Ирвин Уэлш

Сексуальная жизнь сиамских близнецов

(Снова) посвящаю Элизабет

Irvine Welsh

THE SEX LIVES OF SIAMESE TWINS

Copyright © Irvine Welsh, 2014

First published as The Sex Lives of Siamese Twins by Jonathan Cape

All rights reserved

Перевод с английского Максима Шера под редакцией Дмитрия Симановского

Русское издание подготовлено при участии издательства АЗБУКА®.

Часть первая

Понаехавшие

Я должен сотворить систему, чтоб не стать рабом чужих систем.

Уильям Блейк[1]

1

Лепрозорий

Раз-два-три-четыре, выше руки, ноги шире!

Главный американский загон – это цифры. Все время надо что-то замерять: разваленную экономику – в процентах роста, потребительских расходах, индексах промпроизводства, ВВП, ВНП, Доу – Джонсах; общество – по числу убийств, изнасилований, подростковых беременностей, нищих детей, нелегальных мигрантов, наркоманов – зарегистрированных и тех, кто пока держится; людей – по росту, весу, объему бедер, талии, груди, ИМТ.

Но сейчас у меня в голове цифра, из-за которой больше всего проблем. Это цифра 2.

Поругались с Майлзом (рост 185, вес 95) из-за какой-то ерунды, но достаточно крепко, чтобы я не осталась у него ночевать. А живет этот мудак в вымершем мидтауне. Ныл, сука, весь вечер, как у него спина болит. Лишь бы ничего не делать, как маленький ребенок, блядь. Чем мокрее его глаза, тем суше у меня между ног. Просто, как дважды два. Смотрели «Теорию большого взрыва», и на последних минутах он на меня зашикал – типа тихо! Еще эта маленькая тварь Чико – чихуа-хуа с глазами навыкате: все время тявкал, а Майлз отказался запирать его в другой комнате, мол, сейчас успокоится.

Ну и хуй с тобой.

Когда я решила, что надо валить, он раскис: начались эти все позы, губы надул, как ребенок. Давай, будь мужиком, сука! Есть мужики, которые даже злость не умеют изобразить. Чико и то смелее: вдруг перестал тявкать и запрыгнул мне на колени, хотя я все время спускала его на пол.

Уже почти полчетвертого утра, но я все равно решила поехать обратно на Саут-Бич. Ночь тихая, над городом висит луна, сыпь из звезд мерцает на густом розовато-лиловом небе. Завожу осипший «кадиллак-девилль» девяносто восьмого года – от мамы достался – и сразу замечаю, что погода резко переменилась. А мне и дела нет: из колонок горланит «I Hate Myself For Loving You»[2] Джоан Джетт, но, как только я выруливаю на Джулия-Татл-Козвей[3], в машину начинают бить порывы ветра. Притормаживаю, по лобовому стеклу уже хлещет дождь, и мне приходится всматриваться сквозь мельтешащие перед глазами дворники.

Внезапно ливень сменяется моросью, спидометр опять подбирается к восьмидесяти, и вдруг из черной, теперь уже беззвездной тьмы возникают двое; они бегут на меня прямо посередине почти пустой автострады и машут руками. Тот, что ближе ко мне, тяжело дышит, надул щеки, как хомяк, это хорошо видно под яркими фонарями автострады, и вылупился на меня, как псих. Первая мысль – это такой юмор: какие-нибудь студенты перепились или нарки развлекаются. Потом я резко охуеваю: блядь, это же хитрая подстава – и думаю: Люси, не тормози, пусть эти уроды отойдут с дороги, но они не отходят, и я все-таки резко торможу: машину трясет и заносит. Я держусь за руль; ощущение, что какой-то великан пытается вырвать у меня из рук руль, потом тупой удар, какое-то шуршание, и я вижу, как один из парней падает мне на капот. Машина застывает на месте, откинув меня на спинку сиденья, мотор глохнет, и проигрыватель вырубается как раз на припеве. Я смотрю по сторонам, пытаясь понять, что происходит. В соседнем ряду кто-то не успел так быстро среагировать: второй чувак отлетает от капота вверх, делает какое-то безумное сальто и падает на асфальт. Машина рвет вперед в темноту, даже не пытаясь притормозить.

Слава пресвятому сладенькому Младенцу Иисусу, что за нами никого не было.

Угонщикам на такие кульбиты пороху бы не хватило, да эти и напуганы слишком сильно… Каким-то чудесным образом чувак, которого сбила вторая машина, – маленький коренастый латинос – нетвердо встает. Он прям сочится ужасом и даже не смотрит на второго придурка, которого уебала я, а пялится через плечо куда-то в сумрак и пиздюхает дальше. Теперь я вижу в зеркале «своего»: белый доходяга – тоже уже на ногах, светлые жидкие волосы зачесаны назад – быстро ковыляет, словно какой-то покоцанный паук, в кусты на разделительной полосе. Тут латинос разворачивается и, прихрамывая, чешет прямо на меня. Он стучит в стекло и кричит:

– ПОМОГИ!

Я не шевелюсь. Пахнет горелой резиной и тормозными колодками. Что делать-то, блядь? Из темноты возникает третий и быстро идет по шоссе в нашу сторону. Латинос воет от боли – шок, наверное, прошел – и, кажется, оседает на корточки, прислонившись к заднему боковому стеклу.

Я открываю дверцу и выхожу: ноги дрожат на твердом бетоне, в желудке тянет от пустоты. В этот момент раздается хлопок и что-то со свистом пролетает мимо моего левого уха. С какой-то странной отстраненностью осознаю, что это был выстрел: третий чувак, возникнув из темноты, указывает в сторону машины, сжимая в руке какую-то херь, скорее всего пистолет. Он почти поравнялся со мной. Я вся холодею, потому что у него в руке действительно пушка. Чувствую, как у меня округляются глаза, и инстинктивно молю о пощаде; вот так и приходит конец, думаю я, но чувак проходит мимо, будто я невидимка, хотя проходит он буквально на расстоянии вытянутой руки: я вижу в профиль его маленький остекленевший глаз безумной ищейки и даже чувствую запах несвежего тела. Но он четко идет к своей выпавшей на корты цели.

– НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА!.. НЕ НАДО… – молит латинос. Он привалился к машине, закрыл глаза, склонил голову и выставил над собой ладонь.

Стрелок медленно опускает руку и направляет пистолет на жертву. Повинуясь какому-то инстинкту, я подпрыгиваю и бью обеими ногами ему промеж лопаток. Он, худой и потрепанный, валится вперед на человека, в которого только что целился, и падает на асфальт, роняя пистолет. Латинос, совершенно растерянный, пытается дотянуться до пистолета, но я его опережаю и запинываю пистолет под машину. Несостоявшаяся жертва секунду смотрит на меня с открытым ртом, потом встает и, прихрамывая, отходит. Я бросаюсь на стрелка, наваливаюсь на него всем телом, больно обдираю голые колени об нагретый асфальт пустынного шоссе и обеими руками хватаю его за тонкую цыплячью шею. Роста он невысокого (белый, примерно 165 см, 55 кг), но и сопротивляться не пытается, а я ору:

– ТЫ ЧЕ, БЛЯДЬ, ВЫТВОРЯЕШЬ, ПРИДУРОК?

В ответ прерывистые детские всхлипы и между ними жалостливое:

– Ты этого не поймешь, никто не понимает…

На дороге появляется еще одна машина, но быстро пролетает мимо. Теперь я прямо чувствую, как до меня доходит осознание очередного пиздеца. Я поднимаю взгляд и вижу латиноса, идущего к кустам на разделительной полосе вслед за своим белым друганом. Меня охватывают разные мысли; хорошо, что хоть кеды надела, а то ведь хотела пойти в гладиаторах на шпильке, чтобы сочетались с короткой джинсовой юбкой и рубашкой и чтобы Майлз думал хуем, а не больной спиной. Теперь юбка задралась, и хорошо, думаю, что хоть про трусы я не забыла.

Вдруг прямо мне в ухо кто-то пронзительно орет:

– Я все видела, вы герой! Я сняла все на телефон! Я вызвала полицию! Я все сняла на телефон! Доказательства будут!

Я поднимаю голову и вижу маленькую толстую девку, глаза у нее почти полностью скрыты длинной черной челкой, рост 157, может, 160, вес 100. Возраст, как у всех людей с избыточным весом, определить сложновато, но, наверно, где-то к тридцати.

– Я вызвала полицию, – повторяет она и машет мобильником. – В телефоне все есть! Я вон там стояла.

Она показывает рукой, и я вытягиваю шею в направлении ее машины, которую видно под фонарями: она стоит на обочине, практически въехав задом в кусты и деревья, высаженные между дорогой и заливом. Девка смотрит на распростертого человека подо мной и на мои бедра, которыми я приперла его к асфальту: чувака трясет от рыданий.

– Он что, плачет? Вы что, плачете, мистер?

– Он у меня еще поплачет! – рычу я; приближается сирена, и вскоре около нас резко тормозит полицейская машина, залив нас синим светом мигалки.

Я вдруг чувствую, что от чувака, на котором я сижу, страшно воняет мочой. Горячий воздух наполняется смрадом.

– Фу! – загудела толстуха, зажав нос. Так воняет от старых алкашей после нескольких дней запоя.

Но даже когда теплая влага, разливаясь по асфальту, затекает мне под ободранные колени, я продолжаю прижимать мудака к дороге; он скулит. Свет фонаря бьет в лицо, властный голос велит медленно подняться. Я щурюсь и вижу, как толстуху отводит один из копов. Я пытаюсь встать, но меня как будто заклинило. Тут я наконец осознаю всю картину: я в короткой юбке оседлала развалившееся на асфальте обоссанное чмо, вокруг копы, мимо проносятся машины. Кто-то грубым рывком ставит меня на ноги, хиляк продолжает сдавленно рыдать. Невысокая мужеподобная латиноска в форме нагибается, хватает меня руками в перчатках за подмышки и резко тянет вверх:

– Отойдите в сторону!

Я не могу удержать равновесие ни руками, ни ногами, ни телом и, пытаясь подняться, наступаю на чувака. Блядь, неудобно-то как. У меня в полиции Майами есть подруга – Грейс Карильо, я бы, может, и козырнула связями, но не хочу, чтобы она или еще кто-то из знакомых застал меня в таком виде. Моя узкая короткая джинсовая юбка задралась и скаталась в толстый жгут, а все из-за того, что я ударила этого козла ногами и села на него верхом. Если просто встать, джинсовая юбка не расправится, а гребаные копы так меня держат, что сама я ее расправить не могу.

– Дайте юбку расправить! – кричу я.

– Отойдите в сторону! – снова орет сука в форме.

Трусы видно спереди и сзади, и я замечаю застывшие восковые рожи копов, которые пялятся на меня в свете фар, пока я схожу с обоссанного. Мне хочется разорвать эту тетку на куски, но я быстро вспоминаю совет Грейс не связываться с майамскими копами, хотя бы потому, что их учат видеть в каждом человеке носителя огнестрела. Двое других копов – оба мужики, черный и белый, – надевают на всхлипывающего стрелка наручники, рывком ставят его на ноги, и я наконец расправляю юбку. У него мертвенно-бледное лицо, влажные глаза смотрят в асфальт. Совсем еще ребенок, максимум года двадцать два – двадцать три. Что у него в голове?

– Эта женщина – герой! – верещит оголтелая толстуха, давая показания. – Это она его разоружила. – Она показывает на закованного в наручники пацана, который из хладнокровного убийцы вдруг превратился в жалкое чмо с большим мокрым пятном на штанах; я чувствую мерзкую влагу на своих ободранных коленях. – Он стрелял в тех двух мужчин. – Она показывает на мост.

Там стоят двое покалеченных беглецов и наблюдают за происходящим. Латинос пытается сделать вид, что не при делах, белый закрывает глаза рукой от яркого света фонарей. Еще двое копов идут к ним. Толстая, задыхаясь, все заливает полицейской латиноске.

– Она отобрала у него пистолет и запнула под машину, – показывает она своим пухлым пальцем. Одной рукой она убирает потную челку с глаз, другой машет телефоном. – Здесь все записано!

– Что вы делали там, когда остановились? – спрашивает ее черный коп, а я замечаю, как еще один в недоумении смотрит то на мой «кадиллак», то на меня.

– Меня укачало, – говорит толстуха, – надо было остановиться. Съела что-то, наверное. Но я все видела, – и показывает копам видео на телефоне. – Другая машина сбила одного из тех мужчин, но даже не остановилась!

Хотя я чувствую, как у меня колотится сердце – даже больше, чем после кардиотренировки, – мысли заняты почему-то тем, что цвет кожи у девушки почти сливается под красной полицейской мигалкой с ее огромной адской розовой майкой, надетой поверх мешковатых джинсов.

– Да, он просто начал по нам стрелять. – Белый чувак с раздробленной ногой качнулся вперед, его удержал стоящий рядом коп, помятое лицо перекосило от боли: он показывает рукой на стрелка-мудака, которого запихивают на заднее сиденье патрульной машины. – Эта женщина спасла мне жизнь!

Руки дрожат. Не надо было уходить от Майлза, черт. Поебались бы тихонечко с обездвиженным больной спиной упырем, все лучше, чем расхлебывать теперь это дерьмо. И вот меня сажают в другую полицейскую машину, коп говорит что-то успокаивающее с таким сильным испанским акцентом, что едва можно разобрать. Я понимаю только, что они забирают мой «кадиллак», и слышу, как сама что-то мямлю про ключи, которые, наверно, остались в замке зажигания, и что моя подруга Грейс Карильо служит в МДПД и работает в Хайалии[4]. Машина трогается с места, толстуха на переднем сиденье крутит своей жирной шеей туда-сюда и с простецким среднезападным акцентом говорит нам с мужеподобной полицейской теткой:

– Никагда не видела таких смелых людей!

Я не чувствую в себе никакой смелости, вся дрожу и думаю: зачем, блядь, было открывать дверцу и выходить из машины? И тут я отрубаюсь на несколько мгновений. Очнувшись, вижу, что мы уже въезжаем в гараж около отделения полиции Майами-Бич на углу Вашингтон и 11-й. Съемочная группа срочных теленовостей уже здесь. Они расступаются, чтобы пропустить нас через шлагбаум.

– Эти козлы с каждым разом все шустрее, – говорит мужеподобная лесбополицейская, но беззлобно, как наблюдатель.

Я как по команде поворачиваю голову к окну и вижу объектив камеры, направленный мне в лицо. Толстуха в розовом смотрит остекленевшим взглядом то на меня, то на репортера и орет, будто «держи вора»:

– Это она! Это она! Она герой!

По своему отражению в камере я понимаю, что выгляжу нехило припизднутой, и думаю, что надо бы взять себя в руки, поэтому, когда розовая пампушка в очередной раз говорит голосом феечки: «Да вы просто настоящий герой», я чувствую на своем лице легкую улыбку и думаю про себя: да, я, похоже, герой.

2

Утренние страницы Лины 1

«Раз в жизни все можно попробовать», – сказала я Ким, когда она расписывала, как сильно ей помогают эти ее Утренние страницы. Ты просто записываешь подряд все, что приходит в голову. В кой-то раз и на мою долю хватило: прошлой ночью чего только не было! Короче, поехали!

Я остановилась на мосту, вышла из машины, вдохнула плотный, влажный воздух, оперлась руками на металлический барьер и стала смотреть на темные, неспокойные воды залива Бискейн. Вдруг как ливанет, но дождь так же внезапно перестал, и так совпало, что в этот момент я услышала, как в ночной тишине кто-то стал злобно сигналить и сразу завизжали тормоза. Потом из темноты проступила машина, чуваки эти – и она. Ор, крики, пронзительный свист, по звуку которого я поняла, что это выстрел, ведь я не раз бывала с папой на охоте. Надо было сесть в машину и уехать, но я почему-то осталась – сама до сих пор не пойму почему, а уж эти долбаные настырные полицейские – и тем более. Вместо этого я подошла поближе по проезжей части и стала снимать на телефон.

Я не дура, сказала я полицейским. По тому, как они на меня смотрели – оценивающе так и снисходительно, – ясно было, что они не воспринимают меня всерьез. Но я сама виновата: говорила нервно, слишком подробно все объясняла, все от неуверенности и волнения. «Это она!» – орала я и показывала на девушку, женщину, которая только что обезвредила преступника.

Потом я показала им телефон. Картинка сначала получилась темная – как она уложила чувака на асфальт, было едва видно, но потом, когда я подошла поближе, стало четче. Она сидела на нем верхом, прижимая к дороге.

Только копы увидели запись, сразу прониклись к этой Люси Бреннан – это было очевидно. Выглядела она соответствующе: длинные каштановые волосы с выжженными флоридским солнцем прядями медового цвета. Густые брови над большими, пронзительными миндалевидными глазами, четко очерченная трапециевидная линия подбородка. Такая вся прям суровая амазонка, и на контрасте с этой суровостью – изящный вздернутый носик, который придавал ей парадоксальную мимишность. Она была в короткой джинсовой юбке, белой рубашке и белых кедах-балетках. Одно колено ободралось, наверно, когда она прижимала стрелка к асфальту своими лепными мускулистыми бедрами.

Всех нас (меня вместе с героиней в одной машине, преступника и его жертву – в другой) отвезли в отдел в Саут-Бич. Потом нас с Люси Бреннан разделили. Меня отвели в пустую комнату для допросов, где были только серые стены, стол, несколько жестких стульев и лампы дневного света, от которых раскалывалась голова. Они включили магнитофон и стали задавать мне всякие вопросы. Вопросы были в основном, куда я ехала и где была до этого.

Спрашивали так, будто преступник – я, хотя я просто остановилась на мосту и вышла подышать свежим воздухом!

Что тут скажешь? Рассказала им всю невеселую правду, что расстроилась из-за мейла, который получила от мамы, из-за всего, что у нас произошло с Джерри, что работа не идет и что жалко зверей и стыдно использовать их косточки. Полная хрень, короче. Разболелась голова, и я просто остановилась подышать свежим воздухом. Все. Они выслушали, потом полицейская тетка – латиноска, которая была и на месте происшествия тоже, спросила еще раз: «Что было дальше, мисс Соренсон?» – «В телефоне все есть», – говорю. Я уже переслала им видео.

– Мы должны услышать это и от вас, – объясняет она.

Я рассказала все еще раз.

Люси Бреннан. Пока мы ждали в отделе, она рассказала, что работает тренером вроде как по фитнесу. Неудивительно: она вся пышет здоровьем, силой и уверенностью в себе. Волосы, кожа, глаза просто сияют.

А я под одеждой вся горела от волнения, просто потому, что оказалась рядом с ней. Потому что почувствовала, что такой человек, как Люси, мог бы мне помочь. Но когда полицейские со мной закончили и дали жетон, чтобы я могла забрать ключи от машины, которая стояла на нижнем паркинге (самой мне до отдела доехать на машине не дали), я начала ее искать и еще на какое-то время зависла в полиции, но так и не нашла. Я спросила дежурного, можно ли с ней связаться. Тот строго посмотрел и сказал: «Я бы не советовал».

Я почувствовала себя как пристыженный ребенок. Так что когда чувак с телевидения заговорил со мной нормально, по-людски, я с удовольствием дала интервью и переслала им видео с телефона.

В общем, вот мои Утренние страницы. Я пишу Ким мейл и снова рассказываю все то же самое; маме не пишу, потому что они с отцом и так волнуются, что я тут в Майами. Домой я приехала уже очень уставшая, но по-прежнему на подъеме. Я пошла в мастерскую и начала делать эскизы. Я не портретист никакой, конечно, но мне очень хотелось зафиксировать фантастические золотисто-каштановые волосы Люси и ее пронизывающий внимательный взгляд. Все мысли – только о том, чтобы снять трубку и позвонить ей.

Но с чего бы, черт побери, начать?

3

Герой

Спать не хотелось, да я и не пыталась. С рассветом я обычно делаю растяжку во Фламинго-парке, готовлюсь к утренней пробежке. Я не дам сбить себе график тренировок ни Майлзу, ни ДТП, ни какому-то стрелку-кретину, ни даже всему полицейскому департаменту Майами-Дейд. Бегу по 11-й в сторону Оушен-драйв со скоростью 12 километров в час. Дорожные рабочие-латиносы поднимают упавшие пальмы и ставят им деревянные подпорки. Восстановленные деревья благодарно шелестят и раскачиваются на прохладном ветру.

Когда я впервые сюда приехала – самоуверенная школьница-невежда, обиженная на весь мир, – помню, мамин бойфренд Либ рассказывал, что корни пальм короче, чем у других деревьев, поэтому их легко валят бури-ураганы, но они не сильно страдают и могут заново прижиться. Я скучала по Бостону и дерзко заявила, что, мол, в Майами даже корни деревьев и те поверхностные. Но до пальм мне особого дела не было, все мое презрение было направлено на красное пятно, проступавшее на лысеющей макушке Либа. Когда через пару месяцев пятно оказалось прогрессирующим раком кожи, который Либу, слава богу, прооперировали, я стала стыдиться той своей гадливости.

Добежав до Вашингтон-авеню, я замедляюсь до 6 километров в час и бегу так пару кварталов мимо тату-салонов, спортбаров, ночных клубов и магазинов, где торгуют всяким низкопробным пляжным товаром. Даже в такую рань здесь еще ошивается несколько пьяных компаний – исследуют витрины закрытых магазинов, чтобы потом вернуться что-нибудь прикупить. Визгливые девки рассматривают бикини с надписями типа «Накося выкуси»; парни тихо ржут и прицениваются к футболкам с силуэтами стриптизерш и слоганом «Поддерживаю матерей-одиночек». В СоБи можно найти заведения для всех социальных слоев – от шикарных коктейль-баров до дешевых спортпабов и стремных пивных. Их объединяет одно: все одинаково омерзительны. Мимо проплывают кабриолеты с надрывающимися аудиосистемами – дорогими, как сами машины. Приехали покрасоваться, где попроще: на Оушен и Коллинз на них никто и не посмотрит, тамошним нарциссам и без того забот хватает. В дверном проеме замечаю трясущихся наркоманов: курят сигарету на троих. Чуть дальше двое неопределенного пола спят под кучей нестираных тряпок.

Так, хватит этой блевоты: сворачиваю в сторону Коллинз и Оушен – к песку и морю – и обгоняю какого-то синяка, который бредет спотыкаясь и бормочет что-то нечленораздельное. Без этой разминки я бы пропала. Если с утра не побегать, весь день потом мутызгаешься вместо того, чтобы действовать.

Я ускоряюсь до 16 км/ч и бегу по дорожке вдоль пляжа до Саут-Пойнта[5], на обратном пути ускоряюсь еще больше. Пролетаю мимо знакомых уже лиц, кеды шлепают по асфальту в легком темпе, дыхание ровное, все под контролем.

Вот так чувствуешь себя, когда понимаешь, что боги на твоей стороне. Все остальные – простые смертные, нелепые лузеры, такие медленные, такие ограниченные. Доведя скорость по ощущениям до ровных 16 км/ч, я пересекаю Оушен, не обращая внимания на медленно ползущие машины, и бегу по 9-й улице, потом сворачиваю на Ленокс. Впереди вижу толпу народа перед моим домом. Как и у других зданий в этом районе, у нашего – фасад ар-деко, но уникальность в том, что раскрашен он в бледно-лиловый и фисташковый цвет с абстрактными геометрическими полосами и иллюминаторами, как у океанского корабля. Но что там делают фотографы, зачем они снимают фасад дома? Я вдруг начинаю переживать, что, может, пожар или еще что, но тут меня накрывает волна ужаса; подбежав ближе, я понимаю: это по мою душу!

Я срываюсь по 9-й улице к черному ходу, но один мудак все-таки меня засек и кричит:

– ЛЮСИ! ОДНУ МИНУТКУ, ПОЖАЛУЙСТА!

Начинается давка; толпа папарацци – раскрасневшихся, болезненно жирных, с одышкой или, наоборот, жутко тощих, вампироподобных алкашей, – щурясь от солнца, внезапно бросается за мной. Я не собираюсь сдаваться: вырываю ключи из замка, открываю зарешеченную железную дверь черного хода и, оказавшись внутри, с силой захлопываю ее за собой. В этот момент подлетает толпа: журналюги яростно прижимают друг друга к решетке. Я поднимаюсь по лестнице, не обращая внимания на их нестройный хор.

В квартире открыто окно во двор, через него проникает прохладный утренний воздух, сладкий, как родниковая вода. Я пытаюсь отдышаться.

Прерывисто звонит домофон, в итоге я не выдерживаю и отвечаю, поднеся трубку к уху.

– Люси, журнал «Лайв»! Мы очень хотим поговорить с вами насчет эксклюзива!

– Мне это не нужно! Идите нахер! И прекратите звонить в домофон, а то вызову полицию!

Я с силой вставляю трубку в стенной держатель. Животный инстинкт заставляет открыть шкаф, где я держу пневматику 22-го калибра. Купила прошлым летом, когда вокруг дома ошивался какой-то бродяга. Он потом как-то проник внутрь и надругался над девушкой с первого этажа. Я ее не знала, хотя наверняка видела. Что произошло, точно не известно, в газетах об этом не писали; так, что-то слышала от соседей: кто-то говорил, что он ее изнасиловал, другие – что только связал скотчем и кончил на нее. В общем, больной чертяга какой-то.

Мой «пистолет» – не совсем пистолет, он стреляет свинцовыми пневмопульками. Я вообще не фанат оружия. В тюрьмах и моргах полно идиотов, которые думали, что с огнестрелом в кармане они смогут всех заставить воспринимать себя всерьез. Впрочем, тот случай меня напугал, и я пошла на курсы самообороны для женщин, очень популярные кстати.

Проверяю телефон; похоже, про все уже рассказали в теленовостях, отсюда и пропущенные звонки, голосовые и текстовые сообщения: от мамы, папы, сестры Джос (фирменное «вау, ты молодец» тихим, бесстрастным голосом), от Грейс Карильо из МДПД (вела у меня курсы самообороны), Джона Паллоты – самоустранившегося владельца фейкового спортзала «Бодискалпт», на базе которого я работаю, Эмилио из (настоящего) спортзала «Смешанные единоборства Майами», на базе которого я тоже работаю, от друзей типа шеф-повара Доминика и старых школьных приятелей и клиентов, прошлых и нынешних.

Клево; я иду в ванную и долго стою под душем, включив холодный кран на полную мощность, хотя вода тепловатая – самое то для перегретой кожи. Выйдя из душа, смотрю в щель сквозь жалюзи.

Толпа, кажется, рассосалась, хотя кто-то, может, и притаился в засаде. Снова звонит домофон. Я что есть силы кричу в трубку, чтоб на том конце голову оторвало:

– ДА?!!

Но на этот раз голос женский – подлизывающийся, мягкий и успокаивающий.

– Меня зовут Тельма Темплтон, сеть «Ви-Эйч-один»[6]. Я не папарацци и не с новостного канала. Мне не нужно фотографий и интервью. Даю слово: если вы меня впустите, к вам поднимусь только я. Я хочу поговорить с вами насчет телепрограммы про фитнес и образ жизни.

О, ничего себе! Я жму на кнопку и впускаю ее. Но меня сразу осеняет, что, наверно, меня разыграли и это все лажа. Я открываю дверь и смотрю вниз на лестницу. Если увижу кого-нибудь вместе с ней, сразу захлопну дверь. Через несколько мгновений слышу успокаивающий звук шпилек и вижу женщину, поднимающуюся по ступенькам на мой этаж. Никакой техники у нее вроде нет. Лет сорок, деловой костюм, гладкие светлые волосы с обесцвеченными прядями, расслабленно-неподвижное, подкачанное ботоксом лицо, ноги слегка колесом. Я стою на месте, она подходит и вдруг буквально вносит меня в мою тесную квартиру и жмет мне руку:

– Люси! Как у вас уютно.

Она улыбается, я предлагаю сесть, она усаживается на мой двухместный диван и соглашается на предложенный мною зеленый чай.

Ноги у старухи явно тренированные, целлюлита нигде не видно. Она начинает рассказывать про свое предложение. Телепрограмма про смену имиджа: я беру какую-нибудь толстую, неуверенную клушу, которая в новом веке еще ни с кем не встречалась или много лет не спит с мужем, заставляю ее сбросить вес и повысить самооценку. Приведя ее в божеский вид, я передаю ее какому-нибудь гомосеку-дизайнеру, который будет руководить вторым этапом – про макияж и шмотки.

– Идей на самом деле несколько, но эта – самая перспективная и самая простая. Мы бы вместе поработали над ней, сняли пилот и, если по цифрам все срастется, начали бы делать сериал. – Дальше она объясняет чуть подробнее. Закончив, встает и спрашивает: – Кто ваш агент?

– Мм, с агентом я пока не определилась, – соврала я.

– Сильно не затягивайте. Куй железо, пока горячо, – типа предупреждает она. – Мы работаем с лучшими людьми в этом бизнесе, я могу им передать ваши контакты, если хотите. Я не навязываю, вам лучше самой найти, кто подойдет именно вам, но я знаю одну женщину, с которой вам обязательно надо познакомиться, ее зовут Валери Меркандо. Мне кажется, вы быстро подружитесь!

– Отлично!

Она дает свою визитку, я свою – чумовую карточку с тиснением. Джон Паллота сделал.

ЛЮСИ БРЕННАН

ЖЕСТКИЕ ТРЕНИРОВКИ

Никаких оправданий, только результат

Оптимальная форма для вас!

lucypattybrennan@hardass.com

Она берет визитку, я замечаю прекрасный маникюр.

– Вау! Производит впечатление. Такого серьезного и бескомпромиссного человека мы и мечтаем найти, чтобы он вытряс из Америки все это самодовольство и был бы еще ближе к реальной жизни, чем Джилиан Майклс![7]

– Я в любой момент готова потягаться с ней – хоть на беговой дорожке, хоть на турнике, хоть на ринге, – говорю я и чувствую, как нижняя челюсть выдвигается вперед.

– Не думаю, что это потребуется, – Тельма смеется, – хотя как знать!

Я провожаю ее на площадку до главной лестницы.

– Вау, даже не верится, что я буду сниматься в сериале!

– Давайте не будем бежать впереди паровоза.

Тельма поправляет волосы, как будто от ветра, и делает шаг к выходу. Я забегаю вперед, смотрю, чтобы на улице никого не было. Вроде чисто. Тельма хватает дверь за торец, щурясь от солнца.

– Сперва пилот, потом смотрим на цифры, – бодро говорит она. – Все упирается в цифры. – Она достает из сумки солнцезащитные очки и надевает. – Бай, Люси!

– Бай, – отвечаю я тихо и как-то безрадостно.

Дверь захлопывается, и меня охватывает странное чувство – одновременно тоска и волнение. Машу Тельме рукой через стеклянную дверь, вбегаю вверх по лестнице и наливаю себе остатки чая.

Я росла в семье, помешанной на цифрах и замерах. Папа – бывший физрук, только один раз сменивший эту работу на неприметную должность в полицейском департаменте Бостона, – зачем-то водил меня на «Фенвей»[8] и там грузил статистикой по каждому игроку. Когда плохой или хороший результат подтверждал очередное его предположение, сделанное на основе этой статистики, он наклонялся ко мне и говорил со знанием дела: «Цифры никогда не врут» или «Люди субъективны, им верить нельзя, вот математика – наука от Бога. Следи за статистикой, огурчик мой, она не подведет».

Цифры, под знаком которых прошла вся моя юность, – это баллы за тесты (высокие = соответствовавшие ожиданиям) и средние академические (низкие = приносившие разочарования). Мать никак не могла меня раскусить и понять, откуда такие расхождения. Приходилось объяснять все это характером. Или его отсутствием. Отцу было глубоко наплевать на баллы, хотя списывать все на слабохарактерность нравилось и ему. Единственная разница: он объяснял ее провалами в спорте.

Мы жили в Веймуте, штат Массачусетс, – в городке, который поглотила бостонская агломерация, на так называемой Ирландской Ривьере в Саут-Шоре. Сестра Джоселин – младше меня на полтора года – была тихой, «ученой» и безнадежно неспортивной. Папа пытался с ней что-то сделать, но вынужден был отступить, и она почти полностью исчезла с его радара. Обломившись с сестрой, он взялся выбивать всю лень и тунеядство из меня. Из-за него я стала ненавидеть эти качества в других, а в себе сражалась с ними не на жизнь, а на смерть. За это, и только за это, я ему благодарна. Джоселин, которую, в отличие от меня-«огурчика», называли «сладенькой», стала любимой игрушкой матери. Сложно сказать, кому достался лучший расклад.

Я допиваю чай и ужасно зеваю. Надо идти: скоро занятие – первое на сегодня. В подъезде тихо; я проверяю почтовый ящик. Извещение из полиции: можно забирать «кадиллак» со стоянки. Они не отдали мне его сразу, чтобы сделать экспертизу повреждений на капоте.

Я иду в «Бодискалпт» – один из двух клубов на Саут-Бич, где я работаю. Появляется Мардж Фальконетти (рост 170, вес 130), жена большого корпоративного начальника, похожая на жирную личинку: ни груди, ни талии, ни жопы – какой-то надувной мячик. После нескольких упражнений на разогрев я нагружаю ее 4-килограммовой гирей – пусть потягает.

– Полностью разогнуть руку, Мардж, вот так. – Я пытаюсь настроить себя на деловой лад, борюсь со сном и с какой-то странной обволакивающей тишиной спортзала.

Вообще, обычно здесь так тихо не бывает. Мардж старается как может, но постоянно с каким-то трепетом смотрит то на меня, то мимо. Затем, о ужас, я замечаю, что она выпучилась на один из телевизоров, развешенных по залу. Местный новостной канал со всех экранов повторяет вчерашние сюжеты, в которых я чуть ли не главная героиня. Лестер – один из моих коллег-тренеров – издает громкий возглас одобрения и начинает жиденько аплодировать; я снова появляюсь на экране: щурюсь и выгляжу напуганной.

– Крутят в новостях каждые полчаса, – ухмыляется он.

– Вы такая смелая, – мучительно улыбается Мардж.

Я бросаю на нее косой взгляд, давая понять, что никаких поблажек не будет, и снова вытягиваю шею и пялюсь в экран.

Вот я с ноги принуждаю вооруженного салагу к миру. Какой все-таки чистый удар получился, гораздо выше, чем казалось: сводом стопы со всего маху бью ему промеж лопаток. Камера приближается, я уже сижу на нем; трусы под задравшейся юбкой закрыли на экране черными полосками. Затем я наношу ему еще пару ударов кулаками, хотя, честно говоря, я этого даже не помню. Он не двигается, и это выглядит страшновато, как будто подо мной труп. Дальше слышно крик: «Я все сняла на телефон!» – картинка дергается, опять я средним планом, и темное пятно от мочи на асфальте. Дальше более профессиональное видео: я через стекло патрульной машины.

Черт, на экране я теперь появляюсь не реже этих пятнадцатилетних сиамских близняшек из Арканзаса, что прославились из-за своей ссоры: одна хочет встречаться с парнем, и это значит, что вторую – физически более слабую, – если она не согласится, та в буквальном смысле против ее воли тащит с собой. Я задумалась, каково это: будь я приклеена к Джоселин, таскала бы ее с собой или, еще хуже, таскалась за ней. Ужас.

Вся Америка увлеченно обсуждает, нравственно ли это, хотя все это – влажный сон дегенерата, не более того. Если называть вещи своими именами, то одна телочка хочет ебаться с бойфрендом, вторая против по религиозным мотивам. Девушки разделили страну на два лагеря. Я это почувствовала на себе вчера вечером с Майлзом еще до того, как мы поругались на почве его внезапно обострившегося бесхребетного радикулита. Мужики типа него считают, что предполагаемый бойфренд Аннабель – одной из сестер – нездоровый, но сильно везучий чувак. Я помню близняшек у нас в школе, как к ним постоянно приставали парни с вопросами насчет секса втроем, а потом искренне удивлялись, почему те страшно обижались. Интересно, хоть один из этих дебилов захотел бы потрахаться вместе с братом, например? Вообще-то, это называется сопереживание, но даже такое базовое чувство Майлзу неведомо. Тем временем на экране надувает губы смазливо-невинный Стивен Эббот, по сравнению с которым Джастин Бибер – незаконнорожденный выблядок Игги Попа и Эми Уайнхаус.

– Я знаю девушек некоторое время, и мне очень нравится Аннабель. Это не значит, что я извращенец. Мы просто ходим в кино, там, не знаю, сладости вместе едим, пьем лимонад. Но некоторым в голову сразу приходят грязные мысли, и всегда найдутся любители все переврать.

Аннабель кивает, но встревает вторая близняшка, Эми:

– Это далеко не все на самом деле. Они много целуются, и это ужасно!

Я отрываюсь от экрана и смотрю, как Мардж пыхтит, доделывая упражнения. Теперь надо поставить эту тушу на тренажер. Я включаю на 5,5 км/ч – достаточно, чтоб расчехлилась, затем увеличиваю до 8 – нормальной скорости бега.

– Вперед, Мардж! – кричу я, и Мардж нехотя начинает свой неуклюжий забег.

– Господи ты боже мой! – говорит, глядя в телевизор, Лестер (180 см, 84 кг) своей клиентке – симпатичной, хорошо замотивированной преподше за тридцать, которая размашисто и равномерно вышагивает на соседнем тренажере.

– Тяжело девушкам, сто пудов.

Да и похуй. Пусть себе философствуют; я разгоняю пыхтящую Мардж до 9,5 км/ч и задумываюсь еще об одной цифре: 33. На той неделе мне исполнилось 33. Возраст, на котором большинство настоящих спортсменов заклинивает. Именно к тридцати трем все становится всерьез: и что, в 34 всё, что ли? Говорят, 35 – официально средний возраст. Я не могу позволить себе с этим согласиться. Что-то во мне радуется, когда какой-нибудь бандит или толстяк типа этой потной личинки Мардж преждевременно оказывается на патологоанатомическом столе. Не важно от чего – от пуль или бургеров; главное, это дает нужный сигнал тем из нас, кто старается избежать и того и другого на пути в рай. Я увеличиваю скорость до 11, Мардж бурно протестует:

– Но…

– Все хорошо, моя милая, все хорошо, – ласково говорю я.

– Ф-ф… ф-ф… ф-ф.

Я в таком возрасте, когда женщина уже должна предъявить некий дежурный набор: муж, ребенок, а то и двое, дом, кредиты. На мне, кстати, тоже должок висит – по кредиту на образование и по карточкам, – всего примерно 32 тысячи долларов. Ипотеку я не брала, просто плачу по тысяче баксов в месяц за маленькую двушку на Бич. Я смотрю на наши фотографии: рядком висят персональные тренеры Лестер, Мона, я и Джон Паллота – учредитель заведения. Джон загорелый, подтянутый, с вьющимися волосами и непринужденной улыбкой. Именно таким я его буду помнить, но это было еще до несчастья. Жизнь может так быстро измениться, не успеешь оглянуться, и пиздец.

– О… О… О… – Мардж просто окаменела вся, жопа вихляет, как фура на трехрядном шоссе.

– Почти все, дорогая, и ПЯТЬ… и ЧЕТЫРЕ… и ТРИ… и ДВА… и РАЗ.

Тренажер замедляется до 6,5, чтобы клиент немного остыл; Мардж вцепилась в рукоятки и брызжет на дорожку густым потом, по консистенции похожим на сперму.

– Молодец!

– О!.. Господи…

Я шлепаю по красной кнопке «стоп»:

– Слезайте, берите гирю и сделайте мне мах руками двадцать раз!

О-о, это выражение лица из серии «ты хочешь сделать из меня сакральную жертву».

– Продолжаем!

Мардж покорно потеет дальше, а я задумываюсь о других важных для себя цифрах. Рост 170, вес 50. Число постоянных клиентов: 11. Число клубов, к которым «приписана»: 2. Родители: 2 (в разводе). Братья, сестры: 1 сестра, изображает праведницу то ли в Индии, то ли в Африке, то ли еще в какой-то жопе. Прошу прощения, Джоселин работает в неправительственной организации, борется с бедностью в странах третьего мира – наверно, компенсирует непримиримую позицию отца по расовому вопросу.

Та-а-ак, Мардж пытается шланговать!

– Сгибайте ноги в коленях, ниже зад! ПЛЕЧИ НАЗАД! ЧТОБ НЕ ЗАХОДИЛИ ЗА КОЛЕНИ! Уже лучше! Вот так! Хорошо!

Когда мы были маленькие, наша семья переехала из Южного Бостона в Веймут. Дом был большой и красивый, с высокими потолками и огромным задним двором. У нас с Джоселин были отдельные комнаты. Тем не менее я всегда чувствовала, что мать с отцом не были счастливы, и, пока я росла, только тайная ненависть друг к другу держала их вместе. Отец постоянно ныл о «приезжих с Дорчестера» (я поняла, что он имел в виду черных, из-за которых, как он говорил, мы и переехали в Веймут подальше от них, хотя на самом деле наше последнее местожительство было белым из белых, самым ирландским в городе). Мама эмоционально-надрывно поддакивала, добавляя еще про «падение цен на недвижимость».

– Вот так, дорогая, – я подбадриваю Мардж, – ниже зад! Ниже до конца!

Но вернемся к цифре 33. Это ужасный возраст для одинокой женщины и совершенно непотребный – для фитнес-тренера. Про это, вообще-то (обычно), не говорят, но хитрая пискля Мона, которая моложе меня на 8 лет, рост 175, блондинка, 91–61—91, и следующая по старшинству женщина-тренер в «Бодискалпте» иногда с приторным фальшивым пиететом называют меня «самой опытной». Будто я не понимаю, чтó она подсыпает в этот свой сахарин.

– Окей, Мардж, давайте теперь вокруг туловища слева направо… хорошо… хорошо, старайтесь гирю держать на одной высоте. – (Для толстухи со слежавшимся целлюлитом это пиздец как трудно.) – Уже лучше…

После того как Джон перестал ходить в клуб, единственный человек, с которым я по-настоящему нахожу здесь общий язык, – это Лестер. Мне больше нравится работать на базе зала «Смешанные единоборства Майами». Это уже настоящий, нормальный клуб на 5-й улице, там заведует Эмилио, бывший боксер. И клиенты серьезно настроены в плане своей формы и целей. А «Бодискалпт» – это так, сеть заведений из дерева и стекла для яппи и по духу больше напоминает ночной клуб, только дневной. Тут даже есть свои диджеи, у нас – долбоеб Тоби (к счастью, его сегодня нет), которые играют «музыку» – вялый эмбиент для ленивых толстяков, охуевших от прозака, потягивающих коктейли и воображающих, что они в каком-то спа-центре. Большинство клиентов – женщины: толстые домохозяйки, которые в мою смену смущенно разминаются рядом с тощими фотомоделями с журнальных обложек, и карьеристки, которые проводят бо`льшую часть времени за разговорами по телефону на тихоходном орбитреке. Почти все немногочисленные мужчины в этом зале – из тех, что уже почти устроили стрельбу в родной школе, но в последний момент зассали. Вместо этого решили изучать право и заняться юридической практикой, то есть выбрали более эффективный способ навредить своей малой родине. И в этом, похоже, преуспели.

Мардж закончила упражнение, и теперь я показываю ей, как сделать становую тягу с более тяжелой гирей.

– Наклоняетесь, напрягаете пресс, – показываю я, – вжимаете ягодицы, опираетесь на пятки.

Мардж пялится на меня: зияющая черная дыра рта, ошалевшие глаза, вспотевшее, раскаленное лицо.

– Продолжаем!

Мардж делает тягу пять раз и выбрасывает белый флаг:

– Можно уже закончить, а?

Я делаю глубокий вдох, упираю руки в боки:

– Сачки сачкуют, работяги работают! Давайте еще пять, Мардж, моя хорошая. Давайте, вы все можете!

– Не могу…

– Так не пойдет! Давайте еще пять раз, и будем в расчете, – требую я; она наклоняется, делает вдох. – Постарайтесь!

Толстая тварь смотрит на меня так, будто я пнула ее ногой, но подчиняется.

– ЧЕТЫРЕ!

Пустая трата времени: эти суки не хотят меняться, они самоутверждаться хотят. Их надо трясти и бить по жирным тупым рожам, чтобы молили о пощаде.

– ТРИ!

С них надо срывать покровы косности и лени, чтобы снова сделать людьми. Они, конечно, будут тебя за это ненавидеть.

– ДВА!

Вокруг да около толстой жопы ходить бессмысленно, поэтому я сразу говорю как есть, что это как заново родиться, только медленно, и еще разница в том, что ты запоминаешь весь пот, все говно, одышку, боль в костях и унижение. Зато в результате ты получаешь дух и тело, пригодные для жизни в этом мире. Мардж пыжится с гирей…

– ОДИН! И-И-И-И-И ОТДЫХ!

Гиря выскальзывает у нее из рук и шлепается на резиновый пол. Мардж наклоняется и пытается перевести дыхание, упираясь руками в колени. Я не люблю, когда роняют снаряды на пол, поэтому кричу: «Молодец, Мардж! Дай пять», чтобы заставить ее разогнуться и хлопнуть по ладони. Она едва разгибается и, снова уперевшись руками в колени, поднимает взгляд и тяжело дышит, как антилопа гну, которая спаслась от льва, но тот все-таки успел откусить у нее кусок жопы. Давай помечтай, сука толстая! Сейчас она меня, конечно, ненавидит, но как только по ней вдарят эндорфины – полюбит сразу. Она выйдет на солнечную улицу, увидит загорелые стройные тела на Саут-Бич и подумает: я должна больше стараться.

Да, сука, еще как должна.

Наши клиенты – Мардж и Лестерова преподша – заканчивают и отваливают в душ, мы делаем перерыв и ждем следующих. У нас есть офис, но он в основном используется для выплаты денег и управления заведением, так что мы предпочитаем зависать во фреш-баре, нежимся там под лучами солнца, которые проникают через наклонную стеклянную крышу. Лучшие тренеры всегда хотят быть на виду, даже если сейчас они не тренируются сами и не тренируют других.

Лестер потягивает черный кофе, я – зеленый чай. Лестер стал мне нравиться – после того как угомонился со своими байками про гетто в Южном Бронксе, которыми сначала доводил меня до белого каления. Когда он только приехал, в нем чувствовалась эта нью-йоркская надменность, эта навязчивая уверенность, что все самое интересное, передовое, безумное происходит только там. Но Флорида уже привела его в чувство. И еще он научился рассказывать избирательно: для занятий по боксу и самообороне эти истории подходили, для индивидуальных тренировок с состоятельными белыми клиентами – гораздо меньше. Входит Мона, кладет журнал с Уильямом и Кейт и идет к кофемашине. Лестер оживляется: в телевизоре появилась Сара Пейлин, говорит, что нужно жестче контролировать иммиграцию.

– Жестче контролировать иммиграцию? Бляха, жопу ей нужно свою жестче контролировать, – фыркает он.

– Хватит уже этого сексизма, Лес.

Я все равно не могу сдержать улыбку. Нельзя его поощрять, но я все равно поощряю, потому что это обижает Мону, которая снова погрузилась в свой журнал.

– Представьте, что вы каждый день живете как в сказке, – вздыхает она себе под нос.

– У Пейлин жопа-то пообвисла, – объясняет Лестер. – Сравни с восьмым годом. Зуб даю, Тина Фей ей теперь наваляет. Мечтать не вредно, че. В двенадцатом году ее не выдвинули от республиканцев, потому что жопу надо было держать в порядке. А к шестнадцатому году прикиньте, что будет: сиськи, которые смотрят прямо в подземный мир. – Лес выкатил глаза. – Ни один нормальный южный жлоб, если не сможет подрочить на нее, не встанет с дивана и не пойдет ставить за нее крестик. Дайте мне ее жопу на полгодика, и я сделаю ее жесткой и гладкой, как галька!

Лестер постоянно разглагольствует о своих воображаемых клиентах и что бы он с ними сделал. Бибера он накачал бы железом и стероидами, чтобы выглядел, как Сталлоне. Розанну Барр[9] беспощадно расплавил бы, чтобы стала похожа на Лару Флинн Бойл[10]. На Мону его россказни не производят никакого впечатления.

– Лес, ты настоящий шовинист, – ноет Мона, отрываясь от журнала. В ее голосе слышится осуждение, но лицо, парализованное от линии волос до челюсти токсином ботулизма, выразить его не может. – Меня она реально вдохновляет.

– Тут я вынуждена пойти против женской солидарности, – встреваю я, – потому что Лес прав. Пейлин два миллиона голосов потеряет из-за того, что так запустила жопу. Я считаю, что для баб-политиков каждые набранные полкило означают чистую потерю ста тысяч голосов. Пять кило туда, пять сюда, и когда-то преданные штаты начинают колебаться, – умозаключаю я, беру из корзины яблоко и с хрустом надкусываю.

– Точняк, – говорит Лес. – Дай пять. – Это звоночек для нее и Хилари на шестнадцатый год.

– Мне все равно нравится, что она говорит, – мрачно говорит Мона, – она очень импозантная.

– Да, с прессой справляется нормально.

Я улыбаюсь, поднимая взгляд на телевизор и одним глазом наблюдая, как Мона тоже поворачивается к экрану. Там снова я. Круто, блядь, отличный удар!

Лестер расплывается в улыбке:

– Джон по-любому будет рад, что теперь ты у нас стала телезвездой, и сам отдохнет наконец от внимания СМИ. Может, вспомнит про нас, зайдет как-нибудь!

– Надеюсь, – соглашаюсь я.

Джон – владелец «Бодискалпта», но после того, как про его несчастье раструбили на всю страну, клиентов у него нет и он редко к нам заходит. А жаль, потому что он был одним из лучших тренеров в городе.

Я достаю из сумки айфон. В нем записи и программы тренировок всех клиентов. Ввожу очередные шестьдесят пять калорий от съеденного яблока. Узнав про Lifemap TM, я наконец перестала считать в уме.

Это не просто сайт, приложение для телефона, счетчик калорий, прибор для контроля упражнений, веса, ИМТ, но все перечисленное, вместе взятое. Lifemap совершенно незаменим. Он не просто фиксирует все, что ты жрешь, и все твои нагрузки, будь то поход в торговый центр или марафонский забег. Это образ жизни, это устройство, которое спасет Америку и весь мир. Lifemap изобрели в какой-то софтверной компании, ее рекламировал бывший звездный игрок NBA Расселл Кумбс (трижды чемпион мира, провел 1136 игр за Чикаго, Сан-Антонио и Атланту. Знаменит числом перехватов за игру – 1.97. Закончил карьеру в тридцать два года…). Пиздец.

Такое значение своим тридцати трем годам я придаю главным образом потому, что здесь, в Майами-Бич, где все следят за модой, возраст задает рамку для клиентской базы. Никто в здравом уме не хочет иметь личного тренера старше себя. Никто не хочет заниматься с тренером, который плохо выглядит, а при прочих равных (что бывает редко, но тем не менее) чем старше ты становишься, тем хуже выглядишь. Есть, конечно, исключения – например, тренеры для знаменитостей или «персонажей», которые идут против течения: всякие Джей-Миксы, Харперы, Уорнеры и Пэриши мира сего. Вот и выходит, что мои клиенты – это, как правило, жирные тетки за сорок, которых уже не спасти и которые хотят выглядеть как я, а к Моне идут те, кто хочет выглядеть как она: кому за тридцать и кто уже подрастерял былую форму, – а также целый выводок бухенвальдских моделей, которые не суют два пальца в рот, только когда ждут звонка с горячей линии Condé Nast. Но и это вот-вот изменится!

Не все они тратят время попусту, надо признать. Широким шагом входит бодрая и красивая до неприличия Аннетт Кушинг; она уверенно сканирует взглядом наш фреш-бар. Аннетт занимается с Моной, но сейчас не обращает на нее внимания, морщит нос пуговкой и пристально смотрит большими черными глазами на меня:

– Поздравляю, Люси! Вы така-а-а-я смелая. Как это у вас получилось?

– Думать было некогда, – объясняю я и вижу, как Мона разевает рот; мои подвиги, видимо, прошли мимо нее. – Среагировала, как учили.

– Удар, который крутят по телевизору…

– Вы о чем? – спрашивает Мона. Лестер показывает на телевизор; там опять идет повтор. – ГОСПОДИ! – завопила Мона в восторге и быстро подбежала ближе к телику, чтобы лучше расслышать.

– Простой элемент из кикбоксинга, как джеб в боксе, только ногами, – рассказываю я Аннетт, вытягивая ногу для наглядности.

– И ничего не сказала, – блеет Мона, плохо скрывая упрек, и тут у нее отвисает челюсть.

Аннетт спрашивает меня:

– Я тут подумала – нельзя ли с вами позаниматься?

– Конечно. – Я показываю на стопку визиток. – Позвоните мне. Но заниматься будем в зале «Смешанные единоборства Майами».

Я гляжу на Мону: ну что, выкусила, пизда! С такой рожей, будто сожрала лаймовый пирог на тысячу калорий!

– Да, я готова взяться по-серьезному.

Аннетт улыбается, и они вместе с Моной идут заниматься в новенькую пилатес-студию. Сучка заплатила (вернее, какой-нибудь благодетель заплатил) восемь штук за тренерскую аккредитацию и тренажеры.

Слышно, как в нашем офисе звонит телефон. Лестер вскакивает со стула и идет отвечать. Из-за двери появляются сначала его глаза, потом вся голова.

– Люси, тебя. Теперь все тебя хотят, суперзвезда ты наша. – Я иду к нему, и он опять поднимает ладонь: дай пять! – Герой и телезвезда! Для бизнеса оч. хорш.!

– Да знаю, – ухмыляюсь я, хлопаю по его ладони и иду в нашу убогую каморку, куда свет проникает через одно-единственное маленькое окошко.

Столы приставлены к стенам по трем сторонам. Я беру трубку, вернее, достаю ее из-под каких-то клиентских бумажек на Лестеровом столе. Здесь тоже на стене висит телик: на экране опять я, в шоке и с открытым ртом, и пухлый указующий перст толстой телки в розовом. Я говорю в трубку:

– Алло, Люси Бреннан, слушаю.

– Здрасте… – Голос мягкий и нерешительный. Кажется, я где-то его уже слышала. – Это Лина, Лина Соренсон. Вчерашний свидетель с дамбы. Это я все сняла на телефон. Этих парней… которые бежали по шоссе… и как вы разоружили преступника. Потом мы были в полиции.

А, так это она! Толстуха, которая сделала меня звездой!

– Да… оке-ей.

Я смотрю на экран, но вместо нас там уже фотография какой-то девочки лет десяти. Внизу экрана подпись, что она пропала без вести. Потом снова появляются сиамские близняшки из Арканзаса.

– Я ваш номер в интернете нашла, – задыхается толстая. – Погуглила ваше имя и нашла сайт спортзала, где про вас сказано, что вы персональный тренер.

Так, выследила меня, неудачница.

– Прекра-а-асно. Как дела?

– Хорошо… или не то чтобы хорошо, – говорит она уклончивым, полуисповедальным тоном. – Я, как бы это, поправилась сильно в последнее время и очень хочу привести себя в порядок. Подумала, может, вы сумеете мне помочь?

– Я как раз этим и занимаюсь. Когда сможете прийти на консультацию?

– Я здесь рядом живу, в Северном Майами-Бич. Можно завтра к вам заскочить где-нибудь с утра?

– Конечно… – При этом я смотрю на другой, небольшой телик, висящий на противоположной стене офиса: там мы с ней снова на экране, на другом канале. Толстожопая туша в розовом с феноменальными складками на шее расхваливает меня, рассказывает, какая я героиня. – С нетерпением буду ждать встречи в более спокойной обстановке. В десять удобно?

– Удобно, – говорит она неуверенно.

– Окей. Тогда завтра и начнем, – сообщаю я ей. – В десять чтоб как штык.

– Хорошо… – Вялый, виктимный голос дрожит на другом конце линии.

Я кладу трубку и собираю свои вещи. Прощаюсь с Лестером во фреш-баре, выхожу на улицу и иду в отдел полиции Майами-Бич на углу Вашингтон и 11-й. В отделе узнаю вчерашнего копа – черного, толстого коротыша, который, неодобрительно осмотрев меня с ног до головы, просит подписать формуляр, после чего отдает ключи от машины. Спускаюсь в паркинг, как он сказал, и нахожу свой «кадиллак-девилль». Осматриваю вмятину от столкновения, и на душе такое чувство, будто забираю из приюта любимую, но опасную собаку. Сажусь за руль, включаю зажигание: машина заводится с первого раза. Выезжаю из темного подвала на яркое солнце, сворачиваю на свою улицу и объезжаю квартал, чтобы посмотреть, не осталось ли кого из папарацци в засаде. На улице тихо, только пальмы шелестят на легком ветру; неожиданно свет тускнеет и с океана наползают грозовые тучи, закрывая солнце. Что, так быстро потеряли ко мне интерес, что ли? Захожу домой, но даже не смотрю почту, потому что сегодня вечером важное мероприятие. Мишель Пэриш в городе, будет рассказывать про новую физкультурно-диетологическую программу!

Надеваю белые льняные брюки и синюю майку, закалываю волосы в классический шиньон – тренерский конский хвост достал ужасно. Пока собиралась, тучи прошли, и теперь на улице прекрасный вечер, какой и должен быть в Майами-Бич, – жаркий и мягкий. Солнце садится, насекомые задумчиво жужжат, я уверенно иду сквозь сексуально-тропический воздух Майами к машине, довольная, что грозы не будет. В «кадиллаке» магнитола сломана, но у меня с собой диски, и я включаю кубинский хип-хоп, который купила за пять баксов у какого-то жулика на Вашингтон-стрит. Обычно я так не делаю, но у парня были офигенно красивые глаза. Купила наудачу, но надежды оправдались: воздух наполняет тяжелый бит в ритме самбы, аккуратно вступает клевый вокал по-испански. Эх, знать бы, про что поют.

По мосту Макартура проезжаю над заливом Бискейн и попадаю в Корал-Гейблз. Ставлю машину в квартале от книжного магазина и иду пешком. Сам Майами я терпеть не могу, я фанат СоБи, но Гейблз – одно из немногих мест на материковой части, которые можно терпеть, и во многом благодаря как раз книжному. «Букз-энд-букз» – шикарный магазин с офигенным кафе в открытом дворике, в углу там обычно играют клевые музыканты. Пару раз я даже сняла себе парней, а однажды – телочку.

Сижу, в общем, вбиваю инфу по калориям и физнагрузке в Lifemap TM на телефоне, вокруг постепенно собирается толпа. На подиум, где уже сидит Мишель Пэриш, поднимается женщина в очках, с темными вьющимися волосами. Она чуть ниже ростом, чем я себе представляла, очень живая и полная энтузиазма, такая же как в своей программе «Сбрасываем вес!».

Женщина на подиуме с острым взглядом и резкими птичьими движениями готовится представить Мишель, но вдруг ее лицо вытягивается: мы встречаемся взглядами, и видно, что она меня узнала.

– Я хочу сказать, что среди зрителей сегодня присутствует наша местная героиня. – И она показывает прямо на меня. – Смелая женщина, которая разоружила преступника на Татл-Козвей!

Стараясь не сжаться от страха, я смотрю по сторонам и принужденно улыбаюсь. На долю секунды возникает пауза, после которой весь зал, человек сто, взрывается аплодисментами, и активнее всех – Мишель: она встает и яростно хлопает в ладоши. Господи. Только. Не. Это. Я готова провалиться сквозь землю!

Смотрю на лица, застывшие в предвкушении чего-то, и хочу поскорее уползти куда-нибудь. Так, блядь. Спокойно. Наслаждаемся моментом. Я киваю и чувствую, как деревенеет спина. Скромно улыбаюсь, фальшиво, понятное дело, но стараюсь. Почему бы и нет, блядь, в конце концов? Я проявила участие, спасла двух невинных людей от злобного психопата. Так что спокойно. Я шагнула навстречу опасности! Пришла на помощь!

Аплодисменты стихают, и вводная часть продолжается. Встает Мишель и начинает. В ней примерно 160 сантиметров и 50 кило, она похожа на карманный динамометр. Динамометр рассказывает нам про какие-то Утренние страницы.

– Не знаю, слышал ли кто-то из вас про Джулию Камерон, ее книгу «Путь художника» и Утренние страницы… – Мишель смотрит поверх очков; красотка, их тех, что не циклятся на своей сексуальности, а в зале встает лес рук. – Хорошо. Очень рекомендую. Это очень просто. Нужно каждое утро исписывать три страницы текста, лучше от руки. Получается примерно семьсот пятьдесят слов: поток сознания, без цензуры, все, что придет в голову. Правильно или неправильно – разницы нет. Так вы высвобождаете свои мысли на весь день. Я бы еще добавила: чипсы и орешки лучше отставить подальше!

Кто-то засмеялся, и мы сразу перешли к делу: Мишель виртуозно разнесла в пух и прах низкоуглеводную диету, столь популярную на Саут-Бич. Я сюда и пришла как раз за этим, а не слушать про какую-то литературную срань.

– Диета без физкультуры – это как физкультура без диеты – модно, но бессмысленно, – говорит Мишель сосредоточенно, как хладнокровный киллер, и выжигающе смотрит своими яркими глазами прямо на меня; мне нравится, как она наклоняет голову вбок на своей удивительно длинной шее и как напрягаются ее маленькие стоячие сиськи в узкой блузке. – Люди поправляются не потому, что неправильно питаются или ведут сидячий образ жизни. Люди поправляются от того и другого одновременно. Борьба с ожирением должна быть комплексной. Модные диеты выходят из моды!

Из зала как по команде раздаются радостные возгласы; многие пришедшие – из тренерского сообщества, и я узнаю одну тварь из «Хрусть» и еще одного пидора из «Равноденствия». Но лишь одной из присутствующих удалось переговорить с Мишель после лекции. Я тоже подбегаю к подиуму, и даже самые боевитые козлы из тренерского братства расступаются и дают героине возможность первой подойти к Мишель. Помимо беседы я удостоилась ее визитки и аж личного электронного адреса!

– Черкните мне, Люси, – говорит она, – надо бы пообщаться. – Она улыбается и, устало пожимая плечами, поворачивается к требующей внимания толпе.

Еду домой почти в экстазе. Жму на пульт, чтобы открыть ворота. Ставлю машину на заднем дворе и собираюсь подняться. Надо поменять лампочку на черной лестнице на третьем этаже, а то темно, ни фига не видно. Вдруг какой-то шум, шквал музыки, чьи-то голоса надо мной. Я напряглась, но это просто детишки из квартиры этажом ниже. Юный диджей – мой сосед – кивает, его дружки змейкой проходят мимо. Я вхожу в квартиру и сразу сажусь за ноут.

4

Контакты 1

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: thelmajtempleton@vh1.com

Тема: пилот для ТВ

Люси,

рада была познакомиться и побывать у Вас в гостях!

Как только решите насчет агента, обязательно сообщите: я бы хотела запустить работу по пилоту в максимально сжатые сроки. А пока прикрепляю документ с кратким описанием некоторых наших идей для программы, которые мы подробно обсудим при встрече: я планирую ее на завтра, на вторую половину дня. Устраивает Вас такой вариант? Хочу подчеркнуть, что на данный момент это только идеи, в граните ничего не высечено, и совершенно очевидно, что Ваши предложения очень важны. Мы еще раз просмотрели фото и видео, и все мои коллеги-продюсеры едины во мнении: Вы у нас очень фотогеничная, потенциальная телезвезда. С большим нетерпением ждем начала совместной работы!

Пожалуйста, сильно не волнуйтесь из-за телевизионщиков и папарацци, которые караулят Вас под дверью. Новостники, да хранит их Бог, не отличаются устойчивостью внимания. Как только они услышат, что в отеле на Оушен-драйв участник American Idol[11] напился в баре или привел кого-то в номер, они быстро переметнутся всей толпой туда. Еще раз: хороший менеджер / PR-агент поможет Вам справляться с нежелательными вторжениями. Как я уже говорила, я взяла на себя смелость и передала Ваши координаты Валери Меркандо.

Всего наилучшего,

Тельма

Охуенно!

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: valeriemercando@mercandoprinc.com

Тема: Сотрудничество

Здравствуйте, Люси!

Меня зовут Валери Меркандо, я возглавляю PR-агентство в Майами, среди наших клиентов – модели, фотографы, художники, актеры, а также звезды реалити-телевидения. Мне передала Ваши контакты Тельма Темплтон, которая, если я правильно поняла, с Вами недавно встречалась.

Мы в Mercando PR твердо уверены, наш клиент – это звезда. Валери и Хуанита Меркандо, совместный опыт которых превышает 40 лет, создали инновационную репутацию ведущего бутик-агентства для клиентов премиум-класса Южной Флориды. Если Вы решите стать одним из наших клиентов, позвольте заверить Вас, что мы будем заботиться о Вас по-настоящему. Ваш героизм захватил умы и сердца жителей Южной Флориды и других регионов.

Мы будем очень рады возможности работать в тесном контакте с Вами, издателями и вещателями и сделаем все от нас зависящее, чтобы бренд Люси Бреннан стал сильным, как он того и заслуживает.

В качестве отправной точки у нас есть несколько четких идей, как переделать Ваш персональный сайт.

Со мной можно связаться по телефону 305-664-6666.

Сообщите, пожалуйста, насколько Вам все это интересно.

Всего наилучшего,

Валери Меркандо,

генеральный директор

Mercando Public Relations Inc

Охуенно! Я сразу набираю Валери Меркандо. Серьезная тетка. Я говорю, что завтра встретиться не смогу, потому что утром у меня клиенты, а после обеда – встреча в телекомпании. Она предлагает устроить совместный ранний завтрак.

О да. Здравствуй, слава! Я чувствую вдохновение и сразу перехожу к Мишель!

Кому: michelleparish@lifeparishioners.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Привет!

Привет, Мишель!

Для меня огромная честь не только познакомиться с Вами, но и услышать от одного из самых передовых людей в нашей сфере то, чему я пытаюсь учить уже 15 лет. Это произвело на меня невероятное впечатление! Получается, все, что я делаю, правильно! Поэтому я беззастенчиво ловлю Вас на обещании пообщаться с Вами напрямую.

Для начала я хотела бы сказать, что Вы по-настоящему номер один, царица горы, и я тоже хочу быть такой. Я не стану писать Вам всякие раболепные фразы типа «Я Ваш самый большой фанат»: исходя из того, что я сегодня увидела, у Вас этого добра и без меня хватает. Я хочу сказать, что Вы для меня – настоящий пример для подражания.

Мишель, Вы знаете, что я тоже персональный тренер и ярый борец с чумой ожирения, которая пожирает нашу страну. Вы также знаете, что недавно я тоже стала вроде как медийной знаменитостью, разоружив преступника на Татл-Козвей. После этого инцидента ко мне стали проявлять очень много внимания, и теперь один из кабельных телеканалов хочет заключить со мной контракт. Скажите, пожалуйста, можно ли порасспрашивать Вас о преимуществах и вероятных подводных камнях медийной известности?

Не то чтобы я сильно хотела раскрывать свою личную жизнь, но я бисексуалка, живу активной сексуальной жизнью и знаю, что один этот факт делает меня потенциальной мишенью для алчных СМИ и публики. Помогите мне! Будете в СоБи, заходите!

С пожеланиями дальнейших успехов,

Люси Бреннан

Кому: questions@jillianmichaels.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Я знаю, что это почти безнадежная попытка, но…

…вдруг вы все-таки отвечаете на письма лично, поэтому для начала я хотела бы сказать, что вы по-настоящему номер один, царица горы, и я тоже хочу быть такой. Я не стану писать вам всякие раболепные фразы типа «Я ваш самый большой фанат». Подозреваю, что у вас этого и без меня хватает. Но я хочу сказать, что вы для меня – настоящий пример для подражания.

Джилиан, вы знаете, что я тоже персональный тренер и ярый борец с чумой ожирения, которая пожирает нашу страну. Вы также знаете, что недавно я тоже стала вроде как медийной знаменитостью, разоружив преступника на Татл-Козвей. После этого инцидента ко мне было очень много внимания, и теперь один из кабельных телеканалов хочет заключить со мной контракт. Скажите, пожалуйста, можно ли порасспрашивать вас о преимуществах и вероятных подводных камнях медийной известности?

Не то чтобы я сильно хотела раскрывать свою личную жизнь, но я бисексуалка, живу активной сексуальной жизнью и понимаю, что один этот факт делает меня потенциальной мишенью для алчных СМИ и публики. Помогите мне! Будете в СоБи, заходите!

С пожеланиями дальнейших успехов,

Люси Бреннан

5

Спасательные круги

Встаю с рассветом, в 7:07, как всегда в это время года. Будто тумблер какой-то срабатывает: не могу спать, когда солнце уже встало, хоть убейся. Даже в затемненной, зашторенной комнате без единого лучика света организм все равно просыпается. Надеваю тренировочный костюм, делаю растяжку и отправляюсь на пробежку по Саут-Бич. Впереди расслабленно бегут парень с девушкой, быстро обгоняю их. Залетаю во Фламинго-парк, останавливаюсь у брусьев и турника и делаю четыре подхода по пятнадцать подтягиваний. Возвращаюсь домой по Ленокс, принимаю душ, сажусь в свой «кадиллак» и еду в «Сохо-Бич-Хаус» на встречу с Валери Меркандо. Мы договорились встретиться за завтраком на заднем дворике. Я приехала раньше – хотела посмотреть, что за место, и, надо сказать, производит впечатление. Теперь Бреннан будет тусить здесь!

А вот и Валери Меркандо: заходит, прикрывая глаза от утреннего солнца. Выглядит старше, чем я себе представляла по ее высокому голосу в телефоне. На ней строгий деловой костюм в стиле восьмидесятых, он излучает холодность и как бы сообщает: «Могу и в глаз дать, но сейчас давай о деле», – такая латиносская Опра Уинфри.

Старушка – моего поля ягода, без балды.

Она заказывает тот же завтрак, что и я, – по моей рекомендации – и настаивает, что заплатит за нас обеих; мы садимся за столик на улице. Валери снова надевает темные очки и говорит, что Тельма отправила ей информацию по телешоу.

– Концептуально все вполне здраво, но решать вам. По финансам, мне кажется, они немного занизили…

– По правде сказать, я не видела само предложение.

– Вы не открывали приложенный документ?

– Еще нет, – признаюсь. Я не заметила этого приложения и теперь чувствую себя полной ебанаткой. – Вы ж понимаете: все это как снег на голову.

– Да, все это, конечно, очень волнительно… Но на данном этапе я вам скажу два важнейших правила. Первое: ничего не подписывайте…

– Поняла.

– …и второе: хотите, вместе сходим на сегодняшнюю вашу встречу? Буду рада представлять вас на временной основе. Нет пока необходимости нанимать меня официально, и если вы выберете кого-то другого, я с удовольствием его проинструктирую. Хотя мы, конечно же, очень хотели бы с вами работать.

– Убедили. Вы правдоруб, и я правдоруб. По мне, так вы уже заработали свои десять процентов, – говорю я и чувствую, как из-за этого словечка «правдоруб» внутри меня всю передернуло: словечко из книжек по менеджменту от мамы и Либа.

Мы жмем руки и целый час говорим без остановки. Между нами возникает симпатия, и тон Валери становится менее деловым и более открытым.

– Телевизионщики всегда следят за перемещениями копов. Будь готова к таким вторжениям в течение примерно пары недель, – говорит она в ответ на мои жалобы на журналюг. – Потом все будет так, будто ничего и не было, если, конечно, не случится что-нибудь, из-за чего ты снова окажешься в новостях.

– Все вроде уже закончилось.

– Не переживай. У тебя есть кое-что настоящее, что можно продать. Героизм в наши дни – необычное качество, встречается нечасто. Мы расхваливаем нашу армию, а Пентагон в итоге признает, что армия – рассадник насильников и психопатов. А вот люди, способные на поступок, по-настоящему поражают воображение.

– Согласна.

Она хихикнул:

– Некоторые говорят, что мы на ТВ натворили дел, особенно на реалити. Буду откровенна. – Она понижает голос. – Я пришла в эту сферу, чтобы делать качественные вещи, но на них просто нет спроса. Люди настолько запуганы, настолько тупы и покорны, что, если чувствуют вызов, сразу переключаются на другой канал, где им показывают мир бессмысленных паразиток типа Пэрис или всяких Кардашьян, у которых есть деньги. Они или хотят воображать себя в их кругу, или смотреть, как тех ебут.

– Точно, – киваю я. Черт, крутая тетка, прям рубит с плеча.

– Поэтому мы отчаянно ищем настоящего героя. Так что к тебе будет много внимания, – и она сканирует меня лукавым взглядом, – хотя не так уж это и плохо!

Пару секунд я думаю, не флиртует ли она со мной, но быстро отбрасываю эту мысль.

– Выглядеть хорошо, кроме прочего, нужно еще и потому, что порченый товар делает человека одиноким, – объясняю я. – Но это Саут-Бич, здесь на каждого найдется какой-нибудь наглый мудак или самовлюбленный подонок.

– Не забывай: люди одержимы знаменитостями. Если возьмут на прицел какие-нибудь психи, звони, – говорит она.

Я почему-то вдруг вспоминаю жирную телку с Татл-Козвей – ее челку и невероятный второй подбородок.

Соренсон.

Валери принужденно улыбается. Агент до мозга костей.

– Ладно, – она встает, – увидимся на канале сегодня.

– Буду ждать с нетерпением.

Мы выходим на улицу, парковщики подгоняют наши машины. Мы снова жмем руки, мол, договорились.

От великого до смешного: когда я приезжаю в «Бодискалпт», меня уже поджидает Мардж Фальконетти с потерянным видом. К большинству клиентов, а в моем случае почти все они женщины, ты стараешься подобрать ключик. Например, секс: желание, чтобы тебя считали привлекательной, чтобы кто-то хотел тебя. Или дети: быть живчиком, быть в форме, вести активный образ жизни, чтобы стать для них позитивным примером, видеть, как они растут, и застать внуков. Или страх смерти: врач сказал убрать спасательный круг, или, мол, пеняй на себя. Даже с такой мотивацией все равно приходится заставлять, но хотя бы есть за что зацепиться. Фальконетти же просто хочет сохранить свой бездарный образ жизни. Все, что мне нужно, – это не дать ей докатиться до диабета второго типа, чтобы острый приступ не прервал ее далекоидущие планы. Занятия со мной три раза в неделю дают ей оправдание, чтобы сидеть на диване, смотреть сериалы и жрать чипсы. Меняться она не хочет, хочет, чтоб я говорила ей, что все у нее хорошо. Она платит $75 за занятие, и меня вполне устраивает, что я работаю с ней на автомате и просто не даю ее отвислой жопе разрастаться бесконтрольно.

Но у нее все равно остаются иллюзии, которые надо развеять. Я же профессионал, в конце концов.

– Снижение веса для борьбы с диабетом второго типа не поможет, Мардж. Если вы предрасположены к диабету, вам нужно выполнять предписания врача в плане диеты.

– Я знаю, но… – Она осеклась.

– Вот у вас Винсент есть, – это ее любимый мопс, – вы же не будете кормить его шоколадом, так ведь?

– Нет, конечно.

– А почему?

– Потому что это его погубит!

– Да, но сами-то вы его едите. Как, по-вашему, на вас влияет шоколад?

Она тупо смотрит на меня. Почему они не врубаются? Почему я должна тратить время на этих идиоток, которые считают, что если три раза в неделю ходишь на тренировку, то можно обжираться мороженым «Бен энд Джерри»?

– Тренировки три раза в неделю не спасут вас от диабета, – говорю я. – Поговорите с Тони, – это я про ее толстого мужа, – вы же знаете, что у него избыточный вес. А он наверняка постоянно просит вас приготовить что-нибудь вкусненькое, и в итоге вы едите то, что вам нельзя.

– Мы итальянцы…

– Да выбросьте вы это из головы. Нельзя быть рабом отживших культур. У меня ирландские корни, но я не пью «Гиннес» и не жру тушеную говядину с хлебом. Мы американцы, блин!

Мардж пялится на меня с болью во взгляде.

– Динамика очень сильно зависит от того, хочет человек измениться или нет. Я всегда говорю: если хочешь измениться, ты должен решить, что это нужно именно тебе.

В ответ я слышу привычное блеяние, что, мол, надо быть женой и матерью. Извечная слабость, причем такого типа, который я ненавижу больше всего: полная зависимость от мужа и воспитание не детей, а нового поколения свиней на убой, но с произнесением пафосных речей о любви.

Мне трудно помочь Мардж измениться еще и потому, что она не понравилась мне с первого взгляда. Не из-за дряблого мяса, затянутого в черную лайкру, будто покрашенную из баллончика, и не из-за нелепого макияжа. Нет. Всему виной бейсболка «Янкиз», которую она нахлобучивает себе на голову. Да, я сама не местная и теперь уже больше половины жизни прожила здесь, но я из Бостона и презираю все, что связано с командой «Янкиз»[12]. Тем более эту суку, которая и в Южном Бронксе-то, скорее всего, не была. Слава богу, мне хватает профессионализма, чтобы не показывать свои истинные чувства.

Поэтому я заряжаю ее на час гирями – сжигать жир на квадрицепсах. Как же она ненавидит эти гири! Но тем не менее делает и подъемы на платформу, и выпады, и приседания, и жим ногами, и спринт на 40 ярдов. Я слежу за ней как хищник, высматривающий сбитую падаль на шоссе, и все время вбиваю результаты в Lifemap. Мы заканчиваем, и она, истекая пóтом, склизкой улиткой ползет в душ.

О да, у нас тут конвейер: еще один кусок сала явился и желает, чтобы ему придали человеческий вид, – Лина Соренсон. Она где-то раздобыла серые бесформенные штаны для йоги, которые даже ей велики. В чем-то это даже хорошо: обычно бабы носят очень тугие штаны и натягивают их слишком высоко, так что видно верблюжьи лапки. Женщины вроде Мардж почему-то думают, что если влезть в размер поменьше, то это и будет твой размер. Но прикид Соренсон – как предупреждающий сигнал: штаны для йоги стали дежурной спортивной одеждой для баб, которые стесняются своего тела и, что еще хуже, несерьезно относятся к занятиям. Штаны действительно адские, но еще круче – старая майка в облипон с Eurythmics, в которой ее сдобное брюхо аппетита не прибавляет.

А главное – уже 10:07. Опоздание учтем, сучка крашеная. У Соренсон на лице выражение коровы, которую привели на убой. Она боязливо глядит на снаряды, как будто сейчас ее на них разложат и станут отдирать тучную плоть от костей. Впрочем, для этого они тут и стоят. Я приветствую ее с натянутой улыбкой. Вообще со временем начинаешь сразу определять, сколько выдержит очередная толстая харя. Этот экземпляр больше двух недель точно не протянет.

Я достаю сантиметр и веду ее взвешиваться. Лина Соренсон, рост 157, вес 92, продолжает нервно верещать:

– Я уже давно думала, что надо начать заниматься… Слушайте, я надеюсь, вы не против, что я отдала каналу видео с телефона. Я не подумала. Надо было у вас сначала спросить.

Не против? Она меня звездой, блядь, сделала!

– Это было довольно бестактно, – говорю я, чтобы не благодарить и не уступать даже части власти над ней. – Под дверью с утра торчали папарацци.

– Простите, ради бога…

– Ничего, бывает, давайте не будем зацикливаться, – улыбаюсь я. – Вы готовы?

– Насколько это вообще возможно, да, – отвечает Соренсон неуверенно.

Устраиваю ей небольшой разогрев с гирями и растяжкой. Она отрабатывает относительно неплохо, при приседаниях спину держит нормально. Мы заканчиваем; пусть еще пожалуется на свою несчастную жизнь.

– Вы же знаете, как говорится, жизнь проходит, а ты все чем-то занят…

Соренсон, видимо, относится к той породе баб, что могут бесконечно болтать, толком ничего не говоря, и я пока не могу ее раскусить. Может, перестала за собой следить после замужества и рождения ребенка. Очнулась после длительного приема прозака, вся в пеленках, муж видеть не хочет, уехал по делам или на гольф, а ты – безобразная бегемотиха. Как такое могло произойти? Почему я такая толстая? В моем деле привыкаешь серьезно относиться к стереотипам и клише, они возникают не на пустом месте. Но на пухлом пальце нет кольца. Ладно, хватит домыслов: скоро узнаем, что там у нее. Во-первых, надо начать сжигать жир, сделать из нее потогонный аппарат.

Я не большой фанат беговой дорожки, по мне, лучше тренировки со свободными отягощениями для формирования мышц корпуса при одновременном увеличении кардионагрузки и сжигании жира. Но беговая дорожка тоже может быть полезна, чтобы загрузить сердечно-сосудистую систему и развить у нашей диванной картофелины выносливость. Она залезает на дорожку, я устанавливаю слабенькие 5 км/ч. Она продолжает болтать, теперь хочет поговорить о нашем происшествии, но извини, дорогая мисс Соренсон, раз у тебя есть запал пиздеть, значит есть силы заниматься, вперед! Я увеличиваю скорость до тех пор, пока она не затыкается и не начинает истекать пóтом. Нагрузка получается тяжелее, чем я обычно даю людям ее роста и комплекции, но мне почему-то совершенно все равно, придет она снова или нет, что, вообще-то, у меня по отношению к клиентам бывает редко. Я все-таки этим на жизнь зарабатываю.

Мардж и клиентка Лестера выходят из душа и идут во фреш-бар. Я ловлю довольную улыбку Мардж, брошенную в сторону моей новой девочки. Чтобы кто-то еще был почти таким же жирным, как она, по крайней мере среди молодых, белых и богатых, – это редкость для Майами-Бич. Однако у меня возникает смутное чувство, что Соренсон чем-то отличается от других. Да, над ней висит туманный ореол депрессии и виктимности, жалости к себе, которая бесит меня больше всего. Но я чувствую, что она хочет измениться: сквозь страх в глазах виден отблеск упрямства.

После того как Соренсон нехотя ушла, посмотрев на меня, будто ждала какого-то страшного разоблачения, а не будничного «в пятницу в это же время», я сжигаю четыреста калорий на беговой дорожке и еду домой. Журналюг нет, слава богу.

Варю себе на обед брокколи со шпинатом и делаю протеиновый коктейль из арахисового масла и бананов (460 калорий). В кармане шорт завибрировал телефон: судя по определителю, отец.

– Привет, дочура! Ну что, вся в отца!

– М-да, спасибо.

– Я чуть не офигел, когда услышал. Сначала удивился: кой черт она полезла на вооруженного преступника? Но потом понял: это же Бреннан, из такого, значит, теста сделана. По-другому и быть не могло.

Я люблю отца, хотя именно он отправил меня сюда жить с мамой, когда я хотела остаться в Бостоне. Разумеется, если кого-то любишь, это не значит, что ты не можешь считать его мудаком. Он написал серию из пяти судебно-полицейских романов, главный герой которых Мэтт Флинн – сыщик из Бостонского полицейского департамента, переквалифицировавшийся в частные детективы. Каждый из романов продавался лучше предыдущего, а нынешний угодил в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Сейчас он пишет какую-то херню про флинновский Бостон для «Бостон глоб». Как всякий физрук, он очень энергичен. Я не знаю, почему он так беспокоится из-за своих корочек, вернее, из-за их отсутствия. Своди какого-нибудь жирного копа на обед, и азы всей этой полицейской трехомундии усвоишь как не фиг делать. Остальное – дело писательского воображения.

На суперобложках к отцовским книгам пишут, что он восемь лет проработал оперативником в отделе расследования убийств бостонской полиции. В ирландских барах Южного Бостона над этим бы поржали, конечно. Он служил в БПД, ходил по форме, но всего три года, после чего его выперли за «расистское поведение» после некоего инцидента на складе в Дорчестере. Тот еще предлог: за это из бостонской полиции даже Йозефа Менгеле не уволили бы. На самом деле причина была в том, что он взял на себя вину одного вышестоящего офицера. Отступные отец использовал с выгодой: написал неплохой криминальный роман. После дебюта он расцвел, став любимым автором жителей предместий. Они могут спать спокойно, зная, что главный герой – бостонский детектив Мэтт Флинн – где-то рядом, защищает их и красиво разруливает запутанные истории. Отец, по сути, слился со своей отретушированной фоткой с обложки и выглядит как коренастый вариант доктора Дрю[13], если бы доктор Дрю был вышибалой. Подозреваю, не обошлось без ботокса, но он отрицает наотрез.

– Спасибо, пап. Как вспомню, так страшно становится, но я отреагировала рефлекторно.

– Ты молодец! Я рад, что когда-то отвел тебя на кикбоксинг и тхэквондо. Ты спасла жизнь двум людям и себе, наверное, тоже.

Я знаю, что отец зарабатывает на жизнь художественно-криминальными преувеличениями, но сейчас он сказал правду, от которой меня передернуло. Хотя в меня тот чувак специально не целился, но откуда знать, на что способен мудак с пистолетом, когда он уже ранил кого-то.

– Я тоже. Рада.

– Я вот еще что хочу сказать: я собираюсь сделать тебя богатой, принцесса! У меня появились контакты в Голливуде. Я общался с агентами и продюсерами по поводу экранизации Мэтта Флинна для кино и телевидения.

Что ему ответить?

– Хм, окей… но ты, видимо, опоздал. Со мной уже связались люди с одного телеканала, хотят снять пилот. Я как раз иду с ними встречаться. На меня уже работает местное актерское агентство.

– Папина дочь. Чисто бреннановское честолюбие! Но ты смотри, осторожнее там с ними. Надеюсь, врожденная южно-бостонская смекалка тебе пригодится. Знаешь, что мне тут один голливудский умник на днях сказал?

– Ну.

– Он сказал: «Мэтт Флинн – это такая заначка на черный день для Деймонов, Аффлеков и Уолбергов. Когда изображать красавчиков из спортзала сил уже не останется, эта поебота про опыт и седину может сработать».

– Ага, понятно.

– Нет, ты только подумай! А я ему ответил: это же актеры ёбаные. Пока они будут готовы сыграть стойких пятидесятипятилетних оперативников БПД, им будет по семьдесят и урна с моим прахом уже будет стоять у кого-нибудь на полке!

– Пап, тебя опять на мрачваген потянуло…

– Ну а что, часы-то тикают. Роди мне внука, а; девять месяцев, всего делов-то, но только, чтоб я им гордился. Он у меня будет учиться в лучших школах. Ты вообще не будешь его видеть. Дитя, я имею в виду.

Господи, я надеялась, что сегодня он не заведет эту шарманку.

– Знаешь что? Ты когда-нибудь задумывался, почему всякий раз, когда ты спрашиваешь меня об этом напрямую, я все больше склоняюсь к лесбийской любви? И так с шести лет?

– Солнышко, не надо так с папой. Как бы то ни было, лесбиянки тоже заводят детей, это сейчас очень модно. – (Он продолжает спорить. Отец знает, что я би. Ему это не нравится, но он хотя бы это признает. Мать начинает чуть ли ни тошнить всякий раз, когда я об этом говорю. Будь ее воля, отправила бы меня на шоковую терапию.) – Кто станет отказывать женщине в праве на материнство по причине ее сексуальной ориентации?

Я хочу резко ответить, что могла бы найти сотню мужиков, чтобы от них забеременеть, но подозрительным образом единственный, кто в связи с этим приходит мне в голову, – это Майлз.

– По причине личного выбора, а не ориентации, по той причине, что я не хочу, чтобы мое тело превратилось в кусок говна, потому, что я люблю поспать, люблю упругие сиськи, тугие…

– Только не надо мне рассказывать про «тугие вагинальные стенки», пожалуйста. Я твой отец, млядский род! Я не могу говорить отвлеченно, когда речь идет о тебе!

– Прости, пап.

