Грэм Джойс

Там, где кончается волшебство

Graham Joyce

THE LIMITS OF ENCHANTMENT

Copyright © 2005 by Graham Joyce

First published by Gollancz, London

All rights reserved

© Е. Лидовская, перевод, 2016

© В. Еклерис, иллюстрация на обложке, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

***

Моей дочери Элле и сыну Джо

От автора

Однажды майским утром моей жене Сью не спалось. С трудом дождавшись рассвета, она вскочила и пошла кататься на лошади. Вернулась она с прогулки в отличном настроении и принялась рассказывать, какое чудо ей довелось увидеть. В лучах восходящего солнца скакала Сьюзен по полю – и вдруг прямо перед ней как из-под земли возникла стайка зайцев. Четыре или пять. Они, на удивление, не сиганули врассыпную от лошади. Напротив, зайцы словно включились в скачку и некоторое время буквально гарцевали рядом, пока не растворились в утреннем тумане. Сью еще долго вспоминала эту волшебную историю.

В другой раз, катаясь верхом, она сломала руку. Потребовалась сложная операция. Восстановление проходило долго и непросто. В преддверии Рождества мне на глаза попалась бронзовая статуэтка скачущего зайца, выполненная художницей Люси Кинселла. Фигурка была мне явно не по карману, но, завороженный историей про скачущих зайцев, я все-таки поддался импульсу и приобрел статуэтку для Сью. С тех пор заяц стал в нашей семье чем-то вроде тотемного животного, заняв почетное место на каминной полке в гостиной. Ну а у Сью дела пошли на лад.

Я, помнится, уже рассказывал на своем сайте, как однажды (опять-таки прекрасным майским утром) мы со Сьюзен прогуливались по живописному английскому пленэру и безуспешно пытались разобраться, можно ли избежать рождения детей по умолчанию. То бишь, пустив события на самотек, ждать от себя осознанного решения и дождаться, что оно будет принято за тебя и будет отрицательным. «Остановись уже на чем-нибудь», – строго сказала Сьюзен – ну, как-то примерно так. Я искренне напрягся, пытаясь понять, чего мне хочется. Но, сколько ни старался, ничего не выходило. Вдруг у меня между ног, в траве, вырос огромный заяц. Вынырнул, словно из-под земли, ну, натурально, между ног. Наставник Фрейи, символ плодовитости, мой добрый старый приятель заяц… И да, вы будете правы, упрекнув меня в глупом, иррациональном поведении, но кто я такой, чтобы не внять столь ясному посланию Природы? Причем звучащему с такой нечеловеческой силой, что тут и прагматичный циник призадумался бы. В общем, через год у нас родилась дочь Элла, а через два – сын Джозеф. Есть знаки, мимо которых проходить нельзя, и я безумно благодарен зайцу за то, что он наставил меня на путь истинный.

Прошло какое-то время, и мы наткнулись на потрясающую картину Анжелы Хардинг, в которой тоже присутствовал заяц, но только в намного более абстрактном варианте. Картина изображала маленькую девочку, как будто болтающую с гигантским зайцем. Отчасти именно это загадочное полотно вдохновило меня на написание романа «Там, где кончается волшебство». Другим источником вдохновения стал ежегодный пасхальный праздник, который издревле проводится в одном из графств Центральной Англии – Лестершире. «Урви заячий пирог и пни бутылку» – вот полное название сего седого ритуала с серьезнейшим языческим подтекстом. Каждую Пасху жители округи пекут огромнейший пирог. В прежние времена его начиняли зайчатиной, теперь кладут только свинину и говядину. Пока пирог победоносно проплывает по деревне в сопровождении музыкантов и ряженых, селяне собираются на ступеньках церкви, готовясь «получить» его. «Получить» пирог – звучит довольно мирно; впрочем, так оно и начинается, пока ситуация не выходит из-под контроля и рвущиеся вперед не начинают «получать» пирогом по голове и прочим частям тела. Считается, что поймать кусок и съесть его – к удаче.

Да уж, чего только не творится в укромных уголках Центральной Англии!

Когда пирог весь съеден, крепкие парни из деревень Халлатон и Медбурн переходят к следующей стадии веселья, а именно к мордобою без правил, в ходе которого гоняют «бутылку» (в действительности маленький пивной бочонок) промеж оврагов, речушек и колючих изгородей, от ворот до ворот, отстоящих почти на милю. Травмы в таком горячем соревновании не редкость. Никто не знает, сколько этой традиции лет, известно только, что в восемнадцатом веке христианское духовенство пыталось упразднить пугающий языческий обычай, на что ответом стала красноречивая надпись на церковной стене: «Нет пирога – нет пастора». Бедняга пастор все быстро понял, и ритуал «Урви заячий пирог и пни бутылку» возобновился.

Неудивительно, что зайца почитают. Ведь заяц – древний символ плодовитости. Один из редких видов, способных к зачатию во время беременности. Тотемное животное богини Остары. Известно, что зайцу поклонялись в Древнем Риме. Поэтому пасхальный праздник в Халлатоне не что иное, как отголосок былого языческого ритуала, равно как пасхальные яйца с пасхальным зайцем – лишь тени большого заячьего культа древности.

Вот некоторые из событий, сподвигших меня к написанию романа «Там, где кончается волшебство». Я всегда чувствовал, что под пластами железобетона, устлавшими промышленные земли Центральной Англии, скрывается ее сырое темное нутро. Центральные районы сказочно богаты фольклором, обильно политы кровью, овеяны преданиями. Тут Робин Гуд и леди Годива, тут праздники, подобные халлатоновскому, и древний обычай украшения колодцев в Дербишире – и все это на пятачке в каких-то пятьдесят миль. Да здесь любой камень пни, и сразу из-под него попрут легенды. Поэтому героя, чьей жизни двадцатый век почти не коснулся, героя, продолжающего соблюдать каноны прошлого, хотя вокруг летают спутники, мне захотелось поселить именно здесь.

Сначала я думал, что действие будет происходить в 1920-е годы, но быстро понял, что не нужно забираться настолько далеко: достаточно вернуться в 1960-е – и найдешь людей, ведущих жизнь, никак не изменившуюся с середины девятнадцатого века. Между американцами и русскими идет космическая гонка, а в Англии у многих удобства на дворе. Мамочка и ее приемная дочь Осока – именно из этой серии.

Мамочка и Осока – акушерки. Мало того что они работают без лицензии, они еще делают подпольные аборты. Аборты в Великобритании легализовали только в 1966 году. До этого в пикантной ситуации женщины обращались к таким, как Мамочка. Если же рядом не оказывалось Мамочки, они прибегали к помощи безответственных эскулапов-жуликов. А что до Мамочки и ей подобных, то им за доброту и помощь платили отчуждением и страхом.

О травах Мамочке известно все. Она, конечно, ведьма, хотя в романе я это слово не употребляю ввиду его двусмысленности. Она, конечно, выступает на стороне добра. Она другая, одна из «избранных», поэтому ее умения и знания пугают сильных мира сего. Простые люди ее уважают, но тоже побаиваются. Осока наследует все перечисленные качества, но вместе с тем она уже одной ногой в современном мире. И все же… старые порядки в ней сильны. Ее тотемное животное – заяц. Оказывается, она такой же аутсайдер, как Мамочка, и у нее тоже имеются враги. Осока ведет войну за право быть собой.

Мои друзья вольны со мной не согласиться, но я считаю этот роман одним из лучших своих произведений. И хотя действие «Там, где кончается волшебство» разворачивается в 1960-х годах, надеюсь, что эта книга сможет многое поведать читателю о жизни в веке двадцать первом.

Грэм Джойс

Июнь 2013

Пролог

Если бы можно было рассказать все за один присест, есть маленькая надежда, что вы поверили бы всему – даже тому, что кажется чудным. Даже тому, что я увидела за живой изгородью. Если бы можно было размотать историю, как нитку, или же срезать, словно яблочную кожуру, как делала Мамочка, – перочинным ножом в одну предлинную загогулину, а на ноже поблескивает капелька. Тогда бы вы точно клюнули.

Но Мамочка говорила, что люди разучились Слушать. Что мы живем в такое время, когда все только болтают, не думая о последствиях. И что для жизни это время нехорошее.

Поэтому, пока я буду рассказывать, история, как яблочная кожура, начнет провисать при каждом повороте ножа. Довольно скоро вы разберетесь, с кем имеете дело, и тут-то у вас возникнут основания усомниться как в рассказе, так и в рассказчике. Возможно, вы даже заподозрите последнего в безумии и будете его презирать. И главное, вы перестанете верить.

Не отрицаю, я ведь и правда разок сошла с ума. Но ненадолго. Однако тем, кто разучился Слушать, такого непродолжительного безумия хватило, чтобы меня предать, чтобы от меня отвернуться, чтобы на меня ополчиться. Да и какое дело миру до обыкновенной девушки? Особенно до девушки с дурным характером.

Со мной пытались сделать то же самое, что сделали когда-то с Мамочкой. Спустили на меня собак. Но прежде чем рассказать, как все происходило, прошу вас об одном: когда вы усомнитесь, когда непонимание застит глаза, когда от отвращения во рту появится неприятный привкус, представьте, каково было нам, избранным, в течение долгих лет держать язык за зубами. Хранить в себе правду. Сгорать и не произносить ни слова. И вот когда вы почувствуете, что я от вас уже неизмеримо далеко, тогда прислушайтесь. Не к мыслям – они уведут вас неведомо куда, не к сердцу – оно соврет, а к голосу, звучащему за голосом. Верьте рассказу, а не рассказчику.

1

Мамочка припала ухом к розовому пузу Гвен, и все, кто находился в комнате, притихли. Все – это, понятное дело, Гвен, готовая в любую секунду треснуть, подобно спелому арбузу; Мамочка; затем Гвенова подруга Клэрри, сложившая на груди руки и попыхивающая своей вечной цигаркой, которая грозила каждую секунду осыпаться на кровать пеплом; и я. И все мы слушали.

– Мамочка, если ты все ж таки скажешь, ведь как будет хорошо, – молила Гвен, но Мамочка только цыкнула на нее и еще плотнее прижалась ухом к точке, которую показывала мне раньше, – чуточку северо-западнее пупка Гвен.

Потом она распрямилась и отвернулась.

– Не знаю.

– Да брось ты, – запротестовала беременная, поглаживая натруженными руками надутый барабан. – Ты мне в глаза посмотрела. Уж мне ли не знать этот взгляд?

– Знает как пить дать, – просипела Клэрри, не вынимая изо рта цигарки, и кашлянула, лишь чудом не просыпав пепел на кровать.

Мамочка знала, но рассказывать не собиралась.

– А мы посмотрим, что уготовила нам матушка-природа, и возрадуемся, – говаривала она.

Но Гвен на это не купилась.

– Мамочка, если я буду знать, то сразу же расслаблюсь, и ребеночек полезет. Ведь мне не важно, кто родится: любить я его от этого меньше не стану.

У Гвен было четверо розовощеких горлопанов, и она отчаянно хотела девочку, чтобы хоть как-то восстановить баланс в семействе. Мамочка всегда заранее слушала и почти всегда оказывалась права, но ведь и на старуху бывает проруха, поэтому она предпочитала раньше времени не оглашать.

Клэрри соблаговолила вынуть из рта цигарку. Опытно сплющила горящий кончик мозолистыми пальцами работницы консервного завода и кинула бычок в карман передника.

– Пусть девочка послушает, – сказала она.

В такие нервные моменты моя рука всегда тянулась к заколкам в волосах. Гвен, точно рыба, одними губами показала: «Давай». Мамочка нахмурилась и жестом велела мне приблизиться. Приникнув ухом к нужной точке на громадном пузе, я вслушалась. Потом встала и, видя, что обе женщины глаз с меня не спускают, дотронулась до мочки левого уха.

– Она считает, что это девочка, и я согласна, – провозгласила Мамочка.

Гвен разрыдалась.

– Она же не произнесла ни слова! – возмутилась Клэрри.

Но Мамочке было не до Клэрри. Она взялась за Гвен:

– Здрасте-приехали, сразу в слезы! И что мы будем делать, если я ошиблась?

– Мамочка, ты никогда не ошибаешься, так все говорят! Спасибо, Мамочка! Спасибо, дорогая! Я так счастлива, что теперь и помереть не страшно.

– Вишь чего удумала, помирать она собралась! У Мамочки никто не помирает! А я бываю не права. И очень даже часто.

– Она же ни черта не сказала! – не унималась Клэрри, закуривая новую «Крейвен-Эй» и не сводя с меня глаз.

Да, не сказала, потому что у нас с Мамочкой имелись свои условные знаки: коснувшись левой мочки, я сообщила ей, что тоже услышала проблему. Мамочка потерла друг о дружку указательными пальцами, лишь раз, чем подтвердила мои догадки. Плохо дело с сердцем. Его не слышно. Беда! О боже, Осока, успокойся, успокойся.

Гвен оказалась права: она мгновенно расслабилась, и через полчаса малютка уже пробиралась к выходу. Но вместо машущего кулачками розового счастьица нас ожидало разочарование. На шею малышки намоталась пуповина, в результате – асфиксия. Мамочка быстро просунула пальцы меж пуповиной и шеей и освободила малышку, но без толку.

– Она не дышит, – произнесла я очень тихо, чтобы не услышала Гвен.

Клэрри, однако, почуяла неладное и подошла поближе. Вынув цигарку изо рта, она с размаху выпалила:

– Она же синяя!

– Синяя? – переполошилась Гвен.

– Заткнись и не мешай! – рявкнула на Клэрри Мамочка.

Малышка уже полностью выбралась, но была ужасно вялая. Мамочка хорошенько шлепнула ее по ножкам, потом по попке.

– Отсасыватель, – как можно ровнее произнесла она.

Порывшись в Мамочкиной сумке, я достала тонкую резиновую трубку и протянула ей.

– С ней все в порядке? Мамочка, с ней же все в порядке? – стенала Гвен.

Я стала останавливать ее кровотечение, чтобы она не отвлекала Мамочку. Чтобы Мамочке не мешали делать то, что было в ее силах. Мамочка положила малышку на спину, вставила ей в горло трубку и сильно втянула в себя воздух. Сплюнула в таз. Еще раз шлепнула по попке, но синее тельце оставалось бездыханным. Безжизненным. Все без толку.

Такое уже не скроешь! Клэрри притихла, Гвен замерла, как обухом по голове ударенная. Всем стало страшно. Нам оставалось только смотреть на Мамочку, которая меж тем к чему-то прислушивалась. Причем не к малютке, а к чему-то за окном. Она даже немного повернула голову.

– Осока, ведро холодной воды. Возьми в дождевой бочке. Только холодной.

Мне дважды повторять не требовалось. Метнувшись вниз, я взяла первый попавшийся таз, наполнила его водой из бочки и понеслась обратно. Я понимала, что задумала Мамочка, и лишних вопросов не задавала. Зато Клэрри решила вдруг проявить осведомленность:

– Так больше никто не делает! Она подхватит воспаление легких!

Мамочка пропустила замечание мимо ушей и плюхнула младенца в ледяную воду. Немного подержала там и вынула. Еще раз окунула в воду.

– Клэрри, тащи льняную муку, да поживее. Осока, а ты – золотую пыль.

Клэрри помчалась за льняным жмыхом; я тоже уже почти ушла из комнаты и вдруг услышала тихохонькое однократное «кхе», как будто отплевывался водяной насос. Малышка. Она прокашлялась и легонечко вздохнула.

– Осока, чего время тянешь?

Пришлось изрядно покопаться в кладовке Гвен, чтобы найти семена горчицы, которые Мамочка прозвала «золотой пылью». На кухне я отыскала ступку с пестиком и измельчила семена. Тут прибежала Клэрри с льняным жмыхом: она жила в соседнем доме. Из жмыха с измельченными семенами я приготовила жидкий компресс и отнесла его в комнату Гвен.

Спеленутая полотенцем кроха уже лежала на животе у роженицы. Мамочка пристрастно осмотрела приготовленную смесь, взяла у Гвен ребенка и развернула полотенце. Нанесла компресс на спинку, опять запеленала малютку и отдала ее Гвен.

– И никакого воспаления легких, – отчеканила она, строго поглядывая на Клэрри.

– Мамочка! Родненькая! – ликовала Гвен. – У меня девочка! Я так о ней мечтала! Скажи, с ней все будет хорошо?

И хоть опасность миновала, Мамочка не спешила раздавать обещания. Она никогда ничего не обещала, считая, что природа несовершенна, однако ей хватало мудрости вести себя так, словно и вправду все будет хорошо.

– Запиши ее, – сказала она мне. – Запиши время рождения и вес ребенка. Запиши, что у Гвен родилась здоровая девочка.

Мамочкина дотошность в таких вещах была единственной уступкой ненавистной бюрократии, лишившей ее возможности легально заниматься любимым делом. Сама она ни писать, ни читать не умела и, мало того, прилюдно заявляла, что считает эти навыки бессмысленными, однако же гордилась тем, что я могу и то и это. Так она показывала миру, что, мол, и мы не лыком шиты и можем, если надо, зарегистрировать рождение. Поэтому я взяла блокнот и написала: «Дочь Гвен Хардинг, 8 фунтов 9 унций, родилась в 4 ч. 16 мин. пополудни 4 февраля 1966 г.». И дальше от себя добавила: «Ребенок полнолуния».

Гвен растворилась в экстазе материнства. Даже ее подруга Клэрри заметно повеселела. Взяв в зубы очередную сигарету и угрожая кровати новой порцией пепла, она задумчиво произнесла:

– А знаешь, Мамочка, верно ведь люди говорят, что ты все видишь заранее. И про девчушку знала.

Вообще-то, это я, коснувшись мочки уха, сообщила Мамочке, что у Гвен девочка. И, только заручившись моим экспертным мнением, она сочла возможным рассказать Гвен. Мне было лестно: выходит, после сотни таких, как Гвен, я наконец-то стала разбираться почти как Мамочка. Ведь это она научила меня определять пол не по тому, как протекает беременность, а по тому, как бьется сердце: у девочек медленнее, чем у мальчиков, и через некоторое время, задолго до того, как станет видно, что между ног, их уже можно различить. Однако некоторые вещи и мы не можем предугадать: вот как сейчас, когда сердечко билось медленно совсем не потому, что было девичьим. Но им – всем этим Гвен, Клэрри и прочим – мы это не рассказывали. Мы вообще мало что рассказывали. Почти что ничего.

И если честно, мы мало с кем общались. Поэтому на следующий день я очень удивилась.

Дул сильный ветер; стояла ужасная февральская погодка, для стирки, правда, вполне приемлемая. Висящая на веревке простыня вдруг колыхнулась в мою сторону, будто хотела за ногу укусить, я тоже не осталась перед ней в долгу и водворила выскочку на место. Никаких послаблений этим драчливым простыням! На маленьком транзисторе «Хитачи» тихонечко поигрывала пиратская радиостанция «Радио Каролина». Да, батарейки стоили целое состояние, но я любила работать под музыку и подпевать, где получалось. Нельзя сказать, чтобы Мамочка разделяла мою любовь к поп-музыке. Скорее, совсем не разделяла. Всю современную музыку она называла белибердой. Белибердой и гадостью.

А я знай себе пела и продолжала петь, даже когда за простыней послышалось шуршание и промелькнула тень. Тут я притихла и отступила на пару шагов. Пожалела, что Мамочки нет дома. Простыня тем временем отдернулась, и я увидела нарочито серьезное, но забавное, в рыжих кудряшках лицо. Артур Макканн – страшно высокий и оттого всегда сутулый. Артур был в кожаной мотоциклетной куртке и ослепительно-синих джинсах в обтяжку – не знаю уж, как он добивался такой синевы.

Я отвернулась и стала дальше развешивать белье.

– Ну ты меня и напугал! Я аж за грабли схватилась.

– Осока, ты шуток не понимаешь, что ли? Я же не со зла.

Я знала Артура со школы. Его глаза, такие же синие, как джинсы, подмигивали мне и помахивали изящными ресницами. Проверив, на месте ли мои любимые заколки, я вспомнила о дырке на локте.

– Если Мамочка тебя здесь застанет, тебе влетит. Она вернется с минуты на минуту.

Артур вылез из-за простыни, которая тут же попыталась его хлестнуть.

– Осока, кончай уже прятаться за спину Мамочки Каллен. – Он подошел поближе, пахнуло пивом. – Пора тебе завести нормального парня.

Артур был хулиганом из соседней деревни Халлатон. Местечко хуже некуда. Ох и историй я могла бы рассказать про них! Не выпуская из зубов прищепки, я прошепелявила:

– Нормального парня? Уж не тебя ли?

Потом я потянулась к веревке, прекрасно понимая, что так мой зад предстанет перед ним во всей красе. Я прямо спиной чуяла, как его руки мечтают оказаться у меня на бедрах. И хотя Мамочка обозвала бы меня «шлюшонкой», а сзади тяжело дышал Артур, я все-таки нагнулась к бельевой корзине, встряхнула очередную простыню и снова разогнулась. И ровно в ту секунду, когда он собирался сделать решающий бросок, я развернулась:

– На кой мне сдался полудурок халлатоновский! Потом, ты же почти мой ровесник. А я хочу мужчину постарше.

– Куда тебе постарше? Я в самом соку, пойми.

– Тебе всего двадцать один. Ты не в соку. Ты мальчик. А мне нужен мужчина, который способен меня чему-то научить.

Естественно, я знала, что он ответит, и Мамочка сказала бы, что я заигрываю. Без сомнения.

– Я тоже мог бы тебя кое-чему научить, – ответил Артур, почесал подбородок и похлопал белыми ресницами.

Я снова отвернулась: теперь нужно было прищепить белье к веревке. Хочу ли я, чтобы он меня коснулся? Да, именно так я у себя и спрашивала. Хочу ли?

– Ай! – вскрикнул Артур.

Я резко обернулась: Артур схватился за пятую точку, а за ним с клюкой наперевес стояла Мамочка Каллен и угрожала новым ударом.

– С чего ты взял, что можешь заходить в мой сад? – ревела Мамочка, испепеляя его глазами цвета сгущающейся бури.

– Да мы же просто разговаривали.

– Вы просто разговаривали! Как же! Еще скажи, что ты за ней ухаживал! – Мамочкин внушительный бюст ходил под кофтой ходуном, толстые щеки комично подергивались, но темно-карие глаза пылали гневом. – Если к девице подкрадываются сзади, так это не называется ухаживанием! Мы жили без таких ухаживаний и дальше проживем. Тут вообще никто не ухаживает, пока я не разрешу!

– Мамочка, мы просто разговаривали! Чего пихать в меня сразу кочергой!

– Сейчас я те еще всыплю, парняга. Ты с ней не просто разговаривал, полудурок халлатоновский! Ты к ней тянул свои бесстыдные ручищи, я все прекрасно видела.

Артур опять потер якобы саднящую задницу, хотя глаза его при этом смеялись. На самом деле больно ему, конечно, не было, и все это понимали, но с детских лет я хорошо усвоила, что в обращении с клюкой Мамочка не знает полумер. На счастье Артура, пока она только разминалась, но ситуация могла усугубиться в любую секунду.

– Мамочка, помилуй.

– Что?! – завопила Мамочка. – Еще раз увижу тебя здесь, сломаю палку о твою дурацкую спину.

– Ой, Мамочка! – смеялась я; она так мастерски умела управляться с палкой, что лучше было не нарываться.

Артур был молод и силен, поэтому он ловко выхватил у Мамочки клюку и перемахнул с нею через забор. Мамочка была старой, но и она могла дать жару, поэтому рванула за ним.

– Пока, Осока! – весело крикнул он из-за калитки, приставив клюку к забору.

Потом вскочил на мотоцикл и ударил по газам. Мамочка бросила ему вдогонку горсть земли, но он уже умчался, даже звук мотора почти затих.

– Прочь из моего сада, козлина рыжий, полудурок халлатоновский, и никогда не возвращайся!

Забрав клюку из-за забора, Мамочка присела на садовую скамейку, чтобы отдышаться. Я молча вернулась к прерванному развешиванию белья. Закончив, присела с нею рядом. Мы в тишине уставились в пространство. Довольно скоро у Мамочки дрогнули плечи. Я продолжала молчать. Потом она не выдержала:

– Козлина рыжий! – фыркнула и разразилась хохотом.

Я поддержала ее:

– Полудурок халлатоновский!

Широкие Мамочкины плечи затряслись еще сильнее.

– Козлина рыжий халлатоновский, охотничек до зайцев.

Она зашлась безумным хохотом, загикала, заулюлюкала и так хватила себя по коленке, словно та ей была не дорога. Я не осталась в стороне: зафыркала и захрюкала. На наше счастье, жили мы вдали от всех, и некому нас было услышать или увидеть. А то бы…

Но разве можно было не смеяться? Невозможно. При всем желании.

Старая Мамочка Каллен была моей приемной матерью; она меня удочерила, когда моя родная мать скончалась. Мамочка рассказывала, что появилась я на свет случайно, у женщины, чьи старшие дети уже выросли и вовсе не горели желанием взять к себе ребенка, тем более рожденного от другого отца. Сводного брата и двух сестер я никогда не видела. Задолго до описываемых событий Мамочка Каллен потеряла собственного ребенка, и с той поры в ее истекшем кровью сердце зияла черная дыра, которая стенала и выла, пока, лет уже хорошо за пятьдесят, Мамочка не решилась ее заполнить. Это случилось в сорок шестом году. Война только закончилась, и Мамочке удалось забрать меня без лишней волокиты. Я думаю, просто рядом не оказалось органа, которому было бы дело до сей малозначительной детали. В то время обеспечить едва оторванного от сиськи младенца крышей над головой было куда важнее, чем занести его фамилию в реестр.

– Я притащила тебя прямо из больницы, – рассказывала она, и я ни разу не усомнилась в правдивости ее слов.

Мамочке нужно было заполнить пустоту, поэтому она взяла меня к себе. И все. Она меня любила и относилась ко мне не лучше и не хуже, чем относилась бы к родному ребенку, то бишь постоянно колотилась, чтобы в доме было тепло, чтобы на столе было достаточно еды, а в шкафу – чистой одежды, и палкой она меня отдубасила лишь дважды. Любовь же ее выражалась в том, что она уделяла мне поразительно много времени.

Мамочка слушала, Мамочка отвечала, Мамочка раскладывала для меня по полочкам вселенную. Имелась у нее одна привычка: прежде чем предложить свою версию событий, она на секунду закатывала глаза и аккуратно разъясняла, в чем эта версия расходится с мнением соседей, а в чем нет. Когда у меня случились первые месячные, она мне сразу рассказала, что к чему, и после всегда гнала мальчишек со двора. Артур Макканн был далеко не первым, на кого она накинулась. Хотя на этот раз мне показалось, что она переборщила. О чем я ей не преминула заявить.

– Мамочка, я уже достаточно взрослая, чтобы за себя постоять.

– Я знаю, но настанет день, когда ты повалишься перед одним из них на спину. Не буду же я вечно их отгонять. Природу не обманешь. Повалишься как пить дать.

– А вот и нет.

– Помяни мое слово. Не важно, что ты о себе вообразила. Он на тебя глянет, смекнет, где фартук развязывается, раз потянет, другой потянет, глядишь – а ты уже валяешься в траве, подрагиваешь от удовольствия и думаешь: «Какая же я молодец, что согласилась». Так все и происходит. Ты, главное, смотри не дай себя обрюхатить. Ну, этому я тебя вроде как научила.

И правда научила. Хотя местами от Мамочкиной арифметики ум за разум заходил. «Возьми верхнее из чисел от одиннадцати до восемнадцати и вычти его из количества дней между самыми короткими за последние шесть месяцев месячными, а нижнее из чисел вычти из количества дней между самыми длинными за последние шесть месяцев месячными. Если между самыми короткими месячными было двадцать шесть дней, а между самыми длинными тридцать один, гони своего хахаля поганой метлой между восьмым (то есть двадцать шесть минус восемнадцать, так?) и двадцатым (а это у нас тридцать один минус одиннадцать, верно?) седьмого месяца. Вот так-то. И, может, пронесет. Хотя немного уксуса на губке не помешает».

– Артур нормальный парень.

– Да знаю я. Но что ты будешь делать, когда меня не станет?

– Ты проживешь еще сто лет.

– Ой ли? Сегодня я платила в деревне за электричество, будь оно неладно, и вдруг меня как звездануло. Как будто кто-то сильно ударил сразу по позвоночнику и в грудь.

– Так это было электричество?

– Нет, дурачина ты эдакая. Старость. Мне семьдесят семь, и я, наверное, чувствую, когда меня зовут.

Я отвернулась. Мне не хотелось, чтобы она увидела мои слезы. Но от нее ничто не укрывалось. Ничто и никогда.

– Ты справишься, мой зябличек, – сказала Мамочка.

В эту секунду замер даже ветер. Потом он с новой, неожиданной силой налетел на простыни, взметнул их высоко над веревкой и мотанул в нашу сторону. Мы тихо наблюдали.

– Как миленькая справишься, – добавила она.

2

Дождь я услышала прежде, чем он закапал. Мы с Мамочкой как раз свернули с дороги на тропинку, уходящую в поле. Стояло раннее февральское утро, и было зябко. Мамочка намотала на голову старенькую шаль, а я укрылась от дождя прозрачным пластиковым капюшоном. Листья вечнозеленых растений ожили под струями дождя. От соприкосновения с мокрой травой мои ботинки заблестели как новенькие. Мы вышли собирать растения. Решили «покататься на волнах», как называла это Мамочка из-за неровного ландшафта: земля здесь то вздымалась, то опадала, подобно волнам в огромном синем океане, где ничего не стоило утонуть или затеряться.

Глаза мои смотрели на тропинку, но мысли витали где-то далеко. Мозг щелкал, как конторские счеты: так громко, что даже Мамочка, шагавшая не меньше чем в трех метрах от меня, услышала.

– Выкладывай, что там, – не утерпев, потребовала она.

– Ох, – начала я. – Да то же, что и раньше.

– Все у тебя от головы. А в ней, видать, слишком много. Думай не думай, ничего от этого не изменится.

Вот так она всегда. Что бы кто ни думал, это было не важно. Мамочка придерживалась мнения, что люди делают что должно, ведут себя, как считают нужным, но ничто в мире слов не может повлиять на истинное положение вещей. Она считала, что люди часто говорят не то, что думают, утверждают одно, а делают другое, выдают себя не за тех, кем являются, и в итоге сами не понимают, на каком они свете.

Что-что, а болтовню Мамочка на дух не выносила. «Узнал чего, так и держи при себе».

Собрав, сколько нам было нужно, мы побрели обратно лесом и дальше по невысокому, поросшему вайдой косогору, раскинувшемуся недалеко от Кивелла. Тропинка круто забирала вверх, и время от времени Мамочке приходилось опираться на мою руку. Она пыхтела, сопела и кляла артрит на чем свет стоит. Как только мы свернули на узкую дорожку, ведущую к нашему дому, она вдруг стукнула меня палкой по ноге и зашептала:

– Гляди! Чужие!

Обычно в столь ранний час людей здесь не было, только если кто-то мимо на работу шел. Поэтому, увидев примерно в ста ярдах от нашего домишки старенький фургон с разинутым капотом, мы удивились. В траве на корточках сидели двое, довольно странного вида. Они курили и отрешенно смотрели вдаль, в то время как их третий приятель, ушедший с головой в мотор, ворочал проводки и что-то бурчал себе под нос.

Я, прямо скажем, и сама не модница, но эти были одеты феерично. Компашка хоть куда. На девушке длинная юбка с заляпанным подолом, а сверху тонкая батистовая блузка под армейским бушлатом с медными пуговицами. Она мусолила руками нечесаные волосы и блаженно улыбалась. Ее приятель, погруженный в скручивание сигареты, был облачен в потрепанную кожаную куртку и белую рубашку без ворота, каких давно не носят. Кожа его казалась не по сезону загорелой, нос явно был когда-то сломан и потом вправлен. На голове с длиннющими, ниже плеч, волосами сидела фетровая шляпа с широкими полями. Стоит ли говорить, что шляп тоже давно не носят. На шее у него потренькивал колокольчик, как у буренки.

Я ахнула. Кто это: бродячий цирк или предрассветные гости из сказочного мира?

– Битники, – прошептала Мамочка.

Мужчина, надо думать, обладал отличным слухом, потому что оторвался от скручивания сигареты и произнес:

– Приветствую, – при этом подмигнув сначала Мамочке, а потом мне.

– Хрм, – выдавила Мамочка.

Она умела издавать такой звук – нечто среднее между приветствием и рычанием, а ты уж сам решай, что это было.

Я промолчала. Издеваться не хотелось, а здороваться с ним тоже не тянуло. Приветствует он нас, как же! Небритый, немытый, кожа на куртке местами вытерлась до безобразия. Иногда свои приветствия лучше оставить при себе. А он вдруг как подскочит и пропустил нас так театрально, с поклоном. Потом осклабился и, глядя на меня, похотливо прошелся языком по клейкому краю сигареты.

Копающийся в моторе мужчина поднял голову.

– Лишней крышки распределителя не найдется? – заорал он.

Я, честно говоря, не знала, что такое «крышка распределителя». Что такое «битник», я тоже не знала. Цыган с электрогитарой – как-то так я их себе в то время представляла. Я сделала умное лицо, и мы прошествовали мимо.

Сзади послышалось:

– Я так понимаю, это означало «нет».

Наша калитка жалобно скрипнула. Я говорила Мамочке, что нужно просто капнуть на петли немного масла, но она упорно отказывалась: мол, так она слышит, когда к нам кто-нибудь пришел. Поэтому все оставалось как есть. Тем более что этим утром она мне сообщила, что видела в кустарнике королька.

– Запомни, – произнесла она, – это к гостям.

И гости действительно нагрянули. Тихий стук в дверь оповестил о появлении первого из двух незваных посетителей мужского пола, наведавшихся к нам на той неделе. Я в это время чистила очаг. Гость первый оказался джентльменом в туристических ботинках. Брюки заправлены в носки, натянутые аж до колен. С преувеличенной вежливостью одной рукой он приподнял над головою мягкую охотничью шляпу, не выпуская из другой руки изящной трости с серебряным набалдашником. На шляпе красовалась лента, из-за которой торчало изумрудно-зеленое перо.

– Доброе утро! – бодро приветствовал меня сей джентльмен. – Простите, что беспокою в столь изумительный день!

Он слишком много улыбался, а я этого не выношу. К излишним церемониям я тоже не привыкла. Под би-би-сишным акцентом и хорошими манерами скрывалось не тепло, а чувство социального превосходства, спрятанное под маской наигранной сердечности. Я встала и отерла руки о передник.

– Могу ли я войти? – спросил мужчина.

– Нет, пока не скажете, зачем явились.

Ведь как бы вежливо ты ни изъяснялся, не очень-то культурно держать человека в неведении относительно твоих намерений. Я подняла с решетки зольник и так решительно шагнула к гостю, что он отпрянул. Воспользовавшись замешательством, я проскочила мимо него с зольником в сад и высыпала пепел на землю. Ветерок подхватил несколько крупинок и занес одну из них джентльмену в глаз.

Изрядно проморгавшись, он приложил к сердцу ту руку, в которой были трость и шляпа, а другую поднял в примирительном жесте.

– Виноват. Простите бога ради. Я ищу миссис Меган Каллен и подумал, что вы приходитесь ей дочерью. Но, право, не ожидал увидеть столь очаровательное создание.

Без тени улыбки я возвратилась в дом и с грохотом поставила зольник обратно на решетку. Неужто городские на такое покупаются?

– Я вовсе не очаровательное создание, – сказала я.

Он снова улыбнулся:

– Вижу, вам нелегко понравиться.

– Так вы расскажете, зачем пришли?

Мужчина опять моргнул. Наверное, все та же пепелинка.

– Моя фамилия Беннет. Приехал я, надо сказать, издалека. Из университета, из Кембриджского университета. Вон там моя машина. Я рассчитывал взять интервью у миссис Каллен.

– Интервью? Взять интервью у Мамочки?

– Ну, это официально выражаясь. На самом деле хотел с ней просто поболтать. Возможно, записать пару вещей из тех, что она расскажет.

– Мамочка ушла на рынок.

Беннет почесал голову.

– Вот оно что! А вы не знаете, когда она вернется? Конечно, я мог бы подождать в машине.

Я несколько смягчилась и подумала, что стоит пригласить его в дом. Выглядел он довольно безобидно. Но не успела я принять решение, как за спиной гостя мелькнула тень.

– А Мамочка уже вернулась, – провозгласила она. – Вы кто таков?

Она проковыляла мимо джентльмена, а затем внимательно и вместе с тем нарочито равнодушно выслушала все то же, что он прежде поведал мне.

– Иди-ка чайник поставь, – велела она. – Тебе не говорили, что морозить гостя на пороге невежливо?

– Но ты же всегда…

– Чушь. – Она повернулась к джентльмену. – Так вы заходите или нет? Садитесь куда-нибудь, только не сюда, это мое место. Сюда, вот так. – Она повесила пальто за дверь и опустилась в кресло у камина. – Люблю, чтобы видно было дверь.

– Конечно, миссис Каллен. – Мужчина развеселился, но в то же время словно присмирел. – Я хорошо вас понимаю.

– Откуда вам про меня известно?

Беннет порылся в кармане и достал визитку.

– От этого господина, – ответил он и передал визитку Мамочке.

– Я не умею читать. Пусть девочка прочтет.

Я прочитала вслух:

– «Доктор Монтегю Батс, Тринити-колледж, Кембриджский университет».

– Впервые слышу, – бросила Мамочка. Но я-то видела, как она скрестила ноги: значит, врет.

Беннет переполошился:

– Да что вы! В самом деле? А он, представьте, уверял меня, что минимум однажды встречался с вами. В этом самом доме. Как несуразно!

Я собиралась вернуть ему визитку, но он впихнул ее мне в руку. Едва наш посетитель отвернулся, я сразу бросила ее в огонь, и в считаные секунды она сгорела.

Чай я ему налила, но в битую чашку.

– Тогда я сам все объясню, – предложил Беннет.

– Да уж пожалуйста, – съехидничала Мамочка.

Не выпуская трости и шляпы из рук, он наклонился к Мамочке и принялся рассказывать, что они с Батсом фольклористы. Для них это скорее хобби, чем серьезная научная работа, но в этом хобби они неутомимы. Да, так он и сказал: «неутомимы». Они исколесили всю страну, записывая и собирая то, что называется «устной традицией». Им интересны, продолжал он, песни, сказки, суеверия, народная медицина… в общем, все мало-мальски любопытное.

Мамочка в задумчивости потерла подбородок.

– Что ж, – молвила она, – певица из меня не очень. Дайте мозгами пораскинуть.

Порою она меня просто поражала. Я прикусила губу.

– Нет, – сообщила она. – Петь я не мастерица. У нас Осока главная по этой части. Она хоть не фальшивит. А у меня и времени-то нет на всяких патлатых битников с их новомодными, прости господи, песенками.

– Как раз новомодные песенки нас не интересуют, – заметил Беннет, – а волосы, как бывший служака, я предпочитаю стричь коротко.

– Тогда понеслась, – сказала мне Мамочка.

Я встала и выдала ему «Простачка из Ковентри», причем тот вариант, в котором тридцать два куплета и в каждом двустрочный припев. Пока я пела, Беннет легонько постукивал ногой об пол, делая вид, что исполнение приводит его в неописуемый восторг; он всеми силами старался не рассмеяться, что получилось, но не очень. По завершении песни он положил трость со шляпой на пол и вежливо зааплодировал.

– Она этих песен знает чертову тучу, – прокомментировала Мамочка. – Еще она ученая. Книг сто, наверное, прочитала. Нет, вру, побольше ста.

– Волшебно! – воскликнул Беннет. Достал из кармана блокнот и вытащил из-под его переплета крохотный карандаш. – А с чем-нибудь из области народной медицины вы не сталкивались?

– Осока, выдай мистеру Беннету бутылку бузинной настойки. Тащи из кладовой, да поживее.

– Чрезвычайно щедро с вашей стороны, миссис Каллен, я даже не уверен, что могу принять.

– Придется. Еще придется звать меня Мамочкой, как все меня тут называют. Скажите: «Мамочка». Смелее!

Я принесла ему бутылку мутной настойки из бузины. Она была хорошая, просто мы ее столько заготовили, что девать было некуда.

– Что ж, Мамочка, раз вы настаиваете. В современном обществе растет интерес к народной медицине.

– Вот, значит, как? Народная медицина… Постойте. Я знаю, что бузинная настойка помогает при нерегулярном стуле. Вы регулярно на горшок ходите?

– Да, то есть не то чтобы…

– А ваш мистер Батс из Кембриджа? Он регулярно на горшок ходит?

– Видите ли, я не очень в кур…

– Так вот, хоть я и не протирала зада по колледжам, одно я знаю точно: если вы каждый вечер будете выпивать по глотку моей настойки, гадить будете регулярно. И друг ваш, мистер Батс, он тоже будет гадить регулярно.

– Уверен, он будет вне себя от счастья.

– Тогда запишите это в книжечку.

– Прошу прощения, миссис Каллен?

Я заткнула рот уголком передника, чтобы не рассмеяться в голос.

– Я говорю, чиркните себе на заметку. Народная медицина. Так и пишите: «Настойка бузины. Один глоток на ночь, и регулярный стул обеспечен».

Беннет законспектировал. Потом закрыл блокнот и доверительно склонился к Мамочке:

– Миссис Каллен… Мамочка… теперь давайте поговорим о народной медицине… в целом.

Но Мамочка уже, пыхтя, вставала из кресла. Она вся скрючилась, взялась обеими руками за поясницу.

– Пойду прилягу. Ох уж этот артрит: чуть посидишь, и начинает болеть, будь он неладен. Осока, развлеки нашего гостя.

Она опустила занавеску, которая отделяла гостиную от лестницы, и потащилась по скрипучим ступенькам наверх.

Беннет безрадостно на меня взглянул:

– Я полагаю, вам нечего сказать мне о народной медицине?

– Нечего, – отвечала я, – зато я знаю песню, которая вам, возможно, понравится.

Я встала, и понеслась душа в рай.

3

Я слышала по радио, как голоса – американские голоса – рассказывали о первой орбитальной стыковке; космический корабль назывался «Джемини-8». Сообщалось, что астронавты благополучно вернутся домой, а русские скоро сядут на Луну. Рассказчик утверждал, что до конца десятилетия человек пройдет по лунной поверхности. То есть всего через три года. Я слушала с открытым ртом. Мамочка тоже открыла рот, чтобы дать свою оценку происходящему. Обычно она говорила, что все эти «выстреленные» в космос штуки меняют климат – конечно, в худшую сторону.

И только она собралась опять высказаться в том же духе, как вдруг ее здоровое ухо встрепенулось.

– Чу! Вроде бы калитка. Осока, глянь.

Ей показалось, что скрипнула калитка. Я подошла к окну: в саду было пусто. Возможно, она ждет почтальона, подумала я, хотя корреспонденцию мы получали не чаще, чем вести из космоса; приносили нам только квитанции. Она переживала из-за денег. Говорила, что, если лето не задастся, нам придется туго.

Кормились мы из разных источников; из слишком разных, жаловалась Мамочка, намекая на отсутствие стабильного, как у людей, дохода. Акушерством мы занимались нерегулярно, а сумму вознаграждения оставляли на усмотрение рожениц. Фиксированную цену не назначали, да и не могли бы, ведь Мамочка работала без лицензии.

Задолго до моего рождения карьера Мамочки рухнула, а вместе с ней и всякая надежда на получение профессиональной квалификации. Теперь еще и государство предлагало бесплатное медицинское сопровождение беременности по месту жительства. Эпоха повитух прошла, и Мамочка понимала, что только добрая слава среди местных дает ей шанс хоть изредка принимать роды. История трагическая, ведь акушерство она обожала и в нем не знала равных. Она обладала чутьем. Она обладала знанием. Ей только не давали их использовать.

За домом мы держали тощих кур, на корм которых тратили чуть меньше, чем выручали от продажи яиц и тушек. Варили джем из фруктов с нашего малюсенького сада и ягод, что собирали на окрестных болотах. Мы провоняли весь дом, выпаривая цветочные эссенции, которые тоже продавали; на пальцах наших появились мозоли от шитья. Еще мы иногда пекли: для свадеб, застолий и всего такого прочего, хотя в последнее время все реже. Не знаю почему. Случалось, мы стирали белье, но это было самое ненавистное. Мы тратили до неприличия мало, и все равно нам вечно не хватало денег.

Вы спросите, за что Мамочку лишили права заниматься любимым делом? За то, что иногда она спасала девушек в отчаянном положении. В этом была вся Мамочка. Без душеспасительной беседы она их, конечно, не отпускала, но никогда не отказывала.

Тем временем по округе разнесся слух, что на полуразвалившейся ферме Крокера поселились хиппи, или, как их упорно называла Мамочка, битники. Те самые, с которыми мы уже имели счастье познакомиться.

У деревенских они особой популярностью не пользовались. Да и кому понравится шайка грязнуль и лодырей! Но выселить их с фермы тоже никто не мог, поскольку одному из хиппи она досталась по наследству. Поместье Стоукс (которое, промежду прочим, владело и нашим домиком, и Мамочке казалось, что лорд Стоукс вместе с управляющим только и ищут повода, чтобы нас выдворить) пыталось приобрести этот участок, однако новый владелец не только устоял перед соблазном, но и позвал к себе приятелей-грязнуль.

После ознакомления с Мамочкиными взглядами на битников и прочих бичей деревенской жизни мы перешли к вопросу о некой Джейн Лоут. Надо было решить, чем ей можно помочь. Перед принятием решения я пошла в туалет; уборная у нас располагалась на улице. Открыв дверь, я увидела нечто такое, отчего сразу заорала, а дверь захлопнула.

Мамочка тут же примчалась с клюкой наперевес.

– Что ты там говорила про хиппи? – выдавила я.

– А что?

– Один из них у нас в сортире.

Мамочку передернуло, гигантская грудь заколыхалась. Потом она шагнула вперед и так брезгливо ткнула палкой в дверь туалета, будто за нею пряталась змея или крыса. На унитазе восседал тот парень, которого мы видели у сломанного фургона. Штаны у него были спущены до колен, темные очки на носу придавали сходство с насекомым, но я все равно его узнала по сломанному носу.

Он-то и оказался нашим вторым незваным гостем мужского пола, хотя, конечно, вовсе не таким напыщенным, как тот мужик из Кембриджа.

– Ты что здесь делаешь? – гневно спросила Мамочка, не закрывая двери.

Он облизнулся.

– Дам вам три попытки, – произнес хиппи. – Если с трех раз не догадаетесь, значит вы обе дуры.

– Я сейчас полицию как вызову, поговоришь тут у меня.

– И что вы им скажете? Что я украл ваш бак с дерьмом?

Видок у него был еще тот: в темных очках, без штанов, бледный как привидение, волосы слиплись. Весь потный.

– Ты не имеешь права, – продолжила Мамочка, – шляться, где тебе вздумается.

Тут парень снял очки и посмотрел ей прямо в лицо:

– А вот на эту тему я бы с удовольствием поспорил. Но можно сначала закончу?

Мамочка хлопнула дверью. Мы отошли в сторонку и подождали. Через пару минут он вышел.

– Как тут у вас спускается?

– Набираем воду в ведро из колонки, – ответила Мамочка. – Ты вообще, что ли, ни черта не знаешь?

– Да вы живете в каменном веке.

– Ну раз ты выше этого, – вступила я в дискуссию, – сри на улице.

Парень окинул меня взглядом, старым как мир. Пот лился с него ручьем. Он взял ведро, поставил его под раструб, опустил рычаг, набрал воды, отнес ее в уборную и вылил в унитаз. Потом швырнул ведерко на гравийную дорожку.

– Я живу на ферме Крокера, – сообщил он.

– Я знаю. – Мамочка сложила на груди руки. Она отчего-то развеселилась.

– У нас повально начался понос. Я как раз проходил мимо вашего дома, и тут мне приспичило. Я понимаю, что нужно было спросить, но было, простите, не до того.

– Мамочка, он весь мокрый, – заметила я.

– Я вижу. Вы воду из того ручья пили?

– Пили.

– Там ил гнилой, поэтому вода отравлена. Надо было хоть у кого-нибудь спросить.

– И что нам делать?

– Снимать штаны и бегать. Надо вырыть глубокую канаву и сбросить туда весь ил. Тогда ручей очистится. А пока придется качать где-то воду и таскать домой. Мы все тут так живем.

Парень ухмыльнулся:

– Вы не разрешите пользоваться вашей колонкой? А то откуда нам воду таскать?

Мамочка в раздумье выпятила нижнюю губу.

– Разрешу. Но только обещайте помнить, что негоже вваливаться в чужие дома, если тебя не звали.

Парень достал из кармана табак и начал скручивать сигаретку. Облизывая край бумажки, снова посмотрел на меня многозначительно.

– Клево.

Мамочка вздрогнула. Ей вряд ли раньше доводилось слышать «клево».

– Осока, тащи сбор от поноса. И что, ты думаешь задержаться у Крокера?

– Ферма принадлежит мне. И… всем нам. Хотим заняться фермерством.

– Ха, скоро перехотите, – провозгласила Мамочка.

Я возвратилась с пакетиком. Парень покосился на него с недоверием.

– Заваривай, как чай, – пояснила Мамочка. – Но долго не настаивай. Там лабазник, шалфей и кой-чего еще, если кому интересно. Закрепит как миленького.

Он приоткрыл мешочек и втянул ноздрями воздух.

– Нереально. Меня, кстати, зовут Чез. Может, подружимся?

– Как бы не так! – ответила Мамочка. – Проваливай.

Чез явно не ожидал такого поворота событий. Слегка кивнув, он развернулся и зашагал прочь, вальяжно махнув нам на прощание рукой.

– Одно слово, битники, – подытожила Мамочка, проводив его взглядом. – Нам с ними не по пути.

А я подумала: когда она успела составить мнение о битниках? Видать, успела. У Мамочки была богатая история. Такая, что о ней знали далеко за пределами нашей деревни. К ней посылали ученых дураков из университетов, хоть и без толку. Но меньше всего Мамочка хотела, чтобы ее история стала достоянием гласности.

Она ревностно охраняла подробности личной жизни, считая разговоры на эту тему опасными.

– Информация – сила, – говаривала Мамочка.

И ничего не рассказывала даже мне, своей приемной дочери, совсем не балаболке. Она, конечно, научила меня быть осторожной, спасибо ей за это. Но ее прошлое мне приходилось собирать по крупицам, буквально выдергивать из слухов, обрывков чужих историй, сплетен и ее собственных откровений, которые случались крайне редко и всегда внезапно. Ее главный принцип был «Не рассказывай», а жизненное кредо «Не говори ни слова».

Томящиеся в сердце страсти – вот что скрывалось за Мамочкиным молчанием. Выплескивать их она не собиралась. Она учила, что раскрытый рот, как и раздвинутые ноги, до добра не доведут. Не знаю чем, но эти хиппи или битники ее растрогали. Я удивилась и начала строить догадки. В моей голове рождались образы сродни фантазиям, но чуточку иного свойства. Догадки складывались из Мамочкиных заминок. Заминки выстраивались в алфавит, язык предположений и озарений. Конечно, не идеально точный, но все же. Картинки хаотично роились, лавировали, как груженные углем вагоны лавируют на запасных путях, и в результате выстраивались в требуемом порядке. Догадке вдруг находилось подтверждение, между событиями появлялась связь. Я видела проблеск правды. Причем с такою ясностью, что Мамочка сразу понимала. И страшно злилась, когда у нее не выходило что-то скрыть. Оказывается, она удочерила ребенка, способного приподнимать глухую завесу, которой она укрылась от мира много лет назад.

Я этого не понимала. Ну расскажи она мне парочку историй, что с того? Поведай, как случилось то или это? Где девушке еще узнать о жизни, как не из рассказов тех, кто пожил? Конечно, мне хотелось знать все, и дальше больше, чем все. С прикрасами и без. Ведь что может быть интереснее, чем слушать и рассказывать: секреты, сплетни, пересуды, слухи, сенсации. А Мамочка вела себя как жмот, как скряга и жадина, не выдавая никаких подробностей, хотя вся соль именно в них. Я этого не выносила и пообещала себе, что никогда не стану такой наученной горьким опытом скупердяйкой. Я не хочу прожить всю жизнь остерегаясь. Поэтому мне приходилось бороться с Мамочкиным воспитанием.

– Так и будешь всю дорогу хмуриться? – спросила Мамочка. – Все от лукавого.

Мы с ней тащили по корзине с ненавистным шитьем. И все ради каких-то трех шиллингов в час! Я с трудом проглотила распирающую меня злобу, а то бы точно вшила ее в белье.

– Так это ж ты весь день испортила, – отрезала я. – Так грубо отослала парня!

Мамочка с хитрым прищуром приподняла клюку:

– Значит, понравился тебе? Битничек?

– Ничего я такого не сказала.

– Да будет тебе, стервочка моя ненаглядная, – нежнее произнесла она, – давай живее, пока весь день не вышел.

И то ли чтобы сменить тему, то ли действительно чтобы обсудить, Мамочка начала рассказывать про Джейн Лоут, дочь торговца газетами, которая недавно подошла к ней на рынке в Маркет-Харборо.

– Какой у нее срок? – спросила я.

– Говорит, что пропустила всего одни месячные, но ее тошнит и она чувствует, что залетела как пить дать.

– Так даже проще. Ты ей поможешь?

– Я ей сказала то же, что говорю всем.

– Спросить у госпожи?

– Спросить у госпожи. Хотя сама не понимаю, зачем я с этим вожусь. Ведь сразу видно: завтра явится как миленькая. Я ей скажу: ты спросила у госпожи, Джейн Лоут? Конечно, Мамочка, я у нее спросила. И как она выглядела, Джейн Лоут? Э-э, что ты имеешь в виду, Мамочка? Как она выглядела, когда ты у нее спрашивала? Мамочка, когда я у нее спрашивала, она просто светила, и все. Ну, может, она лежала на спине, или была наполнена водой, или рвалась на восток или на запад, или у нее пузо вздулось? Ох, Мамочка, я в этом ничего не смыслю. И я тогда скажу: Джейн Лоут, ты на нее даже не посмотрела, ведь так?

– Но ты ведь все равно поможешь.

– Боюсь, что да. Но каждый раз, когда такие вещи делаются необдуманно, я мучаюсь. Я помогу любой, но только если она хорошо подумала.

– Мамочка, если не ты, ей придется отправиться в Лимингтон к тому карлику с вязальными спицами.

Мамочка вздрогнула и цокнула языком. А я пожалела о сказанном.

4

На следующее утро раздался робкий стук в дверь. Джейн Лоут явилась в розовой мини-юбке, капроновых колготках цвета загара и белых, до колен, сапогах из искусственной кожи. По мнению таких девиц, я одеваюсь как пугало, но даже я отпрянула. Для пущей неприметности она натянула на голову капюшон из белого поддельного горностая. Короче, закамуфлировалась Джейн примерно как пингвин в пустыне.

Что ж, иногда мне кажется, пусть лучше я буду пугалом. Она вошла. Желтые волосы, чуть толстоватый вздернутый нос; потом она присела, сложила руки на груди, скрестила ноги и так вся скрючилась, что просто ужас. Но больше всего меня убили неаккуратно наклеенные длиннющие накладные ресницы. Ну объясните мне, к чему такие кустищи на глазах, если ты идешь в гости к женщине, к тому же по такому делу! Не понимаю я свой пол.

Джейн была на год меня старше, но почему-то боялась. Я это знала. Услышав, что Мамочка вернется только через час, она примостилась в уголочке с чаем и принялась разглядывать развешанные по балкам пучки трав и выглядывающие из-за занавески бутылки, банки и горшки.

У меня тихо играл транзистор.

– «Радио Каролина»? – спросила она.

– Да.

– Мамочка мне поможет? – не выдержала она наконец.

– Поможет. Но сначала кое о чем спросит.

Небесно-голубые глаза Джейн округлились.

– О чем же?

– Она тебя спросит, посоветовалась ли ты с госпожой, и ты должна ответить, что посоветовалась и что Луна в этот момент рвалась на запад; при этом не важно, где на самом деле была Луна, но, если Мамочка спросит, на что она была похожа, скажи: она была похожа на чашку с ручкой слева.

Джейн чуть не поперхнулась.

– С ручкой слева?

– Да, тогда она обрадуется, что ты все правильно рассмотрела. И хоть я знаю, что это ложь, но не мне тебя судить; пусть это остается на твоей совести. А потом Мамочка спросит, кто отец, и тебе придется сказать.

– Я не скажу!

– Придется, а то она не поможет.

– Черт побери, а это не может тоже остаться на моей совести?

– Попробуй не говорить, только она все равно прижмет тебя своим «мне надо знать». А если соврешь, она сразу тебя вычислит и пошлет к чертовой бабушке. И поедешь ты тогда в Лимингтон-Спа к гному, который делает аборты вязальными спицами. Тебе решать. Не плачь, Джейн. На-ка, вытри слезы; Мамочку слезами не разжалобишь. Тебе надо быть сильной, иначе она даже пальцем не шевельнет.

Джейн всхлипнула и утерла слезу.

– Что она сделает?

– Даст тебе чаю, на вкус он как мята. Ты его выпьешь, как она скажет, и все. Я знаю, о чем ты думаешь. Ответ – нет. Это не зелье и не колдовство. Просто травяной настой, который даст нужный эффект. Ты пропотеешь, покровишь, и все.

– О боже! Боже!

– Так, Джейн, если ты не готова, проваливай. Если Мамочка решит, что ты не готова, она точно не возьмется. Ступай к мужчине, от которого ты залетела, и узнай, нет ли другого выхода.

– Нет, я готова. Правда. Смотри. – Джейн достала из кармана мини-юбки конверт.

– Об этом даже не заговаривай и не пытайся всучить его Мамочке. Просто оставь на камине.

Петля на калитке жалобно взвыла, сообщая, что Мамочка вернулась. Я ободряюще кивнула Джейн и выпрямила спину, показывая, как надо сесть, чтобы подобающе ее встретить.

Мамочка шумно ввалилась в дом, повесила клюку и закрыла за собою дверь.

– Доброе утро, Джейн.

– Доброе утро, Мамочка.

Я встала, чтобы помочь ей раздеться.

– Задницу не задувает в такой юбке? Ты госпожу спросила про наше дельце?

– Спросила, Мамочка; она рвалась на запад, как будто держала в левой руке чашку.

Мамочка обернулась и с изумлением посмотрела на меня. Я всеми силами старалась не покраснеть, но все-таки залилась румянцем.

– Черт знает что, – прокомментировала Мамочка. – Приступим.

После того как Джейн, прихватив мешочек с травами, поспешно удалилась, Мамочка достала нюхательный табак. Она его употребляла каждый день. Табак из магазина смешивала с серо-зелеными листьями чихотной травы, а смесь хранила в серебряной табакерке, подаренной кем-то в знак глубокой благодарности. Эта коробочка с цветочной гравировкой так часто бывала в Мамочкиной ладони, что постепенно приняла ее форму. Мамочка поддевала крышку большим пальцем, погружала его внутрь и, поднося понюшку к носу, уже захлопывала крышку. Как только табак попадал в нос, в глазах Мамочки возникал блеск. Мне это было отвратительно; я бы ни за что не стала пробовать. А Мамочка признавалась, что от табака мир ненадолго делался ярче.

– До чего ж безмозглая бабенка, – сказала Мамочка, в то время как лицо ее все больше и больше расплывалось от удовольствия. Она откинулась назад, чтобы не лилось из носа. – Она меня вообще не слушала. Мечтала только об одном – скорее смыться.

– Они тебя боятся, Мамочка. Пугаются.

– И хорошо. Если бы видели чуть дальше собственного носа, пугались бы еще сильнее. Она говорит, всего одну течку пропустила. Как же!

– С чего ей врать?

– Мой голубочек, бедняжки всегда врут. – Табак одновременно бодрил ее и делал ласковее, а становясь ласковее, она всегда называла меня «голубочком», «зайчонком» или «цветочком». – Сначала тянут, надеясь, что ошиблись, потом еще одних месячных нет, потом еще одних, а дальше они уже считают, что не было всего одних. Врут сами себе. Как и в любом другом деле, лжи больше, чем правды.

– Но это же опасно.

– Они еще зеленые – не понимают.

– Так ты ей дала птичий клей с блошиной мятой?

Мамочка не ответила, что было само по себе ответом. Казалось, ее мысли заняты чем-то другим. Я знала, что и в каких пропорциях она впихнула в руку Джейн, и с легкостью могла бы повторить рецепт, но Мамочка и близко не подпускала меня к этим снадобьям. Ягода омелы, которую мы называли «птичьим клеем», чрезвычайно опасна. Одно из лучших абортивных средств, она вызывает кровотечение и сокращения матки. Блошиная мята не просто придает отвару душистый вкус, она тоже стимулирует сокращения матки. Эти растения усиливают действие друг друга, но с омелой нужна абсолютная точность. Малейший просчет может привести к головокружению, галлюцинациям, параличу и даже смерти. Приготовление абортивных смесей Мамочка называла «игрой с лукавым» и на пушечный выстрел меня к ним не подпускала.

Она предупредила Джейн Лоут о неприятных побочных эффектах: мол, будет пот, рвота, боль и головокружение. Симптомы эти наказала списать на отравление собранными накануне сморчками или майскими грибами.

– С какого перепугу я пойду грибы собирать? – изумилась Джейн. – Я ж не какая-то монашка, горланящая песни на лугу. Я даже не знаю, как они выглядят.

– Как раз поэтому и ошибешься, смекаешь? В общем, так: встаешь с утра пораньше и отправляешься по грибы, а возвращаешься домой сияющая и очумевшая, как битники, что дальше по дороге живут. И не забудь по возвращении всем объявить, что сердце твое щемит от радости и предвкушения весны.

Как только Мамочка отвернулась, Джейн молча положила деньги на каминную полку, взяла банку и вышла.

Я уточнила у Мамочки, что она вручила Джейн Лоут, только чтобы понять ее намерения. Когда была уверена, она всегда давала самые действенные абортивные средства, как в случае с Джейн Лоут. Когда же сомневалась или ей казалось, что девушка сама еще не до конца решила, Мамочка назначала более мягкие препараты: майоран, свеклу или валериану. Они вызывали кровотечение, но не наверняка. В таких случаях Мамочка говорила, что река сама решит, куда ей течь. Ой уж эта Мамочка! Она говорила, что реку невозможно заставить что-то сделать. Она может потечь. А может и передумать.

Но дело было не только в этом. На выбор абортивного средства – не то чтобы всегда, но часто – влияло то, что именно Мамочке удалось вызнать.

– Значит, она сказала, кто отец? Я думала, она не станет.

– Конечно рассказала! Куда они денутся! Посмотрят на меня – и тут же все выкладывают. Выходит, не так уж плохо, что они меня чуток боятся.

– Что-то новенькое?

– Нет, это имя здесь уже звучало, – ответила Мамочка, глядя куда-то в сторону. Она взяла кочергу, поправила горящее полено. – Этому только дай девку на спину уложить. – Хихикнула и опустила кочергу на пол. – А им и нравится, дурам.

5

На ветке пронзительной трелью залилась малиновка. Мне временами казалось, что эта птица следует за мною по пятам. Всегда одна и та же. Особенно когда мы с Мамочкой шли в поле на сбор растений. Едва малиновка замечала, что я взрыхляю почву, тем самым открывая доступ к пище, как разражалась бурными восторгами. Так и сейчас: ликующая песня отвлекла меня, а голос Мамочки вернул обратно.

– Ты меня слушаешь? – спросила она. – Я поедом себя ем. Надо поговорить, не то худо будет.

