.

– Подойдите и посмотрите.

Полицейский неохотно повиновался.

– Здесь представлены все направления: медицинское, военное, садомазо… В каждом случае речь идет о демонстрации власти. В действительности эти мужчины и женщины стремятся вернуться в детство.

– В жизни бы не догадался.

– Я говорю о травматизме, которым отмечены их юные годы. Укол доктора, власть закона, воплощенная в военной форме, доминирование отца или страх кастрации…

Эрван понял, что ему предстоит курс психоанализа.

– Мир фетишизма сводит свои счеты с прошлым. Заново пережить изначальные раны, но уже в шкуре взрослого, контролируя свои эмоции, превозмогая свой страх. За каждым костюмом стоит стремление к реваншу. Ты сам становишься врачом, властью, угрозой. И если ты выступаешь в роли пациента, пленника или горничной, то в полном согласии с самим собой. Такие вечеринки – катарсис.

Эрван задумался, какой костюм выбрал бы он, если бы задался целью изгнать детские страхи. И с досадой осознал, что и так носит его: костюм полицейского, то есть отца.

– А латекс?

– Латекс… – повторил Лартиг со сладострастным вздохом. – Это усилитель ощущений. Любой сквознячок, и вы стучите зубами. Несколько движений, и вы в поту от жары. Эти танцоры выливают несколько стаканов пота, когда снимают свои комбинезоны.

– Как мерзко.

– Нет, это высший образ жизни. Вы одновременно обнажены и спрятаны. Вы становитесь в чистом виде органом, обтянутым кожей.

– Вот я и говорю: это мерзко.

Лартиг покачал головой. Его запеленатое тело походило на мертвое дерево, обмотанное туалетной бумагой. Эрвана раздирало между смехом и отвращением.

– Вы слышали о ворарефилии?

Ничего хорошего это слово не предвещало.

– Это фантазм, когда человек мечтает быть съеденным заживо, – продолжил художник, – но без укусов и ран. Вдруг оказываешься в желудке у змеи. Это и есть латекс: вернуться в темноту матки. Не считая наслаждения от сдавливания.

– Постараюсь побыстрее забыть.

– Не надо сарказма. Желание всегда основано на препятствии, подавлении. Вы заметили, сколько здесь ремней, перевязей, протезов? Тело должно испытывать принуждение, чтобы полнее наслаждаться проживаемым моментом.

Эрван посмотрел на часы: около полуночи. Вся эта дурь заняла достаточно времени. Разглядывая психов, которые дергались, обтянутые, как сардельки, или изукрашенные пластиковыми медалями, он опять растрачивал драгоценные часы.

– Я по-прежнему не вижу связи с Человеком-гвоздем или его жертвами.

– Настоящий Человек-гвоздь был фетишистом. Он старался защититься, раз за разом проигрывая собственные травмы.

– Он не наряжался баклажаном, он убивал женщин.

– Ему грозили такие монстры, что его страдания были нестерпимыми.

– Вы ищете ему извинений?

– Я не сужу его. Если сегодня вы хотите загнать в угол вашего убийцу, вам лучше бы прочувствовать его психический настрой и забыть про свою презрительную рациональность.

– Спасибо за совет. – Перед уходом он вернулся к более конкретным соображениям: – По нашим сведениям, Анн Симони практиковала… необычные пристрастия. Она любила инвазивные техники медицинского типа. Вы знаете людей с подобными склонностями?

– Я же говорил вам: я никого не знаю.

– А существует ли какой-нибудь форум, место, где контактируют такого рода любители?

– Нет. Еще раз повторяю, мы не используем технические средства, которые можно отследить. Никаких имен, никаких привязок.

На краткое мгновение Эрван испытал соблазн вызвать команду копов и замести всю компанию. Но тут же одернул себя: бесполезно. Кстати, и права такого у него нет: никаких правонарушений не наблюдалось, кроме шума в ночное время.

Он вспомнил, что Анн Симони делала закупки в специализированном магазине. Логичнее завтра с утра послать туда кого-нибудь и ознакомиться с картотекой клиентов, если таковая существует.

– Что вы думаете о Себастьене Редлихе? – спросил он, чтобы закончить.

– Редлих мой друг. Благодаря ему я стал лучше понимать внутренние механизмы магии йомбе и смог положить в основу своего творчества оккультные энергии.

– А имя Жан-Патрика Ди Греко вам что-нибудь говорит?

– Ди Греко… Бедняга… Он-то решил все свои проблемы.

Эрван задал вопрос наудачу:

– Вы его знали?

– Конечно. Он был из наших, уже много лет.

– Из ваших? Мне казалось, что у сообщества нет членов.

– Я просто имел в виду круг друзей, которых интересовал Человек-гвоздь и магия йомбе.

– Редлих тоже член этого фан-клуба?

– Да.

– Кто еще?

– Я бы сказал, это все.

Еще одна ложь, но, возможно, он не потерял время даром. А пока что Эрван представил себе это дьявольское трио, так или иначе связанное с серией убийств. Распрощавшись с мумией, Эрван пошел на выход.

Он двигался вверх от виллы дю Бель-Эр, когда мобильник завибрировал. На экране высветилось имя Левантена.

– Я наконец-то получил доступ к списку «инкриминированных», – начал техник без вступления.

– И кто родственник будущей жертвы?

– Ты.

– Что ты несешь?

У Левантена, который при любых обстоятельствах сохранял олимпийское спокойствие, на сей раз дрожал голос:

– Никаких сомнений. Твоя ДНК была много раз заархивирована, чтобы «дезинкриминировать» тебя в ходе различных расследований. Женские волосы демонстрируют большую хромосомную близость. У тебя нет сестры?

– Я перезвоню.

Эрван разъединился и тут же набрал Крипо:

– Пошли ближайших полицейских в больницу Сент-Анн. И лети туда вместе с остальными, я уже в дороге.

– Что случилось?

– Корпус Брока. Туда госпитализирована Гаэль. Вышли все силы!

113

Крипо прибыл на место первым. Одри и Тонфа десятью минутами позже. Когда в свой черед добрался и Эрван, троица судебных офицеров руководила операцией, пока полицейские в форме обеспечивали периметр – всю аллею Мопассана. Сотрудники научного отдела в масках и белых комбинезонах заходили в корпус, как если бы речь шла о зараженной зоне на карантине.

Хотя в Париже судебным медикам запрещено присутствовать на месте преступления, Крипо позвонил Рибуазу. Пациентов и персонал эвакуировали в другой блок, в ожидании, пока будет время их допросить.

Остались только трупы.

Два, по первым заключениям: Жак Сержант и санитар по имени Филипп Баттести.

Обоим не больше тридцати. У обоих горло перерезано зазубренным лезвием, возможно, охотничьим ножом или боевым оружием. Каждый раз убийца наносил удар очень уверенным движением, перерезая внешнюю сторону сонной артерии, и работы сердца было достаточно, чтобы обескровить тело за несколько секунд. Этот удар мгновенно обездвиживал жертвы – что случалось крайне редко: обычно, даже при ранении в сердце, умирающий всегда перемещался еще на несколько метров.

Казнь. Технически безупречная.

Эрван слушал Рибуаза во дворе; знаками пунктуации служили белые и синие всполохи мигалок.

– Отчет о вскрытии Перно будет у тебя на столе завтра утром.

– Спасибо. Займешься этими двумя?

– Нет. Я пойду спать. Из-за твоей хрени с гвоздями я не спал семьдесят два часа. У меня такое чувство, будто я три дня ощипывал кактусы. Когда ты положишь конец всему этому бардаку?

Ввиду скорой пенсии Рибуаз разговаривал с ним, как с мальчишкой. Когда он отошел с папкой в руке, Эрван повернулся к Крипо:

– Где Гаэль?

– Ее устроили в корпусе Пинель, в сотне метров отсюда.

– Где ее нашли?

– В кустах, как раз рядом с корпусом.

– Как она?

– Учитывая, что ей пришлось пережить, неплохо.

– Ее допросили?

– Нет. Ждали тебя.

– Как ей удалось выбраться?

– Через сервировочное окно, на лифте для тарелок, как в фильмах.

Ни призвука иронии в голосе: Крипо никогда бы не посмел. Эрван огляделся по сторонам. Он искал отца, ожидая, что тот появится в свете мигалок полицейских машин.

– Мне нужен полный набор. Договоришься с остальными?

– Уже сделано.

– Квартал перекрыт?

– Подняли всю полицию левобережья.

– Кто первым осматривал место?

– Местный полицейский, из отделения на бульваре л’Опиталь. Реми Амарсон.

– Где он?

– Передал нам эстафету, а сам пишет отчет у себя в отделении.

– Кто вместо него?

– Сегодня дежурит какая-то женщина. Она сейчас будет.

Эрван даже имени ее не спросил – не его дело. Только вполне недвусмысленно махнул рукой: Писарь в очередной раз разберется со всеми бумагами.

– Пойду к Гаэль.

Не добавив ни слова, он двинулся к корпусу. В мерцающем свете проблесковых маячков больничный городок казался запуганной деревней. Видна была колокольня, здание из тесаного камня, которое могло сойти за мэрию, домики с красной черепицей. За окнами маячили лица с блуждающими взглядами: все больные проснулись. Он подумал о детях. На них напали прямо в их убежище. Вопреки общепринятому мнению душевнобольные очень уязвимы. И в первую очередь – те, кто подвергся уличной агрессии.

Этой ночью куда более опасный безумец осквернил их территорию. Оборотень явился убить его сестру – что не вызывает сомнений – и уничтожил все препятствия на своем пути.

У входа в корпус жандармы указали Эрвану дорогу. Гаэль поместили на четвертом этаже. Лестница. По всему зданию раздавались приглушенные голоса. Сумасшедшие перешептывались. Санитары несли службу. На их лицах читался страх и растерянность. Один из их коллег погиб, убитый безумием, какого не водилось в этом заведении. Куда уж дальше. Сент-Анн еще долго будет вспоминать об этой бессонной ночи.

На четвертом этаже новый пропускной пункт. Ему дали сопровождающего. Весь верхний свет был включен, и белесые стены сверкали, как зеркала. Повсюду чувствовалась агрессивная, нездоровая подавленность. Эрван еще не думал о Жаке Сержанте. Ему придется ответить и за это: он поставил молодого полицейского у дверей сестры, не имея ни малейшего законного основания. Опираясь на проведенный Перно анализ волос и ногтей, найденных в теле, подделав время получения результатов, он всегда мог заявить, что Гаэль нуждалась в защите. В любом случае смерть двадцатисемилетнего парня на нем. Он подумал о похоронах, о родителях, о посмертном награждении…

Он постучал в триста двадцать вторую палату, не дождался ответа, открыл дверь и обнаружил младшую сестру, которая курила, сидя на матрасе без простыни и одеяла. Он заметил, что на ногах у нее балетки, которые еще больше подчеркивали ее хрупкость. Ему захотелось прижать Гаэль к себе, но среди Морванов такое не водилось. Если даже после попытки самоубийства и смертоносного нападения он не способен выразить нежность, которую испытывал к своей обожаемой сестренке, какое еще событие могло вызвать проявление чувств в этом проклятом клане?

Эрван подошел, по-прежнему напряженный, и довольствовался простым: «Все нормально?» – сказанным тем же тоном, каким он приказал бы: «Ваши документы!»

Гаэль подняла глаза: она горько плакала.

– Обними меня, – прошептала она.

Эрван встал на колени и нежно обнял ее – фарфор столь растрескавшийся, что мог рассыпаться при малейшем прикосновении. Он не смог бы сказать, сколько секунд они так провели. Зато ощущал твердую уверенность в том, что их кожа, хотя бы на сей раз, не была броней.

После долгой паузы он поднялся и встал напротив окна, снова жесткий, как полицейская дубинка. Возвращение несгибаемого копа. Или так, или слезы до рассвета.

– Как это случилось?

– Не знаю… – пробормотала Гаэль, прикуривая сигарету от предыдущей.

Она бросила окурок и раздавила его пяткой. Линолеум уже весь был ими усыпан. Наконец она рассказала свою историю: нечто вроде кошмара наяву, где убийца в латексном комбинезоне устроил настоящую резню. Он поверить не мог в такую синхронность – он, который в это же время наблюдал за балом вампиров на вилле «Бель-Эр».

Безжизненным голосом Гаэль добавила еще одно сюрреалистическое уточнение:

– Такие комбинезоны называют «зентай». На капюшоне нет никаких видимых отверстий. Сетчатая ткань позволяет видеть и дышать, но и то и другое затруднено.

У него перед глазами снова встали люди-органы у Лартига. Ворарефилия. Он вспомнил и фотографии на стенах мастерской, несколькими часами раньше. На одной из них он видел лицо, полностью обтянутое кожей. Все связано.

– Ты носила такие штуки?

– Хватит. Чтобы знать это, достаточно хоть иногда вылезать из дому.

Она закончила рассказ, описав свое гротескное бегство на лифте для тарелок. Эрвану не удавалось сосредоточиться. Ему казалось, что сцена разворачивается задом наперед. Сестра не извергала дым, а проглатывала. Ее слова не слетали с губ, а клубком вились обратно в горло.

Он провел рукой по векам и отогнал видение. В заключение Гаэль хмыкнула между двумя затяжками. Как в вокзальной курилке. Эрван не был уверен, что она понимала, как же ей повезло. Настоящее чудо. Второй раз за двадцать четыре часа.

– Он кто, этот тип? – спросила она, внезапно становясь серьезной.

– Еще слишком рано, чтобы…

– Он именно за мной охотится?

Он заколебался, прежде чем сказать правду:

– Думаю, это тот самый убийца, о котором говорят в прессе.

– Убийца с гвоздями?

– Именно.

– Он как-то связан с тем, кого папа арестовал в Африке?

– Он и есть.

– Так он не умер?

– Умер, но тот, кто действует сегодня, делает это абсолютно тем же способом. Нечто вроде… реинкарнации. Мне поручено расследование.

– У тебя есть след?

– Одно дерьмо. Дело как сквозь пальцы протекает.

– А почему он срывает зло на мне?

– Он хочет отомстить папе.

– Из-за первого убийцы?

– Что-то вроде, да.

– А папа что говорит?

– Он думает, что этот парень – только часть более широко задуманной мести. Бич Божий… Ты ж его знаешь.

Она улыбнулась, рассматривая раскаленный кончик своей сигареты:

– Значит, он заплатит за свои грехи?

Он поцеловал ее в щеку – щека пылала.

– Заплатит или нет, мне по барабану. Но я не хочу, чтобы страдали невинные, вроде тебя.

– Я никогда не была невинной.

Он опять поцеловал ее, как если бы вновь открыл для себя позабытое удовольствие и теперь не мог от него отказаться.

– Я вернусь завтра утром.

– Мне хочется слинять отсюда.

– Посмотрим, что можно сделать. А пока постарайся поспать.

Когда он шел по коридору, завибрировал мобильник.

– Я только что говорил с Амарсоном, тем офицером с бульвара л’Опиталь, – доложил Крипо. – Они задержали какого-то мутного парня, который вполне может оказаться нашим клиентом. Невероятная случайность: они возвращались из Сент-Анн и наткнулись на него на бульваре Огюст-Бланки.

– Почему они думают, что он наш парень?

– На нем латексный комбинезон, пирсинг повсюду и…

– Буду внизу через десять секунд. Возьмем твою машину.

114

– Позвольте представить вам доктора Эрве Балага́, – начал капитан Амарсон.

Прежде чем устроить встречу с подозреваемым, Амарсон, обычный коп в куртке-бомбере, решил принять коллег у себя в кабинете, где их также ожидал некий нескладный панк лет пятидесяти в квадратных очках и потертой косухе.

– Учитывая… некоторые особенности задержанного, я срочно вызвал нашего специалиста по боди-арту.

Эрван и Крипо переглянулись: ночь еще не исчерпала приятных сюрпризов.

– Я уже работал с ним по одному делу и имел возможность оценить его познания в данной области, – продолжил офицер. – Он встретился с субъектом и…

– До нас?

– Он не говорил с ним. Простой… медицинский осмотр. – Он повернулся к панку. – Вам слово, доктор.

Балага держал в руке исчерканный листок. Он поправил очки и заговорил тягучим голосом престарелого рок-критика:

– Рост – метр восемьдесят семь. Вес – около ста кило. На мой взгляд, чистая классика.

– Классика чего?

Балага умолк и испепелил Эрвана взглядом: прерывать воспрещено.

– Боди-арт. Бодихакинг. Трансгуманизм. Фетиш-садомазо-арт. В данном случае имеет место желание как декорировать свое тело, так и видоизменить его. Я насчитал на нем тридцать семь пирсингов различных размеров и форм, в частности серию гвоздей, расположенных вертикально посредине лба, и металлический гребень на спине.

– Погодите, – снова оборвал его Эрван. – Вы видели его без одежды?

– Мы его задержали, – ответил Амарсон. – Данные сведения получены во время досмотра.

Все это было совершенно незаконно. Полицейский ждал, пока не подъедет его «эксперт», чтобы приступить к личному досмотру. Почему?

– У задержанного имеются подкожные импланты, формирующие необычный рельеф висков, – повторил Балага. – Я также насчитал около сорока надрезов и рисунки, нанесенные раскаленным железом, согласно технике «клеймение». Он носит белую и красную линзы, его зубы из сплава заточены, как острия. Мочки ушей деформированы титановыми цилиндрами: «плагами». Самым странным представляется раздвоенный язык. Это по-английски называется «tongue splitting», расщепленный язык. Украшение, которое высоко ценится бодимодерами. Не удивлюсь, если у него также имеется разрез вдоль члена, но подозреваемый отказался раздеваться полностью.

Задержанный, казалось, явился прямиком с вечеринки Лартига. Может, и правда тот, кто вторгся в Сент-Анн? Гаэль видела только атлета, затянутого в комбинезон-зентай.

– Татуировки?

– Нет. По вполне понятной причине.

– Какой?

– Он черный. Очень черный.

Эрван укоризненно глянул на Амарсона – никто не удосужился сообщить ему этот важнейший факт.

– Какой национальности? – спросил он у капитана.

– Нигериец.

– Вы провели алкотест? Взяли кровь?

– Только алкотест. Как стеклышко. Ничего больше мы сделать не могли: он сослался на Хабеас корпус.[130]

– Так он задержан или нет?

– Все несколько сложнее.

Полицейский выложил на стол паспорт красного цвета с надписью выгравированными золотыми буквами «Diplomatic Passport»:

– Он культурный атташе посольства Нигерии в Париже. Жозеф Ирисуанга, сорока восьми лет, проживает на авеню Раймон-Пуанкаре, в Шестнадцатом округе. Холост, во всяком случае во Франции. Мы все проверили. Нам нечего ему предъявить. В сущности, это мы преступили закон. Адвокат прибудет с минуты на минуту: он немедленно его освободит.

– А снять иммунитет?

– На каком основании?

– У нас целый набор указывающих на него улик и…

– У нас нет абсолютно ничего, и вы это знаете. Единственное, что мы можем, – это допросить его еще раз, пока не явится законник. Вот и займитесь им: в конце концов, речь о вашей сестре. Желаю успеха: он рта не раскрыл с момента задержания.

Эрван поднялся:

– Мне не хватает информации: почему вы его задержали?

– Когда он ковылял по бульвару в своем дерматиновом комбинезоне, вид у него был совершенно обдолбанный.

– Мне говорили о латексе.

– Я это и имел в виду.

– Вы постарались разузнать побольше?

– Не так-то это просто посреди ночи, но мы разбудили сотрудника по связям между Нигерией и Парижем. Нам показалось, он пришел в ужас: Ирисуанга там какая-то важная шишка.

– Он действительно работает в посольстве?

– Главное, он владелец художественной галереи на улице Сены.

Еще одно совпадение. Не исключено, что Ирисуанга продавал минконди из Нижнего Конго Лартигу и Редлиху.

– Другой примечательный факт, – продолжил Амарсон, определенно осведомленный куда лучше, чем можно было судить по его виду, – в своей стране он звезда. Бывший олимпийский атлет.

– В каком виде спорта?

– В беге. Я не очень понял, на какую дистанцию. Завоевал золото или серебро на Олимпийских играх в Лос-Анджелесе в восемьдесят четвертом. Ему тогда было двадцать лет.

Атлет, который так быстро бежал по трапу контейнеровоза в Марселе. Галерея, которая, может быть, продавала статуи майомбе. Фетишизм и комбинезон-зентай. Нахождение поблизости от больницы Сент-Анн через несколько минут после нападения на Гаэль…

Эрван обратился к доктору-панку:

– Вы разбираетесь в собраниях фетишистов?

– Это относится к области моей компетенции.

– Слышали о «беспределах»?

– В тех кругах это высший класс. Под этой вывеской собираются самые отвязные и…

– Вы в курсе, что такой «беспредел» имел место сегодня ночью?

Доктор и капитан переглянулись.

– Он проходил у их гуру Иво Лартига, недалеко от Венсенских ворот.

– В таком случае Ирисуанга там, скорее всего, был, – заметил Амарсон. – Когда его задержали, он направлялся в сторону площади Италии.

Эрван не сводил глаз с Балага:

– Лартиг: вам знакомо это имя?

– Да. Скульптор. И еще «гуру», как вы говорите. Очень известен среди тех, кто занимается модификацией тела.

– Себастьен Редлих?

– Никогда о таком не слышал.

– Пора идти, – вздохнул Амарсон. – Когда появится его адвокат…

– Я проведу допрос сам, – предупредил Эрван. – И чтобы никто не совался в комнату, пока я не закончу.

115

Жозеф Ирисуанга не походил ни на что известное на планете Земля. Два рога выступали у него под кожей чуть ниже висков, а полоса заклепок спускалась из центра лба к основанию носа. Ни намека на брови. Глаза с красными радужными оболочками. Уши с мочками, в которые вставлены расширяющие их цилиндры. Все, вместе взятое, могло создать искусственный, отвратительный или смешной эффект. Но Ирисуанга, казалось, только выявил свою истинную природу – мутанта из плоти и железа.

Эрван уселся напротив и постарался выглядеть самым естественным образом.

– Это зентай? – спросил он для плавного начала разговора.

Никакого ответа.

– Вам он не мешает дышать?

Никакого ответа.

Эрван задумался, понимает ли тот по-французски. В сущности, у подозреваемого нет никаких причин говорить. Ему достаточно дождаться адвоката и спокойно удалиться, руки в карманах – если только в его комбинезоне они предусмотрены.

Ирисуанга взял стаканчик кофе – знак внимания принимавшей его стороны – и приподнял его, будто чокаясь с Эрваном. Под латексом угадывались заточенные, как острия, ногти. Нигериец был просто идеальным кандидатом на роль зверя из Сент-Анн.

– Я знаю, кто вы, – наконец произнес он.

Очевидное приглашение к диалогу.

– Мы знакомы?

– Это я вас знаю. Вы сегодня были на вечеринке.

– Вы тоже там были?

– А что, похоже, будто я возвращаюсь из Оперы?

При подобной внешности Эрван был не готов столкнуться с такой непринужденностью и юмором. У Жозефа Ирисуанги оказался приятный глубокий голос. Он говорил на великолепном французском, почти без акцента: каждый слог, казалось, был подбит бархатом.

Эрван почувствовал, что намечается алиби:

– Этой ночью там было много костюмов.

– Вы ведь знаете, что каждый из них соответствует определенному кругу?

– Да, мне объяснили. Мои собственные друзья: Лартиг и Редлих.

– Главы церемонии…

– Вы их знаете?

– Братья по крови.

– В переносном смысле?

– Нет.

Эрван предпочел вернуться к старому доброму полицейскому тону:

– Лартиг и Редлих смогут засвидетельствовать ваше присутствие на вилле дю Бель-Эр между двадцатью двумя часами и часом ночи?

– И не только они, еще человек тридцать подтвердят.

– В момент вашего задержания вы шли в противоположном направлении. Куда вы направлялись?

Нигериец улыбнулся – Эрван начал привыкать к виду мутанта.

– Не знаю, в чем вы меня на самом деле обвиняете, но, если ваши подозрения основаны исключительно на направлении моего движения, плохо ваше дело.

– Отвечайте.

– Я ушел с вечеринки в час ночи, – устало выдохнул тот. – Взял такси на бульваре Суль. Он высадил меня на углу улицы де ля Глясьер.

– Это ничего не говорит мне о том, куда вы ехали: судя по вашим документам, вы живете в Шестнадцатом округе.

– Придется довольствоваться тем ответом, что я дал. Не собираюсь никого вмешивать в эту историю.

– Такси какой компании?

– Представления не имею. Поищите: о таком клиенте, как я, вообще-то, должны вспомнить.

– Где вы были в ночь пятницы?

– В Лагосе, в Нигерии.

– Когда вы приехали в Париж?

– В субботу, в семь часов вечера.

– Свидетели могут подтвердить эти факты?

– Моя семья. Несколько министров. Свяжитесь с авиакомпанией. Мне кажется, мы оба теряем время, и вы и я.

Эрван сделал вид, что не слышал:

– Вы владелец художественной галереи.

– Скорее акционер и управляющий.

– Вы специализируетесь на африканском искусстве?

Тот опять засмеялся, показывая убийственные клыки. Его алые глаза обладали точностью лазерного прицела.

– Негритос может привозить только статуэтки с родины, так?

– Я думал…

– Галерея «Оникс» выставляет нескольких наиболее престижных на данный момент художников и фотографов. И они не африканцы.

Бодимодер выскальзывал у него из рук, как обмылок. Несмотря на внешний вид, несмотря на связи с Редлихом и Лартигом, несмотря на близость к месту преступления, не было никакой возможности ни обвинить его, ни удерживать.

– Какой религиозной практики вы придерживаетесь?

– Я принадлежу к церкви пятидесятников Лагоса.

– Вы не анимист?

– Еще одно расхожее клише. Вы ищете колдуна или что?

– Будьте так добры…

Ирисуанга терял терпение:

– В Африке все анимисты. Какой культ ни возьми, все те же джунгли. Вместе с духами.

– А культ йомбе вам знаком?

– Это в Конго, верно?

Внезапно он сменил тон и насмешливо протянул на африканский манер:

– Хозяин, эта пррравда далеко от моего дома.

Ирисуанга был неприкасаем и прекрасно это знал.

– Где вы учились?

– Прошел курс в Оксфорде.

– Какие дисциплины?

– Английская литература и история искусств.

– Не медицина?

– Нет.

– Хирургией никогда не баловались? Никогда не кромсали своих подружек-фетишей?

Эрван встал с недобрым видом. Вот он, решительный бой. Нет сомнений: больше ему допрашивать нигерийца не придется. Ирисуанга спокойно смотрел на него снизу вверх. Он положил обе ладони на стол: два подкожных кольца образовали на их поверхности тревожный узор, как будто по ним проходили круговые вены.

– Мне надоели ваши глупости, – бросил он усталым голосом. – Если вы хотите повесить на меня убийства Человека-гвоздя, придется поискать что-то более весомое.

– Я не говорил ни об убийствах, ни о Человеке-гвозде.

Нигерийца обуял искренний смех, ледяной, словно кристаллический.

– Значит, я себя выдал? После всех статей в прессе? После сцены у Лартига? Вы что думаете? Что у африканца вообще мозгов нет?

Эрван подошел к двери и широко распахнул ее:

– Вы свободны, господин Ирисуанга.

– Я всегда свободен.

В коридоре с озабоченным видом ждал Амарсон.

– Законник прибыл, – тихо сказал он.

Ирисуанга присоединился к ним на пороге; он презрительно оглядел обоих полицейских. Машинально Эрван сунул руку в карман и достал телефон. Включил его и проверил сообщения. Левантен. Перезвонить.

– Так, – эксперт перешел сразу к делу, – в семьдесят втором образце, изъятом с Анн Симони, обнаружены следы другой крови.

– Где именно?

– За левым ухом, как с шампанским делают. – Он издал горький смешок. – Наверняка на счастье.

– Какая группа?

– Отрицательная нулевая. Повезло: была бы положительная нулевая, и мы остались бы с носом. Это группа Анн Симони и Людовика Перно.

– Есть что-то особенное в этой группе?

– Она довольно редкая, но все равно остаются миллионы подозреваемых.

– Является ли она специфической для африканских этнических групп?

– Полагаю, нет. Но проверю.

В другом конце коридора Ирисуанга переговаривался со своим адвокатом, тоже африканцем. Вновь прибывший не имел ничего общего с обычными неряшливыми стряпчими, прибегавшими в участок, чтобы вытащить подопечных из очередной передряги. Этот выглядел так, будто он сошел со страниц журнала «Вог для мужчин», – а сейчас три часа ночи.

– По этому образцу ты сможешь определить кариотип?

– Уже занимаемся.

– Продолжай анализы по Людовику Перно.

– Ты не шутишь?

В это мгновение человек с красными глазами повернул голову и бросил на него насмешливый взгляд. Прошли двое полицейских в форме. Эрван не был уверен, но ему показалось, что мутант ему подмигнул.

– И последнее, – сказал Левантен. – Может, это ничего не значит, но нам уже попадалась нулевая отрицательная.

– У кого?

– У самого Тьерри Фарабо. Я проверил по его медкарте в Шарко.

Эрван не желал уступать великим иррациональным страхам: Человек-гвоздь, вернувшийся из царства мертвых…

– Фарабо был кремирован в две тысячи девятом, а у нас еще осталось немало кандидатов на эту роль. Позвони, когда будет что-то новое.

Он вышел из участка в поисках Крипо. Лютнист болтал с караульными на тротуаре, скручивая сигаретку.

– Ну? – рассеянно спросил Крипо.

Усталость только усугубляла его природную расслабленность.

– Лучше не спрашивай. Что там у тебя с медицинскими картами Лартига и Редлиха?

– Думаю, завтра будут.

– И еще мне нужна карта некоего Жозефа Ирисуанги. В участке есть его данные. Предупреждаю, будет непросто: он нигериец и под защитой дипломатического иммунитета.

Вроде бы новые трудности Крипо не ужаснули. Он стиснул сигарету зубами и вынул блокнот:

– Тебя интересуют его прививки?

– Меня интересует его группа крови, как и двух других. А еще все медицинские услуги, которые им потребовались с момента рождения.

Он не мог выкинуть из головы одну мысль: кровь Фарабо в качестве подписи на теле Анн Симони. В совпадение поверить невозможно. Чудо оставалось необъяснимым.

– Ирисуанга… думаешь, это он был в Сент-Анн? – спросил заместитель.

– Я думаю, пора нам плюнуть на синицу и погнаться за журавлем.

– То есть?

– За всем этим делом стоит Фарабо, и не только как пример для подражания.

– Ничего не понял из того, что ты сказал.

Эрван захохотал:

– Я тоже, признаюсь…

116

Гаэль функционировала совершенно автономно, как компьютеры в случае грозы или короткого замыкания. Она не получала ни энергии, ни ощущений от внешнего мира. Однако в своем полусне она ощутила звук медленно открывающейся двери палаты. Но не сразу узнала силуэт на пороге.

Ей пришлось зажечь свет, чтобы приглядеться: последнее из лиц, которые она ожидала увидеть здесь. София Монтефиори собственной персоной.

– Можно войти?

Было около четырех утра (ей вернули часы), а София сияла. Она обладала неувядаемой свежестью, неизменной жизненной силой вечных снегов – ни времен года, ни передышек, постоянная красота.

– Конечно, – хрипло отозвалась Гаэль, машинально приглаживая волосы.

Итальянка взяла стул и устроилась рядом с кроватью.

– Ты пришла с Лоиком?

– Придется тебе привыкнуть видеть меня без него.

– Конечно… – ответила она слабым голосом. – И копы тебя пропустили… в такой час?

– Ты забываешь, что моя фамилия тоже Морван.

Гаэль улыбнулась. Хотела было укрыться за привычной агрессивностью, но душа уже не лежала.

– Ты в курсе? – спросила Гаэль, с усилием приподнимаясь.

– Лоик мне позвонил.

– Я хочу сказать… в курсе всего?

София кивнула, доставая пачку сигарет:

– Здесь ведь можно курить?

Запах в комнате был сам по себе ответом. Гаэль посмотрела на невестку, прикуривающую «Мальборо». Она всегда завидовала ее коже, но сегодня все изменилось: вблизи было видно, что у Итальянки круги под глазами, а кожа блестит, как скверный жир. Она также с удивлением заметила морщинки в углах глаз: их называют «гусиные лапки», но скорее это орлиные когти. Из-за развода?

– Хочешь сигаретку?

– Нет, спасибо. Накурилась уже. Очень мило, что ты пришла меня навестить.

– Я хотела кое о чем с тобой поговорить.

Всякий раз, когда веки ее смыкались, возвращался убийца в капюшоне. Гаэль вновь открывала глаза, но становилось еще хуже: на бежевых стенах она видела сведенные судорогой тела Жака Сержанта и санитара.

София завела какую-то дикую нескончаемую историю о том, что их отцы, как оказалось, давным-давно знакомы и тайно организовали брак между детьми, чтобы объединить свои доли в «Колтано». Она выглядела настолько поглощенной своими открытиями, что даже не подозревала, насколько они ничтожны по сравнению с жестокостью сегодняшней ночи.

– Что ты об этом думаешь?

Гаэль вздрогнула: с какого-то момента она просто отключилась. Усталость. Успокоительные.

– То есть? – пробормотала она наугад.

– Что ты думаешь о союзе, который я предлагаю?

– Союзе?

– Их надо поставить на колени. Мы должны найти способ…

– Брось. Я уже не в теме.

– Как это? Почему?

– Может, из-за прыжка с третьего этажа. Или из-за покушения на убийство. Пока не решила, – бросила она задумчиво.