– Подумай, огурчик. Тик-так. Тик-так. Вот так все устроено. Таков наш удел, – прохрипел он, потом с трудом как-то запел, – злоебучий, сука, тримандаблядский удел человека…

Повисла пауза, но он же ее прервал:

– Ладно, мне надо валить. Но я буду в Майами через месяц, у нас начинается южный этап турне. Давай увидимся, съедим что-нибудь, я – бифштекс, ты – большую, красивую порцию твоей кроличьей еды. А пока я тебе пришлю информацию с того сайта про оплодотворение. Подумай.

– Господи… папа… ты же сам говоришь, что мой отец!

– Это родительский долг, солнышко, и ты это скоро поймешь, когда перестанешь сопротивляться. Ладно, надо идти, ангел мой. Целую!

– Целую, – отвечаю я, и в голове, мне кажется, звучит эхо. Линия отключилась. В полном неадеквате человек.

За сегодня я набрала не так много калорий, поэтому готовлю себе тофу с кускусом (примерно 450 ккал), потом делаю упражнение с гантелями. Поработав и нормально пропотев, я принимаю душ и усаживаюсь перед телевизором. Стараюсь не нервничать, жаль, сука, нет кабельных каналов, хотя бы спортивных. Новостные каналы меня бесят, хотя ни про меня, ни про близнецов там ничего уже нет. Только про пропавшую девочку Карлу Риас. На фотографии она выглядит очень маленькой, хрупкой и кроткой. Надеюсь, с ней все в порядке. Столько уродов в мире развелось.

Еду в Северный Майами-Бич. Телеканал размещается в трехэтажном бетонном здании. Прохожу через автоматические двери и мгновенно покрываюсь испариной под струей холодного кондея: организм саморегулируется. Охранник провожает меня на стерильный ресепшен, чувствую себя неуютно. Валери уже ждет, на ее лбу тоже обнадеживающе поблескивают капельки пота. Мы берем по чашке черного кофе и обмениваемся любезностями. Вскоре появляется продюсерша – блондинка под сорок с неизменной ботоксно-андроидной полуулыбкой, тонко выщипанными бровями и пропуском, пришпиленным к светло-коричневой куртке, которая сочетается с брюками такого же цвета. У густо наштукатуренного лица, как спутники над пустынной планетой, болтаются серьги-кольца, на силиконовых буферах колышется колье. Она представляется: Валина Хинкл. Мы идем вслед за ней за ресепшн, и я замечаю, как она украдкой бросает испуганный взгляд на молодую администраторшу – свеженькое мясцо, которое скоро заменит ее в корпоративном сэндвиче. По дороге в переговорную мы слушаем всякие глупости, которые Валина несет не прерываясь.

Садимся и еще какое-то время говорим о погоде. Когда это уже становится невыносимо, Тельма наконец завершает свои великие дела и снисходит до нас. Я знаю из книжек Либа по тайм-менеджменту, что если кто-то опаздывает на встречу, значит он 1) некомпетентный мудак (62 %), 2) пытается занять сильную позицию (31 %) и крайне редко 3) тушит где-то пожар (7 %), и Тельма трогательно прикрылась как раз последним пунктом. Если верить визитке, она еще и бакалавр каких-то там наук.

После короткой светской беседы про накрывшую меня лавину журналистов, телевизионщиков и фотографов (отстали наконец, теперь уже точно) Валина оживляется, включает презентационное видео и начинает объяснять мне концепцию телепрограммы (а я, кстати, так и не открывала то приложение к письму). Они, кажется, уже передумали делать просто шоу про смену имиджа.

– Нам представляется, что ваша репутация и Майами как локейшен дают возможность действовать смелее, – с восторгом в голосе говорит Валина. – На данный момент рабочее название – «В форме или за бортом». Действие будет происходить на шикарном круизном лайнере, который плывет из Майами по Карибскому морю в течение всего сериала. На корабле будет два спортзала, а сам он будет играть роль плавучей пыточной камеры. Заходя в порты на островах – Нассау, Кингстон, Порт-оф-Спейн и т. д., – мы будем избавляться от проигравших, и так до самого Майами. По сути, это «Потерявший больше всех», только на море, – объясняет Валина, – предпочтительно, с элементами из «Лодки любви». Каждый выпуск будет заканчиваться церемонией выбывания: участники должны будут пройти по доске со встроенными весами. Самый толстый из них будет сбрасываться в море – в специально огороженное место.

Я громко заржала – не удержалась. По застывшим лицам не могу понять, то ли это ботокс, то ли они действительно считают мой смех неуместным. Решаю зайти чуть дальше:

– Было бы круто запустить в огороженную зону акул, чтобы они поодкусывали неудачникам их толстые жопы.

Молчание: маски, кажется, застыли еще сильнее.

– Мы действительно хотели ввести элемент наказания, – кивает Валина, – и в течение всей программы у нас будет несколько страшных морских и пиратских тем.

Тельма подает голос:

– Больше всего нам нравится эпизод «Животный инстинкт».

Она скривила свои коллагеновые губы в сторону Валины, и та продолжила:

– Да, на этом этапе мы открываем несколько наших тайников, встроенных в стенку. Из них торчат полуголые задницы всех участников, предназначенных на вылет. Приглашенные эксперты должны угадать по размеру задницы ее владельца и вес, сброшенный каждым из участников за неделю.

– Типа канай отсюда! – торжественно объявляю я.

– Что, вам не нравится? – Валина резко крутит головой – то на Тельму, то на меня.

– Да нет, нравится! Офигенно! Обличать, показывать их страшные жопы – это как раз то, что нужно. – Я оглядываю стол и понижаю голос. – Надеюсь, вы понимаете, что насчет акул я пошутила, – говорю и жду, как они отреагируют.

– Конечно… – говорит Валери.

– Мы так и подумали, – соглашается Тельма.

– Но только потому, что было бы слишком жестоко кормить бедных рыбок телами, раскормленными нездоровой едой!

Они переглядываются, Валери улыбается, Тельма смеется, издавая какой-то низкий механический звук.

– И смех и грех! Люси, вы ужасны!

В оставшееся время мы смотрим видеозаписи предыдущего шоу на похожую тему, которое так и не пошло в эфир.

– Мы не смогли найти подходящего харизматичного фитнес-инструктора из местных на роль ведущего, – томно мурлычит Тельма. – Буквально тысячи худеющих прислали нам свои клипы, умоляли, хотели участвовать. Но только несколько человек реально демонстрировали стремление измениться.

Потом я рассказываю Валери, Тельме и Валине о клубах, в которых работаю, и упоминаю про владельца «Бодискалпта» Джона Паллоту. Джон купался в Делрей-Бич, и на него напала отравленная барракуда, которую до этого кто-то оглушил, и она затаилась на мелководье. В результате несчастный лишился части гениталий. Когда рыбину отцепили, врачи пытались спасти по максимуму, но член пришлось отрезать больше чем наполовину, и одно яйцо тоже было потеряно.

Все, конечно, помнят об этом случае, и он становится сигналом для нескольких сомнительных шуточек. Вообще рассказы о генитальных травмах у молодых мужчин в расцвете сил легко находят отклик у женщин среднего возраста на средних руководящих должностях – женщин, которые, упорно карабкаясь по корпоративной лестнице, недальновидно загоняют себя настолько, что разбивают голову о пресловутый стеклянный потолок, вместо того чтобы пробивать его. Я смотрю на трех ботоксных ведьм, сидящих вокруг стола, и с унынием думаю, что, видимо, лет через десять сама буду такой. Это в лучшем случае. И чувствую себя предателем: мы с Джоном… мы пытались, но ничего не вышло. Теперь он уже три года судится с компанией, которая, как выяснилось, сбрасывала в море химикаты: их в больших количествах обнаружили в той рыбине. Компанию уже оштрафовали за незаконный сброс отходов, но теперь они отрицают, что химикаты могли отравить рыбу настолько, что она заплыла на мелководье и напала на человека.

– А эта барракуда нападала на кого-нибудь еще? – спрашивает Валина. – Кроме вашего друга?

– Вряд ли.

– Тогда это сложный случай. Судиться с ними в одиночку смысла нет. Вот если бы он нашел других пострадавших от ядовитой рыбины, то можно было бы подать коллективный иск.

– Именно такой ответ от юристов он, скорее всего, и получил, – говорю я.

Джон по понятным причинам с тех пор впал в депрессию и гораздо больше времени проводит в дешевых барах СоБи, чем в «Бодискалпте». И вот я рассказываю всю эту историю Валери, Тельме и Валине, как вдруг по их лицам замечаю, что они наверняка захотят включить все это в проект. И точно, Тельма говорит:

– Как вы думаете, Джон мог бы…

– Нет. Никогда, – обрываю я ее. – Он ненавидит СМИ. Он мог бы разрешить нам поснимать в клубе, но не более.

Клянусь, под моим взглядом ее ботоксное лицо поплыло.

– Конечно, Люси, – промурлыкала она, – вам виднее!

Несмотря на эту заминку, я выхожу со встречи в эйфории и по пути домой даже получаю удовольствие от езды, что вообще случается крайне редко из-за всех этих психов, которые обычно ездят по улицам Майами. Жуткое сочетание латиноамериканцев, белых стариков и юных бездельников, круглогодично стекающихся во Флориду бухать и ебаться, не способствует вежливому стилю вождения.

Я торможу у дома – фотографов так и не видать (это и хорошо, и тревожно) – и поднимаюсь в квартиру. Звонит Майлз, опять несет что-то про геройство, но примирительным тоном, и это после того, как последний раз мы орали друг на друга благим матом. Он пожарный, я его тренировала перед турниром по кикбоксингу против полиции. Он флиртовал как черт, но мне казалось, что я от него отделалась, а он опять меня нашел на hookup.com – это сайт знакомств тире секса, на который я когда-то была подписана. Был грешок. Майлз говорит, что до сих пор не ходит на работу из-за своей знаменитой больной спины. Когда мы познакомились, ничего этого не было, а теперь все хуже и хуже.

– У меня будет медкомиссия, потом встреча в отделе кадров и со страховщиками. Хочешь приехать вечерком? Или, может, я заехал бы?

– Я сегодня занята, – соврала я.

– Кем?

– Не твое дело.

– Какая-нибудь мрачная лесбуха, мм?

– «Не твое дело» значит «не твое дело». Не звони мне больше. Секс из жалости меня давно не интересует, – говорю я и отключаю телефон. В полном неадеквате мудак.

Я сегодня никуда не собиралась идти, но теперь точно пойду. Да и вообще – есть что отметить благодаря толстой телке Соренсон, которая везде сует свой айфон! Я иду в гардеробную, натягиваю короткую обтягивающую черную джинсовую юбку, нейлоновые чулки с поясом и подвязками с сиреневыми краями. Черный кружевной лифчик пушапит сиськи в лицо всему человечеству. Поверх надеваю серую шелковую блузку, через которую все видно. Весь ансамбль завершает пара кожаных сапог до колен, с яростными серебристыми пряжками. Хотя нет, еще не все: без аксессуаров никак нельзя. Колье с серебряным сердечком повисает над декольте, чтобы все смотрели именно туда. Несколько шипованных браслетов усиливают впечатление легким намеком на садомазо. В последнюю минуту я передумываю и надеваю простые черные хлопковые трусы, которые легко оттянуть, чтобы засунуть член, вибратор, палец или язык. Чуть-чуть туши на ресницы, помада такого же сиреневого цвета, как подвязки, несколько стратегически важных прикосновений «Гивенши», «very irresistible»[14], и я выхожу на улицу, направляясь в клуб на Вашингтон-авеню.

От угла Ленокс и 10-й совсем недалеко, приятно прогуляться по ночному городу, тепло, и ветра нет. Мне сигналят из двух разных машин придурки-латиносы, они лыбятся и орут что-то по-испански, пытаясь перекричать громкую музыку. Когда идешь на блядки, хуже этого ничего нет, хотя тут пройти-то всего шесть кварталов. Жаль, что нельзя просто телепортироваться в клуб. Интересно, сколько лет я еще смогу так выглядеть: слава ёбу, мы на Майами-Бич стареем медленнее, чем в других местах планеты, по крайней мере те из нас, кто не забывает про солнцезащитный крем и не работает на улице.

На жидкокристаллических часах за барной стойкой без двух минут двенадцать: я в клубе «Уран». В будни здесь обычно ебашит плохой коммерческий электродэнс, но у них, кажется, новый диджей, и меня приятно удивляет легкий булькающий латинский бит. В «Уране» тесновато: с одной стороны стойка, напротив нее – диджейский пульт, все вместе выглядит довольно дешево до тех пор, пока не осознаешь, что дальше там есть большой танцпол, который продолжается на разбитом забетонированном дворе. Клуб в плане напоминает вазу с узким горлышком, и многие говорят, что им надо бы перестроить все – развести бар и пульт по разные стороны танцпола, чтобы убрать потенциально опасное узкое место перед входом. Мой друг, шеф-повар Доминик всегда выкатывает глаза, когда я об этом говорю. «В этом же вся прелесть места, солнышко, когда ты продираешься по узкому проходу в некое подобие рая!»

В галдящей толчее, сквозь которую я протискиваюсь к бару, не видно, правда, ни Доминика, ни других знакомых лиц. На меня смотрят, разинув рабочие рты, две андроидные лесбиянки, но быстро отворачиваются, когда мы встречаемся взглядами. О-о, как это трогательно: одна телочка пытается быть бучихой, другая типа женственной, но обе выглядят совершенно неотличимо друг от друга. Кажется, они уже хотят съехаться и жить вместе, а сюда пришли, чтобы хоть как-то изобразить флирт. Затем я прохожу мимо чернокожего с прекрасной фигурой. Он на расслабоне изрекает:

– Класс.

На ходу бросаю взгляд на себя в зеркальную колонну: да, я просто огонь.

У заднего бара выстроился контингент туристов. Большинство слишком пьяны и пузаты, чтобы справиться с местными красотками на танцполе, поэтому развлекаются, нажираясь в умат. Двое шатающихся мужиков с осоловевшими глазами – кажется, немцы – спрашивают, чем меня угостить. Я качаю головой и машу Грегори за стойкой: он выдает мне минералку с газом. Я вообще редко пью спиртное и не прикасаюсь к наркотикам.

Беру воду и проталкиваюсь дальше. Какая-то шлюха, тощая как палка, из серии «кофе и сигареты на завтрак», с огромными имплантатами, торчащими под майкой, практически в открытую предлагает мне себя, безнадежно улыбаясь. Я сразу расстраиваю ее планы. Да ты гонишь, пепельница! Но и этого ада мало: в паре с ней – еще одна, какой-то тотальный пиздец. У пиздеца испуганные, анорексичные глаза, но пока вполне мясистая жопа и крепкие бедра, которые отказываются скукоживаться под действием голодания.

Отвернувшись, я оказываюсь лицом к лицу с огромным квадратным бугаем, который сразу широко мне улыбается. Не хочется никого вести домой, так что, пока никто из нас не опомнился, мы проходим через задний танцпол, выходим во двор, пересекаем его и оказываемся в проулке за стеной внутреннего дво– рика. Воняет мусором, который выбрасывают здесь другие любовники, под ногами хрустят жестяные и пластиковые банки.

– Давай здесь, – говорю я.

Чувак хочет что-то ответить, но я затыкаю его поцелуем. Ничего не хочу от него слышать. Я завожу его в узкий проем между задней стеной клуба и большим деревом. Я знаю это место по опыту, оно идеально подходит для ебли. Через стену до нас доносится вибрация клуба, да так, что у меня аж в спине отдает. Плейбой прижимается своим жестким мясом к моему бедру и говорит что-то по-испански. Мне этого не надо, потому что между ног у меня уже и так Ниагарский водопад, я беру его за яйца и командую в ухо, по-блядски требовательно:

– Доставай свой окорок.

Он прислоняется спиной к дереву, и я с удовольствием замечаю огонек возбуждения (или даже страха) у него в глазах. Он расстегивает ширинку. Я обнимаю его как удав: руками за шею, ногами – за поясницу – и прижимаю к дереву. Он оттягивает мои трусы в сторону, и я принимаю в себя его твердый член. Найдя равновесие, он начинает с бешеной силой молотить меня так, что от каждого удара у меня практически перехватывает дыхание. Я скачу на нем, как взбесившаяся коза, работая тазом, чтобы взять в себя еще больше, и прижимаю его к дереву. Он, наоборот, вдавливает меня в стену, через которую в такт его движениям ебашит ритм четыре четверти.

– Хуярь, – требую я, – еще, жестче!

В глазах у него опять вспыхивает страдание, но он старается сильнее и теперь дубасит, как басовая партия за стеной. Иногда их нужно немножечко подбодрить. На меня обрушивается красный туман, и я выворачиваюсь наизнанку в экстазе посреди этого засранного проулка. Латинос изнурен, это видно по загробному взгляду и мелкому дыханию (не зря же кто-то из мужчин сказал, что оргазм – это маленькая смерть), но мне нужно в вышние сферы, поэтому будет работать, пока я не кончу. Они всегда могут дать больше, чем думают. Давай, выеби меня, ты, пизда с хуем, никаких передышек, ЕБИ, ЕБИ, РАБОТАЙ, А-А, ЕБИ, ЕБИ, А-А, А-А, А-А, А-А-А-А-А-А-А…

Он опадает и выскальзывает из меня, я спрыгиваю с него на нетвердые ноги. Он с каким-то отчаянием в голосе проквакал, что зовут его Энрике и что он хочет меня угостить. Но для меня-то он всего лишь спортивный снаряд, а сейчас у нас по плану отдых после тренировки. Я свою дозу получила, а его доза уже потекла, как вчерашние остатки кесадильи. Я улыбаюсь:

– Спасибо, дорогой, но мне надо идти. Может, в другой раз.

Мне доставляет удовольствие печальное смятение в его карих глазах. Смысла нет дальше зависать в этом заведении, если уже получила то, зачем пришла. Вернувшись домой, сажусь проверять почту.

6

Контакты 2

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: julie@jillianmichaels.com

Тема: Я знаю, что это почти безнадежная попытка, но…

Здравствуйте, Люси!

От имени Джилиан Майклс хотела бы поблагодарить вас за письмо. К сожалению, ввиду большого объема получаемой нами корреспонденции Джилиан не может отвечать на все личные письма, и в частности на ваше.

Спасибо за проявленный интерес.

Всего наилучшего,

Джули Траскотт

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: michelleparish@lifeparrishioners.com

Тема: Рада получить весточку!

Здравствуйте, Люси!

Рада получить от вас весточку!

Было очень приятно познакомиться с вами на презентации в Майами, очень жаль, что не успели толком пообщаться: такие турне часто превращаются в подобие предвыборной гонки! Ваш героизм действительно воодушевил многих!

Я очень рада, что мои замечания по поводу книжек о диетах нашли у вас отклик. Хочу пояснить: я не разоблачала низкокалорийные и тем более низкоуглеводные диеты. Им тоже есть место в этом мире, но только в рамках цельной и сбалансированной программы. Скорее я совершенно нетерпима к продавцам всяческих «быстрых решений». И кстати, искренне советую вам усиленно продвигать среди своих клиентов Утренние страницы. Они действительно дают революционный эффект.

Спасибо за теплые слова. Я согласна: когда оказываешься в центре внимания СМИ, это ошеломляет, могу подтвердить по собственному опыту в программе «Сбрасываем вес!». Я считаю, что, когда имеешь дело с определенного рода людьми, карты нужно буквально прижимать к груди. Как правило, несложно понять, что у них на уме. Вы девушка не промах, и я уверена, что вы сможете их вычислить!

Еще раз поздравляю с успехом!

Всего наилучшего,

Мишель Пэриш

7

Злодейка

Практически все жители Майами-Бич откуда-то да понаехали. Местных в этом городе хуй да маленько. Парней легко распознать: они ходят с важным видом в бейсболках и футболках с названиями команд своих городов. Это вовсе не означает, что вы их увидите в ближайшее время в каком-нибудь Кливленде или Питсбурге. Девушки? Что сказать, я сама хороша и иногда ношу кепку «Бостон ред сокз». Так люди хотя бы знают, откуда ты. Ну а если увидите имбецила в бейсболке FUCKING YANKEES, он с таким же успехом может быть из Англии или из Франции или еще откуда-нибудь.

Лина Соренсон. 157 сантиметров, 92 кг. А должно быть 54. Это значит, что она носит на себе 36 килограмм лишнего жира. Жир на пузе, на жопе, на бедрах. И эта жуткая складка вокруг лица и подбородка. Ходит как будто с розовой шиной на шее.

Надо признаться, я удивлена, что она снова пришла. Ну что, сцучка жирная, теперь начнется самый жир. Жалко, мы не в «Смешанных единоборствах Майами» у моего друга Эмилио. Я бы подошла к ней, как фельдфебель в гетто, и скомандовала: жрать меньше, перейти на здоровое питание и не сидеть на толстой жопе. Но я сомневаюсь, что она пошла бы к Эмилио: мексиканцы должны потеть у тебя в саду, а не рядом с тобой в спортзале. И несмотря на ее стайл, столь типичный для толстых нерях с низкой самооценкой, я подозреваю, что с благосостоянием там все в порядке. Но мы занимаемся в «Бодискалпте»; если я буду говорить, что думаю и клиент пожалуется, мой контракт разорвут, несмотря на хорошие отношения с Джоном. Поэтому – кривая улыбка и любезное «Ну что, надо немного поработать, чтобы снова привести вас в норму, миссис Соренсон», – и я делаю паузу, чтобы проверить, как она отреагирует на это «миссис», но она продолжает смотреть стеклянным взглядом. «Хотя, зайдя в эту дверь, вы уже сделали первый важный шаг».

Именно это жирная тварь и хочет услышать. Все они хотят верить, что теперь-то у них все получится. Буквально одной левой… Потому что боже упаси оторвать их от телевизора. Они могут сделать паузу только для набега на холодильник, чтобы втихаря напихать говна в жирный рот. Они не хотят вставать утром раньше десяти-одиннадцати. Для них любая диета и физическая нагрузка – покушение на основные права и свободы американца. Извини, Мишель Пэриш, моя маленькая красотка-визионерка, но еще один предлог для прокрастинации, чтобы сидеть на толстой жопе и писать твои идиотские Утренние страницы, им точно не нужен.

– Не миссис, а ми… Лина… просто Лина.

– Ага, – улыбаюсь я. Когда СТАНЕШЬ Линой, ТОГДА буду звать тебя Линой, сучка. – Ну что, тогда вставайте на беговую дорожку, мисс Соренсон… пардон, Лина. – Я улыбаюсь, она встает на дорожку, я включаю ее на 8 км/ч – нормальный, ровный ритм. – Ну как?

Тренажер быстро набирает заданное значение, Соренсон с трудом двигает ногами и потеет, как извращенец, притаившийся у школьного забора.

– Я… Мне…

– Слишком быстро! Да неужели?

На меня смотрит типичный такой толстый нытик, апологет себя любимого, размазня, вечно жалующаяся на судьбу.

– Очень… быстро.

Такие лица я ненавижу больше всего на свете. Жирная тупая махина без огонька в глазах, или испуганный ребенок, который хочет сладенького от мамочки, чтобы стало хорошо, или воинственная ебанатка, которая хочет покончить с собой и не понимает, зачем пришла. Не важно, какой типаж, просто очень хочется пиздить каждое бессмысленное чмо, которое одним своим видом оскорбляет весь род человеческий.

Соренсон вихляет своими мясистыми бедрами в обтягивающих штанах, лицо побагровело.

– Я люблю ставить перед своими клиентами цель, Лина. Более конкретную, чем просто сбросить вес. Полумарафон, десять тысяч, пять тысяч – разницы особой нет.

– Я… я не могу… Я не… могу-у-y… – Соренсон топочет тяжелыми ножищами по ускоряющейся резиновой дорожке.

– Не хочу слышать это слово, эти слова: «не могу», «не смогла», «не должна»! Вам нужно бороться. Шаг вперед из строя – и принять бой!

Соренсон съеживается от моих слов, но не останавливается. По охваченной ужасом мордашке видно, что путь к грации ей дастся нелегко, но она будет стараться. Так я жгу ее полных сорок пять минут, увеличивая скорость до трусцы, потом снижая до шага и снова повышая до трусцы. В итоге она пылает, как раскаленный уголь. Вспотевшая и выдохшаяся Соренсон слезает с тренажера и в кои-то веки обнаруживает себя неспособной даже открыть пухлый рот, чтобы только набрать воздуха в хилые легкие.

– Вы сегодня хорошо поработали.

Я жестом показываю, чтобы она шла за мной в офис, и она плетется следом, по-прежнему задыхаясь.

– Помните: физическая нагрузка – это только один компонент. Вот вам диета. – Я беру лист бумаги из стопки на моем столе и сую ей в раскрытую ладонь.

Соренсон смотрит на предписания, а я смотрю, как она мрачнеет.

Я беру с полки визитку:

– Позвоните мне, если очень захочется съесть какую-нибудь дрянь на выходных, а вам захочется, поверьте.

По лицу Соренсон видно, что ей уже хочется.

– Вы настоящий… профессионал, преданный своему делу, – задыхаясь, говорит она, и в глазах у нее вспыхивает страх.

– Я серьезно отношусь к проблеме вашего лишнего веса, так что и вы, Лина, должны отнестись серьезно. Это нелегко, особенно поначалу. Поэтому звоните, если почувствуете, что начинаете сходить с намеченного пути. Мы боремся с зависимостью от дурных пищевых привычек и с недостатком физической нагрузки, – объясняю я, вспоминая умные слова Мишель. – Мы смотрим на проблему шире. Вы свой вес набрали не за один день, и за один день вам от него не избавиться.

– Конечно… это понятно.

– Хорошо. Важно, что в этом мы согласны. А теперь расскажите о себе. Чем зарабатываете на жизнь?

– Я… – Соренсон колеблется, – как бы художник.

Как бы художник. В СоБи все вообще как бы модели, как бы фотографы или вот как бы художники. Официантка, видать. Или, может, просто паразитка, развлекается тут за счет родителей.

– Круто… А откуда вы?

– Из Миннесоты. Городок Поттерс-Прери в округе Оттер.

О, ничего себе, серьезно?

– Ага… Там у вас, должно быть, красиво.

– Да, – отвечает Соренсон и начинает рассказывать про Поттерс-Прери, потом опять вспоминает наш инцидент на дамбе, который, кажется, впечатлил ее сильнее, чем меня. – Мне даже представить сложно, какой силой надо обладать, чтобы совершить такой поступок. Мне бы хоть частичку вашей силы и решительности.

– Да, но вы же не вампир, а я не банк крови, – огрызнулась я. Могу иногда выпалить что-нибудь обидное, поскольку мои клиенты, как и большинство толстых людей в принципе, обладают способностью пропускать неприятные высказывания мимо ушей. – Внутренняя сила и сосредоточенность есть у нас у всех. Моя задача заключается в том, чтобы помочь вам все это выявить в себе и развить, чтобы вы проявили боевой темперамент, который по каким-то причинам держите под спудом, – говорю я ей и смотрю на часы на стене. Вот ведь пиявка какая, а. Мне вдруг захотелось сбежать от нее подальше. – Ну ладно, мне нужно идти.

Соренсон переминается с ноги на ногу и, очевидно, хочет, чтобы я побыла с ней еще.

– Да, да… ладно. А вы, мм, не сказали, откуда сами.

Все тебе расскажи, жопа толстая.

– Вообще, из Бостона. Если позволите, мне надо идти, – говорю я ей, собирая свои манатки в сумку, – а вам сейчас лучше принять душ, а то простудитесь под кондеем. – Я иду к выходу, но перед дверью оборачиваюсь, чтобы напутствовать сникшую толстую тварь: – Помните, нельзя есть все подряд! – Для нее эти слова как удар хлыста.

На улице дует приятный прохладный ветерок с океана, я быстрым шагом прохожу через Фламинго-парк, чтобы поскорее отделаться в мыслях от моей прилипалы. Но тут вдруг в конце Ленокс замечаю, что у моего дома болтается какой-то грязный хмырь с фотоаппаратом на шее. Блядь, что ему здесь надо? Шоу давно кончилось! Всегда найдется какой-нибудь псих-одиночка; задумал что-то недоброе небось, гад…

Я замедляю шаг и тихонько подхожу к нему сзади. Хлопаю по плечу. Засаленный мудак оборачивается.

– Люси, – кричит он и хватается за камеру.

Я вырываю камеру у него из рук, ремень через голову соскальзывает, и я с силой швыряю ее об асфальт. От удара у камеры отлетает какая-то маленькая черная деталь.

– ПИДАРАС, БЛЯДЬ!

– Вот сука! – Он смотрит на меня в ужасе и бросается подбирать разбитый девайс. Пока он возится с ним на асфальте, как с ребенком, которого сбила машина, я забегаю в подъезд, он вдогонку кроет меня в три этажа.

Дома сразу иду в душ. Я трогала папарацци за плечо, хватала рукой фотоаппарат и теперь физически чувствую грязь от прокуренных, обдроченных рук, которыми он его держал. Я вытираюсь, и в этот момент звонит телефон.

– Люси, это Лина Соренсон.

Блядь, что, уже? Зря, конечно, я дала этой свиноматке свой номер.

– Да? – резко отвечаю я.

– Включите телевизор… Шестой канал.

Я подчиняюсь Принцессе Свинке из Поттерс-Прери (нет, серьезно, а кто еще может жить в городе с таким названием?) и врубаю телевизор. Тот долго думает и наконец включается. В спальне у меня есть переносной телик получше, но там экран намного меньше. Ведущая с лицом почти столь же неподвижным, как ее лакированные волосы и подплечники, рассказывает историю Шона Маккендлеса, стрелка-салаги, которого я обезвредила на дамбе. Вырисовывается картина, от которой кровь стынет в жилах. Зябкий воздух дует из вентиляции в потолке прямо мне на мокрую кожу. Оказывается, Маккендлес рос в приюте и в детстве его насиловали педофилы. А те двое, которых он хотел убить, – сексуальные маньяки, живут в бомжатнике под одним из мостов Татл-Козвей. Я замерзла, меня колотит, я кутаюсь в полотенце. Получается, я спасла этих уродов и сдала полиции бедного ребенка, который просто хотел отомстить за свою детскую честь, над которой когда-то надругались пастыри-извращенцы.

Дальше – больше. Щебетание Соренсон в трубке уходит куда-то на второй план, на экране появляются две говорящие головы, оба кандидаты в конгрессмены. Бен Торп и Джоэл Квист – архетипически худшие образцы демократа и республиканца. Торп – благонамеренный, но блеклый и претенциозный саквояжник[15]-полудурок из Лиги плюща, Квист – профессиональный популист и бешеный фашист-ханжа, который вот-вот начнет всех бить Библией по голове. Сложно сказать, кого я ненавижу больше. Обсуждают контроль за оборотом оружия. Торп хвалит меня за храбрость, Квист, соглашаясь, говорит: «Однако я хотел бы спросить юную леди, если бы она знала то, что знает теперь, поступила бы она так же?»

– Господи, – говорю я вслух.

Что за бред… Я же не знала, что они педофилы… чувак стрелял по-настоящему!

– Интересная мысль, – жеманно ухмыляется ведущая мисс Ботокс. Она все время ошивается рядом с Квистом, наверно, он ее трахает.

– Как теперь к этому отнесется Люси Бреннан, так называемая героиня с Татл-Козвей?

К чему отнесется? Какая разница… бред…

Тут до меня доходит, что мягкий голос Лины Соренсон по-прежнему что-то бубнит в трубке, хотя я не разбираю, что именно. Я ужасно злая, что меня втянули во все это говнище. Я отвечаю автоматически «мм» и «да». Просто не могу с ней говорить, и все. Мне кажется, она мной манипулирует. Надо подумать, и я вешаю трубку. Смотрю другие программы, опять про этих сиамских близняшек, потом встаю, как следует вытираюсь, надеваю майку и шорты.

Через несколько минут срабатывает домофон, и я уже готова наорать на очередного мудака, пришедшего по мою душу; может, кстати, это тот фотограф-придурок, но это Соренсон! Из-за домофона голос ее какой-то металлический и скрипучий.

– Я сразу прыгнула в машину и примчалась к вам!

Не помню, чтобы я ее звала, но теперь придется впустить.

Открываю входную дверь и слышу, как она медленно поднимается по лестнице. Соренсон кажется даже ниже ростом, чем я запомнила. Она взбирается на площадку и подходит вразвалку ко мне. Я иду вглубь квартиры, оставляя дверь приоткрытой. Она стучит в дверь костяшками пальцев и входит, оглядывая мое маленькое жилище с некоторым пренебрежением. Потом говорит:

– Вас опять будут осаждать какое-то время. Поехали ко мне, перекýсите. Мне так неудобно, что я отдала им видео…

Она права: тот придурок, которому я разбила камеру, не отстал от обоза, а, наоборот, сука, пришел раньше всех. Надо валить отсюда, даже думать нечего, иначе пиздец. Я натягиваю какие-то кроссовки, мы спускаемся и выходим на улицу. Дальше я слышу только крики и бешеный треск затворов, как будто на нас напал рой вооруженных насекомых.

– ЛЮСИ! ЛЮСИ!

Они опять все здесь! И микроавтобус с телевидения тоже, хуй знает с какого канала! Соренсон натворила дел, а эти два мудака-политика все разожгли заново! Я хотела было зайти обратно в подъезд, но некоторые особо ушлые прошмыгнули за спину и загородили дверь.

– Подождите минуту, черт бы вас побрал…

Соренсон слабо протестует, как неуверенная училка, хотя понятно, что ситуация стрессовая; я замечаю, как тот гад, которому я разбила камеру, издалека стреляет очередью из запасного, видимо, фотоаппарата с зумом, как будто из калашникова. Хоть один ублюдок уже знает, что слишком близко подходить ко мне опасно.

– Не обращай внимания, Люси, – говорит Соренсон с выпученными от страха глазами, хватает меня за руку и протискивается к машине.

Все остальные не такие стеснительные: похожий на пидора холеный загорелый репортер сует мне микрофон в лицо и спрашивает, мол, теперь, после того как я узнала про историю Маккендлеса, Райана Бальбосы и Тимоти Винтера – двух педофилов, – поступила бы я так же?

Я знаю, что сейчас мне надо, не раскрывая рта, быстро пройти за испуганной Соренсон к машине. Но этот мудак-красавчик меня так взбесил, что я, не сдвинувшись с места, выпалила:

– Конечно. Независимо от обстоятельств, никто не имеет права стрелять по людям!

– Но вы же занимались единоборствами и дошли до больших высот, вели занятия по самообороне для женщин, – лепечет добросовестный пидорок. – Хотите ли вы этим сказать, что женщины имеют право на самооборону, а мужчины, ставшие жертвами сексуального насилия, как мистер Маккендлес, нет?

У меня звенит в ушах, будто оглушили. Ничего не могу сказать в ответ. Я слышу взволнованный голос Лины Соренсон где-то фоном и выгляжу, наверное, как кающаяся грешница с болью и сомнением на лице. И все это показывают по всем американским телевизорам сейчас.

Я чувствую, что Лина сжала мою руку еще сильнее и ведет к машине.

– Оставьте нас в покое, – говорит она мягко, но настойчиво.

Я забираюсь в тачку, но тот гад продолжает снимать, наставив на меня камеру через пассажирское окно; на толстых щеках ликование. Я отворачиваюсь:

– Суки!

Соренсон заводит мотор и трогается с места, рассеивая фотографов, которые, как голуби, отлетают чуть в сторону, но сразу неистово слетаются обратно на свой корм. Она сворачивает на Элтон, втапливает, и мы рвем на север.

– Все окей, Люси, – булькнула она, – не может эта история длиться бесконечно. – Ее тон становится жалостливым. – И зачем я отдала им это дурацкое видео!

На телефон приходит эсэмэска: Валери. Видела новости. Отлежись где-нибудь. Будет напряг. Аты-баты, шли солдаты, ясен хер!

Я чувствую, как у меня скрежещут зубы, мы пролетаем мимо зеленой руки Музея холокоста, я оборачиваюсь посмотреть, нет ли хвоста. Понять сложно: в обоих направлениях плотное движение. Чтобы взять себя в руки, я срываю гнев:

– Рискуешь своей шкурой, чтобы спасти какого-то мудака, и сама же в итоге виновата! Что это за ёбаная страна такая, а? Это что, Америка? Дожили, блядь. Цирк уродов какой-то, блядь!

Соренсон дает мне выплеснуть весь этот бред, осторожно трогая меня за плечо и придерживая другой рукой руль.

– Извини, – говорю я и чувствую, что отлегло. – Надо было проораться.

– Конечно. Ты не волнуйся. Все это, конечно, непросто.

Мы едем к Лине Соренсон на 46-ю. Я пытаюсь дозвониться Валери, но попадаю на голосовую почту. Пишу ей эсэмэс.

Вы не ошиблись. Позвоните мне.

У Соренсон большой, отдельный, красивый дом в испанском колониальном стиле, с бассейном, который, правда, слишком мал для серьезного плавания, но и представить в нем круизный лайнер «Соренсон» сложновато. По дому змейкой уложена терракотовая плитка, все стены покрашены белой водоэмульсионкой, как в галерее. На этом фоне хорошо смотрятся многочисленные картины и пижонская, но функциональная мебель.

На стойке для CD большинство дисков норм, все портят два альбома Трейси Чепмен. Если в доме есть хоть один альбом Чепмен – тот, в котором песня «Fast Car», – жди беды. У Соренсон их два, этот и еще один, так что по-хорошему надо съебывать отсюда! Но поздно, конечно: я откидываюсь в кожаном кресле и как будто проваливаюсь в него, пытаясь осмотреться. Первая мысль: неудивительно, что Соренсон столько времени проводит в «Старбаксе». По дизайну одно и то же: что здесь, что там. Лучшее, что здесь есть, помимо офигенного 70-дюймового плоского телевизора, – это огромный каменный камин с двумя железными ведрами: в одном уголь, в другом дрова – и еще несколько каминных инструментов, в том числе топор, наверно, чтобы покрасоваться, как ты типа рубишь дровишки, хотя они уже давно нарублены. Любит, короче, выебнуться, сучка. Она готовит кофе (который я не пью) и говорит, что еще есть пристройка, где у нее типа мастерская. И хотя я выражаю практически восторженный интерес, показывать ее она не торопится.

Кухня у нее – суперсовременная машина самоуничтожения: шкафы и огромный понтовый холодильник забиты антиедой, как я ее называю, – печеньем, шоколадными батончиками, готовой заморозкой, мороженым, чипсами, а газировки разной здесь больше, чем вы видели за всю жизнь. Лина устраивает тут пир на весь мир из сахара, соли, жиров и углеводов, но никто, кроме нее, это не ест.

– Выпечка – моя единственная слабость, – говорит она, запихивая в рот пончик с клубникой (450 калорий враз).

Я отказываюсь составлять ей компанию, перемещаюсь в гостиную и включаю огромный телик. Сука, все кабельные каналы, известные науке, полный пакет Direct TV. Я переключаю новости и быстро натыкаюсь на сюжет про себя. Я выгляжу слабой и тупой, волосы стянуты назад так, что рожа перекошена. Появляется наглая, самодовольная морда Квиста, и у меня сердце уходит в пятки.

– Кажется, юная леди проглотила язык, когда речь зашла о праве на самооборону. Думаю, теперь она поймет, что не так все просто, как кажется на первый взгляд, и что простые американцы, вероятно, все-таки имеют право искать средства защиты от тех, кто стал на сторону зла.

– Пидарас ты ёбаный! – плююсь я в морщинистое старое хайло на экране.

Соренсон поняла намек и выключила телевизор.

– Все пройдет, – говорит она голосом, который должен был бы успокоить, только наоборот, выводит из себя.

Я вскакиваю, испугав ее, и начинаю ходить туда-сюда, всматриваясь в картины, развешенные по стенам. Потом быстро возвращаюсь на кухню. Соренсон идет за мной и видит, как я беру пончик с кухонного стола.

– Хм-м-м-м-м… – Я внимательно его рассматриваю.

– Это мама делала, – объясняет Соренсон, – очень вкусный! В начале месяца она всегда присылает мне коробку таких пончиков. Я так и знала, что ты захочешь…

Я поворачиваюсь и выбрасываю пончик в мусор. Лицо Соренсон зарделось, будто я ее отхлестала по толстым щекам.

– Как же…

– Надо контролировать число потребляемых калорий. Без диеты никуда. В лучшем случае ты не сдвинешься с места, если будешь есть в таких же количествах так называемую еду, из-за которой все твои проблемы, – объясняю я, беру коробку и все вытряхиваю в мусорное ведро.

Соренсон вся съежилась и отпрянула, схватившись за кухонный стол, как будто сейчас упадет в обморок.

– Да! Инвентаризация жизни! – гавкаю я и заставляю потрясенную Соренсон трясущимися руками выбросить все дерьмо из шкафов! У нее горит лицо. – Это настоящее говно, и этим говном ты себя травишь! Ты читаешь этикетки на продуктах?

– Да… – говорит она, хныкая басом, и издает малодушный стон. – Конечно. Иногда. Чаще всего.

Я сурово смотрю на нее из-под высоко поднятых тонко выщипанных бровей. Она выглядит как жалкая дура.

– Но это же просто угощение. Угощения всем нужны иногда, – протестует она.

– Угощения? Угощения! Так, что тут у нас написано? – Я стучу пальцем по пачке миндального печенья и сую ей в нос.

– Двести двадцать калорий…

– Двести двадцать калорий в каждой штуке, блядь. А сколько штук в упаковке?

Она выдыхает так, будто я ударила ее под дых:

– Они же крохотные, эти печенюшки, в них же ничего нет…

– Сколько штук?

– Четыре…

– Сколько ты съедаешь из этой упаковки зараз?

Соренсон молчит, будто проглотила язык.

– Всю зараз, блядь, могу спорить. Это почти девятьсот калорий, блядь, Лина, – две трети от нормы, которую женщина твоей комплекции должна потреблять в сутки, блядь!

Она, естественно, продолжает скулить:

– Но… но… если есть только четверть нормы, то это значит ничего не есть!

– Вот именно! О чем это говорит?

– Я… я не знаю…

– О, вот этого не надо, – зло говорю я и смотрю на нее, по максимуму изображая беспощадность. Я этих недоуменных взглядов повидала достаточно. Качаю головой и повышаю тон, имитируя сарказм: – Так не может быть! Это несправедливо. – Я чувствую, как лицо у меня искажается в клоунской гримасе. – Этот вопрос свисает с нижней губы у всех тупердяек Америки: как это я стала такой жирной свиньей, просто сидя на диване и потребляя тонны говна? Как такое могло произойти?

Она пялится на меня, буквально кипит от ярости и наверняка думает: «Кто она такая? Я у себя дома! Я ей деньги плачу не для того, чтобы она меня здесь оскорбляла». Я уверена, что сейчас эта туша пошлет меня к черту, поэтому смягчаюсь:

– Это говорит о том, что вся эта так называемая еда – просто говно, блядь, а если начать перечислять ингредиенты, то это вообще пиздец: кукурузная патока, добавки, консерванты, эмульгаторы, сахар, соль. Поверь, Лина, это твой враг. – И я выбрасываю все в мусор, а Соренсон смотрит так, будто это ребенок, которого она только что родила, а я его вырвала у нее из рук. – Из-за этого говна ты ненавидишь зеркала, магазины одежды и весы. Этим говном ты гробишь свою жизнь и от него в итоге и сдохнешь!

Короче, словесно отхлестала толстую тварь по ее жировым складкам и явно задела за живое. Ее психические травмы закровоточили на моих глазах. Хуже того – она знает, что я на сто процентов права и что говорю все это для ее же блага.

– Я знаю, – начинает она слабым голосом. – Я знаю, ты все правильно говоришь…

Я поднимаю руку. Толстые должны обрести голос, но это не должен быть голос жертвы. Им нельзя давать слово, пока они не начнут говорить как взрослые.

– Не надо мне вот этих многозначительных «но», блядь. – Я презрительно качаю головой. – Я все время слышу эти многозначительные «но», из-за которых все как бы окей, все приемлемо. Послушай, сеструха: единственный веский аргумент в нашей ситуации – это твоя жопа.

– Не надо со мной так разговаривать…

– Надо, именно так я и буду с тобой разговаривать, – говорю я, уперев руки в боки и выдвинув вперед нижнюю челюсть. Потом понижаю голос. – Потому что я хочу тебе помочь. Я знаю, что ты не захочешь меня слушать, Лина, – и я прикладываю ладонь к уху, – потому что нежелание слушать – один из симптомов болезни. Ты почти физически ощущаешь, как твои уши закрываются, а в голове бубнит банальная мантра, которая забивает мои слова, пронзающие твою грудь как стрелы. Я права?

– Я… я…

– Так что, сеструха, добро пожаловать в реальный мир. Ты услышишь мои слова, и ты их усвоишь. Может, не сегодня и даже не завтра, но я пробью твою оборону, и ты будешь слушать, что я говорю. И я выдерну тебя из зоны комфорта, блядь!

Соренсон буквально вся дрожит и пятится от меня, едва глядя мне в глаза. Я кладу ей руку на плечо, и она вдруг поворачивает голову и пристально смотрит на меня, отбросив волосы от глаз. И тут я улыбаюсь ей широко и задушевно:

– А теперь покажи мне дом!

Мы выходим на задний двор. Я бы все-таки заглянула в мастерскую – она стоит напротив бассейна.

– Я там работаю, – объясняет она и добавляет: – В последнее время, правда, ничего особо не сделала.

– А можно туда заглянуть?

– Нет, там бардак, – говорит она. – Я не люблю показывать свою мастерскую.

– О-о-кей… – Я поднимаю руки, типа сдаюсь, – Но может, потом как-нибудь, когда будет удобно? – Я смотрю на мастерскую, затем опять на нее. – Потому что это важное место. Твое место как раз здесь, – говорю я ей, после чего показываю на кухню, – а не там.

Соренсон кивает.

Смеркается. Мечевидные листья большой пальмы бьются на ветру в окно, нарушая тишину. Признание для нее мучительно, но она знает, что каждое мое слово – чистая правда.

Она предлагает отвезти меня домой, но я настаиваю, что поеду на такси.

– Поймаю на Коллинз.

– Но мне реально не сложно.

– Нет, спасибо. Хватит с тебя на сегодня.

– Но это ничего мне не стоит, тогда на мосту… ты не знаешь, сколько ты уже мне дала.

– Милая, я еще даже не начинала. – Я забрасываю сумку на плечо и выхожу на ночную улицу.

Там я, конечно, сразу же сворачиваю обратно во двор Соренсон. Пригибаюсь на корточках под окном и смотрю на нее через жалюзи. Соренсон сидит за компом, разинув рот, разглядывает картинки, кажется, пушистых зверьков, и, похоже, плачет. Плачет, лузерша толстая. Ладно, пусть пробулькается, но, если достанет выброшенную жратву из мусора и начнет ее есть, богом клянусь, я вышибу дверь, засуну ей руку в горло и вытащу отраву…

Блядь… Мягко заурчал мобильник. Я нажимаю на бесшумный режим. Соренсон не услышала. Пришло несколько писем, одно от Соренсон! Я осторожно выбираюсь из двора и смотрю на экран.

8

Контакты 3

Кому: kimsangyung@gmail.com; lucypattybrennan@hardass.com

От: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

Тема: Ну не прелесть?

Ким, Люси,

вот вам, чтобы немного развеяться!

Вы когда-нибудь видели что-нибудь более умильное?

Лина Х

Оголтелая дура жалостливая – прислала ссылку на сайт Cute Overload[16], а там одни щенята, котята, медвежата, хомячки да зайки. Судя по постам, на сайте сидят умственно отсталые курицы-несушки или, как вариант, умственно отсталые, но еще на сносях.

9

Cute overload.com

Я просыпаюсь и жмурюсь от яркого света, заливающего комнату. Цифровой дисплей на часах – 9:12 – приводит меня в чувство. Блядь, почему я никогда…

У меня же клиент в 10.30!

…не закрываю дверь…

Рядом со мной лежит что-то теплое и массивное, и в груди вдруг яростно заколотилось сердце от осознания: на кровати есть кто-то еще. Первая адская мысль: Соренсон! Нет, точно не она. Я медленно поворачиваюсь и смотрю на спящую телку рядом с собой; да, это та самая лесба, которой очень понравился вкус пиздятины и качественная ебля. Вечером вчера решила подснять бабу; терпеть не могу ситуации, когда нарушаю свои же правила и привожу кого-то домой. Она еще и ногу свою положила на меня. Я грубо выпутываюсь, она, щурясь, просыпается и смотрит на меня хмельным взглядом. Без макияжа выглядит очень молодо, как школьница или первокурсница.

Вообще любительницы экспериментов – не мой стиль, но, блин, кто я такая, чтобы распекать теперь телку, которая приняла в себя вчера мой яростный пластиковый хуй.

– Доброе утро, – зевает она, потягиваясь.

– Доброе. – Я принужденно улыбаюсь. Мне становится не по себе. Телячьи нежности – не моя тема.

Она встает с кровати, высокая, стройная, эффектная. Кайфовые русые волосы коротко острижены, но бутчем ей не быть или быть, но только если будет жрать по сто тысяч калорий в течение лет как минимум пяти. Она одевается.

– Надо валить на занятия. – Она улыбается. – Не могу поверить, что провела ночь с нашей знаменитой героиней!

– Ага, – говорю. А как еще ответить на этот бред?

– Пока.

Она вышла. Я жду, пока она не закроет за собой входную дверь, и вскакиваю с кровати. На кухне стоит бутылка апельсинового сока, которую она доставала, выпила из горлá, а обратно не убрала. Пизда неумытая: никакого воспитания у этих юных шлюх.

Я злюсь на себя, что заспалась, нет, правда, стремно так долго спать. Принимаю душ и быстро одеваюсь. Еще есть время проверить почту. Бу-э… Меня передергивает от вчерашнего письма Соренсон. Ну, хоть подруга у нее есть, хотя кто ее там знает, что за Ким такая.

Ладно, хуй с ней. Надо заняться письмами поважнее.

Кому: michelleparish@lifeparishioners.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Ау!

Мишель,

у меня нет слов, чтобы выразить, насколько я польщена вашим ответом. После того случая моя жизнь сильно и очень странным образом изменилась. У меня теперь есть менеджер! И еще есть женщина с канала Ви-Эйч-1, которая пригласила меня делать шоу про смену имиджа для толстых обывателей. Более или менее то же самое, что я делаю сейчас, только на камеру и на круизном лайнере! Круто, да? Еще они хотят дать мне в партнеры какого-то самодовольного гея, якобы специалиста по стайлингу, косметике и одежде, а у меня сразу сработал аварийный звоночек. Не хочется, чтобы за счет моего героизма они делали карьеру сынку высокопоставленного начальника с телеканала, потому что этого сынка больше никто никуда не берет, правильно же? ЛОЛ!

Но не все так прекрасно. Я попала на прицел к одному фашиствующему мудаку по фамилии Квист, который собирается избираться в конгресс. Моего стрелка, как оказалось, в детстве насиловали педофилы, и в тот день он пошел под мост, там бомжатник и живут всякие извращенцы, и он начал по ним стрелять. Удачи ему, конечно, но, слушайте, я что, должна была об этом заранее знать? Вся история приобретает какой-то нездоровый оттенок, как-то все неправильно.

Как быть?

Да, и насчет агента: вы слышали что-нибудь про Валери Меркандо? Что она за человек?

И кстати, вы не поверите, но одна из моих клиенток теперь – та самая якобы художница, свидетель инцидента на дамбе. Нашла меня. Офигеть, да?

Всех благ,

Люси Х

Жму «Отправить» и вдруг понимаю, как сильно отросли ногти – громко стучат по клавишам. Я пролистываю входящие, снова натыкаюсь на дебильный сайт со зверьками, который прислала Соренсон, и думаю, что надо уже валить, но тут, о чудо, сразу приходит ответ!

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: michelleparish@lifeparishioners.com

Тема: Ау!

Люси,

рада снова получить от вас весточку и что у вас все так хорошо складывается. Ви-Эйч-1 – прекрасный канал, они сделают вам хорошую рекламу. Разумеется, важно работать с правильными людьми, но это возможность, которую никак нельзя упускать! Держитесь за них! НО пусть переговоры за вас ведет агент.

Теперь насчет агента. Да, Валери Меркандо очень хорошая. Она сможет вести все переговоры с Ви-Эйч-1.

Клиенты есть клиенты, по-моему, совершенно не важно, откуда они, пока есть взаимное уважение и какие-то рамки. Да, я слышала, что политики уже пытаются использовать ваш кейс, чтобы заработать себе политический капитал. Не волнуйтесь, эта волна скоро схлынет, и я уверена, что то же самое скажет вам ваш PR-агент.

Молодец! Я очень рада за вас!

Всех благ,

Мишель

PS Пробовали писать Утренние страницы?

Я так взбудоражена, что сразу начинаю писать Валери.

Кому: valeriemercando@alerimercandoprinc.com

Копия: themlajtempleton@vh1.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Я готова!

Здравствуйте, Валери,

посоветовавшись с моей близкой подругой Мишель Пэриш, которой я очень доверяю, пишу вам, чтобы официально подтвердить: я хотела бы, чтобы именно вы представляли меня как агент. В копию ставлю Тельму Темплтон с канала Ви-Эйч-1.

Давайте начинать проект и дадим всем дрозда!

Всех благ,

Люси Х

На своей микроскопической кухне я делаю протеиновый коктейль и выпиваю его. Выхожу на солнцепек: я готова порвать пасть любому, кто полезет ко мне, но папарацци опять что-то не видать. Иду широким шагом через Фламинго-парк в спортзал. Передо мной бегут двое парней лет двадцати, один останавливается и повисает на турнике рядом с баскетбольной площадкой. Он подтягивается семь раз, на восьмом ему уже тяжко, девятый не осилил. Я с ходу запрыгиваю на перекладину.

– Вот как надо, – говорю я и быстро делаю двенадцать подтягиваний, причем двенадцатое – с той же силой, что и первое, потом еще столько же обратным хватом, правда немного медленнее.

– Вау… – говорит чувак.

– Главное – правильно дышать, – говорю я. – Когда подтягиваешься, хват должен быть чуть шире плеч. При обратном хвате руки должны быть примерно на ширине плеч.

Стиль T2! Сара Коннор, нахуй! Джоан Джетт, блядь!

Я захожу в зал, Мардж уже здесь, делает растяжку. Наш пидор-администратор Тоби смотрит на нее с презрением. Он называет себя диджеем, потому что, когда в заведении никого нет, ему дают ставить CD с придурковатой фоновой антинародной антимузыкой для придурков. Когда в зал приходят наши дорогие домохозяйки, ему приходится уступать место сборникам Coldplay и Maroon 5. От них тоже хочется вены вскрыть, но, по сравнению с тепленьким говнецом Тоби, пусть уж лучше они. У меня жопа сжимается от одного его вида: претенциозный, озлобленный гей. Если я вдруг слышу его речь, мне инстинктивно хочется начать карикатурно растягивать гласные, как в Южном Бостоне. Накачанный и стриженный в типичном для Саут-Бич полупидорском стиле, Тоби трескает стероиды и тягает семидесятикилограммовую штангу, пребывая в блаженном неведении, что от любого случайного схваченного удара его пидорский нос треснет, как помидор, после чего придется годами ходить по психоаналитикам и лить ведра педерастических слез.

– Тебя опять в новостях показывали, – объявляет он и отворачивается к экрану на стене. – О, смотри, – указывает он на телик.

На экране Джоэл Квист. Все его предвыборные установки максимально завязаны на страх и ненависть, а любые возражения он просто забалтывает.

Терроризм: убивает невинных американцев.

Контроль за оборотом оружия: убивает невинных американцев, которые не могут себя защитить.

Повышение налогов для сверхбогатых вместо дотаций крупнейшим компаниям: убивает невинных американцев.

Если не убивать арабов, они будут убивать невинных американцев.

Аборты: убивают невинных американцев (еще до того, как они родились).

Однополые браки: развращают, а потом убивают невинных американцев.

Теперь я у него на прицеле, и это пиздец. Бля-а: показывают мой большой, овальный, широко разинутый прямо в камеру рот, как у Мардж, когда ей предстоит встать на беговую дорожку. Я подаю ей знак взять гири, а сама не могу оторвать взгляд от экрана.

Нужно было всего лишь сказать: «Конечно, мужчины-жертвы сексуального насилия имеют право на самооборону. Это уместно, когда на них нападают. На мистера Маккендлеса никто не напал, это он преследовал двух безоружных мужчин и стрелял в них. Если он стал когда-то жертвой преступления, для таких случаев у нас есть правоохранительные органы». Но корабль разума почему-то уплыл.

В кадре появляется Торп и говорит именно об этом, но в своей бессвязной, догматической, менторской, половинчатой манере. Сразу видно, что все его ненавидят. Скользкий декадент. Юрист гребаный, сука.

Будь мужиком, блядь!

– Так, Мардж, берите семикилограммовую гирю и сделайте мне четыре подхода махов с приседаниями, по двенадцать раз в каждом подходе!

Квист встревает, Торп протестует, ведущий от него отмахивается. Ведущий – на этот раз, кстати, мужик, но все равно выглядит так, будто хочет взять в свой тугой самодовольный рот подтекающий конец старого бугая Квиста.

– Я всеми руками за правовое государство, и все это хорошо знают по тому, как я голосовал по этим вопросам, особенно если сравнить с результатами голосования мистера Торпа, по которым видно, что он потакает криминальным элементам нашего общества…

Мардж делает упражнение.

– Поднимайте гирю выше, а зад держите ниже! Качать, присесть! И качать, и присесть!

Камера долго показывает Торпа, так что можно разглядеть его надутое лицо и расслышать приглушенный комментарий «не на камеру». Дальше в кадре снова ведущий, он отмахивается от Торпа тыльной стороной руки:

– Пожалуйста, дайте мистеру Квисту закончить.

– Но иногда наши политики и вашингтонские бюрократы бросают людей на произвол судьбы. – Квист подзадоривает сам себя. – Позвольте задать вопрос: как долго юный Шон Маккендлес был брошен на произвол судьбы? Люси Бреннан, сама того не желая, пришла на помощь этим извращенцам и, получается, поступила так же, как и все. Но кто придет на помощь бедному мальчику Шону Маккендлесу? Кто пришел ему на помощь?

Я машинально перевожу взгляд на Мардж: она, пыхтя, тягает гирю.

– Хорош-шо…

И снова на экран: Торп гневно и неуверенно заламывает руки и плаксиво взывает к ведущему, жалуется, что его не дослушали. Ведущий с суровой рожей отчитывает его, отчего тот выглядит еще бóльшим идиотом. Затем они, слава богу, переходят на сиамских близнецов.

– Могло быть хуже, – кивает на экран Тоби, источая злорадство.

Лицо Аннабель крупным планом, какой-то претенциозный мышиный писк про любовь к Стивену, потом крупный план переплетенных пальцев – это она держит его за руку. Камера долго отъезжает, и становится видно, что Эми смотрит в противоположную от Стивена и сестры сторону. Вместо того чтобы наехать камерой поближе на влюбленных голубков, операторы показывают только ее: шоу уродов. Из-под длинных волос торчит крючковатый нос: Эми выглядит как птица-падальщик на плече Аннабель. Я чувствую вдруг вибрацию от телефона: Валери.

– Приве-ет, – кричу я радостно, чтобы чмошник Тоби услышал, что мне похер.

Поворачиваюсь к Мардж:

– Беговая дорожка, двадцать минут, для начала в разминочном темпе, шесть километров в час, – и отхожу к входной двери подальше, чтоб никто не подслушивал.

– Привет, Люси. Только что смотрела новости…

– Да, но это все скоро затихнет… – говорю я, жестами показывая Мардж, чтобы она, сука, залезала уже на дорожку и начинала. Она пыхтит и мается. Я выхожу на солнечную улицу и смотрю на голубое небо.

– На «Ви-Эйч-один» занервничали. Не надо общаться ни с прессой, ни с телевидением.

– Хорошо…

– Извини, что таким тоном, мы тут на взводе слегка. Одну нашу клиентку – певицу – поймали с коксом в каком-то заведении на Оушен-драйв. Промоутер, который организует ей выступления в зале Глисон, – бывший нарк, после своего перерождения во всех контрактах прописывает какую-то антинаркотическую дурь и теперь грозится отменить завтрашний концерт. Надо идти… да, и еще: из «Тотал-джим» тебе прислали бесплатный домашний тренажер и приложили записку из серии «никаких обязательств, но если вам действительно понравится наш товар и вы сочтете уместным его поддержать, будем признательны», так что решай. Я его тебе перешлю.

– Вау! Класс!

– Да, все в строку. Только не общайся с прессой, они же за счет этого живут, пусть перегорят.

– Круто, – говорю я со скрытым торжеством и думаю, что ровно этого мне не хватало: фитнес-говнотренажер, который рекламирует Чак Норрис и который развалится, как только я потрачу полжизни, чтобы его собрать, да еще займет всю квартиру, где и так места нет.

Связь отключается, и я захожу обратно в зал. Переключаю скорость дорожки на 8 км/ч с постепенным увеличением. Мардж тяжело переставляет ноги и уже практически выдохлась.

– Финиш близок! Вот так, хорошо! Боец Мардж! И пять… и четыре… и три… и два… и раз… – И машина переходит в режим охлаждения. – Молодец, – хвалю я, а тетка смотрит на меня как ребенок, который упал на жопу и не знает, плакать ему или смеяться. Жарь, жарь целлюлит и жир. – Дышите, Мардж: вдох через нос, выдох через рот.

Пиздец, до сих пор приходится повторять! Да что ж это за хуйня, а? Мардж заканчивает занятие и с выражением облегчения на лице тащится в раздевалку и в душ. На телеэкранах Торпа и Квиста уже нет, вместо них – мать сиамских близнецов говорит о своих девочках, а вслед за ней – тошнотворный, напряженный закадровый голос: «Как и любая мать, Джойс боится за будущее своих девочек. Но в случае с Эми и Аннабель их будущее, а также прошлое и настоящее связаны неразрывно».

На фоне всего этого гротеска возникает Соренсон, в новом жутком тренировочном костюме розового цвета. В таком прикиде ходят только дебилы или десятилетние дети.

– Так-такушки! – загудела она. – Я вся горю и жду свершений!

– Хорошо. – Я улыбаюсь, сжав зубы, и иду к тренажерам, она за мной.

Ну что, начнем срезать с тебя жирок, толстуха? Я ставлю ее на тренажер, постепенно увеличивая скорость, потом заряжаю 8 км/ч: Соренсон горохочет своими ножищами по резиновой дорожке. Танцуй, хомячиха, танцуй!

– Давай, Лина Соренсон, давай! – кричу я, и в этот момент все в зале оборачиваются: своим криком я заглушила бестолковый Тобин эмбиент. Я довожу скорость до 12 км/ч: лицо Соренсон заливается красным. – Мы все горим и ждем свершений!

Каждый раз, когда толстуха переводит дыхание, чтобы сказать что-нибудь, а это она любит даже больше, чем жрать, я увеличиваю нагрузку или перевожу ее на другое упражнение. До нее должно дойти: здесь ей не клуб по интересам.

Но Соренсон поражает своей дерзостью. Она выдерживает все нагрузки и даже вот осталась после занятия: задыхаясь, пытается заговорить со мной, хотя видно, что все мои мысли где-то очень далеко.

– Это… так… кру-у-у-у-у-у-то… Давно не чувствовала себя так круто…

Мне в итоге это настолько надоедает, что я уже рада даже с мамой повидаться и пообедать, – все, что угодно, лишь бы отвязаться от этого персонального сиамского близнеца. Аннабель, как я тебя понимаю! Соренсон уже почти села мне на хвост и даже имела наглость посмотреть на меня, как обиженная падчерица, когда я сказала, что у меня с матерью серьезный разговор. Господи, эта прилипала того и гляди сейчас потащится за мной на Оушен-драйв, где мы договорились встретиться с мамой! Я выхожу из зала и иду в сторону Атлантики.

Если в моей работе цифры имеют значение, то для моей матери Джеки Прайд (58 лет, рост 172 с половиной, вес 59) капризы цифр еще важнее: она занимается недвижимостью. Рынок в обвале. Она распродала двенадцать многоквартирников в Майами два года назад, в прошлом году три, в этом – пока ни одного. Два года назад она разъезжала на большом «линкольне»; до «линкольна» у нее была еще одна тачка, купленная на замену «кадиллаку», который достался мне. В то время риелторы были почти как юристы и никто над ними не ржал. Теперь, когда она ездит на «тойоте» и с ужасом наблюдает, как разваливается очередной ее долгий роман, нулевой результат для нее – хороший повод задуматься.

Она уже на месте, сидит за ноутбуком, «вся горит», прям как Соренсон (ха!), тараторит в свой мобильник. Я подхожу, она поднимает взгляд:

– Привет, огурчик мой, – и кивает мне с оправдывающимся видом, ее выбритые и подрисованные брови изгибаются дугой, она захлопывает свой эппл-мак.

На ней белый топ, клетчатая юбка и черно-белые туфли. На большом саксонском носу (не то что мой маленький ирландский носик, доставшийся от отца) – обычные очки, на голове еще одна пара очков – солнцезащитных – придерживает пока еще каштановые волосы до плеч. Мать заканчивает разговор по телефону и ерзает на пластмассовом стуле, который немного отъезжает в сторону.

– Эх-эх-эх… – вздыхает она.

Выглядит она хорошо. Единственный признак разрушительного воздействия времени заметен у нее вокруг подбородка и шеи, где кожа собралась в морщинистые мешочки. Мама говорит только про работу, которую «надо делать», и про то, что «времени не хватает даже на то, чтобы сделать себе ласик».

Мимо с важным видом проходит юная блондинка, я ее узнаю (кажется, одна из клиенток Моны в «Бодискалпте»), на ней желтые стринги и желтая же майка с надписью «МИСС ВЫСОКОМЕРИЕ» большими синими буквами. Все-таки любят наш солнечный СоБи напыщенные фрики и отчаявшиеся нарциссы. Опять звонит мамин телефон.

– Это Либ, – извиняющимся голосом говорит она. – Я сейчас отвечу и выключу телефон, обещаю.

– Хорошо, – говорю я и беру в руки меню.

– Либ, котенька… Да. Поняла… Поняла. Поразвлекай их пока. Гольфстрим-парк и так далее, ты знаешь что и как… Ладно. Пусть, главное, верят, что это железобетонное вложение, что чистая правда и есть… Да, люблю тебя… – Она поднимает брови еще выше. – Мне надо идти, котя, Люси пришла. Чао. – Она щелчком отключает свой блэкберри. – Эх, мужчины. Кажется, именно самых суровых и нужно больше всех держать за ручку. Это так странно. В смысле, он же может сводить этих визгливых идиотов в бар или на стриптиз, мне все равно. – Она качает головой. – Господи, людям просто не хватает духу! А ведь это самое надежное вложение!

– Не поспоришь.

– Послушай-ка… давай закажем что-нибудь, – говорит она, затем смотрит мне прямо в глаза и следит за моим взглядом. – На мои обвислые щеки смотрела! Жестокое дитя!

– Нет, – соврала я, – просто думала, как хорошо ты выглядишь!

Мать опустошенно вздыхает. Пока она говорит, ее глаза, то скучные, то напряженные, смотрят, кажется, куда-то мимо меня и видят там разочарования, которые еще ждут ее впереди.

– Я думаю о работе. Весь вопрос – время. Время и деньги. – Она резко качает головой, помощник официанта наливает нам в стаканы воду со льдом.

– Как бизнес, по-прежнему плохо?

– Давай даже не будем начинать, – говорит она, в этот момент к нам подходит неудавшаяся ботоксная модель и на автомате раздает сегодняшние специальные предложения.

О нет – мать делает позитивное лицо, мы заказываем, и она начинает пересказывать мне какую-то книжку из серии «помоги себе сам», которую только что прочла (если Соренсон жрет пончики, то мать потребляет как раз такие книжки).

– Недвижимость в Южной Флориде – это сучий бизнес. Мне нужен, как говорит Дебра Уилсон… ты читала ее?

– Нет. А ты слышала про Утренние страницы? Говорят, помогает.

– Марианна Робсон из «Колдуэлл-Банкер»[17] говорит, что это очень важно делать. Надо будет попробовать, как только появится время на себя.

– Так что там Дебра Уилсон?

– Мне нужен, как она говорит, «убедительный личный проект». – Мать ласково улыбается, обнаруживая морщины. – Конечно, мой самый чудесный проект – это мои прекрасные доченьки, – говорит она, а я думаю: «Ой нет, не надо опять этой хуйни», – но они уже выросли. – Она печально хмурит брови. – Ты ничего не слышала в последнее время от Джоселин?

– Слышала, что она по-прежнему в Дарфуре, все в той же НКО, – отвечаю я, пытаясь, возможно немного нарочито, заценить мускулистого серфера, который неторопливо проходит мимо нас.

– Все творит добрые дела, – нараспев говорит мать с тоской в голосе. – Вот она где – совесть нации.

Очень хочется сказать, что если б ты не лезла к ней, когда Джоселин страдала херней в подростковом возрасте, то теперь она не зависала бы на краю географии, изображая мать Терезу. Но матери, конечно, интереснее собственные страдания.

– Короче, я сказала Либу, что мне нужно в жизни что-то другое.

– Но у тебя же уже есть недвижимость, – не удержалась я.

Когда рынок недвижимости был на подъеме, мать говорила только о ней. Теперь недвижимость наебнулась, а мне с ней и говорить-то больше особо не о чем. Если ты пришел в этот мир не для того, чтобы тихонько превратить жизнь своей матери в ад, зачем тогда вообще жить?

– Я имею в виду, помимо работы, – говорит она.

В этот момент официантка, похожая на героиню садомазохистских комиксов, приносит салаты с тофу. Тот еще адок: латук вялый, как хуй у Майлза, а копченое тофу пахнет, как потные носки в раздевалке. После первой ложки мать вся сжалась, потом посмотрела на меня пронизывающим взглядом:

– Как твой отец? Стыдно признаться, но я частенько его гуглю.

– Ну а что, твое любопытство вполне естественно. Но если ты его часто гуглишь, значит ты и знаешь больше меня.

– Да ладно! Ты всегда была его любимицей, спортсменка.

– Мама, его любимцем всегда был он сам.

– Ой, как это верно! До сих пор поверить не могу. – Она качает головой, залитые лаком волосы остаются абсолютно неподвижными. – Такое ощущение, что успех с книжками – это его последняя месть.

– Да ладно! Он всегда говорил, что хочет быть писателем!

– Все говорят, что хотят быть писателями, ангел мой. Если бы все романы, задуманные у барной стойки, были напечатаны, на планете не осталось бы ни одного живого дерева. Нет, как только он от меня ушел…

– Насколько я помню, от него ушла ты. К Либу.

Мать делает выдох, округляет глаза и объясняет каким-то вымученным тоном, как будто я до сих пор ребенок: физически я, да, но только потому, что у него смелости не хватило уйти первым. Но разрыв наш устроил он, босяк чертов. Потом уже, после того как я несколько лет тянула его на себе, он начал что-то там делать в БПД, потом встал наконец со своей толстой ирландской жопы и начал писать.

– Чтобы писать, на жопу наоборот садятся.

– Совершенно верно, именно поэтому для него это лучшее занятие, – говорит она, поджимает губу и заметно мрачнеет: становится понятно, о чем она думает. – У него там, наверно, телочка молоденькая уже завелась, какая-нибудь бессмысленная фифа…

– Могу спорить, что несколько, – говорю я, поднимая вилку с тофу ко рту и надеясь, что этот кусок будет вкуснее предыдущего. Увы, разочарование наступает мгновенно.

У мамы отпадает челюсть, она пялится на меня.

– Ну а что, такова наша доля. Как человек стареет? Он ведет себя сдержанно и с достоинством, и жизнь становится зубодробительно скучной. Если же пуститься во все тяжкие, то это выглядит печально и жалко. Что красное, что черное: никто не уйдет из нашего казино с полной стопкой фишек, увы.

– Господи, Люси, ты бы себя слышала! Ты говоришь как он, абсолютно.

– Ну, это цитата из Мэтта Флинна.

Мать мысленно прокручивает имена своих клиентов, по окончании этой операции выражение на ее лице становится бессмысленным.

– Это его персонаж, бостонский детектив, – говорю я.

Она недовольно цыкает и снова подносит ко рту вилку с мокрыми листьями шпината. Бедная мамочка, одни деньги на уме, и так прогадать с мужиком: тот, у кого, как ей казалось, никогда ничего не будет, возьми да и пойди в гору, как только она от него ушла. Это, должно быть, вдвойне обидно, когда все разваливается и с этой ебаной недвижимостью ей приходится перебиваться с хлеба на воду. Эта женщина сделает что угодно, в определенных рамках конечно, как она сама говорит (и я должна верить ей на слово), чтобы добиться сделки. Мать вскочит с постели посреди ночи и ради клиента помчится в магазин за продуктами. Она окажет ему любые услуги. А где прочерчена граница дозволенного, я лучше не буду и думать. Ее давний бойфренд Либ практически брошен ею на произвол судьбы, вернее, на произвол дешевых баров СоБи, примерно так же, как когда-то мой отец, который шлялся по кабакам Южного Бостона.

Мать заказала к тофу имбирный соус и теперь подцепила вилкой нелепую вязкую смесь, но, попробовав, скривила лицо и бросила вилку обратно на тарелку.

– Фу, соус имбирный, а на вкус как мука. Ад! Хочешь гарантированно невкусной еды – поезжай на Оушен-драйв!

В стоической тишине мы кое-как доедаем остатки салата. Я вхожу в Lifemap TM, чтобы попробовать подсчитать бесполезные калории в этом ядовитом соусе. Собираюсь что-то сказать, но мать машет рукой, показывает на телефон и поднимает его к уху:

– Прости, огурчик, мне надо ответить… Лонни! Да, у нас все в порядке! М-м-м-м-х-м-м-м… Да, некоторых действительно потрепало как следует, но нам очень, очень повезло. В самом верхнем сегменте по-прежнему, как бы сказать… короче, врать, как все риелторы, не буду – дела не блестяще, но держимся нормально, это точно. А объект, который вы выбрали, прекрасный… М-м-м-м-х-м-м-м… Я говорила, что среди соседей у вас может оказаться Дуэйн Уэйд?[18] Разведка донесла, что он недавно смотрел дом напротив, знаете, который в испанском колониальном стиле? Но по сравнению с вашим там и смотреть-то не на что, уверена, что вы со мной согласитесь…

Я наблюдаю, как она жестикулирует: все-таки она прирожденный продавец. Что я о ней знаю-то вообще? Развод родителей было так же сложно понять, как и их отношения. Я всегда считала, что первой изменила мать, потому что она любила пофлиртовать в компании мужчин. Когда она сбежала с Либом, я была подростком, и большим сюрпризом это для меня не стало. Либ тогда продавал Datafax TM. На одной из своих последних серьезных должностей он продал систему контроля времени для менеджеров высшего и среднего звена бостонской страховой компании, где мама тогда работала, а потом учил ею пользоваться.

Либ умел продавать. Он не только продал ей себя, но и в нагрузку соблазнил рынком недвижимости во Флориде.

– За недвижимостью ближайшее будущее. Доткомовский бум я прозевал, потому что сомневался, – провозглашал он. – Но теперь никаких сомнений. Я прыгаю в последний вагон уходящего поезда.

И мать прыгнула вместе с ним.

Когда они сошлись, он признался, что Datafax TM – система крутая, но что на смену ей скоро придут электронные программы для РС и Mac. Очень скоро люди будут вести записи в компьютерах, ноутбуках и телефонах. Психологическая связь с бумажной системой практически сойдет на нет, и Datafax станет нишевым продуктом, который будут покупать несколько стареющих, хотя и ценных клиентов. Бизнес-аксессуаром яппи, каким он был тогда, Datafax больше не будет. Так что недвижимость, мол, настоящее золотое дно и для него, и для мамы.

После того как родители разошлись, мы с Джоселин остались в Веймуте с отцом. В Майами мы с ней не поехали якобы потому, что она не хотела прерывать нашу учебу в школе. Хотя я не особо и училась; я хотела только тренироваться и бороться. Мне было пятнадцать, и я ненавидела весь мир. Предыдущим летом я поссорилась и с матерью, и с отцом, особенно с отцом, после одного судьбоносного случая в парке Эбби-Адамс – случая, который мое семейство неправильно интерпретировало и который сделал нас совершенно чужими. Я очень удивилась, когда отец поддержал мое решение уйти из легкой атлетики и заняться единоборствами. Мать была в ужасе:

– Но почему, огурчик мой?

Джоселин не сказала ничего (как обычно), только посмотрела со своим обычным высоколобым презрением.

– Хочу драться, – сказала я и увидела, как в отцовских глазах загорелась тихая гордость.

И я стала драться. Я записалась на тхэквондо в местный спортцентр, потом перешла на тайский бокс. Для меня это было освобождение, настоящее. Я смогла выпустить всю накопившуюся энергию и агрессию. С самого начала было очевидно, что связываться со мной захотят немногие. Я смотрела сопернице в глаза, и та сразу морально рассыпалась. Мне нравилось, что в этом спорте все разрешено, и ебашила локтями, коленями, ногами, кулаками, буквально разрывала противника на куски. Я была самородок нашей местной Ассоциации тайского бокса, тренировалась как помешанная и дралась страшно.

Я хорошо выступала на соревнованиях для юниоров, сначала на чемпионате штата, потом на федеральном уровне. Добилась успеха в трех классических видах муай-тая в своей весовой категории. Мой лучший титул – самый первый, когда я победила действующую чемпионку, какую-то азиатскую сучку. Она вцеплялась в меня, как падре-извращенец, но справиться с моей скоростью и коленями, которыми я отбивалась от нее, не смогла. Как и у многих других моих соперниц, у нее текли слезы, но я всегда смотрела куда-то мимо них, старалась навестись на другую цель.

Я завоевывала пояс за поясом. Я училась разным видам борьбы, в основном карате и джиу-джитсу. Я пустила всю свою ярость на борьбу, Джоселин в это же время читала книжки. Когда об этом заходила речь, она говорила, что развод родителей «это пиздец», но как-то без эмоций. Она замкнулась в своем чтении и психологически ушла из семьи гораздо раньше остальных, если она вообще когда-нибудь была ее частью.

Отец тогда возил меня на машине на все мои соревнования, оплачивал отели, рано утром отвозил домой и безропотно ехал на работу (к тому моменту он опять работал физруком), я в это время отправлялась в школу или спать. Мы сблизились, хотя случай в парке, о котором мы никогда не говорили, всегда висел над нами. Я часто думаю, что он так плотно занялся моей карьерой, чтобы не разбираться в причинах развода. Несколько раз он говорил об уходе матери и выглядел при этом травмированным и растерянным, как маленький мальчик.

Я всегда думала, что отец только болтает, а делает мать. Два года спустя летом я поняла, что все наоборот. По настоянию отца меня слили в Майами на какие-то курсы, чтобы я потом могла поступить на бакалавра спортивных наук в университет. Джоселин отъехала к отцовской сестре тете Эмер в Нью-Йорк и там пошла на какие-то свои подкурсы, чтобы поступать в Принстон. Я переехала на юг к маме и Либу. Поначалу было тяжко. Я скучала по отцу. Я тогда еще училась водить и одновременно пыталась завязаться с каким-нибудь спортзалом и вообще с местной темой по единоборствам. Матери все это было до фонаря, и я поняла, насколько важна была для меня отцовская поддержка. Как-то во второй половине дня мы с мамой сидели во дворе дома в СоБи, где она тогда снимала жилье и откуда было видно залив Бискейн и собственно Майами. Мы не пили ничего крепче домашнего лимонада, но она вдруг навела на меня взгляд и сказала:

– Это же он захотел, чтобы ты сюда приехала, и ты знала об этом, так ведь? Ты знаешь, что он спит со шлюхами?

Я отвернулась и стала смотреть на залив. Солнечный свет отражался от гладкой иссиня-черной воды. Она, кажется, не втулила, что мне неприятно, и продолжала поливать его грязью. Я не слушала; не могла больше терпеть ее злость. Она не знала, насколько мне важно было видеть его в определенном ракурсе. Если бы этого не было, ничего бы не получилось. Потом она свернула разговор:

– Больше я на эту тему говорить не буду, Люси, но ты и половины не знаешь, хотя это, наверно, и хорошо.

Стипендии на единоборства не давали, поэтому я с неохотой пошла обратно в легкую атлетику, чтобы получить хотя бы общеспортивную стипуху с уклоном в тренерство в Майамском университете. Через некоторое время, уже на первом курсе, я решила съездить в Бостон – навестить отца без предупреждения. Он давно переехал из Веймута в центр – квартира у него была шикарная. Писательский успех уже пришел, он начал как-то жить и выглядел гораздо менее стесненным в деньгах. Лучше бы он, сука, был в них более стеснен; эффектно открыв дверь, он увидел меня и прям помрачнел. Я быстро поняла почему: сразу за мной появилась какая-то дерганая юная прошмандовка. Отец сказал, что она помогает собирать материалы для нового романа. Бред, конечно. В этот момент я перестала считать, что мать нас просто бросила, и приняла как факт, что он к разводу тоже руку приложил.

– Прекрасно, Лонни, просто прекрасно… Окей, будем на связи. До свидания…

Мать вешает трубку, в этот момент мимо нас проносится какой-то лоснящийся пидор на скейте. Она язвит, что скейт – это кабриолет для прислуги. Я говорю, что заплачу за обед, и прошу счет, отмахиваясь от матери, которая пытается возражать.

– Спасибо, Люси, – говорит она смущенно. Мать, конечно, сноб и думает только о деньгах, но она не скряга. – Слушай, огуречик, можешь мне помочь?

– Все, что пожелаешь, – опрометчиво говорю я и сразу жалею.

Но назад дороги нет, мы идем за машиной, которую она оставила на многоэтажной парковке.

На Коллинз-авеню мама внезапно хватает меня за руку. Мы проходим мимо туристов, шоперов, обедающих, выпивающих и прочих, доходим до чипового квартала между Коллинз и Вашингтон, где на Линкольн один из другим стоят грязные магазины электротоваров и сумок. Бичи и душевнобольные конкурируют за внимание приезжих с фотоаппаратами, решивших, видимо, сойти с проторенных туристических маршрутов. Один подходит к нам:

– Два дня не ел, мать.

– Поздравляю, продолжай в том же духе, но и про кардиотренировки не забывай. – Я даю ему визитку.

– Он же просил денег на еду. – Мать говорит с укоризной.

– Да? А мне показалось, что он слишком хорошо одет для попрошайки. Я иногда в упор не вижу, – признаю я и тащу мать дальше.

Бродяга посмотрел на визитку и что-то прорычал нам вслед. Наконец переходим Вашингтон-авеню и снова оказываемся в фешенебельном СоБи.

Забираем машину, едем по Элтон, мать за рулем. Через залив Бискейн переезжаем из Майами-Бич в сам Майами. Новые ворота Америки. Какие, нахуй, ворота, бред полный. Город-призрак, пустые многоэтажки. Никто не хочет здесь жить.

Мать чувствует мое неудовольствие.

– Тут все оживает, серьезно, – настаивает она.

Я закатываю глаза, изображая сомнение. На тротуарах пусто настолько, что в сравнении с ними спальные районы Лос-Анджелеса выглядели бы как Манхэттен в час пик.

Мы едем по Бейсайд к жилой сорокаэтажке, в которой Бен Либерман купил большую долю, вложив в нее все их совместные накопления, и мать теперь этой долей управляет. Дом практически пуст, ни одной продажи не было. Либ перекупил долю у каких-то мутных колумбийцев (в Майами наверняка есть и другие, но я пока не встречала), и тогда это казалось выгодно. На каждом из сорока этажей – по четыре квартиры. Сданы сейчас только две, и то со скидкой, на седьмом и двенадцатом этаже: одна – какой-то тетке, которая приводит сюда клиентов из ближайших офисов на послеобеденный секс, другая – местному журналисту; он пишет о развлечениях и культуре и живет с условием, что в своей колонке будет сочинять про якобы нарождающуюся бурную жизнь в центре города. По сути, все, что они платят, идет на техобслуживание дома и коммунальные услуги, которых, похоже, много и не надо.

– Все будет, – говорит мать с каким-то напряженным оптимизмом, поднимая безумный взгляд на верхний этаж. Там пентхаус, под ним – сорок этажей кроличьих клеток. – До Бейсайда отсюда два квартала через улицу, «Американ-эйрлайнс-арена» вообще в двух шагах.

– Ага.

– Рядом с новым «Старбаксом» на Флеглер новый «Лайм»[19] открылся, – визгливо говорит она. – Есть новый бейсбольный стадион «Марлинс», планируют новый музейный квартал строить…

– Мам, на юг Флориды люди ездят загорать и купаться, здесь не нужен шумный городской центр. Город не потратит ни гроша муниципальных денег на иди…

– У нас самые низкие налоги…

– И это наш выбор, – соглашаюсь я, – но его цена – город-призрак под ярким солнцем.

Мать сильно сжала руль, так что побелели руки.

– Поможешь мне, огурчик? – просит она. Мы оставляем машину на пустом тротуаре, даже не заезжая на парковку перед зданием; мать одним ключом открывает стеклянную входную дверь. – В общем, нужно просто приходить сюда раз в неделю и проверять, все ли в порядке, забирать почту из ящиков внизу и относить в офис. Только месяц, солнышко, вернее, полтора…

– То есть вы с Либом едете в круиз на полтора месяца, притом что едва разговариваете друг с другом?

Мать берет очень высокую ноту, так что голос почти ломается:

– Да, риск большой, и мы с Либом это знаем. – Она глубоко вздыхает, понизив голос на несколько октав. – Видимо, это реально последний шанс. Может быть, на этом все и закончится, а может, начнется заново. – Ее глаза стали влажными. – Будь что будет, мы задолжали друг другу этот круиз. А еще… Надо изучить, как там с недвижимостью обстоят дела в Карибских странах, – говорит она с вызовом.

– Мама…

Я обнимаю ее и вздрагиваю от адского чесночного запаха изо рта. От меня, видимо, так же разит. Надо будет зайти потом за листерином в «Си-Ви-Эс»[20].

– Девочка моя маленькая.

Она хлопает меня по спине, в этот момент раздается характерный звук, возвещающий о прибытии лифта, который, к счастью, не дал нам долго обниматься. Мы заходим внутрь и чувствуем, как ноги слегка подкашиваются оттого, что лифт резко взмывает на сороковой этаж.

Во всех квартирах по две спальни и офигенные виды на Майами, нарезанный на кварталы и улицы по берегам залива. Мы смотрим демоквартиру, мать говорит, это «неолофт». Дизайн кошмарный. Я молчу, но отдельная кухня-столовая рядом с прихожей – это, извините, ад. Если уж вы придумали «лофт», то планировка должна быть открытая и перетекать в просторную гостиную, и чтобы там было много света из окон от пола до потолка с двух сторон. Единственное, что здесь от «лофта», – фальшивая открытая кладка на одной стене и толстая стальная балка вдоль потолка на трех столбах, два по краям и один посредине комнаты. Ну да, кстати, можно было бы повесить боксерскую грушу, но это, пожалуй, и все. В квартире большой каменный камин и полированный темный паркет. Мать объясняет, что индустриальный стиль «неолофт» должен привлечь понаехавших из северной глубинки. Наверно, поначалу это была удачная идея, и архитектор с девелопером нормально так поржали пока все это придумывали, зарядившись как следует коксом, но здесь, в тропиках, такой дизайн – это полный абсурд. Впрочем, никто и не торопится эти квартиры снимать или покупать.

Мать суетливо и смиренно пытается оттереть рукавом какую-то грязь на окне. Я смотрю вдаль на Майами-Бич, где и есть настоящая цивилизация. Когда пойдут деньги от контракта с телеканалом, там будет моя новая квартира, в одной из этих убойных башен у Саут-Пойнта. Зуб даю! Поддавшись волнению, я звоню Валери, резко кивнув матери и как бы извиняясь, хотя можно было и не извиняться: она сама с удовольствием погружается в свой айфон.

