Алексей А. Петрухин, Владимир Шеменев

«Варяг» не сдается

© Петрухин А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо»», 2015

От автора

Можно ли было представить, что сценарий фильма о героическом крейсере «Варяг» когда-то станет полноценным романом? Конечно, подобные литературные трансформации не раз опробованы самыми разными писателями, но в начале нашей работы целью был исключительно киносценарий.

Казалось бы, история крейсера «Варяг» известна благодаря соответствующей песне даже детям, но так ли она проста? Я был уверен, что судьба героев того сражения достойна самого пристального внимания, не говоря уже об исторических предпосылках и политико-экономической основе произошедших событий. Работа над сценарием заставила изучить огромное количество архивных документов, благодаря которым стало понятно, что историческое сражение при Чемульпо далеко не так однозначно, как мы привыкли думать. Несколько лет мой соавтор, Владимир Шеменев, отдал изучению архивов и деталей этого исторического сражения, за что ему огромное спасибо, и в большей степени благодаря ему этот роман состоялся!

Завершенный сценарий так никогда и не стал бы книгой, если бы не мое настойчивое желание донести эту историю до читателя-зрителя раньше экранизации. Мой соавтор был категорически против, но в итоге решили – роману быть! Владимир, спасибо тебе много раз за доверие, терпение, колоссальный труд и полное сотрудничество, это твой вклад в нашу историю, историю России, и никак не меньше!

Все образы, персонажи, события сохранены в кинематографических, если так можно выразиться, рамках. Поэтому вы, уважаемый зритель, а вернее – читатель, будете следить за историей легендарного крейсера не со страниц книги, а по кадрам кинопленки. Надеюсь, нам удалось с кинематографической точностью передать настроение героев романа. Поверьте, это было намного сложнее, чем при работе над оригинальным сценарием картины.

Мы с Владимиром Шеменевым хотели рассказать всем свою историю крейсера, поэтому любые совпадения с реальными персонажами можно считать случайными. Или не случайными. Но об этом вы сможете узнать только после просмотра, точнее, прочтения картины-романа «Варяг». В добрый путь!

С любовью и уважением,

Алексей Петрухин

Предисловие

Май 1918 г

Ночью я не спал. Стоял у распахнутого окна, прислушиваясь к стуку ставней на ветру и гулу дождя. Стоял и ждал. Ждал конца света, положив руку на цевье английского двадцатизарядного винчестера. Рядом со мной на подоконнике лежали две гранаты и поблескивающий вороненой сталью «наган». Достал из кармана часы и нажал кнопку: стрелки показывали без четверти пять. Щелкнул серебряной крышкой и чуть задержал взгляд на гравировке: «Лейтенанту Алексею Муромцеву, честно выполнившему свой долг».

От окна я отошел всего два раза: сходил за чайником и принес резное кресло. Сказывалось старое ранение – в июне девятьсот пятнадцатого секанул меня немецкий пулеметчик с «Любека», да так, что только чудом не перерезал пополам. Вот и ноет с тех пор поясница, особенно в дрянную погоду, а погодка сегодня выдалась на славу…

Гроза ревела так, что прыгали листы железа на старой обветшавшей крыше усадебного дома, издавая протяжное заунывное пение.

Налил кипятка в кружку и кинул туда несколько листьев вишни и мяты. Чая в доме не было с лета семнадцатого года, кофе пропал еще в шестнадцатом. Вместо мыла – сода, вместо сигарет – махорка. Ржаные сухари и мамалыга. Картошка на вес золота, молоко вообще не продавали: не потому, что не хотели – его просто не было. Скотину реквизировали на нужды Красной Армии, а что не забрали – порезали дезертиры, наводнившие приокские леса.

Усевшись поудобней в кресло, я положил винчестер на колени и, скрутив самокрутку, вдохнул в легкие ударную горючую смесь из махры и сушеной коры дуба. В деревне что-то горело, и сполохи зарева, перемежевываясь со вспышками молний, создавали картину вселенского Апокалипсиса.

* * *

Утро выдалось туманное: парило от болот за Окой, от реки и с лугов. Усадьба словно утонула в густой пелене. Молочно-серая дымка затянула всю пойму, оставив на обозрение только верхушки деревьев и купол церкви с колокольней, торчавшей словно кол посреди соломенных крыш. Деревня, просевшая в низине, имела такое же название, как и наше имение, – Муромское.

Я смотрел на потемневший после дождя парк, на укутанные полупрозрачной пеленой амбары, на пустую конюшню с распахнутыми настежь воротами, сгоревшую в прошлом году баню и обвалившийся в конце гумна стог сена. Смотрел и ждал…

Ждал я делегацию из деревни, которая должна была порезать меня на ремни, как выразился председатель местного совета Митя Гладков, а по дворовому Митяй. Бывший до революции пастухом, а ныне уважаемый представитель новой большевистской власти.

– Сорок восемь часов – вот мой вердикт, – выдал он накануне фразу, и я не сразу понял, что он имел в виду…

А имел он в виду то, что я должен был бросить дом и бежать сломя голову куда глаза глядят.

– В противном случае, – помявшись, добавил председатель ревкома, – я сделаю тебе дырку в башке, а имение в любом случае станет достоянием республики. Дом и все прилегающие постройки переходят к сельсовету, где с разрешения товарищей из уездного исполкома решено устроить кооперацию.

Вот так…

Мой прадед построил этот дом, а Митяй решил, что будет с усадьбой…

– Да пошел ты, – явной радости по ходу его пламенной революционной речи я не выразил, отчего обстановка накалилась до предела.

Митяй обвел взглядом свое разношерстное окружение и, получив молчаливое согласие на эксцесс, потянулся к кобуре.

Пришлось вынести из кабинета отца морскую мину и молоток. Это был муляж мины, но они об этом не знали.

Я занес молоток.

– Попрошу покинуть мой дом, – и стал считать. – Раз, два, три, – на счет «три» я со всей дури жахнул по железяке, заполнив комнату протяжным гулом.

Через секунду дом был пуст. Только из парка продолжала доноситься отборная брань и обещание открыть кингстоны и отправить меня на дно Оки.

Знали твари, что я морской офицер, и терминов нахватались специально по этому случаю. Благо было где. В десяти верстах от Муромского проходила железная дорога, по которой всю осень шли эшелоны с солдатами и матросами, возвращавшимися домой с развалившегося фронта и исчезнувших, словно по волшебству, флотов. Вот и ходил туда Митяй ума набираться. И набрался…

По этой же железке приехал и я в начале марта, чудом выскочив из бушующего революционными страстями Петрограда. Курок был уже спущен, и по земле потекли реки крови, затягивая Россию в пенистый водоворот красного террора.

Спросите, зачем приехал? Отвечу. Тянуло. Надо было попрощаться с могилами родителей, походить напоследок по дому и, если получится, продать усадьбу: хоть за полцены, хоть за треть. Хотя сама идея с продажей была заведомо тупиковой. Кому они сейчас нужны, эти дворянские гнезда? Продавать надо было до войны, а сейчас их сотни, брошенных по всей России. Стоят, словно призраки, в окружении заросших садов, взирая на мир пустыми глазницами выбитых окон и дверей.

Ладони вспотели, и я провел рукой по мокрому отливу, собирая остатки влаги. Протер лицо и выглянул в окно.

Гроза ушла на восток, очищая небо. Ветер и ливень сбили весь цвет с акаций, росших возле самого окна, засыпав дорожки скомканными грязно-сиреневыми лепестками. Они плавали в лужах, источая дурманящий аромат, перемешанный с озоном и свежескошенной травой. С листвы еще капало, но это уже больше походило на слезы – слезы прощания с отчим домом.

День, два – сколько я здесь протяну, среди вражды и непонимания? Я чужой! Чужой в своем доме, на своей Родине.

Родина! Где ты?

Если смотреть из окна – там ее уже нет… Там только Митя Мудило и его комсостав. Но стоит обернуться, заглянуть в полутемные комнаты, пройтись по залам, разглядывая портреты и фотографии, тронуть клавесин, постучать по щитам и саблям, которыми увешаны стены, сдернуть плед и, закутавшись в него, завалиться на старый скрипучий диван – и Родина окутает тебя, принося из глубин памяти воспоминания о детстве.

Она подойдет к тебе и спросит: «Эй, Алеха, а помнишь мальчишку в бескозырке, который катал на лодке смешливую соседскую девчонку? Она потом станет твоей женой».

– Помню, – скажешь ты и улыбнешься.

– А теплые материнские руки, гладящие твои волосы, когда ты болел ангиной, и нежный, всегда любящий тебя взгляд?

– Помню!

– Помнишь попыхивающего трубкой отца, сидящего в плетеном кресле и читающего свою любимую «Ниву»?

– Помню! Я все помню. Все до мелочей…

– Закрой глаза и не открывай, в противном случае ты вернешься в мир, в котором нет места сентиментальности. И вместо лиц любимых тебе людей ты увидишь прислоненный к стене винчестер системы «Смит и Вессон», две гранаты и «наган» на подоконнике.

Я помотал головой, отгоняя навалившуюся дремоту, но глаза не открыл.

Долой грезы и наваждения. Я живу – и это хорошо. Катя и Димка уже в Хельсинки. Там тоже бардак, но не такой, как здесь. Последнее письмо от жены я получил в конце апреля. Она писала, что в Выборге прошла волна расстрелов, но после подавления путча красных все затихло, и жизнь вроде стабилизировалась… Спасибо Маннергейму. Он, конечно, сука приличная – генерал царской армии, предавший Россию, которой присягал… Но, с другой стороны, его можно понять: национализм – он как проказа: с одной стороны, греет душу, а с другой – разрушает.

Катя и Димка, милые мои. Увидимся ли когда-нибудь? Боже, как же я по вас скучаю!

* * *

К жестокой реальности меня вернул скрип калитки, ведущей в парк. Я передернул затвор и только после этого открыл глаза. Сработала привычка, выработанная годами: заснуть и проснуться по первому подозрительному шороху или звуку. Дурная привычка, – «не спать, когда спишь»: скрипнул такелаж, громыхнул где-то клюз-сак, вытравили лаг или звякнула рында – а ты уже на ногах и хочешь знать, что происходит на твоем корабле.

Через парк шла Дарья, шлепая по мокрой листве обрезанными по щиколотку кирзовыми сапогами. Дарья когда-то служила у родителей в горничных: женщина добрая и честная, но чересчур уж разговорчивая.

Она-то и принесла известие, что в деревне сгорел дом Кабана, а его самого шлепнул Митяй за то, что тот зерно на продразверстку не хотел отдавать. А сын Кабана – Антоха Кабан – стеганул из дробовика по Митьке да промахнулся, только руку покалечил.

– Ну и Антоху застрелили, а дом подпалили. Вот такие-то дела, – вздохнула Дарья и, прихватив пустой чайник, пошла в кухню, причитая на ходу: – Что творится, что творится, совсем стыд потеряли.

Но я не слышал ее. Хотелось пойти в деревню и поклониться Кабану. Я даже не знал его фамилии и как зовут. Кабан да Кабан, по-уличному. Помню, отец всегда хвалил его, когда мы мимо их дома проезжали.

– Работящий мужик, – говорил он, показывая кнутовищем в сторону его колосящихся наделов, – такие не только наш уезд, всю Русь прокормят.

Дарья принесла соломы и щепок, скомкала кусок «Уездных ведомостей» и запихала все это в печурку. Лязгнула задвижкой и присела у печи, подтыкая горящую спичку под промасленную бумагу.

– Я вам там наливочки принесла, Алексей Константинович, – крикнула она. – День рождения все-таки.

– Спасибо!

О, бог ты мой! Я совсем забыл. У меня же сегодня день рождения. Дата не круглая, но серьезная, особенно на фоне грядущих потрясений.

Потянуло дымком – и дом словно ожил. Дарья забегала, засуетилась, громыхая кастрюлями и чугунками.

Через час пришел Кузьмич, бывший отцов кучер. Выложил на стол кусок сала и две головки лука. Долго извинялся, что явился с пустыми руками, и угомонился только после того, как Дарья выставила на стол наливку. Улыбнулся и, выдернув затычку, разлил красноватую жидкость, пахнущую плохим спиртом, по стопкам.

– Ну, Алеха, за тебя! – буркнул дед и лихо опрокинул содержимое в рот. Крякнул и потянулся за бутылкой, чтобы налить по второй.

Так и встретили мое сорокавосьмилетие. Бутылка наливки, пяток картошек, лук и шматок сала. Хлеба не было. Посидели, вспоминая прошлые годы, повздыхали и запели. Запели, точнее, Дарья с Кузьмичом, а я ушел в кабинет.

Пора было принять решение: что делать дальше? И я принял.

Гранаты и «наган» отнес в кабинет и положил на стол. Скользнул взглядом по стенам – и замер… На меня смотрели три счастливых лица: мое собственное, Катино и Димкино. Это мы в Ялте в девятьсот десятом. Димке только что исполнилось пять лет, и мы повезли его на море.

Сняв фотографию со стены и аккуратно выставив стекло, я вынул ее из рамки. Нечего ей тут висеть, все равно сожгут или выбросят. И пошел вдоль стен, снимая фотографии родителей и друзей. Солидный контр-адмирал в черной шинели и фуражке на фоне Адмиралтейства – это мой отец, Муромцев Константин Петрович. Мама с Димкой на руках, ему тут годика полтора. А это мичман Берг. А здесь мы с Истоминым во Владике. Только что прибыли из Сеула – и сразу в фотоателье: запечатлеть новые Георгиевские кресты за операцию по подрыву «Варяга». Было и такое…

Где они сейчас, мои друзья? Последний раз с Истоминым мы виделись в начале войны в Севастополе. А Берга я встретил в Петрограде прошлой осенью с разбитым в кровь лицом. Вступился он за гимназистку и получил прикладом по морде, еле ноги унес. Общались мы с ним минут десять, покурили и разошлись дворами, прячась в тени домов и украдкой обходя матерящиеся патрули.

* * *

Собрал все самое дорогое для меня, сложил в стопку и перевязал веревкой. На диване уже стоял вещмешок, куда я и сунул фотографии, гранаты и «наган».

Порылся в ящиках, разыскивая дневники отца. Дневников я не нашел, зато мне попался конверт, в котором лежали сложенные пополам листы, исписанные мелким почерком, – копия докладной записки на имя морского министра о недоделках крейсера «Варяг». Отец был членом комиссии и отказался ставить свою подпись под протоколом испытаний. Крейсер все же приняли, а отца турнули с флота. Силы были явно не равны: купленная верхушка министерства во главе с дядей императора против горстки адмиралов, готовых умереть за флот и Россию. Умереть им не дали, а банально отправили в отставку, одним росчерком пера закрыв тему разногласий по поводу качества нашего флота.

Перебирая ссохшиеся от времени листы, я думал о превратностях судьбы: отец принимал крейсер, а я пустил его на дно. C’est la vie. «Варяг» для меня был больше чем крейсер. Для меня это была конечная точка, поставившая жирный крест на замашках карьериста и закоренелого холостяка, так называемая точка невозврата, после которой Петербург с его блеском и напыщенностью ушел на задний план, уступив место провинциальному Порт-Артуру. В сентябре девятьсот третьего с императорской яхты «Штандарт», причалившей возле баков Петропавловской крепости, на берег сошел капитан второго ранга Алексей Константинович Муромцев. А ровно через три месяца на «Варяг» поднялся матрос второй статьи Алексей Муромцев, разжалованный за драку и поведение, позорящее честь и достоинство офицера. С другой стороны, «Варяг» подарил мне Катю и стал моим крестным отцом, перемолов амбиции и снобизм и навсегда изменив мое отношение к жизни.

Я не знал, что делать с отцовскими бумагами, и сунул их в вещмешок – так, на всякий случай. Вынул из книжного шкафа Атлас Российской империи и вырвал из него карту Области войска Донского. Где-то на Дону Алексеев собирал добровольцев. Туда и лежал мой путь. Я аккуратно сложил листы и сунул их в нагрудный карман.