София взяла ее за руку.

– Я понимаю тебя, – сказала она укоризненным тоном, который означал прямо обратное. – Но нельзя же все им спускать. Эти говнюки манипулируют нами с момента рождения и…

– Чего ты хочешь? Разорить их? У тебя нет своих средств, и ты разоришься вместе с ними. Что ты можешь на самом деле доказать? Что они устроили твой брак? Это даже не правонарушение с точки зрения французского законодательства.

Графиня отодвинулась на стуле с разочарованным видом:

– Я тебя не узнаю.

– Я себя тоже, но мне это даже нравится.

София поднялась, не дав себе труда разгладить юбку. Модель от «Хлоэ», которую Гаэль приметила на авеню Монтень. «Для Итальянки, – сказала она себе тогда, – не для меня».

София уже стояла на пороге, но спохватилась и вернулась обратно. Лицо ее совершенно переменилось: и гнев, и разочарование испарились.

– Я хотела сказать тебе и еще кое-что…

Наконец… Гаэль чувствовала с самого начала, что та пришла не только для того, чтобы справиться о ее здоровье или затеять заговор против их отцов.

– Я спала с твоим братом.

– Вы ведь еще женаты, разве нет?

– Не с Лоиком, с Эрваном.

Гаэль залилась искренним смехом. Она не удивилась: Итальянка и Фашист всегда нравились друг другу – и, конечно, имели много общего, – хотя сами того не подозревали.

– Осторожней, – пошутила она, – он здорово прикидывается, а на самом деле еще больший псих, чем Лоик.

117

– Это единственный выход.

– Уверен?

– Иначе их не убедить.

– Что ж, вперед.

Семь утра. Морван прохаживался из конца в конец по овальному кабинету Лоика. Едва узнав о нападении на Гаэль, он немедленно кинулся в Сент-Анн. И никого не увидел: малышка заснула, Эрван уехал. И с тех пор никаких вестей, ни от одной, ни от другого.

Путаясь в хаосе противоречивых мыслей, он разбудил Лоика, чтобы как минимум уладить бардак с «Колтано». Пришлось отказаться от первоначального плана: послать Гаэль в койку к трем банкирам и убедить их, что информация оказалась ложной. Больше и речи нет, чтобы ее вмешивать: она и так свое получила.

Остается довериться специалистам. По мнению Лоика, единственным способом добиться цели было снизить цену акции. Поначалу трое покупателей спишут это на колебание курса перед крупным повышением, но потом убедят себя, что их источник оказался пустышкой: никакого нового месторождения нет. И тогда поспешат продать. Недостатком данной стратегии было то, что Морван будет вынужден сбыть за бесценок свои акции, чтобы искусственно спровоцировать падение. Другими словами, самому себя разорить, чтобы спасти свою шкуру.

– Как черные об этом узнают? – встревожился Грегуар.

– Как всегда, через своих финансовых советников.

– Они запаникуют.

– Свои собственные акции выкупим позже и дороже. Курс стабилизируется.

Морван улыбнулся: финансовое харакири.

– Кабонго мне яйца открутит.

– Предупреди его, введи в курс дела. Когда другие расслабятся, начнете эксплуатацию новых рудников.

Старик согласился: он предпочитал не признаваться в том, что процесс уже запущен. Он по-прежнему расхаживал взад-вперед, сунув руки в карманы. Инстинктивно он не доверял такого рода планированию. С первых шагов в бизнесе он ни разу не видел, чтобы действительно все пошло так, как и предполагалось, ни в одной области. У жизни всегда оказывается больше воображения, чем у человека.

На самом деле важным было другое: они делали вид, что ведут обсуждение как два солидных бизнесмена, хотя все еще пребывали в состоянии шока. Менее чем за двадцать четыре часа Гаэль попыталась покончить с собой и едва уцелела при покушении на убийство. Где-то бродил убийца, и отныне объектом его охоты стал сам клан. Чего теперь стоили их подсчеты лавочников.

– А как люксембуржцы? – спросил Лоик. – Они не прогнутся?

– Я сам с ними разберусь.

Старик уже позвонил Монтефиори: тот поддержит, без проблем. Заодно он поинтересовался пресловутыми гвоздями, которыми занимался «Heemecht». Не в курсе, заверил итальянец. Почему бы и нет? В конце концов, его компания перетаскивала тысячи контейнеров в год. Но полицейский никогда не должен исключать случайность, которая может создать дополнительные сложности.

– Кто эти типы? – продолжал допытываться Лоик.

– Говорю же, это мои дела.

Лоик вяло махнул в знак смирения. Морван поглядывал на него краешком глаза: сын казался ему бодрее обычного. После попытки самоубийства сестры он впал в странную апатию. Старик даже опасался нового срыва – в героин или алкоголь. Но, кажется, кокаина хватило, чтобы поставить его на ноги. Если только София уже с ним не переговорила и теперь ярость по поводу их подстроенного брака не ждала момента, чтобы вырваться наружу…

В любом случае уладим с «Колтано», и я займусь тобой, мой птенчик. Он уже решил снова отправить Лоика в специализированную клинику для очистки по полной программе.

Кстати, о клинике: он зарезервировал место для Гаэль в одном институте на севере Франции, в Шату. Эти «Фельятинки» находились недалеко от Парижа и занимались богатыми пациентами в депрессии. Заведение было ему знакомо: он сам не единожды там лежал. Для безопасности он разместит там своих людей. Никаких полицейских или служащих: своих собственных парней, обычно занимающихся государственными переворотами и террористическими акциями.

Оставался Эрван. Ему еще не представился случай как следует выдать сыну, но тот только выигрывал от задержки: убийца все ближе подбирался к их семье, а этот недоумок оказался не способен ни остановить его, ни вычислить.

– Значит, я могу положиться на тебя? – спросил Морван, останавливаясь у письменного стола.

– Погоди, – отозвался Лоик, поднимая обе руки, – это не значит, что мы в стопроцентном выигрыше! Перышки нам ощиплют, и вполне вероятно, что я не смогу потом вернуть все наши акции. К тому же с обратными закупками придется действовать аккуратно, чтобы опять не вызвать скачок курса. Если мои предположения верны, к моменту годового отчета акции вернутся к своему нормальному курсу. Не пойман – не вор…

Морван перегнулся через стол:

– Единственная настоящая опасность – это что черные обнаружат новые месторождения. Отвлеки их внимание, пусть решат, что дело в биржевых махинациях, и забудут про то, что реально там происходит. А главное, чтобы они не подумали, будто их решили поиметь. Если мы в этом деле потеряем последнюю рубаху, не страшно: возьмем свое на сырье.

Говоря это, Старик параллельно уточнял собственную мысль. В сущности, он наудачу лавировал между советами трусоватого сына, угрозами клана Кабилы и атаками Убийцы с гвоздями.

Лоик уставил свой взгляд в зрачки отца. У него были такие синие глаза, что невозможно было смотреть в них слишком долго без головокружения, как в небо. Морван решил: София с ним еще не говорила.

– Ты не пожалеешь?

– Позвони мне, когда распродашь.

Лоик взялся за телефон:

– Сегодня воскресенье, но я сделаю пару звонков.

118

В 8:30 Эрван нагрянул в управление и созвал свою группу. Он спал всего два часа, принял душ со скоростью промышленного пылесоса и переоделся. На рассвете он получил первые медицинские данные подозреваемых. Ни у одного из них не было нулевой отрицательной группы крови. Еще один след привел в болото. Утром должны поступить их подробные медицинские карты.

Он попросил Амарсона не слишком спешить с протоколом относительно Ирисуанги – в любом случае дерьмо зафонтанирует с другой стороны, через адвоката нигерийского дипломата. Что до двух убийств этой ночью, он предвидел штормовое предупреждение, какие ему нечасто приходилось получать. Фитусси звонил уже шесть раз, прокуратура впала в неистовство, пресса начнет день с набата, хотя, как он надеялся, не усмотрит связи с предыдущими жертвами.

Но Эрван избежал худшего: своего отца. Он ускользнул от него в больнице, а потом вырубил свой телефон. Очная ставка обещала быть жесткой. Со всем присущим ему вероломством Старик начнет упрекать сына в том, что тот не сумел защитить собственную младшую сестру, – как и в том, что позорно провалил расследование.

Сидя за письменным столом в ожидании своей команды, Эрван просматривал отчет о вскрытии Людовика Перно. Человек-гвоздь использовал те же технические приемы, так же деформировал тело, проявил ту же одержимость. Единственной отличительной чертой была тщательность, с какой он освежевал жертву. По мнению Рибуаза, хирургические познания подтвердились: с бедняги Перно содрали шкуру по всем правилам искусства.

Эрван еще раз задумался о проблеме анального изнасилования: гомосексуальность, принявшая форму инстинктивного стремления к убийству? Импотенция? Связь с мотивом мести? Он не верил в причину вроде изнасилования в прошлом или чего-то в этом роде и менее всего в сексуальные домогательства, в которые был бы замешан его отец… Он убрал отчет в папку с протоколами и отправился в конференц-зал. Странное дело, голова у него была ясная, а в теле играла лихорадочная энергия – словно настоящие электрические разряды.

Все они уже были там и в трауре. Сардинка, облаченный в строгий черный костюм, Одри в темной бандане на белобрысой голове, Тонфа, более чем когда-либо похожий на лондонского палача, и Крипо в бутылочно-зеленом бархатном пиджаке поверх темного кожаного жилета. Их вид говорил за них: они разделяли ответственность за смерть малыша Сержанта. Никто не мог предвидеть нападения этой ночью – полицейский всего лишь должен был следить за Гаэль с ее суицидальными порывами, но он был слабым звеном, и им следовало лучше его подстраховать или хотя бы проинструктировать.

Одна деталь делала атмосферу еще тягостнее: произведения Фарабо, вернувшиеся из лаборатории криминалистического учета, громоздились кучей в углу, каждое в пластиковом опечатанном пакете, с их угрожающей мимикой и грубо вылепленными телами из папье-маше.

Эрван решил вообще не комментировать уход Сержанта. Лучший способ почтить память коллеги – это найти его убийцу. Быстрый обмен взглядами с Крипо заменил эпитафию. Одним он точно ему обязан: именно Крипо вызвался сообщить родителям.

Стараясь быть кратким, Эрван подвел итог своим подозрениям. В первую очередь всплыли имена Лартига, Редлиха и Ирисуанги. Не имея возможности объяснить, какую роль играют эти трое извращенцев в общей картине, он потребовал углубленного расследования по каждому из них, причем результаты должны быть готовы к середине дня.

Одна мысль не давала ему покоя с момента, когда он проснулся, но говорить о ней еще рано – слишком уж туманно: клуб убийц. Люди, которые вступали в игру по очереди, используя один и тот же способ действий, вдохновленные одним и тем же кумиром – Человеком-гвоздем. Метод был чистой классикой: каждый убийца служил доказательством невиновности своих сотоварищей, нанося удар в тот момент, когда те находятся вне подозрений. Для такого сценария у него не было никаких оснований, кроме одного факта: каждому подозреваемому не хватало одного алиби. Лартиг мог убить Анн Симони, Редлих – Людовика Перно, а Ирисуанга мог действовать в Сент-Анн. Раз уж на то пошло, к ним можно добавить и Ди Греко в качестве убийцы Виссы – Эрван не исключал, что изначально клуб был квартетом.

С исторической точки зрения не известен ни один случай, когда серийный убийца оказался бы серией убийц, и Эрван мог сослаться только на один источник, да и то более чем зыбкий: старый фильм Анри-Жоржа Клузо «Убийца живет в доме 21», где трио убийц обеспечивает друг другу алиби. Между прочим, и возражений могло быть немало: познания убийцы в хирургии, его опыт моряка. Ни Лартиг, ни Редлих, ни Ди Греко, ни Ирисуанга не соответствовали профилю. Не говоря уже о физической неполноценности первых двух и болезни третьего…

Поэтому он предпочел промолчать и предоставить слово своим людям. Но лишь для того, чтобы услышать в очередной раз тот же припев. Ноль результата в больнице Сент-Анн: ни следа, ни свидетеля. Никаких признаков взлома в корпусе Брока. На видеозаписи никого из посторонних. Смахивает на колдовство.

Зато Сардинке с Крипо удалось нарыть интересный факт: один корпел над Перно, другой над Редлихом. Сверив результаты, они заметили неожиданную связь между двумя подозреваемыми.

– Перно числится как владелец нескольких видов огнестрельного оружия, – пояснил Фавини. – Он записан в клуб «Галени» в департаменте Ивелин, куда Редлих каждые выходные ездит тренироваться.

Эрван вспомнил, что старый брюзга встретил их с ружьем.

– Редлих большой поклонник спортивной стрельбы на скорость, – подтвердил Крипо, – у него минимум пять единиц оружия. По словам коллег из Центра научных исследований, репутация у него хуже некуда. В молодости, в Африке, он был скор на расправу. Ему даже запрещен въезд в оба Конго.

– Мы сопоставили их дни и часы посещений клуба, – продолжил Фавини. – Все занесли в компьютер. Эти две птички пересекались на протяжении нескольких лет. По-моему, они просто стреляли вместе.

Значит, Редлих мог подобраться к Перно, не вызвав у того никаких опасений (может, по этой причине он и учинил в квартире обыск, стараясь уничтожить все следы их знакомства). Кстати, точно известно, что Лартиг знал Анн Симони, – очень вероятно, что, как ментор, он имел на нее влияние. Достаточно сильное, чтобы убедить девушку присоединиться к нему на «Зодиаке» в среду вечером? Оставался Ирисуанга, задержанный недалеко от Сент-Анн, и поездка Ди Греко в ланды…

Картина начинала вырисовываться, но оставалась главная трудность: трое подозреваемых не имели физической возможности совершить сами действия.

Именно к этой теме и перешел Крипо:

– Я получил медицинские карты скульптора и этнолога – через страховки. Ни следа лечения от рассеянного склероза у Лартига, ни тени воспаления у Редлиха. Я распечатал список всех медицинских услуг, которые они задекларировали за последние двадцать лет: Лартиг вроде вообще не болел, Редлих лечил свои застарелые африканские лихорадки, и все. Или их инвалидность притворная, или они лечились втихую и никаких выплат не получали ни от соцстрахования, ни от взаимного страхования, чего быть не может.

Эрван был согласен: во Франции ни один больной не забудет получить денежки. Если только художник и антрополог не доверили свое здоровье нганга… Или не выдумали свои недуги. Чтобы отвести от себя подозрения? Он в это не верил: оба были слишком хитры.

– Продолжай копать в данном направлении, – сказал он Крипо. – И постарайся выяснить, действительно ли они больны и какие лекарства принимают.

– Тряханем их?

– Нет, никаких официальных обысков. Поступим хитро.

Эльзасец скривился: это означало, что придется рыться в помойках скульптора и этнолога, а то и пошарить у них дома.

– Ты уверен, что у нас есть время?

– А что, есть еще чем заняться?

– Может, поставить их на прослушку? – предложил Фавини.

– Слишком сложно. И если за ними что-то водится, они не будут обсуждать это по телефону.

– Установить наблюдение? Взломать компьютеры?

– Ни слежки, ни хакерства. Как можно незаметнее пристроим им на хвост кого-нибудь. Они сейчас настороже и очень умны. Кто занимался Ирисуангой?

Тонфа открыл папку: страницы распечаток из Интернета, презентации недавних выставок нигерийца, примеры всего самого мрачного или гротескного, что может предложить современное искусство.

– С «Ониксом» все чисто. Судя по статьям в прессе, одна из модных галерей. Я жду подтверждения его алиби, но авиакомпания подтвердила дни и часы полетов в Лагос.

Сардинка поднял руку:

– Еще одно: ты меня просил найти отчеты о процессе Тьерри Фарабо, досье имелось, но исчезло.

– Как это?

– Объяснений нет. Ребята из архива утверждают, что у них частенько пропадают целые подшивки.

Эрван подумал об отце. Когда-то его прозвали Чистильщиком. Может, он и в своих делах провел уборку?

– А что в Конго?

– Я связался с Судом высшей инстанции в Лубумбаши. Меня заверили, что у них сохранились все отчеты и их вышлют нам «в кратчайшие сроки».

– И ты им поверил?

– Ни на секунду.

– А в Бельгии?

– Наш офицер по взаимодействию обещал поискать.

– Он тебе показался надежным?

– Чуть более, чем конголезцы.

9:00, а все, что предстояло Эрвану, – это неизбежные нагоняи, хилые оправдания и дыры, которые невозможно заполнить. В его распоряжении оставались только гипотезы, фантазмы и полная пустота в графе «прямые и согласующиеся доказательства».

– А тела из Сент-Анн?

– Вскрытие идет, но…

– Левантен?

– Никаких новостей.

– Продолжаем, – заключил он, вставая. – Совещание в полдень.

Полицейские переглянулись: а что продолжать-то? Он попрощался с ними коротким кивком и вернулся к себе в кабинет.

Эрван плохо себя чувствовал. Тошнота, голод, головокружение… И в то же время не мог проглотить и куска. Открыл маленький холодильник, достал бутылку «Кока-колы Зеро» и углубился в медицинские карты Лартига и Редлиха. Чтение почти столь же увлекательное, как справочник лекарственных средств «Видаль».

В дверь постучали. На пороге возник Левантен со своими повадками веселого пахаря и в ореоле света, достойного «Анжелюса»[131] Милле.

– Ты в курсе, что поговорить можно и по телефону? – раздраженно заметил Эрван. – Тебе не обязательно каждый раз тащиться сюда.

Координатор хлопнул на стол папку с анализами:

– ДНК посторонней крови на теле Анн Симони принадлежит Тьерри Фарабо.

119

Одно из двух: либо Фарабо жив, либо – что более вероятно – у него взяли кровь еще до его кончины и сохранили до сегодняшнего дня. Эрван не специалист в данной области, но наверняка существует способ заморозить гемоглобин так, чтобы его состав не изменился.

Эта мысль вернула его к гипотезе о фанатике, который был близок к Фарабо в Шарко. Врач? Санитар? Ласей, глава института, отмел такую возможность, но что он мог знать? Или же, напротив, старался скрыть важный факт?

Другой сценарий: один или несколько почитателей Человека-гвоздя подкупили охранника психлечебницы или служащего похоронного бюро, чтобы взять кровь убийцы до его кремации. Почему бы не Лартиг или кто-то другой из подозреваемых? В его клубе убийц вполне могло возникнуть желание сохранить подобный сувенир от их кумира. А если мыслить шире, поклонники с виллы «Бель-Эр» могли довести свой культ и до такого. «Берите и пейте из нее все: ибо сие есть чаша с кровью моей…»

Левантен отнесся к этой гипотезе сдержанно. По его мнению, кровь никогда не замораживают целиком: сначала ее фракционируют на кровяные тельца, плазму и другие стабильные элементы… Что никак не соответствовало обнаруженному образцу. Кстати, опять-таки по словам аналитика, кровяные тельца для сохранения смешиваются с криопротектором, следы которого были бы обнаружены. Если только кровь не очистили от этого агента, но подобные манипуляции требуют наличия настоящей лаборатории. Итак, для Левантена Фарабо все еще жив. Эрван в это не верил, и мысль об убийце, способном на сложные операции, не казалась ему совершенно недопустимой. В конце концов, уже известно, что преступник обладает медицинскими познаниями.

В любом случае ему необходимо как можно быстрее разобраться с источником проблемы.

– Крипо? – сказал он в трубку. – Хорошая новость: мы возвращаемся в Бретань.

– Что? Но…

– Мне нужен мой любимый Писарь. Я твердо рассчитываю вырвать обстоятельные признания.

– У кого?

– Потом объясню. Подыщи нам ближайший рейс на Брест.

– Эрван…

– Никаких пререканий!

– Я не пререкаюсь: я хотел сказать, что мне только что звонил Мишель Клемант, судмедэксперт.

– Почему он не связался со мной?

– Говорит, ты никогда не подходишь.

– Чего он хотел?

– Мне он объяснить не пожелал.

Эрван сохранил его номер. И тут же позвонил:

– Доктор? Майор Морван, из Угро.

Тот поздоровался вполне дружелюбно. По его тону Эрван догадался, что врач вернулся к обычному ритму и достоинству сельского медэксперта. Времена трупов, разделанных на составные части, канули в прошлое.

Но возможно, не совсем.

– Я хотел сообщить вам об одной детали… совершенно удивительной.

– Слушаю вас.

– Я сейчас привожу в порядок все документы по делу в «Кэрвереке». Мы же должны вам все отослать, если я правильно понял.

– И что?

– Среди них я обнаружил краткую выжимку из медицинской карты Жан-Патрика Ди Греко. Мне прислали ее в момент вскрытия и…

– Он не страдал синдромом Марфана?

– Конечно же страдал. А почему вы спрашиваете?

– Просто так. Продолжайте.

– Есть существенное различие между этой медицинской картой и данными, полученными мною в процессе вскрытия. У него изменилась группа крови. По тем документам, что я получил, первая положительная. А по моим анализам у него была нулевая отрицательная.

– А разве можно поменять группу крови?

– В одном-единственном случае.

– В каком?

– Это довольно сложно объяснить по телефону, я…

– Сможете объяснить мне лично: я буду в «Cavale Blanche» приблизительно через четырнадцать часов. Ждите меня в Институте медэкспертизы.

– Вы из-за этого вернетесь? Может, это не так уж важно, я мог бы…

– До скорой встречи.

Эрван повесил трубку и заметил, что пот стекает с него крупными каплями. Он привык к таким внезапным ускорениям в ходе расследования. После многих дней на мертвой точке факты вдруг начинали размножаться, как раковые клетки.

Он взглянул на часы: уже десять. Нет времени заехать домой. Проверил, что у него имеется в кабинете из личных вещей. Туалетный несессер, запасная рубашка, зарядки. Набор бедного замотавшегося копа.

В дверь постучали.

– Войдите.

В кабинет проскользнула Одри, все с той же черной банданой на лбу.

– В чем дело?

– Я хотела с тобой кое о чем поговорить в связи с Перно. Нам удалось определить один номер.

Эрван бросил дорожную сумку и подошел к ней. Кто говорит «Перно», говорит «тайные делишки». А кто говорит «тайные делишки»…

– Он использовал особый мобильник, чтобы звонить по одному и тому же номеру.

Эрван спрятал руки в карманы: он уже понял.

– Номер моего отца?

Одри заколебалась. Он впервые видел, чтобы она утратила свою обычную самоуверенность.

– Нет, твоей матери.

120

Самолет «Париж – Брест» взлетал в тринадцать сорок: Эрван едва успевал заехать к Мэгги. Вперед, Крипо. Вызовом к Фитусси придется пренебречь. Он ограничился тем, что послал СМС с извинениями: «Срочное дело».

По дороге (за рулем был Крипо) его взбаламученный мозг выдвигал предположения одно абсурднее другого. Из самых бредовых: Людовик Перно был любовником Мэгги. Или еще одно, тоже неслабое: она сообщница отца в организации контрактов и прочих тайных мероприятий на службе государству. Было над чем посмеяться, но ему бы потребовался домкрат, чтобы разжать челюсти.

Не так уж просто составить объективный портрет его матери. Эрван всегда думал о ней со сдержанным ожесточением. Конечно, он любил ее, но скорее потому, что так полагается. Если он действительно думал о ней, то чувствовал, как в нем поднимается раздражающая смесь сочувствия и горечи.

Почему она оставалась с этим безумным садистом?

Она переносила свои обстоятельства с мистической гордостью. Это было ее мученичество, ее крестовый поход, и она терпела все ради детей, а еще ради буржуазного миропорядка. Она, прежде бывшая веселой разбитной хипповкой и всю свою молодость плевавшая на любые ценности, теперь почитала их со скрупулезностью монахини-бенедиктинки.

Много раз она уходила от мужа. Просила развода. Клялась, что близко к нему не подойдет. Нескольких обещаний хватало, чтобы вернуть ее в лоно семьи. Их судьба напоминала греческие трагедии, где героям, что бы они ни делали, никогда не избежать пророчеств оракула.

Авеню Мессины, воскресенье, 11:10. Тишина прекрасных кварталов. Солнце, пробивающееся сквозь трепещущие кроны. Покой парка Монсо, нисходящий сюда, как река, и струящийся до самых портиков.

– Подожди меня здесь, – бросил он Крипо, – я быстро.

Он решил обойтись без лифта. Ступенька за ступенькой, вспыхнуло воспоминание: мать в больнице после загадочного несчастного случая; ему девять лет, он сидит в приемной и читает купленный ему отцом журнал по боевым искусствам. Слышит, как Старик объясняет врачу, что жена оступилась на лестнице. Различает ответы лекаря: несмотря на множественные переломы, руку удалось спасти.

Эрван сосредотачивается на чтении, удивленный тем, что никому не приходит в голову другая версия – та, которая совпадает с ударами и криками, которые он слышал, а потом воплем матери, когда этот скот сбросил ее в лестничный проем. Строчки пляшут у него перед глазами. Руки вцепились в страницы – по иронии судьбы это специальный номер, посвященный звездам «кино с кун-фу»: Брюсу Ли, Джеки Чану, Джету Ли… Ему хочется убежать. Или убить всех. Но он так и не шевельнулся. Пусть смутно, но он подумал тогда: если сегодня ничего не произойдет – если отец не отправится за решетку, а мать вернется домой, – значит бой проигран навсегда.

Через неделю Мэгги опять была дома, с загипсованной рукой.

Он позвонил в дверь и вытер ладони о пиджак: они были мокрыми от пота. Через минуту мать открыла, как всегда в фартуке из вторичного материала, – она вечно отказывалась брать кого-то себе в услужение. Еще одна великая идея, которая для нее обернулась жизнью прислуги.

– Эрван? – удивленно протянула она. – Что-то случилось?

– Все хорошо. Можно зайти? Я ненадолго.

Она отступила, пропуская его в дом. Красота по-прежнему витала над ее лицом, как потрепанное привидение. Где-то бормотало радио. Гостиная выглядела полигоном серьезных маневров: ковры свернуты, диванные подушки сдвинуты, стулья составлены друг на друга… В последние два дня ее дочь выбросилась из окна и едва ускользнула от убийцы, но, видимо, ничто не могло изменить мандалу хозяйственных забот.

– Меня это отвлекает, – оправдываясь, сказала она. – И если уж нашего обеда не будет, я устроила генеральную уборку. Хочешь что-нибудь выпить?

– Спасибо. Я всего на несколько минут. На самолет опаздываю.

У него не было времени подыскивать формулировки или перифразы:

– В рамках расследования я натолкнулся на твой номер телефона.

– Как это?

– Одна из жертв трижды звонила тебе накануне смерти.

Она широко распахнула свои глаза навыкате. Казалось, он различает каждый кровяной сосудик в ее застывших белках.

– Кто?

– Людовик Перно.

– Никогда о таком не слышала.

– Как ты это объяснишь?

– Он работает с твоим отцом?

– Вот ты мне и скажи.

Он взял один из стульев, перевернул, поставил на ножки и уселся в глубине расчищенной гостиной. Мэгги ногой отпихнула пылесос и опустилась на бархатную кушетку.

– Он иногда пользуется моим мобильником…

– Зачем?

– Люди с его работы звонят на мой номер. Просто чтобы дать ему знать, что он сам должен им перезвонить.

Это признание подтверждалось тем, что он прочел в расшифровках: каждый звонок Перно длился не больше нескольких секунд. И однако, он чувствовал, что мать лжет.

– Ты знаешь, чем папа занят на площади Бово?

– Я уже давно больше не хочу этого знать.

– В какой момент ты… потеряла интерес?

Она махнула рукой, словно хотела сказать: «Забыла». Он смотрел на нее и не видел этим утром ни одну из двух Мэгги: ни легкомысленную, грызущую свои мексиканские зерна в мечтаниях о лучшем мире, ни запуганное до полной паники создание, вжимающееся в стену, едва отец поворачивал ключ в замке. И вдруг задумался, а не существует ли и третья Мэгги. Холодное существо, скрывающее мощь и тайны за хрупкой внешностью.

– Что произошло между вами в Лонтано?

– Не связывай это со своими давними историями.

– Ответь.

– Мы встретились во время его расследования.

– В семидесятом? Я родился в семьдесят первом.

– В шестьдесят девятом. Это и правда было как удар молнии.

– Удар молнии? Между тобой и папой?

– Мы об этом уже говорили. Наши… теперешние отношения не могут ничего стереть.

– Он мне сказал, что ваша связь была основана на жестокости…

– Не наша: с Человеком-гвоздем. Жертвы множились. Он от этого… был вне себя.

Морван преподнес ему тот же набор вранья: «показания по сговору» на сленге судебной полиции.

– Помимо расследования, он был замешан в каких-то махинациях?

– Твой отец искал убийцу и занимался наведением порядка в Лонтано. Ни во что другое он замешан не был.

– Пока не унаследовал марганцевые рудники.

– Это уже намного позже, когда то дело было закончено.

– Что ты знала о его расследовании?

– Ничего. Он никогда об этом не говорил. Он никому не доверял.

– Даже тебе?

– Особенно мне. Он был убежден, что белые покрывают убийцу, потому что он один из них, один из колонистов-эксплуататоров. Звучит абсурдно, но в те времена он действительно придерживался левых убеждений. Он хотел освободить Африку.

– А во время работы над делом он ничего незаконного не совершал?

– В Африке нет ничего незаконного, а у него были все права. Важно было только одно: найти убийцу.

Эрван попытался ее спровоцировать:

– Человек, который тебе звонил, жертва моего убийцы, и сам был убийцей.

Никакой реакции. Не без иронии он сказал себе, что у Мэгги имеется общий пунктик с Людовиком Перно: пристрастие к пищевой пленке.

– Без сомнения, он выполнил контракт за несколько дней до смерти, – продолжил Эрван. – Думаю, что речь идет о папином приказе.

Не сказать, что у нее стал удивленный вид. Ей не требовалось никаких подозрений, чтобы и без того знать, что ее муж убийца. Она сама просто одна из выживших.

– Контракт касался одного типа, который готовил книгу о Франсафрике, – настаивал Эрван.

– И твой отец приказал… устранить его только за это?

– Он мог раскрыть какую-то его тайну.

– Ты сошел с ума.

Она произнесла это с подкупающей искренностью в голосе, но все было притворством. Она в курсе тайной деятельности мужа. А теперь Эрван даже думал, что и сама она не оставалась в стороне.

11:30. Ему пора. Он встал и направился к двери.

– Не понимаю, к чему все эти вопросы.

Он резко обернулся:

– Последние десять дней кто-то принимает себя за Человека-гвоздя. Уже есть три жертвы, пять, если считать тех, что убиты в госпитале Сент-Анн. Большинство из них связаны с папой. Убийца мстит за Тьерри Фарабо, смекаешь? – Он схватил ее за руку. – Ты уверена, что тебе нечего мне сказать? Чего-то, что поможет его вычислить и избежать других убийств?

– Нет, клянусь тебе…

Мэгги вдруг замолкла с застывшими глазами и напряженной шеей. В одну секунду она надела маску покорной жертвы, готовой все вытерпеть. Он с отвращением отпустил ее руку: только что он повел себя как отец.

Спускаясь по лестнице, Эрван позвонил Одри и приказал любой ценой найти какую-нибудь связь между его отцом и делом Маро.

– В дополнение ко всему прочему? – уточнила она, намекая на текущее расследование по делу Человека-гвоздя.

– В дополнение ко всему прочему. Твою мать, уделай его!

Переступая порог дома, он проиграл в голове разговор с матерью и решил, что необходимо во что бы то ни стало раздобыть материалы по процессу над Тьерри Фарабо. Единственный способ узнать подробности того дела.

Минуту спустя он был в машине.

– Все прошло хорошо? – спросил Крипо.

– Газуй. Мне осточертело терять время.

121

В забеге наперегонки со временем он был не уверен, что сделал правильный выбор.

Ожидание в аэропорту, меры безопасности, сам перелет – и два часа псу под хвост. В довершение всего Эрван заснул в самолете. Сон припадочного. Кошмары, судороги, внезапное пробуждение в поту и снова беспамятство до следующего припадка. Он и строчки не прочел.

По-настоящему его разбудило соприкосновение колес с посадочной полосой. Дождь висел над аэропортом стеклянными полосами. В отдалении стояла его любимая троица помощников в неизменных черных плащах: Аршамбо, Верни и Ле Ган.

Эрван не сказал им, почему они с помощником так быстро вернулись. Снова поездка всей компанией через город в тесной машине жандармерии. Эрван кратко описал ситуацию. Новые убийства. Подозреваются фетишисты. ДНК Фарабо на теле Перно.

Молчание в кабине говорило само за себя. То ли они не поняли, то ли поняли, что еще хуже.

«Cavale Blanche». Квадратные строения, водруженные на пилоны. Просторные лужайки. Семьи, пришедшие навестить родных. На втором подземном уровне их встретила прежняя мрачная роспись цементных стен.

Клемант принял полицейских в комнате ожидания – золотые рыбки и кофеварка тоже никуда не делись. По неясным причинам верхние лампы не горели, и собравшихся освещал только синеватый зыбкий свет аквариума.

– Кофе? – предложил медэксперт, стоя у автомата.

Без халата он вновь обрел свои повадки пятидесятилетнего ловеласа: серебристая шевелюра и шикарный прикид.

– Что это за история со сменой группы крови? – спросил Эрван, даже не отреагировав на предложение.

Клемант сделал приглашающий жест в сторону кресел и дивана. Грубость полицейского не отменяла хороших манер. Все расселись, не снимая плащей.

– Есть только одно объяснение: пересадка костной ткани.

– Для лечения его синдрома?

– Нет. Такую пересадку обычно делают для лечения лейкемии.