Через три гудка Валери отвечает.

– Люси, хорошо, что ты позвонила, – говорит она, и из-за ее тона у меня, кажется, сейчас что-то оборвется внутри; я вся сжалась и слушаю. – Тельма и Валина с «Ви-Эйч-один» зассали и слились, по-другому не назвать. Квист пустил волну, канал занервничал и теперь хочет делать «В форме или за бортом» с кем-то другим. И, как назло, мы до сих пор не подписали этот ебаный контракт, но как это можно было предвидеть… Я делаю все, что в моих силах, чтобы они передумали… Люси? Слышишь?

– Да, – говорю я резко. Твари ботоксные! Суки старые, из ваших резиновых пёзд только занавески на бойне делать! Усилием воли я подавляю гнев. – Делайте, что считаете нужным, будем на связи.

– Конечно. И кстати, это в городе не единственный канал!

– Спасибо, – говорю я и отключаю телефон.

Мамин риелторский нос чует беду за километр, особенно если дело происходит во Флориде.

– Все в порядке, огурчик мой?

Нет. Ровно наоборот, все летит в пизду, но говорить об этом я не стану.

– Знаешь, – говорю я нараспев, озираясь по сторонам, – я подумала, тут было бы круто позаниматься!

– Здесь есть спортзал, на этом этаже. – Мать показывает сквозь стену. – Там есть тренажеры для кардиотренировок. Вряд ли кто-то будет против, если ты ими воспользуешься.

– Ну да, а кому тут быть против-то, – отвечаю я, и она опять мрачнеет; мы идем в соседнюю квартиру смотреть на тренажеры.

О, здесь открытая планировка, как и должно быть в апартаментах. И преступно бездействуют две новехонькие беговые дорожки. Обе до сих пор частично обмотаны полиэтиленом, но коробки уже выброшены. Еще есть набор гантелей на полке. Голова начинает кружиться от открывающихся перспектив.

– Есть план привезти сюда весь набор, чтоб было как в спортзале, – кивает мать.

– Наверно, когда что-нибудь снимут, и пойдут бабки.

– Да…

Мать морщится, будто я ударила ее по почкам. Она отдает мне ключи и отвозит меня обратно на Бич. Дома я делаю растяжку, потом примерно час тягаю гантели, после чего плюхаюсь на маленький двухместный диван, который занимает практически всю мою тесную жилплощадь. Этажом ниже сосед-мудак ебашит какое-то анальное техно на полную громкость, я включаю телик и заглушаю его телемагазином: рекламируют какой-то странный домашний спортзал, типа того, что мне собирались вроде прислать; надежный пылесборник для страдающих ожирением.

Какие все-таки крутые у матери квартиры. Некоторые все имеют и не ценят ничего. Я буквально физически ощущаю, как от меня ускользают новая квартира и машина. Выглядываю на улицу. Папарацци нет, кроме того хмыря, которому я сломала камеру. Не надо было переходить на личности: теперь эта мразь от меня не отстанет. Я чувствую, как внутри все вскипает. Звоню Тельме на телеканал и попадаю на голосовую почту.

– Я знаю, почему вы меня избегаете. Мне приходилось иметь дело с трусливыми мудаками и раньше, с трусливыми, обосравшимися мудаками. Но они ни разу по-настоящему не помешали мне. Не помешают и на этот раз. Вы ссыкуны!

Блядь… Не надо было этого делать! Я чуть мешкаю и отключаю телефон. Сразу же раздается звонок: Соренсон. Говорит, что снова начала работать и что очень хочет, чтобы я пришла посмотреть на ее творения.

– У меня ст-о-о-олько энергии появилось после того, как я начала программу, Люси. Я понимаю, что мы познакомились при ужасных обстоятельствах, но, знаете, мне иногда кажется, что это судьба!

– Окей, уже еду, – слышу я собственный голос.

Ну а чего, если с тобой хочет общаться только уродливый гном, значит все, твоей социальной жизни кранты.

– Ой, здóрово, – пропела она. – До скорого!

Толстая сука еще не знает, что в таком настроении со мной лучше не связываться. Проведу ей инвентаризацию холодильника и шкафов, и, если найду что, она у меня узнает, что значит слово «боль».

Мотор «кадиллака» всю дорогу хрипел, и, пока я доехала до Соренсон, настроение совсем испортилось. Я отказываюсь от кофе и прошу сделать зеленый чай из коробки с пакетиками, которую она мне протянула. Она неохотно подчиняется и спрашивает, как прошел день. Я рассказываю про весь бред с телевидением.

– Пресса – это ад. Ни смелости, ни энтузиазма, только и умеют, что обхаживать фашистов-импотентов из Библейского пояса!

– Я их всех ненавижу, – говорит Лина и, внезапно сорвавшись с места, хватает большой кусок черной материи с обеденного стола и начинает занавешивать окна, превращая Флориду в Иллинойс или Миннесоту. – Не хочу, чтобы они совали сюда свои длинные объективы… Я знаю, что постоянно повторяю одно и то же, но я правда чувствую себя очень неловко из-за того, что сняла тогда видео. Это свойственно художникам, нам нужно все снимать и показывать… Но я чувствую себя очень гадко…

– Хватит, – обрываю я, устав от этих ебаных извинений. – Слушай, я правда хочу посмотреть, над чем ты работаешь.

Соренсон морщится как от боли и роняет свою импровизированную занавеску:

– Я не люблю показывать людям… В смысле, я…

– Нахуя тогда звонить мне и приглашать приехать посмотреть, если не хочешь показывать? Что за игры дурацкие?

– Хочу, – она краснеет, – это просто…

– Просто что?

– Я начинаю нервничать!

– Я же не критик какой-то, Лина, – говорю я ей, встаю со стула и ставлю чай на полированный деревянный пол. – Единственная критика, которую ты от меня услышишь, касается твоего образа жизни. У меня нет ни квалификации, ни намерений критиковать твои работы. Так что или показывай, что собиралась, или нехуй больше тратить мое время. Ну так что?

– Хорошо… – вздыхает она и с неохотой ведет меня в сад. – Обещай только ничего не трогать, – говорит она и открывает дверь мастерской.

– А зачем мне что-то трогать, Лина? Это же твое барахло.

– Прости… Наверно, у меня проблемы, мне сложно доверять людям.

– Похоже на то, – соглашаюсь я, и это ее не радует; мы входим, она включает верхний свет, который, помигав, зажигается и освещает помещение.

Соренсон идет к стене и поочередно открывает толстые светонепроницаемые шторы. Помещение заливает солнечный свет, она выключает освещение.

Я ждала увидеть что-то девичье-вычурное, но мастерская скорее мужская. Первое, что меня поразило, – запах: в нос ударило что-то смутно-серное, я тру слезящиеся глаза. В помещении две большие скамейки с разным электроинструментом: пилами, дрелями и еще какой-то хренью, которую я никогда не видела. Штабелями стоят банки с краской и бутылки с химикатами, они, видимо, и производят этот смрад (на который Соренсон, кажется, не обращает внимания). Она заметила, что мне не по себе, и включила мощную вытяжку. Я смотрю на огромный стальной агрегат в виде короба:

– Это что, печь?

– Нет. – Она показывает еще на одну штуковину поменьше в углу. – Вот это печь. А то – инсинератор.

– Ага, – киваю я под впечатлением и перевожу взгляд на огромные литые формы, как будто кости какого-то доисторического животного.

В голову приходит мысль, что у Соренсон есть другая жизнь и что она не совсем та глупая девочка-ромашка, какой кажется. В мастерской стоят большие скульптуры – скелеты из материала, похожего на стекловолокно. На мощных стеллажах расставлены стеклянные банки и пластмассовые контейнеры, заполненные костями животных. Холокост какой-то: лаборатория доктора Менгеле выглядела, наверно, похоже. Маленькие монстры, сделанные из вымытых крысиных и птичьих костей. Да она ебнутая! И тот же человек рассматривает фотографии зверьков на сайте Cute Overload?

– В общем, тут… я как бы работаю… – говорит она сконфуженно.

Еще у нее тут стандартная для Майами живопись: яркие цвета, отражающие свет, но ничего такого, чего не увидишь в галереях. Больше всего мое внимание привлекает высокая конструкция, похожая на чью-то фигуру и накрытая полотном.

– А там что под этим?

– О, это текущий проект. Не хочу показывать на этом этапе.

– Ясно, – отвечаю я и снова смотрю на статуэтки из костей, расставленные по скамейкам и стеллажам.

И Соренсон, оттопырив нижнюю губу, говорит:

– Я отделяю мясо от костей животных и птиц и чищу их. – Когда она начала объяснять, у меня, видимо, проявился ужас на лице. – Я их не убиваю, страданий не причиняю, все эти твари божьи погибли естественной смертью.

– Ага, – говорю я, нагибаясь, чтобы рассмотреть роту маленьких фигурок человекорептилий.

– Шерсть, кожа и ткани сжигаются в инсинераторе. – И она барабанит пальцами по большой железной печи. – Из костей разных животных я составляю свои скелеты, видоизменяю их, например делаю более длинные лапы. Иногда я заново отливаю анатомически правильные, но ненастоящие кости. Но мне больше нравится добывать кости настоящих животных, если удается.

– Вау! А где ты их берешь? Ходишь по зоомагазинам и спрашиваешь, нет ли у вас дохлых крыс? – Я вдруг вспомнила про бедного Чико – собачку Майлза; думаю, его кости великоваты по сравнению с тем, что тут в основном собрано у Лины.

– Нет, конечно. – Она смеется и, расправив плечи, говорит: – Хотя… Вообще да, в некотором роде. Но только не по магазинам; я езжу по городу и собираю дохлых животных. В «Пэррот-Ворлд» их много. Еще по зоопаркам гуляю. Разумеется, я за них плачу.

– Но почему кости животных?

– Это придает композициям аутентичность. Хочется думать, что какая-то часть души этих бедных зверьков переходит в мои фигурки. – И она показывает на своих мутантов мужского и женского пола, стоящих на стеллаже. – Я думаю, – с тоской говорит она, – ты же тоже по сути скульптор, а я твой текущий проект.

От этих ее слов у меня почему-то мурашки пробегают по коже.

– Я рада, что у меня есть проект, хотя бы текущий, – фыркаю я в ответ и снова начинаю злиться на этих трусливых тварей с телевидения.

– Я верю в тебя, Люси, – отвечает Соренсон, будто читая мои мысли, и я от этого растрогалась больше, чем надо. – Парень был реальный псих. Он бы там всех перестрелял.

– Да, перестрелял бы, – киваю я, и мне неприятно, что я уступила ей сильную позицию, отчего я смотрю ей прямо в глаза. – Веришь в меня, говоришь?

– Да, – отвечает она смущенно, – конечно верю. Я же говорю…

– Ты правда в меня веришь?

– Да, – повторяет она и, уже вся распаленная, убирает челку с глаз. – Да, верю!

Я всматриваюсь ей прямо в душу. И что я вижу? Слабая, зашуганная неудачница.

– Если хочешь, чтобы я помогла тебе измениться, ты должна перестать маяться хуйней и начать помогать мне.

Соренсон настолько офигела, что перестала дышать и инстинктивно положила ладонь на грудь.

– Что ты имеешь в виду? Я уже меняюсь, – хныкает она. – Мне… кажется…

– Нет. Врешь.

– Что?

– Иди за мной! – И я выбегаю из мастерской обратно в дом.

Соренсон в исступлении бежит следом:

– Подожди, Люси, куда ты?

Не обращая на нее внимания, я вбегаю на кухню и открываю шкафы. Так и знала: опять запаслась жратвой. Я достаю коробку каких-то тошнотворных мюсли и вскрываю ее:

– Сахар сплошной, – и сразу высыпаю все в мусор. Медленным движением головы указываю на ванную. – На весы, Лина. Весы могут стать твоим лучшим другом, а могут – и злейшим врагом!

Иду обратно по коридору. На книжном шкафу семейные фото: родители, подруги, студенты, любовников нет, хотя можно догадаться, где они еще недавно стояли. Есть фотографии самой Соренсон – худой; вообще-то, могла быть красоткой, если бы не эта челка и напряженное, озабоченное лицо. Меня охватывает внезапный порыв: полное безумие, и я сама от себя в шоке.

– Давай раздевайся. До трусов.

– Что?

Она смотрит на меня с нервной ухмылкой, которая быстро перерастает в ужас, потому что она видит, что я не шучу.

– Нет! Зачем тебе это?

– Значит, там у нас все хорошо, – и я показываю на мастерскую, – а здесь, значит, обман. – Я киваю в сторону кухни. – И как все это примирить, Лина? Это ведь все в одном человеке, который делает какую-то нездоровую хуйню в мастерской, а здесь перед теликом разлагается. Человек в мастерской почему-то смел и силен! Что ты делаешь для выставок, я посмотрела, теперь хочу посмотреть, что ты можешь предъявить миру сама по себе. И хочу, чтобы и сама посмотрела. Раздевайся! Снимай все!

– Нет! Не хочу!

– Ты же сказала, что веришь в меня. Ты снимаешь меня и выставляешь на весь мир, а раздеться, значит, не хочешь! Значит, врешь! Наврала мне!

– Я… не врала… Я не могу… – тяжело дыша, говорит она, и, ох блядь, сука, ебанашка начинает биться в конвульсиях и задыхаться. Мне становится не по себе.

– Все в порядке, – успокаиваю я.

– НЕТ! НЕ В ПОРЯДКЕ!

Соренсон вопит во всю глотку. Я понижаю тон и глажу ее по руке:

– Верно. И именно поэтому ты должна раздеться. Не надо так реагировать.

– Я знаю. – И она кивает с таким жалким видом и гримасой боли на лице… Такого я еще не видела. – Просто Джерри меня заставлял…

Я застываю: бля-я-я…

– Ладно, извини. Проехали.

Но она встает вполоборота и начинает стягивать с себя свой топ. Ее лифчик впивается в подрагивающую бледную плоть, покрытую гусиной кожей. Рыхлое брюхо и отвратительный спасательный круг на талии свисают над трениками.

– Все снимай, Лина. – Я почти шепчу.

Она надувает губы на секунду, потом расправляет плечи, на этот раз как-то нелепо, почти как дерзкая шлюха в ответ на внимание маньяка. Мне становится дурно. Кажется, я сейчас проблююсь, но я подавляю рефлекс.

Соренсон стягивает треники и перешагивает через них: у меня слезы подступили к глазам. Господи, как же она отвратительна. Я вся напряглась, едва в состоянии смотреть на нее, но беру ее за пухлое запястье и веду в ванную на весы.

– Как же я ненавижу эти ебаные весы, – говорит она, и злость придает ее лицу какую-то форму и характер.

Я смотрю на ее горящие злые глаза и думаю про парк Эбби-Адамс-Грин, ощущая в ноздрях запах свежескошенной травы. Я затаила дыхание. Надо это пережить и взять под контроль!

– Ну, сколько там?

– Девя… – всхлипывает она, – девя… Девяносто два килограмма!

Я подвожу ее к большому зеркалу, она чуть не плачет. Хватаю старое фото в рамке со шкафа и подношу ей к лицу:

– Это кто?

– Я.

– Кто «я»?

– Лина… Лина Соренсон.

Я показываю на бесформенную тушу в зеркале:

– А это, блядь, кто?

– Я-я-я-я-я-я… Л-и-и-и-ина…

– Какая Лина?

– Лина Соренсон!

– ЭТО НЕ ЛИНА СОРЕНСОН!

Я показываю на бесформенное, загубленное тело в зеркале.

– Нет… – Соренсон прикрывает глаза рукой и дрожит.

Теперь я чувствую себя сильнее, потому что подпитываюсь осознанием праведной миссии.

– Это какое-то толстое, мерзкое, потное чудовище, которое проглотило Лину Соренсон! Лина Соренсон там внутри. – Я тыкаю ей пальцем в толстый рыхлый живот и пристально смотрю в испуганные глаза, отражающиеся в зеркале. – Мы должны выпустить Лину Соренсон на свободу, – шепчу я ей в ухо. – Ты и я.

– На свободу… – Соренсон бездумно повторяет, как попугай.

– Ты поможешь мне отпустить Лину Соренсон на свободу?

Она трогательно кивает.

– НЕ СЛЫШУ! – лаю я, она вздрагивает и отскакивает. – Значит, заглатывать все эти тонны дерьма твое хлебало может, а вытаскивать из него клещами надо? ТЫ ВЫЙДЕШЬ НА БОЙ?! ШАГНЕШЬ ИЗ СТРОЯ?! ТЫ ПОМОЖЕШЬ МНЕ ВЫПУСТИТЬ ЛИНУ СОРЕНСОН НА СВОБОДУ?!

– Да…

– НЕ СЛЫШУ! КОГО МЫ ВЫПУСТИМ НА СВОБОДУ?

– Лину… Лину Соренсон…

– ГРОМЧЕ! ПРООРИ МНЕ ЭТО В ЛИЦО, БЛЯДЬ! Давай, скажи мне: кого мы выпустим на свободу, ядрена кочерыжка?!

Она зажмуривает глаза, сжимает кулаки и красиво разражается праведным гневом:

– ЛИНУ СОРЕНСОН!

– КОГО?!

– ЛИНУ СОРЕНСОН!

Я поворачиваюсь к зеркалу, смотрю на ее прыщавое красное лицо: из носа текут сопли.

– Лину заперли! Ты видишь, как они это сделали? Видишь, как ты позволила им замуровать эту красивую девушку?

Я машу фотографией у нее перед носом.

– Да, да, я вижу. – Она смотрит на свое отражение очень сосредоточенно и с отвращением. – Как я могла быть такой идиоткой?! Господи, что я наделала?

– Ты сейчас злая, – говорю я и хватаю ее за пухлое плечо, – и именно это мне и нужно от тебя. Но я не хочу, чтобы эта злость ушла внутрь, потому что тогда будет депрессия. Когда у нас депрессия, мы тащим в рот всякое говно, компенсируем переживания, что в жизни ничего не клеится.

Я стою у нее за спиной, обхватив руками дрожащую тушу, и шепчу ей в ухо:

– Поиграли, и хватит, это игра для лузеров. Больше не надо.

– Нет. Больше не надо.

Она трясет головой в ярости, я обхожу ее и заглядываю в глаза:

– Мы выйдем на бой. Шагнем вперед из строя.

– Да.

– Ты поможешь мне, а я помогу тебе. Ты будешь работать со мной по-настоящему, чтобы выпустить Лину Соренсон?

– Да! Да. Да. Да, буду!

И вот я держу в руках маленькую мисс СоБи, доведенную до нужной кондиции: хнычущую, но дерзкую массу рыхлого желе. И я чувствую, как она выпускает все это прочь: ненависть к себе, издевательства, гнев, отрицание, виктимность. Вот так скоро и жир начнет выходить – воплощение всего этого безобразного, извращенного бреда.

– Мы готовы, сестра моя, – говорю я. – Мы готовы начать борьбу. – И я протягиваю ей раскрытую ладонь, мол, дай пять, и она, поколебавшись, отвечает как надо. – Приветствуем вас в Комитете спасения Лины Соренсон!

10

Контакты 4

Кому: michelleparish@lifeparishoners.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Я не понимаю

Здравствуйте, Мишель!

Я опять вынуждена бессовестно просить у вас профессионального совета. У меня есть клиент, такая типа художница, у нее вроде все есть, но проблема в том, что она объедается сверх всякой меры. Она делает скульптуры и фигурки из костей животных, но при этом присылает мне фотки пушистых зверьков со всяких сайтиков! Она не психопат?

Ее родственники живут в Миннесоте. Я никогда там не была, может быть, потому, что когда-то у меня был неудачный опыт с парнем из Сент-Пола. У девушки, кстати, нет бойфренда, подруг, кажется, тоже нет. Она толстая и потакает всем своим прихотям. Может быть, ей нужен секс, он же нам всем нужен, так ведь?!

Можете посоветовать, как привести ее в чувство?

С уважением,

Люс X

PS Проект по захвату мира временно приостановлен. Из-за истории с педофилией меня разнесли в пух и прах. Бред полный, но телеканал слился. Кругом один фальшак, а мне фальшак не нужен.

PPS Кстати, про Утренние страницы… Не знаю, стоит ли. Каждому свое, конечно, но, мне кажется, это не пур муа[21].

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: valeriemercando@mercandoprinc.com

Тема: Успокойся, пожалуйста!

Люси,

звонила Тельма и сказала, что ты оставила ей оскорбительное сообщение в голосовой почте и даже угрожала.

Прошу тебя не общаться с сотрудниками канала, в том числе с ней, когда ты сильно раздражена! Ты подрываешь все, что я делаю в твоих интересах!

Я понимаю, что ситуация крайне неприятная, но больше ничего сказать тебе не могу, кроме того, что необходимо полностью исключить контакты со СМИ. Предоставь это мне, я за это получаю зарплату!

Всех благ,

Валери

Еще одна пизда фальшивая!

11

Демон

В раю есть свой характерный запах, и это запах канализации. В Южном Бостоне нужно сильно постараться, чтобы в каком-нибудь дешевом ирландском баре найти сортир, где бы воняло так же, как в СоБи после дождя. Если не хочешь хлюпать по болоту, то и здоровых завтраков из булочной «Тейст-Бейкери» тебе не видать, хотя надо всего-то перейти через Элтон-роуд. Но я как-то не готова, знаете ли, по крайней мере не в кроссовках. Солнце раскочегаривается потихоньку, и скоро вонючее болото высохнет, но все равно не раньше чем через пару часов.

Приходит эсэмэска от Грейс Карильо: спрашивает, все ли в силе насчет спарринга на сегодня. Я и забыла совсем, но именно это мне сейчас и нужно. Я иду домой, делаю протеиновый коктейль (450 ккал), звонит Майлз:

– Люси… как ты там, солнышко?

– Я хорошо, – отвечаю уклончиво.

– Звоню извиниться за свое поведение.

– Принимается. Я тоже немного погорячилась.

– Круто.

Он прокашливается.

– Слушай, тут еще одно дельце есть…

Начинается.

– Та-ак…

– …дело такое, что, как бы ни начал, все равно покажешься гондоном…

Я сразу подумала: а ты гондон и есть, о чем бы говорить ни взялся, но прикусила язык. Зря я наговорила гадостей Тельме на голосовую почту. Полезла в бутылку. Теперь у нее есть свидетели и свидетельства. Я втягиваю воздух.

– Люси? Слышишь?

– Да… но очень плохо, – соврала я.

– Займи пятьсот баксов. На квартплату. Меня отправили в отпуск без сохранения, они там пока разбираются со страховкой по инвалидности, а у меня на «Визе» и на «Мастеркарде» перерасход.

– Не слышу ничего, помехи какие-то, – говорю я, царапая ногтем телефон. – Связь плохая…

– Я говорю, займи мне…

– Прерываешься, Майлз… Я за рулем сейчас… давай я перезвоню…

Я отключаю телефон и кладу его на стол. Допив коктейль, отправляюсь в «Бодискалпт» заниматься с Соренсон. После нашего вчерашнего ада она выглядит немного испуганно, но в походке есть что-то решительное. Те весы, что у нее в ванной, врут, скорее всего. По опыту знаю, что толстухи просто подстраивают весы так, чтоб показывали правильные цифры.

Я заряжаю ее на гирю, а в перерывах заставляю делать прыжки на месте, приседания, прыжки вперед, бурпи и упоры присев, а также упражнения для пресса на полу – прямые кранчи, подъем ног вертикально, велосипед, русское скручивание (с медболом), – пока она не начинает задыхаться и буквально пылать. После этого она надевает боксерские перчатки, и, хотя я показываю ей, как наносить кросс справа, хук слева, хук справа, апперкот, она дубасит по груше как размазня, пока я не начинаю орать, чтобы била сильнее. Потом снова заставляю ее делать упражнения, пока она опять не начинает задыхаться, стонать и краснеть до такой степени, что Лестер поднимает брови. Я сбавляю темп и ставлю ее на орбитрек, чтобы покрутила педали и потягала рычаги на большой скорости. Соренсон сходит с тренажера и не может говорить: выглядит, как Нил Армстронг, ступивший на Луну. Пылает адски, а я тихонько говорю: «Вдох носом, выдох ртом!»

Затраченные усилия дают ей чувство удовлетворения и мне тоже, но когда я ставлю ее на нормальные весы, она все равно весит больше 90 кг, 91 если быть, сука, точным!

– Результат не ахти, – говорит она и улыбается своей подобострастной скандинавско-миннесотской улыбкой, – но направление правильное!

Если будет результат, я тебе сообщу! И когда рот раскрывать, тоже скажу тебе я!

– Результата никакого нет! – гавкаю. – Ты в натуре думаешь, что после всего, что ты с собой сделала, один килограмм что-то может значить?

Я понижаю голос, потому что вижу, как навострила уши Мона. Она возится на соседнем мате с какой-то тощей жердью, как из журналов «Конде-Наст», типа делает с ней растяжки, но явно только для того, чтобы подслушивать. Орать на клиента – признак непрофессионализма, а от этой коварной рептилии всего можно ожидать. Она умеет интриговать и юлить. Прямо как Соренсон. Где она завтракала, интересно? В «Джеррис-Дели»? Свиная отбивная и прочая жирная хуйня, небось? Надо спросить у нее.

– Все это меня, мягко говоря, не впечатляет, Лина. Все упирается в цифры. Я думала, ты сбросишь больше.

– Ну, я тоже думала…

Толстуха ни черта не поняла, кажется.

– Ты на диету села?

Та надула губы: поймали с поличным, схватили за пухлую руку в банке с печеньем!

– Я, я пытаюсь, я…

– Здесь не пытаются, а делают! Делать нужно, – говорю я и ловлю хитрый, ледяной взгляд Моны, которая явно оживилась. Иди-ка ты нахуй, пизда с ушами! Я снова поворачиваюсь к Соренсон. – Ну ладно, мне надо валить. – И я беру сумку. Выходя, спиной чувствую, что она глядит мне вслед, как брошенный ребенок.

На улице яркое солнце, я щурюсь и понимаю, что забыла рейбаны, но назад уже не пойду. Стараясь держаться в тени, я иду по Вашингтон в Клуб смешанных единоборств Майами на 5-й улице.

Когда входишь в КСЕМ, тебя обдает из кондиционера, но эти чудесные спортзальные ароматы пота, линиментов и адреналина не выветришь ничем. Слава богу за этот клуб, груши, турники, гири, кардиотренажеры, два полноценных боксерских ринга и октагон. Из-за ресепшена встает Эмилио (рост 178, вес 66) и крепко обнимает меня в знак приветствия:

– Ну, привет!

– Привет!

Он отскакивает от меня, как кенгуру на задней скорости:

– Хорошо выглядишь, Люси Би!

– Ты тоже, дорогой. – Я заставляю себя улыбнуться во весь свой отбеленный домашним средством рот, который, надеюсь, соответствует его профессионально сделанной дорогой улыбке.

У Эмилио солидный опыт в профессиональном боксе (24-2-8, 11 нокаутов). Одно время он был восьмым в рейтинге Международной федерации бокса и десятым в Мировом боксерском совете. Из восьми поражений три было во время последних трех боев, причем два – в результате остановки боя. Пора было закругляться: из перспективного спортсмена он превращался в легкую добычу для начинающих молодых волков, и ему хватило ума именно так и рассудить, что само по себе редкость в безмозглом мире мужского бокса. Нос ему пару раз ломали, но на его симпатичном мальчишеском лице этого почти не видно. Он всегда был скорее юрким бойцом, чем силачом. Теперь заведует клубом и старается сохранять свой полусредний вес.

– Все-таки хорошо, когда есть возможность потренироваться как надо, – говорю я, и Эмилио одобрительно кивает. У него у самого есть несколько толстых клиентов, с которыми он занимается ради заработка в какой-то фейковой конторе.

Я делаю растяжку полных двадцать минут. Чем ты старше, тем растяжка важнее, хотя это ужасно надоедает. Мышцу растянешь или, еще хуже, порвешь, и привет: заживать будет дольше, а отлеживаться вообще не вариант. Мне нужны тренировки. Без них я бы ёбнулась. Особенно теперь. Тренировки позволяют сосредоточиться. Чтобы сохранять хладнокровие, нужно еще больше заниматься. Меркандо права: надо заткнуться и не лезть на рожон.

Еще двадцать минут я делаю разножки, приседания, бурпи, немного прыжков – это, кстати, лучше, чем скакалка, поскольку иначе нарушаются процессы образования молочной кислоты в руках, а это плохо, если еще потом хочешь постучать по груше. Затем обматываю руки, беру полуторакилограммовые гантели и боксирую сама с собой три раунда, потом надеваю перчатки и четыре раунда работаю по грушам, чередуя типы ударов – по корпусу, прямой справа, хук слева, по корпусу, двойной по корпусу, справа, хук справа, кросс справа, апперкоты; нашла отличный ритм, который вводит меня в транс. Как всегда в момент удара, на кожаной груше материализуются грустные рожи врагов.

Р-РАЗ! Говнюк-фашист Квист.

Р-РАЗ! Гнусный елейный Торп.

Р-РАЗ! Ебучий трус Маккендлес.

Р-РАЗ! Ублюдок-педофил Винтер.

Р-РАЗ! Коварная тварь Мона.

Р-РАЗ! Пидор Тоби с накачанными губами.

Р-РАЗ! Ботоксная пизда Тельма.

Р-РАЗ! Ботоксная пизда Валери.

Р-РАЗ! ПИДАРАС В ПАРКЕ… ЁБАНЫЙ КЛИНТ ОС… НА, СУКА! НА, СУКА! НА, СУКА! ХВАТИТ УЖЕ, БЛЯДЬ!

Р-РАЗ! Жирная лузерша Соренсон. Р-РАЗ! Жирная лузерша Соренсон. Р-РАЗ! Соренсон. РАЗ! Соренсон. НА, ЁБАНАЯ СОРЕНСОН…

Я запыхалась и вся покрылась потом. После груши делаю четыре раза по десять подтягиваний на перекладине. Падаю на мат и, чувствуя приятное жжение и зуд в мышцах, долго пью ледяную воду. Приходит Грейс Карильо из МДПД, здоровается своей крокодильей улыбкой. Походка у нее красивая, надменная такая, как на подиуме, но сейчас я ее порву. Красиво растянувшись, как пантера, она обматывает руки, я снова надеваю перчатки, капу и шлем, и мы вместе с Эмилио забираемся через канаты на ринг. На мне защитный спортивный бюстгальтер «Тайтл» с усиленной защитой груди, самое то для спарринга, и я замечаю, что Грейс вышла в полной выкладке – в женском грудном протекторе. Она выглядит по-настоящему круто: смуглую кожу оттеняют черный шлем, перчатки, грудной, паховый и брюшной протекторы и боксерки до колен. Как-то чересчур для спарринга: чувствуется какая-то неуверенность.

Эмилио бьет в гонг, мы с Грейс соприкасаемся перчатками и начинаем танец. У нее длинные мускулистые руки, из-за которых она выглядит грубой и неуклюжей; можно пропустить жесткий удар по корпусу слева. Если дать ей держать дистанцию, она тебя загоняет и в итоге забьет. Я вижу капельки влаги у нее на лице между планками шлема, мысленно спускаюсь к ее гениталиям и думаю, какие они сейчас, наверно, потные и какие сладкие…

БАХ!

Вот пизда! От жесткого прямого справа у меня посыпались искры из глаз, которые вернули меня на ринг. Que perra se determina…[22] Сучка настроена на борьбу… Так дело не пойдет, я качаю головой и двигаюсь вперед, очень хочется вломить этой твари. Еще удар, но я его отбиваю, «потому что стою где хочу», и отвечаю злым ударом по корпусу в стиле Микки Ворда[23]. Есть контакт – довольно отмечаю я про себя, глядя, как из ее корпуса, согнувшегося, как гармошка, со свистом выходит воздух.

– Прости, солнышко, – говорю я; она отшатывается и втягивает воздух, согнувшись пополам.

– Полегче, дамы, – предупреждает Эмилио; Грейс, покачиваясь, распрямляется, и мы продолжаем.

Но дальше идет чистая отработка техники, поскольку вся сила из Грейс уже вышла. Эмилио возвещает, что время кончилось. Мы, потные, обнимаемся, и я вдыхаю ее мускусный запах, смешанный с парфюмом.

Мы идем в душевую, где Грейс раздевается без всяких стеснений. Ох черт, вот это тело.

– Ништяк ты меня поймала, – улыбается она, заходит в кабинку и начинает тереть свой упругий, стройный торс.

Не будь у нее бойфренда, богом клянусь, изъебала бы эту полицейскую сучку до золотого дождя! Я швартуюсь в соседней кабинке и, трогая себя, думаю, что могу просто сейчас зайти к ней с мочалкой и намылить ей между ног…

Я мысленно делаю этот шаг, впиваюсь губами в большие губы Грейс, беру ее за ягодицы, и мы начинаем тереться промежностями, потом я опускаюсь на колени и ласкаю ртом ее сладкое сокровище… Нет телочек слаще, чем помесь латинских и афро-американских кровей…

– О-о-о-о…

– Ты в порядке, Люси? – Грейс высунулась из-за угла кабинки.

– Вода вдруг холодная пошла, – говорю я, делая в ужасе шаг назад.

– Да, бывает, – улыбается она и выходит из душа, обернувшись в большое желтое пляжное полотенце, в котором она похожа на сладкую молочную шоколадку в обертке.

Я обломалась, поэтому молча вытираюсь и натягиваю одежду.

Иногда мы с Грейс съедаем вместе по сэндвичу или выпиваем по чашке чая, но сегодня ей на службу, поэтому до Линкольн я иду одна. На улице жарко, термометр на «Банк-оф-Америка» показывает 27, но по ощущениям – так все 32. Я рассматриваю товары в витринах и, чтобы убить время, захожу в «Букз-энд-букз». Смотрю на альбомы по искусству, хотя никогда раньше не обращала на них внимания. Но вдруг понимаю, почему зашла, – вижу надпись на корешке.

ЛИНА СОРЕНСОН. БУДУЩИЙ ЧЕЛОВЕК

Я беру книгу, пролистываю: много иллюстраций, на них маленькие человеческие фигурки из птичьих костей, с ярко-зеленой прозрачной кожей, которые я видела в полуразобранном состоянии у Соренсон в мастерской. Я периодически посматриваю по сторонам, боюсь, что моя лузерша за мной следит и сейчас сюда зайдет, застукает и решит, что я такая же, как она. Несу книгу на кассу и плачу 48 долларов – цена, конечно, невероятная. Продавец кладет книгу в бумажный пакет; я чувствую одновременно облегчение и что купилась на какое-то фуфло. Интересно, сколько Соренсон или фотограф и (или) авторы Мэтью Голдберг и Джулиус Карноби получили за эту книжку.

Я выхожу на улицу и иду дальше по Вашингтон. На углу 14-й мое внимание привлекает какой-то чувак с засаленными светлыми, выжженными солнцем волосами; кожа у него покрыта коркой глубоко въевшейся грязи, на нем неряшливая гавайская рубашка и бежевые шорты в пятнах – униформа всех здешних сексуальных маньяков среднего возраста. Не могу поверить: это же Винтер. Тимоти Винтер. Тот ёбаный педофил, маньяк, которого я имела глупость спасти! С ним какой-то лысеющий жирный тип с прыщавым лицом, покрытым слоем грязи и пота. Жилетка от костюма застегнута на все пуговицы, сверху ничего нет. Из-под жилетки торчит загорелое брюхо, свисающее поверх торчащих трусов с вышитой надписью «Дэвид Бекхэм» на поясе. Бродяге на вид лет сорок, но его штаны сползли с грязной жопы и отвисают, как у юного хипхопера. Но Винтер все равно мерзотнее. С самодовольной ухмылкой он пытается стрельнуть сигарету у курящих перед ирландским пабом. Когда мы встретились взглядами, он меня даже не узнал! Они с гнусным жирдяем идут дальше, их провожает взглядом вышибала, сидящий на высоком стуле перед входом в паб.

Я за ними: Винтер, подстрекаемый жирным дружком, выпрашивает мелочь у группы юных туристок, те в ужасе. Еще бы. Очень хочется уебать это чудовище по самодовольной роже. Но мы на Вашингтон-авеню средь бела дня, и этот ублюдок уже достаточно причинил мне хлопот. Хороша ложка к обеду, пусть живет.

Дома я выкладываю купленную книгу на маленький журнальный столик и начинаю листать. К чему вся эта фантастика и монстры? Соренсон, наверное, была когда-то толстой готкой, страдала без любви и шлялась с такими же неудачниками и маргиналами, которые ходят на слеты любителей фантастики и комик-коны. В принципе, все сходится. Я переворачиваю страницы, заставляя себя прочесть тошнотворные тексты к картинкам, и прям вижу, как она трогательно сюсюкает с этими фриками-аутистами. Почему-то мне захотелось проверить телефон. Так и есть: два вкрадчивых сообщения от Соренсон. Реально хочется добить сучку.

Переодеваюсь и еду к ней. Паркуюсь за углом, осторожно захожу во двор и, пригнувшись за большими кустами китайской розы, заглядываю в гостиную. Соренсон жрет печенье из пачки. Я знаю эту марку: там в каждом печенье 250 калорий, всего их в упаковке десять штук. Половину она уже сожрала и явно настроена съесть все зараз. Отвратительно: хуже наркоманов и алкашей, хуже этих педофилов-слизняков, которые трогают детей сальными лапами. Слабаки: почему у них при этом всегда одно и то же глупое и несчастное выражение лица, как будто они хотят позвать на помощь. Ну ладно, че, я приду к вам на помощь, уроды, блядь! Я вам всем, сука, помогу, всем до единого, утоплю вас всех как котят, твари, блядь! Будет вам кровавая банька!

В этот момент я заглядываю в окно; сука, ненавижу: Соренсон, как кит, выбросившийся на берег, возлежит на диване, тупо уставившись в телевизор. Я достаю из джинсов мобильник и набираю ее:

– Лина. Это Люси. Что делаешь?

– Привет, Люси.

Соренсон приводит свою тушу в вертикальное положение.

– Ничего, телевизор смотрю.

– Жрешь, поди? НЕ ВРИ МНЕ, ЛИНА! Я ВСЕ РАВНО УЗНАЮ, ДАЖЕ ЕСЛИ БУДЕШЬ ВРАТЬ!

Соренсон немного заерзала, оглядываясь вокруг, как будто я с ней в одной комнате. Я отодвигаюсь назад, в тень. Тут она вскакивает с дивана.

– Нет… Собираюсь поработать немного, – кричит она и убегает в другую комнату; я перестаю ее видеть.

Но вот она опять появляется: выходит через дверь на задний двор и вразвалку идет в мастерскую, снова нервно вглядываясь в сгущающиеся сумерки.

– Я, наверно, заеду минут через двадцать.

– О… о… О-о-окей…

Она разворачивается и бежит обратно на кухню. Я крадусь вперед и слежу за ней через большое окно: она выбрасывает печенье в мусорное ведро. Ну вот, избавила толстую дуру от двух часов бега на тренажере. Я выбираюсь на цыпочках из двора и иду к своему «кадиллаку». Победа. Типа. Еду домой, смотрю несколько повторов «Потерявшего больше всех» и сразу начинаю фантазировать: секс втроем с Джилиан Майклс и Бобом Харпером. Джилиан ставит меня на беговую дорожку, орет на меня, но видно, что хочет меня, потому что я лью девичьи слезы, чтобы заманить ее в свои сети. Я бегу по дорожке с бешеной скоростью 24 км/ч, Джилиан еще больше увеличивает ее, я слетаю с тренажера прямо в татуированные объятия Боба и начинаю рыдать у него на голой груди, пахнущей мужским потом и тальком. Я чувствую руку Джилиан в своих волосах, она будто пытается снять с меня скальп, говорит «соси, сука» и сует меня головой в пах Боба. Я смотрю вверх, ловлю какой-то маниакальный блеск в его глазах и достаю его член из треников. Начинаю сосать, заглатываю поглубже, Джилиан отпускает мне волосы, встает на колени и тоже начинает сосать член, отталкивая меня, чтобы заполучить в жадный рот свою долю. Я уступаю, но только чтобы встать позади и сделать ей удушающий захват по технике джиу-джитсу: она выкатывает глаза, Боб совершает жесткие движения и начинает выглядеть немного как Майлз, и тут я осознаю, что Джилиан на самом деле Мона. Не Мона и Майлз, а Боб и Джилиан, Боб и Джилиан… Телефон стоит на виброзвонке, я засовываю его себе в трусы. Пока я думаю про Боба и Джилиан, он срабатывает, и я знаю, что это Соренсон… Вот так-то, сука несчастная, продолжай звонить…

О-o-o-о-о… Кричи громче, Джилиан… Скажи, что я ленивая сука… Бей меня, Джилиан… Боб, Джилиан меня ударила… Целуй, Боб, целуй, еще целуй… О-о-о-о-о…

O-O-O-O-О-О-О… A-A-A-A-Х-Х-Х-Х-Х!!

Ё-моё… Вот это излияние…

Я вся мокрая, сижу без движения после оргазма. Телефон тоже весь мокрый, я достаю его из трусов. В руке он перестает вибрировать. Появляется имя звонившего: ЛИНА С. Я перевожу дух, смотрю на Джилиан на экране, она орет на какую-то жирную скотину, кадр перескакивает на Боба, тот качает головой разочарованно, но по-отечески участливо, с точно таким же видом, какой прекрасно умел изображать мой отец, когда я показывала плохие результаты по легкой атлетике или потом в единоборствах. Я звоню Соренсон:

– Лина, кое-какие дела возникли. Я до тебя сегодня не доеду.

– О-о-о…

– Увидимся mañana[24] в зале. И чтоб была бодра и весела!

– О-о-окей, а я думала, мы…

– До завтра.

Я отключаю телефон, сразу набираю отца и рассказываю про трусливых мудаков с телеканала.

– Да, неприятно, огурчик. Наверное, мораль сей басни такова: нельзя доверять СМИ. Это все заговор старых ВАСПовских денег…

– Как ты мастерски перевел все на себя, пап. Долго думал?

– В смысле? Я что, не могу поддержать свою дочь уже…

– Я прочла все твои книжки, пап. Это сюжет второй книги про Мэтта Флинна – «Естественное состояние». Где Мэтт подружился с телеведущей из Новой Англии, жертвой сексуального шантажа со стороны начальства…

– Вау… Так ты все-таки читаешь мои книжки!

– Ну а как же, конечно. Интересуюсь. Ты же мой отец. А я твоя дочь. Так что надеюсь на взаимность!

– Ой не надо, дочь, твой старик-отец до сих пор в себя не может прийти после рецензии в «Глобе» на «Cудный день». Цитирую: «Как ни старайся, Тому Бреннану никогда не стать Деннисом Лихэйном[25]. И бог бы с ним, было бы вообще о чем говорить. Но штука вот в чем: говорить действительно в целом не о чем. Мэтт Флинн – воплощение всех кондовых, заезженных стереотипов немолодого американца ирландского происхождения, о которых он думает, влезая на барный стул, чтобы выпить „Гиннес“ и съесть жаркое…» – и это пишет газета моего города, блядь! У того, кто это накропал, – Стив Френч его зовут – никогда не хватит духу рассказать своей редеющей аудитории, как уже много лет он обклеивает сортир отказами от издателей, урод, блядь! Мы оба из одного города, но один из нас – миллионер и автор книг из списка бестселлеров «Нью-Йорк таймс», а второй – какое-то хуйло, которое пробавляется жалкой заказухой…

– Ладно, хватит! Сочувствую, что вышла такая рецензия. Для тебя она ничего не значит, а я тебе позвонила за поддержкой, потому что моя жизнь летит в тартарары!

Я нажимаю на красную кнопку и полностью выключаю телефон.

Врубаю местные новости, но, к счастью, ситуация, кажется, действительно изменилась. Впервые за несколько дней обо мне ни слова! Самый интересный сюжет – про близняшек Уилкс: про органы, которые у них общие и свои, и можно ли их разъединить. Теперь обе близняшки подали друг на друга в суд. Аннабель Уилкс утверждает, что сестра Эми мешает ей встречаться с другом Стивеном. Эми в ответном иске утверждает, что, если Аннабель таскает ее по своим делам против ее воли, это нарушит ее права. Адвокат считает, что есть признаки физического принуждения. На экране появляется мать близняшек:

– Мне больно видеть, как они враждуют. Они должны быть вместе. Наверное, нужно было сделать операцию и разделить их, когда они были еще совсем маленькие. – Джойс Уилкс, затягиваясь сигаретой, выкатывает глаза. – Но я считаю, на то была Божья воля, что они появились на свет именно такими.

Меня слегка подколбашивает, и я ложусь на диван. Сахар, наверно, низкий. Беру книгу Соренсон.

12

Будущий человек: Введение

«Иллюстратор научно-фантастических комиксов, ворвавшаяся в мир искусства непрошеным гостем» – такой нелестной характеристикой удостоил критик молодую американскую художницу Лину Соренсон. При всем сарказме этого утверждения верно одно: на ви´дение Соренсон действительно большое влияние оказывает ее футуристическое, антиутопическое представление о человечестве.

Задача Лины Соренсон, которую она сформулировала на самой успешной выставке своих скульптур – «Будущий человек», – заключается в том, чтобы представить, «как люди, если они еще останутся на нашей планете, будут выглядеть и вести себя через несколько миллионов лет».

Еще будучи первокурсницей престижного Чикагского института искусств, Соренсон добилась заметного успеха, что редко случается с художниками в столь юном возрасте. Ее первая выставка «Пустота» – серия антиутопических футуристических живописных полотен – была представлена в чикагской галерее «Блю», которую она и несколько других художников основали в знаменитом Вест-Лупе. После того как несколько вещей купили влиятельные коллекционеры, выставку у себя в нью-йоркской галерее «ГоуТуИт»[26] показала куратор Мелани Клемент. Позднее выставку видели в Лондоне и других городах, где встречали неизменными восторгами. Главное произведение выставки под названием «Пустота» (его купил влиятельный нью-йоркский коллекционер Джейсон Митфорд) создано по мотивам творчества английского живописца-библеиста Джона Мартина (1789–1854). Сюжеты его огромных полотен разворачиваются на фоне панорамных и часто апокалиптических пейзажей. Соренсон, вероятно, видела работы Мартина в лондонской галерее Тейт. Однако, в отличие от Мартина, убежденная атеистка Соренсон смотрит не на библейское, креационистское прошлое, но, заимствуя свойственные британцу форму и масштаб, создает футуристические, антиутопические ландшафты. В «Падении Нового Вавилона» (2006), например, она взяла за основу мартиновское «Падение Вавилона». Новым Вавилоном здесь предстает Лос-Анджелес, каким он видится с Голливудских холмов.

В «Зеро» (2007), работе, перекликающейся с «Гибелью Помпей и Геркуланума» Мартина (1821), Соренсон изображает полуразрушенный Нью-Йорк, как если бы разрушения 11 сентября распространились на весь Средний и Нижний Манхэттен. Соренсон признается, что телевизионная картинка обрушения башен-близнецов постоянно всплывала у нее перед глазами, когда она была подростком и жила в городке Поттерс-Прери в Миннесоте. «Последняя Троица» (2007) явно вдохновлена мартиновским триптихом «Страшный суд» – пророчеством о конце света и воскресении.

Ее гладкая живопись напоминает работы иллюстраторов-гиперреалистов, которые практически не выставляются в крупных галереях, и одновременно – творчество таких художников, как Дали, которого критика часто обвиняла в самоповторах и популизме.

Поначалу критики видели в Соренсон эдакую цирковую лошадку, которая знает только один трюк, однако это мнение пришлось пересмотреть, когда художница создала сатирическое полотно, вызвавшее множество политических споров. В работе «Заблудился, малыш» (2008) разбойник Эйб Линкольн баюкает явно возбужденную Минни-Маус, а из-за Линкольна беспомощно выглядывает Микки весь в слезах. Соренсоновский Линкольн слегка похож на азиата, и некоторые уже успели предположить, что это образ меняющихся (и все более вассальных) отношений Америки с Китаем, особенно американских капиталистических классов, которые продолжают инвестировать в Китай в ущерб развитию отечественной экономики. Соренсон решительно отказывается комментировать эту работу и гнет стандартную линию, столь любимую художниками, от которой всем остальным остается только рвать на себе волосы: «Когда художник начинает объяснять свое искусство, оно перестает быть искусством. Я не критик».

Некоторые видят в работах Соренсон подражание творчеству «Молодых британских художников» (YBA) с использованием той же шоковой тактики, которую применяла эта группа в Британии. Хотя Соренсон объявила, что ее «не трогает» творчество художников YBA и связанные с ними художественные процессы, такие заявления кажутся не вполне искренними, ведь ее работы коллекционирует и продвигает манхэттенский светский лев Митфорд, подобно тому как десятилетие назад художникам YBA покровительствовал Чарльз Саатчи.

Живописные работы Соренсон пользуются спросом у коллекционеров, однако восторгов критики по-прежнему не слышно, да и сама художница не раз заявляла, что недовольна результатами и что хотела бы заняться скульптурой. И вот перед нами «Будущий человек» (2009). Фигуры людей, изменившихся в ходе дальнейших этапов эволюции и адаптировавшихся к жизни на отравленной ядами планете, заинтересовали коллекционеров даже больше, чем живопись. Люди будущего снуют, как крысы, и добывают пропитание, подобно мухам, на мусорных кучах. В фигурах Соренсон чувствуется влияние бронзовых скульптур Жермен Ришье, в частности «Ночного человека», который похож одновременно на летучую мышь и на пришельца-хищника. Его можно назвать предтечей соренсоновских фигурок. «Ночной человек» стоит в альма-матер Соренсон – Чикагском институте искусств. У «Ночного человека» хорошо заметен фаллос; это же можно сказать и о многих скульптурных и живописных работах Соренсон. Вообще все ее мужские фигуры «снабжены» соответствующими признаками сексуальной потенции, а также, вероятно, плодовитости, однако парадоксальным образом часты и мотивы мертвых детей. То есть можно предположить, что соренсоновские люди похожи на кроликов: они должны активно размножаться, чтобы обеспечить будущее своего вида. В противоположность нашему нынешнему состоянию в этом видится средневековое представление о том, что мы живем и плодимся, чтобы в итоге исчезнуть.

Критическое сообщество по-прежнему не воспринимает Соренсон всерьез, и в их сердитых, часто невежливых и даже ядовитых комментариях чувствуется подлинное непонимание истоков и причин соренсоновской популярности. Выражаясь словами Макса Стейнблума, в их реакциях почти всегда проглядывает фантомная фрустрация: «Лине Соренсон надо работать в Голливуде и делать там крупномасштабные модели для сиквелов „Чужих“ и „Хищников“. В любом случае очевидно, что она не художник. Все эти кости животных – не более чем трюкачество».

Творчество Соренсон часто критикуют искусствоведы («умозрительное, по сути фантастическое, а значит, не имеющее никакого отношения к сегодняшнему человеческому опыту, оно может служить разве что банальным предостережением об абстрактных экологических угрозах планете»), тем не менее серия футуристических скульптур, созданных ею из костей небольших млекопитающих и земноводных, скрепленных с помощью литых форм и смолы, оказалась весьма популярной у коллекционеров. Одна из вещей – «Забава» (2009) – изображает мать, баюкающую мертвого или умирающего младенца, на нее смотрит мужская фигура, видимо отец, с ошеломленным лицом. Она вызвала беспрецедентный интерес и была куплена частным коллекционером предположительно за 14 млн долларов.

Не так давно Лина Соренсон переехала в Майами и уже здесь заявила, что высоко ценит творчество родившегося в Гонконге англичанина Марка Хендфорта, который первым из живущих в Майами художников сделал выставку в Mузее современного искусства MOCA в 1996 году. Именно его работы якобы вдохновили Соренсон на создание более масштабных скульптур. «В небольших фигурках нет человеческого измерения. Масштаб работ, подобных хендфортовским, важен не менее, чем концепция. Для меня это был важный урок». Это высказывание обозначило стремление Соренсон создавать образы людей будущего в натуральную величину.

13

Контакты 5

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: michelleparish@parishoner.com

Тема: Моя программа не о том, как «приводить в чувство

толстых, потакающих своим прихотям девушек»!

Люси,

я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, поскольку я очень ценю ваше рвение и желание сражаться против ожирения. Полагаю, вам следует проявлять чуть больше сочувствия по отношению к своим клиентам!

Эти люди так или иначе сбились с верного жизненного пути, впали в депрессию, утратили мотивацию и в итоге стали находить утешение в еде, чтобы хоть как-то добиться пусть хоть кратковременного удовольствия.

Они не стали такими сразу, и, чтобы вновь обрести здоровье, им придется пройти длинный и болезненный путь. Да, необходимо быть жесткой, но одновременно следует учитывать анамнез, потребности и события, повлиявшие на жизнь каждого из них, в том числе и художницы, о которой вы говорите. Помните, краеугольные камни успеха – это уважение и любовь! Я понимаю, что программы необходимо адаптировать к индивидуальным потребностям людей, но я настоятельно рекомендую вам конкретно для этого клиента взять на вооружение методику Утренних страниц. Если вы убедите ее записывать по 750 слов ежедневно, это может стать материалом для обсуждения, хотя, я подчеркиваю, инициатива должна исходить от нее, потому что это будут ее тексты. Женщина испытывает психологическую боль. Если добраться до источника этой боли, все остальное станет намного проще. Утренние страницы могут стать ценнейшим инструментом для выполнения этой задачи. Попробуйте! Не попробуешь, не узнаешь!

Сочувствую в связи с вашими напастями. СМИ часто переменчивы и жестоки.

Всех благ,

Мишель

14

Луммус-Парк

Сегодня «не по сезону жарко», как пафосно возглашают эти кретины из прогноза погоды. Погодное приложение в мобильнике показывает 33, и я верю. К счастью, с океана дует свежий бриз. Я бегу задом наперед по дорожке в Луммус-парке и подбадриваю Соренсон, гавкая на нее; она, задыхаясь, стонет и потеет.

– Давай, Лина! Не шланговать!

– Да…

Я начинаю вдруг скандировать:

– Раз-два-три-четыре, вы не на прогулке. Двигайте окорочками, шевелите булками! Давай, Лина!

– Раз… два… три… четыре… Вы не на прогулке…

Соренсон жалобно задыхается, по ее тупому, рассеянному коровьему взгляду видно, что душа ее отъехала куда-то очень далеко.

What’s the story, Morning Pages?[27]

В голове начинает крутиться песня про Нельсона Манделу. Я пародирую:

– За десять лет в плену ожире-ни-я-а-а… ты стала слепой и не видишь вокруг себя… Сво-бо-ду Лине Соренсон. Пусть эта песня льется из твоего сердца, детка! – рычу я ей в ухо. – Я знаю, почему поют птицы в клетке![28]

Соренсон еле тащится, совершенно очумевшая. Я медленно бегу рядом с ней задом наперед. Господи, как же медленно она движется, но хотя бы движется, уже кое-что.

– Двигайте окорочками… шевелите… булками…

Еда. Жранина. Вот основная проблема. Если не перепрошить ей мозги, чтобы перестала обжираться, это будет пустая трата времени. Но надежда есть. Надо поработать со вкусовыми рецепторами, отучить от постоянного приема сахара, соли, патоки и прочей химии, к которой несчастную, скорее всего, приучила с детства ленивая, скупая и тупая мать.

Мы заканчиваем, Соренсон брызжит потом, как пожарный гидрант на жаре. После того как она немного отходит, мы идем есть салат в мое любимое заведение на Вашинготон. «Джус-энд-Джава» – маленькое, светлое кафе с кремовыми стенами и полом в розовой плитке. Мы садимся на высокие стулья перед большими окнами, залитыми светом. Все, кто сюда ходит, всегда в прекрасной форме. Соренсон сегодня исключение. Здесь вообще очень редко можно встретить человека, с которым не хотелось бы перепихнуться. Из-за кондея поры Соренсон выдавливают крупные градины пота. Фу, ад какой.

Я внимательно изучаю меню: салаты у них вкусные и сытные; толстяки не любят хрумкать травой и овощами, но здесь и они не устоят.

– Вот это тебе надо есть. – Я снимаю картинки из меню на айфон и сразу отправляю по мейлу Лине. – Продукты этих групп – и никаких оправданий!

Я заказываю салат с тофу на гриле, Лина следует моему примеру.

– Здесь триста восемьдесят калорий, полно белка, клетчатки, мало углеводов, а те, что есть, – сложные; жиры тоже полезные, – объясняю я. – Выпиваешь вместе с салатом триста граммов воды – и будешь сыта четыре часа!

Соренсон рассказывает, как росла в Поттерс-Прери, округ Оттер, Миннесота. Там чистый воздух, сосновые леса, очаровательные черные мишки, которые разоряют помойки в поисках съестного, и мамин яблочный пирог (сжирается сразу по два куска с тоннами крема, естественно). Вот сегодня последний разочек, и все… Прости, Лина, но так ты не справишься с задачей, толстуха ты моя депрессивно-скандинавская. С чего ты вдруг начала щелкать торты как «Эм-энд-Эмз»? Что произошло? Я жду, что сейчас она расскажет про отчима-гада, который грязно ее домогался, про неадекватную мать-алкоголичку или про издевательства подростков-идиотов, чтоб они сдохли, козлы. Но нет. Соренсон гнет свою линию про маленький домик в Поттерс-Прери[29], и никакой там сельской бедности тоже особо не было: папа вполне состоятельный.

Принесли еду, и она начинает буквально загребать ее, будучи явно под впечатлением.

– О-о-очень вкусно, – проблеяла она как будто в забытьи; в этот момент на нее с отвращением посмотрели какие-то две худющие стервы.

– Рада, что тебе нравится.

Дальше Соренсон рассказывает про Чикаго, как она училась там в Институте искусств.

– Это был буквально мой город, мое время; там я познакомилась с Джерри…

Та-а-ак, динь-дон, вот и звоночек…

Ну все, я вся внимание. Долго же мы к нему подбирались, с тех самых пор, как она впервые обмолвилась о нем, стоя на весах в ванной. И вот я выслушиваю всю историю про ее дела с этим самым «Джерри». Уехала, значит, Соренсон из Миннесоты в Чикаго учиться в Институте искусств и познакомилась с этим персонажем. Тот ее выебал в первый раз как надо, и она ушла в бешеный загул. Основная проблема, хотя она и не может заставить себя это проговорить, заключалась в том, что Джерри оказался стопроцентным мудаком. Это стало еще очевиднее, когда Соренсон переехала с ним в Майами, где он на шару втерся в арт-тусовку за счет Лины, которую ценили за талант.

– У меня была удачная выставка в Чикаго, потом в Нью-Йорке…

– Можно я скажу? – перебиваю я; Соренсон смотрит так, будто я вот-вот разорву ей влагалище и анус включенным вибратором максимального размера. Хотя по глазам, сука, вижу: она именно этого и хочет. – Я так понимаю, свой талант ты пустила на содержание бездарного паразита, бездарного настолько, что, если бы он решил показать хуй перед какой-нибудь школой, его бы даже за это не забрали в полицию, – говорю я.

Так или иначе, думая про этого Джерри, я сразу вспоминаю трусливого педофила Винтера, которого должен был угондошить малютка Маккендлес. И ту мразь из старших классов, которого надо было тогда еще в парке раздавить как клопа, которым он и был. ПАРК, СУКА, ЗЛОЕБУЧИЙ ПАРК.

– Но…

Я поднимаю руку и качаю головой, мол, подожди:

– Дай договорить. Может, это не мое дело, но я тут посмотрела книжку про тебя в магазине «Букз-энд-букз» на Линкольн. У тебя талант, Лина. Ты ж, блядь, знаменитость!

Теперь уже она вертит головой, испуганные глаза нервно забегали под челкой, как у тринадцатилетней дуры.

– Нет. Просто некоторое время это было модно. Мне повезло. Но меня и критиковали сильно люди из арт-ми…

– Завистливые бездари, которые нихуя не получают за свое говно! А ты продала маленькую фигурку из птичьих костей и стеклопластика за восемь миллионов баксов! Конечно будут критиковать, а как же! И я буду, везучая ты, сука. – И я хлопаю ее по руке. – Но это не значит, что ты плохой художник, это значит, что я просто тебе адски завидую! Пользуйся своим талантом, Лина. Нежелание признать собственную уникальность и талант – вот, что тебя убивает. Нездоровое питание – это просто инструмент, личное орудие саморазрушения. С таким же успехом ты могла ширяться или бухать. – (Она мрачно кивает.) – Про этого Джерри твоего книжки-то, небось, не пишут?

– Не пишут, – говорит она, слегка ухмыльнувшись. После этой фразы она резко преображается и выглядит очень мило.

– При этом он ходил с надутой рожей, как индюк, и думал, какой он охуенный. Так?

Лина улыбается, качает головой, затем, будто боясь сказать что-то плохое о нем, чтобы не показаться предателем, говорит:

– Джерри очень талантливый фотограф…

– Да ну нахуй! Я ни хера, конечно, в этом не разбираюсь, но даже я понимаю, что фотография – это не искусство! Так, хуйня какая-то, игра со светом. В Майами-Бич хороших фотографов как говна от голубей, – говорю я, выковыривая кусочек ореха, застрявший между зубами.

Соренсон заговорщицки улыбается, но ее опять начинают грызть сомнения, отчего она вся съеживается.

– Я знаю, как это все выглядит со стороны… но ты не понимаешь, – хнычет она, шмыгает носом и поднимает салфетку к мокрым глазам. – Джерри не плохой… Это слишком просто, он был сложнее. У нас все было сложнее!

– Конечно было, но теперь-то нету, Лина, – поспешно шепчу я. – Подумай, к чему вы пришли. Он разводит тебя как дурочку и идет, например, ебать какую-нибудь фотомодель на стороне.

Я вижу, что попала в точку, потому что Соренсон делает резкий вдох.

– А ты, ты начинаешь заниматься членовредительством, потому что, Лина, жрать столько сладкого и жирного – это настоящее членовредительство!

С вызовом надув губы, Соренсон закидывает челку назад.

– Ты когда-нибудь была влюблена, Люси?

Да при чем здесь это-то, ёбаный стыд?

– Да, была. И да, иногда это пиздец, иногда это пиздец как плохо кончается, – говорю я и вспоминаю про Джона Паллоту.

У нас была симпатия друг к другу, но и темперамент был слишком горячий у обоих, чтобы уживаться друг с другом ежедневно. Я всегда думала, что когда-нибудь, наверное, мы сможем быть вместе, но это было еще до того, как барракуда откусила ему хуй и таким образом вынесла мозг.

– Ничего не получится, если не любишь себя и вступаешь в отношения ради того только, чтобы кто-то другой подтвердил, что ты существуешь, блядь!

– Джерри дал мне очень много!

– А взял еще больше, готова поспорить. – Я смотрю в ее грустные зеленые глаза. – Лина, очевидно, что его так называемое искусство ничего не стоит и никому нахуй не нужно. Не надо мне тут застенчиво пожимать плечами и рассказывать, что было дальше. Плавали, знаем, миллион раз. Этот мудак Джерри принес тебе одни несчастья, так ведь, Лина?

– Иногда он был очень жестоким, – фыркает она, но пытается сдержать гнев.

– И при этом наверняка тратил твои деньги, – говорю я.

Те две тощие стервы расплачиваются и уходят. Одна из них бросает на Соренсон взгляд, полный неприкрытой ненависти, и замечает, что я это заметила: мы обмениваемся нервными улыбками, как кинозвезды под вспышками, и провожаем друг друга взглядом. Сучка, блядь.

Соренсон сидит злая, молчит, стучит вилкой по столу. Да, если бы этот мудак Джерри зашел бы сейчас сюда, она бы наверняка выдавила ему глаза.

– Он спокойно наблюдал, как ты жрала печенье и толстела, чтобы найти хоть какое-то утешение, а сам бухал, нюхал кокс и транжирил бабки, заработанные тобой.

– Да, так и было! Ненавижу! Гондон! Сука!

Парочка за соседним столом обернулась, Соренсон, моя Лина, осадила их цепким взглядом! Круто, мне уже есть чем гордиться! Быстро растет!

Но градус нужно поддерживать. Я наклоняюсь к ее раскрасневшемуся лицу:

– А пока ты толстела, он развлекался с молоденькой, худенькой телочкой. Ты искала утешение в коробке с пончиками, а что еще оставалось. Ну что – бинго? Или дальше будем дубасить молотком твою свинью-копилку?

– Да. – Она смотрит на меня мрачно. – И как ты все это понимаешь?

Я делаю глубокий вдох. Секунду я чувствую, что сейчас скажу, чего говорить не следует. Типа таких мудаков, как Джерри, я повидала много, и все одинаковые, только имена подставляй. Но нет: она все-таки клиент.

– Через меня проходит много клиентов, и история типичная. Слишком много вложено в якобы идеального мужика, в якобы идеальных детей или успешную карьеру, но недостаточно вложено в СЕ-БЯ. – И я тычу в нее пальцем. – Большая любовь пришла и ушла, а вместе с ней и самоуважение. В итоге этот гондон сделал тебя никчемной диванной картофелиной, которая от депрессии не может ни рисовать, ни лепить, ни еще как-то использовать Богом данный талант. Именно он придумал переехать в Майами за твой счет, я опять готова поспорить; он повыёбывался тут немного, потом свалил, так?

Соренсон медленно кивает, мол, да.

– Он в Нью-Йорке. В Бруклине, кажется. Живет с какой-то богатой… какой-то состоятельной женщиной, у которой своя галерея. – И Соренсон пытается сохранить ровное дыхание.

Я хватаю ее за руку и сильно сжимаю:

– Лина, ты молодец.

Глаза ее увлажнились, она схватилась за край стола:

– В смысле? Я же клоун, полная дура!

– Да, но найди мне хоть одного человека на земле, кто бы сказал, что никогда не вел себя как дурак. Если найдешь, значит он врет или просто клинический дебил. Ты хотя бы докопалась до корня своих несчастий. Ты готова реально смотреть на проблемы, которые часто легче задавить, держать под спудом, – говорю я; итальянец-качок приносит счет. – Под слоем жира.

– Арт-мир может быть очень жесток, особенно когда перестаешь что-то делать, – жалуется она. – Я думала, у меня там есть друзья. Видимо, ошибалась. Джерри всегда был очень компанейский, а я одиночка.

– Нет. Он построил тебе психологическую тюрьму, посадил тебя в нее, а ключ отдал тебе. И сказал, мол, «садись в тюрьму», и ты села, потому что он и другие мудаки в твоей жизни подорвали твою самооценку до такой степени, что ты уже решила, что получаешь по заслугам. Сколько раз такое наблюдала.

Соренсон тихонько пыхтит, обдумывает.

– Слушай, я хочу с тобой один эксперимент провести. Может, ты слышала про Утренние страницы? Про Джулию Камерон?

– Да… – Соренсон говорит с опаской, – у меня подруга есть Ким, она говорила, что надо попробовать. Я пробовала, но не знаю, по-моему, это не для меня…

– Может, имеет смысл еще раз попробовать, – говорю я.

Она смотрит на меня озадаченно, мы рассчитываемся и идем на пляж, чтобы прогуляться по песочку, я настояла. Говорим про концепцию этих самых Утренних страниц, что они как раз для художников и творческих людей.

– Да, Ким говорила… Попробую еще раз, постараюсь не бросать.

– Отлично, – киваю я, но притащила я ее сюда не для этого, а чтобы показать, как надо выглядеть на Майами-Бич, как она должна выглядеть.

Я смотрю оценивающе на симпатичных молодых парней явно из золотой молодежи: у всех холеные, загорелые тела, они перебрасываются летающей тарелкой, пытаясь произвести впечатление на глупо и льстиво хихикающих девушек, развалившихся на шезлонгах. Дальше часть пляжа оккупировали усовершенствованные хирургическим путем бразильские телочки как из сказки: играют в волейбол. Лина продолжает болтать; бедная, смотрит вперед и как в пустоту. Мы идем в южном направлении, вокруг блестят на солнце силиконовые бюсты; на них одновременно с нами пялятся какие-то засранцы, самые беспардонные еще и фоткают.

– Теперь все сначала, – говорю я.

– Что?

– Побежали, – подгоняю я и перехожу на трусцу.

Секунду Лина мешкает, но присоединяется. Мы сворачиваем на 5-ю улицу и бежим в сторону залива Бискейн.

Лина еле тащится, но тащится. Пересекаем Вест-стрит, небоскребы остаются в стороне, и на Элтон в спину ударяет адский жар: низкое солнце клонится к закату и нещадно жжет, мы отбрасываем перед собой тени, похожие на длинные стебли гороха. Соренсон потеет, как придорожная проститутка, надрачивающая очередному дальнобойщику.

– Не думаю, что…

– Не надо думать! Просто делай! Давай! Борись!

Мы снова сворачиваем в сторону океана и заканчиваем во Фламинго-парке; Соренсон пытается отдышаться, но она явно в полном восторге.

– Господи… как… круто…

– Глубоко, вдох через нос, задержать… задержать… выдох через рот…

Она приходит в себя, и мы идем в «Старбакс» на Вашингтон, я заказываю два зеленых чая. Соренсон с завистью глядит на соседский мокко, который выбрал бы всю ее дневную норму по калориям. Говорит, что обычно брала здесь черничный кекс (400 ккал) или овсяное печенье (430 ккал), потому что черника и овес полезны для здоровья. И это не считая кофе, блядь…

– Овес надо есть как овес, чернику как чернику, как свежую ягоду, тогда это имеет смысл, а тут это не черника, а ароматизатор, остальное – мука, тесто и сахар. Женщина твоей комплекции может легко съесть половину своей дневной нормы по калориям за один визит в «Старбакс».

– А… я хожу по два раза в день.

– Ну вот. Я тоже хожу по два раза в день, но пью только зеленый чай. Калорий ноль. Много антиоксидантов.

На нашем столике валяется номер «Хит»[30] – кто-то оставил. Близняшки уже по-настоящему знамениты. И это за два дня с того момента, как они впервые появились в новостях. Валери Меркандо и ей подобные своими напедикюренными ногами вытопчут все живое. Заголовок:

ЭМИ: Я РАЗРЕШУ СЕСТРЕ ПЕРЕСПАТЬ СО СТИВЕНОМ.

Ниже фото Стивена с обиженной рожей. Подпись:

Стивен: «Все зашло слишком далеко».

– Очень жалко этих девочек, – щебечет Лина прямо мне в ухо.

– Да, бывают в жизни огорченья, – отвечаю я и как бы слышу себя со стороны: – Куда пойдем вечером?

Соренсон смотрит на меня неуверенно:

– Сто лет никуда не ходила.

– Тем более. Заезжай за мной в девять тридцать.

Мы выходим из кафе, солнце уже садится. Соренсон уходит; ее как будто подпружинили – в шаге чувствуется решительность. Я иду домой, по дороге захожу в «Хоул-Фудз»[31]. Дома готовлю морского лосося с бурым рисом, в нем полно омеги, а то сегодня маловато съела калорий. Затем час жду, пока переварится, и делаю разминку с гантелями и на шведской стенке. Жалко, у меня нет здесь нормальной груши, а то реально хочется постучать кулаками, выместить злость, но в эту живопырку уже нихуя не влезает.

Примерно в девять в дверь звонит Соренсон (хотя я сказала в девять тридцать). Я нажимаю кнопку домофона, чтобы ее впустить, и прячу книжку «Будущий человек» в стенной шкаф. Выглядит она просто пиздец; мне сегодня явно ничего не светит, раз я собралась выйти в свет с такой красавицей. Даже какие-то простые вещи, которые нормальная полная девушка могла бы делать, чтобы минимизировать ущерб от неумеренности в еде, до нее, видимо, не доходят. Ей все адски малó, видимо, еще из прошлой жизни: юбка делит ее четко пополам, рыхлое брюхо свисает над поясом, блузка телесного цвета в облипку пристала к ней как кожа. Нечеловеческим усилием воли я заставляю себя промолчать. Мы идем на Вашингтон. У бордового каната, ограждающего вход в клуб «Уран», амбал-охранник всем своим видом как бы спрашивает: «А это что еще за чмо». Я даже забеспокоилась, что нас сейчас не пустят. К счастью, он знает меня в лицо: смотрит на меня, на Лину, снова на меня. На лице смесь презрения и сострадания.

Внутри темно: блядь, слава богу. Диджей пустил этот привязчивый «Диско-холокост» от «Винил-Солюшен». Мы находим приятный угол, подальше от пульсирующего света. Подходит официантка, мы заказываем водки с диеттоником обеим (примерно 120 калорий, по приблизительным расчетам). Несколько человек мне кивают, но не останавливаются. Музыка долбит громко, вокалистка выкрикивает и сама себе отвечает: «Что, все шесть миллионов танцевали? Да!»[32] Одна коренастая гетеротелка, вся сплошь покрытая татуировками (такие себе колят на Вашингтон-авеню, когда на год-другой выходят в кокаиновый отпуск или из длительных и нестабильных отношений), пялится на нас с открытым ртом, переводя взгляд с меня на Соренсон. Блондинка с точеным лицом по кличке Секс-Липосакция (через нее прошло больше добра, чем через порт Майами) вскидывает брови, продолжая при этом поигрывать бокалом с белым вином и флиртовать с евротрэшевым ухажером вдвое моложе ее. Две едва живые анорексички (все знают, что они по три часа в день проводят на орбитреке и им запретили вход как минимум в четыре фитнес-клуба СоБи, так как они там урабатывались до потери сознания, и часто даже это их не останавливало) на мгновение прерывают свой суицидальный пакт и, разинув рот, смотрят на Соренсон с нескрываемым ужасом в изможденных глазах. Не, ну а чего, я сегодня с толстой бабой, а в Майами-Бич, если ты толстый, – это все равно что у тебя проказа в запущенной стадии, а ты приползла на танцпол. Я допустила серьезное фо-па[33], притащив в ночной клуб свою китиху. Я заслужила всеобщий остракизм, да что там: если бы на моем месте был кто-то другой, я бы первая стала прикалываться.

Лина смотрит по сторонам и, как почти все в этом клубе, пытается понять, что она здесь делает.

– Никогда особо не любила ходить по клубам. Не люблю, когда шумно. И песня какая-то похабная.

– Ритм отличный, а исполнители – все сплошь дети, эта война для них ничего не значит. Я хожу по клубам, чтобы не превратиться в растение от безделья. Но юг Флориды – это не только пьянство и гедонизм. Есть спорт. Есть пляж, – говорю я и кивком показываю на точеного белобрысого качка за барной стойкой, который жеманно улыбается своему партнеру-латиносу. Если это тот, о ком я думаю, не припомню, чтоб раньше он баловался жопосуйством. – По-моему, этот чувак учился в Университете Майами параллельно со мной.

– Говорят, Университет Майами – хорошее место, – кивает Лина.

– Ой, не смеши, – говорю я тоном пресыщенного мудреца, из-за чего сразу вспоминаю папашу. – Когда самые известные выпускники университета – Слай Сталлоне и Фэрра Фосетт, ясно, что такой диплом ценится примерно как оберточная бумага от «Твинкиз»[34]. А вообще, если задуматься, – когда-то я даже гордилась, что учусь в храме науки, где в студенческом книжном магазине продавали только спортивную одежду, в основном с символикой «Майами-Харрикейнс»[35], и надо было специально спрашивать про учебники, сваленные где-то в темном углу на верхнем этаже. Теперь я чувствую себя полной дурой: надо было поступать в нормальный универ.

– Но ты же сама хотела заниматься всей этой спортивной наукой.

– Да, хотела.

– Важно заниматься тем, чем хочется. Блин, я бы тоже хотела быть спортивной. Но я никогда не занималась спортом.

– А я всегда. У меня отец помешан на спорте. Он хотел сыновей, поэтому мы с сестрой занимались всеми возможными видами – баскетболом, футболом, софтболом, теннисом, – потом она ушла в книги, а я стала фанаткой спорта, как отец. Занималась легкой атлетикой, карате, кикбоксингом, чем только не занималась.

– Тяжело, наверно, было, – предположила Соренсон, – в смысле, изнурительно.

– Нет. Спорт дал мне самодисциплину и твердость, – говорю я холодно. Толстый, сука, троллинг. Какого хуя она еще будет меня анализировать? – Чем ты еще занимаешься в свободное время?

– Ну, я много читаю и смотрю кино.

– А-а, я тоже хожу иногда в кино на Линкольн. Последний раз смотрела там «Зеленый фонарь», правда меня туда подруга затащила, которая считает, что Райан Рейнольдс секси, – объясняю я и чувствую, как во рту становится противно, потому что произнесла слово «подруга», хотя имела в виду Мону.

– Я больше люблю «Майами-Бич-синематеку». Была там?

– Нет…

– Артхаусный кинотеатр. Реально интересные вещи показывают. Надо будет нам сходить!

– Мм… ага… сходим, – выдавливаю я из себя.

Да, смотреть боснийское, иранское или шотландское говно с субтитрами и оплывшими героями в нелепой одежде – вот чего мне больше всего не хватает.

Лина уже выжрала свой дринк и хочет еще.

– Нет, – объявляю я. – Ты знаешь, сколько калорий…

– Но я хочу еще. – И она хватает двумя пальцами подвеску, висящую у нее на бесформенной шее, как будто это такой тайный знак.

– Хорошо… – Голос мой вдруг стал какой-то жалкий, глуповатый и пассивно-агрессивный, как у моей мамочки, и я из-за этого страшно злюсь сначала на себя, потом на Соренсон. Наверно, я достигла возраста, когда начинаешь узнавать в себе худшие черты родителей.

Соренсон встает, чтобы подозвать официантку, та подходит и смотрит на меня в легком замешательстве, будто спрашивает: «Что ты собираешься с ней делать?»

Мы снова заказываем, и, когда бухло приносят, я говорю Соренсон:

– Я не люблю алкоголь и категорически против наркоты. Мне надо, чтобы все было под контролем, чтоб была самодисциплина. Стимуляторы только мешают.

– Я тебя понимаю, – говорит она. – Я, наверное, слишком бурно тусила, и ничего путного из этого не вышло. – Она поднимает высокую водочную стопку ко рту. – И работать все это мешало.

Я согласно киваю:

– И будет мешать. А родители твои бухают? – Я подношу холодную стопку к губам и чувствую, как они приятно немеют.

– Очень мало, а что такое наркота – и вовсе не знают. Ну, то есть как… У матери шкафчик для лекарств весь забит транквилизаторами и антидепрессантами, но я часто думаю, что, если бы она вдруг перестала их пить, результат был бы тот же.

Соренсоновские родители явно приложили к ней руку. Я отпиваю из стопки и вдруг чувствую, как начинаю терять управление. Я плохо переношу алкоголь и страшно злюсь на себя, когда пьяная. Смотрю на лица вокруг – вялые и перекошенные от бухла, похоти и отчаяния. В определенный момент здешняя публика всегда превращается в парад уродов. Старая грязная бучиха, которой я когда-то ставила клизму для профилактики (с кем не бывает) и которая теперь превратилась в беспомощную алкоголичку, щелкает нелепыми длинными ногтями по переполненному бокалу мартини, пытаясь его взять. Выглядит жалко: напоминает автомат-хватайку с дешевыми игрушками и телескопической рукой, которая никогда ничего не ловит. Боясь пролить, она наклоняется к бокалу и присасывается к краю сморщенными губами, как будто это чья-то пизда. Проходит с важным видом какая-то телочка в трениках, белом топе, с дорогими украшениями и фальшивым оранжевым загаром. Секс-Липосакция (мы с ней так и не возобновили нормальное общение после того сумбура на пьяном корабле в прошлом году) бросает взгляд из серии «я тебя знаю». У нас тут странные альянсы завязываются, но это Майами-Бич, и всякий евротрэш должен знать свое место. Хуже того, я чувствую прилив влечения, как будто чья-то рука схватила меня за кишки и наматывает, а внутри затикал маленький метроном страха. Хочется уже, чтобы Соренсон поскорее съеблась, но одновременно я странным образом рада, что она рядом, хоть и сидит в тени, куда не достает пульсирующий свет.

А вот и мой друг – шеф-повар Доминик Риццо: он меня узнал, от этого широко заулыбался и теперь пробирается зигзагами сквозь толпу. Несколько месяцев, наверно, его не видела.

– Доминик!

– Распни меня, распни, моя сладенькая, – театрально умоляет Доминик, простирая ко мне свои руки.

– Где ты был? Я звонила, эсэмэски писала, мейлы… Брюс рассказал про твой развод.

– Я тебе запрещаю произносить это слово, лапа. Жизнь продолжается. Я его выбросил из своей жизни, ВЫ-БРО-СИЛ, капслоком. Ты даже представить себе не можешь, через какой пиздец мне пришлось пройти психологически, да и физически. Но я так устал смывать его с себя, как в песне поется, что сил нет. Я буду в «Бодискалпте» на той неделе. – Он смотрит с мольбой на меня, слегка выпятив располневший живот. – Сделаешь меня снова сказочным принцем?

– Сначала диета. Что ты ешь? Пробуешь свои рецепты?

– Не, маленькая моя, все проблемы – от зеленого змия. Я не помню, в каком углу винного погреба спрятал все ответы на загадки любви и прочей жизни!

– Когда вспомните, сообщите мне, – вдруг встревает поддатая Соренсон.

– О, боюсь, ничему хорошему я вас научить не смогу, – отвечает Доминик и, не представившись, снова поворачивается ко мне, весь сияющий. – А я, короче, две недели не пил и влюбился в своего спонсора, а он теперь меня просто душит. Архитектор. С теми, кто живет в режиме с девяти до пяти, у меня вообще никогда не складывается.

– Да, я знаю, – соглашаюсь я. – Так, теперь, когда ты снова думаешь про себя, а не сам знаешь про кого, – говорю я, взглядом показывая на Соренсон, – рассказывай все как есть.

– Знаешь, Бреннан. – Доминик смотрит, как будто давно мне что-то должен. – Жаль, что ты дочь, а не сын своего отца, которого он так хотел, а то бы мы уже давно жили с тобой в Канаде со штампом в паспорте.

– Так солидно ко мне еще никто не сватался, зачет.

Доминик выгибает спину и упирает руки в боки:

– А что твой качок-пожарный?

Я замечаю, что Соренсон стало интересно и она переносит центр тяжести с одной своей жирной булки на другую.

– Ты издеваешься? Я, конечно, понимаю, что вы, геи, считаете себя главными нарциссами, но этот в плане самолюбования даст тебе сто очков вперед, хоть он и стрейт!

– Ладно, я пошел дальше – в прямом и переносном смысле. – Доминик целует меня в щеку. – Лохматенько тут как-то, без огонька. – И он поворачивается к Лине, неохотно и неловко кивает и уходит.

Кто-то скажет, что это бестактное и слишком поверхностное суждение, но выглядеть, как Соренсон, – настоящее преступление против эстетического порядка Саут-Бич, который, вероятно, остается последним оплотом здравого смысла в этом ёбнутом мире.

Алкоголь явно ударил мне в голову. Я вдруг осознаю, что трогаю Лину за руку; рука пухлая, но кожа пока юная и упругая. Если она будет худеть пару лет, потом придется еще удалять лишнюю кожу хирургическим путем. Если же похудеть прямо сейчас, кожа вернется к нормальному состоянию. Я улыбаюсь и провожу пальцем вниз по ее руке, она смущенно хихикает.

– Разница между здоровой женщиной, которая весит шестьдесят четыре килограмма, и девяностокилограммовой бабой, страдающей от ожирения, огромная. Но если ты весишь девяносто килограммов или сто тридцать пять, разницы уже особой нет. Хочешь, чтобы у тебя лодыжки были как булки?

Я ныряю головой прямо Лине в лицо.

– Можно мы не будем…

– Нельзя. Об этом нельзя не говорить. Потому что взять, например, этих огромных жирных теток: они как раз ничего не говорили, просто взяли и растолстели, впали в депрессию, потеряли силу воли, пристрастились к сладкому и стали жрать все подряд, чтобы поднять себе настроение. Дальше – свободное падение. Теперь это мутанты, а не люди, причем навсегда. Даже если они похудеют, останутся омерзительные шрамы в местах, где удалили кожные складки, или придется накачивать их мышцами, как у тех толстых старух из «Потерявшего больше всех». Но у тебя пока есть шанс вернуться к норме. Ты молодая. У тебя хорошая кожа.

– О, спасибо! А у тебя кожа просто прекрасная!

Я внезапно осознаю, что очень хочу поработать с этой плотью. Ее жировые доспехи поражают воображение! С языка срывается:

– Расскажи про свой первый поцелуй, Лина.

– Что?

На ее пьяном, возбужденном лице псевдобогемная манерность вдруг уступает место фальшивой строгости, как у какой-нибудь провинциальной училки. А я хочу вытащить из нее художницу, выросшую на MTV. Вот какая Соренсон мне нужна.

Все, назад дороги нет. Я произношу по слогам:

– Расскажи. Про свой. Первый. Поцелуй. – И изображаю большую улыбку. – Лина!

Соренсон смотрит на меня с вызовом:

– Нет! – И снова фыркает от смеха. – В смысле, ты первая.

Внезапно у меня начинает звенеть в ушах. Нихуя не слышу. Первый поцелуй, блядь…

– Люси, ты в порядке?

– Просто плохо переношу алкоголь.

– А я подумала, ты боишься рассказать мне про свой первый поцелуй!

Я втягиваю воздух. Надо перестать о нем думать, забыть про этого мудака Клинта и перейти на безобидного Уоррена.

– Окей, там ничего особенного. Был парень по имени Уоррен Норкин. У него были огромные зубы, они торчали, знаешь, как у кролика, и фамилия, получается, очень подходящая тоже. Но каждый раз, когда я его видела, я вся становилась мокрой. Все мысли – только об этих зубах, как он ими чешет мне клитор.

Соренсон прикрывает рукой рот:

– Господи, Люси, – она как бы смущается, – ты напоминаешь мне Аманду, мою подругу из колледжа!

Где она училась, блядь, в арт-школе или в монастыре? Я поднимаю взгляд и замечаю, что на меня лениво смотрит какая-то телка у барной стойки – невысокая брюнетка с короткой стрижкой, стройная фигура, бордовый топ и, кажется, желтые, обтягивающие жопу штаны. Она видит Соренсон и демонстративно отворачивается. С ней поезд, похоже, ушел: наверняка отметила себе, что я люблю толстых. Снова поворачиваюсь к Соренсон:

– С друзьями по институту поддерживаешь контакт?

– Да, хотя видимся нечасто, я же теперь здесь живу… – Соренсон снова начинает трепаться. Она свернулась на диване как кошка – большая, толстая, как будто плюшевая, но все же кошка, то есть понятно, что жирной она была не всегда. Мышечную память не обманешь. – Ким работает в галерее, Аманда уехала обратно на Восток и собирается замуж за своего биржевого брокера, он очень классный. «Брокер» звучит тупо и скучно, но…

Хочу видеть, как твои синие вены снова проступают сквозь кожу на груди. Хочу смотреть, как твоя кожа вспыхивает и загорается от моих прикосновений, как изначально и должно было быть, пока ты не превратила ее в тесто для пончиков. Хочу все это вернуть.

– …там из парней многие были скорее друзья Джерри, это стало понятно, когда мы расстались. В этих обстоятельствах всегда видно, кто твои настоящие друзья…

Но сначала я хочу привязать тебя к своей кровати, моя маленькая толстая сучка, подложить резиновую клеенку и щекотать тебя, пока не обоссышься. Так, нельзя, чтобы она мне тут сдохла от жажды. Обезвоживание вредно.

– Давай воды возьмем, – предлагаю я.