Постоял, осматриваясь и раздумывая, что бы еще забрать на память о доме, который я никогда уже не увижу. Забрать хотелось все. Все было дорого и мило: от кованых бронзовых подсвечников, стоящих на столе, до тяжелых напольных часов голландской фирмы «Томсон и сыновья». Все не унести. Не тот случай. Вздохнул, перекрестился и, прихватив вещмешок, вышел из кабинета.

* * *

Винчестер я подарил Кузьмичу, чем вызвал у старика несказанную радость. Фарфоровый сервиз, выпущенный к годовщине битвы «Варяга» и «Корейца», отдал Дарье. Это была даже не память, это была целая жизнь, прожитая за один день. Жалко его было оставлять, но тащить с собой полсотни тарелок и чашек было просто бессмысленно.

Прощались недолго. Без слез, с одними только вздохами.

– Катюше и Димке привет от нас передай, – шептала Дарья, увязывая узелок с остатками праздничного обеда. – Ох, Господи, да что же это за жизнь такая наступила…

– Не скули, – хлюпал Кузьмич носом. – Прорвемся. – Он потоптался, почесывая затылок, и шагнул ко мне. – Снимай!

– Что? – не понял я.

– Шинель снимай. – Кузьмич стащил с себя рваную, засаленную фуфайку и сунул мне в руки. – В своей одежде ты и за околицу не выйдешь, шлепнут или в ЧК заберут. А там все равно шлепнут.

Он был прав. Офицерская шинель с некоторых пор из символа успеха превратилась в стопроцентный пропуск на тот свет.

Обнялись по-родственному, поцеловались на прощание – и я толкнул дверь, принимая на себя зной занимающегося летнего дня.

– Ну, будьте здоровы!

– Не поминай и ты нас лихом, Алексей Константинович!

Так и расстались… Навсегда…

Часть первая

Приказано не раздражать

Глава 1

Желтое море. Декабрь 1903 г

– «За недостойное поведение, в отношении статского советника Арсения Павловича Слизнева, а также в силу того, что лейтенант Алексей Муромцев не пожелал принести свои извинения вышеназванной персоне и не раскаялся в содеянном, суд постановил…» – Председатель военно-окружного суда поднял пенсне и посмотрел на меня, ожидая раскаяния. Раскаяния не было, и он, опустив голову, погрузился в текст постановления: – «…исключить лейтенанта Муромцева Алексея Константиновича из списков гвардии, разжаловать в рядовые и перевести на флот. Без права досрочного получения офицерского чина в мирное время».

Я вздрогнул и открыл глаза.

В кубрике было темно. На веревках раскачивались бушлаты и тельняшки. Пахло кислотой, потом и сыростью. Сырость дала толчок появлению черной плесени, влажным, вечно не просыхающим простыням и глухому ухающему кашлю, предвестнику чахотки. С температурой лежала почти половина новобранцев. Вторую половину доконала непрекращающаяся болтанка. Молодые здоровые парни, непривычные к морской качке, обхватив ведра руками, познавали симптомы морской болезни непосредственно в кубрике, не имея сил и мужества выбраться наверх под нескончаемые потоки дождя и перекатывающиеся через палубу волны.

Достал часы. Стрелки показывали полпятого.

До подъема еще полтора часа. Само понятие «подъем» после выхода из Кронштадта соблюдалось лишь до Калькутты. После Калькутты к начальнику команды, сопровождающей новобранцев, пришел судовой врач и без обиняков и исключительно матом сообщил штабс-капитану Мальцеву, что тот мудак. И если он не прекратит каждый день мариновать будущих матросов императорского флота на палубе под проливным дождем, он не ручается за себя и, по всей видимости, этой же ночью скинет штабс-капитана за борт.

На вопрос: «Что же вас не устраивает, голубчик?» – судовой врач высморкался и сказал: «Да все! Мать твою! У меня лазарет забит до отказа. Количество нуждающихся в хинине только за сутки выросло в два раза. Мне своих лечить нечем, а тут ты еще каждый день молодняк подкидываешь. Еще пару раз устроишь построение – и некого будет строить». Развернулся и ушел, помахивая стетоскопом.

Мальцев хоть был служака, но с головой. Прикинул, что за убыль с него спросят вдвойне, и махнул рукой на построения и перекличку, верно рассудив, что вверенные ему лица все равно никуда не денутся с корабля. А вот смертность от лихоимки ему ни к чему. Это он тропическую лихорадку так называл, которая, словно из пулемета, косила новобранцев и членов команды.

Ухватившись за поручни, я подтянулся и сел. Сел как мог…

В подвесной кровати лучше лежать, чем сидеть. С потолка капало, пароход скрипел и ходил ходуном, взлетая и оседая на волне. Чей-то глухой голос за переборкой требовал включить помпу.

– Помпу, помпу включай, – кричал голос. – Тащи в машинное отделение. Люк задрай, бестолочь.

Все такое родное почему-то было чужим. Почему? Да потому, что вы облажались, господин Муромцев. Я вздохнул и спрыгнул с кровати, угодив ногой в чью-то блевотину.

Меня перекосило. Не глядя, сдернул с веревки чужую портянку и вытер ногу. Портянку кинул на пол. Надел ботинки на босу ногу, накинул на плечи бушлат и как был в одном исподнем, так и пошел к трапу.

По моим расчетам, мы должны были три дня назад прийти в Порт-Артур. Но, похоже, «Аргунь» выбилась из графика и сильно тормозила из-за шторма.

После Манилы не было ни одного сухого дня. Вода нескончаемым потоком хлестала из прохудившегося неба, отчего морская гладь была похожа на гигантский бурлящий котел. Ураган, в который попала «Аргунь», пришел с востока, зародившись где-то в глубинах Тихого океана. Было такое ощущение, что циклон, несущий миллионы тонн воды, специально обогнул Филиппины, чтобы, ворвавшись в узкую горловину пролива Боши, найти и утопить пароход, шедший из Санкт-Петербурга в Порт-Артур.

Грозовой фронт сплошной темно-свинцовой пеленой затягивал горизонт, превращая день в ночь, а ночь в ад из-за ежеминутных всполохов и раскатов грома.

Возле трапа я чуть посторонился, пропуская мичмана и двух матросов, которые тащили бухту с паклей, ведро с колотой смолой и «пластырь», этакий щит для заделывания пробоин.

Наверное, течь. Ну и хрен с ней, с течью. На дно так на дно. Может, оно так и лучше. Вспомнил свое падение. Оно было красивым, но болезненным. Был ты, Алексей Константинович, офицер, а стал солдат, точнее, матрос второй статьи. Что же такого сделал Алексей Муромцев, что его по военно-полевому суду разжаловали до рядового? Что сделал, то сделал.

Я не жалею. Вот только горизонт как-то размылся и жизненную цель теперь не видать. Придется все начинать сначала, а так неохота.

– Почему не по форме, матрос? – рявкнул мичман, выводя меня из мира грез и воспоминаний.

«Не твоего ума дело», – хотел сказать в ответ. Даже рот открыл, но вовремя остановился.

– Виноват, господин мичман! Сильно мутит, могу и не добежать до клозета, – бодро отрапортовал я, глядя в его ясные очи.

– Так беги, матрос, – тут он, наверное, почувствовал себя адмиралом Ушаковым, по-отечески журящим нерадивого матроса.

– Бегу, ваше благородие! – от этих слов у меня аж скулы перекосило. Не привык я еще к новой роли.

Хотя мне теперь по уставу положено так отвечать. Я, конечно, мог подискутировать и объяснить докучливому офицеру его роль и место в жизни. И даже послать мог. И в морду дать, и на дуэль вызвать. Только зачем? С некоторых пор я должен научиться жить по-новому. Без амбиций и снобизма, без лоска столичного Петербурга, без блеска эполет и света фонарей на Невском. Кем бы я ни был, я должен быть человеком, а не капризным разжалованным офицером, затаившим злобу на весь мир.

Я улыбнулся, чувствуя, что сам Господь поддерживает меня в этом решении. Это он послал мне испытание.

– Начни жизнь с чистого листа, – сказал он и кинул меня, как Иова, в утробу киту, который, тарахтя паровыми машинами, вот уже третий месяц тащится к месту моего нового назначения.

Я вышел на палубу и достал сигареты, оглядывая горизонт. Дождя не было, но штормило баллов на пять, не меньше. Похоже, циклон снесло на юго-восток, и он ушел в сторону Цайнды. Вокруг сплошной пеленой висел туман, сожрав две трети палубных надстроек и проглотив руку, вытаскивающую спички из кармана.

Я высек огонь и закурил.

Курить на палубе можно только в курилке, но идти туда было лень. Присел за паровым катером, спрятав сигарету в ладонь.

Провел рукой по обшивке ялика, за которым прятался. Бок был холодным и мокрым, но не обледеневшим. Был декабрь, и в этих широтах не редкость, когда столбик термометра опускается ниже нуля. В такие дни палуба превращается в каток, оснастка обрастает ледяными гирляндами, а вахта становится настоящим кошмаром.

Где-то в глубине туманного царства прокричал ревун, предупреждая, что какой-то корабль идет контркурсом. По звуку он был в трех-четырех кабельтовых и, скорее всего, шел в нашу сторону. «Аргунь» ответила протяжным гудком, извещая, что слышит его.

Ревун гукнул еще раз, и сквозь плотный занавес молочной пелены блеснул огонь сигнального фонаря. Раз, еще раз и еще раз, и тут же еще один сеанс светопередачи. Идущий к нам корабль семафорил с требованием: «Заглушить машины и встать на якорь». Я напрягся, всматриваясь в молочную пелену. Фонарь моргнул еще раз – и пошла передача: «Вы находитесь в территориальных водах Российской…»

И тут случилось чудо! «Аргунь» выскочила из пелены тумана, и моему взору открылась панорама залива и виднеющийся вдали город.

Все вокруг было грустным и неприветливым. Бескрайнее серое небо. Темное, почти свинцовое море и абсолютно голый каменистый хребет. Лишенные растительности скалы навевали тоску, усиливая и без того пронизывающий холод.

Море с шумом билось о берег, пенясь и выбрасывая в небо миллиарды брызг, искрящихся в лучах восходящего солнца. На сопках блеснули стволы береговых батарей и скрылись за очередным каменистым утесом.

Наперерез «Аргуни», рассекая темные воды залива, полным ходом шла канонерская лодка. По очертанию надстроек и орудийных башен это был корабль класса «Маньчжур» – один из типов судов нового поколения, быстроходных сторожевых кораблей, используемых для патрулирования внешнего рейда.

Я докурил, выбросил сигарету и пошел в кубрик, здраво рассудив, что сейчас дадут команду на подъем и построение. Уже в утробе кита почувствовал, как «Аргунь» сбросила обороты, заглушила двигатели и замерла, ожидая, когда на борт поднимется пограничная команда для осмотра судна и проверки документов.

* * *

Я уже застегивал бушлат, когда громыхнула водонепроницаемая дверь и в проеме появилось заспанное лицо боцмана.

– Подъем! Вязать койки. Пять минут на сборы, сукины дети! – Не соизволив сделать и шага внутрь кубрика, боцман свистнул в дудку и исчез, метнувшись будить и поднимать матросов в других отсеках.

– Чего за суета, тонем, что ли? – пошутил кто-то из стариков, которых перебрасывали с Черноморского флота на Тихоокеанский для усиления плавсостава.

Шутка вызвала у новобранцев настоящую панику и страх.

– Караул, братцы, – заблажил кто-то из молодых, – тонем!

Молодежь заволновалась, чем вызвала гомерический смех среди старослужащих.

– Да не ори ты, как блажной, а говори с тактом и расстановкой, – поучал новобранца Михалыч. – Повторяй за мной: «Зная, что тонем, всем, кому давал денег взаймы, прощаю и требовать с них ничего не буду». Повтори.

– Всем, кому давал взаймы, прощаю и требовать денег с них не буду, – как попугай, прогундосил молодой матрос, чем вызвал очередной приступ смеха в кубрике.

Михалыч был из старослужащих, пожелавших остаться на флоте после окончания срока службы. Как он сказал: «Я кто в деревне? Да никто. Ни избы, ни жены, ни лошади. А здесь я человек! Меня наш командир корабля на «вы» называл. Говорит: «Ты, Михалыч, не подведи, когда котлы разогреем, чтоб как ласточка летели, а за мной не заржавеет. Всей команде кочегаров по поллитре проставлю». Ну мы и дали жару. Да так, что первыми пришли на ходовых учениях. Ох и погуляли тогда».

Михалыч отучился в Кронштадте на курсах кочегарных боцманов, сдал экзамены на унтер-офицера и вместе с погонами получил распределение на Тихоокеанский флот. Он не жалел об этом. Даже рад был сменить Черное море на Желтое. Не секрет, что на востоке и выслуга шла быстрей, и платили больше, и надежда была через один-два года в старшие боцманы выйти, а это уже кондуктор, имеющий право на мундир. Так что знал Михалыч, что делать и за что жилы рвать. В отличие от меня…

– А куда прибыли, дяденьки? – молодой понял, что над ним подтрунивают, и решил взять инициативу в свои руки.

– В Порт-Артур, племянничек, – буркнул Михалыч, ухмыляясь в пшеничные усы.

Дружный смех вогнал новобранца в краску. Люди устали от трехмесячного плавания, и радость от окончания мучений, сдобренная самой примитивной шуткой, готова была разорвать кубрик на части.

– В шеренгу по одному. Построение на палубе, с вещами. Пошли!!! – прокричал боцман, в очередной раз засунув голову в наш отсек.

* * *

Сто пятьдесят человек, прибывших для пополнения личного состава Второй Тихоокеанской эскадры, стояли на берегу, слушая торжественную речь командира порта, контр-адмирала Греве. За его спиной виднелись крепость и город, раскинувшийся у подножия гор. Над заливом плыл колокольный звон. Звонили в крепости, созывая народ к заутрене.

Я смотрел на город – и сердце сжималось от тоски. Ляотешань, Электрический утес. Старый и Новый город. Западный и Восточный бассейны. Золотая гора, Тигровый Хвост. Все эти слова были мне знакомы не понаслышке. Я был здесь в декабре 1897 года…

Стоп! Я даже вздрогнул. И сейчас декабрь. О боже! Или это мистика, или провидение судьбы.

Пять лет назад, 3 декабря, крейсер «Рюрик» вошел в залив, и мы остались здесь зимовать. Вместе с нами зимовали 9-й Восточносибирский стрелковый полк и 3-я батарея Восточносибирского артдивизиона. Через два месяца пришли два парохода, «Тамбов» и «Петербург», с которых выгрузили двадцать артиллерийских орудий, высадился 10-й Восточносибирский стрелковый полк, шесть рот крепостной артиллерии, саперная рота, две полевые батареи и сотня верхнеудинских казаков.

А еще через месяц, 16 марта 1898 года, над Золотой горой взвился Андреевский флаг под гром артиллерийского салюта и раскатистое «Ура!».

– Ура!!! – понеслось над строем.

По какому поводу кричали, я прослушал, но это было уже неважно. Я опять был в Порт-Артуре.

Глава 2

Муромы. Июль 1885 г

Перед глазами закачался камыш, застрекотали кузнечики, и запахло дурманом со свежескошенных лугов. И сразу откуда-то из глубины памяти донесся скрип уключин и шуршание водяных лилий под днищем неспешно плывущей лодочки.

Налегая на весла, я старался не подавать виду, что мне тяжело. На корме, опустив руки в воду, сидела Катя – дочка Андрея Александровича Румянцева, уездного доктора и нашего соседа по имению.

Их усадьба стояла в трех верстах от Муромов и называлась Федькино. Как рассказывал Катин отец, имение это получил их пращур, выходец из рязанских детей боярских, который и получил здесь земли по царской грамоте от лета 1648 года. Наши Муромы лет на сто моложе. Основал их мой прапрадед, выслужившийся из матросов в офицеры. Звали его Лука. А фамилии у него не было. Лука и все.

Забрали его сначала на Соломбальские верфи, что под Архангельском, там он года два плотничал, а весной 1726 года, как «Азов» стали на воду спускать, его и записали в матросы. Прямиком на корабль, который он строил. Так и оказался он в море.

Помню, любил рассказывать отец, как наш предок фамилию получил.

– Как же ты служить будешь, Лука? Без фамилии-то, – спрашивал его офицер.