– У Ди Греко был рак крови?

– В его медицинской карте это не упомянуто. Как, кстати, не упомянута и пересадка. Что действительно странно…

– Он мог сделать подпольную операцию?

– Необязательно: он мог лечиться за границей.

– Почему?

– Представления не имею.

Клемант постоянно поглядывал на кофеварку. Наконец он не выдержал, встал и принес себе чашечку.

– Есть еще одно, – снова заговорил он. – Такого рода пересадка, даже когда костная ткань хорошо воспринята организмом, требует драконовского лечения. В частности, приема иммунодепрессантов. Я проделал новую серию анализов и нашел в его крови явные следы соответствующих препаратов. Ди Греко действительно перенес эту операцию, и я бы сказал, в последние три года.

– Вы обнаружили шрам?

– Такие вмешательства шрамов не оставляют. Они производятся посредством инъекций. – Он снова сел и отпил несколько глотков кофе. – Другая странная деталь: согласно данным расследования в его каюте не обнаружено ни одной упаковки циклоспорина, то есть иммунодепрессанта. По загадочным причинам он стремился держать свое лечение в секрете.

Эрван бросил взгляд на Верни, тот согласно кивнул.

– Почему такие вмешательства меняют группу крови?

– Именно костный мозг производит лейкоциты, эритроциты и тромбоциты. Иными словами, когда меняешь костный мозг, то меняешь машину по производству крови.

– И ДНК соответственно тоже?

– Именно. Костный мозг обусловливает производство всех клеток. То есть заменяется система в целом. Только имейте в виду: необходимо, чтобы пересадка прошла успешно и укоренилась.

Эрван вспомнил о крови, найденной за ухом Анн Симони. Возможно, это ДНК не самого Фарабо, а кого-то, кто получил костную ткань убийцы.

Не так быстро…

– Как происходит пересадка ткани?

– Я же вам сказал: ее применяют в основном для лечения лейкемии. Костный мозг больного производит анемичную кровь. Поэтому его разрушают путем химиотерапии или радиотерапии, а потом пересаживают другой, обычно кого-то из родственников, который будет производить сбалансированную кровь, генератор красных кровяных телец.

– Для имплантации всегда требуется кто-то из членов семьи?

– Не систематически. Возможна совместимость между лицами, не имеющими никаких родственных связей. В любом случае, чтобы не было отторжения, необходимо лечение циклоспорином. Пациент должен находиться под строгим контролем, потому что дефицит антител делает его крайне уязвимым по отношению к другим заболеваниям.

Эрван углублялся в темный лес, но где-то вдалеке, сквозь переплетенную листву, сиял свет.

– Это сложная операция?

– Техника сильно продвинулась. Когда-то спинномозговые трансплантации были механическими. Большим шприцем изымали костный мозг донора, а потом впрыскивали непосредственно в кровь реципиента.

– А теперь?

– Клеточные технологии невероятно прогрессировали. Берутся штаммы клеток донора, их выращивают в нужное время, чтобы превратить в костный мозг.

– Такая операция требует особого оборудования?

– Специальные приборы, которые имеются в больницах.

– А конкретно, как это происходит?

– Из определенных частей тела, например из кожи, извлекаются клеточные штаммы. Потом их замораживают как минимум при минус ста восьмидесяти градусах до момента, когда они потребуются. Сейчас это очень модно. Вырисовываются фантастические терапевтические перспективы. Сегодня всерьез рассматривается идея сохранять пуповину каждого ребенка.

– Почему пуповину?

– В ней полно клеточных штаммов. Идея заключается в том, чтобы поместить ее в жидкий азот и выращивать клетки в случае проблем со здоровьем. Нечто вроде пожизненной страховки. Главный козырь в том, что эти клетки вечны. Если держать их в холоде, они никогда не умрут. Их называют «бессмертными клетками» или «линиями бессмертных клеток».

Услышав это слово, Эрван понял, что нашел замковый камень расследования.

Сценарий. Четыре человека создают извращенный культ стареющего серийного убийцы. После его смерти они исхитряются добыть его клеточные штаммы. Находят специалиста, который соглашается заняться выращиванием клеток с целью получения костной ткани, которую они затем себе пересаживают. Зачем? Просто чтобы превратиться, в генетическом смысле слова, в Человека-гвоздя.

Если он прав, то этой четверкой были Ди Греко, Иво Лартиг, Себастьен Редлих, Жозеф Ирисуанга… Со вчерашнего дня слово «реинкарнация» постоянно всплывало в расследовании. И звучало все убедительней.

Но Фарабо был нганга, наделенным сверхспособностями. Спинномозговых клеток было недостаточно. Следовало принести в жертву человеческие фетиши, чтобы обрести его могущество. И каждый из них по очереди убивал в соответствии с его modus operandi.

Такова была природа их взаимного соглашения.

Выбор жертв из окружения Грегуара Морвана с целью подставить или ранить его психологически опирался на ту же логику. В сущности, сам Фарабо через них осуществлял свою месть.

Не вписывался один факт: если допустить, что Ди Греко убил Виссу Савири, открывая бал, то зачем он связался с Морваном? В качестве провокации? Этот звонок, конечно, был объявлением войны. Но зачем потом кончать с собой? Может, его вдруг одолели угрызения совести или он понял, что Эрван от него не отстанет? Или же пересадка вызвала у него непереносимые боли или побочные эффекты? В любом случае слово «Лонтано» было предостережением, адресованным его отцу: Фарабо вернулся.

Эрван отложил все это на отдельную полочку у себя в голове и вернулся к практическим вопросам:

– Можно ли изъять клетки у трупа?

– Если сделать это не позднее нескольких часов после смерти.

Эрван оглядел своих сподвижников, вжавшихся в кресла. Вид у них был совершенно оглоушенный.

– Вы говорили о пересадке между родственниками. Но если таковых нет, она становится более рискованной, верно?

– Больше того, как правило, она оказывается неудачной.

– Какие видимые последствия наступают в случае отторжения?

– Я не специалист, но чаще всего кожные болезни, я думаю.

– Никаких проблем с суставами?

– Думаю, нет. Никогда не слышал.

– Но под циклоспорином можно заработать болезнь костей?

Клемант сделал неопределенный жест. Синий свет от аквариума придавал ему вид театрального актера в модернистской сумеречной постановке.

– Я должен проверить. Вы имеете в виду какую-нибудь конкретную патологию?

– Нечто, что могло бы усадить реципиента в инвалидное кресло или заставить хромать.

– Я займусь этим.

Визитеры поднялись, шурша пластиком.

– Надеюсь, я вам помог, – добавил медэксперт.

– Вы не просто помогли мне – вы дали ключ к расследованию. Вы определили и мотив, и логику серийности, и личности убийц.

Жандармы переглянулись: в этот поезд они вскочить не успели.

– Их несколько? – рискнул спросить Верни.

– Они стараются быть одним.

122

Времени на дипломатию не осталось. Эрван выбрал штурм Института Шарко по всем правилам – с двумя бронированными автобусами, по две группы жандармов в каждом. По меньшей мере сорок человек, собранные в рекордное для воскресенья время. В шестнадцать часов батальон был в полной боевой готовности.

Эрван предоставил Ле Гану и Аршамбо руководить маневрами: удерживать пансионеров, медицинский персонал, сторожей и родственников внутри здания, пока их не допросят, и перекрыть все входы и выходы. Преимущество спецбольницы в том, что все уже и так перекрыто.

На себя (вместе с Крипо) он взял главного подозреваемого: Жана-Луи Ласея, главного психиатра, директора института. В качестве эскорта с ними пошел Верни – гарант порядка и законности на землях Бретани. На самом деле ни у кого не было права на такое вмешательство, но подобная демонстрация военной формы сама по себе заменяла официальные разрешения.

Ласей, по-прежнему одетый как ученик английского колледжа, вышел им навстречу боевым шагом, пока полицейские силы наводняли его кампус.

– Что это за вторжение? – запротестовал он, выставив вперед подбородок.

Минуту спустя они уже были в общем зале, как три дня назад. Одним толчком Эрван заставил Ласея опуститься в кресло и одновременно достал пистолет. Он не был уверен, что выбрал правильный тон, но продолжил в том же духе, в свою очередь закручивая гайки:

– Мы с тобой должны поговорить.

– Давно мы перешли на «ты»? Но что…

– Заткнись. Расскажи о смерти Фарабо.

– Но я вам уже все сказал, я…

– Мне нужны дата, время и точное описание обстоятельств.

Ласей оставался прежним седеющим красавцем, который уже принимал их, но казалось, что его опалило жаром. Его кожа была обожженно-красной, черты раздулись. Он провел рукой по лицу и залепетал:

– Я не понимаю… Это вторжение вам будет дорого стоить, вы…

– Отвечай, – бросил Эрван, убирая пистолет в кобуру. Он чувствовал себя по-дурацки с оружием в руке.

– Тьерри Фарабо умер ночью двадцать третьего ноября две тысячи девятого, – начал психиатр.

– Где свидетельство о смерти?

– В наших архивах. Оно было выписано той же ночью врачом из «Chevale Blanche».

– Почему не тобой?

– Таков закон. Смерть должна быть засвидетельствована посторонним врачом, не работающим в нашем заведении. Назавтра комиссар из Бреста приехал сюда заверить обстоятельства смерти. Мы храним все здесь. Могу снять для вас копию.

Эрван вопросительно глянул на Верни: он не знал, что в Бресте есть комиссариат. Жандарм кивком подтвердил.

– Мы проверим со своей стороны, – заверил подполковник.

Итак, Фарабо действительно умер: никакого подвоха тут быть не могло. Клетки изъяли до его смерти? Или сразу после?

Эрван разглядывал Мсье Престарелого Студента: он легко мог допустить, что тот проводит несанкционированные психиатрические эксперименты, но история со спинномозговыми пересадками – это из другой весовой категории. К тому же Эрван чувствовал, что Ласей впал в искренний ужас: врач ничего не понимал в происходящем.

– А дальше, что вы сделали с телом?

– У Тьерри Фарабо не было семьи, и его… его сожгли.

– Где?

– В крематории Бреста, в нежилой зоне Верна. А пепел развеяли над кладбищем Кэрверека. Повторяю, все есть в его карте.

Новый взгляд в сторону Верни, новый кивок. Позади него Крипо тоже подал едва заметный знак. Тут он был в курсе: эльзасец уже навел справки.

Но был возможный разрыв между подтвержденной кончиной убийцы и его сожжением. Клетки могли быть изъяты до кремации.

– Старайся быть точным, – продолжал настаивать Эрван. – Значит, между констатацией, сделанной врачом, и приездом комиссара тело оставалось в вашей лечебнице?

– Да. А почему вы спрашиваете?

– Где оно хранилось?

– В морге нашей больницы.

– Там ничего особенного не произошло?

– Какого рода?

Эрван жестом отмел все вопросы:

– Кто потом обеспечил транспортировку тела? Вы или похоронное бюро?

– Мы. В карете «скорой помощи».

– У вас есть имена санитаров, которым это было поручено?

– Можно выяснить. Но зачем такие подробности?

– Ты знаешь, что такое пересадка костного мозга?

– Я врач.

– У вас есть все необходимое для проведения такой операции?

– Мы психиатрический институт!

– Во время моего первого посещения ты говорил о вашем исследовательском центре.

– Исследования мозга! Ничего общего с изъятием клеток.

– Некоторыми инструментами можно пользоваться и не по прямому назначению, верно?

– Полагаю, что так, но… – Ласей нахмурился. – На что вы намекаете?

– Спинномозговая трансплантация может изменить группу крови реципиента и даже его ДНК. Тело Человека-гвоздя для некоторых фанатиков было чертовски удобным случаем.

– Каким еще случаем? Фарабо провел две трети жизни в приюте для душевнобольных. Кому могли понадобиться его клетки? Вы просто бредите.

Эрван расхаживал по комнате, злой полицейский Верни охранял дверь, Крипо делал записи.

– «Бессмертные линии» – вам это знакомо?

– Модная штучка. Заморозить клеточные штаммы, чтобы вырастить культуры в случае необходимости.

– У вас здесь есть морозильные емкости, которые позволяют их хранить?

Казалось, Ласей больше не испытывает ни страха, ни гнева, его просто ошеломили предположения Эрвана.

– На каком языке мне с вами разговаривать? Мы – психбольница специализированного типа. Что вы себе навыдумывали? Что мы здесь проводим опыты в духе Франкенштейна? Нам и так сложно держать их в спокойном состоянии. – Он встал и презрительно уставился на Эрвана. – Хватит с меня. – Он бросил взгляд в окно. – Вторжение, вооруженные типы – это же смешно. Зря тратите и свое время, и мое.

– Это все, что ты можешь мне сказать?

– Идите вы… куда подальше.

Эрван со всего маху залепил ему пощечину. Чтобы не упасть, Ласею пришлось вцепиться в стол. Он сжал кулаки и двинулся вперед. Врач был на несколько сантиметров выше Эрвана и не менее крепко сложен.

Существуют два типа людей: те, кто боится физического насилия, и остальные. Психиатр или нет, Ласей был готов набить ему морду.

Верни вмешался, доставая оружие:

– Прекратите немедленно. – Вытянув руку, он держал Эрвана на дистанции, обращаясь при этом к врачу: – Извините, пожалуйста, майора Морвана за его… недопустимый поступок.

Эта простая фраза разрядила обстановку: психиатр, казалось, вернулся в реальность, к цивилизованному миру и правилам приличия. Эрван с ворчанием отступил.

Дверь распахнулась: Ле Ган.

– Исчез один санитар, – доложил он. – Похоже, смылся, когда мы появились.

– Как его зовут? – спросил Ласей.

– Хосе Фернандес.

– Плаг? – эхом откликнулся Ласей. – Один из старейших наших санитаров.

Прозвища: они всегда разоблачительны. Это напомнило Эрвану утреннюю встречу с медиком-панком.

– Почему его так прозвали?

– Из-за плагов, таких силиконовых цилиндров, которые он носит в мочках ушей.

– Поклонник боди-арта?

Психиатр издал легкий смешок, все еще потирая щеку:

– Он весь покрыт татуировками и пирсингами.

Эрван протиснулся мимо Ле Гана и вылетел в коридор. Верни и Крипо кинулись следом. У жандарма пистолет так и остался в руке.

– Уберите в кобуру, – велел Эрван, – а то прострелите себе ногу.

– Он не заряжен, – ответил бледный как мел Верни.

– Найти санитара. Первоочередная задача.

123

Плаг далеко не ушел.

Его задержали в окрестностях поселка Посподер, меньше чем в ста километрах от Шарко, ближе к пяти вечера. Без сомнения, он собирался сбежать на судне или учинить еще какую-нибудь дурь в этом роде. Час спустя он уже пребывал в стенах казармы Центральной жандармерии, названия которой Эрван так и не уловил.

Они плыли в фарватере. Оказались в новом кабинете, пустом и холодном, где имелись потолочные светильники, работающие в полнакала (вечный бретонский синдром: едва минул полдень, а на дворе уже ночь).

Хосе Фернандес напоминал Жозефа Ирисуангу, только в уменьшенном формате. Череп выбрит под ноль, кроме черного гребня, пересекавшего голову, как удар топора, и коллекция умело расположенных украшений: пирсинги, заклепки и кольца всех видов. Сам молодчик по сложению – здоровенный детина, типичная вторая линия в регби,[132] пыхтел, как буйвол, прикованный к отопительной батарее. Он и сам напоминал радиатор под мощным раскаленным давлением.

Эрван отослал всех остальных: он хотел остаться наедине с санитаром и с Верни, который показал себя неплохим дублером, если нужна силовая поддержка. Отправил вон даже Крипо – останешься без сладкого.

Расхаживая по комнате, он ринулся в лобовую атаку, плюнув на подготовку:

– Это ты занимался перевозкой тела Фарабо?

– Чего?

У Эрвана не было времени проверить свои подозрения – все было чистым блефом.

– Ты поехал в крематорий в Верне?

– Ну и что?

– А что произошло по дороге?

– Но… ничего. Не понимаю, что…

Эрван ухватился за силиконовый цилиндр в мочке санитара и выдрал его. Плаг завопил и схватился за ухо. Полицейский бросил обрывок на пол.

– Когда ты извлек клетки?

– Да вы сдурели!

Человек с гребнем стонал, но в его стонах Эрван ощущал призвуки наслаждения. Несомненно, из тех, кто любит, чтобы его подвешивали на крюках, как говяжью тушу.

– Как вы это проделали с телом? – заорал он, хватаясь за вторую мочку. – Кто тебе приказал изъять клетки? Куда ты их послал?

Он импровизировал, но по взгляду Плага понял, что тянет за правильную ниточку. Он чуть больше выкрутил ухо. Фернандес скорчился, поскуливая. За алой пеленой, застилавшей ему глаза, Эрван заметил Верни, снова готового вмешаться.

– Отвечай, срань господня, или вырву и эту тоже!

Фернандес расплылся в улыбке, и полицейский понял, что физическая боль – неверный путь. Он сделал знак Верни, чтобы тот передал ему свое оружие, – жандарм, дрожа, повиновался. Эрван схватил пистолет и приложил дуло к здоровому уху Плага:

– Знаешь афганскую рулетку? Это как русская рулетка, только с автоматическим оружием.

– Что вы делаете? Вы с ума сошли? Я… у меня же нет шансов!

– Только если я забыл зарядить.

Он передернул затвор, досылая воображаемую пулю в дуло, и нажал на спуск. Выплеск мочи затопил промежность санитара.

Эрван вернул пистолет застывшему жандарму. Санитар закрыл лицо скованными руками и зарыдал.

– Ночь на двадцать третье ноября 2009-го, – повторил полицейский, – я слушаю.

– Это было на следующий день… Я… я перевозил тело вместе с коллегой до той зоны в Верне.

– Его имя?

– Мишель Леруа. Он больше здесь не работает. Вышел на пенсию.

– Он был в деле?

– Нет. Просто согласился выехать пораньше в то утро.

– Почему?

– Потому что я хотел все сделать в зале кремации до того, как придут техники.

– Что потом?

– Мы приехали в крематорий на рассвете. Уложили тело, и я попросил Мишеля подождать в машине.

– Под каким предлогом?

– Без всякого. Леруа и уговаривать не пришлось: он отправился досыпать. Я взял инструменты, которые привез с собой, и изъял образцы.

– Из каких частей тела?

– Из ягодиц. Лучшая область, чтобы извлечь фибробласты.

– Чего?

– Клетки, находящиеся в дерме, которые проще потом дедифференцировать.

– Говори яснее.

– Клетки, которые можно сделать эмбриональными. Их превращают в клеточные штаммы, а потом помещают в питательную культуру, чтобы вырастить то, что требуется.

Бессмертные линии. Эрван представил себе вечную энергию Зла в испарениях жидкого азота.

– То есть ты понимал, что делаешь?

– Я знал, что речь идет о клетках. И не абы каких. О клетках Человека-гвоздя!

Эрван подумал, не пообещала ли четверка друзей этой мелкой сошке укол на халяву.

– Продолжай.

– Я поместил фибробласты в изотермический контейнер и уехал.

– А ребята из похоронной конторы не задергались, обнаружив раны?

– Я подготовил Фарабо. Нарядил его в лучший костюм. Им не к чему было придраться. При восьмистах градусах тело горит одинаково – что голое, что в костюме.

У Эрвана перед глазами встало пламя. После замороженных клеток самый резкий перепад от горячего к холодному в его жизни. Тело должно было сгореть дотла приблизительно за два часа – установленное время, – но убийца не умер: его клетки выжили.

– А потом?

– Это все.

Эрван со всей силы врезал ему по затылку, Фернандес упал на колени.

– Куда ты доставил клетки?

– В Швейцарию. Взял отгул. У меня были точные инструкции. Пересечь границу через Валлорсин. Потом приехать в клинику недалеко от Вербье.

– Кто тебе дал эти инструкции?

– Можете разнести мне череп, никаких имен я вам не скажу.

Эрван уже их знал.

– Скажи, где эта клиника.

– Не помню.

Резким движением Эрван порвал ему вторую мочку.

– Что за клиника? – заорал он, чтобы перекрыть стенания бодимодера. – Иначе, клянусь, я выдеру один за другим все твои пирсинги. Я в любом случае ее найду. Говори. Я сэкономлю время, а ты сбережешь свою паршивую клоунскую харю.

Санитар рыдал под позвякивание наручников. У Верни явно сдавали нервы.

Эрван схватил Фернандеса за плечо и приподнял со стула:

– ГОВОРИ, МАТЬ ТВОЮ!

– Клиника «La Vallée»… Раковый центр…

Эрван вышел из комнаты, провонявшей мочой и гемоглобином. Следовавший за ним Верни хотел было заговорить, но голос его так дрожал, что он издал лишь куриное кудахтанье.

– Заприте его хорошенько, – приказал Эрван, сворачивая к туалетам.

Он пустил ледяную воду, оторвал пук бумажных салфеток и постарался стереть кровь со своего галстука.

– Ваши… ваши методы, они скорее… – заблеял жандарм.

– Забудьте все это, – подвел итог Эрван, закрывая кран. – Запишите его показания и предупредите прокуратуру в Ренне. Потом отправьте все в Париж. Завтра Бретань снова станет тихой пристанью.

– А вы?

– Я еду в Швейцарию.

124

В своей комнате Морван следил по монитору за операциями, которые онлайн проводил Лоик. Потенциально около половины его долей уже нашли нового владельца. Он предпочитал не смотреть на цены и, кстати, никогда не знал, сколько именно стоят его акции. Одно было точно: его деньги текли, как кровь на поле боя. «Колтано». Его земли. Его руда…

И наслоением картинок он видел эпизоды хаотического существования своей дочери. Ее отвратительные постельные игры. Неловкую попытку его разорить. Свободное падение сквозь осеннюю листву. Покушение на нее в Сент-Анн…

Как они дошли до такого?

Он был готов проститься с остатками своего состояния, лишь бы исправить эту ошибку. В крушении его преступной жизни лишь одно было действительно важно: его отцовская ответственность. Никто никогда так этого и не понял, что наполняло его своеобразной гордостью. Его миссия должна оставаться тайной, невидимой, всемогущей…

Он знал единственного человека того же сорта, зверя, который постоянно ставил на кон собственное существование, снова и снова, с единственной целью: обеспечить счастье дочери, – Кондотьера. Француз позвонил ему, чтобы объяснить ситуацию: ни малейшего колебания. Монтефиори и сам сейчас пускал на ветер свои акции через «Heemecht». Два старых негодяя на закате дней топили собственное судно.

Дверь рывком распахнулась: Мэгги собственной персоной – одни кости и зрачки навыкате.

– Поговорить надо.

Все пребывали в уверенности, что Мэгги живет в страхе. Но они-то оба знали, что это неправда. Страх побоев – да. Но настоящие угрозы исходили не оттуда, откуда все думали.

– Мне что, мало неприятностей? – проворчал Морван.

– Именно. Пора прекращать.

Мэгги осторожно прикрыла дверь. Она облачилась в один из своих смехотворных нарядов: сиреневая туника, бесформенные джинсы, куча разных висюлек.

– Эрван постоянно задает вопросы о Лонтано. Рано или поздно он найдет.

– Чего и добивается убийца.

– Он меня и о Перно расспрашивал.

– Из-за звонков?

– А как ты думал? Я же тебе говорила, что в том деле ты слишком далеко зашел.

– Или так, или наше прошлое на первых страницах всех газет.

Мэгги вздохнула. Она не испытывала никакого сочувствия к мертвым, никакого страха перед угрожавшим ее семье убийцей или перед желающими насадить их на вертел и поджарить африканскими генералами. Она дрожала только при мысли, что может открыться правда – их общая, одна на двоих.

– Кто убийца? – спросила она.

– Представления не имею.

– Почему он подражает Человеку-гвоздю?

– Потому что поклоняется ему и хочет за него отомстить.

– Отомстить кому?

– Мне. Тебе.

Она прошлась по комнате, совершенно неуместно тренькая своими висюльками.

– Эрван найдет убийцу до того, как разразится скандал, – продолжил он.

– Что он знает?

– Понятия не имею. Он выскальзывает у меня из рук.

У нее мелькнула жесткая улыбка. Тонкие губы походили на шнурок душителя.

– Ты изменился.

Словно желая отвлечь ее, Морван указал на горящий перед ним экран:

– Наши капиталы здорово пострадали. Скажи спасибо своей дочери.

– Мне плевать на деньги.

– Потому что они всегда у тебя были.

– Мы подписали договор с дьяволом, – пробормотала она. – И речь о нашей душе, а не о нашей наличности.

Пришел его черед улыбнуться.

– Это одно и то же. Наша душа – дети, и я хочу оставить им, на что жить.

– Ты же все предвидел, так ведь?

– Ты человеческий язык понимаешь или нет? Говорю ж тебе, наши бабки…

– Ты выкрутишься. Как всегда. Есть новые месторождения. – Мягким голосом она процитировала Бодлера: – «Я замесил грязь и претворил ее в золото…»

Ему показалось, что она окончательно спятила.

– Есть еще проблема с Софией, – снова заговорил он, чтобы немного ее встряхнуть. – Она узнала, что мы сговорились насчет их брака. И теперь хочет вытрясти из нас с Джованни душу.

– София успокоится. Она разумная женщина.

По неясной причине Мэгги всегда вставала на сторону Итальянки.

– А пока что мне кажется, она достаточно хитра, чтобы…

– Главное – проблема с Эрваном, займись сначала этим. – Она направилась к двери, собираясь вернуться к работе. – Или я сама с ним поговорю.

– Ты мне поклялась…

Положив ладонь на ручку двери, она послала ему презрительный взгляд:

– Обещания между нами, дорогой?

Он собирался ответить, когда загудел штабной телекс. Машинально Морван бросил взгляд на протокол, запоминая время поступления: 19:10. Потом оторвал лист и прочел его более внимательно.

– Что это? – спросила Мэгги, возвращаясь к нему.

– Возможно, решение наших проблем.

125

Полицейские вернулись в Париж к концу дня. Во время перелета мыслей не было. И сна тоже. Эрван просидел, уставив неподвижные глаза в иллюминатор, словно напряженность взгляда могла помочь ему как можно быстрее перенестись в Швейцарию.

Около восьми вечера ему удалось перехватить самолет в Женеву, а Крипо двинулся в управление. Его задачей было задержать троих подозреваемых, взять у них кровь для анализа и изъять генетический материал. В двадцать два часа Эрван приземлился в Женеве. Он тут же позвонил эльзасцу, чтобы удостовериться, что все три птицы в клетке. Но они испарились.

Наверняка перед арестом Фернандес успел их предупредить. Последователи Фарабо поняли, что их тайна раскрыта. Они запаниковали и бросились в бега.

Не сразу, но голос Крипо снова зазвучал в его ушах:

– Согласно свидетельствам их окружения, которые собрала Одри, инвалидность Лартига и Редлиха проявилась не более года назад. До этого они скакали, как кролики.

Хронология. В ноябре 2009-го Тьерри Фарабо умирает. Хосе Фернандес изымает его клетки и привозит в клинику «La Vallée». Начинается «лечение» четырех фанатиков. Разрушение их костномозговой ткани. Дедифференциация клеток Фарабо, выращивание их в питательных культурах, затем трансформирование. Все это должно было занять около года. Значит, инъекции начались в две тысячи одиннадцатом. Не все четверо хорошо перенесли процедуры. Циклоспорин сделал их уязвимыми. Лартиг и Редлих подхватили вирус, поражающий суставы, или что-то в этом роде. Для Ди Греко хуже уже быть не могло. Только Ирисуанга остался в прекрасной физической форме.

Тогда пробил час убийств.

Ди Греко убил Виссу Савири при обстоятельствах, которые еще предстояло выяснить. Лартиг пытал и изувечил Анн Симони во имя своего фетишизма. Редлих взял на себя Перно, которого знал по стрелковому клубу. Ирисуанга напал на Гаэль… Убийства сходились концентрическими кругами, постоянно приближаясь к главной цели – Грегуару Морвану, человеку, арестовавшему их учителя и засадившему его пожизненно за решетку.

– На данный момент, – не умолкал Крипо, – они наверняка уже на пути в Бразилию или еще куда.

– Нет. Они где-то во Франции или в Швейцарии. У кого-то из них должно быть пристанище. Выясни место.

– Не слишком хитро для защиты.

– Их защита – это арсенал Редлиха.

Короткое молчание. Крипо понял, что у Эрвана на уме. Укрепленный лагерь, как в некоторых сектах: коллективное самоубийство или вооруженное сопротивление. 18 ноября 1978 года в Гайане загнанный в тупик пастор Джим Джонс приказал своей общине – около тысячи человек – совершить массовое самоубийство. В 1993-м Дэвид Кореш и его приверженцы почти два месяца оказывали сопротивление американским вооруженным силам – итог: около семисот трупов. Между 1994 и 1997 годом, когда секта оказалась под угрозой, орден Храма солнца убил или организовал убийства более чем семидесяти жертв.

Эрван догадывался, что эти люди не позволят себя арестовать. Капитуляция была бы не в духе учителя. К тому же теперь, когда они приняли в себя могущество Фарабо и еще больше окрепли благодаря жертвоприношениям, они наверняка считали себя неуязвимыми.

– Найди их и перезвони мне.

Он метнулся в агентство по прокату автомобилей. Была ночь. Было холодно. Он забрался в сверхоснащенный седан, приборная доска которого переливалась огнями, как у космического корабля. Зажигание. Фары. GPS.

Никаких проблем с поиском расположенной недалеко от лыжной станции Вербье клиники «La Vallée». Крипо уже все выяснил и прислал СМС: «Ничего подозрительного». Заведение было одновременно уважаемым центром по пересадке костного мозга и местом, где можно закончить свои дни, получая паллиативное лечение класса «люкс». Адрес, который передавали друг другу в высших сферах. Секретное убежище, где творили чудеса из нескольких клеток вечности.

Дорога шла то по заросшим елями узким извилистым перешейкам, то по черным прямоугольным равнинам. У Эрвана не было никаких законных прав и ни малейшего доказательства в поддержку своих подозрений. Он решил не связываться со швейцарской полицией, и у него не хватило терпения дождаться завтрашнего дня и нанести визит в приличное время, когда врачи будут у себя в кабинетах, а пациенты в общей гостиной.

GPS вернул его к реальности: он не знал, где находился, но ему оставалось всего несколько километров. Клиника де ля Вале, как на то указывало ее название, располагалась в поросшей елями низине. Если бы навигатор вдруг сломался, ему пришлось бы ждать рассвета, чтобы сориентироваться.

Появились здания в ореоле света: невысокие, крыши-террасы, деревянные стены, как бы сложенные из перекрещенных досок. По непонятной причине многие окна были освещены и мигали в черном зиянии долины. Паркуя машину на стоянке, Эрван подумал о бальном зале, опустевшем после сигнала тревоги: несмотря на иллюминацию, никакого человеческого присутствия заметно не было. Подходя к двойным стеклянным дверям, он вытащил оружие и дослал патрон. Абсурд.

Вестибюль был пуст. Стены, пол, потолок – все белое. Потолочные светильники отражались в линолеуме. Зеленые растения разграничивали пространство. Телефонистка – или медсестра – дремала за стойкой. Он подошел. Женщина выпрямилась.

– Нужна срочная помощь? – спросила она, слегка встревожившись.

Эрван спрятал оружие и достал свою трехцветную карточку:

– Мне нужно увидеть вашего шефа.

– Вы француз?

– Уголовный розыск.

– Вы говорите о профессоре Шлиме?

– Именно.

Он прочел это имя на сайтах, которые успел просмотреть. Жан-Луи Шлиме. Мировая известность. Престижные публикации в научных журналах. Владелец клиники с девяносто третьего, наряду с другими швейцарскими инвесторами.

– Что вы здесь делаете?

Эрван обернулся и с первого взгляда понял, что перед ним именно тот, кто его интересует. Слишком хорошо, чтобы оказаться простой случайностью…

Коренастый мужчина лет пятидесяти, рыжий и улыбчивый, из тех, кто внушает доверие, даже, и особенно, когда надежды больше нет. На нем был толстый свитер и лыжные брюки.

– Я доктор Шлиме. Что вы желаете в такой час?

Эрван снова продемонстрировал свое удостоверение:

– Просто поговорить с вами.

Врач был не один. Рядом с ним высился непроницаемый гигант в пуховике – скорее приближенный телохранитель, чем санитар.

– Вас неправильно проинформировали, – пошутил он, – ваше удостоверение здесь недействительно.

– Я с дружественным визитом.

– В полночь?

– Именно в полночь. Даже во Франции я не имел бы права находиться здесь в такое время. Посмотрите на ситуацию под другим углом: поговорим сейчас здесь, и через час все будет закончено. Выставите меня вон, и я вернусь завтра или послезавтра с кавалерией, следователем и всем бардаком, который из этого вытекает.

– Вы блефуете, – улыбнулся тот. – Швейцария никогда вас не поддержит без многонедельных процедур. Мои адвокаты задушат все это в зародыше. Кстати, а о чем речь? Мне себя упрекнуть не в чем.

Эрван вновь обрел уверенность и ориентиры: играть по-жесткому, продвигаться наугад, рассчитывать скорее на свое присутствие, чем на бумаги.

– Ноябрь 2009-го. Жан-Патрик Ди Греко. Иво Лартиг. Себастьен Редлих. Жозеф Ирисуанга. Дам скидку за всех четверых.

Шлиме махнул маленькой розовой пухлой ручкой:

– Прошу за мной. Можно сказать, я жду вас с первого дня.

126

– Бессмертные клетки!