– Давай…

Лина худая, Лина, худей.

Лина худая, Лина, худей.

Блин, чего-то я того, схожу с ума от этой водки. Лина же клиент. Остынь. Я сдерживаю себя, снова откидываюсь на диване и наблюдаю нарастающее безумие вокруг. Ну все, кранты: теперь Соренсон хочет танцевать. Я не настолько пьяная, но мы все равно идем на танцпол, и она начинает танцевать какой-то неловкий, артритный вальс, как в доме престарелых. Я чувствую, что все смотрят на нас; адски хочется поскорее отсюда сбежать, пока эта сука не угробила весь мой светский имидж и не превратила меня в объект насмешек для всего Майами-Бич.

Я предлагаю валить, мы выходим и едем к ней. Там я ее уговорила показать мне еще что-нибудь в мастерской. Покрывало снято: стоит скелет в натуральную величину. Кости скреплены проволокой – ноги, руки, хребет, ребра; Соренсон объясняет, что заново сделаны только литой пластмассовый таз и череп, которые немного отличаются по цвету и текстуре.

– Не закончила еще, – говорит Лина. – Не знаю, это еще я или уже не я. Все эти кости, звери… Джерри говорил… – Она осеклась и прикрыла рукой рот.

Я подзуживаю:

– Что Джерри говорил? Что он говорил, этот бездарный мудак, который сломал тебе жизнь?

– Он говорил, что эти штуки какие-то нездоровые. Что я вгоняю себя в депрессию. Что надо работать над какими-нибудь более светлыми, более жизнеутверждающими темами. Что мрачное – это не мое.

– Собственно, это все, что тебе надо о нем знать, так ведь? – Став к ней вплотную, я хватаю ее за руку и шепчу на ухо: – Забудь про него. А завтра начинай писать Утренние страницы. Они помогут. У тебя какой-то блок стоит, как будто огромная пробка в жопе… – Я начинаю ржать навзрыд над выражением ее лица. – Пробка, да…

И Лина тоже заржала, чуть не складываясь пополам, я смотрю на нее: какая же она отвратная и в то же время охуенно красивая.

15

Контакты 6

Кому: michelleparish@parishoner.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Ты права, подруга!

Ты во всем права! Только что видела тебя по ТВ! Мишель, ты лучше всех! Если я скажу «крутая сучка», я надеюсь, ты поймешь меня правильно!

Я заставила свою дряблую сцучку начать писать Утренние страницы! Посмотрим, как пойдет.

Как ты там говорила: не попробуешь и т. д., верно?!

Лю

16

«Арт-дефиле»

По Линкольн-стрит взад-вперед дефилируют толпы народа. Местные понтуются, позируют, катаются на скейтах. Туристы на расслабоне, сорят деньгами. В дверях магазинов следят за процессом придурковатые бомжи или карманники, не слишком скрытое наблюдение за ними иногда ведет какой-нибудь коренастый коп.

Я все думаю про мастерскую Соренсон, про то, насколько там все по-другому, чем у нее дома, где глазу совершенно не за что зацепиться. Там, конечно, невероятный бардак, но, в отличие от логова какого-нибудь полуразложившегося алкоголика, в мастерской у Соренсон во всем видно тяжелый труд, усердие и сосредоточенность. И еще понимание, что отстраненного, холодного планирования мало, хотя оно тоже важно; чтобы чего-то добиться в жизни, надо изваляться в грязи. Соренсон, получается, когда-то понимала это все. Ей придется выучить этот урок заново – взяться за дело и вываляться в грязи. Короче, я выебу эту сучку. Вышибу из нее все ее говно!

Мы обедаем с Майлзом в кафе «Уорлд-ресурс». Я говорю, что заплачу, поэтому Майлз, еще более помятый, чем раньше, с осоловевшими глазами, набрасывается на сэндвич со стейком и жареной картошкой (800–900 ккал). Углеводы в кубе: ад. Тройная норма, если еще посчитать «Перони» (180), которое он пьет. Сожрать четырехзначное число калорий на обед на Саут-Бич! Ты не охуел, чувак? Командир штурману: нужна помощь!

– Да-ай свазу г деву, – говорит, не прожевав, Майлз, – то есть за пятьсот баксов я должен просто выебать какую-то толстуху?

– Ага.

Он качает головой, опускает сэндвич, чтобы соснуть еще пива. Поставив бутылку на стол, прищуривается:

– Это какое-то чисто бостонское извращение, да, Бреннан? Зачем это тебе?

– Хочу, чтобы она похудела. Она депрессует и слишком много жрет. Почему? Потому что ее бросил какой-то мудак, в которого она была влюблена. Надо только ее как следует выебать, чтоб у нее появилась перспектива перед глазами. Лучше один жесткий секс, чем тысяча душеспасительных бесед. У тебя все-таки есть определенный опыт в этой сфере, – игриво льщу я, чтобы подзадорить нашего болвана.

– Полагаю, ты пришла по адресу. – Он ухмыляется и морщит лоб. – А насколько она толстая-то вообще?

– Восемьдесят три кэгэ, – отвечаю я, немного приукрасив действительность, прямо как Соренсон. Но это ради ее же блага.

– Надо собраться с духом, – он делает еще один глоток, – и помочь человечку. Я как-то присунул одной толстухе в Вегасе, убранный был в хлам, на спор с Ларри и Джо после того, как мы сходили на бокс, где Флойд Мейвезер выступал.

– Хорошо, наверно, время провели, – улыбаюсь я и знáком прошу счет.

– А когда… ну, это?

– Авансов не будет, бабки строго по факту.

Майлз собрался возразить, но быстро сник. Спрашивает, постриглась ли я, и говорит, что я теперь похожа на Блейк Лайвли из «Сплетницы». Кто это, понятия не имею.

– Не смотрела.

– Посмотри. Тебе понравится.

– Океюшки, – говорю я, зная, что никогда в жизни не стану теперь смотреть этот сериал.

Лина Соренсон заезжает на своей машине за мной, и мы едем через Татл-Козвей, где, собственно, вся наша история и началась. Я думала, мне станет дурно, когда мы будем проезжать то место, но ничего; единственное, от чего противно, – Линины затравленные глаза, которые ждут от меня какой-то реакции. Я не обращаю внимания, отворачиваюсь и гляжу через мост на залив. Это же просто какие-то точки на карте, в них ничего страшного быть не может. После того случая в веймутском парке я могла прийти на то же место ночью и не почувствовать ничего. Страшными эти места делают люди, вернее, один человек, которого я тогда и ждала. А он, сука, так и не пришел.

Мы едем в Дизайн-Дистрикт на фестиваль «Арт-дефиле». До этого я там была только однажды, с Майлзом кстати; он тогда ужрался бесплатным пивом, которым проставляются галереи, и, бросая косые взгляды на всех баб подряд, пытался подбить меня взять с собой еще одну телочку и устроить секс втроем. Он, когда нажрется, превращается в скота. Вернее, он всегда ведет себя как скот.

Вечер жаркий, бриз с океана, кажется, совсем стих. Внезапно я чувствую сильную усталость в ногах, воздух плотный, идти становится тяжело. К моему удивлению, Соренсон, хоть и вспотела, как призовая свиноматка, прет уверенно вперед, вся на энтузиазме. А все потому, что весит теперь меньше 90 кэгэ, судя по ее весам. Никакого достижения в этом нет, ей надо каждую неделю сбрасывать как минимум четыре-пять кило, если не больше, учитывая нагрузку, которую я ей даю. Но с ней только зря время теряешь, все равно тянет в рот всякую дрянь!

Мы заходим с оживленной улицы в галерею (с кондиционером – а как же!). Здесь продают альбомы по искусству, и в одном таком тоже есть картинки с Линиными работами – монструозными женскими и мужскими фигурами. Бред, конечно, но мне они даже нравятся.

– Очень круто, – говорю я, – тебе надо обязательно продолжать.

– Не знаю, правда ты так считаешь или просто говоришь из вежливости, но сейчас мне важно это слышать. Спасибо.

– Лина, я ничего не делаю из вежливости. У меня все напрямик. Без ёбаных обиняков, напролом.

– Мне кажется, ты иногда себя недооцениваешь.

Я пожимаю плечами; лишь бы она не увидела, что я вся горю внутри.

Похвала поощряет слабость, слабаки ее очень любят. Сильной женщине это не нужно. Сильная женщина просто знает.

На Лину пялится какая-то худая сука в черной блузке. Выглядит круто: из-под черной шляпы с перьевой оторочкой торчат медузоподобные нарощенные волосы. Она оставляет сюсюкать стайку надменных эстетствующих хищников и подходит к Лине:

– Это же ты, да?

– Андреа, – улыбается Лина, – как я рада тебя видеть!

– Я тебя еле узнала.

– Слегка поправилась, – признается Лина.

– Тебе идет, дорогая, – говорит та с улыбкой висельника. – Работаешь?

– Да, пытаюсь.

– Очень хорошо. Ну ладно, – она скалит мне зубы, я отвечаю тем же, – слушай, очень рада, но надо бежать. У нас ресторан забронирован. Звони!

Я провожаю взглядом всю ее претенциозную компанию: эстеты устремились к выходу и влились в уличную толчею.

– Что за пизда еще?

– О, подруга давняя. Я всегда считала, что у них с Джерри…

Господи, она еще и подруг не умеет выбирать. Вообще. Никогда не видела настолько аутичную бабу. Эта встреча явно расстроила Соренсон, и, когда она высаживает меня около дома, я не могу даже уговорить ее зайти на протеиновый коктейль. Поднимаюсь к себе, сажусь на диван перед телевизором, но тут кто-то стучит в дверь. Диджей снизу, придерживает рукой огромный федексовский пакет размером примерно с него самого.

– Это вам привезли, – говорит он.

Я затаскиваю пакет и вскрываю: бесплатный «Тотал-джим», который обещали прислать в агентство. Я раскладываю его и пробую. После настоящих зальных тренажеров этот кажется каким-то детским, но сделан качественно, с тросами. Взявшись за ручки, привязанные к тросам, я ложусь и делаю упражнение для грудных мышц. Несколько подходов – и делаю еще выпрямление рук, стоя в наклоне, для трицепсов и тягу на низком блоке сидя. Можно работать со всеми группами мышц, и мне нравится, что позиции тоже можно варьировать: делать подъемы ног и на бицепс. На тренажере для жима от груди руки у меня в открытом положении, и это упражнение можно повторить на «Тотал-джиме» с тросами, но можно опять же варьировать. Я занимаюсь уже больше пятнадцати лет, и для новичка «Тотал-джим», наверно, дает слишком много свободы. Бабы типа Мардж и Соренсон без подготовки могут сделать себе только хуже, даже если будут заниматься с инструктором. Таким, как они, безопаснее и эффективнее заниматься на тренажерах, где есть больше возможностей для контроля. Ну и вообще, хотя польза для сердечно-сосудистой системы очевидна, одного тренажера мало, нужно заниматься на беговых дорожках, на орбитреках или даже просто ходить пешком по улице. Лине Соренсон такая штука, думаю, подойдет, но только если она будет заниматься под контролем.

Вообще все, что связано с Соренсон, должно быть под контролем.

Пора ложиться спать, но я не могу остыть после разминки, поэтому, особо не задумываясь, лезу в душ, привожу себя в порядок, выхожу в раннее утро и иду знакомым маршрутом.

Я возвращаюсь в клуб «Уран» и ищу ту телку, которая злобно смотрела на меня, когда мы с Соренсон сидели в углу. Толпа в это время уже совсем какая-то грязная и развязная, большинство готовы схватить добычу и валить. Я взяла с собой 20-сантиметровый хуй, не слишком жилистый, и пару наручников, отороченных мехом. На мне вечернее платье, и вообще я вся вырядилась максимально женственно. Найду ту фальшивую бучиху и устрою ей праздник жизни. Хочу, чтобы она рыдала, как дитя.

Долго искать девочку не пришлось. Она у барной стойки, как будто не сходила с места со вчерашнего вечера, похожа на Хилари Свонк в фильме «Парни не плачут» – такая типа четырнадцатилетняя пацанка. Так любят выглядеть многие бучихи-перестраховщицы. Буч в желтых штанах? Кого она хочет наебать. Подкатываю к ней:

– Привет.

– Привет… – говорит она. – А где твоя толстая подруга?

Я изображаю застенчивость и даже типа прикусываю себе костяшку пальца:

– Ну, скажем так: это был маленький эксперимент.

– Я люблю эксперименты.

Мы уже обе знаем, к чему это все: сейчас мы вместе выйдем отсюда и сразу пойдем в «Бленхейм» на Коллинз. Администратор с лукавым видом быстро все оформит, возьмет с нас по неофициальному часовому тарифу, даст ключ, и мы поднимемся по лестнице.

Запах мочи от старого ковра ударяет в нос: мы в номере. В тропиках ковры – это всегда ад, но зачем класть ковры в этих клоповниках, специально предназначенных для регулярного выделения людьми всех своих биологических жидкостей? Ладно, проехали. Есть еще колченогая кровать, две сломанные тумбочки и старые настенные часы, застрявшие на четверти десятого: секундная стрелка пытается пробиться наверх, как таракан в ванне, печально тикая и падая обратно в первоначальное положение.

На желтых стенах коричневатые пятна от сигарет, на окнах – липкие жалюзи, не закрываются. Беглый осмотр ванной: потемневший унитаз, раковина с треснутым зеркалом, душевой поддон, в который я бы побрезговала залезать, с полиэтиленовой занавеской, усыпанной черно-синими спорами плесени. Но мы здесь не для интерьера. Я прижимаю к себе пацанку Свонк, мы глубоко и слюняво целуемся, я наседаю на нее так, чтобы она своим искусственным членом почувствовала мой. Под окном вдруг с грохотом оживает кондей, но сразу же, театрально лязгая, выключается. Она выкатывает большие зеленые глаза:

– У тебя что, там ствол? Я хочу…

Я хватаю ее за волосы и оттягиваю назад. Волосы короткие, но чтобы держать – достаточно.

– Оу… – произносит она, а я усиливаю хватку и другой рукой цепляю ее за шею, скручиваю и фиксирую сзади. – Оу… это не смешно… – Она пытается высвободиться, удивленная моей силой.

Потом ее корчи слабеют.

– Ты очень невоспитанный мальчик, поэтому тебя нужно наказать, – шепчу я ей в ухо, делаю шаг назад к кровати и тащу ее за собой. Быстро переворачиваю ее, фиксирую и бросаю лицом вниз на грязное одеяло, пытаясь нащупать наручники в сумке.

– Нет! Я не беру, – протестует пацанка Свонк. – Я актив, не пассив…

– Что не берешь?

– Член…

Я бросаю наручники рядом. Они уже не нужны.

– Бред, ты подразнить меня решила, подруга в желтых штаниках!

– Нет, правда, – визжит она. – Я никогда…

– Бред! Ты же хочешь, чтобы мой член в тебя вошел!

– Нет.

Она хрипит, снова пытается освободиться, а я только усиливаю хватку.

– Мозг не еби и не дергайся, Джуди Гарленд, – шиплю я ей в ухо, и все действо превращается в спектакль, – а то я твою тонкую девичью шею сломаю нахуй, как ветку!

– Но я… господи… я вообще не…

Но я уже не слушаю ее протесты, а силой стаскиваю с нее желтые штаны, и она мне при этом помогает, хотя как-то неловко, типа протестует:

– Я на это не подписывалась….

Я достаю свой член, одним концом он упирается ей в зад, другим – мне в лобок. Я оттягиваю ей трусы в сторону и ввожу член в блестящую вагину.

Тело у нее напряжено, как оголенный кабель, но влагалище медленно и жадно вбирает в себя мои сантиметры.

– Господи… Я так не согласна!

– Если в спальне встретились две сучки, то угорать буду я. Так заведено, блядь!

И я толчком вхожу в нее еще глубже, она аж охнула:

– О…

Я долблю суку со всей силы, при этом основание члена трет мне клитор.

– Не так сильно, что за хуйня! Мне больно…

– Заткнись нахуй; чтоб понять, надо помаяться, – язвлю я и продолжаю долбить ее размашисто, с оттяжечкой, со всей дури, при этом основание пластмассового члена натирает мне лобковую кость. Не прошло как будто и минуты, а мы обе уже кончаем, как бойцы ударных частей.

Посткоитальный отдых получается какой-то смазанный, я быстро слезаю с нее и одеваюсь, она вся в шоке садится на кровати, подтягивает колени к подбородку и как будто колеблется: то ли считать себя жертвой изнасилования, то ли признать, что это был лучший секс в ее жизни.

– Спасибо, солнышко.

– Э-э… ага. Спасиб, – еле выговаривает она.

С этим раздвоением личности ей теперь жить и жить… Она поднимает взгляд и говорит с неуверенной улыбкой:

– То есть мы одеваемся, как близняшки Олсен, приходим такие… Какая же ты подлая сука! Ебанутая!

– Прикинь, да, – соглашаюсь я, подмигиваю ей и выхожу за дверь.

17

Контакты 7

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: michelleparish@lifeparishioners.com

Тема: Ты права, подруга!

Что вдруг? Спасибо!

Увидишь: Утренние страницы реально помогут тебе с этой твоей непростой клиенткой!

Мишель X

Кому: michelleparish@lifeparishioners.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Победа

Мишель,

все, вопрос решен! Надеюсь, Утренние страницы помогут мне понять, где у нее блок, и убрать его, чтобы весь ее жир и бред вышли наружу и больше не возвращались и не превращали ее в Джаббу-Хатт!

Мишш, ты суперстар! Я тебя люблю!

Всех благ,

Люс X

18

Утренние страницы Лины 2

Люси заставила меня писать эти Утренние страницы, мне еще Ким советовала попробовать. Она говорит, мол, думать не надо, просто пиши, и все. Не надо так не надо. Но я ничего не написала. Теперь я в печали, зад горит, потому что укусил какой-то жук, и сейчас придет Люси. Так что лучше, наверно, написать что-нибудь, даже несмотря на то, что сейчас не утро, а вечер и я едва могу сидеть. Итак, что же произошло сегодня?

Какие времена, такие и нравы, и свидания – не деловые встречи, но все же всему есть предел. Когда Майлз позвал выпить с ним кофе, я засомневалась. Я знала, что у него с Люси что-то было, но что они не пара, тоже понимала. Мы встретились в зале, я чувствовала себя превосходно, потому что уработалась как бешеная и на взвешивании показала 89 кг! Впервые за долгое время во мне меньше 90! Я была довольна и сказала Люси, что в это состояние больше не вернусь. Но она все равно не сильно обрадовалась и пригвоздила меня своим фирменным раздраженным взглядом.

Потом пришел Майлз и начал болтать. Он темноволосый, с квадратным подбородком и белозубой улыбкой, такой типичный завсегдатай спортзалов. Есть в нем что-то пижонское и грубое, но одновременно функциональное, типа как если бы мраморная столешница на кухне вдруг заговорила. (Интересно, это Майами притягивает интеллектуально неполноценных и пустых людей или уже здесь палящий зной и загорелая плоть вызывают в мозгах короткое замыкание и таким образом плодят тут всю эту тупость?) Он спросил, не хочу ли я пойти выпить с ним кофе.

Мне, в общем, даже польстило его внимание. По крайней мере в первую секунду я подумала: «Черт, надо же». Но поскольку Люси была вся недовольная, я решила, что лучше сначала спросить у нее. Я подошла к ней и оглянулась на Майлза: он сидел во фреш-баре и общался с администратором Тоби. Я сказала Люси, что Майлз, мол, зовет пойти с ним. Ни ревности, ни гнева не было, даже наоборот. «Сходи. Он безобидный качок, тупой как пробка. Может, развлечешься». И она блудливо подмигнула!

Я ответила, мол, мы просто кофе попить и ничего такого!

Мы с Майлзом вышли на улицу, перед выходом Люси напомнила, чтобы я пила только зеленый чай. На улице было зелено, тепло и вкусно пахло, от зданий в стиле ар-деко отражался рассеянный золотистый свет. Мы пошли в «Старбакс» на Элтон. Майлз был дружелюбен, даже где-то обаятелен. Он казался таким провинциальным, я думала, он, как и я, из какого-нибудь Поттерс-Прери, и, когда он сказал, что из Балтимора, я испытала чуть ли не разочарование.

«Отличный сериал – „Прослушка“».

«Ничего общего с реальным Балтимором!» – раздраженно рявкнул в ответ он и ускорил шаг. «В каждом городе есть изнанка, но надо показывать и позитивную сторону жизни. На телевидении все просто безответственные козлы!»

Я старалась не отставать. «Но по-моему, любой художник несет ответственность только перед самим собой, он должен рассказывать только то, что имеет смысл для него самого…»

«„Клан Сопрано“ – вот это вещь», – перебил меня Майлз; мы вошли в кафе, и он сразу двинул к кассе. Очереди не было. «Ты что будешь?» – и, не дожидаясь ответа, повернулся к баристе: «Мне обезжиренный латте из соевого молока».

Адски хотелось капучино и черничный маффин с сахарной глазурью. Но я сегодня так старалась на тренировке, поэтому в итоге взяла воды и эспрессо-шоты. Майлз наверняка расскажет Люси, а ее диета и так лежит на мне тяжким бременем, я эту тяжесть буквально чувствую, как будто в сумке лежит гиря.

Мы проговорили долго, в основном про его тренировки, режим питания и работу. «У людей как бы складывается определенное представление о пожарных из сериалов типа „Спаси меня“. Но мы же не тупые жлобы, по крайней мере не все». Он улыбнулся какой-то натянутой, мальчишеской улыбкой.

«Да, конечно», – ответила я, и мне стало немного неудобно за него.

«Так а ты откуда?»

«Из Миннесоты».

«У вас снимали „Маленький домик в прериях“ и „Тренера“, но потом пошли сплошные провалы: „Смена образа жизни“ и „Счастливый город“ успеха так и не добились».

«Ты, наверно, много смотришь телевизор».

«Только качественные программы, не все подряд». Обиделся, кажется. «Жизнь слишком коротка, верно?»

Потом Майлз предложил выпить чего покрепче. Я засомневалась, в это время небо потемнело, казалось, тучи вот-вот разверзнутся и ливанет дождь.

В городе оставаться не хотелось, но еще меньше хотелось одной ехать домой. Кажется, в этой дилемме и есть вся моя жизнь. Я вдруг осознала, что не понимаю, что делаю: в «Старбаксе» этом, да и вообще в Майами.

Мы прошли пару кварталов до этого заведения на 14-й улице – «Клуб Дьюс» – и зашли внутрь ровно в момент, когда в плотном воздухе громыхнула гроза, а темное, синюшное небо желтой плеткой рассекла молния. В клубе, похоже, Майлза все знали. Мы сели на высокие табуретки в углу, в глубине бара, за длинной, извилистой стойкой-островком. Я заказала водки с содовой, Майлз – ром-колу. Слышно было, как ливень забарабанил по тротуарам; в бар начали заскакивать промокшие бухарики с благодарностью на лицах, а мы продолжили болтать. Водка шла хорошо – согревала и успокаивала, – а расслабленное дружелюбие заведения создавало удачный контраст сильному, порывистому ливню на улице. Мы взяли еще по одной. Настроение резко изменилось, когда Майлз посмотрел мне в глаза, скривив губы в улыбке: «Знаешь, ты такая красивая, эффектная девушка. Я наблюдал, как ты занималась с Люси».

Он начал раскочегариваться, и мне это не понравилось. Я попыталась перевести разговор на Люси, но почувствовала, что он придвинулся ближе и сказал, что между ними ничего нет. Запах его афтершейва бил в нос через сигаретный дым. На одиноко мерцающей плазме за баром шла программа про сиамских близняшек Уилкс из Арканзаса. «Я, это самое, хотел сказать, – Майлз понизил голос и прикрыл глаза, – что, мне кажется, было бы круто заняться сексом».

Я сказала, что не такая, но он не понял и сделал удивленное лицо. «Тебе нравятся девушки?»

Я ответила, что не сплю с людьми, которых едва знаю. Он пожал плечами и сказал, мол, видимо, проблема в том, что он склонен «решать вопросы слишком быстро, как это принято на Саут-Бич». Он изобразил улыбку на лице и поднял руки, как бы дергая за воображаемые вожжи. «Чуть помедленнее, ковбой!»

Мне захотелось сказать всем этим Майлзам и Люси, что я не вступаю в случайные связи, и не потому, что ханжа, а просто потому, что прежде, чем переспать с кем-то, мне надо, чтобы человек мне понравился или хотя бы был мне интересен. И что, естественно, если он мне не понравится, второго раза не будет. «Я так сделана, – сказала я. – Случайный секс для меня – это вроде мастурбации с нарциссом, которому нужна аудитория».

Я думала, эти слова поставят его на место, но он, кажется, даже не понял, о чем речь. «Знаешь, я уважаю твою точку зрения, но буду откровенным: я считаю, что ты очень эффектная девушка, и я правда хочу познакомиться с тобой поближе».

В висках ужасно застучало – опять мигрень, у меня к ней предрасположенность; ударила как лавина. Боль бывает настолько сильная, что вызывает мучительно-жгучие видения в глазах. Очень захотелось лечь на диван, полежать в темноте или отвлечься: залезть в интернет, посмотреть на зверюшек, почту проверить или даже пойти месить смолу в мастерской. Мне больше не хотелось сидеть в шумном баре с этим мужиком.

Музыкальный автомат заорал громче, и я почувствовала, что мыслями я уже где-то в другом месте. Майлз как будто закатил глаза обратно в свои глубокие, темные глазницы. Его стало почти не видно, но зато было слышно мягкий, но настойчивый голос: «…и я не играю в нечестные игры», – на его недобром лице уже читался мучительно-честный ответ, который я должна была ему дать.

«Ага…»

И он продолжил: «…потому что честность – как деньги, благодаря ей любые отношения только выигрывают».

Надо же, абсолютно Джеррины слова. Мне показалось, что я сейчас засмеюсь; все, что угодно, лишь бы прошла эта жуткая боль в висках, ударившая сквозь депрессию, в которую я погружаюсь. Слишком много выпила. Майлз крикнул, чтобы ему налили еще, а я все думала про Джерри, про то, как он подпаивал меня, а потом заставлял раздеваться и стоять неподвижно перед входом в ванную. Потом поворачиваться. Потом еще раз. И про Люси. Которая заставила меня пройти через это опять.

Надо было возразить. И я возразила – когда почувствовала Майлзов язык у себя в ухе.

«Нет!» – заорала я так, что несколько человек обернулись. Я вскочила, оттолкнула его, выбежала на улицу и понеслась на Коллинз-авеню ловить такси. Не знаю, побежал ли он за мной, выкрикивая: «ЛИНА, ПОДОЖДИ», или мне привиделось на фоне всего этого сумбура в голове.

Таксист-латинос улыбнулся как будто с жалостью; с зеркала у него свисал крест, на торпеде по краям стояли фигурки Христа и Девы Марии. Мы поехали по затопленным улицам, я всю дорогу молчала.

Вернувшись домой, я все думала о Джерри. Хорошее было время; между нами все было непоколебимо. Я заплакала, написала мейл маме, потом заказала в интернете пиццу на тонкой основе с чоризо и лаймовый пирог целиком. Мигрень немного отступила: я зашла на Cute Overload, через сорок минут привезли еду. Села на диван, включила телик: шел фильм, где Аль Пачино играет голливудского режиссера, скрывающего от всех, что восходящая кинозвезда, которую он нашел, на самом деле – всего лишь компьютерная программа. Я глянула на пиццу, на жирные пятна от нее на картонной коробке, на красные ломтики чоризо, ярко выделявшиеся на фоне расплавленного сыра, в который они были вставлены. Потом посмотрела на пирог в пластиковом контейнере, предвкушая, как буду каждый раз кайфовать от тонкого и резкого цитрусового вкуса. Но сначала пицца. По одному ломтику того и другого, остальное в холодильник. Растяну удовольствие на неделю.

Герой Аль Пачино с помощью компьютерной актрисы пытался помириться с бывшей женой, которую играет прекрасная Кэтрин Кинер. У нее никогда в жизни не было и не будет ни одного грамма лишнего веса.

Потом пошли титры; они вывели меня из транса. Я посмотрела на упаковку, валявшуюся передо мной на полу. Вся еда была съедена. В груди загорелось и сжалось, по щекам потекли слезы. Я подсчитала калории и заревела.

Первый импульс был пойти в ванную, засунуть два пальца в рот и выблевать все обратно. Вместо этого я пошла в мастерскую – поработать и отвлечься, как советовала Люси. Я нервно возилась с ключом в замке, отчаянно пытаясь переместиться в другое пространство, где можно будет забыть о том, что я только что натворила, как вдруг ягодицу пронзила адская, жгучая боль, будто укусила какая-то тварь!

В расстроенных чувствах я поковыляла обратно в дом и легла ничком на диван, обливаясь слезами отчаяния. Завибрировал мобильник: Люси. Я рассказала, что произошло (про укус, не про еду), и она сказала, что сейчас приедет. Я заставила себя встать и спрятала пустые коробки из-под еды под кровать, так как знала, что она проверит каждый шкаф. Я записала все в Утренние страницы, и мне стало лучше. Включила беговую дорожку, которую до этого поставила в гостиной, и, хотя задницу по-прежнему жгло, влезла на тренажер и пошла.

19

Клеймо на жопе

Я встала рано, чтобы успеть сложить в машину «Тотал-джим». На утро у меня запланирован КСЕМ, потом кикбоксинг с двумя усталыми бучихами – сотрудницами службы по надзору за условно освобожденными; их участок включает район Маленькое Гаити. Sacre bleu![36] Потом ланч в «Хоул-Пейчек»: шпинатная лазанья на подушке из шпината же; пятьсот калорий, и ни одной больше, вбиты в приложение Lifemap на айфоне. После ланча – в клуб, который по ошибке назвали «Бодискалпт»[37]: туда должна прийти Лина Соренсон.

На взвешивании Соренсон показывает 89,5. Да, весы на этот раз официальные. Но все равно медленно. Как она визжала от восторга, что вес у нее теперь меньше 90; меня это страшно выбесило. Я решила, что замучаю ее кардиотренировками, иначе это говно с нее не согнать. Начала с орбитрека: 4 подхода по 15 минут с увеличением уровня сопротивления с 8 до 10, потом до 12 и до 14. Когда в зал вальяжно заходит Майлз, отсвечивая своей непринужденной улыбкой, которая выглядит круто, но только до тех пор, пока не поймешь, что парень-то так – туповат, – я перевожу Соренсон на беговую дорожку и включаю 9 км/ч.

Немного размявшись, Майлз встает на тренажер рядом с ней, здоровается кивком и натужной улыбкой, она отворачивается. Он ляпнул еще какую-то глупость, я не расслышала. Соренсон ответила робкой улыбкой, но с явным неудовольствием. Я не просто занималась с ней с увеличенной нагрузкой, я каждую четвертую минуту заставляла ее выкладываться полностью в течение целой минуты.

– Я пытаюсь запустить у тебя нормальный обмен веществ.

Соренсон в ответ только куксится; вот ведь упрямая толстая сука. Но на меня это не действует. Делай, как я говорю, потому что верховная власть здесь я, я бог красивых тел, и ты мне подчинишься… На последние пять минут я разогнала дорожку до 16 км/ч и приказала выложиться полностью в последние две минуты. Она, задыхаясь, дотопала кое-как до конца занятия, и я показала ей счетчик калорий:

– Семьсот двадцать две! Вот такой показатель мне нужен. Ты должна мне его обеспечить!

Я подняла ладонь, она, дрожа, подставила свою и пошла, вся потная и запыхавшаяся, во фреш-бар, выпить там какой-нибудь морковно-брокколиевой бурды. Майлз, с полотенцем на шее, лениво потащился через зал за ней, и я услышала, как он сказал: «Ты так сегодня старалась».

Тут пришла моя маленькая еврейская старушка София Розенбаум. У нее недавно умер муж, и она надолго пропала. Теперь вот снова начала выходить из дому и что-то делать. Я отправила ее на небольшую разминку на велотренажере, чтобы не перенапрячь колено: из-за разрушительного воздействия времени там и так уже не колено, а какая-то пульпа из осколков костей и хрящей. Я слушала ее рассказы про детей и внуков, живущих в дальних странах, и продолжала шпионить за Майлзом и Соренсон.

Ну вот: выйдя из душа, Лина подходит, вся испуганная, и просит разрешения пойти с Майлзом, который уже ждет у двери, сам только из душа, с мокрыми волосами, зачесанными назад; зубы он выставил напоказ, наверно, тоже чтоб подсохли. Разрешения? Знала бы эта маленькая дурочка, что я это все и подстроила и что сейчас ее жестоко выебут! Они ушли, я осталась с Софией.

Отзанимавшись и выпив с ней холодного чая, я взяла ключи от маминой с Либом многоэтажки и поехала туда. С верхнего этажа я смотрела вдаль и вниз на город. С одной стороны было видно трассу 95 и поток машин на ней, но на тротуарах – ни души. Да, здесь можно заниматься, причем в полном уединении, и я спустилась, достала «Тотал-джим» из багажника «кадиллака» и затащила его в лифт. Поднявшись, установила его в маминой квартире. Потом зашла в спортзал в соседней хате и увидела, что беговые дорожки-то, оказывается, на колесах и эти колеса можно опустить, нажав на педаль. Я перетащила одну в квартиру. Неудобняк, конечно, но ладно: потом верну. Глянув на стальную балку над головой, я запрыгнула на одну из несущих колонн, которая по толщине как стойка строительных лесов. Зафиксировалась ногами и, легко удерживая собственный вес, свесилась вниз головой, чем вызвала прилив крови. Такой мини-танец на шесте, типа стриптиз. Я попыталась представить, как бы это получилось у Соренсон и ей подобных! После этого я нормально потренировалась, наблюдая, как меняется небо за пустыми жилыми высотками.

Ранним вечером добралась до КСЕМа – позаниматься на ринге и поработать на лапах с Эмилио. Если «Бодискалпт» – чистенький такой клубик, то КСЕМ – настоящая потогонная фабрика. От тренажеров исходит напряженное мычание: оно заглушает даже звон ударов металла о металл и создает ощущение, что находишься в каком-то привокзальном сортире, где у всех хронический запор. Впечатление усиливает жуткий шум от тренировочных таймеров на боксерских рингах с неумолимой последовательностью зеленого, желтого и красного сигналов. На другой стороне ангара боксеры трамбуют груши комбинациями разных ударов, на них лает инструктор, и все это – под настойчивый гул хип-хопа.

Нас с Эмилио многое связывает: мы оба воины – это понятно, но обоим чего-то не хватило в карьере. Чего там говорить, есть победители, и есть все остальные. Второе место или последнее – разницы нет. Я достигла потолка в 2007-м в «Мариотт-Орландо-Уорлд-Сентер»[38], когда упустила последний шанс стать чемпионкой мира по тайскому боксу. Я вышла в полуфинал в Сидар-Рапидс в Айове за год до того, но напоролась в итоге на какую-то непробиваемую кобылу – уже забыла, как ее звали, внешне похожа на Марвина Хаглера[39], только в женском трико, – она оказалась шустрее и сильнее меня. На следующий год мы снова с ней встретились. Я тренировалась как бешеная и к реваншу была на пике формы. И опять я дралась храбро, но бой-баба, как оказалось, была мастер спорта по боксу, да и ногами хуярила, как конь. Вредно для души зацикливаться на поражениях, поэтому скажу только, что тогда поняла: не одолеть мне эту суку, тем более она на четыре года меня моложе. И все – спортивной карьере конец.

Эмилио все это понимает. Есть классная фотография, где он лежит на ринге после первого в жизни нокаута. В зале ее нет, естественно, но я ее видела и могу рассказать. У него там выражение лица из серии «че за хуйня», не страх даже, а именно проблеск осознания печальной действительности, что вот твой предел, а вот палач – стоит, довольный, прямо над тобой. Но я люблю Эмилио за смелость; он надел одиночную лапу, а не полный защитный жилет, и это значит, что ему надо будет умело защищаться от ударов, которые он будет мне выкрикивать, а я буду наносить. Ноздри у него раздулись, лицо сосредоточенно покраснело: это я выдала по нему серию ударов руками и ногами.

После Эмилио у меня было первое занятие с Аннетт Кушинг: она вошла в наш ангар, вся импозантная и собранная. Клиенты, которых я тренирую в «Бодискалпте», даже не пролезли бы в эту дверь. Мы пошли с ней заниматься на груши, я показала, как бинтовать руки. Потом у нас была нормальная разминка на пятнадцать минут, после которой я показала основные бойцовские стойки и движения. Дальше она боксировала сама перед зеркалом минут десять. Я показала, как наносить удары руками и ногами по груше, нормально разогрела ее, и мы прерывались, только чтобы подкорректировать технику. Закончили общеукрепляющими упражнениями на мышцы живота и растяжкой. Аннетт была настолько выжата, что невольно брызгалась пóтом, и взвинчена, как после кокса, – с таким лицом, будто у нее счастливый лотерейный билет в косметичке.

– Никогда так не занималась, Люси. Прям полный набор!

Бальзам на душу: Мона со своим девичьим пилатесом для лесбиянок будет зла. Тем лучше! Мы договорились на следующий раз и попрощались. Пришла Грейс Карильо, и мы вместе занялись гантелями и упражнениями на турнике.

Потом, в дýше, я старалась не думать про ее промежность (бритую, представляла я, со светло-малиновым, вывернутым наружу интерьером: приятное сочетание с шоколадной кожей). После душа мы выпили с Эмилио сока, и я свалила.

Около дома не было ни фотографов, ни журналюг. Я включила повтор «Потерявшего больше всех» (иногда Боб и Джилиан терпеливы, как святые), но все мысли были про Майлза: интересно, ебет он сейчас Соренсон или нет.

Достаю вибратор, адски хочется насытиться им, но облом: никак не могу сосредоточиться. Хотела посмотреть второго «Терминатора», но чего-то тоже не пошло. Это кино у меня, кстати, всегда в плеере стоит, вообще это лучшее кино за всю историю и один из лучших феминистских фильмов. Забудьте уже про этого стероидного качка с маленькой писькой; Линда Хэмилтон – вот идеал, ёбнутая на всю голову, но классная. А эта анорексичная крыса, которая вместо Хэмилтон играет Коннор в сериале, это же пиздец, друзья. С такими худыми руками-ногами она ни разу и на турнике-то не подтянется. И кстати, в фильме ни одного общего плана с подтягиваниями и нет. Эй вы там, в телевизоре, хватит уже считать нас идиотами!

Короче, вместо кина я делаю несколько звонков, болтаю с Домиником, потом отправляю кое-какие мейлы, в основном клиентам. Однако все мысли – про Лину и Майлза. В итоге любопытство взяло верх, я села в «кадиллак» и погнала к Соренсон. Пока доехала, уже начало темнеть, воздух на улице горячий и плотный. Стучу в дверь. Еще. Еще раз. Нет дома!

Сажусь в машину подождать и пытаюсь представить, как она трахается. Майлз – из тех мужиков, что сразу ставят раком и ебут без лишних сантиментов, как роботы. Сложно представить, чтó такая толстуха, как Соренсон, может придумать интересного в сексе. Надеюсь, он как-нибудь доведет ее до экстаза.

Поеду покатаюсь. Включаю «Roadrunner» в исполнении Джоан Джетт[40] на полную катушку и начинаю подпевать. Проезжаю Маленькое Гаити: посреди района стоит почему-то английский паб, это меня всегда удивляло. Замечаю толстых англичан-экспатов, которые группками целенаправленно движутся именно в этот бар и все вместе напоминают пачку колбасок из продуктового магазина.

Снова к дому Соренсон я подъезжаю около одиннадцати. Ага, машина уже здесь. Оставляю свою на парковке у «Пабликса»[41] и подхожу к воротам. Сажусь на корточки: ее видно через окно. Наверно, была у Майлза. Хотя обычно так после ебли не выглядят: она явно расстроена, выскакивает на улицу и заскакивает обратно. Я прячусь за кустом китайской розы. Меня жутко нервируют эти скáчки из дому в мастерскую и обратно. Я пробралась к «кадиллаку», достала из багажника пневматику 22-го калибра, оглядела тихую улицу. В этом районе всегда пустынно, но мало ли чего.

Я спряталась за домом, позади большого цветущего куста. Соренсон опять выходит на двор. От движения включается свет, из-за чего я отпрыгиваю обратно за розовой куст. Что-то затрещало у меня под ногами, но Соренсон, кажется, не слышит – возится в полутьме с замком на двери мастерской, слабый свет помогает мало. Я навожу пистолет на ее толстую жопу в лайкровых шортах – в такую сложно промахнуться.

– Черт бы тебя побрал, – говорит она сама с собой; я нажимаю на курок, слышу хлопок, потом: – О-у-у-у… что за… Господи… о-о-о… о… о-о-о… – И вижу, как Соренсон с разинутым ртом трет себе жопу и, потрясенная, оглядывается по сторонам.

Морщась от боли, она поковыляла к дому, массируя себе ягодицу, а я осторожно выбралась из своего укрытия, через открытые ворота вышла на улицу и свернула за угол к машине. Беру телефон, набираю номер Соренсон:

– Лина Эс? Люс… – Голос вдруг сорвался на высокую, развязную ноту. – Ну, чего там у тебя, подруга?

– О Люси, плохи дела! Меня кто-то в зад укусил! Не понимаю, что это было!

– Укусил? В смысле? Жук?

– Наверно, но такое ощущение, что нож воткнули, очень больно!

– А куда? В смысле, куда он тебя укусил?

Тишина. Потом:

– Я же сказала, в зад.

– Вау…

Я чуть не заржала, но поборола смех.

– Прости, я думала, ты имела в виду фигурально, что кто-то укусил в зад, а не буквально. Выезжаю к тебе. Через полчаса примерно буду.

Она встречает меня на улице, до сих пор морщась от боли. Я иду за ней, глядя на вихляющую жопу.

– Ужасно болит сзади…

– Бедная, – сочувствую я; мы входим в гостиную. – Климат здесь такой, что полно всяких чужеродных гадов. По-моему, наши местные жуки вообще не кусаются. Я вчера смотрела на Пи-Эс-Би про питонов, как они борются с аллигаторами в Эверглейдсе…[42] – И я осеклась на полуслове, увидев беговую дорожку, которую Лина установила перед телевизором. Сказать «впечатляет» – значит ничего не сказать! – Да ты молодец!

– Я подумала, что можно сжигать калории за просмотром «Эйч-Би-О» и «Шоутайма».

Вот сука, специально тычет мне в лицо своими кабельными каналами, хотя прекрасно знает, что у меня только сетевые.

– Утренние страницы написала?

– Да… – говорит она и показывает на стол в кабинете и шесть листов бумаги на нем.

– Хорошо. – Я беру их в руки.

– Должна признаться, что только закончила, утром как-то забыла.

Я бросаю листы на стол.

– Но мне показалось, это полезно!

– Как ты думаешь, почему они называются Утренние страницы? Мм? Мм! Потому что писать надо утром, блядь! Так не годится! – зло рявкаю я.

– Не кричи на меня! У меня был тяжелый день!

Я сбавляю обороты, надо же ей жопу еще осмотреть.

– Ладно, Лина, извини, – смягчаюсь я. – Давай посмотрю, что там…

И вот она уже лежит на диване, я склонилась над ней. Штаны спущены до лодыжек, трусы она не сняла, а закатала в складку, обнажив большие белые ягодицы, покрытые гусиной кожей. Соренсон, наверное, самая белая баба на юге Флориды. И тут я такая поставила на этой белоснежно-белой жопе клеймо!

– Бо-бо, – говорю я, обрабатывая рану антисептиком. Рана уже растеклась желто-черно-синим пятном вокруг красной дырочки. – Чужеродные твари… Житья от них нет.

Блядь, можно же прям сейчас взять и раздвинуть эти колыхающиеся булки, посмотреть на лобковые волосы под трусами и… Нет, будем профессионалами.

– Сейчас промою… – Голос у меня почему-то стал низким и сиплым.

– М-м-м-м-м… – Соренсон мычит в подушку.

Промыв рану и налепив пластырь, я встаю:

– Готово.

Мы садимся рядом на диване и смотрим убойный 70-дюймовый плазменный телик; Соренсон ерзает, стараясь сместить центр тяжести с подстреленной ягодицы на целую. Снова сиамские близнецы: рассказывают подробно про эту патологию, показывают старые фотографии других страдальцев. Надменный пидор-ведущий комментирует:

– Сросшихся близнецов классифицируют по месту, в котором соединены их тела. Эми и Аннабель относятся к третьему по распространенности типу сиамских близнецов – близнецам-омфалопагам, которые составляют примерно пятнадцать процентов всех случаев. Тела у них соединены в нижней части груди. Сердце у каждой свое, но частично общая печень, пищеварительная система и некоторые другие органы.

– Гениталии что, тоже общие? Ёбаный стыд!

– Бедные девочки, – вздохнула Лина. – Вряд ли у них общее влагалище, но некоторые нервные окончания наверняка общие. В сущности, это значит, что если этот персонаж Стивен занимается сексом с одной, то, строго говоря, он занимается сексом с обеими. Ад. По сути изнасилование!

– Что?

– Против воли же Эми.

– Да ну нахуй! Ты шутишь, что ли!

– Да я тебе говорю!

– Я смотрю на это иначе. То есть ты говоришь, что ничего страшного, если бедная Аннабель не может ебаться с парнем, которого любит, потому что ее фригидная сука-сестра Эми, придаток этот, не может уступить, войти в положение?

– Какая мерзость, Люси. Что ты за феминистка вообще, если такое говоришь?

– Феминистка, которая время от времени дает мужикам. А ты, видать, принадлежишь к другой разновидности, – предполагаю я и вижу, как Соренсон краснеет. – Мне все не терпится спросить, как все прошло с Майлзом?

– Хорошо… – Соренсон смотрит на меня, ковыряясь в ногтях.

– Расскажи мне все в кровавых подробностях. Затащила его в постель-то?

– Хватит.

– Да ладно, Лина! Скажи, вы трахались?

– Не твое дело!

– То есть нет?

– Ты иногда превращаешься в какую-то болтливую мочалку на девичнике, Люси. – Она сделала губки бантиком, встала с дивана и забралась на свой тренажер. Скорость установлена только на 6 км/ч, но хотя бы она встала на него сама, без подсказок.

– Давай, Лина!

Я стараюсь не замечать жир, этот жуткий, уродующий ее жир. И что я вижу? Выпученные глаза, сжатый рот на мертвенно-бледном лице и еще россыпь родинок с одной стороны, похожая на созвездие; могла бы быть красивой, если бы не это напряженное, испуганное выражение лица. Вьющиеся волосы по плечо, которые она постоянно убирает с глаз за уши.

После «тренировки» мы идем к ней в мастерскую, и опять от запаха смолы и химикатов у меня начинают слезиться глаза. Я стараюсь проморгаться и замечаю на верстаке кучку отлитых ею пластмассовых костей. На проволоке, закрепленной на потолочной балке, висит теперь большой скелет какого-то инопланетного мужика. Выглядит жутко, хотя и выразительно.

– Круто получается.

– Я знаю, но тут есть еще над чем поработать, – говорит она, берет фотик и начинает снимать скульптуру, хотя у нее уже пришпилены к доскам фотографии той же работы, снятые с разных углов. Потом берет череп с верстака, поднимает на свет, приставляет к стеклопластиковой голове инопланетянина.

– Это же не человеческий череп? – спрашиваю я.

– Нет. Самца гориллы. Недавно умер – в зоопарке, в Атланте. Кучу денег пришлось заплатить, чтоб его заполучить. Но он, увы, не подойдет.

Она улыбается, а мне на секунду становится жутко, Соренсон ставит череп на место, и жуть проходит.

20

Будущий человек: Процесс

О творческом процессе Лина Соренсон говорит уклончиво, объясняя это тем, что ее метод «меняется от проекта к проекту». Очевидно, она делает подробные эскизы своих ландшафтов, а затем врисовывает в них персонажей. Известно также, что Соренсон начала пользоваться средствами компьютерной превизуализации: она конструирует фоны-пространства, а затем расставляет на них фигурки, видоизменяя их позы и взаимоотношения. «Я хотела добиться, чтобы образ, являясь частью подвижного сюжета, сохранял присущее эскизу ощущение статики и постоянства. С помощью этих средств я выстраиваю нужные мне пространственные отношения между фигурками».

Далее Соренсон, которая, кстати, брала уроки таксидермии, собирает скелеты своих существ. Небольшие фигурки, как правило, сделаны из найденных художницей костей маленьких птиц и млекопитающих. Соренсон создает «новое» существо с помощью фрагментов скелетов от «старых» существ, и, таким образом, получается каркас из костей рук, ног и позвоночника. С более крупными фигурами дело обстоит сложнее, ведь найти большие кости непросто, особенно череп и таз, которые и позволяют задать внешний облик и позу, а следовательно, выражение лица и движения «нового» существа. Поэтому такие детали обычно создаются с нуля – отливаются в пресс-формах. Затем Соренсон соединяет кости проволокой. Следующий этап – нарастить на них «плоть». Соренсон всегда скрывала, как она это делает, – возможно, применяет какой-то синтетический глиноподобный материал, который лепится на кости, и таким образом формирует фигуру, после чего художница помещает всю конструкцию в большую емкость и делает пресс-формы. Далее Соренсон убирает «плоть» с костяного каркаса и в получившуюся форму заливает смолу, которая там застывает.

В итоге получается фигурка, в последнее время все чаще полноростовая фигура с зеленовато-коричневой наружной «кожей». Смола прозрачна настолько, чтобы было видно застывшие в ней кости. Соренсон утверждает, что в детстве мать покупала ей желе Jell-O, в котором просвечивали кусочки фруктов, и это, видимо, как-то подсознательно повлияло на нее. Затем, применяя навыки таксидермиста, он добавляет детали, например часто крепит к фигуре щетину из настоящих человеческих волос.

21

Контакты 8

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: michelleparish@lifeparishioners.com

Тема: Победа

Моя мантра – «Добиваться своего любой ценой». Это все, что я могу сказать. Я не смиряюсь с поражением никогда. Добивайся успеха во что бы то ни стало.

Как Утренние страницы, работают?

Мишель

Кому: michelleparish@lifeparishioners.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Победа

Спасибо. Я очень надеялась, но в конечном счете знала, что ты так и скажешь. Теперь я уверена в своей правоте больше, чем когда-либо. Ты настоящий визионер-вдохновитель, Мишель!

Люс X

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: michelleparish@lifeparishioners.com

Тема: Победа

Вау, такие похвалы! Спасибо! Буду стараться!

M X

PS Как там Утренние страницы?

Кому: michelleparish@lifeparishioners.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Победа

Я пыталась и не оставляю попыток. У тебя мотивированные клиенты, а моей суке, по правде сказать, вообще, похоже, до фонаря. Я поручила ей писать Утренние страницы. Она, естественно, ничего не написала, так, накропала второпях какую-то херню вечером, когда я должна была к ней заехать, потому что ее в жопу укусил какой-то жук. Я сказала, что это никуда не годится, и даже не стала их читать. Еще сказала, что они называются Утренние страницы, потому что их писать надо УТРОМ! Ясно же как божий день!

Л X

22

Всё под контролем

Перед домом снова дежурят несколько репортеров, просто стоят или сидят в машине. Обычно как минимум двое, иногда больше. Зачем им это? Чего им от меня надо? Сотни всяких знаменитостей в любой день выставляют себя на посмешище на вечеринках Саут-Бича. Но всякий раз, как обо мне все забывают, Квист и Торп снова начинают разыгрывать на экране свою дурную комедию. Валери не перезванивает, иногда только шлет эсэмэски типа «Сиди тихо» и спрашивает, получила ли я бесплатный «Тотал-джим», в остальном продинамила меня, сука.

Утренние страницы, говоришь, сука? Типа чтобы избавиться от всей хуйни, надо про нее написать? Да пошли вы нахуй, мы будем говорить конкретно.

Результаты у Соренсон никудышные. Мы уже почти две недели занимаемся, а она сбросила всего три кило. Такими темпами УЙДУТ ГОДЫ, БЛЯДЬ, КОТОРЫХ У МЕНЯ НЕТ, чтобы эту лузершу привести в чувство. Пока она только зря тратит время. Чем больше от нее звонков и чем больше мы с ней видимся, тем больше моя жизнь, кажется, идет наперекосяк. Ужасно бесит, что из-за этой ебанутой все получается как-то по-идиотски. Если бы она не сняла меня тогда на телефон и не отдала видео телевизионщикам, никто бы обо мне никогда не узнал и не гонялся бы как за звездой. Сколько времени прошло, а она все продолжает ебать мне мозг!

Драконовские меры нужны, короче.

Толку от нее никакого, гордость свиноводства Миннесоты по-прежнему себе на уме. Я звоню Майлзу:

– Ну что, кто на кого залез в итоге? Пригодился твой пожарный шланг?

В трубке осторожное молчание, потом трусливо признается:

– Не справился я с девушкой Линой. Думаю, она еще не разлюбила своего бывшего. Мы все через это проходили, Люси. Ты не знаешь, что там у людей за жизнь. В таких ситуациях нельзя ими пользоваться. Она хорошая девушка.

Хуйло никчемное. Ну да хер с ним.

– Окей. Ты попробовал и потерпел неудачу. Я сама виновата: задача была тебе изначально не по плечу.

– Люси…

Я отключаю его. Зачем потворствовать слабакам? А он именно что слабак. Пресс кубиками и накачанная грудь ничего не меняют.

Так что пусть идет нахуй. Если хочешь что-то сделать, делай сама. Нельзя рассчитывать на слабаков: они думают только о себе. Ради малейшей выгоды наебут – недорого возьмут. Надо быть сильной. Надо давить этих козлов, потому что иначе, к бабке не ходи, они сами тебя раздавят, как только дашь малейшую слабину.

Подъезжаю к дому Соренсон. Она с опаской садится в мой «кадиллак», но выглядит при этом бодро.

– Куда сегодня? В зал? Луммус-парк? Или Фламинго-парк?

– Сегодня внесем немного разнообразия, – говорю я; мы едем через мост Макартура в центр. – Будет сюрприз.

– Я люблю сюрпризы!

На лифте поднимаемся на двадцатый этаж. Когда выходим, я сообщаю Соренсон, что на сороковом этаже пентхаус и мы идем туда пешком. Сразу жалостливый стон:

– А что, в зале нельзя было позаниматься на «Стейр-мастере»?

– Нельзя, потому что занятия должны быть разнообразными. Сегодня пойдем по настоящей лестнице. На самый верх. Там у моей матери квартира, и в ней тебя ждет награда: кое-какая полезная жрачка плюс протеиновый коктейль из арахисового масла с шоколадом, как ты любишь.

В глазах у нее загорелась жадность, молниеносно сменившая скандинавскую хандру, которая, видимо, преследует ее род из поколения в поколение. Мне кажется, я даже вижу, как возбудились вкусовые рецепторы в этой ненасытной бездонной впадине, которая у нее вместо рта.

И мы пошли…

– Давай, Лина: раз-два-три-четыре, – гаркаю я, указывая вперед и вверх; Соренсон пыхтит сзади.

Через несколько пролетов одышка становится у нее почти обморочной. Вскоре я замечаю, что наш жиртрест совсем отстал.

Продолжаю подъем, только задним ходом, потом останавливаюсь на повороте и смотрю, как жирная, раскрасневшаяся, пыхтящая личинка заползает на очередной лестничный пролет.

– Давай! Ты все можешь!

На тридцать втором этаже Соренсон смотрит на меня снизу вверх, мордашка у нее пунцовая, как у избалованного толстого ребенка.

– О… о… о…

– Давай, Лина Соренсон! Ты все можешь!

– Я стараюсь…

– Стараться не надо, надо делать! Кто старается, тот мается. Победители не стараются, а делают, блядь! Стараться – значит готовиться к проигрышу! Делай! ДЕЛАЙ! ДЕЛАЙ! Ты написала Утренние страницы сегодня?

– Так и не… Хотела, но…

– ПЛОХО! ОЧЕНЬ ПЛОХО, БЛЯДЬ! ДЕЛАЙ! ДАВАЙ! ДЕЛАЙ! ДЕЛАЙ! ДЕЛАЙ!

Тридцать шестой этаж: Соренсон практически ползет на карачках. Вот ведь непослушная тварь. В слабых толстых ногах едва хватает сил, чтобы поднять жирную тушу на следующую ступеньку.

– Господи…

– Руки убери с перил, блядь! – ору я. – Давай, Лина, давай, малышка, покажи им, кто такая Лина Соренсон на самом деле! Кто она, толстожопая жертва?

Соренсон скорбно смотрит на меня снизу.

– Умоляю… – стонет она.

Я спускаюсь чуть ниже и жестко хватаю ее за плечи. Чувствую плоть. На плечах не должно быть никакой рыхлой, отвислой плоти. Я впиваюсь ногтями в этот жуткий жир:

– КТО ОНА, ТОЛСТОЖОПАЯ ЖЕРТВА?! СКАЖИ «НЕТ»! СКАЖИ. «НЕТ», БЛЯДЬ, ЛИНА!

– НЕТ!

Дерзкий и в то же время жалкий вопль Соренсон отзывается эхом по лестничной клетке пустого здания, она напрягает все силы, оживляется и приводит свою тушу в движение.

– ВОТ МОЛОДЕЦ! МОЛОДЧИНА! ЛИНА СОРЕНСОН ПЫШЕТ СЕКСОМ, ЕЮ ВОСХИЩАЮТСЯ ВО ВСЕХ БАРАХ НА ОУШЕН-ДРАЙВ!

– ДА!

И мы пошли наверх дальше: она пыхтит, мычит, с трудом преодолевая каждую ступеньку. Мы настолько разогнали ей метаболизм, что жир она будет сжигать еще несколько часов.

– Жиросжигательная установка Лина Эс!

– Жиро… сжигательная установ-ка…

Последние несколько пролетов она преодолевает ползком и финиширует на коленях.

– Давай, Лина! Вставай!

Она встает, и я завожу ее в пустую квартиру. Здесь есть только мамина беговая дорожка, мой «Тотал-джим», стул и надувной матрас с пледом, который я принесла вчера: Лина с облегчением на него плюхается. На кухне есть кое-какие продукты, тоже мои; я начинаю нарезать бананы.

– Отдыхай. Ноги только вытяни! – кричу я через стенку и кладу в блендер фрукты, заливаю их нежирным йогуртом, арахисовым маслом, соевым молоком, всыпаю шоколадный белковый порошок. Все измельчаю и добавляю свой фирменный ингредиент.

Беру коктейль и несу в гостиную: Соренсон до сих пор пыхтит, лежа на матрасе и опершись на локти, ноги раскиданы на паркете. Пытается перевести дух. Но жадность все пересиливает: стоило только махнуть ей стаканом, как она мгновенно хватает его пухлым кулачком. Сунув в рот торчащую из стакана соломинку, она – потная и красная, как помидор, – начинает сосать. Если она все так сосет, мне тебя жаль, Майлз, – такой шанс проебал.

Коктейль уходит из стакана, но Лина даже не встает. Она прикрывает глаза, потягивается и в оцепенении погружается в сон. Рогипнол сделал свое дело, хотя, учитывая, как она устала, давать ей снотворное – все равно что ломиться в открытую дверь. Минут через двадцать, растолкав ее, я сую ей под нос остывший черный кофе:

– Подъем!

– Что?..

– Ты отключилась. Выпей…

Она приложилась сложенными тонкими губами к кружке и втянула холодного кофе.

Кофеин почти сразу подействовал.

– Я что, упала в обморок? Я так устала… что?..

Я встаю, а она замечает вдруг, что одна рука у нее закована в наручник с меховой оторочкой, а тот в свою очередь прикреплен к пятиметровой цепи из сварных звеньев, другой конец которой закреплен еще одной парой наручников на одной из колонн.

Соренсон трясет браслетом.

– Что это? Я что, отрубилась? – спрашивает она, глядя мне прямо в глаза. – Что происходит? Люси?

Она трет пухлое запястье и смотрит на меня в полном недоумении, а я объясняю новые правила игры:

– Ближайший месяц как минимум ты будешь жить здесь. А дальше все будет зависеть от тебя.

– Но… но…

– «Но» будешь лошадкам говорить, когда похудеешь и выйдешь отсюда. Ты меня за это возненавидишь, но мне теперь совершенно ясно, что я не смогу выполнить свою задачу и заставить тебя похудеть, если не возьму тебя под полный контроль.

Соренсон молча смотрит на меня, потом на наручник и снова его трясет. Она засмеялась, как будто это все школьный розыгрыш:

– Но ты не можешь держать меня здесь месяц! Это бред!

Я смотрю ей в глаза:

– Никакого бреда, бред – это гробить себя едой. Как говорил Эйнштейн, безумие – это когда ты повторяешь одно и то же действие, но рассчитываешь всякий раз на разный результат. Хватит. Меры драконовские, согласна, но без них никуда.

Теперь она поняла, что я не шучу.

– Но… нельзя же меня сажать на цепь, как собаку. – Она встает, сначала немного пошатываясь, и взмахивает браслетом на руке: цепь загремела по полу. – Это абсурд! Я тебе деньги плачу!

– Ты мне платишь, чтобы я добилась результата, вот я и буду добиваться результата!

– Отпусти меня! Контракт расторгнут!

– Ты больше не принимаешь решения, Лина. Ты не в состоянии принимать взрослые решения.

– Да кто ты такая…

– Твои так называемые решения – это импульсы толстого, жадного, избалованного ребенка. – Я трясу головой, как собачка, выбежавшая из воды. – Ты мне врала. Врала про то, что ты ешь. Я тебе дала диету, и ты сказала, что соблюдаешь, а на самом деле нихуя не соблюдала!

Соренсон смотрит по сторонам, потом снова на меня, в полном смятении:

– Но я пыталась, я…

– Пока не повзрослеешь, пока не станешь нормальной женщиной, решения за тебя буду принимать я. Потому что твои дурные решения плохо влияют на мою жизнь! Ты отдала видео со мной на телевидение: дурное решение! Ты жрешь всякое говно, пока я стараюсь, чтобы ты похудела: дурное решение, блядь!

Она делает шаг вперед, но цепь ее одергивает.

– Но это нереально – так со мной поступать! Это, вообще-то… незаконное лишение свободы! ТЫ УДЕРЖИВАЕШЬ МЕНЯ ПРОТИВ МОЕЙ ВОЛИ!

– КАКОЙ НАХУЙ ВОЛИ?! У ТЕБЯ НЕТ ВОЛИ! А БЫЛА БЫ, ТЫ НЕ ДОВЕЛА БЫ СЕБЯ ДО ТАКОГО СОСТОЯНИЯ! – Я подхожу к ней, не прекращая орать ей прямо в лицо, и вижу, как она вся сжимается. – Я знаю, что это жестоко, но ты исчерпала мое терпение. Здесь я смогу контролировать расход и потребление калорий. Я хочу, чтобы ты в среднем сбрасывала по четыре-пять килограммов в неделю, и тогда через месяц я тебя отсюда выпущу. Вот эти лампы, – и я показываю на два маленьких светильника, которые я установила в противоположных углах комнаты, – работают от таймеров. Они будут включаться в шесть, когда начинает темнеть, а выключаться в десять, когда ты будешь ложиться спать. Я буду приходить каждый день, иногда не по одному разу, и буду следить, чтобы ты ела три раза в день пищу с определенным числом калорий и при этом получала все питательные вещества. Вот в эти ведра, – и я кивком показываю ей большие пластмассовые емкости, заполненные водой с дезинфицирующим средством, – будешь ссать и срать. В конце дня или каждое утро я буду их опорожнять. Твой телефон у меня; бóльшую часть времени он будет лежать на кухне в беззвучном режиме, но звонки я буду отслеживать.

Соренсон, оглядываясь на меня, пошла к окну, чтобы понять, куда дотягивается цепь.

– Умоляю, Люси, нельзя же…

– Можно и нужно. – Я достаю ее ключи из своей сумки. – Еще я буду регулярно заезжать к тебе домой, забирать почту, если будет, и вообще проверять, все ли в порядке. Но твой новый дом теперь здесь, так что привыкай. – Я оглядываю комнату. – Ты здесь пробудешь какое-то время, так что надо решить кое-какие гигиенические вопросы. Чтобы ты была чистой и не подхватила цистит, я принесу детский лягушатник, в котором ты будешь мыться раз в два дня.

– Это… Я не… как… – задыхается Соренсон.

Не обращая внимания на ее блеяние, я подхожу к термостату на стене:

– Температуру ставлю на двадцать один градус. Тебе должно быть комфортно в спортивном лифчике, в трусах и в твоих конченых шортах, если захочешь их надеть. – И я показываю на полиэтиленовый пакет, набитый этими вещами.

– Я не могу здесь… это нереально!

– Говорю тебе: сколько ты тут пробудешь, зависит только от тебя. А с помощью вот этих приспособлений, – и я показываю на беговую дорожку и «Тотал-джим», – ты сможешь сделать свое пребывание здесь максимально коротким. Гантелей, эспандеров или медболов не будет. Только эти тренажеры, поэтому советую пользоваться ими по максимуму. И еще, – я сдержанно улыбаюсь и бросаю ей блокнот и огрызок карандаша, – будешь писать Утренние страницы!

Я забрасываю сумку на плечо.

– Но… Ты сошла с ума! ТЫ ОХУЕЛА! Люди будут волноваться, где я!

– Кто, например? – спрашиваю я, держа в руке ее мобильник. – Родственники? Друзья из арт-тусовки? Ким? Или, может, Джерри?

Жуткий момент, на ней лица нет. Я не выдерживаю и смягчаю тон:

– Будет результат, выйдешь отсюда быстро.

Я захожу на кухню, переключаю ее мобильник на виброзвонок и оставляю на кухонном столе.

– Подожди… Люси, подожди, слышишь… ты не можешь бросить меня здесь одну! – Она срывается на шепот, который переходит в протяжный вопль: – ПОДОЖДИ-И-И-И-И-И-И! ЛЮ-У-У-С-И-И-И!!!!

У меня нет желания все это слушать: выхожу, захлопываю дверь в гостиную, потом более тяжелую входную, запираю ее на два оборота и так заглушаю крики Соренсон; их уже едва слышно. На лифте спускаюсь в вестибюль, проверяю почтовые ящики, чтобы не пропустить визитеров или инвесторов, мало ли, может, интересовался кто съемом или покупкой. Довольная, что заперла Соренсон одну, я еду обратно на Саут-Бич. На мосту Макартура встаю в пробке, звонит Майлз:

– Я думал тут про наш уговорчик. Буду рад повторить попытку.

– Уговорчик утратил силу. Ты не выполнил обязательства.

– Если ты про «Хит»…

И этот урод еще будет шутить про Эн-Би-Эй в такой момент; Леброн, Дуэйн, Бош[43] и так далее.

– Нахуй «Хит», «Селтикс» рулит!

Майлз на мгновение замолкает, потом говорит:

– Ладно. Штука в том, что мне в самом деле понравилась Лина. Я бы не прочь с ней потусить. Типа как друзья. Она довольно интересная девушка.

Бред полный, но, если ему сказать, он все равно на нее полезет, а это совершенно не нужно.

– Еби кого хочешь!

– Х-х-а! Мне послышалось или ты ревнуешь? Так или иначе, если бы она еще схуднула под твоим руководством, цены бы ей не было!

– Мечтать не вредно! Господи! Ты не человек, а пиздобола кусок, сил нет.

– Лина же где-то в МБ живет. Дай адресок.

– Она мой клиент. Поэтому не дам я тебе никакого адреска. Есть такое понятие «конфиденциальность клиентов».

Меня всю передергивает от собственной чопорности.

– Говно вопрос, Майами-Бич город маленький. Я почти все время там торчу. Так что рано или поздно все равно поймаю ее на прицел.

– Вот и будет вам обоим настоящий праздник.

Я отключаю телефон.

Доехав до дому, я ставлю машину, поднимаюсь к себе, принимаю душ и сажусь дальше читать про золотой век Лины Соренсон в книжке «Будущий человек».

23

«Будущий человек»: Искусство критическое или коммерческое? Мнения о творчестве Лины Соренсон

Мало кто из художников подвергался таким злобным нападкам со стороны критического сообщества, как Лина Соренсон, но и мало кто добился такого же коммерческого успеха. Удивительно, чем эта воспитанная, даже в чем-то старомодная, болезненно-утонченная девушка со Среднего Запада спровоцировала такие потоки яда в свой адрес. Сама Соренсон давно отказывается рассказывать о себе и своем загадочном творчестве и этим продолжает разжигать любопытство.

При этом понять, в чем, собственно, заключается привлекательность творчества Соренсон, несмотря на все презрение критики, на самом деле не так сложно. Лина Соренсон заставляет своих прогрессирующих/регрессирующих персонажей выполнять действия, которые, собственно, делают нас людьми. Они не просто роются в мусорных кучах или рвут друг друга на части, но и общаются, отмечают праздники и, кстати, растят детей. Работа «Постъядерное семейство», купленная Фондом Института искусств Маккормика, – одно из самых нежных и эмоциональных произведений современного искусства. Творчество Соренсон находит отклик у западной молодежи, апеллируя к юношам и девушкам, лишенным всякой надежды на что бы то ни было, кроме мрачного будущего, в котором большинство из них будет жить заметно хуже, чем предшествующие поколения.

Поэтому насмешки над Соренсон как над «прославленным иллюстратором комиксов» представляются крайне неискренними. В своем творчестве она обращается к молодежи, к ее беспокойству о будущем (или его отсутствии) в эпоху потребительского капитализма. Последний больше не в состоянии кредитовать своих граждан, чтобы те продолжали потреблять и размножаться: кролики в шляпе закончились, и теперь вся система выглядит как откровенная афера для сверхбогатых.

Энди Уорхол как-то произнес всем запомнившуюся фразу, что он не читает рецензии на собственные работы, а оценивает их на вес. Пока критики будут и дальше писать километры колонок о том, что Лина Соренсон как художница не заслуживает внимания, она, очевидно, будет просто смеяться по дороге в банк[44]. Наиболее восприимчивые из них начинают понимать суть творчества Соренсон и неизменно, хотя и невольно, открывают для себя ее особый талант.

24

Контакты 9

Кому: michelleparish@lifeparishoners.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Победа

Дорогая, волшебная Мишель,

досадная черта этой моей клиентки: она талантлива по-настоящему. Поэтому, чтобы заставить ее взять под контроль собственный вес, я не остановлюсь НИ ПЕРЕД ЧЕМ.

Ты права: иногда нужно просто показать, кто главный.

Люс X

PS Она БУДЕТ писать Утренние страницы!

25

«Хит»

Если смотреть на Майами через зеленоватые рейбаны, город становится более блеклым, депрессивным и галлюциногенным.

В горле першит из-за какой-то тропической бактерии, которая летает по округе и валит с ног понаехавших из Ржавого пояса. Завтракаю в «Тейсте», заказала какую-то бурдомагу под названием «Только для самых подтянутых», потом иду в «Хоул-Пейчек». Две телки модельной внешности яростно спорят о добавках. Молодой парень внимательно смотрит на джинсовый зад другого. Толстый коп, широко улыбаясь, набирает выпечку. В полиции что, нет правил против ожирения?

Соренсон: интересно, как прошла ночь у нашей лживой толстухи? Когда закупаешься на двоих, это ужасно утомляет. Я загружаю в тележку белковый порошок, ягоды, овсяные хлопья, нежирный йогурт, тофу, лосося, орехи, семечки, авокадо, шпинат, салат, помидоры, бананы, манго, яблоки, брокколи, капусту, обезжиренную фету. Перед кассой, пока меня не ободрали как липку, замечаю на полке журнал «Хит»: ни фига себе, в левом нижнем углу обложки – Майлз! Я беру журнал и… Господи, опять я!

БЫВШИЙ ЛЮБОВНИК ГРУСТИТ ИЗ-ЗА ЛЕСБИЙСКИХ НАКЛОННОСТЕЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ ЛЮСИ БРЕННАН

28-летний красавчик-пожарный Майлз Аборгаст сильно переживает из-за недавнего разрыва с Люси Бреннан – героини, которая голыми руками обезвредила вооруженного психопата на Татл-Козвей в Майами, а теперь скрывается от внимания публики. По словам Майлза, они разошлись не только из-за того, что Бреннан стала знаменита, но и в результате ее пристрастий к однополым отношениям. «Она довольно-таки ненасытная женщина, хотя поначалу меня это не сильно напрягало. Я знал о ее стремлении доминировать, и мне нравилось меняться партнерами в обе стороны, так что нельзя сказать, что я был сильно расстроен, когда она начала „добавлять“ в отношения других женщин, тем более что красивые девушки нравились нам обоим. Теперь же я просто чувствую себя очередной игрушкой в ее руках. Проблема Люси в том, что она не умеет любить».

Так вот что этот придурок имел в виду, когда спросил про «Хит» – журнал, а не баскетбольную команду! Я переворачиваю его задней обложкой вверх и кладу обратно на полку. Девка на кассе стреляет в меня тошнотворным, рассеянным и одновременно хищническим взглядом из серии «кажется, я тебя знаю»; стараясь не реагировать, смотрю через окно на парковку. Она пробивает покупки, раскладывает по пакетам, я расплачиваюсь и иду к своему «кадиллаку». Сердце стучит так, будто я только что слезла с тренажера.

Руки на руле потеют, я еду через мост Макартура. Как там Соренсон справилась? На душе тревожно и волнительно одновременно. Я паркуюсь и достаю провизию. У меня еще с собой детский бассейн, его нужно будет только надуть. Дом по-прежнему пугающе пуст. Неужели здесь и правда больше никто не живет, кроме нашей миннесотской принцессы в пентхаусе? Я поднимаюсь на лифте, тихонько открываю входную дверь и крадусь на цыпочках по коридору. Из гостиной никаких звуков. Очень хочется сразу заглянуть к ней, но я подавляю соблазн и иду на кухню. Телефон лежит на кухонном столе, там же, где я его вчера оставила. Звонков не было, есть шесть мейлов – либо спам, либо рассылка с лузерских сайтов, на которые она подписана.

Включаю чайник и начинаю надувать бассейн. Он расправляется, и внутри становится виден мультяшный медведь с вульгарной улыбкой, как у маньяка-насильника; напомнил Винтера. Медведь стоит на пляже с совком и ведерком в лапах. Из гостиной вдруг послышалась возня, потом грохот.

– Кто здесь? Люси! Это ты там? Ты должна меня отпустить! Я почти не спала! Это все уже чересчур! Не надо так больше, я все поняла! ОТПУСТИ МЕНЯ!

– Доброе утро, – улыбаясь, вхожу в комнату поздороваться и ставлю бассейн рядом с матрасом, на котором она, скрестив ноги, сидит в одеяле, накинутом на плечи. Замечаю, что трусы и спортивный лифчик на ней те же, что были вчера. – Утренние страницы написала? – Я смотрю на пустой блокнот. – Естественно, нет. Так себе начало, да?

– ОТПУСТИ МЕНЯ! – вдруг завопила она и, уставившись в пол, начала неловко дубасить по нему пухлым кулаком. – ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!

Я не мешаю, просто смотрю, как начинает краснеть и пульсировать ее перекошенное лицо. Прооравшись, она срывается на плач, бьется в истерике, по пылающим щекам текут слезы.

– Можешь орать сколько влезет. Во всем доме никто не живет, – сообщаю я, складываю руки рупором и кричу, передразнивая: – МЕНЯ ЗОВУТ ЛИНА, И Я МНОГО ЖРУ!

Соренсон поднимает склоненную голову, лицо все в слезах.

– За что мне это все? – шепчет она в пустоту. – Я ничего не сделала!

– Хватит себя жалеть, на меня это не действует.

– Но что я такого сделала? Что я тебе такого сде-лала-а-а…

– Я не понимаю язык свиней и виктимных дур. Тебе тоже пора прекратить на нем разговаривать, – говорю я, а она смотрит на меня, как ребенок, к которому пристал маньяк. Я глубоко вздыхаю. – Отнесись к этому как к новой возможности. Вот. – Протягиваю ей новую схему питания.

Она берет ее жирной лапой и кладет на пол перед собой.

– Я сейчас тебе сделаю на завтрак хлопья с черникой, льняными семечками и медом. Триста калорий и полный комплекс углеводов и антиоксидантов. Запьешь все зеленым чаем.

Я беру ведро с мочой – кала в другом ведре нет, выливаю в унитаз и наполняю заново. Потом готовлю завтрак. Накладываю в пластиковую тарелку, кладу ложку, тоже пластиковую. Наливаю теплый чай в стаканчик из пенопласта, чтобы Соренсон, не дай бог, не смогла им меня обжечь или поранить – мало ли, вдруг отважится, – и несу все в гостиную.

– Это какое-то безумие… и унижение…

– Ты лишаешь себя завтрака, – говорю я и отвожу в сторону тарелку с едой.

– Окей! Окей!

Я подношу еду так, чтобы она могла дотянуться, она хватает и начинает жадно загребать ложкой.

– Спокойно. Чем медленнее ешь, тем дольше будешь сытой. Смакуй. Жуй, а не просто набивай желудок.

Но Соренсон не слушает и быстро опустошает тарелку.

– Я не наелась, – ноет она.

– Пей воду, – говорю я и сую ей в лицо литровую бутыль Volvic. – Так, а теперь на беговую дорожку. Двести пятьдесят калорий надо согнать.

– Не пойду я ни на какую дорожку! Я почти не спала! Ты охуела вконец!

– Тогда заработаешь себе диабет второго типа! Знаешь, что бывает с диабетиками второго типа?

В глазах у нее вспыхивает страх.

– Если ты рассчитываешь, что я передумаю, значит ты до сих пор не вкупилась, как я вообще работаю. Чем быстрее начнешь сбрасывать вес, тем быстрее выйдешь отсюда. Давай!

Она встает с недовольным видом, тащится к тренажеру, грохоча цепью, и тяжело залезает на него. Цепь повисает рядом.

– Ужасно неудобно с этой цепью, – она поднимает руку, – очень тяжелая…

– Что я могу тебе сказать? Приноровись как-нибудь. Придумай решение! На «Тотал-джиме» придется отклоняться чуть влево для равновесия.

Соренсон смотрит как девочка-подросток вся на гормонах, которую попросили прибраться у себя в комнате. Но все-таки включает дорожку на 5 км/ч, потом разгоняется до нормальных 10 км/ч.

– Руки с тренажера убери! Держаться руками запрещено! Двигай руками активнее во время бега!

Она подчиняется: все она может прекрасно делать без криков, зачем тогда эти сцены? Я ухожу на кухню сделать ей салат из тофу со шпинатом на обед. Вернувшись, сажаю ее на «Тотал-джим», чтобы показать ей, как на нем заниматься. Мне больше нравится на нем делать упражнения со свободными отягощениями в равновесии и для укрепления корпуса, но кто знает, что там у нее на уме, может, Соренсон не зассыт и бросит в меня гантелью или окно разобьет, чтобы позвать на помощь. Мы начинаем комплекс, но я его периодически прерываю, чтобы она вставала с тренажера и делала разножки, прыжки на месте, прыжки вперед, бурпи и упражнения на брюшной пресс, по нескольку подходов. Она снова ноет из-за цепи, но тем не менее как-то справляется.

Когда мы закончили, она тихо села на мат, обхватила руками колени и уставилась в пустоту, тяжело дыша. Я наполняю лягушатник теплой водой, до сих пор в легком ахуе от этого жеманного хищника, который лыбится на меня со дна. Как в таком можно купаться вообще. Удивительно, что он еще и для детей предназначен. Ладно, плавать там все равно не мне. Я оставляю Соренсон легкий обед.

– Это все, до полшестого больше еды не будет. В полшестого я приду делать ужин. Хочешь, ешь все сейчас, но тогда будешь долго ждать.

Она поднимает на меня затравленный взгляд:

– Так нельзя…

– Не слышу. – Я качаю головой. – Я не слышу этих лузерских слов. – Я злобно смотрю ей в глаза, приставив ладонь к уху. – Не употребляй их при мне. Я могу. Я сделаю. Я буду. А теперь я ушла, – сообщаю я ей и иду к выходу, на ходу крикнув: – РАБОТАЙ!

– ПОДОЖДИ-И-И-И!!!

– И вымойся! – Я показываю на бассейн и выбегаю поскорее из этой берлоги.

Еду через мост Макартура из светского Майами назад, в реальный мир моего СоБи. Саут-Бич – настоящее чудо, по-своему столь же уникальное и удивительное как, например, Французский квартал в Новом Орлеане.

Хорошо, что, за исключением нескольких классных, но снесенных по недомыслию зданий, квартал ар-деко в основном уцелел. Заезжаю в многоярусный паркинг: иногда, впрочем, я готова признать, что Линкольн-роуд все-таки недотягивает до Родео-драйв, на которую ей так хотелось бы походить, а Оушен часто больше похож на Канкун во время весенних каникул, чем на Французскую Ривьеру.

Сейчас время, когда сюда валом валят юные любители телок и дешевого пива без гроша в кармане. Вот как раз сидят двое таких, прямо на солнце, выставили перед собой перевернутую шляпу и табличку: МЫ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ, ПОДАЙТЕ НА ПИВО И СТРИПТИЗ, но, на взгляд, они какие-то слишком холеные, с шустрыми, наглыми глазами, как у Винса Вона[45], и на нищих не тянут.

Я резко сворачиваю на Вашингтон-авеню – реальную главную улицу МБ, здесь тебе и клубы, и спортбары, и фастфуд. В зимние месяцы ее заполняют бродяги, которые прибывают в город на «Грейхаундах» и «Трейлвэйсах», спасаясь от северных холодов. Они рассаживаются у банкоматов и аптек «Уолгринс» и «Си-Ви-Эс» – буквально у каждой – и сшибают у прохожих себе на жизнь.

Перед «Старбаксом» на углу Вашингтон и 12-й улицы я думаю, не зайти ли выпить зеленого чая, но вдруг вся холодею: из двери вываливается осоловелый упырь с обвисшим ртом, в потной гавайке и встает как вкопанный прямо передо мной. Винтер.

– Есть закурить?

Я инстинктивно отвожу взгляд.

– Эй! Я с тобой разговариваю. Закурить, говорю, есть?

Надо бы уложить мудака на асфальт, но я просто отворачиваюсь и захожу в «Старбакс». И опять, гад, не узнал человека, спасшего его поганую жизнь! Зачем было лезть, пусть бы этот пидорок-терпила Маккендлес всадил ему пулю в больную голову, ничего бы не было.

Меня всю трясет от ярости, и я вдруг осознаю, что куда-то слегка отлетела в своих мыслях, как бывает при высокой температуре. Заказываю зеленый чай, едва заметив знакомый уже взгляд баристы: они всегда смотрят на тебя как на предателя, когда ты берешь чай, а не их эту отраву под названием кофе. Сажусь у окна и смотрю через стекло, как Винтер пристает к людям. Какая же все-таки невероятная мразь. Двое туристов останавливаются, один из них с серьезным видом – студент, наверно, – протягивает Винтеру пятидолларовую, кажется, банкноту. Тот с холодной усмешкой сует ее в карман и уходит. Внезапно чувствую жгучую боль: ошпарила руку чаем, сдавив стакан. Я оставляю чайную лужу на приоконном столе, выхожу на улицу и иду за Винтером. Руку ужасно щиплет на жаре.

Винтер переходит дорогу и идет по 12-й улице в сторону залива.

Сзади у него на шортах пятно, как будто он на что-то сел, но в остальном он особо и не выглядит как бродяга, живущий на улице.

Движется целеустремленно, слегка скособочившись. Сворачивает направо на Элтон, я за ним. Он отпускает какую-то сальность идущей навстречу девушке, та, не обращая внимания, широким шагом пролетает мимо. Винтер движется по Элтон, заходит в винный магаз. Вскоре выходит обратно с литром какой-то бурды и идет дальше в сторону Линкольн. Я смотрю на часы. Надо уже быть в «Бодискалпте».

Опоздала минут на пять, Мардж Фальконетти уже пришла, ждет беспомощно, чтобы ей сказали, что делать. Взяла бы уже и начала разминаться, дура, блядь! Я велю начинать комплекс, она нормально все выполняет и, кстати, оказывается, сбросила уже пару кило.

– Мы снова движемся в правильном направлении, – объявляю я.

Одна эта фраза – как кусок мяса для голодной собаки.

– Мне тоже так кажется, чувствую себя превосходно…

– Но это также значит, что нужно работать еще больше.

Она сразу изменилась в лице, потому что знает, что будет дальше. Я гляжу на коренастое тулово – ее как специально вырастили, чтобы делала приседания.

– Давайте десять приседаний, потом десять бурпи, – довольно говорю я.

Она их терпеть не может, естественно.

– Зачем это все повторять постоянно?

Я жестко шлепаю ее по жирному бедру, оно выглядит как колбасный фарш в этом нелепом растянутом черном спандексе.

– Это квадрицепсы. Самые крупные мышцы тела. Мы их наращиваем, а они сжигают жир на полную катушку. С их помощью, – я щупаю ей бедро, – мы сжигаем жир здесь, – хватаю за складку на пузе.

Мардж печально глядит на меня, но тем не менее полный час неуклюже пыхтит – делает все как надо. Избалованная ужасно.

После тренировки Мардж, покачиваясь, тащится омывать свою потную тушу в душ, я перемещаюсь в наш фреш-бар, где вместе с Моной мы пьем протеиновый коктейль с ягодами асаи. Выглядит она как-то отстраненно, на подмороженном лице тягостное выражение.

– Выглядишь не ахти, – с каким-то даже удовольствием говорю я. – После вчерашнего?

– Гос-с-поди.

Мона с помощью лицевых мышц пытается изобразить какую-нибудь эмоцию, но невозможно впрыскивать столько токсинов и ждать, что лицо будет подвижным.

– Чего не сделаешь ради любви[46], – улыбаюсь я.

Пришла София, моя маленькая старенькая вдовушка с больными коленями.

Я аккуратно прощупываю ее возможности для кардиотренировок на маломощном орбитреке. Мне нравится слушать ее рассказы про покойного мужа. Не знаю, то ли мужчины и правда в те времена были лучше, то ли мне попадаются одни мудаки.

– Вы, видимо, очень его любили, – замечаю я; она рассказывает очередную историю, медленно перемалывая калории.

– И сейчас люблю. И буду любить. Я знаю, что его больше нет, но я никогда его не разлюблю.

– Повезло вам, в смысле, что у вас была такая любовь… – я отвожу взгляд на тренажер, – и пять… четыре… три… два… один.

– Это точно, – говорит она, переводя дыхание, и, опершись на мою руку, слезает с орбитрека.

– Только не заменяйте ее сладким и вредной пищей. Ваш муж наверняка хотел бы, чтобы вы всегда были в идеальной форме.

– Я знаю… – она заплакала, – мне ужасно его не хватает…

Я обнимаю ее. От нее пахнет тальком и старомодным парфюмом.

– Мы сбросим вам лишний вес и снизим нагрузку на больные колени. Вы сможете чаще выходить из дому. Эли бы одобрил, да?

– Да, конечно. – Она поднимает на меня взгляд, в глазах пелена страха. – Вы такая хорошая, добрая девушка.

– Люди должны помогать друг другу, – тихонько шепчу я, поглаживая ее по руке и как бы отпуская, – так всегда было.

Я снова иду по Линкольн, сажусь в машину и медленно, в плотном движении еду через мост в центр.

У Соренсон, считай, целая башня, хоть и не из слоновой кости. Я привезла ей обед с салатом из копченой курицы из «Хоул-Пейчек».

Вместе с овощами и бататом в Lifemap получается примерно 425 калорий; благодарности за свой труд, впрочем, ждать не приходится.

– Мне плохо, Люси, выпусти меня отсюда, правда!

– Если позанимаешься полчаса, то есть тридцать минут, полторы тысячи калорий на сегодня будет сожжено.