– А мне что, – отвечал Лука. – Я тут один такой. Хошь плотником зови, хошь Лукой.

– Плотниковых у нас трое, а Лукиных вообще пять рыл. Надо же вас как-то различать. Родом-то сам откуда?

– Из Мурома.

– Кто у нас с Мурома?

– Да никого, – ответил боцман.

– Вот и вопрос решился. Будешь Муромцев.

Так и пошел по морям Муромцевым. Смекалистый мужик был Лука. Через полгода его назначили боцманом, а еще через год, когда турки в Наваринской бухте пробили борт 60-фунтовым ядром и фрегат дал крен градусов в сорок от хлынувшей в дыру воды, мой предок кинулся в трюм и пробил топором переборку между отсеками, распределяя воду. Вода разошлась, фрегат осел, но выровнялся и остался на плаву. Вот так Лука и спас корабль. За сей подвиг был он произведен в мичманы, а через год получил унтер-лейтенанта. Так и потянулся дворянский род Муромцевых. От матроса до адмирала.

* * *

В глубине потемневшего от времени старого парка белел двухэтажный дом с колоннами и огромной верандой в виде застекленной ротонды. Усадьбу окружали кипы тополей, уносящихся вверх и разрывающих своими неохватными стволами непроходимые заросли ольхи и молодого ивняка, увитого плющом и паутиной, между молодой порослью которой темнели заросли крапивы и дикой смородины.

По тропинке, ведущей от дома к реке, неспешно прошла пара немолодых уже дам, кокетливо помахивая веерами, украшенными изящными павлиньими глазками. Дамы, переговариваясь между собой, не спеша спустились с косогора, обогнули топкую низину, еще не просохшую от прошедшего накануне дождя, и вышли на луг. Их белые шелковые наряды только на минуту мелькнули среди зарослей осоки и потянулись по залитому солнцем лугу, сшибая головки незабудок и васильков и оставляя за собой дурманящий след из примятой травы.

Где-то в подернутом легкой поволокой небе свистнул жаворонок и нырнул в тень, прячась от разрастающегося зноя.

Со звонким лаем из чуть качнувшегося камыша выскочил спаниель и, поднимая за собой лохмотья болотной жижи, понесся вслед за дамами, растворяющимися в дрожащем мареве. Пробежав метров двадцать, он замер, втянул воздух, развернулся и не спеша засеменил к реке, откуда доносился аппетитный аромат от бурлящей на костре ухи.

Дымок от костра, смешанный с накипью похлебки, тонким ароматным шлейфом тянулся вдоль берега, заглушая запахи леса, болотной ряски и тины, густым налетом покрывающей торчащие из воды коряги.

Возле котелка, подвешенного на треноге, топтался Семеныч – отставной матрос лет шестидесяти, помнящий еще шомпола Николаевской армии. Длинный горбатый нос в окружении белесых бакенбард и такого же цвета усов придавал ему суровый вид непобедимого солдата, отмолотившего на благо царя и Отечества не один десяток лет. На его голове ловко сидела бескозырка с обрезанными ленточками и надписью «Крейсер Полтава».

Семеныч морщился от дыма и, словно в некоем ритуальном танце, двигался по кругу, то и дело помешивая варево. Дрова были сырые, и костер нещадно дымил. Белесая дымка, меняя направление, плясала вслед за Семенычем, гоняя отставного матроса по кругу и отпугивая от него назойливых комаров.

Недалеко от костра, засучив штанины, по колено в воде стояли двое мужчин с удочками. Одним из них, в накинутом на плечи кителе с погонами капитана 1 ранга, был Константин Петрович Муромцев – владелец усадьбы, прибывший в отпуск из Севастополя. Вторым – его сосед по имению Андрей Александрович Румянцев – уездный доктор.

Утренний клев прошел, и они маялись в надежде подцепить еще пару карасиков и красиво завершить так хорошо начавшийся день.

Румянцев нанизал толстого, пахнущего навозом червяка на крючок и повернулся к Константину Петровичу.

– У меня за последние полтора часа сложилось глубокое убеждение, что вся рыба покинула сии благодатные места и ушла вниз по течению.

– Н-да. – Муромцев махнул удилищем, запуская поплавок на всю длину лески. – А так хотелось закончить все на красивой поэтической ноте.

– Мало того, мне кажется, что рыба ушла добровольно и причем к моему злейшему врагу, господину Лысенко, являющемуся по совместительству предводителем уездного дворянства.

– Да полно тебе, Андрей Александрович, – отвлекаясь от созерцания окаменевшего поплавка, Муромцев посмотрел на соседа. – Дела давно минувших дней. Ну вырубил он у тебя с десяток деревьев, так и ты в долгу не остался, прописал ему касторки, от которой он неделю не выходил из сортира в попечительском собрании.

Мужчины дружно гоготнули и стали от скуки разминаться, разгоняя собирающуюся возле ног ряску.

– По поводу Лысенко каюсь. Нарушил клятву Гиппократа, отчего пребывал некоторое время в состоянии депрессии.

Румянцев, измучив червяка и намучившись сам, швырнул его с досады в реку. Тихо булькнув, тот нырнул, и в месте его погружения тут же шаркнула переливающаяся в лучах солнца матовая спина сазана.

– Вот парадокс жизни, – доктор показал на тонкую рябь воды, – стоило мне только снять его с крючка, как его тут же записали в рацион.

– Петрович уху солил? – с поляны донесся хрипловатый бас.

– Да.

– Тогда готово, – слышно было, как стукнула ложка о чугунок и Семеныч закряхтел, снимая котелок с треноги.

* * *

– Так, дети, закругляемся. – Отец поднял руку, ставя ладонь козырьком.

– Мы до протоки и назад! – крикнул я ему в ответ, старательно налегая на весла и разворачивая лодку.

– Только по-быстрому. Уха поспела.

К берегу вышли наши мамы: моя и Катина. С реки дыхнуло прохладой, и Катина мама, поставив руки рупором, крикнула нам вслед:

– Катя, тебе не холодно?

– Нет. – Катька даже не посмотрела в ту сторону, откуда кричала ее мама.

Я заметил это и счел нужным сделать ей замечание:

– Так не поступают девочки из благородных семей.

– Хватит меня учить, учитель. Дома учат, в гимназии учат, и ты еще взялся.

– Извини. – Я налег на весла, стараясь не обращать на ее выходки внимания.

– Принято, – буркнула она и опустила руки в воду.

Я знал, что она сумасбродная. Так ее назвала моя мама. Но Катя мне нравилась, особенно своей независимостью и смехом. Как она смеялась, я готов было слушать хоть целый день.

* * *

– Похоже, клева больше не будет. – Константин Петрович вынул из сумки хлеб и закинул в воду.

– Я же говорю, ушла рыба. Можно, конечно, на вечерке еще попробовать…

– А оно нам надо? Всю ее не выловишь.

– И то верно.

– Пошли, выпьем по маленькой, посидим, а там посмотрим… Может, и сходим на вечерку.

Мужчины вытащили из воды лески, ободрали прицепившуюся тину и лопухи и стали скручивать удочки.

Рядом с костром стояли плетеные кресла и деревянный стол, накрытый белой скатертью. Женщины остановились возле рыбаков, с интересом разглядывая плескающихся в ведре карасиков, постояли и пошли к столу, возле которого суетилась горничная Муромцевых Дарья, сервируя приборами стол. Женщины сели в кресла, Дарья налила им яблочного сока и пошла к дому, где в печи томился запеченный гусь.

Отсюда открывалась величественная панорама на пойму Оки, петляющую среди невысоких заросших берегов, за которой темной полосой стояли знаменитые муромские леса.

Со стороны Мурома не спеша шел пароходик, постукивая колесиками по воде.

– А что, Марья Федоровна, Алексей ваш как год закончил?

– Баллов набрал достаточно, чтобы перевели в следующий класс, только с поведением проблемы. Несдержанный он и горячий. Весь в отца. Чуть что – так сразу в драку лезет. Два раза хотели отчислить. Так отец в Петербург даже ездил, чтобы это исчадие из кадетского корпуса не турнули.

– У нас тоже не подарок. – Катина мать вздохнула и взяла со стола фужер с соком. – Растет словно пацанка какая иль казачка. Все бы ей с кинжалом по двору носиться. Не барышня, а абрек какой-то. Позавчера говорит: «Я за молоком в деревню схожу». Ушла – и нет ее, так пришлось Макара посылать. И представляете, она там с местными мальчишками биту на гумне гоняла. Еле притащили ее домой.

* * *

Я налег на весла, стараясь не отставать от удаляющегося парохода. Было жарко. По рубашке расплывалось темное пятно. Лодка была тяжелой и широкой. Грести было неудобно, и весла все время шмыгали по воде, проскальзывая и не давая хода. Напротив меня сидела Катя, девочка лет одиннадцати, одетая в белое кружевное платье и белую ажурную шляпку. Опустив руки в воду, она не сводила с меня взгляда, словно гипнотизировала. На самом деле, как я позже узнал, она просто фантазировала, рисуя себе картинки нашей будущей семейной жизни.

На палубе заиграл оркестр, исполняя бравурный марш. Пароход как бы прощался с маленьким эскортом в виде утлой лодчонки и прибавил ходу. Осознав тщетность своих усилий, я бросил грести и с тоской стал смотреть на удаляющийся пароход.

На мостик поднялся капитан. Взглянул на лодку, в которой сидел мальчик в белой рубашке, черных брючках и фуражке Морского кадетского корпуса, и отдал честь, салютуя то ли в шутку, то ли всерьез будущему морскому офицеру.

Поддаваясь внутреннему инстинкту на приветствие ответить приветствием и чувствуя себя причастным к таинству офицерского братства, я машинально вскочил и кинул руку к козырьку. С парохода ответили длинным протяжным гудком, оглашая окрестности утробным ревом.

– Вот вырасту и тоже стану капитаном. – Я глянул на Катю, стараясь в то же время не упустить из виду удаляющийся пароход. – А ты кем хочешь быть, а, Кать?

– Твоей женой. – Она засмеялась и, чтобы скрыть румянец, заливший лицо, зачерпнула ладошкой воду и плеснула в меня.

– Глупая ты, Катька. – Я отвернулся от нее, никак не прореагировав на брызги, попавшие мне на рубашку и на лицо.

Катя Румянцева не была бы Катей Румянцевой, той самой пацанкой, казачкой и абреком одновременно, о которой говорила ее мама, если бы стерпела такое к себе отношение. «Обиды нельзя прощать» – это было ее кредо, с которым она собиралась строить свою будущую жизнь.

– Сам дурак! – буркнула она, парируя мою фразу и, резко навалившись на правый борт, раскачивая и без того неустойчивое суденышко. Лодка качнулась всего-то на пять-десять градусов, но этого оказалось достаточно, чтобы я потерял равновесие и полетел через борт, поднимая над собой целый фонтан брызг.

Не обращая на меня внимания, Катя пересела на мое место и взялась за весла. Заправски, словно всю жизнь гоняла шаланды по морям, она задрала правое весло, выгребая левым. Как говорят на флоте, табанила она мастерски. Выправила нос и медленно погребла к берегу, почти полностью окуная весла в воду.

Я вынырнул из воды, отфыркиваясь и стаскивая прилипшие к лицу водоросли. Покрутил головой, раздумывая, в какую сторону плыть. Дилемма была серьезная: погнаться за обидчицей и наказать ее, сбросив в воду, или плыть за фуражкой, которую подхватило течение и сносило к противоположному берегу.

«Ты будущий офицер, а не пацан, мстящий за мелкие обиды, – вспомнил я слова отца, сказанные им на педсовете после очередной драки, которую я учинил. – Кулаки нужны, чтобы защищать честь женщины, честь офицера и честь Родины. Все остальное надо решать дипломатическим путем. Этот девиз должен стать смыслом твоей жизни. Ты понял, о чем я говорю?»

«Что ты ответил тогда»? – спросил внутренний голос. Я ответил: «Да».

Вздохнул, наблюдая, как лодка ткнулась носом в камыши, опустил лицо в воду и пошел кролем, нагоняя уплывающую фуражку.

* * *

После ухи и мяса на деревянных палочках Семеныч принес на луг патефон и, прокрутив ручку, пробухтел своим сиплым, прокуренным голосом:

– Дамы приглашают кавалеров, – схватил Дарью за руку, привлек к себе и как мог закружил ее по поляне.

Отец усмехнулся, глядя на его выкрутасы, и встал. Галантно расправил усы и, подмигнув Андрею Александровичу, склонился к жене и что-то зашептал ей на ухо. Мама покраснела, но, оправив складки платья, встала и подала ему руку.

– Ну что же, гусар, рискните, – сделала шаг ему навстречу, вложила свою руку в его, и они поплыли, поддаваясь энергии венского вальса.

Андрей Александрович посмотрел в их сторону и перевел взгляд на супругу. Быть на вторых ролях он не привык и грациозно протянул руку своей жене. Она улыбнулась и встала.

Пары кружились вокруг костра, утопая в звуках патефона и ароматах мятой травы.

Только мы с Катькой сидели у костра и молчали. Я сопел, глядя на подсыхающую форму, развешанную на дереве, а она что-то рисовала на земле.

Рисовала той самой хворостиной, которую ее отец сломал специально для нее. Поводом к театральной постановке с громким названием «Девочка и утопленник» стало прибытие Катюхи с лицом, перепачканным тиной, в рваном платье и с содранными до крови коленками. На крики моих родителей, что случилось и где Алексей, она потупилась и сказала:

– Утоп, наверное.

А потом была истерика у моей матери, бег мужчин через камыши и крапиву к реке, запахи валерьянки на поляне и радостные вопли при виде меня, подгребающего к берегу.

После этого Андрей Александрович и сломал хворостину. Катин отец грозно махал ею в воздухе, требуя справедливого возмездия за столь дурацкую шутку.

– За сей бесчестный поступок, – как он выразился, – и оставление человека в воде при наличии плавсредства и места в нем будешь лишена фруктов и варенья.

– Больно надо. – Катя глянула на меня исподлобья, думая, наверное, о том, что шутка получилась смешной, но в силу консерватизма ее никто не оценил. Кроме нее.

Мой отец только улыбался, глядя, как мать стаскивает с меня мокрое белье.

– Да ладно тебе, Александрыч, не гуди. Дело молодое, мы же не знаем, что там произошло. Может, он к ней приставал.

– Ты приставал к Кате? – Мама дернула меня за руку так, что я чуть не лишился этой части тела.

– Нет.

– Не ври матери, – я первый раз в жизни услышал эту фразу и понял, что мама, получив ее в наследство от моей бабки, берегла ее на самый крайний случай. И случай представился.

– Нет, не приставал, – сказал я и глянул на Катюху.

Она была похожа на маленького зверька, попавшего в силки. Она не плакала, а только хмурилась. Но я чувствовал, что ее огромные глаза, похожие на два бездонных синих озера, были переполненные влагой из-за такой вопиющей несправедливости. Ну сбросила пацана в реку, ну пошутила неуместно, ну и что тут такого… Так нет, раздули проблему. Мне стало ее жалко, и я решил покончить с этой никому не нужной трагикомедией.

– Я замуж предложил ей выйти, вот она и столкнула меня в реку.

– За кого? – Катин отец не сразу понял, что я сказал. Посмотрел на меня и опустил хворостину.

– За меня. – Я развел руки, как бы говоря: «А что тут такого?»

Из двух шуток, услышанных ими за сегодня, эта была самая веселая. Хохотали все, кто был на поляне, за исключением меня и Катюхи. Насмеявшись вволю, они наконец-то оставили нас в покое и дружно переместились за стол, где с удвоенным аппетитом стали поглощать гуся, запивая все это мадерой, пивом и медовухой.

А мы сидели и ждали, когда закончится этот нескончаемый день.

– Так и будем молчать? – Я посмотрел на Катю.

Она улыбнулась и не ответила. Босой ногой затерла что-то на земле и стала старательно выводить буквы, вдавливая конец прутика в мягкую податливую землю. Я понял, что она пишет, уже по первым буквам. Я подвинулся к ней, схватил за плечи и чмокнул в щеку.