Через тря дня после визита Джейн Лоут мы встали рано и пошли собирать мать-и-мачеху, которую Мамочка называла «лошадиным копытцем». Она хороша при астме, проблемах с бронхами и кашле, а также в виде компресса при язвах и варикозе. Мы часто поднимались спозаранку и «катались на волнах», собирая травки среди зеленых просторов Шенкс-Пони. Тем утром по земле стелился призрачный туман, поднявшийся из маленькой речушки, протекающей неподалеку. Мать-и-мачеху лучше собирать, пока цветки закрыты, говорила Мамочка. Еще она любила делать из листьев этого растения порошок. Он очень помогает от заложенного носа. А Мамочка его покуривала. В нашем садочке мать-и-мачеха тоже росла, но в недостаточном количестве: нет лучше средства от простуд и кашля, а продержаться нужно до следующей весны.

– Я извелась вся, думая, сколько всего надо тебе рассказать. Я ведь могу в любой момент преставиться.

Я думала о своем. Запахи утра, журчание резвой речушки и песня малиновки унесли меня в далекие дали. Я чувствовала, как на лицо прохладою ложится туман; слышала, как трава цепляет подол пальто и как ботинки проминают землю под ногами. И от всего этого сердце мое трепетало. Черные слизняки карабкались по зеленым стеблям; улитки вылезли наружу, почуяв теплую сырость.

– Девулька, ау! – воскликнула Мамочка. – Ты где витаешь? Прям фея на цветке нарцисса. Очнись!

– Что-что, Мамочка?

– Да то. Мне нужно рассказать тебе уйму всего, что знаю я, а ты не знаешь.

Таким прекрасным весенним утром мне только дай повод повитать в облаках, но я прекрасно понимала, о чем она, и попыталась сосредоточиться.

– Так назови имена, а я их запишу.

– Записывать ты ничего не будешь, – отрезала Мамочка, срывая очередную головку мать-и-мачехи. Цветок с легким щелчком упал в раскрытую ладонь. – Что не записано, того не отнять.

– С этим трудно поспорить.

– И даже не пытайся. Придется тебе все запомнить. Ведь важно, чтоб ты знала, кто есть кто.

Я вот еще почему так невнимательно следила за тем, что говорила Мамочка. Она давно уже грозилась все мне рассказать и каждый раз шла на попятную. Я слышала эту песню столько раз, что, когда дело доходило до обещаний, переставала слушать. Она говорила, что знание это слишком опасно, мне не по зубам.

Мамочка всегда рассказывала – как и на этот раз за сбором мать-и-мачехи, – о чем ее секретная информация. Но собственно информацию не выдавала. Речь шла о так называемом списке отцов. Это был длинный перечень, хранившийся у нее в голове и содержащий данные, полученные от местных девушек и женщин, юных и не очень, которые когда-либо обращались к ней за помощью. Там были фамилии отцов незаконнорожденных детей, чьи матери пришли к ней слишком поздно или без надлежащей решимости; фамилии отцов, которые благодаря вмешательству Мамочки таковыми не стали; фамилии отцов, которые не знали собственных сынов и дочерей; а также фамилии отцов, которым по состоянию здоровья никогда не стать отцами. Мамочка любила повторять, что груз этого знания тянет ее ко дну. И вероятно, когда-нибудь угробит. И в то же время оно давало власть. Поэтому она всю жизнь внушала мне, что сдержанность и скрытность – важные вещи.

– Ведь никогда не знаешь, когда что может пригодиться, – вещала Мамочка. – А оно пригодится, помяни мое слово.

– Да, Мамочка, – мычала я, – надеюсь, ты когда-нибудь мне все расскажешь.

В то утро я насобирала много мать-и-мачехи и мало знаний. Невероятно, как долго она могла болтать на эту тему, ничего не выбалтывая. Одни фамилии, говорила Мамочка, принадлежали людям, давно ушедшим и мне незнакомым. О других можно было догадаться по вялому подбородку или неправильному прикусу. Но случались и полные неожиданности. Внимая ее бессодержательному рассказу, я думала, что блуд, пожалуй, одно из самых любимых занятий в нашем укромном уголке Центральной Англии. Намного более любимое, чем театр, футбол, учеба или церковь.

– Мамочка, выходит, люди только этим и занимаются?

– Ну, иногда устраивают передышки.

Хотя, не занимайся они этим, не видать нам ни прошлого, ни будущего. И помнится, я еще спросила:

– Так что, все этим занимаются? Прямо все?

– Все, кроме нас с тобой, – ответила Мамочка. – Все, кроме нас с тобой.

Сказала и почему-то страшно развеселилась.

Что до меня, то больше всего на свете я любила собирать растения: в полях, лесах, канавах, речках – где угодно. Мамочка приобщила меня к миру лекарственных трав, как только забрала к себе: сначала носила в слинге из тканого одеяла, потом я уже топала за нею по тропинкам. Каталась на волнах. Мое первое сознательное воспоминание – сладкий аромат бузины. Я полных двадцать лет оттрубила учеником знахаря. И хоть я придерживалась иного мнения, Мамочка часто говорила, что уже научила меня почти всему.

Собирать надо, учила Мамочка, на заре и в сумерках – когда дверь приоткрыта лишь на тоненькую щелку. Какая дверь? Я часто размышляла об этом, но не решалась спросить. Наверное, догадывалась, что за дверь, но приоткрытость ее меня пугала. Конечно, не только из-за двери мы собирали на заре и в сумерках: народу меньше и разговоров тоже. Казалось бы, что предосудительного в двух женщинах, собирающих в поле траву! Ан нет, всех это остро волновало, и каждый раз я прямо нутром чувствовала, как начиналось: «Опять эта Каллен с девчонкой отправились на свое темное дельце!»

Ну и пусть, думала я. Нам-то что! Но Мамочка не позволяла себе такого легкомыслия. Я в силу молодости не знала того, что было хорошо известно ей. К примеру, что не стоит доверять тем людям, которым ты помог. «Молчи как дуб и ничего не записывай».

Я относилась к сбору трав как к священнодействию и не стеснялась его. Что мы со всей этой добычей делали? Сушили, вялили, отжимали и настаивали, перетирали в порошок и вымачивали. А многое выбрасывали. Все, что не пригодилось, потеряло лечебные свойства, оказалось собранным не в ту фазу луны или когда слишком стемнело. А я, как попка, все повторяла и рьяно выполняла указания, хотя частенько в них сомневалась.

Если бы вы знали, как красиво на рассвете в умытом росою поле, когда с земли дымками поднимается туман! Когда, едва касаясь влажной травы, ты будто нарушаешь чей-то сон. А в сумерках! Ты собираешь листья или ягоды, а кажется, что трогаешь руками сами сумерки, скатавшиеся в ватные комочки. Хоть на катушку их наматывай, такие осязаемые. Белые комочки по утрам, темные по вечерам.

Тем утром, когда, груженные мать-и-мачехой, мы шли домой, Мамочка вдруг встала как вкопанная, опершись на клюку.

– Задница чешется. К чему бы это?

Ее вечная присказка.

– Не знаю, – сказала я.

Она всмотрелась куда-то в даль, за поле.

– Мы далеко не все обговорили.

Какое там! Мы даже не начинали. Но почему-то в тот день ее «не все» меня испугало. Испугало сильно, даже сильнее, чем когда в тринадцать лет она меня показывала госпоже. Скорее всего, меня насторожило, как она это сказала: отстраненно, не глядя мне в глаза, всматриваясь в даль.

– Что ты задумала, Мамочка?

– Это не я задумала, а судьба. Судьба задумала.

– Иногда мне кажется, что это одно и то же.

– А тебе не кажется, что ты грубишь?

– Мамочка, умоляю, не томи.

– Скоро тебе нужно будет Обратиться. А если я до этого помру? Кто тебе поможет?

– Мамочка, ну сколько можно говорить о смерти? Ты же здорова как бык.

– Я чувствую, что наше время было и ушло.

– К чему такие мрачные мысли!

– Да уж какие есть. Кто это к нам пожаловал?

Действительно, на пороге нашего домика стояла женщина. Черная шляпка-колокол была надвинута на глаза, как будто гостья хотела остаться незамеченной. Я эту женщину не знала.

– Понятия не имею. Интересно, что ей нужно?

– Кажись, я эту кралю знаю. Ой, не к добру.

Когда мы подошли, возникло секундное замешательство.

– Мамочка, Осока… – начала женщина. Она казалась встревоженной. – Я Джудит, дочь Долл.

И только тут я поняла, что знаю и ее, и Долл. Долл была «избранной», как Мамочка, но что-то между ними разладилось, когда я была еще ребенком, поэтому я их много лет не видела. На Джудит была длинная вельветовая юбка, сапоги на шпильках, в ушах болтались огромные кольца. Она кивнула мне как старой знакомой. Глаза ее сверкали, и я подумала: интересно, они только сейчас сверкают, потому что она нервничает, или всегда?

– Я знаю, кто ты, – сказала Мамочка. – Что случилось?

– Сначала я думала зайти в дом и подождать там, но потом решила: вдруг вы рассердитесь. Вот и ждала на крыльце.

Мамочка никогда не запирала дверь. Уходя, она специально оставляла ее полуоткрытой, чтобы все видели, что она скоро вернется. Протиснувшись мимо Джудит, она жестом позвала нас в дом.

– Чего ты мямлишь, заходи. Что стряслось? Зачем пришла?

Поднять глаза на Мамочку Джудит не решалась. Думала, что будет легче, если она расскажет новость, глядя на меня.

– Мамочка, это касается Джейн Лоут. Она умерла.

6

Мамочка грузно опустилась в кресло рядом с камином. Клюка со стуком упала на пол, откуда я через мгновенье подняла ее и водрузила на вешалку. Левой рукой Мамочка схватилась за голову, правую уронила на колено. Лицо ее мгновенно осунулось. А ведь она и вправду постарела. Такой я ее видела впервые. Она была раздавлена: она, которая всегда была готова дать отпор любому, которая с голыми руками шла на здоровых мужиков!

Я заглянула в невыносимо честные глаза Джудит, заметила, как удивительная синева радужки перетекает в изумрудную зелень.

– Что говорят? – спросила я.

– Рассказывают, что она поела грибов и, вероятно, отравилась. Что она собрала их утром в поле и приготовила на завтрак.

– А доктор с этой версией согласен? Как фамилия шарлатана? Не Блум ли?

Джудит поморщилась и отвернулась:

– Пока согласен. И все бы ничего, да сестра Джейн тоже, оказывается, ела эти треклятые грибы, и теперь она всюду трезвонит, что с нею почему-то все нормально.

– Конечно нормально, если ядовитый гриб был всего один и достался Джейн.

– Так-то оно так, но мы же понимаем, что дело не в грибах.

– Кому известно, что она ходила к Мамочке?

Джудит пожала плечами.

Я напряженно думала. Не поспевала за собственными мыслями.

– Надо забрать у них Мамочкину банку. Она должна быть где-то в доме.

– Легко сказать! Хотя… я учила ее младшего брата. Могу зайти к ним. Типа выразить соболезнования и все такое.

Я вспомнила: Мамочка рассказывала, что одна из «избранных» работает учительницей в школе. Джудит так странно посмотрела на меня – будто отсчитывала, сколько пройдет секунд, прежде чем я отвечу.

– Серьезно? Ты сможешь попасть к ним в дом?

– Не знаю, но я могу попробовать.

– Пожалуйста, Джудит, ради Мамочки! Пожалуйста. И если по дороге наткнешься на ядовитую энтолому, возьми ее с собой, брось где-нибудь на кухне, чтобы заметили. Она очень похожа на майский гриб.

– Тебе не кажется, что ты просишь слишком много? Возможно, все и так уляжется.

– Возможно.

Мне нужно было присмотреть за Мамочкой, которая так и сидела в совершенном очумении, не произнося ни слова. Я проводила Джудит до двери:

– Давай так. Если кто-нибудь спросит, скажем, что Джейн приходила, но Мамочка ее отослала, потому что срок был слишком большой. Да, так и скажем. Но только если кто-нибудь спросит.

Джудит легонько коснулась пальцами моей щеки:

– Я напишу тебе мой адрес. Заходи в гости. Мне кажется, мы похожи. Вдруг тебе станет одиноко!

Порывшись в сумке, она извлекла оттуда ручку и клочок бумаги. Склонилась в шляпке-колоколе над бумагой и стала похожа на диковинный лесной цветок. А я стояла и думала: неужто в кои-то веки судьба послала мне друга? Проводив взглядом, как она выпорхнула за калитку и чуть ли не поскакала по тропинке, я возвратилась в дом и налила Мамочке хорошую порцию сливянки.

– Профурсетка, – резюмировала она. – Чистая профурсетка эта Джудит.

– Да, Мамочка.

– А ты заметила, как у нее глаза меняют цвет?

– Заметила, Мамочка.

– Не знаю, можно ли ей доверять.

– Да, Мамочка.

Но долго сосредоточиваться на чем-нибудь другом у Мамочки не получалось. С маниакальным упорством ум возвращался к одному и тому же.

– Я ведь всегда так осторожна, – повторяла она. – Всегда.

– Я знаю, Мамочка. Знаю. Выпей, тебе сегодня досталось.

– Даже когда промахиваюсь, то в меньшую сторону. Я думаю: ну, если не подействует, видать, так тому и быть.

– Мамочка, твоей вины тут нет. Здесь дело в чем-то другом. Кто знает: может, эта идиотка действительно сожрала поганку. Или пила не так, как ты велела. Или вообще пошла к кому-то другому. Возможны тысячи причин.

– Мне бы узнать, что там произошло. Сильное кровотечение? Или рвоту не смогли остановить? Если бы я только знала, если бы за мной послали, я бы спасла ее. За всю жизнь со мной такого не случалось.

– Мамочка, перестань терзаться. А если кто-нибудь спросит, скажи, что ты ее отослала ни с чем.

– Я навлекла на наш дом беду.

– Мамочка! Ты просто пыталась помочь очередной несчастной дуре. Как всегда. И это – главное.

Но Мамочку не так легко было утешить. Она начала постепенно угасать. Будто к ней подкрались сумерки. Она все делала по-прежнему, но как-то механически, без привычной живости и бодрости. Частенько отвлекалась, думала о своем, и, хоть иногда мне удавалось выжать из нее улыбку, улыбка получалась хилой, натянутой – чтобы просто сделать мне приятное. Сливянку и табак она теперь употребляла чаще, но с меньшим удовольствием.

Все это было так для нее не характерно, что я забеспокоилась: вдруг причина не в Джейн Лоут.

Чудесная Джудит с заданием справилась; каким-то образом она проникла в скорбящий дом Лоутов и выцепила оттуда Мамочкину банку – уже пустую. Подбросить ядовитый гриб не получилось, но в целом грибная история прижилась. Слухи, конечно, не прекратились, но Мамочкиных ушей они не достигали. Джудит мне все докладывала, а я решила ничего не говорить.

Джудит меня всерьез заинтересовала. Я попросила Мамочку побольше рассказать о ней и выяснила, что в семье она была седьмым ребенком, родившимся поздно, считай случайно. Шесть первых были мальчики. Мамочка говорила, что Долл принадлежала к «избранным», выходит, и Джудит тоже. Вот почему она взялась нам помогать. Когда я попыталась разузнать, из-за чего мы не общались, Мамочка заявила, что они такие бешеные, что я бы с ними не сошлась. Невразумительное объяснение, но я сделала вид, что верю. Еще я выяснила, что Джудит работает учительницей в начальной школе Маркет-Харборо.

На той же неделе к нам заглянул деревенский констебль Билл Майерс. Засунув шлем под мышку, он мялся в дверях и чувствовал себя ужасно неудобно, будто стыдился, что выполняет такую обязанность. Мать Майерса, на тот момент двенадцать лет как скончавшаяся, всегда с восторгом отзывалась о Мамочке и говорила, что в трудные времена, когда позволить себе доктора мог не каждый, Мамочка их сильно выручала. Нервно покусывая карандаш, Билл заявил, что вынужден выяснить, не навещала ли нас Джейн Лоут. Из уважения к Мамочке он задавал вопросы мне.

– Она действительно приходила, – ответила я, налив ему бузинной настойки, – по поводу беременности. Но Мамочка сказала, что срок слишком большой, и отправила ее восвояси.

– Это правда, Мамочка?

– Я отправила ее восвояси, – со вздохом повторила Мамочка.

Майерс принялся делать заметки в блокноте, но передумал.

– Она, случайно, не назвала отца ребенка?

– С какого перепугу ей называть отца ребенка? – слишком ретиво выпалила я.

– Заткнись, девчонка, я еще в состоянии сама ответить. – Мамочка повернулась к Майерсу. – Она думает, я из ума выжила.

Майерс пытался обратить все в шутку:

– Нет, Мамочка, пока не выжила. Выходит, Джейн ушла, не получив помощи и не назвав отца?

Мамочка присутствовала при родах Майерса. Она окунала будущего констебля в ледяную воду, когда он, весь склизкий, только что выбрался из матки. И, глядя прямо ему в глаза, она сказала:

– Да, Билл, выходит, так.

– Что ж, этого вполне достаточно, – подытожил Майерс, захлопнул блокнот и осушил стакан. – Ну, я пошел. Ты береги себя.

– Я постараюсь, Билл, я постараюсь. Тебе машину-то еще не дали?

Деревенского блюстителя порядка давно обещали пересадить с велосипеда на патрульную машину.

– Да ожидаю со дня на день.

– Куда ты денешь этот драндулет?

– Отдам тебе, Мамочка.

Обмен остротами вышел так себе, но Майерса он убедил. Следующие несколько дней Мамочка почти не выходила из дому. Сидела и терзалась судьбой Джейн Лоут. Она раз за разом прокручивала в голове свои действия: мысленно готовила лечебный сбор, выверяла компоненты и их объем, выискивала ошибку. И хотя на меня свалились все домашние обязанности и поручения, я очень волновалась: уж больно сильно на нее подействовала эта история. Мамочка выглядела бледной и измученной.

Когда погода выправилась, я всеми правдами-неправдами уговорила Мамочку сходить со мною в город. Я знала, что она боится пересудов и что ей стыдно показываться на людях.

– Тебе нужно сходить на рынок и вести себя там как ни в чем не бывало. Иначе все подумают, что ты боишься. А значит, виновата.

И Мамочка сдалась. Она взбодрилась, помылась и переоделась. Несушки наши хорошо неслись, поэтому мы набрали полную корзинку яиц, взяли шитье и, облачившись в теплые пальто, отправились в центр Кивелла на традиционный воскресный рынок.

День был прохладный и ветреный. В глазах рябило от ярко-белых мчащихся по небу рваных облаков, а воздух наконец-то наполнился пронзительным ощущением весны. В кустарниках бурлила жизнь. У Мамочки уже почти улучшилось настроение, как вдруг я подвернула ногу, за что-то зацепившись на поросшей травой обочине. Я ойкнула, отпрыгнула и села на камень.

– Ой, нехороший знак, – сказала Мамочка. – Разворачиваемся.

– Со мною все в порядке. Сейчас сниму туфлю, ногу чуть помассирую, и пойдем.

– Не нравится мне это. Что-то будет.

– Да ерунда. Обычный вывих. Через минуту все пройдет.

Пока я мяла лодыжку, Мамочка осмотрела тропинку, поизучала облака. Я всеми силами старалась игнорировать ее провидческие выкрутасы: мне нужно было довести ее до города. А она тем временем уже приглядывалась к деревьям и кустам. Я знала: заметь она там хоть одну сороку или дерябу, нам бы пришлось идти домой.

Надев туфлю, я бодро заявила:

– Вот, Мамочка. Теперь все хорошо. Пошли.

Когда мы добрались до центра Кивелла, на рынке уже вовсю кипела жизнь: лотки, лоточники, грузовики. Мы подошли к молочнику, которому обычно сдавали яйца. Упитанный краснорожий мужичина лет шестидесяти по фамилии Трамп. Мне он никогда не нравился. Косился вечно и поджимал при этом губы. Через всю щеку у него, от носа к уху, тянулась жуткая семейка бородавок, как темный млечный путь. Я дождалась, пока от лотка не разойдутся покупатели, и подошла с корзинкой. Мамочка встала рядом. Приветствовал нас Трамп довольно бодро.

– Сегодня у нас целая корзинка, – радостно возвестила я.

Ему вдруг срочно приспичило переложить сыры.

– У меня сегодня яиц в избытке.

– Вот, значит, как, – сказала Мамочка.

Я осмотрела прилавок. Яйца имелись, но чтоб в избытке!

Трамп вытер пальцем нос.

– Сегодня не могу. Простите. – И отвернулся обслужить очередного покупателя.

– Такого в жизни не было, чтобы он не взял мои яйца, – сказала Мамочка.

– Но если у него в избытке, значит в избытке. И все тут.

– Нет у него никакого избытка. Пошли домой.

– Мамочка, не надо придумывать то, чего нет. Сдадим кому-нибудь другому.

Я отыскала бакалейщика, который с радостью освободил нас от яиц, потом мы занесли шитье по адресу и на минутку остановились посудачить со старой Мамочкиной знакомой на площади. И хоть мне показалось, что старушенции хотелось поскорее смыться, я не сказала Мамочке. Мы быстро покончили с делами и побрели домой. Наш путь лежал мимо паба «Белл».

«Белл» был забит народом. Музыкальный автомат играл моих любимых «Ярдбердз» и «Кинкз», а сквозь открытую дверь на улицу струился одурманивающий аромат табачного дыма, кислый запах эля и шум болтовни. Бывало, Мамочка водила меня в «Белл» на кружку темного, но в этот день она не выказывала ни малейшего желания заходить внутрь. Напротив, она прибавила ходу. И все же, едва мы отошли от паба на несколько шагов, как сзади промелькнула чья-то тень, и Мамочку толкнули в спину.

Их было двое: оба спитые, разящие перегаром, оба мне незнакомые. Как только Мамочка пришла в себя и развернулась, чтобы дать обидчику сдачи, сзади подвалил второй детина и снова толкнул ее, теперь уже к пабу.

– Чтобы тебя тут больше не видели! – просипел первый.

Он сильно надавил ей руками на грудную клетку, чтобы толкнуть в обратную сторону. Мамочка заорала на него благим матом, но оступилась и полетела в канаву; клюка забряцала по мостовой. Мамочка лежала в канаве на спине и тяжело дышала.

После секундного шока я подхватила клюку и кинулась с нею на ублюдков, но только зря воздух взбаламутила: их уже и след простыл. Никто из собравшихся зевак не вызвался помочь мне в вызволении Мамочки из канавы. Я попыталась поднять ее сама, но чуть не надорвалась. В итоге помощь подоспела в лице Артура Макканна. В своей извечной кожаной куртке, он вышел из паба, склонился над Мамочкой, похлопал изящными ресницами и помог ей подняться. Потом отряхнул и без единого слова передал ей палку.

От двери в паб послышалось визгливое:

– Артур, не ввязывался бы ты лучше, а?

Кучка народу, до этого как воды в рот набравшая, вдруг разом загалдела. У входа стоял мужчина, лицо которого мне показалось знакомым. Он очень пристально следил за происходящим. Мамочка уже встала на ноги, но еле дышала. Кто-то протянул ее корзинку.

– Может, ей выпить принести? – предложил Артур. – Она неслабо рухнула. Хреново выглядит.

– Мы сами справимся, – вдруг холодно отчеканила я.

– Не трогай Артура, он ни при чем, – измученно сказала Мамочка. – Осока, веди меня домой.

Если бы вы только знали, как было тяжело! Мамочка навалилась на меня всем своим немалым весом, и мы заковыляли прочь, гонимые песней «Прочь с моего облака» этих гопников «Роллинг Стоунз»[1].

Мамочка так и не оправилась от этой потасовки. Придя домой, она легла в кровать. Я в ужасе смотрела на бешеное количество синяков, испещривших старческую спину, руки, ноги. В преклонном возрасте кожа ведь уже не та и восстанавливается не так легко, как в молодости, а Мамочка, что говорить, была старухой. Под ее чутким руководством я приготовила мазь на растительном масле из молодых листьев бузины: я прогревала листья в масле, пока они не стали хрусткими, потом процедила полученную смесь сквозь сито и перелила в банку. Втирая мазь в Мамочкины синяки, я ей нашептывала слова успокоения. Она лежала с закрытыми глазами и только иногда моргала.

Как стемнело, на нашем ясене заухала ушастая сова. Она считается предвестницей несчастья, и я расстроилась, а Мамочка сказала, что это хороший знак.

– Сколько ни помогай людям, – сокрушалась она, – рано или поздно тебе это выйдет боком. Вот почему мы с ними особо не якшаемся. Рано или поздно выйдет боком, помяни мое слово.

– Мамочка, поспи.

Я напоила ее успокоительным отваром из мяты и валерианы, которую она звала вандаловым корнем. На ясене снова ухнула сова. Луна светила так ярко, что было видно, как птица, нахохлившись, сидит на ветке. Подумав, что я смогу спугнуть сову, если настроюсь, я посмотрела на нее. Сова не шевельнулась, только взглянула на меня в ответ.

Назавтра Мамочке стало хуже, и я послала за местным терапевтом Блумом. Как доктора она его ни во что не ставила, и он был в курсе. Но он пришел – с портфелем, стетоскопом, весьма напыщенный. На мизинце у него сидело колечко, а Мамочка мне говорила, что это знак масонов. Не знаю, так ли это.

Блум вечно куда-то торопился. Вот и сейчас он прямо-таки взлетел по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Осмотру Мамочка не сопротивлялась, и вскоре доктор пригласил меня вниз.

– Придется увезти ее в больницу, – сообщил Блум, пройдясь рукой по жирным от бриолина волосам.

– Ни за какие коврижки! – отрезала я.

Мамочка ненавидела больницы. На то у нее имелись веские причины.

– У нее повышенное давление. И несколько ребер сломано. – Засунув стетоскоп обратно в кожаный портфель, он оглядел подвешенные к потолочным балкам травы. – Здесь она задохнется от гнили.

У них и раньше возникали разногласия по данному вопросу.

– Вы никуда ее не повезете. О ней никто не сможет позаботиться, как я.

– Ты тоже совершенно безнадежна, – молвил Блум и щелкнул застежкой портфеля. – Приду к вам завтра и, если ей не станет лучше, заберу, уж будь уверена. – И вышел так стремительно, как будто мы его не выпускали, а он буквально чудом вырвался. Оставил за собой только рецепт на болеутоляющие таблетки и гадкий запах бриолина.

В тот вечер к нам пришла Джудит со стариком в дерюге. От старости он весь сгорбился. С ушей – от раковин к мясистым мочкам – свисали белые клочья шерсти. Он был похож на тролля. Старик, не глядя на меня, прямиком отправился на второй этаж в спальню к Мамочке. Я замерла у лестницы, не понимая, что мне делать, но Мамочка его, похоже, знала, потому что через секунду я услышала:

– Уильям, ты видел когда-нибудь такую развалюху?!

– Кто это? – спросила я у Джудит.

– Уильям говорит, что вы лет десять тому назад встречались.

Хорошенько пораскинув мозгами, я вспомнила, что ведь и правда знакома с Уильямом. Мы с Мамочкой ходили к нему домой. Она сказала, что он разводит пчел и покажет нам ульи. Даже тогда он выглядел как древний дед, страдающий артритом. Та встреча получилась короткой и странной. Когда мы подошли, Уильям высаживал в огороде лук-порей. Мамочка его окликнула, он встал – я помню, как хрустнули колени, – вытер руки о темные рабочие штаны и потянулся ко мне. Я помню эти выпачканные землей ладони. По дурости я решила, что он протягивает мне руку для пожатия, а он потянулся куда-то дальше и запустил грязные пальцы мне прямо в волосы.

– Значит, твоя? – спросил Уильям.

– Моя, – ответила Мамочка.

Он долго меня разглядывал. Лениво отмахнулся от назойливой навозной мухи.

– Ну ладно, – произнес он. – Сойдет.

И отвернулся к грядке с пореем. И все. Ульев я так и не увидела.

Я сделала всем чай и отнесла его наверх. Мамочка болтала без умолку, она буквально ожила, хотя Уильям ее, считай, не слушал. Придвинув стул к подножию кровати, он прямо на одеяле раскладывал пасьянс почти полностью стертыми картами.

– Я слышал, к вам заходит наш славный горе-доктор, – произнес он, не отрываясь от пасьянса.

– Он говорит, у Мамочки ребра сломаны.

– Ничего у меня не сломано! – натужно захихикала она. – Подумаешь, пара синяков!

– Хочет забрать ее в больницу, – упорствовала я.

Уильям оторвался от карт:

– Только не это. Оттуда ей уже не выбраться.

– Да все не так уж страшно! – заметила я примирительно, имея в виду то ли Мамочкино состояние, то ли больницу. То ли и то и другое.

– Только не в этот чертов склеп! – воскликнул Уильям. Он на меня как будто рассердился. – Ты отвечаешь за то, чтобы она не попала в больницу. А где обещанный чай? – Он посмотрел на меня многозначительно и снова уткнулся в карты.

7

Когда гости ушли, я поднялась по скрипучим ступенькам на второй этаж проведать Мамочку. Она спала. Тогда я спустилась, прибралась и с книжкой отправилась обратно в спальню. Решила, что немного посижу с ней рядом, почитаю. Я знала, что даже во сне она почувствует мое присутствие.

Через раздвинутые занавески на меня взирало утыканное звездами небо. Одна звезда двигалась, и я решила, что это спутник, возможно даже советский. Всегда, когда я замечала в небе мерцание, я представляла себе русского космонавта Валентину Терешкову. Вот русские: отправили женщину в космос, так почему американцы отстают? Если они и вправду скоро высадятся на Луне, я очень надеюсь, что в команде будет женщина. Ведь это правильно. А вы так не считаете? Вот Валентина наверняка бы согласилась полететь на американской ракете. Я даже подумывала, не написать ли в какую-нибудь ответственную инстанцию, но вряд ли ко мне стали бы прислушиваться.

Задернув занавески, я включила светильник и села читать. Книженцию эту я прикупила по случаю всего-то за шесть пенсов в букинисте. В ней говорилось о планете, сводившей людей с ума. Безумно интересно. Я уже почти дошла до конца, как Мамочка вдруг проснулась. Она уселась на кровати и произнесла:

– Ему захочется горяченького. Чего бы приготовить?

– Мамочка?

– Не дашь же просто бутерброд. После всего, что он пережил и сколько прошагал.

– Мамочка, ты хочешь пить? – Я коснулась ее руки, пальцы были ледяные. – Дай я взобью тебе подушку.

– Не обо мне сейчас речь. Ральфу захочется горяченького.

Рука моя метнулась к заколкам, я на секунду отвернулась. Мамочкиного сына Ральфа убили в конце Первой мировой в Монсе. Уже после подписания перемирия. Она рассказывала, что его убил солдат, не примирившийся с тем, что война закончилась. Полковая сабля Ральфа хранилась в Мамочкиной спальне в нижнем ящике комода. Вот интересно: бывает ли, что человек проснулся, сел на кровати, но продолжает видеть сон?

– А ты как, Мамочка? Ты не проголодалась?

В этот момент она, похоже, очнулась. Непонимающе на меня посмотрела. Обшарила взглядом комнату, проверила светильник, дверь, окно, словно не узнавала.

– К нам Уильям приходил? – спросила она.

– Да. С Джудит. Навещали тебя.

Она причмокнула губами:

– Уильям говорил про лошадь?

– Нет, Мамочка, тебе приснилось. На, выпей воды.

Сделав глоток, она опять легла. От вида разметавшихся по белизне подушки седых волос мне стало невыносимо грустно. Она прикрыла глаза. Я посидела рядом, пока не убедилась, что она заснула.

Назавтра Мамочка проснулась поздно. Чувствовала она себя прескверно, а руки и ноги оставались холодными как ледышки, несмотря на гору одеял. В довершение всего ребра в месте удара распухли и посинели. Надев пальто, я поспешила в деревню звонить в приемную доктора Блума. Секретарша пообещала, что передаст мое сообщение.

Доктор Блум явился ближе к полудню. Он сразу же пошел наверх. Буквально через пару минут спустился.

– Я улучшений не наблюдаю. Сейчас распоряжусь, чтобы приехала «скорая» и отвезла ее в больницу.

– Но она не поедет!

– Она уже с трудом соображает. Спросила, не крысолов ли я.

– Она шутила! Такое уж у Мамочки чувство юмора.

Он сел за стол, достал бумаги и принялся писать.

– Мне так не кажется. Она пожаловалась, что у вас в балках крысы водятся.

– У нас действительно там крысы! Бывает, что они забираются под крышу!

– Ее необходимо отвезти в больницу. Чем ты ей здесь поможешь? – Он показал на все наше свисающее с потолка богатство: пучки пиретрума, вербены, крестовника, укропа, зверобоя. – Ты этим будешь ее лечить?

Я возразила, что не допущу, чтобы ее забрали, и Блум вздохнул. Он заявил, что не готов ходить к нам ежедневно, в особенности если его рекомендациями пренебрегают. Добавил, что если мне его советы не нужны, то нечего звонить. Сказал, что Мамочке необходимо сдать анализы.

– Анализы? На что?

– На то, чтобы я мог ответить на твой вопрос. По-моему, ты забываешь, что ей семьдесят семь лет. Хочешь, оставь ее здесь и пичкай своим вонючим зверобоем, лапками летучей мыши, да хоть чертом в ступе. Или я ее забираю. Но бегать туда-обратно каждый день я не намерен. Решай.

И он защелкнул портфель.

Клик-клак.

Наверное, позволив Блуму увезти ее в больницу, я совершила худший поступок в жизни. А что мне было делать? Сопротивляться? Возможно. Тут Мамочка еще так странно выступила: дала уговорить себя даже раньше, чем я сама созрела. Короче, приехала «скорая» и забрала ее. Она взглянула на меня с носилок – нет, не с укором; ни боли, ни обиды в этом взгляде не было. Одна растерянность. Они отвезли ее к черту на кулички – аж в Лестер, поскольку Блум сказал, что только там ей смогут оказать надлежащую помощь. По-прежнему не поясняя, о какой именно помощи речь.

Я навещала ее каждый день и оставалась в больнице столько, сколько разрешалось, хотя от запаха антисептика у меня раскалывалась голова. Чтобы сэкономить, я каталась в Лестер автостопом. Поймать машину было не сказать чтобы просто, но у меня обычно получалось. По ходу дела я заметила одну странность. Не успевала я сесть на пассажирское сиденье и сказать, что еду в Королевский госпиталь, как водители тут же принимались изливать мне душу. Мне ничего не приходилось делать: ни спрашивать, ни говорить. Мужчины – а все водители за редким исключением были мужчинами – рассказывали о проблемах со здоровьем, о стрессах на работе и даже о неурядицах в семейной жизни. И довозили меня прямо-таки до госпиталя. Даже когда я предлагала выйти на светофоре или где-то еще, они упорно подвозили меня к самому входу. Бывало, захлопну дверцу, обернусь, а водила все еще рассказывает.

Больных можно было посещать с трех до шести вечера. Иногда Мамочка встречала меня в полном рассудке, и мы болтали как ни в чем не бывало. Она мне говорила, что ей приготовить дома, и я тайком протаскивала лекарственные смеси в больницу. А иногда она меня не узнавала. Еще бывало: узнает меня, но не понимает, где находится. Как будто оторвалась от реальности и пребывает где-то не здесь.

– Осока, развяжи мне ноги, прошу тебя. Зачем они связали мне ноги?

– Мамочка, успокойся. У тебя не связаны ноги. Ну посмотри сама.

– Я плохо сплю. Та женщина на соседней койке без конца царапает стену. Так убивается по своему малютке, что уже все ногти стерла в кровь.

Я посмотрела на соседнюю кровать: она стояла пустая с тех пор, как Мамочка сюда попала.

– Осока, не оставляй меня здесь в полнолуние, когда госпожа светит в окно. Если бы ты слышала, как они воют! Всю ночь напролет. Если бы ты только слышала! Ну развяжи мне ноги, умоляю.

За этим часто следовали слезы. Она все повторяла, сколько всего мне нужно от нее узнать, сколько всего, о чем она молчала, мне нужно узнать. В такие моменты она просила меня прижаться ухом поплотнее к ее губам и начинала нашептывать. Все-все, что знала. Случалось, так проходили три часа: она нашептывала, а я молчала. Мамочка прерывалась, только когда к нам подходила медсестра или кто-то еще из больничного персонала. А потом снова принималась шептать. Сидеть на стуле несколько часов подряд, согнувшись, было тяжко, но я терпела и слушала.

Когда после подобных бдений я выходила на улицу, уже смеркалось. Добраться автостопом до дому в такое время суток было еще сложнее, чем при свете дня. Я помню, как однажды вечером никто не останавливался, а дело шло к дождю. Я попыталась воздействовать на водителей с помощью мысли, но, как обычно, это не сработало. Возможно, меня вконец изматывали разговоры с Мамочкой и сил не оставалось ни на что другое, но, так или иначе, ничего не получалось. Тогда я задрала повыше юбку, подколола ее заколкой, и вышло нечто напоминающее мини-юбку, как у безумных современных девчонок. Представляю, как взбесилась бы Мамочка.

Чуть ли не следующая машина остановилась. И я подумала: выходит, мини-юбка, будь она неладна, тоже обладает силой. Когда я села в машину, водитель так ударил по газам, что меня впечатало в сиденье. Эдакий прыщавый пижонишка с коком на голове. Я знала, как помочь ему с прыщами, но он не дал мне шанса. Откашлявшись, пижонишка изрек:

– Как делищи?

– Делищи хорошо.

Он ухмыльнулся, но я смотрела строго на дорогу. Он снова прочистил горло:

– Куда путь держишь?

– В Кивелл.

– Я прямо через него проеду.

– Отлично. Здорово.

Он неустанно дергал переключатель передач на поворотах и подъемах. Мне показалось, он это делает нарочно, чтобы тереться пальцами о мои коленки. Он в третий раз прокашлялся.

– Откуда едешь?

– Из больницы. Молочница замучила.

И после этого он больше не терся о мои коленки. Безмолвно высадил меня в Кивелле и умчался восвояси.

Тем же вечером, надев пальто, я села на крылечко перед нашим домом и долго вглядывалась в ночное небо, выискивая спутники и попивая бузиновую настойку, пока не отрубилась. Мамочка не одобряла пьянства, но я, сказать по правде, начинала видеть в нем определенные преимущества. Во-первых, звезд становилось вдвое больше. Я слышала, что русские посылали в космос обезьян и собак, но не вернули их обратно, в отличие от Валентины. Оставили там умирать и дальше вертеться вокруг Земли до бесконечности. Интересно, будут ли они там разлагаться. Наверное, не будут, вряд ли. Мумифицированные собаки и обезьяны, вращающиеся по орбите. От этой мысли снова захотелось выпить.

Я и представить себе не могла, что жизнь моя так сильно изменится, когда Мамочка попадет в больницу. Мамочка почти двадцать лет стеною ограждала меня от мира и указывала в нем дорогу. Прокладывала мой жизненный маршрут, как тропку среди непаханых лугов. Я говорила, как Мамочка, одевалась, как Мамочка, я даже двигалась и держалась, как Мамочка.

Во многом именно из-за нее я умудрилась остаться в стороне от быстро меняющейся действительности. В отличие от большинства моих ровесниц, я не гналась за прихотливой модой шестидесятых, не бредила косматыми поп-звездами, не истязалась переменами в политике и не подстраивалась под новый ритм общественной жизни. Технический прогресс почти не проникал в наш мирок, рост общего благосостояния нас тоже не коснулся. Мы с Мамочкой, по сути, жили так же, как люди жили лет пятьдесят тому назад. А может быть, и больше.

Что говорить: мы были очень похожи, но между нами существовало одно принципиальное различие. Мне не хватало Мамочкиной веры, во мне ее было маловато. Она об этом знала. Знала и прощала. Но, размышляла я, потягивая бузинную настойку и выискивая в небе спутники, она же сама учила, что верований в мире столько, сколько звезд на небе. А звездам, я знала, нет числа.

8

Воскресным утром ко мне зашел Билл Майерс, без формы.

– Можно я ее навещу? Побалую виноградом? – спросил он.

– Не стоило даже спрашивать, – сказала я. – Ей только в радость. Она лежит в двенадцатой палате. А виноград предпочитает черный.

– Значит, в двенадцатой?

– Какое это имеет значение?

– Да никакого, – промолвил он и отвернулся. – Никакого. – А я подумала: зачем же он врет?

Перед его уходом я спросила:

– Что будет с теми уродами, которые ее избили?

– Их здесь никто не знает, – печально улыбнулся Майерс. – Они, похоже, не местные.

– Конечно нет. Их кто-то надоумил, и даже понятно из-за чего. Найти их явно не составит труда.

Тон Майерса вдруг изменился. Послышались стальные нотки.

– Осока, не вороши ты это дело.

– Но разве честно, если они останутся безнаказанными?

– Как только тронешь, вскроются и другие вещи, а тебе оно, поверь, не нужно.

Он явно предупреждал меня об опасности, а я не знала, как реагировать.

Тут Билл смягчился:

– Понимаешь, есть вещи, которые можно делать в открытую, а есть такие, что только из-под полы.

– То есть ты с ними все-таки разберешься?

– Ну, мне пора. Я загляну к Мамочке, когда поеду в Лестер.

Я посмотрела из окна, как полицейский размашисто шагает по саду. У калитки он столкнулся с Джудит, придержал для нее дверцу. Они обменялись парой слов, Джудит даже над чем-то посмеялась.

Я пересказала Джудит беседу с Майерсом. Спросила, что она думает.

– Он прав, – ответила Джудит. – Оставь пока. Сейчас не время.

Затем на полуразвалившемся фургоне подъехал хиппи. Я уже знала, что его зовут Чез Девани. По треску ручника я сразу сообразила, что это он, – явился наполнять помятые молочные бидоны водой из нашей колонки, ведь Мамочка ему позволила. Он лихо выпрыгнул из кабины драндулета и тут же заприметил меня. На нем была все та же потертая кожаная куртка, только теперь на голое тело. Да кем он себя мнит, черт подери?

– Всё путем? – крикнул он. – Я про воду.

«Путем»? Хотела бы я, чтобы все было путем.

– Пожалуйста, – усмехнулась я.

Но не успел он приступить, как из дому высунулась любопытная Джудит. По-свойски взяв меня под руку, она спросила:

– Кто это?

Затем облизнула губы, и губы заблестели от розовой помады, которую она, готова поспорить, нанесла всего секундой раньше. Глаза ее тоже заблестели, но только из-за Чеза. А этот, хорош гусь, перестал качать и вальяжно облокотился о колонку. Я рассердилась. Хотела сказать им, что сейчас не время для подобной канители: ведь Мамочка в больнице. Не время строить глазки и надувать губки, не время расплываться в глупейших улыбочках, забывать о том, что ты качаешь воду, и уж точно не время шляться в кожаной куртке на голое тело. Но вместо этого я почему-то произнесла:

– Чез, это Джудит. По-моему, она, как и ты, немножко хиппи.

Он осмотрел ее с ног до головы.

– Вы ведь учительница?

– Не обращайте внимания на ее болтовню. Она хиппи от снежного человека не отличит.

– Я видел вас в школе. Хочу туда малыша отдать.

– Во-о-от значит как, – бесцеремонно протянула Джудит, поставив нас обеих в идиотское положение. – Так вы не против традиционного образования? И не планируете открыть на ферме хиппанскую школу?

– Если составить список вещей, против которых я ничего не имею, он выйдет очень длинным.

– Прямо список? Выходит, вы умеете читать и писать?

– Писать? Это да… С этим я справлюсь, – сухо парировал он. – Я магистр философии.

– Что ж, – заявила Джудит, сильнее сжав мне руку, – мы бы с удовольствием еще послушали про ваши ученые степени, но у нас масса дел. Я верно говорю, Осока?

И прежде чем я успела что-то возразить, она опытной рукой утащила меня в дом.

– Что ты творишь? – спросила я, когда мы остались одни.

– Да потому что нечего стоять таращиться, в таких случаях надо уходить.

– Что?! Кто таращился?

– Кто-кто? Ты! Прямо вся обмякла. Мы из-за этого выглядели как маленькие девочки.

– Мы? Как можем мы как-то выглядеть из-за того, что я что-то сделала? И ничего я не обмякла!

Она пропустила мой возглас мимо ушей, сама же встала у окна и наблюдала за ним из-за занавески.

– Он грязный.

– Они все грязнули. Мамочка так их и называет.

– Я не про то. Интересно, чем там они на ферме занимаются.

Я подошла к ней и встала рядом.

– По-моему, он слишком самовлюбленный. Тебе не кажется?

И ровно в эту секунду Чез поднял голову.

– Осока, ну ты даешь! Теперь он знает, что мы за ним наблюдали. Какая же ты все-таки!..

Когда Чез уехал, я продолжила уборку. Воспользовавшись отсутствием Мамочки, решила выгрести из дома весь хлам и встретить ее в идеальной чистоте. Мне очень хотелось, чтобы она увидела: я способна позаботиться о доме и о себе.

По мнению Джудит, уборка нашему дому уже не помогла бы: лучше сразу под снос. За огородом, у компостной ямы, мы развели костер и побросали в него всю старую одежду, тряпки, коврики и прочий мусор. Джудит зачем-то кинула в огонь змеиный корень.

Дым повалил столбом. У меня тут же заслезились глаза, а вот на Джудит он, похоже, не действовал. Она, как в трансе, смотрела на него не отрываясь. В ней было что-то неземное, отрешенное. Порой ее тревожные глаза подергивались дымкой: наверное, в эти минуты она смотрела вглубь себя. Так и стояла она в клубах белого дыма, позабыв обо всем на свете.

– Джудит, что ты там видишь?

– Дорогу. Трудности. Страх и чудесное избавление. Горящие панталоны, – произнесла она и бросила в костер очередную пару дырявого исподнего.

А тем же вечером я, как обычно, ловила на А47 попутку в Лестер, и ничего-то у меня не получалось. Задирать юбку не хотелось, поэтому я решила сосредоточиться. Увидев на горке синий «моррис-мини», я вскинула большой палец и мысленно велела водителю остановиться. Что он и сделал. Я села в машину. Водитель тут же заявил, что он торговец. Я даже не успела поинтересоваться, чем он торгует, как он уже выкладывал, что у него, оказывается, дочь моего возраста, которая хочет эмигрировать в Австралию, а значит видеться они будут крайне редко. Я понимала, как ему тяжело, но промолчала. Просто дала ему выговориться. В какой-то момент он даже смахнул с лица слезинку. Время в пути пролетело незаметно. И хоть за всю дорогу я не произнесла ни слова, он страшно благодарил меня и уверял, что ему стало намного легче.

Когда я вошла в палату, сердце у меня упало. Мамочкина кровать была огорожена ширмами. Я оттолкнула ширму. На кровати рядом с Мамочкой лежал мужчина в костюме. Я просто остолбенела. Это был Уильям. Он скинул обувь и свернулся калачиком, примостив голову у Мамочки на груди. Как будто она его успокаивала. Не знаю, разрешают ли вообще такое в больнице.

Мамочка посмотрела на меня:

– Дай нам еще несколько минут.

Я вышла на улицу и села на травку рядом с приемным покоем скорой помощи. Два фельдшера и медсестра курили и ржали над каким-то анекдотом. Тут же прогуливалась парочка отчаянно перебинтованных персонажей с пробитой головой. Когда фельдшеры с медсестрой пошли обратно, я тоже решила, что можно возвращаться.

Уильям уже куда-то пропал. Мамочка сидела на кровати и выглядела лучше, чем обычно.

– Где Уильям? Что он здесь делал? – Хотя в действительности я хотела знать, кто он такой.

– Осока, мы очень, очень старые друзья. Такие старые, что даже не верится. Скажи мне лучше, как у тебя дела. Как ты справляешься с хозяйством в одиночку?

– Я? Я в полном порядке. Что они тут с тобою делают? Когда отпустят?

– Никто мне ничего не говорит. Тычут в меня то здесь, то там. Взяли уже и кровь, и мочу, и костную ткань. Залезли даже в задницу, докторишки хреновы. Я им сказала: вы вряд ли там найдете что-то новое. Но они молчат как рыбы.

Я, как могла, старалась развлечь ее рассказами. Нельзя сказать, что это было просто: ведь я все время ездила к ней, а больше в моей жизни особо ничего не происходило. Я рассказала, что заезжал грязнуля, что Джудит строила ему глазки.

– Профурсетка, – опять сказала Мамочка.

Я ей не стала говорить, что Джудит читала дым, хотя она, наверное, и так об этом знала. Когда я подошла к поездке с продавцом, явилась медсестра и убрала ширмы.

– Кто их сюда поставил? – спросила она, очень строго глядя на меня.

Я лишь похлопала глазами.

9

На следующий день я драила дом. Я терла, мыла и мела, как не в себе. Открыла настежь двери и окна, устроив показательный сквозняк, и приговаривала: «Вон, чертята, вон отсюда!» Короче, делала все те же глупости, которые обычно делала Мамочка. Примерно в середине дня раздался громкий стук в распахнутую входную дверь.

Перебежав из задней части дома в переднюю, я сразу же сообразила, что это кто-то из стоуксовских работничков. У них всегда такой казенный вид: фуражка, длинный плащ. Но тут я пригляделась и с ужасом под всей этой одеждой узнала Артура Макканна. Он выглядел так, будто хотел провалиться под землю от стыда. Но вместо этого протянул мне письмо.

– Ты что, работаешь на Стоуксов?

– Осока, прочитай письмо. Боюсь, оно тебе не понравится.

Я разорвала конверт. Внутри был счет за неуплаченную аренду.

– Так много?!

– Вы не платили за аренду больше года.

– Откуда же я знала! Ведь этим занималась Мамочка.

– Это уж ваше дело, но там еще говорится, что у тебя всего четыре недели, чтобы погасить задолженность.

– Четыре недели! Где мы найдем такую кучу денег? Тут что-то не так.

– Прости, Осока. Я, как услышал, сразу же вызвался сам отнести письмо. Если не заплатить, они вас выставят на улицу.

– Четыре недели!

– Они и так считают, что проявляют небывалую щедрость.

– Щедрость? Как же! Дождались, сволочи, когда Мамочка слегла в больницу, и давай.

– Осока, чего тут говорить. Конечно, они гады, я бы так никогда не сделал, но такой уж расклад. Не знаю почему, но я подумал, что лучше я принесу письмо, чем кто-нибудь другой. Я все ж таки тебя знаю. Чуток.

Он надул щеки и потихонечку выпустил из них воздух: «пфф». После чего по-старомодному коснулся козырька фуражки и удалился по тропинке через сад. Когда он открывал и закрывал калитку, петля с негодованием взвизгнула, словно ее обидели.

Наверное, тогда я впервые в жизни осознала, насколько беспомощна без Мамочки. Я не была трусихой и умела трудиться, но Мамочка дубовой дверью с чугунными засовами хранила меня от окружающего мира. Я знала, что мы платим за аренду, но не знала сколько; я понятия не имела, легко ли Мамочке даются эти выплаты и с какой частотой их нужно осуществлять. И уж о чем я точно не догадывалась, так это о последствиях в случае неуплаты. Еще ребенком я однажды видела, как приставы выносят мебель из другого, тоже принадлежащего Стоуксам дома, но считала, что такая кара может постичь только людей ленивых, но уж никак не злополучных.

Сколько я себя помню, деньгами у нас всегда ведала Мамочка. Если мне что-то требовалось, я спрашивала у нее, и, если она могла, она мне покупала, а если нет, я больше не просила. Любую заработанную мелочь я тут же отдавала ей. Дело не в том, что я не знала цену деньгам – попробовал бы кто-нибудь меня надурить, – мне просто никогда не приходилось ими распоряжаться и даже задумываться на эту тему. Не приходилось. А теперь придется.

Я понимала, что нужно будет разузнать у Мамочки, как наши дела, но вряд ли можно было придумать более неподходящий момент для таких расспросов. Ее бы эта новость сразила наповал. Тогда я приняла решение уладить все сама. На полке стояла жестяная банка из-под чая, с изображением коронации. Достав ее, я высыпала на стол четыре десятишиллинговые бумажки и несколько монет. Прикинула, что можно заработать, если набрать побольше стирки и шитья. Снова взглянула на цифру, указанную в письме, но, сколько ни гляди, а меньше она не становилась.

Потом я перерыла дом, выискивая ценности, которые можно было бы продать, если совсем приспичит. Конечно, пришлось бы спрашивать у Мамочки, но их было так мало, что не о чем говорить. Пара военных сувениров. Мамочкина золотая цепочка с кулоном и серебряная табакерка. Просто кот наплакал. Но даже за эти крохи что-то можно было выручить в ломбарде Маркет-Харборо.

На сердце стало чуточку светлее, когда в дверь постучалась маленькая миленькая мышка с пронзительными карими глазами и попросила испечь ей торт. Звали эту мышку Эмили Протероу, хотя в ближайшем будущем она планировала переименоваться в Эмили Кросс, и торт ей требовался свадебный.

Еще одним талантом Мамочки являлась выпечка, а в выпекании свадебных тортов ей просто не было равных. Естественно, все женщины в округе, хоть мало-мальски заслуживающие этого названия, могли состряпать торт. Но тут-то был не просто торт, а свадебный торт. Торт всей жизни. И когда заходила речь о торте свадебном, все говорили: главное – что ты в него положишь. А не у всех есть то, что в него кладется.

Вот и считалось, что торт Мамочки Каллен приносит молодоженам удачу на долгом извилистом пути семейной жизни. Что он поддерживает семью во времена лишений, подкармливает во времена невзгод. В те годы в округе можно было насчитать не меньше сотни женщин, хранивших в банках, подальше от мышей и долгоносиков, завернутый в бумагу кусок свадебного торта, который они должны были располовинить и вшить в погребальные одежды того из супругов, кто уйдет первым. Все потому, что раньше люди сочетались браком не только на всю жизнь, но и на всю смерть.

Теперь это в прошлом, теперь уже никто так не живет.

И все же к правилам, распространяющимся на свадебный торт Мамочки Каллен, по-прежнему относились трепетно. Один корж оставляли до крещения первенца. На свадьбе каждому гостю преподносили по куску. Невесте и жениху – кусок. Всякому, кто даже гостем не являлся, а, скажем, прислуживал за столом или помогал одевать невесту, – кусок. Священнику кусок, даже если он был зануда, как все они. И еще один кусок откладывали, чтобы разделить потом. На долгую дорогу в темноту. Потому что, как говорилось в Мамочкином своде правил, коль есть любовь, ее нужно длить до бесконечности.

Мамочка обожала свадебные торты. За труд ей, разумеется, платили, но она отдавала сторицей, вкладывая в свои шедевры всю душу. Вот почему, увидев на пороге Эмили, я капельку струхнула от перспективы соревнования с Мамочкой, но все-таки сказала, что Мамочка на днях вернется и мы, конечно, испечем для Эмили торт.

– Просто… Мамочка Каллен пекла торт для моей мамки на ее свадьбу, и вот же они прожили счастливо и относились друг к другу хорошо, даже в тяжелые времена, – объясняла Эмили, сидя у камина и ломая от стеснения руки. – Я так расстроилась, услышав, что Мамочка в больнице, думаю: ну вот, торта не будет… Я эгоистка! Я знаю! Теперь ты будешь думать, что я ужасная. А потом вспомнила про тебя и решила: наверняка уж Мамочка научила ее кой-чему, если не всему, что знала, и вот…

Она ужасно нервничала. Я положила ей руку на запястье, чтобы остановить словесный поток.

– Послушай, Эмили, я испеку тебе мой самый лучший торт, – пообещала я. Не уточнив, что он же будет первым.

Я видела довольно часто, как Мамочка готовит свадебные торты. И если б дело было только в рецептуре, креме, тесте и времени выпекания, я бы ни секунды не волновалась. Но Мамочка меня и близко к ним не подпускала. Вдруг торт не выйдет, ведь так же криво может пойти и брак. Огромная ответственность! А вера? Что, если в тесто попадут мои сомнения? Вдруг доля скепсиса придаст торту излишнюю воздушность или, напротив, плотность?

Эмили оторвала меня от размышлений:

– У меня уже и маленький есть.

– Да что ты! Какой срок?

– Небольшой. Я думала, может, ты дашь чего от тошноты.

– Имбирь, возьми имбирь и гравилат заваришь.

– Гравилат хорошая штука. Мамочка называет его «заячьей лапкой».

Я улыбнулась и встала:

– Да. – И бросила в пакетик щепотку молотого имбиря и столько же молотого гравилата.

– А ты нам свяжешь первые пинетки? Мои связала Мамочка, и мамка говорит, я уже в год пошла.

Мой бог, думала я, в ней веры больше, чем во мне.

– Свяжу, конечно.

Я протянула ей пакетики, но девушка их не взяла.

– Нет, – заявила она. – Мамочка говорит, что пакетик можно брать, только когда заплатишь. Она сама так говорит.

Я разозлилась. У Мамочки действительно имелся свод мудреных правил, как и за что платить: до, после, свернуть бумажку в трубочку, оставить так. Бредятина.

– Я делаю все немного по-другому, чем Мамочка, понятно?

Эмили в ужасе уставилась в пол. Я сжалилась над бедняжкой и сказала:

– Не сильно по-другому, только чуточку. По-моему, так даже лучше. – И снова протянула ей пакеты.

На этот раз она их взяла.

– Конечно же, тебе виднее. Сколько я должна?

– Так, дай подумать. За торт – мне надо посчитать. Два коржа? В следующий раз скажу. Все остальное – как всегда. Оставь на камине сколько можешь.

Она повеселела. Потом показывает мне большой палец и говорит:

– У меня еще одна маленькая просьба. Так бы хотелось убрать ее до свадьбы.

Вот стервозина, подумала я. Ну сколько можно! И чуть было не сказала, что я не удаляю бородавки, но ведь она как пить дать возразила бы, что Мамочка этим занимается.

– Ты принесла фасолинку?

– А как же! – с гордостью воскликнула девушка и вытащила из кармана стручок обыкновенной фасоли.

Я внутренне задрожала, но виду не подала.

– Поднеси палец к свету.

Она согнула палец, а я коснулась бородавки указательным пальцем и, не отрывая его, сосчитала до трех; потом взяла стручок фасоли и подержала указательный палец теперь уже на нем, считая до трех; затем вынесла фасолинку на улицу, похоронила ее и приказала ей погибнуть вместе с бородавкой. Эмили тоже вышла и очень скоро, не без моих стараний, оказалась за калиткой. Я обещала ей, что вышью оберег – магический пакетик с травами, который защищает малыша в утробе. По-моему, она обрадовалась, во всяком случае снова нервно затараторила, хотя меня уже занимали совсем другие мысли. Я думала о торте. Без посторонней помощи мне не обойтись. Вернувшись в дом, я первым делом посмотрела, что на каминной полке.

Эмили оставила двухшиллинговую монету. Вздохнув, я кинула ее в банку из-под чая.

Мне понравилось, как у Джудит звенел дверной звонок: первая нотка замерла, а пауза перед следующей тянулась целую вечность. За дверью работал пылесос, поэтому я позвонила еще раз. В конце концов Джудит открыла. При виде меня глаза у нее загорелись, и я обрадовалась. Входная дверь вела в гостиную, в которой работал телевизор.

Джудит взяла мое пальто. Она жила одна. Я поразилась, какая у нее чистота. Она угостила меня чаем с печеньем гарибальди. Оно так выглядит, как будто в него насовали дохлых мух, и мне всегда становится немножко дурно, когда рядом его кто-то ест.

– Мне надо закончить уборку, – сказала Джудит и, включив пылесос, принялась елозить по ковру, на котором, клянусь, не было ни одной соринки.

Но я не возражала. Я присела. Поскольку сами мы жили без телевизора, меня он буквально гипнотизировал. За шумом пылесоса я пыталась разобраться, что происходит. Показывали фильм про больницу. Больница выглядела так же безупречно, как жилище Джудит, в отличие от той, где лежала Мамочка.

В конце концов, несколько раз проплыв передо мной с исступленной сосредоточенностью, Джудит выключила пылесос. Свернула шланг и сказала:

– Уильям считает, тебе не следовало отправлять ее в больницу.

– А что мне оставалось делать?

– Он думает, что ей оттуда уже не выйти.

– Откуда ему знать? – отрезала я.

Она убрала пылесос в шкаф и села рядом. Мы молча смотрели телевизор. Медсестра была влюблена в доктора. Стояла такая тишина, что слышно было, как мы моргаем. Потом я вдруг сказала – как будто между делом, – что нас собираются выселить из дома. Джудит резко повернулась ко мне. Я рассказала про задолженность по аренде.

– Что ж, – после паузы произнесла она. – Придется тебе жить, как мы. Работать. Всем одиноким женщинам непросто в этом мире.

Тут она с треском разломила гарибальди и с такой решительностью обмакнула располовиненное печенье, начиненное дохлыми мухами, в чай, что расплескала его. А я тогда подумала: м-да, Джудит, руки так и чешутся надавать тебе по щекам (когда-нибудь ты точно схлопочешь).

– Но я и так работаю. Я много всего делаю. Стираю, шью, пеку.

– Ты скоро обнаружишь, что этого недостаточно, – произнесла Джудит. – А пока надо придумать, как тебе помочь.

Я поплотнее сжала губы и снова уткнулась в экран. Мне совершенно не хотелось, чтобы Джудит меня опекала.

– К тому же, – сообщила я, – мне заказали свадебный торт. С этого тоже немножко заработается, не бог весть сколько, конечно: они бедные люди.

– Еще бы, – вставила Джудит, – были б не бедные, пошли бы в кондитерскую.

– Не знаю, удастся ли к этому времени вылечить Мамочку…

– Торт свадебный, говоришь? – прервала меня Джудит. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?

– Придется справиться самой. Все-таки деньги какие-никакие. Просто хочется, чтобы он получился такой же, как у Мамочки.

– Похвально. Но стоит ли экспериментировать на чужом свадебном торте? Это же немыслимая ответственность! Хотя ты, наверное, много раз видела, как она его печет.

– Да, видела, – проронила я. – Но тут вся соль не в том, что видишь. А в том, что нашептываешь.

Все просто. Слишком просто. Джудит молчала. Потом она сказала:

– Как жаль, что ничего не записано. Умрет человек, и все, кранты. Надо бы записать, а?

Не знаю почему, но я вдруг услышала, как невольно проговариваю Мамочкины слова: «Что не записано, того не отнять». Я рассказала ей о дядечке из Кембриджа, Беннете, как он приперся к нам, весь расфуфыренный.

– Да ты что?! – воскликнула Джудит. – И что же вы ему сказали?

– Послали куда подальше.

Джудит вернулась к рассуждениям на тему, что все необходимо записать, и я ей не мешала. Тем временем история с сестрой и доктором достигла кульминации, и разговор прервался. Я была только «за». Телевизор – такая штука: смотришь, и голова становится пустой. На фоне всех переживаний последних дней мне это было очень кстати. Потом показывали новости; в одном из репортажей рассказывали о ракетах «Джемини» и о выходе космонавта в открытый космос.

– Вот чем я хотела бы заниматься, – заявила я.

– Чем? – изумилась Джудит.

По окончании новостей мы посмотрели эпизод другого сериала, «За гранью возможного»[2]. Некрупные растения, похожие на кустики шалфея, но с другой планеты, прыгали людям на лицо. Как именно они прыгали, не уточнялось: оставалось додумывать самим. Но только люди эти потом менялись, хотя никто об этом даже не подозревал.

Ужасно интересно.

10

Следующий день запомнился мне жутким, грохочущим по черепице ливнем и визитом Артура Макканна. Жалящий ледяными струями, насквозь пронизывающий дождь хлестал так сильно, что просачивался под шифер и стекал в угол комнаты. Пришлось подставить миску.

– Осока, впусти, – услышала я жалобный крик, – меня тут убивают!