– Нет! Я не могу! Говорю, мне плохо!

– Это просто твой организм приспосабливается. Как при ломке у наркоманов. Нужно пройти через это говно! Так, кстати, что у нас там с говном… молодец! – Я беру ведро.

Отлично, высрала целую кучу вонючих каштанов. Я стала добавлять ей льняные семечки в еду и заставляю много пить, и вот результат. Несу токсичные отходы в туалет и смываю в унитаз. Скоро стул у нее станет продолговатым, мягким и гладким, не то что сейчас, когда ее говехи напоминают Существо из «Фантастической четверки». Еще она вымылась в лягушатнике и переоделась в чистое. Я беру грязную одежду и отношу в ванную.

Возвращаюсь в гостиную; Соренсон продолжает стонать:

– Я хочу кока-колу или спрайт! Только одну бутылку! У меня голова болит…

Господи, как же она ненавидит меня! Лежит туша на матрасе, закутавшись в одеяло, как какая-то толстая беженка. Лу-у-зер!

– На тренажер. – Я хлопаю по тренажеру.

– Не могу!

– Та-ак… что я тебе говорила про слова и фразы типа «не могу»? Мм? Для меня они хуже ругательств.

Она еще сильнее натягивает на себя одеяло, пялясь на меня умоляющим взглядом:

– Нет… умоляю… выпусти меня! Умоляю, Люси… это не смешно уже, правда! Я буду делать все, что надо! Буду выполнять твою гребаную программу! Я все поняла, больше не нужно! Отпусти меня!

Я подхожу и опускаюсь прямо перед ней на колени. Показываю на тренажер:

– Если сделаешь, что я говорю, полторы тысячи калорий на сегодня с твоего счета спишутся. Это двести пятьдесят граммов жира. Здесь, – я провожу пальцем у нее под подбородком, – и здесь, – тыкаю в живот; она пытается увернуться и вся сжимается.

– Не могу… – она стонет почти шепотом, – я здесь ни разу не спала нормально, я так устала.

– Я уже сказала: просто твой организм перестраивается. – Я вскакиваю на ноги. – Давай, – я пытаюсь рывком ее поднять, – вперед!

– Я не могу!

– Кто хочет – ищет возможности, кто не хочет – ищет причины. – Я делаю глубокий вдох, хватаю и ставлю этот бездарный мешок с дерьмом на ноги и толкаю на тренажер; она забирается на него, громыхая цепью. – Надо стараться! – Я вставляю телефон в док для айподов, включаю «Love Is Pain»[47] Джоан Джетт и устанавливаю тренажер на 6,5 км/ч.

– Окей… окей… – Соренсон нехотя зашагала по дорожке.

Я стою рядом, смотрю, как хомячиха торит себе дорогу к свободе. Нет, слушай, так слишком медленно. Я подскакиваю к дорожке и увеличиваю скорость до 8 км/ч.

– Окей! Окей!

Трудиться, потеть, набивать синяки – только так. До 9,5 увеличим, в самый раз.

– А-А-Х-Х-Х!

Жесть: свинью сносит с тренажера прямо в стену, как в каком-то комиксе, на руке болтается цепь; Лина с обидой пялится на меня:

– Господи… это какой-то кошмар…

– Кошмар, который ты сама себе создала. – Я тычу в нее пальцем, меня всю распирает от смеха и презрения; Джоан из телефона поет, что любовь – это боль и что говорить об этом не стыдно. – Я пытаюсь спасти тебя и твою толстую жопу! Вставай на дорожку, сучка неблагодарная!

Соренсон боязливо подчиняется, собравшись с духом, встает и залезает на тренажер.

Поняла наконец и теперь бежит гораздо решительнее.

– Уже лучше! Давай кидай монетки в автомат!

Так я заставляю ее сжечь еще четыреста калорий, чтобы дойти до цели – полутора тысяч, после чего в качестве вознаграждения разрешаю ей пожрать.

– Не торопись, ешь медленно. Каждую ложку смакуй. Думай о еде. Жуй как следует!

Соренсон нервно поглядывает из-под своей челки то на меня, то на ложку с едой. Виктимность как она есть. Воли – ноль, желания бороться – ноль. Пусть другие делают. Вот и мудак, с которым она дружила, делал с ней что хотел. Бороться надо. Наносить удары. Невозможно просто лежать на боку и принимать все как есть.

– Окей, Лина, нормально поработала. Если будешь продолжать в том же духе, завтра привезу тебе книжку. Потом в конце недели, – я вдруг вспомнила про свой переносной телик, – у тебя, возможно, будет телевизор.

Лицо Соренсон по-прежнему перекошено страданием.

– Умоляю, Люси. Я все поняла. Я буду приходить сюда каждый день. Только не оставляй меня здесь больше ночевать. Я должна спать в своей постели. И мне надо работать, правда, – умоляет она, глядя на меня красными глазами. – Не оставляй меня здесь больше ночевать!

У-ти, какой требовательный взгляд. Работать ей надо… Но она же просто хочет меня наебать. Со мной такие фокусы не проходят, манипулировать мною бесполезно.

– Соберись, Лина, напиши Утренние страницы, потому что, если я завтра утром приду и их не будет, останешься без завтрака. Поняла? Не будет Утренних страниц, не будет завтрака!

И я иду на выход, запираю дверь на два оборота, Соренсон вслед орет:

– ЛЮ-У-У-У-У-У-С-И-И-И-И-И-И! НЕТ!!!! ПОМОГИТЕ!!!!

Но в доме-то как не было никого, так и нет; я вызываю лифт и, слушая, как он шелестит вверх, вдруг задумываюсь: а ведь и правда, ночевать тут довольно жутко, наверное.

Сажусь в свой «кадиллак», вставляю ключ в зажигание, но тут на мобильник звонит Мона:

– Новости видела?

– Нет.

– О-о. Только не убивай гонца, – жеманно говорит она, и я понимаю, что дела плохи. Терпеть не могу эту сучку, но должна признать: любой потенциальный скандал она чует моментально.

Мона рассказывает, что стряслось, но если благодаря ботоксу лицо у нее всегда может оставаться бесстрастным, про тон этого никак нельзя сказать: в нем слышится едва сдерживаемое ликование. Я подъезжаю к дому, перед черным входом никого, и есть, слава богу, где припарковаться. Поднявшись к себе, включаю телевизор: на местном канале все, как рассказала наша злорадная ботоксная пизда. Пропавшая десятилетняя Карла Риас найдена мертвой дома у ее соседа, некоего Райана Бальбосы.

В чернявой роже узнаю второго чудака, которого спасла тогда на Татл-Козвей. Не могу оторвать глаз от экрана, даже когда вместо Бальбосы начинают показывать фотографии других маньяков. Кровь в жилах превратилась в лед; упырь, которого я спасла, лишил жизни ребенка. Таких надо казнить. Казнить.

Звонит шеф Доминик, но я не беру трубку. Слушаю, как он долго надиктовывает что-то про вечеринку на голосовую почту. Какая нахер вечеринка.

Снова звонит Мона; я опять не беру. Тоже зовет на вечеринку. Иди к черту.

Вместо этого я листаю соренсоновскую книгу, рассматриваю иллюстрации: выродки мужского и женского пола рыщут среди руин разрушенных городов. Потом спускаюсь и сажусь в машину. Ворота открываются, я выезжаю в переулок. Меня замечают двое папарацци, один из них – та самая мразь, которой я разбила камеру, – что-то кричит, но я смотрю прямо перед собой, медленно выезжаю на улицу и резко втапливаю. «Кадиллак» изо всех своих сил срывается в сторону Элтон, фыркая, как сломанный фен. Я еду к Лине в объезд через мост Макартура, центр, Мидтаун, потом снова через Татл-Козвей, боясь, что эти уроды сядут на хвост.

Но опасность, кажется, миновала: я ставлю машину на парковке перед «Пабликсом» и иду к дому Соренсон пешком. Достав почту, выбрасываю вездесущие флаеры с рекламой ночных клубов и доставки еды. Среди них – пакет. Раздумываю, вскрыть или нет. Ладно, он все-таки Лине. Это было бы чересчур. Хотела еще раз поглядеть мастерскую, но тоже не решилась. Выкидываю остальную макулатуру на помойку, забираю пакет и еду домой. Оставляю машину за пару кварталов и иду в «Хоул-Пейчек».

Выйдя с покупками из магазина, я пересекаю парковку и прохожу мимо автобусной остановки, в этот момент передо мной возникает какой-то подобострастный грязный тип. Чувствую некоторое облегчение: хотя бы не папарацци, а просто дрищ.

– Простите, мисс, вы не могли бы помочь? Мне надо в «Маунт-Синай», в больни…

– Уже скучно.

Я отмахиваюсь от него и, дождавшись зеленого света, перебегаю через Элтон. Дохожу до дому: на улице перед подъездом опять толпа журналюг. Домой уже не попасть, охуеть можно! Возвращаюсь к «кадиллаку» и еду назад к Лининому дому. Там готовлю кое-какую еду и пытаюсь смотреть кабельное ТВ. Но никак не могу успокоиться. Все мысли только о несчастном ребенке и этом животном – Бальбосе. Что же я наделала, пиздец.

Сажусь за Линин компьютер. Ни пароля, никакой защиты, сразу открывается почтовый ящик.

26

Контакты 10

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: mollyrennesorenson@gmail.com

Тема: Ты получила «Карамель-Кримз»?

Лина,

ответь мне, пожалуйста. Я знаю, что ты там в Майами вся из себя занятая, но мы хотим знать, как у нашей девочки дела!

Ходят слухи, что у Линси Холл будет маленький… Хотя я и так знаю.

Я отправила тебе твои любимые «Карамель-Кримз»[48], надеюсь, ты будешь рада! Сообщи, дошли ли они, «Ю-Пи-Эс» как-то странно работает в последнее время.

Папа передает большущий привет.

Целую,

мама xxxxx

Ой ли, ой ли, Соренсон Молли. Какой адский трэш, надо же! Проверю-ка я свою почту на айпаде.

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: michelleparish@lifeparishioners.com

Тема: Победа

Я не помню, чтобы говорила такое, но тебе нужно быть решительной и не отказываться от выбранной методики! Даешь милосердную жестокость!

И Утренние страницы!

Желаю удачи с твоим сложным клиентом.

M X

Кому: michelleparish@lifeparishoners.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Может, я слишком разоткровенничалась по поводу

своей бисексуальности?

Мишель,

уж ты-то знаешь, как пресса набрасывается на людей. Я переживаю, что чересчур растрезвонила про свою бисексуальность (которая в последнее время все больше съезжает в женскую сторону), и ты права: надо было вести себя в стиле «не ваше собачье дело», прямо как ты и Джилиан Майклс. Просто диву даешься, как эти козлы набросились на бедную Джеки Уорнер![49]

В общем, ты права: надо действовать по собственному усмотрению. На людях сложно говорить, что думаешь: СМИ всегда готовы демонизировать сильную, независимую женщину, если ее интересуют не мужчины, а женщины. Тем не менее, мне кажется, было бы здорово, если бы ты как-то высказалась в стиле «я бисексуалка и горжусь этим». Мне кажется, таким образом ты многим женщинам в Америке придала бы сил.

С уважением, любовью и сестринским приветом,

Люс xxx

PS Сейчас поеду навещу свою дуру-художницу; будем надеяться, она написала Утренние страницы, иначе ей кранты!

27

Утренние страницы Лины 3

Утро выдалось солнечное, красное небо постепенно становится лазурным. Я поднимаюсь в пентхаус – в берлогу к Соренсон – и застаю ее пишущей что-то в блокноте на коленях. Дописав, она вырывает пачку страниц и с пафосом швыряет в меня.

– Спасибо, – говорю я.

Взгляд у нее мрачный, выглядит как говна кусок. В ведре тоже полно говна. Уже лучше.

– Есть хочу, – проворчала она. – Ты привезла на завтрак что-нибудь?

Я ничего не отвечаю, беру листы из блокнота и иду на длинную, узкую кухню. Кладу листы на кухонный стол, сажусь на табуретку и начинаю читать.

Я проснулась в абсолютной, удушающей темноте и не cмогла сразу понять, где я. Было трудно дышать, на мне лежало какое-то покрывало. Встав на колени, я поползла вперед и врезалась во что-то головой, сердце екнуло, и мне стало ужасно дурно. Я попыталась было сбросить с себя покрывало, казавшееся адски тяжелым, но руку как будто что-то схватило и больно дернуло, раздался лязгающий звук. Мучительное осознание происходящего вернулось – сошло на меня как сель: так уже бывало по утрам в предыдущие два дня. Я попыталась освободиться от покрывала еще раз, но в запястье впился острый металл. Рука прикована к цепи. Но вторая свободна. Я отбросила с лица грубое, колючее одеяло: комната была едва освещена отдаленным светом города, проникавшим сюда через большие окна. Я попыталась было сама себя разбудить криком «Есть кто живой?», но стало ужасно больно в горле, как будто я проглотила теннисный мяч.

От отчаяния скрутило живот: я кое-как взяла левой рукой бутылку воды и с трудом уселась на корточки, опираясь на правую руку, прикованную к тяжеленной четырех-пятиметровой цепи, которая, в свою очередь, прикреплена к несущей колонне наручником – таким же, каким скована рука. Я вылакала зараз полбутылки воды и встала на ноги. Потянула за цепь двумя руками, как будто сейчас начнется соревнование по перетягиванию каната; цепь прочнейшая, каждое звено из закаленной стали. Я добралась по цепи до колонны, как какой-нибудь промышленный альпинист, только наоборот, и всем свои весом стала изо всех сил тянуть цепь. Тщетно.

Ну да, а как же: это называется «ограничение», чтобы ты, дура, не смогла добраться до еды и окончательно себя ею угробить. Поэтому цепь прочная. Ее задача – ограничивать тебя.

Я пошла к окну, чтобы снова нащупать предел своей жалкой свободы. Комната по-прежнему пуста, здесь есть только домашний тренажер, беговая дорожка, надувной матрас, подушка, одеяло, два ведра воды, несколько рулонов туалетной бумаги и переносной бело-голубой пластмассовый холодильник. Еще есть пластиковый детский бассейн, на нем клевая картинка: жеманно улыбающийся медведь. В этом бассейне я моюсь. Все эти вещи находятся в пределах полукруглой свободной зоны, которая расходится от несущей колонны – одной из трех, подпирающих стальную потолочную балку. Я могу дойти до одного окна; из него видно высотку напротив, которая, кажется, такая же пустая, как и моя.

Я смотрю в окно, на дом напротив, потом вниз, вспоминаю про лестницу, по которой мы пришли. На стекле капель нет, но по пустому блестящему тротуару видно, что был дождь. Потом иду к холодильнику и отпиваю воды из бутылки. Чтобы не было обезвоживания в этом сухом воздухе, который весь день гоняет кондиционер, надо все время пить воду. Я заставляю себя вставать посреди ночи, пью и писаю. Пью и писаю, пью и писаю. Походы в «туалет» ужасны: без опоры приседать над пластмассовым ведром страшно тяжело. Мытье в бассейне – тоже то еще мероприятие. Чтобы расстегнуть спортивный лифчик, приходится его проворачивать на себе (да и вообще, когда грудь сильно прижата к телу, это вредно), я снимаю трусы и сажусь в бассейн; хорошо, никто не видит этого унижения, как будто я ребенок какой-то. Моюсь, как могу, одной рукой, потом вытираюсь и сижу, набросив на плечи одеяло, которое приносит облегчение.

Я представляю себя узником в одиночной камере, но мои новые обстоятельства, кажется, за гранью любых аналогий. Часов нет, вместо них только синь неба, которое постепенно гаснет вместе с солнцем, заходящим за соседние высотки, и еще меняющийся уровень шума машин, движущихся в обе стороны по 95-й трассе и кажущихся отсюда игрушечными. На несколько часов у меня зажигается свет, потом сам выключается, и я опять погружаюсь во мрак. Я регулярно кричу, но мой голос здесь, взаперти, звучит очень странно. Иногда меня охватывает эйфория: я говорю сама с собой, громко смеюсь. Интересно, может, я схожу с ума.

В этом как раз ничего «интересного». С ума она сходит. А то, что ты обжираешься до потери пульса, – это ничего?

Хуже всего было в первую ночь. За окнами завывала и свистела настоящая буря. Над Майами садились и взлетали последние самолеты, и я представляла, как их ветром сносит с курса, и они неумолимо несутся прямо на мою башню, и вот-вот врежутся в нее, и спалят меня, и я буду болтаться на цепи, прикованная к колонне посреди развалин высотки. Я в уме проигрывала один за другим жуткие сценарии своей смерти, они полностью поглотили меня, и я кричала и плакала, пока не отключилась. Потом я несколько раз за ночь снова просыпалась от порывов шквального ветра, который бил так сильно, что казалось, весь дом ходит ходуном. Я натянула одеяло на голову и зарыдала.

Буря стихла за пару часов до рассвета. Потом я снова проснулась: от жуткой тишины – неопровержимого доказательства, что я в этой высотке одна, как в тюрьме. Больше я не спала; не зная, чем еще заняться, я пошла на беговую дорожку.

– Я ЕСТЬ ХОЧУ! – орет Соренсон через стену. – Дай мне поесть что-нибудь!

Не обращая внимания на крики толстухи, продолжаю читать.

И, несмотря на жуткий недосып, я проделывала это каждый день; кроссовки ужасно жмут, пальцы на ногах изуродованы, все в кровоточащих волдырях. Вчера я заметила, что на одном белом носке запеклась кровь. Счастье, что хоть есть этот детский бассейн. Я попыталась позаниматься на домашнем тренажере, теперь мышцы верхней части спины и плеч как будто завязаны в узлы, которые адски болят.

Сегодня я уже съела свою скудную порцию безвкусной еды и теперь жду, когда Люси привезет еще. День тянется долго, я лежу на этом тонком матрасе вся потная и в каком-то мучительно-экстатическом бреду представляю себе чизбургеры, ведерки с курицей из KFC, кукурузные чипсы, пиццу, печенье с шоколадной крошкой, но больше всего – мороженое и лаймовый пирог.

Не знаю, сколько еще терпеть, когда я услышу долгожданный звук ключей в замке. А, вот наконец: пришла Люси – с недовольным выражением лица и с этой ее безуминкой в глазах, которая меня жутко пугает.

Прекрасно! Тебя же вообще все пугает!

С момента, когда начался этот кошмар, я пытаюсь воззвать к ее разуму. Но она ходит взад-вперед по комнате, как профессор в лекционном зале, а потом резко смотрит мне в глаза, как привидение. «Мы выведем из тебя все шлаки», – объявляет она, и завораживающе-суровый, какой-то даже нереальный ритм ее движений и мефистофельский блеск в глазах заставляют меня замолчать. «Кока-кола не просто сама по себе яд, из-за нее тебе хочется потреблять еще больше ядов. Даже те, кто пьет диетические газированные напитки, в среднем на четыре с половиной килограмма полнее тех, кто от них воздерживается».

И после этой дежурной лекции она выдает мне овсяные хлопья с черникой и снова уходит.

Нет, офигеть, вы только посмотрите на эту суку! Какая претенциозная тварь! Что еще за «мефистофельский блеск в глазах»?

Я сжираю завтрак, потом кое-как моюсь теплой водичкой в бассейне. Через какое-то время делаю по-большому, с трудом присев над ведром в полной уверенности, что я испражняюсь на пол, или сейчас опрокину ведро, или сяду в него жопой и застряну: трагикомедия! гротеск! Закончив, я подтираюсь и отодвигаю ведро максимально далеко, насколько позволяет цепь, но при этом чтобы им можно было снова воспользоваться. Как ни пытаюсь, оно все равно, по сути, стоит рядом: это так ужасно, когда находишься в одном помещении с собственными вонючими, кислыми экскрементами, и у меня все время возникают рвотные позывы.

У меня совершенно нет сил, я снова заползаю на этот дешевый надувной матрас с натяжной простыней и колючим белым одеялом. Если бы только на нем можно было спать. Каждый раз, когда я отключаюсь и потом просыпаюсь уже ночью, цепь одергивает руку, возвращая меня в смутное сознание. Вместо сна, в какой-то совершенно трансовой духоте, я наблюдаю, как становится темно. На окнах нет жалюзи, и свет от соседних домов отбрасывает в комнату тошнотворное желтое сияние и какие-то жуткие тени. В отражении стекла я рассматриваю свое лицо, безжалостно подмечая на нем все дефекты. Воображение буйствует, а я не могу ничего ни писать, ни рисовать! Мой единственный спутник здесь – это страх: иногда он охватывает меня целиком. Тишина доводит меня до исступления, ее нарушает только отдаленный шум пролетающих самолетов, или мне кажется, что я слышу звук лифта, который поднимается сюда почти бесшумно, как привидение. Когда я начинаю кричать, не происходит ничего или приходит Люси. Дни я уже меряю ее визитами. Сначала ожидание, потом страх и беспокойство о том, какой еще бред придет ей в больную голову, но одновременно я начинаю бояться, что сейчас она снова уйдет и я опять останусь одна в этой страшной тишине.

Когда я прикрываю глаза, я практически вижу, что Люси еще здесь, вижу, как она двигается, наводя вокруг себя порядок, как какой-то плавно работающий агрегат, который борется с хаосом, сглаживая и разравнивая его. Можно представить ее матерью, которая исполняет свой задушевный танец привычек и порядка, все эти детские карандашные рисунки на стенах и записки, прикрепленные на холодильник. Но, проконтролировав прием пищи и упражнения, тщательно записав все результаты в айпад, Люси снова оставляет меня одну. На весь день и на всю ночь. Она приходит только утром и ранним вечером и приносит маленькие порции несытной еды. Говорит, что это и есть настоящая, полезная еда.

Я так хочу есть, я устала, мне ужасно одиноко! Очень хочется какой-нибудь выпечки: кексов, сконов, круассанов, хлеба, а еще яиц, бекона, картофельных оладьев, вафлей, стейка, бургеров, такос…

– Я ЕСТЬ ХОЧУ, ЛЮСИ! – раздается хриплый крик из большой комнаты.

Сиди, пизда жирная.

Неправильно питаться я начала, когда мне было, наверное, лет десять. Еще в нашем Поттерс-Прери, в Миннесоте. Средний Запад – это огромное мрачное пространство, где взгляду зацепиться почти не за что. Мы жили в самом сердце этого мрачвагена: городок наш был слишком далеко от Миннеаполиса – Сент-Пола, чтобы считаться пригородом, но достаточно близко, чтобы исключить появление чего-либо возбуждающего воображение.

Когда мне исполнилось десять, жизнь полетела в тартарары. До этого все было иначе. Я была чудо-ребенком, который появился на свет, когда мама и папа почти смирились, что никогда не смогут зачать. В первые семь месяцев беременности мама вообще считала, что это у нее киста, а не я, и боялась пойти к врачу. Всем, кто готов был слушать, и, без сомнения, многим, кто был не готов, она повторяла, что «просто молилась, и молитвы были услышаны». Молилась ли она за меня или чтобы просто не было кисты, она не уточняла.

Ну вот, ёб твою, мы и нашли, что искали! Спасибо, Мишель Пэриш! Спасибо, Джулия Камерон!

Мы жили в маленьком, уютном доме с большим участком прямо на берегу озера Эдли. Красивое озеро и окрестные леса придали моим детским воспоминаниям абсолютно идиллический характер. Лето у нас длинное и теплое, и я помню, как в плотном воздухе постоянно гудели сверчки и цикады. Вместе с подружкой Дженни мы ездили на великах до ближайшего продуктового магазина «Круз», чтобы купить там бутылку колы или спрайта и конфет. Потом я обнаружила кафе «Кауч-Томато-Дайнер»[50] на Гэлвин-стрит, рядом со школой: там было больше тридцати сортов мороженого, которое опять-таки можно было запить колой или спрайтом.

Зимой у нас было солнечно и белым-бело от снега. Снег как будто окутывал наш дом покрывалом тишины; кроме тиканья больших часов, слышно было только звуки, доносившиеся с кухни: как кипит какая-нибудь очередная кастрюля с дребезжащей крышкой или как противень задвигают в духовку. Значит, мама что-то опять варит или печет. По воскресеньям папа был дома (шесть дней в неделю он работал в своем хозяйственном магазине), но слышно его практически не было. Когда я играла или читала в гостиной, я слышала только, как он глубоко вздыхает, переворачивает страницу книги или шуршит газетой. Так что основной источник шума был на кухне и связан был с приготовлением еды. Еды всегда было вдоволь.

Тем не менее к шестнадцати годам я по-прежнему была худая как палка и весила 53,5 кг. Потом, когда мне должно было исполниться восемнадцать и я собиралась ехать в Чикаго готовиться поступать в Институт искусств, я уже весила 82,5.

Что же произошло за эти два года?

– ЛЮСИ! – кричит Соренсон.

Я хватаю листы бумаги со стола и иду к ней:

– ЧТО ТЕБЕ?!

– Где завтрак?

– Я же читаю твой дневник.

– Умираю, есть хочу!

– Что тебе сказать? Терпи, борись!

– Нет, я не могу терпеть, мне надо что-то съесть…

– Знаешь что? Пойду-ка я сама позавтракаю в кафе и там спокойно почитаю твои чертовы страницы.

– Нет, ты должна…

– Можешь орать сколько влезет, сама виновата, – я машу листами бумаги у нее перед носом, – понаписала тут «Войну и мир» целую.

– Умоляю, Люси!

Соренсон встает и начинает прыгать на месте. Цепь ее гремит, и я поскорее сваливаю.

Спускаюсь на лифте, выхожу на улицу и сажусь в свой «кадиллак». В мертвом центре Майами очень слабая инфраструктура, так что позавтракать особо негде. Проехав мимо нескольких рыгаловок, я нахожу что-то более или менее удобоваримое в торговом центре, беру зеленый чай и цельнозерновой бейгл с лососем и маложирным творожным сыром. Покупаю такой же для Соренсон. Не может же она каждый день жрать хлопья с черникой. От чтения дневника отвлекает телевизор в углу зала: там опять что-то про близняшек. Не могу разобрать, что говорят, но, видимо, там не все в порядке, так как сестры на экране друг на друга не смотрят. Эми плачет и из-за этого выглядит как человек – не то что обычно, когда она представала перед всем миром каким-то набычившимся отростком.

Ну ладно, продолжим с соренсоновским творением.

Пока взрослеешь, ты так или иначе все видишь и чувствуешь. За видимым спокойствием всегда спрятана человеческая боль. Город, в котором жизни людей пересекаются только по привычке, в рамках колеи устланной напускной любезностью и условностями, скрывает от нас бедность, амфетаминовые лаборатории – зияющую пустоту, прикрытую слоем дерьма, присыпанного попкорном. В стенах этих старых частных домов под слоем тишины похоронено столько боли!

Мама.

Ё-моё!

Когда мне было лет пятнадцать, веселья в нашем счастливом доме поубавилось. Мама с папой стали вести себя как-то иначе по отношению друг к другу. Мама начала сильно толстеть. Однажды я увидела цифру на весах: 122 кг. Я тогда этого не поняла, но ей нужен был соучастник в том, чтобы стать непривлекательной, нелюбимой и так оправдать нелюбовь к себе. Поэтому мы стали заказывать мороженое из «Кауч-Томато-Дайнера» и пиццу из «Ю-Бетча-Пай»[51]. «Уфф-да![52] В твоем возрасте есть можно все», – говорила она. А мне и нравилось, что все можно есть.

Мой отец Тодд Соренсон был невысокого роста, примерно на полголовы ниже мамы, с извечной уязвленной миной и выражением благочестия на лице. Говорил он мало. Если в разговоре или в новостях всплывал какой-нибудь спорный сюжет, он всегда отмахивался, мол, «было бы что обсуждать». Кроме работы, папа почти ничем другим не занимался, иногда только ходил с матерью на танцы. Раз в месяц он ездил с друзьями на охоту: друзья, как и отец, занимались хозтоварами; это были мрачные мужики, которые постоянно несли какую-то банальную чушь. Несколько раз отец брал меня с собой, показывал, как стрелять из ружья, заряжать его и чистить. Он даже подарил мне ружье – такое же как свое, «Ремингтон-870 экспресс супермагнум», и я его бережно хранила. «Прекрасно подходит для чего угодно – хоть по голубям стреляй, хоть по оленям», – говорил он. Стрелять мне нравилось – по жестяным банкам и бутылкам, но от одной мысли, что так можно лишить жизни живое существо, мне становилось дурно. Потом я как-то увидела, как они убили олененка. Он просто с любопытством смотрел на нас и пошел в нашу сторону. Я подумала, что они его, конечно, не тронут. Я заметила, как они на секунду переглянулись, будто не решались, потом отец выстрелил. Бедное животное откинуло метра на полтора, ноги подкосились, и все. «Точно в зону поражения, Тодд», – тявкнул один из друзей.

Из рассказов отца я знала, что так называется плечевая область, за которой находятся сердце и легкие. Если смотреть сбоку, это задняя часть плеча. Здесь максимальный шанс попасть в жизненно важные органы. С такого расстояния он едва ли мог промахнуться. То есть никакой «охоты» и не было.

Мне стало плохо. Такое невинное и доверчивое животное взяли и бездушно убили старые тупые идиоты, просто чтобы побахвалиться друг перед другом, поддавшись на самообольщение, что это как-то выделит их в глазах окружающих: какие все-таки жалкие ничтожества. Я промолчала, но они заметили, что я зла на них, и почувствовали, что я их презираю.

Я, естественно, решила больше с отцом никуда не ездить. Он ничего не говорил и, вроде бы даже чувствуя облегчение, все равно казался разочарованным. Не сомневаюсь, что они с мамой видели: я разочарована не меньше. Я росла, и мне становилось все менее уютно в доме, куда меня принесли после рождения: постепенно я осознавала, что в этом семействе, да и в этом городе, я лишняя, и, хотя в их глазах надежд не оправдывала я, ощущение было взаимным.

Однажды утром я собиралась в школу, было примерно 7:45. Зазвонил телефон, и мама включила телевизор. Мы увидели, как из башни Всемирного торгового центра валит дым. По телевизору сказали, что в башню врезался самолет, и показывали кадры повтора. Я посмотрела на мать и отца; нам тогда показалось, что это какая-то трагическая случайность. Минут через пятнадцать во вторую башню врезался второй самолет. Мне стало страшно, и маме тоже, мы сидели на диване, держась за руки.

«Нью-Йорк, – усмехнулся отец, как будто это происходило на другом конце планеты. – Было бы что обсуждать».

Я не знаю до сих пор, действительно он так считал или просто храбрился, думая, что мы с матерью сейчас впадем в истерику. Я осталась с ней дома, мы сидели на диване и, нервно поедая конфеты, смотрели, как на экране разворачивались события, – и так до тех пор, пока не наступил эмоциональный передоз и мы не выключили. Отец, как обычно, поехал на работу – в Миннеаполис, в свой хозяйственный магазин. Кроме работы, он ничем не занимался и даже пах магазином: краской, скипидаром, маслом, пиломатериалами, клеем и металлической стружкой, которая, казалось, еще и прилипала к его рукам. Этот запах невозможно было вывести ни стиркой, ни афтершейвом. Иногда отец говорил так медленно, что у меня внутри все буквально сжималось, и я никак не могла дождаться, когда же он закончит фразу, чтобы я могла возобновить свою жизнь. Бывало, он делал мучительные паузы, как будто оценивая, стоит ли вообще продолжать.

Он все чаще подолгу застревал на работе, а мы с мамой все делали вместе, в том числе и еду. Люси сказала бы, что это не еда, а дерьмо: сладкая или соленая пакость. Мы объедались целыми пирогами, пиццами и чизкейками, пока нам не становилось дурно. После этого мы валялись на диване без движения, едва в состоянии дышать. Мы буквально нажирались как пьяные, практически тонули в еде. Нас мучили желудочные колики и изжога; никакого удовлетворения не было, зато была реальная физическая боль: мы испытывали жуткую ненависть к самим себе, которая пульсировала внутри только что сожранной нами вредной пищей, однако нам хотелось, лишь чтобы гора еды, которую мы только что смолотили, поскорее переварилась в желудках, а килограммы жира налипли туда, где ему и так уже едва хватало места. Только ради того, чтобы можно было снова начать жрать. Потому что, когда все переваривалось, мы опять начинали сильно хотеть есть. Очень сильно, мучительно хотели жрать.

Бедная я, несчастная! Папаша – бесчувственный пень, да еще и член Эн-Ар-Эй[53]; убивал, гад, пушистых зверьков из винтовки, которая ему заменяет хуй. Мамка – жирная свинья, которая стала объедаться от недоёба. НУ НАДО ЖЕ, КАКАЯ ТРАГЕДИЯ, СОРЕНСОН! А как же сила воли? Самоуважение? Характер? Личность?

Потом, сразу после экзаменов, я увидела себя в большом зеркале, которое висело у нас в коридоре. Жиртрест. Нельзя было больше есть все подряд. Я начала одеваться в черное и стала толстой готкой. Я умела рисовать карандашами и красками. Всегда. Но мне нельзя было больше есть все подряд, потому что мне хотелось больше, чем может съесть нормальный человек.

В школе из-за этого начались проблемы. До того как растолстеть, я не то чтобы была сильно популярна, но, даже будучи вдумчивой тихоней и для своего возраста не слишком высокой, я все равно находила общий язык с другими ребятами для игр и прочих выкрутасов на школьном дворе. Теперь я выделялась из толпы. Девочки смотрели очень странно: сначала во взгляде была некоторая неловкость, затем глаза наполнялись ненавистью. На меня медленно опускался кошмар: люди вокруг казались самими собой, но внутри были одержимы бесами. Я в буквальном смысле переросла Дженни. Я понимала, что ей стало неудобно тусить со мной. Потом в один прекрасный день на физкультуре, когда несколько девочек начали надо мной издеваться, она к ним присоединилась. Ненавидеть ее не было никакого смысла. Как когда-то моя мать, я убедила себя, что меня никто не полюбит, а значит – получала по заслугам.

Даже на уроках рисования мне не давали передышки. Я рисовала портрет старика. Как-то утром, придя в класс, я обнаружила, что портрет кто-то испортил: черной краской сделал фигуру толще, а лицо исказил так, что оно превратилось в карикатуру на меня. Внизу было нацарапано большими буквами: ТОЛСТОЖОПАЯ СУКА. Я была подавлена, видела, как другие ржут, но показать учительнице не решилась. Я незаметно выбросила портрет в мусор и начала другой, руки при этом дрожали.

Все видели, что я замыкалась в себе. Учительница миссис Фиппс посоветовала маме сводить меня к врачу, так как я, видимо, впала в депрессию. Мы пошли к нашему семейному доктору Уолтерсу, который с детства скармливал мне антибиотики и антигистаминные препараты. Он сказал матери, что у меня «летаргия». «Не хочется употреблять слово „депрессия“ или другие негативные термины», – сказал он.

Даже я знала, что в официальной медицине такого расстройства нет. Но я едва заставляла себя принимать душ и чистить зубы. Даже те три минуты, пока жужжала электрическая зубная щетка, были для меня настоящим мучением, мне хотелось поскорее закончить, и, тыча щеткой в рот, я считала оставшиеся секунды.

Но мама все равно меня любила. Свою любовь она проявляла, закармливая меня вкусненьким. Наша жизнь превратилась в бесконечный хоровод вкусненького. В словаре есть определение слова «угощение»: «то, чем хотят порадовать гостя, доставить ему удовольствие». Гостем я не была, конечно, а доставленное удовольствие было лишь кратковременным в сравнении с тяжелой пульсацией боли, всякий раз мучившей нас обеих.

Эй, очнись! Бросай ты это дело! А доктор в Поттерс-Прери был, похоже, просто знахарь! Кто бы мог подумать, в наше-то время.

В школе единственным моим другом был ботан по имени Барри Кинг. Насколько я была толстая, настолько же он был худой: стеснительный, нескладный мальчик в очках, как у Гарри Поттера. Парадоксальным образом, как это часто бывает в таких ситуациях, теперь, по прошествии времени, я ясно вижу, что Барри нужно было лишь чуть-чуть изменить осанку и манеры, чтобы стать красавчиком в общепринятом понимании этого слова. У него для этого было все – стройное, атлетическое телосложение, темные глаза, проникновенный взгляд. Увы, он был не в состоянии сделать даже этот маленький и одновременно огромный шаг. Как и я, своей застенчивостью он себя приговорил: движения, походка, нервные, неуместные фразы – все в нем буквально взывало к издевательствам. В ответ мы создали собственный мир, который давал возможность существовать, хотя мы его и стыдились. Мы нашли прибежище в научной фантастике и были особенно одержимы британским фантастом Роном Тороугудом и комиксами «Марвел». Мы таскали в школу сборники и сначала рисовали там супергероев и злодеев, потом стали создавать собственных персонажей.

Мир, который мы сконструировали из этих материалов, определял не только наше настоящее, он должен был стать нашим будущим. План был такой: он будет писать фантастические романы, а я – их иллюстрировать.

Мы зависали в кафе «Кап-оф-Гуд-Хоуп»[54] и «Джоннис-Ван-Стоп», ели конфеты и чипсы, постоянно пили колу, пепси, «спрайт», «Доктора Пеппера» и все время, получается, как бы прятались: он – за своими нелепыми очками, а я – в своих жирных доспехах, выглядывая из-под густой черной челки-занавески, которую я отрастила и из-за которой отец тихо бесился. Однажды он даже наехал на меня из-за этой челки. Я лишь пожала плечами: «Это мой стиль».

Ну и постоянно хотелось получить очередную дозу сладкого, я ждала ее в удушающем предвкушении будущего кайфа. Один раз мы с Барри шли в «Кап-оф-Гуд-Хоуп», нас остановили ребята из школы и начали оскорблять. Они называли Барри ботаном-недоноском, а меня – китихой. Говорили, что мы спим, что он извращенец-доходяга, раз трахает реально толстую телку. Один из парней ударил Барри по лицу и сшиб у него очки на землю, хотя и не разбил их. Пока тот их поднимал, они ржали. Мы еще немного погуляли, потом пошли в «Кап-оф-Гуд-Хоуп». Он потягивал газировку через соломинку, которая прилипла к его толстой губе. Помню, он говорил: «Здесь нас никто не понимает, Лина. Тебе надо отсюда валить».

От его слов стало не по себе, уже тогда. Не по себе – оттого, что он сказал «тебе», а не «нам». Как будто знал, что у него это не получится.

И не получилось.

Воскресенье я ненавидела больше, чем любой другой день, потому что назавтра надо было идти в школу и еще целую неделю терпеть издевательства. Ждать и бояться их было еще страшнее, чем испытывать в реальности. В воскресенье еще надо было отбывать мрачный, выматывающий душу ритуал посещения церкви, который будто предварял какую-то кровавую расправу, – с таким ужасом я его всякий раз ждала. Мамины родаки – бабушка и дед Ольсены – приходили к нам рано утром, завтракали с нами, потом мы все вместе шли в церковь. Это был жуткий момент: нудный и в то же время полный тяжелых предчувствий нелепый марш с родственниками по улице, у всех на виду. Мы никогда не ездили на службу на машине, только пешком. Даже если шел дождь или было холодно, мы сбивались в кучку и шли под зонтами. Если я возражала, отец объяснял, что это «семейная традиция». Бабушка болтала с мамой, дед Ольсен молчал, иногда только говорил с отцом, и всегда исключительно о работе. Мать заставляла меня надевать все яркое. Я чувствовала себя умственно отсталой, как будто яркая одежда притягивала ко мне взгляды всего мира гораздо больше, чем мой любимый черный цвет. Перед выходом из дому я заставляла себя посмотреться в зеркало. Я выглядела в точности как мать – толстой и глупой. Версия помоложе, но в такой же нелепой одежде. Отец на нас едва смотрел. Ему было стыдно. Я была толстым, прыщавым подростком, прятавшим глаза за челкой, но меня все равно тащили в церковь.

На каникулах я ездила с отцом в Миннеаполис работать с ним в хозяйственном магазине. Я ненавидела эти молчаливые поездки, эту плоскую пустоту перед глазами, этот огромный вогнутый небосвод. В магазине что продавцы, что покупатели были сплошь сентиментальное старичье; в некоторых я узнавала отцовских дружков по охоте: они приходили обсуждать с ним какую-то чушь. Скучающие пожилые пенсионеры; у каждого был какой-нибудь самодеятельный прожект – или на годы вперед, или просто нереализуемый.

Дед Ольсен был как раз из таких. Он умер внезапно от обширного инфаркmа за рулем своего грузовика-эвакуатора (у него их было несколько) на парковке за собственной конторой. К счастью, в тот момент он никуда не ехал.

На похоронах было холодно, дул пронизывающий ветер. Мама плакала у свежевырытой могилы, утешала бабушку, которая только повторяла: «Он был очень добрый…» Заметив, что мне скучно и неловко, отец угрюмо и как-то очень по-взрослому, будто говорил с другом, сказал мне, что дед Ольсен понял, что сейчас умрет, поэтому залез в кабину своего грузовика.

Деда с отцом что-то связывало, но связь эта была скорее будничная: оба вели успешный бизнес. Потом, когда примерно в километре от отцовской лавки в торговом центре открылся новый сетевой магазин «Менардс»[55], дела у него стали идти все хуже, и он сильно ожесточился. Америка в упадке, и вот типичный пример, говорил он. Он начал высказываться в поддержку разных правых политиков от авторитаристов до либертарианцев и в итоге стал сторонником Рона Пола[56]. Он даже участвовал в одной из его президентских кампаний, заранее обреченных на провал.

Из-за этого мы с ним ругались. Мы вообще постоянно ругались из-за политики и социальных вопросов. Отец спорил до определенного момента, но, как только я начинала одерживать верх (а это происходило все чаще, потому что я взахлеб читала), он поднимал голос и командовал с угрозой: «Я твой отец, имей уважение». На этом дебаты заканчивались.

Отец велел мне держаться подальше от Шери – она работала продавщицей у него в хозяйственном магазине, была на несколько лет старше меня и казалась нормальной веселой девчонкой. «Тебе с ней лучше не общаться».

«Почему?»

«Нельзя дружить с наемными сотрудниками. Это подрывает бизнес».

«Но я-то тоже сотрудник, я просто работаю в магазине».

«Не дерзи мне. Ты моя дочь, и однажды ты всем здесь будешь заправлять!»

От этих слов мне стало тошно, хотя я знала, что этому не бывать. Поэтому я полюбила сеть «Менардс». Каждый раз, когда отец ворчал, что они опять расширяются, и пробалтывался о проблемах в магазине, я в душе ликовала. Если я видела большую рекламную полосу «Менардс» в газете, я радовалась их корпоративной мощи и представляла, как они снесут наконец несчастный хозмаг «Твин-Сити-Хардвер»[57] и весь этот унылый торговый ряд вместе с ним – буквально сотрут их с лица земли. Лучше жить в нищете, чем управлять отцовским магазином.

Потом – следующей весной, когда все вокруг оживало после очередной суровой зимы, случилось нечто ужасное. Я сидела в саду, читала «Гибель в экстазе» – новый роман Рона Тороугуда. Мама рыхлила почву, готовилась что-то сажать. Тут пришла соседка Алана Рассинджер и сказала маме, что Барри погиб.

Я застыла и опустила книгу. Мама посмотрела на меня, потом опять на Алану. «Какой ужас… Что случилось?»

«Я подробностей не знаю, тело нашли утром в его комнате».

«Что значит „тело“?» – вскрикнула я, вскакивая со стула.

Алана посмотрела на меня с выражением страдания на лице, потом повернулась к маме и, понизив голос, сказала: «Говорят, повесился».

Я побежала в дом, к себе в комнату. Села на кровать и попыталась заплакать, но слез не было, а было только оцепенение. Пришла мама, села на кровать рядом. Сказала, что Барри ушел в лучший мир, воссоединился с Богом и больше не будет страдать.

«Откуда ты знаешь, что он воссоединился с Богом? – набросилась я на нее. – Если он повесился, значит он самоубийца, это разве не грех, из-за которого человек не попадет в рай?»

«Бог милостив», – сказала мать, сжимая мне руку.

Я посмотрела на нее, и мы обнялись, а потом я попросила ее оставить меня одну, и она ушла. Я достала несколько фантастических рассказов Барри, записанных в тетрадях на пружинах; он их переплел в канцелярском магазине «Кинко’с». Но так и не смогла заплакать. Внутри все было мертво.

Спустя какое-то время я узнала, что Барри оставил записку, в которой просто написал: БОЛЬШЕ НЕ МОГУ. МНЕ ЗДЕСЬ НЕТ МЕСТА. Еще чуть позже я узнала, что он также написал, что вся его коллекция комиксов должна быть передана мне. Его родственники об этом не сказали. Вместе с моими родителями они решили, что мы «оказывали дурное влияние друг на друга» и были «зациклены на смерти». Однажды я даже застала отца с матерью в своей комнате, когда они просматривали мои диски и музыкальные файлы на компьютере: Nirvana, Sisters of Mercy, Macbeth, Secret Discovery, Theatre of Tragedy, PJ Harvey, This Mortal Coil, Puressence, Depeche Mode, Crematory, Tool. Раньше их ничего подобного не интересовало. Видимо, в аннотациях и обложках к дискам, в текстах песен они искали свидетельства нашего суицидального психоза. Все выглядело так, будто в смерти Барри была виновата я, а не жлобы, которые его били, унижали и мучили.

Бóльшую часть года я так и провела в своей комнате, выходила только в школу. При этом в школе стало полегче. Хотя на меня по-прежнему смотрели как на чудаковатую неудачницу, открытые издевательства прекратились. Не знаю, вызвал ли Барри своим самоубийством чувство коллективной вины, или они осознали, что, если доконают и меня, на них будет еще больше крови, но меня оставили в покое. И я перестала есть, что очень беспокоило мать.

Потом была родительская серебряная свадьба: справляли в Общественном центре. Я должна была присутствовать. Мне было почти семнадцать. Мать в очередной раз рассказывала всем историю про «чудо-ребенка», все время поглядывая на меня; я краснела и хотела сквозь землю провалиться, лишь бы не быть на этом празднике. В округе Оттер, видимо, не было ни одного человека, который не слышал бы эту историю.

Очень странно было видеть на празднике Таню Кресвелл – девочку из школы. Она пришла с родителями, те знали мать по какой-то церковной группе, в которую вместе ходили. Таня тоже была необычным ребенком, хотя и не таким, как я. Она была клевой, но одновременно относилась с презрением к школьным хулиганам и сторонилась их, а те, как казалось, ее немного побаивались. На празднике Таня впервые заговорила со мной. Обсуждали в основном музыку. Я стащила спиртное – бутылку белого вина, – и мы распили ее в соседнем проулке и покурили сигарету на двоих. Мы были довольные и пьяные. И типа поцеловались как бы в губы. Мы посмотрели друг на друга с удивлением и страхом. Ни я, ни она не поняли, что произошло и что делать дальше. Потом мы услышали голоса и увидели, как на улицу вышли парень с девушкой постарше нас и начали тереться друг о друга, опершись на колонну перед входом в центр.

Через несколько дней я увидела Таню в классе. Мы переглянулись сконфуженно и отвернулись друг от друга. Обе понимали, что поступили неправильно. В том смысле, что опять поступили бы так же, если б оказались рядом друг с другом, но, если бы кто-то узнал, нам бы по-настоящему влетело. Поэтому мы стали избегать друг друга. Но в плане секса я не опустила руки: мастурбировала постоянно. Иногда представляла девочек, как я их целую, обнимаю, но чаще воображала парней. Я очень хотела парня – худого, темноволосого, чтобы он ночью пришел ко мне в комнату и начал щупать меня, трогать за соски на маленьких грудях.

Лишившись Барри и фантастики, я сосредоточилась на учебе, «начала реализовывать свой потенциал», как выражался отец. Но больше всего меня захватил один предмет. Мисс Блейк – учительница рисования – постоянно говорила мне, что я самая талантливая ученица во всем округе Оттер. Она рассказала, что люди из школы при Чикагском институте искусств скоро будут делать презентацию для потенциальных студентов из нашего штата и что она будет проходить в муниципальном колледже в Миннеаполисе.

Бабушка Ольсен умерла на следующее лето после своего мужа. Она так и не оправилась после его смерти, все время страдала, утратив смысл жизни. Благодаря ее уходу мы немного поправили семейные финансы, сильно оскудевшие из-за «Менардс». Ольсены также оставили деньги мне на обучение, причем, по словам мамы, сумма была «значительной». Я была очень рада, хотя и старалась не показывать этого, выражая по поводу кончины бабушки скорбь, которой на самом деле особо не чувствовала. Звучит цинично, но я думала только о деньгах: я точно знала, что с ними делать. Я по глупости сказала маме с папой, что хотела бы изучать искусство. Впервые за долгое время они выступили единым фронтом: Институт искусств, мол, – это пустая трата денег. Работу потом не найдешь, среди студентов одни ненормальные, извращенцы и наркоманы. Нужно поступать на математический.

Единственный положительный момент в этом тягостном разговоре был в том, что отец так и не сказал про свой магазин, что я должна буду встать у руля «Твин-Сити-Хардвер». Не то чтобы он признал мою очевидную непригодность к этой роли, скорее смирился, что победа «Менардс» в перспективе неизбежна. Я была юной и наивной и сразу почувствовала, что спорить бесполезно. Я просто согласилась: надо идти на экономику и управление.

Я, естественно, все-таки поехала в Миннеаполис на презентацию Института искусств, прихватив с собой папку с рисунками. Родителям не сказала. В школьном классе сидели человек двадцать ребят, и все с какой-то терпеливой, восторженной заинтересованностью, которую я никогда не видела ни у кого на уроках рисования в школе. Мужик из института был с бритой головой, весь в черном. Сотрудник муниципального колледжа представил его как профессора. Тот сразу резко поправил, мол, «я не профессор, я художник».

Услышав эту фразу, я сразу поняла, к чему надо стремиться. Ни от кого я раньше не слышала таких простых и одновременно убедительных слов. Как лихо, как убедительно они звучали, особенно для человека, измотанного постоянно копившимися поражениями! Как будто камень упал с плеч, а спина выпрямилась.

Я поняла, кем хочу стать.

Я включаю беговую дорожку. Со старта очень быстро разгоняюсь, сразу начинаю потеть и задыхаться. Каждый гулкий шаг дается с трудом, но я переключаю тренажер на максимальный градиент набора скорости, чем устраиваю себе новый уровень ада, перемещая нагрузку на другие мышцы, которые сокращаются с беспощадной интенсивностью. Через десять минут я слышу чей-то крик в своей голове: что ты делаешь, твою-то мать? Я стараюсь не обращать внимания. Вскоре я перестаю чувствовать ноги, как будто зависаю в воздухе без опоры, и меня охватывает дрожь и паника, что я сейчас упаду. Я пытаюсь сосредоточиться на ритме, который произвожу ногами, топочущими по резиновой дорожке, и стараюсь заставить свои слабые, сиплые легкие дышать в такт. Я пытаюсь смотреть на что-то еще, а не только на эти цифровые дисплеи, замеряющие время, скорость, пройденное расстояние и сожженные калории. Внезапно дорожка сама начинает замедляться. Я осознаю с восторгом, что бежала с этой скоростью и градиентом целых полчаса!

Я слезаю с тренажера: ноги настолько ватные, что, если бы не цепь, за которую я прикована к колонне, я бы просто потеряла равновесие. Держась за цепь, я подтягиваю себя к колонне, как будто меня кто-то тащит, как рыбу из воды, и тяжело оседаю на матрас, обхватываю ноги руками и, уткнувшись лицом в голые колени и закрыв глаза, съеживаюсь в клубок.

Ну что, спасибо тебе, мисс Соренсон. Он худой, она толстая, оба ботаны, толстая не смогла выебать худого, вместо этого сосалась с какой-то cюсюкающей отличницей, и та ее обломала. Худой в итоге наложил на себя руки, толстая поступила учиться за счет бабкиной заначки. Нормальное начало, я считаю, ну а дальше-то чего. Прошу прощения, не впечатляет! Не уверена, что рассказам Соренсон вообще можно доверять. Хипстеры типа нее соврут – не дорого возьмут. Могла все и выдумать.

К моменту, когда я вернулась к Соренсон с бейглом ей на завтрак, прошел час. Она, недовольная, молчит и не сводит глаз с еды, которую я принесла. Я вкладываю бейгл в Линины грязные благодарные лапы.

Пока она ест, я выношу и смываю говно в унитаз, выливаю мочу, потом кое-как опорожняю бассейн с медвежонком-извращенцем: хреновину пришлось тащить в ванную и как-то засовывать слив через край душевого поддона, чтобы соренсоновская грязь заполнила канализацию славного города Майами. После этого долго и муторно наполняю все три сосуда заново.

Выполнив эти тягостные задачи, я возвращаюсь к Соренсон, которая удивительным образом до сих пор жует свой завтрак. Да, она заставляет себя есть медленнее и поглядывает на меня c набитым ртом. Я сажусь на стул напротив нее, держа в руке Утренние страницы:

– До фига написала. И очень откровенно. Молодец.

Она с надеждой смотрит на меня:

– Я старалась писать максимально честно…

– Плохо, что это не Утренние страницы.

– В смысле? Я утром написала, сразу как проснулась, правда, я…

Я поднимаю руку, чтобы она замолчала:

– Утренних страниц должно быть три. А здесь больше двадцати!

– Но ведь чем больше, тем лучше, разве нет? На две недели вперед!

– Надо писать по три страницы зараз, чтобы можно было поднимать вопросы и обсуждать их небольшими, удобоваримыми кусками. А тут… – я машу листами, – тут столько всего наворочено.

– Утренние страницы принадлежат мне, Люси. Почитай Джулию Камерон, если мне не веришь, – спокойно говорит она. – Они не предназначены для того, чтобы ты с ними что-то делала. Ты же не психолог, не психотерапевт, не консультант…

– А ты просто ребенок. Не понимаешь, что ли? Не понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты пытаешься мной манипулировать, как это всегда делают слабаки: через обман, манипуляции, отговорки…

Соренсон рукой, прикованной к цепи, откидывает сальную челку в сторону.

– Люси, это бред. Это безумие. Послушай, я знаю, что у меня проблемы, и спасибо, что ты пытаешься мне помочь, но похищением человека ты себя подводишь под уголовную статью, это не выход!

– Похищение человека. Так, интересный термин. А где записка с требованием выкупа? Кому прикажешь отнести? Каковы мои требования? Похищение человека, говоришь? Мечтай об этом. Это правомерное вмешательство третьего лица, если уж на то пошло. Ради твоего же блага, – говорю я.

– Моего блага? Какого блага? Зачем? Тебе-то какое дело!

– Фигура речи, – гавкаю я, занервничав из-за ее наступления. – Работа у меня такая, блядь. Ты для меня – вызов. Я костьми лягу, но приведу тебя в форму. Да и не придется мне ложиться костьми, – с выражением заявляю я и вижу, что в глазах у нее вспыхнул страх. – Ты не победишь, сука, – говорю я и добавляю: – Потому что я не дам тебе проиграть.

– Это все из-за телефонного видео, – кивает Соренсон. – Ты меня наказываешь за то, что я отдала видео на телевидение…

– Да хватит уже про это ебучее видео, – перебиваю я, – впрочем, раз ты о нем заговорила: да, ты мне серьезно подгадила, конечно, но это никакого отношения к делу не имеет. К делу имеет отношение твое ожирение, а также ложь и отрицание, благодаря которым оно никуда не уходит.

– Нет! – кричит Соренсон, но вдруг морщится и начинает тереть виски. – Черт… Голова раскалывается!

Я иду на кухню и возвращаюсь с полотенцами и мылом. Соренсон просит дать ей аспирин.

– Нет. Не пострадаешь – не поймешь. Я хочу, чтобы ты прошла через все это говно и запомнила, каково это. Это у тебя все из-за отказа от пепси и кока-колы, – говорю я, засовывая еще несколько бутылок Volvic в переносной холодильник.

Лицо ее охватывает гримаса ужаса.

– Вода у тебя какое-то универсальное средство от всех болезней!

– Зато твое средство – кока-кола, которая ни фига не помогает!

Соренсон смотрит на меня из-под челки снизу вверх запавшими, испуганными глазами:

– Мне нужны тампоны.

Я залезаю в свою косметичку, достаю несколько штук и cую ей.

Она трогает пальцем свой грязный спортлифчик и смотрит на вонючие трусы:

– Мне нужен нормальный душ! Нужно вымыть голову! Я как кусок говна!

Это ты сказала, толстуха.

– У тебя есть надувной бассейн. – Я показываю на самодовольно ухмыляющегося медведя. Какой родитель даст своему ребенку сидеть на такой роже? Потом же греха не оберешься.

– Я не могу в нем нормально мыться… – Она отмахивается и проводит ладонью по своим жирным волосам. – Мне правда надо вымыть голову!

Я качаю головой:

– Твой жир – вот настоящее говно; если ты пóтом и кровью сбрасываешь жир, это не говно. Сбрасывай дальше, а там посмотрим. Трудись, блядь!

И опять я ухожу под серенаду воплей, которые переходят в тяжелые, душераздирающие, полные ненависти рыдания.

28

Контакты 11

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: mollyrennesorenson@gmail.com

Тема: Прошу тебя, отзовись

Лина,

это уже не смешно. Когда я тебе звоню, телефон сразу переключается на голосовую почту. Позвони мне, пожалуйста. У тебя все в порядке? Ты что, потеряла телефон?

Мама X

Ах-ах. Иди-ка ты нахуй, Соренсон-старшая.

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: michelleparish@lifeparishioners.com

Тема:?!?

Женщина, которой нравятся не мужчины, а женщины? Что вы имеете в виду? Да будет вам известно, что я мать и планирую выйти замуж за своего друга в следующем году. Вы безумны. Больше не пишите мне, пожалуйста.

Кому: michelleparish@lifeparishioners.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Да ладно!

Да тебя ж хлебом не корми, дай только сделать куни! Это ж за версту видно! А, поняла: для работы на ТВ нужно было родить от какого-нибудь пидора. Кушать все хотят, ясное дело. Но стесняюсь спросить вас, девушка, давно ли корабль самоуважения уплыл из вашей гавани? У вас по-настоящему серьезные проблемы с сексуальностью, которые необходимо решать! Срочно!

Бороться. Выйти из ряда вон. Не ныть, ценить себя!

С сестринским приветом,

Люси

Часть вторая. Заложники

Месяц спустя

29

Контакты 12

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: kimsangyung@gmail.com

Тема: Беспокоюсь за нашу общую знакомую

Здравствуйте, Люси,

мы незнакомы, но в одном из писем Лины Соренсон ваш адрес стоял в копии и она очень хорошо отзывалась о вас как о друге и тренере, умеющем мотивировать. Я ее давняя подруга, мы жили в одной комнате, когда учились в институте. Я давно ничего не слышала от Лины и беспокоюсь, что она не отвечает на письма и на звонки. Раньше с ней такого не было, мы постоянно поддерживали контакт.

Я уверена, что вы в курсе ее эмоциональных проблем, с парнями в том числе, и что мысли у нее сейчас не самые радужные.

Может быть, вы что-то знаете? Очень хочется оказаться сейчас в Майами, зимой в Чикаго не особо приятно.

С уважением,

Ким Сан Юн

Ах вот кто засоряет соренсоновский мейл и голосовую почту!

Кому: kimsangyung@gmail.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Беспокоюсь за нашу общую знакомую

Здравствуйте, Ким,

да, Лина занимается со мной, и мы с ней подружились. Проблемы с парнями более или менее решены, она встречается с качком-пожарным по имени Майлз. Отношения не слишком серьезные, но именно такие ей сейчас и нужны, и, скорей всего, именно поэтому она и пропала с радара!

По той же причине она снова взялась за работу: сняла себе домик в каком-то дальнем углу Эверглейдса и фотографирует там болота, чтобы потом сделать из них ландшафт для своих «будущих людей» – это арт-проект, над которым она сейчас работает. Там плохая связь, но она как-то звонила и сказала, что все в порядке и что вернется в Майами-Бич через пару недель.

Так что все хорошо.

Если она снова позвонит, я обязательно скажу, что вы волнуетесь и чтобы она с вами связалась, но вы знаете, какая она упертая, когда ей попадает вожжа под хвост! Лучше бы, конечно, нам с ней общаться почаще, а то я тоже переживаю, как она там одна на болотах, но я очень рада, что она снова «в ударе», так как несколько месяцев назад я СЕРЬЕЗНО беспокоилась за ее психическое состояние. Теперь, когда все позади, я не хочу ей мешать, пусть трудится.

Никогда не была в Чикаго, но слышала, что город ОЧЕНЬ спортивный!

Всех благ,

Люси Бреннан

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: valeriemercandor@mercandorprinc.com

Тема: Какой смысл продолжать

Люси,

я не понимаю, как ты можешь рассчитывать, что я буду и дальше работать твоим агентом, если ты не отвечаешь мне на письма и не берешь трубку. Еще раз повторю: Тельма и Ви-Эйч-1 теперь уверены, что, избравшись в конгресс, мистер Квист потерял к нам интерес. Тельма и Валина готовы к серьезному разговору про шоу «В форме или за бортом».

Свяжись со мной, пожалуйста.

Всех благ,

Валери

Фальшивая пизда. В жопу себе засунь свое шоу. У меня тут свое шоу, только без телекамер.

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: mollyrennesorenson@gmail.com

Тема: Я лечу в Майами

Лина,

от тебя нет вестей уже несколько недель! Мы тут с ума посходили от беспокойства! Если прямо сейчас ты не ответишь, я звоню в местную полицию и покупаю билет на самолет в Майами. Послушай, деточка, я не знаю, в какие игры ты решила с нами поиграть, но мы с отцом ужасно переживаем и страдаем! ПОЗВОНИ МНЕ! НАПИШИ МЕЙЛ ИЛИ СМС!

Мама

БЛЯДЬ! ДУРА НЕСЧАСТНАЯ, ВСЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ У ТЕБЯ ПОД КОЛПАКОМ!!!

Кому: mollyrennesorenson@gmail.com

От: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

Тема: С меня хватит

Мама,

я потеряла телефон и пока не купила новый. Но я не отвечала не поэтому. Я не отвечала потому, что меня достал твой ЁБАНЫЙ БРЕД.

НЕ ПРИСЫЛАЙ МНЕ ПО ПОЧТЕ ЭТОТ КАЛ, КОТОРЫЙ ТЫ НАЗЫВАЕШЬ «ЕДОЙ», Я ЕГО ВСЕ РАВНО СРАЗУ ВЫБРАСЫВАЮ. ОН МНЕ НЕ НУЖЕН. ТЫ ХОЧЕШЬ УМЕРЕТЬ ОТ ПЕРЕЕДАНИЯ, ПОТОМУ ЧТО У ТЕБЯ ДЕПРЕССИЯ, ПОТОМУ ЧТО ТВОЯ ЖИЗНЬ И ТВОЙ БРАК – ПОЛНОЕ ГОВНО.

НУ И ПРЕКРАСНО.

НО НЕ ЛЕЗЬ ТЫ КО МНЕ!

ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ОБЩАТЬСЯ, ПРЕКРАТИ НЕСТИ ЭТУ ПРИТОРНУЮ, ПАССИВНО-АГРЕССИВНУЮ ЧУШЬ. МНЕ НАДОЕЛО ИГРАТЬ ДЛЯ ТЕБЯ РОЛЬ МАМОЧКИ. ПОРА УЖЕ ПОВЗРОСЛЕТЬ!

У меня все в полном порядке – на самом деле даже лучше, чем когда-либо. Я регулярно хожу в зал, занимаюсь с ВЕЛИКОЛЕПНЫМ тренером, худею и с нетерпением жду возможности снова взяться за работу. А еще я никогда не чувствовала себя так хорошо, потому что наконец высказала тебе все, что хотела высказать все эти годы.

Л

30

Человек, укушенный барракудой

Мало мне одной толстой Соренсонихи, теперь вторая жирная тварь из этой миннесотской жопы будет портить мне жизнь! Обложили, лузерши! А еще Мишель меня кинула; задергалась чего-то, грозит полицией и адвокатами, сменила мейл. Все, что от нее осталось, – соренсоновские Утренние страницы, черт бы их побрал!

На улице тепло, но сыро после ливня. На мне джинсы с начесом, ремень с заклепками и черная майка. Волосы распущены, из аксессуаров – цепочка с золотым сердечком и такой же браслет. Нацепила, потому что это – его подарок.

Из-за него я и начала зависать в этом жутком подвальном баре для одноклеточных на задворках между Вашингтон и Коллинз. Сейчас здесь почти никого, только двое чуваков играют в бильярд и, собственно, он – на своем привычном месте. Да, это Джон Паллота: сидит у стойки, болтает с татуированной барменшей. Небритая щетина, осоловевший взгляд и уже заметное пивное брюхо. Страшно подумать, но еще год назад он был одним из самых классных мужиков, которых можно встретить за всю жизнь. Знаменитая улыбка, правда, пока на месте – глубокая, вкрадчивая, от которой меня кроет даже сильней, чем раньше, причем до такой степени, что я жалким инстинктивным движением поправляю волосы. Джон быстро оглядывает мои украшения, а я секунду смотрю ему прямо в глаза: между нами проносится целый вихрь усталости, боли и былого счастья. Я к таким излияниям оказалась не готова. На Саут-Бич вообще не очень-то принято показывать свои чувства. Я так ошалела, что заказываю водки и воды с газом.

После нескольких дежурных фраз разговор, как всегда, возвращается к его несчастью. Мы с недавних пор снова стали общаться, потому что у нас теперь общий враг – Квист, который на выборах нахлобучил Торпа.

– Суд по компенсации ничего не даст. – Джон качает головой; в его колючих прядях стало еще больше седых волос. – Большой бизнес, че, все схвачено. Компания взяла этого гондона Квиста консультантом. – Джон вертит в руке стакан с двойным «Джек Дэниелсом» без льда и несколько секунд медлит, будто хочет замерить силу, которая его притягивает к бухлу.

– Ты остался жив, Джон, это главное. – Рука сама опустилась на его руку. – Ты такой же классный как и был.

Как обычно, он меняется в лице, будто его запульнули в космос на миллионы километров от Земли. Или на несколько километров к северу отсюда, на берег Атлантики в Делрей-Бич.

– Знаешь, у меня до сих пор в ушах стоят крики тех, кто там купался и загорал. До сих пор я будто барахтаюсь на этом мелководье и, превозмогая боль, пытаюсь понять, что это такое, и тут облако крови выстреливает, как ядерный гриб, в воду прямо передо мной. Я опускаю взгляд и вижу у себя между ног жуткие глаза этой ёбаной барракуды.

Джон вздрагивает и с горечью фыркает. Барменша немного отползает назад и делает вид, что смотрит телевизор.

Близняшки Уилкс дали согласие на операцию, которую должна провести специальная группа хирургов; те уверены, что смогут разделить сестер.

– Когда я была ими беременна, нам сказали, что можно сделать аборт, – объясняет Джойс Уилкс, – но мы решили, что это не наш вариант. Господь решил, что Аннабель и Эми будут такими, и раз Он так захотел, значит так тому и быть. Потом нам предлагали разделить их, пока они были в младенческом возрасте, но мы тоже отказались. Слишком большой был риск.

Камера зачем-то застревает на Джойс, пока та нервно и принужденно не затягивается сигаретой. После этого идет общий план, и становится видно, что интервью берут на крыльце деревянного дома, по которому любой безошибочно определит в матери близняшек типичную представительницу белого быдла из южных штатов.

Тем не менее близняшки попросили суд и родителей дать согласие на операцию, хотя шансы Эми на благополучный исход едва превышают один к пяти. У Аннабель примерно 82 процента шансов зажить после процедуры разделения нормальной жизнью. Теперь на экране общий план: близняшки идут куда-то вместе, в странной гармонии, движения скоординированы и даже грациозны. Дальше камера выхватывает крупный план Эми.

– Я сознаю риски, – говорит она, – но хочу сделать это ради сестры. Если один из нас может зажить нормальной жизнью, значит такой шанс нельзя упускать.

Черт, очень хочется послушать, но Джону это все до фонаря.

– Двадцатикилограммовая рыбина с остекленевшими глазами повисла у меня на хую, – сокрушается он, поднося «Джек Дэниелс» ко рту и отпивая. – Я купался голый, мы так развлекались с Катрионой, – продолжает он безрадостно. – Она стянула с меня шорты и повесила на буй вместе со своим бикини-топом. А рыбу, наверно, привлекло кольцо, помнишь, кольцо у меня было?

Я замечаю, что барменша отвлеклась от близняшек и заинтересовалась нашим разговором. Я бросаю в ее сторону многозначительный взгляд, и она, присев на корточки, начинает загружать бутылки в холодильник.

– Брось, Джон. – Я кладу руку ему на плечо и глажу по спине.

Он опять смотрит мне прямо в глаза; зубы у него, когда-то ровные и белые, теперь стали выщербленные и желтые.

– Что значит «брось»? Число просмотров на «Ютьюбе» невозможно даже подсчитать. Ты-то у нас герой «Ютьюба», всех порвала. – В его голосе звучит упрек. – А вот мои пятнадцать минут славы совсем другого порядка. Каждый зачуханный школьник планеты Земля считает своим долгом посмотреть в интернете на мое унижение, – ухмыляется он, противно фыркая. – Там видно, как Катриона заходит в кадр, наспех нацепив свой лифчик, а потом просто стоит и ждет, пока не приедут врачи. Знаешь, когда меня повезли в больницу, она даже не села со мной в «скорую». – Он пренебрежительно хмыкнул и снова отпил из стакана.

– Ох, Джон.

Я еще крепче глажу его по спине.

Все так, и я, признаюсь, сама смотрела тот видос. Он очень качественно снят: снимал кто-то а-ля Соренсон из загоравших поблизости, причем не на телефон, а на камеру; вместо того чтобы прийти на помощь, решил понаблюдать. Самое страшное, там слышно, как люди ахают от ужаса, видя, как Джон вылезает из воды с огромной рыбиной, повисшей на гениталиях. По ногам струится кровь, он падает на песок. Рыбина слегка изогнулась, Джон держит ее за голову руками, лицо в профиль, глаза закрыты, рот открыт. Выглядит так, будто он пытается заставить барракуду сделать себе минет.

Член у Джона был довольно большой и красивый, но ему, можно сказать, еще повезло, что он у него «на вырост», а не «напоказ»: сморщился в холодной воде и рыбине меньше досталось. Придерживая барракуду, Джон с мучительной гримасой валится на песок и все твердит: «Бля-а-адь, бля-а-адь».

Женский голос за кадром кричит:

– Помогите ему!

Какой-то парень сообщает собравшимся, как экскурсовод:

– Его рыба укусила, укусила огромная рыбина!

Тут вдруг барракуда начинает биться и извиваться, как крокодил, cхвативший добычу, и отгрызает Джону кусок члена и одно яйцо. Снова крики, кто-то передает Джону полотенце, он, на удивление, не теряет сознание, просто сильно прижимает к себе быстро впитывающее кровь желтое полотенце, лицо перекошено от боли, в глазах жуткий страх. Камера дает крупный план обессиленной рыбы с окровавленным оторванным куском члена в пасти (яйцо, видимо, уже проглочено): ее хвост медленно хлопает по песку, жабры сокращаются, на зрителя смотрят хладнокровные глаза убийцы.

Видос, естественно, набрал кучу просмотров. Намного больше, чем мой.

– Ты знаешь, как выглядит половина члена, одно яйцо и сто шестьдесят три шва на гениталиях? Каково это, когда даже самые несгибаемые шлюхи отскакивают, когда видят этот пиздец? Катриона долго не продержалась. – Он фокусирует печальный и полный надежды взгляд на мне. – Жаль, что я… Жаль, что мы… – Он качает головой, не в состоянии закончить фразу, и, поерзав на стуле, снова вперивается в свой стакан.

Я съеживаюсь и опускаю руку. Мы с Джоном в последние годы трахались время от времени. Иногда этот секс почти перерастал в нечто более серьезное, и вот теперь он смотрит на меня с надеждой, но спать с мужиками из жалости – это для меня реально пройденный этап. Особенно когда половина хозяйства отсутствует. Кроме того, не хочется шлифовать бедолаге его рубцы. Я же никогда не позволяю мужикам ложиться на меня и пыхтеть сверху; сверху могу быть только я, чтобы вобрать в себя весь член и ебать его, ебать. Джон всегда это понимал. Даже Майлз тащился – хотя, надо признать, только из-за своей больной спины, – что мне надо всегда быть сверху. Но Джон… Ох, мне действительно нравилось с ним ебаться. Я с вожделением вспоминаю, как заставляла его кончать из подтянутого, сладкого ствола мне в рот, но теперь от него остался лишь обрубок, и все потому, что какая-то злоебучая отравленная рыбина вдруг проголодалась. Поэтому я извиняюсь и оставляю его один на один со стаканом, а сама отправляюсь привычным маршрутом по Вашингтон-авеню.

Захожу в клуб «Уран» под громкий бас, от которого легко могут вылететь пломбы из зубов. Фрик-фактор, который к ночи возрастает здесь по экспоненте, сегодня, похоже, вышел на новый уровень. Меня сразу вычисляет Секс-Липосакция, пьяная в хламину, и начинает что-то декламировать мне прямо в ухо. Глядя в затуманенные глаза, говорю:

– В другой раз, солнышко, – и, отбрехавшись, углубляюсь в толпу, на танцпол, потеряв ее из виду. Потом некоторое время кружусь с каким-то мускулистым черным чуваком, но он, сделав пируэт, оказывается в руках у белого педика, и тот вперивает в меня полный упрека взгляд.

Похоже, я напрасно сюда пришла, пора валить из этой клоаки к чертовой матери. Валери говорила, что из ночных клубов всегда нужно выходить только через главный вход. Любой папарацци, который не зря ест свой хлеб, и любой желающий прославиться предпочитают задний выход: из него последний вываливается пьяным и глупым прямо в лапы первому. Оба давно знают, где сделать забойный кадр.

В это время суток, когда на улице кромешная тьма, хотя формально вроде как утро, и когда идти уже некуда, все заведения битком набиты нездоровыми людьми с безумными глазами, ошалевшими от бухла и наркоты и орущими какую-то хуйню друг другу в уши, поэтому я сажусь в машину и просто еду кататься, как всегда. Обожаю кататься под музыку. И всегда ставлю Джоан Джетт: когда я впервые услышала ее еще подростком, моя жизнь будто включилась и стала реальной, как если бы меня кто-то ущипнул. А еще Motörhead, AC/DC и INXS. С недавних пор еще бешено кайфую от Pink.

Надо, наверное, заехать к Соренсон, проведать ее. Нам осталось не так много времени; мама с Либом возвращаются через десять дней. За месяц Лина сбросила 17 килограммов, всего 3 не хватило до плановых 20. За первую неделю 4, за вторую 6, за третью 5, за четвертую 2. Но самое важное: сучка наконец-то настроилась на борьбу. Она забила на Утренние страницы, сообщив мне, что ей «надоело заниматься пустым самокопанием и ломать голову над этими текстами и что она готова стараться изо всех сил без них». Жаль, что у меня нет нового мейла Мишель Пэриш, чтобы ей про это написать! Да, из-за своих последних результатов Соренсон рыдала от разочарования, и мне пришлось ее утешать, что, мол, это нормально, что организм так адаптируется и что раз вес стал меньше, то и сбрасывать надо теперь меньше. С другой стороны, все это сильно усложнило мне жизнь: из-за того что сознание заострилось вместе с фигурой, клиент стал капризнее. Такие титанические усилия нужны, чтобы сбить жир с этой жопы и спасти ее. Может, она и пошла на поправку, но это стоило такого труда, а все остальное просто пошло по пизде. Поначалу эта сука даже отказывалась есть пару дней. Я ей сказала:

– Ты объявила голодовку? Ты? Сколько же ты протянешь, интересно!

Пизда ничего не ответила, просто бросила всю жратву на пол.

Но кто бы сомневался: когда я пришла на следующее утро, паркет был вылизан так, что, казалось, на нем не осталось даже лака. Посмотрев на нее, я сказала:

– По-моему, мы оба начинаем понимать, что ты, блядь, за человек.

Она только подняла взгляд и сказала:

– Ты, наверное, имеешь в виду, что мы за люди?

– Не льсти себе, блядь, – говорю, но она наступила на больную мозоль, и мы обе это поняли.

Прошлым вечером был еще один инцидент, так что теперь я говорить с ней не собираюсь. Я отпираю квартиру и на цыпочках прокрадываюсь в спальню. Без сил, я сразу засыпаю на полу.

31

Решение в тот же день

Как бы она тебя ни успокаивала и как бы ты ни успокаивала себя сама, каждая проведенная здесь в одиночестве ночь, когда ты смотришь в свое отражение в большом окне и оцениваешь, насколько еще ты скукожилась, дается с неимоверным трудом, и все это страшно заебало.

Боль и отчаяние от изоляции разъедают, как будто сверху каплет кислота. Всякий раз, когда я слышу, как наручник и цепь звякают по стальной колонне, я немножечко умираю. И никуда от них не деться: даже когда я лежу на матрасе и смотрю портативный телевизор, который принесла Люси, меня не покидает это ощущение ни внутри, ни снаружи.

Я раньше не понимала, насколько маленьким может быть угол в комнате, какой безбрежной прерией может казаться остальная ее площадь, как дверь может находиться будто в километре, и все из-за этой тяжеленной цепи, которая жутко бесит. Раньше я могла сбежать: в Миннесоту, Чикаго, Майами, Нью-Йорк. Я могла спрятаться в «Доритос», «Кей-Эф-Си», «Бостон-маркете», «Тако-Белл». Теперь я делаю только то, что мне скажет Люси. И еду ем только ту, которую она мне принесет.

Моя единственная отдушина – это беговая дорожка и «Тотал-джим». В итоге я таки подсела на Люсину программу. Организм избавляется от жира и закаляется. Закаляется и сознание. Я начала думать о своей работе менее абстрактно и более практично. Умозрительные проекты, которые были в планах, отпали сами собой, отслоились, обнажив свою пустоту и надуманность. Реальные же идеи еще больше зацементировались в сознании, стали четче. Я бросила Утренние страницы. Польза от них была, но одновременно они давали Люси еще больше власти надо мной. А я не хочу, чтобы кто-то имел надо мной власть. Я чувствую себя сильной. Просто дай уже мне спать в своей постели и работать в мастерской!

СУКА ЕБАНУТАЯ!

Я по-прежнему все время хочу есть, но кулинарные фантазии теперь совсем другие. Я больше не мечтаю о яичнице с хрустящим жареным беконом, теперь такая еда мне кажется слишком жирной, ядовитой и гадкой. Вместо нее я воображаю овсяные хлопья крупного помола и мед, стекающий на них в четко предписанном количестве из маленькой пластиковой бутылочки в виде медведя, которую Люси держит в руке, а еще чернику, взрывающуюся своим соком во рту. Напитанные солнцем натуральные флоридские фрукты – сочные апельсины, мягкий нектар персиков, короче, базовые здешние продукты – вот, что теперь будоражит воображение. Еще одно лакомство – Люсин цельнозерновой завтрак с бейглом; обычно она приносит вместе с ним арахисовую пасту и бананы.

Ну и еще есть работа – та, которую велит мне делать Люси.

Вот-вот должны начаться месячные, и, скорее всего, тяжелые; на лице вскочило несколько прыщей, волосы стали гладкие и жирные, а живот снова раздулся, как у слонихи. Надо все время напоминать себе: это просто задержка жидкости, все пройдет, как только менструация начнется. Поэтому я залезаю на беговую дорожку и сорок пять минут занимаюсь.

Закончив, я, не отдыхая, сразу сажусь на «Тотал-джим» и работаю до полного изнеможения. После этого вытираюсь детскими влажными салфетками, которые оставила Люси. Она устроила мне серьезное испытание, но теперь пришло время испытать ее. Вот такую задачку я себе задала. Естественно, когда тебе ничего не остается, кроме как думать, есть два варианта: либо ты окончательно сходишь с ума, либо делаешь выводы. Вывод первый: я уже начала сходить с ума, но толку от этого мало. Вывод второй: я слишком долго позволяла собой помыкать. По привычке всегда уступала, думая, что так жить проще, тогда как в реальной жизни все наоборот, всегда. При этом тех, кому я уступала, нельзя было назвать сильными. Они не заслуживали, чтобы им подчиняться. Они были слабы, суетливы, затравлены. Так что спасибо, конечно, Люси, но теперь и я заставлю тебя попотеть, психопатка бостонская. Потому что, если удастся сломать такую упрямую ослицу, как ты, ничто и никто больше не сможет встать у меня на пути.

А вот и она: выходит из спальни, где она, видимо, спала этой ночью. Думает, я не слышала, как она туда пробралась втихаря, словно крыса. Думает, что узник тут один и это точно не она.

В этом безумном водовороте отношений мы очень хорошо узнали друг друга. У нас даже менструация теперь начинается синхронно, и мне не приходится больше спрашивать, так же ли ее мучает отечность, менструальные спазмы или жжение от ИМП. Тон и телодвижения стали настолько узнаваемыми, что смысл их угадывается безошибочно. Я не знаю, на что способна она и, раз уж на то пошло, на что способна я сама. Одна из нас якобы обладает властью (но сколько этой власти в данных обстоятельствах может на самом деле иметь другая?), хотя пока мы нормально ладим друг с другом. И я бросаю ей вызов:

– О, так ты опять здесь ночевала.

Люси делает паузу, будто собирается соврать, но вместо этого начинает жалко оправдываться, что приехала поздно, потому что хотела приготовить мне завтрак пораньше. И все из-за того, что была весь день занята.

– Прости, но сочувствия не жди! – рявкаю я в ответ.

Она вроде хочет что-то сказать, но в итоге решает промолчать. Ведет себя сдержанно; я чувствую, что она все больше замыкается в себе, и если мы не обсуждаем мой вес и все, что с ним связано, то говорим только о сиамских близняшках Уилкс из Арканзаса. Но сейчас мне лучше не устраивать конфронтацию, тем более что она ушла на кухню заниматься своими делами, а потом вернулась с яичницей из белков, копченым лососем и цельнозерновыми тостами, как я люблю.

– Я правда благодарна тебе за все, что ты мне тут устроила, – говорю я, прожевав очередную порцию еды и приступая к следующей; она удостаивает меня благосклонной улыбкой, сидя на стуле и доедая с тарелки, которая балансирует у нее на коленях; вокруг глаз синяки, взгляд усталый. – Теперь ты бы не смогла меня отсюда выгнать, даже если б захотела. Ты спасла мне жизнь… Спасаешь, точнее.

– Я рада, что ты это поняла. – Она кладет вилку на тарелку и откидывает волосы назад. – Ты делаешь успехи и выглядеть стала намного лучше. Шестнадцать кило – хороший результат. – Она, чавкая, жует кусок тоста.

– Да, но теперь я чувствую, что пришла пора самой за себя отвечать, – говорю я ей и вижу, как она поднимает брови. – Мне нужен баланс. Если бы ты отдала мне телефон, я бы могла фиксировать упражнения, потребляемую еду и вес на Lifemap…

Люси ухмыляется:

– Не смеши меня и себя.

– Я хочу выйти отсюда. Мне нужно работать.

И я снова вижу колющий взгляд, который всегда вспыхивает, когда Люси приходится отвечать на разумные аргументы; она качает головой и ставит тарелку на пол:

– Ты еще не готова.

Внутри все обрывается. Я стараюсь сохранять хладнокровие.

– Люси, что дает тебе право оставлять за собой последнее слово?

– Я это право заработала, блядь. – Она вскакивает на ноги и делает шаг ко мне. Встав надо мной, поднимает свой топ и показывает рельефный пресс. На секунду мне кажется, что, зацепившись за эти кубики, я смогу подняться, как по лестнице, и выбраться отсюда на свободу. – Вот что дает мне право! Давай доедай! – гавкает она.

Слыша девчачий визг в собственном голосе, я жалко протестую:

– Принеси мне хоть книжки какие-нибудь!

Но она эффектно разворачивается на пятках и уходит, оставив меня один на один с едой и собственными мыслями.

Мне очень хотелось свалить из Поттерс-Прери. Городок был как тюрьма, хоть и без стен. Широкие улицы, большие приусадебные участки, окруженные соснами и елями, бездонное серое небо. Обитатели города охотно рассказывали, сколько и чего купили в магазинах и как усердно молились, распространяя тупость, передавая ее из поколения в поколение как эстафетную палочку. Тупость – самый ходовой товар американского среднего класса.

До городов-близнецов Миннеаполиса и Сент-Пола от нас полтора часа езды. Принс родом из Миннеаполиса, в Поттерс-Прери знаменитостей не было. Я хотела уехать куда-нибудь, где можно было смотреть на мир иначе, где можно было бы стать той женщиной, которой я так отчаянно хотела стать.

В центре Миннеаполиса – в Чейз-банке, недалеко от папиного магазина, – пылилась заначка бабушки Ольсен на 65 000 долларов: предназначенная для избалованной, наглой внучки доля от грузовой фирмы деда Ольсена, этого сиплого старика с костлявыми руками, которого я едва знала и к которому не испытывала ровно никакой привязанности. Но именно благодаря тому, что он когда-то, в другую эпоху и в другом мире, купил грузовик, ездил на нем по всему Среднему Западу, потом купил еще один, нанял кого-то шоферить и так далее, его внучка – маленькая, ленивая, толстая девочка из пригорода, которой даже минимальные домашние хлопоты давались с трудом, – сможет заниматься живописью и скульптурой. Все время, что я торчу здесь, я думаю о нем – об этом немногословном, бережливом человеке. Мог ли он представить себе, когда стоически наматывал километры, что старается ради искусства.

Для мамы с папой это вообще была бы анафема, так что пришлось пойти на хитрость. Я поискала в интернете разные варианты, куда можно поступить на экономику и бизнес, и выбрала колледж имени Драйхауза при Университете Де-Поля. Плюс был в том, что он был расположен в центре Чикаго, рядом с Институтом искусств. Родителям я сказала, что планирую поступать туда.

– А почему в Чикаго, а не в Близнецах[58], ангелочек мой? Региональный колледж ведь всяко дешевле? – спросила мама. Она часто называла меня «ангелочком», потому что ангелочки все маленькие и толстые.

Я сказала родакам, что в Де-Поле из всех университетов на Среднем Западе один из лучших показателей по трудоустройству выпускников. Папа рукоплескал моим отважным планам и благословил:

– Все-таки голова на плечах у нее есть.

– Но я же буду сильно скучать по тебе. – Мать заплакала.

В общем, я собралась уезжать, но, конечно, ни о каком бизнес-колледже речи не шло. Я решила поступать в Институт искусств. До Чикаго я доехала на автобусе и заселилась в дешевый мини-отель в Аптауне[59]. Было страшно: казалось, что в отеле и на близлежащих улицах мне попадались лишь не вполне нормальные или просто откровенные психи. Свою дверь я все время держала на замке. К счастью, я быстро нашла на «Крейгслисте»[60] комнату на цокольном этаже рядом с Вестерн-авеню. Я устроилась работать в местный видеопрокат и стала жить на кофе и сигаретах. Быстро похудела до 54 кг: сбрасывала вес со скоростью больного в терминальной стадии.

Чтобы ходить по барам, я была слишком юной, а обзавестись фальшивой айдишкой[61] не хватало смелости, так что моя социальная жизнь ограничивалась посиделками с коллегами по работе за чашкой кофе. Я стала проводить время с парнем по имени Майки, который работал в видеопрокате на полставки. Он был на два года старше и учился в Коламбиа-колледже на литературном отделении. Весь в какой-то сыпи, с кадыком, выпиравшим, как поросенок во чреве змеи, Майки чем-то отдаленно напоминал Барри, хотя внешне совсем не был на него похож. Искренний, милый парень, может, немного самовлюбленный, но в целом безобидный. (Позднее я пойму, что это, видимо, самое оскорбительное, что можно сказать о человеке.) Мы много обсуждали кино и пересмотрели кучу фильмов в «Джин-Сискеле»[62] и «Фейсетсах»[63]. Он так хотел почитать мне свою писанину, которая, на мой взгляд, была довольно наивной, а потом мы начали вдруг целоваться, и вскоре он с горем пополам избавил меня от девственности – будто снял с меня какое-то старое, тяжелое пальто.