Зал напоминал библиотеку, которая мутировала в полярную лабораторию. Шкафы-холодильники, пронумерованные, из нержавеющей стали. Белый кафель от пола до потолка. Холодный неон идеально подходил для освещения ящиков с жидким азотом, в которых поддерживалась температура минус сто восемьдесят градусов.

– На протяжении многих лет мы собираем клетки.

– Клеточные штаммы?

– Изначально это не всегда так, но мы научились их дедифференцировать, то есть делать из них нейтральные, а потом генетически перепрограммировать.

Одеты они были как космонавты в бумажной обертке: комбинезоны, плиссированные нашлепки на черепе, бахилы на ногах. И передвигались шелестя, словно листья, а в довершение всего были вынуждены защитить лицо хирургической маской и очками на случай возможных брызг: азот так холоден, что обжигает, как пламя.

– Кому принадлежат клетки?

– Предусмотрительным пациентам, которым мы сможем в нужный момент спасти жизнь.

Они шли вдоль блестящих стен. Странным образом это средоточие вечной жизни напоминало морг.

– Придет день, когда фрагмент пуповины будет систематически сохраняться из терапевтических соображений. – Врач положил затянутую в перчатку руку на хромированную дверцу. – В распоряжении каждого человеческого существа будет запас клеток, что позволит обновить его кровь, костную ткань, всю человеческую машинерию.

Эрван подумал о первом дне Великого поста, дне воздержания, когда священник чертит крест на лбу верующего и произносит слова из Книги Бытия: «Прах ты и в прах обратишься». Минули те времена: человек отныне был не прахом, а бессмертными клетками.

– Расскажите мне о Ди Греко, Лартиге, Редлихе, Ирисуанге.

Шлиме не заставил лишний раз себя просить:

– Они явились ко мне и предложили безумный план, на который я тут же согласился.

– Почему?

– Во-первых, из-за денег. А еще ради эксперимента. Их идея завораживала: стать кем-то другим благодаря спинномозговой пересадке.

– Вы знали, откуда взялись клетки? Кого они выбрали в качестве оригинала?

– Нет. Мне это было не важно.

Человек воспроизвел убийцу в четырех экземплярах и говорил об этом как о банальной программе исследований.

– Вы осознаете, что я мог бы обвинить вас в незаконной медицинской практике?

Хирург стянул маску с лица и от души рассмеялся. Из его рта вырвался клуб пара.

– Вы неподражаемы. Не можете вы меня ни в чем обвинить и прекрасно это знаете. И уж тем более не здесь, где ваши полномочия равны нулю.

– Я передам дело швейцарским коллегам.

– А кто докажет обвинения? Вы? Я могу представить любой документ, подтверждающий, что эти люди страдали лейкемией. Облучение полностью разрушило их старые клетки, а пересадка заново восстановила организмы. – Он воздел маленькие ручки в перчатках. – Не пойман – не вор!

Эрван начинал постукивать зубами в этом «клеткохранилище».

– Не могу поверить, что вы согласились на их план.

– Они грозились впрыснуть себе какую-нибудь болезнь крови, чтобы заставить меня лечить их.

– И вы поверили в их шантаж?

– Нет, но это доказывало их решимость. Уж лучше положить деньги в карман и провести эксперимент.

– Вы знали, что клетки изъяты из мертвого тела?

– Я не интересовался деталями.

– Я уверен, что ваши «добровольцы» убили как минимум пять человек, вообразив, что превратились в того убийцу, генетическое наследие которого вы им впрыснули.

Шлиме приподнял брови и тут же вернулся к своему обычному выражению веселой акулы. Не густо в качестве эпитафии пяти жертвам. Бесполезно обсуждать с ним проблемы морали и ответственности: вид у него был такой же холодный, как у его шкафов, и такой же безумный, как у его реинкарнированных пациентов.

– Назовите мне даты, имена и обстоятельства.

– Почему я должен вам отвечать?

Эрван тоже снял маску:

– Что бы вы ни думали, я уже завтра могу прислать сюда тьму швейцарских полицейских. Не надо недооценивать мои возможности причинить вам неприятности.

Маленькие облачка пара по-прежнему вылетали изо рта Шлиме и, казалось, розовели вокруг него.

– Идемте, – сказал он наконец, – мы здесь заледенеем.

Они оставили свои бумажные костюмы в шлюзовой камере и двинулись по новым коридорам. Громила исчез. Они оказались в маленьком кабинете, забитом книгами и папками, – подобием кабинета Ласея в Шарко.

– Итак, вы встретили этих преступников до того, как были доставлены образцы?

Шлиме налил себе зеленого чая, – очевидно, он держал полный термос у себя в столе.

– Будем называть их «пациентами», если не возражаете. Все было организовано заранее, разумеется. С медициной не импровизируют.

– Клетки должны были доставить в определенный день?

– Мы с самого начала договаривались на конец 2009-го. Как только клетки прибыли, мы их заморозили и параллельно начали процедуры по облучению моих… добровольцев. Далее последовал этап дедифференциации и помещения в питательную культуру.

Итак, смерть Фарабо была запрограммирована. Хосе Фернандес не только провел операцию на трупе, сначала он задушил его ночью, заставив поверить в инсульт или сердечный приступ. Фанатики заказали смерть своего кумира, чтобы успешнее реинкарнироваться в его шкуру.

– Когда произошла пересадка?

– В октябре 2010-го.

– Курс облучения длился довольно долго?

– Это очень тяжелый протокол. Нужно полностью разрушить костный мозг.

– Все четверо прошли этот курс одновременно?

Шлиме кивнул. Он держал свою керамическую чашку двумя руками – вычурные манеры очередного Безумного Доктора чудовищно действовали Эрвану на нервы.

– К концу их нужно было госпитализировать, так?

– Да, последняя фаза особенно сложная: пациент очень слаб, в состоянии неустойчивого выживания. И тогда ему начинают впрыскивать новые клетки. Мало-помалу тело начинает регенерировать.

Эрван представил себе этих окруженных швейцарскими елочками людей, которые медленно превращались в Человека-гвоздя. Кто за это платил? Наверняка Лартиг и Ирисуанга, набобы клана.

– По моим сведениям, у Ди Греко поменялась группа крови.

– У остальных тоже. Костный мозг производит кровяные тельца и тромбоциты.

– ДНК у них тоже поменялась?

– Одно связано с другим. Теперь у них ДНК донора.

– Эти люди были совместимы с пересаженными клетками?

– Нет. В этом вся проблема. Я их предупредил: так донора не выбирают. Мне пришлось прописать им большие дозы циклоспорина, что сделало их очень уязвимыми. Именно поэтому Лартиг и Редлих заболели инфекционным артритом.

Значит, Эрван правильно догадался. Что до Шлиме, тому признать это оказалось нелегко: прошедшие такую трансплантацию были его шедевром, и вдруг у них обнаружились дефекты.

– Какова вероятная продолжительность их жизни?

– Я не оптимист. Пока что они выживают между двумя угрозами: с одной стороны, риск отторжения трансплантатов, с другой – болезни, которые они могут подхватить.

Эрван вспомнил обыск в мусорных баках Лартига:

– У них не нашли ни рецептов, ни медикаментов.

– Я сам всем занимаюсь. Так сказать, сервисное обслуживание.

– Они приезжают сюда?

– Как получится.

– Когда вы видели их в последний раз?

– Месяц назад. Они приехали только втроем. Ди Греко не было.

Долговязый Больной, загнанный в угол на авианосце, терзаемый болезнью и своими жестокими играми.

– В каком они были состоянии?

– Очень взволнованы. Лартиг и Редлих воспринимали признаки отторжения как… недовольство со стороны их идола. Они твердили, что перейдут на высший уровень, что все встанет на свои места, что слияние должно произойти… Я ничего не понял.

Ну, куда тебе. В своем безумии они должны были увериться, что необходимо совершить жертвоприношение – сделать фетиши, – чтобы великий симбиоз мог завершиться. Или же, наоборот, несмотря на провал с трансплантацией, они чувствовали, что отныне в них обитает дух убийцы, клетки, в которых растворена частица его губительной души.

Эрван встал и глянул на невысокого человечка в толстом свитере. Он затруднялся определить свое отношение к этому ученику чародея. То ли выбить ему зубы, то ли задержать, то ли просто поблагодарить за откровенность?

В конце концов он выбрал более цивилизованный способ завершить встречу:

– Спасибо, доктор.

– Значит, никаких арестов? Никаких допросов в отделении?

– Это решать полицейским вашей страны.

– Как вы говорите во Франции, «каждому свое дерьмо»?

– Именно.

* * *

Эрван прошел через вестибюль, не встретив ни единой живой души, – санитарки и той уже не было. Снаружи, с трудом продвигаясь к машине и выставив плечо вперед, чтобы уберечься от ледяных порывов ветра, он решил, что похож на пловца, на боку плывущего через ночь.

Прежде чем включить зажигание, он проверил сообщения. Крипо, десять минут назад. Он перезвонил.

– Кое-что случилось, – сообщил запыхавшийся Крипо. – Два жандарма убиты около восемнадцати часов на национальной трассе сто шестьдесят пять, в нескольких километрах от Бреста.

– Что?!

– Рутинная проверка. Два человека в минивэне. Водитель выстрелил шесть раз, и они сбежали. Имеются номера: машина принадлежит Иво Лартигу. По показаниям свидетелей, за рулем был Редлих: он и стрелял. Лартиг был пассажиром.

– И мы узнаём об этом только сейчас?

– Обычная неразбериха. Жандармы сперва начали местное прочесывание и…

– Их нашли?

– Ну да. Номера позволили выйти на адрес в Финистере: хибара, принадлежащая Лартигу, недалеко от Локирека.

Местечко располагалось всего в нескольких километрах от Кэрверека и еще ближе к Институту Шарко. Как они могли такое пропустить? Так или иначе, но Висса Савири был убит именно там. Кстати, не исключено, что Лартиг приобрел этот дом именно из-за соседства с психбольницей. Скульптор желал быть как можно ближе к своему ментору.

– Туда послали жандармов, – продолжал Крипо, – но их встретили выстрелами из штурмовой винтовки. Похоже на старый добрый Форт Шаброль.[133] Там еще засекли принадлежащий посольству Нигерии автомобиль с дипломатическими номерами. Ирисуанга наверняка с ними.

Двое калек и рогатый колосс. Трое психов с трансплантатами, одержимых духом серийного убийцы. Три загнанные в угол крысы, которым нечего терять.

– Верни там?

– Со всей своей шоблой. Ждут прибытия спецназа.

Эрван поверить не мог, что дело закончится так. Прощальный букет, каждый шип на котором – очередной убитый или раненый.

– Кто их вызвал?

– Приказ сверху. Из Парижа.

– Кто руководит операцией?

Крипо кашлянул:

– Твой отец.

Старик в очередной раз у руля. Но как могло получиться, что он уже в курсе?

Крипо догадался, о чем он думает:

– Просто телекс из штаба. И он тут же взял все в свои руки. Не знаю деталей, но, похоже, сам министр Вальс вручил ему бразды правления.

Вот почему с вечера отец ему больше не звонил. Он предпочел рулить один, без помощи и содействия собственного сына.

– Он с кем-нибудь из вас связался? – спросил Эрван в приступе озарения.

– Да, со мной. Только что.

– И что сказал?

– Что не желает видеть наши морды на месте происшествия.

– И все?

Крипо опять заколебался:

– Он потребовал подробный отчет о расследовании.

– И ты дал?

– Ну… да. Я ему все объяснил. Историю с пересадкой, про Хосе Фернандеса и клинику «La Vallée». Короче, все…

Эрван покачал головой. Такой финал подчинялся глубинной логике: Человек-гвоздь воскрес в теле трех безумцев, и вновь, через сорок лет после первого сражения, Морван берется за дело.

– Я могу быть в Шамони через час. Пошли за мной вертолет к жандармерии.

127

Занимался рассвет, а Морван, с помповым ружьем Ithaca в руке, в едва сходящемся на животе бронежилете, мысленно твердил, что давно вышел из возраста подобной хрени. И в то же время он не мог позволить себе руководить операцией на расстоянии, из штабного автомобиля.

Последние часы ночи он провел в какой-то дыре бок о бок с самыми отчаянными жандармами, пытаясь переварить собранную информацию и втайне восхищаясь ее безумием и дерзостью: четыре человека – один из которых бедняга Ди Греко, – доведенные до фанатизма образом Тьерри Фарабо, решили перевоплотиться в этот дух Зла; воплотив свое безумие в действие, они разрушили собственный костный мозг, а потом пересадили себе спинномозговые клетки кумира. Кто еще на такое способен?

А теперь трое выживших заперлись в бывшем жилище какого-то корсара – домике с синими ставнями, который как две капли похож на тот, что сам Морван купил в конце восьмидесятых годов на острове Бреа. Ирония вездесуща.

Настоящим везением, если можно так выразиться, оказалось то, что телекс из Генштаба в середине дня предупредил его о гибели двух жандармов. Это означало, что Эрван будет не в курсе еще много часов и он сам сможет проконтролировать ход боевых действий. Кстати, когда происшествие окончательно переросло в катастрофу – осажденный дом, перестрелка, пресса на хвосте, – министр официально поручил ему руководить операцией. В полночь Морван вылетел из аэропорта Ле Бурже и два с половиной часа трясся в вертолете «Дофин», не прекращая переговариваться по рации с государственным прокурором в Ренне и префектом в Кемпере. Ударные силы в лице жандармской группы вмешательства двигались у него в кильватере к Финистеру.

Местные жандармы не стали дожидаться его прибытия, чтобы приступить к действиям. Соседние дома (район был исключительно туристическим) уже эвакуировали, безопасность обеспечили по периметру на километр вокруг, дороги перекрыли. Бретонские блюстители порядка заодно проверили, нет ли на территории у дома ловушек, – никто не мог оценить реальную степень опасности, которую представляли убийцы, – и вырыли траншеи, чтобы поместить туда людей и оборудование. Открытая местность, на которой стоял дом, не могла предложить ни одной складки рельефа, ни дерева или скалы, за которыми можно было бы укрыться. Сейчас, к семи утра, все более-менее окопались. Две группы департаментских жандармов и одна передвижная бригада расположились по двум дугам окружности, чтобы полностью перекрыть зону и пресечь любую попытку к бегству.

Морвану было что почитать. Среди документов, которые ему доставили, имелся список оружия, находящегося в распоряжении Редлиха. Этнолог и скульптор наверняка перевозили этот арсенал, когда их остановили жандармы. Хромой запаниковал и начал палить без разбора. Никаких сомнений в их психологическом профиле: фанатики смерти, террористы во имя террора.

День занимался, бледный, как мел. Утро обещало быть прекрасным. Морван высунул голову и посмотрел на безмолвный дом в двухстах метрах. Никакого движения, ставни захлопнуты, двери закрыты. Он видел, как вокруг него поднимаются головы жандармов, в большинстве своем в уставных пилотках с вышитой спереди взрывающейся гранатой. Он догадывался, какая ярость владеет сейчас этими парнями, неожиданно оказавшимися на передовой. Никто не хотел поймать пулю из-за убийств, совершенных в Париже преступниками, по которым плачет психушка. Каждый ждал прибытия спецназовцев – те, по крайней мере, привычны к такого рода противостояниям и жить не могут без адреналина.

Морван снова сел и оглядел своих соседей по траншее. Он согласился взять с собой полицейского из Центрального бюро противодействия насилию над личностью, специалиста по проблемам сект. Уступка министру, который настаивал, чтобы эксперт был рядом. Пускай.

Еще троих участников боевых действий Морван знал хотя бы заочно. Подполковник Верни, руководивший расследованием в «Кэрвереке» на стороне Эрвана. Двое других – кстати, непонятно, что они здесь забыли, – были военными: Симон Ле Ган, капитан-инструктор при штабе в «Кэрвереке-76», и Люк Аршамбо, лейтенант воздушной жандармерии, ответственный за военную безопасность базы. Они тоже сотрудничали с Эрваном во время расследования – и эта последняя схватка была результатом их работы. Они были единственными, у кого не дрожали поджилки, и вглядывались в цель с решимостью в глазах. Дело Ди Греко оставило их с чувством неудовлетворенности, и теперь они жаждали реванша.

7:20. Куда подевались пресловутые спецназовцы? Морван по рации отслеживал их продвижение от самого Парижа. Они остановились в Бресте, чтобы разработать план атаки. Штабная карта района, найденный в кадастровых записях план дома, психологический профиль подозреваемых, объединяющие всю информацию компьютерные данные и т. д. Морван сделал то же самое, но в своей норе. Хотя не был уверен, что пришел к тем же заключениям. Парни из группы вмешательства предпочитали переговоры. Потерянное время. С тех пор как они забаррикадировались в доме, трое безумцев не выходили на связь ни с кем. У них не было заложников, и они, без сомнения, хотели погибнуть с оружием в руках.

Форт Шаброль тоже был самоубийством «by cop».[134]

Морван пребывал в хорошем настроении. Он потерял состояние – Лоик подтвердил это ночью, – возможно, поймает пулю, выпущенную реинкарнацией его худшего врага, но он чувствовал себя легким и сильным, с ружьем в руках и с пистолетом на боку. Заговорщики были известны: ни тени Божественной мести. Дело рук людей, которых он тайно собирался уничтожить в неразберихе боя. Тогда он сможет вновь взяться за дело и с толком потратить те годы, что ему еще остались.

Он вдруг понял, что тихонько напевает:

– Прибыл на Уэссан – угодил в капкан, а коль на Молен – попал в плен, а ежли на Сен – сгинул совсем…[135]

– Они здесь.

Верни сосредоточился на своих наушниках. Морван поднял голову и заметил вдали, на равнине, сверкающей от росы, изогнутую линию бойцов, которые продвигались в идеальном согласии, ловкие, как танцоры. Армированные пуленепробиваемые жилеты, каски с бронированным забралом, «глок» на поясе и штурмовое ружье в руках – со своего места он не мог различить модель: то ли «фамас», то ли «зиг-зауэр», то ли «хеклер и кох».

– Кто руководит операцией?

– Его называют «номер первый». Во время операций они никогда не сообщают своих имен.

Вот и началась всякая хрень.

– Передайте, чтобы шли сюда.

128

Несмотря на закрывающий лицо шерстяной шлем, Морван сразу узнал Филиппа Галуа. Он встречал его на параде опербригад в Версале и сразу вспомнил мужиковатого бывшего чемпиона по стрельбе и ярого поклонника Саркози. Громоздкий в своем бронежилете, с наушниками на голове и оружием в руке, полковник обладал неоспоримым козырем: спокойствием.

Представились. Странная смесь взаимного уважения и презрения.

– Ну и как, на ваш взгляд? – из вежливости спросил Морван.

– Паршиво. Ни одной возвышенности, чтобы разместить стрелков. И никакой возможности приблизиться под прикрытием.

– Я говорил не о пейзаже: как вы мыслите действовать?

– Сначала нужно провести переговоры.

– Согласен, – солгал Морван.

– Наши эксперты-психологи…

– Забудьте про экспертов. Я знаю этих мерзавцев. Во всяком случае, я знал убийцу, чей пример их вдохновляет. Они считают, что находятся под защитой магических сил. С ними надо разговаривать на языке, который…

– Наш переговорщик сейчас будет.

– Переговорщик – это я.

– Вы что, смеетесь? Вы здесь в качестве эмиссара министра внутренних дел. К действиям в полевых условиях вы не имеете отношения.

– Я знаком с делом. Я знаю их психологию. Я…

Галуа взглянул на часы:

– Ждем нашего человека.

Шлем придавал ему еще более тупой вид. У Морвана сложилось ощущение, что он ведет переговоры с Фантомасом в траншеях Вердена. Класс.

– Согласно полученному мной докладу, – продолжил тот, – за последние часы не было замечено никакого движения и шума. Может, они уже сами застрелились.

– Не для того они все это затевали, чтобы так закончить.

– Тогда чего они хотят?

– Дайте мне вступить с ними в контакт.

– Исключено. Нам платят не за то, чтобы мы подставляли под пули гражданских.

– Я пойду, – сказал Верни. – Я руковожу следовательской группой в данном деле. Мне они скорее поверят. А вы будете прикрывать.

Галуа какое-то мгновение смотрел на него, Морван тоже прикинул: этот решительный коротышка слов на ветер не бросает. Те психи подстрелят его как кролика. Будет приказ на штурм. А он сможет сделать то, что должен.

Но жизнь жандарма – слишком высокая цена.

– Если он выйдет один и безоружный, – спросил он у полковника, – как вы сумеете его прикрыть?

– Задняя часть дома примыкает к скале. С тыла к ним не подобраться. Можно только окружить со всех сторон. Дальше, чтобы их нейтрализовать, используем дымовые шашки, слезоточивый газ и шумовые гранаты.

Новомодная штучка: звук. Теперь гранаты не только взрывались и выбрасывали газ, но еще и создавали при детонации шум более чем в сто восемьдесят децибел – достаточно, чтобы парализовать противника.

Галуа бросил взгляд на дом. Разгорающийся день только яснее выявлял все сложности, связанные с целью, стоящей на открытом месте.

– Еще и с оградой проблема.

Вокруг дома шла стена высотой около метра. Как только Верни ступит внутрь, он исчезнет из поля зрения. И защитить его будет невозможно.

– Вы твердо решились? – настаивал руководитель группы.

Подполковник отложил свое оружие и привстал на колени, готовясь вылезти из окопчика:

– Я оставлю жилет под курткой.

– Я предупрежу своих парней. Дам вам отмашку по рации.

Не дожидаясь ответа, Галуа выбрался на поверхность и помчался к следующей норе.

– Можно найти другой выход, – еще раз попробовал Морван, пока Верни застегивал свой анорак.

– Нет, и вы это знаете не хуже моего.

Морван повернулся к Ле Гану и Аршамбо. Лица напряжены, желваки играют. Позади них на равнине все прибывало бойцов, сыпавшихся на землю, как черный дождь.

Верни сделал жест, который задумывался как успокаивающий:

– При малейшем признаке враждебности тут же пригнусь.

Он склонился, прислушиваясь к наушнику: операция начиналась. Потом встал во весь рост и вылез. В ту же секунду две тени выскользнули из соседней норы и растворились в траве. Морван решил настроить свои наушники и услышал распоряжения номера первого: с этого момента все, что продвигалось к дому с синими ставнями, подчинялось его приказам.

Верни подошел метров на сто к зданию, когда первый выстрел заставил его броситься на землю. Вторая пуля просвистела в воздухе, как хрустальная стрела. И сразу очередь. У этих сволочей были ручные пулеметы.

Морван хотел вылезти из окопа, чтобы подобрать офицера, но туда уже устремились парни из группы вмешательства. Он молил Бога, чтобы те, одержимые, не использовали способные пробить кевлар пули с карбидом вольфрама.

Наклонив голову, жандармы тащили Верни за лямки жилета. Со своего поста Морван видел, что он еще в сознании. Никаких следов крови. Они целились в защищенную грудь. Знак доброй воли?

Команда спасателей кубарем скатилась в окоп: Верни задыхался. С него содрали лямки на липучках. Морван плохо разглядел: жандарма задело, из горла сочилась кровь. Он осмотрел рану. Скорее всего, пуля только скользнула по шее с левой стороны. Еще несколько миллиметров, и попала бы в артерию: тогда Верни был бы уже мертв. Война объявлена.

Как подтверждение, прозвучал голос Галуа:

– Начинаем приступ.

Его голос свистел в наушниках, как турбина.

– Лучше медика сюда пришлите! – проворчал Морван, пока Ле Ган оказывал Верни первую помощь.

Жандармы полягут как мухи. Трупы, разборки, недели критики в прессе. Дерьмо по полной выкладке.

Он выпрямился и увидел Галуа – по крайней мере, показалось, что это он, – который махал рукой. Тени повсюду пришли в движение. Человек двадцать продвигались парами – первый нес пластиковый щит, второй держал штурмовое ружье.

Морван больше ничего не слышал. Все перешли на язык знаков. Когда-то он выучил эти коды, но с тех пор все забыл. Он был обречен следить за операцией как простой зритель.

Новые выстрелы. Короткий стоп-кадр. Потом все вновь приходит в движение, жандармы стреляют в ответ. Треск очередей. Разлетаются в стороны осколки и комья: земля со стороны коммандос, гранит, дерево и глина со стороны дома.

Морван рискнул глянуть еще раз: Верни эвакуировали. Пальба шла со всех сторон. Аршамбо и Ле Ган стреляли с уверенностью тренированных военных. Специалист по сектам застыл в глубине траншеи, обеими руками сжимая свою девятимиллиметровую пушку. Морван сам немного растерялся. Его последняя боевая операция имела место где-то в восьмидесятых. Мать-перемать, что он вообще здесь делает?

Нет. Труп еще дергается, мой генерал. Он выпрямился, сорвал наушники, дослал пулю в помповое ружье и стал стрелять. В долю секунды он почувствовал, что включился в бой. Он убьет или будет убит, но сомнений в сиюминутной сплоченности больше нет.

Перестрелка не прекращалась. Пронзительные звуки полосовали небо. Запах пороха забивал ноздри. Он перезарядил. Приготовился к новому залпу, но заметил, что атакующие добрались до стены. Две пары с двух сторон встали на одно колено, приложив ружье к щеке. Осталось самое сложное: подступиться к дому.

Из приотворенных ставней время от времени вырывались вспышки, но увидеть стрелков было невозможно. Трудно поверить, что они имели дело с калекой в инвалидном кресле, хромым и мутантом с рогами.

Коммандос проникли в огород: парами, одни направо, другие налево. Секунду спустя из-за стены поднялись клубы дыма. Гранаты со слезоточивым газом отгонят безумцев, позволив подрывникам прикрепить пластид к наличникам и дверным рамам.

Внезапно все перекрыл взрыв. Поднялось гигантское пламя. Ограждающая стена разлетелась градом щебня и пыли. Сначала Морван подумал, что кто-то из парней допустил оплошность и пластид взорвался у него в руках. Но взрыв был слишком сильным. Обломки черного камня, куски стекла падали на землю, смешанные с человеческой плотью и обрывками кевлара.

– Мать твою! – взревел Аршамбо, вскакивая на ноги.

Мгновение спустя пуля снесла ему лицо. Он рухнул на дно окопа. Его челюсть превратилась в черную булькающую дыру. Морван бросил ружье и обеими руками зажал рану. Его пальцы стали багровыми. Закатившиеся глаза жандарма – белыми. Все было кончено.

Он вытянул ладони, на которых была кровь, остатки зубов и слизистой, и посмотрел на них. Медленно повернулся к остальным: Ле Ган бросился на тело, бормоча молитвы. Парижского полицейского рвало.

Но главное, Эрван, его собственный сын, возник в дыму и пепле сожженной травы. Стоя на краю укрытия, он держал двумя руками пистолет, готовый спрыгнуть вниз, когда его остановил вид изуродованного Аршамбо. Он застыл неподвижно, выставленный на виду, как обелиск на площади Согласия.

– Пригнись! – взвыл Морван, хватая его за полу куртки.

Эрван упал в яму, не отводя взгляда от трупа Аршамбо. Казалось, он в шоке. Морван надавил ему на голову: пули по-прежнему свистели вокруг.

Он бросил взгляд в сторону дома: стена исчезла, огород горел, пламя подбиралось к плющу и гортензиям. Человек ползал в дыму, держась за бедро, которое заканчивалось культей. Морван осознал, что Эрвана рядом нет.

Старик схватил помповое ружье, собрал обоймы и распихал по карманам. Секунду спустя он мчался следом за сыном, который бежал к дому.

129

Воздух превратился в месиво пыли и дыма. Пули жужжали повсюду, словно ткали невидимую сеть над их головами. Эрван перебирался через обломки стены, когда Морван ухватил его за плечо.

– Что ты творишь? – заорал сын, оборачиваясь.

Засунув ружье под мышку и придерживая его левой рукой, Морван достал свою «беретту» и выстрелил ему в бедро на уровне паха – достаточно, чтобы вывести парня из игры на время штурма. Эрван схватился обеими руками за рану и рухнул на осколки камня.

Гаэль.

Лоик.

Мила.

Лоренцо.

Нельзя их бросать без мужчины в доме.

Морван сунул пистолет за ремень сзади и, не оборачиваясь, пошел дальше, на ходу перезаряжая ружье. Развороченная входная дверь напоминала ощетинившуюся клыками морду. Он прошел в нее с единственной мыслью: никакой пощады.

Войдя, он обнаружил чисто сельскую обстановку: терракотовая плитка, балки, мебель из навощенного дерева – все разгромлено и засыпано штукатуркой. У него было меньше двух минут, чтобы убить всех или умереть. Инстинкт заставил его повернуть голову направо: в углу комнаты стоял черный дьявол с переносным зенитно-ракетным комплексом «Стингер-FIM-92» на плече. Бросившись на землю, Морван открыл огонь. Ружье могло работать в режиме быстрой стрельбы – если держать палец на гашетке, то стреляешь очередями…

Когда он коснулся пола, магазин был уже пуст. В ту же секунду снаряд, пущенный негром, попал в стену позади него. Взрыв света и камней. Морван вскочил: пламя лизало его спину. Бросил ружье и достал девятимиллиметровый. Ничего не видно. Он замахал левой рукой, разгоняя дым, и двинулся вперед. У нигерийца больше не было головы, из живота вываливались внутренности, уже припудренные пылью.

Он взвел курок.

– Вы где, говнюки? – заорал он, перемещаясь в соседнюю комнату. – Покажитесь!

Он выстрелил в воздух, чтобы придать веса своим словам, и чуть не принял на голову кусок потолка, который рухнул в ответ. Одним ухом он больше ничего не слышал, но это не меняло его решимости продолжить монолог:

– ВЫ ГДЕ, черт возьми?

Он спотыкался в общем хаосе, обеими руками сжимая ствол, когда за спиной раздался выстрел. Он повернулся, выцеливая: никого. Опустил глаза. Выстрел сделало его ружье. Патрон, оставшийся в патроннике, и огонь вокруг спровоцировали выстрел. Убитый собственным ружьем – что за прекрасная смерть.

В ту же секунду белесая пелена расступилась справа, и из нее показался Редлих, наставивший на него дуло сорок пятого калибра, которое казалось огромным, как раструб огнемета. Поза и уверенность руки выдавали опытного стрелка.

Морван нажал на спуск, даже не подумав упасть, – его рефлексы сейчас срабатывали, как пули: в порядке очереди, пожалуйста. Сила отдачи заставила его вновь отступить за порог, но он продолжал стрелять, хотя ничего не видел. Когда дым рассеялся, Редлих лежал далеко, очень далеко, покрытый щебнем и кровью.

Второй с плеч долой. Эти колдуны, оказывается, не так уж сильны.

Вокруг Морвана образовалось кольцо огня. Он переступил через него и отправился инспектировать кухню. Никого. Третий где-то наверху. Морван бросился по лестнице, ощупал карманы куртки, нашел новую обойму. Оружие было горячим, как вышедший из печи кирпич. Он сам задыхался в бронежилете.

Коридор над гостиной. Огонь ревел внизу, но на данный момент сам он был вне досягаемости. Vamos.

Первая комната: никого.

Вторая комната: никого.

Третья комната: ванная, неожиданно прохладная.

Он обошел весь этаж: где Лартиг? Он представил себе калеку, вцепившегося в штурмовое ружье или в какое-то другое боевое оружие. Убить его, даже если единственным выходом станет броситься вместе с ним и его каталкой в бушующее пекло.

Сорок лет назад он пощадил Человека-гвоздя: результат налицо.

Он вернулся обратно. Из глаз текли слезы. Лицо превратилось в маску из раскаленной пыли. Он потер веки и замер: Лартиг был перед ним, в конце коридора, съежившийся в своем кресле. Его руки, как когти, вцепились в ружье «ремингтон». На глаз: три или четыре выстрела, а потом перезарядка вручную. Если предположить, что он умеет им пользоваться, при перезарядке у него останется время на один или два выстрела до того, как Морван окажется рядом.

Он двинулся вперед. Или ружье заряжено патронами с картечью и Лартигу удастся в него попасть, но тогда всего лишь несколькими дробинами. Или оно заряжено пулевыми патронами, с какими ходят на кабана, и шансы попасть в цель скатываются к минимуму, зато если Лартиг попадет в голову, Морван останется без нее.

Лартиг открыл огонь, и Морвана отбросило назад. Стена слева от него искрошилась десятком дырочек. Дробь. Он кинулся на калеку, который, забившись в угол, перезарядил и снова выстрелил. Снова мимо. Скульптор ухмылялся и плакал одновременно и, казалось, усыхал на глазах. Он передернул затвор и снова нажал на курок: Старик был всего в трех метрах.

Струя металла ударила его в левое плечо, но он не упал. Изготовился стрелять, когда его озарило. Он отбросил оружие, кинулся на Лартига, ухватил кресло за оба подлокотника и притянул к себе, чтобы калека оказался на нужной оси. А затем ударом ноги толкнул его на объятую пламенем лестницу. Ремейк знаменитой сцены из «Поцелуя смерти», когда Ричард Уидмарк сталкивает старушку-калеку с лестницы, только с добавлением пылающего пекла. Лартиг завопил, но Морван слышал только вой поглощающего его пламени.

Неожиданно ему захотелось захохотать. Но вместо этого он рухнул вниз вместе с остатками разверзшегося у него под ногами пола.

Морван приземлился в уже выжженном пространстве, скорее в пепле, чем в печи, и сквозь жар ощутил дуновение свежести. Он стоял на коленях, почти целый, и смог подняться на ноги, чтобы оказаться перед рухнувшей стеной, которая распахивала перед ним широкую и чистую улыбку утренней синевы. Сам не зная как, он очутился снаружи и теперь катился вниз по скалистому склону. Серая трава, зеленые скалы, сиреневые камни…

Он остановился в последний момент, над самой пропастью.