Хворостина выпала из ее рук, и она замерла, словно каменное изваяние. А предложение так и осталось недописанным, навсегда лишившись окончания и смысла и имея вместо трех слов всего два: «Я тебя…»

Глава 3

Порт-Артур. Декабрь 1903 г

Город нельзя было узнать. За пять лет из китайского захолустья он превратился в крупный порт, имеющий все права называться цивилизацией. Лоск был настоян на китайской экзотике и европейской планировке: от этого Порт-Артур имел свой неповторимый дальневосточный колорит.

Горы окружали его с трех сторон и как бы брали в кольцо, подпирая хребтами к заливу. Если смотреть на Порт-Артур, то все горы, что высились слева, носили русские названия: Золотая, Высокая, Длинная, Угловая, Боковая, Трехголовая, Орлиное гнездо. А все, что справа – китайские: Сяогушань, Дагушань. И никто не мог объяснить почему.

В залив впадала река Лунхе, которая делила Порт-Артур на две части: Старый и Новый город. Вдоль русла тянулась железная дорога, увозящая и привозящая пассажиров из далекой России. С горных вершин открывался изумительный вид на внутренний бассейн, где целыми днями сновали ремонтные баркасы и катера связи, нарезая петли между крейсерами и миноносцами. В неглубокой котловине лежало Пресноводное озеро, вокруг которого в беспорядке ютились здания Инженерного ведомства.

Полоса берега между Пресноводным озером, Крестовой горой и морем была застроена коттеджами, утопающими в буйной маньчжурской зелени. Это был район офицерских дач.

Новый город играл роль административного центра. Именно здесь были Главный штаб флотилии, Инженерное управление, Русско-китайский банк, летний сад, реальное училище и основное сосредоточие прочих казенных зданий и жилых домов. Многочисленные одноэтажные казармы, здание флотского экипажа и небольшие офицерские домики заполняли все пространство, примыкающее к самой главной улице всего Порт-Артура – Морской. На мысу с поэтичным названием Тигровый Хвост располагался Минный городок со складами и небольшим доком для миноносцев. Здесь же были портовые мастерские, угольные склады и судоремонтный завод.

На противоположной стороне залива раскинулся Старый город, за которым тянулась взрыхленная холмами местность вплоть до горы Большой. Под горой разросся Китайский город – или, как его называли русские, «Китайский квартал» – с его знаменитым рынком, многочисленными магазинчиками, чайными домиками и курильнями опиума.

Территория порта и сам город освещались от центральной портовой электростанции. Почта и телеграф были в Старом городе, здесь же находился ресторан «Саратов», гостиница «Звездочка» и железнодорожный вокзал. Порт-Артурский сводный береговой госпиталь, морской лазарет, городская лечебница и больница Мариинской общины сестер милосердия, редакция, типография и книжный магазин. За рекой в поросшей ивняком лощине располагался Суворовский плац, а сразу за ним между деревьями виднелись православные кресты русского кладбища.

* * *

Под полотняным навесом длинной лентой вытянулись столы, за которыми сидели наши благодетели: офицеры и чиновники от военно-морского ведомства, разбирающие и распределяющие пополнение. К столам, словно змеи, тянулись длинные очереди из новобранцев, пересыльных и старослужащих, сошедших на берег с «Аргуни» и «Сишана» – парохода, пришедшего вслед за нами из Владивостока.

Парусиновый чемодан стоял возле моих ног. В правой руке я сжимал карточку матроса: этакий послужной список. Декабрьский ветер чуть шевелил ленточки на бескозырке и задувал в широкие штанины, которые матросы на своем языке называли «клеш».

Громыхнув башмаками по деревянному настилу, от стола отошел получивший направление Михалыч. Прощаться было не принято, особенно с теми, кто ожидал своей очереди. Он махнул мне рукой и пошел к берегу разыскивать баркас, приписанный к кораблю, на который его назначили.

Очередь колыхнулась. Новобранец, стоящий передо мной, подхватил чемодан и шагнул к столу, протягивая карточку. Я переступил и стал на его место, готовясь получить распределение и отправиться в неизвестность.

Хотя сама эта неизвестность отчасти мне была известна и можно было с определенной долей вероятности предсказать ход дальнейших событий. Через три-четыре года, при достаточной моей расторопности и исполнительности, я получу чин кондуктора, а еще через полгода – погоны мичмана. О карьере адмирала не может быть речи, но, вернув погоны, я смогу спокойно выйти в отставку и долгими зимними вечерами, сидя у камина, рассказывать детям, за что их папашу разжаловали в рядовые. В принципе я и сейчас мог бы оставить службу, но уйти в мирскую жизнь флотскому офицеру с приставкой «бывший» было для меня нереально. Дело скорее не во мне, дело в Муромцеве-старшем. Последнее время он просто помешался на службе и на традициях нашего рода, отдавших Российскому флоту почти сто пятьдесят лет. Уйти в отставку рядовым означало убить его наповал. Это было сверх моих сил, и поэтому я с завидным терпением переминался с ноги на ногу, ожидая решения своей участи.

– Карточку! – крикнул мордастый офицер с погонами капитана третьего ранга и, не глядя на подошедшего новобранца, забрал из его рук документ и кинул на стол. – Фамилия? Имя? – Офицер открыл журнал учета.

– Белоногов Иван. – Голос у новобранца осип – то ли от волнения, то ли от холодного ветра, дующего с залива.

– Специальность? – Офицер лихо черканул в карточке и, наклонившись к соседу по столу, что-то сказал ему на ухо. Тот глянул на новобранца и рассмеялся – нагло и откровенно.

– Из крестьян мы.

– Оно и видно, что из холопов, – офицер хамил, и мне захотелось вступиться за бедолагу.

Ну не имел он права так себя вести, не имел.

Вся моя сущность сжалась, и внизу живота заныло от ощущения несправедливости и адского желания дать ему в морду. Я помотал головой, отгоняя от себя глупую и навязчивую идею, от которой мне прока было бы ноль. В лучшем случае карцер, в худшем – еще один военно-окружной суд и, как следствие, каторга. Было ощущение того, что судьба втягивает меня в некую игру, где мне отводится роль винтика, который не хочет крутиться в нужном направлении и в любом случае должен что-то сломать, а в худшем – изменить ход истории.

Вот это я вывернул!

Ну прямо полководец какой или стратег от большой политики, от которого зависит судьба мира. Мне стало смешно, и я перевел взгляд на залив, где в утренней дымке барражировали катера, развозя пополнение по кораблям, маячившим на рейде.

– Кочегаром на «Варяг», – услышал я вердикт, вынесенный новобранцу, а стук печати известил о зачислении его в штат Второй Тихоокеанской эскадры. Повезло парню. Хороший крейсер с хорошими традициями и отличным капитаном.

– Следующий!

А вот это уже касалось лично меня. Ноги налились свинцом, как будто мне семь лет и я впервые переступаю порог Морского кадетского корпуса. Я преодолел секундную слабость и нагнулся, поднимая с настила чемодан. Одни и те же движения следуют за выкриком «Следующий!»: нагнулся, взялся за ручку и выпрямился, держа в левой руке свой нехитрый скарб, а в правой – свою послужную карточку. Шаг к столу, протянутая карточка – и тут же наклон, ставящий чемодан на помост.

– Фамилия? Имя?

– Муромцев Алексей.

Никаких отчеств и приставок, такой удел рядового и в армии, и на флоте.

Офицер-распределитель вписал меня в журнал учета и задал свой сакраментальный вопрос:

– Специальность?

– Инженер-механик, – бойко выдал я, наблюдая, как в его глазах появилась легкая поволока, говорящая о том, что капитан третьего ранга близок к обмороку. «Какой инженер, какой механик?» – крутилось у него в голове, разрушая его мозг и стереотипы. На вопрос «специальность» следует отвечать: «Из крестьян» или «Из мещан», или, на крайний случай, «Из рабочих». Но никак не «инженер-механик», что само по себя является прерогативой дворян. Того самого класса, с которым только он один себя и отождествляет.

Зубы скрипнули, он сдержался и не упал.

– Заряжающим на «Стерегущий».

Вот это он меня уделал. Плевать, что в карточке был мой послужной список. Он ее даже не читал. Правильно. А зачем ее читать? Зачем флоту профессионалы – инженеры, механики? Незачем, рассудил капитан третьего ранга и сунул меня заряжающим. Я не в обиде, послужим и заряжающим, только ради чего добавлять в кашу деготь? Ради того, что тебе не по душе мой ответ или тебе не понравился лично я. Так при чем тут флот?

* * *

– Зачислите Муромцева на «Варяг»!

Я это не говорил… Поднял глаза – и обомлел. За спиной офицера стоял Всеволод Федорович Руднев – командир крейсера «Варяг». Руднева я знал лично. Он когда-то служил с отцом и несколько раз гостил у нас в имении.

Я перевел взгляд на капитана третьего ранга. Он смотрел на меня как на чудо, не понимая, как я мог ослушаться и что-то там брякнуть, пытаясь внести корректировку в его окончательное решение. И еще я видел, как его лицо покрылось бурыми пятнами, во рту скопилась слюна, а в горле заклокотала ярость, готовая обрушиться на меня горной лавиной.

– Ты что, плохо слышишь?

Это была еще не ярость. Это была прелюдия, раскачивающая его спящее эго. Он сделал ход и ждал моего ответа, чтобы перейти в атаку. Хотя, по существу, мой ответ ему был не нужен. Ему нужна была передышка, чтобы собраться с мыслями и решить, чем меня размазать по пристани – словом или табуреткой.

– Да я вообще молчу. – Я пожал плечами, на сто процентов уверенный в том, что он сейчас сорвется.

И он сорвался.

– Молчать, скотина! – Его крик был похож на рев обезумевшего зверя, от которого сбежал его ужин.

Проблема была не в том, что я ответил. Проблема была в сути ответа. Ответ философа, нашедшего формулу умиротворения и не желающего утруждать себя спорами и перепалками с каким-то там ничтожеством. Это и озлобило его.

А его реплика – меня. Зря он сказал про скотину…

– Я тебе не скотина и попрошу на меня не орать, – вот так, спокойно и рассудительно, в присутствии старшего я осадил зарвавшегося офицера, не давая полностью окунуть себя в грязь. И честь соблюдена, и дистанция выдержана.

– Да как ты смеешь вякать, червяк? Да я тебя сгною в…

Дальше развить тираду он не успел. В конфликт вмешался Руднев, и узнать, где меня сгноят, не удалось.

– Офицер! Встать!

Если бы вы видели лицо каптриранга! Это было лицо человека, узревшего медного змея, посланного Богом для Моисея и его спутников. Руднев не был сатрапом и не дал офицеру умереть от разрыва сердца.

– Ту фразу сказал я… У вас есть ко мне вопросы? – мягко и без нажима проговорил он и взял со стола мою карточку.

Офицер замотал головой и заныл, пытаясь выдавить из себя хоть что-нибудь, кроме мычания.

– Зачислите матроса Муромцева на крейсер «Варяг». – Руднев протянул карточку, требуя, чтобы офицер переписал место приписки.

– Слушаюсь!

О возражении не могло быть и речи. Удар печати – и я зачислен на «Варяг».

* * *

Отошли метров тридцать и стали. Я был немного скован и, честно сказать, не знал, как себя вести. Если бы я был офицером – это одно. А как вести себя матросу, который лично знаком со своим командиром? Вот в этом и была загвоздка.

Руднев первым прервал молчание.

– Давай обнимемся, что ли, по-свойски.

После объятий и поздравлений насчет моего зачисления на крейсер Руднев расстегнул шинель, вынул и протянул мне письмо. Письмо было от родителей.

– Откуда оно у вас? – Я был немало удивлен. Здесь, на краю света, я получил письмо, которое опередило меня, судя по штемпелю, почти на месяц.

– С поездом передали. Сам знаешь, по железке сюда гораздо быстрей можно доехать, чем по морю. – Руднев ухмыльнулся. – Кстати, было два письма: одно для тебя, второе мне.

– Отец просил за меня?

– Разумеется.

– Может, зря все это, Всеволод Федорович?

Я был не очень доволен тем, что отец вмешивается в мою жизнь, пытаясь устроить меня по службе и облегчить мою участь. На этот счет у меня свое мнение, и я готовился принять вызов, брошенный мне судьбой, таким, каким он есть. А за свои ошибки и поступки – отвечать самому.

– Зря не зря, а я у него мичманом начинал, на «Петропавловске». – Руднев отдал честь проходящим мимо нас матросам, посмотрел им вслед и повернулся ко мне. – И знаешь, Алексей, ведь и за меня матушка когда-то хлопотала, и ничего зазорного в этом нет. Дети для родителей всегда будут детьми, где бы те ни были и как бы ни сложилась их жизнь. Так что не держи зла на отца. Ты для него так и останешься Алешкой, даже когда твои внуки по тебе будут скакать.

– Да я и не держал.

Как все командиры, Руднев был не только отличным тактиком и стратегом, но и хорошим психологом, тонко чувствующим настроение своих людей и своей команды. Поэтому он сменил тему разговора:

– Я читал твое дело. Этот тип сделал все, чтобы тебя осудили…

Я молчал. А что я скажу? Все так и было. Козырной король побил козырного валета. Связи побили связи. Да так оно и лучше. Испытания нам даются для очищения и души, и тела.

– На твоем месте я поступил бы точно так же.

Руднев был человеком чести. Об этом я знал не понаслышке. И иного высказывания по поводу моей сентябрьской выходки на Васильевском острове я от него услышать не мог.

– Я защищал честь женщины, и если бы мне пришлось пережить этот день еще раз, я бы ничего не стал менять.

Мы остановились.

– Кем желаешь служить?

– Я механик.

– Ну и добро. Сегодня утром получен приказ от командующего эскадрой вице-адмирала Старка идти в Корею в качестве стационера. Обстановка там напряженная, и что нас ждет – никто не знает. Японцы положили глаз на Корею и с молчаливого согласия янки лезут туда нахрапом. Так что все может кончиться войной, и твои знания и опыт нам весьма пригодятся.

Пока мы стояли, я успел покурить. Замял сигарету, и мы пошли к причалу, возле которого покачивался паровой катер.

* * *

В катере сидели матросы с «Варяга» и несколько новичков. Я кинул через борт чемодан и полез следом, выглядывая, где бы притулиться. Нашел место и сел.

И тут крик…

– Не пропадем, братцы, Алеха с нами!

Смотрю – и глазам своим не верю. В катере сидит Михалыч собственной персоной. Увидел меня, руки расставил и полез обниматься. Следом за ним ко мне шагнул Малахов – тот самый, что пугал новобранцев тонущей «Аргунью». А третьим был новобранец, стоявший передо мной, – Белоногов Иван.

Бог ты мой! До чего же приятно видеть знакомые лица. Впервые с того самого момента, как «Аргунь» покинула Кронштадт, я был поистине счастлив и рад, что судьба посадила меня на этот катер.

Делать нечего, отвечаю как могу:

– А куда я от вас денусь?

– Ну тогда послужим царю и Отечеству. – Михалыч был в своем репертуаре.

Руднев переговорил с сигнальщиком и дал отмашку. Матросы вытравили канат, и катер, стуча паровым движком, отошел от причала.

Метрах в трехстах от берега нас качнуло на волне – мимо, в тумане, прошел малый крейсер, направляясь на выход из залива.

– «Варяг», дяденьки? – Новобранца просто распирало увидеть крейсер, о котором ходили легенды.

– Мелковат что-то. – Малахов приложил руку ко лбу, пытаясь прочитать надпись на борту.

– Это «Новик». Крейсер второго ранга, – сказал я, узнав его по надстройкам и типу орудийных башен.

– А «Варяг»? Какой он? – прилип ко мне новобранец, решив, что я единственный знаток на флоте.

– Увидишь! Сам поймешь, – улыбнулся я, глядя на наплывающую на нас махину с надписью на борту «Варягъ».

* * *

Руднев посмотрел на нас, улыбнулся и отошел в сторону. Из уже вскрытого конверта извлек письмо, доставленное фельдъегерем из канцелярии Старка полчаса назад. Развернул и, придерживая трепещущий на ветру лист бумаги, стал еще раз перечитывать предписание начальника эскадры.