Погода была ужасная; всякий раз, когда я выходила за дверь, хотелось плакать. В Поттерс-Прери тоже бывало холодно, но первая зима в Чикаго – эти ледяные метели и жуткий ветер, дувший с озера, – травила меня беспощадно. Как только я оказывалась на улице, у меня буквально замерзали глазные яблоки, а челюсти начинали клацать от холода. Стало понятно, почему электрическим и газовым компаниям было запрещено отключать жилые дома в январе, феврале и в первые две недели марта: это было бы равносильно убийству. Добраться до автобусной остановки и проехать небольшое расстояние до работы и обратно – это была страшная пытка, которой я подвергалась дважды в день. Если ты выросла в Миннесоте, понятно, что снег тебе не в новинку. Ты любишь плюхаться в снег, ты играешь в снежки, убираешь снег с дорожек перед домом и осторожно ездишь по снегу. Ты наблюдаешь из своего нагретого, как реактор, дома, как снег идет дни напролет, образуя толстые сугробы, которые смерзаются и покрывают стылую землю на долгие месяцы. В большом городе все по-другому: сначала первый снег и вроде кайф, но потом – грязная каша и уныние. Зато с приходом весны в городе как будто нажимают какую-то кнопку. Все мгновенно оттаивает, на зеленых улицах практически на твоих глазах расцветают цветы.

В соответствии с волей покойной бабушки Ольсен заначку перевели мне на счет в день моего девятнадцатилетия. До этого я перебивалась на зарплату продавщицы видеопроката и карманные деньги, которые из дома присылали мне мама с папой, ошибочно полагавшие, что я учусь в школе бизнеса при Университете Де-Поля. Я им гнала, что плачу за первый курс из собственных накоплений, и такой «жест» заставил папу смотреть на меня с таким восторгом, будто я отпочковавшийся от него начинающий предприниматель.

Я шла на всевозможные ухищрения, чтобы поддерживать этот обман, даже ездила в кампус Де-Поля, покупала фирменные канцтовары в университетском магазине и добывала разные семестровые программы. Но ждала я лишь наступления двух важных весенних дней, которые должны были стать судьбоносными. Я помнила об этом всю зиму, промерзая до самых косточек. За неделю я почти перестала спать, я была на грани.

И этот день настал: я отправилась в Институт искусств, чтобы принять участие в программе «Зачисление в тот же день».

Весь процесс длится 48 часов – это такой аналог распродаж на Черную пятницу после Дня благодарения[64], только в образовании. Со своим портфолио я пришла в актовый зал института, и мне выдали номер: 146. После этого я присоединилась к другим соискателям. Всего нас было 250 человек, все были рассажены за несколько круглых столов. Когда называли очередной номер, кандидат шел со своим портфолио наверх и там представлял его преподавателю института. Затем преподаватель уходил советоваться еще с кем-то, тот соглашался или не соглашался, и тебя, соответственно, зачисляли или не зачисляли. То есть решение принималось именно в этот момент.

В общем, я вписалась в эту жуткую процедуру и, пока сидела, ужасно нервничала, иногда озираясь на всех остальных кандидатов. Крутые, наглые, полные тревог, почтительные, обомлевшие: некоторые заводили разговоры, а я ждала своей очереди, уткнувшись в «Спору судьбы» – последний роман Рона Тороугуда.

И вот вызвали номер 146, и мне показалось, что мой скелет, отделившись от плоти, взял портфолио и пошел к экзаменатору. Когда плоть и кости снова воссоединились, я осознала, что сижу перед мужиком лет тридцати пяти. Он был одет в кожаную куртку, смотрел на меня ленивым взглядом и очень походил на того «художника», который выступал тогда в колледже в Миннеаполисе, хотя, конечно, это был не он. Я сначала ужасно занервничала, не могла вымолвить ни слова и лишь смотрела в его усталые сочувственные глаза. Потом, когда я заговорила, меня уже было не остановить. Я рассказала, как рисовала супергероев из комиксов и как люблю перерисовывать карандашом и красками все подряд, как потом мне этого стало мало и как я хотела все поменять, как мои картины, рисунки и модели должны были не просто выражать идею, а рассказывать целую историю. Я углубилась в свои россказни, развеселилась, но затем смутилась и выдохлась. Человек в кожаной куртке безучастно пролистал мое портфолио. Сила тяготения клонила мою голову вниз, чуть ли не ввинчивала ее в стол. Мне казалось, я чувствую, как жилы на затылке натянулись в попытке держать голову прямо. Потом он поднял взгляд и сказал:

– Интересно. Могу я попросить вас подождать здесь некоторое время?

Он ушел и пропал. На стене тикали часы. Самокопание вышло на запредельные обороты: я думала, что непоправимо сглупила, выставила себя болтливой дурехой. Я страшно разволновалась и уже хотела просто свалить оттуда поскорее. А еще эти жуткие месячные; надо было сменить тампон. Я пошла в туалет. Потом почему-то, вернее, нет, не «почему-то», а потому, что меня парализовал страх, я взяла портфолио и вышла из здания на солнце. И на большой парадной лестнице сразу увидела того мужика в кожаной куртке: он курил сигарету и разговаривал с симпатичной девушкой. Они смеялись. Я, естественно, подумала, что объектом их насмешек была я, что он рассказывал ей об этой толстой, глупой девочке из округа Оттер, Миннесота (хотя на тот момент толстой я уже не была), которая рисовала персонажей комиксов и от этого возомнила себя художником. Я почти прошмыгнула мимо и намеревалась cбежать, ощущая полный крах, но он увидел меня и окрикнул по имени:

– Лина!

Я не собиралась останавливаться. Он крикнул еще, на этот раз более официально:

– Мисс Соренсон!

Выбора не было: пришлось обернуться. Я смотрела на него сквозь челку, но не могла поднять подбородок: он прямо впился мне в грудь. Никогда в жизни осознание непреодолимости этого рефлекса не было столь мучительным.

– Вы куда собрались? Решили от нас сбежать? Мне кажется, теперь это будет непросто. – (Я посмотрела исподлобья и увидела, что лицо его расплылось в язвительной улыбке.) – Мы вас берем.

– Правда? – выпалила я, снова посмотрев на него исподлобья.

– Да, правда.

Я не могла поверить. Со времени того разговора в колледже я только и думала о том, как поступлю, эта мысль захватила меня без остатка. А теперь вся моя жизнь изменится всего-то после беглого просмотра портфолио и пары безразличных фраз, которые произнес совершенно незнакомый мне человек. Я разрыдалась, чем очень его удивила, этого художника, которого, как я потом узнала, звали Росс Синглтон.

– Спасибо, – сказала я сквозь всхлипы, – спасибо за эту возможность. Я не подведу.

– Не подведете, конечно, – сказал Росс Синглтон, насмешливо улыбнувшись. – Я чем-то еще могу вам помочь?

– Можно сигарету? – попросила я и осмелилась улыбнуться стоявшей рядом девушке – блондинке с короткой асимметричной стрижкой.

Вся в дорогих шмотках, она была воплощением крутизны, и я мгновенно поняла, что мои школьные чирлидерши, которых я считала крутыми, по сравнению с ней – безыскусные деревенские девки. Но вместо ухмылки или холодной неловкости она тепло и открыто мне улыбнулась и протянула руку:

– Аманда. Я тоже поступила!

– Лина, – сказала я; Росс в этот момент протянул и дал прикурить самую вкусную сигарету в моей жизни.

Голова шла кругом, через улицу был виден знак, отмечавший начало шоссе 66[65]. Я ничего не соображала, только наблюдала, как на солнце бесцельно слоняются туристы и абитуриенты. Передо мной закружились хороводом бесконечные перспективы. Росс Синглтон оставил меня с девушкой Амандой Брезлин – она была из Нью-Йорка – и ушел продолжать собеседования. Мы пошли выпить кофе и стали возбужденно болтать про учебу в институте. И тут Аманда всплеснула руками и бешено затопала ногами:

– Господи! Это же надо отметить!

Она повела меня в бар при отеле «Дрейк», где заказала бутылку шампанского и два бокала. Поразительно, но никаких документов у нас не спросили. Шампанское, шипя и пузырясь, ударило в голову, мы стали рассказывать друг другу о своих планах: я никогда в жизни не была так счастлива, хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Когда Аманда сказала, что ей пора на Элку[66] и в О’Хару[67] – лететь домой в Нью-Йорк, внутри меня как будто что-то обвалилось. Мы обменялись электронными адресами. Она уехала туда, где вела, как мне представлялось, богатую, эстетскую жизнь космополита; я вернулась в свой подвал и видеопрокат. И стала считать дни до начала семестра.

Тем временем Майки становился все более прилипчив, постоянно приходил ко мне домой на Вестерн, говорил о «планах». Он явно чувствовал, что моя учеба в институте вобьет между нами клин размером с гору.

– Мы же оба будем в центре. Можно встречаться и обедать вместе!

Я кивала с напускным энтузиазмом: действительно, Коламбиа-колледж находился рядом с Институтом искусств, но в глубине души я чувствовала, что часто с Майки видеться мы не будем. Я занималась только учебой. Такой бойфренд, как Майки, которого можно было оставить в прошлой жизни, должен был быть у меня в Поттерс-Прери. Это, наверно, прозвучит грубо и жестоко, но он был как Барри Кинг, если бы тот остался жив, да и вообще, пребывание в этой высотке взаперти научило меня быть честной перед собой, так что да: именно таким Майки и был.

Я уволилась из видеопроката, решив, что бóльшую часть времени перед началом учебы буду тратить на чтение и рисование. Жутко хотелось уже начать куда-нибудь выбираться со своей Вестерн-авеню. Хотя жить здесь было дешево и формально мой квартал относился к Юкрейниан-Виллидж[68], он примыкал к парку Гумбольдта и латиноамериканским районам, где частенько случались гангстерские разборки и перестрелки. Так что я садилась на синюю линию Элки и ехала в центр, где зависала в Библиотеке Гарольда Вашингтона, в кофейнях и больше всего, конечно, в самом институте. Я видела людей, с важным видом рассматривающих картины, скульптуры, мультимедийные инсталляции, древние артефакты и обсуждающих все это в кофе-барах или книжном магазине, и мне хотелось подойти к ним и сообщить: МЕНЯ ЗОВУТ ЛИНА СОРЕНСОН, МЕНЯ ВЗЯЛИ В ИНСТИТУТ. Я БУДУ ЗДЕСЬ УЧИТЬСЯ И СТАНУ ХУДОЖНИЦЕЙ.

Но, самое важное, там я увидела две работы, к которым меня постоянно тянуло, которые вдохновили меня на творчество и таким образом изменили жизнь. Первая – это «Фигура с мясом» Фрэнсиса Бэкона (1954), в которой меня изначально привлекло сопоставление его фамилии и сюжета картины. Я же любила всякие нездоровые обсессии, поэтому бэконовский взгляд на людей как на потенциальные мясные туши меня поразил. Вторая вещь, потрясшая меня, – это скульптура француженки Жермен Ришье: мужчина, похожий на летучую мышь. Я все прочла про этих художников и про других, про все школы, периоды, шедевры. Я ходила на все новые выставки, обошла все галереи. При слабом свете своей полуподвальной комнаты я читала и рисовала карандашами и красками, пока не валилась на кровать от усталости. Потом вставала, вся возбужденная, и все начиналось заново.

Я съездила в Поттерс-Прери, якобы чтобы повидаться с родаками перед вторым курсом в бизнес-школе Де-Поля. На самом же деле я просто очень хотела поснимать родной город и порисовать с натуры.

Вид меня похудевшей вызвал у матери смятение и ужас, она будто собиралась произнести какую-то фразу, но не знала, что сказать. Папа просто спросил про учебу и полушутя сказал, что скоро я начну рулить его магазином; дела там вроде пошли на поправку. От этой мысли мороз пробежал по коже. Я проклинала бездарность «Менардс»: они уже давно могли прижать «Твин-Сити-Хардвер» к канатам, как сказала бы Люси, но, видимо, отправить его в нокаут не хватило сил. Папа был явно мной доволен: он наорал на меня только один раз, когда застал за просмотром старого шоу Пи-Ви Хермана по телику.

– Ужасно тупо и странно! Выключи!

Хотя по-настоящему странными мне показались люди в нашем городке. Обсуждали в основном быт: как растут дети, что сломалось в машине или какую очередную бытовую мелочь они купили в магазине – и легко тратили, наверно, по полчаса на каждую из этих тем. А мне хотелось кричать: оставьте меня в покое, уроды, как можно настолько бездарно тратить свою жизнь, невозможно это слушать! Потом меня накрывало чувство вины, ведь я знала, что большинство из них – приличные люди и что у меня нет никакого права чувствовать себя выше их.

Вернувшись в Чикаго, я начала писать картины с сюжетами из жизни небольшого города на основе фотографий и зарисовок, сделанных в Поттерс-Прери. Потом я заполняла их зомбиподобными фигурками, чья кожа разлагалась и отслаивалась, обнажая воспаленную плоть.

И вот теперь, когда я заперта в этой абсолютно банальной, но одновременно совершенно невероятной тюремной башне, я чувствую, как моя собственная плоть, вместо того чтобы обмякнуть и отвиснуть, подтягивается и обретает тонус.

32

Контакты 13

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: kimsangyung@gmail.com

Тема: Спасибо!

Люси,

большое спасибо за письмо: я вздохнула с облегчением! Здорово, что Лина закрыла эту страницу (не в последнюю очередь благодаря вашей поддержке, я думаю) и теперь счастлива в личной и профессиональной жизни.

Да, я знаю, на что эта девушка способна, когда за что-то берется, поэтому больше не буду изображать из себя мать-наседку; пусть занимается своим проектом. Но если мисс Соренсон вдруг снизойдет на грешную землю и соизволит почтить нас своим присутствием, обязательно сообщите мне!

Всех благ,

Ким

PS Может, нам устроить девичник в Майами-Бич весной?

Кому: kimsangyung@gmail.com

От: lucypattybrennan@hardass.com

Тема: Отличная идея!

Ким,

да, давайте!

Всех благ,

Люси

Отъебись, худая жисть!

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: mollyrennesorenson@gmail.com

Тема: С меня хватит

Я не могла поверить что ты написала такие жестокие слова я показала письмо папе он обижен так же как и я что случилось с нашей доченькой мы тебя не узнаем и я сижу дома целый день и плачу

Не могла поверить? А ты поверь, сука!

Кому: mollyrennesorenson@gmail.com

От: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

Тема: С меня хватит

Ой, надо же, как все ужасно-печально, какие мы несчастненькие! Как устанешь лить свои жирные слезы, напиши. И, эт самое, научись уже расставлять точки с запятыми, чувиха.

Л.

Дура, блядь!

33

Апартамент

Стою под душем, и тут на меня начинает хлестать какая-то коричневая ржавая жижа. Я брезгливо отхожу в сторону и, дрожа от омерзения, пропускаю воду, пока снова не пойдет чистая. Смываю с себя водопроводную мерзость и нервно жду, что сейчас на меня снова польется какое-нибудь говно, но этого, к счастью, не происходит. Выхожу из душа и, вытираясь, смотрю на грибок, который растет вверх по стенам ванной гроздьями черных спор; квартира разваливается на куски. Находиться здесь невозможно. Соренсон, сука, живет в шикарной новой высотке, а я ей еще и прислуживаю!

Выхожу на улицу и сажусь в машину: папарацци в последнее время не видать. Включаю радио и ищу что-нибудь не сильно тошнотворное, но ни фига не нахожу.

Уступив настойчивым просьбам, я согласилась встретиться с Валери Меркандо в «Сохо-Бич-Хаусе». Я застаю ее в патио-баре за чашкой кофе. Подставляю щеку, чтоб она ее клюнула, но взаимностью не отвечаю. Произнеся несколько дежурных фраз, она переходит к делу:

– Я не понимаю, Люси, ни Квист, ни его пиарщики уже давно тобой не интересуются. Так чего мы ждем?

– Мне и без этой хуйни нормально.

Валери печально смотрит на меня и качает головой:

– Мне казалось, ты не из тех, кто пасует перед трудностями.

Чувствую, как внутри у меня все закипает от злости.

– Я не пасую, блядь. Не надо мной манипулировать, блядь.

– Я не манипулирую…

– Нет, манипулируешь. – И я вижу, как она начинает жариться под моим взглядом. – И не надо, блядь, свой шкурный интерес прикрывать этим лажовым энтузиазмом. Сами с усами, блядь!

– Очень жаль, что тебе все видится в таком свете, – пищит она, мотая головой, обнажая позорную личину агентши-хищницы, которая знает, что клиент просек: она сделает из тебя барбекю и сожрет, не подавившись, если ты популярен, и выбросит, как старый «тампакс», когда тебя забудут. – Послушай, – продолжает она, – у тебя явно стресс.

– Да, стресс. А ты мне только его добавляешь.

– И выглядишь уставшей. – Она вдруг начинает мурлыкать с фальшивой озабоченностью. – Ты высыпаешься?

– Нет, и все из-за этой толстой суки, – отвечаю я. – Вот бывают же люди, из-за которых у тебя все идет наперекосяк. Две бабы, а как по-разному может складываться: одну поставят на хор, а толстую и пальцем не тронут, потому что кому охота ебать толстую?

Она в недоумении моргает в ответ на мою тираду:

– Не думаю, что оскорбления в мой адрес будут…

– Ха! Да я не про тебя. Не надо все принимать на свой счет…

– Не морочь мне голову, Люси…

– Но раз уж ты заговорила о себе, мне кажется, ты немного поправилась…

– Что?!

– Лицо округлилось, талия, бедра, – напираю я.

– Уработалась, наверно…

– Так я и думала, именно это меня и беспокоит. Ты многим помогаешь, – я понижаю голос, – но кто поможет Валери Меркандо? Дети, сожители, клиенты – они все только требуют. У тебя есть время, чтобы быть собой?

– Послушай, Люси…

– Мне надо идти. – Я встаю. – Клиенты ждут. Будем на связи.

В общем, отбрехалась я от этой ботоксной жабы; она и ей подобные – что твой уличный туалет: снаружи гладенькие и чистенькие, а внутри только моча и кал. Я спускаюсь, парковщик подгоняет мой «кэдди-девилль». Еду обратно в «Бодискалпт». В последнее время все как-то замедлилось. Многие клиенты стали экономить: вместо того чтобы продлять абонементы, покупают себе новые кроссовки и тренажеры «Тотал-джим». Но экономия получается липовая: домашние тренажеры только собирают пыль. Большинство людей в жизни заводятся только с толкача. Нужно, чтобы кто-то дал команду. Тут на сцену и выходят такие, как я.

В фитнес-клубе строй телеэкранов изрыгает привычный вздор. Оказывается, Бальбоса – тот беглец-педофил, убивший ребенка, – был нелегалом.

– Хесус Кристо Мария[69], – шутит Лестер.

Мне не смешно. В телевизоре снова Квист. Он совсем озверел. Невозможно смотреть на эту красную рожу. Перевожу взгляд на другой экран: там какой-то дебильный тележурнал. Глазам не верю: Майлз, блядь, восходящая звезда, сидит на том самом адовом леопардовом диване в своей квартире.

– Она по телочкам выступала, и я не жаловался. Мы соображали на троих постоянно. Хорошее было время.

Я оборачиваюсь и вижу, что Лестер вылупил на меня свои белки. Выбегаю из «Бодискалпта», растолкав двух входивших клиентов, пролистываю айфон и набираю Майлза. Он сразу отвечает. Дергая себя за волосы, ору в телефон:

– Мразь ты ёбаная! Никогда мы не соображали с тобой на троих!

– Художественное преувеличение, малыш, на телевидении любят клубничку. А ты чего такая злая, я тебя представил как секс-бомбу, с тебя вообще комиссию надо брать за рекламу! Оказал, тыкскыть, услугу: теперь парни и телки будут за квартал вставать к тебе в очередь на прием!

– Ага, такие же скоты, как ты! Без твоей помощи мне, конечно, не обойтись!

– Прости, малыш, но мне нужны были деньги. Я тебе говорил про свои финансовые обстоятельства.

– Да пошел ты нахуй со своими обстоятельствами.

Отключаю телефон. Оглядываюсь: не слышал ли какой-нибудь любопытный мудак, как я тут распаляюсь. Но нет. Только двое латиносов разгружают пиво с грузовика и закатывают кеги в подвал бара через улицу. Тут телефон начинает звонить рингтоном «Bad Reputation»[70] Джоан Джетт: отец. Я не отвечаю, но мерзотный телефонный вариант любимой песни быстро становится невыносимым: жму на зеленую кнопку. Рассказываю ему про свои дела, и, справедливости ради, он даже выражает сочувствие, но потом все равно переводит разговор на себя:

– Я сейчас в Саут-Бенде, в Индиане, в кампусе Университета Нотр-Дам, но на следующих выходных буду в Майами, в «Билтморе»[71] будет мероприятие от магазина «Букз-энд-букз».

– А что там в Саут-Бенде?

– Да ничего особенного, вчера чтения были, прошло все нормально. Сходили попили пивка с Чарли Рейганом, защитником из Нотр-Дама. Грузил меня, какой он поклонник моего творчества и все такое, но вообще парень хороший. Получил стипендию, собирается на драфт НФЛ[72] и очень хочет писáть. Прикинь. Но вообще хорошо посидели.

– Невозможно же всю жизнь играть в футбол. Значит, у него есть голова на плечах.

– Да, точно. Парень из хорошей семьи: старые бостонские деньги, а до этого Голуэй и Клер[73]. Но вот – застрял в этом Зажопинске в Индиане.

– А ты знаешь, что в Индиане двадцать девять целых и одна десятая процента населения страдают ожирением и это единственный, помимо Огайо, северный штат среди пятнадцати регионов страны, где больше всего тучных людей?

– Ты все цифрами жонглируешь, дитя мое. Молодец. Да уж, город сам по себе – скука смертная, но в кампусе вроде жизнь какая-то есть. Только я до сих пор не пойму, почему они так назвали команду – «Файтинг-Айриш»[74], притом что университет – Нотр-Дам. Впрочем, и «Лё-Пусси-Френч»[75] тоже так себе вариант.

– Это точно… Ну а в остальном – как твой тур?

– Все нормально, но я постоянно пересекаюсь с этой лесбиянкой-теннисисткой Вероникой Любарски; у нее тоже тур, продвигает автобиографию.

Мне даже стало интересно. У меня всегда была слабость к Любарски. Помню, как я скипнула из школы домой, чтобы посмотреть «Ю-Эс-Оупен»[76] во Флашинг-Медоуз[77] и подрочить всласть.

– Я читала «Гейм, сет и мат»[78]: офигенная вещь, – говорю я.

Книжка правда офигенная: там она отъебала голландку сначала на корте, потом в раздевалке. Я, пока читала, вся потекла!

– Ничего об этом не знаю. Но вообще она так гоняет организаторов литературных встреч, что, когда до города добираюсь я, со мной они уже совсем не церемонятся.

– Да уж – тебе не позавидуешь. Будешь в городе, звони. Целую! – выкрикиваю я снисходительно.

Своих хлопот полно, еще слушать его бредни. Мама с Либом через девять дней возвращаются, и мне до этого нужно довести вес Соренсон до целевого значения.

Захожу обратно в клуб, Тоби почти шепотом сообщает, что меня искали.

– Тебя только никто не ищет, – говорю я, – и не будет искать никогда.

Он пытается огрызнуться, но я различаю только нечленораздельное, бессильное шипение: внимание уже переключилось на Лину Соренсон.

Еду в центр, поднимаюсь в квартиру. Из-за входной двери слышно, как она вышагивает по беговой дорожке, и по звуку кажется, что шаги стали как будто легче, чем раньше; цепь ритмично гремит по боковой панели тренажера. Захожу: она нормально держит темп, вся в испарине.

– Три… семь… пять… калорий, – пыхтит Соренсон. – А за все утро двести…

– Молоток, Лина Эс, – срывается у меня с языка, и я слышу в собственном голосе печаль.

Соренсон сразу улавливает мое настроение. Она переключает тренажер в режим остывания и за тридцать секунд замедляется с бега до трусцы и затем пешего шага. Свободной рукой убирает волосы с глаз:

– Что такое, дорогая? Что случилось?

Я рассказываю про предательство Майлза.

– Мудаки есть мудаки. – Соренсон поднимает руку с цепью и продолжает идти. – Никуда от них не деться. Ты же сама говорила.

Я не удивлена такой бесцеремонностью. Вот сука.

– Ты вообще знаешь, каково это, когда тебя предают, когда макают вот так?

– Да, знаю.

Соренсон, продолжая шагать по дорожке, поворачивает голову ко мне и обрушивает на меня шквал обвинений:

– А это что за хуйня такая, по-твоему? – Она машет наручником и бьет цепью по стальной колонне.

– Это все ради твоего же блага, не моего. Попробуй позаниматься с тем, кто будет думать о себе, а не о тебе. Когда поймешь, возвращайся!

Сказав это, я понимаю, что хочу от нее самой услышать, как ее предал этот ее мудак Джерри. Вспоминаю про пакет, который ей пришел и который я, не удержавшись, вскрыла. Но рассказывать о том, что в нем было, не хочу: ей это ни к чему, расстроится. Я пока еще ее тренер все-таки.

– А этот Джерри твой, ты ж наверняка страдала из-за него, да?

– Да, но это все в прошлом.

Она отворачивается и смотрит на дисплей тренажера.

– Я знаю, ты недоговариваешь, Лина.

– Я тебе все рассказала, – говорит она, затем делает усталый выдох, останавливает ленту и слезает с тренажера.

Всасывает нижнюю губу, не понимая, что, когда она так делает, всем сразу видно, что в мозгу у нее переключаются скорости. Неудивительно, что мудак Джерри обвел ее вокруг пальца.

– Послушай, Люси, я могу тебе помочь, – говорит она. – Давай прекратим все это.

Она трясет рукой с цепью и заводит опять свою шарманку:

– Освободи меня, и мы будем нормально проводить время вместе. Мы должны поддерживать друг друга. Я встала на правильный путь.

Она шлепает по схуднувшему животу:

– И назад дороги нет, совершенно точно. Так что все это не нужно больше. – И она еще раз трясет цепью. – Я хочу работать в своей мастерской!

И на долю секунды я почти готова согласиться. Но тут же вижу лживую искорку в ее взгляде.

– Понятно все с тобой. Ну-ка быстро на тренажер!

– Я не…

– Ничего не хочу слышать! На тренажер, блядь!

– Это просто пытка ради пытки! Ты садистка!

– НА ТРЕНАЖЕР!

– Я хочу как Чак Норрис[79], – дерзит она, глядя на «Тотал-джим». – Хватит с меня кардиозанятий!

– Что за нахуй! Сколько раз я тебе говорила? Кардио и силовые должны быть разнесены по дням. Двадцать минут на разогрев или под конец тренировки для кардио достаточно, если на сегодня у тебя силовые упражнения, но не больше. Одно накапливает молочную кислоту, второе сжигает.

Лина смотрит на меня и нехотя кивает, но на тренажер все же встает.

– Молодец, – киваю я и иду на выход.

Нашлась манипуляторша, блядь.

34

Контакты 14

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: valeriemercando@mercandoprinc.com

Тема: На распутье

Дорогая Люси!

С большим огорчением мне приходится принять к сведению все, что ты вчера сказала в «Сохо-хаусе», и признать, что наш проект тебе больше неинтересен. Так что, к сожалению, наше деловое сотрудничество на этом прекращается.

Желаю тебе всяческих успехов в будущем.

С уважением,

Валери Меркандо

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: mollyrennesorenson@gmail.com

Тема: Бог все видит

Лина,

мы с папой убиты горем. Вчера вечером мы молились за тебя. Потом откровенно обсудили, в чем мы были не правы. Оглядываясь назад, могу сказать, что мы ошибались, пытаясь препятствовать твоему переезду в Чикаго и желанию стать художницей. Но мы волновались, что ты уедешь в этот город, где наркотики, гангстеры, трущобы и толпы людей, которые будут пытаться использовать юную одинокую девушку в своих неблаговидных целях. Мы хотели, чтобы ты училась в Миннесоте, но согласились на Чикаго, потому что думали, что бизнес-школа оградит тебя от неприятностей. Разве забота о собственном ребенке – преступление? Разве желание его защитить – грех? Если Господь благословит тебя иметь собственных детей – а для нас ты по-прежнему, несмотря ни на что, именно благословение, – тогда, возможно, ты избавишься от тех чувств, которые испытываешь к нам сейчас!

Да хранит тебя Бог.

С любовью,

мама

Кому: mollyrennesorenson@gmail.com

От: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

Тема: Бог все видит

Тыры-блядь-пыры, растопыры, нахуй.

35

Институт искусств

Скульптор и тренер по фитнесу заняты одним и тем же – лепкой. Для Люси я такой же кусок глины. Иначе, зачем ей видеть, как у меня из-под кожи выходит жир, а вместо него формируется образцовая мышечная ткань? Можно ли понять ее мотивацию сквозь призму моей? Одно я знаю точно: после ада, через который я прошла, все былые испытания стали какими-то легковесными, да и будущие пугают все меньше.

К счастью, мне стало совершенно все равно, ощущаю ли я себя на толику стройнее, чем вчера. Все потому, что приключение это полно парадоксов: хоть я и чувствую, что мышцы с каждым днем становятся сильнее, понятно, что жилы и суставы уже не выдерживают. Лодыжки и колени болят, мышцы плеч, спины и рук все в узлах и страшно ноют. Но самая жуткая пытка – это ноги: они воспалены и зудят, все в волдырях, какой-то сыпи и жутких струпьях в местах, натертых кроссовками. Хорошо еще есть этот детский бассейн с медведем, в который можно погружать мозоли и отдыхать, глядя на эту счастливую, лыбящуюся рожицу!

Второе на сегодня занятие на беговой дорожке – час на 12 км/ч – выжгло меня дотла. Я сижу на матрасе, вытянув ноги: даже в позу лотоса не сесть, настолько они болят. Я так устала, что не могу ни о чем думать, кроме своей одышки, от которой меня вот-вот вырвет. Я сознаю, что, наверное, проморгала момент, когда наступило обезвоживание: это очень легко в закрытом помещении под кондиционером. Беру бутылку воды из переносного холодильника, который стоит рядом с матрасом. Что я здесь делаю? Ты пытаешься добраться до причины, но в жизни-то нет ничего линейного. В наших психопатических соцсетях мы делаем вид, что нас можно свести к какому-то таймлайну, но на самом деле мы как ирландское рагу: перманентно варимся и булькаем в своих кастрюльках. И я задумываюсь, чего в моем рагу больше всего.

Скульптуры Жермен Ришье (1902–1959) создают образы опустошения и насилия в Европе после Второй мировой войны. Изрытые выбоинами и шрамами поверхности ее скульптур, изувеченные лица красноречиво говорят о человеческом страдании. В то же время цельность ее персонажей и их ощутимое выразительное присутствие утверждают мысль о том, что человечество выжило, несмотря на ужасы войны. Моделью для этой скульптуры стал пожилой человек, который за пятьдесят лет до этого позировал Родену для скульптурного портрета Бальзака, но если у Родена это архетип мужской силы и творчества, то Ришье представила обезображенный, распадающийся образ. Увидев выставленные в институте работы Ришье, я сразу перенеслась обратно в Поттерс-Прери – в тот день, когда мы смотрели жуткие кадры атаки на Всемирный торговый центр.

Жермен Ришье родилась в Грансе, на юге Франции, и была по-настоящему необычным человеком. Она не принадлежала ни к академизму, ни к модернизму, а шла собственной дорогой; уехав в Париж, Ришье работала с Бурделем в последние годы его жизни. Катастрофические последствия войны оказали глубочайшее воздействие на ее мировоззренческий ландшафт. Крупные женские фигуры измельчали и стали похожими на насекомых, сохраняя при этом отчетливую женственность. С другой стороны, пугающие своими размерами фигуры (и мужские и женские), в частности «Шторм» и «Ураган», стали воплощением жестокости и безразличия сил природы.

Можно предположить, что недвусмысленные художественные решения этой яркой, волевой женщины (которая не произвела на свет детей – только скульптуры) были для нее способом выразить собственную женственность. И правда, грубоватые произведения, созданные Ришье, по виду напоминают ее саму, ее фигуру.

В эстетическом плане Ришье чуралась барочного маньеризма сюрреалистов. Усвоив их идеи, она использует их прямо, без излишних аффектаций и ритуальных разглагольствований. Парадокс Ришье состоит в том, что ее творчество, с одной стороны, широко признано, а с другой – его нередко обходят вниманием, в основном из-за отсутствия связи с тем или иным устоявшимся консервативным или прогрессивным художественным течением. По форме и по содержанию работы Ришье отличает невычурная аутентичность, и именно за это качество их прежде всего и ценят.

Аутентичность.

Пиздец, какое странное слово для художника.

А что было «аутентичного» в моей жизни?

Именно за это качество прежде всего и ценят. Это я написала. И сказала. Помню Ника Васильева, моего препода, который залился краской, когда перечитывал эту фразу. Лина Соренсон, пафосная и надменная, без пяти минут суперзвезда арт-мира. Они это чуяли за километр. Никто на всей планете не подходил для Института искусств лучше меня. Да и сам институт был создан, чтобы я блистала.

Аутентичность.

Я хотела тусоваться. Хотела насыщенной сексуальной жизни, как и любой первокурсник Института искусств. Но я пришла туда не для того, чтобы развлекаться, ходить по вечеринкам, трахаться и быть клевой. Я пришла учиться – учиться, чтобы стать художницей. Мною двигала жажда успеха, причем жажда эта была сильнее, чем у любого студента бизнес-школы. И я была настроена намного решительнее любого студента в институте. Я чувствовала в себе величие. Я хотела учиться, чтобы быть достойной этого величия.

В институте было два основных правила для новичков. Нужно было купить эппл-мак и поселиться в общежитии на Стейт-стрит. Общежитие располагалось в интересном здании рядом с книжным магазином «Бордерс» и киноцентром «Джин-Сискел», что было просто чудесно, несмотря на вероятность натолкнуться здесь на постылого Майки.

Белые, светлые комнаты с большими окнами и трековыми светильниками предназначались для совместного проживания двух студентов. Мне повезло: мы делили площадь с клевой кореянкой по имени Ким. Они с Амандой стали моими самыми близкими подругами. Но за съем общаги надо было заплатить вперед почти 20 тысяч долларов. Так что эта комнатушка на двоих оказалась самым дорогим жильем для меня и многих других за все время жизни в Чикаго. Дикая текучка студентов приносила институту большие деньги. В комнатах были ванная и кухня. Каждому студенту полагался чертежный стол, стул и шкаф, правда кровати находились на втором уровне, где было особо не уединиться. Была еще общая постирочная, помещения для отдыха и развлечений, в частности телегостиная и спортзал, и у каждого был свой персональный сейф. Главное же достоинство общежития заключалось в том, что оно находилось в двух шагах от института.

Я полюбила уроки и семинары – больше всего, конечно, 2D (живопись), но и 3D (скульптура) стало для меня откровением. Даже 4D (перформанс/видео) я изучала безо всякого раздражения, хотя и интереса к нему не испытывала. Потом была история искусств, которую я обожала. Другим студентам не терпелось поскорее свалить после учебного дня. У меня же всегда что-то обрывалось внутри, когда преподаватель говорил, что мне пора домой или хотя бы сходить пообедать.

Я не принадлежала к ядру институтской тусовки, однако имела четкое представление, как здесь все устроено. Все преподаватели были действующими художниками. Большинство придерживались марксистской эстетики и не приветствовали элитистское разделение искусства на высокое и низкое. Это часто давало странные результаты; когда я поступила, на подъеме было некое арт-движение, проповедовавшее детскую непосредственность. Среди произведений преобладали какие-то упаднические изображения единорогов и тому подобных существ. Искусству, которое теперь считается скорее нелепым и наивным – взять те же многочисленные копии мультперсонажей типа Гарфилда, – тогда приписывали псевдоуорхоловскую убедительность. Я сознавала, что мне этого всего не надо, но странным образом извлекла для себя пользу, потому что мои образы истощенных будущих людей, не разбираясь, приписали к этим конъюнктурщикам.

Еще я узнала, что общение с преподавателями, секс с ними были в порядке вещей и самые амбициозные студенты даже считали такие отношения чуть ли не частью этикета. Если такое понятие, как «гнусный разврат», существует, можно с уверенностью сказать: в художественных институтах его границы куда более размыты, чем в других академических кругах.

Чему еще я научилась в институте? Конечно, нас жестоко критиковали. На занятиях часто возникало ощущение, что идет соревнование на самое утонченное проявление бесчувствия и жестокости, на самое лучшее интеллектуальное обоснование ядовитого сарказма и что все зависит лишь от наличия или отсутствия союзников. Я быстро осознала, что великих художников из нашего института выходит немного, что это – фабрика по производству людей, способных невозмутимо и уверенно практиковать вербальный садизм.

Самый важный урок, который я быстро усвоила, был в том, насколько принципиальное значение имеет работа куратора и насколько важны знакомства с правильными людьми.

Потом я встретила Джерри.

И когда все составные части сложились, я подумала, что у меня теперь есть все. У меня все и было. А теперь что у меня есть?

Надо мной с ревом проносится самолет, прилетевший со стороны океана; он держит курс на Эверглейдс, потом делает разворот в сторону города и садится в Международном аэропорту Майами. Когда я слышу этот рев, в голове снова возникают кадры обрушения Всемирного торгового центра, и я представляю, как меня разрывает на куски или как меня испепеляет огонь, и так до тех пор, пока мне не становится плохо и от учащенного сердцебиения не начинает кружиться голова.

Я осторожно подхожу к холодному окну, которое стало грязным от моего дыхания и прикосновений лба и пальцев. Наблюдаю, как передо мной постепенно возникает сетка горящих огней улиц и машин: день клонится к закату. Это единственное окно в зоне досягаемости. Я научилась инстинктивно определять пределы своей свободы, чтобы не испытывать боль от безжалостного железного браслета, сковывающего и выкручивающего руку. Если начать сильно дергаться, тебя быстро приведет в чувство закаленная сталь наручника, отороченная мягким мехом. Я пытаюсь представить, что могла Люси делать с этими наручниками, как она использовала их на других людях, до меня. Я по-прежнему прикована к этой жуткой цепи, в которой нет слабых звеньев. Цепь несокрушима.

Я гляжу в окно на соседнюю высотку. На одном этаже свет включается в 8:15 и выключается в 12:30. Там, как и здесь, установлен таймер: свет освещает пустую квартиру. Однажды я увидела там двух мужчин, которые что-то оживленно обсуждали. Я махала им (кричать бесполезно, хотя удержаться тоже невозможно), но знала, что смысла в этом не было; даже если бы они посмотрели в мою сторону, то все равно ничего бы не увидели, кроме такого же холодного, темного окна.

Люси обычно приезжает ранним вечером, я всегда надеюсь, что у нее с собой будет горячая еда – моя единственная роскошь. Если еда холодная, я начинаю истово ее ненавидеть. А так мои чувства к ней довольно сложные. Маленький телевизор, который она привезла, после того как сброшенных килограммов стало двузначное число, – настоящая манна небесная. Благодаря ему можно убить время и узнать, что вообще происходит в окружающем мире. Так я хоть могу поговорить с ней про сиамских близняшек.

Ведущая мужская роль в этой драме, которую раньше играл Стивен, перешла Трою Бакстеру – симпатичному моложавому хирургу, который явно любит покрасоваться перед СМИ. Он должен возглавить группу из тридцати человек медперсонала, которые будут разделять девочек. Он снова выступает на 8-м канале и заявляет, что шансы выжить после процедуры разделения у Эми выросли до 40 процентов, у Аннабель – примерно до 90.

– У девочек общая печень, – говорит он, – но отдельные сердца и, что принципиально важно, разные желчевыводящие пути: это один из самых существенных факторов при разделении сиамских близнецов.

Камера перескакивает на мать близняшек, которая снова, будто заведенная, рассказывает про молитву как единственный способ справиться с обстоятельствами. Когда-то я ненавидела эту несгибаемую тупость, но теперь стала понимать, что она чувствует. И еще я понимаю, что это все из-за отчаяния и страха, потому что из этого и состоит сейчас моя жизнь. Страшнее всего, что я по-прежнему не знаю, какие у Люси намерения в отношении меня, что будет после того, как я выполню план по похудению. Я продолжаю успокаивать себя: она же не убийца.

Она оставляет мой телефон на кухне, переключив его на виброзвонок. Я слышу, как он там пикает и жужжит на столе. Она заряжает его, но кто звонил или писал – не говорит. Я представляю себе разные варианты, от кого могли быть звонки и какие могли быть дальнейшие действия: длинные, душераздирающие истории про маму, папу, Ким и Аманду. Но в основном я думаю о Джерри; это так глупо и жалко, но я не могу отделаться от горькой, но одновременно сладкой фантазии про то, как он врывается и спасает меня, держит меня на руках, и вообще он – другой человек: тот, кем он обещал быть на словах.

Я провожу рукой под подоконником и – о, ничего себе – нащупываю зубчатую ручку! Пульс ускоряется: я вытягиваю ее и начинаю крутить. Окно приоткрылось сантиметров на пять. В комнату ворвался свежий воздух; от такого невероятного контраста в сравнении с той пакостью, что гоняет туда-сюда кондей, у меня сразу начинает кружиться голова. Эта открывшаяся щелка все равно бесполезна; даже если бы я в нее пролезла, на высоте сорока этажей я все равно остаюсь в плену, хоть с открытым окном, хоть с закрытым. Обернувшись, гляжу на свое одеяло и на ведра: настроение стремительно улучшается и переходит в эйфорию.

36

Собаки

Мона! Богом клянусь, блядь, когда-нибудь я разъебошу эту лицемерную пластиковую пизду! Еду по Татл-Козвей в Мидтаун и получаю от нее ликующее СМС, что теперь и Кармел Аддисон – ботоксная жаба с виниловой рожей, но щедрая – приехала в клуб, чтобы расторгнуть контракт.

Пизда, лицемерная пизда, сука, блядь.

Жизнь пришла в такой беспорядок, что я с ужасом осознаю: последние пару дней я ничего не вбивала в Lifemap. Лихорадочно пытаюсь вспомнить, что съела и чем занималась, но проезжаю мимо места, где произошел наш инцидент, и в спертой духоте меня пробирает дрожь. Доехав до Майлза, вижу, как он выходит из дому – в обтекаемых рейбанах, кожаном бомбере (кожа похожа на телячью) и мешковатых синих джинсах с начесом – и садится в свой джип. На прицепе у него бледная евротрэшевая блондинка с кудрявыми локонами, торчащими из-под нелепого берета. Выглядит так, будто только что сошла с самолета и бойфренд-бандюган дал ей штукарь на шмотки c условием, что та потратит все бабки в его убогом русском отмывочном бутике.

Она замечает, как я, стараясь не привлекать внимания, перехожу через улицу к ним, и пихает локтем Майлза. Тот оборачивается, и тут я уже кричу:

– Мудак ты ёбаный!

Майлз, запаниковав, начинает запихивать шлюху в машину. (Шлюха-то грин-карту вынюхивает, ясное дело.) На лобовом стекле у него до сих пор висит этот идиотский стикер: ЭТО ДЖИП, ТЕБЕ НЕ ПОНЯТЬ.

Сучка глядит на меня и произносит с совдеповским акцентом:

– Etо ona! Choknutaya karatistka!

– Садись в машину, малыш, – говорит Майлз, – я сейчас разберусь.

Пес Чико ссыт на дерево. Держа его на этой идиотской рулетке, Майлз идет навстречу мне с вытянутыми вперед руками и поднятыми ладонями:

– Люси… Давай поговорим…

Зря он встал в эту позу: я с размаху пытаюсь пнуть его по яйцам, но он уворачивается, и я попадаю только по бедру. Он отпрыгивает:

– Ты охуела, что ли!

– ПИЗДУН ЁБАНЫЙ!

Он бежит к джипу, заскакивает в него, с силой захлопывает дверцу и пытается вставить ключ в зажигание; в этот момент я бью ногой по машине, оставляя на корпусе вмятину.

– ТВАРЬ ЁБАНАЯ!! – кричит он и стартует, забыв про Чико и не видя, что застрявший в двери поводок начинает разматываться.

Я ору, чтобы он остановился, но без толку: поводок кончается и резко срывает сикающего пса с места; тот взлетает на поводке, как ракета. Майлз слышит визг и крик собачки: Чико пролетает мимо пассажирского окна, со всего маху падает на дорогу и, отскочив, летит обратно, как резиновый мяч, повинуясь сматывающемуся поводку. Майлз выходит из своего джипа:

– Чико… дружочек…

Чико чудесным образом еще жив: несчастное животное заползает на тротуар на передних лапах, волоча сломанные задние, и прячется под кустом. Майлз в слезах умоляет, чтобы тот выполз обратно, и каждый раз, когда он дергает за поводок, оттуда раздается ужасный вой.

– ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА?!

Он поворачивается ко мне с выражением жуткого страдания на лице.

– Что ты наделал?!

– Zvoni v police… Nado zvonit v police, – требует руссо-туристо, вылезая из машины.

Майлз все-таки вытаскивает смиренно скулящую собачку из-под куста и несет в машину. Совдевушка садится на водительское место, и они спешно отваливают в сторону ветклиники. Нервы окончательно сдают: я прыгаю в свой «кэдди-девилль» и, доехав до заправки, покупаю там баллончик черной краски. Потом возвращаюсь и, понажимав на кнопки всех квартир в доме Майлза, попадаю внутрь и на его белой двери вывожу большими буквами: ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ СКОТСТВО, ВСЕ МНЕ ПРО ТЕБЯ ПОНЯТНО.

Еду в центр, башка набекрень: даже в мыслях не было вредить псу, Майлз сам виноват: несчастный трусливый мудак. Вбиваю в телефон яичный салат – вчера забыла – и еще вспоминаю три подхода антистрессовых подтягиваний; рулю одной рукой, и в этот момент прямо передо мной какой-то мудак на пикапе резко перестраивается, даже не включив поворотник…

БЛЯДЬ.

Притормозив, я поднимаю взгляд со своей 95-й трассы на жилую высотку и вдруг чувствую, что от ужаса вжимаюсь в упругое сиденье «каддилака». С верхнего этажа вывешен баннер, и это наш дом и наша квартира! Одно слово на белом одеяле, кое-как намалеванное чем-то… Блядь, не может быть…

ПОМОГИТЕ

СОРЕНСОН, СУКА!

Я сворачиваю на Бейшор-драйв, паркуюсь у дома, вбегаю в вестибюль и чуть не растираю в пыль кнопку лифта. НУ, ДАВАЙ! Лифт несется вниз через пустые этажи и, остановившись, рывком открывает двери. Я жму на кнопку последнего этажа, сердце страшно колотится, двери со щелчком закрываются, и лифт устремляется вверх, набирая скорость. Я надеюсь, что те, кто проезжал по 95-й трассе и мог видеть баннер, подумали, что это такой урбанистический юмор: пустая высотка взывает о помощи посреди выжженной риелторской пустыни. Никто бы не остановился и не стал разбираться, это точно. Но вот копы… давно ли она его повесила, сука?

Забегаю в квартиру, крадусь по коридору и, преодолевая жуткое зловоние, вхожу в комнату. Соренсон сидит на полу на своем матрасе, но ведра перевернуты и стоят теперь посреди растекшегося по маминому паркету неподвижного озера мочи с тающими в нем гротескными комками фекалий.

– БЛЯДЬ, ДА ТЫ ОХУЕЛА, ТВАРЬ!

– ПОШЛА НАХУЙ.

Соренсон смотрит на меня как маленький зловредный тролль – толстый, полоумный и озлобленный, как и подобает троллям, которые прячутся за пакостным фасадом дурачков-добрячков. Вот сука: вес сбросила, а в душе такая же тварюга жирная.

Я бегу к окну и затаскиваю двумя руками одеяло внутрь. Оно вымазано дерьмом: эта пизда написала на нем собственным говном! Я кричу:

– Вонючка, блядь…

Но тут вдруг воздух рассекает резкий звук и на горле у меня что-то затягивается. Я хватаюсь руками за шею и нащупываю холодный неровный металл. Толстая тварь набросила на меня цепь и теперь душит… Я хватаю ее сзади за запястья, тяну к себе и, оттолкнувшись ногами от толстого оконного стекла, наваливаюсь на нее и бью затылком: от удара у нее хрустнул нос. Раздается какой-то животный визг, и становится понятно, что ей очень больно и что дальше будет шок; неудивительно, что ее хватка ослабевает. Я изо всех сил бью ей локтем в живот, и теперь она совсем отпускает цепь. Оборачиваюсь и вижу, как она какими-то урывками оседает на пол. Цепь на шее, сила притяжения и вес ее туши тянут меня вниз, и я, воспользовавшись моментом, приземляюсь на нее и одной рукой прижимаю к полу, а свободной срываю с себя ослабшую цепь:

– По-серьезному решила сыграть, толстуха?

К моему удивлению, Соренсон приходит в себя и снова впадает в раж. Из ноздрей хлещет кровь с соплями, но глаза горят от ярости; она хватает меня за запястье:

– Сука, блядь!

Я колочу ее по толстым щекам, пробиваю хук слева: она отпускает мою руку, а я добавляю по носу справа. Кровь брызжет во все стороны, глаза заливают слезы. Я чувствую, что желание драться из нее улетучивается.

– Что, хочешь хорошенько пизды получить? Мм?

– Нет… Прости, – скулит она.

Я слезаю с нее, хватаю за волосы и, как собаку, подтаскиваю к этой омерзительной луже жидкого кала.

– НЕ-Э-Э-Т! ОТПУСТИ, СУКА!

Цепь натянулась до предела, Лина брыкается, а я тычу ее лицом прямо в говно, с силой макаю так, что она давится и чуть не захлебывается.

– У МЕНЯ БЫЛ ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ ДЕНЬ, СОРЕНСОН! И ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛАЯ, СУКА, ЖИЗНЬ НАЧАЛАСЬ С ТОГО МОМЕНТА, КАК В НЕЙ ПОЯВИЛАСЬ ТЫ! ТЫ И ТВОЕ ВИДЕО!

Соренсон затряслась от рвотных спазмов и проблевалась прямо в фекалии; я ослабляю хватку. Она вырывается и смотрит на меня: лицо в крови, соплях, говне и рвоте, глаза навыкат.

– ВОТ ТАК И ЖИВЕМ! ЭТО У МЕНЯ ТЯЖЕЛАЯ ЖИЗНЬ! МОЯ МАТЬ… – Она прерывисто и быстро дышит, вперившись в меня каким-то слабоумным взглядом сквозь свою маску из говна и рвоты. – Что бы я ни делала, они с отцом всегда осуждали искусство, все… хотя все им говорили, что у меня талант… она пичкала меня жратвой, чтобы я была такая же толстая и несчастная, как она… потом Джерри… и теперь… – она сверлит меня взглядом, – И ТЕПЕРЬ ТЫ, СУКА!

Она набирает воздуха в легкие и прыгает вперед, как борец сумо, хватая меня за плечи. Клянусь, она бы меня уложила, если бы не цепь, которая одергивает ее, как какого-то бульдога из мультфильма. Мы катаемся по полу, пихаясь в мерзкой, зловонной жиже, пока я не блокирую ее руку болевым приемом из джиу-джитсу; я готова уже отодрать с ее ватной туши кусок ветчины, но она вопит о пощаде и снова успокаивается, изрыгая какофонию рыданий и рвотных спазмов.

Я вся вымазалась в ее вонючем дерьме.

– Я пытаюсь изменить твою жизнь к лучшему, Лина, правда, – говорю я ей.

Соренсон качает головой, на лице засохший кал, она глубоко и зло рыдает.

– Ты просто ёбнутая… Это все какой-то полный долбоебизм…

– Да, я ёбнутая, но и ты тоже!

Я иду в ванную, снимаю одежду и запрыгиваю под теплый душ: смываю с себя всю эту мерзость, едва сдерживая рвотный рефлекс, – воняет страшно. Вытираюсь и заворачиваюсь в большое банное полотенце. Термостат включен на тепло, но я все равно дрожу после нашего сражения. Иду на кухню, засовываю одежду в стиралку, потом беру большие ножницы из выдвижного ящика и иду обратно к Соренсон.

Она сидит в собственном говне, погрузившись в транс; тихо, слышно только тяжелое бычье дыхание: Соренсон дышит носом. Она поднимает на меня взгляд, на лице засохшее дерьмо, в глазах ухмылка. Вдруг она замечает острое орудие у меня в руке, отскакивает и кричит с мольбой в голосе:

– Что ты собираешься делать?.. Умоляю, я не хочу умирать!

– Что ты несешь, Лина? – рявкаю я. – Я хочу с тебя грязную одежду снять и постирать. Я хотела ее срезать, потому что она вся в дерьме, фу, блядь. – Я вытягиваю руку и держусь на расстоянии на случай, если эта грязная тварь снова попытается напасть.

Она подчиняется, стягивает с себя грязный лифчик и вся сжимается из-за того, что я машу ножницами и показываю, чтобы она повесила на них одежду. Кладу все в полиэтиленовый пакет. Господи, какая адская вонь! Потом она сдергивает трусы, переступает через них и кладет в пакет, не сводя глаз с ножниц.

– Я думала, ты хочешь меня того…

– Зарезать? – Я поднимаю ножницы. – Ножницами? Господи, ты в своем уме, блядь? Буянить ты́ начала.

Я чешу затылок и иду на кухню, по дороге задумываясь: «Жопу рвешь, пытаешься этой толстой скотине помочь, и, как только она становится сильнее, она на тебя нападает! Ну что это такое!»

В квартире полный разгром. Слава богу, что лягушатник оказался пустой, иначе все было бы гораздо хуже.

Я достаю ей чистое белье из пакета и загружаю грязную одежду в стиральную машину, где уже лежит моя, и туда же сую измазанное говном одеяло. Запускаю стирку. Сделав несколько глубоких вдохов и упражнений на растяжение, собираюсь с мыслями и возвращаюсь к Соренсон. Наполняю лягушатник с медведем мыльной водой и протягиваю ей бумажные полотенца.

– Давай умойся, как сможешь, – говорю.

Соренсон залезает в бассейн и начинает мыться, стирая губкой с лица рвоту и фекалии. Выглядит как ребенок. Она замечает, что я на нее смотрю, стреляет в меня полубезумным взглядом, и я отворачиваюсь. Я собираю бумажными полотенцами куски экскрементов, смываю в унитаз, потом тру паркет шваброй, чтобы убрать остатки грязи. Мама с Либом ёбнулись бы, если б узнали, какой пиздец здесь их мог поджидать. Я делаю круговые движения шваброй, потом выжимаю говняную жижу об решетку на ведре. Вдруг слышу сдавленный вдох, оборачиваюсь: Соренсон уже на матрасе, делает в бешеном темпе упражнения на пресс – подъемы торса и скручивание.

Я оперлась на швабру, как усталый часовой.

– Не надо этого делать. Спину повредишь, и больше ничего. Мышцы разработаешь, но они все равно останутся под слоем жира!

Не отвечая, Соренсон продолжает шумно пыхтеть. Потом переворачивается и начинает отжиматься. Я про себя удивляюсь, что она уже может все тело оторвать от пола, раньше она могла только по-девичьи с колен.

– Квадрицепсами надо заниматься, Лина. Делать приседания. – Для наглядности я сажусь перед ней на корточки, с удовольствием ощупывая собственные бедра, тугие, как стальной канат. – Квадрицепсы – твое главное оружие. Они сжигают на сто пятнадцать процентов больше калорий, чем любая другая группа мышц, – соврала я, на ходу придумав эту цифру.

– Тридцать один, – пыхтит Соренсон, – тридцать два…

– Ты думаешь, худые телки из журналов отжимаются от пола и делают упражнения на пресс? Брось ты это дело; когда будешь выглядеть как они, можно будет подумать, где еще какой кусочек сальца с тебя срезать!

– ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ, – она уже рычит, – ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ…

– Ну ладно, ебись конем! Гробь спину, изображай мученицу, – я взмахиваю шваброй и продолжаю уборку, – это же традиционная игра для женщин по фамилии Соренсон… – начала было я, но быстро осеклась.

Лина заметила: разинув рот и с выражением ужаса на лице, она вскакивает и делает выпад вперед, но цепь ее одергивает.

– Что ты сказала, блядь? Ты что… Ты что, читала мою почту? – Она снова от безысходности дергает за цепь двумя руками. – ТЫ РЫЛАСЬ В МОИХ ПИСЬМАХ?!

– Что слышала. – И я ухожу на кухню.

– ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?! ЧТО ТЫ ИМЕЛА В ВИДУ?!

Я не обращаю внимания на ее идиотские выкрики. Замечаю, что, прежде чем устроить здесь всю эту трэш-фантасмагорию, она отодвинула переносной телевизор в угол, чтобы на него не попало. Расчетливая душонка; во всем наигранность и фальшь, блядь. Терплю, можно сказать, издевательства провинциалки, но все равно опускаться до ее уровня я не стану. Проверяю сообщения в телефоне: очередная партия истерических писем от матери. Неудивительно, что Соренсон такая, раз мать как чокнутая жопу рвет на части. Но хоть эта придурочная Ким из Чикаго поняла, что надо отвалить.

– ГОВОРИ! Что это значит?.. Скажи мне…

Слушая, как соренсоновские вопли постепенно затихают, я проверяю собственную почту на айфоне. Отец прислал картинку из какого-то городка, куда он заехал по ходу турне; на фото какой-то дальний родственник придурковатого вида, отец подписывает ему книгу. Мать прислала фотографию себя с Либом: они на палубе корабля в этой постановочной, тошнотворно-классической любовной позе; она прильнула к нему сбоку, смотрит снизу вверх, а он пялится в сторону горизонта как такой архетипический избранник судьбы. Господи, патоки от этой парочки больше, чем производят в Миннесоте. Удивительно, как синхронно у отца с матерью все происходит, несмотря на то что столько лет уже прошло; за мейлом или звонком одного незамедлительно проявляется другой. Многолетняя связь, наверное, как-то влияет на биоритмы, от которых уже не избавиться. Поэтому очень жаль Соренсон и ее мамашу: в их случае такая связь предполагает только совместное обжиралово, и ничего более.

Я достаю вещи из стиральной машины и засовываю в сушилку. Наблюдая, как они крутятся в барабане, снова слышу какой-то шум, и иду к Соренсон проверить, в чем дело. Офигеть: она снова вышагивает на беговой дорожке, пóтом торит себе путь к свободе. Я одобряюще киваю, но она не смотрит в мою сторону и продолжает топать. Хуй с тобой, сука неблагодарная; возвращаюсь на кухню и отправляю еще несколько мейлов.

Одежда еще сыроватая, когда я ее достаю, но на улице все равно душно, так что я напяливаю свою, а соренсоновскую бросаю рядом с матрасом.

– Лина, я ушла.

– А мне-то что? Убирайся с глаз долой, – выпаливает она, не глядя, сквозь одышку. – Мне некогда.

– Сама иди нахуй!

Я показываю ей средний палец и ухожу. Охуевшая сука, ей, видите ли, некогда! Если бы не я, на что у нее вообще осталось бы время!

Добравшись домой, я снова принимаю душ и переодеваюсь в короткую кожаную юбку и красную майку, собираю волосы в конский хвост сзади и скрепляю их заколкой с розой. Квист, ублюдок, опять в телевизоре. Но хотя бы речь уже не обо мне: защищает какого-то своего бывшего бизнес-партнера, майамского девелопера Билла Филипсона, которого обвиняют в попытке подкупа местных чиновников.

– Если бы не Билл Филипсон и ему подобные, здесь до сих пор было бы болото, кишащее комарами, а не райский солнечный штат, который манит миллионы трудолюбивых американцев.

Меня трясет от ярости: кому-то, блядь, придется сегодня нехуево. Переключаю на 8-й канал, там опять про близняшек. Кладу в сумочку пластиковый хуй, решив пока не надевать его, потому что в короткой юбке его будет видно. Пусть бучихи, сука, думают, что я мясо для ебли, пока я не устрою американ-эксцесс их cухим, тесным пёздам.

На экране теперь пожилой врач – вспыльчивый, высокомерный на вид мужик с лицом алкоголика – критикует золотого мальчика Троя Бакстера, не оставляя камня на камне от его утверждений, что шансы Эми на выживание и нормальную жизнь могут хоть сколько-нибудь приблизиться к 40 процентам. Внизу экрана на плашке написано, что это Рекс Конвей, профессор медицинского факультета Северо-Западного университета.

– Жонглировать цифрами вообще опасно, но давать бездумно-оптимистичные оценки шансов на выживание Эми Уилкс аж в сорок процентов – это сущий бред, и, честно говоря, у меня от этой глупости сердце разрывается, – рычит он. – Ситуация такова, что эта девушка, скорее всего, принесет себя в жертву, чтобы сестра могла вести так называемую нормальную жизнь.

М-да, тяжелый случай, но если девки согласились, чтобы их распилили на две части, то это их дело, седовласый ты наш.

Я выключаю телик и думаю, какие есть варианты на сегодня: можно употребить немного шлака. Красное вино: много антиоксидантов, 650 калорий бутылка, или четыре больших бокала по 180 каждый, или шесть небольших примерно по 116 каждый. Решаю выпить три небольших: итого 350. Шлак-то он шлак, но иногда бывает полезен: мне сегодня надо выйти за лимит на 200 калорий, чтобы нормально сбалансировать неделю.

Каблуки у меня невысокие, но их более чем достаточно, чтобы сверкать на миру лодыжками, которые похожи на проглоченные змеей футбольные мячи. Естественно, стоило только выйти на теплый воздух и пойти по 9-й улице, как из проезжающей машины мне уже свистят. Это раздражает, конечно, но по большому счету это такое раздражение, без которого было бы грустно, так как отсутствие знаков внимания означало бы твою полную никчемность. И тогда пришлось бы отползать нахер с Саут-Бич куда-нибудь в Центральную Флориду и сидеть там в отгороженном от всего мира зале ожидания в очереди к Богу.

Жеманно-обольстительный кивок вышибалам, и вот я уже пробираюсь сквозь толпу у барной стойки в клубе «Уран», вызвав показной жалобный вой у какого-то глупо улыбающегося пидора, которого походя задела локтем.

– Извините!

Хочу что-то сказать, как вдруг какая-то медноволосая герла с издевкой и до боли знакомыми растянутыми массачусетскими гласными говорит ему:

– Не ной, чувак. Тут полно народу в баре!

Педик будто хочет возразить, но делает губки бантиком и бессильно растворяется в клубной сутолоке.

– Вот ведь мудак, а, – буркнула она.

– Да понятно, чего уж, – подтверждаю я, улыбаясь; мне нравится ее стайл, поэтому я угощаю ее водкой с тоником.

Начинается обычная война на истощение: мы забираемся на барные стулья перед стойкой и начинаем болтать. Несмотря на россыпь ирландских веснушек на бледной светящейся коже, я чувствую, что ее грязная ругань, будто она с трейлер-парка какого, – сплошное притворство и что эта девушка может легко цитировать Генри Джеймса. Выдают волосы до плеч с пробором, заколотые сбоку какой-то пластмассовой клипсой с бабочкой. Мать моя больше сошла бы за бучиху, чем эта инженю, которая, кажется, вся благоухает лесбийским домашним уютом. Одета она так, будто ее в любой момент могут позвать обратно на семейный ужин, причем семейство такое, что его члены обосрались бы, даже если бы она просто перекрасила волосы в черный, не то чтоб постричься под активную лесбуху.

Ну что, Генриетта Джеймс, сегодня ты узнаешь, каков на ощупь мой большой пластиковый хуй. Я предлагаю валить, она быстро соглашается, и мы протискиваемся сквозь толпу потных тел. Рядом с выходом такая толкотня, что, когда мы наконец вырвались на ночной воздух, чувствуем, будто заново родились. Идем по Вашингтон, цокая каблуками по тротуару в такт. Перед «Уолгринсом» сидит бродяга, он поднимает взгляд на меня и громко спрашивает:

– Мелочи не добавишь?

– Мелочи нет, но если начнешь следить за своим весом, вот это тебе поможет. – И я сую ему свою визитку в сложенные на коленях руки.

Генриетта смотрит на меня с толикой удивления:

– Вау, а что там на визитке?

– Я тренер по фитнесу.

– Но этот чувак вряд ли придет к тебе заниматься!

– Дело не в занятиях, – я качаю головой, – это такая очная ставка с реальностью. Можно ведь просто заронить зерно сомнения в человека, и он потом изменит свою жизнь. Одна визитка ничего не стоит, а поменять может все.

– Вау… Никогда не думала об этом с этой стороны, – говорит мисс Джеймс и оглядывается на бродягу.

Мы обсуждаем, не рвануть ли в отель «Бленхейм», но я больше не вынесу этот вонючий ковер и латентного гея-администратора, мимо которого надо будет утром с позором дефилировать по лестнице. У Генриетты, оказывается, есть квартира на Меридиан-авеню, недалеко от моего дома, поэтому решаем отправиться к ней. Хотя мисс Джеймс явно не лохушка, она немногословна, и мне это нравится, но, пока я разглядываю киноафиши у нее на стенах – «Метрополис» Ланга и «Окно во двор» Хичкока, – эта сука набрасывается на меня: рукой задирает юбку, залезает в трусы и погружается в них, как подбитая субмарина, а там указательным пальцем, как электрохлыстом, начинает хуячить мой перепуганный клитор! Прежде чем я подумала про пластиковый хуй в сумочке, мои бедра раскрылись – как пакет чипсов. Мисс Джеймс сразу набирает бешеный ритм и, как боксер пневмогрушу, продолжает кошмарить мне клитор. Глаза горят, в голосе слышится резкость и упорство.

– Ствол есть с собой?

– Да-а… – я издаю стон, – в сумочке…

Или она по-настоящему еще новичок, или что-то важное проебла при переезде из Бостона, но ясно одно: она реально хочет. Но сейчас не одной ей хочется взять в себя чей-нибудь хуй. Я выворачиваюсь и беру сумочку, стараясь не мешать ей меня обрабатывать – теперь уже плавными, приятными, сильными движениями, – достаю член и велю ей надеть.

– Давай выеби меня жестко, – командую я.

Мисс Джеймс более чем рада подчиниться, ловко надевает девайс, проворачивает на себе, берет хуй в руку и трет им, как перцемолкой, основание своего лобка.

– Ну что, ты правда хочешь? А? Скажи!

– Давай входи скорее, сука, или я сама тебя сейчас выебу в белоснежное ирландское очко!

Два раза ей повторять не надо.

37

Контакты 15

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: mollyrennesorenson@gmail.com

Тема: Ответь мне, пожалуйста

Я пытаюсь с тобой поговорить, Лина, а ты не берешь трубку и не отвечаешь на мейлы! Я пытаюсь пообщаться с собственной дочерью о том, что напрямую касается нас обеих, но ты не реагируешь!

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: toddpaulsorenson15@twincityhardware.org

Тема: Сколько можно уже!

Лина,

я хочу, чтобы ты знала, что ты не просто расстроила маму, ты разбила ей сердце. Надеюсь, благодаря этому тебе стало лучше и тебя и твоих искушенных дружков-художничков там в Майами это забавляет. Мы старались дать тебе все. Так-то ты решила отплатить нам за это?

Мы хотим, чтобы ты приехала домой. Я не знаю, что за люди, с которыми ты там общаешься в этом псевдокарибском гадюшнике, кишащем вудуистами, но для меня очевидно, что ты употребляешь наркотики. Твои мейлы полны ненависти и злобы. Не так мы тебя воспитывали!

Ответь маме!

Папа

38

Пакет

Я до сих пор ничего не сказала Соренсон про пакет. Он лежит у меня в шкафу на верхней полке. В нем письмо, маленький блокнот и тридцать шесть очень контрастных черно-белых фотографий. Письмо от женщины по имени Мелани Клемент.

Дорогая Лина,

ваш, а теперь уже и мой бывший бойфренд – безумный, злобный манипулятор и психопат, маньяк, представляющий опасность для всех женщин. Его место – в тюрьме. Он растранжирил, украл или выманил у меня кучу денег. Он больше (или меньше) чем просто бездарный, неадекватный, самовлюбленный паразит и сволочь, он также аферист и вор. Если в глубине души у вас еще остались сомнения на этот счет, содержимое этого пакета убедит вас в обратном.

Не пускайте его больше к себе, если у вас есть хоть немного интеллекта и / или толика самоуважения. Он наверняка захочет к вам вернуться, это понятно и мне, и вам.

Мне очень жаль, что он ушел от вас ко мне. Хотя жаль должно быть больше меня, вам-то только облегчение.

Всех благ,

Мелани Клемент

PS Фотографии и негативы – это вам, делайте с ними что хотите.

На всех картинках Соренсон, голая, сфотографирована в трех ракурсах: спереди, сзади и в профиль слева. Всего двенадцать пачек по три отпечатка, все снято с одного места, при одинаковом свете. Изображения фиксируют разные этапы превращения Соренсон из стройной, изящной девушки в жирную тушу, и все это за один год. Под каждым принтом – табличка, на которой указан месяц, начиная с марта, и Линин вес: с 58 до 102 кг.

Больше всего пугает и приковывает взгляд даже не толстеющее тело Лины, а выражение ее лица. В первой серии фотографий, хотя ее явно просили смотреть в камеру без эмоций, заметна едва различимая улыбка, будто это такая тайная сексуальная игра, в которую она играет со своим партнером. Такой взгляд сохраняется у нее первые три месяца. На четвертый месяц появляется едва уловимое выражение гнетущего дискомфорта, потом начинается гнев, затем – с пятого по восьмой – безысходность и отчаяние. С девятого месяца свет в глазах гаснет, она полностью раздавлена. Теперь, благодаря этой Мелани, Лина получила весь так называемый проект этого ублюдка. Вернее, я получила.

Я решаю прочитать несколько записей в блокноте.

ЛИНА СОРЕНСОН

Проект Джерри К… Виттендина

Я познакомился в Линой в Институте искусств. Она только поступила на первый курс, а я в конце того года должен был выпускаться. Была традиционная неделя «Выеби первокурсницу», когда наши перспективные жеребцы рыскали по вечеринкам и мероприятиям в поисках свеженьких кандидаток.

Лина была не особо в моем вкусе: довольно симпатичная, но хронически стеснительная, она время от времени выглядывала одним глазом из-под своей длинной черной челки. Это у нее была такая защита, но когда она все-таки смотрела на тебя, то всегда – с каким-то вызовом и неизменной свирепостью во взгляде.

Мы всегда уверены, что можем изменить человека, придать ему нужную форму. Иногда я думаю, что она была моим проектом всегда, даже тогда, когда я подошел к ней, а она стояла и дрожала, как мышь, на пороге кухни. Но может, это все мои домыслы.

Я знал, кто она такая. Мне нравились ее работы; о них говорили другие студенты и преподаватели, поэтому и мне захотелось их увидеть. Я приходил во время перерывов в классы, где она занималась, и смотрел. Удивительно, насколько эта скромница была смелой в творчестве: огромные полотна, яркие цвета и абсолютно апокалиптичные ландшафты. Потом мне начала нравиться она сама, меня влекла тайна ее таланта, ее совершенное бесстрашие и самоуверенная веселость. Чтобы разгадать эту загадку, надо было ее соблазнить, потому что ни в словах, ни в действиях ее я не находил ответа на вопрос, который меня мучил: почему именно она? Почему у этой маленькой, темноволосой девушки из какой-то среднезападной захолустной, мракобесной дыры есть талант и драйв, достойные такого невероятного признания?

Поначалу мне было интересно общаться с Линой. Потом общение стало однообразным, и я почувствовал, что мы покатились по наезженной колее. Она быстро стала меня бесить, стали бесить ее глупые деревенские аффектации, хотя изначально они были даже в прикол. В итоге от переизбытка «океюшек», «охохонюшек» и целого воза фразочек типа «бляха-муха» и «слышь» меня начало тошнить. Она была полной идиоткой, обычной провинциальной домохозяйкой без единой богемной косточки, но ей повезло с талантом, драйвом и уорхоловской самоуверенностью.

Когда тебя бесит человек, с которым ты так близок, он быстро начинает отвечать взаимностью. Лина отвечала тонко и изящно, прикрываясь чувством вины, совершенно очевидным. И она начала брать верх. По жизни я знаю, что люди какое-то непродолжительное время тянутся к харизме, но в глубине души все равно любят и превозносят талант. Подруги ей начали нашептывать, что я ей мешаю. Сука, я был вне себя. Я верю в свое артистическое предназначение. Без веры в себя художник ничто. Без меня Лина никогда бы не продвинула себя и не воспользовалась бы своим талантом на полную катушку.

Свалить в Майами предложил я. Лина так и продолжала бы со своим тошнотворным миннесотским простодушием стоически переносить среднезападные зимы. Но я не просто хотел другого света для своих съемок. Я хотел увезти Лину из Чикаго. Слишком хорошо у нее все там шло. Всякий раз, когда я заходил в какой-нибудь бар в Логан-Сквере или Пилсене[80], так называемые любители искусства в один голос вопрошали: «А где Лина?» От этих вопросов меня чуть не выворачивало. Мы терпеть не можем, когда успешными становятся друзья; это замечали Уайльд, Видал и Морисси, но если успеха добиваются любовники, все – пиши пропало: ненависть к ним становится тотальной!

Никто не понимал, насколько это было унизительно – все время быть у нее в тени. Лина, сука, блистала, а я за это ненавидел и ее, и себя. Избавиться от ненависти можно было только одним способом: добиться превосходства. И я заставил ее растолстеть и стать безобразной. Я подстрекал ее к перееданию: «Пицца-Хат», «Макдональдс», «Тако-Белл», «Джирос». «Давай зайдем в „Старбакс“, выпьем латте и съедим маффин. Ты старалась, занималась в зале, сожгла примерно 150 килокалорий, так что заслужила угощение на 600» и так далее в том же духе. Но я ломился в открытую дверь: ее мамаша уже постаралась до меня.

Я стал ее фотографировать. Заставлял взвешиваться в пятницу утром еженедельно. Она и не понимала, что стала моим проектом: «Трансформация Лины Соренсон». Как если бы я ее убил и оставил на трупе камеру, чтобы наблюдать, как ее пожирают опарыши (а я и правда об этом думал, но в итоге пришел к выводу, что убийство – развлекуха для лузеров), офигенно придумал, в общем. Я снимал ее голой: спереди, сзади и сбоку слева. Я снимал ее раз в месяц в течение года: с каждой съемки получалось три черно-белых кадра большого формата, снятых при одинаковом свете. Законченный проект состоял из тридцати шести фотографий: к ним были прикреплены таблички с датой и весом.

Но надо как-то получить Линино согласие. Ни одна галерея не станет делать выставку, если Лина не даст письменного согласия на использование изображений. Так что пока она там валяется в темном углу у себя в Майами, я маюсь тут в Нью-Йорке, пытаясь придумать, как заставить ее подписать этот ёбаный контракт.

Одновременно пытаюсь убедить Мелани насчет выставочного потенциала чикагских бездомных. Талантливые, состоятельные женщины, что мне сделать, чтобы

Ни фига себе, да он ёбнутый на всю голову, этот упырь. И еще такие коварно-примирительные мейлы ей пишет, чтоб она подписала ему этот ёбаный контракт. Из тех же мейлов я делаю вывод: он, похоже, просек, что Соренсон, видимо, получила его пропавшие фотографии. Ясно теперь, насколько Соренсон слабая, жалкая и абсолютно беспомощная, если позволила такому неудачнику манипулировать и помыкать собой. Повезло дряблой дуре, что попалась мне. Я-то сделаю ее сильной! Хотя, как и хирургам, которые собрались разделять арканзасских близняшек, мне в процессе работы придется удалить много лишнего, так что если пациент помрет на операционном столе – что ж, я сделала все, что могла.

39

Контакты 16

Кому: mollyrennesorenson@gmail.com;

toddpaulsorenson15@twincityhardware.org

От: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

Тема: 29 градусов зимой

Пишу сразу вам обоим, чтоб вам потом не надо было ничего обсуждать друг с другом, как в прошлый раз. (Благодарить не нужно.) Я теперь всегда буду, если пишу одному, ставить в копию второго, чтобы вы перестали обманывать себя и играть со мной в глупые манипулятивные игры, в которых вы в последнее время так поднаторели.

Итак, сначала папа.

Спасибо, что написал – впервые, кажется, за ЧЕТЫРЕ ГОДА и ТРИ МЕСЯЦА. Приятно сознавать, что тебе еще есть до меня дело.

1. Очень жаль, что мама расстроена, но ты же видишь, что она страдает от ожирения. Любой человек такой комплекции и такой степени отчуждения страдает депрессией и испытывает серьезные проблемы со здоровьем и признанием реальности. Отчасти это и наша с тобой вина: мы тоже способствовали развитию у нее депрессии. В моем случае был своего рода сговор. В твоем – эмоциональная черствость. Я, со своей стороны, все это прекратила. Так что, может, и ты наконец будешь мужиком и уделишь немного внимания женщине, которую якобы любишь? И (подсказка) дашь ей немного душевного тепла?

2. Да, говорить правду легко, и поэтому я действительно чувствую себя лучше, хотя эта тема касается только нас, и НИКОГО больше, тем более каких-то там «искушенных дружков-художничков», которые существуют только в твоем воображении. Вот был бы кайф, если бы я действительно вращалась в кругу людей, которых ты там себе напридумывал, я бы не потратила бо’льшую часть жизни на идиотские страдания.

3. Я не употребляю наркотики и никогда ими не интересовалась – ни в Поттерс-Прери в подростковом возрасте, ни в Чикаго, когда училась в институте. Если хочешь найти доказательства чьей-то пагубной зависимости, ищи их в собственном шкафчике для лекарств: мама годами ими злоупотребляет.

В общем, чтобы не ходить вокруг да около, скажу прямо: ИДИ К ЧЕРТУ.

Теперь мама: хочешь знать, почему все так получилось?

1. Потому что ты закармливала меня нездоровой едой и сделала меня такой же толстой, депрессивной и больной, как ты сама. Я могла заработать диабет 2-го типа; предполагаю, что ты движешься в том же направлении и испытываешь соответствующие проблемы. Еще не поздно все исправить: ЗАЙМИСЬ СОБОЙ, ПОКА ОКОНЧАТЕЛЬНО СЕБЯ НЕ УГРОБИЛА!

2. Потому что ты осуждала всех без исключения друзей и подруг, с которыми я росла. Даже морально-безупречные «друзья», которых ты специально подбирала мне из церковных групп, и те в конечном счете тебя не устраивали. Прекрасный способ заставить девочку чувствовать себя столь же никчемной, как и ты сама, сука!

3. Потому что ты пыталась помешать мне следовать своему призванию. Все знающие люди – от учительницы в начальной школе до преподавателей из Института искусств – говорили тебе, что я феноменально талантлива и должна заниматься искусством. Почему нельзя было просто дать мне возможность писать картины и рисовать? Что это за бред?

4. Потому что ты пыталась помешать мне уехать из П.-П. Наверное, тебе там хорошо, мне же всегда там было только плохо. ПОРА УЖЕ ПОВЗРОСЛЕТЬ И ПРИЗНАТЬ ЭТО.

5. Потому что ты пыталась вызвать у меня чувство вины перед Богом. Не уверена, что Бог вообще существует. На самом деле, я надеюсь ради твоего же блага, что Его НЕТ, потому что иначе Он будет очень зол на тебя, когда наступит Судный день, поскольку ты ПРИСТАВАЛА К НЕМУ НАСЧЕТ ЛЮБОЙ БАНАЛЬНОЙ МЕЛОЧИ, а потом сама же придумывала, что Он там якобы тебе отвечал. Ты верующая, ну и прекрасно, – занимайся своей верой (по-тихому) и не пользуйся ею, чтобы контролировать людей, манипулировать, добиваться превосходства над ними или доканывать их своими бреднями.

Майами-Бич – прекрасное место, здесь очень тепло: 29 градусов. Как там в вашем Оттере с погодой?

Л.

40

Лина из Вест-Лупа

И вот я в Майами, сижу в высотке по уши в собственном дерьме. Нос и скула пульсируют от боли. Я забралась голая в свой медвежий лягушатник и пытаюсь смыть с лица чуть не все физиологические жидкости, существующие в природе. Движения машинальны. Странно, но меня даже не мутит. Я осторожно высмаркиваю больной нос в бумажное полотенце: сопли до сих пор вперемешку с калом, рвотой и засохшей кровью. Цвет, текстура и вообще вся эта каша на бумаге вызывают какое-то нездоровое возбуждение. Я барахтаюсь во всем этом бреду: ощущение раздрая, растерянности и безумия. От боли хочется плакать и кричать, а потом становится просто смешно. Я наблюдаю, как c лица стекает вся эта гадость: вода чуть теплая и коричневатая от дерьма. В углу беззвучно работает телевизор. У меня не поднялась на него рука: ведь никого больше у меня сейчас нет.

Художник должен честно смотреть на собственные недостатки, на все свое говно. Поначалу смерть Барри Кинга меня надломила, но от этой истории у меня каким-то неуловимым образом всегда улучшалось настроение. Благодаря ей я оказывалась в центре интригующей драмы.

Я сама как ходячая выставка, ходячее шоу. Человек-экспонат: человек будущего, человек прошлого. Прошлая Лина, будущая Лина. Лина, постоянно возникающая в виде отражения на оконном стекле. С другой стороны, кроме выставок, шоу, я ничего и не умею.

Как тогда в Чикаго. Во многом благодаря Джерри я близко сошлась с якобы крутой компанией. Оливия и Алекс были его приспешники (очень Джеррино словечко), я привела Аманду и Ким. Мы постоянно тусили, но и на занятия всегда успевали, в основном благодаря моему наущению, хотя зачастую и в последний момент. Расталкивая публику, мы пробирались через институт мимо средневековых артефактов и доспехов к нашим мастерским и лекционным залам, расположенным на задах.

Теперь Джерри. С чего начать?

Я была на какой-то вечеринке в Викер-Парке[81], торчала на кухне и сжимала в руках бутылку дешевого чилийского красного вина, пытаясь решить, нажраться или нет, в надежде, что это придаст мне уверенности для общения с нормальными людьми. Теперь я понимаю, какая я была дура, что так думала. Нормальных же не бывает, мы все какие-то пришельцы, по крайней мере те из нас, кто хоть что-то из себя представляет. И все мы совершенно напрасно пытаемся прикидываться людьми.

Я его, конечно, видела и раньше, да и не я одна. Джерри учился на последнем курсе, и многие новички, а также самые популярные преподаватели носили его на руках. По школе ходили почтительные перешептывания: «А Джерри сегодня придет?», «А над чем Джерри работает?», «А у Джерри есть чего?». Как же все это было нелепо.

Потом он уставился на меня, именно уставился, как будто я какой-то экзотический артефакт. Он стоял в дверном проеме, такой классный: сильная, красивая фигура, копна густых черных волос, бездонные темные глаза, в которые я не могла даже посмотреть. Я чувствовала его ершистую уверенность и силу, лучи которой доходили до меня из-за кухонной стойки, а когда он подошел, внутри у меня все сжалось.

Дальше Джерри сделал нечто странное. Он представился и, когда я в ответ промямлила «Лина», снял с меня берет, убрал челку с лица и вернул берет, заправив под него волосы, на место. Тут я заметила, что у него очень длинные ресницы, как будто накладные девичьи.

– Хочу видеть, с кем я говорю, Лина. И такие глаза не стоит прятать, – сказал он с широкой улыбкой, которая нейтрализовала мое возмущение этой наглостью.

Я жалко растянула губы в улыбке, как маленькая девочка. Я была настолько одурманена его присутствием, что даже не злилась за это на себя (ненависть к себе придет потом).

Мы проболтали целую вечность, потягивая вино, потом еще пили вино и еще. Потом странная магическая пьяная сила понесла нас по бело-черным обшарпанным улицам к нему домой мимо покрытых снегом машин, которые окаймляли проезжую часть, как огромные зубы. К счастью, это было не так далеко. Он жил в верхней части старого дома, разделенного на две квартиры. Его квартира была просторная, даже шикарная. Я думала, мы сейчас займемся с ним сексом, и я очень хотела, но вместо этого мы просто болтали, обнимались и пили кофе. Забрезживший рассвет высветил поры на коже Джерри, острые углы его челюстей и скул: он предложил поехать на Элке в центр ко мне в общагу. Хотел посмотреть мои работы. Я помню тепло его тела рядом с собой в переполненном поезде; хотелось, чтобы наше путешествие на метро длилось вечно.

Поезд выплюнул нас на мерзлую, пустую улицу в центре города. Когда мы добрались до общежития, Ким по счастливой случайности уже встала и оделась. Джерри вежливо поздоровался и стал смотреть мои эскизы, рисунки и еще пару работ, которые я обрамила и повесила на небольшом свободном участке стены.

– Какая ты крутая, – признал он, – но, кроме того, ты еще и очень плодовита. Надо, чтобы люди это увидели.

Он признался, что наслышан о моем таланте и какое-то время наблюдал за мной. Мне, естественно, это польстило. Да что там, я пришла в полный восторг. Через несколько дней мы снова оказались у него дома, на кухне, и снова обнимались и целовались. Было ощущение, что вот оно, наше время. Я сползла по стене на пол, мы сели, прислонившись спиной к прохладному холодильнику, и стали целоваться, то доводя себя до предела, то страстно отстраняясь. Я первая развеяла чары экстаза и перешла в наступление: расстегнула ему молнию на брюках, залезла внутрь и нащупала твердь. Он издал какой-то тонкий свистящий звук, как будто выпускал сжатый воздух через передние зубы. Это было очень странно, но потом он заставил меня встать, спустить штаны и переступить через них. Упрашивать меня было не надо, но, когда я разделась, он так посмотрел на меня, будто его заклинило. Я снова взяла инициативу в свои руки, мягко подтолкнув его на кухонный пол и отогнав промелькнувшую было мысль, что пол грязный. Джерри, кажется, это заметил, изобразив едва заметное неудовольствие.

– Давай, может… – начал было он, но я заставила его замолчать очередным поцелуем, расстегнула ему ремень, оттянула трусы в сторону, высвободив жилистый член. Член уперся мне прямо в живот; я села на Джерри верхом, опираясь одной рукой на старый пузатый холодильник «Кенмор» кремового цвета.

Джерри схватил меня своей широкой ладонью за загривок, и мы задвигались медленно и неудобно; я упиралась коленями в пол, пока он не подтянулся вверх и не оперся на «Кенмор». Другой рукой он гладил меня (по-прежнему через трусы) по ягодицам, целовал и кусал в шею. Я глубоко поцеловала его в губы. Он вцепился мне в бедра, прижимая вниз к себе, я отдернула в сторону свои трусы и тут почувствовала, как вобрала его всего сразу, а внутри, где-то у основания позвоночника, будто разожгли огонь. Я почти сразу быстро и с силой задвигалась на нем вверх-вниз, но тут он еще сильнее схватил меня за бедра, пытаясь столкнуть с себя, и застонал, но я прокричала: «Подожди» – и почувствовала, что отлетаю в какой-то другой мир и другое измерение. Джерри все стонал, а я наседала с последней решительной силой, продвигаясь туда, куда жаждала попасть, а когда все закончилось, медленно отлепила от него свое изможденное тело. Мы тяжело повалились на пол, и я заметила, что он кончил на паркет, мне на трусы (которые частично так и остались на мне), на бедра и на свои смятые штаны. Он медленно стукнулся два раза затылком об холодильник. Потом сделал глубокий вдох и выдохнул с каким-то булькающим, эйфорическим смехом, чем меня воодушевил; я свернулась рядом с ним и задремала.