Подумал о сыне, которому должны уже оказывать помощь. Подумал о Гаэль, в безопасности в Шату, под приглядом вооруженных полицейских. О Лоике, который сейчас спал, продав за бесценок семейное состояние. Подумал о своих внуках, Миле и Лоренцо, рядом с их матерью, Ледяной Девой, которая изливала на них всю теплоту, на какую была способна.

И только тогда осознал, что горит, вернее, горит его бронежилет, обжигая ему бока и плечи. Он сунул руку в язычки пламени и умудрился отстегнуть липучки нагрудника. Швырнул его в пустоту, вспомнив, что инструкция утверждала, будто кевлар огнеупорен. Черта с два!

Морван захохотал: решительно, рассчитывать можно только на себя.

III. Другой

130

Насколько Гаэль поняла, во время перестрелки, о которой с утра трубила вся пресса, Эрван был ранен и неизвестно, кто именно стрелял. Его перевезли на вертолете в Париж, в госпиталь «Сальпетриер». И все для того, чтобы констатировать, что рана неопасна. Пуля только задела левый бок, над подвздошной костью.

Ее отец, истинный герой всей операции, тоже неплохо выпутался. Он воспользовался вертолетом скорой помощи, чтобы сбежать по-английски, оставив прокурора Республики и регионального префекта объясняться по поводу штурма с таким печальным итогом, – Гаэль уже не помнила точного числа жертв ни с той, ни с другой стороны, но все безумцы были мертвы.

Самым мучительным было видеть клан снова собравшимся воедино в больничной палате, точно так же как два дня назад, только теперь в роли требующего заботы пациента выступал Эрван. Ей позволили – спасибо, папа, – уйти из клиники, чтобы навестить брата и обнаружить здесь всех в полном сборе: верны себе и достойны песни Жака Бреля. Морван, с левой рукой на перевязи и в лубке, говорил по телефону. Лоик, насупившись в кресле, читал свои сообщения. Ее мать, еще более ненормальная, чем всегда, устроилась рядом с кроватью и что-то нашептывала раненому, который, как калиф, возвышался на своем ложе.

Гаэль наклонилась к брату и поцеловала в щеку:

– Как себя чувствуешь?

– Как после матча.

– На трибуне, ты хочешь сказать?

Она прочла, что он был ранен до штурма, который отец осуществил в одиночку.

– Очень смешно.

Хоть Гаэль и отказалась от своих планов отцеубийства, самоубийства и прочих штучек, превратиться сразу же в примерную сестренку она не могла. Но сжала ему руку, извиняясь за неуместную шутку.

– Мои парни с тобой? – спросил отец вместо «здравствуй».

– Они внизу. Решили покурить. Но ведь опасности больше нет, верно?

Морван мрачно на нее глянул и продолжил разговор по телефону.

– Ты прав, – сказал он своему собеседнику. – Я и рта не раскрою.

Напряженный, он, казалось, барахтался в непролазной трясине, хотя Гаэль склонна была предположить, что его завалят поздравлениями. Наверно, ситуация сложнее, чем она думала. Как бы то ни было, в очередной раз великий Морван доказал, что он герой, способный и на самое большое великодушие, и на худшие методы.

Отец – поборник справедливости, брат ранен. Честь клана осталась незапятнанной.

Присев на край постели, она решилась задать дурацкий вопрос:

– Значит, полный порядок, все закончилось?

– Они мертвы, если ты об этом.

– Сколько их было?

Эрван вкратце изложил ей историю, где фигурировали четыре обожателя Человека-гвоздя (в прессе упоминались только трое, лот по имени Ди Греко был изъят), трансплантация клеток, черная магия, ритуальные убийства, месть… Довольно трудно разобраться, но ее старший брат был в полной форме и снова готов к бою. В двадцать девять лет она только-только начинала осознавать, что все больше в нем нуждается.

– Значит, все кончилось? – не сдавалась она.

– Не для меня. Мне еще предстоит подтереть дерьмо.

– Выражайся прилично.

– Это означает, что я должен закрыть все отчеты и прочие бумаги.

– Я пошутила.

Эрван улыбнулся с некоторым запозданием, как обычно.

– Не надо его утомлять.

Гаэль повернула голову к матери, и ее хорошее настроение мгновенно улетучилось. Она поцеловала Эрвана и вышла, ни слова не сказав остальным. В коридоре ей снова вспомнилась клиника Сент-Анн. Метания по запертому этажу, бегство через раздаточное окно… Она уже не знала, смеяться над этим или плакать.

Она нажала кнопку лифта – скорее уж грязного грузового подъемника, – и дверцы распахнулись. Санитар подвинул носилки, чтобы освободить ей место. К счастью, на носилках никого не было. Она не вынесла бы зрелища старика в полубессознательном состоянии по дороге в отделение. Но на санитаре была хирургическая маска, и этой детали хватило, чтобы ее охватил страх.

Пока они спускались, ее тревога усилилась. Через несколько секунд она начала задыхаться. Что ж это со мной, черт? Неужели она теперь до конца дней не сможет и ногой ступить в больницу?

На первом этаже она бросилась наружу, свернув к стеклянным дверям, ведущим в сад. Ее телохранитель, чернокожий, откликавшийся на имя Карл, спокойно курил на воздухе, в котором уже начали сгущаться тени.

– Все хорошо? – спросил он, расплываясь в улыбке.

Она кивнула. Казалось, ее сердечную мышцу свела судорога. А в горле узел из связок.

– Дай сигаретку, – задыхаясь, приказала она.

131

Два часа с семьей обеспечили Эрвану чудовищную мигрень – как в ранней молодости, когда он целыми днями не снимал наушники в каморке, пропахшей мочой и «Макдоналдсом». Мать с ее шаманскими снадобьями, отец и его взгляды типа «Ты станешь настоящим мужчиной, сынок», брат, из-за которого все должны смотреть по телевизору документальный фильм о проблемах допинга на «Тур де Франс»…

Только к Гаэль он испытывал теплые чувства. Несмотря на все ее закидоны, несмотря ни на что, она предстала перед ним во всей своей чистоте – и сложности. Как и ее духи, смесь «Шанель» и чего-то другого, насыщенно-древесного, почти пепельного, создающего ощущение, что она только что с премьеры или с похорон. Золотой локон в стране теней.

А потом снова начались испытания: комиссар Фитусси в сопровождении префекта и нескольких политиков, чьи имена он мгновенно забыл, явился его поздравить. Пустословие, комплименты, заверения в продвижении по службе… Его положение даже лучше, чем у отца: в чем можно упрекнуть того, кто был ранен до штурма?

Теперь он остался один и сидел в кровати, по-прежнему в бумажной сорочке, едва прикоснувшись к отвратительному ужину. Телевизор с выключенным звуком без конца прокручивал картинки дома в Локиреке и портреты убитых.

Идеальная обстановка, чтобы обдумать мрачный итог расследования. В очередной раз «Операция прошла успешно. Пациент скончался».

Он не сожалел о трех фанатиках, хотя их смерть лишала его возможности получить кучу ответов. Но постоянно возвращался мыслями к Аршамбо, агонизирующему перед его глазами, и его искореженному лицу. Аршамбо, длинная жердь в очках, с его потусторонним видом, талантами моряка и только ему присущей манерой помогать в расследовании. Человек, спасший ему жизнь в душевой К76. Разумеется, он получит медаль посмертно, похороны с полным набором траурных церемоний и скорое забвение коллег – «Кэрверек» должен вернуться к обычной жизни.

Эрван подумал и о Верни, чья «жизнь находится вне опасности», как объявили в новостях, и Ле Гане, плачущем над останками друга. Боевые воспоминания, которые он не может пережевывать вечно. Он полицейский и должен радоваться, что дело закончено и убийцы нейтрализованы.

В 19:00 Эрван получил по мейлу отчет об операции «Бег-ан-Фри» (по названию мыса, находящегося поблизости), подписанный лично Верни, – парень просто неутомим. К отчету были приложены многочисленные документы, в частности свидетельства о смерти Иво Лартига, Себастьена Редлиха, Жозефа Ирисуанги; вскрытие еще продолжалось. Имелся и список погибших бойцов группы вмешательства: Арно Савек, тридцать два года, Николя Граноде, двадцать девять лет, Филипп Астье, тридцать лет. Еще пять жандармов были ранены, из них двое серьезно. Таких опустошительных операций еще не случалось.

Верни добавил общий обзор ситуации. Продолжались поиски среди обугленных развалин дома. Уже выяснили содержание арсенала: «Кольт-45», «Магнум 357» десятизарядный, штурмовые ружья… не говоря о взрывчатке, детонаторах, гранатах… есть над чем поработать баллистикам.

С процедурной стороны работу разделили между собой различные ветви власти: исследовательская группа жандармерии Бреста, региональная служба уголовной полиции Ренна, полицейские из Центрального бюро противодействия насилию над личностью, специализирующиеся на борьбе с сектами. Прокурор Республики в Кемпере назначил следователя, который установит достоверность фактов на месте. Прокуратура Парижа, со своей стороны, срочно назначит магистрат, призванный изучить серию убийств, в которых подозревались трое «безумцев из Локирека» – таков был заголовок статьи в вечернем выпуске «Монд».

Эрван откинулся назад и закрыл глаза. Это расследование он считал главным делом в своей карьере – каким был африканский Человек-гвоздь для его отца, – но результаты оказались недостаточно ясными, а его роль куда менее яркой. Он вычислил виновных, докопался до произведенных ими мутаций – на данный момент еще никто не знал об этом факте, – но все его свершения блекли перед боевой доблестью Грегуара Морвана, который, в шестьдесят семь лет, в одиночку с оружием в руках уничтожил трех убийц.

Писанина ничто по сравнению с прицельным огнем. Он выглядел чиновником, а отец – героем.

Эрван ни разу и не вспомнил о том, как старый ловкач подстрелил его, чтобы спасти сыну жизнь. Очередное злоупотребление отцовской властью. Морван не умел действовать иначе.

* * *

В дверь постучали.

Он снова открыл глаза и зажег ночник. Одри, Сардинка и Тонфа друг за другом проскользнули в палату. У каждого в руках был большой картонный скоросшиватель.

– Это что?

– Резюме протоколов процесса Тьерри Фарабо, составленные бельгийскими адвокатами, – пояснил Фавини.

– Резюме? – удивился Эрван, прикидывая объем папок.

– Процесс длился много недель. Все было заархивировано в Намюре, только не спрашивай почему. Наш офицер по связям разыскал их вчера. Умудрился извлечь их, погрузил в свою машину и лично доставил в управление сегодня пополудни. Браво, полиция!

Они по очереди выложили скоросшиватели на единственный стул в палате, соорудив опасно наклонившуюся Пизанскую башню.

– Мы решили, что тебе будет что почитать, – улыбнулась Одри.

– Спасибо. А Крипо?

– Подчищает хвосты. Следователя скоро назначат. Так что лучше доделать домашние задания.

Непростая задача: свести воедино имена, даты, места, с одной стороны, и их подозрения – с другой, так ни разу и не заполнив графу «прямые и косвенные доказательства».

– Каждый из нас выбрал по одному подозреваемому, – подтвердила Одри, – и постарается навесить на него убийство, по которому у того нет алиби.

– Я занимаюсь Ди Греко, – сказал Тонфа.

– А я Лартигом, – подхватила Одри, – Нико взялся за Редлиха, Крипо за Ирисуангу.

Нигериец больше всего подходил эльзасцу – с точки зрения неизбежных бюрократических процедур его дело было наиболее сложным: придется лавировать между дипломатической неприкосновенностью и напряженными отношениями с посольством Нигерии. Настоящий вызов Писарю.

Полицейские топтались, не зная, что еще сказать. Ночник, разобранная постель, остывшее пюре и рыба в панировке: в семь вечера палата Эрвана уже призывала к светомаскировке.

– Ладно. Мы пошли, – поставила точку Одри. – Когда ты выйдешь?

– Завтра, надеюсь.

Все переглянулись: никто в это не поверил, но не спорить же с боссом на следующий день после его неудавшейся битвы.

Минуту спустя он вновь остался один; веки как свинцом налились, мысли путались. Он протянул руку и взял одну из папок. Ее вес вызвал у него крик боли. Он разжал пальцы, и скоросшиватель хлопнулся на пол. Поднять его сил не было.

А кстати, так ли уж необходимо ворошить прошлое? Проблемы возникали в настоящем. Слишком много неясностей: как познакомились эти фанатики? Как сумели сорганизоваться? Как объяснить убийства, при которых исполнитель сумел остаться совершенно незамеченным? Как человек в инвалидном кресле или хромой мог совершить такие чудеса? Как Ди Греко, совсем ослабевший, мог убить Виссу Савири? Или они действовали сообща? Где находится комната ужасов, в которой совершалось жертвоприношение? Что случилось с изъятыми органами?

Оставались без ответа и другие вопросы: в чем причина изнасилований, подразумевающих личную, внутреннюю одержимость? Почему Ди Греко покончил с собой, хотя месть только начала свершаться? Кто попытался убить Эрвана в Фосе? К чему, действительно, стремились эти психи? Собирались ли они в перспективе уничтожить весь клан Морванов?

Послеродовая депрессия полицейского, без сомнения. Эрван заранее проникся отвращением к отчетам, которые ему предстоит писать и где все сведется к хронологической раскладке, анализам ДНК, воспоминаниям соседки… не считая того факта, что судебного процесса все равно не будет, поскольку подозреваемые мертвы.

У него мелькнула еще одна мысль. Он схватил мобильник и послал СМС Одри: «Не забудь Маро». Отец спас ему жизнь и по-своему подвел черту под новым делом Человека-гвоздя. Однако Эрван по-прежнему хотел прижать его и заставить вернуть награбленное. После некоторого колебания, ощущая неприятный привкус во рту, он нажал кнопку «отправить».

Эрван уже погасил свет, когда снова раздался стук в дверь. Он еще не успел ответить, а она уже стояла на пороге, спокойная и величественная. Круги под глазами, пот, осунувшееся лицо: весьма подпорченная версия Софии, но все так же высеченная из каррарского мрамора.

– Я уже не верил, – сказал он, улыбаясь.

– Я не хотела встретиться с ужастиками.

– С кем?

– С остальным твоим семейством, мой ангел.

Он улыбнулся и стыдливо натянул одеяло на больничную сорочку.

132

23:00, авеню Матиньон. Лоик спал, но грезил не он, а Морван. О небольшом добротном государственном перевороте в Конго.

О событии, которое приведет в ужас всех держателей акций «Колтано» и позволит ему выкупить собственные по божеской цене. Трейдеры и брокеры перезвонили каждый в свой черед, и Серано первым, чтобы подтвердить, что ожидаемая смена позиций произошла. Акции понижались, и портфель Морвана пустел. Еще ожидали новостей от «Heemecht», но Старик не волновался – Монтефиори бдит.

Итак, у него на руках оказалась куча денег, но по сравнению с потенциалом месторождений или с разумными рыночными ценами эта обвальная продажа напоминала финансовое самоубийство. Сухой остаток того, что было делом его жизни.

Он ни о чем не жалел. Генералы заметят это падение и призовут его, чтобы потребовать объяснений. Он изобразит из себя невинную овечку, свалив все на неустойчивость рынка. Как ни парадоксально, ему будет легче защищаться в такой тревожной ситуации – невозможно заподозрить, что он сам себя разорил.

А пока три банкира, смешавшие все карты, за бесценок сбудут свои акции. Кабонго их скупит. Монтефиори тоже. Он и сам вернет себе что сможет, а курс перейдет в свой нормальный режим. Не более того. Конголезцы забудут про это дело, и Морван сможет продолжить ускоренную эксплуатацию новых месторождений, удвоив количество милиции и регулярных частей на территории вокруг них. Снова набьет себе карманы и выложит их содержимое в своем завещании. В его возрасте пашут только на то, что будет после тебя.

Он встал (лубок с перевязью был уже снят) и мягко взъерошил волосы Лоика, который похрапывал в кресле за рабочим столом. Весь день они работали над продажами в помещении «Firefly Capital», как зеленщики, пытающиеся впарить подгнивший салат, и, несмотря на финансовый крах, он был счастлив разделить эти несколько часов с сыном. К ним вернулось подобие общности, как во времена парусников и регат.

Морван подошел к окну и посмотрел на уличное движение, выписывающее в ночи узор из медных нитей и рубинов. Ему регулярно приходилось прерываться, чтобы ответить на вопросы начальства по поводу событий в Локиреке. За свой приступ героизма он получил столько же лавров, сколько и нареканий. Как обычно.

Всю жизнь он был вынужден оправдываться за свои действия или объяснять свои решения компании бездарностей, вечно сидящих на скамье для запасных. Он только что хладнокровно убил трех человек – убийц, да, но из них двое были калеками. И всегда найдутся журналисты, политики, самозванцы, чтобы объяснить ему, что он мог (и должен был) действовать по-другому. Когда он был молод, эти комментарии его ранили. Позже они его только подстегивали. Теперь они оставляли его совершенно равнодушным. Такова цена за активную жизнь.

Нет, как всегда, настоящий шок подстерегал изнутри.

Когда отделяешь себя от человеческого рода, то есть от массы, то становишься монстром, в прямом смысле этого слова. Как говорил Ницше: «Хочешь вести легкую жизнь? Оставайся всегда рядом со стадом и забудь себя в нем». Морван вновь опустился в ледяные глубины, столь хорошо ему знакомые. Он доказал свою несхожесть. Он удержался на гибельной грани между жизнью и смертью.

В очередной раз наступил их черед. А не его. Достаточно, чтобы эта мысль глубоко укоренилась в мозгу, и головокружение пройдет. Когда бездна сидит в тебе, ты не слышишь ее зова.

Оставалась последняя проблема: молчание Лоика. Со вчерашнего дня он ни разу не заговорил об этой истории с подстроенным браком. Морван почувствовал легкий шорох за спиной. Бросил взгляд через плечо.

Все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать.

Сидя в кресле, сын наставил на него пистолет.

133

После возвращения из «Сальпетриер» беспокойство не оставляло Гаэль. А на самом деле – после случая в лифте. Грязная кабина и санитар в маске у нее за спиной. В тот момент она не смогла определить, откуда взялась невыносимая тревога. Теперь она знала: человек из подъемника напомнил ей убийцу из Сент-Анн. Пусть она не видела лиц ни того ни другого. Может, их запах. Или само их присутствие…

После больницы, с неизменным Карлом на закорках, она решительно настояла на том, что поедет домой, а не в клинику в Шату. Негр перезвонил Морвану: разрешение было получено. Дойдя до своей лестничной площадки, она попросила его проверить квартиру, после чего заперла дверь, заключив их обоих в «зону обеспеченной безопасности». Конечно, кое-какие мыслишки у Карла мелькнули (репутация Гаэль неизбежно должна была дойти и до него), но пусть себе мечтает: ее теперь занимало совсем другое. Просто она умирала от страха.

Вторым рефлекторным действием было включить информационные каналы. На протяжении многих часов она просматривала по кругу все новостные выпуски и специальные репортажи о перестрелке в Локиреке – иногда ее называли «бойней на берегу розового гранита», – словно пытаясь увериться, что все было действительно кончено. Она видела носилки, пластиковые мешки для тел, обугленные развалины. Она отследила хронологию событий. Каждый раз подтверждалось, что Иво Лартиг, Себастьен Редлих и Жозеф Ирисуанга погибли во время вооруженного столкновения от руки одного-единственного человека: ее отца.

Но завершено ли расследование? Пусть тех убийц было действительно четверо (как и сказал Эрван), но где гарантия, что вообще их не было больше? Она попробовала связаться с братом: впустую. С отцом то же самое. Сволочи. Как запихать ее в дурдом или заклеймить позором, так они тут как тут, а сейчас, когда они ей нужны…

Она пошла за новой банкой диетической колы. Она была несправедлива: Морваны, отец и сын, всегда были рядом – даже когда она их не звала.

Чтобы добраться до кухни, Гаэль пришлось пройти через мини-гостиную, совмещенную с прихожей, – там в качестве часового расположился Карл. Втиснувшись в кресло, он играл в компьютерную стрелялку и, казалось, смирился с очевидностью: этой ночью ему не светило поиграть в «Телохранителя», как в фильме с Кевином Костнером и Уитни Хьюстон.

Гаэль взяла банку и вернулась в спальню. Отпила ледяной глоток, разглядывая краем глаза колосса. Даже это присутствие беспокоило ее: если все кончено, зачем он еще здесь?

Гаэль подошла к окну и оглядела пустынную улицу. В отсветах фонарей ей показалось, будто у стены ее дома притаилась тень. Одним движением она распахнула окно и наполовину свесилась наружу. Тут же две руки втащили ее назад и толкнули на маленький диван в ее спальне.

– Совсем сдурел, что ли? – нервно пискнула она.

И тут вспомнила, что Карл был призван защищать ее – прежде всего от нее самой. Ничего не ответив, он спокойно закрыл окно.

– Там какой-то человек, он вроде наблюдает за домом.

Он бросил на нее недоверчивый взгляд.

– Честное слово! – закричала она, поднимаясь. – Но я не уверена. После больницы мне кажется, что за мной следят.

Он медленно повернулся к ней: его манера двигаться и дышать соответствовала его мускульной массе – а это кое-что значило.

– Можешь спуститься посмотреть?

– Исключено. Я должен оставаться рядом с вами.

Слова в его устах производили впечатление больших глыб, катящихся по склону.

– А этот тип внизу? Он не твоя забота?

Карл покачал головой. Она знала, что он получает приказы непосредственно от отца. Преимущество: решения принимались мгновенно. Неудобство: он всегда дважды думал, прежде чем побеспокоить патрона.

В конце концов он неохотно полез в карман куртки и достал мобильник.

134

Когда зазвонил мобильник, Морван указал на карман куртки:

– Можно?

Сын все еще держал его на мушке. Вот уже десять минут они вели бессвязный разговор, а в качестве посредника выступал взявшийся неизвестно откуда девятимиллиметровый.

Подтверждение худшего: София уже поговорила с Лоиком, который, из стратегических соображений или по странности характера, до поры до времени скрывал свой гнев. Вместе с отцом он спустил весь портфель акций, а вот теперь, в парах вчерашнего кокаина, угрожал убить его.

Снова звонок.

Лоик никаких опасений у него не вызывал. Как все дети, не знающие ни в чем отказа, его сын и мухи бы не обидел. Особенно сейчас, когда он увяз в своих буддистских заповедях. Между прочим, выстрелить в человека означает перейти определенную черту, от которой Лоик был очень далек, – о чем сам не знал.

– Я могу ответить или нет?

Наконец Лоик дернул подбородком в знак согласия.

Карл. Человек, которому он доверил Гаэль.

– Проблема?

– Нет. Ну… ваша дочь думает, что видела кое-что.

– Что именно?

– Человека… который следил за домом… – Он заколебался. – Я не очень уверен…

– Где ты сейчас?

– В квартире. Рядом с ней.

Морван представил себе эту сцену, почти веселясь в душе: Гаэль, напуганная и разъяренная, наверняка стоит перед охранником, скрестив руки, вперясь в него своими ледяными глазами, а он, бывший легионер, разрывается между слишком блондинистой девчонкой и наводящим страх боссом.

– Внизу никого из наших нет?

– Я один. Вы же сами сказали…

– Знаю. Ты что-нибудь видел?

– В окно ничего, а я не хочу спускаться и оставлять ее одну.

– Кто сейчас может быть свободен?

– Ортиз.

– Вели ему приехать. Один из вас останется наверху, второй оглядится вокруг.

– Хотите поговорить с дочерью?

– Нет. Перезвони мне, когда все будут на местах.

Он дал отбой и посмотрел на Лоика, который так и не шевельнулся. Его лицо подергивалось в тике, а веки неодолимо смыкались. Странная смесь нервозности и сонливости.

– Если бы ты хотел выстрелить, ты бы это давно уже сделал, верно?

– Заткнись. Я хочу понять.

– Что?

– Как ты можешь использовать в своих махинациях собственных детей.

Морван подошел ближе. Палец Лоика на курке напрягся. Старик остановился: так и до беды недалеко.

– Послушай, – сказал он спокойно. – Ты был алкоголиком в том возрасте, когда пробуют первую сигарету. Ты подсел на героин в том возрасте, когда пробуют первый косячок. К совершеннолетию ты был бы уже ходячий труп.

– Ты забыл о моей поездке в Тибет.

– Тот старый педик не спас тебя.

– Не говори о нем так!

Морван сделал извиняющийся жест:

– Я хочу сказать, что ты остался уязвим. Тот брак был способом прикрыть твои тылы и передать тебе мое наследие.

– Решая за меня, как мне жить?

– Сделать так, чтобы ты встретился с Софией, было хорошей идеей; доказательство – что ты в нее влюбился. Она была… идеальной.

– Это ты так решил?

– Ты был счастлив с ней.

– Вы с ее отцом за кого себя принимаете? За богов?

– Какое это сейчас имеет значение? Вы ведь разводитесь, верно? И у меня даже нет больше акций «Колтано»…

Руку Лоика сотрясала дрожь. Вероятность случайно вылетевшей пули становилась все весомее.

– Ты так просто не выкрутишься. Не в этот раз!

С беззаботным видом Морван придвинулся ближе. Ребром ладони он нанес удар по руке с пистолетом. Лоик заорал. Морван целился в запястный канал и срединный нерв: парню будет больно держать ручку еще много дней. Девятимиллиметровый отлетел в другой конец комнаты. Морван схватил Лоика за горло и заставил встать:

– Слушай меня хорошенько, мальчик мой. С самого твоего рождения я защищаю тебя, и прежде всего от тебя самого. Что до Софии, она всегда смотрела на жизнь через стекло «мерседеса». Вы ничего не знаете, вам никогда не приходилось бороться, чтобы заполучить хоть что-то, поэтому уже поздновато учить меня жизни или изображать из себя крутого.

Он позволил сыну упасть обратно в кресло. Лоик скорчился там, потирая запястье:

– Я мог бы покончить с собой, убить Софию и детей.

– Сначала научись обращаться с оружием. – Морван подобрал пистолет: тот все еще стоял на предохранителе и никакого патрона в дуле не было. – Постараемся забыть обо всем, – продолжил он примирительным тоном. – С завтрашнего дня нужно начать скупать. Просто участвуй в торгах и получи…

– Ты не понял? – закричал Лоик. – Начхать мне на твои паршивые акции! За час я зарабатываю больше, чем приносят за день все твои рудники, вместе взятые. У тебя подход рабовладельца, давным-давно устаревший! Можно делать бабло, не проливая крови и не загоняя поколение за поколением под землю, чтоб они там подыхали. Хренов колониальный фашист!

Морван выслушал обличительную речь. Возможно, сын и прав. Возможно, он принадлежит к другой эпохе. Но Лоик не настолько глуп, чтобы не знать, что за биржей и финансовыми операциями всегда стояли пот, кровь и слезы.

– Уймись, – бросил он, как велят малышу заниматься тем, что ему больше подходит по возрасту. – Страницу с «Колтано» уже перевернули. И ваше наследство никогда не объединится, раз уж вы разводитесь. Все плохо, что плохо заканчивается.

Лоик встал и потянулся, – казалось, он уже забыл и про свой гнев, и про пистолет, и про угрозы. Бедный ребенок, бьющий все рекорды безответственности.

– Это могло бы стать твоей эпитафией, – все же издевательски заметил он.

– Когда наконец вы хоть на день прекратите меня судить?

Лоик схватил вечернюю «Монд», валявшуюся на столе, и швырнул ее в лицо отцу. Первая полоса была посвящена перестрелке в Локиреке и героизму Грегуара Морвана.

– Ты все для этого делаешь, да?

Старик едва не отвесил сыну новую пощечину, но увидел, как стреляет в Эрвана, и ему стало по-настоящему тошно.

Он засунул пистолет за пояс на спине и надел пиджак.

– Иди поспи и проверь завтра утром наши счета. Я позвоню.

– Да пошел ты…

На улице Морван глубоко вдохнул парижский воздух – выхлопные газы, запахи влажного асфальта, испарения бензина. Его собственный вариант свежего воздуха. Набрал номер Карла, чтобы узнать, все ли в порядке с Гаэль.

Он испытывал мощное желание заснуть и больше не просыпаться.

135

У Эрвана был только один общий пунктик с больницей: расписание. Завтрак в 6:00, перевязка в 7:00: без проблем. Он дождался, пока не заработают административные службы, чтобы дать подписку, снимающую с медицинского центра всякую ответственность за его здоровье после того, как он их покинет.

Накануне один из офицеров управления подогнал его машину, и, несмотря на повязку, стягивающую живот, вести он мог без труда. В 8:30 он уже ехал по Госпитальному бульвару в направлении вокзала Аустерлиц.

Столь быстрым восстановлением физической формы он был обязан вовсе не передышке, а исключительно Софии. Те минуты, которые они провели вместе накануне, были, как говорят специалисты по бриллиантам, «flawless» – «безупречны». Они занимались любовью в его постели, и каждое движение вырывало у него стон боли. От этого он испытал сильнейший оргазм – возможно, тот, которого ждал всю жизнь. Оргазм янсениста, который не может испытывать наслаждение без его младшей сестры – боли от наказания.

После ухода Софии, около полуночи, он не мог заснуть. Погрузился в отчеты о процессе и читал их всю ночь. Но почти ничего не вычитал. Зато сейчас он чувствовал себя очищенным, словно лихорадочное возбуждение выскоблило его добела.

Он ехал по набережной Монтебелло, когда позвонил Крипо.

– На каком вы этапе? – спросил Эрван, не дав тому рта открыть.

– Ни черта не нашли. Никаких стыковок, ни одной конкретной связи между нашими клиентами и убийствами.

– Поточнее, пожалуйста.

– В каждом убийстве мог быть замешан один из подозреваемых: у него нет алиби. Но на этом точка. Ди Греко мог оказаться на берегу, чтобы расправиться с Виссой Савири в ночь седьмого сентября, но мог и отправиться на рыбалку. Лартиг был один одиннадцатого сентября, но это не значит, что он был под мостом Арколь. Редлих знал Перно, но никто его не видел на улице де ля Вут. И так далее.

– Вещественные доказательства?

– Обыски в мастерской Лартига и на барже Редлиха ничего не дали.

Набережная Августинцев. Набережная Конти. Набережная Малаке. Он и не глянул в сторону управления – на том берегу Сены, – откуда с ним разговаривал Крипо.

– А у тебя с Ирисуангой?

– Китайская стена. И его квартира, и галерея под защитой дипломатического иммунитета. Он, конечно, был в воскресенье на той вечеринке у Лартига, но во сколько он ушел? Загадка.

– Это все?

Крипо повысил голос, что было на него не похоже:

– «Это все»? Я только что объяснил тебе, что мы, возможно, сели в лужу, что твой отец прикончил трех психов, из которых ни один не был Человеком-гвоздем, что настоящий убийца все еще где-то гуляет, а ты спрашиваешь меня, все это или не все? На тебя не напасешься, когда ты ищешь, в какое дерьмо еще вляпаться.

Эрван не ответил: новые факты странным образом подтверждали то, что он извлек из чтения отчетов по процессу. Он забил себе голову выдержками из свидетельских показаний, потусторонними ответами Фарабо, речами адвокатов, но ничего важного не узнал.

Сейчас говорили не строчки, а скорее то, что осталось в тени. Что-то не складывается. Какая-то деталь от него ускользала, а именно эта деталь, пусть даже речь шла о преступлениях сорокалетней давности, могла помочь ему понять сегодняшнее дело.

– Ты меня слушаешь? Что мы должны делать?

– Копайте, переройте их прошлое, найдите любую зацепку, которая сойдет за мотив.

– Это не даст нам прямых улик.

– Про прямые можно забыть. Закроем дело с косвенными.

– Я тебя не узнаю.

– Это называется «принцип реальности».

– Ладно. Я передам остальным.

Крипо повесил трубку, и Эрван проехал по мосту Рояль в направлении улицы Пирамид. Квартал Оперы, смена атмосферы. В полицейской школе объясняли, что проложенные Османом крупные городские артерии, широкие и прямые, задумывались для подавления народных мятежей, стрельбы из пушек и свободного продвижения кавалерии. «Тому доказательство, – подтверждал отец, – что май шестьдесят восьмого разразился на другом берегу Сены!»

Настало время потрясти Старика.

– Ты все еще в больнице? – спросил тот встревоженным голосом.

– Возвращаюсь домой.

– Тебя выпустили?

– Ты меня едва задел.

– Нам надо поговорить. Это было…

– У меня больше нет сил злиться на тебя за что бы то ни было.

– Уход с дистанции! Победа! – засмеялся Морван. – Ты должен отдохнуть.

– Я собираюсь уехать.

– Могу дать тебе ключи от Бреа.

– Я еду в Бельгию.

Короткая пауза.

– Почему в Бельгию?

– Сегодня ночью я штудировал архивы процесса в Лубумбаши. Три скоросшивателя по четыре кило каждый.

Опять молчание. Эрван обогнул дворец Гарнье, помпезный и позолоченный, потом свернул по косой к улице Лафайет. Еще одна артерия, проложенная для атаки легкой бригады.[136]

– Где ты все это достал?

– В Намюре: там хранились записи адвокатов.

– Что ты на самом деле ищешь?

– Некоторые данные мне кажутся недостаточными. Чтобы не сказать странными.

– Ну и что? Твое расследование закрыто, а твои виновные мертвы.