Крейсер «Варяг»

Капитану 1 ранга Рудневу В. Ф.

Предписываю вверенному вам судну 16-го декабря в полдень сняться с якоря и с 12-узловой скоростью следовать в Чемульпо, где вам надлежит организовать надежную связь между Порт-Артуром и русским посланником в Сеуле, графом Павловым. Есть подозрения, что японцы умышленно задерживают наши телеграммы. Прошу вас по прибытии собрать сведения о деятельности Японии в отношении Кореи и опровергнуть или подтвердить слухи о намечающейся оккупации этого государства. Во время перехода в целях повышения боеготовности крейсера вам разрешается провести подготовительные стрельбы, но не более трех снарядов на орудие, по пятнадцать выстрелов на пулемет и сто тридцать выстрелов трехлинейными патронами. Стрельбы следует провести возле скалы Энкоунтер, что в двадцати двух милях от Порт-Артура.

Командующий Тихоокеанской эскадрой

Вице-адмирал Старк

P. S.

Таблица нормативов по расходу угля и боеприпасов прилагается.

Руднев был в ярости. Мало того что за каждую тонну перерасходованного угля штрафовали всю команду, так еще и экономили на боеприпасах. Чему может научиться комендор, делая по три выстрела в неделю, если 152–миллиметровое орудие главного калибра стреляет со скоростью шесть выстрелов в минуту? Как может научиться пулеметчик перехватывать торпеды, если ему разрешается делать только 15 выстрелов, и это при том, что скорострельность пулеметов – 600 выстрелов в минуту?

Осенью с «Варяга» списали большую группу старослужащих матросов, принимавших крейсер еще в Америке и приведших его в Порт-Артур. На смену им пришли новобранцы. Почти наполовину сменился состав комендоров, минеров и машинистов. Как сказал Рудневу контр-адмирал Ухтомский: «К ноябрю на эскадре списали более одной тысячи пятисот старослужащих, в том числе пятьсот специалистов». А это, как правило, унтер-офицеры, боцманы и кондукторы – те, от кого зависит порядок на корабле.

Показатели такой чехарды были налицо.

В ноябре, во время учений, когда на крейсере пробили дробь-тревогу, орудия были готовы к бою только через 21 минуту, а пластырь по водяной тревоге подвели за 9 минут.

Поэтому Руднев был мысленно благодарен отцу Алексея Муромцева за его письмо с просьбой пристроить сына. Кадрами, особенно такими как Муромцев, на флоте не разбрасываются. И то, что нерадивый офицер-распределитель, от которого зависит наполнение флота, хотел запереть Муромцева заряжающим, – это беда. Беда не только для флота – для всей России: от них в какой-то мере зависела судьба страны.

Глава 4

Петербург. Ноябрь 1903 г

Невысокий мужчина с характерным азиатским лицом стоял возле окна и наслаждался приходом зимы. На нем был темный изысканный костюм, белая сорочка и дорогие английские туфли модельного дома Church, завоевавшего в 1900 году в Мюнхене три золотые медали в номинации «Мужские штиблеты».

За окном шел снег. В сером вечернем полумраке кружили белые хлопья, устилая город пушистым ковром. Лед на Неве еще не стал, но ледяная кашица уже собиралась вокруг свай, подпирающих мосты. Господин Курино – военный атташе Страны восходящего солнца, хорошо знал русский язык, любил Некрасова и басни Крылова – эти русские парни и подтолкнули Курино собирать пословицы и поговорки. «Хотите узнать русских – идите в народ», – сказал ему перед отправкой в Петербург вице-адмирал Хораси Тогу. Курино не был дураком и со всей серьезностью отнесся к его словам.

– Нет снега – нет зимы. – Курино повернулся и посмотрел в глубь комнаты, где на диване восседал хозяин кабинета, действительный статский советник Слизнев.

– Вы хорошо изучили наши нравы, господин Курино. – Слизнев поерзал на диване.

Посланник еще раз глянул в окно, фиксируя в своем сознании сутуловатую фигуру дворника, ведущего бессмысленную битву со снегопадом. Задернув штору, подошел к дивану, чувствуя через подошву туфлей мягкий ворс персидского ковра.

– Так как мы поступим, господин Слизнев?

– А если я откажусь? – Мужчина лет пятидесяти сдвинул брови, пытаясь построить некий барьер между собой и посланником.

– Это ваше право. Но тогда «Варяг» поставит крест на вашей карьере.

– При чем тут «Варяг»? – с раздражением бросил советник и посмотрел на японца.

– Вы знакомы с заключением комиссии, которую возглавлял инженер Успенский?

– Да! – наконец-то Слизнев понял, куда клонит япошка.

– А теперь вспомните, Арсений Павлович, кто подписывал Акт сдачи-приемки крейсера в Филадельфии?

– Там еще с десяток подписей, кроме моей.

– Но не все получали подарки.

Курино достал лист бумаги, испещренный трех– и четырехзначными цифрами.

– Что это? – Слизнев все еще пытался избежать удавки, которая неумолимо стягивала его шею.

– Это расписка, которую вы дали господину Крампу в обмен на подпись и залоговые векселя.

– Откуда она у вас?

– Господин Крамп – наш большой друг. И я ее вам с удовольствием отдам… Если и вы станете нашим другом.

– Что от меня требуется?

– Всего лишь малость…

Они были знакомы больше двух лет, и Курино, считавший себя хорошим психологом, только этой осенью смог понять, что толкнуло богатого русского барина идти на подлог и предательство интересов своей страны. Деньги? Их у него полно. Женщины? Они не интересовали Слизнева. Дом? Дом был, и не один. Тогда что? Что заставляет человека дико ненавидеть свою страну и свой народ и торговать военными секретами?

Ответ был прост, как чистый лист пергамента, на который не нанесено ни одной кандзи.

Унижение…

Шумиха, возникшая в конце лета вокруг фигуры Слизнева, внесла корректировки в их взаимоотношения, исключив всякое сношение почти на четыре месяца. За эти полгода Россия что-то сделала в плане перевооружения и укрепления своих позиций в Корее, а что – атташе не знал и от этого сильно страдал. Но военная разведка в Токио страдала еще больше от того, что находилась в неведении. Сама структура шпионажа на Дальнем Востоке, в Корее и на Ляодунском полуострове была поставлена с размахом. Но что творилось в петербургских кабинетах – этого в Токио не знали, и единственной ниточкой, дававшей хоть какую-то информацию, был Слизнев. Арсений Павлович – член особого комитета по делам Дальнего Востока, водивший дружбу с военным министром Куропаткиным, графом Ламсдорфом и был доверенным лицом Безобразова, которому во всем потакал сам император.

Потерю такого источника Курино бы никогда не простили. Поэтому он был мягок и строг одновременно, балансируя на грани фола. Ему нужно было сохранить расположение Слизнева и в то же время заставить его работать на себя.

Фразу, с которой он решил начать их беседу, Курино изменил и, вместо привычного «господин Слизнев», сказал: «Арсений Павлович».

– Арсений Павлович, вы своим поведением поставили под угрозу все наши договоренности. – Курино хотел добавить «дурацким», но промолчал.

– Я прошу прощения. Обстоятельства заставили меня уйти на некоторое время в тень. Ситуация была настолько нелепая, что под угрозой оказалось мое честное имя, и мне пришлось даже пару раз посетить военного прокурора, дабы он дал ход делу, ставшему для меня краеугольным.

– Мои вам соболезнования и сожаления о том, что вы попали в столь неприятную ситуацию.

– Полно вам, посланник, все в прошлом.

– Кстати, чем все закончилось?

– Этот мерзавец получил по заслугам и был разжалован в рядовые.

– У нас ему бы отрубили голову.

– Увы, мой друг, мы не в Японии, а в дикой варварской стране, претендующей на роль мировой державы.

В коридоре послышались шаги, скрипнула дверь, ведущая в кабинет, и в дверном проеме появилось прелестное создание, освещаемое трепетом свечей, в накинутом на плечи пуховом платке и с подсвечником в руке.

Это была жена Слизнева – Катя.

Она была на двадцать лет моложе мужа. Сама по себе цифра ничего не значила, если бы муж не стал впадать в старческий маразм, ревнуя жену ко всему, с чем соприкасаются ее руки.

Слизнев зачем-то поправил воротник халата и пошел к двери.

Ожидая, пока супруги насладятся беседой, проходящей в последнее время исключительно на повышенных тонах, посланник откинулся на спинку дивана, достал из бокового кармана байковую салфетку и принялся полировать перстень, стараясь не показывать, что вслушивается в беседу.

– Ты что-то хотела? – голос Слизнева из бархатистого и покладистого, которым он только что говорил с посланником, превратился в жесткий и желчный, не терпящий возражений.

– Мне надо поговорить с тобой. – Катя поправила сползающую шаль и посмотрела мужу в глаза.

– Я сейчас занят. Давай потом.

– Арсений, ты каждый день мне говоришь: «Поговорим потом». И это «потом» не наступает. Скажу честно: мне надоел твой нескончаемый поток лжи.

– Я прошу тебя. Не надо заводиться и устраивать тут истерики. – Слизнев перешел на шепот, больше похожий на шипение змеи. – У меня гость, и будь любезна вести себя достойно и в соответствии со своим статусом.

– Да плевать я хотела на твой статус. – Катя развернулась и пошла к лестнице, ведущей на первый этаж.

Слизнев со злостью захлопнул дверь и повернул ключ.

– Я, конечно, вам не советчик, господин Слизнев, но в нашем деле желательно урегулировать ваши семейные взаимоотношения. Она вам не враг, она всего лишь заблудилась.

– Не враг! Да благодаря ее распущенности обо мне теперь судачит весь Петербург.

* * *

Курино понял, что надо срочно менять тему или он сегодня так и не поговорит о делах, которые привели его в дом на Васильевском острове. А вместо этого придется весь вечер выслушивать слезливую историю о том, как один ловелас наставил мужу рога, да еще и разбил лицо.

Он поднялся и подошел к буфету, внутри которого тускло поблескивала батарея коллекционного коньяка. Курино потянул дверцу на себя.

– Шикарная коллекция.

– Моя гордость. – Слизнев подошел и стал рядом.

Недаром лейтенант Курино был лучшим в Ногасакской разведшколе, особенно он блистал в психологии, просчитывая и выводя поведение оппонента со стопроцентной гарантией. Стоять возле буфета, наполненного коньяком, и не выпить, да еще в состоянии легкого аффекта, взвинтившего нервную систему, мог только святой. Слизнев им не был. И, по мнению японца, как только молчание затянется, прозвучит предложение выпить.

– Вам налить?

Курино даже опешил: предложение пришло гораздо быстрей, чем он думал.

– Не откажусь. К тому же, я нахожу три причины, по которым это надо сделать немедленно.

– Очень любопытно. – Арсений Павлович покопался в бутылках и вытащил пузатого уродца, на этикетке которого красовался герб Гаскони. – И какие же это причины, позвольте узнать?

– Первая причина – это то, что мерзавец, оскорбивший вас, наказан и за это надо выпить. Вторая причина – это благотворное влияние сего напитка на нервную систему человека и способность выводить его из состояния стресса. И третья причина – в моем лице Япония протягивает вам руку дружбы.

– Наверное, вы правы. – Слизнев улыбнулся и посмотрел на атташе. – Вы не против, если я попрошу вас налить коньяк, а сам порежу лимон?

– С удовольствием. – Курино кивнул и сосредоточился на процессе наполнения фужеров. Налил, удостоверился, что в бокалах одинаковое количество миллилитров, и протянул фужер Слизневу.

– Чтобы невзгоды больше не коснулись вас, мой дорогой Арсений Павлович… И все, что вы желаете и о чем мечтаете, посетило бы вас именно в этой жизни, а не в следующей.

Его лицо, как и блики свечей, расставленных по всей комнате, отражалось в темных стеклах буфета. Тонкие, чуть желтоватые пальцы согревали коньяк, покачивая его в фужере из богемского стекла, на стенках которого отражался удивительной красоты перстень с гравировкой родового герба клана Курино.

Речь была напыщенной, но она тронула Слизнева.

– Вы единственный человек, который поддержал меня в столь трудное время и пожелал выпить со мной за то, чтобы негодяй, оскорбивший меня, был наказан. Все остальные хотели лицезреть мое унижение, требуя от меня невозможного: чтобы я забрал заявление из полицейского участка. Только вы, мой друг, настояли на том, чтобы я шел до конца. И я победил, растерев его в порошок. Спасибо вам. Я понимаю вашу озабоченность и причину, по которой вы сегодня навестили меня, и, думаю, смогу вам помочь.

Слизнев сделал глоток и пошел к двери. Медленно повернул ключ, прислушиваясь к звукам за дверью, и выглянул в коридор.

В коридоре никого не было. Где-то внизу, в людской, кухарка громыхала ухватом, переставляя чугунки в печи. Слизнев закрыл дверь и вернулся к Курино.

– Береженого бог бережет. Так, кажется, говорят у русских.

– Старая поговорка, спасшая не одну голову от плахи. – Слизнев махнул рюмку одним залпом и поставил на стол. – Говорите, что вам надо, и я решу этот вопрос.

– Меня очень интересуют характеристики и численность Тихоокеанской эскадры, базирующейся в Порт-Артуре.

Слизнев выдвинул верхний ящик и достал тонкую серую папку, сшитую, пронумерованную и тиснутую сургучом.

– Здесь все шифрограммы от вице-адмирала Старка за последние три недели. Наверное, это то, что вы просили. – Слизнев протянул документ Курино.

На обложке стояло как минимум пять штемпелей и три печати, в том числе штемпель военного министра, морского ведомства и генерального штаба. Поверх штампов шла приписка, сделанная от руки: «Из здания не выносить».

Курино открыл папку и «взлетел в небеса». Тут было все: от разрыва паропровода на крейсере «Цесаревич» до переброски в Порт-Артур трех шестидюймовых батарей из Забайкалья, план поставки радиостанции Попова на крейсер «Варяг» и оплаты пяти из тридцати заказанных дальномеров системы Цейс. Характеристики и толщина брони, скорость в узлах и дальность хода, орудийные калибры и типы торпед, количество и места дислокации.

Курино читал и ликовал. Сорок семь русских кораблей, больше похожих на старые дырявые корыта, чем на эскадру, против шестидесяти новейших японских крейсеров и миноносцев. Сталкивать их лбами было бы смешно и неуместно. Но так было надо. Япония рвалась к мировому господству, и ей стало тесно на родных островах.

Будучи воспитанным в самурайских традициях, он умел владеть собой, подчиняя волю и эмоции тем целям и задачам, которые стояли перед ним в тот или иной момент жизненной ситуации. В данном случае речь шла о нетерпении. Надо было показать этому медведю, что Япония готова платить большие деньги за покупку русских секретов, но при одном условии: это должны быть стоящие секреты.

Улыбка скользнула по лицу Курино, и он повернулся к Слизневу, помахивая бумажкой.

– Вы отдадите мне эту бумажку, господин Слизнев?

– На ней резолюция: «Хранить весьма секретно», – голос чуть дрогнул от испуга.

– Я думаю, мы договоримся. К тому же, завтра утром она будет у вас. Я пришлю ее с курьером.

Курино достал пачку американских долларов и, не пересчитывая, протянул Слизневу.

– Здесь три тысячи.

Статский советник кивнул и, сглотнув застрявший в горле ком, принял свой законный гонорар.

– Кстати! – Курино положил папку в портфель и защелкнул замок. – Я говорил с министром земледелия и торговли. У нас скоро появится возможность передать вам в долгосрочную концессию часть золотых приисков в Северной Маньчжурии.

От перехвативших эмоций и открывающихся перспектив единственное, что смог из себя выдавить Слизнев, было: «Премного благодарен».

Курино поставил фужер и еще раз осмотрел кабинет. Уютно, ничего не скажешь. Особенно ему понравился книжный чуланчик, как выразился сам хозяин. Что-то наподобие бельэтажа, совмещенного с кабинетом и заставленного книжными шкафами.

– Хороший коньяк.

– Французский. Может, еще по одной?

– Как говорят англичане, во всем должна быть мера… Вы проводите меня?

– Разумеется.