Проснулась я оттого, что стала замерзать, и не смогла сразу сообразить, сколько была в отключке – несколько секунд или час. Поняла только, что резко вынырнула из глубокого сна: такое ощущение у меня всегда было связано с хорошим сексом. Выпутавшись из моих объятий, Джерри подложил мне под голову подушку. Его рядом не было, окно было настежь открыто. Хотя квартира была его, меня охватила паника и стыд; я вспомнила, как однажды мать пыталась изобразить сексуальное воспитание:

– Им всегда нужно только одно, а добившись своего, они пропадают. Бог создал пальцы для колец!

Видимо, эти слова глубоко врезались в память, раз я их вспомнила, пока c нарастающим смятением, щурясь в лунном свете, искала свои штаны и влезала в них. Приведя себя в порядок, я с облегчением обнаружила, что Джерри, оказывается, никуда не ушел; в окне над кухонной раковиной я увидела, что он стоит на пожарной лестнице и курит. Было темно, его лицо едва освещал луч света. Положив руку на подоконник, он на что-то смотрел, стоя ко мне в профиль. Волосы были взъерошены, губы полуоткрыты, пар изо рта валил на холодном воздухе так же плотно, как синий табачный дым. Я вышла к нему и тут заметила, что из одежды на нем только майка: ни свитера, ни куртки, будто он не замечал пронизывающего холода. Глаза с длинными коровьими ресницами были закрыты. Он открыл их, когда я возникла рядом.

– О, привет, – сказал он и притянул меня к себе, издав звук мотора мне прямо в ухо: – Бр-р-р-р!

Я засмеялась и посмотрела на него. На волосах у него таяли снежные хлопья. Я хотела дотянуться и потрогать их, но вместо этого мы стали друг напротив друга, и я придвинулась к нему, схватив его за майку. Потом шагнула еще ближе к его теплу и уткнулась подбородком в грудь. Я чувствовала тупую брутальность краснокирпичного здания, зимние деревья, торчащие как палки, серое небо и заснеженные улицы под нами: все это теперь было частью нашего с ним романа.

С Джерри, казалось, возможно все. Он буквально трещал и звенел от возбуждающей силы, самоуверенности и наглости, чего не хватало мне и чего так хотелось заиметь. Через несколько недель я почувствовала, что некоторые из этих качеств мне начинают передаваться. Вскоре я перестала считать себя маленькой коротконогой Линой из Поттерс-Прери. Теперь я была художница, подруга самого Джерри Виттендина.

Но какой ему-то от меня был толк? Тогда я этого не понимала, потому что, как почти все вокруг, испытывала перед ним благоговейный ужас. Толк от меня, однако, был: мой талант. Трагедия Джерри была в том, что, если перефразировать его самого, он не был ни крут, ни плодовит. У него были амбиции и пыл, но опереть их было особо не на что. Не было у него и другого важного компонента, который больше, чем что-то еще, требуется успешным художникам: внутреннего мотора. Он так и не развил его в себе, видимо из-за относительно привилегированного происхождения: отец работал в нефтянке, большой дом в Коннектикуте, частная школа. Я, например, не понимала, что такое чистый холст. Я сразу же набрасывалась на него со своей мазней. И не могла ждать, пока Джерри раскачается и набросится уже на меня. Я не выпускала его из рук. И к своему удивлению, обнаружила, что в любви, как и в искусстве, я была намного голоднее, чем он. Хотя я тогда этого не понимала, казалось, что Джерри все силы вложил в процесс обольщения. После этого он заскучал и успокоился на лаврах быстрее, чем любой мужик, которого можно было себе представить на его месте.

Насторожиться следовало уже тогда, когда он объявил, что отказывается от мультимедийных историй и займется теперь только фотографией. Даже самые преданные подлизы – Алекс, например, – были против. Арт-школа же насквозь иерархична. С точки зрения престижа и репутации номер один – те, кто занимается живописью, за ними с небольшим отрывом идут скульпторы. Мультимедийщиков классифицировать сложнее, потому что эта дисциплина была тогда слишком молодой и слишком аморфной, чтобы в ней кто-то разбирался. Однако у тех, кто занимался фотографией, дела обстояли еще хуже. Мало того что вопрос, можно ли фотографию считать искусством, был по-прежнему актуален, в Чикагском институте она вообще воспринималась как бедная родственница. По правде сказать, даже в моей миннесотской школе оснащение было лучше. За половину суммы, которую надо было платить за обучение в институте, можно было поступить в Коламбиа-колледж и даже арендовать фотостудию. Тем не менее фотографы не были прямо уж совсем на дне иерархии, это почетное место занимали те, кто учился на визуальных коммуникациях (непонятно, зачем вообще платить столько денег, чтобы получить диплом графического дизайнера?), хотя и ушли недалеко. Ну а Джерри никак нельзя было отнести к низам.

С общением у меня все шло прекрасно, но самые яркие моменты – это были, конечно же, его приходы ко мне в общагу, когда мы занимались сексом на моей односпальной кровати, а Ким, бедная, должна была притворяться спящей или тащиться по холоду в «Данкин-Донатс».

В то время особых развлечений в студенческих общагах не было. Мы жили в изоляции от города, вроде и в деловом центре, но по сути в каменном мешке, потому что центр тогда был совершенно пустой и местами даже опасный. Несмотря на число студентов в разных учебных заведениях, инфраструктуры для нас там почти не было. В общем, предполагалось, что мы сами найдем себе развлечения. На первом курсе я подолгу слонялась вокруг общаги, сидела на ступеньках института, обычно с сигаретой, или зависала в «Данкине», где мы сражались с бомжами за бесплатные пончики. Других мест, где пожрать, практически не было, и поездки раз в неделю по красной линии Элки в какой-нибудь «Джуэл-Оско»[82] превращались в долгожданное приключение.

Тем не мене спартанская скука студенческой жизни каким-то образом стимулировала творчество. Художники (наши преподаватели) и студенты много общались друг с другом, и Джерри свел меня с большой тусовкой. Логично: у учителей был соответствующий статус и жили они не в центре, где тогда было совершенно пусто. Холодильники у них ломились от шестибаночных упаковок «Пи-Би-Ара»[83] и водки. Ну и все шло впрок: за год надо было набрать двенадцать баллов, а я набрала двадцать один, и примерно восемь из них – только за счет тусовок с учителями. И спать не пришлось ни с одним из них: я спала с Джерри, и даже самые отъявленные хищники молчаливо признавали, что я его девушка.

Гляжу на беззвучный телик. На экране Стивен – ухажер близняшек. Лихорадочно хватаю пульт – самой аж стало стыдно – и включаю звук. Он теперь знаменитость, этот бедный мальчик из Арканзаса, а ведь этого статуса так отчаянно добивался образованный, богемный Джерри Виттендин с Восточного побережья. Раньше я бы проворчала что-нибудь презрительное про наше больное, падкое на сенсации общество, живущее под гнетом реалити-шоу. Но теперь я даже благодарна ему за эту туповатую, гротескную уравниловку – всех под одну гребенку.

Стивен стал брутальнее на вид, жесты и тон вызывающе наглые. Он прекрасно освоил сюжет, прославивший его, и теперь рассуждает, будто ему все должны; мантия высокомерия ему идет.

– Я сказал Аннабель, что не надо им разделяться из-за меня.

– Но вы же говорите, что любите ее, – говорит голос за кадром.

Камера наезжает еще ближе: Стивен в ответ изображает ложный стыд, но в чертах лица все равно проглядывает глубокое лукавство, в подтверждение чего он пожимает плечами. Вот потрясающий, хотя и гадкий момент: он знает, что разоблачен, но он настолько исполнен чувства собственной силы, что ему на это просто наплевать.

– Вы продолжите отношения с Аннабель после того, как ее разделят с Эми?

– Наверно.

Дальше общий план студии, и после того, как ведущий сухо подводит итог, начинается обсуждение другой истории – про какую-то коррупционную сделку с недвижимостью, и я заглушаю звук. Интересно, сколько Стивену платят. Я с ужасом думаю, что этот имбецил получает какие-то несметные для себя деньги, потом мысль описывает полный круг, и я уже жалею его, потому что, видимо, его просто используют. Я возмущаюсь, что его историю транслируют на весь мир в отрыве от него самого, а взамен он получает лишь свои пятнадцать минут славы. Я представляю его через пять лет, как, сидя на барном стуле, он, полупьяный, ищет свои ютьюбовские ролики на смартфоне и сует их в лицо любому, кто готов смотреть и слушать.

Так ли уж сильно Джерри со своей жаждой признания отличался от Стивена?

В конце первого курса мы съехались с ним и стали жить вместе. Вернее, нас была целая туса – мы с Ким, Алексом, Оливией и Амандой сняли огромный цех. В Вест-Лупе тогда забурлила галерейная жизнь в пику уже состоявшемуся Ниэр-Норт-Сайду[84], и мы решили, что нам там будет в самый раз. Мы перекрасили бежевые стены в ярко-белый цвет и с помощью выставочных перегородок разделили помещение на «комнаты».

Вест-Луп. Это был постиндустриальный район старых заводов, мясных магазинов и оптовых складов. Он казался совершенно безлюдным за жутким тройным барьером, который образовывали железнодорожные пути, речка Чикаго и бетонная эстакада; они будто предупреждали: «Держись отсюда подальше».

Но первооткрыватели Вест-Лупа никого не слушали. На Рэндольф-стрит заработали рестораны высокой кухни, на Вашингтон-бульваре обосновались солидные галереи типа «Маккормика». Наш лофт был на третьем этаже здания, стоявшего недалеко от угла Вашингтон и Холстед-стрит, и рядом уже возникла целая россыпь новых выставочных пространств.

Джерри с Алексом заказали голубую неоновую вывеску на окно, состоявшую из одного слова «Блю»[85]. В общем, мы стали кураторами собственных выставок. Я была самой плодовитой, но Алекс, Аманда и Ким тоже что-то делали. Джерри в основном бухал и болтал. Мы раздавали флаеры на вернисажах, которые устраивались в нашем районе в первый четверг каждого месяца. Сарафанное радио сработало, и на наших первых трех выставках было не протолкнуться, хотя приходили в основном друзья и охотники за бесплатным пивом, торчавшим из больших пластмассовых ведер со льдом. Мы знали, как накрывать поляну. Мы были студенческая элита, привилегированная и экзальтированная. Хотя втайне нас многие ненавидели, эти же ненавистники отчаянно хотели попасть в наш круг. Я, видимо, единственная в нашей группе понимала эти расклады. Особенно напористой была такая гибкая блондинка – Андреа Колгрейв. Она пыталась подружиться со мной, потом с Ким, Амандой, Оливией и в итоге стала спать с Алексом. Желание всем нравиться вызывало жалость и отбивало всякую охоту общаться. Но страшнее всего был тот тайный надменный взгляд, которым она меня одарила и который означал «Я знаю, кто ты такая», и под этим «кто» подразумевалась толстая чудачка, которая, как мне казалось, навсегда осталась в моей прошлой миннесотской жизни.

На четвертую выставку один из наших преподавателей Гэвин Энтвистл кое-кого привел. До того момента я слабо себе представляла, как может выглядеть коллекционер искусства. В моем воображении это был сухарь со старыми деньгами, волнистыми волосами, в блейзере и при галстуке. Джейсон Митфорд совершенно не соответствовал этому образу: он был весь в черном и со сногсшибательной белой шевелюрой, контрастировавшей с одеждой. Он напоминал рок-звезду или нет, скорее, художника-неудачника из богатой семьи, кем он, собственно, и был.

Пока он рассматривал мои холсты, я не могла не заметить, как за его движениями внимательно наблюдали присутствовавшие, даже такие профессиональные циники, как Джерри. Мимика и жесты у Джейсона были потрясающе выразительные. Он ни разу не прищурился и не погладил подбородок. Смотря на картину, он полностью замирал, опустив руки по бокам. В такой позе он напоминал боксера, приготовившегося к бою. Потом делал шаг назад, снова вперед, приподнимался на цыпочки, опять внезапно отходил, пританцовывая, назад или в сторону. Я писала огромные картины, испытывая влияние Дэмиена Шора, который иллюстрировал обложки для научной фантастики Рона Тороугуда. Я тогда еще не знала, что Шор, подобно многим, работавшим в этом жанре, вдохновлялся творчеством английского живописца Джона Мартина, в частности его огромными апокалиптическими ландшафтами. Джейсон с важным видом прошелся по галерее, потом отвел меня в сторону и сказал деловито:

– Слушай, я на следующей неделе заеду и, если добавишь ноль к своим ценам, одну работу куплю. Но не прямо сейчас. А то это будет выглядеть глупо.

Вместо ответа я раскрыла рот.

– Тебе надо амбициознее оценивать работы, это же не хлам какой-то, иначе проще даром отдавать.

Я подумала, что Джейсон шутит, что это опять какой-то подвох и что школьные издевательства из-за романов Рона Тороугуда сейчас начнутся по новой. Поэтому и не сказала никому о нашем разговоре.

Но на следующей неделе он действительно приехал; а цены я формально так и не поменяла, но на всякий случай убрала ценники, оставив их только в каталоге. Алекс и Гэвин Энтвистл были против, Джерри поддержал. Джейсон подошел ко мне – на этот раз он был вместе с какой-то серебристой блондинкой, худой как палка, но миловидной. Он представил ее: Мелани Клемент.

– Я возьму вот эту, – сказал он, глядя на мою самую большую картину «Пустота». – Сколько?

Я собралась с духом и назвала цену, добавив к ней лишний ноль без палочки. Джейсон кивнул, всосав нижнюю губу. Потом спросил про вторую работу, посвящение Мартину и Шору, – «Падение Нового Вавилона». Хотя он вел себя непринужденно, я все равно была потрясена, когда он прямо здесь же подписал мне чек. (И до конца не могла поверить, пока в следующую среду не забрала деньги!) Таким образом, две картины, которые я предлагала по $700 и $900 неделей ранее, ушли за $7000 и $9000. Я должна была ликовать. Вокруг все были в восторге. Для второкурсницы это было совершенно беспрецедентно.

Но вместо восторгов я была страшно напугана. Я едва могла смотреть в глаза Джерри, Алексу, Ким, Аманде, Оливии и всем остальным в нашем лофте, особенно подленькой Андреа, которая, казалось, все время увивается за мной. Естественно, я не могла им сказать, что` именно Джейсон нашептал мне потом, когда мы стояли с ним в углу, потягивая дешевое белое вино, а между нами витали такие флюиды, какие бывают после секса.

– Ты с этими дружками своими больше не выставляйся. – Он с сожалением покачал головой, как просвещенный римский император, который лично против кровавых зрелищ, но вынужден признать, что массам они нравятся. – Они бездари. Всякая ассоциация с ними будет тянуть тебя вниз.

Секунды две у меня было желание закричать: «Да как вы смеете! Это мои друзья!» Но я не стала. Не смогла. Не только потому, что получила одобрение и была опьянена его словами, но и потому, что в глубине души была с ним абсолютно согласна. Друзья были хорошие: эксцентричные, интересные, местами даже прекрасные. Но им не хватало убедительности, всепоглощающей увлеченности своей темой, у них не было ничего, что свидетельствовало бы об их уникальности и артистическом блеске. И даже когда у них получалось сделать что-то достойное, они устраивались поудобнее и эмоционально насыщались этой работой, а их ребяческая благодарность напоминала мне моих миннесотских одноклассников. Эта мысль пришла мне в голову, когда я смотрела на Андреа – худую, с угловатой фигурой и сверкающими зубами, с бокалом вина в руке игриво ошивавшуюся вокруг Джерри. Но не было в ней ни истинного желания, ни внутреннего мотора.

Через несколько недель после всего этого – был конец ноября, холодно, но солнечно, в окно бил утренний свет – мы с Джерри проснулись на нашем матрасе оттого, что кто-то театрально кашлял. Из-за перегородки выглянул Алекс:

– Лина, тебя к телефону.

Еще один коллекционер из Нью-Йорка по имени Донован Саммерли. Сказал, что слышал о приобретениях Джейсона, и спросил, можно ли организовать закрытый показ. Я сказала «конечно» как можно более непринужденно, и через пару дней он приехал и купил еще три работы за $8000, $5000 и $9000.

На этот раз я позволила себе показать миру, как я рада. Джерри же, до сих пор исполненный энтузиазма, вдруг начал выступать с поучениями:

– Продешевили. Чувак наверняка прилетел первым классом из Нью-Йорка и заселился в лучший номер «Дрейка».

После этих заявлений он де-факто стал заведовать всеми моими делами.

– Теперь надо немного остыть, ничего пока больше не продаем. Пусть все устаканится.

Но остывать никто и не собирался. Меня пригласили выставиться в престижной галерее Купер-Мейс в Ниэр-Норт-Сайде. Потом Мелани Клемент – девушка, которая тогда приходила к нам на выставку с Джейсоном Митфордом, – предложила сделать выставку в своей нью-йоркской галерее «ГоуТуИт». Рассказала, что Донован Саммерли и Джейсон любезно согласились дать купленные работы, поэтому выставлено будет все. Выставку назвали «Пустота» – по самой большой работе. Я как-то походя сказала, что очень люблю писателя-фантаста Рона Тороугуда. К моему ужасу, галерея Мелани тут же заказала ему текст для выставочного каталога.

Если я была взбудоражена, то Джерри просто рехнулся. Он к тому моменту уже получил диплом и, когда не бухал, ходил в центр снимать бродяг, ошивавшихся рядом с винными магазинами и ночлежками и клянчивших милостыню у туристов и офисных клерков. Я быстро сообразила: он считал нью-йоркскую выставку насколько моей, настолько же и своей.

Раз на ней будут настоящие коллекционеры, мы решили, что пришло время попытаться продать и остальные работы, а цены пересмотреть в сторону повышения. Поначалу был шок и восторг одновременно: пришел сам Рон Тороугуд. Он ничем не напоминал того усача-волшебника со своих суперобложек и был старше – такой неряшливый, похотливый алкаш, подкатывался сначала ко мне, потом еще к нескольким молоденьким девкам. Джерри подружился с ним: несмотря на снобизм, он любил детективы, триллеры и прочую фантастику. В итоге сильно набравшегося бесплатным бухлом Тороугуда после многочисленных жалоб выпроводили из галереи охранники. Тороугуд сильно разочаровал, но открытие все равно прошло прекрасно. Шизоидная активность Джерри оказалась полезной: он умел общаться с публикой на мероприятиях. Своей добродушной улыбкой он притягивал правильных людей. Он распознавал и сразу начинал нахваливать покупателей и при этом сгонял их куда надо, как пастуший пес, – делал это не в лоб, а дружелюбно, с энтузиазмом и странным образом убедительно. И наоборот: застывшим взглядом психопата он мог заставить людей держаться от себя подальше. Так он отгонял ненужную шелупонь – пьянчуг и жуликов, которых чуял, как чистокровная гончая. И теперь я знаю почему: просто он сам был таким же.

Мы заработали кучу денег, вернее, я заработала. На следующее лето, когда кончилась аренда нашего лофта, мы решили ее продлить, но уже без Алекса, Оливии, Аманды и Ким. Если разобраться, говорил Джерри, «Блю» – это соренсоновский бренд, к тому же мне теперь понадобилось больше места для работы. Мы с Амандой давно стали близкими подругами, но она недолюбливала Джерри. Она встречалась с одним архитектором в Нью-Йорке, часто ездила туда на выходные, или он к ней сюда приезжал, так что наша дружба подостыла. Джерри меня убедил, что она «добропорядочная богатая баба и завидует твоему таланту» и кобыле, мол, без нее только легче. С Ким я продолжала дружить, а Алекс и Оливия были друзьями нам обоим.

Короче, мы понастроили перегородок из гипсокартона: разделили лофт на нормальную спальню, офис и мастерскую для меня, фотостудию для Джерри, накупили в нее новой техники. Но самое главное – выделили большое, светлое пространство с голыми стенами под выставки. «Блю» стала настоящей галереей.

Мы с Джерри вели активную социальную жизнь и, как и прежде, много тусили: бары, клубы, выставки, ведра со льдом и пивом, водка, хорошее вино. Джерри был по-прежнему популярен, хотя в развитии застрял, а я преуспевала: занималась учебой и много работала. Мне хватало ума понимать, что технике мне еще учиться и учиться. Я процветала: новые выставки, продажи, статьи обо мне – восходящей звезде – в «Трибюн», «Ридере», «Сан-Таймс», «Чикаго мэгазин». Чикаго любит своих детей, даже приемных, если они не сваливают в Нью-Йорк или Лос-Анджелес при первых признаках успеха.

В общем, у меня была бурная карьера художника, притом что я была еще студенткой, а это было совершенно неслыханно. Я поняла, что невозможно добиться такого успеха и не вызвать зависть, особенно у людей из более благополучных семей – людей, у которых чувство собственного превосходства перекрывало талант. Вот только источник этого знания меня удивил.

Джерри все больше съезжал с катушек. Однажды на вечеринке у Алекса, после его переезда в Пилсен, Джерри сильно напился и нанюхался кокса. Я и еще несколько человек толпились на кухне, обсуждали планы на будущее, как вдруг он разразился гневной тирадой, в конце которой уставился на меня своим фирменным пугающим взглядом и объявил:

– Это у меня должна была быть выставка! У меня!

Но выставки у него не было, потому что нечего было выставлять. Контрастные черно-белые фотографии, которые он снимал, демонстрировали шаблонный и во многом снисходительный взгляд богатого белого либерала на бесправных афроамериканцев. Ему прекрасно удавалось продавать мои работы, но попытки привлечь внимание потенциальных поклонников к своим никого не впечатляли. Дошло до того, что он даже не пытался скрывать свою боль, когда кто-то покупал очередную мою картину.

Однажды я вернулась в галерею и обнаружила у него в студии симпатичную голую первокурсницу. Он довольно бесцеремонно объяснил, что это его новый проект по исследованию женской наготы. Мне захотелось сказать, насколько все это жалко и дешево выглядит и, хуже того, насколько посредственно с точки зрения искусства. Даже Алекс стал сомневаться в нем. Но Джерри совсем застрял в своем кокаиновом самодовольстве. Он стал приводить других девок. Пока я писала картины, лепила и делала свои фигурки, я слышала, как они там глупо ржут, курят траву и бухают: это он их так снимал в своей фотостудии. Да, я задыхалась от ревности ко всем этим фотомоделям. Но я его любила, поэтому молчала. В конце концов, я должна была быть раскрепощенной, современной, искушенной художницей, а не какой-нибудь старомодной дурой из миннесотской глубинки.

Что касается матери и отца, я уже не могла им врать про бизнес-школу. Я собрала все газетные вырезки со статьями про себя, фотографии и копии чеков от продажи работ и написала письмо, объяснив, что бизнес-школа, в которую я так и не пошла, был не мой вариант и что я перевелась на искусство и добилась больших успехов. Поначалу они восприняли новость в штыки. Потом приехали в Чикаго и увидели, как все это работает – институт и галерея. Я сказала, что больше не нуждаюсь в их финансовой помощи и что верну деньги бабушки Ольсен, которые получила на учебу. Мать засуетилась и разволновалась, а отец был явно под впечатлением, хотя и старался этого не показывать. Когда они уезжали, он взглянул на меня и произнес два слова:

– Целое предприятие, – и сел в машину. Еще никогда мне не было так хорошо с ним рядом.

Спустя какое-то время после их визита обычным осенним вечером Джерри вдруг завопил от радости. Он нашел мои старые фотографии, на которых я была еще толстым подростком. Он не мог поверить, что когда-то я выглядела именно так. Сказал, что у меня потрясающая способность быстро набирать и сбрасывать вес.

И он меня убедил позировать ему голой. Сначала мне это даже польстило. Я его сильно любила, а он, как казалось, сразу потерял интерес к другим бабам.

– С ними я только изучал процесс: свет, тени, ракурсы. Я только готовился снимать тебя, – сказал он. И это было так сладко слышать – вот такая я была дура, никакого подвоха не чувствовала. Как любой человек, который смотрит на жизнь сквозь любовную пелену, я видела только то, что хотела.

В первую пятницу каждого месяца в течение года Джерри фотографировал меня: делал три черно-белые фотографии спереди, сзади и слева. Все на одном и том же месте, с одинаковым светом. И еще он заставлял меня есть. Говорил, что хочет увидеть, как меняется мое тело. Это было настоящее искусство. Он был прав. Я была как Де Ниро в «Бешеном быке». Я поправлюсь, да, но потом легко похудею. Ради него я была готова на все.

Я по-прежнему много работала и училась: ходила на дополнительные занятия в институт и начала осваивать таксидермию. Нашла себе такого Расса Бирчиналла – крепкого здоровяка, любителя природы, как и все подобные типажи. Он делал чучела небольших млекопитающих, а мастерская у него была недалеко от Вестерн-авеню. Расс дотошно учил меня всем этапам процесса – от сортировки образцов до снятия шкур, дубления, маркировки, отделки и монтажа на подставках, изображавших среду обитания. Я научилась оценивать состояние зверька и его кожи, измерять площадь шкуры, или, как он говорил, скоры`, объем мякоти, загибать губы, двигать глаза и уши, рассекать носы, маркировать, солить и дубить скору. Я узнала, как подгонять фигуру, как монтировать чучела на подставках, как использовать аэрографию. Я думала, меня будет от всего этого воротить, но все шло нормально. Умерла так умерла, а мысль, что внешний вид зверьков можно восстанавливать хотя бы примерно, меня даже грела.

Джерри надо мной ржал: это у него уже вошло в привычку. Зачем тратить время на этот бред? В чем смысл? Он говорил, как мой отец. Начальственный безапелляционный тон – он у всех одинаковый. Но если слышишь эти нравоучения сквозь пелену любви, то истинный смысл ускользает и начинаешь в чем-то даже уступать. Я продолжала все время жрать, толстела и позировала Джерри, но пятниц, которые он обводил красной ручкой на настенном календаре, ждала теперь c тихим ужасом.

Деньги, которые я заработала, – много денег от продажи работ – быстро таяли, исчезали в кабаках, оседали в карманах торговцев коксом. Я толстела, а капиталы усыхали. А Джерри только подбадривал, поощрял это обжорство. Он просил, умолял, а потом награждал меня – едой.

И когда меня окончательно разнесло, вскоре после очередной ежемесячной съемки – двенадцатой по счету – Джерри сказал, что пора нам из Чикаго валить.

41

Стокгольмский синдром

Мардж опять опоздала, а у меня уже времени нет нихуя. Три двадцать три, а она все бубнит про своего ебучего кота и ветеринаров: невозможно это слушать. У меня жесткое правило: или ты со мной работаешь, или идешь нахуй. В сутках 24 часа, 1440 минут и 86 400 секунд, из которых слишком много приходится тратить на лузеров. (Когда я только приехала во Флориду, я перечитала всю литературу по тайм-менеджменту, которая была у Либа.) Через два часа презентация отцовской книжки, так что я оставляю Мардж заниматься одну и спешно сваливаю.

Сажусь в «кадиллак» и начинаю волноваться: на Макартуре будет плотно, а мне еще Соренсон кормить. Единственный фастфуд поблизости – пиццерия: заезжаю туда. За прилавком толстая потная бабища обслуживает очередь.

– Простите за ожидание? – говорит она.

– Да, ожирение – это ужасно, – говорю и протягиваю ей визитку.

Она смотрит на меня, будто сейчас расплачется:

– Я имела в виду… Я извинилась за ожидание! Что вам пришлось ждать в очереди!

– Ой, прошу прощения, я не поняла. – Я смотрю в ее испуганные глаза. – Мне два ломтика пеперони.

Она наклоняется, безрадостно плюхает липкую массу в прозрачную пластмассовую коробку. Я смягчаюсь:

– Я знаю, как тяжело работать в фастфуде. Мой номер у тебя есть: пользуйся, пока предлагают.

Выходя, я вижу, что она обиделась. Ну и хорошо. Зато наглядно. Первый шаг сделан. Теперь пусть толстая сестрица сделает второй.

Возвращаюсь к «кадиллаку», еду к Соренсон через мост Макартура – попадаю в самую пробку. Поднимаюсь в квартиру: Лина сидит на матрасе в позе лотоса и смотрит по телику новости.

– Сегодня два раза по-большому сходила, – говорит она, кивая в сторону воняющего ведра.

Ставлю коробку с пиццей перед ней на пол.

Она встает, упирает руки в похудевшие бока. Смотрит на пиццу. Потом на меня:

– Люси, это что еще за хуйня?

Я собиралась в очередной раз ее пропесочить, но Соренсон выглядит так, будто ей совершенно поебать. Вообще она даже не похожа на себя, и не только из-за того, что похудела: челюсть решительно выдвинута, глаза смотрят с прищуром, угреватая кожа на шее и на груди покраснела, а лицо, наоборот, все белое от гнева.

Я чувствую, как включаю заднюю.

– Прости… Торопилась. Времени в обрез…

Соренсон ногой отодвигает коробку в сторону:

– Что это такое? Говно это, вот что! – Она хватает коробку и вываливает содержимое в ведро с дерьмом. – Тут ему самое место! Ты, блядь, лишаешь меня свободы, чтобы заставить похудеть, а потом приносишь ЭТО ГОВНО! ОХУЕТЬ! И как прикажешь мне худеть на этом-то говне?

– Все закрыто…

– Поехала бы в «Лайм», привезла бы диетбуррито с рыбой из Бахи[86] или что-нибудь из «Хоул-Фудз»! Если ты настолько ёбнутая, что сажаешь человека на цепь, так хоть не увиливай и привези мне нормальной еды, блядь, а потому я лучше буду голодать, чем жрать это говно!

Возразить мне нечего, приходится уступить.

– Ты права. Прости.

Я вываливаю все дерьмо из ведра в унитаз, выхожу и спускаюсь к машине. Возвращаюсь через полчаса, купив два диетбуррито с рыбой из Бахи, и застаю Лину за отжиманиями.

– …восемнадцать… девятнадцать… двадцать, – пыхтит она, пытаясь перехватить дыхание.

– Давай иди, остынет!

– Еще разок… – фыркает она и делает еще двадцать отжиманий.

Закончив, садится, разворачивает фольгу, держа буррито в закованной руке, и начинает медленно, осмысленно есть. Из-за необязательных клиентов-идиотов я не обедала, поэтому ужасно хочу есть и до ужина с отцом не дотяну, так что достаю и начинаю жадно поглощать свое буррито тоже. Соренсон смотрит на меня с изумлением и подкалывает:

– Не торопись!

– Мне некогда!

– Куда собралась?

– В Гейблз[87], у отца презентация книги в «Билтморе».

– Ах да, он же у тебя криминальные романы пишет, – смеется Лина, откинув голову назад и обнажив зубы в коронках, – наверно, до фига всего об этом знает, раз родил такую психбольную дочь с криминальными замашками!

– Слушай, Соренсон…

– Нет, ты меня послушай, Бреннан, блядь! Не надо себе врать, что ты меня тут спасаешь. – Она снова загремела цепью. – Ты свои проблемы реши сначала, блядь!

– Ты чуть не погибла от обжорства…

– И у тебя еще хватает наглости рассказывать мне про мои проблемы с матерью, – фыркает она. – Займись собой! Нормальный человек разве может такое вытворять?

– Иди в пизду!

– Слушай, свали отсюда, а. – Она отваливается на матрасе и включает пультом телевизор.

Я делаю глубокий выдох – не думала, что во мне может поместиться столько воздуха. Я все уговариваю себя, что это нормально, что из зависимого ребенка она превратилась в бунтующего подростка. Пробует на прочность границы дозволенного, и все это естественное течение выздоровления и возвращения к нормальному взрослому состоянию. Хочется отобрать у нее пульт и сказать суке коротконогой, что привилегии отменяются. Но тогда я просто опущусь до ее уровня, и все. Ничего, такое говно ко мне не липнет. Господи, наконец я выхожу от этой чокнутой дуры! Не люблю отступать, а Соренсон сидит на цепи и при этом еще пытается хамить! Сука, все-таки правду говорят: толстых действительно сложнее похитить[88], даже если они, как Соренсон, на диете!

Целую вечность искала парковку у «Билтмора»: все было заставлено прожорливыми джипами-мастодонтами. Подхожу к подсвеченной снизу башне, похожей на испанский собор или золотой дворец на фоне синюшного неба. Народу довольно много, и, кажется, они все пришли на отцовское мероприятие. Захожу в вестибюль. Я была тут пару раз на семинарах и презентациях, но все равно не перестаю поражаться этому зданию, огромным мраморным колоннам и аркам, дорогой плитке на полу, разным деталям из красного дерева, антикварной мебели и высоченным пальмам в огромных кадках. Пройдя холл насквозь, я оказываюсь на террасе, с которой видно пышный, освещенный фонарями сад, большой бассейн и дальше – поле для гольфа.

С отцом мы должны были встретиться у него в люксе, но я опоздала, поэтому пишу ему эсэмэску и иду сразу в зал, который постепенно заполняют зрители: седовласые обыватели, пенсионеры из домов престарелых, несколько аутичных на вид фанатов криминального чтива и, конечно, многочисленные шустрые старички – американские ирландцы, понаехавшие сюда из Массачусетса. Именно они – основная аудитория отца. Стоит жуткая вонь от дорогого одеколона и сигарного дыма.

Держу курс на бар. За последний месяц выпила, наверное, больше, чем в предыдущие десять лет, но надо взять бокал красного, чтобы успокоиться. Какой-то опухший старый алкаш, который выглядит, как Джон или Бобби Кеннеди, если бы те увернулись от проплаченных англосаксами-протестантами пуль[89], пялится на меня с какой-то блудливой радостью. Только я беру вино, пригласительный и сажусь на свое место – здравствуйте, блядь, – мне театрально машет Мона, подходит и шумно плюхается рядом:

– Приве-е-ет!

– Молодец, что пришла, – цежу я сквозь сжатые зубы.

– Я всегда ужасно стеснялась тебе признаться, что мне очень нравятся книги твоего отца. Я прямо слышу голоса его персонажей, как будто это ты говоришь, когда злая. Я ста-авлю ма-ашину на улице Бо-асста-ана[90].

Я пытаюсь улыбнуться, но чувствую, что лицо у меня все трещит, как смятая пачка чипсов: из-за занавеса под вежливые аплодисменты выходит отец. Его представляет какой-то мужик средних лет, похожий на профессора, но одетый, будто только что пришел с того гольф-поля. Отец выглядит подчеркнуто демократично в серой толстовке с надписью «Нью-Ингланд пэтриотз»[91]; он сбросил килограмм десять с момента, когда мы последний раз виделись, отрастил и слегка подкрасил волосы, сохранив, правда, стратегически важную седину на висках. Заметив меня в первых рядах, он в шутку отдает честь.

– Твой отец так хорошо выглядит, – говорит Мона. – Сколько ему лет?

– Пятьдесят восемь, – отвечаю я.

– Вау! Отлично сохранился! Наверно, нехорошо так говорить, но он вполне себе секси.

– Да ладно, нехорошо, просто неприлично и грубо, блядь! – рявкаю я и вижу, как она втягивает голову в плечи. Что, выкусила, тварь! С такой рожей, будто сожрала лаймовый пирог на тысячу калорий!

Я смутно слышу, как она что-то мямлит в свое оправдание, но на меня это уже не действует. Я чувствую только, что волосы встают дыбом по всему телу, а по коже бегут мурашки, потому что я вижу в зале Либа и мать! Они устраиваются впереди нас через пару рядов. Охуеть, глазам не верю! Они же только через десять дней должны вернуться!

Я просто не знаю, что делать: первый непреодолимый импульс – бежать отсюда прямо сейчас, и я уже приподнимаюсь, пока Мона что-то бубнит мне в ухо, но в этот момент мать оборачивается, замечает меня, улыбается и сразу смущается, видя нескрываемый ужас на моем лице. Я в панике, кожа ледяная, в голове только одна картинка: Соренсон на цепи. Времени на побег уже нет: мама с Либом идут к нам, и какие-то мужик с бабой, ворча, отсаживаются, чтобы их пустить. Я неуклюже знакомлю их с Моной, пытаясь справиться с волнением. В зале стало жутко жарко, я чувствую запах этих прогорклых старых тел вокруг нас; мама и Либ дружелюбно здороваются. К моему невероятному облегчению, они явно еще не были в квартире и не видели Лину. Пока.

Профессор подходит к микрофону, прокашливается, звук фонит, зал погружается в тишину.

– Добрый вечер, я рад приветствовать вас в отеле «Билтмор». Меня зовут Кеннет Гэри, я преподаю на кафедре английской литературы в Университете Майами.

В голове пробегает мысль: «Надо же, в Университете Майами есть кафедра английской литературы», – и в этот момент ко мне наклоняется Либ.

– Я тут ни при чем, Люси, – говорит он многозначительно. Я и забыла, какой он, в сущности, хороший мужик. Он старался быть мне нормальным отчимом, но я, видимо, так и не дала ему шанс.

– Я знаю, Либ, ничего страшного.

Мать качает головой и игриво толкает его, чтобы сел ровно, потом придвигается ближе ко мне.

– Нездоровое любопытство взяло верх, огуречик, – ухмыляется она. Тут ее лицо вдруг приобретает серьезный вид. – Как ты?

– Я… Я в порядке, почему вы вернулись? Что случилось? Примирительный круиз…

– Прошел лучше, чем мы думали, доча. – И она протягивает мне руку, показывая бриллиантовое кольцо. – Разрешите представиться: будущая миссис Либерман. Стану ею очень скоро.

– Поздравляю… – вздыхает Мона. – Какое краси-и-ивое…

– Так а что круиз-то? – слышу я собственный нервный голос: не сдержалась.

– Вчера вернулись. Решили сократить и обойтись без Южной Америки: сошли на Ямайке и прилетели в Майами, – говорит она, нахмуривая брови и глядя поверх очков. – С квартирой все в порядке?

– Да, конечно в порядке, – отвечаю я, сливая напряжение, и мы переключаем внимание на ведущего презентации.

– Том Бреннан возник практически ниоткуда и стал не только одним из самых популярных авторов детективных романов в Америке, но и одним из самых именитых современных литераторов вообще. – И он смотрит в зал чуть ли не с вызовом, а мать закатывает глаза. – Если рассматривать сегодняшний уровень так называемой криминальной литературы, – продолжает он, – я бы сказал, что настоящий криминал тут в том, что авторов этих произведений даже не рассматривают как кандидатов на такие престижные литературные награды, как, например, Пулицеровская премия…

Мать понижает голос и нагибается ко мне:

– Хорошо, потому что надо бы, чтоб ты присмотрела за ней еще месяц. Мы решили, что Карибское море свою порцию волшебства отработало, и дальше торчать там смысла не было, пора закрывать сделку, – говорит она, а Либ в этот момент ласково сжимает ей руку. – Завтра летим в Тель-Авив, – выдыхает она, снова показывая кольцо, – затягивать узелок.

– Поздравляю, – шепчу я.

– Как здорово. – Монин мерзкий высокочастотный писк заставляет людей перед нами обернуться.

– Это я предложил, – говорит Либ. – Никогда не был в Израиле. Хочу, чтобы мы поженились именно там.

– Каждый человек, доча, должен включить Иерусалим в список мест, обязательных для посещения. Чтобы не сказать, для посещения перед смертью, ибо Дебра Уилсон учит нас исключать из речи мрачную терминологию, – говорит мать, после чего откидывается на сиденье и начинает пристально рассматривать отца на сцене; они не были вместе в одном помещении лет, наверно, двадцать.

Отец старается не выглядеть слишком самодовольно, профессор продолжает расхваливать:

– …выдающийся человек, который прошел путь от борьбы с криминалом до создания криминальной литературы. Бостон автора и Бостон его непростого героя Мэтта Флинна предстают в романах так ярко благодаря его великолепному прозаическому стилю – простому для восприятия, но при этом строгому и хирургически точному…

– Пусть этот идиот уже замолчит. Ощущение, что это какое-то большое недоразумение, – ноет мать, и мужик перед ней снова оборачивается.

Либ стреляет в нее взглядом из серии «я же тебе говорил».

– Хорошо выглядит папаша, – говорю я ей.

– Ну да, – нехотя соглашается она, сжимая лапу Либа, – но все равно у меня на руках товар получше. – Она понижает голос еще на одну октаву, и я замечаю запах перегара у нее изо рта. – Кто лучше в постели – еврей или айриш? Ответ, по-моему, очевиден!

Вводный подхалимаж закончился, отец подходит к трибуне, мать опять ворчит, но на нее тут же шикает какая-то бой-баба, сидящая позади нас. Мать резко встает и набрасывается на нее:

– Этот человек не смог меня заткнуть и за семнадцать лет совместной жизни. Теперь тем более не получится!

И, схватив Либа за руку, она сдергивает его с места, тащит за собой, и они демонстративно направляются к выходу.

Профессор невозмутим:

– Итак, я приглашаю всех вас приобщиться к мудрости и острому уму Мэтта Флинна и, разумеется, самого мистера Тома Бреннана!

Зал отвечает бурными восторгами, некоторые присутствующие, вслед за отцом, провожают взглядом маму и Либа. Она рывком открывает дверь и выходит, не обернувшись.

– Еще один довольный клиент, – замечает отец в микрофон, и его чуть не перебивает мещанский гогот. – Ну ладно, я вам прочитаю отрывок из нового романа про Мэтта Флинна, который называется «Судный день. План действий».

42

Мэтт Флинн

Мик Догерти знал, чем все это обернется. Всякий раз, когда его дочь Линди приезжала в родной Бостон из своего убежища в Майами, это означало одно – жди беды. Большой беды. Мик встал в лучах проникавшего в комнату солнца, завернулся в халат и, когда затягивающийся пояс сполз под доброе круглое брюхо, ощутил привычный уже укол тревоги. Из гостиной через весь дом просачивались вкрадчивые звуки утренней телепрограммы. Линди уже встала: сидя в кресле в позе лотоса, она смотрела рекламу и ела протеиновый батончик. Она была одета для пробежки: майка, шорты, сброшенные кроссовки «Найк» валялись на ковре. Тонкие ручейки пота на лбу свидетельствовали о недавних физических нагрузках.

Мик посмотрел на дочь, на ее благородное, чуть удлиненное, унаследованное от него лицо, на волнистые каштановые локоны с золотыми прядями. И эти ее глаза – ярко горящие огоньки, которые могли вдруг сфокусироваться на тебе и превратиться в бойницы гнева; вот они непосредственно из маминого арсенала. Ему всегда было сложно не замечать в своей дочери черты Дженни. Сейчас глаза ничего особенного не выражали, и Мика это устраивало; вопросов о личной жизни он старался Линди не задавать.

Она нисколько не изменилась. Все та же оторва, такая же психованная, отпетая потаскуха, как и раньше. Всякому мужику тяжело признать, что его собственная дочь может быть такой. Но суровая правда была в том, что со времен пубертата Линди была не в состоянии устоять перед соблазнами едва ли не каждого встречного воздыхателя или воздыхательницы – разницы она не делала. Хуже того, она сама активно проявляла к ним самый беспутный, хищнический интерес.

Он вспомнил тот ужасный день и привычно содрогнулся: это было очень давно, но травмировало психику и врезалось в память настолько, что сознание всякий раз подкидывало такую яркую и четкую картинку, будто это произошло вчера. Пробежав по парковке позади торговых рядов, он завернул за угол и наткнулся на плотную группу подростков, толпившуюся у начала узкого Г-образного проулка. Пацаны любили здесь тусоваться, и Мик обратил внимание на улюлюканье и напряжение в воздухе. Наверное, дерутся. Как сознательный сотрудник Бостонского полицейского департамента, он подошел к толпе, чтобы разнять драку. Но там была Линди, тогда еще только девятиклассница, она лежала, и ее трахал какой-то пацан, на вид такой юный, что можно было усомниться, есть ли у него яйца! Мик замер на секунду и разразился руганью, не веря своим глазам: дети вокруг него разбежались. Второй его крик эхом разлетелся по парковке, и он расцепил совокуплявшуюся парочку, как двух собак. Испуганный пацаненок смылся, кое-как натянув штаны, а Линди проделала то же самое со своим нижним бельем, потом одернула юбку. Мик, отвернувшись, ждал, пока дочь справится с этой унизительной задачей, после чего рывком поднял ее на ноги и повел с парковки. Пока они шли домой, он буквально сгорал от стыда, но больше всего его поразило, что Линди, придя в себя от первого шока, казалось, совершенно не раскаивается, напротив, она выглядела безразличной и вообще мало озабоченной происходящим.

– Сначала мы просто обнимались, а потом все как-то вышло из-под контроля, – сказала она, почти безучастно пожав плечами.

Мик Догерти хотел было ответить, но посмотрел на профиль дочери. Он был тот же, что и сейчас: гладкий и отсутствующий, и руки так же сложены на груди. Тогда это была еще грудь ребенка, думал он, теперь уже полностью поглощенный образом Линди в праздничном платье перед первым причастием. Неужели это была его дочь? Как такое могло произойти?

И вот она сидела в кресле, смотрела рекламу, а жизнь ее и мысли были для Мика непроницаемы, как и всегда. Ее поведение было еще более непостижимым, если учитывать то воспитание, которое они с Дженни, несмотря на все ее ошибки, дали своему отпрыску. При этом ее сестра и его младшая дочь Джоан работала в зоне военного конфликта в Дарфуре, пытаясь помочь голодающим детям.

Одна дочь пытается спасти мир, другая, кажется, хочет затрахать его до смерти.

Мик давно научился смотреть в лицо неприятным фактам. Несмотря на дисциплину и спортивную подготовку, которую он ей дал, Линди выросла капризной и ненасытной, практически нимфоманкой с замашками психопата. И Мик иногда винил себя в том, что внушил ей это стремление к соперничеству, волю к победе любой ценой.

А что, если она еще и убийца? Артур Роуз был мертв, мертвее всех мертвых, лежал со множественными ранениями на спине в том же проулке, где много лет назад он увидел жестокую сцену совокупления своей дочери. Линди появилась в городе за пару дней до того, как было обнаружено тело. Один раз она публично угрожала Роузу – то была еще одна мрачная история ее бурной жизни. Ясно, что она под подозрением: оперативники из убойного отдела пока сюда не добрались, но доберутся, как пить дать.

Линди подняла взгляд и, едва отметив присутствие Мика, приняла выражение легкого презрения, от которого так и не избавилась с тех подростковых лет. Надеясь завести непринужденный разговор, он спросил, как пробежка, на что Линди с полным безразличием лишь пожала плечами. Однако, несмотря на царившее между ними отчуждение, Майкл Патрик Догерти не мог поверить, что его старшая дочь способна на хладнокровное убийство. Но он знал одного человека, который сможет выяснить наверняка, – это был его старый товарищ из БПД.

Пора было звонить Мэтту Флинну.

43

Комиссия по установлению истины и примирению

Я тихо вскипаю: старый мудак, козел вонючий, блядь; кажется, от его слов меня сейчас разорвет. Периферийным зрением вижу, как Мона поглядывает на меня, и хватаюсь за твердые края сиденья. ПИДАРАС, БЛЯДЬ! Надо отвести его в сторонку и спросить, нахуя было устраивать мне публичное унижение на глазах у бабы, с которой я работаю! Выступление заканчивается вежливой овацией, и старый ублюдок, отвечая на вопросы зала, самодовольно заявляет:

– Я думаю, всякий писатель использует собственный опыт. Это неизбежно.

Что действительно неизбежно, так это то, что я сейчас выскажу этому мудаку все, что о нем думаю. У него нет никакого права использовать меня! Он даже не знает, как все было на самом деле! Когда он наконец заканчивает, я подхожу сбоку к столу для раздачи автографов, к которому уже выстроилась огромная очередь. Мона бежит за мной:

– Он такой классный!

Папаша замечает меня, извиняясь, скалит зубы какой-то тетке, возглавляющей очередь, и поворачивается ко мне:

– Рад тебя видеть, солнышко! – Потом видит Мону и впивается в нее жадным взглядом. – А это что за сокровище тут у нас?

Я втягиваю воздух, чтобы сдержать бешеную ярость, и пытаюсь напомнить себе, что месть – это блюдо, которое все-таки лучше подавать холодным.

– Это Мона, она со мной работает.

– Тоже тренер! Я так и думал. Вы прямо пышете здоровьем и витальностью.

– Спасибо.

Мона такая типа смущается и поправляет волосы; меня внутри всю выворачивает.

– Здесь в отеле хорошо кормят, но я забронировал одно местечко на Майами-Бич, – он понижает голос и прикладывает ко рту ладонь ребром, – подальше от моих поклонников. Так что вы меня простите, дамы, я быстро. Мона, я очень надеюсь, что вы к нам присоединитесь, да?

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Мона соглашается:

– С большим удовольствием!

И вот мы сидим в баре, ждем, пока старая рептилия не раздаст автографы. Ужасно глупо, а тут еще бармен просит Мону показать документы.

– Вот так всегда, – говорит она, улыбаясь своей зверской улыбкой: дает о себе знать новый ботокс, он сильнее, чем жидкий азот. Она показывает права, и ламинированная фотография в них кажется естественнее, чем ее настоящее лицо.

Бармен поднимает брови.

– Обманули дурака, – улыбается он и отворачивается.

Мона снова поправляет волосы, но теперь потому, что ей кажется, что она увидела игрока «Майами хит». Я оборачиваюсь вслед за ней, но, поскольку это не Леброн, не Дуэйн Уэйд и не Бош, нет смысла даже пытаться разглядеть, кто там. Мозг отказывается работать, и я думаю, что будет, если мать с Либом все-таки заедут в квартиру и застанут там Соренсон? В голове снова та жуткая сцена в парке… Я же давно забыла все это… Нельзя допускать, чтобы слабые уроды тобой помыкали… Старый козел ничего не знает, блядь! Мона несет мне в ухо какую-то чушь:

– …я опять не сплю с Трентом. Он считает, что может меня просто вот так вызвать, – и она щелкает пальцами, – и я сразу прибегу. Окей, можно сказать «это просто секс», – и она изображает пальцами кавычки, – но если постоянно бегать к тридцатилетнему ребенку, который не хочет ни к чему относиться серьезно, то от самоуважения ничего не останется…

Целый час – наверное, самый долгий в моей жизни – отец занимался своими прилипалами и наконец закончил. Мы выходим на улицу, и он, отбившись от какой-то чокнутой домохозяйки, домогавшейся его с разными идиотскими вопросами про Мэтта Флинна, говорит мне:

– Давай на твоей машине поедем, – и показывает на «кадиллак-девилль» на парковке, который выглядит там как жалкий пьянчуга, прорвавшийся на светскую оргию, – или мы отсюда никогда не выберемся.

И вот мы втроем забираемся в мой «кадиллак» и едем в СоБи. Я молчу, эти болтают: повернувшись к сидящей на заднем сиденье Моне, отец, вытягивая шею, развлекает ее пустыми россказнями про свой тур. Она в ответ тоже несет какую-то ересь: бред, который они изливают, заполнил весь салон и доводит меня до исступления. Я набираю скорость: хочется выдрать ремень и вытолкнуть этого старого мудака на асфальт. Отпускает, только когда мы оказываемся в СоБи, в одном французском шалмане на Коллинз. Официант рассаживает нас и приносит коктейли, Мона, выпучив глаза, так яростно смотрит на отца, что начинает напоминать кролика, которого ебет лис.

– Мне нравится, что Мэтт Флинн такой неуязвимый. У него всегда все под контролем. Настоящий мужчина. Из тех, что может просто, как бы это сказать, подойти и взять женщину.

– По-моему, это называется изнасилование, – шикает мой сжатый рот, и я слышу эти слова, будто их произносит кто-то другой.

В голове гудит, свет в ресторане внезапно становится невыносимым. Челюсти клацают, и я не могу ничего с этим поделать. Успокойся уже.

– Ты в порядке, Люси? – Я едва различаю слова, вылетевшие из парализованного лица Моны, как из автомагнитолы.

Я откидываюсь на стуле и набираю побольше воздуха в легкие.

– В порядке! – рявкаю я и чувствую себя какой-то готкой-подростком, которую вывели познакомиться с новой папиной подругой, вернее, нет – с будущей злой, сука, мачехой, этим выдубленным куском вяленого мяса с уколами силикона в стратегически важных местах, да еще и на восемь лет моложе меня.

– Мона права, огурчик мой, в современной Америке мы наблюдаем кризис маскулинности, и нам, мужчинам, вместо того, чтобы винить общество и экономику за эту кастрацию, следовало бы просто перестать ныть как бабы, взять себя в руки и мужественно признать, что мы сами все сделали своими руками. – Он подносит коктейль к губам.

– Это все так завязано на деньги, Том, – говорит она, широко улыбаясь, а я понимаю, что меня уже здесь как бы и нет.

Я жду, когда наш докучливый официант уже съебется, и говорю отцу:

– Что за хуйню ты написал? Что еще за дочь-нимфоманка?!

– Что?

– Ты же про меня написал! Про тот случай в парке!

Мона еще больше выпучивает глаза и осторожно пододвигается ближе на своем стуле, отец возражает:

– Даже в мыслях не было! Все персонажи вымышлены! Там это происходит на парковке, а не в парке…

– Все остальное практически совпадает! Кроме того, что я… Я не… Это было…

Я пытаюсь сдержаться и не открывать больше рот, потому что выходит только ругань. Почему не получается произнести слово ИЗНАСИЛОВАНИЕ, почему не получается посмотреть ему прямо в глаза и произнести это ебучее слово?

– Ты знаешь, что это было, – говорит отец, он разозлен, на шее вспыхивают пигментные пятна, а я теперь снова чувствую себя как ребенок, – не надо изображать, что это были просто обжимания, ты знаешь, что это было, и ты была еще совсем ребенок, черт побери…

– Да уж, конечно, я знаю, что это было…

– Давай не будем углубляться! – кричит он, поднимая открытые ладони; Мона пристально наблюдает. Он делает медленный, глубокий вдох и переключает черты своего лица на опереточную улыбку. Голос становится низким и сдержанным. – Ладно, это все не имеет отношения к делу. Это художественный вымысел, солнышко, ты слишком чувствительна. Писатели много выдумывают, работа у нас такая.

Я тоже делаю глубокий вдох и отпиваю мартини. Дрожащей рукой ставлю бокал на стол, фокусируя взгляд на стекле, – что угодно, только бы не видеть это мерзкое лицо с кожей-наждачкой и застывшую ботоксную красавицу.

– У вас так хорошо получается, Том, – мурлычет Мона и роняет руку ему на запястье; тот расплывается в крокодильей улыбке:

– Мне просто повезло.

– А по-моему, дело тут не в везении, Том…

Назойливый официант возвращается, чтобы принять заказ, а я беру себя в руки. Нельзя показывать слабость и позволять какому-то испуганному слабаку Остину мешать мне за этим столом. Заказываю стейк с кровью, салат из свежих овощей и бутылку красного. Мона, прихорашиваясь и суетясь, наконец выбирает тонкую лапшу с морскими гребешками, креветками и моллюсками. Отец, на удивление, решает обойтись без мяса и просит сибаса.

– В этом туре было уже слишком много красного мяса, – говорит он, реагируя на мои поднятые брови. – Видишь, я к тебе прислушиваюсь!

Я решаю принять предложение мира. Сдержанно прокашливаюсь.

– Ну, как тебе «Билтмор»?

Отец нехотя переводит взгляд на меня, изображая усталую улыбку:

– Все по последнему слову роскоши, огурчик мой. Я отхватил люкс у бассейна с беседкой. Вокруг пальмы, бугенвиллеи, розы. Только поймите меня правильно, – он снова переводит взгляд на Мону и скалит зубы, – номера в отеле идеальные, но, когда приезжаешь в тропики, хочется чувствовать себя как в тропиках, если вы понимаете, о чем я.

– Да, абсолютно, – выпаливает Мона, чуть не задохнувшись. – А спа там есть?

– Не просто спа, а Спа с большой буквы, – говорит он, и в глазах у него пробегает огонек. – Имеет смысл сходить. Если вы любите спа, то непременно.

Ну ладно, хватит. Меня внезапно осеняет, как легко эта тварь оставила свою машину на парковке у «Билтмора». Могла бы и получше сыграть, если б попыталась. Я с силой ставлю мартини на стол и поднимаюсь.

– Это про-осто невыносимо, вы меня окончательно выбесили. Тебе спасибо за угощение, – говорю я отцу, показывая на пустой бокал, – а тебе, – я поворачиваюсь к Моне, – даже спасибо не за что сказать! Фальшивка, блядь!

Я разворачиваюсь на каблуках и иду к выходу, объявляя посетителям и показывая на нее:

– Сучка фейковая! Самая фейковая из всех фейковых сук!

Приближается официант с вином, и я слышу, как Мона пищит тоненьким голосом:

– Что я такого сделала?

– Ничего такого, – отвечает ей лживая свинья. – У нее был небольшой стресс… Пусть идет, выпустит пар…

Я останавливаюсь и делаю шаг обратно к столу.

– Тварь фальшивая, – снова объявляю я присутствующим, – фальшивый зад, фальшивые сиськи, фальшивые губы, фальшивые глаза, фальшивые зубы, фальшивый нос, фальшивый голос… Мошенница, короче! В кукле Барби больше живого, чем в этой суке!

– Люси! Послушай! – со злостью кричит отец, вскочив на ноги; в этот момент все охают от ужаса и начинают кудахтать от возмущения.

Ко мне выдвигается метрдотель:

– Мисс! Вам придется уйти!

– Не волнуйтесь, уже ухожу! Фальшивка, блядь. – И я снова тычу пальцем в плачущую Мону. – Фальшивка ты ёбаная!

Проняло, небось, тварь, по самые гланды, как вибратором с колючей проволокой.

И, силой распахнув перед собой дверь, я выхожу наружу в теплый ночной воздух. Постояв на улице, кричу пидору-парковщику, чтоб подогнал машину. В ожидании хожу взад-вперед и нервно проверяю телефон. Звонков не было, есть пять новых мейлов, и тут я понимаю, что я в соренсоновском аккаунте. Из-за одного письма у меня все закипает внутри.

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: toddpaulsorenson15@twincityhardware.org

Тема: (без темы)

Я твой отец!

Мудак! Пишу в ответ:

Кому: toddpaulsorenson15@twincityhardware.org

От: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

Тема: (без темы)

А Я ТВОЯ ДОЧЬ, БЛЯДЬ!!!

Жму «Отправить», и тут же будто холодный камень падает на дно желудка… Блядь. Я же под Соренсон зашла в айфон! Переписка с этими дебилами уже стала второй натурой.

Целую вечность жду свой «кадиллак», наблюдая представления уличных пьянчуг, шарахающихся по тротуару под хип-хоп и электродэнс, которые доносятся из проплывающих мимо кабриолетов. Оборачиваюсь, чтобы заглянуть в окно ресторана, и вижу, как Мона льет свои фейковые слезы, а отец волосатой, морщинистой рукой обнимает ее за костлявые плечи. Сложно сказать, кто из них сейчас гаже, манипуляторы чертовы.

Я прыгаю в машину, оставляя парковщика без чаевых.

– Спасибочки, – язвит он.

– Иди в пизду! – рычу я, показываю ему палец и срываюсь с места по 14-й улице в сторону Элтон.

Мудак, блядь, будь он порасторопнее, мне бы не пришлось созерцать, как эта фальшивая тварь флиртует с отцом. Проезжаю мимо винного магазина на Элтон и вижу, как из него появляется скособоченная, волочащая ноги фигура с бутылкой в коричневом бумажном пакете. Тимоти Винтер. Он идет через парковку, и я, резко свернув вправо, заезжаю на нее: какой-то мудак сзади сигналит. Оборачиваюсь – удостовериться, что он не остановился, – и вижу, как в моем ближнем свете появляется тощая спина Винтера в гавайке. Я подъезжаю к нему и торможу. Хотя на улице темно, надеваю темные очки.

Выпрыгиваю из машины, он оборачивается и смотрит на меня со злостью и любопытством.

– Слушай, друг, очень выпить хочется. Дай глотнуть, а я куплю еще одну, и потом забухаем!

Он щурится от света фар в темноте, смотрит на меня, потом на мои побитые колеса. Улыбается, обнажая желтые зубы:

– Самое выгодное предложение за весь день!

Я тебе сейчас устрою выгодное предложение, мразь педофильская. Беру бутылку из протянутой грязной руки, размахиваюсь и с силой бью ему сбоку по голове. Бутылка разбивается, в руке у меня остается зазубренное донышко. Фигачу донышком ему по роже, острые осколки стекла впиваются в одутловатое кукольное лицо. А я по-боксерски сжимаю кулаки.

Винтер не издает ни звука, только отшатывается назад, едва удерживая равновесие. Все как будто замирает на мгновение, и тут на асфальт начинает хлестать поток крови. Винтер вскидывает голову и, кажется, хочет заорать, набирает в грудь воздуха, но я прыгаю к нему и сильно бью по шее, ломая гортань: он издает глухой, булькающий звук. Кровь заливает ему глаза, нехватка воздуха дезориентирует: качаясь и хватая воздух ртом, он пытается побежать в сторону Элтон. Да нет у тебя шансов, педофила кусок. Я быстро сажусь в машину, завожу и разгоняюсь прямо в шатающуюся фигуру. Сбиваю его; он, распластавшись по капоту, рушится на землю, и все это складывается в неровную дробь глухих ударов. Кручу ручку, чтобы опустить стекло, и выкрикиваю в сторону лежащего на асфальте обмякшего тела:

– ЭТО ТЕБЕ ЗА СТАРОЕ, ЛЮБИТЕЛЬ ДЕТИШЕК, БЛЯДЬ!

Я выскакиваю с парковки на Элтон и еду на север.

Прилив энтузиазма рассеялся: я стою перед Лининым домом на 46-й улице и неожиданно для себя дрожу и чуть не рыдаю. Какая же я идиотка. Так и сесть недолго. Из-за какого-то ёбаного педофила. Пытаюсь взять себя в руки, успокоить прерывистое дыхание. Внезапно кто-то стучит в окно. Мурашки по коже от страха; над костяшками стучавших пальцев я жду увидеть форменные обшлага, но на меня из-под копны темных волос пялятся два проницательных черных глаза, топорщатся ироничные хипстерские усы.

Парень одет в черную футболку и джинсы, и я инстинктивно понимаю, кто это, хотя никогда его раньше не видела. Этот ее мнимый художник, переквалифицировавшийся в фотографа. Соренсоновский ёбарь. Как его там, блядь? Джеффри?

– Эй, все в порядке?

Я опускаю окно и выключаю мотор. Быстро решаю разыграть дурочку:

– Прошу прощения… просто день такой.

– Да, понятно, – говорит парень, угрюмо улыбаясь и сочувственно кивая. У него милое светлое лицо. Блядь, да он просто охуенный.

– У меня подруга недавно пропала, – говорю я. – На звонки не отвечает, и я постоянно приезжаю сюда посмотреть, не появилась ли она.

– А подруга – не Лина Соренсон, случайно?

Я киваю и выбираюсь из машины:

– Ага… А вы ее знаете?

– Ну, – он улыбается и пожимает плечами, – мы, это… были, по сути, женаты. – И он уставился на меня воодушевленным, но озадаченным взглядом. – Я Джерри Виттендин. А вы, простите, кто?

Джерри, точно.

– Я подруга Лины.

Он продолжает смотреть на меня испытующе, но мне добавить нечего. Можем поиграть в гляделки. Хоть всю ночь, блядь. Он уступает и медленно кивает:

– Слушайте, мне нужно попасть в дом, забрать там кое-что из вещей. Лина вам ключей не оставляла?

Соображаю туго, мысли еще на той парковке, где я учинила расправу над Винтером: может, не дай бог, кто видел или полицию вызвал. Я равнодушно протягиваю Джерри ключ, но, как только он хватает его сильными, наманикюренными пальцами, сразу жалею.

– Как хорошо, что я вас встретил, – улыбается он с самодовольным ликованием. – Я уж так отчаялся, что дверь хотел ломать. Она действительно не берет телефон, не отвечает на мейлы, и ее уже давно никто не видел. Я подумал, что если проникну в дом, то, может, пойму, что с ней.

– Ход мысли правильный… – беспомощно говорю я и иду вслед за ним через калитку во двор и в дом, – но почему у вас-то ключа нет?

– У нас была тяжелая полоса в жизни, – отвечает он, неприятно улыбаясь. – Я уехал в Нью-Йорк, избавил ее от своего присутствия.

То есть перелез на другую наивную дуру. Ловкий мудак, чего уж. Эта курица Мелани правильно написала в том своем письме: опасен для женщин. Зато я, блядь, опасна для таких мужчин, как он. И мы рыщем по дому, хотя я знаю, что ни черта он здесь не найдет, так как все мало-мальски компрометирующее я уже давно увезла, в том числе этот его блокнот.

Он раздосадован и не может этого скрыть.

– А вы часто здесь бываете? Я что-то не вижу никакой почты, хотя знаю, что ей отправляли пакет, в нем кое-какие мои вещи.

– Нет, – быстро отвечаю я, – почту забирает Мона, наша общая подруга.

– А где ее найти?

– Она живет то ли в СоБи, то ли еще где-то, но сейчас она в Атланте, – соврала я. – У нее бойфренд писатель. Они с туром ездят.

– Да-а? Известный?

– Да мудак какой-то, автор херовых детективов.

– А как зовут?

– Том Бреннан.

Джерри улыбается и показывает в меня пальцем, мол, знаю:

– Про Мэтта Флинна? О, я обожаю его книжки!

– Да, он.

Джерри кивает, но сразу теряет интерес и начинает обыскивать письменный стол в Линином кабинете.

– Голяк… – стонет он, но тут его лицо загорается. – Погоди-ка… – Он открывает очередной ящик и достает ключ. – Джекпот! По-моему, ключ от мастерской. Что-то мне подсказывает, что там как раз то, что мне нужно.

Что-то мне подсказывает, что ты ошибаешься, придурок.

– Мне кажется, не очень удобно рыскать в ее вещах, тем более в мастерской.

Джерри, будто не слыша, направляется к двери, я за ним: мы выходим на темный двор. Включившийся от датчика движения свет бьет ему в глаза, отчего он недовольно жмурится, потом резко вставляет ключ в замок мастерской и поворачивает.

– Эврика, – говорит он и открывает дверь.

Я вхожу вслед за ним. Он включает свет. Посреди помещения высится та большая незаконченная скульптура. Наш мудак почти не обращает на нее внимания и начинает с остервенением перерывать все в Лининых шкафах, вываливая содержимое на пол.

– Эй, поаккуратней! – вклиниваюсь я, но он только шикает «блядь» всякий раз, когда ничего не находит в очередном ящике или шкафу. Быстро становится ясно, что здесь ничего нет – ничего из того, что он ищет; блокнот и фотографии лежат у меня дома.

Мы возвращаемся в дом, Джерри берет бутылку вина с полки на кухне и открывает ее. Наливает себе бокал и предлагает мне. Я иногда могу выпить бокал красного – в нем много антиоксидантов, – но сегодня я уже и так достаточно выпила на мероприятии и в ресторане, и вообще пить алкоголь с этим мудаком совершенно не вштыривает. Я открываю «Сан-Пеллегрино». Любит себя, козлина; исчезновение Лины его явно интересует меньше, чем собственная карьера, какая бы она ни была.

– Я выставку собираюсь делать; в Нью-Йорке и Лондоне уже предварительно договорился с людьми, но на все нужны деньги, а я чего-то поиздержался. Думал, Лина… Хотя это уже другая история. – Передернув плечами, он поднимает бокал на свет и делает глоток. – Не в курсе, куда она могла пропасть?

– Она рассказывала про какой-то свой большой проект и что собиралась ехать в Глейдс снимать, – снова вру я и добавляю: – Ландшафты снимать, чтобы был фон для зеленых человечков.

Джерри пристально смотрит на меня, как будто пытается понять, не прикалываюсь ли я.

– А-а, для ее этих будущих человеков, – смеется он и садится в кожаное кресло.

– Ага.

Я заставляю себя улыбнуться и злюсь, что действую заодно с этим козлом против Лины. Сажусь на диван напротив него.

– Класс… – говорит он, потом кивает. – Я всегда старался заинтересовать ее мультимедийными историями, так что, наверное, в этом отчасти и моя заслуга. – И он слегка улыбается, довольный собой. – А вы-то откуда ее знаете? Вы художница?

Включается кондёр, и я поеживаюсь от сильного потока холодного воздуха. Он замечает эту мою слабину и дает об этом знать, улыбнувшись. В помещении становится холодно: сильно дует от вентиляции.

– Нет, я фитнес-тренер. Она у меня занимается.

– Вау, то-то я заметил, что вы выглядите – как бы это сказать – подтянуто. – Он поднимает одну бровь. – Хотя вообще на Лину это не похоже.

– Нет, она усердно занимается… – я осеклась, – занималась.

– Ладно. Знаете, э-э-э… – Он поднимает брови и ставит бокал на стеклянный стол.

– Люси.

– Знаете, Люси, – он прищуривается, – если вам лучше, вы, наверно, идите уже, а я продолжу тут играть в плохого Шерлока Холмса.

– Нет, это мне придется попросить вас уйти и отдать мне ключ. Его доверили мне, и я не могу вам его оставить.

Джерри внезапно снова включил свой жесткий взгляд. Меня это нервирует, и я себя за это ненавижу.

– А чего это вдруг Лина доверила вам ключ, мисс Фитнес? Я чего-то не понял.

– Не знаю, просто доверила. Слушайте, я знаю, кто вы такой, и я знаю, что Лина не хочет, чтобы вы здесь находились!

– А-а, да?

Он улыбается, поднимается с кресла и распрямляется. Высокий: метр 85, наверно. Глаза и сжатый рот выражают только злость и полную уверенность в собственной силе. Я чувствую, как по спине пробегает страх, и из-за него ощущаю слабость.

– Я не знаю, кто вы такая, но с наглостью у вас все заебись, – говорит он. – Что, заберете у меня ключ? Вытолкаете меня отсюда?

Господи, последнее, что мне сейчас нужно, – это еще одна драка. Но прилив адреналина уже начинает отгонять страх.

– Если надо.

Я встаю с дивана. Высокий гад, да, но еще и с такой самодовольной манерой держаться, может, боксом когда-то занимался или карате.

– Что ж, – он улыбается и хлопает себя по карману, указывая, что ключ в нем, – прошу вас, милая леди.

Мразь высокомерная; я хочу подойти так, чтобы была возможность проделать с ним то же самое, что когда-то барракуда сделала с Джоном. Я делаю примирительный жест, поднимая открытые ладони:

– Слушайте, не надо так…

Внезапно он бросается ко мне, вытягивает руку и хватает за подбородок. Я не реагирую. Он дышит перегаром прямо мне в лицо, а я не реагирую.

– Ты чего там мутишь, а? Я жопой чувствую, что там какие-то замуты у тебя!

Надо отвечать. Слава богу, во мне вскипает ярость, паралич страха отступает, и я своим предплечьем с размаху прерываю его слабенькую хватку, затем резко бью слева так, что он отлетает назад. Удар не слишком сильный, но я чувствую облегчение, что поймала кураж и наконец отреагировала, как учили.

– Предупреждаю: не подходи, мудила!

Он трогает губу, видит кровь на пальцах. Переводит взгляд на меня:

– Поздно предупреждать, сука!

И бросается на меня, а я опять мешкаю, пытаюсь нанести встречный удар коленом, но промахиваюсь, и мы падаем с ним на пол, он на мне, давит весом так, что я едва дышу. Я хочу вырваться, но он начинает бить меня по лицу. Ставлю блоки, но я прижата к полу, так что, если он сейчас меня вырубит, ему останется только применить граунд-энд-паунд[92], и дело в шляпе. Не срастаются мои заветные цифры. Статистика никогда не врет. По ней можно предсказать исход матча по теннису еще до того, как первый мяч будет подан игроком. Результат выборов – до того, как будет начат подсчет голосов. Он бьет еще раз, хуком обходит блок, и тут я чувствую его, его набрякший, как он жестко трется об меня, и кричу:

– СТОЙ!.. – Он замирает на мгновение, а я быстро, отчаянно выпаливаю: – Давай ебаться…

– Что?! – Сжатый кулак занесен над моим лицом, вот-вот опять ударит. – Что ты сказала?..

– Не делай вид, что ты не к этому клонишь, что ты не хочешь или… Тебе же нравится, так же как и мне…

Секунду он ошарашенно смотрит на меня, потом на лице возникает гнусная улыбка.

– Кажется, я нашел наконец бабу, которая меня понимает, блядь…

– Даже более того, – выпаливаю я; отпрянув от меня, он встает на колени и начинает расстегивать ремень и молнию на джинсах.

Я не глядя шарю левой рукой и нащупываю что-то тяжелое: какой-то инструмент для камина, то ли щипцы латунные, то ли кочергу. Вижу, как у него меняется выражение лица; он понял, что сейчас произойдет, а я поднимаю орудие и опускаю на него со всей оставшейся еще силой и тут осознаю, что это топор: он входит в его череп, практически идеально раскраивая пробор.

Я сразу чувствую, как из него улетучивается не то что сила – жизнь: он теряет сознание и валится на меня мертвым грузом. Я пытаюсь вылезти из-под него, он сползает на пол; топор так и торчит в голове. Крови поначалу нет. Затем она начинает хлестать, как дождевая канализация Майами-Бич, чуть не фонтаном бьет на антикварный ковер. Я сажусь на диван, обхватив себя руками, и не могу пошевелиться.

Так я сижу очень долго: замерзаю под кондёром без движения, перед безжизненным телом, кровь из которого, пропитав ковер, вытекает на деревянный пол и, образуя лужу, медленно приближается к моим ногам. Везение, умение, хитрость – и можно победить обстоятельства. Случайность можно заставить работать на себя. Нахуй цифры, жизнь состоит из исключений. Исключения делают исключительные люди, говорил мне отец.

Но чего ради?

До Джерри мне дела нет. Есть люди, способные только использовать других. Они видят себя львами или тиграми, а на самом деле больше похожи на крыс и тараканов, грязных паразитов, которые крадут твое время. Они созданы, чтоб научить нас проявлять осмотрительность и быть настороже в отношениях с другими людьми. Но все равно этих клопов надо давить. Их смерть не может в принципе вызывать никакого сожаления.

Я заглядываю через окно в маленький кабинет Лины, где у нее на столе стоит большой эппл-мак. Я, конечно, натворила дел, и, по-моему, есть только один способ все это немного подправить. Я включаю комп, захожу в Линину почту и вижу, что все складывается для меня идеально.

44

Контакты 17

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: mollyrennesorenson@gmail.com

Тема: Мы можем просто поговорить?

Лина,

я долго обдумывала твои слова. Мне просто очень хотелось бы, чтобы ты постаралась все-таки не причинять мне боль своим тоном, а снова стать дочерью, которую я всегда знала. И которую люблю больше всего на свете, что бы ты там себе ни придумала.

Да, мы боимся за тебя. Может быть, это глупо. Мы живем в маленьком городе, мы богобоязненные люди, и, может быть, мы были в этом не правы, но мир иногда кажется пугающим и опасным, и, может быть, когда ты сама станешь матерью, то почувствуешь всепоглощающую потребность защищать своих детей.

Хотя я, конечно, понимаю, что допустила какие-то ошибки, и хочу их исправить. Потому что очень тебя люблю.

Я, кстати, сама немного похудела – по программе «Вейт-Вотчерс»[93].

Я заметила, что у тебя новый айфон. Ответь, пожалуйста, когда я буду звонить, хорошо?

Целую,

мама XXX

Кому: mollyrennesorenson@gmail.com

От: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

Тема: Да, мы можем!

Мама,

прости, если показалась грубой. Нужно было выговориться. Надеюсь, теперь мы сможем нормально общаться без манипулирования (с твоей стороны) и некрасивых, бесчувственных оскорблений (с моей).

Начнем с начала: хочу сказать, что ужасно за тебя рада, что ты начала программу «Вейт-Вотчерс». Можно спорить об эффективности разных программ, но моя работает очень хорошо (я сейчас вешу 60 кг), и мы должны поддерживать друг друга. Прилагаю план упражнений и режим питания, которые, как считает мой тренер Люси, подходят для людей твоего возраста, веса и состояния здоровья. Если будешь все это соблюдать, то быстро увидишь устойчивые улучшения по всем фронтам.

Айфон не мой, а Люсин. Я его взяла только проверить сообщения. Мой телефон пока не работает, хотя, если совсем честно, я даже рада, что меня никто не дергает, так как делаю сейчас новый арт-проект, который должна закончить через два месяца. Когда закончу, тогда и будет новый телефон.

Я сняла себе помещение в высотке в центре Майами и работаю теперь там, а не в старой темной мастерской. Из окон открываются прекрасные виды на залив, внутри много света, а с настроением вообще происходят чудеса.

Целую,

Л XXXX

PS Худей для СЕБЯ. Любовь / внимание папы не должны зависеть от того, сколько показывают весы, но если ты уважаешь себя и понимаешь, что постараться имеет смысл именно для СЕБЯ, то и другие люди зауважают тебя еще больше.

45

Флорида или Нью-Йорк

Когда страдаешь от депрессии, нужно просто перетерпеть. Я прочла все книги практических советов по этой теме. Невероятно, но после одной из них я даже стала писать глупейшие письма самой себе и от имени себя десятилетней. «Лина, ты такая смелая и красивая…» Какую нелепую, пустую, бесполезную чушь сочиняют эти шарлатаны, умело спекулирующие на несчастьях слабых, отчаявшихся и неуверенных в себе людей. В Америке полно несчастных. Я знаю, потому что сама была такой.

Я не сразу сообразила, что у Джерри роман с Мелани Клемент из нью-йоркской галереи «ГоуТуИт». Вернее, даже не сообразила, а не сразу призналась себе в этом. Я продолжала объедаться, но все-таки писала картины и делала скульптуры. Вернее, пыталась. И чем больше ела, тем меньше работала. Я часто смотрела кино и телешоу по кабельным каналам и, как многие художники, делала вид, что это я так занимаюсь исследованиями, поисками образов. Интересно, сколько серий «C.S.I.: Место преступления Майами»[94] нужно для этого просмотреть?

Был солнечный чикагский день. Весна только началась, город заметно оживал. Джерри вернулся из «командировки» в Нью-Йорк (или, может, это был «визит» в соседний Коннектикут к родителям, к которым он раньше никакого интереса не проявлял) и смотрел на меня так, будто видит впервые. В этом пристальном взгляде было что-то такое… не просто дискомфорт или беспокойство. Чувство вины? Уколы совести? Так или иначе, тон его стал мягче.

– У тебя депрессия, и у меня депрессия. Здесь мы ходим по кругу. Нам нужно новое вдохновение. Пора валить из Чикаго.

– В Нью-Йорк я не поеду!

– А кто говорит про Нью-Йорк? Малыш, вся история с Мелани существует только у тебя в голове. – Он заранее попытался меня успокоить. – Нет, нахуй Нью-Йорк. Едем в Майами. Каждый уважающий себя фотограф… – начал было он, но поправился: – Каждый уважающий себя художник едет туда ради света.

Мне совершенно не улыбалось уезжать из Чикаго, я успела полюбить город и чувствовала себя тут как дома, но Джерри настоял. И я понимала, что так действительно больше нельзя и что, уехав отсюда, мы хотя бы создадим видимость какой-то деятельности. И мы покатили на юг: заказали грузовик U-Haul[95], который взял Джеррину машину на прицеп. Мы ночевали то в шикарных гостиницах, то в стремных мотелях, где каждый номер выглядел так, будто здесь произошло что-то страшное. Мы въехали в Майами-Бич, когда солнце только село за высотки в центре города, а на Оушен-драйв попали в настоящее неоновое пекло, кричавшее нам: «Время веселиться!» – прямо в лицо.

Добравшись до отеля на Коллинз-авеню, мы заехали на парковку – площадку из зацементированной мелкой белой гальки. Внутри гостиница совершенно не соответствовала своему многообещавшему ар-декошному фасаду: набор функциональных номеров с ламинатом и обтрепанными плотными занавесками. Наш номер выходил окнами в проулок и еще на одну парковку. Уже очень скоро мы шлялись по барам, ночным клубам и галереям Саут-Бич. Поначалу все шло прекрасно, казалось, это такое классное приключение, которого нам не хватало, чтобы восстановить отношения. Мы решили, что остаемся, и начали искать жилье. Я взяла в ипотеку дом на 46-й улице с большой автономной пристройкой во дворе и сразу решила устроить в ней мастерскую. Ремонт отнял много времени и сил. Я начала худеть.

Мне давно хотелось работать не только с пластмассой, но и с металлом, поэтому надо было раздобыть сварочное оборудование плюс печь для обжига, сушильные полки, ящик для инструмента и верстаки. Важно было еще все это обезопасить от пожаров, потому что материалы были горючие, и сделать нормальную вытяжную вентиляцию, так как работать предстояло с химикатами и смолой.

Но самым важным моим приобретением был, конечно, большой инсинератор «Феникс» из нержавейки для сжигания костей животных. Очень эффективный и простой в использовании. В отличие от других печей, у него была только одна камера, но зато она работала на сверхвысоких температурах. Нужно просто загрузить скелет, включить и отойти в сторону: следить за температурой не надо. А еще в нем есть смотровая дверца, через которую видно, как скелет животного превращается в пепел. Размер печи позволял легко загрузить в нее собаку средних размеров.

Я была под большим впечатлением от Жермен Ришье и с радостью занялась скульптурой. Я сразу полюбила свою новую мастерскую. Она стала мне как убежище. Переезд все-таки сказался на мне благотворно, по крайней мере в творческом плане. Джерри все время где-то пропадал, бухáл («общался», как он говорил), а может, и телок поёбывал. Тогда, правда, меня это практически не интересовало, я вся была погружена в работу. Первая выставка была в одной винвудской[96] галерее. Хотя многие критики по-прежнему воротили нос, небольшие 3D-фигурки, которые я делала, оказались даже популярнее у коллекционеров, чем живопись. Все шло хорошо: я много работала, худела и уже избавилась от привычки баловать себя едой.

Джерри говорил, что жаждет выставить свои фотографии, на которых была я. Раньше я бы, наверное, уступила, но теперь стала увереннее в себе: успех скульптур укрепил меня в мысли, что как художник я на правильном пути. Я понимала, что его так называемый проект – бессодержательная жалкая попытка заработать на моей славе, к тому же еще и унизительная. Я наотрез отказывалась, говорила, что он сбрендил. Он продолжал наседать и с каждым отказом бесился все сильнее – до такой степени, что я начала бояться, как бы он чего не сделал со мной. Джерри был сильный и подавлял даже своей внешностью; он занимался борьбой, фехтованием, регулярно тягал штангу. Мы ругались, и однажды он сильно ударил меня наотмашь по лицу. Все замерло. Я чувствовала только мерную пульсацию собственной щеки от пощечины. И еще сердцебиение. Джерри даже не попытался извиниться. Потом он собрал вещи, и самое странное, что именно я умоляла его остаться, хотя сама знала, что после такого между нами больше ничего быть не может. Он сказал, что ему надо в Нью-Йорк, чтобы «подумать и подсобрать материал для выставки». Своим мрачным, разочарованным тоном он всячески показывал, что недостойно повела себя я.

Он загрузил вещи в машину и уехал. Я проводила его взглядом. Дул сильный сухой ветер, в горячем воздухе пахло пылью, в глаза лезли волосы. Я была страшно напугана и одновременно чувствовала облегчение из-за того, что мы расстаемся. Я стала его бояться: мало ли что он мог со мной сделать. Но я совершенно не могла представить себе свою жизнь без него. Все, что я себе воображала про себя саму, вдруг улетучилось вместе со звуком захлопывающейся дверцы и заводящегося мотора.

И вот он умотал в Нью-Йорк и торчал там с этой своей Мелани, все пытался выставить у нее в галерее «ГоуТуИт» свою банальщину про чикагских бездомных, все настегивал давно сдохшую лошадь. На выходных он, как правило, звонил – обычно из бара, когда напивался, – и если не изводил меня просьбами подписать присланный «контракт» на право выставить эти жуткие фотки, то перекручивал все так, будто во всем виновата именно я.

– Вот не можешь ты просто наслаждаться жизнью. Снова стала угрюмой толстухой из Поттерс-Прери, какой была, когда мы познакомились. Я сделал все, что мог. Но наверно, нас не переделать, – задумчиво говорил он, со снисходительной усмешкой изображая печаль.

Эти его слова разъедали мне душу. Я пыталась от них избавиться, но они продолжали звенеть в голове. Как будто был какой-то рубильник, который никак не удавалось выключить.

А мать все слала мне еду. Впрочем, как всегда. Маффины, кексы, пироги в этих вакуумных упаковках я получала еженедельно, а то и дважды в неделю. Когда я еще жила в Чикаго, в лофте, я просто выставляла их в общей комнате, чтобы соседи и нескончаемые гости могли полакомиться. И они с благодарностью всё уминали. Здесь, в доме на 46-й улице, кроме меня, никого не было, поэтому все это было мое. Поначалу, испытывая угрызения совести, я просто все выбрасывала или оставляла киснуть, но теперь, жалея себя, я снова стала их есть. Налегая на сладкое или просто объедаясь до уютного насыщения, я переставала слышать Джеррин голос и его осуждающий тон.

Я опять набрала вес и оказалась в творческом тупике. Я бросала ком глины на круг, но не могла лепить. Со сваркой тоже все шло наперекосяк. Глаза и руки действовали вразнобой. Формы для отливок получались неправильные. В итоге свое расстройство я вымещала на поставщиках, критикуя их за качество материалов. Они, естественно, просто перестали их присылать.

Потом Джерри сообщил, что на какое-то время останется в Нью-Йорке – там якобы «витальнее» и «реальнее», чем в Майами. На самом деле он просто променял меня на Мелани Клемент – дочь богатого финансиста и дизайнерши, то есть девушку из необычайно привилегированной семьи. Модных галерей «ГоуТуИт» у Мелани на самом деле было две: одна в Трайбеке[97], вторая – в Гемптонах[98]. Я слышала, что она собиралась открывать третью – в Бруклине – и обещала сделать из нее «новое авангардное пространство для более амбициозных художников». А Джерри, насколько я понимала, отчаянно пытался вклиниться именно в эту нишу.

Да, у него по-прежнему хватало наглости продолжать меня доставать, чтобы я подписала ему модел-релиз на показ моих фотографий в галерее Мелани.

Я отказывалась.

Он перестал звонить.

Я еще больше растолстела и еще глубже впала в депрессию. Я не могла понять, зачем меня понесло из Чикаго – состоявшуюся, успешную, влюбленную – в Майами, где только одиночество и унижение. Я настолько отчаялась, что поехала в Поттерс-Прери – развеяться: на тот момент я весила больше 90 кг. Отец, кажется, этого и не заметил. Говорил только о своей работе, жаловался на «Менардс», что они выдавливают его из бизнеса. А мама была даже рада:

– Я думала, ты там анорексией страдаешь, – и лопаткой плюхала мне в тарелку очередной кусок пирога. – Я так волновалась!

Впрочем, я старалась не терять время. Снова записалась на курс таксидермии – с опытным инструктором, который вел индивидуальные уроки. Кенни Сондерсон был маньяк своего дела, питался кофе и курил сигареты одну за одной. Потрясающий таксидермист: специализировался он на водоплавающей дичи и однажды даже стал чемпионом мира в этой категории. Я с восхищением смотрела, как он потрошил, чистил, набивал и практически восстанавливал былую красоту мертвых лебедей, уток и гусей. Я не боялась испачкать руки. Только в эти моменты я и могла быть собой.