Я мигом отворила. Захлопнув дверь, он привалился к ней спиной и с чувством выдохнул, как будто спасся от разъяренного быка. Он снял фуражку и вытер мокрый лоб. Веснушки на его лице перемешались с каплями дождя, и он стал похож на речную форель.

– Иди к огню, – сказала я.

Артур стряхнул с непромокаемой накидки капли, и несколько дождинок попали на меня. Потом он встал спиной к камину. От него повалил пар, лицо побагровело. Взяв у него отяжелевшую фуражку, я спросила:

– Надеюсь, ты не на своем треклятом мотоцикле прикатил?

– Пешком пришел.

– Зачем? Неужто лорду Стоуксу недостаточно большого теплого особняка и так не терпится прибрать к рукам нашу дырявую развалюху?

– Осока, лорд Стоукс давно в маразме. Это Норфолкскому Угрю вы не даете покоя.

Так называли управляющего поместьем Винаблза, скользкого мерзкого типа с нежным цветом лица и пухлыми розовыми щечками. Так вот кто наблюдал за нами со ступенек «Белла», когда избили Мамочку.

– Какая разница, кому охота нас выдворить.

– Мне жаль, – промолвил Артур, – я бы хотел помочь тебе, но как?

Я посмотрела на него с надеждой; он тоже не отрываясь глядел на меня, окутанный клубами пара, поднимавшегося от плаща. Потом надежда умерла. Пускай он даже там работает, но что он может? Нас отвлекли со звоном падающие в миску капли.

– Не крыша, а решето, – вздохнула я.

– Когда дождь поутихнет, я залезу и починю.

– Это перед тем, как вышвырнуть меня отсюда? К чему такие хлопоты?

Конечно, я понимала к чему.

– А? Что? – переспросил он, словно не расслышав.

Артур засунул палец в ухо и покрутил, делая вид, что прочищает ушной канал. Подошел к месту протечки, задрал голову и присмотрелся.

– Осока, тебе бы парня, чтоб занимался всем этим.

– Парни слишком много жрут, – отрезала я.

Покосившись на меня, он продолжал осматривать крышу.

– Я думаю, может, удастся выторговать для тебя еще парочку недель. Небольшую отсрочку.

– Но как?

Он разговаривал с дырявой крышей, на меня даже не смотрел.

– Дел у Норфолкского Угря сейчас по горло. Голова чем только не занята. Имей в виду, я не гарантирую, что у меня получится. Но я попробую.

Я вдруг почувствовала, что он, наверное, что-то знает, но не хочет говорить.

– Зачем ты это делаешь?

Он наконец-то оторвался от протечки и пристально взглянул на меня:

– Осока, кончай уже. Как будто ты не знаешь зачем.

А я подумала: как это несправедливо, что нам все сходит с рук. Мужчины из кожи вон лезут, чтобы нам понравиться, а мы притворяемся, будто не замечаем. Мне стало жалко Артура.

– Я буду благодарна за любую помощь.

Заставив его снять плащ и приготовив чай, я изложила во всех подробностях свою финансовую ситуацию. Он лишь присвистнул и почесал подбородок в поисках вдохновения, которое не приходило. Мы посмеялись, вспомнив, как Мамочка отделала его палкой. Потом я попыталась поблагодарить его за то, что он вступился за нас в Кивелле, но он об этом даже слышать не хотел.

– Позорище! – промолвил Артур.

Тема угасла, и наступило молчание, свидетельствующее, что ему пора.

– Да, кое-что еще, – сказал он, втискивая руки в мокрый плащ. – Те хиппи, с фермы. Они у вас воду тут качают.

– И что с того?

– Просили передать, что им нельзя.

– Но это же нечестно.

– Я знаю. Они безвредные. Норфолкский Угорь тоже понимает, что не может запретить тебе давать им воду. Осока, тебе решать, но, если полезешь в бутылку, ты не облегчишь себе жизнь. Конечно же, тебе решать.

Артур напялил хлюпающую фуражку: что толку-то, ведь за окном все так же поливало. Его ждала работа. Когда он вышел, я слишком стремительно хлопнула дверью. Потом задумалась, а капелька дождя с дырявой крыши упала в миску.

Тем утром дождь разошелся не на шутку; полдня он извивался в сером воздухе, как уж, потом, хоть и не прекратился, утих, и небо просветлело. Надев толстую шерстяную кофту и ботинки, я вышла прогуляться до Пайкхорнского леса. Мне нужно было многое обдумать. Чтобы не застудить уши, я повязала на голову черный платок. И мне плевать, что я похожа на пугало.

Землевладельцы пытались нас выставить не только из-за долгов по аренде. Им нужен был сам дом: наверное, хотели поселить там кого-нибудь из своих работников, а Мамочкино отсутствие развязало им руки. Кто я такая? Простая девушка почти без опыта и совершенно без защиты. Я вновь подумала про Артура, но решила, что хвататься за мужчину, за первого попавшегося мужчину, когда тебе нужна поддержка, – проявление слабости.

Протянутые над полями провода, бегущие между гигантскими опорами, шипели от воды. Сойдя с дороги, я углубилась в распаренный от ливня лес. Чернеющая тропка – сплошное удобрение, намешанное из корней орляка и гниющих листьев, – была подтоплена. Побеги папоротника, деревья и кустарник умылись дочиста, напились влаги и восторженно ликовали. Я вдруг почувствовала, как каждый лист и ветка искрятся жизнью и звенят от капающей благодати. Воздух гудел от электричества. Запах стоял божественный.

И в лесу, и среди полей я чувствовала себя как дома. Земля и распорядок появления растений – надежный календарь. Даже лучше обычного календаря. Что толку знать, что на дворе десятое или пятнадцатое марта, если земля дает понять, что год замешкался. Дни, хочешь не хочешь, идут своим чередом, а вот природу поторопить нельзя. Нет смысла в мае рвать ромашку, если до этого шли долгие дожди, или пытаться собирать терн осенью до заморозков. Только по листьям можно составить полную картину, по лиственному альманаху определить истинное время года. Мы с Мамочкой следили, какие листья в живых изгородях когда желтеют, опадают, распускаются, и это было нашим главным ориентиром.

В лесу (во всяком случае, так говорила Мамочка) я часто поддавалась «искушению». Вот и сейчас я чувствовала, что плыву, лечу, будто меня уносит, только на сей раз я не одернула себя и даже впала в легкий транс. Прозрачные дождинки-бусинки, свисающие с каждой ветки, почки, листика, вдруг стали увеличиваться, пока не превратились в идеальные мерцающие серебряные сферы, которые в итоге доросли до крупных, наполненных светом шаров. Орляк отяжелел под новой ношей, пригнулся к земле, но молодые стебли выстояли – они нежданно распрямились и, как катапульты, выстрелили шарами в воздух; с ветвей и почек последовали такие же канонады, и в воздух полетели мириады переливающихся фонариков.

Я знала, что могу кататься на этих световых шарах. Забраться в них и плавать над домами, прислушиваясь к разговорам. Бесценный дар. И если бы я только поняла, зачем он мне, меня бы в этом мире больше не было; но в то мгновенье я лишь парила, парила меж деревьев. Я чувствовала, что не нуждаюсь в помощи. Я чувствовала, что мне известны все ответы.

– Что вы здесь делаете?

Я с треском рухнула на землю – секундная паника, неловкая заминка; потребовалось время, чтобы снова научиться говорить, прийти в себя, найти голосовые связки, язык, слова, которые не вызвали бы подозрения. Но подозрения в чем?

– Я напугал вас?

Еще бы. Ведь это был не кто иной, как управляющий поместьем Винаблз. Норфолкский Угорь собственной персоной, а я только и могла, что стоять и тупо пялиться. Он смотрел на меня щенячьим взглядом. К его щекам, таким припухлым и розовым, хотелось прикоснуться. Он улыбался, но что-то было в нем невыразимо грустное, какая-то трагедия, и его хотелось защитить.

Не правда ли, смешно, учитывая, что этот человек намеревался выселить меня из дома. Я ожидала, он начнет ругаться, что я гуляю по их лесу. В поместье Стоукс любили делать вид, будто лес их собственность. Но я-то знала, что лес принадлежит не им, а фонду и что граница имения проходит как раз по кромке леса. Но Угорь молчал.

– Я загляделся на вас. Вы были так погружены в себя, – промолвил он.

– Была, – парировала я.

– Я тоже. В смысле, я тоже прихожу сюда, чтобы забыться. – Он сделал шаг ко мне, скрестив при этом руки: неглупый способ двигаться вперед и одновременно отдаляться. – Но знаете, что удивительно? Я ведь как раз шел к вам. Хотел навестить.

– Меня?

Однажды Мамочка сказала, что, находясь в лесу, она может вызвать кого угодно. Но я уж точно не хотела, чтобы появился этот сладкозвучный тип. Его я не звала.

– Вас. Вы не собираетесь домой? Можем прогуляться вместе. У меня есть для вас новости. Надеюсь, они поднимут вам настроение.

Я колебалась. С одной стороны, меня снедало любопытство: за годы, проведенные с Мамочкой, к нам из имения ни разу никто не приходил. И я считала, что это в порядке вещей. С другой стороны, я разозлилась, что сказка с пузырями так быстро лопнула, а я даже не разобралась, к чему она. Он будто прочитал мои мысли.

– Надеюсь, я не нарушил ничего важного.

Мы двинулись назад к дому. По пути он приподнял нависшую над тропкой ветку, чтобы я могла пройти. Он даже предложил мне руку на мостках через насыпь, и, вопреки инстинктам, я ее взяла. Он ни за что не согласился выложить мне новости, пока мы не дошли до дома.

Я разожгла камин. Винаблз был высок, и я постоянно чувствовала на себе его взгляд. Он вежливо отказался от чая, джина и бузинной настойки, но согласился на стакан воды. Сняв отсыревшую кофту, я придвинула стул поближе к коптящему пламени и села.

– Я слышал, Мамочка в больнице. Вы, надо думать, скучаете по ней.

– Скучаю, – подтвердила я. – Так что у вас за новости?

– Они касаются вашего отъезда.

– Я никуда не уезжаю. Это вы нас выкидываете на улицу.

– Случилась удивительная вещь. На ваше счастье, Эйми Инглиш, прислуживающая леди Стоукс, увольняется, поскольку собирается замуж, и ей нужна замена. Поэтому, если вам интересно, милости просим; только сначала нужно пройти обучение.

Прислуживать? Словечко звякнуло в мозгу. Даже такой пещерной личности, как я, оно казалось устаревшим.

– Неужто есть еще такая профессия?

– Личная горничная. Достойное занятие. Я предложил вашу кандидатуру.

– Но вы же меня совсем не знаете.

– Послушайте, Осока. У Мамочки в округе хватает критиков. Есть люди с предрассудками. Я к ним не отношусь. Но есть и те, кто вас поддерживает. Я просто рассказал о вас. Работа ваша, если захотите. Проживание и все такое.

– А как же Мамочка?

Он усмехнулся.

– Поможем и с этим. – Допив, он отставил стакан и почему-то понизил голос; я тоже непроизвольно придвинулась к нему. Мне даже показалось – возможно, только показалось, – что он пытается соблазнить меня голосом. – Бывают в жизни совпадения. Как, скажем, встреча в лесу. Но не всегда они случайны. Бывает, что совпадения происходят по велению судьбы. Я понимаю, что рискую показаться загадочным, однако уверен: жизнь по-своему участвует в прокладывании нашего пути.

Признаюсь, я захихикала. Откинула голову назад и громко захохотала. Он тоже улыбнулся и воодушевленно затряс головой, довольный произведенным эффектом.

Придя в себя, я сказала:

– Да лучше удавлюсь.

Тут розовые щечки Винаблза побледнели.

– Но ведь это ваш шанс. Поправить положение.

– Поправить положение? Да лучше отшельником в лес, чем в дом прислуживать так называемым господам. Те, на кого вы работаете, – вы видели хоть раз их руки? Они же как рептилии. Да и вообще, мы не в каменном веке живем. Вам не приходило с голову сначала поинтересоваться, понравится ли мне такая работа, а уж потом предлагать мои услуги? И что за хитроумный план вы припасли для Мамочки?

Склонив голову набок и приподняв одну бровь, но очень высоко, он улыбнулся – теперь уже натянуто:

– Осока, на вашем месте я бы не разбрасывался предложениями. У вас ни надлежащего образования, ни средств. Я сделал все, что мог. Боюсь, вам не позволят пойти по Мамочкиным стопам.

– Я собираюсь получить диплом.

– Осока, это вы живете в каменном веке. Учитывая ваше прошлое, вам не дадут работать. Акушерство стало настоящей профессией, а вы тут плавно загниваете.

– Что вы имеете в виду под «загниваете»? – Я посмотрела на него в упор. – Не забывайте, что вы в Мамочкином доме.

– Я знаю. И не собираюсь выказывать неуважение. Просто в ее отсутствие пытаюсь вас наставить на правильный путь. Вы же и сами все прекрасно понимаете.

Что я действительно поняла, так это почему они так долго не появлялись у нашего порога. Мамочка выгнала бы их взашей и отдубасила палкой.

– Значит, вы пришли меня спасти, да?

Он улыбнулся. Понял, к чему я клоню.

– Вы очень красивы, верно. Внутренней красотой. Тут ничего не скажешь. Но к делу это не относится.

Сейчас же прогони его, шептал мне голос. Сейчас же. Я встала.

– Я подумаю.

Винаблз понял намек и тоже встал.

– Осока, я умею быть хорошим другом. – Он задержался на пороге; прогони его, шептал неугомонный голос, прогони. – Кстати, чем вы там занимались? В лесу?

– Выражала благодарность и признательность за все, что мне дано, – сказала я.

– Неужто?

Он вяло улыбнулся и как-то странно щелкнул пальцами перед носом. Не знаю почему. Потом ушел. Калитка взвыла, выпустив его, и шваркнулась обратно.

Беда на твою черную душу, послала я ему вслед проклятие.

– Мамочка, это ты была? – шептала я. – Твой голос говорил, чтобы я его выставила?

Я продолжала бормотать, пока из-за кустов не вынырнул мальчуган. Капюшон куртки он натянул так низко, что видны были только рот, глаза и нос. Он пятился по саду, словно рак.

– Я заробел, когда увидел Норфолкского Угря, – сказал он озираясь. – Но мамка послала меня к тебе сказать, что у Банч Кормелл отошли воды, а она говорит: раз уж не Мамочка, то ты. Я правильно сделал, что спрятался от Угря?

Я щелкнула его по капюшону, такого сладкого мальчонку.

– Ты молодец. Сейчас возьму пальто и догоню тебя.

11

Ах этот звук, с которым они всасывают первый глоток воздуха в жизни. Щелчок, волшебный ключик, поворачивающийся в крошечной скважине, – еще до появления призрачной ряби понимания, благоговейной дрожи узнавания. И вот они уже вопят. Не звук, а чудо.

У Банч Кормелл это был пятый ребенок. Вот всем бы так рожать. Сначала подожди, учила Мамочка; постой немного в изножье кровати, подумай. Не торопись. Коль сомневаешься, подожди еще немного. Все, что от меня потребовалось, – положить руки на живот Банч, проверить раскрытие, а остальное сделала сама природа. Мальчик – а это был мальчик – выскользнул из нее, как рыбка. Я осмотрела малыша, погладила его крошечный носик, чтобы вышла слизь, помыла и положила на живот к матери. Помогла пристроить его к огромной многоопытной груди, достала послед и через полчаса уже стояла в пальто. Что за божественная работа, такую ни на что не променяешь.

– Осока, у тебя чутье, – довольная, сказала Банч. – Я не шучу.

Ее супруг был ковалем, но даже он не мог соревноваться с бицепсами женушки. Банч Кормелл могла побить кого угодно. Гладкие черные волосы облепили раскрасневшееся лицо. Взгляд просто плыл от счастья. А в остальном – будто она бежала на автобус и запыхалась.

– Ты прямо как Мамочка, – добавила она. – Даже лучше. Только ей не говори.

– Если бы все так рожали, мы остались бы без работы. Там четверо малышей за дверью, ждут с выпученными глазами. Впустить их?

– Да, впускай. Ты закопаешь?

Достав из сумки старую газету, я завернула в нее послед.

– У тебя в саду?

– Да, рядом с ревенем. Пожалуйста, Осока.

Я отворила дверь. Муж Банч и четверо детей сидели под дверью на лестничной площадке. Дети вбежали в комнату, все с синими, как ягоды терновника, глазами, смотрят в сторону. Они меня нарочно обходили, как будто я была не акушерка, а явление с того света. Коваль пропустил детей вперед и дотронулся до моей руки. Вложил в ладонь две сложенные банкноты.

– Здесь слишком много, – запротестовала я.

Это и правда было много, учитывая, что государство предлагало то же самое бесплатно. Но коваль посмотрел на меня такими же, как у детей, глазами, похожими на ягоды терновника.

– Слыхал, у тебя с домом нелады. Банч из меня всю душу вытрясет, если ты не возьмешь.

Я вдруг почувствовала, что сейчас заплачу. Не ожидала подобной доброты от этого большого, сильного мужчины. Я еле выговорила:

– Идите, там у вас родился очередной здоровый паренек. Он симпатяга.

Когда я вышла в огород, стояли сумерки. На улице уже включили фонари: они едва подсвечивали сад, но мне такого освещения вполне хватало. Достав из сумки маленькую лопатку, я закопала послед рядом с тем местом, где молодые венчики ревеня уже пробились на поверхность сквозь грунт. Рыть черную сырую почву было легче легкого. Мамочка всегда твердила, что хоронить послед нужно поглубже, чтобы его не отыскала лиса, но в то же время не слишком глубоко, чтобы его могли учуять пчелы. И хоть я понимала, что в акушерстве Мамочка богиня здравого смысла, а в суевериях ее заносит, все равно безоговорочно следовала ее инструкциям и ожиданиям таких людей, как Банч, которым просто родов было недостаточно.

Мамочка объясняла, что, хороня послед, мы входим в мир, откуда к нам пришел младенец; мы возвращаем земле сосуд, в котором он прибыл. Вот почему так важно, настаивала она, тщательно отряхивать от земли руки: ведь ты их только что засовывала в тот мир. Подняв голову, я вдруг увидела сидящего в углу сада зайца. Заяц уставился прямо на меня. Я сразу поняла.

Я сразу поняла, потому что меня бросило в жар. Кожа горела, причем так сильно, будто хотела отойти от кости. Ужасный страх пришел на смену жару. Это был крупный заяц. Он пялился на меня огромными лунно-желтыми глазами. Заяц седел; его красновато-коричневая шерстка мерцала и поблескивала. Животное не двигалось, но сильные задние ноги были поджаты – спрессованные мускулы, всегда готовые к прыжку. Длинные, с черными кончиками уши стояли торчком, прислушивались.

Я удивилась, когда услышала, что обращаюсь к зайцу. Так, словно он был человеком и мог ответить.

– Что ты здесь делаешь? Ты почему не в поле? – Или, возможно, я сказала это про себя.

Лунно-желтые глаза опять обратились ко мне. Я снова ощутила легкое покалывание, как если бы мой позвоночник покрылся мелкими колючками. Как будто мехом. Внутри меня все сжалось, меня сковал необъяснимый ужас – не из-за зайца, а потому, что воздух вокруг него дрожал, а я была не в состоянии пошевелиться. Я ничего не чувствовала. К тому же я по-прежнему стояла на коленях, в грязи. Как будто связанная. Потом пахнуло теплым смрадом, повеяло диким животным – это было как подпись, как декоративный росчерк в конце письма, – и мой заяц, развернувшись, был таков.

Когда я пришла в себя, страх улетучился. Ведь это просто заяц. Я осмотрелась, не видели ли его другие. Встала с колен, подошла к окну первого этажа, взглянула внутрь. У Кормеллов и так хватало дел: они умилялись прибавлению в семействе. Почувствовав себя дурындой, я пошла обратно, утрамбовала место захоронения последа и бросила лопатку в сумку.

И только тут я вспомнила о Мамочке. Сначала этот мерзкий Винаблз нагрянул, расстроил меня, потом я побежала к Кормеллам. И начисто о ней забыла. Я вдруг представила ее в больнице: лежит совсем одна, грустит, наверное.

На следующий день была суббота. Ко мне пришла Джудит. Мы снова обсуждали насущную проблему арендной платы. Джудит, похоже, учуяла тревогу в моем голосе.

– Поставь-ка чай, – произнесла она. – Давай еще раз пораскинем мозгами.

Я вышла накачать воды, но рычаг колонки опускался без сопротивления. Нашла тоже время засориться. Вот правду говорят: беда никогда не приходит одна.

– Нужно прокачать насос! – крикнула я. – Пойду к колодцу.

– Бог мой! – воскликнула Джудит, нарисовавшись на пороге. – Не пора ли Стоуксам провести сюда водопровод? Люди скоро на Луну высадятся, а вы берете воду из колодца, мать их за ногу! Это, вообще, нормально?! Неужели они такие скупердяи? Ладно, пошли вместе.

Я прихватила поставленное на попа ведро. По пути поведала Джудит о зайце, с которым повстречалась в сумерках в саду у Банч.

Она остановилась как вкопанная:

– Ты уже Обращалась?

– Мамочка говорит, я сама почувствую, когда наступит время. Сейчас я даже думать об этом не могу. Она такого понарассказывала, что мне теперь страшно. Не собираюсь я напрашиваться. Мне слишком страшно и нисколько не стыдно об этом говорить. Да я вообще во многое не верю.

– Не факт, что у тебя есть выбор.

– Ведь ты же Обращалась? И что тебе ответили?

– Нельзя рассказывать. Но если ты когда-нибудь надумаешь, я помогу.

– Я не надумаю.

– Отлично. И больше на эту тему ни слова.

На главной площади деревни Кивелл находился старинный артезианский колодец. В викторианскую эпоху его облицевали кирпичом, чтобы холодная чистейшая вода стекала тонкой струйкой, омывала неглубокую чашу и уходила через каменный пол. По прямому назначению его использовали крайне редко, но сохранение колодца считалось делом чести всей деревни. Внутри колодца, как золотые монетки, поблескивали янтарные вкрапления, вода же оставалась сладкой и прозрачной.

Рядом с источником сидели двое работяг в коротких куртках. Под мышками они зажали свернутые в трубочку газеты. Увидев, как я погружаю ведерко в воду, они притихли. Потом переключились на Джудит. Один из них закурил. Они смотрели на нее ни в коем случае не похотливо; они почти не отдавали себе отчета, что их беседа прервалась – на полуслове, на полуфразе, пусть даже из-за вмешательства красивой женщины. Они не поняли, что их общение нарушено. Я на секунду оторвалась от наполнения ведра водой и посмотрела на Джудит. Она вытягивала шейку, упиваясь вниманием мужчин.

Смотри-ка, как она их дергает за ниточки. Как лихо управляет ими. Я восхищалась женской силой Джудит. Потом снова окунула ведерко в воду, но возникшая тень, а может, отражение так напугали меня, что я невольно вскрикнула и ведро вывалилось у меня из рук.

– С тобою все в порядке? – Джудит подошла и протянула руку за ведром. – Что случилось?

– Я поскользнулась.

Чтобы было легче нести, я взяла из дома палку, которую использовала как коромысло, и так мы с Джудит дотащили ведро до дому. Мне было все еще не по себе из-за внезапно появившейся в колодце тени. Я испугалась за Мамочку и за себя.

Пока мы шли домой, Джудит заметила:

– На тебя тоже смотрят, и наслаждаться этим не зазорно.

Сначала я удивилась, но потом прочухала, что она говорит о мужчинах.

– Я же ни слова не сказала.

– Но ты подумала.

– А ты читаешь все мысли других людей?

– Как и ты, не все.

Я заливала воду, а Джудит качала. Она недвусмысленно обхватила ручку пальцами и двигала ею то вверх, то вниз.

– Тебе это ничего не напоминает? – (Я косо посмотрела на нее.) – О господи, какая же ты неисправимая девственница!

– А это имеет хоть какое-нибудь отношение к делу?!

Насос сначала поплевался, но, когда Джудит принялась качать сильнее, вода пошла струей.

– Еще бы не имеет. Взять хоть того парня. Работника в имении. От него может быть толк?

Я накачала воды в чайник и отправилась в дом.

– Даже отвечать не собираюсь, – бросила ей через плечо.

Джудит засеменила сзади.

– Я только пытаюсь выяснить, может ли он тебе помочь и чем.

– Мне кажется, он что-то знает, но скрывает от меня. Даже наверняка. К чему ты спрашиваешь?

– К тому, что при желании, используя нехитрые средства, его можно склонить на твою сторону.

Дошло до меня не сразу.

– Но это же нечестно!

– Нечестно? Ты ему нравишься, и, хоть мы никогда не говорили на эту тему, что-то мне подсказывает, что он тебе тоже. Пора уже для разнообразия использовать то, что само идет тебе в руки.

– Джудит, я никогда не была с мужчиной. Я не имею твоего опыта.

Фраза задумывалась как упрек, но только вызвала улыбку. Затем она сказала:

– Поверь, ты сильно переоцениваешь свою треклятую девственность. Она того не стоит.

– И все равно я не намерена отдавать ее задешево. Если уж расставаться с ней, то с тем, с кем захочу.

– А если я скажу, что знаю способ, как дать ему, не дав? Тогда пойдешь на это?

– Хм…

– А способ такой есть. Только тебе придется серьезно подыграть.

– Что ты имеешь в виду?

– Осока, чайник вскипел, – сказала Джудит.

12

Дверь с треском распахнулась, и в палату чуть ли не бегом ворвался отчаянно-рыжеволосый доктор. За ним, как шлейф, тянулись стажеры и студенты: все в белых развевающихся халатах. Он был похож на окруженное буксирами большое судно, всколыхнувшее волну в тихой больничной заводи.

Мамочка ухватилась за меня.

– Вот он, – зашептала она. – Тот самый. Масон. – Она не сдержалась и на последнем слове оскалилась. По малопонятным причинам она испытывала ненависть к вольным каменщикам.

Рыжеволосый специалист притормозил, будто что-то вспомнив. Студенты и стажеры смешно забуксовали. Потом сгрудились в изножье Мамочкиной кровати. На докторе была твидовая тройка и не сильно гармонирующая с волосами алая бабочка.

– Добрый день, миссис Каллен! Как мы себя чувствуем? – Он обращался к Мамочке, а улыбался почему-то мне.

– Меня опять сегодня в цирке будут показывать? – спросила Мамочка. – Вы хоть чему-то учите эти юных докторов? Они даже руки не греют перед тем, как прикоснуться к больному.

Специалист снял с крючка Мамочкину карту. Пока он изучал ее, я заприметила на его мизинце серебряное кольцо. Мамочка утверждала, что это верный знак.

– Я вижу, миссис Каллен плохо спит, не так ли, миссис Каллен?

Он обратил внимание одного из стажеров на цифру в Мамочкиной карте, постучав по ней пальцем. Стажер изумленно поднял брови и покачал головой. Специалист пустил карту по кругу.

– Вот как с тобой здесь обращаются, – довольно громко заявила Мамочка. – Обсуждают тебя, а ты ни сном ни духом, о чем они.

– Я посмотрел, что с вашим давлением, миссис Каллен. – Достав фонарик из кармана, он продолжил: – Вы не против, если я снова посвечу вам в глаз? Вы же не станете на этот раз сердиться? – Он обернулся к студентам. – Наверное, с осмотром глазного дна у миссис Каллен связаны весьма неприятные воспоминания, поэтому мы будем предельно осторожны. Вы же не станете кусаться?

Я посмотрела на Мамочку. Не знаю, шутил он или нет. Скорее, нет. Он большим пальцем бережно отвел вниз Мамочкино нижнее веко, направил луч фонарика на глазное яблоко и принялся бормотать какие-то заклинания:

– Пока не пришли результаты спинномозговой пункции, повреждение макулы может означать ВДМ, хотя нет характерных друзов, а выпячивание зрительного нерва может быть следствием центрального поражения. Посмотрим. – Он выключил фонарик. – Спасибо, миссис Каллен.

И помчался дальше, сопровождаемый буксирами и разметавшимися полами белого халата. Вся группа проследовала по палате и так же резко затормозила в дальнем конце, где доктор схватился за карту очередного пациента.

– Чудовище, – вымолвила Мамочка. – Чудовище. Ты это слышала? Ведь все нарочно. Лишь бы меня позлить.

– Я думаю, они со всеми так разговаривают, Мамочка. Не только с тобой.

– Неправда. Когда хотят, они мают дело. Он просто чудовище. Масон. Кольцо заметила? Заметила?

Я посмотрела в другой конец палаты. Рыжеволосый доктор уже закончил позорить следующего пациента и собирался покинуть помещение. Я встала и пошла за ним.

Один из стажеров чуть не прихлопнул меня дверью, но вовремя удержал ее.

– Простите! – закричала я. (Доктор остановился и обернулся. Вся свита тоже остановилась и обернулась. Как водится, с секундным опозданием.) – Можно спросить? Можно спросить, почему Мамочка бредит? Почему иногда она в ясном рассудке, а иногда не понимает, где находится. Объясните, пожалуйста. Просто нам никто ничего не рассказывает.

Стажеры и студенты разом стихли. Я чувствовала, как несколько десятков глаз уставились на меня и ждут, что будет. Я знала, что застала его врасплох. Поняла это по тому, как он немного театрально отпрянул и выпучил глаза, чтобы показать мне: смотри-ка, ты застала меня врасплох! Потом задумался, словно вникая в суть вопроса.

– Вы дочь миссис Каллен?

– Да.

– Мисс Каллен, ваша мать считает, что мы ей вводим яды и хотим отравить; на самом же деле мы берем образцы жидкости из костных тканей для анализов, и, пока не будут готовы результаты, мы ничего не можем сказать с уверенностью.

– Но почему она бредит?

– При падении ваша мать сломала ребра. Случилось это, потому что ребра стали хрупкими. Я подозреваю, что у нее крошатся кости и кальций из костей попадает в кровь, а оттуда в головной мозг, что и вызывает подобные явления.

– Да, но из-за чего у нее крошатся кости?

Все головы разом повернулись к доктору; всем было интересно, как он ответит.

– Вы правда хотите знать, мисс Каллен?

– Да.

Доктор втянул щеки и произнес:

– Без результатов анализов я не могу сказать со стопроцентной уверенностью, но подозреваю, что у вашей матери серьезная стадия рака.

В глазах у меня потемнело. Я поняла, чья тень явилась мне в колодезной воде. Я поняла, что за тварюга прицепилась к Мамочке. Я поняла, почему та вдруг перестала бороться.

– Спасибо, – сказала я.

– Вы можете спрашивать меня о чем угодно, в любое время, – произнес доктор. – В любое время.

Не знаю, заметил ли он, что я смотрю на его кольцо, но только он его потрогал. Потом вытянул руки по швам, развернулся и замаршировал дальше, утягивая за собой эскорт.

Один стажер замешкался и одарил меня полуулыбкой, сопровождаемой быстрым взлетом бровей. Не знаю, что он там пытался выразить: то ли сочувствие, то ли что аудиенция закончена, – но я ему ответила недвусмысленным взглядом: проваливай к черту. Что он и сделал, ведь нужно было догонять процессию, давно покинувшую палату номер двенадцать. А я вернулась к Мамочке.

– Он что-нибудь путное сказал? – спросила она.

– Нет, Мамочка.

Покинув больницу, я добралась до А47 и встала на дороге с поднятым пальцем. Остановился мотоцикл. Только когда водитель поднял шлем, я поняла, что это Артур.

– Осока, – завопил он, – какое совпадение!

– Да уж, – мрачно отозвалась я.

– Садись.

Не могу сказать, что мне хотелось. В смысле прокатиться на мотоцикле. Тяжелая машина, замызганная и забрызганная везде, кроме отполированных до блеска хромовых деталей и значка на топливном баке с надписью «Триумф». Почувствовав мои сомнения, Артур сказал:

– Постой.

Он перекинул длинную ногу через сиденье, слез с мотоцикла и подошел к машине сзади. Там у него имелся багажник; открыв его, он вытащил такую же, как у него, черную кожаную куртку и запасной шлем. Все это богатство он протянул мне:

– Бери.

По-прежнему не горя желанием кататься, я все-таки взяла протянутую куртку. Сзади на ней было что-то нарисовано. Идущая дугой готическая надпись гласила: «Мотоциклетный клуб Ратэ», а ниже красовался череп в шлеме. Брезгливо приподняв куртку кончиками пальцев, я заявила:

– Я это не надену.

– Почему?

– А почему на твоей куртке нет идиотского черепа?

– Я больше не состою в этом клубе. Но ведь тебе без разницы.

– Что за Ратэ?

– Это еще от римлян. Римское название Лестера. Так ты садишься или нет?

– Я это не надену. Я только из больницы. Думаешь, нормально возвращаться из больницы с черепом на спине? По-моему, нет.

У Артура отвисла челюсть. Он посмотрел с тоской на дорогу, будто жалея, что все это затеял.

– Ладно, бери мою, а я надену эту.

В итоге я подумала, что веду себя как дура, и снизошла до куртки с мертвой головой. Артур сказал, что в шлеме каталась его бывшая девушка. Мне он пришелся впору. Я выразила опасение, что упаду, на что он предложил мне держаться за него. Я так и сделала. И мы помчались по трассе А47 – так быстро, что у меня из глаз от ветра брызнули слезы; так быстро, что я подумала: наверное, это похоже на полет. Я обхватила Артура и наслаждалась запахом бензина, масла, ароматом его теплой кожи. Я так в него вцепилась, что, когда мы притормозили у моего дома, ему пришлось высвобождаться из моих объятий. Когда он помогал мне слезть, у меня подкашивались ноги. Не передать, какого страху я натерпелась. Я побрела домой, не сказав ему ни слова благодарности.

– Осока, – закричал Артур, – куртку верни! И шлем.

Я обернулась, сняла куртку. Череп оскалился. Сняв шлем, почувствовала, как больно в том месте, где заколки впивались в голову, когда я прижималась к Артуру. Пот тек с меня ручьем. Все так же молча я отдала экипировку Артуру.

– Осока, ты в порядке?

– Мм, – промычала я, качая головой. – Мм.

Дома я залпом осушила два огроменных стакана воды.

13

Те дни запомнились мне бесконечной чередой перемещений до больницы и обратно; дни с вечерами, разложенные веером, как карточная колода, – такие одинаковые, что их, оглядываясь назад, не различить. Единственными вехами того периода являлись мои поездки в Лестер и обратно. Частенько меня подбрасывал Артур, и каждый раз будто по случайному стечению обстоятельств. Слезая с мотоцикла у больницы, я выглядела так, будто мной пальнули из цирковой пушки. Пока я навещала Мамочку, он, несмотря на все мои протесты, околачивался где-то неподалеку, чтобы потом забрать меня и снова запустить ракетой в космос.

Я поражалась, как долго он намерен делать вид, что «просто проезжает мимо». Не знаю, почему нельзя было открыто предложить возить меня в больницу, но нет: нам нужно было продолжать игру, по правилам которой я стояла на мягкой, поросшей травой обочине А47, а он со стрекотом и бульканьем подкатывал на своем «Триумфе» и восклицал: «Осока, а вот и мы!» – а я ему в ответ: «Не может быть! А вот и мы!» Я вскоре перестала возвращать ему мотоциклетную экипировку: оставила все у себя. Артур не возражал. Однажды вечером, дойдя до середины двенадцатой палаты, я вдруг сообразила, что куртка с черепом по-прежнему на мне. Молниеносно сняла ее. Она была не очень-то уместна, учитывая состояние некоторых больных. В том смысле, что некоторые больные выглядели примерно как этот череп.

Бывало, Мамочке казалось, что ее насильно удерживают в больнице. Накрахмаленная форма медсестер напоминала ей другое заведение. Как и казенные больничные койки. Как и всепроникающий запах антисептика.

Я что было сил старалась отвлечь ее, но с каждым днем это давалось все труднее, поскольку большую часть времени я проводила в пути и переживаниях из-за аренды. Чего я только ни делала, чтобы скоротать с ней время. Я мыла ее и причесывала. Я стригла ей волосы и ногти, чем тоже вызывала панику: Мамочку волновало, куда я дену то, что состригу. Она боялась, что «недруги», они же «масоны», могут использовать обрезки ее роговых покровов против нее. Пришлось просить у медсестры какую-нибудь тару для хранения ее отстриженных волос и ногтей. Мамочка взяла с меня обещание, что я буду забирать банку домой и хранить в укромном месте, что я и сделала.

Бывали у нее моменты полной ясности:

– Ты уже испекла свадебный торт для той девахи?

– Еще нет.

– Придвинь-ка стул поближе. Еще ближе. Вот так. Теперь приложи ухо к моим губам. Я буду говорить тихо, нечего этим идиотам слышать, что я должна тебе сказать. Значит, так. Торт с морем любви нужно печь так…

А временами она бредила; но я все равно пододвигала стул, прикладывалась головою на кровать и слушала.

– Всю твою жизнь, Осока, оно всю жизнь с тобой – ты просто его не ведаешь. Но, Обратившись, сразу же узнаешь. Оглянешься назад и вспомнишь, что оно тебя все время слушало, следило за тобой со стороны… Мы, избранные, не обсуждаем это. Не рассказываем друг другу. Так уж повелось. Рассказывая другим, ты можешь его убить – имей в виду, Осока. Мы слушаем. Ты слушаешь его, оно слушает тебя. Увидишь, голубок, увидишь. Пожалуйста, ослабь ремни, Осока.

Я поднимала голову и говорила:

– Но, Мамочка, тут нет ремней.

Она переводила взгляд на ноги, шевелила ступнями, смущалась. А потом опять принималась за свое, опять бредила, и я ее не останавливала.

– Верь или нет, но рано или поздно ты с ним встретишься, что бы мы ни говорили. Однажды ты к нему Обратишься, и если оно тебя признает, то дело в шляпе. А если нет, вздыхать тут не о чем: не можешь, значит не можешь… Придется, конечно, заплатить. И ты заплатишь как миленькая. Я заплатила в свое время. Я заболела. Мне снились кошмары. Я гадила в штаны, страдала. Но я бы не променяла это ни на что другое. Никто не променял бы. Те, кто хоть раз его увидел, дышать боятся, лишь бы не спугнуть такое чудо. Когда такое видел, и помереть не страшно… Но делать это нужно ради получения высшей помощи, и высшая помощь придет. Осока, ты тревожишься. Ты что-то недоговариваешь. Готовься Обратиться. Ведь так мы получаем помощь. Ох, сколько я всего тебе не рассказала! И надо же – оставила на самый последний момент!

– Не говори глупостей, Мамочка. Никакой он не последний.

– Три раза, возможно, если повезет. Я никогда не слышала, чтобы кто-то Обращался больше трех раз, потому что и один-то попробуй выдержи, а с каждым разом все труднее. Но делать это надо, когда тебя совсем прижало, когда ты загнан в клетку. Вот тут-то самое время Обращаться… Осока, когда ты будешь готова, я помогу тебе. Я выровняю для тебя дорожку. Я умею. Ты не волнуйся: Мамочка тебе поможет. Мамочка выровняет для тебя дорожку… И обязательно сверься с госпожой. Хотя имей в виду, что некоторые сошли с ума, а некоторые померли. Это не для слабых разумом. Тебе придется выбрать между рогом первой или последней четверти. Осока, на меня напали прошлой ночью, прямо в кровати.

– Да что ты, Мамочка!

– Мужик из той палаты. Я отбилась. За ним пришли, надели на него смирительную рубаху. Потом привязали меня к кровати, сказав, что это я его впустила. Да, так и сказали. Подумали, что я сама его привадила. Что все из-за меня. А этот доктор – он масон. Осока, я бы выбралась отсюда, я бы сбежала через окно, но посмотри, какие решетки!

Окно рядом с ее кроватью стояло приоткрытым; в палату шел свежий весенний воздух. Решеток в помине не было.

– Мамочка, я так тебя люблю!

– Я те список дала?

– Список?

– Из-за которого меня сюда упекли… И не забудь про благовония: если надумаешь пойти рассветной тропкой – зажги накануне вечером, если выберешь сумерки – жги целый день. Хотя очень может статься, что тебе придется пройти одной и той же тропкой несколько раз, потому как не всем везет с первого раза получить ответ на Обращение. Терпение, Осока, терпение.

Не знаю, сколько еще она так бормотала: я задремала. Возможно, половина из сказанного мне приснилась. Очнулась я оттого, что медсестра легонько трясла меня за руку.

– Время посещений окончено, – тихо сказала она.

Мамочка похрапывала. Я нежно прошлась ладонью по кончикам ее пальцев. Больничный свет состарил и выжелтил ее кожу. Морщинки казались глубже, зоб провис. Она любила говорить, что каждая складка на ее лице – благополучно появившийся на свет младенец: это была, конечно, шутка. И хоть я отвергала многие из ее диких верований, все же чувствовала, что в ней хватает силы обманывать смерть. Теперь я в этом сомневалась. Я наклонилась и поцеловала ее в истерзанный временем лоб.

Взяв шлем и кожаную куртку, я произнесла:

– Мамочка, я готова. Готова Обратиться.

14

Проснулась я от карканья вороны за окном. Решила, раз не спится, пойду наберу лабазника, который Мамочка называла «королевишной». Он действует, помимо всего прочего, как аспирин. Сначала я надела пальто, но передумала и нацепила кожаную куртку Артура. Мне начинало нравиться, как мягкая потрепанная кожа подлаживается под мои изгибы. К тому же куртка грела лучше, чем пальто, а что там ухмылялось на спине, я все равно не видела.

Над лугом тончайшей, местами рваной кисеей стелился предрассветный туман. Я ползала в кустах и вдруг наткнулась на кирказон. Мы не выращивали его в саду: не столько из-за ядовитости, а потому, что он был слишком хорошо известен как средство, используемое в акушерстве. Лабазник собирают, пока он еще не распустился, а кирказон, напротив, только когда проклюнулись мелкие желтые цветочки. Взяв на заметку место, где я его нашла – ведь кирказон у нас нечасто встретишь, – я вдруг услышала голоса. Забравшись поглубже в живую изгородь – обычная наша с Мамочкой проделка, когда мы не хотели, чтобы нас увидели, – я с удивлением обнаружила, что это Чез с друзьями. Они, подобно мне, прочесывали поле, как будто что-то искали.

Неужто они наши конкуренты? Собиратели растений? Что-то я сомневалась. Я высунулась из кустов, и они тут же направились ко мне.

Чез заорал, когда был еще ярдах в двадцати, поэтому я не уверена, что правильно расслышала.

– Осока, вот те раз! Позввволь пред-авить Грету. Вооооот – на. А се великолепный чем-пийон, наездник шудо-лошадей тупица Люк.

То ли мне в уши набилась паутина, то ли он был пьян, как обезьян. Но только когда он подошел поближе, я подумала, что его глаза вот-вот выскочат из орбит. Вышеупомянутый друг Люк оказался сонным исполином с огромной копной крашеных-перекрашеных волос и синей клочковатой бородой. Даже, скорее, фиолетовой. На нем висели пижамного типа полосатые штаны, поддерживаемые ремнем с огромной медной бляшкой. Он будто выпрыгнул из книжки детских сказок. С его глазами тоже что-то было не в порядке. Поставив руки на бедра, он угостил меня одной из самых щедрых улыбок, которые мне доводилось видеть.

Их чудная подружка Грета тоже надумала, видно, ослепить меня улыбкой. Она была похожа на испанскую цыганку с платком на голове и в длинных кружевных юбках. Она дотанцевала до меня – не подошла, а именно дотанцевала – и, не сказав ни слова, погладила мою руку. Все это выглядело очень странно.

– Вы рано встали, – сказала я.

– Старушка, мы не ложились! – излишне громко сообщил Чез. – Всю ночь, всю ночь трудились, аки пчелки в ульях!

Его друзья заржали, как не в себе, словно он сказал что-то смешное. Отсмеявшись вволю, они опять взялись слепить меня улыбками, но как-то выжидательно: будто считали, что настала моя очередь шутить или рассказывать байки. Наверное, напились, решила я; с утра пораньше – самое то. Однако, если бы не улыбки, я бы сказала, что на их лицах читалось выражение матросов, сражающихся с ветром, за тем лишь исключением, что ветра не было. Грета все время лыбилась, как имбецил. Люк поглаживал бороду и созерцал восход, но с некой озабоченностью во взоре, как будто упустил нечто важное. Затем он молвил:

– Позже. – А может, «боже».

– Кстати, – продолжил Чез, слегка пошатываясь, как при качке. – Убблююдки, мммать их за нногу! Пприходит почтальонишка, шагает по тропиночке, насвистывая, говорит, мол, с добрым утречком, и шлеп письмишко на циновку. Читаем, хммм: «мы запрещаем вам пользоваться водокачкой», сказано там. То бишь написано. Это они про воду, врубаешься?

Я вытаращилась на него, соображая, что может значить вся эта каша.

– Что?! Поместье запретило вам пользоваться нашей водокачкой?

Чез кивнул; моя реакция его, похоже, повеселила. Он захихикал:

– Ну не уроды ли?!

– Но водокачка пока еще наша; разве не нам решать, что с нею делать?

– Вот и умник Люк о том же. – Чез снова засмеялся.

Люк с Гретой тоже засмеялись. Но смех был неприятный, лающий. Мне показалось, они смеются надо мной.

Грета сжимала в руках матерчатую сумку.

– Что вы насобирали? – поинтересовалась я.

Она открыла сумку, причем так бережно и осторожно, будто как минимум распаковывала фрагменты Святого Грааля. Внутри лежала кучка раскуроченных грибов. Шампиньоны, майские, чернильные, сморчки и, к моему большому удивлению, мухоморы. Совсем, совсем не по сезону.

– Их нельзя есть! – воскликнула я. – Их даже собирать сейчас нельзя!

– Все верно, – просипела Грета. Она говорила как человек, скуривший целую пачку. – Но если соскрести белые точки и съесть только красную мякоть, можно неплохо повеселиться.

Я просто глазам своим не верила. Есть мухоморы! В это время года! Сегодня!

– Вам будет плохо. Вас пронесет.

– Да что ты! – запричитал Люк, усиленно качая головой. – Вот так да!

Я повернулась к Чезу:

– Так вот из-за чего тебе тогда приспичило и ты забрался к нам в нужник?

– Гадюж-ник. Нет. Да. Возможно. – Чез снова засмеялся.

– Верните красные грибы на место, – отрезала я и повернулась к Грете. Я очень рассердилась. – Их надо не просто выбросить, а вернуть туда, где вы их взяли. Я не шучу.

– Что? – удивился Люк.

Улыбка испарилась с Гретиного лица. Она кивнула.

– А знаете? Я так врубилась в эту дамочку, что сделаю все, в точности как она велит. – И, развернувшись, она неровной, пошатывающейся походкой направилась в сторону леса.

– Эй, Грета, куда пошла? – прокричал Чез. – Осока, клевая куртка. Клянусь, твой череп мне подмигнул. Ха-ха.

– Что? – переспросил Люк.

Чез с Люком вдруг стали похожи на двух непослушных мальчуганов.

– Уф! – выдохнул Чез, как после хорошей пробежки. Раскраснелся. Заскрипел зубами.

– Что? – не унимался Люк, ероша свою огромную непослушную гриву. – Что?

Мне очень захотелось уйти. Я понимала, что начинаю рассуждать как Мамочка, но ведь они и правда отбрасывали темные тени; на горбу у каждого действительно сидело по бесенку. А я всегда, когда мне становилось страшно, начинала рассуждать как Мамочка.

– Не смейте есть поганки, – сказала я им напоследок и ушла.

Какая разница, психи или напились: мне с ними было явно не по пути. Я рассердилась и расстроилась. Пройдя примерно тридцать ярдов, я услышала крик Чеза:

– Осока, это полный улет!

В тот же день я пересаживала в грунт позднюю рассаду. Вырыв лопатой длинную траншею, я накидала в нее компоста и расположила растения в ряд на расстоянии восемнадцати дюймов друг от друга. Потом засыпала землей и разровняла граблями. Оторвавшись от работы, я обнаружила, что у калитки кто-то стоит. Это была Грета – хиппушка, с которой мы уже встречались утром.

Я оперлась о грабли и спросила:

– За водой пришла?

– Нет, – смутившись, произнесла Грета. – Поговорить. Можно войти?

– А что тебя останавливает?

Калитка захлопнулась.

– Чем занимаешься?

– Сажаю картофаны.

– А разве их сейчас сажают? Тогда нам тоже надо.

– Немного опоздали. Это поздние. Их надо было раньше в грунт высаживать.

– Зачем же ты сейчас сажаешь?

– Ну, если посадить одновременно, они и вылезут одновременно. А зараз все не съешь. Это даже малым детям известно.

Грета призналась, что не имеет ни малейшего понятия о том, как выращивать картошку. В университете этому не учили, объяснила она. Она оказалась изрядной болтушкой. Рассказывала, как изучала юриспруденцию в Дареме. Юриспруденцию, господи ты боже мой. Потом работала в офисе и ненавидела свою работу. Потом встретила Чеза с компашкой и решила перебраться к ним на ферму – жить тем, что пошлет земля. При этом, что делать с этой землей, никто из них не знал. Оказывается, в книжках по юриспруденции про землю ничего не пишут.

– Тогда вам придется подучиться, – сказала я. – Если хотите «жить тем, что пошлет земля».

– За этим я, собственно, и пришла.

– Неужто? – Я отвернулась, чтобы убрать садовые инструменты и просто занять руки. Не нравился мне ход ее мысли.

– Мне кажется, ты мудрая, – сказала Грета.

– Как-как?

– Ты младше меня, но что-то в тебе есть такое… Мне кажется, нам всем не помешало бы у тебя поучиться.

– Послушала бы ты себя! Сама-то в университете обучалась! А я недолго здесь пробуду – меня выкидывают из дома. Считаешь, мудро?

– Тогда зачем сажать картошку? Если недолго пробудешь?

Смотри-ка, а она не дура, решила я.

– Затем, что я привыкла это делать. Меня как Мамочка научила, так я и делаю.

– В следующую субботу, – сказала Грета, – у Чеза день рождения. На ферме будет вечеринка. Придешь?

Я потянулась к своим успокоительным заколкам и чуть не выронила грабли.

– У меня нет нарядного платья, – проронила я.

Я не шутила, но Грета засмеялась. Поняв, что совершила промах, прикрыла рот рукой. Ее передние зубы немного выпирали вперед, и было видно, что она этого стесняется.

– На нашу вечеринку приходи в чем хочешь. Мы не наряжаемся. Закатим настоящий пир. Послушаем музыку. У нас есть парочка хороших музыкантов. Если хочешь, я заберу тебя в шесть.

Я вовсе не горела желанием выставлять себя на посмешище; потом только и разговоров будет, что, мол, за убогая деревенская дурочка.

– Я не ходок по вечеринкам. У меня дел по горло. – Я с грохотом запихнула инструменты под навес и, хлопнув дверью, скрылась в доме.

Приглашение Греты начисто выбило меня из колеи. Наверное, все одновременно навалилось: болезнь Мамочки, попытки выселить нас из дома. Я села в Мамочкино кресло у камина, сложила руки на груди. Довольно скоро оказалось, что я рыдаю и зову Мамочку, хотя понятно, что она не может прийти на помощь.

В детстве меня редко приглашали на праздники. Жизнь с Мамочкой сделала меня белой вороной, и дети от меня шарахались. Не в ужасе, не с сожалением, но с легким замешательством, с едва заметной паузой, после которой они хладнокровно отвергали любые поползновения к дружбе. Все обходилось без сцен, без обзываний, но их отказ, их тихое, но безусловное отторжение со временем превратило меня в камень.

Я ходила в школу, но основной усвоенной наукой стало умение быть невидимкой. Я поняла, что педагоги обращают внимание только на умных, тупых и хулиганистых, поэтому, стараясь быть не тем и не другим, я оставалась незамеченной. Порой бывало мучительно, когда девчонки дразнили меня за старую одежду. Тогда я быстро научилась красить, укорачивать, латать – короче, любыми средствами скрывать убожество своих нарядов. И в общем, преуспела. Я понимала, что любое отклонение от нормы, пусть даже незначительное, выделяет. Поэтому, если учитель задавал вопрос, я отвечала, но никогда не вызывалась самолично.

Я неохотно делилась подробностями жизни вне школы, а если спрашивали, пряталась за самым бессодержательным рассказом, за самым серым повествованием. Я перестала напрашиваться в друзья, и мне в друзья никто не напрашивался. Я сделалась мастером в науке неприметности. В бесчисленных войнушках я не примыкала ни к обидчикам, ни к жертвам. Я обнаружила, что есть модели поведения и позы, которые избавят от необходимости быть кем-то. Подозреваю, что меня боялись, чуть-чуть.

Вот почему приглашение на день рождения застало меня врасплох. С самого детства я дружила только с Мамочкой, и праздники мы отмечали, как привыкла она: без фанатизма, с участием максимум нескольких друзей. Мне стало страшно – поэтому я и окрысилась на Грету. Если бы я не хотела идти на вечеринку, то сразу бы так и сказала. Но перспектива повеселиться в компании ровесников меня одновременно пугала и будоражила. С одной стороны, после стольких лет одиночества мне страшно не хватало компании; с другой – после стольких лет одиночества я не была уверена, что ее достойна.

Придя в себя, я подступила к окну. Грета ушла, мне стало стыдно. «Что ты творишь?! – посетовала бы Мамочка. – Брысь от окна, кончай глазеть и строить из себя дуру. Ведь если ты сама не знаешь, что у тебя на уме, твой ум подыщет себе пристанище получше».

– У меня нет нарядного платья, – снова сказала я. И снова зарыдала.

15

– Ты будешь Обращаться? – поинтересовалась Джудит. – Да или нет?

По-прежнему на легком взводе от приглашения Греты, я как-то после больницы заглянула в скромное жилище Джудит. Работал телевизор, она проверяла тетради. Ее любимый пылесос стоял в углу, в состоянии полной боевой готовности. Я, разумеется, с порога уткнулась в телевизор. Он просто гипнотизировал. Бывает, смотришь на бегущую воду и ни о чем не думаешь. Вот так и тут. Я только изредка выныривала из транса под раздраженные вздохи Джудит по поводу домашнего задания. Стопка заляпанных чернилами тетрадей казалась нескончаемой.

Я не хотела отвечать по нескольким причинам. Во-первых, не собиралась покупаться на ее дешевый трюк, будто она интересуется из праздного любопытства. Я знала, что мой ответ ей важен. Потом я не хотела признаваться, что верую намного меньше, чем она. Этим признанием я предала бы всех: ее, многих других и в первую очередь Мамочку.

А в-третьих, я боялась.

Вы скажете, что я себе противоречу. Чего бояться, если я не верю? Но все не так-то просто. Обращение требует подготовки. Прежде всего, нужно настроиться, а также выпить определенные отвары. Тут верь не верь, но если делать это с дурными мыслями, то можно навредить себе. Что бы ни делалось, должно вершиться с чистым сердцем. А значит, с сердцем верящим, искренне верящим. Ведь даже злодеяния и войны могут вершиться с чистым сердцем. Главное, чтобы в нем не было и тени сомнения.

В то время как у меня сомнений было хоть отбавляй, а чистого сердца и в помине не наблюдалось.

– Джудит, как я могу об этом думать, когда меня вот-вот попрут из дома?

Никак. Она понимала. Такими глобальными вещами можно заниматься, лишь не отвлекаясь ни на что другое.

– Да, ты права, – заметила она и снова приступила к разработке плана по соблазнению Артура Макканна.

Если бы я лучше разбиралась в мужчинах и знала их повадки, то никогда бы не согласилась на такую авантюру. Но я позволила себя уговорить. Джудит казалось, что с помощью этого маневра мы выгадаем несколько недель.

– Все просто. Он там работает, а значит может повлиять на ситуацию. Давай узнаем, что ему известно. Всего-то нужно капельку его прижать. Других путей спасения я все равно не вижу, – многозначительно произнесла она. – Артур Макканн – твоя единственная соломинка.

Ее задумка не отличалась утонченностью. Я позволяю Артуру затащить себя в постель, а он, из чувства долга, или, по выражению Джудит, «прижатости», выбивает для меня у своих работодателей еще несколько недель. И хоть на первый взгляд все выглядело как невообразимая проституция, Джудит сказала, что мне не придется делать ничего предосудительного. Вот в этом и была вся соль.

– Селитра, – перечисляла Джудит. – И, чтобы наверняка подействовало, отвар из почек ивы. Плюс подслащенная вода кувшинки.

– О чем ты говоришь?

– Ну и куда ж без солода. Придется напоить его пивом.

– Пивом?

– От пива лучше всего падает. Надо только все замаскировать. Ах да. Спечешь ему пирог с яйцом и беконом. Он же мужик! Пивко, пирог с беконом – он будет на седьмом небе от счастья.

– Джудит, ты сбрендила.

– Не хочешь, не надо. Но у тебя осталось две недели. – И с этими словами она вернулась к ожесточенному раскрашиванию школьных тетрадей в красный, раздавая чувственные длинноногие галки с невиданной доселе щедростью.

Я мрачно пялилась в мерцающий экран. Потом что-то промычала о вечеринке на ферме Крокера. От этой новости у Джудит сломался красный карандаш. Она так выпучила глаза, словно я показала ей отверстие в стене тюремной камеры, в которой мы просидели по меньшей мере двадцать лет.

– Возьми меня с собой, или череп и кости.

– Я отказалась от приглашения.

Джудит повалилась лицом на коврик, стуча кулаками, пинаясь, выгибаясь, в полной истерике.

– Она отказалась! Она отказалась! Один раз за тысячелетие в Кивелле пройдет отпадная вечеринка, и она отказалась!

Я строила другие, более серьезные планы. И хоть они не вели к разрешению моего насущного вопроса с жильем, зато могли впоследствии обернуться источником стабильного дохода. Я решила получить диплом по акушерству.

Лицензии на акушерскую деятельность стали выдаваться еще в начале века, но многим бедным людям и работягам было не до правил. Если нелицензированная повитуха плохо знала дело, то слухи, утверждающие, что у нее воняет изо рта или что она вся в бородавках, рано или поздно приканчивали ее карьеру. Что же до Мамочки, то женщины, напротив, всегда ее хвалили и передавали из уст в уста, какая она искусница. Однако в наше время государство начало предоставлять бесплатную квалифицированную помощь в родовспоможении, и с этим сложно было соревноваться. Я понимала, что если соберусь заняться акушерством, то мне придется оформить, как называла это Мамочка, «чертов билет». «Чертов билет меня и доконал, – ругалась Мамочка. – Не дали, гады».

Был даже издан акт, законодательно запрещавший необученным «умелицам» – вот как, оказывается, называлась Мамочка – принимать роды, хотя к ним раньше обращалось много женщин из бедных семей. А значит, положив руку на живот Банч Кормелл, я поступила незаконно и, в принципе, могла за это поплатиться. Поэтому я решила получить «чертов билет» и с этой мыслью направилась в офис Королевского акушерского колледжа в Лестере.

Пол в небольшой приемной лоснился от мастики; доски похрустывали под ногами. Огромные настенные часы бесцеремонно тикали; из всех щелей тянуло ненавистными саше. За столом восседала важная дама с белым накрахмаленным воротничком. Взяв у нее анкету, я пошла в кафе на Лондон-роуд, где села за столик и стала заполнять ее под стрекотание хромированной кофе-машины.

В одном из пунктов спрашивалось про предыдущий опыт работы. Я написала, что около пятидесяти раз ассистировала в приеме родов. Потом зачеркнула и исправила на пятьдесят пять. О том, что несколько раз я принимала роды сама – у Банч и еще у пары женщин, когда Мамочка по каким-то причинам не могла прийти, – я упоминать не стала. В одном из пунктов требовалось указать фамилию акушерки, обучавшей меня когда-либо. Я принялась вписывать фамилию Мамочки, но вовремя спохватилась, что это может обернуться против меня. И вычеркнула.

Моя заполненная анкета была похожа на тетрадь кого-нибудь из нерадивых учеников Джудит. И все-таки я отнесла листок в приемную и всучила женщине с накрахмаленным воротничком. Я попыталась поскорее улизнуть, но она окликнула меня.

– У вас не все пункты заполнены, – прошепелявила она.

Я возвратилась к столу; паркет предательски скрипел под моею нервной поступью. Изящной шариковой ручкой она пометила тот пункт, где спрашивалось, в каком государственном учреждении я раньше работала. Я объяснила, что не работала ни в каком государственном учреждении. Она опять взялась просматривать анкету, и эти секунды, безжалостно отмеряемые тиканьем настенных часов, казались бесконечными.

– Но вы же указали, что у вас есть опыт. Смотрите. Пятьдесят пять родов.

– Да.

Дама взглянула на меня поверх очков:

– Обман тут не пройдет.

Я покраснела. Хотелось плюнуть ей в лицо.

– Никто вас не обманывает!

– Но… сколько же вам лет? Когда вы начали… ассистировать?

– Когда мне было тринадцать. – И я сказала чистую правду. Как только у меня пошли месячные, Мамочка заявила, что мне пора знать, откуда берутся дети.

Дама опять взглянула на меня поверх очков:

– И как же звать ту акушерку, которой вы помогали?

Пальцы мои взметнулись к заколкам. Пока я размышляла над ответом, часы затикали еще безжалостнее, а вонь от саше стала еще непереносимее. Я промычала, что работала с разными. И выскочила из здания. Помчалась в Виктория-парк, не останавливаясь, пока не выдохлась. Присела на скамейку рядом с белой мемориальной аркой, распустила волосы и сидела так два часа кряду.

Вернувшись домой, я обнаружила у водокачки Чеза. Он наполнял водой бидоны из-под молока.

– Привет, Осока! – крикнул он. – Ты же не возражаешь?

– С чего мне возражать?

Конечно, я бы с удовольствием на него подулась: какого черта они тогда смеялись надо мной? – но выяснилось, что дуться на него не получается.

– Проблемы с землевладельцем продолжаются?

– Нас выкинут что так, что эдак. – Я объяснила, что мы задолжали за аренду и что наш дом принадлежит Стоуксам.

– Прям феодальный строй какой-то, мать его за ногу, – приободрил меня Чез. – На дворе тысяча девятьсот шестьдесят шестой год, а ты до сих пор должна платить оброк этому ублюдку. Ни хрена себе! Да пошел он в жопу! Если тебя турнут, будешь жить с нами на ферме.

– С вами?

– Если захочешь. Грета считает тебя долбаным оракулом. Люк – невероятной красоткой. Ты без проблем вольешься в коллектив.

Чез откатил потяжелевший бидон к фургону и, приподняв, поставил его в багажник. А он, оказывается, силен. Я чувствовала запах свежевыступившего пота.

– Не представляю только, как в ваш коллектив вольется Мамочка, – парировала я. – Она ни за что не пойдет в цыганский табор. – В котором к тому же сквернословят, добавила я про себя.

– У вас со старушкой имеются предложения получше?

У нас их не было. Джудит не предлагала – просить сама я бы не стала. А времени на размышления оставалось все меньше. И хоть я понимала, что он говорит на полном серьезе, я знала совершенно точно, что Мамочка ни за что не уживется с такими, как Чез.

– Мы живем тем, что пошлет земля, и нашей землей может владеть любой, кто хочет жить и пользоваться ее дарами. – Он потащил к фургону последний бидон, а я пошла рядом.

– Я думала, земля там твоя.

– Нет, – молвил он. – Собственность – это кража[3].

– Да ладно! – удивилась я. – С чего бы это?

Он пропустил вопрос мимо ушей, хотя мне было правда интересно. Собравшись запрыгнуть на водительское сиденье, он вдруг спросил:

– Хочешь прокатиться? Посмотреть на все из кабины? Поехали, Осока. Я ж знаю, тебе любопытно.

Он улыбнулся, поднял брови домиком, и в этот момент что-то внутри меня отпустило, что-то очень глубоко внутри, где-то в районе матки, – всего на долю секунды.