* * *

Возвращаясь из прихожей, Слизнев заметил жену, сидящую в темной гостиной. Укутавшись в плед, она смотрела в окно на снежинки, кружащие и порхающие вокруг молодого, только что зародившегося месяца. Лицо ее было грустным и сосредоточенным.

Слизнев хотел пройти мимо, но потом передумал, посчитав это малодушием, и подошел к жене. Отвел руку, давая пламени свечи разгореться и осветить кресло и сидящую в нем Катю.

– Так о чем ты хотела со мной поговорить?

– Об Алексее Муромцеве. – Она даже не повернула голову. Не потому, что игнорировала его присутствие. Нет. Прожив с ним пятнадцать лет, она знала ответ.

– Я не желаю об этом слышать!

Катя повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Арсений, я простила тебя, но и тебя прошу быть милосердным.

– Должен сообщить тебе, что я достаточно мягко подошел к делу. Так что считаю разговор на эту тему исчерпанным.

– Я умоляю тебя, Арсений…

– Довольно! – Слизнев дунул на свечу и в полной темноте стал подниматься на второй этаж. А где-то там внизу, насупившись, осталась сидеть его жена, его любимая Катюшка, милое и ласковое создание, в одно мгновение превратившееся в ненавистное существо, которое он не мог терпеть последние три месяца и с трудом переносил ее присутствие. Она отвечала ему тем же, не желая иметь с ним ничего общего.

Глава 5

Желтое море. Декабрь 1903 г

Мы стояли вместе с Истоминым под навесом во дворе армейской гауптвахты и курили. Меня уже переодели и побрили. Так что я не только визуально, но и собственной лысиной, с которой то и дело сползала бескозырка, чувствовал, что пришла осень. Шел мелкий противный дождь – один из тех осенних дождей, которые на несколько дней или даже недель погружали Петербург в дикое уныние и сырость, покрывая улицы нескончаемыми потоками мутной воды, несущей в залив ворох пожухлой листвы и конского навоза, вымываемого ручьями из булыжных мостовых.

Я в столице уже третий год, а так и не смог привыкнуть к его чахоточной сырости. Докурил сигарету и, швырнув в пузырящуюся возле ног лужу, посмотрел на Истомина и спросил про его выходку насчет нестерпимого желания покинуть флот и перейти в контрразведку.

– Ну что с рапортом, подписали?

– Подпишут, куда они денутся. – Истомин помолчал и достал еще одну сигарету. Вздохнул и выдавил из себя: – Я Катю сегодня видел.

У меня екнуло сердце.

– Где?

– Возле военно-окружного суда. Интересовалась твоей судьбой.

– Незавидной судьбой, – голос пропал, и мне стало жалко себя.

– Прекрати сопли пускать.

Истомин был моим лучшим другом и мог позволить себе разговаривать со мной в таком тоне. Одно училище и один сторожевик на двоих с прозаичным названием «Сивуч» сблизили нас настолько, что я готов был умереть за друга, а он, следовательно, за меня. И если он говорил, что она интересовалась моей судьбой, значит, так и было.

– Она придет? – Я посмотрел на него, пытаясь по губам предугадать ответ.

Истомин открыл рот и…

* * *

Рев сирены подбросил меня на койке, разрывая с таким трудом установившуюся связь между прошлым и настоящим. Ударившись головой о поручни, я спрыгнул на пол, чувствуя ногами вибрацию и бешеную качку, в которую вошел крейсер. Судя по силе, как нас кидало, штормило баллов на семь. А с учетом скорости, с которой «Варяг» разрезал залив, волнение на море можно было смело умножать на два.

Красная лампа над переборкой высвечивала возникшую толкотню и нехитрое убранство кубрика, раскрашивая все в дьявольские цвета катастрофы. Тот, кто придумал оповещать о возникших проблемах мерцающей лампой с красным абажуром, был, наверное, патологическим садистом.

Подъем был предсказуем, и большинство матросов лежали в одежде. Не по уставу, но, как говорится, зачем раздеваться, если через час опять одеваться? О том, что Руднев наметил ночные стрельбы, нам сообщил Михалыч. По прибытии на корабль его назначили кочегарным квартирмейстером, а штаб-горнистом на крейсере был его земляк – Николай Наглее. Вот он и сказал Михалычу, что в два пятнадцать поднимут всех по боевой тревоге и устроят кордебалет с променажем. А если выражаться точнее, то решили провести ночные стрельбы и ходовые испытания непосредственно в открытом море при температуре минус семь градусов по Цельсию.

Я натянул бушлат и, рванув рукоять задвижки, открыл переборку, ведущую в тоннель нижнего палубного отсека. Пробежал метров тридцать, громыхнул еще одной дверью и через мастерские по лестнице слетел в машинный зал. Равномерный гул генераторов и запах машинного масла всегда действовали на меня успокаивающе. Это была моя стихия. Я перевел дух и осмотрелся.

По мере того как команда занимала свои места, крейсер оживал. По всему кораблю стали разноситься грохочущие и лязгающие звуки приводимых в движение различных рычагов и механизмов. Где-то над нами ухнуло орудие. В унисон выстрелу в правый борт ударила волна, заваливая нас на противоположную сторону.

Допустимый крен для крейсеров I класса – сорок пять градусов. Мы же легли градусов на пятнадцать-двадцать. Как говорится, в пределах нормы. Но все равно достаточно, чтобы улететь в угол, если под рукой не окажется опоры.

Частота стрельбы возрастала с каждой минутой. Вслед за кормовыми орудиями в перепалку вступили бортовые на шканцах, постепенно передавая эстафету от мелкокалиберных пушек к 152-миллиметровым носовым орудиям главного калибра.

По всему кораблю лихорадочно лязгали элеваторы, разнося снаряды. Лязг сопровождался криками команды и воем лебедок, тащивших из погребов свой смертоносный груз. На выходе из шахт подручные комендоров бойко подхватывали чушки, укладывали на тележки и с ними бежали к своим номерам, где заряжающие, откинув замок, уже ждали подачи. Секунда на доводку снаряда в ствол, щелчок замка и выстрел.

Выстрел, от которого дергается голова и закладывает уши, вызывая приступ нестерпимой головной боли. Выстрел, от которого пересыхает в горле, а дым разъедает глаза, перехватывая дыхание. Выстрел, от которого подпрыгивают разбросанные по палубе пустые орудийные ящики, и мелкая вибрация, пробегая по корпусу, перекидывается на фок-мачту, вводя ее в резонансное дребезжание.

* * *

Я сидел возле головной машины, прислушиваясь к стуку, идущему вдоль вала. Стук то появлялся, то пропадал, в зависимости от оборотов машины. На какой-то миг мне показалось, что я чувствую запах пережженного металла. Протянул руку и дотронулся до упорных подшипников, через которые проходили многотонные валы, вращающие винты, вспарывающие в данный момент воды Корейского залива.

Один кожух были холодным, а второй горячим – в нем грелся и стучал подшипник.

Мне стало не по себе. Если разорвет кассету, заклинит вал, и машина встанет. Примем к сведению, что это учения и до Чемульпо мы кое-как, тихой сапой, но доберемся. А если это случится в бою? Вывод я знал, и он был неутешителен. Дрейфующий крейсер – прекрасная мишень. И как этой ночью наша артиллерия разносит в щепки плавающие по морю щиты, так и нас разнесут вражеские крейсера.

Я завинтил крышку короба, поднял фонарь и пошел к дежурной стойке, где висел телефон. Рядом со стойкой стоял стол, за которым трюмный старшина Семенов писал отчет по вахте. Вахта только началась, но проблем уже хватало, не считая моих подшипников. Пять минут назад горел насос водозабора, из кочегарки Михалыч передал, что прогнулись трубки нижнего ряда у седьмого котла, а у пятого появилась течь – прямая угроза разрыва трубок.

«Варяг» имел уже печальный опыт, когда за три дня десять кочегаров были ошпарены и обварены. Дошло до того, что кочегары стали бояться подходить к котлам. Как следствие, в них стало падать давление, и крейсер частенько на ходовых испытаниях терял скорость. Несмотря на то что почти весь декабрь «Варяг» простоял на якоре, ремонтируя котлы и машины, проблему так и не смогли устранить.

Мой вердикт, как ни странно, совпал с мнением Николаши Зорина. Котлы надо было менять полностью, да и подшипники тоже. «Металл – говно, – сказал как-то Зорин, показывая мне развалившийся на части вкладыш. – Прошлый раз еле выжали двадцать узлов, хотя заявлено по документации двадцать три. При этом средняя скорость получается четырнадцать. И скажи мне на милость, Алеха, как на такой посудине можно воевать?»

– Что там? – Семенов даже не оторвал голову от листа бумаги, на котором он с трудом выводил буквы, превращая их в слова.

– Головной подшипник на шатуне и упорный на валу. Оба греются.

– Может, маслом залить?

– Залить можно, но это не устраняет причину. Менять надо, – я взял чайник с водой, который стоял на трубе, подающей заборную воду к холодильнику, припал к носику и стал жадно пить. Температура в машинном отделении была за шестьдесят. Пот тек ручьями, и всю смену мы ходили голые по пояс. – Сам позвонишь Зорину, или мне его позвать?

– Леш, позвони, а? Я полчаса на вахте, а намотался – словно ишак на водовозе.

В его лице было столько жалости, что он мог бы и не сравнивать себя с несчастным животным. Я протянул руку и не успел снять телефон, как в машзал влетел Малахов с вытаращенными от ужаса глазами:

– Ховайтесь, братцы, санитары идут, – и, словно сурок, пригнув голову, кинулся в кочегарку.

Этого было достаточно, чтобы Семенов бросил свои писульки и исчез быстрее, чем я успел вырубить свет, погружая машинное отделение в темноту. В мастерской отдыхавшие на матах электрики и машинисты нырнули в зал динамо-машин и задраили за собой люк. Аварийку я тоже отключил, выдернув аккумуляторы. Ибо нет ничего страшней, как во время учений попасть в лапы носильщиков-санитаров, обучающихся навыкам военно-полевой хирургии.

Я не стал прятаться, а просто сел возле машины. Лезть в темное, обесточенное помещение, наполненное гулом, ревом и жаром, было равносильно самоубийству. Я знал, что сюда они не сунутся: максимум осветят фонариками зал и, не найдя никого, удалятся восвояси. Люк открылся, и на верхней площадке показались санитары. Их было пятеро. Четверо матросов, определенных санитарами, и молоденький фельдшер из вольнонаемных. В руках они держали носилки и ремни, которыми должны были спеленать раненого. Прозвищ у них было предостаточно: изуверы, вурдалаки, упыри в белых халатах. Поверх халатов были прикручены повязки с алыми крестами, от этого санитары чем-то походили на рыцарей-госпитальеров, ворвавшихся в мирный город.

Я улыбнулся, глядя на их робкие движения. Темнота, гул машин, мерцание лампочек и подрагивающий пол. Для тех, кто ни разу не спускался ниже средней палубы, машинное и котельное отделения были чем-то таинственным. Некая мистическая территория, наполненная скрежетом металла, воем валов и свистом стравливаемого пара. Что касается котельного отделения, там было еще страшней. Что-то сродни преисподней. К рассыпающимся искрам и огнедышащим печам порой присоединялись истошные вопли ошпаренных кочегаров.

На мое плечо легла чья-то рука.

Я вздрогнул, и волосы чуть шевельнулись от ужаса за свою персону. Мать моя родная! Это что, засада? Я что, попался?..

Попасть на носилки во время учений означало подвергнуться массовому позору и посмешищу. Тебя, забинтованного и прикрученного к носилкам, выносят на палубу и там под барабанный бой объявляют раненым, а потом начинается импровизированная операция. Доктор мажет тебя зеленкой и объявляет вердикт: «Осколочное ранение левой конечности», – после чего протягивает фельдшеру самую настоящую лучковую пилу. Я сам видел, как молодой матрос потерял сознание после такой тирады, так и не поняв, что это шутка.

Было желание сбросить руку и кинуться прочь, спасая себя от позора и многочасового томления в лазарете. Я медленно повернул голову и перевел дыхание. Рядом со мной стоял Михалыч.

– Паропровод порвало, – голос его был ровным, но губы дрожали, выдавая волнение. Руки и лицо были покрыты вздувшимися пузырями.

Я все понял и буквально прыгнул к рубильнику.

– Какой котел?

– Пятый… Там людей пошпарило, – прохрипел он и стал оседать на пол.

Я дернул ручку, заливая машзал светом, и тут же врубил сирену. Санитары, оказавшись в световом пятне, опешили, не зная, что делать и кого хватать. Пока они топтались на месте, я глянул на приборы и ахнул: все стрелки были в красном секторе. Машинально крутанул вентиль влево, до упора, гася давление на кулисе, и нажал кнопку резервного сброса пара с пятого котла. Вой сирены вытащил всех машинистов из шхер, куда они попрятались, опасаясь санитаров.

– Санитары, в котельную! Живо! Там раненые, – что есть мочи заорал я, стараясь перекричать гул машин. Дернул рычаг, открывая водяную защиту, и кинулся в котельную, увлекая за собой машинистов.

– Муромцев, стоять! – Это кричал Зорин, машинный инженер-механик и мой непосредственный начальник. Перепрыгнув через перила, он буквально слетел в машзал и кинулся ко мне, шлепая по лужам. – Крейсер потерял семь узлов хода. В чем причина? – Его буквально трясло.

Потерять семь узлов на учениях – это много, потерять семь узлов в бою – это катастрофа. И Зорин был прав. Но прав он был только в одном: мы потеряли семь узлов. В остальном все было не так уж и плохо. Да, я сбил ход крейсера, сбросив обороты, но я спас главную машину.

– Порвало паропровод. И я принудительно сбросил обороты.

– Говори точней, что стряслось.

– От скачка давления возникли колебания и угроза срыва кулисы. Ты сам знаешь: если механизм вращения полетит, вообще встанем.

Он знал. Плюнул в сердцах и выругался:

– Ебаные янки.

Это он про Крампа и его фирму, что строила крейсер.

– Десять минут на ремонт – и всей команде водка за мой счет.

Поправил фуражку и пошел к лестнице, пропустив вперед санитаров, которые уже несли в лазарет не мнимых, а настоящих раненых. Русских парней с ожогами первой и второй степени, пострадавших из-за просчетов американских проектировщиков и сборщиков.

Так было всегда. Россия всегда платила за чужие ошибки жизнями своих сыновей.

* * *

Через час, стоя на палубе, я с удовольствием затягивался сигаретой, наслаждаясь рассветом и рассматривая ледяные наросты по всему левому борту. С капитанского мостика спустился Руднев и в окружении офицеров не спеша подошел ко мне.

– Как ходовая машина?

– На пятом разогревают пары, господин капитан первого ранга. – Я по привычке кинул руку к козырьку, хотя был без головного убора.

Руднев не обратил на это внимания. Посмотрел на часы и одобрительно хмыкнул:

– Зорин сказал, что почините за час. А вы справились за двадцать минут. Молодцы.

Молодец был Зорин, что взял фору во времени и перестраховался. Хотя и мы не ударили в грязь лицом.

– Что с рукой?

– Ошпарил чуток.

– В лазарет немедленно.

– Есть в лазарет.

Идти к эскулапам не хотелось, но Рудневу я не мог отказать и с кислым выражением лица направился к люку, ведущему в жилой блок, где располагались лазарет и операционная. Шел и спиной чувствовал его взгляд. Возле трапа обернулся в надежде, что Руднев ушел.

Увы! Он стоял и смотрел на меня.

Я переступил через комингс и стал спускаться вниз. Только после этого Руднев махнул рукой и пошел к носовым орудиям, увлекая за собой офицеров.

* * *

Днем 16 декабря «Варяг» уже шел по фарватеру среди островов архипелага. Когда пробили две склянки, прошли мимо остров Иодольми, и перед теми, кто нес вахту на верхней палубе, во всей красе открылся Чемульпинский рейд. Десятки кораблей покачивались на небольшой волне, то натягивая, то отпуская якорные цепи.

Чемульпо еще в 1873 году была маленькой рыбацкой деревушкой, а уже через пять лет на ее месте вырос международный порт с торговлей, превосходящей крупнейший корейский порт Фузан. Открытый для торговли, порт был приписан к провинции Киен-кие-до уезда Чемульпо.