Но бо`льшую часть времени мы с матерью лежали, развалившись перед телевизором: смотрели дневные шоу и жрали «Доритос»[99] гигантскими пачками. В депрессию я скатилась еще быстрее, чем в Майами. Как люди вообще могут так жить? Мне захотелось уехать, но только не сразу в Майами. Я поехала в Чикаго, который считала теперь родным.

Я снова оказалась в Вест-Лупе. Здание, в котором была галерея «Блю», перестраивали под квартиры. От «Блю» остался только сайт в интернете. Большинство друзей-подруг разъехались, только Ким по-прежнему работала в каком-то рекламном агентстве в центре города, и я остановилась на какое-то время у нее в Викер-Парке. Было так здорово просто гулять по улицам, глазеть на небоскребы, шляться по старым барам типа «Квенчерс» и «Мьютини», слушать над собой беспокойный металлический баритон дребезжащих поездов Элки. Но оставаться было нельзя: надо было заставить себя снова взяться за работу. Хотя я давно ничем не занималась в своей мастерской, я заскучала по ней и поехала домой в Майами.

Хотелось и дальше учиться таксидермии, и я нашла себе учителя уже здесь. Поездка ничего особо мне не дала, но я хотя бы начала работать – с млекопитающими разных размеров. Дэвис Райнер был высокий мужик с виноватым лицом и бронхитом курильщика. Своей худобой, загорелыми, свисавшими с морщинистого лица щеками он напоминал добродушного датского дога. Хотя он был много старше меня, я стала с ним спать: мне было одиноко, а его доброта меня согревала. Руки у него, как и у многих таксидермистов, были грубые и тяжелые – руки человека, зарабатывающего на жизнь физическим трудом, но, когда доходило до более деликатных действий, он был очень искусен. Я не обращала внимания на его дряблую, индюшачью шею и суровые, целеустремленные до остекленения глаза. Да, он был в возрасте и, пожалуй, грубоват, но он хотел меня.

Несмотря на ухаживания Дэвиса, мое обжорство продолжалось. Я все время ела. Снова начал звонить Джерри: сначала на одном дыхании выпаливал, что я чмошница, потом, переведя дух, умолял разрешить ему выставить фотки. Я чувствовала стыд и унижение из-за его власти над собой и сломалась: сказала, чтобы прислал контракт, что я подпишу. Я была растеряна и подавлена. Перестала спать с Дэвисом, перестала ходить к нему заниматься. Сидела дома, работать не могла: ела, пялилась в телевизор, смотрела, как на меня надвигаются стены.

Кульминация наступила в ту ночь, когда я каталась на машине по городу и думала, что надо бы остановиться на Татл-Козвей, выйти из машины, пробраться сквозь колючие кусты, залезть на парапет и спрыгнуть в темные, холодные воды залива. Казалось, это единственный выход. Другого спасения не было. Но я не просто бесцельно каталась по городу. Я положила в пакет на молнии записку, а пакет сунула в нелепую розовую кофту, которую носила, чтобы выглядеть «беззаботно». В записке большими буквами я нацарапала:

БОЛЬШЕ НЕ МОГУ.

Самое обидное, что я влезла в какие-то колючки и очень долго снимала их с себя. Потом из-за маленького роста и последствий обжорства не смогла так просто перелезть через барьер. В итоге я зарыдала, злая на себя из-за собственного бессилия, и кричала благим матом под хлеставшим дождем, что я непутевая дура, которая даже не в состоянии наложить на себя руки. Тут я услышала визг тормозов на дороге и увидела яркий свет фар со всех сторон. Я схватила телефон и вызвала полицию. Потом прозвучали выстрелы. Я увидела, как Люси выходит из машины и ужас на лице мужика, стучавшего ей в окно. Тут в поле зрения появился стрелок. Он прошел мимо нее. Она нанесла ему удар ногой, и он упал. Я подошла поближе и стала снимать, как она садится на него верхом. Он опи́сался, и я перестала снимать.

Люси.

Мысленно я вижу, как она бежит по Луммус-парку, волосы собраны в тугой хвост сзади, роскошная грудь подпрыгивает вверх-вниз (хотя в действительности никуда не подпрыгивала, надежно обездвиженная спортивным лифчиком), лицо в режиме холодной, злой решительности.

Кто она? Почему ей до меня есть дело? Что за патология движет ею, если мной движет подсознательная потребность в подчинении, выполнении приказаний, манипулировании? Плюс низкая самооценка: слыша комплименты и похвалы, я всегда ищу подвох. Но это я, а что происходит с ней?

Кого я пытаюсь понять – себя или ее? Мы противоположности или близнецы – как эти девочки из Арканзаса?

Что касается операции по разделению сестер Уилкс, мы обе уверены в своей правоте. Люси за хирургию, я против. Люси говорит, что шанс 40 процентов стоит того, чтобы рискнуть, и это выбор Эми. Но я-то знаю, что Эми к этому грубо принудила Аннабель. Еще я знаю, что никаких сорока процентов нет. Я верю другим экспертам, а не этому гламурному мальчику, который хочет заработать признание, сделав операцию в прямом эфире.

Ну а что же моя «сестра-близнец»? Что она от меня хочет, эта прекрасная оторва? Люси, Люси, Люси. Все с тобой становится понятно. Я тебе нужна как стимулятор, чтобы оставаться сильной. Ведь это так выгодно. Надо бы уже выяснить наконец, кто мы такие на самом деле. Время пришло.

Я достаю из потайного кармана тренировочных штанов обмылок, которым смывала кровь и дерьмо с лица. Там же лежит мех, который я потихоньку обрывала с наручника. Я намыливаю запястье и начинаю двигать наручник взад-вперед. Рука немного побледнела, но удивительно, насколько легко наручник с нее слез. В грудь ударяет страх. Я снова продеваю руку в наручник, смотрю на него и встряхиваю, как браслет: пульс восстанавливается. Тут я начинаю смеяться.

Снять-надеть. Снять-надеть.

Тело стонет от удовольствия, потом начинает трепетать от жуткого страха: я украдкой хожу по комнате, передвигаясь бесшумно по огромной квартире, как будто боюсь наступить на мину. Я чувствую, как рука, освобожденная от тяжелых оков, чуть ли не сама поднимается к потолку под действием собственной силы воли. Оглядываюсь на цепь: она валяется на деревянном полу, как убитая змея. Подхожу к столбу. Пинаю его, потом целую и, схватившись рукой, весело кручусь вокруг него, как ребенок в парке.

Иду в ванную. Как же здорово ссать и срать на унитазе! Встаю под душ, горячий, и чувствую, как струи воды с силой срывают с меня слои пота и въевшейся грязи, будто на самом деле это жир сходит с меня и исчезает в смывном отверстии. Закончив, я смотрю на себя голую в зеркало: тело настолько худое и упругое, что, кажется, в отражении вот-вот появится грузная туша, которая вытолкнет локтем из картинки этого странного эльфа. Рельефные мышцы, заменившие мягкий жир, вызывают восторг и трепет. И самое главное – шея: не могу поверить – она тонкая, как у лебедя. У меня никогда не было такой шеи!

На кухонном столе лежит моя сумочка с телефоном и кредитными карточками. Я ловко вынимаю одну карточку и кладу сумку на то же место. Иду в комнату, где ночевала Люси, нахожу тренировочные штаны и майку. Одеваюсь, спускаюсь на лифте, выхожу в тепло на пустынную улицу и нервно иду по тротуару. Так странно здесь. Поначалу я пугаюсь собственной тени: ощущение, будто за каждым углом подстерегает опасность. Но тут до меня доходит, что тень просто стала намного тоньше, и мне начинает нравиться мельком на нее поглядывать. Я щурюсь на зеленую стеклянную башню и пытаюсь подсчитать, на каком этаже была моя тюрьма. Насчитала сорок.

Прохожу мимо бара, через большое окно видно, что там полно народу. На всех маскарадные костюмы, пьют пиво и шоты. Один мужик за стеклом, встретившись со мной взглядом, пьяным жестом показывает на меня двум девушкам в масках с блестками и начинает бесшумно хохотать.

Перехожу на Бейсайд: в барах и ресторанах люди пьют и едят шлак, который меня совершенно не интересует. Останавливаю такси и прошу разговорчивого водителя отвезти в ближайший торговый центр, чтобы купить кое-что важное. Он смотрит на меня как на очередную приезжую.

– Для «Хит» самое то, – говорит он. – Леброн вчера был в ударе.

Я не понимаю, что это значит, но соглашаюсь и прихожу в ужас от звука собственного голоса: странного, более высокого и быстрого, чем я привыкла, как будто каждое слово – хлопающая крыльями бабочка, которую никак не удается поймать.

В торговом центре покупаю все, что нужно, и, торопясь к приходу Люси, возвращаюсь в квартиру – назад в свою уютненькую тюрьму.

46

Пустые наручники

Я до этого трупов в жизни не видела. Он уже восковый и какой-то нечеловеческий. Вытекшая из него лужа крови по форме напоминает фасоль. Я начинаю сдавленно реветь, горло сжимает одна эмоция за другой. Пытаюсь представить, каким Джерри был в детстве. Вижу маленького мальчика, в изумлении глядящего на мир; как же получилось, что он стал таким мудаком. И когда его так накрыло? Ненавидимый и проклинаемый всеми мешок с костями лежит теперь на полу: молодой еще человек, ушел из жизни в расцвете сил, и только кондиционер не дает ему немедленно начать разлагаться.

Меня накрывает полный паралич, и единственное, что мне приходит в голову, – поехать на квартиру. Освободить Лину, рассказать все про Джерри, показать блокнот, фотографии и негативы. Я холодею от этой мысли, но отцовская бредятина оказалась пророческой. Да, я убийца. Окей, необходимая самооборона, но все равно теперь нужна поддержка Лины, иначе на ближайшие лет двадцать придется ограничиться пиздятинкой безо всяких там искусственных членов. Я совершила убийство, возможно, даже двойное; хер знает как там сейчас Винтер. Все это означает, что теперь я полностью в руках своей заложницы.

Самооборона. Непрерывно повторяя это слово, я выхожу на улицу, залитую рваным светом, и сажусь в «кадиллак»: движения как у робота. Откуда-то доносится шум – едва различимый, но интенсивный и настойчивый; на самом деле его источник – я, но звучит так, будто кто-то шепчет мне на ухо.

Самооборона. Задним умом я понимаю, что вру себе: рано или поздно я бы завалила какого-нибудь козла типа Джерри, я годами к этому шла и немало повидала ему подобных. Когда этот ублюдок залупился, он был уже обречен, а мне теперь придется за это расплачиваться.

Я тру глаза. Две поблескивающие звездочки освещают плотное ночное небо. В окружающей жидкой темноте мелькают приглушенные фары машин. Заезжаю домой, чтобы кое-что взять, и снова еду через центр. Пиздец: руки дрожат на руле. Пытаясь повернуть в последний момент, я чуть не врезаюсь на перекрестке в какой-то кабриолет. Водитель сигналит: франтоватый мужик в костюме и панаме.

– Ёксель-моксель! – кричит он, хлопая себя сбоку по голове. – Следите за дорогой, пожалуйста, девушка! Спасибо! Эй!

Поднимаюсь в квартиру, но Соренсон нет! На полу валяется цепь с пустыми наручниками. Тут вдруг слышу, как Лина (кто ж еще) чем-то загремела на кухне. Ну все: сейчас выйдет на меня с ножом. Но мне даже не страшно: если это судьба, я готова смириться – и, чтобы занимать оборону, сил у меня больше нет. Пусть делает что хочет. Или, может, сюда уже едут копы, которых вызвала моя бывшая узница. Как бы то ни было, теперь мне точно пиздец, полный. Но вот входит Лина, просто машет мне и встает на тренажер.

– Не обращай внимания, Люси, мне еще пятьдесят калорий надо за сегодня согнать.

– Ты… освободилась, – говорю я, изображая недоумение; Лина включает машину и начинает разбег. – Но как? Когда?

– Я сначала стянула с себя наручники. Это было позавчера. Ох, мои запястья… Я вешу пятьдесят девять килограммов, Люси. – Она радостно пялится на меня и разгоняет дорожку. – Такого не было с первого курса!

– Выглядишь прекрасно, – говорю я и чувствую, что к глазам подступают слезы. Я впервые вижу ее такой, какая она есть на самом деле. Она больше не толстуха. – Но ты же… могла сбежать давно…

– А зачем? Результат налицо, – сияет она. – Я, конечно, реально хотела тебя убить, – хихикает она, потом переводит дух, чтобы сохранить ритм дыхания и темп, – но вместо этого я пошла погулять и принесла шампанского! Поначалу было странно и страшно просто даже выйти на улицу… Сучка ты моя чокнутая, – широко улыбается она, задирая майку, чтобы показать живот, который настолько скукожился, что почти исчез, – но цель действительно оправдывает средства!

В это невозможно поверить.

– Вау… Не знаю, что и сказать, я думала, ты так на меня окрысилась, что сразу побежишь в полицию!

– Ну, прям. – Она качает головой. – Ты ж меня спасла! Должна признать, бывали моменты, когда мне хотелось, чтобы ты сдохла, но это была ломка. Теперь я вижу, что ты со мной сделала, что ты мне дала…

– Это ТЫ САМА себе дала… – выпаливаю я, – но слушай, Лина, я должна тебе кое-что сказать…

– Ты создала условия, – перебивает она. – И вернула меня к жизни, поэтому я тебе благодарна от всей души… – она смотрит на дисплей тренажера, – и пи-и-сят…

Выключает дорожку, сходит с нее и идет на кухню. Я, остолбенев, за ней; в голове бурный поток мыслей и образов. Я вижу, как она наливает два бокала шампанского.

– Лина, надо поговорить, произошло нечто…

– Нет, сначала выпьем. – Она поворачивается и говорит резко: – После всего того, что я пережила, дай мне хоть одну минуту, блядь, а потом можешь снова морочить мне голову своим бредом. Господи!

Ответить мне нечего. Она действительно заслужила эту минуту и даже больше. Гораздо больше, чем я, так что я снова тащусь за ней в гостиную.

– За нас, – хмуро говорю я, поднимая бокал кюве к губам и думая о Джерри, который лежит там на ковре в луже крови. Делаю большой глоток.

– Я стала собой благодаря тебе, – говорит Лина, – ты заставила меня посмотреть правде в глаза. То, что отняли другие…

Я едва слышу, что она говорит: эта хрень ударила в голову, и я чувствую, что у меня отвисает челюсть, а руки-ноги становятся ватными…

– …ты мне вернула…

– Вернула… – повторяю я в глупом оцепенении, хотя вижу, что Лина Соренсон смотрит на меня с торжествующей ухмылкой.

– Но при этом ты злобная тварь, и тебя нужно наказать, – улыбается она; я в этот момент сажусь на матрас и заваливаюсь на него.

Я без сил, со мной можно делать что угодно, и она защелкивает наручник у меня на запястье.

И вот я снова в школе, идут соревнования, я бегу по стадиону за Салли Форд – самой быстрой спортсменкой. Я всегда приходила второй. Вижу красное лицо отца, который пришел поболеть за меня, и почти догоняю ее. Почти. Ближе мне так и не удалось к ней подобраться.

Когда мы ехали домой, отец всю дорогу молчал.

– Я ведь почти победила, – оправдывалась я.

– «Почти» не считается. Победила эта самодовольная мелюзга, а ты проиграла. – Он покачал головой. – Но ничего не поделаешь. Ты же просто девочка.

Потом я вижу Клинта Остина: мы в классе, он мне улыбается и спрашивает, буду ли я с ним целоваться. Я говорю «может быть». Но когда они с дружками окружили меня в парке, я просто впала в оцепенение. Потом он стал целовать меня, засунул язык мне в рот. А дружки давай его подбадривать. Потом он отвел меня в кусты за дерево – там часто уединялись: нависавшие сверху ветви и густые заросли образовывали почти невидимую пещеру, – но он окликнул друзей, чтобы те подошли.

– Пизду покажи, – сказал он, и вот я уже лежу на спине, меня хватают, держат, стягивают с меня одежду; Клинт залез на меня и вошел в меня.

Я не сопротивлялась, не сказала ни слова. Я просто решительно не хотела больше быть девочкой, как сказал отец, не хотела плакать, быть слабой и о чем-то просить. Я лежала в трансе и дала Клинту сделать все, что он хотел. Закрыв глаза, я ногтями и пальцами зарылась в землю под собой: между ног стало сильно жечь. Потом дружки разлетелись в разные стороны как мухи, Клинт вышел из меня и слез, и я увидела лицо отца. Забыв про боль между ног, я встала, натянула трусы и расправила юбку. Я не хотела ему говорить, что меня изнасиловали, что меня принудил этот псих со своей бандой и что я не могла и не стала сопротивляться, как поступила бы настоящая Бреннан. Что, если бы отец не нашел меня, они прошлись бы через меня все. Нет, пусть лучше считает меня шлюхой, чем слабачкой, трусихой и вообще девочкой: для меня это был еще больший стыд.

После этого я пошла на тхэквондо, кикбоксинг и карате. Я хотела всем показать, что меня больше никогда нельзя будет запугать, никогда нельзя будет сделать так, чтобы я впала в оцепенение, никогда. Что я научусь всему, что умеют они. Что я смогу пиздить этих гондонов и уничтожать их…

…Я резко прихожу в сознание: меня мутит, в голове ощущение, будто бригада строительных рабочих закладывает фундамент очередного «Уолгринса». Надо мной стоит Лина Соренсон. На полу рядом с ведрами расставлено несколько пакетов из фастфуда: «Макдональдс» и «Тако-Белл».

– Игра та же, только правила немного поменялись, – слышу я ее объяснения; в горле все пересохло настолько, что я даже не могу возразить. – Будешь жить здесь, пока не наберешь девяносто килограммов. Это несложно: три с половиной тысячи калорий в день дают полкило жира. Будешь нормально жрать, быстро выйдешь. У меня тут еще для тебя кока-кола и чипсы на закусь плюс пиво в банках и несколько коробок вина…

Я смотрю на пакеты, которые она ставит передо мной. Во рту жуткий сушняк. Воды нет, приходится взять банку кока-колы. Вкус такой, будто мне вливают в рот и горло электролит из батареек, а когда жидкость доходит до желудка, то разъедает его еще сильнее, но зато я снова обретаю голос:

– Лина, я понимаю, почему ты все это затеяла, но ты должна меня выслушать… У тебя дома…

– Рот закрой, сука фашистская, чокнутая тварь! Я заебалась тебя слушать! Теперь ты, сука, будешь слушать меня, – кричит она. – Я тебя нафарширую, как французского гуся, блин! Девяносто килограммов! Выйдешь отсюда, когда на весах будет эта цифра!

В панике я заставляю себя сесть.

– Мать вернулась! Она скоро сюда приедет!

– Ты же сказала, что ее еще две недели не будет, лживая тва… – она осеклась, – врунья, блядь!

На самом деле ее не будет даже дольше; они только завтра утром летят в Тель-Авив. Я сижу на матрасе и смотрю на эту гадость перед собой. Окидываю взглядом комнату и вижу свой айфон с приложением Lifemap на столе.

– Это самое… Я тебе должна кое-что сказать…

– Я сказала, что ты мной больше не командуешь…

– ЛИНА, БЛЯДЬ, Я УБИЛА ДЖЕРРИ!

Она смотрит на меня с изумлением:

– Не мели ерунды, как ты могла убить Джерри? Он же в Нью-Йорке…

– Он лежит у тебя дома на ковре с проломленной головой.

– Да ты просто ёбнутая какая-то! – орет Лина, но я по глазам вижу, что она понимает: я не шучу.

– Нет, нет… слушай, – продолжаю умолять я, трясясь от волнения и пытаясь перевести дух.

Лина стоит открыв рот; глаза горят.

– Я поехала к тебе проверить почту, а он ждал перед домом. Я была в полном раздрае, незадолго до того поругалась с отцом и плохо соображала…

– А ведь всегда такая рассудительная, – перебивает Лина вполголоса.

– Он обманом заставил меня впустить его в дом. Там он стал все переворачивать вверх дном, искал одну херню, которая была у меня, – признаюсь я, виновато качая головой. – Там в сумке письмо, блокнот и несколько фоток. – Я кивком показываю на стул.

Она идет к сумке и достает пакет. Смотрит на фотографии, проглядывает письмо и начинает внимательно читать блокнот. Глаза увеличиваются, потом тускнеют, потом сужаются. Она еле сдерживает нервное дыхание, ноздри раздуваются.

– В общем, я впустила его в дом. Я плохо соображала. Потом поняла, чего он хочет, и попыталась выставить его. Он психанул, мы стали драться, и я подумала, что он сейчас меня убьет! Он повалил меня на пол и придавил, я нащупала там что-то не глядя и ударила его: оказалось, это топорик, такой узорный, острый, которым ты иногда разделывала скелеты животных… Случайно все произошло, Лина, клянусь! Я пыталась защититься и не хотела убивать!

Соренсон продолжает смотреть на фотографии. Потом разворачивается и выходит из квартиры.

– ЛИ-И-И-НА!!

Но я только слышу, как захлопывается дверь: она ушла. Мне остается только последний раз пожрать на свободе. Я беру один из бигмаков (540), большую пачку картошки (540) и начинаю откусывать, жую и проглатываю: внутрь устремляются сахар, соль, химические токсины. Из-за этого меня начинает мутить. И хочется еще… Но тут я чувствую, что все идет обратно: организм не принимает ядовитую дрянь…

Сквозь слезы гляжу на лужу блевоты. Надо еще. Такая у меня кара. Я залезаю в пакет и съедаю еще: теперь какие-то маленькие сухарики; чувствую, как потоки сахара и соли проникают во все концы организма. Продолжаю есть и пить химозную гадость и жду, что вот-вот завоют полицейские сирены, сперва в отдалении, потом все ближе, войдут копы, уведут меня, и я окажусь там же, где Маккендлес и Бальбоса. Время тянется, и я соображаю, что все может оказаться даже хуже: потерявшая рассудок Соренсон сейчас поедет в «Хоум-Депо»[100], наберет там электроинструмента для пыток и будет меня калечить, как я покалечила Винтера, или вообще прикончит меня, как я прикончила Джерри.

Мне страшно, я пытаюсь стянуть с себя этот браслет, давлю им на упрямый столб и кричу от злости, страха и бессилия, потеряв счет времени. Ее нет уже черт знает сколько, на улице темень хоть глаз выколи. Я лежу на матрасе, сил кричать больше нет, пялюсь в потолок, сознание блуждает между жуткими мыслями и душераздирающими сновидениями. Чувствую, как меня одолевает ветхозаветная тоска. Вдруг раздается пугающе резкий звук открывающегося замка входной двери: все, сейчас закончится моя жизнь или как минимум ее нынешний этап. Утро светит почти в полную силу, заходит Лина – уставшая и взъерошенная, с тяжелым пакетом через плечо.

– Лина… Что случилось? Куда ты пропала? Где ты была?

– Дома. Пришлось заехать еще в «Хоум-Депо» купить кое-какой инструмент.

Господи, ну все…

– Лина, прошу тебя… – Я пячусь к стальному столбу.

Она качает головой, глядя на меня, и ставит пакет на пол.

– Ничего тебе не будет, – с презрением говорит она, из-за чего я чувствую себя полной дурой. – Все, короче.

– Что?..

– Я все за тобой убрала.

– Но…

– Больше тебе ничего знать не надо. Забудь все, что произошло, и как его звали – забудь. Навсегда. Поняла?

– Но…

– Я говорю, поняла?

– Да, поняла! Лина, господи… Я… Я твой должник…

– Вечный, блядь, – рявкает она, сует руку в пакет, достает коробку, полную теплой утренней выпечки, и роняет мне на руки. – На, жри давай!

47

Контакты 18

Кому: lenadiannesorenson@thebluegallery.com

От: mollyrennesorenson@gmail.com

Тема: Я должна тебе сказать

Лина, милая,

мы никогда не говорили, как мы гордились тобой, когда ты поступила в Институт искусств, и потом, когда состоялась твоя первая выставка, притом что ты была еще студенткой. Отец вообще был на седьмом небе. И в магазине, и в церкви он всем рассказывает, какая знаменитая и талантливая у него дочь. И я тоже всем рассказываю. Я знаю, что он до сих пор хранит вырезку из «Стар-Трибюн»[101] – иногда достает из бумажника и глядит на нее.

Почему же мы все время молчим и чувствуем себя виноватыми из-за того, что гордимся тобой? Почему мы рассказываем об этом чужим людям, а между собой молчим?

Ты права, Лина: ты говорила жестко, даже жестоко, но это нужно было сказать. Ведь никого, кроме друг друга, у нас нет, и мы должны ценить и поддерживать своих близких.

В общем, я пытаюсь соблюдать твою диету, хотя с фруктами и овощами выходит сложнее, чем ты думаешь: здесь же Миннесота, а не Флорида! Самая главная новость – я перестала печь! Почитала в интернете про муку, какая она вредная.

Я всегда хотела выучить какой-нибудь язык, поздно ведь никогда не бывает, так что пошла в наш колледж на курсы испанского для начинающих. Когда приеду к тебе в Майами, буду hablo espan~ola![102]

Что бы ни случилось с нами, ты наша чудо-девочка и мы тебя очень любим.

Целую крепко.

Мама XXXX

48

Не мытьем, так катаньем

В каждой косточке, в каждом нервном окончании я чувствую усталость. Но одновременно какая-то волна радостного воодушевления тянет вперед. Творчество – это судьба: и с творчеством все просто прекрасно. Для этого я и появилась на свет. Захожу в квартиру и сразу иду в спальню. Слышу Люси: ее крики доносятся из гостиной.

– Лина! Зачем тебе это?! Это же бред какой-то!

Я перестала с ней разговаривать: меня эти разговоры выводят из равновесия. Не хочу слышать в собственном голосе злорадствующего подлеца из голливудских фильмов. Кто, обладая такой властью над другим человеком, сможет не впасть в высокомерие и бахвальство? Но она-то что о себе думает? После всего, что с нами произошло, удивительно, что Люси еще пытается на меня воздействовать!

Спальня, в которую она пробиралась по вечерам, надувной матрас, тонкое одеяло. Книги – в основном про спорт – плюс низкопробная хрень про повышение результативности. Кое-какие личные вещи: сумка, макияж, одежда. Да, она была здесь, по сути, такой же узницей, как и я. Самое удивительное, помимо того ужаса, который мне пришлось убирать за ней у себя дома, – письма, которые она писала от моего имени маме. Я всегда хотела такое написать, но не отваживалась. Письма серьезно изменили мои взаимоотношения с этой женщиной, возможно, что и навсегда.

Надев обновки, я вдруг сознаю, что впервые за несколько месяцев на мне белье из одного комплекта. Непозволительный грех для одинокой женщины! От главной вещи ощущения странные. Я делаю несколько шагов: поначалу как-то неловко и неудобно, но, расслабившись, прохожу по коридору и толкаю дверь перед собой.

Люси стоит и беспомощно дергает за цепь.

– Зачем тебе это все? – негромко спрашивает она; ох уж эти мне огромные хитрые глаза, того и гляди захлопают. – Зачем это тебе?

Я подхожу к ней. Она, кажется, не замечает мою неловкую походку. Смотрю на нее.

– Вопрос на самом деле в том, схуя ли это ты мной озаботилась, да так, что устроила мне весь этот ад и вдобавок завалила, блядь, моего бывшего бойфренда?

Люси начинает быстро моргать, как будто что-то попало в глаз.

– Ну, вот озаботилась! А ты теперь хочешь меня за это наказать! Посмотри на себя! – Она показывает на мой торс рукой в наручнике. – Это все благодаря мне!

– Ну так я и хочу, чтобы ты мне рассказала, с чего это вдруг. Рискну предположить, что ты обычно не лишаешь своих клиентов свободы и не держишь их взаперти, с чего вдруг я? Или объясняешь, или набираешь девяносто килограммов. Решать тебе, – говорю я ей. – У тебя два варианта выйти на свободу: меня устроят оба.

– Девяносто наберу, – хмыкает она, – потом за два месяца сброшу до пятидесяти пяти!

Я подхожу ближе:

– Просто скажи: зачем ты посадила меня на цепь?

Она делает шаг назад, не сводя с меня горящих глаз:

– Что ты хочешь со мной сделать?

Я протягиваю руку и откидываю назад волосы с ее лица. Она с интересом и как будто с обидой смотрит на меня, но не препятствует. Я подхожу еще ближе и обнимаю ее.

– Я очень давно хотела, – шепчу я ей в ухо, – но думала, что недостойна тебя. – Я касаюсь губами ее рта и чувствую, что она начинает отвечать взаимностью: по всему телу медленно расползается дрожь неги. – Хочу дотронуться до тебя, – говорю я.

– Да-а, – сипит она в ответ, будто пьяная.

И я развязываю шнурок на ее трениках, стягиваю их с бедер: они спадают до лодыжек. Она тяжело дышит; я встаю на колени у нее между ног. Она не просит снять наручник, я спускаю трусы и раздвигаю ей наружные губы, в полном восторге от этих мягких коричневых лобковых кудряшек, обрамляющих клитор, который блестит от соков и пота. Потянув за бедра, я укладываю ее на пол и, оказавшись сверху, всаживаю язык во входное отверстие и начинаю, как чикагский снегоуборщик, торить себе дорожку снизу вверх от намокшего влагалища до клитора. Люси, непроизвольно подрагивая, издает взрывной стон. Невероятно, насколько она вся мокрая: мой палец скользит внутри ее, и я начинаю мягко лизать упругий узелок ее клитора. Двигаю пальцем вперед-назад и все сильнее лижу клитор и шурую пальцем во влагалище, пока она не издает звук, похожий на протяжный визг. Я чувствую ее руку у себя на макушке, которой она мягко, но настойчиво принуждает меня к работе. Ее промежность потрясающе сладкая на вкус, и мне очень хочется по-настоящему раздраконить эту злобную тварь, чтобы она начала меня просить-умолять, но этот вариант отпадает: она еще сильнее хватает меня за волосы и кончает, содрогаясь, как в эпилептическом припадке, и фонтанируя мне в лицо своими соками.

Несколько секунд я думаю, что совершила страшную ошибку, что я опять в ее власти – ее хватка сильна, жилистая, мускулистая рука пышет силой, – но тут вдруг она описывает тазом какую-то невероятную фигуру и, выпустив из легких очередной стон, начинает брыкаться и дергаться, будто вот-вот умрет, после чего валится на пол и успокаивается, выпустив из пальцев мои волосы и высвободив горевший уже скальп. Я опускаю голову ей на пресс (невозможно назвать его животом), она гладит ее, а я почти машинально снова засовываю ей два пальца во влагалище и парой легких движений вызываю очередной разрывающий ее оргазм.

– О господи, Лина…

49

Ешь или будешь съеден

И после нескольких минут оглушенного изнеможения я прошу Лину Соренсон выебать меня еще раз, чтоб она поработала пальцами, довела до оргазма. Я говорю, как это круто, а она отвечает:

– Вот негодная девчонка.

Она чуть отступает, и я вижу ее орудие: она напялила искусственный фаллос, который я даже не заметила.

– Сейчас я засажу тебе свой хуй и всю изъебу. Хочешь?

– Да, – киваю я, выдвигая таз вперед в предвкушении блаженства.

Я могла бы сейчас, как удав, оплести ее ногами и придушить свободной рукой до потери сознания. Даже сама эта мысль доставляет мне удовольствие, но я не буду, потому что истосковалась по хорошему сексу больше, чем по чему-либо еще.

Лина делает все, как я хотела: вводит головку фаллоса мне во влагалище и медленно проталкивает вперед. Засадив его целиком, она, вращая тазом, молотит им вокруг входного отверстия. Поначалу она двигается медленно и легонько, постепенно увеличивая градус моего возбуждения и как бы зондируя, что там у меня внутри. Фаллос то входит, то выходит из меня, Линины движения становятся быстрее и мощнее, и вот она хватает меня за ягодицы и начинает дубасить, кусая за шею и приговаривая:

– Ну так что, ради этого ты меня сюда притащила, чтобы мы могли тут развлечься… А? А?!

Ебать…

– Господи, Лина, давай не останавливайся… – умоляю я: как же хорошо! Просто офигенно. Хуй знает как она научилась так пользоваться искусственным фаллосом! Внутри все наэлектризовано, даже с каким-то перехлестом, тело бросает в дрожь. – Давай, давай… До конца, блядь… Хочу кончить!

Она замирает, оставаясь глубоко во мне. На секунду вообще все движения прекращаются: я слышу ее дыхание – тяжелое, напряженное, – затем раздается сдавленный хлопок: она вдруг выходит из меня и уносит с собой частичку моей души.

– Нет… Не останавливайся…

Она глядит на меня со свирепым выражением на лице и говорит:

– Ты сексуальная тварь, блядь, я так и думала, что именно этого тебе и надо, – и вдруг снова бросается на меня, наваливается и засаживает свой мощный пластиковый фаллос мне в голодное влагалище.

Больше никаких движений тазом: она задирает мне майку и лифчик, обнажая грудь, и начинает жестко мять ее, как неловкий старшеклассник, отчаянно пытающийся лишиться девственности. Тут вдруг, схватив меня обеими руками за сиськи, она сжимает их и восхищенно пучит на меня глаза:

– Хочешь, я выебу тебя по-настоящему?

– Да! Хочу кончить! Выеби меня, чтоб я кончила, Лина. – Я начинаю изгибаться и ерзать под ней, чтобы заставить ее снова жестко меня выебать.

Лина лишь сильно сжимает мне соски, и я взвизгиваю от боли.

– Ну конечно, а чего же тебе еще хотеть. Но я хочу послушать, как ты будешь меня об этом умолять, как последняя сука! Давай проси!

– Лина… Умоляю… Выеби меня, я не шучу… Я хочу кончить, правда, больше ничего не надо… Выеби, прошу!

Она расплывается в улыбке победителя и снова начинает ебашить своим искусственным фаллосом, круговыми жесткими движениями лаская мне клитор. Я жадно хватаю ее за ягодицы обеими руками – свободной и скованной, – и в этот момент меня накрывает ударная волна оргазма. Я подаюсь тазом вперед и впиваюсь ногтями в ее плоть. Она издает какой-то булькающий звук и тоже достигает высшей точки, но, прекратив движения, остается во мне. Мы лежим щека к щеке, быстрое дыхание замедляется и стихает.

Я могла бы прихватить ее сейчас – правой или левой рукой, но не могу пошевелиться. Сил нет. Даже через несколько сонных минут (или часов? или дней?), когда она уже встает и одевается, я по-прежнему лежу без движения. Я слышу, как она зашуршала большим коричневым бумажным пакетом, который набит одноразовыми коробками.

– А теперь давай ешь, – говорит Лина.

Я не могу сдвинуться с места. Меня так выебали, я буквально нашпигована сексом. Еле-еле выдавливаю из себя как в полусне:

– Для чего… Для чего все это?

– Мне преподали урок. И я его выучила. Теперь и тебе надо кое-чему научиться.

Я поднимаю взгляд на Лину и чувствую перед глазами туман из слез. Все понятно. Я привстаю и начинаю жевать этот сахарно-жирно-углеводно-калорийный шлак с благодарностью и нежностью.

– Хорошая девочка, – воркует Лина.

Проглатываю с трудом, но Лина вдруг забирает у меня бургер. Кладет на пол и почему-то обнимает меня. Тут я понимаю: это оттого, что я вся дрожу и плачу.

– Отпусти все, – шепчет она. – И станет легче.

Я поднимаю на нее взгляд:

– А близняшка умрет, да? Эта Эми?

– Видимо, да. – И она включает телевизор.

Профессор Рекс Конвей называет предстоящую операцию варварством.

– Это самое настоящее убийство, не больше и не меньше. А транслировать операцию по телевидению как какое-то реалити-шоу – это вообще за гранью морали. Во что мы превратились? Устраиваем в прямом эфире казнь одной юной девушки и ликуем оттого, что другая теперь заживет нормальной жизнью?

Лина качает головой и переключает на новости. Несколько ученых мужей обсуждают Гуантанамо. Вдруг внизу экрана начинает мерцать полоса со срочной новостью:

ОПЕРАЦИЯ ПО РАЗДЕЛЕНИЮ СИАМСКИХ БЛИЗНЕЦОВ ОТМЕНЕНА…

АННАБЕЛЬ УИЛКС ОТКАЗАЛАСЬ…

Мы с Линой, потрясенные, переглядываемся. Ботоксный ведущий перебивает гостя, рассуждающего про терроризм, и говорит:

– Все это, очевидно, будет иметь важные последствия для гражданских свобод в этой стране. Но мы должны сейчас прерваться, чтобы сообщить сенсационную новость в истории арканзасских девочек-близнецов. Аннабель и Эми Уилкс – шестнадцатилетние близняшки, решившиеся из-за разногласий друг с другом на рискованную операцию, в которой шансы Эми на выживание оценивались разными экспертами в лучшем случае на уровне сорока процентов, а в худшем – десяти. Теперь Аннабель – та из сестер, которая должна была полностью восстановиться и зажить нормальной жизнью, отменила операцию, планировавшуюся через несколько недель. Из округа Йеллоутри, Арканзас, передает наш корреспондент Салли Меллис.

Показывают тенистую лужайку и дом семьи Уилкс. Приторный голос за кадром:

– Эми и Аннабель Уилкс – нормальные девочки-подростки, но с одной особенностью. Они буквально привязаны друг к другу. Как и все подростки, они иногда ссорятся и дерутся, поэтому, поругавшись из-за одного мальчика, они решили, что каждая пойдет своей дорогой. Теперь Аннабель – одна из сестер, которая, как предполагалось, должна была зажить нормальной жизнью, дала отбой, и опасная операция по разделению близнецов не состоится.

В кадре девочки: они на крыльце своего дома, качаются на качелях. Аннабель смотрит на Эми:

– Лучше пусть Эми будет со мной всю жизнь, я не хочу терять ее ради какой-то якобы нормальной жизни. Бог создал нас такими, наше предназначение – жить вместе, а не умирать порознь.

Эми смотрит на Аннабель:

– Я ее люблю не знаю как.

– Она показала, что готова умереть, лишь бы я жила нормально, – Аннабель чуть не плачет, и камера в этот момент наезжает на нее крупным планом, – но без Эми у меня не будет никакой нормальной жизни.

– Нам, наверно, надо учитывать, что мы не такие, как все, – говорит Эми. – Что мы не можем устраивать свою жизнь с кем-то еще отдельно друг от друга. – Мы должны все решать вдвоем, – говорит Эми с безмятежным блеском во взгляде. – Я не могу без нее, а она – без меня. Это все очень непросто, да и жизнь вообще – большая тайна, но ясно одно: мы должны вместе разобраться и придумать, как жить.

Я оглядываюсь на Лину.

– Мне надо побыть здесь еще какое-то время, да? – спрашиваю я.

– Думаю, да, – отвечает она.

Часть третья. Переехавшие

Год и десять месяцев спустя

50

Сон, который хочется рассказать (тем, кому по-настоящему интересно)

Вчера на День благодарения было так жарко и душно – даже после захода солнца, – что прохладный ливень все бы встретили аллилуйей, даже такие атеисты-агностики, как наше семейство. В кондиционированном воздухе чувствовалась непреодолимая сила тяготения, которая придавливала тебя к дивану. Небеса погромыхали, побряцали угрожающе, но громких обещаний так и не выполнили – разверзлись только ночью. Вспышки молний, насквозь просвечивавшие спальню, и громовые звуки, от которых створаживается воздух, меня не волновали, по крайней мере сами по себе, но Люси вся извивалась в холодных, влажных простынях, почти в такт брутальной музыке природы.

Надо вставать, пока мама с отцом не проснулись. Господи, почему старики так мало спят?! Когда я о них думаю, всегда испытываю жуткое чувство вины: как можно кого-то любить на глубинном уровне, всеми фибрами души, притом что сама отчаянно не хочешь становиться такой же?

К счастью, Люси спит беспробудным сном, застывший рот приоткрыт, ноздри раздуваются от каждого вдоха. Я встаю с постели, и она переворачивается на освобожденное мною место с каким-то немного воинственным бормотанием. Я надеваю спортивный лифчик, шелковую рубашку без рукавов и завязываю сзади волосы, продевая хвост в бейсболку Twins[103].

Я тихонько выхожу на улицу и начинаю отбивать ритм по предрассветным тротуарам, держу курс на юг вдоль залива и наслаждаюсь, пока не вышло солнце, прохладным ветерком, обдувающим руки и плечи. Пахнет мокрым асфальтом, от земли вьются тонкие струйки тумана.

Здорово, что родители здесь, но они в Майами совершенно растерялись. Мне пришлось, по сути, заново покупать им всю одежду, когда они приехали. Отец, по-моему, за всю жизнь ни разу не надевал шорты. Мама стала выглядеть намного лучше, сбросив вес, хотя ей еще есть над чем работать. Проводить с ними время все равно непросто, хотя отношения наши сейчас лучшие за все время, и все благодаря Люси и ее мейлам! Такая вот ирония судьбы!

Вся эта бредовая история два года назад научила меня одному: не избегать проблем, принимать их с открытым забралом. Но хотя мать с отцом иногда требуют очень много внимания, я рада, что День благодарения в гостях у Тома с Моной прошел без эксцессов, особенно после прошлогоднего бардака. Учитывая, что там были и мои родители, я волновалась, но Люси сама сказала, чтобы я успокоилась, а то перестараюсь. Офигеть, конечно: мы с каждым днем все больше становимся похожи!

Как же я все-таки люблю бегать. На дороге почти нет машин; я беру хороший темп по скорости и дыханию: вот пробежала очередной светофор. Когда бежишь в таком темпе, чувствуешь, как из тебя выходит все напряжение, что очень кстати в это время года, учитывая, насколько все непросто с этим Днем благодарения. После прошлогоднего скандала (Мона с Люси подрались) я хотела было предложить Люси всех послать к херам и уехать на Багамы, оставив Нельсона у Тома с Моной на несколько дней. Но она, конечно, никогда бы не согласилась: ребенок так все изменил в жизни. По этим вопросам мне вообще не следует лезть на рожон, ведь его биологическая мать Люси гораздо заботливее меня. Я как бы такой папаша, с которым просто весело. Кроме того, она уже месяц сидит на антидепрессантах – с тех пор, как похоронили Мардж Фальконетти. Бедная женщина скончалась от переедания после того, как перестала ходить в зал. Люси с ней занималась, поэтому и восприняла ее смерть близко к сердцу.

Но самое замечательное, что, когда заводишь детей, бесконечные уборки так тебя занимают, что времени зацикливаться на всей остальной ерунде, которую подбрасывает тебе жизнь, просто не остается!

Над заливом всходит солнце, через мост видно дизайнерский район Винвуд. Мы с Люси прекрасно провели там время несколько недель назад (впервые после рождения Нельсона вышли в свет): был прием после открытия моей выставки в новом филиале галереи «ГоуТуИт». В Нью-Йорке у моего проекта был бешеный успех, и теперь в Майами на него народ валит толпами. Я, конечно, обязана Джерри по гроб жизни.

Развернувшись, я возвращаюсь по Вест-стрит обратно, пересекаю Элтон, пробегаю тридцатые улицы, перепрыгивая через лысые газоны со скошенным под ноль марискусом, на которых после ночного дождя уже пробиваются новые темно-зеленые побеги.

Блаженство: в доме по-прежнему тихо! Я делаю себе протеиновый шейк с бананами и арахисовым маслом и думаю о Люси: утренние мысли кристаллизуются в навязчивое желание поговорить с ней.

Я слышу ее смех на другом конце дома и застаю в нашей комнате – она сидит в позе лотоса и смотрит новое шоу про похудение: эдакий гибрид «Холостяка» и «Потерявшего больше всех», называется «Возможность свидания». Молодой и богатый биржевой брокер из Коннектикута Саймон Эндрюс вместе с экспертом по тренингам и фитнесу Мишель Пэриш берет, как говорит ведущий, «четырех болезненно тучных женщин, чтобы превратить их в желанных красоток и самых завидных невест, которых только можно встретить».

Саймон поднимает одну бровь и обводит всех четырех девушек мучительно-искренним взглядом. «Патти, мне, наверное, должны были польстить твои слова, что если я полюблю тебя, то ты больше не будешь набирать вес. Но на самом деле это был тревожный звоночек. Прости, Патти, но ты делаешь это для себя. Ты не усвоила главное в нашей программе. Для меня эти слова означают, что, несмотря на стройное, привлекательное тело, в душе ты все равно еще толстушка. Нам придется с тобой расстаться».

Патти начинает рыдать, Люси в этот момент натягивает футболку Bruins Ice Hockey[104]:

– Вот уроды! Эта Мишель Пэриш – такая тварь!

Целую ее, она игриво хватает меня за задницу, не сводя глаз с экрана. Иду в кабинет проверить почту. Писем нападало порядком, но внимание привлекает одно: прислали договор о покупке скульптуры «Новый человек». Меня охватывает бурная радость: мы снова богаты! Охуенно богаты! Открываю приложенный файл, распечатываю контракт, подписываю, сканирую и отправляю обратно агентам. Все!

Эйфорию быстро сменяет острое ощущение утраты. «Новый человек» – моя лучшая и самая личная работа, и теперь я останусь без нее. Внезапно возникает желание побыть с «Новым человеком» как можно дольше, пока его не увезли на новое место. И я иду из дома в мастерскую.

Нахожу его в том же положении: скорчившись, он смотрит снизу вверх, поза почти собачья. Я обхожу его со всех сторон, внимательно смотрю с разных углов на застывшее, остолбеневшее лицо, будто он пытается сообразить, что происходит. Да, это, бесспорно, лучшее, что я создала. Закрыв жалюзи, я перекрываю поток света и включаю видеопрезентацию про Эверглейдс: вокруг скульптуры возникает болотистый ландшафт. Это Люси придумала, и получилось круто. Динамики гудят пением птиц и шумом ветра, гуляющего в мангровых зарослях. Я сижу в темноте и внезапно начинаю бояться за свое творение: хочется снова включить свет или открыть жалюзи. Новый человек вдруг показался мне злым, обиженным, как будто сейчас набросится на меня и разорвет на части. Я встаю и отдергиваю плотные шторы, щурясь от света, который потоком заливает мастерскую и мой экспонат, как будто утихомиривая его.

51

День благодарения

Пока Лина на пробежке, я смотрю по телику повторы каких-то дебильных программ. Сейчас она снова ушла, кажется, решила поработать в мастерской, пока время есть. Она неутомима. Помню, когда-то и меня так же перло.

Вес опять уменьшился, хотя с мотивацией у меня не очень. Я сейчас вешу 67 кило – до идеала далеко, но всяко лучше, чем 90, которые она заставила меня набрать, чтобы проучить. Вернее, там было 89,8, и я в тот день перед взвешиванием выпила много жидкости, но спорить из-за этих граммов мы не стали. Лина умоляла остановиться и вообще за несколько дней до этого сняла с меня цепь (некоторые люди просто не умеют правильно работать с заложниками), но я настояла, что надо идти до конца.

Встаю с кровати и беру ноутбук. Включаю, читаю старые записи в своем блоге и заново переживаю все это безумие и боль.

Доела конфеты, и сразу захотелось бургер с жареной картошкой, чтобы заесть тошнотворно-приторное послевкусие во рту. Но после бургера я как чувствовала, что сейчас опять захочу сладкого. В итоге я заглотила последнюю бутылку «Будвайзера» и поставила ее в шеренгу к остальным: теперь чувствую, как выпитое добивает сознание, и без того замутненное. С силой хлестанула цепью по полу. «ЭТОГО ХОТЕЛИ?! ПИДАРАСЫ! ДАВАЙТЕ ИДИТЕ КО МНЕ, ПОДХОДИТЕ, И Я ВЫРВУ ВАМ МУТНЫЕ ЗЕНКИ ИЗ ВАШИХ ТУПЫХ ГОЛОВ!»

Тут Лина снова приносит еще чипсов, печенье, пиво. «Не надо так».

«Не снимай цепь, или я разорву тебе глотку нахуй! Лучше картошку давай неси еще!»

«Не могу…»

«Соберись, Лина! Я тебя здесь полтора месяца продержала! НЕСИ ЕДУ ДАВАЙ!»

«Расскажи, Люси. Просто расскажи, и все!»

«Не могу. Будь, блядь, настоящей женщиной, давай корми меня».

На самом деле я реально подсела на всю эту дрянь, которую она мне давала: почти год пришлось потом очищать организм. Больше полугода я втайне нарушала диету: не могла пройти мимо фастфуда, украдкой жрала шоколадные батончики. Было непросто, и теперь я понимаю, насколько жестко я с ней работала, да и с некоторыми другими клиентами тоже. Вообще-то, это было настоящее издевательство над людьми, да и попытка выбить слабое звено из их системы оказалась лишь нездоровым способом борьбы с сомнениями в своей собственной.

Не люблю читать последнюю запись, так называемый разговор. Если бы он тогда состоялся, можно было бы избежать и лишнего веса, и нездоровой этой еды, и сидения на цепи, но я не могла уступить, пока на весах не будет нужной цифры. Такое вот извращенное покаяние.

Но я все равно пролистываю сайт и нахожу ее – последнюю запись в блоге, тот самый разговор.

Ужасно хочется чего-нибудь мучного и сытного: уже больше часа прошло, как я сожрала две большие пачки жареной картошки, которые Лина привезла из «Бургер-Кинга», и запила их сладким шоколадным молочным коктейлем. Из-за коктейля захотелось еще картошки. Соль, сахар, жир, углеводы: нет им ни конца ни края.

Я отправила ее за едой двадцать минут назад. Где ее черти носят?

Наконец долгожданный звук дверей лифта, и входит Лина – принесла мой любимый шлак. Никакая это не еда, конечно. Не могу смотреть на свой жирный живот, нависший над поясом штанов. Лина садится, держа в руках коробку с салатом и кускусом и поглядывая на меня; у меня на коленях сочный бигмак – настоящий канцерогенный кал с булочкой. Вес вот-вот достигнет отметки 90 кг. Внезапно приходит осознание, что я не буду это есть и что время пришло. «Я готова к разговору», – говорю я.

Лина садится рядом и пытается притянуть меня к себе, но я упираюсь и слышу собственный глухой голос, доносящийся откуда-то из глубин, так что она отстраняется и оставляет мне какое-то пространство. «Это было в воскресенье, я тогда еще в Веймуте жила. Я была в гостях у подруги Лиззи, мы слушали музыку и просто зависали. Потом я пошла домой по Норт-стрит. Когда заходила под мост, услышала голоса парней: они шли за мной, перешептывались, иногда смеялись. По тому, как они заговорщицки понижали голос, я поняла, что они что-то задумали. Но я даже не оглянулась, только ускорила шаг и пошла дальше по улице».

«О Люси…» – утешает Лина, сжимая мне плечо.

«В этот момент я совершила большую ошибку. Я свернула направо и пошла через Эбигейл-Адамс-Грин – небольшой зеленый массив, заросший деревьями и кустами. Так можно было срезать до Алтура-роуд, где я жила. Там меня поджидала вторая группа. Клинт Остин, их предводитель, подошел ко мне и посмотрел неласково. Сказал, что хочет поцеловать меня, о чем просил сегодня в классе. Его дружки окружили меня. Я не знала, что сказать. Что тут вообще можно сказать?»

Лина еще сильнее сжала мне плечо.

«Потом я вдруг оказалась на земле: кто-то из них присел на корточки у меня за спиной, Остин сильно толкнул меня, и я свалилась на траву. Прежде чем я успела что-то сообразить, двое пацанов схватили меня за руки и потащили по земле в кусты. Чья-то рука заткнула рот, юбку задрали, трусы сдернули, и Остин – у него была сыпь на лице, как при кори, и зеленые глаза с темными кругами – стал яростно плевать на меня, потом с силой вошел в меня ужасным, резким, неистовым движением. У меня после этого еще несколько дней кровь шла. Я отвернулась и мало что чувствовала, только оцепенение. Я слышала подбадривающие выкрики: давай, давай, давай, давай, потом, открыв глаза, увидела Остина, который глядел на меня со страхом и яростью, как будто его самого подставили, принудили. Потом снова появилась лютая ухмылка, и он начал говорить какие-то вещи, которые я до конца не понимала. Он ненавидел девушек. Я поняла так, что он ненавидит девушек».

«Господи, Люси… Какой ужас…»

«Я не собиралась плакать или просить там о чем-то. Я же Бреннан. Я презрительно ухмыльнулась и увидела, как на его лице снова появился страх. Потом по парку разнесся еще чей-то голос, и пацаны бросились врассыпную, как от выстрела стартового пистолета. Надо мной возникло лицо отца, Клинт Остин слез, испуганный, и сбежал. Вместо бешеного Остина передо мной оказался еще более разъяренный папаша».

«А ты вообще пыталась поговорить с Томом? Почему он ничего не понял-то?»

«Потому что я ему наврала, блядь!» – кричу я ей в неподвижное лицо и, как бы извиняясь, сжимаю руку: она отшатывается. «Я не хотела опять выглядеть неудачницей. Я готова была сопротивляться до последнего, терпеть что угодно, только бы не быть жертвой. Лучше быть шлюхой, чем жертвой. Мы пошли, и я все ждала, когда он меня пришибет, но он так и не поднял на меня руку. А я так и не сказала ни слова правды, как последняя лживая тварь».

«Нет, Люси, – говорит Лина. – Ты не лживая. Вообще».

«Дома я пошла в душ, все смыла с себя и стерла. Я так ничего и не сказала. На следующий день я должна была встретиться с ним в школе. Поначалу у него было такое испуганное, робкое выражение лица и он меня избегал, может, боялся мести отца. Но когда понял, что ничего не будет, надменность вернулась. Его сообщники теперь стали постоянно обзывать меня шлюхой, блядью, нимфоманкой и пустили слух, что я была готова дать им всем».

«Кошмар какой…»

«Дома мне тоже продыху не давали. Я выслушала лекцию от матери. Когда отец смотрел на меня, в глазах его было только горькое разочарование».

«Через несколько месяцев та же банда во главе с Остином напала еще на одну девушку – Кристал Саммерсби – и изнасиловала ее. Произошло это в Билс-парке, недалеко от того самого места. Они подкараулили ее с подругой, когда те шли домой из „Кофе-экспресса“ на Бридж-стрит, и затащили с тропинки в заросли деревьев. Подруге пригрозили тем же, если расскажет. На суде Кристал рассказала, что в тот момент видела шпиль церкви, в которую ходила с семьей. Они напали на нее, потому что я промолчала. Я, героиня с Татл-Козвей, по сути, стояла тогда рядом, молча, тем самым позволив этому упырю портить других девчонок. Вот такая я была фальшивка, блядь!»

«Да нет же, ты была просто напуганный ребенок!»

«Настоящие героини – это Кристал Саммерсби и ее подруга, которые не смолчали и сделали все, чтобы этого больного ублюдка отправить на малолетку».

«Ты была ребенок, Люси! Тебя должен был кто-нибудь выслушать, помочь!»

«Никто не помог. – Я чувствую, как Лина рукой медленно водит вверх-вниз по моей спине. – Так я поняла, что защищаться должна сама. Я с головой ушла в тхэквондо, карате и кикбоксинг и планировала устроить прием этому мудаку, когда его выпустят, но его семейка переехала в другой город, и больше я о нем не слышала».

«Но… Но…»

«Я промолчала, потому что не могла и не хотела видеть себя в роли жертвы. Вот такая я была. Но с тех пор я решила: такого больше не будет. Нельзя молчать. Надо бороться».

«Да. Ты и меня этому научила. Ты. – Она показывает на меня. – Люси Бреннан».

Я сжимаю ее маленькую ручку, она в ответ жмет мою. «Теперь я должна рассказать отцу все как было. Ты единственная, кому я толком все объяснила. Когда я… это, с Джерри… – я понижаю голос и инстинктивно оглядываю пустую квартиру, и Лина тоже оглядывает, – я была все, готова. Из меня как будто всех демонов выпустили. Я была готова, что меня сейчас посадят на цепь и будут делать со мной что хотят. Я была готова сдаться сама… – и я сжимаю ее в объятиях, упиваясь ее приятным, успокаивающим запахом, – и я так рада, что в итоге сдалась тебе, а не полиции…»

Я смотрю в Линины нефритовые глаза и чувствую ее прохладные губы своими. Она снимает с меня наручники, я не сопротивляюсь.

Вот и все.

Мы непродолжительное время целуемся, и во мне начинает все бурлить от желания. Я пальцами стягиваю одежду и обрабатываю Лину, показывая, откуда я такая взялась. Пока она возбуждается, засовываю другую руку себе в штаны и начинаю костяшками пальцев тереть себе клитор, как боец, пытающийся вскрыть шрам врага. Я сразу кончаю, Лина стонет, и я продолжаю что есть силы обрабатывать лобок себе и ей. Мельком вижу, как она закатывает глаза кверху и, рыча, как дикий зверь, резко выпрямляет ноги, как пловец, но тут и я чувствую, что мои глаза устремляются к небу. «Бля-а-а…»

Я раздвигаю ноги, чтобы сильнее прочувствовать сладострастную пульсацию в теле: ощущения настолько офигенные, что от удовольствия я кусаю нижнюю губу. «Блядь… Блядь… Блядь…»

«Бля-а… – выдыхает Лина; я высвобождаю руки-ноги и откидываю волосы с лица. – Хорошо-то ка-а-а-к…»

«Конечно, а как же?»

Господи, я так адски возбудилась, читая этот последний кусок. Но нужно же было чем-то себя побаловать после исповеди, вот я и рассказала в блоге про этот момент после разговора. Но самое главное, что в итоге я получила свободу, какой раньше никогда не обладала, и еще обрела Лину. Оставалось только сбросить жир. И я сбросила. Потом была беременность, снова лишний вес, от которого я теперь снова пытаюсь избавиться.

Как только мы с Линой решили, что хотим ребенка, не было ни малейшего сомнения, кого из нас нужно будет осеменять и кто будет его вынашивать девять месяцев. Линина карьера в искусстве опять пошла в гору: вновь возник мощный интерес к ее скульптуре, особенно к «Новому человеку», и, конечно, к выставке фотографий, так что ей надо было трудиться.

– Я так долго к этому шла, – говорила она, – а ты, как профессионал, сможешь быстро восстановить форму.

Звучит правдоподобно, но вышло все не так уж гладко. Но я не жалуюсь, вернее, жалуюсь, но не сильно. Наверное, мы все мастаки придумывать себе оправдания. Я уверена, что тоже реализовала бы себя, если бы делала карьеру, хотя и немного иначе. Но теперь я мать, и во многом сейчас для меня самое счастливое время в жизни. Само собой, не все идет гладко, да и никогда гладко не бывает, и c Нельсоном я, бывает, сильно устаю. Он требует много внимания, а Лина не всегда может помочь, так как бóльшую часть времени работает в мастерской.

Я закрываю ноутбук и смотрю по телику на эту тварь Мишель и ее дебильное шоу про свиданки с похудением. Входит Лина с каким-то жутко хмурым выражением на лице.

– Что случилось?

– Ничего… На самом деле офигенная новость, – говорит она, изображая радость, и сует мне контракт.

Увидев внизу итоговую сумму и не веря своим глазам, я слышу свой собственный вздох удивления. И обнимаю Лину:

– Господи, это ж охуеть можно!

– На следующей неделе за ним приедут, – печально говорит она, как будто имеет в виду Нельсона.

– А-а, да… – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал озабоченно. Никогда не понимала этот бред у художников по поводу продаж своих работ. По мне, так получил бабки и дальше пошел по-быстрому мастырить новый экспонат.

Она будто читает мои мысли:

– Я знаю. – Она улыбается и целует меня, обдав запахом свежего пота. – Мне надо его отпустить. Мама с папой встали уже?

– Не видела, – я понижаю голос, – но слышала какое-то ворчание в гостевой. – Осекшись, я приставляю ладонь к уху. – А судя по этим булькающим звукам, проснулся Нельсон.

Лина идет в душ и переодеваться, а я начинаю собирать Нельсона и собираться сама, чтобы ехать в аэропорт: тут недалеко. Мы перекусываем вместе с Соренсонами: на завтрак у нас бейглы и апельсиновый сок. Странно, насколько они не похожи на людей, которых я представляла себе, когда тайно переписывалась с ними по мейлу (они, кстати, до сих пор думают, что общались с дочерью). Я представляла Тодда высоким и худым, а он оказался коренастым и полным, со светло-седыми волосами, стриженными под ежик, и лицом, испещренным глубокими морщинами. Он почти все время молчит, зато Молли говорит за двоих: несет какую-то пустую, бессвязную чушь. На голове у нее мочалка из волос после химии, черты лица ястребиные, двойной подбородок и мясистые руки с тонной целлюлита. Мы едим, обсуждая светские банальности, Молли рассказывает какой-то свой сон про вчерашний День благодарения.

– Наверно, оттого, что у вас тут повсюду вода…

Я даже представить себе не могла, что отец сюда переедет, но он купил дом у какой-то закатившейся звезды баскетбола из «Майами хит», которого продали то ли в Кливленд, то ли еще в какую-то захудалую команду Ржавого пояса. Признаюсь, мне иногда становится обидно, что Мона теперь живет в такой роскоши и что она, скорее всего, будет основной или вообще единственной наследницей отца, особенно когда родится ребенок. Хотя жаловаться, в общем, смысла нет: мне нравится жить здесь с Линой, тем более она дала мне возможность добавить в интерьер кое-что от себя, в частности слегка перекрасить стены.

Мы садимся в джип, который купили, когда родился Нельсон. За рулем Лина, мы с Нельсоном и Молли на заднем сиденье, за нами – немаленький, пожалуй, даже чрезмерный багаж Соренсонов. Молли игриво пытается отвлечь Нельсона от визжащей игрушечной свиньи, которой тот увлечен. На переднем сиденье Тодд: выглядит недовольным. Я вижу его помятое лицо в зеркале: он с непривычки жмурится от солнца, как потревоженный медведь в спячке. Местное радио описывает день как всегда: «не по сезону жарко». Температура от 27 до 31: разные приложения в телефоне показывают разные цифры; на перекрестках косой золотистый свет слепит меня даже через рейбаны.

– О-от молодец, – говорит Молли Нельсону, когда тот в очередной раз выдавливает из свиньи весь воздух.

Это некрасиво, но, увидев в своем айфоне мейл от мамы, я с удовольствием открываю его и ускользаю от соренсоновских банальностей к более привычным бреннановским.

52

Контакты 19

Кому: lucypattybrennan@hardass.com

От: jackielieberman-pride@realrealestate.com

Тема: С Днем благодарения

Люси,

не хотела тебе звонить, так как знала, что ты в гостях сама знаешь у кого, а мне уже давно все ясно-понятно про этого маразматика и его желание все контролировать. Если вы с Линой захотите вдруг второго ребенка, НЕ ПУСКАЙТЕ БОЛЬШЕ ЭТОГО ИДИОТА НА ПОРОГ!

Ума не приложу, почему ты считаешь, что старый дурак имеет право претендовать на какое-то место в твоей жизни только из-за того, что он застал тебя за какими-то играми с парнями в кустах Эбби-Адамс-Грин. Да, мы тогда за тебя оба переживали. Но мы никогда не разочаровывались в тебе, милая: ты была юная, а твоя неразборчивость – лишь способ выразить протест, потому что наш брак и наша семья разваливались. Но не позволяй вызывать в себе чувство вины – выбрось из головы этот католический бред! Твои ошибки, тебе самой за них и отвечать (а мы все их совершаем – например, я вышла замуж за этого козла), так что не давай ему собой командовать!

Ладно. Чего-то я разошлась.

В Торонто мне пока очень нравится. Канадцы никогда не стали бы праздновать всей страной захват чужих земель и геноцид. Я на днях сказала Либу: Канада – это ваше с Линой будущее, чтобы вас не считали гражданами второго сорта, как в Штатах. Подумать только, ведь я столько лет была за республиканцев! Впрочем, главным образом просто чтобы досадить твоему отцу. На рынке недвижимости здесь бум, условия жизни у нас прекрасные, всеобщее бесплатное здравоохранение. Единственное, чего мне не хватает, так это майамской погоды. Здесь так холодно на улице! Даже в Бостоне по сравнению с Канадой климат умеренный.

Приезжайте к нам в гости вместе со своим чудесным малышом.

Люблю, целую,

мама

53

Рейд

Господи, она ненормальная какая-то, честное слово. Но весь этот бред говорит лишь о том, что я не добьюсь подлинной свободы, пока не переговорю с ней и с отцом – порознь, разумеется. Высадив Соренсонов в аэропорту, мы едем по 95-й трассе в сторону Майами-Бич в полной тишине, расслабленные, что наконец остались втроем, но уже без сил от вымученного, продолжительного общения с родней. Даже пристегнутый к своему креслу Нельсон дремлет, что для него нехарактерно.

Мы въезжаем в СоБи по 5-й улице, и я замечаю огромную киноафишу над нами:

СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ СИАМСКИХ БЛИЗНЕЦОВ.

На ней актрисы Кристен Стюард и Меган Фокс, сросшиеся от бедер и выше, сидят на скамейке в парке, чванливо отвернувшись друг от друга. За ними стоит Райан Рейнольдс и смотрит с горемычным видом вдаль.

И логлайн из трех строк:

ДВЕ БОЙКИЕ ДЕВЧОНКИ

ОДНО СНОГСШИБАТЕЛЬНОЕ ТЕЛО

СЕРЬЕЗНАЯ ЗАВАРУШКА

Настоящие близняшки – не киношные – успокоились и нашли себя в религии. Я недавно их видела в какой-то дебильной дневной программе. Из-за кино про них опять все вспомнили, но Эми открещивается, а Аннабель, видимо, отказывается комментировать.

Цирк, конечно. Флаг им в руки. Мне нравится спокойная жизнь, и я совершенно не скучаю по телевизионщикам и прилипчивым папарацци. Так здорово, что про меня больше ничего не говорят в СМИ. Джилиан ушла из «Потерявшего больше всех», и шоу уже не то. Вместо нее взяли какую-то русскую теннисистку, которая через полгода слилась. Летом должен начаться первый сезон «В форме или за бортом»: ведущей туда взяли другую бывшую теннисистку – Веронику Любарски, ту самую, которая написала «Гейм, сет и мат». Флаг им всем в руки.

Есть и по-настоящему охуенная новость: конгрессмен Квист подает в отставку из-за финансового скандала. Не было во Флориде еще политиков, которые бы отказались от отката в том или ином виде, и Квист, как и многие до него, неизбежно должен был напороться на какую-нибудь аферу с недвижимостью. Я видела, как он с красной рожей давал интервью по телику; звук был отключен, я готовила обед. Он был дома, а на заднем плане на стене висела голова пантеры. Из-за таких как раз уродов, как он, пантер во Флориде и не осталось, разве что на спортивной одежде. Но Квиста в местной политике тоже скоро не будет, что прекрасно, хотя мне уже все равно это не поможет.

От сидения на цепи и поедания разных шлаков один урок я все-таки усвоила: я стала терпимее к людям. Да, мне надо сдерживаться и перестать материть всех подряд. Лина говорит, чтобы я перестала называть женщин суками и тварями. Она знает, что эти слова изрыгал мне тогда в ухо в парке Клинт Остин и с тех пор они просто выходят наружу. Теперь, когда я все это признала, надо бы остановиться. Ну, разве что по поводу Моны можно пройтись. Как говорится, шапка впору, так носи: в ее случае по-другому и не скажешь.

Да, семейная жизнь – это прекрасно, а сейчас станет еще лучше, когда Соренсоны отъехали в свой Поттерс-Прери, округ Оттер, штат Миннесота. Меня бросает в дрожь от одной мысли, что такой город существует на планете. В Америке сейчас, наверное, столько бешеных религиозных долбоёбов развелось, сколько не было никогда, но реагировать на это можно только усилением градуса иронии. «Америка», «демократия», «свобода», «Бог» и тому подобные слова используются издевательски, с насмешкой, причем обычно людьми, которые осознают, что те, кто говорит это всерьез, хотят либо контролировать тебя, либо что-нибудь тебе втюхать. Соренсоны не были столь амбициозны, они лишь хотели власти над дочерью. Лина снимает эту мысль у меня с языка, и в этот момент мы уходим с 95-й.

– Наконец-то мы будем дома одни; я их люблю, конечно, но всему есть предел!

Но покой нам только снится. Мы не так давно вернулись домой, я поливаю что-то в саду. Солнце начинает клониться к закату, на город медленно опускается прелая тьма. С меня градом льется пот, вокруг гудит мошка. В это время суток к бассейну любят слетаться комары, и я чувствую, как один жирный кровосос впивается мне в лодыжку. Я пытаюсь его прихлопнуть, но промахиваюсь и просто шлепаю себя по ноге. Ругаясь, смотрю на свет в окне кабинета и вижу, как Лина с Нельсоном на коленях распечатывает какие-то картинки из компьютера и раскрашивает их.

Внезапно до меня доходит, что перед домом остановилась машина и кто-то – судя по звуку шагов, явно не один – выходит и идет по дорожке к двери. Сильный стук. Я возвращаюсь в дом, напрягшись, как гитарная струна; Лина идет по коридору передо мной с Нельсоном на руках и открывает.

Полиция. Один из копов – Грейс Карильо; я не видела ее пару лет. Мы встречаемся взглядами, она отмеряет мне холодный кивок, чтобы было понятно, что речь пойдет не о посиделках после долгой разлуки. Она поправилась: я слышала, ее повысили, так что, наверно, работы стало больше, а времени на спорт – меньше.

Я знаю, что все это значит. Я ждала этого дня. Я сдержала слово – обещание, которое дала Лине, когда та только посадила меня на цепь, что никогда (кроме того дня, когда у нас был разговор и когда она меня отпустила) не буду упоминать имя Джерри. Но я не могу о нем не думать, тем более что с большой вероятностью вижу каждый день его фрагменты. Лина закончила «Нового человека», но после предыдущих визитов к нам копов стало понятно: по крайней мере один старший офицер полиции Майами считает, что некоторые фрагменты тела Джерри, в частности череп и тазобедренный сустав, были встроены в скульптуру. И они действительно похожи на человеческие по размеру и форме, хотя их едва видно сквозь серовато-зеленую полупрозрачную оболочку.

Весь мой жар куда-то улетучивается: Грейс Карильо говорит Лине, что скульптура подлежит изъятию и вскрытию для получения образцов ДНК из костей. Она показывает на улицу, где двое мужиков в синих комбинезонах подкатывают по дорожке большой ящик.

Лина качает головой:

– Боюсь, я не могу вам этого позволить.

– Скульптура вам больше не принадлежит, мисс Соренсон.

Меня всю колотит, бешено стучит сердце. Я смотрю на Лину: она совершенно невозмутима. Лицо оживляет игривая ухмылка, и она как-то буднично пожимает плечами:

– Это я и имею в виду, сержант Карильо. Я не имею права вам ее отдать, поскольку скульптура мне больше не принадлежит. Галерея продала ее частному коллекционеру утром во вторник. – И она спешно, хотя и сохраняя самообладание, идет в кабинет, возвращается, размахивая письмом, и подает его Грейс. – Покупатель, о котором идет речь и которому теперь принадлежит работа, занимает третью позицию в списке самых богатых людей мира по оценке журнала «Форбс». Если скульптуру повредить, даже ткнуть в нее тонкой иглой, смола треснет, и тогда привет. Обратите внимание, что покупатель заплатил за нее шестнадцать миллионов двести пятьдесят тысяч долларов. Если внутри скульптуры кости Джерри Виттендина, то у меня, очевидно, будут большие неприятности. Если же там лишь литые формы моего собственного изготовления, то большие неприятности будут у вас. Новый владелец, скорее всего, подаст в суд на Департамент полиции Майами-Дейд и, скорее всего, этот суд выиграет. Так что весь вопрос в следующем, сержант Карильо: насколько везучей вы себя считаете?

Грейс сверлит ее взглядом. Линино выражение лица – как у провинциальной мамки-наседки – так и не меняется. Тогда Грейс поворачивается ко мне с какой-то отчаянной мольбой во взгляде. Я пожимаю плечами и смотрю на второго копа в штатском: тот берет у Грейс письмо и читает; на шее у него пылают красные пигментные пятна.

Лина показывает пальцем на письмо у него в руке:

– Теперь вам надо общаться с этим самым покупателем.

Грейс заливается краской, бросает взгляд на собрата и, пытаясь как-то компенсировать унижение, гавкает:

– Не сомневайтесь, обязательно пообщаемся!

Но выглядит она как кокер-спаниель в роли питбуля. Лина тоже это видит.

– Ну, тогда удачи, – улыбается она; Грейс с коллегой мрачно выходят.

Мы наблюдаем, как они велят тем двоим увезти ящик и погрузить его обратно в машину.

Откуда такая дерзость? Лина развела этих ебанатов как детей, и они просто свалили! Я, кстати, всегда подозревала, что Грейс – в прошлом известная как крутая телка, – вообще-то, довольно пуглива. А большие кости – таз и череп – так и застыли в Лининой полупрозрачной скульптуре подобно ломтикам фруктов в желе Jell-O. Не знаю, Джеррины это кости или нет. Она с таким же успехом могла их отлить с помощью своих специальных форм, которые забрала полиция. Знаю только, что богатый покупатель собирается подарить работу Чикагскому институту искусств для нового здания. Я никогда не спрашивала Лину, хотя знаю, что когда-нибудь обязательно спрошу, и очень надеюсь, что там именно останки Джерри, в этой скульптуре. Мне нравится, что его выставят в собственной альма-матер в составе постоянной экспозиции. Мне почему-то кажется, что он сам был бы не против такого расклада.

Конечно, если там действительно Джерри, это сильно облегчило бы жизнь, ведь тогда, если что, мы бы всем рассказывали одну версию. Лина работала над арт-проектом, я присматривала за домом. Приехал Джерри, обманом проник в дом и устроил разгром. Я попросила его уйти, он отказался и напал на меня, а я, защищаясь, случайно его убила.

Мне кажется, Лина тогда молниеносно сообразила, что к чему, и поступила так, как поступила, не из чувства мести к Джерри, а просто потому, что художница: под рукой внезапно оказался аутентичный материал, и она смогла с его помощью закончить свой проект. Они, как бессовестные мародеры – и папаша мой со своими идиотскими романами тоже, – смотрят на мир и на людей просто как на потенциальный ресурс!

И вот опять Лина в центре внимания всего арт-мира. Еще не отгремел успех последней выставки фотографий – тех самых, на которых она толстеет. Там только название проекта поменяли: «Год юношеских терзаний». Мелани Клемент выставила фотографии в своей галерее «ГоуТуИт», и резонанс был значительный. Несколько недель назад прошла выставка в Майами. На открытии мы прекрасно провели время, все было как встарь: шеф Доминик, Эмилио, Джон Паллота, Лестер, Энджи Форрест (она же Генриетта Джеймс – теперь иногда сидит с нашим Нельсоном) и даже Минди Такк (Секс-Липосакция) пришли выразить поддержку и, разумеется, потусить. На церемонии открытия Лина снисходительно повторила благодарности из каталога:

– Я ничего не добилась бы без помощи и поддержки Люси Бреннан и Джерри Виттендина, которые, каждый по-своему, создали условия для моей художественной карьеры.

Так что я думаю, как и написано во всех этих дурацких книжках, великое искусство действительно возникает, когда противоположности сходятся. То же самое, наверное, можно сказать и о хорошем сексе. Я слышу, как Лина укладывает Нельсона, и надеюсь, мальчуган наш уже скоро заснет. Поскорее бы уже, правда.

Благодарности

Спасибо Крису Андреко, Саре Кан, Эмер Мартин, Эми Черри, Дону де Грации, Джону Бэрду, Тревору Энглсону, Алексу Мебеду, Робину Робертсону, Катрин Фрай и, конечно, Элизабет Куинн.

Разным фитнес-тренерам, художникам и друзьям в Чикаго, Майами, Лондоне и Эдинбурге спасибо за то, что они не Люси и не Лина.

Спасибо всем, кто покупал книги и смотрел фильмы и таким образом дал мне возможность годами не ходить на работу.

Ирвин Уэлш

Примечания

1

У. Блейк. Иерусалим. Эманация гиганта Альбиона. Лист 10. Перев. Д. Смирнова-Садовского.

2

«Сама себя ненавижу за то, что люблю тебя» (англ.).

3

Julia Tuttle Causeway – 7-километровая дамба через залив Бискейн и проложенная по ней автострада с двумя мостами, соединяющая Майами-Бич и собственно Майами. Названа в честь основательницы Майами Джулии Татл (1849–1898). – Здесь и далее примеч. перев.

4

Hialeah – муниципалитет в составе Большого Майами, большинство населения – выходцы с Кубы.

5

South Pointe – парк на престижной южной оконечности Майами-Бич.

6

VH1 – американский кабельный телеканал.

7

Фитнес-тренер и телеведущая из Лос-Анджелеса.

8

Крупнейший бейсбольный стадион Бостона.

9

Американская комедийная актриса и режиссер, кандидат на пост президента США в 2012 г.

10

Американская актриса, известная по телесериалам и многочисленным пластическим операциям.

11

Американский песенный телеконкурс.

12

«Нью-Йорк янкиз» – бейсбольная команда, главный соперник «Бостон ред сокз».

13

Дэвид Дрю Пински («Доктор Дрю») – американский нарколог и медиаперсонаж.

14

«Очень неотразимо» (англ.).

15

«Саквояжниками» (carpetbaggers) называли выходцев из северных штатов, добившихся богатства и влияния на разгромленном американском Юге после Гражданской войны. В современном американском политическом языке термин используют для обозначения политиков, пытающихся построить карьеру в чужих для себя и разных штатах или округах, аналог русского термина «варяг».

16

«Мимишные перегрузки» (англ.).

17

Coldwell Banker Real Estate – американская франшиза для агентств недвижимости.

18

Dwyane Wade – игрок баскетбольного клуба Miami Heat.

19

Lime – cеть фастфудов с «диетической» мексиканской едой.

20

CVS – вторая по величине сеть аптек в Америке.

21

Здесь: (не) для меня (фр.).

22

Целеустремленная сучка (исп.).

23

Micky Ward – известный американский боксер, чемпион мира.

24

Завтра (исп.).

25

Dennis Lehane – американский писатель и киносценарист ирландского происхождения, уроженец Дорчестера (штат Массачусетс), автор детективных романов, живет в Бостоне и Флориде.

26

GoToIt – букв.: «Давай!», «Взяли!» (англ.).

27

Парафраз фрагмента из песни британской группы Oasis «What’s the story, morning glory» (букв.: «Что за чудо утренний секс (или утренняя эрекция)».

28

Имеется в виду песня «Free Nelson Mandela» британца Джерри Дэммерса и группы Special A.K.A. (1984).

29

Аллюзия на популярную радиопрограмму и телесериал «Little House on the Prairie».

30

Heat (англ.) – жара.

31

Whole Foods – сеть супермаркетов, специализирующихся на «органической» еде.

32

Did Six Million Really Dance? – аллюзия на вышедшую в 1974 г. брошюру ультраправого Британского национального фронта Did Six Million Really Die? («Правда ли погибли все шесть миллионов?»), написанную в русле отрицания холокоста.

33

Faux pas (фр.) – ложный шаг.

34

Twinkies – американский бренд бисквитных пирожных с кремовой начинкой.

35

Miami Hurricanes – футбольный клуб (американский футбол).

36

Господи боже (гаит. фр.).

37

Bodysculpt — от body (тело) и sculpt (ваять, лепить).

38

Mariott OrlandоWorld Center – курорт и спортивно-концертный комплекс в г. Орландо (шт. Флорида).

39

Marvin Hagler – американский боксер, чемпион мира в среднем весе, лучший боксер мира 1983 и 1985 гг.

40

«Roadrunner» – песня бостонца Джонатана Ричмана, сочиненная в 1970 г. и записанная им с его группой The Modern Lovers в 1972 г. (продюсировал запись Джон Кейл), хотя выпуск пластинки задержался до 1976-го. Кавер-версия Джоан Джетт вышла в 1986 г. на ее альбоме «Good Music».

41

Publix – сеть супермаркетов со штаб-квартирой в штате Флорида.

42

Everglades – обширная тропическая болотистая низменность на юге Флориды.

43

Игроки баскетбольной команды Miami Heat.

44

«Спасибо за вашу замечательную статью. Прочитав ее, я смеялся всю дорогу до банка» – так ответил популярный пианист Либераче автору разгромной рецензии.

45

Vince Vaughn – американский актер, сценарист и продюсер.

46

Cлова из одноименной песни группы 10сс («The things we do for love», 1976).

47

«Любовь – это боль» (англ.).

48

Caramel Creams – популярный бренд американских карамельных конфет.

49

Jackie Warner – фитнес-тренер, участница американских реалити-шоу.

50

Couch Tomato Diner – американская сеть закусочных (Couch Tomato – «диванный помидор»).

51

You Betcha Pie – обыгрывание миннесотской разговорной фразы «you betcha», которая примерно означает «точняк», «согласен», «да я знаю», «да ладно» + «pie» («пирог»).

52

Uff da! – универсальное восклицание, заимствованное из норвежского языка и распространенное в штатах Верхнего Среднего Запада среди американцев скандинавского происхождения.

53

NRA – Национальная стрелковая ассоциация (National Rifle Association, NRA) – американская организация сторонников свободного ношения оружия.

54

Cup of Good Hope – «Чашка доброй надежды». (По созвучию с Cap of Good Hope – мысом Доброй Надежды.)

55

Menards – сеть хозяйственных супермаркетов на Среднем Западе США.

56

Ron Paul – американский политик, либертарианец-консерватор, бывший конгрессмен, дважды выдвигался на пост президента от Республиканской партии.

57

Twin City Hardware. Twin Cities («Города-близнецы») – обиходное название городской агломерации Миннеаполис – Сент-Пол (штат Миннесота), hardware – «хозтовары».

58

Города-близнецы (Twin Cities) – обиходное название агломерации Миннеаполис – Сент-Пол.

59

Uptown – один из районов Чикаго в северной части города.

60

Craigslist – cайт поиска жилья.

61

ID – удостоверение личности.

62

Gene Siskel Film Center – артхаусный киноцентр в Чикаго, названный в честь кинокритика газеты «Чикаго трибьюн» и телеведущего Юджина «Джина» Сискела.

63

Facets («Грани») – еще один артхаусный киноцентр в Чикаго.

64

День начала рождественских распродаж после Дня благодарения.

65

Route 66 – одна из первых автомагистралей Америки, воспетая в массовой культуре 1950–1960-х гг.

66

L (El, сокращение от Elevated) – обиходное название надземного метро.

67

O’Hare – аэропорт Чикаго.

68

Ukrainian Village – относительно благополучный чикагский район, где живут в основном представители среднего класса.

69

Подражание испанскому восклицанию.

70

«Дурная репутация» (англ.).

71

Biltmore – роскошоный отель в стиле ар-деко, памятник истории.

72

Ежегодное мероприятие Национальной футбольной лиги (американского футбола) для набора новых игроков в команды.

73

Графства в Ирландии.

74

Notre Dame Fighting Irish (букв.: «Боевые ирландцы Нотр-Дама») – название нескольких команд по разным видам спорта, выступающих за Университет Нотр-Дам.

75

Здесь: «Сладкие французы».

76

US Open – Открытый чемпионат США по теннису.

77

Flushing Meadows Corona Park (сокращенно Flushing Meadows) – парк в Нью-Йорке, где в 1978 г. проходил Открытый чемпионат США по теннису, после которого его (чемпионат) стали в обиходе иногда называть «Флашинг-Медоуз».

78

Game, Set, and Snatch – эротический рассказ (лесбийская BDSM-эротика) авторства Лауры Виксен (Laura Vixen); под этим именем вышло несколько десятков произведений массовой литературной эротики. Название – игра слов: в теннисе фраза «game, set, match» («гейм, сет, матч») произносится при присуждении победы одному из игроков; snatch в данном случае означает женские гениталии.

79

Чак Норрис часто снимается в рекламе домашних тренажеров.

80

Logan Square и Pilsen – районы Чикаго.

81

Wicker Park – один из самых модных хипстерских районов Чикаго в 2010-е гг.

82

Jewel Osco – cеть супермаркетов.

83

PBR (Pabst Blue Ribbon) – бренд пива, популярный в артистической и хипстерской среде.

84

West Loop, Near North (Side) – районы Чикаго.

85

Blue – голубизна, синь (англ.).

86

Рыба из мексиканского штата Нижняя Калифорния (Баха-Калифорния), известного разнообразием и обилием рыбы.

87

Coral Gables – один из районов Майами.

88

«Fat people are hard(er) to kidnap» – распространенная американская шутка для футболок и автомобильных стикеров (оправдание обжорства).

89

Семейство Кеннеди – ирландцы и католики.

90

«I park my car in a Boston street» – распространенная фраза для передразнивания бостонского говора, для которого характерны немного растянутые гласные.

91

New England Patriots – бостонская команда по американскому футболу.

92

Ground-and-pound – букв.: «вали и колоти», техника нанесения ударов руками по обездвиженному на полу противнику, термин из смешанных единоборств.

93

Weight Watchers – американская компания по производству товаров для похудения; разрабатывает также различные программы похудения и здорового образа жизни.

94

Американский криминальный телесериал.

95

Компания, занимающаяся переездами.

96

Винвуд (Wynwood) – район Майами, где сосредоточено несколько десятков галерей и музеев.

97

TriBeCa – район Нью-Йорка, один из самых престижных и дорогих.

98

The Hamptons (Саутгемптон и Нортгемптон) – дачный пригород, популярный у влиятельных и состоятельных ньюйоркцев.

99

Doritos – кукурузные чипсы.

100

Home Depot – американская сеть магазинов строительных и хозяйственных товаров.

101

Star Tribune – газета Миннеаполиса – Сент-Пола.

102

«Говорить по-испанскому», испанская фраза с ошибкой.

103

Minnesota Twins – бейсбольный клуб Миннеаполиса.

104

Boston Bruins – бостонский профессиональный хоккейный клуб.

Content

Ирвин Уэлш
Сексуальная жизнь сиамских близнецов

Часть первая Понаехавшие

1 Лепрозорий

2 Утренние страницы Лины 1

3 Герой

4 Контакты 1

5 Спасательные круги

6 Контакты 2

7 Злодейка

8 Контакты 3

9 Cute overload.com

10 Контакты 4

11 Демон

12 Будущий человек: Введение

13 Контакты 5

14 Луммус-Парк

15 Контакты 6

16 «Арт-дефиле»

17 Контакты 7

18 Утренние страницы Лины 2

19 Клеймо на жопе

20 Будущий человек: Процесс

21 Контакты 8

22 Всё под контролем

23 «Будущий человек»: Искусство критическое или коммерческое? Мнения о творчестве Лины Соренсон

24 Контакты 9

25 «Хит»

26 Контакты 10

27 Утренние страницы Лины 3

28 Контакты 11

Часть вторая. Заложники

29 Контакты 12

30 Человек, укушенный барракудой

31 Решение в тот же день

32 Контакты 13

33 Апартамент

34 Контакты 14

35 Институт искусств

36 Собаки

37 Контакты 15

38 Пакет

39 Контакты 16

40 Лина из Вест-Лупа

41 Стокгольмский синдром

42 Мэтт Флинн

43 Комиссия по установлению истины и примирению

44 Контакты 17

45 Флорида или Нью-Йорк

46 Пустые наручники

47 Контакты 18

48 Не мытьем, так катаньем

49 Ешь или будешь съеден

Часть третья. Переехавшие

50 Сон, который хочется рассказать (тем, кому по-настоящему интересно)

51 День благодарения

52 Контакты 19

53 Рейд

Благодарности

Примечания