16

Пока мы тряслись на ухабах, Чез беспрестанно поворачивался ко мне и улыбался. Руки мои зажили отдельной от меня жизнью. Они то хватались за торпеду, то вцеплялись в дверную ручку, то прикладывались к спасительным заколкам. Когда Чез наконец заметил, что я немного нервничаю, он снова улыбнулся:

– Ты как?

– Смотри на дорогу, – прошипела я.

– Смешная ты.

– Смешная? Щедрая похвала из уст немытого хиппи.

На ферме Крокера фургон с размаху остановился. Чез выскочил, обежал машину и распахнул передо мною дверь, как перед высокопоставленной особой.

– Я и сама бы справилась, – буркнула я.

Здесь было необычайно пусто для действующей фермы. В грязи что-то поклевывали несколько род-айлендских красных, а с высоты несвежей навозной кучи на меня взирал видавший виды петух. Двое сонных гончих и малая английская борзая лениво подошли ко мне с намерением обнюхать. Постройки фермы медленно, но верно проседали, а все сельскохозяйственные машины, которые мне довелось увидеть, насквозь проржавели. Не очень-то похоже, чтобы кто-то здесь «жил тем, что пошлет земля».

– Заходи! – воскликнул Чез.

Я молча скрестила на груди руки. Мне вовсе не хотелось заходить. Но он уже открыл передо мною дверь.

На кухне в дровяной печи горел огонь и было на удивление тепло, хотя и пусто. Откуда-то из комнат доносилась странная музыка. Я никогда такой не слышала, и было непонятно, нравится ли мне она. В воображении она будила образ солнца, отражающегося в тонких ручейках стекающей патоки. Но в ухо заползала, как насекомое.

– Откуда эти звуки? – спросила я.

– Пойдем, – ответил Чез и повел меня вглубь дома.

На улице был яркий день, но в комнате, куда мы забрели, благодаря задернутым занавескам стояла полутьма. Везде горели свечи. По стенам на матрасах валялись люди, все курили. Тут же играло несколько детей. Все пребывали будто в полусне и мало обращали на меня внимания. В куче валявшихся я узнала Люка. Он вяло помахал мне. Я чуть не наступила на проигрыватель – так вот откуда доносилась музыка. Я опустила взгляд на пластинку. При виде этих сонных, сидящих среди бела дня в потемках трутней, я думала лишь об одном: какая зряшная трата свечей.

В углу вдруг кто-то зашевелился, среди теней мелькнула пара окосевших глаз и подмигнула мне. Грета. Она освободилась от объятий ребенка и подошла, прижав меня к себе с такою силой, будто я была ее сестрой – давно потерянной и вдруг нежданно обретенной. Я просто не знала, куда мне деться от неловкости; старалась по возможности не морщить носа. Грета почувствовала, что мне не по себе, и отвела меня обратно в кухню, пообещав кусок бисквитного торта с чашкой чая. Чез вышел вслед за нами.

– Какие жуткие звуки! – снова запричитала я, когда мы сели за кухонный стол.

– Ситар. Индийский инструмент. Эта музыка из Индии.

– Там ей и место, – не унималась я; бог знает, что будет, если слушать ее целый день.

Чез засмеялся:

– Ситар очень сложный инструмент.

– Не сомневаюсь, – отрезала я и повернулась к Грете. – Там, в комнате, был твой ребенок?

– Нет, – ответила она, заваривая чай. – Это Дубрава, сынуля Чеза.

– Дубрава? Впервые вижу мальчика по имени Дубрава.

– Я тоже не сказать чтобы часто сталкивался с девушками по имени Осока, – ответил Чез.

– И где же его мамочка?

– Ой, – улыбнулась Грета. – При Чезе некайфово говорить о Дубравиной маме.

– Почему же?

– Потому что она ведьма, – заявил Чез.

– Ведьма? – переспросила я. – То есть такая, которая колдует?

– Ты сахару не хочешь? Грета, положи ей сахар в чай, – попросил Чез. – Нет, она в другом смысле ведьма.

– А сколько же смыслов у слова «ведьма»? – не отставала я.

– Она эгоистичная и злобная, поэтому мы не желаем иметь с ней ничего общего.

– То есть она, скорее, не ведьма, а просто сука.

Лениво почесывая подбородок большой крепкой рукой, Чез произнес:

– Осока, ты прекрасно знаешь, о чем я; кончай меня подкалывать.

– Ему не в кайф ее обсуждать, – вмешалась Грета.

– Я вовсе не подкалываю тебя, – сказала я. – Что они там курят? Воняет, как мокрая собачья шерсть.

Съев торт и выпив чаю, я пошла домой. Чез предложил подбросить, но я решила, что пешком всего пятнадцать минут, и отказалась, а зря, потому что в итоге меня провожала Грета. Не знаю уж почему. Мне вдруг подумалось, что я ни разу в жизни не встречала такого радостного человека. Она все время улыбалась, правда. Меня даже подбешивало.

– Как твоя старушка?

– Сносно, – ответила я.

Пока мы шли, она напомнила про день рождения Чеза. Я ей ответила, что если будет играть та дурная индийская музыка, то я на вечеринку не пойду. Она сказала: нет, мы будем играть свою, и неожиданно разразилась песней. Старинной китобойной, которую я раньше никогда не слышала. Грета сказала, что она родом из Ярмута и песня тоже оттуда. Мне песня очень понравилась, и я ее запомнила, но Грете об этом не сообщила. Когда она закончила петь, я ей в ответ исполнила «Джона Ячменное Зерно». Она хотела даже остановиться, чтобы послушать, но что за глупость – стоять посреди дороги и голосить. Я настояла, чтобы мы шли дальше.

По окончании песни она принялась на все лады расхваливать мой голос и спросила, сколько я знаю песен.

– Не сосчитать, – ответила я.

– Но где ты их взяла?

– Взяла? Нигде я их не брала. Мамочка мне пела, пока мы собирали растения.

Тут я остановилась и отвернулась от нее. И вовсе не потому, что Грета продолжала лыбиться, словно горгулья, просто я вдруг с ужасом осознала, что вряд ли Мамочка споет мне что-нибудь еще.

Придя в себя, я закидала Грету вопросами.

– Выходит, ты мальчику за мать?

Расклад на ферме Крокера меня заинтриговал. Я пользовалась Гретиной странной привязанностью, чтобы сунуть свой нос как можно дальше.

– Да нет, мы все заботимся о детях. Мы все им за родителей.

– А кто же Чезу за жену?

– А, вот ты о чем, – сообразила Грета. – С этим у нас все просто. Все любят всех.

Я обалдела.

– Хм, на такое я бы вряд ли решилась. Как же вы разбираетесь друг с другом?

– Я тоже временами сомневаюсь, – призналась Грета. – Мне кажется, это скорее мужская история, чем женская.

Я встала как вкопанная.

– То есть вас принуждают?

– Да нет же! – рассмеялась Грета. – Мы сами выбираем, когда и с кем. Просто идея звучит довольно привлекательно, а вот когда доходит до дела, то… М-да!

Мы встретились с ней взглядами. Грета покраснела, потом опять хихикнула, а я подумала: в какую же компашку я попала?

Несколькими днями позже мне принесли письмо. Из акушерского колледжа. Там говорилось, что, несмотря на наличие в моей анкете определенных пробелов и разночтений, ввиду острой потребности в акушерках меня зачислили на курс, начинающийся в ту же неделю. Короче, меня приняли.

Обучение проходило в Лестере, один раз в неделю в течение двух семестров. Меня это вполне устраивало, поскольку я могла посещать занятия после больницы. Курс был усиленный, рассчитанный на акушерок с некоторым опытом и на профессионалов, возвращавшихся в профессию после длительного перерыва. Я все пыталась вспомнить, где я там наврала, что меня вдруг приняли, но вроде бы все написала честно. Полноценной лицензии по окончании не давали, но все-таки давали диплом, с которым можно было двигаться дальше.

Я посмотрела на дату отправления письма и сверилась с календарем. Первое занятие будет через два дня. На фоне всех невзгод последнего времени это был настоящий лучик света. Мне сразу захотелось кому-нибудь похвастаться. И в первую очередь Джудит, хотя с неменьшей радостью я сообщила бы новость Чезу или Грете. Но, прижимая к сердцу заветное письмо, я поняла, что удовольствуюсь спокойным отчетом Мамочке, которая не сможет не одобрить такого шага.

На следующий день явился Винаблз. Он был в фуражке и плаще. С собою он привел Артура Макканна и еще одного парня. Выглянув из окна, я заметила, что Артур плетется сзади, явно помирая от стыда и неловкости. Винаблз подошел к двери и тихо постучался. Когда я отворила, он почтительно снял фуражку.

И сразу перешел к делу.

– Послушайте, Осока. Вы не обязаны впускать нас внутрь, если не хотите, но нам необходимо осмотреть дом снаружи. Надеюсь, вы не против. – Он разговаривал очень изысканно; речь его лилась как мед. – Если быть до конца откровенным, нам нужно оценить, нуждается ли дом в сносе.

– В сносе? Дом?

– А вам какая разница! – воскликнул он. – Вас же здесь все равно не будет.

Огорошенная новостью о том, что мой единственный неповторимый домик могут снести, я безмолвно прошла в гостиную и села у камина, оставив их у двери. Здесь все дышало Мамочкой, я никогда не знала другого дома. И полагала, что, даже если нам придется выехать, я позже как-нибудь его верну.

Винаблз позвал второго парня, и они направились за мной.

– Поверьте, я делаю это скрепя сердце, но голые факты таковы, что ваша арендная плата год как просрочена и вы ничем пока не дали нам понять, что можете задолженность погасить.

Я покачала головой. Я силилась не разрыдаться, но слезы так и жгли глаза. Как можно быть таким?! Как можно вести себя так вежливо и обходительно, снимать при входе в дом шляпу, так красиво изъясняться и быть при этом зверем?!

Он смерил меня взглядом. В эту минуту, я знаю, он испытывал ко мне смесь жалости и презрения. В конце концов он молвил:

– Засим мы вас оставим. – И вышел.

Когда они ушли, Артур немного задержался. Я понимала, что ему неловко, и сочувствовала.

– Осока, ты в порядке?

– Артур, – выпалила я, сама себе не веря, – придешь ко мне в пятницу?

– В пятницу? Ты что, нашла деньги, чтобы заплатить аренду? Могу утром.

– Не надо утром, – ответила я, не сводя с него глаз. – Не про аренду речь. Приходи вечером.

– Вечером?

– Мне одиноко. Хочется с кем-то поговорить. Я тебя ужином угощу.

Он на секунду потерял дар речи. Потом весь вытянулся, как будто кол проглотил.

– Ужином?

Когда я кивнула, он стал неловко озираться, будто попал сюда впервые.

– Макканн! – послышался с улицы окрик Винаблза.

– Тогда в семь. В пятницу.

Он кивнул и вышел, а я так и не верила, что дело сделано. Я только знала, что Мамочка ни за какие коврижки не согласилась бы на подобную авантюру, будь это даже последний шанс для человечества. И тут я подумала: а вдруг я заблуждаюсь?

17

– Хопс. У тебя получилось. Хопс.

Джудит, по собственному признанию, была скорее соблазнительницей, нежели отпугивательницей мужчин. И вот теперь, когда я последовала ее совету, когда я насадила наживку на крючок, когда я так опасно приблизилась к продаже собственного тела, ей нечего было предложить мне, кроме нелепого, как в комиксах, звукоподражания.

– Ну хватит, сколько можно.

– Так ведь хопс же! – воскликнула Джудит. – Давай посмотрим на вещи по-другому: чем это чревато в худшем случае? Что он тебя трахнет?

На улице резко потеплело. В тот вечер мы сидели на поросшей травою насыпи перед старинным редутом и наблюдали, как в деревне Халлатон мерцают редкие огни. За день солнце прогрело землю. Я чувствовала его тепло и знала, что лето будет жарким, хотя мы только стояли на пороге весны. Оборонительная насыпь располагалась на естественной возвышенности, откуда открывался идеальный обзор во все стороны. Это место было заряжено невероятной энергией, загадочной и мощной, и я всегда испытывала здесь смешанные чувства. На небе показались звезды. Бывают такие удивительные моменты: ты только что смотрел на небо, и в небе было пусто; вдруг раз – и оно уже усыпано звездами.

– До чего же ты грубая! – спокойно сказала я. – Да и потом, я не хочу, чтобы он меня трахал.

– Но ты же говоришь, он не урод. – Джудит обдирала травинки.

– Тогда сама с ним и встречайся, – отрезала я.

Она притворилась, что обдумывает предложение, но потом так протянула: «Неее», будто я подсунула ей выдохшееся пиво.

Я повернулась к югу, туда, где в сумерках тонул пригорок, прозванный здесь Заячьей горкой, и к перекатным лугам и призадумалась, подходит ли мне Артур. Что важно? Во-первых, как от мужчины пахнет. Мужчина должен пахнуть правильно. И дело тут не в гигиене. Взять Артура – он вечно выдраен и начищен до блеска. А Чез, напротив, не то чтоб часто моется, но от его запаха меня тоже не воротит. Уверена, найдется куча женщин, которым запах Чеза покажется весьма привлекательным. По мне, так ты сначала нащупываешь человека носом, а уж потом влюбляешься.

Двигаемся дальше. Случается, мужчина симпатичный на лицо, но как-то странно держится: излишне подается вперед, чересчур отклоняется назад, кренится вбок, сутулится, да мало ли что, – а впечатление портится. Ну и конечно, следующее по важности – голос.

Ласкает ли он слух. Взять Артура. Пахнет он хорошо, а разговаривает не очень. Какие-то есть в его голосе слишком звонкие нотки, какое-то легкое позвякивание. Ну разве можно расслабиться в компании мужчины с позвякиванием в голосе, пусть даже легким? И вот еще: Артур все время бьет себя локтями по обшлагам куртки. Выходит шумно и неприятно.

Наверное, я капризничаю, решила я. Ну разве кто-нибудь когда-нибудь взвешивает? Какая глупость. Но чем сильнее я пыталась думать о достоинствах Артура, тем больше скапливалось против него возражений. А я ведь, на секундочку, позвала его лишить себя девственности!

Потом я заметила высоко в небе движущуюся звездочку – наверно, спутник.

– Смотри, – показала я Джудит. – Вдруг это спутник? Такой же, как тот, на котором летала Валентина Терешкова.

– Кто-кто?

Пришлось объяснять ей, кто такая Валентина. Хотя, на мой взгляд, такие вещи обязана знать любая женщина.

Джудит покосилась на меня:

– Откуда ты все это берешь?

– Я просто знаю, куда смотреть. Он пролетает тут каждый вечер в одно и то же время. Может, в этом спутнике летает мертвая собака.

– Что?!

– Русские запускали в космос собак и обезьян. Естественно, они там умерли. Но продолжают кружиться вокруг Земли.

– Как? С мертвыми обезьянами внутри? – Джудит остолбенело следила за безмолвным полетом спутника.

Я пожалела, что рассказала ей. Бывает, узнаешь что-то новое, и мир твой никогда уже не будет прежним. Я быстренько сменила тему:

– Думаю, после пятницы, ну, после Артура, я буду готова Обратиться.

Она оторвалась от рассматривания спутника и недоверчиво взглянула на меня. Уже открыла рот, чтобы высказаться, но я так зыркнула на нее, словно предупреждала: не смей.

Для Джудит, как и для Мамочки, решение об Обращении упиралось исключительно в веру. Поэтому, раз я решила, значит, несмотря на все мои протесты, верую, как и они. Не тут-то было. Я продолжала не верить. Во всяком случае не всему. И вовсе не так искренне, как Мамочка, Джудит и прочие из числа избранных.

Сказать по правде, меня к такому решению подтолкнула безысходность. Сначала я лишилась Мамочкиного бдительного руководства, теперь могла лишиться крова и привычного образа жизни. Да и кто знает, что ждало меня впереди? Мне оставалось либо укрыться в подоле жизни, уготовленной мне Мамочкой, либо, отвергнув прошлое, пойти по совершенно новой, мылом вымытой, пропахшей антисептиком дорожке, обвешанной со всех сторон дипломами, но лишенной света и воображения. И хоть мой бедный мозг без устали метался между двумя описанными крайностями, сердце выбирало Мамочку. Любовь выигрывала у трезвых доводов рассудка.

Меж тем задачка, которую мне предстояло разрешить, была не из простых.

Я собиралась Обратиться.

Для этого мне потребуется как минимум один помощник, а лучше двое. В таких вещах необходимо, чтобы рядом находился кто-то, кто может в случае чего удержать от глупостей. Я искренне считала, что могу рассчитывать на Джудит.

На следующий вечер планировалось первое занятие в акушерском колледже. Хотя бы отвлекусь, подумала я. Вышла из дому чуть пораньше: чтобы до колледжа успеть зайти к Мамочке. Так получилось, что никто не останавливался, и мне пришлось воспользоваться силой ментального воздействия, чтобы тормознуть машину.

Это совсем не так уж сложно. Я часто упражнялась в школе или, там, в автобусе. Фиксируешь взгляд на чьем-нибудь затылке, настраиваешься, чтобы человек обернулся, и он в итоге оборачивается. Куда он денется! Так и с машинами. Когда я залезала уже в остановившийся автомобиль, сзади, в мое обычное время, подъехал Артур. Он пронесся мимо, но я успела заметить выражение горести и муки на его лице.

Водитель, мужчина средних лет, пропахший металлозаводом, сокрушался, что его не повысили. Хотя он заслужил. Похоже, я недостаточно внимательно слушала, поскольку высадил он меня на окраине Лестера, и целую милю мне пришлось шагать пешком. Стоял прозрачный весенний вечер, на город ложились сумерки. Тут и там зажигались огни, и сердце мое ликовало от предвкушения новой жизни. Флаг весело реял на флагштоке на Лондон-роуд, машины радостно бибикали.

– Сливянку притащила? – спросила Мамочка.

– Да, пинту.

Сливянки у нас было хоть залейся. Мамочка настаивала в ванной спирт на можжевельнике, а чтобы избавиться от привкуса, добавляла сливу.

– Вылей в ту вазу. Не беспокойся, никто не заметит. Завтра еще пинту принеси.

– Еще? Ты что, так быстро выпиваешь?

Мамочка хохотнула:

– Я торгую.

Я обвела палату взглядом. Две бодрые седые старушенции с припудренными носиками сигналили мне, что, мол, все зашибись. На тумбочке у Мамочкиной кровати стояла ваза с тремя искусственными розами на длинных стеблях. Сестер поблизости не наблюдалось, поэтому я сделала, как мне велели: достала розы, влила в вазу контрабандную настойку, поставила розы на место.

– Девчата переправляют бухло в мужскую палату. На вот, – проговорила Мамочка, вытаскивая из кармана и протягивая мне фунтовую бумажку и пару шиллингов – выручку от ее подпольного бизнеса; и я подумала: а вдруг ей все известно?

Вместе с тем она казалась очень утомленной. Почти не слушала про страсти-мордасти на ферме Крокера. О мухоморах я тоже решила не говорить. Зачем ей лишний раз расстраиваться! Когда я поднялась немногим раньше обычного, она не возражала.

В аудитории сидело девять женщин, включая меня, и я была, похоже, самой молодой. Некоторые из них решили из-за беби-бума вернуться к акушерской деятельности после длительного перерыва, но живо усвоили, что им еще учиться и учиться – чуть ли не больше, чем остальным. Вела наш курс некая миссис Марлен Митчелл, суровая гранд-дама в одежде медсестры, нависавшая над нами с кафедры, как гипсовый святой. Миссис Марлен Митчелл прекрасно осознавала собственное превосходство. Я сразу рефлекторно втянула голову в плечи и живо вспомнила свою забитость школьных лет.

К счастью, оставаться невидимкой можно было даже в таком небольшом коллективе. Миссис Митчелл любила поболтать и не любила, когда ее перебивали. А поскольку слушать я могла сколько угодно, меня такое обучение вполне устраивало. Я быстренько смекнула, что смогу спокойно прохлопать ушами оба семестра, получить диплом и продолжать работать, руководствуясь Мамочкиными проверенными методами.

В тот первый вечер МММ, как вскоре мы ее прозвали, держала приветственную речь. Я помню вазу с нарциссами на столике у отворенного окна; в класс лился сумеречный весенний аромат. У МММ был жуткий прикус, гораздо хуже, чем у Греты. Кошмар, учитывая, что один из ее передних зубов был шоколадного цвета. Я все сидела и думала: только представь, что увидит бедный малыш, вылезая из утробы. Коричневый зуб – первое, на что он посмотрит в этом мире. Жестоко и недостойно, сказала бы Мамочка. Поэтому я пыталась отогнать от себя такие мысли, но они еще больше лезли мне в голову.

Она вещала, вытянувшись во фрунт, как недвижная статуя со скрещенными на груди руками. Меняла позу, только чтобы снять с носа очки в громоздкой черной оправе и взглянуть на часы, булавкой прикрепленные к нагрудному карману темно-синей накрахмаленной формы. Лишь в эти минуты кому-нибудь – естественно, не мне – удавалось вклиниться в ее монолог.

– Можно задать вопрос? – спросила в одну из таких пауз сидевшая неподалеку егозливая дама, которую, как выяснилось, звали Бидди.

Не то чтобы МММ сказала «да», но этак слегка махнула рукой, будто говоря: «Пожалуйста, но только побыстрее».

– Вот вы сказали, что на занятиях мы поговорим о смесях. Я лично против смесей. Что же тогда нам делать – тем, кто против?

Бидди была коренастой бабенкой с добродушным красным лицом. Она огляделась в поисках поддержки: большинство глаз были опущены.

Прежде чем ответить, миссис Марлен Митчелл сверилась со списком.

– Миссис Картер. Сегодня и в дальнейшем вам предстоит узнать, что за последние пятнадцать лет в нашей отрасли произошли колоссальные изменения. Колоссальные. Я полагаю, вы поймете, что наши личные мнения – мои и ваши – вторичны, поскольку существует четкая политика материнства. Данное словосочетание – «политика материнства» – вы будете слышать очень часто в ближайшие несколько недель.

– Выходит, я должна говорить женщинам то, во что сама не верю? – игриво продолжала Бидди, приосанившись.

Но МММ было не до игрищ.

– У нас будет достаточно времени, чтобы это обсудить. Вы пришли сюда, чтобы усвоить то, что хорошо для матерей. Вот для чего проводятся наши занятия. Не для нас с вами, миссис Картер, а для матерей. – И, произнеся «для матерей», она потрясла указательным пальцем в воздухе. Удовлетворенная собственной речью, МММ опять сняла очки, чтобы посмотреть на часы. – Так, время поджимает, поэтому давайте-ка продолжим и посмотрим, что будет требоваться от вас по окончании курса.

МММ опять углубилась в монолог, а Бидди повернулась ко мне и состроила рожу.

На улице после занятия Бидди, закинув свою большую задницу на велосипедное сиденье, обратилась ко мне:

– Не больно много-то переменилось, судя по ее словам. Одна пустая болтовня. Но и не тяжко, с другой-то стороны. Держись нас, старых куриц, и все будет нормалек. Увидимся на следующей неделе. – И не успела я рта раскрыть, как она уже укатила, нетвердо нажимая на педали.

Я слишком радовалась происходящему, чтобы обращать внимание на мнение какой-то Бидди. Я приготовилась внимательно слушать и сопоставлять полученные знания с тем, чему меня учила Мамочка. Я чувствовала, что, обучаясь, перепрыгиваю через очередную жизненную стену, и, хотя школа оставила во мне не лучшие воспоминания, я все равно любила и очень хотела учиться. Еще я поняла, что с каждым новым знанием, полученным от Мамочки, мой мир обновлялся. Учеба, как мне казалось, подпитывает жизненные корни. Или же раскрывает мир по-новому, слой за слоем. Это как чистить лук. Снимаешь шелуху – под нею белый слой, потом цветной, а под цветным еще слои: золотые, мерцающие, переливчатые. И пока я, прижав к груди тетрадку, так думала, на город опустилась ночь. Он тоже скинул кожу и обнажил сияющий неоновыми огнями темный слой. Я без особого труда поймала машину, но не запомнила ни водителя, ни его историй. Перспектива предстоящего обучения наполняла меня эйфорией. И море мне было по колено.

– Я больше не могу, – заныла я.

– Не ерзай! – приказала Джудит. – Думаешь, легко делать прическу, когда ты все время вертишься? Оставь в покое заколки. Они тебе не понадобятся.

– Зачем вообще такая морока с волосами? Мы же хотим его отвадить! Ой!

Мне казалось, Джудит нарочно дерет мне волосы. Пробор она решила сделать посередине, хотя я всегда причесывалась набок, и теперь было так больно, будто она скальп с меня снимала.

– Прежде чем отвадить, человеку нужно хоть что-то пообещать. Ты когда в последний раз причесывалась? Косматая, как ведьма.

После занятий я заглянула к Джудит. Она хотела «подготовить» меня к предстоящему ужину с Артуром. У нее была настоящая ванна с кранами – невероятная роскошь по сравнению с нашей цинковой бадьей, которую мы наполняли водой, подогретой на плите. Я с удовольствием понежилась в ванной, слушая, как Джудит одержимо пылесосит на первом этаже. Моей помытости ей показалось мало – теперь она хотела умастить меня, подобно тому, как поросенка обмазывают медовым соусом к званому обеду. Она притащила помаду, тушь, румяна и всякие другие штуки, превращающие женщину в клоуна. А я на это не подписывалась.

– Не хочу я выглядеть слишком привлекательно!

– Девонька, ты льстишь себе. Черта с два, из говна конфетку не сделаешь.

– Ой! Хватит изводить мои волосы! Джудит, не все женщины потаскухи! Не все такие шалавы.

Вместо ответа она так рванула щеткой по моим спутанным волосам, что я вскрикнула, обернулась и дала ей звонкую пощечину. Она выронила щетку и поднесла руку к горящему лицу. Моя пятерня оставила на ее щеке пять красных полос. Джудит в гневе покраснела, от них не осталось и следа. Недолго думая, она со всей дури вмазала мне в ответ. Теперь настала моя очередь. Я снова размахнулась, но она так ловко отскочила, что я чуть не свалилась на пол.

Смех, да и только, и, глядя друг на друга, мы расхохотались. Джудит подняла щетку и продолжила расчесывать мне волосы. Только теперь уже не дергала.

– Сучка, – с любовью сказала я.

– Шлюшка, – ответила она.

– Шалава.

– Ведьма.

Я прикоснулась к щетке.

– Джудит, мне страшно.

– Мышонок, все будет хорошо. Ему еще крупно повезет, если он вообще найдет свою пипиську в штанах после нашего зелья. О том, чтобы засунуть ее в тебя, и речи быть не может. Поверь, я сделаю так, что она исчезнет.

– А если не подействует?

– Это невозможно. А если что, пусть сунет тебе в руку. Ты что, никогда так не делала?

Я помотала головой.

– Это должна знать каждая девушка. Мало ли какие проблемы, или просто не хочется – бери в руку, и вперед. Конечно, если он не последняя свинья. А так большинству мужчин просто хочется присунуть, и им по большому счету все равно куда. Так что бери в руку, а если он совсем разгорячится – в рот.

– Что?!

– Отсоси у него. Поверь, он будет так корчиться и извиваться, что больше не захочет никуда вставлять. Я же знаю мужчин.

Я ужаснулась:

– А разве эта штука не будет вонять мочой?

– Нет, если только он не захочет на тебя пописать. Ты вообще, что ли, о парнях ничего не знаешь?

– Нет, – простонала я.

От мысли, что придется брать в рот, меня замутило.

– Да ладно, – успокаивающе сказала Джудит, – до этого не дойдет. Теперь поверни-ка голову… Давай я тебя все-таки немножечко подкрашу, а?

От ожидания меня тошнило. Не так, как подташнивает от тревожного предчувствия или от любовного трепета – с бабочками в животе, – а по-настоящему. Когда с макияжем было покончено, меня вырвало. Джудит почистила мое лицо, велела закрыть глаза и осторожно подвела к зеркалу.

– Теперь можно смотреть, – объявила она.

Открыв глаза, я обнаружила, что на меня взирает опереточная незнакомка. Я ужаснулась. Причем не из-за ничтожного количества румян, после коротких препираний украсивших мои щеки; не из-за подводки, оттенявшей белизну белков; и не из-за теней, притягивавших внимание к векам; и даже не из-за бледно-розовой помады, слегка поддувшей мои губки. Больше всего меня шокировал пробор по центру головы. Он разделил меня надвое. Я повернулась вбок и оглядела свой профиль. Неужто это я?

– Ты выглядишь божественно, – сказала Джудит. – Пошли, у нас дел невпроворот.

18

Придя ко мне домой, мы первым делом замесили пирог с яйцом и беконом и пихнули его в духовку. Затем Джудит решила украсить стол: она намеревалась постелить чистую скатерть и поставить свечи. Я сказала, что со свечами это будет как будуар проститутки. Джудит ответила, что я никогда не видела будуара проститутки, и это было чистой правдой. Большие бутыли с пивом я приготовила заранее, а селитру и все остальное Джудит принесла с собой. Я пробовала пиво, пытаясь понять, чувствуется ли инородный привкус, а Джудит постепенно добавляла свою смесь, пока не решила, что хватит. С пирогом дело обстояло чуть сложнее: не попробуешь, пока не приготовится. Но я набухала туда столько перца, что вряд ли будет чувствоваться что-то еще. На сладкое я приготовила фруктовый крамбл с пудингом. Тут все просто: где столько сахара, там можно замаскировать хоть черта в ступе.

– Возможно, он не получит желаемого, но уж голодным точно не уйдет! – смеялась Джудит.

Не успокоившись на этом, она сварганила заправку для салата.

– Не слишком ли изысканно? – спросила я.

– Обыкновенный соус, – легкомысленно отозвалась Джудит, делая заключительный взмах венчиком.

Я знала, что некоторое время она жила во Франции. Наверное, там и нахваталась у какого-нибудь французишки таких пикантных кулинарных идей.

– Смотри только, чтобы он попал в салат, а не на его член, – добавила она.

Возненавидеть Джудит было просто.

Когда приготовления подошли к концу, меня снова вырвало, хотя уже казалось, что нечем. Джудит посоветовала мне выпить пива, чтобы угомонить желудок.

– Ты шутишь? С этой гадостью? Лучше сливянки глотну.

– Давай, Осока, пошевеливайся. На одевание осталось полчаса.

У нас с Джудит были абсолютно одинаковые фигуры, поэтому она подобрала наряд из своего гардероба, идеально, по ее мнению, гармонировавший с моим раскрашенным лицом. Белая скромная облегающая блузка мне очень понравилась, но юбка была, на мой взгляд, слишком откровенной.

– Я это не надену!

– Дура, это же мини-юбка от Мэри Куант[4].

– Не надену, и все тут.

– Отлично. Тогда напяливай свое платье. Ну, смахивает немножко на тюремную робу, подумаешь!

Со вздохом я облачилась в мини-юбку.

– Но я в ней выгляжу по-идиотски!

– Я так хожу все время, дубина ты стоеросовая!

– Об этом я и говорю.

– Заткнись и надевай колготки.

Я никогда не надевала колготок. Джудит пришлось продемонстрировать мне, что для начала их сворачивают в трубочку, потом раскручивают – медленно, чтобы не порвать капрон, постепенно натягивая: от носков к пятке, от пятки к голени, от голени к коленям и дальше вверх по ляжке, и только после этого можно приниматься за вторую ногу. Больше всего меня интересовало, как в них писать.

– Тупица, надо просто приспустить. Откуда ты такая непроходимая? Да и вообще, если все пойдет по плану, он их сорвет с тебя раньше, чем ты успеешь подать фруктовый пудинг. Да ладно, Осока. Я шучу. Кончай смотреть на меня такими жалостливыми глазами.

Хотя, по правде, темный капрон мне чем-то приглянулся. Он будто обволакивал ноги нежным дыханием. Он так шептался с кожей, что возникало желание свести ноги в голенях или в ляжках, чтобы получше ощутить его. Мне нравилось шуршание капрона. Он разговаривал. Да и потом, в колготках ноги казались длинными и стройными.

– Вот видишь! – обрадовалась Джудит. – И наконец, последний штрих. Каблук не слишком высокий.

Она протянула мне пару черных лакированных туфель. На каблуках я стала на дюйм выше; бедра и ляжки ушли вперед. Походка сразу изменилась.

– Так, дай-ка на тебя взглянуть. – Джудит взяла прядь моих волос и убрала ее за ухо. – Осока, ты выглядишь великолепно. Я и сама почти готова в тебя влюбиться.

Я заморгала.

– Может быть, ты вместо меня? Пожалуйста!

– Ты в своем уме ли, девица? Это же свидание. За подружек на свидания не ходят. Мне только кажется или у нас пирог горит?

Корочка на пироге слегка дымилась. Не сильно. Джудит сказала, что, если Артур будет жаловаться на горьковатый привкус, можно свалить на то, что пирог немного подгорел.

Все было готово. Все, за исключением меня. Я дрожала как осиновый лист. Взяв с Джудит обещание, что она вернется в девять, проверить, как дела, – заглянет в окно и постучится, якобы что-то забыла, – я отпустила ее. Она сказала, что все пройдет отлично, на прощание поцеловала меня в губы и заново накрасила их помадой.

Артур Макканн был пунктуален. Стук в дверь раздался ровно в семь, минута в минуту.

Сделав глубокий вдох, я отворила.

– Здравствуй, – приветствовала я его, – попробуй пирога.

– Ни хрена себе! – воскликнул Артур. Он медлил на пороге, будто подумал, что не туда попал. Окинув взором мою прическу, ноги, накрытый стол и свечи, он только и мог, что снова вымолвить: – Ни хрена себе! Да ты, я вижу, постаралась.

Я покраснела; рука автоматически взлетела к заколкам, которых не было. Я думала, мозг сейчас взорвется от волнения. Артур забросил свой мотоциклетный прикид, явившись в аккуратном сером костюме с тонким синим галстуком. Еще у двери его качнуло, и я почувствовала запах перегара. Ну как же я не догадалась, что он мог выпить для храбрости! Я отошла, впустила его в дом и хлопнула дверью с такою силой, что он встревожился. Тогда я снова приоткрыла дверь, впуская свежий вечерний воздух. Сказала, чтобы он садился в Мамочкино кресло, и сразу стала наливать ему пиво. Он только собрался что-то сказать, как я почувствовала подступающую дурноту, поставила с размаху кружку на камин и выбежала на улицу, чтобы привести себя в чувство.

Я привалилась к стене и стала разглядывать, как в небе зажигаются первые звезды. Они мне помогали думать о Валентине, моей космической героине, летящей в полном одиночестве в своем сияющем спутнике. Она бы знала, как быть с Артуром. Обозвав себя глупой маленькой девственницей, я успокоилась, сердце мое забилось ровнее, и я вернулась в дом.

– С тобой все в порядке? – поинтересовался Артур.

– А как еще? В полном порядке. Думаешь, я впервые, что ли, готовлю для мужчины пирог, встречаю его разодетая в пух и прах и развлекаю без посторонних? Ты так, что ли, думаешь?

Артур задумчиво почесал репу и качнул головой:

– Наверное, нет.

Пиво так и стояло на камине нетронутым.

– Выпей пивка, давай! – скомандовала я таким визгливым голосом, какого у меня отродясь не было.

– Мне уже хватит на сегодня.

– Как это хватит? Так нельзя.

Артур захлопал сонными глазами.

– Я уже прилично набрался. По пути зашел в «Бевик-армз». Если еще выпью, упаду.

– Но как же так! – не унималась я.

– Ну, если ты настаиваешь! – Он взял стакан и осушил его наполовину. – Оно выдохлось.

Я плавно опустилась в кресло по другую сторону камина, лихорадочно думая, как бы сделать так, чтобы пиво ему понравилось.

– Ты выглядишь восхитительно, Осока, просто восхитительно.

– Да ладно тебе, выпей еще.

– Говорю тебе, оно совсем выдохлось. – И он тихонечко рыгнул.

– Понятно, – отозвалась я. – Тогда поешь.

Я вытащила из-под стола заготовленный стул – как в ресторане. Артур сперва не понял, чего от него хотят, но через несколько секунд покорно пересел. Я вынула пирог – он остывал в духовке, обдуваемый вентилятором, – отрезала изрядный ломоть и положила его в тарелку рядом с салатом. Получилось красиво.

Только я собралась поставить тарелку с угощением на стол, как Артур вдруг спрашивает:

– Что это?

– Пирог с беконом.

Артур втянул воздух сквозь зубы.

– Прости, должен был предупредить. Я вегетарианец.

– Кто-кто?

– Вегетарианец. Вот уже пару лет.

– Нет!

– Да!

– Вегетарианец! – воскликнула я. – Бога ради, зачем тебе это?

– Ну, – начал Артур рассудительным тоном, – мне кажется, что есть животных неправильно, вот и все. Я никому свои взгляды не навязываю. Если кому-то нравится есть мясо – пожалуйста. Я просто думаю, что это не обязательно. – У него уже заплетался язык.

Так я и застыла, раскрыв рот, ссутулившись над столом с тарелкой, и думала лишь об одном: на всю нашу округу найдется, наверное, только один вегетарианец, и он достался мне. Я шмякнула тарелкой об стол и грозно схватила нож. Артур вздрогнул – решил, наверное, что сейчас я этот нож воткну в него, – но я лишь стала выковыривать из пирога бекон. Извлеченное мясо я складывала горкой рядом с собой.

– Вот, – победоносно заявила я. – Теперь в нем мяса не осталось.

– Осока, послушай… – начал было он.

– Артур Макканн, ни слова. Я полдня провозилась с чертовым пирогом, и ты его съешь как миленький. – Я почему-то продолжала мерзко повизгивать.

Он засмеялся и икнул.

– Ну ладно, ладно. Успокойся.

– Я совершенно спокойна.

– А ты разве не будешь есть?

Я вспомнила о заправке.

– Нет что-то аппетита, – бросила я и пошла за соусом. Вернувшись, обильно приправила им салат.

– Постой, – остановил он меня. – Что это?

– Французская заправка. Очень изысканная штука. И никакого мяса. Имеешь что-нибудь против?

– Нет.

– Отлично, тогда позволь тебе добавить.

Его тарелка потонула в соусе. Под предлогом откупоривания новой бутылки пива я отошла в сторонку и наполнила его стакан все той же дьявольской смесью. Секунду поразмыслив, решила усилить эффект хорошей порцией сливянки.

– Намного лучше, – констатировал Артур, отхлебнув. – Хотя такое крепкое, что ложку можно ставить.

– Ты так и будешь весь вечер жаловаться?

Он мрачно пожевал обуглившуюся корку пирога. Потом захлопал красными слипающимися глазами. И сонно улыбнулся:

– Похоже, вечерок удался.

Надо сказать, с пудингом заминок не было, хотя мне постоянно приходилось уговаривать Артура, чтобы он пил. К моменту, когда он заглотил две порции десерта, мой пульс успокоился. Артур даже похвалил фруктовый крамбл, что было вовсе не обязательно. И только я решила забросить удочку насчет Винаблза, как вдруг доперла: Артур готовится к тому, что Джудит называла «атакой».

Она проинструктировала меня, что в этой ситуации можно ожидать лишь двух возможных типов атаки. Атаку первого типа, говорила она, ты почувствуешь с закрытыми глазами задолго до того, как все начнется. Мужчины в таких случаях впадают в сомнамбулическое состояние, словно их ноги и мысли продираются сквозь вязкий ил. От этой напасти увернуться легче легкого, поскольку ты ее видишь заранее. Что же касается атаки второго типа, то это скорее приступ, такой внезапный и быстрый, что даже сами мужчины иногда пугаются.

Как только Артур начал мямлить про фруктовый крамбл, я взвесила ситуацию и решила, что он приступает к атаке первого типа. А вот и ошиблась. Я отнесла его тарелку в раковину и только принялась мыть, как вдруг почувствовала за спиной резкое движение. Он обхватил обеими руками мою талию и принялся целовать шею. Я расценила это как атаку номер два. Проблема в том, что я не знала, куда девать тарелку с крамблом. Я чисто инстинктивно шлепнула Артура мокрой тряпкой по лицу, заехав ему случайно в глаз.

Он отшатнулся, схватился за глаз и начал падать на одно колено. Во всяком случае, так мне показалось. Он застонал. Мне стало так неловко, что я рванула к нему, посмотреть, все ли в порядке с глазом. Но Артур тут же облапил меня за задницу и уткнулся лицом в мои колени.

Не знаю, когда он в последний раз брился, но я все время ощущала, как он елозит колючим подбородком по драгоценному капрону. А он все приговаривал:

– Осока, ты восхитительна, Осока. – И ничего другого. Только: – Осока, Осока, Осока, Осока.

Мне на мгновение показалось, что он заснул – прямо так, зарывшись лицом в мои колени, – но он вдруг вытянулся во весь рост и начал целовать меня, почти укладывая спиной на раковину. Против поцелуев я не возражала, но от него разило пивом, селитрой, сливянкой, не говоря уж о фирменной чесночной заправке. Та еще смесь, я вам скажу. А главное, в ляжку мне настойчиво упиралось то, что было у него в штанах. Немного потерпев, я оттолкнула его, но он лишь рассмеялся и поднял меня на руки.

Я вскрикнула, что было, то было – скорее потехи ради, чем от страха, – а он понес меня в гостиную и бросил со всего размаху на диван. Мамочкина кружевная салфетка, покоившаяся на спинке, съехала. Я все хихикала, пока он не залез под непристойно короткую мини-юбку, не запустил пальцы за эластичный верх колготок и не сдернул разом колготки вместе с трусиками до туфель. Тогда я снова закричала:

– Артур! Слезай с меня сейчас же. Ты что собрался делать? Я просто хочу поговорить о Винаблзе.

– А? Что? Я весь горю. Осока, я не могу без тебя.

– Слезай с меня, свинья!

Но мне было из-под него не выбраться, а он уже спустил штаны – аж до колен. Потом он приподнялся, и тут у меня в глазах поплыло, потому что прямо передо мной болтался длинный розовый член. Казалось, он принадлежит не Артуру, а сбежал из палатки экзотических животных с ежегодной окружной ярмарки. Я лишь успела подумать: о боже, сейчас эта штуковина в меня воткнется.

И быстро схватила ее рукой.

Артур вскрикнул и замер. Потом задрожал. Он повалился на меня, спазматически содрогаясь, и все бормотал мне на ухо: «Осокаосокаосока». В руке я почувствовала сперму. Спазмы становились слабее, голос, шептавший на ухо, тише, и через мгновение я поняла, что Артур спит.

Я попыталась вылезти из-под него, но он был неподъемный. Взглянула на ладонь. Она была вся в сперме, поблескивающей, как первородная смазка младенца. Я подняла ладонь поближе к свету, падающему от свечей, и сперма замерцала, как перламутр, как ягоды омелы. Она была красива, эта волшебная субстанция, – горячая, живая, беспорядочная, затекшая в линию жизни на моей ладони, и я подумала: ведь нужно всего немного этой штуки, всего чуть-чуть, чтобы она смешалась с тем, что у тебя внутри, и для очередной души начнется новый цикл стенаний, смеха, плача, крика. Какая потрясающая, опасная субстанция!

Артур тихонько храпел. Мне нужно было поскорее выбираться, пока глумливый демон не уговорил меня засунуть эту субстанцию туда, куда ей так хотелось попасть. Я орала ему в уши, колотила по спине, но он лишь знай себе похрапывал и не собирался просыпаться. В конце концов мне удалось каким-то чудом высвободить из-под него одну ногу, и он с меня скатился. Перевернувшись на спину, он раза два причмокнул и снова захрапел. Я сразу же рванула к раковине, где смыла с ладони волшебную мерцающую жидкость, пока она не наделала греха.

Вернувшись к дивану, я с удивлением обнаружила, что его штуковина по-прежнему стоит торчком. А я-то думала, что, когда мужчина кончил, член сразу опадает. Но нет, вот он торчит, живее всех живых, как стойкая кегля в кегельбане или веселка, выглядывающая из лесной травы.

Я рассмотрела его поближе. Пах он совсем не так, как гадкая веселка – гриб, к которому я даже не притронусь. На самом деле его запах – немного затхлый и приторный – напомнил мне о майском цвете. Теперь эта штуковина, еще минуту назад напоминавшая разъяренного кусачего хорька, смотрелась довольно комично. И только я решила рискнуть коснуться его еще раз, как в дверь постучали.

Девять часов, конечно. Это Джудит – пришла проверить, как у меня дела.

– Где он? – спросила она, когда я отворила дверь. Она приподнялась на цыпочки, пытаясь заглянуть через мое плечо.

– Спит, в задней комнате.

– В каком смысле? – Решительно отодвинув меня, она зашла в дом. – Что он там делает?

– Он явился ко мне уже изрядно пьяным. А я еще добавила ему четыре пинты пива со сливянкой.

Джудит взглянула на меня как на помешанную и засеменила в гостиную.

– Бог мой! Что это?

– То самое.

Джудит подкралась к похрапывающему Артуру. Глаза ее уставились в одну точку – на эрегированный, шестом стоящий пенис.

– Не беспокойся, – сказала я, – не разбудишь. Я пробовала.

– Ты бы прикрыла хоть.

– Ох извините, ваша милость! Сейчас платочек наброшу! Так что там насчет селитры, черных ивовых почек и сладкой кувшинковой воды? Все без толку! Не действуют напрочь. Ты говорила, у него вообще не встанет.

– Хм! А пирог он ел?

– Конечно ел. И посмотри – все с точностью до наоборот. Никогда больше не буду тебя слушать.

Она опустилась на колени, оперлась грудью о диван, завороженная.

– Ты только погляди! Он и не собирается падать.

– И что с ним делать?

Джудит немного поразмыслила.

– Можно на него бантик повязать.

– Джудит, я совершенно серьезно. Я не хочу, чтобы он, очнувшись, проткнул меня своим штырем.

Джудит сомкнула большой палец с указательным, чуточку подалась вперед и легонько щелкнула Артура по головке. Головка завибрировала и вернулась в прежнее положение. Джудит повторила эксперимент.

– Джудит! – воскликнула я.

Она приоткрыла один глаз Артура. Глаз был абсолютно белым. Потом дернула спящего за волосы. Сильнее. Ударила по лицу. Артур продолжал безмятежно похрапывать, как младенец.

– Отлично. Вытащим его на улицу. Может, холодный воздух приведет его в чувство.

– А что потом?

– Не знаю. Будем действовать по ситуации. Пока возьми его за ногу и за руку, вперед.

– Давай сначала уберем эту оглоблю с глаз долой.

Мы долго и упорно пробовали надеть на него брюки, но член никак не приминался, и их было не застегнуть.

– Как мужики вообще разгуливают с таким хозяйством в штанах! – возмущалась Джудит.

Сняв с вешалки у двери нечто черное, она накрыла им богатство Артура.

– Это же Мамочкина лучшая шляпа! Сейчас же сними.

Джудит вздохнула и заменила шляпу кухонным полотенцем. Потом хмыкнула.

Мне было не до смеха.

– Посуду я этим больше вытирать не буду.

– Да замолчи ты. Потащили его на улицу.

Нам стоило громадных усилий стащить Артура с дивана и выволочь его через гостиную и кухню на улицу. Здоровый бугай. Когда мы переваливали его через порог, в голове у парня что-то хрустнуло. Джудит хотела просто бросить спящее тело на лужайке, и дело с концом, но я подумала, что это будет нечестно. Тогда мне в голову пришла идея получше. Я предложила доволочь его до туалета и усадить на сиденье: пусть, проснувшись, решит, что сам пошел туда и на толчке заснул. Мы потащили его к сортиру. Разок пришлось остановиться, чтобы подправить полотенце, но в целом Артур чудно скользил по мокрому гравию. Довольно сложно было усадить его, но после непродолжительной борьбы мы все-таки водрузили его на стульчак, где и оставили в беспамятстве – скрюченный, со спущенными штанами, похрапывает и сладко причмокивает. Кухонное полотенце мы тоже оставили на месте, чтобы Артуру было о чем поразмыслить по пробуждении.

Вернувшись в дом, закрылись на засов. Я очень устала, но Джудит все-таки заставила меня все рассказать – с начала до конца. В итоге я уговорила ее переночевать со мной, на случай если разъяренный Артур вдруг вернется с намерением меня изнасиловать. Мы забрались в кровать и долго болтали в темноте.

– Он кончил мне в руку, – жаловалась я, – и захрапел.

– Обычное дело, – сказала Джудит. Мне показалось, с легкой завистью.

Примерно через час явился Артур. Он стал ломиться в дом и звать меня. Мы с Джудит обнялись и лежали тихохонько, как мышки. Он еще немного постучался, покричал, потом устал и свалил.

– Я больше никогда не буду участвовать в твоих аферах.

– Молчи, – сказала Джудит, – и спи.

19

Я сильно сомневалась, что этот чудо-вечерок поможет разрешить мои проблемы. Вся идея была в том, чтобы расспросить Артура и ублажить его в надежде, что он использует свое влияние мне на пользу. Джудит лишь бросила:

– Поживем – увидим.

Назавтра была суббота, день супервечеринки на ферме Крокера, а Джудит мечтала туда пойти, поэтому весь день мозолила мне глаза. Она разложила на кухонном столе альманах «Олд-Мур», сначала, правда, отдраив по моему указанию сам стол и все, что напоминало о вчерашнем ужине. «Олд-Мур», помимо точного списка положений луны и данных о звездах и приливах, публиковал безумное количество объявлений о продаже заячьей лапки на удачу или эльфийских оберегов и тому подобного хлама, а также письменные свидетельства людей, которые необычайно разбогатели после приобретения подобных талисманов.

– Может, нам тоже заняться продажей всякой такой дряни? – размышляла вслух Джудит.

– Ага, – ответила я, сгребая остатки пирога с беконом в мусор, – начнем с торговли антиафродизиаками.

Я чувствовала себя в сто раз уютнее в своей одежде и со своей обычной прической – косой пробор и три любимые заколки над правым ухом. Если прихорашивания всегда заканчиваются как вчера, сказала я Джудит, то мне не интересно.

Мое замечание ее ни капли не задело. Она погрузилась в малопонятные таблицы букв и цифр.

– До летнего равноденствия осталось всего два полнолуния. Обращаться после него неправильно, Обращаться на прибывающую луну неправильно, Обращаться во время месячных неправильно. – Она послюнявила палец, чтобы легче было листать. – Невероятно, как летит время, если не планировать заранее.

– Хватит ко мне приставать!

– Да кто к тебе пристает? Просто если ты надумала Обращаться, имей в виду, что лучше делать это здесь – тут же и лес, и луг неподалеку. А здесь тебе осталось быть не так уж долго. Я вот о чем.

– Знаю, – отозвалась я и вылила остатки самой бесполезной в мире заправки для салата в раковину.

В больницу я пришла в тот день раньше обычного, в сопровождении Джудит. Визит не удался. То ли из-за кожаной куртки, то ли из-за Джудит, но Мамочка смутилась. Казалось, она меня вообще не узнает. Джудит почувствовала неловкость и вышла. Я взбила Мамочке подушку, причесала ее. Она взглянула на меня остекленевшим взором и произнесла:

– Что ты меня мучаешь? Ты госпожу спросила?

Интересно, неужели она догадалась, к чему я готовлюсь? Что-что, а интуиция Мамочку никогда не подводила.

– Мамочка, я это делаю всегда.

– Джейн Лоут, кончай меня мурыжить, – отрезала она. – Какая у тебя задержка?

– У меня нет задержки, Мамочка.

– Да знаю я, чего ты хочешь. Вы все ко мне приходите, все просите о помощи, а правду говорить не желаете. Вы все трещотки. Я вас прошу помалкивать, а вы трезвоните, трезвоните. А мне потом страдай за вас. – Она казалась очень рассерженной.

– Да, Мамочка.

– Они только и ждут, чтобы забрать меня, знаешь ли.

– Да, Мамочка.

– И если ты будешь пустомелить, расплачиваться придется мне. Так почему я должна тебе помогать? Кто отец?

– Я не могу сказать, Мамочка.

– Ну, если ты не можешь сказать, то я не могу тебе помочь. Ага? Боишься? Это ведь часть оплаты. Информация. Она меня защищает, поэтому я требую, чтобы ею делились. Это же он – из большого дома?

– Нет, Мамочка.

Мамочка позволила мне протереть себя, но потом решила, что я – одна из медсестер, и закричала. Она пожаловалась, что у нее стынут ноги.

Ушла я из больницы в жутком настроении. Мамочка меня вообще не узнавала. Увидев, в каком я состоянии, Джудит решила обо мне заботиться. Она дошла со мной до дома и под тем предлогом, что мне будет полезно отвлечься, уговорила пойти на вечеринку.

К моменту, когда настало время идти на ферму, Джудит меня уже порядком вывела из себя. Она все расспрашивала, кто там будет и что да как. Опять завела бодягу с моими волосами, спросила, намерена ли я принаряжаться, и, когда я сказала, что пойду в чем есть, чуть с ума не сошла.

– Из-за тебя подумают, что я унылая кляча, – сказала она.

– А из-за тебя подумают, что я вульгарная шлюха, – парировала я.

В течение следующего часа мы почти не разговаривали, что полностью меня устраивало. Она надела модную длинную юбку на пуговицах в виде ягодок черники. Черничины так и манили себя сорвать. Под юбкой красовались белые ботфорты из искусственной кожи. Пройдя наверх, она там запропала. Я поднялась, чтобы проверить, что она там делает, и обнаружила ее у Мамочкиного старого туалетного столика.

– Боже, что ты творишь? – спросила я.

– Не отвлекай меня. Одно неловкое движение, и все придется переделывать. Много возни, конечно, но оно того стоит.

Она приклеивала накладные ресницы. Прошлась по верхнему веку клеем и аккуратно приладила их на место.

– Ну вот. Так ровно?

– Джудит, так даже дома нельзя ходить. Нас засмеют.

– Послушай, скоро мое терпение лопнет, и я тебя побью. Так и знай.

Мы только собирались устроить очередную показательную грызню, как за окном послышался мужской голос. Я посмотрела вниз: у двери стояла согбенная фигура с ярко-рыжими волосьями.

– О боже, это Артур! – в ужасе воскликнула я.

– Давай спускайся. Как-нибудь намекни, что, мол, он сам во всем виноват.

Я тут же впустила бедолагу. Он снова был в байкерском наряде, и надо сказать, так ему шло больше. Он вылупился на меня: наверное, удивился, что я опять в своем обычном виде. Потом тряхнул башкой, словно отбросил какую-то дикую мысль или освободился от волшебного заклятия. Он выглядел встревоженным, сказал, что пришел проведать, все ли у меня в порядке. В ответ я заявила, что и сама волновалась, все ли в порядке у него. Наплела, будто очень испугалась, когда он после ужина вдруг встал и вышел на улицу и больше не возвращался.

– Осока, так плохо, как сегодня утром, мне не было никогда. Как будто обухом по голове ударили. Я чувствую себя ужасно глупо. И ухо где-то порезал. Как это получилось? Не знаю, что и думать.

Я помнила, как голова его проехалась по нашему гранитному порожку, но промолчала. Тут сзади появилась Джудит. Она спустилась по лестнице, встала на первой ступеньке и прислонилась к стене: коленка поигрывала под длинной юбкой, из-под которой выглядывали ботфорты; одна рука лежала на талии. Джудит уперлась языком в щеку и ухмыльнулась.

– Здравствуйте, Артур, – произнесла она.

– Ой, – застеснялся Артур, впервые видевший Джудит.

Я их представила друг другу.

– Рада познакомиться, Артур, – еще многозначительнее сказала Джудит, слишком уж откровенно посмотрела в область его паха и только потом перевела мерцающие из-под немыслимых ресниц глаза повыше.

– Ой, – еще сильнее засмущался он. – Короче, извиняюсь за вчерашнее. Я был уже порядком пьяный, когда пришел. Припоминаю только, как ты бекон из пирога вытаскивала, и все. Потом проснулся с дикой головной болью у тебя в сортире. Ну и решил, что лучше мне домой двинуть.

– Осока говорила, что вы вели себя слегка напористо.

– Не беспокойся, Артур, – вставила я.

– В вас, Артур, как я погляжу, сидит зверь. – И глаза ее вспыхнули.

– Надеюсь, я не…

– Да все в порядке. Не слушай ее.

Артур вдруг нервно полез к себе за шиворот, словно пытался схватить назойливое насекомое. Потом опять уставился на меня. Ему как будто не давала покоя какая-то мысль, но он и сам не понимал какая.

– Ну ладно, я пошел. Раз ты в порядке, бывай.

– Артур, пока! – пролепетала Джудит, все так же ухмыляясь и поигрывая коленкой.

Шагая к калитке, он все ощупывал порез на ухе.

Может, я безнадежно отстала, но мне казалось, если устраиваешь вечеринку, надо хоть немножко поднапрячься: не знаю, повесить пару шариков или малость прибраться – чтобы дом чуть-чуть преобразился. Ведь даже самый сирый прихожанин надевает чистую одежду, отправляясь в церковь. Ничто на ферме Крокера не указывало на какие-то специальные приготовления. Все выглядело в точности как в прошлый раз.

Именно что в точности. Снаружи по-прежнему не наблюдалось никакой сельскохозяйственной деятельности, а на кухне было все так же пусто. Хотя, надо признать, в здоровом котелке побулькивало нечто чесночно-пряное. Из противоположной части дома доносилась музыка – спасибо, не та кошмарная индийская, но тоже навевающая странное настроение: какая-то вся дерганая, дикая и бешеная.

– Ты думаешь, это удобно? – спросила Джудит, вдруг растерявшая всю свойственную ей самоуверенность.

Дверь кухни была открыта, и мы рискнули войти.

– Вообще-то, нас пригласили. Пойдем.

Что правда, то правда: меня пригласили. Хоть я и сомневалась, что после прошлого раза меня здесь сильно ждут.

Я провела ее уже известным мне путем в прежнюю комнату, где нашим глазам предстала все та же сцена – народ валялся на матрасах вдоль стен средь дымовой завесы и мерцания свечей. Все были в мрачной полудреме. У взрослых на коленях устроились дети. Воняло благовониями. Такое ощущение, что многие не сдвинулись с места с того раза. Короче, то ли вечеринку отменили, то ли в тот раз я тоже случайно нарвалась на вечеринку. Не знаю. Чез вынырнул из кучи тел, поднялся.

– Ух ты! Смотрите, кто пришел! Вот это да. Восторг. Вы что, знали, что у меня сегодня день рождения?

Я засмущалась.

– Да, потому и пришли.

Чез посмотрел на меня с таким благоговением, как будто я была по меньшей мере древнегреческим оракулом.

– Нереально! Все, смотрите сюда! Они откуда-то узнали, что у меня сегодня день рождения!

Мы с Джудит переглянулись. Все нам заулыбались – слишком лучезарно. Люк, оторвавшись от скручивания сигареты, поднял к нам смеющиеся глаза. Кто-то лениво помахал. Грета встала и обняла меня, а после того, как я представила Джудит, обняла и ее.

– Добро пожаловать на праздник. Садитесь.

Садиться было некуда. Прямо как в «Алисе в Стране чудес», только наоборот. Там была уйма мест, а Шляпник говорил, что негде сесть, а здесь, напротив, нам предлагали сесть, хотя не то что сесть, встать было некуда. Мы кое-как приткнулись, опустившись на колени прямо на жестком деревянном полу. Чудесного мальчонку с длинными, как у девочки, волосами отправили на кухню, и он принес нам с Джудит по стакану теплого пива. Чез продолжал теряться в догадках, откуда мы узнали о его дне рождения. Я даже услышала, как он кому-то говорит: «Либо это самое невероятное совпадение, либо…»

У стены стояли несколько гитар, какие-то барабанчики и скрипка. Грета увидела, что я смотрю на них.

– Сегодня у нас будет еда и музыка.

Ну ладно, хотя бы это, подумала я.

– А что, обычно у вас нет еды? – спросила Джудит.

Грета чуть не подавилась со смеху, хлопнула себя по коленям, как будто Джудит сказала что-то дико смешное. А Джудит только захлопала своими длинными накладными ресницами.

Чез снова подошел и втиснулся между нами, пробуравив себе место задом. Грета исчезла где-то в недрах комнаты. Он нас обеих приобнял. Джудит так на меня зыркнула, что я решила больше не встречаться с ней глазами.

– Как же я рад вас видеть, в такой день.

Он произнес это с неимоверным чувством; я даже забеспокоилась, как бы он не расплакался от счастья.

– А что за музыка играет? – спросила я.

Она меня разбередила, но я не понимала, к добру ли это. Музыка была, что называется, бешеная: такая проникает внутрь, куда-то очень глубоко, и там щекочется. Не знаю, хотелось ли мне ее пускать.

– «Зеленый лук»[5].

– «Зеленый лук»? Смешное название для пластинки.

– Смешное. Но музыка ништяк, скажи? – Он обращался ко мне, но смотрел при этом на Джудит, покачивая головой в такт музыке.

– Ужасная.

– Не верю, – произнес он.

Послушав еще немного, я поняла, что Чез прав. Мне нравилось. Просто, чтобы понять это, нужно было дать себе волю.

– Да, – в результате согласилась я. – Мне нравится. Даже очень.

– Ей очень нравится «Зеленый лук», – похвастался Чез Джудит. Потом заорал на всю комнату: – Осоке очень нравится «Зеленый лук»!

Все на меня уставились и улыбнулись, как будто говоря: выходит, ты все-таки нормальная девчонка.

– Если честно, мне дико нравится! – с жаром выпалила я, но не думаю, что он меня услышал. Его внимание уже переключилось на более интересные вещи.

– Нас пригласили одновременно на три мероприятия, – рассказывала Джудит, – но мы завалились сюда.

Чез посмотрел на нее проникновенно и повторил:

– Завалились.

Джудит уставилась на него и повторила:

– Завалились.

И только я подумала, что эти гляделки никогда не кончатся, как Чез склонился и смачно поцеловал Джудит в губы. Я ожидала, что она отстранится, а она возьми и поцелуй его в ответ. Так они целовались и целовались. Целовались и целовались.

Жаль, у меня не было с собой секундомера, а то бы я засекла, сколько они сосутся. Я оглянулась по сторонам, не наблюдает ли еще кто-нибудь за бесконечным поцелуем, но всем, похоже, было наплевать. Грета поймала мой взгляд и усмехнулась; по-моему, без особой радости. Я снова обернулась к целующейся парочке: они, видать, на мировой рекорд пошли. Смешно, что Чез по-прежнему меня приобнимал, правда, подавшись в сторону Джудит. Мне резко захотелось убрать его руку.

Шлюха.

По прошествии, как мне казалось, целой вечности музыка стихла, а с ней остановился поцелуй. Сразу же стало слышно, как лают за окном собаки. Чез отклонился от Джудит, но глаз не отводил. Она смотрела на него не отрываясь и облизывала губы. Он вынул из-за уха самокрутку, зажег ее. Сначала затянулся сам, почти наигранно, потом передал сигарету Джудит, которая тоже глубоко вдохнула дым, не менее наигранно. После чего она протянула самокрутку мне.

– Не буду, – сказала я. – Это же трава.

Меня пугала не столько трава, сколько маленькие пузырьки слюны, оставшиеся на кончике сигареты после их поцелуя.

– Естественно, трава, – сказала Джудит и помахала сигаретой перед моим носом.

– Убери, она воняет.

Джудит пожала плечами и снова затянулась. Чез перевел взгляд с нее на меня и ухмыльнулся.

Меня его ухмылочка взбесила, но я сдержалась. Просто встала и собралась уйти. Заметив, что я куда-то направляюсь, Грета вскочила и подошла ко мне.

– Осока, я рассказала, как ты поешь. Ты же не против?

– Зачем?

– Да брось. Ты только представь, какой подарок сделаешь Чезу, если споешь. Он просто сойдет с ума.