– Возможно, нет. Остается слишком много вопросов, на которые нет ответа. В конечном счете, если какие-то ненормальные пересадили себе костный мозг мертвеца, это еще не значит, что они стали убийцами.

– Они убили двух жандармов.

– Верно. В Локиреке они взялись за оружие. Но мне нужна уверенность, что именно они убили Виссу Савири и остальных.

– Ты так и не ответил на мой первый вопрос: почему в Бельгию?

– Я опрошу свидетелей первого дела.

– Каких?

– Еще не знаю.

Эрван предпочел не называть имена.

– Ты губишь себя, мой мальчик. Осторожней: я чуть с ума не сошел из-за той истории.

Он решил слегка пощекотать Старика:

– Однако на процессе твой рассудок вроде был при тебе.

– Что ты хочешь сказать?

– Когда я читал твои показания, у меня возникло впечатление, что ты добился своего благодаря ораторскому таланту.

– Ты сомневаешься и в виновности Фарабо тоже?

– Нет. У тебя были настоящие доказательства и признания. Но в том, что касается фактов и обстоятельств, осталось немало дыр.

– Что за дерьмо ты тут несешь? Я не сделал свою работу?

– Я задаю себе один вопрос. Человек-гвоздь совершил убийство девять раз…

– Если б я его не остановил, там полегли бы все студентки Лонтано.

– Именно. Как в обстановке общей паранойи он смог к ним приблизиться? Когда убийца бродит по Парижу, а это город с более чем двумя миллионами жителей, ни одна женщина носа не высовывает. А в Лонтано было всего десяток тысяч душ…

– Ты видел его портрет?

– Нет. Я не нашел ни одного антропометрического документа.

– Фарабо боялся фотоаппаратов. Африканское суеверие. Это был светловолосый паренек, лохматый и с ангельским лицом. Смесь мягкости и растерянности. Кто бы мог его заподозрить?

Объяснение никуда не годилось. Эрван представил, какая паника охватила студенток и секретарш в то время: даже одноногий старик заставил бы их визжать от ужаса.

Он выехал на улицу Каде. Скоро справа покажется улица де Бельфон. Мысленно он уже собирал чемодан.

– Может быть, я найду ответы в Бельгии. Если этого окажется недостаточно, поеду в Африку.

– Какие ответы? Ты что, совсем больной?

– Только раненый. Фарабо и его убийства – это дерево, скрывающее лес.

– Какой лес? Во сколько…

Эрван въехал на паркинг. В ухе раздался длинный гудок.

У бетона есть свои положительные качества. Без него Старика было не заткнуть.

136

Полтора часа в поезде «Thalys». Эрван сделал ксероксы наиболее интересных отрывков из отчетов о процессе, чтобы еще раз перечитать их. На свидетельском месте продефилировал весь Лонтано – родственники, следователи, чиновники, миссионеры, рабочие… Никто ничего не знал, или же отчеты были неполными. Единственной неоспоримой данностью был страх: каждое новое тело вызывало прилив мистического ужаса. За показаниями угадывалась община, которая практически перестала жить в ожидании, когда зверя остановят.

А вот начальники Фарабо описывали своего служащего как бесконфликтного, на хорошем счету, всегда готового отправиться в джунгли. Инженер был настоящим психопатом, леденящим душу монстром под идеальным прикрытием. Он нашел некое равновесие между своими страхами и преступлениями. Организованный, педантичный, добросовестный убийца, чьи «творения» обладали силой тяжести и способностью охлаждения, которая не давала ему разлететься в клочья под действием собственных внутренних кошмаров.

Некоторые его ответы: «Почему вы убили этих женщин?

– Высшее нападение требует высшего ответа».

Или: «Оставили ли вы тело жертвы на дороге в Анкоро?

– Единственные тропы, которым я следую, – это тропы духов. Я передвигаюсь в ином мире».

И вот еще: «Женщины, которых вы убили, были фетишами?

– Внутри плоти кипит билонго. Билонго сильнее».

Как следовало из разъяснений, билонго был духом, и чтобы активировать его внутри статуэтки, следовало вонзить в нее гвоздь, плюнуть на нее или помазать своей кровью.

Бельгийские и французские психиатры, на сегодняшний день все уже умершие, отправились в дальнее путешествие. Их противоречивые мнения не позволили решить, мог ли инженер отвечать за свои действия. Ни даже был ли он болен в психиатрическом смысле термина – если только не считать святого Иоанна Крестителя или Кобо Дайси[137] законченными сумасшедшими. Их послушать, так грань между верой и безумием крайне тонка.

Вот что интересовало Эрвана: аспект процесса, касающийся колдовства. Лучшим специалистом оказался белый священник Феликс Краус, тоже психиатр, живший в Нижнем Конго и по счастливому стечению обстоятельств с 1969 года переселившийся в Лубумбаши. Молодой миссионер объяснил, что нганга – это заступник, исправляющий причиненный вред, он борется с колдунами, которые насылают порчу, распространяют болезни, усиливают страсти так, что те приводят к смерти. Созданный им портрет Фарабо как «белого нганга», служащего черным семьям, шокировал, но Краус был прав: среди рабочих Лонтано инженер пользовался уважением.

Эрван поискал следы Крауса в Интернете. Теперь тот преподавал этнологию и религиозные дисциплины в Лёвенском католическом университете, в Бельгии. Перед тем как сесть в поезд, полицейский предупредил его о своем визите: белый священник говорил по-французски с акцентом таким же рубленым, как фасады Гента или Брюгге; он заверил, что будет счастлив помочь. Это оставалось единственным следом: Эрван поискал, нет ли чего со стороны семей жертв, но Восов, Момперов, Верховенов в Бельгии было пруд пруди, а у него не было ни времени, ни возможностей связаться с ними в поисках африканских корней.

Эрван закончил свое путешествие, разглядывая фотографию Тьерри Фарабо, которую он в конце концов откопал в одном из скоросшивателей, – антропометрический снимок, сделанный через несколько дней после ареста. Отец сказал правду. Красивый юноша с узким лицом, правильными чертами и тщедушным телом. Светлые волосы и брови, мечтательное выражение: трудно поверить, что смотришь на властелина ада, двери которого, возможно, еще не закрыты…

Брюссель, 18:00. Такси. До Лёвена полчаса езды. Эрван всегда мечтал увидеть Фландрию, но никак не мог выкроить время туда съездить. Для него этот регион был как сундук с сокровищами, где хранились все художники, которых он боготворил, от фламандских примитивистов до таких мастеров семнадцатого века, как Рембрандт или Рубенс.

До сих пор пейзаж его не разочаровал. Совершенно плоская линия горизонта, медно-красные сумерки, длинные томные тени. Не говоря уж о домах и церквях – и все казались выполненными той же сангиной. Союз золота и крови…

– Вы не свернули на Лёвен?

Шофер проскочил указатель «Leuwen» на восток и покатил по национальной трассе номер три, точно на юг.

– Вам не в Лёвен.

– Но я же сказал…

– Вы сказали мне Лувен-ля-Нев.

– А это не одно и то же?

– Нет. Это во франкоязычной зоне.

Эрван с трудом сдержал раздражение:

– Объясните мне: это сэкономит время.

– Бельгия разделена на две части, валлонскую, где говорят по-французски, и фламандскую, где говорят на нидерландском языке. Ну, не совсем так, но…

– Вообще-то, я в курсе.

– До конца шестидесятых годов католический университет был в Лувене, в зоне нидерландского, но половина студентов там говорила по-французски. Для фанатиков принципа «Каждый язык в своей стране» это было невыносимо. Начались демонстрации, стычки. У нас это называют «лингвистическим кризисом», но в основном это было: «Walen buiten!» – «Валлонов вон!».

Эрван подумал о Религиозных войнах, причиной и смыслом которых был язык.

– И что?

– Проголосовали за разделение на два университета и спешно построили новый городок во франкоязычном Брабанте.

– Лувен-ля-Нев?

– Именно. Довольно необычный. Все было построено за несколько лет.

Эрван ожидал увидеть готические здания, островерхие крыши с зубчатым орнаментом, окна с переплетами. А перед ним оказалась пешеходная зона, уставленная грубыми зданиями, состоящими из блоков тюремного вида. Такие наскоро сляпанные кварталы встречаются в пригородах – так обычно размещают между двумя жилыми комплексами кафетерии, прачечные, супермаркеты.

– У меня встреча на факультете философии.

– Это в коллеже Эразма. Я не могу въехать на машине.

Эрван попросил высадить его у входа на серую эспланаду, у подножия модернистской колокольни. Его каблуки гулко стучали по паперти. Каменная постройка, куда он направлялся, более-менее воспроизводила старинные очертания: окна с остроконечными рамами, колонны с капителями в форме V. Результат получился странный, как если бы новый бетон залили в старую форму.

– Как мне найти отца Крауса?

Сидящий за информационной стойкой расслабленный студент ткнул указательным пальцем в потолок. Эрван поднял глаза: библиотека располагалась на нескольких этажах. Стеллажи образовывали проходы вокруг центрального патио. В архитектурном решении – белые стойки, перила из светлого дерева – использовалось повторение мотива, основанного на двух цветах.

Эрван поискал лестницу. Отец Краус должен был обретаться в отделе психиатрии или этнологии.

137

Священнику было за семьдесят, но седой ежик волос придавал ему на удивление крепкий вид. Маленький, в плохо сшитом костюме. Следовало подойти поближе, чтобы различить белый воротничок, такой же незапятнанный, как просфора. Между двумя рядами книг, склонившийся над трактатом по этномедицине, отец Краус являл собой успокоительное зрелище редкого животного, которого пытаются сохранить в его естественной среде обитания.

Эрван устал после перелета, бессонной ночи и всего остального. Ни времени, ни сил на расшаркивания. Он представился и спросил, нельзя ли устроиться в каком-нибудь тихом уголке, где он мог бы задать свои вопросы.

– Конечно, – кивнул миссионер, ставя книгу на полку. – После вашего звонка я перечитал свои заметки того времени.

Его акцент отличался германским звучанием, что придавало словам особую основательность.

– Я могу их увидеть?

– Нет, медицинская тайна. Идите за мной, пожалуйста.

Начало хорошее. Эрван пошел следом. В этот час в библиотеке никого не было. Ее деревянные линии обладали собственной динамикой. Стоило задержать на них взгляд, и казалось, что она оживала и принималась танцевать.

– Сначала я хотел бы вам кое-что показать.

Они прошли вдоль балюстрады, потом Краус отпер дверь, приложив к замку свой магнитный бейджик. Открылась анфилада маленьких залов без окон, со стенами из выкрашенного в белый цвет кирпича. В каждом стояли африканские статуэтки, деревянные или глиняные, усеянные гвоздями, растительными волокнами, веревками.

– Эта выставка посвящена Лео Биттремье, миссионеру-кларетинцу начала двадцатого века, изучавшему культуру йомбе и присылавшему в Бельгию эти священные предметы, которые, скорее всего, отбирал силой. Истинный фламандец, он отказывался говорить по-французски «даже перед лицом короля» и ненавидел колонистов. Утверждал, что белые принесли в Африку «не цивилизацию, а сифилис».

Эрван хотел было попросить не отклоняться, но сказал себе, что, в определенном смысле, он приехал, чтобы проникнуться этой культурой. Остановился перед мстительным фетишем в накидке из джута, с маленькими заостренными зубами, ромбовидным черепом и испещренной гвоздями грудью.

– Один из самых ужасающих экспонатов, – произнес Краус, кладя руку на голову истукану, как дрессировщик, который гладит укрощенного хищника. – Этот нконди освобождал одержимых детей, которые ели землю.

– Для расследования мне пришлось ознакомиться с подобными верованиями и…

– Это намного больше, чем верования! Скорее, некая метафизика. Сама основа существования. Для негров нет ни случайности, ни необъяснимых фактов. Между Богом и людьми имеется зазор, полуэтаж, и там обитают духи, оккультные силы. Конголезец умирает от СПИДа – такова европейская версия. Африканская истина: один из его сыновей колдун и убил его, наслав болезнь.

От зала к залу минконди меняли свой облик, превращаясь в едва обработанные куски дерева, простые мешки, увешанные погремушками, камни, обвязанные веревками. Одной детали было достаточно, чтобы превратить обычные вещи в священный предмет, наделенный могуществом и массой значений.

– Кстати, – подхватил Краус, – отец должен был рассказать вам об этом мире.

– Вы знаете, кто мой отец?

– Проверил по Интернету: ваше имя не могло быть простым совпадением.

– Вы встречались с ним в то время?

– Как ни странно, нет. Мы познакомились намного позже, в двухтысячных, когда он одолжил нам для выставки свою коллекцию.

Эрван не знал, что минконди совершили путешествие.

– В последний раз, когда мы виделись, – с радостным видом сообщил Краус, – он дал мне понять, что принесет их в дар нашему университету.

Хорошая новость: ни сам Эрван, ни его брат с сестрой не унаследуют эти ужасные штуки, впитавшие дурную энергию. Полицейский снова остановился перед пальмовым стволом, основание которого составляли привязанные раковины, – получилось нечто вроде полурастительного-полуминерального кинжала.

– В чем разница между безумием и верой? – продолжил Краус. – Факт веры в то, что Иисус Христос ходил по воде, аки по суху, может показаться скверным симптомом с точки зрения психиатрии…

– Во имя своей веры Фарабо убил девять человек.

– А сколько убийств было совершено во имя их религии христианами, мусульманами, буддистами? Мы пришли.

Краус отпер дверь и посторонился, пропуская Эрвана вперед.

138

Потолочные светильники зажигались один за другим, освещая ряды читальных столов.

– Присаживайтесь.

Эрван устроился за одним из них. Священник сел напротив. По такому случаю полицейский вытащил диктофон:

– Вам не будет мешать, если я включу запись?

– Вовсе нет, но сначала я хотел бы задать вам один вопрос.

– Прошу вас.

Не имело смысла разыгрывать из себя непроницаемого копа.

– Вы сказали, что занимались расследованием серии убийств в Париже.

– Совершенно верно.

– Я прочел сегодня утром в прессе, что предполагаемые виновники убиты во время перестрелки в Бретани…

Эрван выбрал полуложь:

– Верно, но, чтобы закончить отчет, мне нужно набросать как можно более полный портрет того, кто их вдохновил: Тьерри Фарабо.

– Вы хотите сказать, что роетесь в прошлом Человека-гвоздя в поисках улик, касающихся сегодняшнего дня? Может, вы не все поняли?

Эрван улыбнулся. Он всегда приписывал священнослужителям этакую блаженную невинность, которая в реальности оборачивалась наивностью, граничащей с глупостью. Краус к данной категории не относился.

– Все оказалось намного сложнее, чем мы ожидали, это верно. Трое, ликвидированные в Финистере, создали культ Человека-гвоздя, и мы уверены, что они виновны в преступлениях двух последних недель. Но нам не хватает конкретных доказательств. Если внимательно присмотреться к тому, кто был их кумиром, возможно, удастся найти новые улики.

Бельгиец по-прежнему улыбался:

– Включайте вашу машинку.

Первый вопрос:

– Вы помните, как встретились с Фарабо?

– Конечно. Когда его арестовали, я руководил диспансером в Лубумбаши. Меня вызвали, и я поехал в Лонтано, чтобы дать первое психиатрическое заключение. Я подходил лучше всего: и врач, и священник, к тому же я был знаком с верованиями йомбе.

– Каким он был?

– В состоянии шока.

– Из-за совершенных убийств?

– Из-за охоты на него, которую устроил ваш отец.

Эрван почувствовал ком в желудке:

– Что… что вы можете об этом рассказать?

– Я не очень много знаю. Это длилось несколько недель, и в обстановке, которую можно расценить как… напряженную.

Эрван подумал о фотографии Фарабо, на которой тот выглядел невредимым:

– Думаете, отец пытал Фарабо после поимки?

– Я думаю, что преследование само по себе было пыткой. Для обоих. Фарабо знал джунгли. Грегуар Морван, напротив, никакого опыта существования в джунглях не имел. И однако, он не сдался. Он выследил Фарабо. Он заморил его голодом и загнал, пока наконец не схватил и не доставил в Лонтано.

В голосе старого миссионера проскальзывали нотки восхищения. Этот человек, хотя и должен был не одобрять жестоких методов (будучи психиатром) и взывать к сочувствию (будучи священником), испытывал уважение к отваге и упорству охотника.

– Речь шла не только о физической выдержке, – добавил он. – В глубине леса Фарабо играл на своей территории – территории оккультных сил. Ваш отец противостоял мощному и неизвестному миру.

– Вы в это верите?

– Я верю в тот факт, что он находился в крайне неблагоприятном положении, и полагаю, простите мне это выражение, что у него были железные яйца.

Он приехал не для того, чтобы выслушивать панегирики в адрес Старика.

– Вы лечили Фарабо?

– Подручными средствами. Он был в состоянии полной прострации. Нечто вроде каталепсии духа. Мне пришлось дать ему успокоительное, которое расслабило его и вернуло к реальности. Параллельно я смог опросить свидетелей.

– Я думал, свидетелей не было.

– Не убийств, а общей атмосферы в городе. Жители Лонтано оправлялись от двух лет настоящего террора.

Эрван снова задумался: как убийце удавалось завоевать доверие жертв? Может, это и было той уликой, которую он искал. Отложим на потом.

– Я читал в протоколах процесса, что Фарабо был известен как нганга. С самого начала жители должны были его заподозрить, верно?

– Негры – без всякого сомнения, но никто не хотел говорить. Во-первых, из страха и, во-вторых, еще из уважения. О нем ходили легенды. Говорили, что он бродит по ночам в джунглях обнаженным и обмазанным глиной, что он разговаривает с демонами. Рассказывали, что он превращается в самых разных животных, – африканские байки.

– Они должны были его выдать.

– Нет. Нганга, который лепит минконди из плоти белых, знает, что делает, и наделен огромной властью.

– Можно подумать, вы разделяете эту версию. Разве Фарабо не был просто душевнобольным?

– Он чувствовал угрозу со всех сторон – и от колдунов, и от чудовищных сил. Как психиатр, я диагностировал шизофрению с параноидальным уклоном. Но другие коллеги со мной не согласились. С их точки зрения, речь шла просто о религиозном рвении.

Его акцент стал приятней: перепады темпа раскачивали фразы, как на волнах.

– Вам удалось его расспросить?

– Я завоевал его доверие. Он рассказал свою историю. Я имею в виду, рассказал о своем детстве. Вы в курсе?

– В общих чертах. Был предоставлен самому себе, жил с сельскохозяйственными рабочими в Нижнем Конго и был посвящен в магию йомбе.

– Совершенно верно. Лет в двенадцать-тринадцать он уже был известным целителем, способным заставить колдунов отрыгнуть съеденные ими души, раздробить их невидимые челюсти.

– По вашему мнению, когда он окончательно спятил? То есть потерял разум?

– Невозможно сказать. Сталкиваясь с духами, он мало-помалу начал чувствовать, что его преследуют, окружают. Слышал голоса, страдал галлюцинациями. Он должен был убивать: выбора у него не было.

Эрван решился перейти к сути дела:

– Расследование выявило четверых убийц и немало жертв.

– В газетах говорилось о троих…

– Газеты не полиция. Моя проблема в том, что убийцы действовали невидимым образом. Никаких следов, никаких свидетелей. В довершение всего, жертвы вроде бы не оказывали ни малейшего сопротивления.

– И что из этого?

– В Лонтано все происходило схожим образом. Никто ничего не видел, а главное, женщины доверчиво шли за Фарабо, что кажется невероятным, если учесть, что город был объят ужасом.

Феликс Краус не ответил. На губах его мелькала улыбка. Тишина была такая, что Эрван слышал – или ему так казалось – шум работающей вентиляции.

– Вы знаете, в чем секрет Фарабо? – продолжал настаивать он. – Что он делал, чтобы подобраться к добыче и убедить ее последовать за ним? Почему никто ни разу его не заметил?

– Ответ простой: у него был сообщник.

– Что?

– Не совсем сообщник, скорее ассистент.

– О чем вы говорите, черт подери?

Краус не стал придираться к ругательству. Напротив, удивление Эрвана его позабавило, как человека, который рассказывает, чем закончился фильм.

– Уличный мальчишка. Сирота лет двенадцати.

– Негр?

– Белый.

– Он еще жив?

– Представления не имею.

Эрван откинулся на спинку стула. Его настроение в корне переменилось. Появилось ощущение, что он сорвал главный куш.

– Расскажите.

– Знания нганга передаются от посвященного к посвященному. Фарабо нужен был ученик, наследник, прежде чем он закончит свои дни в тюрьме или линчеванный белыми поселенцами. Он нашел Ноно. Мальчика, который напоминал его самого в детстве.

В отчетах об этом не было ни строчки.

– Я по-настоящему не отслеживал эту сторону дела, – продолжил священник. – Ноно сразу же поместили в диспансер в Лубумбаши. Я попросил, чтобы мне дали с ним поговорить: в просьбе было отказано. Я хотел просмотреть его медицинскую карту: тот же ответ. На процессе о его существовании ни разу не упомянули.

Эрван уже понял, что виновником этого исчезновения был его отец. Апостол второго шанса, «кто умеет наказывать, умеет любить». Он всю жизнь видел, как отец прощает, стирает все долги, заново создает карьеры в их полицейском кругу. И точно так же он поступал с преступниками.

– Относительно него все пришли к общему согласию: и полицейские, и адвокаты, и судьи как бы устранили его из дела, – продолжал Краус. – Он и так настрадался: зачем было бередить его раны.

– Настрадался в каком смысле?

– Во-первых, он прошел посвящение «кхимба». Вы знаете, что это такое?

Эрван вспомнил пояснения Редлиха: обрезание по живому, сырое мясо, иногда человеческое, одинокая жизнь в лесу, телесные наказания…

– Да, мне об этом уже рассказывали.

– А вдобавок еще и церемонии… магические.

– То есть?

– Все заставляет думать, что он участвовал в убийствах.

У Эрвана закружилась голова: тому малышу, если он еще жив, сейчас должно быть около пятидесяти, и на сегодняшний день он идеальный Человек-гвоздь номер два. Почему отец никогда ему ничего не говорил?

– По-вашему, мальчишка помогал ему заманивать жертв в ловушку?

– Конечно. Что может быть безобиднее ребенка? Возможно, ему поручалось завлечь добычу в укромный уголок, а может, Фарабо с самого начала был рядом – старший и младший братишка – или еще как-то…

– Вы ничего больше о нем не знаете?

Краус порылся в кармане и выложил на стол сложенный вчетверо листок:

– Я был уверен, что этот след вас заинтересует. Диспансером, где его лечили, руководила некая сестра Марселла. Валлонка. Я выяснил: сейчас она живет в Куртре, в нескольких километрах отсюда.

Эрван почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Слишком хорошо: вернее, слишком безумно, чтобы оказаться правдой: ребенок, сообщник Человека-гвоздя, давно ставший мужчиной, безусловно травмированный на всю жизнь, находится в досягаемости для допроса.

Эрван развернул листок и прочел: «Сестра Марселла. Бегинаж в Куртре, номер 17».

– А что такое бегинаж?

– Старая бельгийская традиция. Со времен Средневековья набожные женщины в нашей стране, будь то вдовы или одинокие, жили вместе в зданиях, выстроенных вокруг церкви, и звались бегинками. Что-то вроде деревни в городе.

– Они монахини?

– Строго говоря, нет. Это были мирянки и вполне независимые. Сегодня их больше не существует. Кажется, последняя бегинка умерла недавно. Но деревни принимают к себе сестер, ушедших на покой, как Марселла.

Эрван встал. Ему трудно было скрыть охватившее его возбуждение. Краус посмотрел на часы:

– Никто вам в это время не откроет. Где вы собираетесь ночевать?

– Представления не имею.

– Оставайтесь здесь. У нас есть комнаты.

Бороться сил не было. И кстати, провести ночь в католическом университете показалось ему добрым предзнаменованием. Ключ к делу, возможно, находился в Божьей тени – что было само по себе парадоксально.

Они пересекли паперть. Вдали звонили колокола.

– Будьте помягче с Марселлой, она очень чувствительная.

– Не в моих привычках хамить пожилым дамам.

– Я хочу сказать: будьте действительно помягче. Она в Куртре на выздоровлении. У нее амебиаз.

Эрван представил себе червей в глубине внутренностей, изнуренных десятилетиями пребывания в Африке. Решительно, это никогда не кончится.

139

Теперь ее охраняли двое: высокий чернокожий Карл и второй, Ортиз, белый, с бритым черепом и квадратной челюстью. На пару они выглядели как персонажи мультфильма, и против коварного преступника-одиночки шансов у них, как казалось, не было.

А как раз такой убийца и не выходил у нее из головы. Человек, затянутый в черный комбинезон-зентай. И чувствующий себя в этой оболочке как нож в ножнах. Настоящий проникающий инструмент, ввинчивающийся в плоть, пока не наступит смерть.

Она открывала глаза и видела его повсюду: на улице, на лестницах, в любом темном углу своей квартиры.

Она закрывала глаза, и становилось еще хуже. Он был здесь, между складкой века и трепетанием сетчатки. Он бродил вокруг нее и даже под ее кожей. Разлитое присутствие, которое электризовало ее и искажало восприятие внешнего мира.

Она провела чудовищный день, задыхаясь, с пересохшим горлом. Она по-прежнему принимала прописанные препараты, но они помогали от болезней, от мозговых нарушений… А теперешняя опасность была реальной. Он был здесь и готов нанести удар. Появится в следующую секунду, и все будет кончено.

Она повторяла эту литанию, как девчонка, играющая в классики, только прыгать приходилось по собственному сердцу.

Раз-два-три: вот и час прошел.

Четыре-пять-шесть: до неба добралась.

На самом деле до ада.

Следующий час был посвящен тому, чтобы вырваться из этой сумеречной зоны и пойти по новому кругу.

– Все в порядке, мадемуазель?

Двое громил играли в карты, по-прежнему втиснувшись в крошечную гостиную. Она держалась на другом конце студии.

– Эрван, – пробормотала она тихо, – почему ты не звонишь?

140

Коричневое, черное, красное.

Эрван спал мертвым сном. Наверняка ему что-то снилось, но сознание не сохранило никаких воспоминаний. Прохладный душ на заре – в час молитвы, потом скудный завтрак: черный кофе, резиновый хлеб, миска из нержавейки. Дух семинарии сказывался в каждой детали, вплоть до столовой и меблировки, которая напоминала монастырские столы из затерянного в глуши аббатства.

Сейчас Эрван направлялся в Куртре. Земли под паром чередовались с деревнями с кирпичными домиками. Коричневое, черное, красное.

«Найти просто, – сказал Краус, – езжайте по направлению на старый Куртре. Бегинаж стоит у подножия церкви Сен-Мартен». Добравшись до города и переехав через реку Лис, Эрван заметил колокольню, возвышающуюся над старым центром. Он не знал, в какой момент он пересек языковую границу, но Сен-Мартен звался теперь Синт-Маартенскерк. Вокруг него были одни «straat» и «steenweg». Пока он включал навигатор, случайно наткнулся на ворота, ведущие к бегинкам. «Бегинаж Синт-Элизабет» значилось на главном фасаде.

Деревня была пешеходной: он припарковался у портика и пошел вглубь улочек, вдоль домов, выбеленных известью. На него навалилось ощущение одиночества и тишины, как ледяной сугроб с крыши.

На ходу Эрван подмечал несовместимые детали: белые стены напоминали испанское пуэбло, мостовые – улочки Монмартра, двери из темного дерева с черными на белом номерами, казалось, привезли прямиком из Лондона. И однако, все вместе выглядело очень по-фламандски. Была в этом квартале и основательность, и грубоватость, и что-то ремесленное, полностью соответствующее плоской стране и ее мануфактурному прошлому. Он дошел до площади, где двускатные дома с острыми крышами и зубчатым орнаментом окончательно подтверждали подлинность: самая что ни на есть Фландрия.

Номера вывели его на новую улочку. Было холодно, и он шагал, втянув голову в плечи и подняв воротник. Вокруг никого не было, но казалось, его легко касаются призраки женщин, когда-то живших здесь, – жен крестоносцев в Средневековье, вдов в последующие века, твердых в вере и отрешенности.

В семнадцать часов Эрван нажал кнопку домофона. Дверь открыли, не задавая вопросов, – Краус наверняка предупредил сестру Марселлу. Эрван зашел в вестибюль, заставленный калошами и зонтиками.

– Вы не могли бы снять обувь?

Дрожащий надтреснутый голос: он проник в сказку Перро. Стянул высокие спортивные ботинки, надетые по такому случаю, – как будто собирался на дальнюю прогулку – и заметил войлочные тапочки и мягкие туфли, к которым не осмелился прикоснуться. Пошел дальше в носках и оказался в зале прошлого века: черно-белый кафель, высокая изразцовая печка в глубине, этажерки, заставленные медной посудой. Воздух пропитан запахом кофе. Он чувствовал под ногами холод кафеля, а жар от огня вызвал прилив крови к лицу.

Сестра Марселла сидела у очага, спиной к нему. Он пребывал в сказке, но не Перро, а братьев Гримм. «Гензель и Гретель» в доме у ведьмы.

– Хотите кофе?

– Спасибо, с удовольствием.

Когда Марселла повернулась к нему лицом, Эрван не испытал никакого удивления. Она точно сошла с группового портрета миссионеров прошлого века. Платье без рукавов поверх белой тенниски. Остроконечный чепчик, простенькие очки. Энергичное лицо, темное, как дубленая кожа, еще черные брови и белые корни волос под головным убором. Она могла бы послужить иллюстрацией к тезису «Жизнь – это отречение».

– Я хотел бы поговорить с вами об одной очень давней истории, сестра.

– Вы пришли поговорить со мной о Ноно, – сказала она, протягивая ему чашку. – Отец Краус звонил мне.

– Вы помните какие-то подробности того дела?

– Я помню все.

141

Она указала ему на стул у покрытого клеенкой стола. Эрван увидел себя ребенком на ферме по соседству с дачей, которую снимали родители. Каждая мелочь там была грубоватой и унылой, но при этом в них сквозила подлинность и значимость, совершенно непривычные для маленького парижанина.

– Когда именно вы познакомились с… Ноно? – спросил он, приступая к беседе.

– Когда Тьерри Фарабо был арестован вашим отцом.

– Вы тоже в курсе.

Она улыбнулась. По лицу разбежалось множество морщинок, превратив кожаную маску в паутину. Она держала свою чашку двумя руками, как подношение.

– Я читаю французскую прессу. Я знала, что однажды вы позвоните в мою дверь.

Он отпил глоток обжигающего кофе. Жидкость подействовала на его горло как болеутоляющее. Он достал диктофон и положил на стол:

– Можно?

– Прошу вас.

Нажал кнопку. Второй допрос.

– У Фарабо была одинокая хижина в двух километрах от Лонтано, – начала монахиня. – Внутри заирские военные нашли его инструменты, магические снадобья, заметки. А еще ребенка одиннадцати лет, в ужасном состоянии. Они отреагировали чисто по-африкански. Сожгли хижину, прокляли место и бросили ребенка в вонючую камеру. Едва не сожгли и его тоже.

У нее был совсем не такой акцент, как у Крауса: настоящий валлонский, который для французского уха звучал немного комично.

– Я думал, что все боялись и уважали Фарабо.

– Пока его не арестовали. Белая власть обратила в прах его могущество. В таком контексте ребенок-сообщник стал воплощением зла. Маленьким колдуном, которого следовало линчевать. Его начали демонстрировать во время богослужений. Организовали обряды экзорцизма. Когда я его встретила, ему недолго оставалось до того, чтобы закончить дни с горящей покрышкой на шее.

– А где был мой отец?

– Он занимался Фарабо и его отправкой в Киншасу. И был не в курсе ситуации.

– Вы уверены?

– Совершенно. Это я с ним связалась.

– Как он отреагировал?

– Как и я. Он был убежден в невиновности мальчика. Просто одно из звеньев в истории. Мы договорились: он все устроит с бумагами, а я оставлю мальчика при себе.

– Как ему это удалось? Я имею в виду: технически?

– Заир не Франция и не Бельгия. К тому же против ребенка не было никаких улик. Если он и помогал заманивать девушек в ловушку, их уже не было, чтобы об этом рассказать. Фарабо ни разу о нем и словом не обмолвился.

Эрван опустил глаза – глазок диктофона походил на красный огонь светофора.

– Расскажите мне о мальчике. Опишите его.

– Его звали Арно, со звучным «о», на фламандский манер. Арно Луаян. Светловолосый и щуплый. Он тоже был сиротой, родом из Монса. Как он оказался в Лонтано, никто так никогда и не узнал. Фарабо подобрал его. Все думали, он его родственник: они были немного похожи.

Эрван подумал об изнасилованиях:

– Вы полагаете, Фарабо надругался над ним?

– Никоим образом. Ноно ни разу не подвергался ни малейшему сексуальному насилию. Я ознакомилась с его показаниями. Ставка была на другое. Фарабо хотел передать ему свои способности, прежде чем его арестуют. Поэтому он инициировал Ноно…

– Отец Краус мне уже об этом говорил.

Она покачала головой с таким видом, будто хотела сказать: «Нелишне будет еще раз на этом остановиться».

– Ноно прожил несколько месяцев один в лесу. Каждый день или, вернее, каждую ночь Фарабо приходил к нему и кормил. Он приходил в своем наряде нганга.

Она взяла со стола жестяную банку из-под печенья, открыла ее и достала старые черно-белые фотографии. Портреты колдунов или, вернее, целителей – на взгляд неофита, никакой разницы. Мужчины в головных уборах из перьев, в резных деревянных масках, в руках жезлы с насечками или разукрашенные колокольчики. Одно фото страшнее другого.