Острова Гецуби-то и Копегуби-то делили гавань на внешний и внутренний рейды. На внешний вели три фарватера, каждый из которых изобиловал мелями и камнями. Как указано было в лоциях, составленных русскими корабелами, «ввиду сильного течения плавание по шхерам должно совершаться с полной осторожностью». Западный фарватер пролегал между островами Току-чаку-то и группой островов Уайт Хелл. Фарватер был пригоден только для судов с малой осадкой. Крейсерам и броненосцам приходилось ходить по двум другим фарватерам, а именно по Флинг Фиш и по Восточному. Причем во время туманов, которые здесь не редкость, лоцманы отдавали предпочтение именно Восточному фарватеру, глубина которого больше подходила для постановки на якорь.

Глава 6

Петербург. Сентябрь 1903 г

– Это здесь, – кучер показал на трехэтажное здание с желтыми колоннами и высоким цокольным этажом, в котором все окна были прикрыты коваными решетками. – В аккурат к парадному подъезду вас подвез, Екатерина Андреевна, как и обещал.

– Спасибо, Захар.

Рука в перчатке протянула целковый, и Захар принял оплату с присущей ему благодарностью на лице. Спрыгнул на землю, кинул кнутовище на сиденье и, обойдя пролетку, открыл дверь, помогая барышне сойти.

Ей было тридцать пять. Высокая, стройная, с темно-каштановыми волосами. Она не шла, она плыла. Как сказал бы Фет: «Милое очарование, способное свести с ума». Сие милое очарование было одето в темный непромокаемый плащ с перламутровыми пуговицами, широким поясом и стоячим воротничком. Из-под плаща виднелся край плиссированной юбки в крупную клетку. На барышне были краповые сапожки, точно такие же перчатки и такой же шарфик. Ее прелестную головку венчала фетровая таблетка с приспущенной на два пальца вуалью. И все в тон и со вкусом. Зонт она не взяла, оставив в пролетке.

Барышня пару минут смотрела на здание, как бы собираясь с силами. Наконец решилась и пошла, цокая шпильками, к парадной двери.

Это была Катя Румянцева.

Та самая, что сбросила Алешку Муромцева в реку и угнала у него лодку. Та самая, что просила мужа Арсения Слизнева быть снисходительным. Та самая, которая за один день переосмыслила всю свою жизнь, столкнувшись с подлостью, ненавистью и предательством. Та самая, которая наконец-то поняла, что такое любовь и что такое расставание навсегда.

Катя открыла тяжелую, массивную дверь, прошла через пустынный вестибюль, распыляя в воздухе перестук каблучков и запах французской лаванды, поднялась по мраморным ступенькам и уперлась в ограждение. За ограждением сидел офицер в мундире жандарма и с погонами ротмистра.

В холле было тихо, и гулкие шаги отвлекли ротмистра от чтения бульварной прозы и заставили его встать перед дамой. Он отложил книгу и, поправив воротник кителя, вышел ей навстречу.

– Прошу прощения, мадам. Вы к кому?

– Я на заседание по делу лейтенанта Муромцева.

– Мне очень жаль, но заседание закончено. – Офицер был сама учтивость – вежливый, обходительный, с тихим баритоном, способным вогнать слабохарактерного человека в гипнотический сон.

– Как закончено?

– Все разошлись полчаса назад, – журчал он, источая фонтан любезности. – Приходите в понедельник. На выходных здание закрыто и приема нет.

– Скажите, могу я поинтересоваться решением суда?

– Я бы посоветовал вам обратиться в канцелярию.

– Пожалуйста! Это для меня очень важно.

Чувствуя, что барышня не собирается уходить, ротмистр попыхтел для приличия, убрал книгу и стал рыться в бумагах, которыми был завален его стол. Взял со стола лист, на котором было всего две строчки машинописного текста.

– Лейтенант Муромцев Алексей Константинович? – спросил ротмистр, как бы требуя подтверждения.

– Да! – жалкое подобие улыбки появилось на ее лице, и она моргнула.

– Разжалован в рядовые с лишением чинов и наград. Больше я ничем не могу вам помочь, мадам. Еще раз извините. – Ротмистр отдал честь и потерял к даме всякий интерес. Тем не менее он продолжал стоять рядом с ней, опекая до тех пор, пока она находится в зоне его ответственности.

Краски поблекли, утрачивая яркость. Стало нестерпимо жарко и захотелось пить. Катя распахнула ворот, стащила шарф и пошла к выходу. В висках стучало. Она видела краем глаза, как в холл вошел офицер и стал чуть в стороне, наблюдая за ней.

Он ее не интересовал. Ее уже ничто не интересовало.

В голове загудело, и пол стал уходить из-под ног. Все завертелось, и кто-то закричал, требуя воды.

У нее было ощущение, что ее, словно муху, прихлопнули гигантской мухобойкой, размазав посреди уходящего за горизонт холла, увешанного портретами судей, прокуроров и членов императорской семьи. Они хохотали над ней, кривляясь в своих позолоченных рамах, высовывая язык и показывая на нее пальцем.

– Смотрите, смотрите, – на все голоса верещали они, – она интересуется судьбой отщепенца Муромцева.

– Это который? – басил судья, теребя напомаженные локоны парика.

– Да тот, который сегодня, согласно высочайшему повелению, был разжалован в рядовые, исключен из гвардии и отправлен к черту на кулички.

– Ха-ха-ха… – смеялись прокуроры.

– Куда, куда отправили? – кокетничали злобные носатые дамы с плюмажами на голове, отчего напоминали цирковых крыс.

– Туда, мадам, – веселился шеф жандармов и тыкал пальцем в топографическую карту, на которой посреди гор и лесов было написано слово «тартарары». – В тартарары!

* * *

Очнулась она в пролетке. Рядом с ней стоял мужчина лет сорока в шинели морского офицера и держал ее за руку.

Катя тряхнула головой, сбрасывая пелену с глаз. Аккуратно вытащила свою ладонь из его руки и помассировала виски.

– Вот! Потрите в середине лба и над бровями. Это помогает, – мужчина протянул ей перламутровую коробочку, сделанную в виде маленького пивного бочонка.

– Что это?

– Китайский бальзам. Там женьшень, чабрец, мята и еще какая-то дрянь. Лучше средства от мигреней я не встречал.

Катя смотрела на него все еще затуманенным взором, не понимая, кто он такой и где она находится. Затем сняла перчатку и, отвинтив темно-зеленую крышечку с изображением дракона, макнула палец в желтоватый крем, источающий аромат трав и бальзамов. Коснулась лба. Появилось легкое жжение, и мир стал обретать реальные черты.

– Спасибо. Он действительно хорош.

– Оставьте себе.

– А ваша мигрень?

– Моя мигрень не лечится. Как сказал один знакомый доктор: «Лучшее средство от головной боли – это гильотина».

Катя спрятала коробочку с драконами в ридикюль и улыбнулась, стараясь вспомнить, где она видела этого человека. Эти жесты, этот юмор…

Где же она его видела?.. Стоп! Это он вошел в здание суда, когда она пыталась узнать о судьбе Алексея. Катя решила зайти издалека, стараясь узнать, кто он и что тут делает.

– Кажется, я потеряла сознание.

– Хуже того. Вы пытались упасть на пол. И неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы я вас не поймал.

– Я искренне благодарна вам. Только не знаю вашего имени.

Мужчина молчал, и Катя тронула за плечо кучера, который все это время тихо сидел на козлах, ожидая, когда госпожа наговорится и можно будет щелкнуть кнутом и крикнуть: «Пошла, родимая!»

– Трогай.

– Пошла, родимая! – Захар дернул вожжи, и пролетка затарахтела по мостовой.

– Моя фамилия Истомин, – крикнул он ей вслед. – Мы встречались с вами в цветочном магазине.

Было ощущение, что из нее разом откачали воздух.

– Стой! – крикнула Катя, и Захар резко натянул поводья, поднимая лошадь на дыбы.

Катя зачем-то сняла перчатки: зачем она это сделала, она и сама не знала. Но Истомину показалось, что она собирается дать ему пощечину.

– Спрошу прямо. Вы следили за мной?

– Отвечу не таясь. – Истомин улыбнулся. – Да, я следил за вами. Но не по своей воле…

* * *

Пролетка свернула с Литейного и не спеша катилась по Невскому проспекту. Подняв полог и спрятавшись от посторонних глаз, в пролетке сидели Катя и Истомин. Разговор крутился вокруг ее визита в здание военно-окружного суда и неслучайного появления Истомина в том же здании и в то же время.

– Позвольте узнать, зачем вы приходили?

– Я интересовалась его судьбой.

– Вы интересовались судьбой Муромцева?

– Да!

– Зачем? Все же в прошлом. Встретились и разошлись.

– Это все не так! – Она взмахнула руками, будто стряхивая с них налипшее непонимание, которое ее окружало два последних месяца. – Все почему-то винят меня. Я сама виню себя, но не понимаю почему. Да, я жалею, что все так вышло. Сплошное недоразумение. Встретились, сцена глупой ревности, драка и суд. Суд, лишивший меня покоя. Если бы не та встреча на Невском, все было бы так, как было до этого. Я жена действительного статского советника, а он гвардейский офицер, и у каждого своя жизнь. – Катя повернулась к Истомину и посмотрела в его лицо. – Зачем, зачем он поехал за мной? Скажите мне, Николай, вы же его друг, вы знаете его лучше меня…

Истомин не был политиком. Он был офицером. И со свойственной только этому сословию прямотой спросил ее о том, чего она больше всего хочет.

– Вы бы хотели вернуться в прошлое?

Вопрос был с подтекстом. Но Катя не стала юлить и уходить от ответа. Она лишь помолчала немного, собираясь с мыслями. Как сказать, чтобы он понял, что тот злополучный день – самый счастливый день в ее жизни? И что это не один день в череде множества дней, называемых «жизнь», этот день – вся ее жизнь?

– Нет. Я не хочу возврата… И сделаю все, чтобы не возвращаться в прошлое. Мне иногда кажется, что наши жизни переплелись каким-то образом. Что-то изменилось. Я это чувствую. Сейчас, не озираясь ни на кого и не боясь предрассудков, я могла бы запросто подойти к нему, взять его за руки и поцеловать. Как двадцать лет назад, когда мы сидели на чердаке, зарывшись в солому, и, держась за руки, загадывали желания.

– Что вы тогда загадали?

– Быть вместе.

– Значит, будете.

– Я хотела спросить у вас, Николай. Вы действительно следили за мной?

– Конечно же, нет. Это была уловка, чтобы иметь возможность поговорить с вами.

– Тогда что же вы там делали? Если это не военная тайна.

– Да нет никакой тайны. Я приходил забрать его прошение о повторном рассмотрении дела и назначении суда присяжных.

– Он решил не подавать на апелляцию? Но почему? – Она так разволновалась, что на щеках появился румянец.

– Я тоже его спросил об этом. На что он сказал: «А зачем? Мне дали шанс все исправить в этой жизни, и я должен им воспользоваться».

– Что вы такое говорите? Что исправить, какой шанс? Я просто не понимаю, о чем идет речь.

– Знаете, Екатерина Андреевна, порой мне кажется, что нам всем посылают испытания и при этом говорят: «Вот тебе конец веревки, не отпускай ее, и ты переплывешь реку». А мы говорим: вот ерунда какая, зачем мне эта веревка, если я умею плавать, она только мешает плыть… И мы бросаем ее и плывем, даже не подозревая, что второй конец той самой веревки, которую мы бросили, держал сам Господь.

– Это притча из Евангелия?

– Нет. Эту притчу мне рассказал Муромцев перед отправкой в Порт-Артур. И добавил: «Я не брошу свою веревку, даже если ее сплетут из терновых веток». И при этом он говорил только о вас. Вы для него надежда.

Они замолчали, думая каждый о своем.

Пролетка миновала памятник Екатерине, накрытый реставрационными лесами, протарахтела мимо здания Генштаба и, свернув на Малую Морскую, подъехала к Исаакиевскому собору. Купол на миг блеснул, переливаясь в солнечных лучах, потом он как-то потемнел и погас, слившись с серым небом. Солнце исчезло, и по крыше пролетки забарабанил дождь.

Захар поднял воротник и посильнее надвинул на уши картуз. Цыкнул на лошадей, которые не хотели мокнуть и решили остановиться под раскидистым деревом. Придержал поводья, стравливая левую вожжу, и повернул на набережную. Улица шла чуть под наклон и выводила к причалам, от которых ходили в Кронштадт кораблики, стуча по воде своими деревянными колесами.

Возле вокзала Захар натянул поводья, останавливая пролетку. Истомин кинул руку к козырьку.

– Я прощаюсь с вами, Екатерина Андреевна, и надеюсь, не навсегда.

– Я тоже надеюсь. – Катя вздохнула, и в уголках глаз блеснули слезы. – Спасибо вам, Николай, за все.

Истомин щелкнул ручкой, открыл дверцу и спрыгнул на мостовую. Прикрыв дверь, он повернулся и посмотрел на Катю. Ее лицо, ее черты! Это был ангел, случайно встретившийся на его пути. Он был не в состоянии отвести глаза и тем более уйти. Но он должен был это сделать. По одной причине. Там, на Малой Итальянской, она приходила не к нему.

– Завтра их отправляют в Порт-Артур с седьмого причала. Это в Кронштадте. Пароход «Аргунь» отходит в девять. Запомните: «Аргунь»!

– Я обязательно приду.

* * *

Злой рок, предательское стечение обстоятельств. Называйте это как хотите. Но Катя опоздала из-за того, что на ее пролетку налетели дровни.

Она не расстроилась, она уже приняла решение и знала, что делать. Вернувшись домой, не раздеваясь и не снимая плащ, прошла в кабинет к мужу. То, что она не разделась, а лишь расстегнула пуговицы, то, что не сняла фетровую таблетку с приспущенной на два пальца вуалью и не положила, как всегда, перчатки на этажерку, говорило о некой решимости, которая вдруг охватила все ее дремлющее до этого состояние.

Слизнев сидел за столом и просматривал бумаги, присланные из министерства иностранных дел. В письмах и циркулярах речь шла о ситуации на реке Ялу. За два месяца неизвестные сожгли шесть лесопилок, поставив тем самым под угрозу планы по лесозаготовке и экспорту пиломатериалов в Японию, Китай и на Филиппины. Как писал инспектор Яковлев, возможно, это происки японцев, которые в последнее время довольно бесцеремонно ведут себя по отношению к российскому имуществу, находящемуся на территории Кореи и Китая.

Порыв ветра колыхнул пламя свечей, отбросив на стену тень от возникшей в проеме двери Кати. Перекинув из руки в руку перчатки, он щелкнула ими по ладони и шагнула в глубь кабинета, оставляя на ковре мокрые пятна следов.

– Арсений, мне нужны деньги.

– Зачем? – Слизнев поднял голову, с изумлением разглядывая свою жену. Что-то изменилось в жестах, во взгляде, а что – он не мог понять.

– Мне очень надо.

– На такой ответ категорично заявляю: денег не дам, пока не скажешь, для чего они тебе понадобились.

– Я хочу съездить к сестре. – Ей стало душно, и она рванула шарфик, освобождая шею от удавки.

– Делать там нечего.

– Но…

– Никаких «но»… И вообще я занят… И не желаю тратить время на пустые разговоры по поводу твоих прихотей.

– Это не прихоть, как ты мог бы заметить.

– А я говорю – прихоть. Видите ли, она желает поехать. Достаточно того, что я терплю твое увлечение медициной, – рука почему-то предательски задрожала, и он взял со стола бокал, в котором мерцал налитый коньяк. Сделал глоток и поставил его на стол, чувствуя прилив уверенности. – Считаю, что моего генеральского содержания вполне хватает, чтобы ты сидела дома, а не шастала по госпиталям. Еще не хватало заразу в дом принести.

Катя не стала ему отвечать, развернулась и вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь.

* * *

Ужинали в гостиной в полной тишине. Стол как бы был поделен на две части. На одной стояли фрукты и вино, на другой – все остальное, включая горячее, салаты и водку. Слизнев поправил салфетку на груди и, плеснув себе в штофчик водки, посмотрел на Катю.