Я посмотрела на Чеза. Он и без моего пения сходил с ума, выдувая кольца дыма, а Джудит протыкала их пальчиком. Что я могла сказать? Конечно, голос у меня был хороший, наверное, даже больше чем хороший, но на людях я пела редко. А потому стеснялась. Промямлив, что, мол, хочу пить, я ускользнула на кухню.

Грета пошла со мной. Буквально на пороге кухни нам повстречалась компания из троих мужчин и высоченной женщины. Один мужчина мило поздоровался, но что-то было в них не так. Я поинтересовалась у Греты, кто эти люди.

– Понятия не имею, – сказала она. – Осока, милая, я буду сегодня петь. Умоляю тебя, спой тоже.

– Вы что, пускаете в дом посторонних? – Я не могла избавиться от нехорошего предчувствия. С этими людьми что-то было неладно.

– У нас двери вечно нараспашку. Входи кто хочет. – И с этими словами Грета выглянула в окно. – О черт! – воскликнула она и побежала обратно в комнату.

Я тоже посмотрела в окно. На улице стояли две полицейские машины. Одну подпирал спиной Билл Майерс. Похоже, он наконец-то дослужился до полицейского автомобиля, поскольку вместо велосипедного шлема на башке у него красовалась мягкая приплюснутая фуражка. Он разговаривал с тремя офицерами, один из которых шикал на собак, чтобы они угомонились.

Я возвратилась в комнату. Музыка не играла, все поднялись с матрасов. Один из тех мужчин, с которыми мы пересеклись на кухне, держал в руках полиэтиленовый пакет. Его товарищи вытаскивали из пепельниц бычки и складывали их в другой пакет. Высокая женщина извинилась и попросила разрешения обыскать меня. В итоге она просто похлопала меня по карманам и перешла к следующей девушке. Похоже, они уже набрали достаточно того, ради чего пришли.

– Что происходит? – спросила я у Чеза.

Он улыбнулся и вместе с тем нахмурился.

– Нас, видишь ли, шмонают, – промолвил он.

Люк взял гитару и стал на ходу сочинять песню под названием «Шмон в день рождения». Я поразилась, как все спокойны, – только один детеныш заплакал. Песня была про свиней; под ними, как я поняла, имелась в виду полиция.

Какое разочарованье, какой позор и стон,

Когда противненькие свинки проводят в день рождения шмон.

– Заткнись сию же секунду! – зарычал на него один из полицейских, но Люк не прекратил играть.

Грета попыталась выйти из комнаты, но женщина-полицейский громогласно заявила, что все должны оставаться на своих местах. Полицейский пригрозил Люку, что если он в ближайшее время не заткнется сам, то его, на хрен, заткнут. Но Люк продолжал петь про свинок. Полицейский с полиэтиленовыми пакетами вышел, и, поскольку все внимание было приковано к Люку, я вышла за ним. Он отправился к машинам и передал пакеты Биллу Майерсу. Билл положил пакеты на пассажирское сиденье, захлопнул дверцу и тут увидел меня.

– Осока! Какого черта ты здесь делаешь?

– Меня позвали на день рождения.

– Осока, девочка, тебе нельзя с ними якшаться. Они наркоши, Осока, я говорю тебе, наркоши. Они торгуют наркотой, ты понимаешь?

Я сказала, что понимаю.

– Осока, они нехорошие люди. Господи, да как тебя угораздило здесь очутиться?!

Я объяснила, что пришла сюда впервые. Конечно, наврала.

– Послушай, давай-ка шмыг отсюда, – сказал мне Билл. – Я тебя прикрою. Ты здесь ни при чем. К чему тебе лишние проблемы?

Не успел он закончить фразу, как из дома раздался звук бьющегося стекла, крики и стоны. Все полицейские, стоявшие на улице, помчались в дом; Билл тоже рванул за ними.

Последнее, что он мне прокричал, было:

– Смывайся, Осока!

Так я и осталась во дворе одна. Оглянувшись по сторонам, я посмотрела через стекло машины на пассажирское сиденье. Пакеты лежали там же, куда Билл их положил. Я отворила дверцу, взяла пакеты и рассовала их по карманам. Потом закрыла дверцу и зашагала прочь.

20

– Ультразвук. Пусть повитухи кормят вас баснями, но я ответственно заявляю: только с помощью данного аппарата можно установить пол ребенка.

На кафедре стоял включенный в розетку аппарат. Какой-то дьявольский ящик с экраном, индикаторами, кнопками и тянущимися в разные стороны проводами и кабелями. Казалось, он потехи ради высиживает яйца, из которых потом вылупятся извивающиеся змеюки. Эдакая жуткая научно-фантастическая наседка. Чтобы вкатить махину в класс, понадобилось двое мужчин. МММ заметила, что с появлением данного изобретения заниматься родовспоможением стало намного проще. Она с такой любовью постукивала по машине, будто, как минимум, сама ее изобрела или благополучно вернулась в ней на Землю из космоса.

– Потребуется неслабый велосипед, – громко заявила Бидди, – чтобы таскать с собой такую бандуру.

МММ отреагировала так, как она всегда реагировала на замечания Бидди, – едва удостоив взглядом из-под очков, почесав верхними, сильно выдающимися зубами нижнюю губу и притворившись, будто имеет дело с малым ребенком.

– Нет, Бидди. Акушеркам не придется возить с собой такие аппараты. Настанет день, хотя до него еще далеко, когда подобные машины будут в каждой больнице. А пока – считайте, что вам повезло, потому что нашему колледжу достался учебный ультразвуковой аппарат.

Думаю, она иронизировала, хотя утверждать не берусь. Временами МММ была убийственно серьезна, и я не удивилась бы, поверь она, что Бидди собирается возить ультразвуковой аппарат в плетеной корзинке на руле. Но Бидди, надо сказать, нисколько не смутилась.

– Значит, нас учат пользоваться аппаратом, с которым нам никогда не придется работать? Понятно.

Шла только вторая неделя обучения, а между Бидди и МММ назревала война. Все комментарии Бидди были полны игры и юмора; ее намеки приходилось улавливать на лету. В то время как МММ всегда говорила четко и прямо и только то, что собиралась сказать, не оставляя места ни для возражений, ни для споров, ни для непонимания, преднамеренного или невольного. Им было противопоказано сидеть в одной комнате, дышать одним воздухом. Им даже не следовало рождаться в одну эпоху. Произошла трагическая ошибка.

– Видите ли, Бидди, сейчас крайне важно быть в курсе новейших технических достижений. Современная акушерка обязана знать, на что можно опереться в сложных случаях. Вот для чего я вам сегодня демонстрирую данное устройство.

В нашей группе происходило размежевание сторон. Часть женщин раздражало, что Бидди постоянно прерывает учебный процесс. Они хотели просто поглазеть на «новейшие технические достижения» и отправиться домой готовить ужин. Другие поддерживали Бидди – как правило, тем, что хихикали в такт, пытаясь задеть высокомерие МММ. Что же касается меня, я бы хотела примкнуть к сторонникам Бидди – поспорить с МММ, встать на защиту Мамочки, сказать, что очень даже можно выявить пол ребенка до того, как он увидит свет, но что умеют это немногие. Однако я молчала. Вжала голову в плечи. К тому же в класс уже вошла сильно беременная женщина примерно на середине третьего триместра, которую МММ представила как Глорию Трентор, любезно согласившуюся участвовать в демонстрации оборудования. Сияющая Глория прилегла на кушетку, поставленную рядом с аппаратом, а мы обступили монитор.

Приподняв одежду миссис Трентор, МММ намазала чем-то желеобразным ее невообразимо раздувшийся живот.

– Это что, счетчик Гейгера? – спросила Бидди.

– Нет, Бидди, это не счетчик Гейгера. Это ультразвуковой монитор. Миссис Трентор, вы готовы?

– Да, – радостно ответила миссис Трентор и улыбнулась, будто ей только что вручили букет цветов.

МММ пощелкала какими-то кнопками, и монитор ожил. Затем она провела маленькой присоской, от которой тянулся провод к машине, по животу беременной. И вдруг на мониторе появились очертания младенца, очень отчетливые даже на фоне массы расплывчатых серых линий. МММ указала нам на бьющееся сердце и на мужские гениталии.

Меня как будто к стенке пригвоздило, но вовсе не тем, что я увидела, а тем, что я услышала. Эта машина позволяла видеть не ребенка в матке, а то, что я обычно только слышала. Я знала этот звук, но здесь он был во много раз усилен. С помощью адской машины МММ со всеми ее кнопками и индикаторами я слышала младенца. Громкое подсасывание – как будто кто-то втягивает воздух через зубы и выдыхает его, – но только в медленном, спокойном и очень четком ритме. Я просто утонула в этом чудесном, невероятном звуке.

Настолько утонула, что меня пришлось вытаскивать. Открыв глаза, я обнаружила, что все расселись по местам, а МММ отсоединяет проводки и обращается ко мне. Я все еще была во власти этого звука – подсасывания и выдувания, – хотя машина уже стояла отключенной, а миссис Трентор слезала с кушетки. Я же хотела слушать и слушать, ведь так малыш делился со мной своими планами на жизнь.

– Мисс Каллен, вы с нами? Я знаю, это удивительное переживание, но не будете ли вы столь любезны занять свое место?

По окончании занятий Бидди подкатила ко мне велосипед.

– Да ты, голуба, улетела. Всего лишь на минутку, но я заметила. Заслушалась. Напрочь улетела.

Желая поскорее сменить тему, я выпалила:

– Она не права. Пол ребенка можно определить – по сердцебиению. У мальчиков оно чаще.

Она так странно на меня взглянула:

– Конечно, это же все знают.

Затем вскарабкалась на велосипед и укатила.

– Ты уже слышала, какое чудо произошло?

Грета изрядно напугала меня. Она нежданно появилась у калитки на следующее утро, когда я в три погибели работала в саду. Рука метнулась к трем заколкам.

– Что еще за чудо?

Грета зашла. Калитка взвыла и захлопнулась, а я подумала, что надо все-таки смазать чертову петлю.

– До нас не докопались.

Я встала, опершись о грабли.

– В каком смысле «не докопались»?

– Пропали вещественные доказательства. Им нечего было предъявить.

Грета стояла и лыбилась, а я смотрела, как один передний зуб у нее находит на другой. Мне страшно захотелось исправить это недоразумение, как ржавую петлю калитки. Грета принялась рассказывать, как полицейские забрали Чеза с Люком в участок, но обвинить их, как и всех прочих, было не в чем, поскольку собранные вещдоки пропали. Грета называла чудом, что, сколько полицейские ни обыскивали дом, больше им ничего не удалось найти.

– Ни окурка, ни зернышка, – пояснила Грета. – Ведь это самое настоящее чудо. Правда же?

– Чудо, говоришь?

– Ну да. Судьба. Нас охраняют, нашу маленькую семью – всех, кто живет на ферме. За нами приглядывают. Мы избранные.

Мой бог, вздохнула я.

– Что с Джудит?

– Я думала, она ушла с тобой. Но в воскресенье она вернулась. По-моему, у них там с Чезом все сладилось.

Вот сучка, шлюха, потаскуха.

Грета вдруг скорчилась.

– Что с тобой?

– Да ничего. Просто месячные.

Я бросила грабли.

– Пойдем. Я дам тебе кое-что от боли.

– Манжетку луговую?

– Цыц. Полынь с шалфеем.

Где-то в середине дня я услыхала, как к дому подъехал автомобиль. Потом раздался характерный лязг поднимаемого ручника, но я вымачивала травы в уксусе и не хотела отвлекаться, даже когда услышала, как кто-то шаркает за дверью. Когда я через некоторое время вышла, на нашем пороге стоял портативный, с динамиком в крышке, проигрыватель. Хиппанский проигрыватель с фермы Крокера. А на проигрывателе – пластинка, с надписью на «яблоке»: «„Green Onions“ by Booker T. & the M.G.’s». Тут же лежала маленькая записка с одним лишь словом: «Спасибо».

Я сразу затащила проигрыватель в дом и вставила вилку в розетку. Я никогда не пользовалась проигрывателем, потому что таких сокровищ у меня отродясь не было. Когда диск закружился, сердце мое забилось сильнее. Я попыталась опустить иглу. Откуда мне было знать, что игла опускается автоматически? В итоге раздался страшный скрежет, но через несколько секунд явилась музыка – та, что звучала на вечеринке. Она начиналась с глубоких ритмичных нот – монотонных и недвижимых – и вдруг прорезалась нервной рваной гитарой. Я так и села, завороженная, бездумно наблюдая за кружением диска и растворяясь в музыке. И надо вам сказать, вот тут я действительно улетела.

Чуть ближе к вечеру я отправилась к Банч Кормелл. Ребеночек ее был в полном порядке, но он сосал с таким энтузиазмом, что у Банч потрескались соски, вот я и несла ей ланолиновую мазь. По дороге меня нагнала машина. Мотор урчал, машина замедлилась, примеряя скорость к моей. Машина оказалась полицейской. На всякий случай я остановилась.

Машина тоже остановилась. Билл Майерс перегнулся через пассажирское сиденье и приоткрыл окно:

– Осока, подвезти?

– Билл, привет. Не нужно, мне только до Кормеллов.

Он распахнул дверцу:

– Давай. Запрыгивай.

– Но здесь же всего пара минут!

Он улыбнулся, но дверцу настойчиво держал открытой. Пришлось залезть. В салоне пахло новой машиной.

– Билл, какая прелесть. Ну всяко ж лучше, чем велик.

Майерс переключил передачу, и мы поехали.

– Как Мамочка?

– Неважно. На днях вообще меня не узнала.

Он кивнул.

– Не ожидал увидеть тебя у Крокера.

– А я-то как не ожидала – тебя!

На перекрестке мы остановились, поворотник ритмично отсчитывал секунды.

– Ну и вечерок тогда выдался, я тебе доложу.

Машина снова тронулась.

– Откуда я знала, что у них там творится!

– Надеюсь, что не знала. Они же не работают, Осока. Они и им подобные. Торгуют наркотой, и все. Наживаются на чужом горе. – Он затормозил у дома Банч; поездка вышла до нелепого короткой, и я почувствовала, что выходить, наверное, рано. – Тем обиднее, что мы остались в дураках.

– Как?

– Я умудрился все прошляпить, Осока, все собранные вещдоки.

– Да что ты!

– Не представляю, как это произошло. Огреб кучу неприятностей себе на голову. И главное, прямо перед назначением в сержанты. Теперь все коту под хвост.

– Как неприятно, Билл.

– Послушай, вдруг по какой-то причине ты опять там окажешься, так я буду очень благодарен, если ты будешь смотреть в оба. У них там все в ходу: таблетки, шприцы, да что угодно. Поэтому, если что-нибудь такое увидишь…

– Билл, обещаю смотреть в оба.

– Смотри только, чтобы они тебя не раскусили.

– Хорошо. – Он перегнулся через меня и открыл дверцу. – Теперь ступай к кормящей матери.

Я вылезла из машины и помахала на прощание. Бутылка ланолина, которую я сжимала в кулаке, была скользкой от пота.

21

Готовься. Слова эти звучали будто изнутри меня и с каждым разом все громче. Готовься. Тебе придется Обратиться.

Для веры моей настал решающий момент. Если от Обращения будет толк, значит я уверую, если нет – лишь укреплюсь в своем скепсисе. К тому же у меня не оставалось особо ни выбора, ни времени. Джудит была права: если я собираюсь Обращаться, лучше это делать здесь, пока я дома; а если еще рассчитываю на помощь Луны, то нужно сию минуту начинать приготовления.

Затея с соблазнением Артура Макканна ни капли не помогла. С тех пор он даже ни разу не появился. А деньги на оплату задолженности найти мне было негде.

Раздевшись, я уселась в Мамочкиной комнате за старый туалетный столик и посмотрела на отражение в потускневшем зеркале. Достанет ли мне смелости? Из зеркала на меня таращилось довольно жалкое создание. Не знаю, долго ли я так сидела. Когда я наконец опомнилась, рука моя непроизвольно взлетела к заколкам и сняла их. Взяв Мамочкину щетку, еще хранившую запах ее кожи, я расчесала волосы; потом взяла расческу и сделала пробор посередине – как Джудит, когда она готовила меня к незабываемому ужину с Артуром.

Зажгла благовония. Мой личный сбор: змеиный корень, валериана, лаванда. Безудержность. Намерение. Мамочка была бы вне себя от гнева – как пить дать. Я вышла голая на улицу, привстала на одно колено и смазала калитку благоухающим маслом.

Вернулась в дом. Дым, поднимавшийся от благовоний, наполнил комнату и затуманил отражение в зеркале. Джудит так и не удосужилась забрать вещички – с того самого вечера. Колготки, шмотки, косметику. Я разложила все перед собой на туалетном столике. Микроскопические кисточки, миниатюрные горшочки, такие аккуратные, прямо игрушечные. Приступим. Сначала глаза. Теперь брови – пройдемся светло-коричневым. Щеки – добавим розового румянца. А губки сделаем чуть-чуть пухлее. Как же я нравилась себе в том зеркале! Это была почти не я. Затем я натянула колготки: расправила на голени, прошлась рукой по засиявшим бедрам. Залезла в крохотную юбку, напялила все остальное. Последний штрих – кошмарный одеколон. Тяжелый, дурманящий запах.

Потом я загадала, чтобы он пришел.

Это случилось не сразу, но я не волновалась: я знала, что у него нет выбора. И точно – довольно скоро у калитки затормозил фургон. Я слышала, как звякали железные бидоны, когда он скидывал их на дорогу и по одному закатывал в наш сад; я слышала, как жаловались петли на калитке; я слышала, как он пытался выжать из колонки воду и чертыхнулся, поняв, что ничего не получается. Только тогда я вышла.

– Ее придется прокачать, – сказала я.

– Бог мой! – воскликнул Чез. – Я думал, здесь живет Осока.

– Вот оно что? Осока ненадолго вышла. Умеете прокачивать колонки? – поинтересовалась я.

Я потянулась за стоящим рядом ведром воды, но оглянулась посмотреть, как он меня разглядывает: ноги, попу, согнутую спину. Вокруг него плясали почти что осязаемые всполохи синего пламени – они его парализовали. Я поднесла ведро к колонке.

– Я буду заливать воду, а вы – качать.

Чез был предельно аккуратен. Взявшись за ручку, принялся качать, а я тем временем медленно опорожняла ведро. И хоть мои глаза не отрывались от струи воды, его глаза, я знала, прикованы ко мне. Иначе и быть не могло. Довольно скоро ручка начала оказывать сопротивление, и Чез замедлил темп.

– Куда же все-таки ушла Осока? – осведомился он.

– Да ходит где-то здесь неподалеку.

Теперь, когда колонка заработала, он подтащил бидон и принялся, придерживая, наполнять его водой.

– Вы, видимо, с Осокой сестры?

– В каком-то смысле.

Он на секунду перестал качать. Бидон с металлическим звоном вернулся в вертикальное положение.

– А знаешь, Осока, я ведь почти купился.

– Неужто?

– Говорю тебе, почти купился.

– Выходит, купить тебя не так-то сложно.

Он посмотрел на меня слегка непонимающе. Шагнул вперед, встал вплотную, но я не отстранилась. Он был так близко, что я почувствовала его запах – сильный мужской аромат, нельзя сказать, что неприятный. Он был так близко, что я почувствовала его дыхание. Он протянул ко мне руку и мягко приподнял прядь волос над моим правым ухом. Тогда я решительно отвела его руку в сторону.

Он на секунду замер. Растерялся. Потом расплылся в улыбке, отвернулся и поволок очередной бидон к колонке. Мне больше нечего тут было делать. Я пошла в дом, оставив его наедине с его заботами. Стояла у окна и наблюдала, как он откатывает бидоны к фургону и загружает их в багажник.

После того как он уехал, я надела пальто и отправилась в лес. Я все продумала. Если мои подсчеты и таблицы альманаха «Олд-Мур» не врали, Луна, или госпожа, как ее называла Мамочка, должна была проклюнуться ровно в 4:32 утра на третий день после пятницы, а мои месячные, если я правильно посчитала, должны были закончиться за три дня до этого. Идеальное совпадение. Я бы даже сказала, благоприятствующее. Разве что слишком мало времени оставалось до того момента, когда меня должны были выселять из дома. После Обращения, не считая дня самого Обращения, – всего три дня, чтобы собрать манатки и выехать. То есть всего три дня на то, чтобы получить ответ.

Решив пойти к шоссе короткой дорогой, я продиралась по заросшей тропинке через лес и кляла на чем свет стоит дурацкие туфли Джудит, которые так и не сняла. Тревожно вскрикнул дрозд и заполошно замахал крыльями прямо у меня перед носом, чтобы увести прочь. Весна шла напролом, в кронах деревьев не смолкали птицы. В коре копошились насекомые. Ярко-зеленый сочный папоротник рос прямо на глазах. Я прислонилась спиной к большому старому дубу и спросила у лежавшей в больнице Мамочки, верны ли мои расчеты и правильно ли я все делаю.

Легкий ветерок дразнил скрипучие ветки в кроне старого дуба. Увлеченные брачными играми, где-то ворковали лесные голуби. Из глубины леса доносилась песнь кукушки. Постепенно и голуби, и кукушка смолкли. Вскоре все птицы перестали петь. Звук насекомых или то, что я приняла за их возню, пропал, и я осталась наедине с шепотом ветра и пульсом всего растущего и распускающегося. В конце концов затих и ветер.

Лес погрузился в покой и безмолвие. Осталась только пульсация, биение роста в непрекращающемся цикле жизни. Нежданно, но вполне естественно оборвалось и это. Я вслушалась, и тут раздался голос Мамочки.

Она сказала:

– Чего это ты так вырядилась?

– Чего это ты так вырядилась? – Мамочка улыбалась и поедала черный виноград.

Рядом с койкой сидел Билл Майерс в полицейской форме. Его фуражка отдыхала на тумбочке.

– Вот это да! Осока, ты ли это? – воскликнул он. – На улице я бы проехал мимо.

Конечно, я обрадовалась, увидев Мамочку в добром здравии. Но вот присутствие Билла Майерса меня смутило. К тому же расстроило мой план. Я думала, что в этой одежде Мамочка примет меня за очередную девицу, пришедшую к ней за помощью. Надеялась получить ответы на некоторые мучившие меня вопросы.

Мне было слегка не по себе. Я совершенно не понимала, как оказалась в Лестере. Я только помнила, как стояла, привалившись к дубу, а дальше я уже сидела в палате номер двенадцать, и ничего посередине. Наверное, поймала машину, но, хоть убей, я этого не помнила. Просто раз не устала, значит вряд ли шла пешком.

– Осока, ты в порядке? – забеспокоился Билл. – Ты как будто не в себе.

– Да нормально все.

– Ты себя не забываешь? – спросила Мамочка. – Ешь хорошо?

Билл встал, освободив для меня стул. Взял с тумбочки фуражку. Сказал, что у него есть дельце в участке на Чарльз-стрит, а потом он вернется и отвезет меня домой.

– Ты похудела, – произнесла Мамочка. – Съешь виноградинку.

– Чего это ты так вырядилась? – Об этом меня спросила даже Джудит, когда я зашла к ней тем же вечером.

Сначала мне показалось, что она не хочет меня впускать. Ей почему-то потребовалось много времени, чтобы открыть, но, может, она опять маниакально пылесосила, а я не слышала.

Взглянув ей через плечо, я поняла, в чем дело. На диване развалился Чез. Он, сняв ботинки, ковырялся перочинным ножиком в ногтях на ногах и зырил телик.

– Я могу зайти в другой раз.

– Не надо, проходи.

Когда я вошла, Чез поднял голову. Он подмигнул мне и возвратился к ковырянью под ногтями. Джудит проследовала за мной на кухню, где я рассказала ей о планах, подсчетах, датах и тому подобном.

– Все верно, – отозвалась она.

Я видела, что ей неловко. Поэтому сказала:

– Ладно, давай поговорим об этом в следующий раз. Кстати, он заходил ко мне сегодня.

– Правда? – произнесла она с деланым равнодушием.

– Подкатывал ко мне.

Она отвернулась к раковине набрать воды в чайник.

– Чай будешь?

– С ним что-то не так. Не знаю. Он нехороший человек.

– И почему же? Не потому ли, что подкатывал к тебе?

– Нет.

– Кому нужны хорошие люди? С хорошими одна скука.

Мне надо было сразу же уйти. И я хотела уйти. Но я осталась. Мы пили чай в гостиной перед включенным телевизором. Я все надеялась застать новую серию «За гранью возможного». Мы с Джудит поболтали, но без особого энтузиазма. Чез все время молчал. Я знала, что он прислушивается к каждому моему слову. Ни разу он не посмотрел мне прямо в глаза, но я-то знала, что он за мной наблюдает. Все время наблюдает. Постоянно.

Я резко встала и накинула пальто. Открыла дверь на улицу, бросила: «Пока» – и вышла, оставив их с оторопелыми лицами.

Уильям встретил меня не очень-то любезно. Лишь недовольно выпятил нижнюю губу.

– Я ждал, что ты раньше явишься, – буркнул он. – Тебя прислала Мамочка?

Он был без обуви и почему-то в шарфе. Невероятно, но он опять раскладывал пасьянс, будто и пяти минут не прошло с нашей последней встречи. Его жилище производило гнетущее впечатление; сделать бы тут хорошую уборку.

– Уильям, хотите, я буду у вас иногда убираться?

Он даже от карт не оторвался, только снова выпятил нижнюю губу.

– Всех так и тянет у меня убраться. Джудит, она вообще рвется притащить сюда чертов пылесос. Что с вами такое, девоньки?

– Ну, я не очень-то рвусь. Считайте, что меня попросила Мамочка. Она столько всего рассказывала про вас, вот я и предложила.

– Вот и не надо.

Я выдвинула стул из-за стола и села.

– Я собираюсь Обратиться.

– Знаю.

– Знаете?

– Да, знаю. И считаю, что тебе не стоит.

– Отчего же?

Он перестал переворачивать карты и посмотрел на меня в упор:

– Оттого, что это у тебя ненастоящее.

– Ненастоящее? Что вы имеете в виду?

– Да то, что ты не веришь. Ты и сама знаешь, поэтому спорить бесполезно. Ты думаешь, все чушь собачья. Дело твое. Никто тебя не станет переубеждать. Включая Мамочку.

– Не всё! В какие-то вещи я верю!

– Это и значит, что ты недостаточно сильна, – он постучал себя по голове, – вот здесь. – И снова занялся пасьянсом.

– Раз я решила, значит сделаю, – настаивала я.

– Это я тоже знаю. Сделаешь. Не станешь слушать моего совета.

– Еще какие-нибудь советы будут?

– Освободи свой ум. Не угнетай его. Жди, как во время родов. Ты же у нас акушерка или как? Вот и все советы.

– Но как понять, что спрашивать?

Уильям устало вздохнул.

– «Что спрашивать», – пробурчал он, по-прежнему не отрываясь от карт.

Я постояла, но он не отвечал. Я поняла, что больше ничего путного от него не дождусь, и собралась уйти.

– Как я узнаю свое? – спросила я уже на выходе.

– Узнаешь. Я уже его вижу. Его невозможно не узнать.

– Неужто? – засомневалась я.

Он бросил карту и вытолкнул вперед зажеванную нижнюю губу. Взглянул на меня слезящимися глазами. Невероятно медленно поднес к голове руки, разжал кулаки, поднял указательные пальцы вверх, и получились длинные уши. Он ими чуть пошевелил, и я остолбенела.

Потом его руки опустились на стол и вновь взялись за карты. Я вышла.

Вернувшись домой, я приготовила торт. Свадебный торт для Эмили Протероу. Я вся измучилась, пока замешивала в тесто море любви и посылала в духовку океаны доброй воли. Я заработалась до поздней ночи и страшно вымоталась. Но торт удался. Чего я только в него не нашептала. Одной лишь мне известно, сколько любви пошло на этот торт. Одной лишь мне. С утра я отослала к ним мальчишку с запиской. Эмили с матерью пришли за тортом и были от него в восторге. И хорошо мне заплатили.

Все потому, что торт удался.

22

Днем у моей калитки затормозила развалюха Чеза. На этот раз он прибыл не один, а с Джудит. Похоже, она не заходила после школы домой, потому что на ней была учительская одежда. Строгая юбка-карандаш и аккуратная кичка на затылке меняли Джудит до неузнаваемости. Чез нес окровавленного мертвого кролика. Наверное, утром набраконьерничал. Они прошагали по тропке через сад и вручили мне сей милый примирительный дар.

– Мог бы его хотя бы освежевать, – посетовала я.

– И вот что я получаю в благодарность! Поверь, ты сделаешь это в десять раз быстрее.

Что правда, то правда. Свежевать кроликов я была мастерица. Я пригласила их в дом, поставила чайник и подвесила кролика на заднем крыльце. Как оказалось, они придумали выход из моей бедовой ситуации, совместно выработали план моего светлого будущего.

– Помнишь, ты мне рассказывала про чудака, который навещал вас с Мамочкой?

– Какого еще чудака?

– Ну, того, из Кембриджа. Я вкратце рассказала Чезу, о чем он вас спрашивал, и оказалось, Чез его знает.

Я хмуро посмотрела на Джудит. Ну разве можно было кому-то рассказывать, о чем нас спрашивал Беннет. Ведь это все равно что сообщить, в чем наше знание и чем мы занимаемся. Я вспомнила Мамочкину фразу: «В постели не бывает тайн».

– Я лично с ним не знаком, – поправил Чез. – Но я о нем слышал.

– Чез ведь учился в Кембридже, – продолжила Джудит. – И понимает, зачем сюда явился Беннет.

– Он просто хотел на вас заработать, – объяснил Чез. – Сейчас книжонки типа Гарденера и Мюррея в топе, особенно с тех пор, как парочка приказала долго жить. Вот Беннет и решил нажиться.

Чез продолжил. Сказал, что люди изголодались по необычному. Сказал, что я не очень в курсе, поскольку не читаю желтую прессу, а он читает и видит, что люди хавают все, что им засунешь в рот. Сказал, что, если бы он хотел заработать по-легкому, нужно было бы всего-то позвать фотографа и репортера и устроить на ферме хиппанское представление. Когда я поинтересовалась, какого рода представление имеется в виду, он лишь пожал плечами и ответил, что, скажем, десять голых хиппанов, танцующих вокруг костра, вполне бы подошли. Конечно, он понимает, что это мусор. Зато какие легкие деньги!

– Да вы в своем уме?! – воскликнула я. – Как вы могли подумать!..

Джудит попыталась разрядить обстановку:

– Осока! Чез просто привел пример. Никто не предлагает тебе скакать вокруг костра. Мы говорим о книге.

– О книге?

– Ну да, о книге. Со страницами, с печатным шрифтом. Ты ведь знаешь, что такое книга?

Я знала, что такое книга. Джудит разглагольствовала довольно долго. Они придумали, как решить мои финансовые проблемы. Мне нужно было всего лишь сочинить книгу, Джудит помогла бы мне с написанием, а Чез – с публикацией. Они ничего с этого не хотят, сказала Джудит. Ни пенса. Чезу на деньги наплевать, а сама она только рада помочь подруге. Конечно, выплатить задолженность по аренде с этих денег не получится, признала Джудит, хотя бы по срокам, но зато какой задел на будущее. А главное – написать такую книгу легче легкого. Раз плюнуть, сказала Джудит. Раз плюнуть.

– Мы уже это обсуждали, – ощетинилась я, как ежик. – И решили, что нельзя писать такую книгу.

– Нет, – вступил Чез, – ты все-таки не понимаешь. Тебе не придется раскрывать никаких секретов.

– О каких секретах ты говоришь? – возмутилась я. – Ты что, думаешь, у нас есть секреты?

– Ну дай ему сказать, – молила Джудит. – Послушай.

– Смысл именно в том, что тебе вообще ни-че-го не придется раскрывать. Ты просто дашь им глупую жвачку, которой они так жаждут. Ну, пару-тройку рецептов народной медицины, чтобы понатуральнее выглядело, и дело в шляпе.

– То есть ты предлагаешь мне все сочинить?

– В определенном смысле, да. Смотри. Допустим, я все-таки решился сплясать голышом вокруг костра; платит мне чувак, который потом все специально переиначит в своей паршивой газетенке; его читатели раскошелятся на эту дрянь, хотя прекрасно знают, что такие газетенки специализируются на перевирании всего, что только можно. Кого в таком случае винить? Читателя, который любит, чтобы его обманывали? Циничную газету? Или меня, который станцевал за деньги?

Я все равно считала, что идея кошмарная, и заявила им об этом. Я также напомнила Джудит, что Мамочка бы не пошла на такое ни за какие коврижки.

– Ты все равно не догоняешь, – отозвалась Джудит. – Тебе даже не придется ничего придумывать. Просто дашь неполные рецепты. За вычетом, так сказать, Мамочкиной доли.

Она, наверное, прочитала ненависть в моих глазах, потому что сама вдруг посуровела.

– Вообще-то, мы предлагаем помощь. Не знаю, зачем мы тебя уговариваем. Не хочешь – не надо, варись в собственном дерьме. – Она решительно встала и собралась уходить.

Чез тоже поднялся:

– Тпру, девочки, остыньте.

Но Джудит уже стояла у порога:

– Подумай хорошенько, Осока. Или у тебя появились другие варианты?

Я посмотрела, как она, дымясь от праведного гнева, прошествовала по тропинке. Лицо покраснело, глаза уменьшились до двух стеклянных пуговичек, наполненных злостью. Чез шел за ней. Пружина на калитке догнала его и шмякнула по икрам. Он приостановился, оглянулся на калитку, словно размышляя, стоит ли мстить, словно искренне полагая, что калитка – живое существо, которое действительно хотело его ударить.

– Джудит! – крикнула я и подбежала к изгороди из кустов бирючины. – Джудит! Ты помнишь? Пятница! Пятница!

Я знаю, что она меня услышала, но не ответила. Чез сел в машину. Джудит забралась на пассажирское сиденье, ни разу не обернувшись.

На то чтобы все обдумать и очистить мозг от лишнего, у меня оставалось только три дня. В течение этого периода мне нужно было правильно питаться, правильно пить и подготовить все необходимое для Обращения. Требовалось много отдыха и в то же время нельзя было позволять рассудку засыпать.

Еще когда Мамочка была здорова, пока мы с ней работали в саду, гуляли, стирали, собирали травы, она, бывало, подкрадется сзади и громко шепнет: «Чу!» – вот так. Или говорит: «Слушай!» – имея в виду, что я должна послушать. Только не звуки поля, леса или города мне нужно было слушать. А себя.

– Услышь, какая ты сварливая, противная бабенка, – говаривала она и прыскала со смеху.

Под «сварливой, противной» она подразумевала не конкретно меня, а всех: себя, меня, всех. Мамочка объясняла, что за повседневными заботами и треволнениями мы засыпаем, перестаем осознавать и упускаем то, что происходит на самом деле. Как только мы так засыпаем – стоя, – то сразу попадаем в лапы ворчливости и раздражения, то бишь под власть наших низменных инстинктов. Единственное спасение – пробудиться и прислушаться к себе, тогда, возможно, загаженная пленка духовной лености спадет и мир предстанет перед нами во всей своей красе и ясности. За это можно многое отдать.

Мне очень не хватало такой прочистки мозгов. Я с грустью вспоминала, как Мамочка – всегда внезапно – подкрадывалась ко мне сзади и шептала. Мы с Джудит пару раз попробовали проделать это друг для друга, но вышло как-то несерьезно. У Мамочки словно имелся внутренний будильник, подсказывавший, когда пришла пора шугать бесенка духовной лени.

Будильник у меня, конечно, тоже был. Я заводила его, когда хотела проснуться в определенное время. Но раз приходится ставить будильник, значит не можешь проснуться сам. А что еще мне оставалось делать? Ведь нужно было поупражняться, чтобы во время Обращения не задрыхнуть и не прошляпить все на свете.

Ах, если б Мамочка могла сказать мне «Чу!».

Когда я в тот же день вошла в двенадцатую палату, то обалдела. Над Мамочкиной кроватью навис мерзавец Винаблз, управляющий поместьем, Норфолкский Угорь. Он что-то шептал ей на ухо. Внутри у меня все похолодело. Соседняя кровать стояла огороженная ширмами. Медсестры вывозили на каталке ее недавнюю обитательницу, лицо которой было покрыто простыней. Я ринулась прямо к Винаблзу:

– Что здесь происходит?

Он выпрямился. Мгновенно покраснел, будто я застала его врасплох.

– Добрый день, – поздоровался он.

– Что вы здесь делаете?

– Наношу обыкновенный визит вежливости. Хотел узнать, как продвигается выздоровление Мамочки. Принес цветы.

В ногах у Мамочки лежал нераспакованный букет весенних первоцветов – только из магазина. Я посмотрела на нее. Она вся сжалась.

– Что вы ей наговорили?

– Да успокойтесь. Я еще ничего не успел сказать. Только пришел.

– Вот и ступайте, откуда пришли.

Винаблз поднял руки вверх, как будто говоря: ну ладно, ладно, как скажете. Потом он повернулся к Мамочке:

– Уповаю на ваше скорейшее выздоровление. Смотрите на цветы и радуйтесь. – И удалился.

В этот момент к нам подошла сестра, выяснить, что за ругань. Увидев цветы, она предложила поставить их в вазу, но я сказала, что не надо, поскольку в магазинах цветы обрызгивают всякой гадостью, а я не хочу, чтобы Мамочка этим дышала. Сестра посмотрела на меня с недоумением, но цветы все-таки унесла.

– Мамочка, меня три дня не будет.

– Развяжи мне ноги, Осока, – только и сказала Мамочка. – Развяжи.

Все из-за этого сукина сына. Я приподняла одеяло и притворилась, будто развязываю веревки.

– Вот, Мамочка. Теперь ты можешь бегать. Ты слышала, что я сказала? Меня не будет три дня.

– Скажи моей соседке, чтобы перестала корчить рожи.

В просвете между ширмами виднелась только что освободившаяся от пациентки кровать. Я сдвинула ширмы поплотнее.

– Все, Мамочка. Она не будет больше дразниться.

– Она всю ночь мне рожи строила.

– Обещаю, больше этого не повторится.

– Осока, тебе всего хватает? – забеспокоилась вдруг Мамочка. – Если нет, ты только скажи.

– Я знаю, не волнуйся, Мамочка.

Мне отчего-то начало казаться, что кто-то из оставшихся в палате женщин действительно строит рожи. Только на этот раз мне и у меня за спиной. Я обернулась. И правда, одна из сильно накрашенных старух, лежащих в другом конце палаты, изображала, будто пьет. Она подносила руку с невидимой бутылкой ко рту и корчила мне многозначительные рожи.

От всего увиденного я пришла в такое уныние, что не могла толком сосредоточиться на занятии в колледже. Не то чтобы я не соглашалась с МММ в каких-то вопросах – хотя частенько бывало и так, – просто для описания простых вещей она использовала невозможный язык.

Ее голос зажевывал воздух, как тупые акушерские ножницы.

– Положением плода называют отношение его продольной оси к продольной оси матки. Обычное положение плода продольное, но бывает поперечное или косое. Нормальным считается головное предлежание, а ненормальным – ягодичное предлежание.

В таких ситуациях Мамочка обычно говорила: «Малыш перевернулся». Или: «Малыш лежит наискосок».

И сколько я ни пялилась в блокнот, сколько ни пыталась выискать в словах лекторши хоть долю дополнительного смысла, я ничего не находила. «Головное предлежание»? Мы бы сказали: «головой вперед». Я посчитала слоги. В ее выражении слогов было на три больше, а что они давали? Какой смысл в колледже, если тут учат только производить больше шума по поводу того, что мне и так известно. Меня это бесило. И все из-за «билета». Из-за чертова билета. Мамочка так его и не получила, а все почему? Потому, что говорила «головой вперед». Я представляю выражение лица Банч Кормелл, если бы кто-нибудь при ней попробовал заикнуться про «головное предлежание». И она была бы права. Но к сожалению, раз я решила получить диплом, мне приходилось мириться с этим показушным многосложным языком.

И я подумала: в скольких же школах, колледжах, университетах, исследовательских центрах и прочих образовательных учреждениях по всему свету такой надуманный язык выдается за обучение? Это ж сколько можно заработать разрешений, дипломов, сертификатов, лицензий и прочих степеней, если его освоить. Сколько «билетов» можно получить, если просто притвориться, что ты не тот, и говорить не так, а так, как будто у тебя во рту горячая картофелина.

Затем МММ пообещала рассказать про то, что она называла «внешним вариантом» лечения при ягодичном предлежании. Я ошалела, когда сообразила, что речь идет всего лишь о массаже, с помощью которого ребенка поворачивают в правильное положение. Я видела, как Мамочка делает такой массаж (хотя она это не любила, поскольку процедура для матери болезненная и не всегда дает желаемый эффект). МММ заявила, что такая манипуляция под силу лишь квалифицированному врачу. А я сидела и думала: ну почему же? Ведь опытная акушерка за свою жизнь трогала детей в утробе чаще, чем квалифицированный врач свою задницу. Врачи – они же только мастера массировать застежку на портфеле, когда хотят прописать подслащенную воду, чтобы ты быстрее убрался с их глаз долой. И все из-за чертова билета.

– Мисс Каллен! По-моему, вы опять не с нами.

Мисс Марлен Митчелл бесшумно подкралась сзади. Не знаю, как ей это удавалось, но мне каждый раз делалось не по себе.

– Простите, мисс Митчелл, я думала над тем, что вы сказали.

Она склонилась к моему уху и тихо произнесла:

– У вас там что-то не в порядке с документами. Зайдите, пожалуйста, в администрацию.

После уроков я направилась в офис, но он оказался закрыт. Придется на следующей неделе подойти пораньше, чтобы разобраться, в чем дело. На улице, опершись о велосипед, стояла Бидди и удивленно на меня смотрела.

– Осока, что стряслось? У тебя как будто фунт из заднего кармана стыбзили. – Она достала сигарету из пачки «Блэк Кэт Крейвен-Эй». – Покуришь?

Курила я редко, но в тот момент решила согласиться. Мы с ней стояли у центрального входа в здание колледжа, курили, наслаждались вечерним воздухом. Довольно скоро молчание начало меня тяготить, и, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, я произнесла:

– Сегодня состоится стыковка. Вечером.

– Что за стыковка? – спросила Бидди.

– На орбите. Астронавты сегодня будут производить стыковку.

– Да ладно!

– Ага. Сегодня вечером. Впервые в истории. Очень опасная штука.

– Вот это да!

Бидди как будто немного растерялась. Что было для нее совсем не характерно. По радио передавали, что команда «Джемини-8» попытается вечером произвести стыковку с разгонным блоком «Аджена». Пока я объясняла Бидди технические тонкости маневра, ноздри ее слегка подрагивали. Она смотрела на меня с недоумением. Такое ощущение, что она об этом ничегошеньки не знала. Только подумать: в космосе творилось нечто невероятное, а большинству людей внизу это было до лампочки. Как выражалась Мамочка.

В этот момент из здания вышла МММ; полы ее пальто распахивались на ветру. Она скривилась при виде сигарет и поспешила к остановке автобуса.

– Вот дьявол, – выругалась Бидди, – теперь она прочтет нам лекцию о вреде курения в присутствии беременных.

– Опять будет много умных слов, – грустно заметила я.

– Ей просто – не мое это, конечно, дело – не мешало бы перепихнуться.

– Перепихнуться?

– Ну да, хорошенечко перепихнуться. Чтобы кто-нибудь ей засадил как следует.

Я обалдела, но попыталась скрыть свою реакцию. Однако Бидди все почувствовала. Она втоптала окурок в землю.

– Имей в виду, и мне бы это не помешало, – рассмеялась она, – и всем нам. Разве я не права, утеночек?

С этими словами она закинула свои увесистые ягодицы на жесткое сиденье и укатила в ночь.

23

Голос разума твердил мне одно. А сердце нашептывало другое. И пусть я втайне сомневалась, что Обращение решит мои проблемы, но все равно считала, что ради Мамочки обязана пройти по этому пути и только потом, если источник окончательно иссякнет, начать жизнь с чистого листа.

Я слишком срослась с идеей Обращения, чтобы и дальше от нее открещиваться. Ее семена в меня засеяли, когда мне стукнуло семь, и поливали чуть ли не ежедневно. Откуда же взялись сомнения? Я представляла, сколько юных христианок идут на конфирмацию, раздираемые такими же противоречиями. Или они готовы поверить во что угодно ради соблазна пройтись по церкви в красивом белом платье и кружевных перчатках? Пожалуй, им можно было оправдаться беспомощностью и детской уступчивостью. Но мне – мне предстояло либо избавиться от Мамочки, либо связать себя с ее миропорядком на веки вечные. Мне нужно было Обратиться.

Последующие сорок восемь часов прошли за подготовкой, в которой важную роль играли травяные ванны. Я накачивала воду из колонки, таскала ее в дом, грела над очагом и заливала в цинковую бадью. На рассвете, в полдень, на закате – и так два дня. Из девяти необходимых компонентов у меня имелось все, вот только сандала было маловато – но, раз я приступила к подготовке, теперь мне выходить из дому запрещалось, поэтому пришлось перебиваться ладаном, который так нервировал Мамочку. Как говорится, нужда научит калачи есть. Принятием ванны работа не заканчивалась: использованную воду нужно было правильно слить. Тащить бадью в сад я не хотела, опасаясь, что расплескаю по дороге, поэтому выносила воду так же, как вносила – по ведру за раз, – и сливала в яму, вырытую в земле. Потом сжигала все полотенца и тряпки, которыми вытиралась.

О Джудит не было ни слуху ни духу. Я все-таки надеялась, что в пятницу она придет и поможет мне – а если нет? Сама идти к ней я не могла, поскольку готовилась к Обращению; послать тоже никого не могла, поскольку боялась заразиться.

Утром в четверг чуть не случилась беда. В дверь постучали. В этот момент я чем-то занималась наверху и выглянула в окно. На пороге стоял Артур Макканн в стоуксовской форме. Не знаю, зачем он приходил. Когда он постучался снова, я спряталась – легла на пол. Он так настойчиво стучал, что я подумала, он окопается возле моей двери. В следующее мгновенье он постучал уже в окно. Спасибо, не пробовал толкнуть входную дверь, а то бы обнаружил, что она открыта. Дом мы обычно не закрывали. Когда он наконец ушел, я заперла переднюю и заднюю двери на ключ, чтобы не рисковать: в период подготовки к Обращению категорически нельзя было заражаться.

Все это время пила я только воду и ела только жидкий суп.

Я супераккуратно обработала грибы, кошачью мяту и морозник. Я знала, какие опасности они таят. Вы думаете, достаточно просто соскрести белые наросты с пижонистого алого гриба-красавца? Не тут-то было. Все дело в том, когда и где его собрали и высушили. Другими словами, в ареале. Посчитай белые крапинки, учила Мамочка, и дальше действуй осторожно. Тщательно обследуй воротнички на ножках, и, если они разбухли, такой гриб не годится. Гляди: этот не красный, а оранжевый, – будь повнимательнее. Проверь спороносный слой, не торопись. Суши медленно-медленно. Вот так. Все эти годы я, словно ястреб, высматривала, как это делает Мамочка, и вот ведь – пригодилось. Мухомор. От него в два счета можно с ума сойти. Уж я-то знаю.

Мухомор. Так его называла Мамочка. Сейчас он был мой главный «билет».

Последнюю ванну я приняла в четверг, когда садилось солнце, но прежде разожгла огонь. Вытряхнула весь пепел из поддона и под завязку набила камин дубовыми дровами. Только дубовыми, ни в коем случае не углем. Поставила на огонь кастрюли, вскипятила воду, вылила ее в бадью. В теплую воду опустила саше: в равных долях базилик, тимьян, валериана, вербена, мята, розмарин, лаванда, фенхель и иссоп. Хорошенько отжав саше, добавила пригоршню жидкого мыла. Залезла и, окруженная всполохами пылающего пламени, погрузилась в воду.

Очнулась я, когда вода уже остыла. Вылезла, сбрила все волосы на голове и теле, подстригла ногти на руках и ногах. Вылила воду в сад. Смастерила костерок и спалила в нем все состриженные ногти и волосы вместе с использованным полотенцем. Думала сжечь и Мамочкины обрезки ногтей и волос, которые притащила из больницы, но, повинуясь какому-то инстинкту, оставила их на полке в банке. Потом легла в постель и погрузилась в блаженство чистых простыней.

Все началось с покалывания в пальцах. Оно мешало уснуть, а выспаться было необходимо, чтобы набраться сил для завтрашнего испытания. Но вот беда: как только я закрывала глаза, в голову лезли совершенно дикие мысли, и, даже если удавалось задремать, я моментально просыпалась с ощущением, будто Уильям орет мне на ухо. Я вся дрожала. Раз сон не шел, я встала и давай проверять-перепроверять даты и положения Луны. Я знала, что ошибки быть не могло, – мне просто нужно было чем-то занять голову, отвлечься от всяких жутких ужасов.

Потом я все-таки уснула, и мне приснилась пара очень древних рук, безостановочно складывавших лист черной бумаги, пока он не сделался таким микроскопическим, что дальше складывать было некуда; а руки все продолжали складывать его и складывать, еще и еще, и чем дальше, тем невозможнее. Мне становилось все страшнее. Потом я очнулась. В комнате стоял бледно-серый предрассветный сумрак. Я спешно оделась. Спустилась, приготовила отвар и залпом выпила его. Огонь в камине еле теплился: я оживила его, подбросив несколько дубовых поленьев.

Вышла на двор, в уборную. В пальцах по-прежнему покалывало; бритая голова с непривычки мерзла. Пока я шла, сначала на тропинку выпрыгнула малиновка – хороший знак, за нею жаба – плохой. Вдвоем они означали неразрешенную ситуацию, и я почти решилась все отменить. Даже на этой стадии можно было засунуть два пальца в рот, чтобы стошнило. Насколько было бы спокойней, встреться мне по дороге в туалет только моя подружка малиновка. Но увы и ах! Жаба упрыгала в сад и притаилась за ревеневым кустом.

Я возвратилась в дом. Мне предстояло решить, что делать с дверью: я же не знала, ждать Джудит или нет. Сказать по правде, в тот момент я перестала надеяться, хотя и понимала, что, не приди она, последствия для нее будут не менее плачевны. И что же делать? Мне обязательно нужно было запереться. А вдруг она придет, когда процесс уже начнется? Как ей тогда войти? Немного пораскинув мозгами, я положила снаружи кусок газеты, закрыла дверь на ключ, оставив его в замке. Я знала, что Джудит разберется. На всякий случай приоткрыла форточку.

Покалывание из кончиков пальцев перешло в руки и ноги. У меня начали неметь губы. По моим подсчетам оставалось всего десять минут на окончательные приготовления, а дальше мне предстояло сесть и замереть. Я как могла облизывала пересохшие губы. Выпила воды. Поставила кресло так, чтобы смотреть на дверь и в то же время быть в тени от балки и висящих на ней трав. Меня не должно быть видно с улицы. Вспомнив, что надо приготовить большой стакан воды, поставила его на пол рядом с креслом. Тут мышцы стали потихоньку обмякать, я рухнула на стул и опустила руки.

Пот градом катился по лицу и затекал в глаза, но рук было не поднять: они будто налились свинцом. Желудок свело. Язык обложило: казалось, он бешено распух и не помещается во рту. Чтобы поднести к губам стакан воды, стоявший на полу, потребовались нечеловеческие усилия, которые меня добили и вызвали новый приступ потоотделения. Сердце стучало глухо и очень громко. Мне стало страшно. Похоже, я где-то все-таки ошиблась.

Некоторое время я сидела недвижимо. Возможно, даже ненадолго отрубилась, не знаю. Потом пришла Джудит. Она стучала в дверь.

Она молотила по ней кулаками. Я видела, как она заглядывает в окно, приставив руку козырьком ко лбу, упорно всматриваясь во мрак, пытаясь в нем хоть что-то различить. Но видно, я слишком хорошо замаскировалась, поскольку она меня не разглядела. А я ей даже знак не могла подать. Я чувствовала себя какой-то наковальней на дне пруда. И максимум, на что я была способна, – держать глаза открытыми. Я попыталась шевельнуть рукой, посигналить, что я тут, но не смогла и пальцем двинуть.

Она ушла, а через несколько мгновений я услышала возню за домом. Джудит подергала ручку задней двери, но та стояла запертой с последнего визита Артура Макканна. Потом Джудит вернулась к передней двери, снова заглянула внутрь и вроде бы заметила мою безжизненную фигуру в кресле.

– Осока! – заорала она, яростно колошматя по окну. – Открой!

Но разве я могла ответить? Как только я пыталась выжать звук, по зубам проходила невыносимая дрожь. Потом Джудит ушла, и дом опять погрузился в тишину.

Спала ли я? Знаю только, что очнулась, когда в камине сдвинулось полено. В тело вернулись некоторые ощущения; мне даже удалось – конечно, ценой неимоверных усилий – встать со стула и, еле передвигая ноги, немного походить по комнате. Мне очень хотелось пить, но из-за искаженной ориентации в пространстве я не смогла поднять стакан. Я пробовала взять его и каждый раз промахивалась. Безрезультатно помахав рукой вокруг стакана, я отвлеклась на что-то во дворе.

На бельевой веревке сидели три дрозда. Они перечирикивались, прыгали с места на место. Их бусинки-глаза сверкали ярче обычного, поблескивающие перья отливали скорее синим, чем черным, а оранжевые клювы слишком уж выделялись. Я заподозрила, что это и есть те самые, кого Мамочка называла «смотрящими». Я знала, что мне пора, и, нацепив пальто, хотела выйти на улицу.

Не тут-то было. В кончиках пальцев по-прежнему покалывало. Как это ни смешно, я не смогла повернуть в замочной скважине старый чугунный ключ, который сама же туда и вставила. Взяться за него могла, а повернуть не получалось. Никак. В конце концов я поняла, что проще забраться на кухонную раковину и вылезти на улицу через форточку, которую я предусмотрительно оставила открытой. Я так и сделала; вот только три дрозда, сидящие на бельевой веревке, мгновенно улетели, так что, возможно, они и не были «смотрящими». А просто три дрозда на бельевой веревке.

На улице стоял невероятный март! Такой искристый, что сперва я зажмурилась. Солнце сияло и лучилось, и все купалось в холодном, металлическом свете, не умаляющем, однако, насыщенности красок. Колонка наша казалась просто гигантской, как и мерцающая бусинка воды, свисающая с раструба.

Потом я на некоторое время потерялась; нашлась уже шагающей по улице к артезианскому колодцу. Остановилась полюбоваться кристально чистой водой, стекающей струйкой по янтарным глыбам в прозрачный колодец. Несколько следующих мгновений я снова упустила; пришла в себя у пятикольчатых ворот, ведущих в лес. Даже оттуда я чувствовала аромат весеннего первоцвета – густой и приторный. Земля не отставала от растений и тоже раскрывала свои запахи. Трава, лиственный перегной, лесной купырь, кукушкины слюнки на высоких травах; каменная крошка, насыпанная по краям тропинки, чтобы она не заболачивалась; лишайник, забивший изумрудно-зеленым щели в старом, пожившем дереве ворот, рыжая ржавчина петель. Их было не счесть. Так я стояла у пятикольчатых ворот, вдыхая ароматы, пытаясь отделить их друг от друга и распознать. Вдали, среди деревьев, послышалась песнь кукушки.

Бескрайнее море ощущений унесло меня, снова заставив забыть о времени и месте. Когда я очнулась, песнь кукушки сначала превратилась в голос, потом в стук – а я опять сидела в кресле дома. Наверное, сама того не сознавая, вернулась. Дрова в камине прогорели совсем чуть-чуть. Ключ в замочной скважине поворачивался. Ну слава богу, Джудит. Она стояла перед дверью и пыталась пропихнуть ключ внутрь. Нашла, видать, газету и, разгадав мою задумку, просунула ее под дверь, чтобы выловить спасительный ключ.

Прогулка вымотала меня. Я снова чувствовала себя парализованной. Ключ наконец-то выпал из замка, но сразу не свалился на пол: он замер на секунду в воздухе на полпути, потом пролетел еще немного и снова замер. В конце концов он шлепнулся на лист газеты, который тут же вытянули наружу, и через секунду Джудит уже входила в дом.

А вслед за нею – что меня крайне удивило – в дом вошел Чез.

– Что она с волосами сделала? – ужаснулся он.

– Не важно. – Джудит подошла, потрогала ладонью мой лоб и посмотрела мне в глаза. Потом погладила меня. – Дважды моргни, если ты себя нормально чувствуешь.

Я дважды моргнула.

– Но у нее же были нереальные волосы! – все возмущался Чез, не отрывая от меня глаз.

– Мне надо было прийти пораньше, – сетовала Джудит. Она поднесла стакан воды к моим губам, я выпила. – Я виновата.

– Ей плохо? – допытывался Чез.

– По-моему, нет. Только губы пересохли, а так ничего.

Чез подошел поближе и встал передо мною на колени, вглядываясь в глаза.

– Черт подери, да у нее зрачки расширены. Ты только погляди!

– Она все слышит, – произнесла Джудит. – Это ж не твои дружки, у которых мозги сразу в кашу превращаются. Она все понимает.

– Что-то не похоже.

Мне очень хотелось крикнуть Чезу, чтобы он убрался с глаз долой. Он на меня дышал. Зачем она его притащила?! Но меня хватило только на то, чтобы моргнуть.

– Она моргнула! – возрадовался Чез.

– Наверное, имела в виду, чтобы ты шел в жопу, – сказала Джудит.

Спасибо, Джудит. В его глазах читалось сомнение. Он почесал подбородок и встал.

– Здесь есть чем поживиться?

– Ради бога, ничего не трогай. Если хочешь быть полезным, завари чаю.

Джудит дала мне еще глотнуть воды. Пока Чез занимался чаем, она прильнула ухом к моей груди, послушала сердцебиение: не учащенное ли. По-моему, осталась довольна.

Вернувшись в комнату, Чез все обнюхал и обшарил. Не знаю уж, что он искал, но Джудит несколько раз просила его угомониться. Я видела только то, что передо мной, но даже спиной чувствовала, как он суется во все наши укромные уголки и норки. Мне стало не по себе.

Джудит смочила водой фланелевую тряпку и вытерла мне лоб и шею. До этого я даже не подозревала, как мне жарко. Потом она обтерла подбородок, – наверное, он был весь в слюнях. Когда они сели пить чай, она шепнула ему что-то на ухо – чтобы я не слышала. На это Чез схватил ее за волосы и смачно поцеловал в губы. Она притворилась, будто отталкивает его. Они игрались, как котята.

Потом он пошел наверх. Над головой заскрипели старые доски. Джудит прикрикнула, чтобы он спускался. Сказала, чтобы он кончал совать свой нос куда не надо, но в результате сама последовала за ним, и через некоторое время все стихло.

С меня довольно, решила я. От передышки у меня прибавилось сил; я наконец-то смогла подняться и выйти из дома. По крайней мере, не пришлось лезть в форточку: они оставили дверь открытой. Очнутся – а меня и след простыл. Пусть возятся друг с другом – мне лучше одной.

Каким-то непонятным образом я снова очутилась у пятикольчатых ворот. Я все стояла, привалившись к ним, и наблюдала за микроскопическими красными клещиками, которые копошились в изумрудной зелени лишайника, заполнившего щели в серебристом дереве. Тут голос – вроде мой, но тоном больше походивший на Мамочкин – сказал: «Вперед, девулька, пошевеливайся, если не хочешь тут застрять». Вот в чем, оказывается, была загвоздка. Я застряла.

Мамочка предупреждала, что это главная сложность при Обращении. Заглядываясь на что-то, скажем на бегущий ручеек или на копошащихся клещиков, ты застреваешь. Тебя уносит, как рекой, и выплевывает где-то дальше по течению – опустошенным и потерянным. Мамочка говорила, что такое происходит не только во время Обращения. В обычной жизни мы тоже застреваем: засыпаем, забившись в угол, и просыпаемся через семь, а то и через семьдесят лет, а жизнь уже прошла. Вот ты еще за школьной партой, и не успеешь моргнуть, как дети уже ходят в школу, а ты все пропустил – застрял. Мы слишком любим спускать жизнь на тормозах, а так нельзя, с этим нужно бороться. И только тогда, в тот день, я наконец-то поняла, о чем она говорила. И сказала себе: вперед, девулька, пошевеливайся.

И я пошла вперед – дорожкой, бегущей вдоль кромки леса, заново обретая способность двигать ногами, медленно прорезая гладь волшебного, искрящегося металлизированного света, заполнившего воздух. Вдруг я заметила, что с этим светом что-то происходит: местами он подернулся фиолетовым, и фиолетового становилось все больше. Из мягкого, сияющего холодного металла он превратился в более зыбкую субстанцию, похожую на паутинку утреннего тумана, и начал опадать с деревьев, кустов и трав. Я чуть не испугалась, но тут же рассмеялась собственной глупости: ведь это был не цвет и не субстанция, а просто-напросто заря. Рассвет уже почти занялся.

Как только я могла принять зарю за цвет?!

Но вместе с облегчением пришла тревога. Мне нужно было срочно найти подходящее место, укромный уголок, пока меня никто не заприметил. Тут я увидела трех дроздов и страшно этому обрадовалась: выходит, все-таки за мной присматривают, и, может быть, не только они. Я приостановилась, чтобы понаблюдать за ними; облокотилась рукой о дерево; перевела дух. Почему-то я запыхалась: наверное, из-за нервов и неожиданного приступа радости – ведь шла-то я не быстро. Отняв руку от дерева, обнаружила, что вся моя ладонь покрыта налипшей на кору зеленой пылью.

Густо измазав ею руки, я принялась втирать зеленую пыль в лицо. Она ложилась мягко – как уголь, только ярко-зеленого цвета, цвета весенней поросли. В укромном уголке леса, на излучине тропинки, я нашла себе местечко – крохотный островок в спутанных зарослях терновника, кизила и остролиста.

Это была добротная, пышная живая изгородь, известная у нас как бычья, поскольку могла сдержать бегущего быка – настолько прочная. Вот в ней-то и открылся мне крошечный, зовущий внутрь просвет с мягкой подстилкой из травы и гарантией полного уединения. Как только я туда вошла, терновник и кизил с шуршанием сомкнулись за моей спиной. Я поняла, что здесь можно просидеть хоть целый день, и никто меня не увидит. Я страшно возгордилась, что нашла такое идеальное место. Любой шагавший по тропинке смотрел бы только вперед, и даже если он или она случайно натолкнулись бы взглядом на мое убежище, наверняка ничего бы не заметили. Мне было тепло. Мне было удобно. Мне было спокойно. А главное, мне было интересно, что будет дальше. Я закрыла глаза и принялась ждать.

Но тут, похоже, я опять застряла. Открыв глаза, услышала, как Джудит с Чезом спускаются по лестнице. Я запаниковала, решив, что все мне только привиделось: что я не выходила из дома, не нашла укромного местечка, не устроилась на волшебном островке средь леса.

Первым передо мною предстал Чез. Он посмотрел на меня и сказал:

– Она вернулась.

– Слава богу! – воскликнула Джудит. – Где тебя носило?

Ответить я не могла, поскольку язык был по-прежнему обложен и парализован, а зубы, казалось, не помещаются во рту. Зато ее слова меня обрадовали: выходит, я все-таки уходила из дома. А ведь на страшную долю секунды мне показалось, что это был всего лишь сон.

Чез приподнял мне веко:

– Джуд, ты уверена, что с нею все в порядке?

– С ней все нормально.

– Она зеленая. Ее сейчас вырвет.

– Хватит ерунду болтать. Если не угомонишься, отправлю тебя домой.

– А знаешь, я и правда пойду. Выгуляю собак, чего-нибудь поделаю. Вечером увидимся?