– По рассказам Ноно, – сказала сестра Марселла, перебирая снимки, – Фарабо носил маску вроде этой.

Она указала на овал из светлого дерева, воспроизводящий черты толстощекого младенца с шершавой кожей. Большие черные глаза, маленький рот, узкий, как рана, и выражение невероятной, трепетной жестокости.

– Ноно, конечно, был травмирован, но он обладал на редкость стойким характером. Невинность служит детям той броней, которая позволяет им победить многие мерзости.

Сестра Марселла собрала снимки. За стеклами очков, которые, казалось, держались на канцелярских скрепках, она немного косила. Кого никто не желает, того Бог прибирает, невольно сказал себе он.

– Я осталась рядом с ним в Киншасе, – продолжила она. – Через полгода он нормально ел, пользуясь приборами, и даже мог, не чаще раза в неделю, выдавить из себя пару слов о тех жутких годах. Почти психоанализ. И только тогда он сумел заговорить о худшем.

– О худшем?

– Об убийствах. Во время жертвоприношений именно он подавал инструменты учителю, он вытирал кровь, помогал укладывать жертву на тропинках в лесу.

– Что он вам рассказал об убийствах?

– Я предпочитаю не вспоминать об этом.

Он представил себе двух служителей культа, мужчину и мальчика, разрисованных белой глиной и пудрой из красного дерева, у истерзанного тела.

– У вас нет его портрета?

– Нет. Он всегда отказывался фотографироваться. Он… – Она остановилась и заговорила снова безапелляционным тоном: – Это не он убивает сегодня.

– Как вы можете это утверждать?

– Когда я рассталась с Арно, он совершенно выздоровел. Два года терапии, кротости, учебы. Он был одаренным, умным, очень милым. Просто жертва обстоятельств.

– В моей профессии нам платят за то, чтобы мы не забывали: такие обстоятельства никогда не стираются из памяти до конца.

– Я согласна, но мы увезли его из Африки, от колдовства и жестокости. Он не выступал на процессе.

– «Мы» – это кто?

– Ваш отец и я. У Грегуара был влиятельный друг в Брюсселе, который позаботился о том, чтобы Арно поместили в соответствующее детское заведение во франкоязычной Бельгии. Он поменял ему имя и сделал фальшивые документы.

– Почему?

– Он не хотел, чтобы до мальчика можно было добраться или каким-либо способом связать его с этим делом. Говорил, что второй шанс начинается с полного уничтожения прошлого.

– Значит, вы не знаете его нового имени?

– Нет. И ваш отец тоже. По его мнению, самым главным было переправить мальчика на новый берег. Арно больше никогда не должен был ни возвращаться назад, ни связываться с нами. И у нас самих не оставалось возможности его отыскать.

У Эрвана в голове не укладывалось: ученик убийцы, брошенный на воле, и ни его имя, ни адрес никому не известны? Это не бутылка в море, а готовая взорваться торпеда. Между прочим, он достаточно хорошо знал отца, чтобы поверить, будто тот способен оставить у себя за спиной такую угрозу. Чистильщик славился своей тщательностью в уборке…

– Спасибо, сестра.

Когда он поднялся, старая женщина вцепилась в его рукав:

– Не ищите его. Оставьте его в покое. Он здесь ни при чем. В последнее время он говорил: «Я нганга. Я могу улететь на арахисовой скорлупке. Я могу исчезнуть вместе с ветром после дождя». Я уверена, что он стал врачом или даже священником. Человеком, который всю свою жизнь творит добро.

142

– Это грустная история.

– Ты что, издеваешься надо мной? – отозвался Эрван.

Морван остановился под портиком: он был на углу улицы Даниэль-Казанова и площади Вандом, которая именно в этой точке выглядит как недлинная магистраль, чтобы несколькими номерами дальше превратиться в улицу де ля Пэ. Он выходил от Шарве, где купил себе рубашки. Ему понадобились годы, если не десятилетия, чтобы переварить мысль, что он может позволить себе шопинг посреди рабочего дня. Теперь это стало разновидностью терапии: когда ничего иного не оставалось, спасало хоть это.

Сын орал в трубку:

– Как ты мог промолчать?

– Я ничего не сказал, потому что не имело смысла.

– Сообщник Человека-гвоздя, которому сейчас около пятидесяти? Когда мы столько дней ищем подозреваемого, знакомого с его образом действий? У тебя Альцгеймер или что?

Морван вздохнул: он знал, что, отправившись в Бельгию, Эрван отыщет следы мальчика.

– Твоим убийцей не может быть Арно Луаян.

– Почему?

– Потому что он умер в семьдесят третьем.

Пауза на том конце. Может, и впрямь следовало рассказать сыну все. Но зачем было его сбивать? Слишком много следов затаптывают дорогу…

– Рассказывай, – велел Эрван.

– Сестра Марселла всего не знает. На самом деле я не менял его имени. Не так просто сделать фальшивые документы. Я лишь поместил Арно в детский дом во франкоязычной Бельгии, в провинции Эно. Церковное заведение, тогда довольно известное…

– Он умер там?

– В ноябре семьдесят третьего, во время Дня Всех Святых. Случился пожар. Сгорели группа детей и несколько воспитателей.

– Что еще за байки?

– Это правда. Можешь почитать тогдашние газеты. История наделала много шума, потому что загоревшаяся часть была дортуаром, построенным из готовых блоков. Халтурная работа без соблюдения норм безопасности.

Молчание Эрвана было как педаль тормоза, нажатая при полном разгоне. Его скептицизм сочился из трубки.

– Арно Луаян был среди жертв?

– Я ездил на его похороны. Ты только будишь тяжелые воспоминания.

В тот далекий день он подумал, что не иначе как сама судьба решила за мальчика: после мучений у Человека-гвоздя – преждевременная смерть. Та история не могла оставить за собой ничего жизнеспособного.

– Ребенок участвовал в девяти убийствах, – невозмутимо продолжил Эрван. – Он был травмирован магией йомбе. Он протягивал молоток и готовил гвозди для Фарабо… Из него получился бы отличный кандидат на сегодняшние убийства…

Морван шел через гигантскую площадь Вандом. Ее напоминающие бойницы немецкого бункера витрины были заполнены дорогими украшениями. Эрван начал утомлять его своими никчемными подозрениями.

– Еще вчера, – обрезал он, – твое дело было закрыто. Тебе уже следовало передать его следователю.

– Я должен удостовериться, что Арно Луаян действительно мертв.

– Черт, Эрван, я читал отчеты о вскрытии, видел тела в морге, я говорил с полицейскими, которые вели расследование!

– Найди свидетельство о смерти, протоколы, свидетельские показания. Иначе я тебя посажу за противодействие правосудию!

Отец не стал обращать внимания на эти полицейские штучки. Он уже дошел до улицы Риволи. Грохот машин здесь набирал устрашающие обороты.

– Ты вроде совсем оправился, – подпустил он иронии. – Где ты сейчас?

– На Северном вокзале. Выхожу из поезда.

– Обязательно зайди к сестре.

– Что еще случилось? Она оставила мне три сообщения, но я еще не перезванивал.

– Сделай, как я сказал. Эта история выбила ее из колеи. Двое моих парней с ней, но она по-прежнему трясется от страха.

– Чего она боится, на самом-то деле?

Он заколебался, прежде чем ответить, не желая подстегивать нарастающую паранойю сына.

– Она думает, что за ней следят. Просто пунктик.

– Вечером заеду.

Эрван, не попрощавшись, нажал отбой.

Морван дошел до Тюильри. Через несколько шагов он оставил позади гам улицы Риволи, чтобы погрузиться в бархатистую тишину парка. Внезапно он осознал, что наступила осень: прохладный воздух, ржавые листья, голые ветви, напоминающие застывшие вены. Съежившийся вид, как у задыхающегося тела, которое бережет кровь и растягивает оставшийся кислород.

Он не рассказал всего сыну – ни в свое время сестре Марселле. Он сам привел заирских солдат к хижине Фарабо. Это он обнаружил дрожащего от ужаса мальчишку под кучей фетишей и пыточных инструментов… Он решил, что видит ангела. Почти белые волосы, высокий лоб, прекрасные глаза. Его облик дышал особой прозрачностью: в нем просвечивали чистые воды первоисточника, а мгновение спустя – человеческая грязь. Больше всего смущало его сходство с самим Фарабо.

Ноно.

И пока его чествовали и поздравляли с успешным расследованием, а Мобуту преподносил свой отравленный подарок в виде рудничной концессии, Морван искал безопасное место, чтобы спрятать малыша. Он нашел его в Бельгии, рядом с городом Онель: церковное заведение Малапанс. Никто и подумать не мог, но тогда это оказалось его единственной победой: спасти ребенка из когтей дьявола и от всех юридических процедур.

На следующий год он не поехал повидать Арно – боялся, что само его посещение напомнит тому кошмар Лонтано. Когда он узнал о пожаре, то был потрясен, но опять-таки не удивлен: ничего хорошего не могло исходить от Человека-гвоздя и его сообщников. Огонь был финальной точкой, достойной этой истории. Ничего жизнеспособного.

Теперь он шагал по ковру из мертвых листьев, и ему казалось, что он давит детские ручонки. Он снова видел почерневшие тела в морге, отчеты о вскрытии, свидетельства о смерти. Он все проверил: это действительно был несчастный случай. Или, скорее, непредумышленное убийство. Электропроводку делали, как и все остальное, – как бог на душу положит. Одна перегрузка – и дортуар полыхнул…

Сейчас он ненавидел сына. Этот дерьмокопатель умудрился-таки заставить его с головой погрузиться в трагический эпилог. На другом конце парка проглядывало здание Музея Орсэ с огромными часами над входом. На Левом берегу делать ему было нечего. На берегу артистов, чистоплюев, бездельников. Придется развернуться и двинуться обратно, в родные кварталы Восьмого округа.

Он направлялся к большому кругу площади Конкорд, когда в голове мелькнула ослепительная вспышка. Он снова увидел ребенка, затаившегося в углу логова убийцы, тщедушное тело, голову, забитую чудовищными картинами и неописуемыми действиями. Потом, без перехода, обугленные детские трупы в холодильном шкафу. А не произошла ли путаница? Махинация? Недоразумение?

Он ускорил шаг. Возможно, инстинкт сына сработал верно. В любом случае он должен проверить еще раз список погибших той ночью – и список выживших: сыну он этого не сказал, но многих детей из той группы огонь пощадил.

Не было ли среди них Арно Луаяна?

Рано или поздно все становится явным. Дойдя до площади Конкорд, он остановил такси, махнув своей карточкой полицейского.

143

Первым, кого Эрван увидел на ступеньках, ведущих на его этаж, был огромный сидящий негр. Позади высился другой великан, прислонившийся к стене на площадке, – крепкий, с белым черепом и физиономией десантника. Вылитый Морван. Но самым удивительным было вкрапление между двумя колоссами: Гаэль, казавшаяся вдвое меньше и на десять лет моложе. Маленькая девочка сидела, сжав коленки, с сумкой от Луи Вюиттона, которая на этот раз играла роль фибрового чемоданчика.

– Что вы здесь делаете? – вопросил он, впрочем без всякой враждебности.

– Я перебираюсь к тебе.

– В честь чего?

– Ты не слушал моих сообщений?

– Ты вроде и так под надежной охраной.

Он поднялся к ним. Негр вскочил, выказывая ему такое же уважение, как и к его отцу. В знак приветствия Эрван махнул рукой; второй тоже вытянулся во фрунт. Молодой Морван мгновенно проникся симпатией к обоим парням: мало того что они ежедневно терпели Старика, так теперь им приходится еще и выносить его дочь.

Гаэль не двигалась. Провокационный огонек в глазах, голова низко опущена, так что подбородок утыкается между двумя ключицами. Он снова видел перед собой так хорошо знакомую ему маленькую нахалку, с отвращением глядящую на жизнь и окружающих.

– Как вы зашли в дом? – спросил он церберов.

– Используя подручные средства, – отрапортовал негр, не зная, похвалят его за геройство или надают по рукам.

Эрван достал ключи:

– Коли на то пошло, могли бы и в квартире подождать.

– Я им говорила, – встряла маленькая капризуля.

– Можете отправляться по домам, – бросил он им, отпирая дверь.

Телохранители в нерешительности поглядывали друг на друга.

– Я позвоню отцу, успокойтесь. Теперь она под моей защитой.

Они поколебались еще несколько секунд, после чего раскланялись с Гаэль, как будто та была испанской инфантой. И с нескрываемым облегчением исчезли на лестнице.

Гаэль зашла в квартиру и бросила сумку в спальне Эрвана. Без малейшего смущения направилась на кухню и открыла холодильник. Достав пиво, протянула его Эрвану:

– Будешь?

Он кивнул. Она бросила ему банку, как заправский ковбой. Он чувствовал, что она переигрывает в роли нахалки. Гаэль умирала со страха: это бросалось в глаза.

– Что на самом деле происходит?

Она щелкнула алюминиевым язычком банки.

– Не знаю. У меня мандраж, вот и все.

– Из-за чего мандраж?

Гаэль села на диван и отхлебнула глоток, так и не ответив. Взгляд, которым она окинула обстановку, выдавал ее глубокое презрение к старому холостяку Эрвану и его сортирным вкусам.

– Ты что-нибудь видела? – не отступал он, беря стул и устраиваясь напротив.

Уставившись в пустоту перед собой, она пожала плечами:

– Нет. Не знаю. Когда я вышла из твоей палаты в «Сальпетриере», я спускалась в лифте с санитаром в хирургической маске, и на меня тогда напало жутко паршивое чувство.

– Как он выглядел?

– Крепкий. Около метра восьмидесяти. В белом халате.

– Он с тобой говорил?

– Нет.

– Сделал какой-нибудь жест, вообще что-нибудь?

– Нет.

– Это все?

– А потом мне показалось, что я видела, как кто-то бродит внизу у моего дома. Но мои ангелы-хранители ничего не заметили.

– По-твоему, кто это был?

– Не знаю. Человек, который преследовал меня в Сент-Анн. Или один из Убийц с гвоздями, которые, как утверждают, ликвидированы.

– Я же тебе сказал: они мертвы.

– Достаточно глянуть на вас, на тебя и на папу, чтобы понять, что ничего еще не кончено.

Эрван тоже глотнул пива и смотрел на сестру, пока она не решилась повернуть к нему голову. Своей красотой она была обязана прежде всего тонкой лепке лица. Победа скульптуры над живописью.

– Ничего более конкретного ты мне сказать не можешь?

– Нет. А ты мне?

– А что я?

– Ты можешь поклясться, что опасности больше нет?

– Дело официально закрыто.

– Ответ чиновника. Я говорю о твоей внутренней убежденности.

Он снова слукавил:

– Психи из Локирека действовали как виновные.

– Виновные в чем, на самом-то деле? Ты уверен, что они убийцы?

– Ты должна нам доверять. Будущее покажет.

– То есть?

– Других убийств не будет.

– Успокоил на все сто.

Внезапно он подумал о Софии: со вчерашнего дня никаких новостей. Обижена? Безразлична? Не может побороть свой гнев?

– Хочешь что-нибудь поесть?

– Нет. Я только хочу поспать здесь. Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности.

– Спасибо.

– Не за что.

Он улыбнулся и достал простыни из шкафа.

– Устраивайся у меня в спальне, – сказал он, протягивая ей постельное белье. – А я на диване.

– Можно мне в ванную?

– Будь как дома.

Она исчезла. Эрван позвонил Крипо – человеку, на котором лежала обязанность завернуть краны, вырубить свет и закрыть расследование.

– Ты отослал бумаги следователю?

– В таком виде остается немало вопросов и…

– Крипо, у меня для тебя потрясающая новость: следственный комитет – это не конец расследования, а его начало.

– Но следователь морду скорчит, если…

– Документы готовы или нет?

– Не хватает только твоей подписи.

Эрван почувствовал себя хозяином лавки, которому каждый день приносят на подпись бухгалтерские бумаги, – его чеки и подписи под счетами служат и доказательствами, и уликами, и признаниями.

– Подпишу все завтра утром, и сразу отошлем.

– Как Бельгия?

– Потом расскажу.

– Есть из-за чего нервничать?

Перед глазами опять возникла бледная маска нганга. И обугленные детские тела в морге. Невозможно ответить.

– Предупреди остальных. Совещание завтра в девять.

– Это еще что?

Эрван повесил трубку и обернулся: позади него стояла Гаэль, с взлохмаченными полотенцем волосами, в спортивном костюме. Она взяла с полки боевой нож, лезвие и рукоять которого были сработаны из одного куска металла.

– Нож, которым я очень дорожу, – ответил он.

– Трофейный?

– Почти. Офицер группы вмешательства подарил мне его после одной операции… довольно бурной.

– Ты спас ему жизнь? – усмехнулась она.

– Именно, – сказал он, забирая нож у нее из рук. – Он выкован из металла, после взрыва найденного на развалинах Всемирного торгового центра.

– Мрачновато.

Он посмотрел на нож, слабо поблескивающий у нее в пальцах:

– Это сталь памяти.

– Оружие отмщения, – насмешливо пробормотала она.

– Просто воспоминание. Никто не должен забывать об одиннадцатом сентября.

Она отошла от него, как маленькая девочка, которой вдруг надоело играть:

– Посмотрим кино?

Он сильно сомневался, что у них окажутся схожие вкусы в области кинематографа. Он всю жизнь любил полицейские сериалы, которые, вопреки вероятию, очень его развлекали. Ирреальные до абсурда, они вносили в его профессию нотку фантазии, которой та была абсолютно лишена в действительности. Еще у него имелась целая коллекция полицейских триллеров семидесятых-восьмидесятых годов, время от времени он извлекал фильм, как достают заветную бутылочку вина: «Буллит», «Грязный Гарри», «Французский связной», «Марафонец», «Год Дракона»…

Гаэль спасла положение: кликнула на клавиатуре своего ноутбука последние скачанные пиратские копии:

– Ты уже видел «Координаты „Скайфолл“»? Это лучший Джеймс Бонд.

144

Над ним склонилось лицо.

Лицо младенца-трупа, вырезанное из шлифованного дерева. Его застывшая жесткость наводила на мысль о фарфоре. Черты были африканскими, но бледность лба, удлиненные глаза, крошечный рот, утыканный зубами, вызывали в памяти японские маски. Он был символом несостоявшейся жизни: останки эмбриона, который так и не родился, но мог бы развиться в лимбах смерти. Отсвечивающий в сумерках, как ледяная луна.

Эрван знал, что спит и видит сон, но страх от этого меньше не становился. Он ощущал свою беспомощность перед наблюдающим за ним убийцей. Кричать он не мог, убежать тем более – спал он так крепко, что сон превратился в свинцовый гроб, сковавший и тело, и веки.

Теперь он был Ноно, ребенком-нганга. Он передвигался в параллельном мире, Фарабо вел его, готового к завершающей инициации. Он держал свои ржавые инструменты – молоток, пилу, клещи…

Сейчас он был гол и обмазан глиной, в трансе, ощущая (и в то же время не приемля) окружающие его звуки и образы: буравящие черепную коробку женщины гвозди, проникающие в ее глазные орбиты осколки зеркала, вскрывающая ее грудь ножовка, ее вопли… Дрожащей рукой он протягивал ногти, волосы – возможно, его собственные – Фарабо. Тот осторожно брал их и вкладывал в разверстое тело.

Внезапно белая маска засвистела. Или это был крик жертвы.

Эрван проснулся: в нескольких сантиметрах от его уха звонил мобильник. В темноте он пошарил на полу возле дивана. Прежде чем ответить, глянул на светящийся экран.

– Алло?

– Ты с Гаэль?

Потребовалась секунда, чтобы связать все воедино.

– Да.

– У себя?

– Да.

– Все заперто?

– Конечно. Что происходит?

– Я размотал обратно ниточку Арно Луаяна. Нашел полицейских, которые вели дело о пожаре, тогдашних свидетелей. А главное, получил список выживших детей.

– А что, были уцелевшие?

– Да, несколько…

Эрван перенастроил картинку: образ нганга отошел в сторону, чтобы смениться дымящимися развалинами детского дома.

– И что?

– В этом списке меня насторожило одно имя: Филипп Криеслер.

– Что?

– Ты все слышал. Кажется, так зовут одного из членов твоей команды? Вы называете его Крипо, верно?

Эрван подумал, что все еще спит. Странные ощущения пронизывали все тело, вроде толчков, как если бы он на спине съезжал с лестницы. Филипп Криеслер. Случайность исключена.

Лейтенант-эльзасец. Писарь. Лютнист.

Отец продолжал что-то говорить, но на Эрвана теперь давило другое ощущение. Атмосфера в темной комнате стала более плотной и тяжелой.

Внезапно он понял.

– Я перезвоню, – пробормотал он и дал отбой.

Перед ним вырисовывался силуэт. Он бы узнал из тысячи этот хвост на затылке, плечи усталого атлета, потертый бархатный пиджак.

Крипо неподвижно стоял возле дивана с пистолетом в руке. С тем самым, который он якобы потерял в управлении и которым он, опять-таки якобы, едва умел пользоваться.

Эрван подумал, что образ мечтательного копа-музыканта отлично подходит для детективных романов. Зато совершенно свихнувшийся полицейский, ведущий двойную жизнь колдуна и ждущий своего часа, чтобы уничтожить семью, гибели которой он поклялся добиться, – вот это звучало до чертиков реально.

Полицейский – безумная профессия. Безумие может стать делом полицейского.

– Когда ты поехал в Бельгию, – тихо произнес Писарь, – я понял, что спалился.

Эрван подумал о спящей в соседней комнате Гаэль. Обыскал ли он квартиру? Может, он ее уже убил? Обратил ли внимание на одеяло, подушку, всю экспромтом сооруженную постель в гостиной?

– Спалился даже больше, чем думаешь, – ответил он, стремительно прикидывая варианты. – Мой отец тебя вычислил. Можешь убить меня. Что бы ни случилось, завтра для тебя все будет кончено.

– Возможно, но ты будешь мертв.

Эрван решился на провокацию:

– Мой отец по-прежнему будет жить.

– Кровь новых жертв пробудила великие силы, Эрван. Мне не надо больше ничего тебе объяснять. Выделившаяся энергия просто фантастична: ее хватит, чтобы отравить существование твоего отца до конца его дней. Покоя ему больше не будет.

Глаза привыкли к темноте: Эрван различил руку, сжимавшую девятимиллиметровый. Никаких сомнений в способности Крипо им воспользоваться у него не было.

Выиграть время.

– Как тебе удалось выдать себя за мертвого?

Крипо тихо засмеялся:

– Кому какое дело до сирот? Надзиратели, которые могли нас опознать, погибли при пожаре. Когда у меня спросили мое имя в больнице, я просто назвался именем приятеля, который поджарился у меня на глазах. Меня передали в другой приют, на французской границе. Мне никогда больше не пришлось доказывать свою личность…

– Но… почему?

– У меня уже был план. Исчезнуть, чтобы возродиться. Передвигаться в параллельном мире, оставаясь невидимым. – Он принялся тихонько напевать. – Я могу улететь на арахисовой скорлупке. Я могу исчезнуть вместе с ветром после дождя…

Эрван постарался вспомнить: куда он дел свое оружие? Не дотянуться. При малейшем движении Крипо выстрелит.

– Почему ты стал полицейским?

– Я должен был оставаться рядом с вами, с кланом Морвана. В определенном смысле вы были моей единственной семьей…

Его голос звучал словно издалека – с другого берега.

– Как ты смог столько лет скрывать правду? Твои планы? Почему…

Крипо резко сменил тон:

– Признания – это для полицейских. Исповедь – для священников. Не думаю, чтобы между тобой и мной были подобные отношения. Встретимся в другом мире, и ты поймешь.

Он увидел, как указательный палец давит на спусковой крючок. Всю жизнь Эрван клялся себе, что оставит глаза открытыми, когда этот момент придет. Но невольно закрыл их.

Глухой удар, за ним щелчок, неясные звуки, шорох ткани. Он снова открыл глаза, но увидел лишь полную темноту. Потребовалось несколько секунд, чтобы зрение вернулось. Крипо больше не было. На его месте возникло нечто призрачное, хрупкое и бледное.

Эрван вскочил и нашел выключатель. Гаэль, выпучив глаза, вся в крови – особенно вымокли ее светлые волосы, – стояла по другую сторону низкого столика.

У ее ног в последней судороге корчился Крипо. Рана в горле, точно там, где проходит сонная артерия, опустошила его тело несколькими мощными выплесками. Он лежал в огромной луже терракотового цвета.

Гаэль оказалась проворнее, чем Лютнист. Нож, выкованный из металла Всемирного торгового центра. Она ударила так же, как на ее глазах сделал Человек-гвоздь в Сент-Анн. Малышка быстро учится.

Несмотря на горячую кровь, которая разливалась между ним и сестрой, от этой мысли Эрван застучал зубами, точно от холода.

145

Арно Луаян родился 18 апреля тысяча 1960 года в Монсе, в Бельгии. Его мать Леони Штуцман, на тот момент двадцати шести лет, занимавшаяся от случая к случаю проституцией на французской границе в районе Мобежа, бросила ребенка, чтобы вернуться к своим делам. Его отец Жерар Луаян, двадцати восьми лет, парикмахер, сутенер и управляющий баром около Турне, решил попытать счастья в Заире. Замысел был такой: открыть заведение со стриптизом в городе колонистов, где не так много развлечений. Специфика заведения: белые девочки. Луаян прибыл в Лонтано в 1965-м. Через полгода после приезда он подхватил малярию и умер. Арно остался один, в окружении больных танцовщиц, снедаемых лихорадкой и измученных жарой. Он видел, как одна за другой они умирали или уезжали, сам же ходил в школу для черных. В семь лет над ним надругались подобравшие его фламандские миссионеры. За давностью лет прямых доказательств не было, но Эрван, который неделями копался в прошлом своего несчастного помощника, добыл многочисленные свидетельства. В тот период Арно был рахитичным, анемичным, больным ребенком. Он плохо говорил по-французски, кое-как лопотал по-фламандски, мог объясниться на лингала.

В 1968-м его следы потерялись. Наверняка он жил среди шахтеров и рабочих горнопромышленных компаний, среди земледельцев – в мире черных. Там и приметил его Фарабо: он взялся кормить мальчика, заботиться о нем, дал ему крышу над головой, выучил. Эрван не стал подробно останавливаться на этом моменте, он уже говорил с самыми надежными свидетелями: Феликсом Краусом и сестрой Марселлой. Особый интерес вызывало то, что произошло после убийств и ареста Человека-гвоздя.

1971 год. Месяцы перевоспитания, разговоров и доброжелательности. Марселле удается вытянуть из мальчика его историю, которую она тут же решает похоронить. Грегуар Морван, со своей стороны, изворачивается, чтобы отослать ребенка в Бельгию без всякой огласки.

Возвращение на исходную позицию. Арно поступает в заведение Малапанс, недалеко от Онеля, в провинции Эно. Год спустя в приюте случается пожар. Восемь детей погибают, трое выживают, один из них Филипп Криеслер. На самом деле – Арно Луаян. Разумеется, Эрван решил, что пожар был делом рук Ноно. Он съездил в Онель. Прочел газеты, встретился с еще живыми священниками. Ни тени намека на действия злоумышленника. Ему пришлось признать, что удача может улыбнуться и дьяволу.

После нескольких недель в больнице Филиппа приняли в интернат Нотр-Дам-де-Сион, франкоязычное заведение во фламандском регионе, недалеко от города Оверейсе. Вероятно, там он снова подвергся сексуальному насилию. Его спасла тогдашняя языковая война. После разделения университета Лувена на две части фанатики фламандской самости добились закрытия интерната – Walen buiten! Учеников распределили по другим приютам: Филипп пересек границу и оказался в новом заведении в Сент-Омере, во Франции. Больше никто его не задирал: в тринадцать лет подросток превратился в крепкого парня ростом под метр восемьдесят.

1980 год. Криеслер получает диплом с оценкой «хорошо». После африканского кошмара и долгих католико-извращенческих лет он находит свой путь: университет, стипендия, французский паспорт. Пишет диссертацию по литературе и философии в университете Амьена. Увлекается музыкой, хоть и остается самоучкой. Сначала гитарой, потом лютней. Много раз посещает с гуманитарными миссиями Африку, возвращаясь в места своего детства. Насколько можно судить, именно там он получил основы медицинского образования.

Эрван съездил на север, потом в Амьен. Он перерыл архивы, встретился с преподавателями, учениками, руководителями кампуса. В словесном портрете все оказались единодушны: мечтательный, симпатичный, обожал музыку барокко и старинные инструменты. Но всплыли и странные факты. В Сент-Омере были искалечены лошади, убита собака, и осколки зеркала воткнуты ей в глаза. В окрестностях Амьенского университета были задушены бараны, а их бока утыканы гвоздями. Виновного не нашли. Не было установлено никакой связи с учеником Криеслером, блестящим, нелюдимым и спокойным. Он выдал себя только один раз. Достигнув совершеннолетия, он бывал в компании молодых художников – живописцев, скульпторов, режиссеров видеофильмов… Во время одного из перформансов с кровью и внутренностями он слетел с катушек и попытался убить женщину, которая участвовала обнаженной в постановке. Придя в себя, он объяснил, что принял новый наркотик с сомнительными эффектами. Больше его на артистические сборища не звали.

На протяжении всех этих лет за ним не числилось ни одной сексуальной или эмоциональной связи. Подозревали, что он гомосексуалист, который сам об этом не знает. Приветливый, улыбчивый, он ни к кому не привязывался и не искал никаких отношений. Только ансамбль любителей музыки барокко мог похвастаться тем, что в точно назначенный час он приходил на репетиции.

В 1987-м он получает две ученые степени, а потом записывается в школу офицеров полиции. В девяностых делает карьеру спокойного, достойного полицейского, пока в 2001-м его не переводят в управление. По иронии судьбы Криеслер поступает в уголовный розыск до Эрвана, когда тот еще работает в бригаде оперативного вмешательства. Конечно, он уже наблюдает за будущим шефом: всего несколько дверей отделяют одну бригаду от другой.

Эрвану пришла в голову мысль показать фотографии Крипо медсестрам и прочим надзирателям тех мест, где содержался Тьерри Фарабо, то есть сначала в Бельгии, потом во Франции. Многие из них опознали Криеслера. Ученик не переставал кружить вокруг ментора. Кроме этого присутствия и кое-каких огрехов молодости, Эрван не нашел никаких улик, указывающих на истинную сущность Криеслера. Хороший полицейский, страстный лютнист, неконфликтный коллега – ребенку-нганга удалось осуществить главную задачу серийных убийц: раствориться в людской массе.

Зато его квартира – студия на улице де Баньоле, купленная десять лет назад, за которую он еще выплачивал кредит, – сыграла роль чистосердечного признания. Пространство, выкрашенное в черный цвет, в духе Редлиха. Громоздясь по углам, комнату заполняли скульптуры, испещренные гвоздями, стеклами, железками, – собственноручные изделия самого полицейского – и разнородные предметы, «заряженные» магической энергией. Наличествовал также исчерпывающий обзор прессы, описывающей подвиги Человека-гвоздя: его слава и гордость… Другое косвенное признание: его собственное тело. Вскрытие Крипо выявило наличие пятидесяти иголок – швейных, медицинских, акупунктурных, – загнанных под кожу, причем некоторые так глубоко и так давно, что судебный медик отказался их извлекать.

Эрван и его команда не смогли отыскать место, где Крипо разделал Анн Симони. Как не смогли найти ни его орудия пыток, ни какой-либо связи с убитыми. Когда и как он раздобыл ногти и волосы жертв? И никаких следов изъятых органов. Комната ужасов должна где-то существовать, но где? Полицейские не вычислили и ETRACO, использованный убийцей, – как выяснилось, у Крипо имелись все необходимые права на вождение судна.

Единственная уличающая ДНК отыскалась в опечатанных скульптурах Фарабо, хранившихся в конференц-зале управления. По всей видимости, в фигурки из папье-маше Крипо вложил свои собственные ногти и волосы – еще тогда, когда их собрали в совещательной комнате группы. Стремился ли он защитить себя? Или изобличить?

У Криеслера не было никакого алиби на момент убийств. Он мог убить Виссу Савири: тогда он был еще в отпуске. Он находился в Париже и мог расправиться с Анн Симони: он действительно предстал перед дисциплинарной комиссией, Эрван проверил. И с Перно никаких проблем: Крипо вел свои расследования, как свободный электрон; он звонил, отвечал, информировал, но никто не знал точно, где он находится. Эрван реконструировал некоторые детали его расписания. Помощник мог полететь вслед за ним в Марсель и, верх иронии, без сомнения купил одновременно оба билета, себе и Эрвану. Он доставил себе удовольствие, обеспечив Левантену доступ к личным делам «дезинкриминированных», чтобы предупредить Эрвана, что следующей жертвой будет его сестра. Он переоделся в гротескный костюм маркиза де Сада, чтобы его отослали домой, и, что еще круче, ответил на звонок Эрвана в тот же вечер в Сент-Анн, когда сам он отслеживал Гаэль, спрятавшуюся где-то на этаже.

Оставался главный вопрос: знал ли Крипо о существовании членов четверки? Безусловно. Знал ли он, что они изъяли части трупа Фарабо до его кремации? Тоже безусловно. Это было единственным объяснением наличия ДНК первого Человека-гвоздя на теле Анн Симони: тем или иным способом Крипо раздобыл кровь одного из фанатиков и капал ею на свои жертвы. Чтобы запутать следы? Приблизиться к изначальному ритуалу? Вмешать в дело четверку с трансплантатами? Он унес свой секрет в могилу…

Кстати, о могиле: Эрван выбрал для погребения кладбище Сен-Манде, первое же, где нашел свободное место. Как ни странно, Криеслер оставил ему по завещанию свою студию – на вполне законных основаниях: у Крипо не было никаких известных родственников. Этот жест окончательно выбил Эрвана из колеи; он принял наследство, но поручил нотариусу распродать все имущество и передать деньги (за вычетом расходов на похороны) в детский дом в Сент-Омере, где ребенок-нганга был, возможно, наименее несчастлив.

Эрван, обычно не испытывающий никакого сочувствия к убийцам, ощущал по отношению к Крипо двойственные чувства – он хорошо его знал, провел с ним тысячи часов, считал своим другом. Это предательство угнетало его, но в то же время он списывал его на безумие, а главное, на смягчающие обстоятельства разрушенного, ненормального детства. Ужасное прошлое было единственным настоящим побудительным мотивом Крипо. Он продержался всю свою взрослую жизнь, но смерть Фарабо подействовала на него, как спусковой крючок. Он почувствовал себя одиноким и беззащитным перед лицом духов и демонов. Он должен был перейти к действию, создать могущественные фетиши, чтобы защититься от врагов. Он должен был отомстить за учителя.

Почему он открыл бал убийством Виссы Савири в Финистере? Эрван не любил что-то списывать на случай, но другого объяснения не было. Крипо приехал в поисках жертвы в окрестности Кэрверека – или, вернее, Института Шарко – и наткнулся на Виссу, голого, выбившегося из сил. Идеальная дичь. Он увез его на остров Сирлинг и принес в жертву, позаботившись оставить на месте кольцо Морвана и, без сомнения, другие обличающие знаки. Должны были обнаружить пыточную камеру, где все уличало Морвана, но снаряд спутал следы и одновременно ускорил события. Лютнист не мог знать, что тобрук подвергнется бомбардировке, но был в курсе связи между Ди Греко и Морваном (история Лонтано не таила для него секретов) и предполагал, что после исчезновения Савири адмирал позовет Старика на помощь. Если повезет, Падре пошлет своего лучшего копа в память о славном прошлом – собственного сына. А Эрван попросит Крипо сопровождать его…

Конечно, взрыв застал его врасплох, но он сумел быстро среагировать. Он досконально следовал своему плану, вкладывая в тело каждой жертвы ногти и волосы следующей, неизменно стремясь подставить или задеть главного врага: Грегуара Морвана. Виртуозность убийств, точность хронологии, невидимость убийцы – все свидетельствовало о предумышленности. Статус полицейского тоже многое объяснял: легкость, с которой удавалось усыпить недоверчивость жертв, избегать видеокамер наружного наблюдения, локализовать Гаэль…

Эрван решил закончить отчет о расследовании упоминанием о невероятном двуличии виновного и без колебаний подчеркнуть, что он сам, комиссар бригады уголовного розыска, провел десять лет бок о бок с убийцей, так ничего и не заподозрив.

Его рапорт изобиловал темными местами: в чем причина этих изнасилований, осуществленных с ужасающей жестокостью? Был ли Криеслер скрытым гомосексуалистом, настолько уставшим от отвратительных для него порывов, что использовал лезвия, чтобы получить удовлетворение? Или импотентом? Какова была его конечная цель? Убийство всех представителей клана Морвана? Эрван уже не искал ответов. Он просто хотел закрыть дело самым корректным образом и похоронить свои вопросы под массой фактов. И снова ирония судьбы: лишенный своего крючкотвора, он был вынужден сам корпеть над составлением отчетов – он отказался вмешивать в это других членов группы (за исключением Одри, снимавшей показания с него и Гаэль после смерти Крипо). Ему потребовалось три недели, чтобы упорядочить все обстоятельства этой истории, более-менее заткнуть наиболее зияющие дыры и соотнести факты и даты. В середине октября Эрван передал все официально оформленные бумаги назначенному следователю.

В действительности «смерть подозреваемого является основанием для прекращения уголовного дела» и «преследование беспредметно, когда применение наказания невозможно». Иными словами, никогда не будет никакого процесса Криеслера и вся эта толстенная папка канет в архивах забвения. По ходу дела Угро и магистрат пришли к соглашению относительно важного пункта: и речи быть не может, чтобы пресса узнала истинную личность Человека-гвоздя. Собаки уже получили свою кость: трио из Локирека. На сегодняшний день никто в Судебной полиции не желал, чтобы стало известно, что настоящий убийца – полицейский из бригады уголовного розыска, бывший на хорошем счету и почти дослужившийся до пенсии.

Дело закрыто. Но вот выбросить подобную историю из головы невозможно. Эрван не мог смириться с мыслью, что провел столько лет рядом с потенциальным убийцей. Другом или врагом: он уже не знал. И похороны, на которых присутствовали только он и могильщики, его доконали.

Эрвана мучил еще один вопрос: действительно ли Крипо до своих пятидесяти лет ни разу не убивал? Конец октября Эрван провел за проверкой всех подозрительных смертей в Иль-де-Франс за последние десятилетия, которые могли бы соответствовать, пусть отдаленно, стилю их клиента. То же самое он проделал в Бретани. Художник у него был, теперь он искал произведение, хотя без улик и обстоятельств это напоминало поиск иголки в стоге сена.

В конце октября он наконец оставил это дело. Накануне Дня Всех Святых Эрван собрал чемодан, чтобы присоединиться к семье на острове Бреа.

В день мертвых. Лучше не придумаешь.

146

Глухо ворчащее синее море, яркие мимозы, жар нагретых камней: Эрван всегда ненавидел Бреа. Молодой Морван воспринимал остров как вещественное воплощение их бретонских псевдокорней, и это место, со своими песчаными тропинками, гранитными зубьями и маленькими домиками, слишком красивыми, чтобы быть настоящими, вызывало у него неприязненное чувство. Все казалось ему туфтой.

Эрван был несправедлив, знал это и тем более наслаждался: подобная злонамеренность являлась частью его вечного поединка с отцом и всего, что имело к нему отношение. Расследование ничего не изменило. Копаясь в истории Человека-гвоздя, он вынес еще более мрачное представление о Морване – его единственное героическое, блестящее и бесспорное свершение тоже оказалось не без темных пятен.

После смерти Крипо Эрван много раз перечитывал подборку отчетов о процессе Фарабо. Он даже взял их с собой на остров. Не лучшее место, чтобы в последний раз пропустить через себя все факты в непосредственной близости от главного героя эпопеи. Это как читать «Одиссею», сидя рядом с Улиссом.

Он по-прежнему искал зацепку. Ни Одри, ни он сам так и не смогли найти ни хоть что-то, связывающее Морвана со смертью Маро, ни даже указывающее на то, что речь шла не о самоубийстве. Оставалось только прошлое и возможность очень давней ошибки…

Все были в Бреа, как положено. Он на них не смотрел: он их обонял. Для него каждый из них ассоциировался с определенным запахом.

Испарения полуденной раскаленной скалы – это Лоик. Затянутый в морскую куртку с капюшоном, он высовывал из него голову, как птица из гнезда. Его словно прокалил наркотик и иссушили деньги. Похоже, он решил проблемы с достоянием клана – Старик утверждал, что он их разорил, – и вроде бы не слишком огорчался. Развод его тоже, казалось, не беспокоил. Лоик смотрел на море. Смотрел, как проходят дни. И наверняка мысленно чертил дорогу у себя в комнате.

Запахом Гаэль была влажная трава, подросшая за ночь. Черная водолазка, взлохмаченные светлые волосы, слегка загорелая, она была бесподобна. Внутренняя борьба с собой истончила ее черты и отточили красоту. Очищенная соленым воздухом, она ничем не напоминала ту девушку, что упорно лезла в грязь в Париже. Антидепрессанты тоже помогли: Гаэль казалась спокойней, словно ей удалось обрести равновесие. Однажды утром, во время отлива, Эрван расщедрился на прогулку с ней.

– Помнишь, я как-то сказала тебе: «Для женщины кончать – это самострел»?

– Такое разве забудешь? – улыбнулся он.

– Я никогда не кончала, но только и занималась самострелом.

– Ты спасла мне жизнь.

– Я не о том.

Она все больше курила, и это ей шло. Раскаленные затяжки придавали ее облику жесткость, которая оттеняла ее еще юную красоту. Эрван не знал, что она имела в виду: свою утраченную мечту о кино, сексуальные провокации или годы, потраченные на попытки разрушить собственную семью. Он знал только одно: то хладнокровное убийство спасло его и освободило ее. Удар ножом в сонную артерию Крипо остановил стремительный бег Гаэль. Пролившаяся кровь убийцы была словно очищение – пусть даже никто не знал правды о смерти Крипо: официально это Эрван среагировал в ситуации законной самозащиты.

Запахом Мэгги был запах каменного бретонского крыльца: выходишь на улицу, поскальзываешься на ступеньке, летишь кувырком и падаешь возле дома, которому на тебя глубоко плевать. За время расследования Эрван понял, что мать вовсе не являлась невинной жертвой: ее отношения с мужем оказались куда сложнее, чем он всегда думал. Однажды вечером он подошел к ней. Стоя на свежей и колкой траве, она крутила в воздухе старомодную сушилку для салата – что-то вроде сита, которое обрызгивало небо каплями росы.

– Ты ни о чем не жалеешь?

– О чем ты говоришь?

– Не знаю, – ответил он. – Например, о том, что ты не помогла мне в расследовании, не воспользовалась случаем рассказать кое-какую правду о семье или о Конго и твое молчание поддержало папину ложь…

– Бог знает что ты такое говоришь.

Дом погрузился в тень, и зарождающаяся ночь наложила на мрачные очертания скал еще более темные пятна, которые, казалось, просачивались прямо из земли. Эрван некоторое время следил за вращением сушилки, потом оставил Мэгги во власти ее сумерек. Здесь ловить нечего.

В тот же вечер, после ужина, он присоединился к отцу, стоявшему на берегу, как будто в ожидании прибытия своего персонального флота. Морван купил разбойничий дом на северном острове, «самом диком, самом дурацком» – по его собственному описанию. Халупа отстояла довольно далеко от моря, но от нее все же был виден маяк, мигающий в ночи, как вырванный глаз. Ветер доносил запах соли и водорослей, от которого щипало в носу и прочищались бронхи. Эрван никогда не верил в бретонские корни Старика, но эти йодистые ароматы вполне ему подходили.

– Как себя чувствуешь после всего этого бардака?

– Счастливым.

Эрван понимал, что тот хотел сказать: все члены клана выжили, он сам считался героем и избежал любых подозрений в причастности к смерти Жан-Филиппа Маро. Миссия выполнена.

Первое ноября выпало на четверг. Французы отдыхали до пятого.

София появилась утром в субботу, с Милой и Лоренцо. Можно было предположить, что она приехала в Бреа, чтобы провести время с Лоиком и его семьей. Или же чтобы повидать другого брата, с которым у нее возникла тайная и почти кровосмесительная связь. Эрван догадывался, что она здесь не ради него или Лоика, но ради Командора. Она приехала понаблюдать за своей добычей, выбрать угол атаки, выработать лучшую стратегию.

После обеда он подошел к ней, надеясь хотя бы на тайный жест, – он не забыл их жаркое свидание в больнице. Но она лишь раздраженно отмахнулась.

– Ты сам еще не знаешь, – выдохнула она наконец, – но ты такой же, как они.

В некотором смысле он даже испытал облегчение: София останется его мадонной. Она была предметом любви и в качестве такового должна оставаться недоступной, бестелесной. Кстати, ее запахом был запах мрамора в глубине склепа. Запах ладана, напоминающий о смерти и вечности.

Эрван вернулся к толстенным папкам Фарабо. Он брался за них каждый день после обеда, как за сакральные тексты – черную библию.

Одна деталь от него ускользнула. Некая аномалия мелькнула, и он не сумел ее удержать. Теперь он искал не ответ, а вопрос.

И нашел его в воскресенье, за несколько часов до того, как покинуть остров.

147

Отец грузил речную тележку, которая была единственным средством транспортировки на Бреа (машины там были под запретом). Собранные на огороде артишоки, свекла, пастернак, брюква.

– Вы уезжаете со мной? – удивился Эрван.

– Нет, но пока я отошлю хоть это на большую землю. Ты готов? Сумку собрал?

– Все в порядке.

– Поторопись. Пропустишь катер на приливе.

– Я хотел кое о чем поговорить с тобой.

Морван приглашающе распахнул ладони в перчатках:

– Слушаю тебя.

– Катрин Фонтана – тебе это что-то говорит?

Старик нагнулся, чтобы подхватить корзинку с устрицами, которую пристроил на тележку. Испарения морской воды и водорослей поднимались вокруг них влажными столбами.

– Не начинай по новой, – проворчал он.

– Катрин Фонтана, ты знаешь, кто это?

– Конечно. Седьмая жертва Человека-гвоздя.

– Согласно стенограммам процесса, она была убита между двадцать девятым и тридцатым апреля семьдесят первого года. Ее тело нашли в двух километрах к югу от Лонтано, рядом с рабочей площадкой лесопильного завода SICA, на котором тогда работал Фарабо.

Морван воздвигся перед Эрваном, уперев кулаки в боки:

– Это мое расследование, не забудь.

– Я сделал несколько звонков. Ты знал, что та компания все еще существует?

– Это одна из самых больших лесопилен в Катанге. К чему ты клонишь?

– В апреле семьдесят первого Фарабо послали в район Мванзиги – местечка более чем в ста километрах к югу от Лонтано.

– Его командировка закончилась двадцать восьмого апреля. Он мог назавтра вернуться в Лонтано.

Эрван улыбнулся:

– Пройдемся по пляжу?

– Лучше помоги мне.

Вдвоем они погрузили на тележку корзинки с устрицами, несколько китайских тыкв и обычную тыкву. Морван положил сверху собранные Мэгги букеты хризантем и агапантусов. Потом стянул резиновые перчатки и посмотрел на часы:

– Пропустишь катер.

– Будет еще один, на отливе.

Они вышли на черный галечный пляж. Вдали из разрыва в тучах вырывались сияющие лучи.

– Я связался с SICA.

– Только не говори мне, что они сохранили тогдашние ведомости.

– Конечно нет. Но сама их деятельность не очень изменилась за последние сорок лет.

– И что с того?

– Фарабо занимался разведкой на местности к северу от Мванзиги. В таких случаях сначала прокладывают просеки, чтобы переправить оборудование.

Морван не сдержал раздражения:

– Черт, только не надо рассказывать мне про джунгли. Давай к делу.

– За месяц Фарабо должен был углубиться в джунгли километров на двадцать, двигаясь в сторону Лонтано. Значит, к концу командировки он был в восьмидесяти километрах от города.

– Ладно. И что?

– Невозможно, чтобы он вернулся раньше чем через неделю.

– Он мог сесть на самолет.

– В том районе никогда не было взлетной полосы.

– В машине у него ушло бы меньше двух дней.

– Тоже нет. Это было в сезон дождей. На сегодняшний день там проложили асфальтированную дорогу, но тогда были только латеритные тропы.

– К чему ты ведешь?

Эрван решил бросить вызов:

– Я не буду «рассказывать тебе про джунгли». По таким тропам в сезон дождей больше чем на двадцать километров в день не продвинешься, даже если не учитывать поломок, поваленных деревьев и того, что в любой момент машина может забуксовать. Фарабо не мог быть в Лонтано тридцатого апреля.

Морван покачал головой и остановился, глядя на солнечные лучи, втягивающиеся обратно в тучи, как пальцы сжимающейся руки.

– Это не он убил Катрин Фонтана, – заключил Эрван.

– Ничего не понимаю в твоих россказнях.

– А я думаю, наоборот, прекрасно понимаешь. Ты первым пришел к выводу, что Фарабо не убивал ту женщину. Я даже думаю, ты знаешь настоящего убийцу и в свое время покрыл его.

Отец перевел глаза на море, на линию горизонта: суровый пейзаж, скалы и буруны, объединившиеся против ветра.

– Ты говоришь о событиях, которым больше сорока лет: существуют и сроки давности.

– Срок давности – это для судей. Не для людей.

В голове вспыхнула картинка: холодильная камера клиники «La Vallée». Бессмертные клетки. Он не нуждался в жидком азоте, чтобы сохранить свои собственные: кровь отца текла в его венах, его азотом была ненависть.

– Я взял отпуск, – продолжил он. – И уезжаю в Африку, чтобы снова заняться делом Фонтана.

– Если ты сделаешь это, ты навсегда погубишь нас.

– Кого?

– Меня, свою мать, своего брата и свою сестру.

– А если не сделаю, то навсегда погублю себя.

Примечания

1

Гексагон (Шестиугольник) – одно из названий Франции в ее европейских границах.

2

Лоран Дезире́ Кабила́ (1939–2001) – президент Демократической Республики Конго.

3

Тутси – народ в Центральной Африке (Руанда, Бурунди, Демократическая Республика Конго) численностью около 2 млн человек.

4

Ху́ту – народ в Центральной Африке, основное население Руанды и Бурунди.

5

«Голубые каски» («голубые береты») – военные силы ООН.

6

Индекс человеческого развития (ИЧР) – интегральный показатель, рассчитываемый ежегодно для межстранового сравнения и измерения уровня жизни, грамотности, образованности и долголетия как основных характеристик человеческого потенциала исследуемой территории.

7

Бубу – длинная туникообразная рубаха, мужская одежда у некоторых африканских народов.

8

Ки́ву – озеро в Центральной Африке, на границе между Руандой и Демократической Республикой Конго.

9

Баньямуленге – конголезские тутси, населяющие плато озера Киву (см. выше).

10

Кадогас – ребенок-солдат, как правило похищенный из семьи.

11

Перно́ Рикар (фр. Pernod Ricard) – французская компания, производитель и дистрибьютор алкогольных напитков. Штаб-квартира – в Париже.

12

Гошизм – обобщенное название французского леворадикального движения 1960-х – начала 1970-х гг. Социальной базой гошизма были французские студенты.

13

Шарль Паскуа – правый французский политик и бизнесмен.

14

SAC (Service d’Action Civique – Служба гражданского действия) – голлистская милитаристская организация. Один из создателей – Жак Фоккар, главный советник Шарля де Голля по вопросам политики в отношении африканских регионов. Важнейшим участником этой организации числился Шарль Паскуа, ставший известным как ментор Жака Ширака. SAC была распущена согласно распоряжению правительства Франсуа Миттерана в 1982 г.

15

На площади Бово в Париже располагается здание Министерства внутренних дел.

16

Минконди – множественное число от «нконди», что означает «охотник».

17

«Дассо рафаль» (фр. «Dassault Rafale», букв. «Шквал») – французский многоцелевой истребитель четвертого поколения.

18

И все (ит.).

19

«Презрение» – кинофильм Жан-Люка Годара (1963), в роли Камиллы Брижит Бардо.

20

Латерит – богатая железом и алюминием поверхностная формация в жарких и влажных тропических областях, образованная в результате выветривания горных пород. Обычно красного цвета.

21

Плюмерия – род тропических деревьев семейства кутровых. Отличается удивительным ароматом.

22

Хедж-фонд – инвестиционный фонд спекулятивного характера, занимающийся высокорискованными операциями.

23

«Гленаны» – французская школа парусного спорта, расположенная у юго-западного берега французского департамента Финистер; Гленаны – девять островов у этого берега.

24

Речь идет о серии из 14 терактов, последним и самым крупным из которых был теракт на улице Ренн (бомба взорвалась в урне у магазина «Тати», в результате погибло 7 человек и было ранено 55).

25

«Прямое действие» – французская леворадикальная организация.

26

Гонзо – порнофильм, в котором режиссер (он же и оператор) является непосредственно действующим лицом.

27

Песня Мориса Шевалье: «Когда одна маркиза встречает другую маркизу, о чем они говорят? О маркизах… Когда один безногий встречает другого безногого, о чем они говорят? О безногих…»

28

Верхний Рейн – департамент на востоке Франции, один из департаментов региона Эльзас.

29

Жан Пруве́ (1901–1984) – французский архитектор и дизайнер. Один из самых талантливых конструкторов XX в.

30

Франсафрика (фр. Françafrique) – выражение, обозначающее в довольно уничижительном тоне бывшие колонии Франции в Африке, которые сохранили неоколониальную зависимость от метрополии.

31

Малкольм Икс (урожденный Малкольм Литтл; 1925–1965) – афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права человека.

32

Пролетарская левая – маоистская левая партия, основана в 1968 г., просуществовала четыре года.

33

SFIO (Section française de l’Internationale ouvrière) – французская секция Рабочего интернационала.

34

ОАС (Organisation de l’armée secrète) – ультраправая подпольная националистическая террористическая организация, действовавшая на территории Франции, Алжира и Испании в завершающий период Алжирской войны (1954–1962).

35

Набережная Орфевр, 36 – адрес Управления уголовной полиции в Париже.

36

Фриц Тодт (1891–1942) – государственный и политический деятель Германии, рейхсминистр вооружения и боеприпасов (1940–1942), обергруппенфюрер СА.

37

Полевое укрепление типа «тобрук» представляло собой небольшое сооружение из бетона, рассчитанное на одного-трех солдат.

38

Тест Роршаха («Пятна Роршаха») – психодиагностический тест для исследования личности, опубликован в 1921 г. швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом. Тест основан на предположении, согласно которому то, что индивид «видит» в кляксе, определяется особенностями его собственной личности.

39

Аттестат о среднем образовании, то есть получение степени бакалавра с пометкой S (scientifique), вручается выпускникам, проявившим особый интерес к научным дисциплинам, в частности к математике.

40

Абая – длинное традиционное арабское женское платье с рукавами.

41

Что еще? (англ.)

42

НТП – научно-техническое подразделение полиции.

43

Бибендум – белый надувной человечек с рекламы шин «Мишлен».

44

ANACRIM – специальная программа, работающая на базе полицейских данных, используемая Национальной жандармерией Франции для криминологических исследований.

45

«Очевидные» преступления – те, которые совершаются в условиях очевидности, когда исходная информация содержит данные и о событии, и о виновном.

46

Тото – персонаж французских анекдотов, аналог российского Вовочки.

47

Пьер Ламбер (1920–2008) – французский троцкист, лидер международного коммунистического течения в Партии труда.

48

MNEF (Mutuelle nationale des étudiants de France) – Национальный фонд социального страхования студентов.

49

Знаменитое «дело MNEF». Администрацию фонда обвиняли в том, что она использовала средства фонда для финансирования социалистической партии.

50

Какова жизнь, такова и смерть (англ.) – намек на песню «Такая прекрасная жизнь, такая прекрасная смерть» («Such a Beautiful Life, Such a Beautiful Death»).

51

«Rainbow Warrior» («Воин радуги») – судно Гринписа, потопленное в 1985 г. французскими спецслужбами. В результате разразившегося политического скандала ушел в отставку министр обороны Франции Шарль Эрню.

52

«…Деньги у меня украли! Кто украл? …откройте, кто украл!» (Мольер. Скупой).

53

Людвиг II Баварский – король Баварии (1864–1886). Вошел в историю как «сказочный король» благодаря эксцентричному поведению и построенным при нем замкам.

54

КЭК 40 (CAC 40 – «Cotation Assistée en Continu») является важнейшим фондовым индексом Франции. Индекс вычисляется как среднее арифметическое взвешенное по капитализации значение цен акций 40 крупнейших компаний, акции которых торгуются на бирже Euronext Paris.

55

Bloomberg – один из двух ведущих поставщиков финансовой информации.

56

В путь (ит.).

57

Анри Кеффелек (1910–1992) – французский писатель и сценарист. Родился в бретонском Бресте и не переставал писать о родном крае.

58

DIME (Dense Inert Metal Explosive) – взрывчатое вещество на основе плотного инертного металла.

59

Перестрелка у кораля «О-Кей» – одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада. Произошла в три часа пополудни 26 октября 1881 г. в городе Тумстоуне. Считается, что в тот день на Дикий Запад пришли закон и порядок.

60

Намек на известный фильм режиссера Фрица Ланга «Большая жара» (1953) в жанре фильм-нуар на тему «хороший коп в гнилом городишке».

61

По-французски «Конго» пишется через «С»: Congo.

62

Мануэль Вальс – министр внутренних дел Франции с 15 мая 2012 г. по 31 марта 2014 г., премьер-министр Франции с 31 марта 2014 г. Придерживался жесткой линии в отношении иммигрантов.

63

Институт политических исследований (часто упоминается как Sciences Po – «Сьянс По») – кузница политической и дипломатической элиты Франции.

64

В технике айкидо «шомен-учи» – рубящий удар ладонью сверху вниз.

65

Фрэнсис Хоулм (р. 1959) – французский серийный убийца, совершал убийства, постоянно перемещаясь по стране.

66

Елеонская, или Масли́чная, гора – возвышенность напротив восточной стены Старого города Иерусалима – место вознесения Иисуса Христа. В Новом Завете Иисус произносит на горе проповедь.

67

Неистовство, ярость, безумие (лат.).

68

Вальпургиева ночь (нем.) – по поверью, в Вальпургиеву ночь происходит шабаш ведьм.

69

Добро пожаловать домой (англ.).

70

При игре в пелоту (национальный баскский вид спорта) игрок использует ракетку-ловушку, похожую на чуть изогнутую, как клюв, биту, которая и называется чистерой.

71

Кавьяр – по звучанию схоже с «caviar» (фр.) – икра.

72

Безопасно (англ.).

73

«I’ll Follow You Down Through the Eye of the Storm» (англ.) – «Я последую за тобой через эпицентр бури».

74

Иов. 1: 6–2: 10.

75

«Фамас» (FAMAS) – французская штурмовая винтовка.

76

«Вам» («Wam») – французская продюсерская компания по производству теле- и кинофильмов.

77

Нитирэн (Ничирен; 1222–1282) – японский буддийский монах, основавший школу Нитирэн-сю. Рассматривал «Сутру лотоса» как средство передвижения («колесницу») к раскрепощению и самореализации.

78

Са́дху (санскр.) – термин, которым в индуизме и индийской культуре называют аскетов, святых и йогинов.

79

Тонги – вьетнамская обувь, «вьетнамки».

80

Золотой треугольник – географическая зона, расположенная в горных районах Таиланда, Мьянмы и Лаоса, где в середине ХХ века возникла система производства и торговли опиумом с организованными криминальными синдикатами, связанными с местными и мировыми элитами.

81

Сансара – круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой, одно из основных понятий в индийской философии: душа, тонущая в «океане сансары», стремится к освобождению (мокше) и избавлению от результатов своих прошлых действий (кармы), которые являются частью «сети сансары».

82

Кэр – в Бретани топонимическое название «места, где живут люди», как правило, используется в качестве первой части географического обозначения (например, Кэрверек).

83

Принцип реальности – один из двух принципов, управляющих, по Фрейду, функционированием психики. В криминалистике принцип реальности означает, что разработанный план должен обеспечивать возможность эффективной проверки всех выдвинутых следственных версий и достижения намеченных целей расследования.

84

Прошу вас! (англ.)

85

После смерти (лат.).

86

Индивидуальный порог толерантности – определенный предел роста психологического напряжения, после которого индивид вступает в конфликт или впадает в фрустрацию.

87

Каратель (англ.).

88

Сексот – сокр. «секретный сотрудник».

89

Улица Сент-Анн – расположена в центре Парижа; была местом встреч гомосексуалистов и мужской проституции как минимум с начала ХХ в. (по другим данным – с конца XVIII в.) и до 1980-х гг. Известны «Бани Сент-Анн», открытые на этой улице во время Первой мировой войны, которые, по данным полиции нравов, были ориентированы на гомосексуальную клиентуру.

90

Дедушка (ит.).

91

Монстры в траве – персонажи детских мультфильмов и видеоигр.

92

Чарльз Майлз Мэ́нсон (р. 1934) – американский преступник, музыкант, лидер коммуны «Семья», отдельные члены которой совершили ряд жестоких убийств.

93

OUTLAW – человек вне закона.

94

Откр. 17: 5–8.

95

Здесь: образ действий преступника (лат.).

96

«Гран-Гиньоль» – парижский театр ужасов, один из родоначальников и первопроходцев жанра хоррор. Работал в квартале Пигаль (1897–1963). В некоторых языках (прежде всего во французском и в английском) его название стало нарицательным обозначением вульгарно-аморального зрелища.

97

«Братья Блюз» – американский комедийный киномюзикл 1980 г., снятый режиссером Джоном Лэндисом. Главные герои – два брата – никогда не снимают темные очки.

98

Имеется в виду фильм 2002 г. режиссера Седрика Клапиша «L’auberge espagnole» (досл. «Испанский постоялый двор»).

99

Здесь: вперед (исп.).

100

Команда мечты (англ.).

101

Здесь и далее члены команды Эрвана носят прозвища сподвижников Робин Гуда.

102

То́нфа (туй-фа, тонгва, тон-фа) – традиционное холодное оружие ударно-раздробляющего действия жителей острова Окинава. Его прототипом послужила рукоять для небольшой рисовой мельницы. Часто используется в парном варианте. Тонфа – прообраз современной полицейской дубинки с поперечной рукоятью.

103

Имеется в виду известная французская поговорка «Лучше иметь дело с Богом, чем с Его святыми», по смыслу близкая русской поговорке «Жалует царь, да не жалует псарь».

104

Понятно? (ит.)

105

«Карманник» – черно-белая криминальная драма французского режиссера Робера Брессона по мотивам романа «Преступление и наказание» Ф. Достоевского.

106

Пандемоний (Pandæmonium) – столица Ада в поэме Джона Мильтона «Потерянный рай».

107

Гайта – разновидность волынки.

108

«Где Шарли?» – серия детских книг-картинок английского художника Мартина Хэнфорда, в которых предлагается в каждой картинке найти главного персонажа (Шарли/Волли), одетого в бело-красный полосатый свитер.

109

Намек на его фамилию: серрано – один из сортов хамона (испанской ветчины).

110

СБИ – Суд большой инстанции (первый уровень судебной системы Франции).

111

Название одной из основных книг Симоны де Бовуар – «Второй пол». Симона де Бовуар была гражданской женой Жан-Поля Сартра.

112

Рогинол – мощный транквилизатор и снотворное, в пять раз сильнее валиума, «наркотик для изнасилования». В некоторых странах его продажа запрещена.

113

Бамбула – африканский барабан; зд. обозначение африканцев.

114

Эллис-Айленд – остров, расположенный в устье реки Гудзон в бухте Нью-Йорка, был самым крупным пунктом приема иммигрантов в США, действовавшим с 1892 по 1954 г.

115

Свингующий Лондон – культурное движение в Великобритании, с центром в Лондоне, во второй половине 1960-х гг. Отличалось оптимизмом, яркими красками и вкусом к жизни.

116

Янсенизм – религиозное движение в католической церкви XVII–XVIII вв., осужденное со временем как ересь. Подчеркивало испорченную природу человека вследствие первородного греха.

117

«Любовь на одну ночь» (англ.) – песня Энрике Иглесиаса.

118

Колесо, круг (ит.).

119

С вами все в порядке, синьор? (ит.)

120

Что здесь происходит? (англ.)

121

Не беспокойтесь. Если этот парень будет умницей, мы уйдем через десять минут (англ.).

122

Я жестянщик! (ит.)

123

С газом (ит.).

124

«Фенвик» – марка складского оборудования.

125

Форт Росни – до 2015 г. там располагался Институт криминологических исследований Национальной жандармерии, а также другие научные службы.

126

Centro de Instruçao de Guerra na Selva (португ.).

127

Кариотип – это хромосомный набор человека – генетический паспорт, который не меняется в течение всей жизни.

128

Игра слов: одна из станций парижского метро называется «Жак-Бонсержан», дословно: Жак – хороший сержант.

129

Пого (англ. Pogo) – общественный дискотечный танец-игра конца XX в. Прыжковые движения.

130

Хабеас корпус акт (Habeas Corpus Act) – в Великобритании один из основных конституционных актов; принят в 1679 г. Гарантирует процессуальные права граждан, неприкосновенность личности, устанавливает правила ареста и привлечения обвиняемого к суду. В современной практике означает требование судебного ордера.

131

«Анжелюс» – картина французского художника барбизонской школы Жана-Франсуа Милле, написанная в 1857–1859 гг. Названа по первым словам молитвы «Angelus Domini».

132

Вторая линия в регби (замки) обычно формируется из самых крепких и высоких членов команды.

133

Форт Шаброль – так журналисты прозвали дом в Париже, на улице Шаброль, в котором президент антисемитской лиги Жюль Герен заперся с несколькими товарищами и сопротивлялся аресту с 12 августа по 20 сентября 1899 г.

134

Посредством полицейского (англ.).

135

Старинная песня об островах Бретани – Уэссане, Молене и Иль-де-Сен. Перевод Александра Давыдова.

136

Намек на знаменитую «атаку легкой бригады». В 1854 г. в ходе Крымской войны английское командование бросило в лихую атаку на русские пушки элитную кавалерийскую бригаду. Цвет аристократической молодежи полег в «долине смерти» под Балаклавой. До сих пор для англичан выражение «атака легкой кавалерии» или «атака легкой бригады» – синоним невероятно храброго, но бессмысленного поступка.

137

Кобо Дайси (Кукай; 774–835) – крупный религиозный, культурный и общественный деятель Японии эпохи Хэйан. Основатель буддийской школы Сингон. После смерти Кукай получил титул-псевдоним Кобо Дайси (Великий учитель – распространитель Дхармы).

Content

Жан-Кристоф Гранже
Лонтано

I. Морваны. Отец и сын

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

II. И в прах возвратишься

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

III. Другой

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

Примечания