– Посмотрим. В зависимости от того, как здесь дела пойдут. Давай я тебя до калитки провожу.

Они ушли, оставив дверь открытой. Пока они прощались – а длилось их прощание довольно долго, – я снова выпорхнула из дома.

И сразу очутилась в моей уютной берлоге за живой изгородью. От звука приближающихся голосов я окончательно проснулась. Один из них принадлежал Банч Кормелл. Она шагала по тропинке с туго спеленатым младенцем – тем самым, которого я недавно вытащила из ее утробы. Банч выглядела намного лучше, чем в нашу предыдущую встречу; в сопровождении всего семейства она шагала бодро, наверное в Маркет-Харборо или в соседнюю деревню. За ними семенила собака, и я уже было всполошилась, но она, принюхавшись, почему-то решила меня не выдавать. Супруги обсуждали денежные проблемы, а дети не могли поделить тянучки. В итоге разразилась буча, и самый младший – Малькольм – надулся и отстал.

Я наблюдала, как они проходят мимо, так близко, что мне ничего не стоило коснуться их рукой. Но я сидела тихо, как мышь, стараясь не выдать своего присутствия. Оно бы так и осталось незамеченным, если бы не насупившийся Малькольм. В руках он нес громадную палку, которую, видно с досады, решил швырнуть в живую изгородь. Палка упала на куст неподалеку от меня. Чтобы достать ее, малыш перешагнул через канавку, и тут наши глаза встретились.

Он замер, будто понимая: в этом моем состоянии я вижу, что написано в его семилетнем сердце, – и я действительно видела. Там был написан только страх.

– Малькольм, догоняй, да поживее. Чего копаешься! – прикрикнул на сына коваль.

Но мальчик не мог сдвинуться с места. Как будто прирос к земле. Освободить его можно было, только закрыв глаза. Так я и сделала. И стала ждать. Прошло немного времени. Потом еще немного. Затем раздался резкий шелестящий звук, как будто птица спорхнула с ветки. Открыв глаза, я обнаружила, что он ушел, а все семейство Кормелл отдалилось уже на приличное расстояние.

Не знаю, рассказал он им об этом происшествии или нет. Но думаю, даже если рассказал, они решили, будто он все выдумал из-за того, что злился. Я тоже злилась – только на себя: по правилам, когда к тебе подходят во время Обращения, глаза надо держать закрытыми. Такие правила, а значит, так тому и быть.

Когда они ушли, все стихло, и так прошло не меньше часа. За это время солнце еще немного поднялось, а мимо нетвердой походкой прошагал знакомый фермер. Он широко раскидывал ноги при ходьбе и что-то бормотал себе под нос. На этот раз я не забыла закрыть глаза, и он меня не увидел. Потом наступила тишина.

Около полудня случилось нечто примечательное. Безмолвие сменилось беззвучием, а солнце – с почти ощутимым приглушенным металлическим щелчком, как при поломке механизма, – вошло в зенит. Теперь оно смотрелось как нарисованное на холсте. В нем был и цвет, и свет, но не было фактуры.

И тут я их услышала. Сначала еле-еле. Пигалицы или, как Мамочка их называла, чибисы крикнули только пару раз. Они были ужасно далеко, в другом измерении или в глубинах памяти. «Чии-бис!» Скорее иллюзия, чем крик. Но Мамочка сказала бы: послушай, они кричат: «Держись!» Потом на смену крикам явился новый звук, и приближался он очень быстро.

Едва заметная вибрация воздуха. Еле различимый шепоток, идущий с неба. Шелест, трепет, освобождение, и наконец, как будто в синем небе раскрылось крохотное оконце, из него посыпалась гигантская стая чибисов, сотня за сотней фигурно ныряющих вниз, выстраивающихся в длинную витую ленту из черных точек. Кожа моя пылала, она горела и пылала, а чибисы обмахивали ее, пикируя над изгородью. И на секунду я подумала: неужто вот оно? Неужто чибис? Но потом я вспомнила, как Джудит говорила, что сначала являются герольды, предвестники, указывающие дорогу.

Они резвились в потоках воздуха. Крик чибисов пронзал лазоревое небо; они вертелись и кружились длинной раскручивающейся лентой, гуляющей по небу, как хвост воздушного змея, то падая, то вновь взмывая; и это было так божественно красиво, что хотелось плакать. То тут, то там по несколько пичуг отбивались от стаи, чтобы присесть на поле в нескольких футах от меня, а потом взлететь, снова вернувшись в строй.

Так продолжалось довольно долго. Они испытывали себя и воздушные потоки, взмывая выше и выше, ныряя вниз и окружая меня; выдумывали новые рисунки, пока я наконец не догадалась: они пытаются мне что-то показать. Фигуры менялись, перекручивались, истончались и утолщались. Похоже, птицы экспериментировали с формами, и тут я поняла. Невероятно.

Я потерялась в ощущениях. Гвалт птиц входил мне в уши, словно шепот, складывавшийся в воздухе в причудливые формы, в алфавит, который мне предстояло разгадать. Эти пичуги, тысячи чибисов, пытались передать мне слово. Они писали в небе, только с помощью звуков. Сначала их алфавит мне не давался. Он был похож на руны со старинных украшений или на загогулины с заморских марок, вытисненные на крыльях ветра и бьющие по мне, как азбука Морзе. Но вскоре звуки помирились и сложились, повиснув в воздухе, в короткое послание. Я посмотрела в пронизанную солнцем синеву. Каким-то чудом из тысяч черненьких веснушек сложилось одно-единственное слово, одновременно вышитое в небе и сказанное слабым Мамочкиным голосом, и это слово было: «Слушай!»

В ту же секунду гигантская стая чибисов вспорхнула, развернулась и будто всосалась вверх, в то же маленькое оконце, сквозь которое явилась. Они исчезли. Осталась только неестественная тишина. Да ощущение, что рядом кто-то есть.

Надо признаться, я сомневалась, что именно окажется моим. Хотя оно со мною даже разговаривало – в саду у Кормеллов. А если б я тогда к ним не пошла? Если бы Уильям не открыл мне заранее? Я никогда не знала, что было у Мамочки, поскольку она мне не рассказывала. Но у меня могло быть только это.

Рядом со мной сидел заяц. Откуда он взялся, оставалось загадкой, но вид у него был, словно он там уже целую вечность. Заяц был крупный. Примерно три фута от хвоста до кончиков ушей. Со мной, сложившейся на корточках вдвое, он был почти одного роста. Сидел он ровно, опершись на мощные задние лапы, прядал ушами; он отдыхал, но был готов сорваться по малейшему сигналу; подрагивал в предчувствии, что в следующий миг все может измениться.

Я затаила дыхание, боясь его спугнуть. До сей поры он даже не удосужился посмотреть на меня, но тут мягко развернулся, и я почувствовала, как что-то приятно щекочет у меня в голове.

Тут заяц заговорил.

Он говорил не ртом – просто фиксировал на мне свой взгляд и вшептывал слова мне в мозг скорее как намеки. Чем больше он шептал, тем ощутимее была щекотка.

Видно, я снова выпала из времени, поскольку щекотка переродилось в осознание, что кто-то гладит мою бритую голову. Открыв глаза, я обнаружила, что надо мной склонилась Джудит. Не знаю уж, что следовало за чем, но Чез к тому моменту уже ушел.

Оказывается, Джудит протирала мне голову и шею влажной тряпкой. Она ее сложила и промокнула что-то под глазами.

– Надеюсь, это слезы радости, Осока, – молвила она.

– Обыкновенные слезы, – сказала я или подумала, что сказала.

Я удивилась, что ко мне вернулся дар речи. Однако когда я попыталась заговорить опять, то ничего не вышло. Мне удалось лишь облизать сухие губы. Джудит дала мне воды, я сделала несколько глотков.

Джудит взглянула на наручные часы. Потом на дверь. Задумчиво посмотрела на меня, как будто взвешивая.

– Мне нужно будет уйти, – сказала она. – По делу.

Я попыталась выжать хоть какой-нибудь звук, чтобы задержать ее. Мне не хотелось оставаться одной.

– Я ненадолго. Дверь закрою, так что ты не волнуйся.

Она ушла, а дверь, как обещала, заперла. Я слышала, как брякнул камень, под который она спрятала ключ. Тогда я закрыла глаза.

Заяц поведал мне, как устроен мир. Рассказ получился длинным. Он объяснил, что трещины между мирами образовались, когда собака впервые погналась за зайцем по полю, и зайцу некуда было деться, кроме как сигануть в другой мир; он объяснил, что, если бы не зайцы, присматривающие за тем, чтобы трещины оставались открытыми, мы не могли бы путешествовать между мирами. Заяц предупредил меня, что некоторые животные, птицы и даже люди имеют наглость утверждать, что это их виды создали трещины, и приглядывают за ними, хотя, конечно, это были зайцы. Он мне напомнил, что зайцы способны к зачатию во время беременности. Вот тебе и неопровержимое доказательство, сказал заяц: ведь это стало возможным, когда самый первый заяц впервые находился в двух мирах одновременно.

Оказывается – а я и не заметила, – пока говорил, он рос. А может, это я скукоживалась. Во всяком случае, скоро одежда на мне повисла и ростом я стала с маленькую девочку – годовалую, ну, самое большее двухгодовалую. Я вылезла из взрослой одежды. Мне очень нравилось быть голой. Я встала и залепетала. Заяц по-прежнему смотрел на меня не отрываясь. Теперь животное казалось просто гигантским.

Запах заячьей шерсти заполнил собою все пространство, но не казался неприятным. Я потянулась погладить шерстку, но заяц вздрогнул и отпрянул – терпимо, но явно без желания, чтобы его трогали. Он продолжал рассказывать.

Заяц поведал мне, что мы вступили в эпоху Человека, которая не приносит ничего хорошего даже самим людям. Он с горечью пожаловался на то, сколько зайчат гибнет под ножами комбайнов. Спросил, имею ли я понятие об общем числе комбайнов в стране, и на мое незнание ответил точной цифрой. Пшеница истекает кровью, многозначительно промолвил он, мы истекаем кровью. Я плакала горючими слезами и просила у него прощения, но заяц сказал, что я не виновата.

Затем он принялся объяснять, почему зайцы решили не селиться в норах, как создавалась первая заячья форма и почему у зайцев такие мощные задние лапы. В какой-то момент голос зайца превратился в голос Мамочки и начал повторять все то, что она мне когда-то рассказывала.

Он повторял те вещи, которых я раньше недопонимала. Что Мамочку держали в той больнице аж три года. Что иногда ей связывали руки и ноги. Он говорил все это Мамочкиным голосом. Что некоторые молодые женщины угодили туда единственно из-за того, что завели детей вне брака. Другие расплачивались за «моральное падение», заключавшееся в том, что их поймали за тем занятием, которое обожают все женщины и которое безнаказанно сходит с рук мужчинам. Однако Мамочкино преступление, за которое ее туда упекли, заключалось в том, что она грозилась рассказать.

Голосом Мамочки заяц перечислял фамилии. Отцов, отказников, подкидышей. Перечислял так долго, что я запуталась, а может, задремала или опять застряла. Во всяком случае, очухавшись, я оказалась в больнице рядом с Мамочкой, которая ужасно торопилась все мне рассказать.

– Как только все это в тебя уместится, – переживала она. – Несчастные зайчата в ножах комбайнов. Фамилии. Ты знаешь, Осока, почему я здесь? Потому что я им пригрозила, что расскажу. Тогда позволь я расскажу тебе. Единственное, что стоит между ними и мной, – мое знание. Меня ненавидят именно из-за него. Оно их раздражает. И одновременно пугает. Оно всегда служило мне билетиком, понимаешь? Настало время передать его тебе. Тяжелый груз. Такой тяжелый, что долгие годы я тебя оберегала, но теперь ты должна его принять. Груз знания. Вот слушай.

Я слушала, слушала очень внимательно, но список не кончался, и вскоре Мамочка опять превратилась в зайца. Вдруг заяц резко замолчал. Он навострил громадные уши. Я поинтересовалась, что случилось. Мамочкин голос смолк, а заячий голос у меня в мозгу шепнул: «Чу!»

Я вслушалась. Издалека, с другого поля, донесся лай собак. Двух или больше.

Все тем же голосом, звучащим в голове, заяц произнес:

– Вот так оно обычно и начинается.

Почуяв его страх, я выпалила:

– Что начинается? – И испугалась сама.

– Готова? Надеюсь, ты готова.

– К чему?

– Давай. Осталось мало времени.

– Но я не понимаю, – сокрушалась я. У меня сел голос. Из глаз полились слезы. – Я ничего не знаю!

– Готова к изменению?

– Какому изменению? – недоумевала я.

– Ну как же! Ты должна была готовиться. Иначе тебя порвут на части!

От ужаса я чуть не упала в обморок. Под кожу пробрался леденящий ужас, сковав все тело холодной волной в холодном море. Я запаниковала. Задышала слишком часто.

– Дыши ровнее, – наставлял меня заяц. – А то всю силу растеряешь. Я знаю: ты умеешь меняться.

Тут до меня опять донесся лай собак – уже немного ближе. Их было три. Заяц присел на задние лапы, изготовился к прыжку.

– Нет, – простонала я. – Никто мне ничего не говорил. Ты только не бросай меня.

– Ты помнишь, наверняка.

– Как я могу помнить то, чего никогда не знала?

– Ты же певунья, если не ошибаюсь, – сказал вдруг заяц. – А эту припевку знает каждый.

Конечно, я не знала никакой припевки и все же с удивлением обнаружила, что хрипло вывожу следующие строки:

Я в зайца превращаюсь

С тревогой и с мольбой,

Сейчас мне черт товарищ,

А завтра я домой.

– Вот и умница, – отозвался он. – Теперь я дам тебе кое-что в помощь.

Заяц придвинулся ближе. Слизнул языком мои слезы. Раскрыл пасть и плюнул мне в рот. Пахнуло травой и пшеницей. Потом он отскочил.

– Время уходит, – сказал он. – Если сейчас не изменишься, придется тебя здесь бросить. И помни.

Опять раздался лай собак. И, как мне показалось, окрик человека. Я впала в полное отчаянье. От теплой заячьей слюны меня затошнило. Я села на корточки, дрожа от страха. В желудке творилась полная сумятица. В беспомощности и ужасе уставилась я в черный немигающий зрачок. С его отполированной, сияющей поверхности на меня смотрела маленькая девочка, но только деформированная. Колени прижались к подбородку. Ноги казались чудовищно большими. А кожа ощетинилась и вздрагивала.

Я вскрикнула. Но времени на разговоры не было. Собаки выбежали в поле, взяли след и взвыли. Мой заяц перемахнул через кустарник, я за ним; так мы неслись по полю, и я не отставала. Во мне была и скорость, и ловкость. Однако псы были большие и сильные. Две старые борзые и гончая. Им тоже скорости было не занимать. Они нас догоняли.

Тут я услышала, как кто-то отодвинул камень, взял ключ и вставляет его в замочную скважину. Я с облегчением подумала, что Джудит уже расправилась с делами и вернулась. Но в дом вошла вовсе не Джудит. Это был Чез. Мне захотелось спросить: где Джудит? Что ты здесь делаешь? Но хоть язык во рту уже ворочался, способность говорить по-прежнему не возвращалась.

Сев в кресло – в Мамочкино кресло – напротив меня, он соорудил сигарету, набил ее травой, поджег, втянул в себя дымок и, только выдохнув, сказал:

– Джудит задерживается, она просила меня прийти и присмотреть за тобой. Ну, типа, убедиться, что ты жива. Ты ведь еще жива?

Я моргнула.

– Отлично. Не бери в голову. Тащись дальше. Я тут немного покайфую. И пригляжу за тобой.

Мне было неприятно, что он здесь. Мне было неприятно, как он пахнет. Мне было неприятно, чем он пахнет.

Он закурил, откинувшись на спинку кресла, и принялся бесцеремонно разглядывать меня. В конце концов он встал и подошел.

– Пускаешь слюни, – произнес он. – Не очень-то пристало юной деве. – Костяшкой большого пальца вытер мне рот. – Вот так-то лучше.

Потом он сделал очень странную вещь. Внимательно изучив мою слюну, оставшуюся у него на пальце, слизнул ее. И дальше, глядя прямо мне в глаза, вылизал все до последней капли. Всосал в себя, как будто выпил. Затем опять уселся в кресло.

– А знаешь? – произнес он. – Ты мне, пожалуй, нравишься бритая. Сексуальненько.

Закрыв глаза, чтобы не видеть, с каким вульгарным вожделением он на меня таращится, я оказалась в поле. Когда я вновь открыла глаза, передо мной развернулась непредставимая для человека панорама: я видела на двести семьдесят градусов, как дикие животные. Левее левого, взрывая землю лапами, на нас неслись собаки; правее правого виднелась кромка леса. Собаки выли, из их раскрытых пастей текла слюна. Инстинкт подсказывал, что надо рваться в лес, но заяц прямиком помчался через поле, и я последовала за ним, не отставая, не уступая ему ни в скорости, ни в силе.

Мы были ловкие, зато собаки были крупные, и за один прыжок они оказывались дальше, чем мы, поэтому расстояние между нами буквально таяло. Страх парализовал меня, мышцы обмякли, и я решила сдаться: просто остановиться и отдать себя на растерзание. Собака, бегущая первой, почти нагнала меня. Челюсти щелкали в считаных дюймах от моих пяток; блестящая слюна стекала из пасти серебряной, искрящейся на солнце лентой. Тут заяц вдруг вильнул на невообразимые девяносто градусов – заложил идеальный правый вираж. И надо же, откуда-то я знала, как это повторить.

Собакам такой маневр был не под силу. Они стремглав махнули вперед еще на три-четыре ярда, пытаясь затормозить перед поворотом, в итоге врезались друг в дружку, и, пока они перегруппировывались и заново набирали скорость, мы выгадали несколько ярдов. Какая сила! Какая ловкость и изящество, подумала я. И, несмотря на ужас, боль и страх, я ощутила, что природа наделила меня бесценным преимуществом. Я была хитрее. Я была быстрее. Я могла их обдурить.

И все-таки, в силу своего размера, собаки скоро опять нас нагнали и щелкали зубами у самых пяток. Мы снова повернули. На этот раз собаки взвизгнули от злости и снова закрутились клубком. Теперь мы приближались к их хозяину. По характерной сумке на плече я поняла, что это браконьер; я знала, что у него есть нож, которым он мечтает меня освежевать. Я его чувствовала – разгоряченный запах мужского тела, его не спутаешь ни с чем. И тут я разглядела лицо. Я знала этого мужчину.

Открыв глаза, я удивилась, увидев прямо перед собой лицо Чеза. Он моргнул. Его дыхание обвевало мне щеки. Он наклонился и поцеловал меня. Так нежно и так сладко. Тело мое пошло мурашками. Внутри все задрожало. В этот момент все ощущения сосредоточились в области рта, в губах: казалось, они распухли и слегка зудели. Его дыханье отдавало табаком и травкой. Затем он оборвал свой поцелуй и сел обратно в кресло. Затянулся и выпустил колечко дыма мне в рот. Не знаю почему, но я подумала: что, если он это проделывает уже не в первый раз?

– Осока, ты тем прекраснее, – промолвил он, – что не знаешь себе цены.

Затем наклонился и снова поцеловал меня.

Мужчина шагал на нас тяжелой поступью. Я знала, что он не представляет опасности. В отличие от проворной собаки, поймать нас он не сможет. Зато сможет сильно навредить, если с одной из сторон перекроет нам дорогу, а если еще сумеет организовать своих питомцев и натравить туда, куда ему нужно, то может просто выиграть битву.

Собаки снова сидели у нас на хвосте. Я чувствовала их дыхание и слышала звук щелкающих челюстей, остервенело кусающих воздух. Тут заяц выкинул совсем уж неожиданный кульбит. Он прямиком рванул к мужчине. Я удивилась, но знала только, что нужно следовать за ним. Для браконьера это явилось полной неожиданностью. За пару ярдов до мужчины мы повернули, потом еще раз резко повернули и в результате обогнули его этаким зигзагом. Мы прошмыгнули в дырку сквозь живую изгородь и вырвались на следующее поле.

Мужчина выругался, псы завизжали. Они продрались сквозь кусты и рванули за нами следом. Я начинала потихоньку терять силы, а заяц, как ни странно, не выказывал ни малейших признаков усталости. Наверное, потому, что я лишь притворялась зайцем. Краем глаза я заметила, как браконьер перемахнул через калитку, и вот он тоже мчится за нами, пока его собаки сокращают дистанцию.

Чез расстегнул мне блузку, груди выпали наружу. Он на секунду замер и зачарованно смотрел на них, будто они таили опасность. Я чувствовала, как силы понемногу возвращаются ко мне, но все еще была безнадежно слабой и совершенно неспособной сопротивляться. Он наклонился и поцеловал мои соски. Сердце бешено забилось. Язык присох к нёбу. Чез присосался к моей груди, потом спустился ниже, прошелся языком по впадинке под грудью, покрыл поцелуями живот.

Потом задрал мне юбку, сорвал трусы. Я пробовала кричать, пыталась остановить его, но не могла и пальцем пошевелить. Как будто к рукам и ногам подвесили гири. Раздвинув мне ноги, он перекинул их через ручки кресла. Я бешено сигналила глазами, чтобы он остановился, чтобы не делал этого.

Мне захотелось крикнуть зайцу, что больше не могу, что я не заяц – я женщина. Борзые буквально наступали мне на пятки, а я бежала, бежала, и сердце мое сбоило, и кости готовы были треснуть от напряжения. Заяц оглянулся и понял, в каком я жалком состоянии; он видел, что мне не перегнать собак. Одна из них уже сравнялась со мною и стиснула челюсти вокруг моей ноги. Меня пронзила жуткая боль, я видела только кроваво-красное небо и приготовилась к смерти. Но в эту же секунду заяц сбавил ход, причем намеренно, позволив оставшимся собакам себя настигнуть. Вместо меня. Третья собака оставила меня в покое и тоже кинулась к зайцу.

Чез расстегнул ремень, спустил штаны, член у него стоял торчком; затем он вошел в меня, и я заорала. Это был первый звук, который я произнесла в тот день. Мне было больно. Он беспощадно тыркался в меня, пахучий пот катился с него ручьями, лицо побагровело и сделалось уродливым; когда он кончил в меня, оно исказилось до неузнаваемости.

Он задрожал, и голова его упала мне на грудь. Я подалась вперед, ртом дотянулась до мочки его уха, больно укусила и долго не разжимала зубы.

Пытаясь высвободиться, он вмазал кулаком мне в глаз. Он бил не разбирая, повредил мне ногу. Я вгрызлась еще сильнее и почувствовала, как рот наполнился кровью.

Собаки рвали зайца на куски. Они метались в облаке крови, застившем небо. В сухой пыли полей нежданно разразилась буря. Псы разодрали его в клочья и разделили их между собой. Он сдался, чтобы я могла уйти.

И вот я, изможденная, неслась в укрытие. Вернулась на тот же пятачок за живой изгородью, где прождала весь день. Трава была еще примята там, где раньше сидел заяц. Я зализала ранку на ноге и притаилась. Даже умудрилась выровнять дыхание. Оставалось лишь надеяться, что изгородь меня убережет, а жертва, принесенная зайцем, насытит аппетит собак.

24

Когда вернулась Джудит, я промывала ранку на ноге. Чез к этому моменту уже ушел. Я, как смогла, прибралась. На полу еще остались капли крови. От слабости я вся дрожала, но все равно была безмерно рада снова двигаться.

– Очухалась, как я погляжу! – воскликнула Джудит.

– Да.

– Как себя чувствуешь?

– Вообще без сил.

– Что ты там колупаешься?

– Я щиколотку разодрала.

Поскольку я сидела к ней спиной, она еще не видела всех жертв и разрушений. Когда я повернулась, она увидела синяк под глазом.

– Осока! Что стряслось?

– Голова закружилась, и я упала.

– Садись, – засуетилась она, – тебе нельзя стоять. Только посмотри на себя – ты вся трясешься. – Она отвела меня обратно к креслу.

Я не сдержалась:

– Как ты могла уйти?!

– Я вышла всего на полчаса.

– Ты меня бросила! Нельзя было оставлять меня одну! Я не хочу оставаться одна!

Джудит присела на пол осмотреть мою щиколотку.

– Ну ты даешь! Чем ты ее намазала? Дай тряпку.

Она еще раз очень аккуратно промыла ранку, потом легонько промокнула. Еще раз осмотрела, теперь уже пристальнее.

– Хреново. – Отняла от раны тряпку. Подняла ко мне глаза. – Что-то пошло не так, Осока?

– Ты не имела права уходить.

– Расскажи мне все. Прошу тебя.

Я стиснула зубы. Сжала губы.

Что-то пошло не так, но не сказать чтобы совсем не так. В том смысле, что произошел некий поворот, как и положено, когда Обращаешься, – но поворот, совершенно неожиданный для меня. Прежде всего, мне нужно было съездить к Мамочке, и, хоть я находилась далеко не в форме для поездок, я все-таки отправилась в Лестер. Я ее три дня не навещала; она наверняка догадывалась почему.

В полном одурении от тягот уходящего дня я влезла в кожаную куртку и вышла. Мне сейчас меньше всего хотелось развлекать попутчиков, поэтому я направилась через лес на остановку автобуса. Рана на щиколотке побаливала. В глазах мерцали точки, конечно, из-за недавно пережитого эзотерического опыта. Свет просто меня измучил. Хоть было пасмурно, он находил прорехи в облаках и изливался на меня, как ртуть. В лесу по-прежнему кипела жизнь.

Услышав дребезжанье мотоцикла, я испугалась, что это Артур, и схоронилась за живою изгородью. Я обозналась. Сидя в кустах, я снова чувствовала, как терновник и кизил сплетают ветви за моей спиной. Как будто часть меня осталась там – в моем убежище. Или, наоборот, я что-то забрала оттуда и теперь оно всегда пребудет со мной.

В больницу я попала ближе к окончанию гостевого времени. В двенадцатой палате ярко горел свет. Парочка пациентов одарили меня странными взглядами. Оно и понятно: я выглядела как пугало или, скорее, как демон. Синяк под глазом, бритая башка. Но сил и времени на камуфляж не было. Я подошла к кровати Мамочки и начала беспомощно озираться.

Ее кровать была пуста. Белье снято, подушки не было. Куда-то подевались все личные вещи.

Я слышала шум шагов. Ко мне подошла одна из медсестер.

– Где Мамочка? – чуть ли не закричала я. – Что вы с ней сделали?

– Вы ее дочь, не так ли? – уточнила медсестра. – Пойдемте.

Она отвела меня в кабинет дежурной медсестры. Дежурная медсестра заполняла график, висящий на стене. Мне предложили стул.

– Ваша мать в морге, – сказала медсестра, пришедшая со мной.

– Как в морге? Как? Когда? Когда это случилось?

– Сегодня днем.

Дежурная сестра оторвалась от графика.

– Мы сами справимся, спасибо. – Вторая медсестра ушла, оставшаяся взяла меня за руку. – Она была уже очень стара и очень устала. Она хотела уйти.

– Но меня не было рядом!

– Послушайте, – произнесла сестра. – Да, вас в этот момент не было рядом. Однако в ее смятенном состоянии ей казалось, что вы тут. Она мне так и сказала. И вас, наверное, обрадует, что, когда она умирала, с ней рядом находился ее друг Уильям. Так что она была не одна. Он попросил вам передать, что обо всем позаботится.

Оказывается, в ее последние минуты рядом с ней был Уильям. Это меня доконало. Я встала и пошла. Я больше не могла слушать всю эту ахинею. Сестра мне что-то кричала, но я не обернулась, а просто вышла в сгущающиеся сумерки и даже не знаю, как добралась до дома: то ли поймала попутку, то ли доехала на автобусе, то ли дошла пешком.

На следующий вечер меня посетил местный викарий, преподобный отец Миллер. Увидев меня на пороге, он так изумился изменениям в моей внешности, что даже оторопел.

– Осока! Боже правый!

– Я знаю, что выгляжу ужасно. Чем обязана? – Мне не хотелось, чтобы он входил. Я очень плохо спала, и меня по-прежнему мутило от испытаний предыдущего дня.

– Нам надо обсудить организационные моменты.

– Организационные моменты?

– Ко мне вчера заходил Уильям Брюэр. И я ему сказал, что должен прежде переговорить с тобой. – Он подмигнул.

Что было делать? Я его впустила. Он, разумеется, спросил, откуда синяк, и я ответила, что упала. Похоже, он решил, что я побрила голову в припадке горя. Потом он сел, немного наклонившись вперед, оперся ладонями о колени и выпалил, что утром к нему наведался Винаблз. Тот, видите ли, передал пожелание лорда Стоукса, чтобы Мамочку не хоронили на церковном кладбище.

Я рассмеялась. Мне было начхать на церковное кладбище. И Мамочке тоже было бы начхать. Я еще не задумывалась на эту тему, но полагала, что городской крематорий тоже вполне сойдет. И тут викарий удивил меня.

– Но, разумеется, я послал его к черту.

– Что-что, простите?

– Он мне не нравится как человек и внешне неприятен. Поэтому я сказал, что сам буду решать, где и кого мне хоронить, и обойдусь без его и лорда Стоукса советов. Я знаю, что Мамочка недолюбливала церковь, это ни для кого не секрет. Но Бог всех принимает в свое лоно, и для него…

– Каждая тварь мила, м-да, – не сдержалась я.

– Вот именно. Поэтому я не возражаю. Если надумаешь, место мы для нее найдем.

Должна признаться, я удивилась, что получила поддержку с той стороны, откуда ее никак не ждала.

– Мне нечем заплатить. Мы без гроша.

– Я все решил. У нас есть фонд, так что не беспокойся. Меня сейчас больше заботишь ты.

– Я?

– Да. Ты скорбишь и не даешь горю выйти наружу. Я не хочу, чтобы ты в таком состоянии оставалась в одиночестве.

И он, представьте, предложил мне пожить в их доме: с ним и его женой. У них, оказывается, пустовало несколько комнат. Пришлось изрядно потрудиться, дабы убедить его, что мне одной вполне нормально. Да, это была работа не из легких. Но вот бы было смеху: я представила себе, как потягиваю из чашки дымящийся какао, в то время как викарий побренькивает на гитаре, а его жена затягивает «Кумбаю»[6]. Ценой неимоверных усилий я выставила его из дома, осыпав благодарностями за проявленную щедрость.

Меня так взволновало появление столь неожиданного союзника, что после его ухода я включила «Зеленый лук». Поставила на повтор и врубила на полную громкость: иначе никак не удавалось избавиться от назойливой многоголосой «Кумбаи».

На следующий день мне принесли письмо из Национального строительного общества, из Маркет-Харборо. Там говорилось, что задолженность полностью погашена и, мало того, аренда дома оплачена на три месяца вперед. Я быстро напялила пальто и зашагала на ферму Крокера.

Стояло потрясающее мартовское утро.

Первым мне на глаза попался Люк: он нес куда-то оконное стекло. Увидев мою бритую голову, он встал как вкопанный. Я поинтересовалась, где Чез, и он указал на раму строящегося парника. Чез оторвался от работы, помахал мне. Он тоже держал в руках оконное стекло. Глупо заржав, поставил его перед собой, прижался к нему носом и губами. Смешно.

Меня так и тянуло расколошматить дурацкое стекло.

Наверное, почувствовав мой настрой, он кончил строить рожи. Улыбка спала с его лица. По лбу прошла морщинка.

– Осока, в чем дело?

– Не смей ко мне приближаться. Считаешь, раз – и все, забыли?

– Чего?

– Я никогда не забуду, что ты сделал.

– Забудешь что?

– Думаешь, заплатил, и все чин чином? Значит, ты меня просто не знаешь. Ты меня не знаешь.

Чез отложил стекло и почесал репу. Он что-то кричал мне вслед, но я уже шагала прочь. Люк тоже что-то мне сказал, когда я проходила мимо, но я не удосужилась послушать. Меня нагнала Грета.

– Осока, что с волосами? Я еле тебя узнала! – воскликнула она. – Послушай, можно зайти к тебе? Нужна твоя помощь.

– Зайди к Чезу, – отрезала я. – Он самый лучший помощник.

Она пыталась меня остановить, звала, но я спешила по щебенке, вздымавшейся и опадавшей, словно ребра, гуляющие от дыхания то вниз, то вверх.

Я почему-то была убеждена, что за аренду дома заплатил Чез – как извинение за то, что он со мною сделал. Это было в его духе. Ведь и тогда, когда я выручила их с наркотиками, он подарил мне проигрыватель с пластинкой «Зеленый лук». Привычка откупаться. И тут я вздрогнула: а вдруг ошибка? Вдруг это не Чез? Вдруг это сделал кто-то другой? Я стала размышлять, кто бы это мог быть. Понятное дело, что это был подарок зайца, один из результатов Обращения. Но заяц ведь не мог прийти в контору и оплатить аренду – он должен был действовать через кого-нибудь в этом мире.

Я села на автобус до Маркет-Харборо, явилась в офис Национального общества и спросила, кто оплатил аренду нашего дома. Их управляющий, как оказалось, учился со мной в одной школе, только несколькими годами раньше. Он развалился за отполированным ореховым столом, вытянул руки вперед и сложенные вместе пальцы направил на меня – как пики. Мерзота, мерзота, мерзота. Попеременно глядя то на мою бритую голову, то на фингал под глазом, он объяснил, что платеж был произведен анонимно, и даже объяснил значение слова «анонимно», на случай если я не знаю.

Я заявила, что не считаю правильным, когда любой может прийти, оплатить счета другого человека и не раскрывать при этом личности. Поинтересовалась, законно ли это. Он рассмеялся мне в лицо. Сказал, что принимать оплату я не обязана, что, если буду сильно настаивать, ее можно отменить, а долг оставить на мне, но все равно я не узнаю, кто оплатил аренду.

Я так взбесилась, что попыталась хлопнуть дверью, но дверь была тугая и не хотела закрываться. В своем усердии я только сшибла стопку листовок. Короче, выставила себя капитальной дурой. Управляющий с сотрудниками проводили меня молчаливыми взглядами.

Из Маркет-Харборо я прямиком направилась в Кивелл, в осиное гнездо – огромный мрачный особняк подлого лорда Стоукса. К зданию, выстроенному лет четыреста назад, вела длиннющая аллея, усыпанная неубранными листьями. Здесь все дышало запустением: заброшенный, давно не чищенный пруд, нестриженые, но все равно великолепные рододендроны-переростки. В квадратном дворе лорд Стоукс беседовал с незнакомым мне мужчиной. Они были верхом. Вокруг сновали конюхи в фуражках: подтягивали подпруги, подгоняли по размеру стремена. Еще один парень, засунув руки в карманы, привалился спиной к новенькому «лендроверу». Он покосился на меня из-под фуражки и, точно почуяв опасность, погладил лакированное крыло автомобиля.

Я сразу подошла к одному из конюхов. Что конюхи, что верховые смолкли и замерли. Они таращились на меня, как на гремящее цепями привидение. Животные тоже оглянулись. У лорда Стоукса было опухшее лицо бордового цвета, красные глаза и неприятные обвислые усы, напоминавшие куски засохшей грязи. Увидев меня, он, словно черепаха, втянул голову в плечи. Его лошадь топнула и попятилась.

– Стоять! – гаркнул он на животное. – Стоять!

– Где мне найти управляющего поместьем? – спросила я у конюха.

– Вам здесь не место, – резко ответил тот гнуснейшим тоном наигранного превосходства, свойственного людям, которые находятся в услужении у богатых. Он показал за дом. – Вам вон туда, в управу.

Я развернулась и покинула двор, но, уходя, услышала, как Стоукс спрашивает:

– Это что еще за чудо в перьях?

– Пугало для лошадей, – сострил его приятель. И оба засмеялись.

Пройдя по тисовой аллее вдоль обнесенного кирпичной стеной огорода и дальше по дорожке, выложенной гравием, я вышла к хозпостройкам. Дверь в контору была открыта. Винаблз сидел за столом в мрачном помещении и водил ручкой по листу бумаги.

При виде меня он изумился. Наверное, просто не узнал сначала. Потом очухался, расслабился, откинулся на спинку стула, упершись пальцами о край стола.

– Чем могу быть полезен?

– Кто-то закрыл мою аренду.

– Я знаю.

– Мне нужно знать, кто это сделал.

Он удивился:

– А вы не знаете?

– Нет, а вы?

– Я без понятия. Только, боюсь, вам это не поможет.

– Что вы имеете в виду?

– Мы не хотим, чтобы вы там жили. И вы там жить не будете, с арендой или без.

– В таком случае вам придется уничтожить не только дом, но и меня.

Сложив пальцы в замок, он поднес их к лицу, как для молитвы, и жестко зыркнул поверх них.

– Это несложно сделать. Несложно.

– Но что-то мне подсказывает, что вы этого не сделаете, – сказала я.

– Да что вы? Почему же?

– Из-за Джейн Лоут.

Он отнял руки от лица.

– Я притворюсь, что ничего не слышал.

– Линда Слипман. Джули Фрост. Мэгги Редман. Но главное – Джейн Лоут.

Он стал чернее тучи. Я не планировала выкладывать так много, но, что поделаешь, он сам напросился. Он встал, обошел стол. Сгреб рукой мое лицо и очень сильно сжал щеки. Ужасно сильно. У меня даже рот заболел. Я ожидала, что он меня ударит, но все-таки не отвернулась. Я понимала, что моя сила – в глазах.

– Пытаешься угрожать мне, девочка?

Прежде чем отпустить меня, он запрокинул мою голову сильно назад.

Я пулей вылетела из конторы и во дворе наткнулась на Артура Макканна. Он подскочил ко мне, но я не остановилась. Бедняге пришлось шагать довольно быстро, чтобы не отставать.

– Осока, что с волосами? Откуда синяк?

– Мне нужно поскорее отсюда смыться.

– Осока, ты как вообще? Я слышал про Мамочку. Думал зайти к тебе на днях. Ну, типа, повидаться и все такое. Вот черт, с тобою все в порядке?

– Мне пора.

Тут он остановился в явном замешательстве и больше не пытался за мной угнаться. Мне было неудобно, но не могла же я торчать здесь целый день после случившегося. Я вышла с территории поместья так же, как пришла туда, – через заброшенные унылые просторы, где глаз радовали только рододендроны.

И кстати, рододендроны в том году начали рановато распускаться. К чему бы это?

25

Назавтра я поджидала Джудит со школы возле ее дома. Она еще и дверь открыть не успела, а я уже выложила всю историю с Чезом.

– Что? – в недоумении переспросила она. – Что?! – Она не верила. Она сказала, что это невозможно. – Осока, ты просто не в себе из-за Мамочки. Это бред.

– Понятно, – сказала я. – Теперь я вижу, на чьей ты стороне, и ухожу.

Она звала меня, но я не обернулась.

В тот вечер у меня планировалось очередное занятие по акушерству. Только я вышла из деревни, намереваясь поймать машину до Лестера, как рядом притормозил фургон Чеза. Я продолжала идти, не обращая на него внимания. Тогда он съехал на обочину и перекрыл мне путь. Выскочил из машины и встал прямо передо мной.

– Я был у Джудит. Нам надо поговорить.

Я отпихнула его:

– С чего ты взял, что я буду с тобой говорить?

Он схватил меня за руку и крепко сжал ее.

– Это про то, что ты ей рассказала. – Я посмотрела на его руку, сжимавшую мое запястье. Он отпустил меня. – Ведь это неправда, – выпалил он. – Неправда, и все тут.

Я шла дальше.

– Куда ты?

– В Лестер. Оставь меня в покое.

– Давай я тебя подвезу. Заодно и поговорим по дороге.

Я просто очумела. Остановилась, собралась с мыслями и через пару секунд обернулась к нему:

– Что ты вообще за человек?! Неужели ты думаешь, что я могу сесть к тебе в машину? А ты ведь искренне так думаешь! У меня просто нет слов! Откуда такая потрясающая самоуверенность?!

– Насколько я понял, ты считаешь, будто между нами что-то произошло.

– Считаю, будто между нами что-то произошло? «Считаю»?

– Насколько я понял, ты считаешь, будто между нами что-то произошло. Но ты ошиблась, Осока. Понимаешь? Ошиблась. Мне кажется, на тебя столько свалилось бед и горя в последнее время, что просто бес попутал.

С меня было достаточно. Я развернулась и зашагала в сторону Лестера, глотая желчь и злобу, от которой хотелось что-нибудь разбить. Я выглядела не самым привлекательным образом; уж и не знаю, кому пришло бы в голову остановиться: бритая башка, фингал, глаза, полные слез и гнева. Сев на скамейку под старым вязом, я разрыдалась.

Но кто-то все-таки остановился, и я попала на урок, хоть и с небольшим опозданием. Накинув на голову платок, я тихо вошла в класс и села на заднюю парту рядом с Бидди. Улыбка сошла с ее лица.

– Утеночек, что с тобой? Ты выглядишь как лестерская Майра Хиндли.

Бьюсь об заклад, она мгновенно пожалела о сказанном. Интересно, что она имела в виду? Майра Хиндли должна была предстать перед судом за то, что мучила детей и хоронила их на болотах. Я слышала, как какой-то священник по радио распинался, что это все из-за разгула секса и наркотиков, мол, люди стали делать что хотят, не зная ограничений.

Тем временем МММ, поджав губы и хлопая ресницами, рассказывала про эпидуральную анестезию. Ей было совершенно не до меня, и все бы так и оставалось, если бы не Бидди со своими вечными возражениями. Сначала она нетерпеливо ерзала на стуле, пока МММ приобщала нас к новому евангелию родовспоможения, потом принялась корябать карандашом деревянную парту. Наконец сгребла рукой клок собственных волос.

И тут ее терпение лопнуло.

– Извините! – воскликнула Бидди. – Простите!

– Что теперь? – спросила МММ. В качестве лирического отступления она рассказывала в тот момент про потуги.

– Простите, но разве на втором этапе тужатся? Я никогда такого с роженицами не практиковала и не собираюсь. Это разве что для тех, кто принимает роды, глядя на часы.

МММ вспыхнула. Краснела она часто. Возможно, она вступила в ту жизненную фазу, когда румянец появляется у женщин чаще обычного, и это было видно. Я понимала, что рано или поздно Бидди ее достанет и она сорвется. Возможно, этот день настал.

– Видите ли, Бидди, акушеркам, как и всем медсестрам, положено носить часы. Они являются частью профессионального снаряжения. Тогда зачем, позвольте вас спросить, носить часы, если не пользоваться ими? А если роды затянулись – как вы поймете?

– Я не об этом, – парировала Бидди. – Просто я знаю такие больницы, где пациентов торопят, чтобы врачи и акушерки могли быстрее уйти домой и залечь на боковую. Такие, знаете ли, мясокомбинаты, а не больницы. Вот что я подразумеваю под часами. Когда торопят.

– Теперь мы можем продолжать?

Тут покраснела Бидди.

– Ни в коем случае, – отрезала она. – Я пытаюсь донести, что тужиться на втором этапе родов бесполезно. И даже вредно. В лучшем случае роженица расстроится из-за того, что у нее не получается, и напряжется, а это вас отбросит назад.

– Да, Бидди. Мы знаем, что у вас есть своя точка зрения по всем вопросам. – (У них уже случались стычки по поводу кесарева сечения и преимуществ грудного вскармливания перед бутылкой.) – Но нужно продолжать.

Однако Бидди на такое не подписывалась.

– Неужто все мы только сидим и ждем, что нас погладят по головке? Не верю. И что, мы всегда обязаны соглашаться с тем, что вы говорите? Я точно знаю, что здесь есть люди, которые думают ровно так же, как и я, просто они молчат. – Тут Бидди отвлеклась от МММ и обвела пылающим взором класс в поисках поддержки, которую не рассчитывала получить. – Так неужели меня никто не поддержит? Ты, Дон? Или ты, Мария? Осока, а ты?

Я опустила глаза.

– Вот, значит, как? – проговорила Бидди. – Решили молча отсидеться с опущенными головами, дождаться, когда вам выдадут диплом. Выходит, вы здесь не для того, зачем мы сюда пришли: не чтобы получить образование, потому что образование предполагает споры. Ведь линия, которую вы нам тут вскармливаете, государственная линия, она не оставляет места для возражений. А я не робот. И женщины, с которыми мы работаем, не роботы.

– Никто ничего подобного не говорит, – вступила МММ, пытаясь отвоевать контроль над ситуацией.

– Никто вообще ничего не говорит! – сокрушенно воскликнула Бидди. – Неужели во всем классе нет никого, кто со мной согласен?

Никто не отозвался. Хотя, мне кажется, уж в чем, в чем, а в этом все были с ней единодушны.

Бидди окинула аудиторию изумленным взором, взяла бумагу, карандаш и вышла. Через секунду ученица по имени Дон, жиденько улыбнувшись МММ, побежала вслед за Бидди. МММ пыталась прийти в себя от потрясения.

– Я не желаю, чтобы говорили, что на моих занятиях нет места для дискуссии, – произнесла она угрожающим тоном. – Не желаю. Давайте прервемся и подискутируем, коль вам уж так необходима дискуссия.

Проблема заключалась в том, что никому особо не хотелось дискутировать. В зловещей тишине открылась дверь, и в класс вошла Дон – без Бидди. Я так и знала, что Бидди не вернется. На наших глазах она покинула прекрасную, но беспокойную профессию, благодаря которой мы помогали женщинам рожать детей. Она, как Мамочка, ушла в подполье. Порвала билет и оставила свой пост у ворот жизни.

– Дон, мы тут обсуждали злосчастные потуги, – с ожесточением сказала МММ. – У вас есть что добавить?

Дон снова жиденько улыбнулась и ответила:

– Нет, в общем-то.

Вдруг у меня в мозгу возникли Мамочкины слова, и я произнесла:

– И я бы не стала просить роженицу тужиться на втором этапе.

Все взоры обратились на меня. Как будто я сняла платок и все увидели, что я обрилась. Хотя, конечно, ничего я не снимала. Но ощущение было именно такое.

– Прекрасно, – отозвалась МММ. – Прекрасно, Осока. Если таково ваше мнение – хотя это ваше мнение, а не мое, – то вы имеете на него полное право. Почему у вас, кстати, на голове платок?

Я уткнулась взглядом в парту. На предыдущем занятии кто-то нацарапал послание. Оно гласило: «Так это правда про нее или нет?» МММ не стала дожидаться ответа. Она вернулась к рассказу об эпидуральной анестезии, а класс записывал за нею куда усердней обычного.

Домой я шла в глубоких раздумьях. «Так это правда про нее или нет?» – о чем вообще речь?

26

– Вы любите заварные пирожные? – поинтересовался мужчина, нежданно появившийся на следующее утро на моем пороге. Сняв шляпу, он бесцеремонно прошествовал в дом; я от удивления рот разинула. – Никто не любит заварных пирожных, как я, а утром в кондитерской они такие свежие, что я не устоял. А этот запах! Корица и что там еще. Ведь вы их тоже любите?

Я выдавила, что могу, конечно, съесть, если очень надо.

– А я надеялся – если вы, конечно, не сочтете это за дерзость, – что мы с вами попьем чайку, с пирожными. Как вы считаете, не слишком грубо с моей стороны просить об этом?

Я процедила, что не считаю это грубым, и спросила:

– Вы кто?

– Ничего, если я присяду? – не унимался он. – От даже непродолжительного стояния на ногах у меня начинаются страшные ревматические боли. Знаете ли, возраст. Так что я говорил?.. Да, был тут по соседству, решил вас проведать.

Помимо бумажного пакета с пирожными, у него имелся кожаный портфель. Пакет он положил на стол, портфель поставил на пол. Потом снял очки, прищурил один глаз, потер его. Тыльные стороны рук у него были ужасно волосатыми. На мизинце сидело серебряное кольцо.

Он широко улыбнулся. Снял плащ, повесил его на спинку соседнего стула и присел. Поднял портфель, щелчком открыл его, порылся в бумагах и опять закрыл. Он утром явно брился – в воздухе чувствовался легкий аромат лосьона, – но у таких смуглых мужчин на подбородке все равно остается легкая синева.

– О чем это вы: «решил проведать»?

– Пожалуйста, угощайтесь, – проговорил он, – я не прощу себе, если все съем один. – И захихикал, как девчонка.

Не знаю, как уж это вышло, но оказалось, что я ставлю чайник.

– Вы что-то продаете?

– Бог с вами! – воскликнул он. – Это не более чем визит вежливости.

И тут до меня дошло. Это же Монтегю Баттс, коллега Беннета, профессор из Кембриджа. И главное, так же мягко стелет. Как же я сразу не догадалась!

– А, значит, вы пришли по поводу…

– Вот именно, мисс Каллен, вот именно. Хотел узнать, как вы тут поживаете.

Вода вскипела, я заварила чай. Пока я занималась по хозяйству, он опять полез в портфель, достал картонную папку и блокнот. Извлек из нагрудного кармана массивную шариковую ручку – глянцево-черную, с брызгами янтариков. Я протянула ему чашку чая и блюдце для пирожных. Он их поставил на пол, а на коленях разместил блокнот и папку.

– Как я тут поживаю? Я поживаю довольно хорошо.

– Тяжело, наверное, тянуть на себе весь дом?

– Непросто. Но кто-то недавно оплатил мою задолженность по аренде.

– Как мило с чьей-то стороны! – воскликнул он с заговорщицкой ухмылкой, и я подумала, что, может, это они с Беннетом погасили долг. – Выходит, в целом вы смирились?

– Смирилась?

– С утратой.

Я почему-то не спросила, откуда он узнал про Мамочкину кончину.

– Мне будет нелегко без нее. Да что тут говорить.

– Конечно, – произнес он и что-то чиркнул у себя в блокноте, поскрежетав при этом зубами. – Почему вы состригли волосы, мисс Каллен?

Рука взлетела к голове.

– Ах, это?

– Да. – Он посмотрел на меня поверх очков.

– Неловко даже, – ответила я. – Словила где-то вшей. Так проще всего было от них избавиться.

Он снова что-то записал.

– И где вы их словили?

– У местных детишек.

– В самом деле? А чем вы занимались с местными детишками?

Меня насторожило, что он излишне интересуется такими странными вещами. На проявление вежливости это не тянуло. Решила держать с ним ухо востро.

– Да помогала одному знакомому семейству. А если сидишь голова к голове, они и перепрыгивают, понимаете?

– Ну разумеется, понимаю. Вы не считаете, что некоторые люди настроены против вас?

– Против меня? Конечно, есть и такие. Какое это имеет отношение к делу?

– Случалось ли вам слышать голоса?

Я пристально вгляделась в него:

– Это пойдет в книгу? Это для книги?

– Для книги? Возможно.

– Что вы там пишете?

– Я провожу оценку, и только. Так вам случалось слышать голоса?

– Ваш голос я слышу вполне четко. Зачем вы здесь?

– Для дружеского визита.

– Вы не из Кембриджа?

– Ах, что вы! Я закончил более скромное заведение. Как часто к вам наведываются гости из Кембриджского университета?

Я посмотрела на его сизый подбородок, на жирную, красную, похожую на червяка губу, и вдруг меня охватил страх и холод.

– Если вы сию минуту не скажете, зачем явились, я рассержусь.

– По-вашему, вы часто злитесь?

– Не очень.

– Но вы же разозлились третьего дня в конторе строительного общества, не так ли?

– Кто вас прислал?

– Тот, кто о вас заботится. Обеспокоенный друг. Не понимаю, отчего вы нервничаете?

– И как в таком случае фамилия этого друга?

– Какое это имеет значение?

– Вы врач?

– Мне все-таки безмерно интересно, зачем вы состригли волосы.

Ох, Мамочка, подумала я. Она бы знала, как поступить. И почему только я не обладала ее силой, позволявшей легко справляться со всеми этими врачами и священниками, которых она обзывала «фетишистами». Я выровняла дыхание, спокойно посмотрела на него. Сидит себе, застыл с блестящей ручкой над блокнотом, и что бы он там ни написал, все может быть направлено против меня. Его глаза под стеклами очков гипнотизировали, засасывали.

– Я бы с радостью с вами еще поболтала, но у меня полно работы, – изрекла я.

– Какой работы? Ведь вы же не работаете сейчас, насколько мне известно.

– Еще как работаю.

– И что вы делаете?

– Шью, стираю. Веревки видите во дворе? Все это надо разнести по домам. Прямо сейчас. Поэтому вынуждена с вами распрощаться.

– Белье еще не высохло.

– Еще как высохло. Уж мне поверьте: я просыпаюсь раньше вашего. – Я встала, показывая, что ему пора. – Если хотите, помогите сложить…

Он положил блокнот в портфель.

– Спасибо, но у меня и своих дел хватает. Пойду.

Уже в дверях я отдала ему пакет:

– Пирожные не забудьте.

Он взял пакет и, пожелав мне хорошего дня, вышел. Однако во дворе остановился и очень нарочито потрогал одну из простыней. Потер ее вонючими жирными пальцами и зашагал дальше.

Конечно, она высохла.

Я чувствовала, что кольцо вокруг меня сжимается.

После ухода доктора, не признававшегося, что он доктор, я вышла в сад. У нас был старый каменный стол с солнечными часами. Зимой я часто бросала на него крошки для птиц. На тот конец стола, куда ложилась тень от ржавой стрелки, я выставила по черному камешку на каждого, кто мог прислать врача. Их получилось шесть. А на другой конец стола я поместила белые камешки, символизировавшие тех, кто мог теоретически оплатить аренду. Их тоже получилось шесть. И так они стояли друг против друга, как шашки на игровой доске. Три человека были представлены и там и там: я заменила их коричневыми камешками.

Решила наведаться в полицию: вдруг что-нибудь узнаю.

Жилище Билла Майерса располагалось на краю деревни. Забавный домик с маленькими окошками, напоминающими амбразуры, по обеим сторонам от входа. Над дверью красовалась большая лакированная табличка с черно-белым гербом округа: баран, овца и драпающая от них лисица. Открыла жена Билла Майерса – Пегги, которую я почти не знала. Волосы Пегги были накручены на бигуди; в доме стоял тяжелый запах лака для волос. Она, похоже, вынула зубные протезы, и щеки заметно ввалились. Она мгновенно сообразила, кто я. В ту же секунду пригласила войти, выразила сочувствие по поводу моей утраты, засунула протез на место и сообщила, что Билл придет обедать через пару минут.

Пегги оставила меня одну в неприбранной кухне. У Майерсов было четверо детей – все школьники, – поэтому везде, где только можно, сушилась разномастная одежда: лежала на большой сушилке, висела на протянутой меж стен веревке.

Билл появился довольно скоро. К его возвращению миссис Майерс освободилась от бигудей и привела себя в порядок. Войдя, он запустил фуражкой через комнату; когда фуражка приземлилась на стул, он притянул к себе жену и поцеловал ее так, будто они не виделись по меньшей мере две недели – ну уж никак не несколько часов. И только потом заметил меня.

– Осока! Какими судьбами? Ты знаешь, как я скорблю по Мамочке. Мне очень, очень жаль.

– Со мной творятся странные вещи, – сразу перешла я к делу.

– Хотите пройти в другую комнату? – спросила Пегги, готовившая Биллу поесть.

Я ей ответила, что нет. Она мне не мешала, не знаю почему. Я рассказала Биллу про посещение незнакомого врача. Дала понять, что мне известно, зачем он приходил.

– Осока, с чего ты думаешь, что кто-то хочет от тебя избавиться? – спокойно поинтересовался Билл.

Ответила Пегги, повернувшись к нам с разделочным ножом в руке:

– С того, что то же самое они когда-то сделали с Мамочкой. Где-то в тридцатых, я ничего не путаю, Осока? Закрыли в дурку. Хотя таких нормальных, как она, еще надо было поискать.

Я лишь кивнула.

– Мать Билла мне рассказывала, давным-давно, – пояснила Пегги. – Мамочка нажила себе немало врагов. Они ее боялись, ох как боялись.

– Но на дворе шестьдесят шестой год, – парировал Билл. – Такого больше не практикуется.

– Вот умора! – всплеснула руками Пегги. – Ну ты даешь!

Билл почесал репу.

– Черт знает что такое!

Потом они давай спорить, можно ли сейчас упечь человека в психушку. Из их дискуссии я вынесла, что требуется всего-то устное заключение врача, особенно в моем случае, поскольку я живу одна. Билл посерьезнел, нахмурился и повернулся ко мне:

– Осока, тебе сейчас нужно быть тише воды, ниже травы, а на тебя идут жалобы.

– Какие жалобы? Я ничего не делала!

– Ну, это ты так думаешь. А вот лорд Стоукс говорит, что ты вчера явилась в поместье, устроила дебош и…

– Дебош?

– А управляющий из строительного общества заявил, что ты раскидала листовки…

– Это неправда!

– И наконец, кормелловский малец сказал учительнице, что видел, как ты сидела в кустах с раскрашенным лицом…

Тут сердце у меня ушло в пятки.

– Учительница посчитала своим долгом рассказать мне, а я так обалдел, что сразу же отправился к отцу парнишки. Оказывается, он тоже тебя видел, но они же в тебе души не чают, все Кормеллы, и потом, старик говорит, ты никому не делала вреда, сидела себе в кустах, и все.

Я попыталась что-то сказать, но не смогла. Язык словно прилип к нёбу, голова шла кругом. Я посмотрела на Билла. Он двигал ртом, он что-то говорил, но я как будто слышала его из-под толщи воды.

– Так что ты делала в кустах, Осока? – поинтересовался Билл.

Я покачала головой.

– Конечно, объяснить можно что угодно. Но понимаешь, мы за тебя волнуемся, – проговорил он. – Могу я попросить тебя кое о чем? Посмотри мне в глаза и как на духу ответь: ты принимала наркотики на ферме Крокера?

– Не принимала.

– Клянешься?

– Клянусь, что я не принимала наркотиков на ферме Крокера.

– Потому что так оно и бывает: сначала балуешься наркотиками на ферме Крокера, потом, глядишь, уже сбриваешь волосы, сидишь в кустах и черт знает что творишь. С наркошами всегда такая история. Уж я-то знаю.

– Кончай давить на девочку, – вступилась Пегги.

– Осока, деревня у нас маленькая. Тебе полезно знать, что люди говорят. А ведь они все видят.

Мы замолчали. Я, кажется, смахнула слезу.

– Зажуешь чего-нибудь? – спросила Пегги.

Я отказалась. Сослалась на ожидавшие меня дела и встала. Они проводили меня до двери.

– Похороны ведь завтра? – уточнила Пегги. – Мы будем.

После нотаций Билла я возвращалась домой с тяжелым сердцем. Не знаю, чего я ожидала от общения с полицией, но что я точно получила, так это исчерпывающую картину того, как меня видят окружающие: наголо бритая психованная коротышка, которая лечит травами и закатывает истерики в общественных местах.

Обидно.

27

За дверью наяривал пылесос: вой то усиливался, то стихал. Пожалуй, надо постучать еще, подумала я. Шум пылесоса смолк, и Джудит открыла. Удовольствия на ее лице я не прочитала. Скорее, безразличие. Волосы были скручены в тугие завитки, смешно подрагивающие на затылке.

– Давай поговорим, – сказала я.

Джудит впустила меня, закрыла дверь и снова включила пылесос.

– Давай, – произнесла она сквозь шум мотора и снова принялась мучить несчастный ковер.

Она как будто вспахивала поле. Начинала с одного конца комнаты и шла по идеальной прямой к другому концу. Там она разворачивалась и возвращалась – очень медленно и очень скрупулезно, всего на дюйм перекрывая предыдущую полосу. Да, зрелище завораживало.

– Что-то ты немногословна! – проорала Джудит, перекрикивая пылесос. – Я думала, ты хотела поговорить.

– Хотела, – сказала я.

– Что-что?

– Вот я и говорю: хотела.

– Что-что?

Я отвернулась. Джудит продолжала пылесосить с маниакальным тщанием. От чистоты в ее доме просто глаза слепило; вся мебель была подобрана с идеальным вкусом. Все очень современное – ну прямо как она сама. А главное, она страшно гордилась, как выглядит ее малюсенькое типовое жилище. Меня же эти вещи совсем не трогали.

Прошло еще немного времени, и, к моему большому облегчению, она нажала кнопку «Выкл.». Вынула провод из розетки, аккуратно его смотала и убрала машину в шкаф, не преминув закрыть его на пластиковый ключ. Только потом предложила мне сесть, причем, когда я хотела опуститься на диван, она сказала «нет» и указала на стул, придвинутый к столу. Сама она присела на такой же стул и мрачно уставилась на меня, словно удав на кролика, глазами цвета ирисов с зелеными подтеками. Вот тут-то я поведала ей все – с мельчайшими подробностями.

Если до этого я ей рассказывала только про изнасилование, то теперь я описала в деталях все Обращение. Как что происходило. Как Кормеллы засекли меня в кустах. Как укусила собака. Как вел себя Чез и что он сделал. И на протяжении всего рассказа – а он получился длинным – она сидела и, не мигая, смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

– Ты понимаешь теперь, Джудит? Нельзя было уходить!

– Знаю. Я оставила тебя незащищенной.

– Выходит, ты мне веришь?

– Я верю, что ты сама в это веришь.

– Значит, не веришь. Я понимаю. Ты влюблена. Тебе не хочется верить, что он способен на такое, и не хочется слышать о нем ничего дурного.

Джудит скрестила на груди руки, уперлась взглядом в стену.

– Ну ладно, – продолжила я. – Пришла я не из-за этого.

Когда я рассказала про посещение врача, она вся побелела. Вскочила, подошла к шкафу, открыла его, достала пылесос, размотала провод, вставила в розетку, включила. Принялась заново обхаживать ковер. Я озверела. Подошла к ней, коснулась локтя.

– Так что мне делать, черт подери? Что делать-то?

– Садись и успокойся! – заорала она. – Я думаю.

Пару минут попинав пылесос туда-сюда по комнате, она его наконец-то выключила, вынула провод из розетки, аккуратно его смотала и засунула пылесос обратно в шкаф. Потом закрыла шкаф на ключ и произнесла:

– Надо сходить к Уильяму.

Когда мы дошли до дома Уильяма, солнце уже садилось – красный диск запутался среди чернеющих ветвей. Я была здесь один-единственный раз. В саду дымился костерок, Уильям возился с ульями. Из белых коробов доносился едва заметный гул, хотя, возможно, мне лишь почудилось. Дым подавлял пчел – они усердно жрали мед, на случай если угроза пожара окажется серьезной. Я думала, что слышу, как они переговариваются. Уильям обернулся и через пыльник посмотрел на нас, будто предупрежденный о том, что мы зайдем. Через мгновение он уже опять вернулся к работе. Он не готов был бросать своих любимых пчел по первому свистку.

Джудит толкнула дверь, и мы вошли в дом. На стенке тикали старинные часы. Вся комната пропахла травами. Извечная колода карт лежала на дубовом столе рядом с окном. Мы с Джудит ждали Уильяма в неловкой тишине.

Минут через двадцать он наконец явился. Снял пыльник и почесал тыльную сторону ладони.

– Кусили? – спросила Джудит.

– Если держишь пчел – готовься, что рано или поздно тебя укусят, – ответил он и пошел на кухню. На полпути остановился и пристально взглянул на меня. – Ты слышала, что я сказал?

Я промолчала. Он вымыл руки, вернулся в комнату, уселся за дубовый стол.

– Обычно я к укусам не восприимчив, – рассказывал он, обращаясь к Джудит. – Не чувствую их, понимаешь? Но если чувствую, значит они хотят мне что-то сказать. – Затем он повернулся ко мне. – Так что они хотят сказать?

Я про себя подумала: ах ты чертов старый сукин сын. Я посмотрела на его пальцы, на грязные ногти, и мне ужасно захотелось уйти.

– Одно приятно: не нужно к вам обеим тащиться. Я собирался вас навестить, сказать, что ночью мы за вами зайдем. Около часа. Спать не ложитесь, сидите и ждите.

– Чего ждать?

– Потом узнаешь. Приготовь пальто и жди.

Я в изумлении посмотрела на Джудит.

– Не важно, – мотнула та головой. – Расскажи ему, что рассказала мне.

Я повторила всю историю, но с некоторыми добавлениями. Про чибисов, про то, что заяц наговорил мне Мамочкиным голосом, про его самопожертвование, про Чеза и даже про облаву на ферме Крокера. Где-то посередине рассказа Уильям прикрыл глаза, но он не спал. Он то и дело открывал их, показывая, что слушает. Когда повествование закончилось, на улице стемнело. Похоже, Джудит включила где-то слабенькую лампу, хоть я и не заметила, чтобы она вставала.

Уильям нахмурился:

– А я ведь тебя предупреждал.

– Предупреждали.

– Все потому, что у тебя еще силенок маловато для таких вещей. Ты не созрела. Чего ты думала добиться?

– Я искала помощи. Я обратилась. И я ее получила.

– В виде оплаченной аренды? И думаешь, это оно? Ты не созрела. Ты все равно не веришь.

– Кое-чему я верю. Особенно теперь.

Уильям повернулся к Джудит, чуть запрокинув голову, – такой малюсенький жест усталости и отвращения, как будто говорящий: чего еще ждать от этой дуры.

– Зачем, по-твоему, все это делается?

– Что? Обращение? Я знаю только, что говорила Мамочка.

– И что она тебе говорила?

– Она говорила, что можно постучаться. Что можно попросить о помощи, и только. Что гнуть свою линию не возбраняется, но нельзя ломать то, что предначертано.

Причмокнув губами и поморщившись, будто слизал горчицу, Уильям произнес:

– Типичная Мамочкина ахинея. Выходит, ты получила, что хотела?

– Вы про аренду? Про то, что ее заплатили?

– Не только про аренду.

Я растерялась. Посмотрела на Джудит: она зарделась и отвернулась. Тут до меня дошло, о чем он.

– Да-да, – словно подтверждая мои догадки, сказал Уильям. – А я ведь говорил тебе, что прежде, чем идти дальше, необходимо разобраться, чего ты на самом деле хочешь. Ведь говорил? А ты не разобралась. Поэтому в следующий раз, если таковой представится, будь добра, подумай над моими словами.

Я поразмыслила над тем, что он сказал про Чеза и про мои чувства к нему. Какой-то бред! Хотя определенная логика прослеживалась.

– Но, Уильям, – запротестовала я, – где же я все-таки находилась: в кустах или дома? Как тогда объяснить, что Кормеллы видели меня в лесу? Разве такое возможно?

– Ты просто недостаточно хорошо замаскировалась. Надо было тщательнее готовиться.

– Но ведь меня там не было, или я чего-то не понимаю? В смысле, в кустах. Я же была не там.

– Она что, бредит? – спросил он у Джудит.

Та пожала плечами.

– Я же сидела дома, – продолжала я, – и все мне просто приснилось. Или, по крайней мере, мое тело находилось дома.

– Джудит, зови врача! – воскликнул Уильям.

Джудит заржала. Я мучаюсь, а ей смешно. Она впервые улыбнулась с той поры, как я ей рассказала про Чеза. Хотя смеяться было не над чем.

– То есть, по-вашему, я находилась в поле? А все, что было дома, мне приснилось? Я правильно говорю?

– Сестра, на помощь! – выкрикнул Уильям, и Джудит опять загоготала.

– Допустим, я была не в себе, – продолжила я свои измышления, – и не соображала, что происходит наяву, а что мне снится.

Улыбка сошла с лица Уильяма.

– Девулька, ты нас пытаешься рассмешить?

Я вспыхнула:

– Я просто к тому, что если я сидела в кустах, а не дома, то вся история с Чезом – плод моего воображения. Такое может быть? Тогда я совершила ужасную ошибку, обвинив его.

– Мамочка что, тебя вообще ничему не научила?

Я совсем перестала что-либо понимать.

– Чему?

Он посмотрел на Джудит:

– Объясни.

Джудит скрестила на груди руки и насупилась:

– Не стану я ей ничего объяснять. Пускай другие объясняют.

Старик склонил голову набок, поигрывая языком за щекой. По-моему, он развлекался, хотя упорно делал вид, что недоволен. Он ничего не говорил. Молчание стало невыносимым, и я опять его прервала:

– Тогда позвольте еще спросить. Я очень четко выполнила все инструкции по подготовке и села у себя дома в кресло. Я с него встала или это была галлюцинация?

– Ты встала и вышла из дома.

– Хорошо, тогда мне интересно следующее: если бы я пристегнула ноги цепью к полу, я смогла бы выйти из дома и засесть в кустах?

– Ты бы сидела в кустах, а ноги твои дома были бы пристегнуты к полу, – ответил Уильям. – Это же очевидно.

– Очевидно, – эхом повторила Джудит.

– Не знаю почему, – произнесла я в растрепанных чувствах, – но для меня это совсем не очевидно.

– Все потому, что ты живешь в мире, где вещи либо есть, либо их нет. Тебе не нужно было ступать в тот мир, где вещи и есть и нет одновременно. Это все Мамочка виновата, конечно. Она должна была получше присмотреться и велеть тебе не делать этого. Ты не такая. Это не для всех.

Я молча переводила взгляд с него на Джудит и вдруг сообразила:

– Вы почему ко мне так докапываетесь? Не потому ли, что Мамочка надиктовала список мне, а не тебе, Джудит? Я угадала?

Они, конечно, промолчали, но заткнулись, что и следовало доказать. Уильям взял карты и принялся тасовать их подагрическими руками.

– Так кто, по-твоему, подослал врача? – спросил он.

– Один из шестерых.

Такое ощущение, что Уильям знал, кто числится в моем списке, хотя я ему не рассказывала.

– Джудит вычеркиваем. Она одна из нас, что бы ты ни говорила. Викария вычеркиваем. Он дурень, но зла тебе не желает. Осталось четверо.

Я назвала четыре имени. Уильям вынул из колоды четыре вальта и отложил их в сторону. Открыв карту шута, он положил ее на стол и со значением взглянул на меня. Я понимала, кому он предназначил эту роль, но не собиралась доставлять ему такое удовольствие. Затем он перевернул шута лицом вниз и попросил меня поставить на него палец. Я отказалась. Тогда он костлявыми пальцами сгреб мою руку и положил ее на карту.

– Ты шут или валет? – спросил он.

– Ни тот ни другой.

– Переверни.

Когда я перевернула, там оказался валет. Я посмотрела на четырех отложенных вальтов: один из них стал дамой червей. Затем Уильям попросил меня опять перевернуть карту. На этот раз решили, что мы оба будем держать на ней все время пальцы с разных концов.

– Шут или валет? – спросил он.

– Ни тот и ни другой, – снова ответила я, а он вдруг раз – и подпихнул карту под одного из вальтов.

Я моментально пригвоздила ее рукой, но, когда карту перевернули, она уже стала дамой червей, а валет вернулся на прежнее место.

– Так ты в итоге стала зайцем? – поинтересовался он.

– Да, – ответила я, а он уже молниеносно просунул карту под следующего вальта. И я ведь совершенно точно ни на миг не снимала пальца с карты, но, когда ее перевернули, она превратилась в туза треф.

– Шут превратился в даму, а дама стала зайцем, – прокомментировал Уильям. – Готова?

На этот раз я вознамерилась ни при каких условиях не отрывать руки от карты. Но Уильям был шустер, и карта юркнула под следующего вальта. Перевернув ее, я обнаружила двойку пик. Да уж, фокус удался на славу.

– Что сделал заяц, когда его загнали в угол?

– Он побежал на браконьера, – сказала я.

– Вот твой ответ, – промолвил Уильям.

– Ответ? На что? – Я была совершенно сбита с толку – не только его загадочными высказываниями, но и непостижимой магией карт. – Но как вы это сделали? – спросила я.

Он засмеялся:

– Как я это сделал? – Он повернулся к Джудит, и она тоже захохотала. – Где Мамочка ее откопала? Не знаешь? Она же просто пятилетнее дитя! Как я это сделал?! Да это обыкновенный карточный фокус, девулька! Карточный фо-кус!

И они давай хохотать, гикать и улюлюкать, схватившись за животики. Я только и успевала, что переводить глаза с одного на другого – с морщинистого старика на непутевую девицу, – и не впервые задумалась: на кого же ты меня оставила, Мамочка?

28

Я с легкостью досидела до означенного часа, поскольку ум мой все равно был занят мыслями о завтрашних похоронах. С одной стороны, удобно, что Уильям взял на себя все хлопоты, с другой – меня как будто отодвинули в сторону. Конечно, опыта в таких делах у меня не было, но все же я ощущала ответственность перед Мамочкой.

От Уильяма я ушла в довольно скверном настроении – те двое ржали не переставая. Еще хуже было то, что мы с Джудит постепенно отдалялись друг от друга. Во мне копился гнев и ощущение одиночества. Перед уходом Уильям наказал мне оставить на окне горящую свечу, но так и не признался зачем. Я разожгла огонь в камине и стала ждать.

Уильям с Джудит явились ровно в час. Джудит со мной не разговаривала, в глаза не смотрела. Уильям по-прежнему не сообщал, куда мы направляемся. Велел надеть пальто. Я влезла в кожаную куртку Артура с черепом на спине. Увидев это чудо, Уильям воскликнул:

– Вот чертовка!

А Джудит отвернулась с выражением великомученицы.

Я молча следовала за ними по тропинке, бегущей через поле и уходящей в лес. Луна вступала в последнюю четверть, но, припорошенная облаками, светила слабо. Полночный воздух был пропитан пронизывающей до костей сыростью – ноги мои промокли. Я вся дрожала и постоянно куталась в платок. Лес был усеян россыпями колокольчиков – они еще не распустились, но источали сладкий аромат. Повсюду порхали мотыльки: встревоженные нашей неожиданной процессией, они слетали с деревьев, с побегов папоротника и пересаживались на новые места.

Мы вышли к небольшой полянке, прикрытой зарослями остролиста. Среди дубов и ясеней нас ожидали люди: их было, наверное, с дюжину. Я не узнала их во мраке ночи и вряд ли узнала бы при свете дня. Уильям принялся отвешивать угрюмые приветствия. Полянка подсвечивалась электрическими фонариками. У подножия большого дуба в прозрачных банках мерцали свечи.

Я с удивлением обнаружила, что между свечей зияет свежевырытая могила. Меня пробрал озноб: что, если они решили убить меня и закопать в лесу. Но тут же рядом с могилой я заметила носилки. На них лежало тело, завернутое в кусок муслина.

Я задохнулась:

– Мамочка! Мамочка!

Уильям подошел ко мне. Бережно взял мое лицо в шершавые ладони и с нежностью взглянул в глаза.

– Ты понимаешь? – спросил он. – Теперь ты понимаешь?

Слова застыли в горле. Я лишь кивнула, и он пошел к остальным. Целые семьи нераспустившихся колокольчиков были бережно выкорчеваны и аккуратными пластами сложены в сторону – нетронутые, вместе с землей вокруг корней. Великое множество мотыльков, влекомых светом и запахами растревоженной земли, порхало над могилой. Я подошла. Хотела посмотреть, что там – внизу, в черной дыре, куда мы все уйдем. Ох, если бы я могла, то отправилась бы с Мамочкой.

Стояла такая мгла, что дна могилы видно не было. Тот, кто ее копал, был настоящий мастер и пользовался очень острым орудием – столь ровными и выверенными были стенки. Лопата ювелирно рассекла паутину корней и белых нитевидных растительных волокон. Черная почва по краям могилы блестела влагой. Из ямы доносился затхлый и странно сладковатый запах. Я подняла голову – на другой стороне стояла Джудит. Она пыталась выжать из себя сочувственную улыбку.

– Шаг в сторону, – раздался незнакомый голос, и я сообразила, что обращаются ко мне.

Несколько человек подняли Мамочку с носилок и ждали сигнала, чтобы начать. Затем голос воскликнул:

– Матерь Божия! Что на вас надето?

Уильям посмотрел на незнакомца и с отвращением покачал седой головой.

Мужчины обвязали Мамочкино тело четырьмя веревками – новенькими, кипельно-белыми, с причудливыми узелками по всей длине. Концы веревок скинули к краям могилы, чтобы скорбящие могли за них держаться. Желающих оказалось больше, чем концов. Джудит знаком предложила мне взяться за ее веревку. Одну из женщин я узнала. Она делила веревку с еще одной знакомой, которая постоянно ощупывала языком зубной протез. Больше я никого не знала. Включая меня, я насчитала тринадцать человек.

Мамочку начали аккуратно опускать. Земля вокруг могилы, взбаламученная десятком ног, запахла перегноем. Во все стороны полетели мотыльки: одни порхали в воздухе, другие садились на тончайшую муслиновую ткань, в которую была завернута Мамочка. Как только тело коснулось дна, мы бросили веревки, и они упали в могилу.

Уильям откашлялся и просто произнес:

– Мамочка Каллен вернулась к тебе.

Не знаю, следовало ли повторять за ним слова, как в церкви, но никто этого не сделал. Все просто отошли от края, будто речь Уильяма послужила им сигналом. Если и так, я тот сигнал не поняла. Наверное, ожидала большего, но большего не происходило. Все молча смотрели, как человек с лопатой забрасывает могилу землей. Когда она была заполнена, они с Уильямом бережно подняли выкорчеванные побеги колокольчиков и высадили их обратно в потревоженную почву, и в ту же самую секунду с растений поднялись в воздух мириады мотыльков, собравшись в маленькое облако, в котором каждый мотылек был крошечной частичкой света.

– Мотыльки! – не сдержалась я.

Уильям оторвался от пересаживания колокольчиков и хмуро поглядел на меня. Потом продолжил. В итоге работа была проделана так чисто, что только очень пристальный осмотр грунта смог бы выявить следы захоронения. Хрустнув суставами, Уильям поднялся с колен и принялся отряхивать руки. Все было кончено. Скорбящие начали расходиться, и их фигуры постепенно таяли среди деревьев.

Уильям подошел ко мне, по-прежнему отряхивая руки. От долгого стояния на коленях у него, наверное, затекла нога, и он немного прихрамывал.

– Ты что, не знаешь, как Мамочка с тобой разговаривает?

– О чем вы? – спросила я.

– Я, видно, зря тут распинаюсь. Ты вообще хоть что-нибудь знаешь?

– Оставь ее, – вступилась Джудит. – У нее горе. – Она взяла меня за руку. Ее рука была теплой. – Я отведу тебя домой и посижу. Ты все равно сегодня не заснешь.

Я оглянулась в поисках Уильяма и остальных. Они ушли, исчезли средь деревьев. Ни звука, ни малейшего следа всех тех, кто несколько секунд назад еще толпился у могилы. Все испарились, словно духи. И свечи испарились. Побеги колокольчиков слегка покачивались как ни в чем не бывало. И даже мотыльки угомонились. Осталось только тихое поскрипывание старого дуба над Мамочкиной могилой.

Это поскрипывание будет со мной всегда.

Джудит и правда отвела меня домой, но я уговорила ее не оставаться – сказала, что хочу побыть одна. Мне нужно было многое сделать, к тому же мы слишком отдалились друг от друга. Она меня дежурно поцеловала и ушла.

Оставшись в одиночестве, я первым делом зажгла лампу и вытащила блокнот. Включила тихо «Зеленый лук», на повторе. Села за стол и принялась писать. Я записала все. Все, что мне рассказала Мамочка о тех, кого я знала и не знала. Сначала я записывала просто имена, и список растянулся на несколько страниц. Потом я передумала и принялась писать все заново – уже развернутыми предложениями, складывавшимися в абзацы.

Я начала с тех, что повыше положением, и постепенно спускалась вниз. Ох, у меня и было что сказать! И сколько!

Я просидела всю ночь в компании с «Зеленым луком». Луна, входящая в последнюю четверть, светила холодно и ясно. Поверх негромкой музыки слышно было, как переухиваются совы. Как гавкает самец лисицы и как покашливает барсук. Я исписала три блокнота убористыми мелкими каракулями. Вот уж не думала, что смогу так долго писать без остановки. Я прерывалась, только чтобы помассировать ноющую кисть или сходить по нужде. Писала, когда природа стихла, продолжила писать, когда послышалось первое пение птиц, и не остановилась, когда умолкли утренние хоры.

Моя ручка шепталась со страницей. Она ей изливала душу. И хоть я писала, писала яростно и словно в лихорадке, чиркая ручкой по бумаге, мне чудилось, что я бегу, скачу, как заяц, в припадке неожиданной свободы, и лапы мои оставляют отпечатки на земле и на траве, слагающиеся в знаки, не требующие объяснений.

По окончании моего графоманского марафона я вырубилась прямо в кресле и пробудилась от стука в дверь. Стучала Грета. Я еле поднялась.

Она опять смеялась, черт ее раздери.

– Вот это да, Осока, вид у тебя, словно только что проснулась.

– Я только что проснулась.

– Но на дворе давно уже день.

– Да неужели. Тогда входи.

Я вспомнила, что на столе лежат блокноты. По-быстренькому их забрала и спрятала на потайную полку за банкой из-под чая, рядом с секретным хранилищем Мамочкиных волос и ногтей.

– Ты чем тут занималась? – слепила меня улыбкой Грета. Я что-то промычала, а она спросила: – Знахарством?

Не знаю, что она имела в виду, но я не собиралась продолжать беседу в том же духе. Внутри себя я все еще спала, свернувшись клубком. К тому же мне нужно было морально подготовиться к предстоящим фальшивым похоронам. Короче, я спросила, что привело ее ко мне.

– Не знаю даже, как сказать, – промолвила она.

Я сразу же решила, что ее послал Чез замолвить за него словечко. Сейчас она мне скажет, какой он достойный человек и как это на него не похоже. Что вышло какое-то чудовищное недоразумение.

– Смелей, – сказала я.

– Ну ладно. Хорошо. Хватит ходить вокруг да около. Вот сейчас прямо возьму да и скажу.

– Грета!

– Все. Я беременна. Хочу избавиться от ребенка.

Я сразу же проснулась. Ну я и дура. И где мое хваленое умение видеть людей насквозь? А эта коза тоже хороша – сияет передо мной, как рождественская елка, и говорит, что хочет сделать аборт.

– Выходит, месячных у тебя в последний раз не было? Какой срок? Только не ври. – Все это было сказано на автомате.

– Недель десять-двенадцать, – ответила она.

А я все думала: ну хоть сейчас ты перестанешь улыбаться?!

– От Чеза? – спросила я, решив, что тогда просто прокляну его.

Но она, как ни странно, замотала головой.

– Нет?

– От Люка.

– Уверена? Ты же говорила, что Чез, вроде… тоже твой парень.

– Говорила. Скорее, любовник.

– Тогда откуда ты знаешь?

– Осока, женщина всегда знает, кто отец ребенка.

Ее улыбка уже не лезла ни в какие ворота и изрядно меня бесила. Небось Грета исходила из каких-то мистических соображений. У женщин всегда так с определением отцовства, и в большинстве случаев это бред собачий. В подобных ситуациях Мамочка говорила, что себе верить нельзя и сердцу своему тоже верить нельзя, потому что сердце говорит нам только то, что мы хотим услышать. Я знала, что верить здесь можно только анализу крови. О чем и не преминула сказать Грете. Она хотя бы перестала лыбиться. Просто не передать, как я обрадовалась.

– Ты в чем-то, Осока, самая мудрая из нас, а в чем-то малое дитя, – резко отозвалась Грета. – Скажи, ну как от Чеза может родиться ребенок, если у него на этом фронте проблемы?

– Что? – в совершеннейшем шоке переспросила я.

– У него не встает. Эрекции не бывает, понимаешь? Я уж не знаю, как еще проще объяснить.

Мне поплохело. Не может быть. Я встала с кресла и повернулась к Грете спиной. Пыталась скрыть замешательство за кучей бессмысленных вопросов о Люке. Знает ли он? Как среагировал? Хотя ответы почти не слушала.

Люк знает, отвечала она, и хочет сохранить ребенка. Но у него уже есть двое детей от разных женщин в коммуне и еще два отпрыска в других местах. Он чудный, но безответственный, пояснила она; порядочный, но слабый.

Ведь право выбора в конечном счете остается за женщиной. Я с этим согласилась на все сто. Так было и будет всегда. Потом она сказала, что избавляться от ребенка не хочет, но вынуждена, поскольку жизнь в коммуне ее достала. Она не может больше смотреть на наркотики, устала от бесцельного существования, измучилась от вечной нервотрепки с разными партнерами, а как ее достали хиппаны-парни, ужасно обращающиеся с их бесконечными «цыпочками» и детенышами, даже не пытаясь участвовать в процессе или выполнять простейшие обязательства!.. Чтобы отрастить патлы, большого ума не надо, сказала Грета. Ей же мечталось о другом. Конечно, она не собиралась подстраиваться под существующий миропорядок и тянуть эту вечную лямку, о нет. Она хотела построить то, что называла «новым этосом», – только уже не из аутсайдеров, а из тех, кто «внутри, но против». Ее течение обещало быть радикальным и смелым – такая новая богемная волна, вытаскивающая на свет божий все, что есть лучшего в людях.

Речь удалась на славу. Грета вещала, прямо как Жанна д’Арк. И кстати, за все это время ни разу не улыбнулась. Мне было правда очень интересно, но я никак не могла отвлечься от того, что она сказала про Чеза.

– Эй, ты со мной? – окликнула меня Грета. – По-моему, ты очень далеко. Так я могу рассчитывать на твою помощь или нет? Только не надо говорить, что ты не умеешь это делать.

Я даже не спросила, откуда ей известно о моих способностях. А ведь это была довольно опасная информация. Многие женщины в деревне и окрестностях, конечно, знали, чем занималась Мамочка, и наверняка догадывались, что я переняла ее умения. Но даже со своими мужчинами делились редко. Держали в полутайне, если так можно выразиться. Короче, я без лишних выяснений приступила к делу.

Грета смотрела, как я готовлю абортивную смесь. Я ей сказала, что Мамочка этим заниматься не любила и я тоже была не в восторге.

– Только не думай, что мне это легко дается.

– Ну что ты! Я поклялась, что больше никогда не поведу себя так легкомысленно.

Конечно, ухмыльнулась я, хотя она наверняка сказала, что думала. Собрав все травы, я выдала ей точную инструкцию, как и что делать, и наказала прийти, если станет совсем худо.

– Последняя девица, которой мы это дали, умерла, – на всякий случай сообщила я.

Она посмотрела на меня взглядом, в котором читался вопрос: но ты бы пошла на это?

– С тобой все будет в порядке, – успокоила я ее. – К тому же выбор небогат: либо наша смесь, либо лимингтонский карлик с вязальными спицами.

– Осока, ты на меня за что-то злишься?

– Нет-нет, не на тебя. Я просто, по-моему, схожу с ума. А в мире есть люди, которым очень хочется увидеть, как я сойду с ума. Тебе пора. Ты только никому не говори о том, что я тебе дала: ни Люку, ни Чезу, никому. Разве что Джудит.

– Ну ты уж не считай меня за полную идиотку! Ты, кстати, слышала про Джудит?

– А что с ней?

– Ее могут уволить из школы.

– За что?

– Естественно, за то, что ее видели с сомнительными личностями.

Не знаю даже, кого имела в виду Грета – меня или компашку с фермы. Я уже думала совсем о другом.

– Прости, но, если ты не против, мне надо подготовиться к похоронам Мамочки.

– Да, это следующий вопрос. Можно мы с Чезом придем?

29

Захоронение пустого гроба – зрелище довольно жуткое. Да еще все эти погребальные обряды. Хотя надо отдать должное отцу Миллеру – он с потрясающим изяществом возвышался над пустотой. Мне было неудобно, что он потратил столько сил и средств: купил участок, заказал надгробный камень – и все, чтобы похоронить ящик с кирпичами.

Пришел Уильям с Джудит, которая в траурных одеждах выглядела еще эффектней и аппетитней обычного. Угольно-черная широкополая шляпа, черные капроновые колготки – уух. Пришли и те, кого я ночью видела в лесу. Однако виду не подавали. Меня все это изумляло. Они прекрасно знали, что Мамочка не хотела бы покоиться на церковном кладбище, что она испытывала стойкую неприязнь к церкви и, наконец, что она предпочла бы лежать в старом лесу, – и все равно пришли. Вот что меня изумляло больше всего – непостижимый уровень организации лжи, механика обмана и преданность традиции, которую зачем-то хранили даже «избранные».

Пришли и те, кто ни о чем не подозревал. Билл Майерс в полицейской форме с фуражкою под мышкой, а с ним расстроенная Пегги; Кормеллы во главе с красной от рыданий Банч; Эмили Протероу с матерью, которым скоро предстояло отведать свадебный торт. Ну и еще несколько семей. Учитывая, скольким людям за жизнь помогла Мамочка, все это были слезы. Просто слезы. И все же я воспользовалась случаем и донесла до всех собравшихся, что Винаблз и поместье не желали, чтобы Мамочку хоронили на церковном кладбище, и что даже в 1966 году возможен такой беспредел. Я просто хотела, чтобы люди знали, какие это презренные личности.

Явилась Грета с виноватой улыбкой и Чез – без рубашки, без снисхождения к трауру, в одной лишь кожаной жилетке под замшевой курткой. И хотя Билла передергивало всякий раз, как Чез оказывался рядом, я радовалась, что они пришли: так и народу казалось больше, и Мамочка была бы довольна.

А дальше случилось странное. Как только преподобный Миллер произнес: «Дни мои бегут скорее челнока и кончаются без надежды»[7], со мною что-то начало происходить.

Будто что-то оборвалось внутри.

Когда он прочитал: «Ты положил предел, которого не перейдут, и не возвратятся покрыть землю»[8], я просто чуть с ума не сошла. Я понимаю всю нелепость – ведь ее там даже не было; при этом, когда мы хоронили ее по-настоящему, в лесу, я не проронила ни слезинки. Но почему-то именно здесь меня прорвало. Меня мутило, раскачивало в разные стороны – в голове не укладывалось, что Мамочки больше нет, что космонавты на орбите, а Джудит стоит под ручку с Чезом. И я вам точно говорю: если бы не Билл, вовремя схвативший меня за руку, и не его жена Пегги, схватившая за другую, я рухнула бы в яму вместе с этим ящиком, набитым кирпичами.

Когда все было кончено, ко мне поочередно стали подходить люди. Банч крепко обняла. Билл с Пегги поцеловали. Другие просто пожимали руки. Грета – та тоже поцеловала. Чез подошел и бодренько схохмил: «Я всегда буду вспоминать о ней, сидя на толчке». Джудит пыталась меня обнять, но я сказала: «Уж ты-то стопудово скорее ткацкого челнока». Она сказала: «Что?» – и я тогда воскликнула: «Как ты могла допустить такую неосторожность, такую?..» Она ответила: «Да ты сама вела себя не слишком осторожно», на что я схватила ее за волосы и расцарапала ногтями шею. Тогда она мне тоже вмазала, но дальше между нами встали Билл, Чез и Пегги.

Викарий вскричал: «Страсти кипят!» – как будто и без него не было понятно. Он воздел руки к небу: «Страсти кипят». Потом меня увели от Джудит, от могилы и, слава богу, больше не трогали, и я наконец-то разрыдалась – причем так горько и обильно, что мне казалось, вся влага из моего организма вышла, и я осталась хрупкая и ломкая, того и гляди тресну и сломаюсь.

Но плакала я не вечно. В конце концов все разошлись, и я, отвергнув многочисленные приглашения, осталась одна. Поблагодарила викария. Он был так добр ко мне – даже разрешил воспользоваться ризницей, чтобы привести себя в порядок: у меня было намечено несколько важных дел.

Все в том же траурном одеянии я побрела опять в поместье. В уродливую древнюю махину лорда Стоукса. И снова по заросшей аллее, мимо гниющего пруда, скользя, как тень, между прекрасными рододендронами. На этот раз я не планировала посещение конторы. Я шла не к Винаблзу. Прямиком направилась к парадному входу, где была встречена лакеем – ссутуленным и заскорузлым, как все у лорда Стоукса. На голове у старика не было ни единой волосины. Клянусь, когда он сделал шаг вперед, с него упала дохлая муха.

– Вам назначено? – осведомился он вполне беззлобно.

– Передайте, что я дочь Мамочки Каллен и что у меня есть сведения, которые могут его заинтересовать.

– Я знаю, кто вы, – сказал морщинистый лакей, – лорд Стоукс не будет с вами разговаривать. Если вы по делу, обращайтесь к управляющему поместьем.

Случись же так, что именно в ту минуту мимо проходил Артур Макканн:

– Осока, какими судьбами? – Такое полуприветствие-полувопрос. Он бросил: – Джеффри, я разберусь. – И дверь передо мной захлопнулась. Артур увел меня. – Прости, не отпустили с работы, падлы, – сказал он. – А то бы я, конечно, пришел.

– Я знаю, Артур, не беспокойся.

– Осока, ты не представляешь! Тебя тут просто поливают грязью. Сволоты.

– Это я тоже знаю. Артур, мне нужно видеть лорда Стоукса. Я обнаружила кое-что у себя в доме, о чем ему необходимо знать. Мамочка оставила… ну, скажем, информацию о разных людях. Мне требуется его совет, как с этим поступить.

– Какого рода информация?

– Прости, я не могу сказать. Но это весьма серьезно.

Артур захлопал белесыми ресницами:

– Стой здесь – только чтобы тебя никто не видел. Посмотрим, может, мне удастся выторговать для тебя пятиминутную аудиенцию. – И с этим он метнулся через сад к заднему входу.

Не прошло и пары минут, как он уже вернулся.

– Он примет тебя прямо сейчас. Надеюсь, Осока, ты его не разочаруешь.

– О нет, – заверила я.

Артур привел меня к стеклянной двери, ведущей в изумительную библиотеку, расположенную в задней части дома. Он распахнул дверь, оповестил хозяина о моем приходе и вышел.

Лорд Стоукс развалился на элегантной кушетке – одна нога на диванной подушке, другая на полу, рукой обхватил спинку. День выдался теплый, но в камине потрескивал огонь. Рядом лежала газета, открытая на странице скачек. Его светлость уставился на меня своими воспаленными глазами, посасывая драные концы немыто-серых усов. Его обвислые щеки слегка заколыхались.

– Мфффф, – изрек он.

Не знаю, что он имел в виду: какую-то команду или он так выражал презрение. Я слышала, что не принято садиться, пока тебе не предложат, – только ничто не предвещало, что предложение последует. Воистину, нет больших грубиянов – за редким исключением, – чем мелкая аристократия.

– Мфффф, – снова произнес лорд Стоукс.

– Я вас не понимаю, простите. Что значит «мффф»? – осведомилась я.

Лицо его побагровело. Он хмуро сдвинул седые брови:

– Чо нада?

– Да вот, пришла с вами посоветоваться.

– Совет? Советаться?

– Я думаю, вы знали Мамочку Каллен. Она жила в вашем домике у леса. – (Он кивнул.) – Я ее приемная дочь. После смерти Мамочки я затеяла уборку и обнаружила кое-какие старые записи. – Я помахала записными книжками.

– А мне-то чо?

– В них содержится деликатная информация о людях со всего округа.

Даже не попытавшись встать, он просто вытянул руку, всю в пигментных пятнах:

– Дай взгльнуть.

Я пересекла комнату и вручила ему одну из книжек. Он принялся ощупывать кушетку в поисках очков – ноздри его при этом подрагивали. Я посмотрела: на мизинце у лорда Стоукса сидело такое же серебряное колечко, как у того доктора, что хитростью проник в мой дом. В конце концов он обнаружил очки – они лежали на журнальном столике, приставленном к кушетке. Невыносимо долго прилаживал гибкие дужки к ушам, потом откинулся на спинку и принялся читать на той странице, которую я предусмотрительно открыла.

Я очень внимательно следила за его реакцией. Во время чтения он едва заметно шевелил губами. Свет от камина отражался в желтушных слезящихся глазах. Читая, он бормотал какие-то бессвязные звуки:

– Мм… эррр… пфффф… мм.

В итоге отложил книжку и взглянул на меня поверх очков:

– Белиберда какая-то.

– А как же имена? – настойчиво, но тихо спросила я.

– Какие имена?

Он снова взял книжку и попытался еще раз вникнуть. Читал про себя, покачивая при этом головой. Потом зачел мне несколько отрывков вслух – таким скрипучим голосом, что мне казалось, сейчас краска слезет со старинного портрета над камином.

– «Вот лучший способ приготовления свадебного торта. Бог знает, сколько народу готовит его неправильно. Неужто до меня никто не удосужился записать рецепт?! Сначала несколько советов. Перво-наперво, торт нужно печь с любовью. Это известно даже малым детям, не то что взрослым. Это известно каждому. А Мамочке Каллен и подавно. Второе: печь свадебный торт нужно в хорошем настроении. Сначала избавьтесь от дурных мыслей, а потом уже пеките. Об этом позже. Еще один совет: прежде чем приступать, не поленитесь проверить положение луны…» Что ты за чушь городишь про имена, девчонка? Тут никаких имен даже близко не лежало.

– А вы всмотритесь.

– Какого дьявола!

– Читайте только первое слово в каждом предложении. Только первое слово.

Он снова погрузился в чтение, на этот раз про себя. Перечитал дважды. Холодно, теплее, еще теплее. О! Наконец-то понял. Ну слава тебе господи! Возьми с полки пирожок. Потом он долго пялился в открытую страницу. Тишина стояла невыносимая. Я устала стоять и переминалась с ноги на ногу. Красивые старинные часы с легким жужжанием ожили и робко пробили время.

– Как вы считаете, я правильно поступила, что показала вам?

– Мффф.

– Я только не могу решить, что с ними делать.

– Мффф. Еще кто-нить упомянут? А?

– Да, многие. Врач. Председатель Консервативной партии. Глава Торговой палаты. Потом…

– Достачно. Я понял. Мм.

– Но это не на каждой странице. Тут надо знать, где смотреть.

– Ах вот так!

Я прикусила губу:

– Значит, вы думаете, ничего страшного?

– Ничего страшного – что?

– Видите ли, ко мне приезжал ученый из Кембриджа. Некий Беннет. Он посмотрел книжки и тоже ничего не заметил. А если даже такой умнейший человек, как вы, не сразу поняли, значит бояться нечего и их можно спокойно публиковать.

– Публиковать? Публиковать?!

– Ну да, этот ученый – из Кембриджа. Он интересуется траволечением, целебными свойствами растений, народной медициной – всяким таким. А в книжках как раз про это. Вот он и хочет их опубликовать.

Лорд Стоукс будто очнулся от спячки. Взглянул на меня новыми глазами. И для разнообразия заговорил отчетливо и даже с выражением:

– Ты что, действительно такая тупая? Или только притворяешься?

Все слезы, которые у меня имелись в запасе, в тот день я уже выплакала. И все же мне удалось состроить жалкую мину, губы задрожали, слезинки выступили в уголках глаз. Честно признаться, я сама себе поразилась.

– Но вы ведь даже ничего не заметили, а тот мужчина, из Кембриджа, он… он сказал мне, что если их опубликовать, то денег хватит, чтобы заплатить аренду и… и… и… – Рыдания не дали мне закончить фразу.

От злости и растерянности его лицо побагровело. Седые ресницы и усы на этом фоне словно вспыхнули, а лоб пошел морщинами, как русло пересохшей речки.

– Дом? Мой дом? Да провались он пропадом, мой дом! Даже не думай публиковать эти несчастные записки, маленькая несмышленая бабенка!

– Но мистер Винаблз обещает выставить меня из дома! – заскулила я.

– Джеффри! – заорал его светлость. – Джеффри! – По прошествии целой вечности явился тот лакей, которого я видела на парадном входе. – Тащи сюда Винаблза, да поживее!

Я чуть не прыснула со смеху, услышав, что полудохлого Джеффри просят что-то сделать «поживее». Однако сдержалась и прикрыла рот платком. Лорд Стоукс посмотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Когда явился Винаблз, лорд Стоукс у него спросил:

– Ты знаешь эту девушку?

– Да, она занимает один из ваших домиков у…

– Пусть себе живет. Бесплатно. Пока я не дам другого распоряжения.

– Но мы уже…

– Не важно. Мой дом – мое решение. Это все. Пшел.

Винаблз развернулся и вышел, даже не взглянув в мою сторону.

Стоукс помахал записной книжкой в воздухе:

– Она в одном экземпляре?

– Порыщу в доме на всякий случай.

– Да уж, пожалуйста. И сообщи мне, если чего найдешь. Хорошая девочка. Теперь проваливай. И если увидишь того придурка из Кембриджа, сующего свой нос куда ни попадя, ты знаешь, что ему сказать, ведь так?

– Да, ваша светлость.

– Тогда ступай.

Я выскользнула из библиотеки так же, как попала в нее. Только я вышла, за спиной раздался новый вопль. Артур курил на улице. При виде меня он затоптал сигарету, подошел и взял меня под руку.

– Осока, что ты задумала?

– Ничего.

– Совсем уж ничего? Тут щепки во все стороны летят. Я видел Винаблза: он шел из библиотеки злой как черт. – По гравийной дорожке, окаймленной рододендронами, Артур довел меня до выхода. Я думала, он будет ругаться, а он спросил: – Можно я к тебе как-нибудь загляну?

Я ответила, что буду рада. Мне было немного не по себе из-за того, что я сделала, да и вообще нужны были друзья. В итоге мы никак определенно не договорились. Он просто сказал, что как-нибудь вечерком зайдет.

30

У меня хороший слух, так Мамочка всегда говорила.

– У тебя хороший слух, оттого и голос хороший. Ты настоящая певчая.

Она употребляла старое слово «певчая», хотя себя обзывала просто певичкой. Она знала уйму песен, но утверждала, что поет и вполовину не так хорошо, как я.

– Если ты певчий, то никогда не будешь нуждаться, по-настоящему нуждаться, – вещала Мамочка. – Пением можно прокормиться. Пением можно поставить мужчину на колени. Пением можно заставить людей выполнять твои желания. Если, конечно, будешь осторожна.

– А ты покажешь, как это делается? – просила я.

– Ни за какие коврижки! Как и со всеми такими штуками: чуть что пошло не так – пиши пропало. К тому же я тебе сто раз говорила: я не певчая. Я научу тебя песням, а ты сама уж разбирайся, как их использовать.

Ох, Мамочка, думала я, как же я скучаю по твоим песням и по чуть-чуть дрожащему голосу! Потом я вспомнила заячью припевку, которую выдала в день Обращения. Странно, ведь Мамочка меня ей не учила. А вдруг учила или я просто своим хорошим слухом где-то ее выцепила и, сама того не сознавая, запомнила? Ведь иногда бывает, что слышишь даже чужие мысли. А что уж говорить про песни или, пуще того, разговоры – некоторые слышно аж за многие мили.

Случалось, когда мне нужно было что-нибудь услышать, я «отращивала» уши. Тогда я думала, что слышу все: что говорят на рынке, на главной улице и между ними. Я слышала, как сплетни стекают с языков и губ и попадают прямо в уши. Ведь сплетни, помимо слов, дают вибрацию – такую же, как волны, улавливаемые моим приемником, – едва заметные помехи в эфире, колебания воздуха. А я их ощущала даже сквозь каменные стены. Я слышала их на расстоянии. Я слышала, как сплетни разносит ветром.

Еще я слышала, как рядом с изгородью пискнула малиновка, а значит – жди гостей. И точно. Винаблз явился рано утром.

Я как раз вышла на улицу развесить мокрое белье. Мой дивный сад в весеннем солнце было просто не узнать. Я села на ступеньку и начала чистить картошку – очищенные клубни бросала в кастрюлю с водой. Я слышала, как взвизгнула калитка – она меня предупреждала, – но глаз не подняла. Только когда он заслонил собою солнце, я посмотрела вверх.

– Не умно, – прошипел он. – Ой как не умно.

Достав из миски большую картофелину, я вырезала глазок и только потом принялась чистить.

– Если ты воображаешь, что чего-то этим добилась, то ошибаешься.

Я покосилась на него:

– Я всего лишь попросила у его светлости совета и получила его.

– Не надо принимать его за идиота.

– Значит, вы думаете, я принимаю его за идиота?

– Ты же сама все это написала. Все – от начала до конца.

– Да ладно! И ваше имя тоже я туда вписала – столько-то раз в разные годы?

Я принялась точить кухонный нож о гранитную ступеньку, на которой сидела. Потом взяла очередную картофелину и сняла с нее шкурку в одно движение – длинной извивающейся лентой. Приподняла так, чтобы он получше видел.

Он выжал из себя полуулыбку, скорее даже четверть, хотя, пожалуй, и на четверть не тянуло.

– Ты умудрилась только все ухудшить.

– Ухудшить? Попробуйте-ка теперь забрать у меня дом! Или прислать этого вашего доктора, рискнете?

Он наклонился, и его проникновенные глаза оказались напротив моих. Затем придвинулся еще ближе и заговорил ровно, доверительно, почти не создавая губами колебаний воздуха:

– Думаешь, ты умная. А допустила глупейшую ошибку. Старая Мамочка Каллен не писала этого. Она бы даже собственного имени не написала. Она была безграмотной, невежественной женщиной.

Я покрепче обхватила рукоятку ножа, но он заметил. Быстро накрыл мою руку своей. Другой рукой взял меня за ухо и шваркнул головой об угол дома.

– Послушай, – произнес он. – Ты хорошо слышишь? – И снова ударил моей головой о стену. – С таким примерно звуком твоя голова будет колотиться о стену обитой войлоком палаты. Послушай еще разок. Ты уже там, в этой палате. А наша беседа тебе просто снится. Ты там. А это лишь воспоминание.

– Джейн Лоут, – сказала я и вывернулась.

Но он уже ушел, исчез меж саванами белых простыней.

Денек, однако, выдался богатым на визиты. Билл Майерс нагрянул ближе к полудню, запарковал патрульную машину так, чтобы было видно из окна, и, сняв фуражку, прошествовал по тропинке к дому. Его неважно постригли: уши теперь казались розовыми и просвечивали. Хотя кто я такая, чтобы критиковать чужие прически.

Он тихо постучался в приоткрытую дверь. Я в это время разливала по бутылкам прошлогоднюю бузинную настойку.

– Осока, ну у тебя и постирушек.

– Хватает, – сказала я и вытерла руки о передник.

Билл отказался от чая, положил фуражку на стол.

– Что ты задумала, Осока?

– Я – задумала?

– Да, задумала. Ходила в большой дом, верно?

– Не стану отрицать.

– Угрожала лорду Стоуксу раскрытием какой-то информации.

– Неправда.

– Прекрати, – резко оборвал он меня. Лицо его ожесточилось. – Кончай уже, Осока. Все очень серьезно. Речь о шантаже. Знаешь, что это слово означает?

Я кивнула.

– Нельзя угрожать людям. Это серьезное уголовное преступление.

– А если эти люди преступили закон? Почему им можно все? Почему им можно запросто, имея семью, якшаться с девушками, а потом откупаться от них нелегальными абортами, и все шито-крыто? Конечно, потом они топают ногами, бьют себя в грудь и кричат: закон, закон. И что ты с ними сделаешь? Ты их…

– Осока…

– …посадишь в тюрьму за то, что они оплатили нелегальные аборты? Нет, ты их отпустишь, а накажешь тех, кто делает аборты, а вовсе не тех, кто за них платит, и если ты так сделаешь, то станешь таким же, как они, а может, даже хуже, потому что пляшешь под дудку этих гадов. Выходит, вот для чего нужна полиция – надрываться за интересы тех, кто наверху?

– Остановись, Осока.

– Ты не ответил.

– Теперь послушай. Я всегда испытывал к тебе слабость, но теперь мое терпение лопнуло. Я ведь знал, что случившееся на ферме Крокера – твоих рук дело. Но не дал ему ход, верно? А теперь все. Нет у меня больше такой возможности. Я только одно тебе скажу про этого хренова аристократишку из поместья: возможно, он похож на идиота, возможно, он даже идиот. Но у него есть власть. Поэтому если он скажет, чтобы я призвал тебя к ответу, я призову, и поминай как звали.

– А он уже сказал тебе призвать меня к ответу?

– Еще не решил.

– Значит, боится рисковать.

Билл встал, чудовищно долго и неловко напяливал фуражку, незнамо зачем.

– Осока, тебе этого не осилить. А помогать я больше не могу. Пора спросить себя: так ли тебе нужно оставаться в нашей деревне теперь, когда Мамочки не стало?

– Что ты такое говоришь?

– Что думаю.

– Билл, ты не коп, ты постовой какой-то.

Он непонимающе покачал головой. И удалился, меряя большими шагами дорожку моего маленького сада. Я наблюдала за ним из-за развешанного белья. Как он заводит мотор, как смотрит в зеркало и выезжает на дорогу.

Тот день был, видно, создан для мужчин. Третьим явился Уильям с кислой миной. Он был при галстуке, в белой рубашке, темном костюме, а из кармана жилета свисала золотая цепочка от часов. Ботинки были надраены до блеска.

– С чего такое хмурое лицо? – спросил он, наткнувшись на меня в саду.

– О вас я могу сказать то же самое.

– Я хмурый всегда. Такое у меня кредо. Теперь гони свое оправдание.

Он сообщил, что был по делу в Кивелле, но по какому – не сказал. Белье, развешанное на веревках, высохло, вот я и предложила:

– Ну, раз пришли, хотя бы помогите. Белье вот сложить.

Он ухмыльнулся и даже взялся за углы простыни, которую я ему всучила.

– Вот это я понимаю – чувствуются Мамочкины нотки.

– Уильям, зачем вы пришли?

– Хочу разобраться, что за дурацкая кошка пробежала между тобой и Джудит.

– Я злюсь, потому что она встала на чужую сторону. Не на мою. Пусть теперь общается с грязнулями.

– Джудит может угодить в список девяносто девять. Знаешь, что это? Это такой список от Министерства образования и науки, куда вносят учителей с судимостями и тех, кого подозревают в совершении серьезных аморальных проступков.

– Серьезных – чего?..

– Аморальных проступков. Растлителей малолетних, наркоманов, такого рода личностей. Кто-то из школы доложил, что видел, как она разговаривала или «общалась» с наркоманами. Кто ее видел и почему он счел столь важным сообщить об этом в Министерство образования и науки, я не в курсе. Но от работы ее могут отстранить в любой момент.

– Ко мне это какое имеет отношение?

– С тобой ей тоже не рекомендовали видеться.

У меня даже простыня из рук выпала. И прямо в грязь.

– Что?!

– То, что слышала. Поэтому ты ей окажешь большую любезность, если и впредь будешь держаться от нее подальше. Но я-то знаю Джудит. Она, если решила что-то сделать или кого-то увидеть, так ее ничто не остановит. Зато она хотя бы представляет, кто ее друзья.

– Она мне не друг.

Уильям почесал под носом:

– Джудит тебе не верит, потому что у Чеза не встает – во всяком случае на нее. У нее от меня нет секретов. Никаких. Как я уже сказал, она хотя бы знает, кто ее друзья. Ты можешь похвастаться тем же?

Я посмотрела на белье, такое хлесткое и хрусткое, отбеленное и высушенное на солнце. Со злости ринулась на него, запутываясь в простынях, и потащила за собой все, что было на веревке, утягивая столько, сколько могла, и сбрасывая все на влажную землю рядом с колонкой. Я с визгом пинала белое белье. Я с воем упала на колени и принялась втирать красивые, чистые простыни в грязь, пока они не стали черными и гадкими. Потом с рычанием принялась их рвать. Они не рвались. Тогда я зарыдала и рухнула на груду перепачканного белья.

Уильям навис надо мной, выпятив нижнюю губу и глядя куда-то за калитку. Он выглядел смущенным.

– Вставай, Осока.

– Уильям, я схожу с ума? Да?

– Давай же, поднимайся.

– Я ненавижу стирку, – стенала я. – Ненавижу.

– Я знаю. Вставай. Пойдем в дом. Нам нужно немного подымить.

– Подымить? Это еще зачем?

– Чтобы утихомирить пчел, – ответил он.

Я чувствовала себя такой несчастной. Все рыдала и рыдала, а в итоге не удержалась и спросила:

– Вы с Мамочкой когда-то были любовниками?

– Возможно, были. Мы все когда-то были юными. Но потом все пошло наперекосяк. Догадываюсь, почему ты спрашиваешь, но я, черт побери, не твой папаша.

Я встала.

– Тогда ты отец Джудит?

– Насколько мужчина может быть в этом уверен – да. – Уильям подобрал с земли груду испорченного белья и понес ее в дом. – Придется тебе стирать все заново, – изрек он.

31

По окончании следующего занятия МММ отвела меня в сторону и сообщила удручающие новости. Администрация порылась в моих бумагах и не обнаружила ни единого документа, указывающего на наличие базовой акушерской квалификации. А это являлось обязательным условием для прохождения курса. В руках у МММ была моя анкета, где против пункта, являюсь ли я квалифицированной акушеркой, стояла жирная галочка. Соседнее же окошко, запрашивающее мой регистрационный номер, пустовало.

Я предположила, что поставила галочку случайно, не будучи привычной к заполнению анкет.

Казалось, МММ растеряна. Она сняла очки и покосилась на меня с сомнением. В раздумье пососала дужку. Как это могло случиться, негодовала она, ведь это же невозможно, и, главное, как обидно – ведь я, оказывается, была ее самой многообещающей студенткой. Последнее явилось для меня новостью, но что толку. Я поинтересовалась, могу ли я хотя бы посещать оставшиеся лекции, но она призналась, что не видит в этом никакого смысла. Без базовой квалификации мне все равно не получить диплом.

Домой я добиралась долго. Наверное, у меня все было на лице написано, потому что никто не останавливался. Стоял чудесный весенний вечер; в кронах деревьев, как оглашенные, галдели дрозды, но меня все это не трогало. Когда на ступеньке моего дома я увидела Артура, то очень обрадовалась. Мне так хотелось отвлечься от всех этих тягостных мыслей.

– И сколько ты тут уже торчишь?

– Недолго. Не хочешь прогуляться до «Льва»?

Я никогда не бывала в «Красном льве», хотя проходила мимо не меньше сотни раз и каждый раз гадала, как там внутри, – поэтому согласилась моментально. В пабе стояли тишь да покой. Два седеньких старца сидели по разным концам барной стойки, потягивали слабое пиво и вдохновенно игнорировали друг друга. За столиком, взявшись за руки, шепталась парочка. На стенке в стеклянном коробе висела мумифицированная щука. Такое ощущение, что хозяин довольно хорошо знал Артура. Я не могла решить, что выпить. Он посоветовал какой-то бейбичам, сославшись на то, что большинство клиенток выбирают именно его. Ну, я его и заказала. Артур принес себе пинту горького, а мне – бейбичам.

Мы сели за столик. Артур поставил на картонную подставку пиво, я поставила на подставку бейбичам. Артур потягивал пиво, а я потягивала бейбичам. Напиток оказался шипучим и приторным; от пузырьков и сахара у меня, видно, голова слегка поехала, потому что я вдруг кое-что вспомнила, касающееся Артура, и захихикала – впервые после смерти Мамочки.

– Что?

– Ничего, – ответила я.

– Ну что, скажи?

Я замотала головой. На самом деле, вспомнила его гигантскую штуку, как она в тот раз стояла, и задумалась, опала ли она когда-нибудь.

– Ну как тебе бейбичам?

– Довольно вкусно. Не то чтобы безумно, но…

– Безумно и не надо.

– Ну да, не надо.

Я выпила еще немного, чтобы Артур не подумал, будто мне не нравится. Потом осмотрелась. Один из стариков таращился на меня через пивную кружку. Я провела рукой по стриженой башке.

Артур поведал мне свои хорошие новости. Его избрали держателем одной из трех «бутылок», а точнее, бочонков эля на Пасхальном параде в Халлатоне. Там ежегодно проводился старинный фестиваль, носящий длинное название «Урви заячий пирог и пни бутылку». Среди местной гопоты держатель «бутылки» приравнивался к небожителям. Артура просто распирало от гордости, когда он мне это рассказывал.

– Артур, как здорово!

– Скажи же?

– Чудесно.

Мы снова поглазели по сторонам. Артур откашлялся:

– Осока, они тебя в покое не оставят.

– Да ладно! – сказала я с напускной беззаботностью.

– Тебе необходим заступник. Защитник.

– Ты мог бы им стать, Артур? Ты стал бы меня защищать?

– Конечно стал бы, – произнес Артур и отхлебнул от пинты горького. Клочок густой пены повис у него на верхней губе. – Стал бы, если бы знал как.

– Приятно. – (Неожиданно в тишине раздался смех. Он шел откуда-то из другого конца помещения.) – Там еще комната?

– Ага. Курильная. В ней пиво чуть дешевле. Мы иногда садимся там с парнями из байкерского клуба.

– Бьюсь об заклад, хохочете до упаду.

– Хохочем. – Иронии он не уловил. – Так вот про эту комнату. Когда ты там, тебя не видно; зато тебе хорошо слышно, что говорят здесь. Я как-то случайно подслушал разговор Винаблза с Джейн Лоут. Чуешь, куда ветер дует? Оказывается, это он ее обрюхатил. Она ему сказала, что ходила к Мамочке, а он ей: «Это все без толку, прими вот что». Я собирался рассказать тебе еще тогда, когда приходил на ужин, но сама знаешь, как все вышло. – Вспомнив тот памятный вечер, Артур приуныл и уткнулся в пиво.

– Что это было? Что он ей дал?

– Откуда мне знать. Я слышал, но ничего не видел. Я только помню, как он сказал, что это верное средство.

Я поглазела на пузырьки в стакане. Подумала сразу о нескольких вещах, которые Винаблз мог всучить несчастной девушке. Но главным образом подумала о бедной Мамочке. Теперь я точно знала, что не ее ошибка убила Джейн Лоут, – а ведь она с такой мыслью сошла в могилу.

– Еще стаканчик? – поинтересовался Артур.

– Нет, – улыбнулась я. – Одного вполне достаточно.

Артур проводил меня до дома. Мы некоторое время постояли у калитки. Сошлись на том, что вечер выдался прекрасный. Я посмотрела на звезды, и Артур спросил, что я пытаюсь разглядеть.

– Спутники. Советские и всякие другие.

Он рассказал мне, что недавно в космос запустили первый коммерческий спутник. Я понятия не имела, что это за штука.

– Не государственный, Осока. Частный. На частные деньги.

Я обалдела.

– Ты хочешь сказать, кто угодно может запросто отправить в небо спутник?

– Если хватит денег, то да.

– Но это же кошмар!

Артур пожал плечами. Сначала я хотела рассказать ему тоскливую историю о мертвых собачках и обезьянках в космосе, но потом решила, что это неромантично. Мне показалось, он собирался меня поцеловать. Но почему-то передумал. Я несколько расстроилась, когда он просто пожелал спокойной ночи.

На следующее утро мне принесли письмо. Я вроде поняла его смысл, но не знала, как правильно ответить, поэтому отправилась к тому, кто знал. На ферме Люк, Чез и еще двое хиппанов достраивали монструозного размера теплицу. Когда я подошла, Чез шпатлевал швы между стеклами. Все руки у него были заляпаны замазкой. Набравшись храбрости, я произнесла:

– Я все еще не до конца уверена, что ошиблась, но если это так – прости меня, очень прошу, прости. Хотя я не уверена. – И с этими словами я развернулась и зашагала дальше.

– И это ты называешь извинением? – крикнул он вслед, но я не обернулась и прямиком направилась в дом. Спросила какую-то женщину, где Грета, и поднялась наверх, куда меня направили.

Грета лежала на матрасе прямо на полу, под головой высились подушки. Она читала книгу, выглядела чуть бледнее обычного, но чувствовала себя, по-моему, не так уж плохо. В комнате зверски воняло благовониями. Она подняла взгляд и, выдав слабое подобие своей немыслимой улыбки, сказала:

– Привет.

Я села на пол рядом и взяла ее за руку:

– Ты как?

– Нормально. Только все время тошнит.

– Пройдет. Пей побольше воды. И палочки эти выкинь. Все от неправильных запахов. Я принесла лимонный чай с вербеной…

– Чай благодати, – молвила Грета.

– Так Мамочка его и называла. А вот смотри: сейчас я подвешу над твоей кроватью веточку, – к стене булавкой была приколота открытка, я насадила на булавку еще и веточку вербены, – и ты забудешь про ночные кошмары.

– Откуда ты знаешь про кошмары?

– Что за дурацкий вопрос!

Грета заплакала.

– Ну перестань. Ты приняла решение, теперь крепись.

Я говорила словами Мамочки. Она всегда считала, что там, где не было страдания, там и решения не требовалось. Оставив Грету, я пошла на кухню приготовить чай с лимоном и вербеной.

Когда я возвратилась с чаем, она уже не плакала и выглядела пободрее. Во всяком случае, чай приняла с радостью.

– Теперь скажи, как ты, – произнесла она. – Отвлеки меня от горестных мыслей.

– Услуга за услугу, – сказала я и показала ей письмо.

Она прочла, прищурилась, нахмурилась:

– Это из местного отдела здравоохранения. Тут говорится, что тебя направляют на психиатрическую экспертизу. О боже! Да как они могут?!

– Поэтому я и принесла письмо тебе, Грета. Ты же у нас изучала право и все такое.

– Выходит, могут, – задумчиво произнесла она. – Видимо, так оно и делается.

– Что будет во время этой экспертизы?

– В мешок тебя засунут и бросят в реку, – сказала Грета. – Фигурально выражаясь.

– Фигурально выражаясь, – тихо повторила я.

Грета мне улыбнулась, но как-то жиденько.

32

Той ночью я пошла на Мамочкину могилу, не на фальшивую, а настоящую – ту, что в лесу. Привалилась спиной к старому дубу и разговаривала с Мамочкой. Луна светила так ярко и так ясно, что, прищурившись, я видела Мамочку: она сидела, так же привалившись к соседнему дубу, болтала со мной, купалась в серебряном свете, вбирала в себя Луну.

Наверно, в тот момент я немного спятила и не могу с уверенностью сказать, видела это или просто вспоминала. А может, вспомнила и потому увидела. И разве память так уж сильно отличается от воображения, если все равно никто не может мне сказать, происходило это на самом деле или нет? Мамочка говорила со мной о пении, о том, что я прирожденная певчая и что негоже прятать мой талант.

– Возьми хоть малышей, – сказала она. – Что они делают, как только вылезают?

– Орут, – сказала я.

– Вот-вот, они орут, потому что им больно смотреть на этот мир; они страдают, потому что свет им режет глаза. Но вскоре они перестают орать, боль отступает, и они начинают видеть только красоту, еще не зная, что это. Когда ты поешь, то чувствуешь то же самое.

– Страдание?

– Да. Ты орешь, но тебе становится легче. И постепенно боль отступает. Ведь песни все о боли. Конечно, бывают и веселые песенки, но даже в них, если прислушаться, есть страдание. Исправить песней ничего нельзя, но можно сделать так, что боль отступит и ты увидишь, что за ней. И коль ты уродилась такой певуньей, так и дари это людям.

Я ей сказала, что поняла. Или мне показалось.

Но Мамочка не умела долго оставаться серьезной. Она поднялась на ноги и скинула туфли:

– Давай, Осока, подключайся. Один последний танец перед тем, как я уйду. Наш маленький последний танец.

Я тоже встала и в лунном свете, одаривающем леса и орошающем землю, захлопала в ладоши, отбивая ритм, и спела развеселую «Мэрроубоунз», ее самую-пресамую любимую песню. Она задрала юбку до колен и танцевала, танцевала – а лицо ее сияло от счастья и шаловливой радости, и я с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

– Ты только погляди на эти старые кости! – кричала Мамочка, размахивая ногами посреди колокольчиков. – Гляди, как старый мешок с костями танцует под луной. И что нам за дело, как о нас подумают люди!

Она плясала и скакала, а я все хлопала в ладоши и заливалась смехом. Луна светила прямо на нее. Казалось, Мамочка ее звала, а Луна ее напитывала. Луна рассеивалась от нее. Луна была ее покровом.

В следующее мгновение я осталась одна, под деревом, где находилась ее могила, а Мамочка пропала. И я не знала, то ли вызвала ее тень, то ли припомнила что-то случившееся раньше, – я только знала, что такие рассуждения до добра не доведут.

В ту же ночь кто-то осквернил могилу Мамочки на церковном кладбище. Разбили надгробный камень, написали на нем гадости и раскидали цветы. Мне рассказала об этом малознакомая женщина из местных. Она говорила от всего сердца, с искренним сочувствием. Она не понимала, кем надо быть, чтобы пойти на такую низость. Ведь Мамочка всем помогала. Не кажется ли мне, что это дело рук длинноволосой шантрапы с фермы Крокера? Я ей ответила, что нет, они хорошие люди и ни за что такого не сделали бы. Она предложила собрать народ и привести могилу в порядок. Я поблагодарила ее, но заверила, что справлюсь сама.

Хотя дел у меня и без того хватало. Грета посоветовала найти людей, которые дали бы мне хорошую характеристику во время экспертизы. Недолго думая, я отправилась к Биллу Майерсу. Они с Пегги меня усадили, и мы имели длинную беседу, начавшуюся с выражения негодования по поводу осквернения Мамочкиной могилы. Билл аж позеленел от злости, сказал, мол, если найдет паразитов, задаст им такую взбучку, что мало не покажется, и Пегги присоединилась к его угрозам. Они спросили, ходила ли я уже на кладбище, а я призналась, что нет.

Но их сопереживания хватило ровно на это. Когда речь зашла о письме и предстоящей экспертизе, Билл заявил, что не может выступить в мою защиту:

– Осока, мне приходится лавировать между крокодилом и львом. Друзья полицейского все рано или поздно узнают, что верность закону для него дороже дружбы. Поэтому, Осока, у копов нет друзей. Мы вынуждены держаться особняком.

Ей все это неинтересно, сказала Пегги, ей просто нужно знать, вступишься ты за нее или нет. Я не могу, ответил Билл, а вдруг всплывет, что ей грозит уголовное преследование? Мне лучше там даже не появляться. Значит, решил отсидеться, презрительно проговорила Пегги. Называй это как хочешь, но таково мое теперешнее положение. Тебе Мамочка Каллен жизнь подарила, упрекнула его Пегги, когда ты только появился на свет. Какое отношение к этому имеет Осока, поинтересовался Билл. Она тебя вернула из мертвых, настаивала Пегги.

И, повернувшись ко мне, Пегги рассказала историю, как местный доктор уже поставил на Билле крест, но кто-то втайне догадался послать за Мамочкой. Она пришла, плюнула Биллу в горло каким-то травяным маслом – я знала, что это за масло, – потом губами высосала это масло вместе с пробкой из мокроты и слизи, окунула младенца в ледяную воду, намазала ему грудь горчичной притиркой, и он вернулся из мертвых – и вот он стоит живехонек, гора горой.

Билл призадумался. Я чувствовала, что между ними назревает ссора – последнее, чего я добивалась. Я поблагодарила парочку и встала. Мне показалось, Билл расстроился.

Пегги вышла со мной в прихожую.

– Они хотят упечь меня в психушку, – сказала я, – как Мамочку.

– С той только разницей, – заметила Пегги, – что Мамочка тогда действительно на некоторое время свихнулась. Мне мамка моя рассказывала. Мамочка потеряла мужа и сына. Она таскалась по мужикам как оголтелая – лишь бы зачать. Ей было не важно от кого. Но это место – просто ад, чего там говорить. Ты знаешь, что Мамочку там стерилизовали?

– Нет! – ужаснулась я.

Пегги покивала.

– Значит, так. Даже если Билл не сможет выступить в твою защиту, я знаю кое-кого, кто сможет, – многозначительно произнесла она и отворила дверь.

Я посмотрела ей в глаза, пытаясь расшифровать таинственную фразу, но Пегги лишь мягко выставила меня на улицу.

По дороге домой меня остановила еще одна дама, желающая выразить возмущение тем, что случилось на церковном дворе. Она сказала, что не понимает, куда катится мир, если даже мертвых не могут оставить в покое. Осквернение Мамочкиной могилы никого не оставило равнодушным.

Тем вечером ко мне нагрянули Уильям, Пегги Майерс и женщина, которую я видела впервые, – со вдовьим горбом и в очках с очень толстыми стеклами. Что Уильям с Пегги знают друг друга, стало для меня открытием. На нем опять был темный строгий костюм с цепочкой для часов; он сунул руки в карманы и вел себя так, словно впервые меня видит. Молчал как сыч, и ноль внимания фунт презрения. Я пригласила их войти.

Когда они расселись, Пегги сказала что-то приятное, а Уильям принялся глядеть по сторонам с налетом скуки и легкого неодобрения. Я посчитала, что, видно, так надо, и не стала показывать, что мы знакомы. В итоге первой о деле заговорила, потирая подагрические пальцы, незнакомая дама:

– Дорогуша, мы пришла поговорить о пироге.

– О пироге?

– О пироге.

– Видишь ли, раньше мы обращались к Мамочке за, скажем… – Тут она замялась и сняла что-то невидимое с кончика языка. – Да, к Мамочке за помощью в приготовлении пирога. Но в последние годы она все больше отказывалась, потому что это тяжкий труд – готовить пирог. Поэтому нам приходилось обращаться в пекарню Карлтона, хотя восторгов по поводу их пирогов я не слыхала. Но в этом году мы решили опять испечь пирог сами.

– Сами?

– Мы трое представляем в некотором роде комитет. Я председатель. Мы думали попросить тебя…

– Попросить меня?

– Помочь нам с пирогом. Конечно, не в одиночку. Просто очень хочется, чтобы в рецепте было немножко от Мамочки. Позор. Эта история на кладбище – просто позор.

Я обалдела. Глаза мои наполнились слезами.

– Вот, – торжествующе произнесла Пегги. – Я же говорила, что она согласится. Такого пирога, какой у нас будет в этом году, еще свет не видывал.

– А девчонка справится? – проворчал Уильям. – Вдруг у нее получится каша вместо пирога?

– Конечно справится! – огрызнулась Пегги.

Уильям стиснул зубы, скрестил на груди руки и отвернулся.

– Так что? – спросила председатель комитета, по-прежнему поглаживая измученные подагрой суставы.

– Так что? – еле слышно повторила я.

– Ты справишься?

– Справлюсь.

– На том и порешили.

С этими словами члены комитета встали: Пегги и пожилая дама довольные собой, а Уильям обиженный, что вышло не по его. Только перед уходом он обернулся и посмотрел на меня. Без слов. Без тени узнавания на чудесном сердитом старческом лице.

Когда они ушли, я опустилась в кресло и задумалась. Мне предложили участвовать в приготовлении пирога. Подумать только!

Заячьего пирога.

Того самого заячьего пирога. Его выпекали для фестиваля в Халлатоне со времен столь незапамятных, что никто не знал, когда все началось. Церковь не единожды пыталась запретить эту традицию. Церковь ее на дух не выносила.

Мамочка рассказывала, что больше сотни лет назад традиция оборвалась. А потом снова возобновилась. Есть те, кто утверждает, что ей не больше сотни лет, а есть такие, кто вспоминает историю про пастора, случившуюся в восемнадцатом веке. Он попытался бороться с пирогом, на что прихожане побили стекла в его доме и написали на стене: «Нет пирога – нет пастора». Тогда он тихо-мирно вернул пирог на место.

Не знаю. По-моему, это одна из тех историй, которым нет начала и никогда не будет конца. Заячий пирог пришел из ниоткуда, но будет жить всегда. А то, что пожилая леди сказала про Мамочку – будто Мамочка устала печь заячий пирог, – было неправдой. Ей запретили. Какой-то очередной викарий или пастор. После того как она вышла из больницы, до кухни ее больше не допускали. Бедная Мамочка. Она ведь так любила печь.

– Люди ненавидят всех, кто хоть немного отличается от них, – говаривала Мамочка. – Люто ненавидят. – И добавляла: – За что?!

И вот теперь они пришли ко мне. Сидели тут передо мной, втроем, а мне хотелось их спросить: «Что? Просите зайца испечь вам заячий пирог?» Но разве такое скажешь! Когда тебя просят, ты просто надеваешь фартук и печешь. Вот так-то.

Зато я знаю точно – поскольку мне об этом говорила Мамочка, – что зайца халлатоновский пирог не видел уже много лет.

– Одна говядина да свинина. Говядина да свинина. Ну разве это заячий пирог? – сокрушалась Мамочка.

А ведь день заячьего пирога – единственный в году, когда тебя не проклянут за то, что ты ел зайца. В этом вся соль. Вот почему в этот день разрешается есть заячий пирог. Я бы сама не стала есть зайца ни в какой другой день, кроме пасхального понедельника. В любой другой день за поедание заячьего мяса налагается проклятье трусости. Это известно каждому. Но на меня – не знаю уж зачем и почему – в этом году свалился заяц, и я испеку им настоящий заячий пирог. Такой, что они закачаются.

И первым делом я отправилась в лес, чтобы рассказать об этом Мамочке.

До Артура новости долетели довольно быстро, и в среду он уже явился. Вот это да: теперь у нас обоих такие важные роли на предстоящем Пасхальном фестивале! Он ликовал, а я носилась по дому, как белка в колесе.

– Ты прибралась на Мамочкиной могиле? – нахмурившись, осведомился он.

– Нет еще, – сказала я.

– Все только об этом и говорят. Хотел бы я поймать того, кто это сделал.

А у меня и так дел было невпроворот. Во-первых, нужно было к пасхальному понедельнику испечь гигантский пирог. Во-вторых, завтра, то есть накануне Страстной пятницы, мне предстояла психиатрическая «экспертиза». Меня волновало только одно: если меня засунут в психушку, как я тогда испеку пирог? Неужто никто об этом не подумал?

Весь вечер накануне экспертизы я убиралась. Грета сказала, что дом должен сиять. Велела снять с балок особенно сомнительные травы, а с полок – особо запылившиеся бутылки. Я чувствовала, что оскорбляю тем самым память Мамочки, но все-таки сделала по-гретиному. Я даже достала с тайной полки банку с Мамочкиными ногтями и волосами, но не нашла в себе сил выкинуть ее, поставила обратно.

Я вычистила до блеска каждый угол. Надраила полы и вымыла все стены. Постирала чехлы на стулья, скатерть и разложила все так красиво, как только могла. Я потрудилась на славу.

И хоть уборка меня порядком уморила, спала я той ночью плохо. Я думала о Мамочке; о том, как она бредила, потерянная во времени; как ей казалось, что она опять в том жутком месте. О том, как ее насильно стерилизовали.

С утра я поставила в центр стола на белоснежную скатерть вазу с букетом весенних цветов, среди которых была и мать-и-мачеха – она приносит мир. Я все еще возилась с цветами, когда в дверном проеме появилась строгая дама в деловом костюме. В очках для чтения и с папкой. Волосы у нее были зачесаны назад и убраны в кичку.

Я чуть не выпрыгнула из штанов от радости, когда сообразила наконец, что это Грета.

– Грета! Вот это номер!

Она уселась.

– Ты молодчина. Дом преобразился. – Положив папку с ручкой на стол, сказала: – Все дело в первом впечатлении, ты же знаешь.

– Не знаю. Откуда у тебя костюм?

– Пылился в чемодане. Два года не доставала. – Она взглянула на меня поверх очков так строго, что, если бы я ее не знала, точно бы обиделась. – Давай немного порепетируем.

Ровнехонько в десять прибыл доктор Блум – тот самый терапевт, который отправил Мамочку в больницу, где она вскоре умерла, с коллегой-врачом, который втерся мне в доверие заварными пирожными. За ними следовала высокая, весьма костлявая женщина. У нее было красное, сильно обветренное лицо человека, изрядное количество времени проводящего в горах, и темно-серые волосы, подстриженные немодным бобиком. Она сказала, что ее зовут Джин Кавендиш, и представилась как социальный работник.

Мне раньше приходилось слышать термин «социальный работник», но никогда не представлялось случая узнать, что именно он означает. И только я решила восполнить сей пробел, как Грета пригласила всех присесть. Она сказала, что за столом для каждого есть стул, и так наверняка всем будет удобнее.

Любитель заварных пирожных брезгливо поглядел на стулья, будто они были обмазаны слизью.

– А вы, позвольте спросить, кто? – обратился он к Грете.

– Я Грета Дин. Я консультирую Осоку и предоставляю юридическое сопровождение данной экспертизы.

– Впервые об этом слышу, – произнес любитель заварных пирожных, обернувшись к двум другим.

Грета присела и выдвинула стул для социального работника Джин. Джин села, Блум тоже. В конечном счете уселся и любитель заварных пирожных, не переставая подозрительно поглядывать на Грету.

– Все просто, – сказала та. – Осока наняла меня, чтобы были соблюдены все правовые нормы.

– Наняла? Для меня новость, что она может позволить себе адвоката.

– Ну, это, знаете ли, личное дело Осоки.

Тут Грета облучила его одной из своих жутких, сводящих меня с ума улыбок. Я страшно обрадовалась, что наконец-то она ее использовала на ком-то другом, тем более на этом мерзком гаде. И кстати, мне даже показалось, что на него ее улыбка произвела другое впечатление.

– Могу я попросить вас представиться? – спросила она.

– Все как-то слишком официально, вам не кажется? Мы…

– Осока называет вас «любителем заварных пирожных», так как в прошлый раз вы к ней явились с пакетом заварных пирожных. Я же при всем желании не могу к вам обращаться таким образом.

Социальный работник сдержанно хихикнула, Блум ухмыльнулся. Джин предложила всем по очереди представиться.

Так мы и пошли по кругу. Любитель заварных пирожных назвался Глейстером и объяснил, что работает на окружные органы здравоохранения, оказывая «содействие в подобных ситуациях». Никто и не сомневался, подумала я. Я шла последняя, после Греты:

– Меня зовут Осока, и я не сумасшедшая.

Грета на меня зыркнула. Она предупреждала, чтобы я об этом даже не заикалась, но я забыла. Затем инициативу попытался перехватить Глейстер. Без предварительных обсуждений он вздумал назначить себя председателем собрания.

– Тогда приступим. Осока, во-первых, я хочу сказать, что это просто дружеская, неформальная беседа, устроенная для того, чтобы выяснить пару интересующих нас моментов, и все. Мы зададим несколько вопросов, а вы отвечайте, как вам заблагорассудится. Расслабьтесь.

Грета немедленно вмешалась:

– И несмотря на это, Осока, важно, чтобы ты поняла следующее: возможно, беседа и неформальная, но цель, ради которой здесь собрались господа Блум с Глейстером, а также мисс Кавендиш, – вынести заключение о твоей вменяемости. Поэтому одним из результатов данной беседы может явиться рекомендация, что тебе пойдет на пользу лечение в психиатрической больнице. И если они так решат, то будут в полном праве привести эту рекомендацию в исполнение. Ты это понимаешь?

– Да, – сказала я.

– В таком случае имей в виду, что, невзирая на неформальный характер данной встречи, тебе не стоит воспринимать ее как чисто дружескую.

– Вы настоящий юрист? – осведомился Глейстер.

– Дипломированный.

– Покажете подтверждающие документы?

– После того, как вы покажете свои. – И Грета одарила его очередной неотразимой улыбкой.

– Джордж, хватит, – сказала Джин, которая, очевидно, знала Глейстера уже не первый день. – Продолжим.

И начался допрос.

Пока он шел, я постоянно думала о Мамочке; о годах, проведенных с ней; о том, какой она бывала доброй и как сердилась. Она меня удочерила, потому что ей выжгли яичники. Я знала – по ее рассказам, – что она взяла меня в больнице у пациентки, которой нельзя было оставить ребенка. Теперь я понимала, что это за больница. Выходит, моя биологическая мать тоже лежала там. А может, и отец. Сейчас все это не имело никакого значения. Мне было все равно. Моей настоящей матерью была и будет Мамочка. Возможно, кровь и гуще воды, но доброта на сто процентов гуще крови.

Я помню, как однажды ходила с Мамочкой на сложные роды. Роженица была уже не девочка, а мне так просто показалась женщиной в летах. У меня как раз прошли первые месячные, и Мамочка решила показать мне, что к чему. Короче, мы отправились к той женщине и обнаружили ее в таких муках, что Мамочке пришлось использовать все знания, все мастерство, потратить кучу сил и времени – мы провели там целый день и большую часть ночи, – чтобы ее вытащить. Роженица орала и стенала. И под конец, когда малюсенькое толстенькое чудо лежало у нее на груди и гукало, она сказала: «Никогда, я больше никогда на это не пойду».

«Ха, – ухмыльнулась Мамочка, – вы все так говорите». Но женщина была тверда. Она сказала, что впредь и близко не подпустит к себе своего мужичка. Не бывать этому. Сказала, что будет обороняться топором, но не позволит, чтобы такое повторилось, и нет ли у Мамочки чего-нибудь от боли. Потом она опять заплакала, и тот момент, который многим женщинам приносит радость и облегчение, стал для нее, как и для многих, подобных ей, моментом боли и печали – все потому, что в ее доме не было любви.

Мамочка дала ей очень действенный настой, и через некоторое время женщина притихла. Она посетовала с горечью: как жаль, что рядом нет ее матери, которая уже несколько лет как умерла. Что ж, Мамочка была на тот момент единственной матерью, поэтому, пока женщина баюкала свое дитя, она баюкала женщину, успокаивала и утешала, вливая ей в уши материнскую любовь. «Понимаешь, – нашептывала Мамочка, – есть что-то в нас такое, отчего мы забываем боль и начинаем все сызнова; делаем все то же самое – снова и снова. А боль отступит, я тебе обещаю».

Я помню, как изумилась тогда при виде Мамочки, баюкающей взрослую женщину. Сейчас, когда знаю намного больше, я понимаю, что сделала бы точно так же. Мамочка гладила ее по голове, говорила с ней нежно-нежно, но все это время смотрела на меня. «А когда боль и страдание отступят, вот тут-то и начнется».

– Осока, ответьте, пожалуйста, – просила Джин.

– Осока? – позвала меня Грета.

Я так ушла в себя, что не услышала вопроса.

– Вы слышите голоса?

– Я слышу голос Мамочки. Он мне помогает в тяжелые минуты.

Грета отчетливо поморщилась. Она учила меня не говорить такого, а я опять отвлеклась и забыла.

– Вы верите в волшебство? – спросил Блум.

– Вам следует определиться, что вы подразумеваете под волшебством, – сказала Грета.

Я сразу же ответила:

– Я искренне не представляю себе жизни без надежды на хоть какое-нибудь чудо.

– Вы когда-нибудь делали женщинам аборты? – спросил Глейстер.

– Какое это имеет отношение к делу? – спросила Грета. – Это выходит за рамки данной экспертизы.

– Действительно, Джордж, я вас не понимаю, – возмутилась Джин Кавендиш.

– Доктор Глейстер, не проясните ли, – спросила Грета, глядя на него поверх очков, – в каком качестве вы участвуете в данной экспертизе?

– Простите?

– Я понимаю, что доктор Блум и мисс Кавендиш находятся здесь, потому что это подведомственный им участок, но не совсем понимаю, чем вызван ваш повышенный интерес к Осоке.

– Меня специально привлекли.

– Кто?

– Вы не имеете права спрашивать, а я не обязан отвечать.

Тут я заметила на его пухленьком мизинце серебряное кольцо – такое же, как у лорда Стоукса.

– Они масоны, – сказала я. – Лорд Стоукс, этот доктор Глейстер, мистер Винаблз и многие другие.

Блум посмотрел на потолок, надув при этом щеки. В его глазах читалось: приехали.

– Вы это слышали?! – воскликнул Глейстер.

Джин Кавендиш чуть-чуть склонила голову и пристально взглянула на меня.

Мамочка говорила, что те, из-за кого она перед войной попала в больницу и пролежала там несколько лет, были масонами. Она говорила, что этого не докажешь. Что у них тайная банда, состоящая из мужчин, как правило, при власти, и что, перебеги ты дорожку одному из них, они сомкнут ряды и пойдут на тебя войной. «Они такие – один за всех и все за одного», – говаривала она. Помню, я спросила ее, правда ли, что существуют тайные общества. Она с ухмылкой ответила: «А мы, по-твоему, кто?» И хоть я никогда не причисляла нас, «избранных», к таковым – мы не носили отличительных знаков, не произносили клятв, не пожимали втихую друг другу руки и все такое прочее, – пожалуй, мы и правда были тайным обществом. «Ты только никогда не пытайся обличить их», – учила Мамочка. Когда я спрашивала почему, она отвечала: «Потому что скажут, что ты все придумала, обзовут сумасшедшей и упекут в дурку».

Я знала всех масонов, поскольку Мамочка их перечислила, а я зашифровала их фамилии и распихала по разным записным книжкам. Все нам известные бизнесмены, местные политики, инспекторы полиции – не Билл, конечно: Билл Майерс, насколько я знала, масоном не был, – высокопоставленные лица и местные госслужащие (не странно ли, что кто-то вдруг полез проверять мои документы в акушерском колледже) входили в этот список. Они являлись нашими противоположностями, нашими тенями, пародиями на нас, говаривала Мамочка.

Допрос продолжил доктор Блум:

– Осока, у вас бывает чувство, что против вас плетется заговор?

Тут Грета вмешалась:

– В таком случае следует заметить, что действительно есть ряд лиц, пытающихся воздействовать на Осоку.

– Это что еще значит? – резко спросил Глейстер.

– Да уж, поясните, – обиделась Джин Кавендиш. – Мы действуем исключительно в интересах Осоки.

– Я говорю только о том, что человек может быть параноиком и при этом против него действительно может что-то замышляться.

– Значит, вы признаете, что у вашего клиента паранойя? – переспросил Глейстер.

– А разве не все мы немного параноики? – продолжила Грета. – Ну, сами посудите, ваша реакция на мою предыдущую реплику тоже была слегка параноидальной, вы не находите?

– Это уже ни в какие ворота не лезет! – воскликнул Блум. – Я со своей стороны уверен, что слышал достаточно, – одна только безумная болтовня про масонов чего стоит.

Джин Кавендиш подперла подбородок рукой. Она вдруг помрачнела и повернулась к Блуму:

– А я вот не уверена.

Грета перевела дух. Мы с ней прекрасно понимали, что Блум и Глейстер приняли решение задолго до начала этого цирка. Единственной моей надеждой была Кавендиш.

Они говорили бесконечно. Вопросам не было конца и краю. Расспрашивали меня про детство и про мои отношения с Мамочкой. Глейстер пытался вернуться к разговору об абортах, но Кавендиш признала это недопустимым. Мне было никак не сосредоточиться. И хоть я знала, как важно сейчас быть начеку, я все же постоянно отключалась.

Потом я в самом деле услышала голоса, только уже за дверью. Раздался стук, и Грета пошла открыть. Вернувшись, она сообщила, что попросила нескольких людей дать мне характеристику. Такой поворот событий меня не удивил, поскольку мы обсуждали его заранее, – вот только я не знала, кто именно захочет мне помочь. Глейстер пришел в неистовство, а Кавендиш сказала, что не возражает. Грета вышла на улицу и привела с собой Пегги Майерс.

Пегги представилась как жена местного полисмена и выдала мне такую характеристику, о которой можно только мечтать. Я даже покраснела, услышав столько хвалебных слов в свой адрес. Она не преминула заметить, мол, меня настолько высоко ценят в деревне и окрестностях, что даже поручили приготовить заячий пирог. С пламенным взором Пегги прошлась по осквернителям могилы Мамочки, как будто один из них сидел за этим столом.

После ухода Пегги Грета пригласила второго свидетеля. Прямо настоящий судебный процесс. Но зуб даю, из всех сидевших в комнате при виде следующего свидетеля больше всех удивилась я. Это была МММ.

Она величаво вплыла, села с прямой спиной и сразу дала понять одним своим видом, что оказывает всем гигантскую любезность. Еще она предметно объяснила, как драгоценно ее время и почему она все-таки сочла важным потратить его на то, чтобы выступить в мою защиту. Она сказала, что я была ее самой многообещающей студенткой, что для своего возраста я невероятно много знаю об акушерстве, хотя местами мои идеи несколько старомодны, и что голова у меня работает отменно.

Когда она завела речь про щекотливую ситуацию с анкетой, я напряглась. Глейстер пытался выжать из нее, не видит ли она в неверном заполнении анкеты намеренной попытки сбить с толку администрацию колледжа. Но МММ сказала, что анкета путаная и по ее опыту бюрократические навыки никак не связаны с акушерским мастерством. Она сказала, что с радостью порекомендует меня для акушерской деятельности в том случае, если я пройду надлежащее обучение.

Ее нежданное участие тронуло меня до слез, она же едва кивнула мне перед уходом. Я с благодарностью взглянула на Грету – ведь идея обратиться в колледж полностью принадлежала ей. После ухода МММ Джин Кавендиш подала мне первый знак одобрения. Она поджала губы и, глядя на меня в упор, удивленно приподняла брови, как будто лишь сию минуту прозрела, что я не полный имбецил.

Ох, мне хотелось ее ударить!

Сюрпризы на этом не закончились. Каково же было мое удивление, когда третьим свидетелем оказалась Джудит. Мы с Гретой отставили ее кандидатуру из-за неурядиц в школе, которые могли усугубиться, если бы выяснилось, что она мне помогала. Особенно если бы меня признали невменяемой. Учитывая, как я с ней обращалась все последнее время, я не имела никакого права на ее участие – но вот она пришла, и мне стало так стыдно, что пришлось отвернуться.

И ровно из-за этого я разглядела удивительную вещь. Поскольку все глаза, кроме моих, в этот миг были направлены на Джудит, никто не обратил внимания. Блум. Он моментально покраснел. Джудит в самой что ни на есть консервативной училковской одежде сидела и все время, пока говорила, сверлила его командным взором. Она, по сути, ни разу не отвела от него взгляд. В то время как Пегги и МММ обращались ко всем троим экспертам, Джудит глядела лишь на Блума. Не пристально, не сердито. Полегче. Но так, что он смотрел на нее, как перепуганный олень на охотника, который вот-вот выстрелит.

– Я, местная учительница начальной школы, хотела бы высказать свое мнение по поводу Осоки Каллен, – начала Джудит. – Она обычная молодая женщина. Приличная и достойная. Она горюет, потому что недавно потеряла человека, который был для нее всем. Свою мать. А горе может кого угодно выбить из колеи. Кого угодно… Ее мать, Мамочка, была исключительной женщиной, известной по всей округе тем, что она без устали долгие годы помогала местным женщинам. Она спасала их в отчаянных ситуациях – именно спасала, – за что ей крайне редко говорили спасибо, а когда она сама оказывалась в таковых, ее травили, в основном трусливые мужчины, прикрывавшиеся властными полномочиями… Но я надеюсь, что времена изменились. Мамочка была необыкновенной, и ничего удивительного, что Осока сильно по ней тоскует. Ведь согласитесь, все несут свою скорбь по-разному. Некоторые ее показывают; другие нет, а она все равно проявляется – только нежданно, между делом; а есть такие, кто зарывает скорбь поглубже, и она там копится и выливается в озлобленность… Осока ничем не отличается от других людей. Я не вполне понимаю, зачем вы здесь. Я слышала пересуды, что она якобы немного не в себе, но разве можно верить пересудам? Они разрушили и не такие репутации. У вас, бесспорно, важная работа. Но если вы сегодня примете неверное решение, ваша репутация окажется подмоченной. Ровно так в свое время оболгали доброе имя Мамочки, и ей пришлось потом всю жизнь бороться за его восстановление. Лживые слова, не к месту сказанные, способны разрушить чью угодно репутацию… А главное – у Осоки есть друзья, и мы поможем ей справиться с утратой. Мне жаль, что мы знакомы так недавно. Если бы моя мать Долл и Мамочка не разругались из-за моего отца, мы бы дружили с самого детства. В общем, хорошо подумайте, прежде чем принимать решение. Потому что у Осоки есть друзья.

Встав, Джудит со скрежетом задвинула стул. Оставив на полу противную царапину. Она ушла, а в комнате повисла угрожающая тишина. Блум глубокомысленно поковырял в ухе. Кавендиш, по-прежнему подперев голову рукой, переводила взгляд с одного коллеги на другого.

Глейстер сдвинул очки на переносицу:

– Какой-то бред. Я не понял ни единого слова.

– Сегодня я услышал вполне достаточно, – сказал вдруг Блум. – Мне кажется, девушке будет лучше среди друзей.

– Что?! – вскрикнул Глейстер; Кавендиш моментально развернулась к Блуму.

– Жена полицейского, профессор акушерского колледжа, уважаемая учительница. Совершенно очевидно, что она тут под хорошим присмотром.

– Какой неожиданный поворот событий, – заметила Кавендиш.

– Под хорошим присмотром, говорите вы? – метался Глейстер. У него будто почва из-под ног ушла. – Лукреция Борджиа тоже была под неплохим присмотром.

– Осока не отравительница! – рявкнула Грета.

– Ах нет? – продолжил Глейстер. – А я слыхал другое.

– Простите, у нас здесь что? – встрял Блум. – Тайное судилище? Я принял решение.

– А я вот нет! – воскликнул Глейстер.

– Я полагаю, что тоже приняла решение, – молвила Кавендиш, захлопывая папку с документами. – Да.

Грета взглянула на меня поверх очков и улыбнулась в своей убийственной манере – до ушей. Я ей ответила нервозной скомканной ужимкой, а сама не переставая думала о Джудит и Блуме. Бедная Джудит, думала я, и на твою долю выпало немало печали. Бедная Джудит. Чудесная Джудит.

33

С тех пор я ничего от них не слышала. Мне не писали, заключения экспертизы никто не присылал. И хотя трое достойнейших господ решили не пользоваться своим негласным правом признать меня буйнопомешанной и запихнуть в дом пыток, где прежде держали Мамочку, нормальной они меня тоже не признали. Наверное, записали в категорию «недоказанных».

К счастью, забот у меня и без них хватало. К утру понедельника от меня ждали гигантский пирог. Страстную пятницу я собиралась посвятить сбору компонентов, субботу – шинковке и обработке, а воскресенье – тушению и выпеканию. С замешиванием теста – а это тонкое и недооцененное умение – мне, слава богу, должны были помочь. Планировалось, что две женщины принесут с собой огромный противень и выложат на него раскатанное тесто. Поскольку ни в одну домашнюю плиту такой гигант не влез бы, потом полуготовый пирог должны были забрать в пекарню и к утру Светлого понедельника запечь.

Но на этом список моих важных дел не заканчивался. Перво-наперво я отправилась на церковное кладбище. Какие-то добрые люди уже выправили надгробный камень и слегка прибрались. Я прибралась потщательнее и стерла с камня гадкие слова: они сошли, как я и предполагала, легко. Поставив в вазу свежие цветы, я посмотрела на могилу и сочла, что она выглядит вполне пристойно, если кому-то есть до этого дело.

Затем нужно было наведаться на ферму Крокера. Умывшись и пригладив волосы – они уже начали отрастать и чуточку топорщились, хотя довольно симпатично, – я капельку подкрасила глаза и губы. Но только капельку.

Когда я добралась до фермы, солнце светило так мягко, а ветерок так ласково обдувал лицо, что я почувствовала прилив уверенности в себе. В кустарниках царила весенняя сумятица и неразбериха; в канавах россыпями бриллиантов сверкали незабудки, примулы и вики. Чез с Люком сидели рядом со своим любимым детищем – строящимся парником – и курили. Парник, похоже, был готов: он радостно поблескивал новенькими стеклами. С ними был парень, которого я раньше никогда не видела. Напялил темные очки, пижон. Смешно: ведь солнце хоть и светило, но не сказать чтобы ярко. Но и умом он, видно, тоже не блистал. Увидев меня, разинул рот.

Чез поднял голову и ласково поздоровался:

– Привет.

Люк вяло помахал рукой.

– Что собираетесь выращивать? – поинтересовалась я.

– Да травы, – ответил Люк. – Ты же знаешь, травы сейчас в чести. – И почему-то все трое засмеялись.

Я покраснела и спросила Чеза, можно ли его на минутку. Он встал, отряхнул пятую точку измазанными в шпаклевке руками и отвел меня в сторонку. Пока мы шли, я слышала, как парень в темных очках высказался: «Сексуальненькая». Но Люк приложил палец к губам, будто предупреждая, чтобы тот поосторожнее выбирал слова.

Когда мы вышли за пределы слышимости, Чез сказал:

– Я слышал, ты пирог печешь. А иноземцам можно присутствовать на вашем пире духа в понедельник?

– Люди приезжают из разных мест. Пирог для всех. Послушай, я пришла извиниться. Теперь по-настоящему.

– Да что ты говоришь.

– Похоже, я ошиблась.

– Похоже на то.

– Наверное, я просто этого хотела, и ты хотел, но мы бы все равно не стали. Не здесь. Возможно, все и случилось, только в другом месте. – Тут я услышала в голове Мамочкин голос: «Всё происки бесенка». И видимо, сказала это вслух.

– Что-что?

– Мамочка говорила, что если между людьми есть чувство, то все может произойти, только не здесь. А там, где им ничто не помешает. Если здесь почему-то не вышло. – Я вспыхнула. – Она называла это «происками бесенка».

Чез улыбнулся:

– Ты мухоморов не объелась, часом?

– Кончай шутить.

– Прости.

– Нет, это я прошу у тебя прощения. Я оболгала тебя и извиняюсь. Теперь я перед тобой в долгу.

– Да брось ты.

– Ничего не брось. Я хочу оплатить его, поэтому разрешаю тебе поймать двух зайцев. Ты только представь – они готовят заячий пирог с говядиной! Не бред ли! Ведь Пасха – единственное время, когда можно есть зайца. А разрешениями на ловлю зайцев ведаю я, и я тебе его даю. Ты справишься. И зайцы сейчас не будут против.

Чез почесал репу.

– Значит, разрешениями ведаешь ты?

– Да, я.

– Как это получилось?

– Я получила благословение от Мамочки.

– Но почему именно ты?

– Это уж мое дело. Так ты возьмешься?

– Разве зайцу не нужно отвисеться три дня?

– Не обязательно.

– Вот, значит, как ты просишь у меня прощения? Заставляя гоняться по полям за зайцами?

– Да, потому что у тебя это хорошо получается, а зайцы мне нужны самое позднее к полудню в воскресенье.

– Ты странная, Осока.

– Странная – это не всегда плохо.

Он пшикнул и еле слышно произнес: «Красота». Не знаю уж, о чем это он. Потом развернулся и зашагал к Люку. Свистнул собак. Две старые борзые и гончая выскочили из дома, затявкали, раскрыли пасти. Слюна течет, глаза горят от предвкушения.

– Друг, что наклевывается? – осведомился новый хиппи – тот, что в очках.

– Я отправляюсь на охоту. Пойду капканы проверю. Люк, ты со мной?

– Нет, я лучше останусь и реально покайфую, – ответил Люк, которого приглашение на охоту застало за скручиванием косяка.

И Чез пошел один.

– Вот это круто, – произнес парнишка в темных очках, по-прежнему разинув рот. – Ништяк.

Суббота пролетела за нарезанием продуктов для начинки. Я распахнула окна, двери и включила на полную катушку «Зеленый лук» – пусть слышат все, кто хочет. Нашинковала гору картошки и лука – зеленого лука, в пирог идет именно зеленый лук – и приготовила бульон. Пришлось изрядно потрудиться. Хрясь-хрясь-хрясь. И так по несколько фунтов каждого продукта. Я резала очень острым ножом, а если он тупился, затачивала о каменную ступеньку. Еще я нарубила зелень. Потом взялась за крайне тонкие штуки – такие деликатные и тайные, что, по-хорошему, их следовало растереть в пыль, чтобы никто не разглядел. Сняла с балок душистые пучки травы, достала с верхних полок старые банки и принялась за дело.

Днем в белом фургоне прикатил мясник – розовощекий, энергичный малый. Привез говядину для пирога. Она была завернута в коричневую, пятнистую от крови бумагу, перевязанную бечевкой. Спросил, куда положить. Они всегда так спрашивают. Я показала на раковину.

Говядину нужно было нарезать небольшими кубиками. На это я убила кучу времени. Пока я с нею разбиралась, веселый бакалейщик доставил сало и муку. Он складывал все штабелями на столе, а я, не останавливаясь, рубила мясо.

– Ну и работки на тебя свалилось! – воскликнул он.

Оказывается, с ним собирались передать еще и специи. Мне только специй не хватало, сказала я, и мы хорошо посмеялись.

Так я и провозилась до позднего вечера – тушила на медленном огне то, что уже нарезала, и резала то, что предстояло потушить. Когда стемнело, ко мне зашла Джудит – по пути на ферму к Чезу. Впустив ее, я сразу же вернулась к работе: с Джудит можно было не церемониться.

– Что ты там делаешь? – вполне невинно поинтересовалась она. Увидев банку с обрезками Мамочкиных волос и ногтей, воскликнула: – Ох ты!

– Не одобряешь?

– Нет. Почему же.

– Я разговаривала с Чезом, – сказала я.

– Знаю. Со мной у него нет времени встречаться. Все охотится на зайцев, для тебя.

– А знаешь что? – вдруг вспомнила я и положила нож с пестиком на стол. – Есть одна штука, которая, возможно, зарядит Чезово орудие. Мне Мамочка рассказывала, а ты наверняка о таком даже не слышала.

– Так-так, я вся внимание.

Узнав, о чем я говорю, она немало изумилась и сказала, что действительно слышит об этом снадобье впервые.

– Попробуй, чем черт не шутит.

– Посмотрим, может, и попробую, – произнесла она.

Мне не терпелось обсудить вчерашнюю экспертизу, но я не знала, как подступиться к теме, не затрагивая Блума. Мне показалось, она грустит. Я поинтересовалась почему.

– Да из-за Чеза, – ответила она. – Он мне, конечно, нравится, но я не знаю, для меня ли жизнь хиппи. К тому же я хочу и дальше работать учителем. А ты? Я слышала, тебя турнули с акушерских курсов, это правда?

Я встала и подошла к дымящейся кастрюле.

– Правда. Помоги слить картошку.

Ей надо было уже идти.

– Спасибо, Джудит, – сказала я. – Спасибо тебе.

Она погладила меня по голове, глядя в мои глаза своими, сочащимися цветом, как сок сочится из целебного растения. Потом ушла. Я снова принялась крошить и растирать, и так до раннего утра.

– А знаешь, Мамочка, насчет Джудит ты была не права.

Я вспомнила, как Мамочка, усаживаясь в кресло, нюхала табак. Она его втягивала очень глубоко, зажмуривалась и некоторое время молчала, прежде чем ответить на такую наглую предъяву. «Я иногда бываю не права, – сказала бы Мамочка. – Бывает и такое».

С утра пораньше в воскресенье явился Чез в компании двух мертвых зайцев. На них еще роса не обсохла. Мне не было их жалко – они принесли себя в жертву. Взяв зайцев за уши, я взвесила добычу. Неплохо, решила я. На целый пирог и даже на половину не хватит, но вместе с говядиной из них получится отличная начинка, и в кои-то веки участники халлатоновской свалки за заячий пирог будут бороться за настоящий заячий пирог, а не за какую-то подделку. Я попросила Чеза сильно не распространяться, поскольку наверняка найдутся и такие, кто недолюбливает зайчатину. В смысле, помимо всего прочего, в наших краях ходят слухи, что, если съесть зайчатины, станешь гомосексуалистом. Откуда в мире появляются такие небылицы, я не знаю, но возникают они с завидным постоянством.

– Ох и хитрющие зверьки попались! – посетовал Чез.

– Теперь уже не важно. Они отправятся в кастрюлю.

– А что еще кладут в пирог?

– Картошку. Лук. Говядину. И все. Теперь проваливай, у меня дел по горло.

– Я что, даже чашку чая не заслужил?

– Нет, ты будешь мешаться под ногами.

Он постоял, потер рукой подбородок, но ни на шаг не сдвинулся.

– Мы говорили с Гретой и решили, что, как ни ужасно звучит, но тот, кто устроил погром на Мамочкиной могиле, оказал тебе изрядную услугу. Все деревенские вдруг встали на твою сторону, ты не согласна?

– Где нож? Ты ножа не видел?

– Ты выгадала больше всех. Ну не сама же ты это сделала!

– А, вот он. Хочешь, покажу, как свежевать зайца?

– Не стоит, Осока. Предоставляю это тебе. Уверен, из нас двоих ты лучше сдираешь шкуры.

Тут наши глаза встретились, и между нами снова пробежал бесенок невозможного.

– Ты прав, – сказала я. – Конечно.

Как только я подступилась к тушкам, он удалился.

Сначала отрубаешь лапы по первому суставу; потом отсекаешь голову прямо под черепом; затем делаешь вертикальный надрез на животе от точки между передними лапами до точки между задними. После этого зайца можно выпотрошить. Далее делаешь горизонтальную надсечку на спине, ведя нож от одного края распахнутой брюшины до другого. Цепляешься рукой за эту надсечку и сдираешь кожу сначала с задних лап, потом с передних. Оставшаяся шкурка сходит как чулок. Мамочка раньше шила из кроличьего меха перчатки, но сейчас на этом особо не заработаешь.

Мне тоже в свое время перепала парочка.

Разделав и нарезав зайцев, я уложила их в кастрюли и тщательно перемешала с говядиной. Когда явились месильщицы теста, вся начинка аппетитно побулькивала в двух кастрюлях, а я уже столько раз прослушала «Зеленый лук», что, если бы кто-нибудь ворвался и расколошматил чертову пластинку, я бы не расстроилась.

Месильщиц я видела впервые. Они были седые и немногословные, но глаза их так и лучились, а улыбки ослепляли. Наверно, старушки месили тесто для заячьего пирога уже сто лет. Они разложили свое хозяйство, не удостоив мой дом ни единым критическим взглядом – настолько сосредоточились на тесте. Даже сумели – и совершенно ненавязчиво – прибрать к рукам мою кухню и меня, указывая, что делать, но так, что я не чувствовала себя ни лишней, ни болтающейся под ногами.

C собой они принесли бадьи для смешивания теста, разные причиндалы и невероятных размеров противень для пирога. Все это до поры до времени поставили в кладовку, чтобы не пылилось. Какое чудо было наблюдать, как они в едином убаюкивающем ритме соединяют муку с топленым свиным жиром, замешивают тесто, разбивают пальцами комочки, и все без единого слова, синхронно, завораживающе. Когда они работали, на них будто лилось сияние. В моей духовке они выпекли – не до конца, а просто чтобы тесто взялось – фрагменты нижнего слоя пирога. Сложили их на противень, срезали лишнее по краям.

Потом отошли в сторону и посмотрели на меня лучистыми глазами.

– Теперь твоя очередь, – произнесла одна из женщин.

Я вдруг занервничала. Они внимательно следили, как я раскладываю начинку, равномерно распределяя ее по противню. Я собиралась положить еще, но тут одна из них жестом остановила меня. Они накрыли пирог толстым верхним слоем теста. Когда им показалось достаточно, набросили на него тряпку.

Дамы сказали, что не уйдут, пока не уберут за собой на кухне, – отговорить их оказалось невозможно. Не успели они закончить, как приехали два здоровяка из пекарни и увезли противень. Пирог должны были выпекать ночью. Вычистив кухню до блеска, месильщицы сняли передники, надели пальто, собрали все свое хозяйство и были таковы. Только когда они ушли, я вдруг поняла, что за все время, проведенное вместе, мы обменялись едва ли десятком слов.

Можно было подумать, старушки мне привиделись.

34

Когда я в понедельник днем явилась в «Фокс-инн», гулянье шло уже на полную катушку. Возле пруда с утками поставили палатку, в которой наливали пиво; погода явно благоприятствовала бражникам, и их собралось несметное количество. Солнце трудилось что есть мочи, но все его усилия сходили на нет при первом же порыве ветра. Как бы там ни было, церемониймейстер объявил бы, что день для ежегодной схватки за заячий пирог и пинания бутылки выдался прекрасный.

Зайдя в палатку, я стала искать глазами Артура. Он мне сказал, что будет заседать в «Фоксе» уже с полудня: надо же как следует подготовиться к пинанию бутылки, да и все равно парад начнется отсюда и прошествует до церкви Святого Михаила. Артура я не увидела, зато заметила Винаблза, наслаждающегося пинтой биттера в компании дружков. Они воззрились на меня, Винаблз что-то сказал, и все покатились со смеху.

Тогда я пошла в сам паб, надеясь, что Артур там. Там он и был – сидел как миленький, потягивая пенистое пиво с Биллом Майерсом и еще несколькими парнями. Внутри было не протолкнуться – сплошные футболисты и молодняк из духового оркестра. Про Билла говорили, что во время состязаний «пни бутылку» он лезет в самую гущу. Оно и понятно – в общей свалке удобно сводить старые счеты. Хотя со мной Билл вел себя очень благородно, все знали, что он крепкий орешек и любит подраться. В отличие от Артура, Билл выступал за соседнюю деревню Медбурн, поскольку оттуда родом. Обычно в команду Халлатона входили только халлатоновские, в то время как все остальные – из более мелких деревень, включая Медбурн, – составляли команду противника.

Они уже порядком набрались. Что Билл, что Артур, увидев меня, заулюлюкали и жестами позвали к себе за стол. На них были полосатые футболки и грязные тяжелые ботинки; глаза их налились, а лица покраснели. Билл закричал приятелю, стоявшему у бара, чтобы тот купил мне выпить. Я запротестовала, сказав, что просто пришла посмотреть на шествие, однако Билл настаивал, а Артур доложил ему, что мне нравится бейбичам, поэтому мне снова заказали сей чудесный напиток.

Настроены мужчины были залихватски – общались вроде бы по-доброму, но только все время будто спорили. Я посмотрела, что пиво подносится к губам от силы три-четыре раза, и кружка уже пуста – такое ощущение, что выпивать с иной скоростью им было впадлу. Они шутили, задирались, ни с того ни с сего принимались петь. Один из незнакомцев погладил меня по волосам и предложил поцеловаться.

– Убери от нее руки, а то будешь иметь дело со мной! – гаркнул на него Артур, а вся компания заржала, словно это была наисмешнейшая из всех смешнейших шуток в истории.

Артур повернулся ко мне:

– Как твой пирог?

– Пирог в порядке. Как твоя «бутылка»?

– «Бутылка» тут, – сказал он и, пошарив под столом, достал небольшой бочонок с пивом. Его-то он и должен был нести во время церемонии.

Увидев бочонок, мужчины засвистели, заулюлюкали и разразились песней. Артур снова взглянул на меня и покраснел. Он так гордился, что понесет «бутылку». Он заслужил это по праву – только тогда, когда один из стариков освободил почетное место, – тем, что на предыдущем пасхальном состязании забил гол за команду Халлатона. Он так гордился и смущался одновременно, что я расчувствовалась и захотела обнять его – но почему-то вместо этого глотнула шипучего бейбичама.

Когда мужчины кончили петь, Билл встал и заявил:

– Джентльмены, сегодня среди нас есть птичка певчая. Голосистая птичка певчая. Давайте же попросим ее нам спеть!

Вогнал меня в краску, в самом деле. Я замахала руками, отчаянно завертела головой, но девять из десяти мужчин уже вскочили на ноги и принялись скандировать:

– Она нам споет, она нам споет, от нас не уйдет, пока не споет.

С надеждой я посмотрела на дверь. Артур разгадал мой план и посоветовал:

– Лучше не ломайся.

– Чудесное дитя от нас не уйдет, – утешил меня Билл, – пока не споет.

Я встала, а крикуны уселись. Какой-то здоровяк – за что ему отдельное спасибо – схватил меня за талию, как пушинку, и поставил на стол. Билл оказался прав – уйти от них не представлялось возможным. Я знала, что у меня хороший голос, но бешено стеснялась. Весь бар притих.

Что было делать? Я откашлялась, и тут в пивную ввалился один из корешей Винаблза. Увидев меня стоящей на столе, он прикрыл рот рукой и издал такой мерзейший пердящий звук. Как по команде, все, кто был в баре, вскочили, заорали, замахали на придурка руками, кулаками. Они вдруг превратились в колонию беснующихся одичавших существ, готовых на что угодно в своем неистовстве. Приятель Винаблза замялся и живенько убрался подобру-поздорову. Мужчины в баре тут же откинулись на спинки стульев, замолчали, уставились на меня – а я вдруг испугалась, поняв, как мало надо, чтобы мужская гулянка переросла в кровопролитие.

Когда порядок восстановился, Билл произнес:

– Осока, запевай.

К тому моменту замолчали даже трубачи и барабанщики уличного оркестра. Наверное, лучше бодренькую, решила я, дрожа, что твой осиновый лист. Я знала только один способ справиться с таким смущением и неловкостью – их нужно было куда-то перенаправить. Поэтому я уставилась на Артура и запела. Начала со старенькой песни про «Веселого молодого мясника»[9], и им, по-моему, понравилось.

Приехав в город Лестер, набрел он на трактир,

Оставив лошадь с конюхом, решил устроить пир.

Он заказал все лучшее: еду, питье, шарманку,

И сразу заприметил красивую служанку.

На протяжении всех девяти куплетов Артур не сводил с меня глаз, а я с него. Они свистели, топали, просили еще, ну, я и спела «Черного как смоль кузнеца»[10] – очень двусмысленная история, если вслушаться. Они опять свистели, хлопали, стучали ногами, но тут уж я не выдержала, слезла со стола и сказала, что на сегодня хватит.

Пиво лилось рекой, а в меня через не хочу впихнули новый бейбичам. Сияющий Билл поддразнивал Артура, что я, мол, не свожу с него глаз. Он с невообразимой гримасой наклонялся вперед и тискал Артура мозолистыми пальцами за щеку. Надо сказать, Артур сильно не сопротивлялся – во всяком случае первые два раза.

Потом я, видно, ненадолго ушла в себя. Заметив, что мне взгрустнулось, Билл попытался приободрить меня:

– Осока, выше нос, один раз живем.

– Все этот Винаблз. Видела его в палатке, опять надо мной издевался.

Билл призадумался. А я заметила, как оживились при упоминании управляющего поместьем два амбала в красно-белых регбистских майках. Билл вдруг очнулся:

– По-моему, у Медбурна в этом году легкий недобор. Парни, я ничего не путаю?

– Да, еще один или двое не помешают, – согласился кто-то.

Билл встал:

– Пошли подыщем кого-нибудь в пивной палатке.

Парочка его приятелей-выпивох мигом осушили пинты и нетвердой походкой отправились за Биллом. Я спросила у Артура, не надо ли нам тоже с ними, но здоровяк в красно-белой полосатой футболке молча вытянул руку и мягко удержал меня:

– Утеночек, вы с Артуром побудьте пока с нами.

– Ага, – обрадовался Артур, – посиди немного с нами, с халлатоновскими.

Один из халлатоновских, несмотря на все мои протесты, купил-таки мне третий бейбичам. На вид они, конечно, были грубоваты, эти халлатоновские, но оказались милыми ребятами. Очень они интересовались, откуда я знаю столько песен, и почему так хорошо пою, и так далее, – но не оставляло чувство, что удерживают меня специально.

Шествие должно было стартовать в час тридцать. Незадолго до этого оркестранты мгновенно осушили стаканы и побежали настраиваться перед парадом; все футболисты тоже покинули заведение, и в баре воцарилась пугающая тишина. Здесь больше делать было нечего, поэтому я отправилась смотреть парад, но по пути решила заглянуть в палатку. И каково же было мое удивление, когда я там увидела Билла Майерса в обнимку с Винаблзом. Они смеялись над какой-то шуткой и, по-моему, неплохо проводили время. Я совсем пала духом, решив, что Билл предатель. Винаблз был красный как рак и очень громко смеялся.

– И по последней, на ход ноги! – воскликнул Билл.

– Больше не могу, я уже вусмерть, – услышала я слабый протест Винаблза.

Но кто-то из билловских дружков уже тащил от стойки пиво. Я видела, как парень специально выплеснул немного из кружки и долил туда водки. Потом спрятал бутылку в карман и передал укрепленное пивко Винаблзу. Мужчины подняли кружки и затянули какую-то застольную, после чего одновременно выпили. До дна. Все как один, включая Винаблза.

Я их оставила резвиться дальше, а сама пошла на улицу – туда, где выстроилась праздничная процессия. Все ждали лишь сигнала к выступлению. Шествие возглавлял Кроликовод в зеленой накидке с жезлом. За ним, о чудо из чудес, стояли две местные девушки с огромным пирогом. Моим пирогом! Моим прекрасным заячьим пирогом.

За пирогом следовали держатели трех «бутылок», среди которых был и Артур, ну а за ними разношерстная компания из футболистов, местных чиновников и членов комитета, включая Пегги, милую горбатую даму и Уильяма. Он беспрестанно проверял, на месте ли цепочка от часов, и озирался в крайнем раздражении. Заметив меня, изобразил на лице нечто настолько близкое к улыбке, насколько это было для него возможно. Такую же недоулыбку я наблюдала на его лице только однажды – когда он предложил «немного подымить». Идея устроить погром на Мамочкиной могиле и тем вызвать массовое сочувствие принадлежала, безусловно, Уильяму.

Вот капельмейстер дал команду, и духовой оркестр замер – палочки в дюйме над барабанами, духовые в доле секунды от губ. Трое держателей «бутылки» поставили бочонки на плечо, Кроликовод ткнул жезлом в воздух. Оркестр грянул, процессия тронулась, а у меня по телу побежали мурашки.

Я наблюдала, как они прошествовали под горку в сторону церкви Святого Михаила. В хвост колонны пристраивались запоздавшие гуляки-футболисты, в том числе Майерс и Винаблз. Билл с приятелем уговаривали Винаблза тоже попинать «бутылку». Они придерживали его с обеих сторон – иначе, боюсь, он тут же бы и рухнул. Он просто лыка не вязал. Я слышала, как он вполне по-дружески, беззлобно пытался им сказать, что не одет для матча, но Билл с дружками, тоже шутливо и играючи, не принимали отговорок. Всем остальным и дела не было, что в их команде появился новый игрок.

Я вместе с процессией прошла весь путь до старой церкви, где шествие остановилось у кованых ворот восточного крыла. Викарий ждал нас – готовый выполнить предписанные ему обычаем, но ненавистные обязанности. Он не раз высказывался по поводу «примитивных ритуалов», но, как и многие его предшественники, помнил предостережение из восемнадцатого века, и так же, как они, предпочитал испачкать руки в подливке заячьего пирога, чем нарываться на неприятности.

В обязанности викария входило резать пирог и выдавать его на растерзание толпе. К моменту нашего прибытия у церкви собралось огромное количество народу со всего края, а по бокам теснились полчища туристов и любопытных; пока викарий нарезал пирог, царила страшная давка – все напирали друг на друга, пытаясь пробиться ближе к раздаче.

Раздался зычный рев, и люди ринулись вперед. Викария оттеснили; куски выхватывали прямо у него из рук и швыряли в напирающую толпу. Подливка, тесто, мясо, овощи стекали с лиц, взрывались в волосах. Кто поднял руки – ловил летящие куски и жадно запихивал их в рот, визжа и улюлюкая. Те, что стояли ближе к викарию, опять прижали его, да так, что чуть не уронили, моля о пироге, выпрастывая вперед руки. С плохо скрываемым гневом измученный викарий выдал им еще порцайку. Люди все съели. Вернулись за добавкой, снова толкаясь и напирая. Урвали еще и бросили в толпу. И, наблюдая за гипнотическим полетом рассеивающегося по крупицам пирога, я про себя шептала: «Лети к ним, Мамочка! Лети к людям!»

Все получилось так, как я хотела.

Теперь настал черед пинать «бутылку». Часть шествия, оставив церковь Святого Михаила позади, проследовала на травянистый холм, в народе именуемый Заячьей Горкой. Все игроки были в сборе. Судья подкинул в воздух одну из трех «бутылок». Он сделал это трижды. Когда «бутылка» стукнулась о землю третий раз, все бросились вперед и началась кошмарная свара. Да, игр, подобных этой, днем с огнем не сыщешь во всем мире. Боковыми линиями гигантского игрового поля служили речки, расположенные чуть ли не в миле друг от друга. Поле было все испещрено кустарниками, пригорками, канавами, заполненными водой и грязью, узкими проселочными дорожками и изгородями из колючей проволоки. Правил в «пни бутылку» отродясь не было. Бригада из «неотложки» больницы Святого Иоанна, непременный атрибут ежегодных соревнований, дежурила поодаль, готовая помочь при неизбежных ушибах, переломах и прочих травмах.

Стоя на безопасном расстоянии, я наблюдала, как толпа упертых, толкающихся и ревущих мужиков сцепилась в жесткой схватке, не отдавая друг другу ни дюйма поля, превратившегося под их ногами в месиво. Тут были игроки двух типов: горячие головы, кидавшиеся без оглядки в самую гущу, и партизаны, предпочитавшие действовать по краю. Вот замелькали кулаки, и в схватке наметился крен – не более чем на ярд, под горку. Крен вскоре выправился, и все вернулось туда, откуда началось.

Я видела Чеза с Люком и парня в темных очках – они решили тоже поучаствовать в мужской забаве. Естественно, примкнули к партизанам, но встали на самый далекий и самый безопасный фланг. Мне показалось, они обкурены в хламину. Каждый из них по очереди опасливо совершал вылазку на периферию, отчаянно дубасил кулаками по воображаемой «бутылке» или по такому же воображаемому противнику, потом заливался лающим гиеньим смехом и отбегал к своим – чтобы курнуть и передохнуть. И все-таки им было весело.

Еще я видела Винаблза, все такого же пьяного и все так же протестующего; Билл и парни в бело-красных полосатых майках утягивали его в клокочущий эпицентр заварухи. На долю секунды промелькнуло лицо Артура. Он тяжело дышал. Потом их всех накрыло волной драки. Я развернулась и пошла в деревню. Долго смотреть на это безобразие было невозможно.

О том, что Винаблз серьезно покалечился, я узнала лишь позже. Понятия не имею, как это произошло. Да разве в такой каше разберешься, кто кому двинул? Все дело случая. Ему не повезло. Наверно, Билл Майерс, желая покрепче ухватить «бутылку», случайно скользнул по ней рукой, отчего локоть его непроизвольно ушел назад и сломал Винаблзу нос. Скорее всего, Артур, в попытке продраться сквозь кучу тел, непреднамеренно попал коленом Винаблзу в челюсть, что вызвало ее смещение. А кто-то из двух амбалов в бело-красных полосатых майках или сразу оба – они, как оказалось, были братьями Джейн Лоут – без умысла, а лишь пытаясь вырваться вперед, завели руку Винаблза за спину, да так, что она сломалась. Кто ж знает, отчего у него к концу игры все зубы оказались выбиты? Бессмысленно даже задумываться на эту тему. Тем более что старики, неиссякаемые кладези мудрости, всегда предупреждали, что нечего вступать в игру, если ты лыка не вяжешь.

Все знали, что в халлатоновском «пни бутылку» ты участвуешь на свой страх и риск. И мало того, все знали и с видом опытных экспертов говорили, что это игра не для девчонок.

35

Конечно, победитель в матче был, хотя, по правде, победа никого не занимала. Их занимала игра. Никто обычно даже счета не помнил. И тем не менее в тот вечер в пабах Халлатона и окрестных деревень только и разговоров было – кто победил, кто умудрился забить те считаные голы, кому куда заехали и все такое прочее. Артур сказал, что Медбурн выиграл у них два – ноль, но выглядел счастливым. Да все они: Билл Майерс, Артур, братья Лоут и каждый, кто участвовал в побоище, – казались счастливыми. Как будто от чего-то освободились. Или, наоборот, наполнились.

Они уговорили меня попраздновать в тот вечер – я согласилась, но при условии, что не придется пить ужасный бейбичам. Я позвала с собою Джудит, чтобы не быть единственной дамой, но оказалось, что она уже договорилась встретиться с Гретой по поводу своей учительской карьеры и темной истории со списком девяносто девять. Да, Грета превращалась в настоящую сельскую адвокатшу. А что? Не так уж плохо. И все-таки мне было сложно представить себе, как Чез и его цыганский табор наливаются пивом и травят анекдоты в компании Билла Майерса и ему подобных. Короче, в тот вечер мы посидели в двух пабах: в «Фокс-инн» и в «Бевик-армз». Ребята из Халлатона с удовольствием гуляли в компании парней из Медбурна, которые всего за несколько часов до этого надрали им задницу. В то время как мой фингал сходил, у Артура расцвел красивый, сочный синячина. У Билла на физиономии красовались три зачетные царапины. Но никого такие мелочи не беспокоили.

– Бедняга Винаблз, – пьяно пригорюнился Артур, когда мы приземлились в уютном закутке «Бевик-армз».

– Бедняга! – поддержал его Билл. – Хороший малый и все такое прочее. Эх!

– Воистину, – заметил один из братьев Лоут. – Бедняга Винаблз.

– И все же, – оживился Билл, приподнимая пинту пенящегося горького, – давайте выпьем за здоровье всех, кто доблестно сражался!

– Ура!

– Ура!

Ну что ж, за это грех не выпить. Только не бейбичама, а биттера. Не знаю, что сказала бы Мамочка, увидев, как я сижу по пабам с мужиками и глушу пиво, но мне это определенно нравилось.

Артур мне тоже определенно нравился. И знаете – с каждым глотком все больше. Его фингал мне просто голову вскружил. Хотелось припасть к нему губами, присосаться к желто-фиолетовой распухшей плоти и выцеловать ее.

– Вы так и будете весь вечер в гляделки играть? – поинтересовался Билл. – Мне даже на пиве не сосредоточиться. – Я покраснела, тогда он из жалости сменил тему: – Что ты теперь намерена делать – с акушерских курсов-то, я слышал, тебя погнали.

Я рассказала о предложении МММ подать на стипендию, чтобы получить начальное медицинское образование. А после можно уже учиться на акушерку. Похоже, так и следовало поступить.

– Типа, по-честному, – прокомментировал он.

– Ну да.

– А что с домом? Оставишь?

– Я буду бороться всеми силами, чтобы в нем остаться. И обязательно что-нибудь придумаю, чтобы вернуть тебе деньги за аренду.

Билл на секунду замер. Потом сказал, что хочет пива. Взял наши кружки и рванул к барной стойке. Но поздно – я все-таки успела заметить, что наконец-то настал его черед краснеть.

Когда нас выставили с последними гуляками из паба, Артур предложил проводить меня домой. Стоял прохладный, но очень ясный и красивый вечер, поэтому мы шли не по дороге, а через поле. Мне было тепло и уютно в его куртке с черепом – он, похоже, давно забыл, что отдал ее мне. Мы взобрались на насыпь у старинного редута, сели на землю, и, пока я искала в небе спутники, он меня поцеловал. О, что это был за поцелуй! Когда мы разомкнули губы, я оглянулась на огни деревни и вдруг почувствовала себя такой живой, что даже ощутила, как кровь течет по венам.

– Ты как? – спросил Артур.

– Я очень хорошо.

Тогда мы встали и пошли дальше; он взял меня за руку, но, видно, не заметил, что я вся дрожу. Когда мы подошли к калитке, он снова меня поцеловал. Потом собрался уходить.

– Нет, Артур, я хочу, чтобы ты зашел.

– Ай?

– Я говорю, хочу, чтобы ты зашел.

– Я понял.

– Так что?

Зайдя в дом, он снял куртку и сказал:

– Как вспомню, что случилось в прошлый раз, сразу смешно становится.

– Раздень меня.

Он тяжело вздохнул, но все-таки пошел со мной наверх и там раздел меня. Не очень ловко, надо прямо сказать. Потом разделся сам, и тут я озадачилась, не знала, плакать мне или смеяться, – штыря, так яростно торчавшего в тот раз, в помине не было. Мы забрались в кровать. Он нервничал.

– Осока, это все игра – я целый день носился как подорванный, и теперь, боюсь, ни на что не годен.

Я откинулась на подушку и расхохоталась.

– Чего ты?

– Я не над тобой смеюсь. Ну правда. Все в порядке. Честно. У нас еще будет уйма времени. Ты просто обними меня и поцелуй.

Он вскоре уснул. Я тоже.

Очнулась я в синевато-серой предрассветной дымке. Он спал, но член его набух и терся мне о ягодицы. Не очень понимая, что делать, я встала с кровати. Отогнула край одеяла и села в кресло, голая, полюбоваться на него. Так просидела я довольно долго – смотрела на обнаженного мужчину со вставшим членом.

Потом прикрыла его и оделась – кто знает, что ему взбредет в голову, когда он проснется. Оставила записку и отправилась гулять. Стояло переливчатое утро, из-за холма на западе вставало солнце. Мне захотелось «покататься на волнах», как мы когда-то делали с Мамочкой. И вдруг на гребне одного пригорка я заприметила семейку зайцев – они резвились, играли в догонялки. Я попыталась незаметно приблизиться. Они меня учуяли, но, вместо того чтобы пуститься врассыпную, замерли. Бездвижные, они вполне могли сойти за каменные изваяния.

Затем они растаяли, исчезли. Взобравшись на вершину холма, я посмотрела вниз. И вспомнила Мамочкины слова. Смотри туда, где боль заканчивается. Услышь те звуки, что начинаются за звуками. Ведь боль всегда в итоге отступает, и остается только красота.

Примечания

1

«Get off of My Cloud» – сингл The Rolling Stones, выпущенный осенью 1965 г. и поднявшийся до первого места в хит-парадах США и Великобритании.

2

«За гранью возможного» (The Outer Limits, 1963–1965) – американский фантастический телесериал, возобновленный в 1995–2002 гг.

3

Крылатая фраза французского социалиста Пьера Жозефа Прудона (1809–1865) из трактата «Что такое собственность?» (1840).

4

Мэри Куант (р. 1934) – британский модельер, считается создательницей мини-юбок (1962).

5

«Green Onions» – дебютный альбом американской ритм-энд-блюз-группы Booker T. & the M.G.’s, выпущенный в 1962 г.; заглавная композиция поднялась в хит-параде «Биллборда» до третьего места.

6

«Kumbaya» («Kumbayah», «Cumbaya») – спиричуал, известный с 1920-х гг. и ставший в 1950–60-е гг. популярной костровой песней у скаутов и т. п.

7

Иов. 7: 6.

8

Пс. 103: 9.

9

«The Brisk Young Butcher» – баллада XIX в., также известная под названиями «The Exeter Butcher», «Leicester Chamber Maid», «The Copshawholme Butcher», «The Butcher and the Chambermaid» и т. п. Ее пели Э. Л. Ллойд («English Drinking Songs», 1956), Мэдди Прайор с Тимом Хартом («Folk Songs of Old England. Vol. 1», 1968) и многие другие фолк-исполнители.

10

«The Coal-Black Smith» – баллада, впервые зафиксированная в 1828 г. как «The Twa Magicians» и рассказывающая о магическом поединке между кузнецом и девушкой, которую он хочет лишить невинности. Самые известные исполнения, под тем или другим названием («The Two Magicians», «Oh Coal Black Smith» и т. д.): Мартин Карти («Martin Carthy», 1965), Э. Л. Ллойд («The Bird in the Bush: Traditional Songs of Love and Lust», 1966), Steelye Span («Now We Are Six», 1976), Джон Робертс и Тони Барранд («Dark Ships in the Forest: Ballads of the Supernatural», 1977), Current 93 («Swastikas for Goddy», 1988), Jacqui McShee’s Pentangle («Feoffees’ Lands», 2005), Bellowhead («Hedonism», 2010; бонус-трек только на версии альбома для скачивания с iTunes).

Content

Грэм Джойс
Там, где кончается волшебство

От автора

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Примечания