– Мы так и будем молчать? – сказал он и влил содержимое стаканчика в себя.

– А о чем ты хочешь поговорить?

– Хотя бы о моих проблемах. Из-за твоего дурацкого имения я попал в весьма неприятную историю.

Катя отложила салфетку, которую мяла в руках.

– Имение нужно было тебе, а не мне. Тебя всегда тешила мысль, что ты теперь настоящий барин, а не выскочка.

– Не говори так со мной.

– И ты будь любезен изменить тон.

– Как считаю нужным, так и буду говорить.

– Знаешь, Арсений, чем мне нравится твой новый друг – господин Курино?

Слизнев весь напрягся и подался ей навстречу. Курино был его тайной, которую он тщательно оберегал. То, что она упомянула имя японского атташе, очень не понравилось Арсению и в какой-то степени даже насторожило. Мало ли, что у нее на уме. Донесет в жандармерию – и доказывай потом, что ты не верблюд. Зубы непроизвольно скрипнули, и он со злостью выдавил из себя:

– Чем?

– Он умеет находить нужные слова. Однажды он сказал: «Когда стрела не попадает в цель, стреляющий должен винить себя, а не другого».

– Пошла вон отсюда.

– Ты этого хочешь?

Это было пределом его терпения, и он сорвался на крик:

– Да!!!

Катя молча встала и вышла из гостиной. Без нее все вокруг как-то враз поблекло и осиротело. Комната стала терять цвет, краски размылись. Серость и уныние, словно паутиной, опутали Слизнева и стол, за которым он восседал.

Арсений Павлович отложил вилку и, сорвав салфетку с груди, швырнул ее на стол. Посидел минут пять и с ревом поддал стол. Столешница взлетела вверх, осыпая пол битой посудой и разбросанной по гостиной едой.

– Зина!

На его крик с первого этажа прибежала перепуганная Зинаида Каплан – новенькая горничная, принятая им пару недель назад.

– Слушаю вас, Арсений Павлович.

– Убери здесь все. Я поужинаю в ресторане.

Зинаида тут же склонилась к полу и стала собирать в ведерко из-под шампанского битое стекло. Слизнев не мог оторвать взора от ее ягодиц, ямочки которых проступали через обтягивающее платье.

– И оденься, как положено барышне. Поедешь со мной.

* * *

В конце декабря Екатерина Андреевна Слизнева, постучав ногами по торчащему из земли скребку, сбила с ботиков снег и, толкнув стеклянную дверь, вошла в ломбардную лавку братьев Рабиновичей.

В помещении было тепло, пахло старьем, машинным маслом и мышами. Катя подошла к стойке и положила муфту и сумочку на столешницу.

– Добрый день!

– Здравствуйте, милая барышня.

У окна сидел старый еврей, который, повесив очки на нос, читал «Закон Моисея». В тот самый момент, когда она зашла в лавку, он опустил в стакан с водой палец, собираясь через пару секунд перевернуть страницу.

– Одну долю секунды я отниму у вас. Только вложу закладку, чтобы не забыть, где старый еврей покинул Моисея, – он сунул соломинку между страниц, закрыл фолиант и, отложив книгу, подошел к стойке.

Катя протянула кольцо.

– О боже! – Из его чахлой груди вырвались и стон, и восторг одновременно. – Я не встречал такой красоты с тех пор, как покинул Одессу. Только там я видел камень весом в пятьдесят восемь карат, но его чистота внушала мне сомнения.

Он вынул из ящика лупу и долго рассматривал бриллиант, наслаждаясь игрой света на его идеально отшлифованных гранях. Наконец он положил кольцо на стол и прикрыл его замшевой салфеткой.

– Я приношу свои извинения, милая барышня. Вы не помните старого Мойшу, но я помню вас. Ваш муж владеет доходным домом возле лесной биржи. И когда у нашей семьи кончились деньги, он выгнал нас, а был февраль. Почти как сейчас, но на два месяца позже. И вы же, Екатерина Андреевна, позволили нам перебраться во флигель. Там было тесно, но там была печка. И все выжили, слава богу, и никто не замерз. Мойша не хапуга, и он хочет знать, зачем вы продаете семейную реликвию. Если у вас кончились деньги, я дам вам взаймы, и вы отдадите, когда сможете сделать это.

– Я должна уехать в Порт-Артур.

– Умоляю вас, зачем ехать на край света, чтобы увидеть море? Поезжайте лучше в Крым.

– Я врач, а там не хватает докторов.

– У меня старший сын врач. Лично у меня не хватило бы духу отправиться так далеко, – старый еврей повернул ключик в замке и открыл кассу. – Я дам вам хорошую цену. Такую цену, что у вас еще останутся деньги, чтобы обустроить свой быт и выпить за здоровье старого Мойши.

Рабинович сунул палец в стакан и стал отсчитывать купюры…

Получив деньги, Катя вышла из ломбарда и, поманив рукой ямщика, села в расписные сани. Бородатый мужик, больше похожий на разбойника, лихо гикнул, и через полчаса она уже стояла в теплом просторном зале Николаевского вокзала, покупая билет на Транссибирский экспресс, уходящий через два часа с первого пути.

В ожидании, когда объявят посадку, она прошла в зал, поставила чемоданчик на пол и села в плетеное кресло.

Дома, на столе в гостиной, она оставила письмо для мужа.

«Арсений Павлович, хочу сообщить вам, что наши отношения в последнее время приняли весьма неприятную форму общения, которую я ни в коей мере не приемлю. Я не собираюсь жить с человеком, не только не любящим меня, но и ведущим себя самым вызывающим образом. И я не желаю, чтобы со мной обращались, словно со скотиной. А посему хочу сообщить, что ваши придирки и оскорбления довели меня до желания покончить жизнь самоубийством. Но, учитывая, что сия мера есть величайший грех, я нахожу в себе силы сообщить вам, что уезжаю. Не ищите меня. Прошу дать мне развод, и давайте покончим с нашим прошлым.

Катерина».

Письмо, полное боли и страданий, вымученное бессонными ночами и залитое слезами. Слезами женщины, которая считала, что все эти годы была счастлива в браке, что она любит своего мужа, а муж любит ее. Время показало, что все это было иллюзией. Не было любви, не было счастья.

Она не знала, где искать Алексея, как его искать и вообще точно ли он в Порт-Артуре или еще где-то. Она не знала, как будет жить, где будет жить, но она твердо решила: домой на Васильевский остров она уже никогда не вернется.

Глава 7

Чемульпо. Декабрь 1903 г

Лишившись офицерских погон и переведенный в разряд рядовых, я был сродни Полежаеву, которого Николай I разжаловал и сослал на Кавказ. Вся разница заключалась в том, что номинально он был рядовым, а по факту дворянином Российской империи со всеми вытекающими последствиями. Спал он с солдатами у костра, ел с ними похлебку и с ними ходил в атаку, а вот стихи свои он читал офицерам и рафинированным барышням, рискнувшим приехать на минеральные воды.

Сидя в кают-компании и потягивая портвейн, я с удовольствием слушал новости, приходящие из Петербурга и из Токио. Новости из Токио были одни и те же: Япония готовится к войне. Новости из Петербурга с большой натяжкой можно было назвать новостями. Скорее это были вести, приходящие с большим опозданием. И вести были неутешительные…

Несмотря на шквал шифрограмм, которыми барон Розен – наш посол в Токио – и военно-морской атташе капитан первого ранга Русин завалили военное ведомство, реакция со стороны императора была нулевой. Причина могла быть только одна: кто-то убедил нашего монарха, что Япония не посмеет объявить нам войну. И этим «кто-то» был господин Безобразов, одна фамилия которого должна была насторожить всю империю. Что такого могли сделать его предки, чтобы заслужить такое прозвище, которое со временем стало фамилией?

Являясь сторонником активного вмешательства в чужие дела, Безобразов с присущими ему тупостью и упорством продолжал лезть в Китай и Корею, не обращая внимания на то, что и Китай, и Корея еще десять лет назад попали в сферу интересов молодого азиатского тигра, претендующего на роль мировой державы. И в Токио прекрасно понимали, что флажок лидера они смогут получить только после победы над Россией.

В Петербурге же все было наоборот. Ни Безобразов, ни его окружение, включая военного министра Алексеева и министра внутренних дел Плеве, не понимали, что «мирного решения» дальневосточной проблемы не будет. И, как следствие, вводили в заблуждение императора и его прекрасную половину, имевшую пристрастие вмешиваться в государственные дела.

Помню, на Пасху приехал я в Муромцево. Я только что покинул Порт-Артур, получив назначение на императорскую яхту «Штандарт», которая в это время года стояла в Ревеле и куда я после праздника обязан был прибыть для прохождения дальнейшей службы. После ужина мы сидели с отцом в его кабинете – пили чай и говорили о политике и об императоре.

– Этот Безобразов тот еще пройдоха. – Отец встал и пошел к книжному шкафу. Долго рылся, скрипя дверными петлями и стуча ящиками. Наконец сдул пыль с какого-то манускрипта и пошел ко мне, шаркая домашними туфлями.

В руках у него была подшивка «Нивы» за 1900 год. Он сел возле меня, поправил очки и, положив на колени журналы, стал методично перебирать их, старясь по картинкам на обложке вспомнить, где была напечатана интересовавшая его статья. Как всегда, нужный журнал с нужной ему статьей был в конце стопки.

– Вот, смотри, что писали, – он послюнявил палец и перевернул страницу.

На фотографии, венчающей статью, были изображены горы, покрытые тайгой, тут же находилась карта юго-восточной части Кореи, а на другой странице друг под другом шли три фотографии: императора Николая II, наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева и невзрачного мужчины с погонами полковника.

– «Владивостокский купец Бриннер, имея от корейского правительства концессию на эксплуатацию лесов, в 1896 году организовал «Корейскую лесную компанию». Не сумев наладить полноценную работу предприятия, Бриннер влез в долги и продал дело отставному полковнику А. М. Безобразову». Вот скажи мне, Алеха, – отец отложил подшивку и посмотрел на меня, – ты веришь, что купец 1-й гильдии Бриннер, чья фирма контролирует все стивидорные работы во владивостокском порту, человек, который владеет доходными домами и пароходной компанией, не сумел наладить работу какой-то там пилорамы? А? Которая и должна-то была всего лишь пилить лес и возить его в порт, в Чемульпо. Лично я не верю.

– Я тоже, только я не пойму к чему ты клонишь. – Я пересел поближе к камину, наслаждаясь его теплом.

– А вот послушай и поймешь. – Отец порылся среди разбросанных по столу газет, нашел «Правительственный Вестник» и стал читать: – «Вчера состоялись выборы председателя правления и членов попечительского совета «Русского лесоэкспортного товарищества». Председателем правления единогласно выбран А. М. Безобразов. Напомним читателю, что «Русское лесоэкспортное товарищество» является правопреемником «Корейской лесной компании», ранее учрежденной купцом первой гильдии Бриннером и имеющей в своих активах концессию на разработку леса по реке Ялу сроком на сорок пять лет».

– Ты хочешь сказать, что этот полковник утер нос миллионщику Бриннеру?

– Ты близок к истине, но не совсем, – отец хмыкнул и покровительственно посмотрел на меня, представляя, наверное, себя неким божеством, которому известна великая тайна человечества. – Безобразов – это уже не отставной полковник. Он статс-советник, член особого комитета по делам Дальнего Востока. Доверенное лицо нашего монарха и близкий друг контр-адмирала Абаза, являющегося как раз председателем этого комитета. Человек, сваливший министра финансов Витте. Вот что такое Безобразов сегодня.

– К великому несчастью для России, такие люди всегда были, есть и будут.

– Меня утешает одно: как бы они ни старались, у них ничего не выйдет. Эти люди умеют искать пути наверх, умеют приспосабливаться и подбираться к кормушке на максимально близкое расстояние. Да, он сумел опутать своей паутиной не только императора, но и его ближайшее окружение, включая великого князя Алексея Александровича, являющегося начальником нашего с тобой Морского ведомства. Но жизнь – это не кулек пряников, и за один присест его не умять. Есть расхожая фраза насчет того, что история все расставит по своим местам. Мне она не нравится. Историю пишут люди. Мне больше по душе слова, сказанные евангелистом Петром: «Всякая слава человеческая – как цвет на траве: засохла трава – и цвет ее опал». Вот так-то…

* * *

Я очнулся от воспоминаний и посмотрел на стоявшего передо мной офицера. Это был мичман Нирод, молодой двадцатидвухлетний граф, в котором текла кровь нормандских викингов, датских пиратов и немецких крестоносцев. И при всем этом он был стопроцентным русофилом, готовым по приказу и без приказа умереть за Россию и за православие.

Стоя передо мной, он сильно жестикулировал, размахивая руками, и, по всей видимости, находился в середине своего пафосного, но в то же время не лишенного здравого смысла монолога.

– Очень скоро японцы поймут, что их интересы ущемляют, и тогда тигр укусит медведя. Чем все это кончится, я не знаю, но то, что будет грызня, и вполне серьезная, я знаю точно.

– Скажите, мичман, вы что, всерьез думаете, что Япония осмелится напасть на Россию? – К нему подошел Миша Банщиков, наш младший врач, и протянул бокал с портвейном.

Нирод взял бокал и, подняв, стал рассматривать его на свет, наслаждаясь темно-рубиновым блеском.

– Никто не верил, что Япония начнет войну с Китаем в 1894 году… А она ее начала.

– Ну вы и сравнили. Китай и Россия! Ведь так, господа? – Банщиков обернулся к офицерам, как бы ища поддержку.

– Однозначно, – положив кий на плечо, от биллиардного стола к нам подошел лейтенант Николай Зорин, инженер-механик и мой непосредственный начальник. – Не хотите ли партеечку, доктор? Причем сделаем так: вы Япония, а я Россия, а кто проиграет – с того ящик шампанского.

– Вот вы, Муромцев. – Нирод проводил взглядом удаляющуюся пару и повернулся ко мне, – как человек новой формации, так сказать, переосмысливающий жизнь заново после всего того, что с вами произошло. Что вы думаете по всему спектру обнаженной нами темы?

Я серьезно посмотрел на него, прикидывая, как с ним поступить. Здесь дать в морду за новую формацию или заманить в трюм и там отдубасить?

Нирод понял, что сморозил глупость, и протянул мне бокал.

– Мир?

– Принято. – Я забрал бокал и сделал глоток. Вино было терпким и с большим количеством сахара.

– И как оно вам?

Я знал, что у Нирода виноградники в Крыму, и где-то в душе немного завидовал ему, вспоминая свое имение, большую часть года залитое дождями или занесенное снегом.

– Вкус есть, и это главное. А крепость вино наберет. Ваше?

– Да! Из дома прислали шесть ящиков. Если хотите, я дам вам пару бутылок.

– Давайте, я не откажусь. Рядовому составу полагается только водка, а ее я не пью. Причем чем быстрее вы это сделаете, тем быстрей я отвечу на ваш вопрос.

Я глянул на часы. Было пятнадцать минут пятого. Через полчаса в корабельном храме должны были начать служить всенощную, и я хотел сходить на службу, чтобы исповедоваться отцу Михаилу. Мичману было интересно мнение человека, который еще вчера непринужденно разговаривал с самим императором, и он метеором метнулся к себе в каюту и принес обещанный мне презент. Причем он не поскупился и прихватил еще пару бутылок. Как он сказал: «Про запас и для укрепления дружбы».

Три бутылки я завернул в бумагу, чтобы угостить тех, с кем служу, а две открыл здесь. Разлил по бокалам и пригласил всех, кто был в кают-компании, присоединиться к нам с Ниродом. Покинув уютные диваны, подошли старший штурман Беренс, лейтенант Зарубаев, плутонговый командир Губонин и младший инженер-механик Спиридонов.

– Итак, мичман, – я выразительно посмотрел на Нирода, – вы хотите знать, почему мы заняли такую вялую позицию.

– Несомненно.

– С некоторых пор в военном ведомстве почему-то уверовали в то, что войны с Японией можно избежать, и стали руководствоваться принципом: «Главное – не сердить японцев». Так вот, этот лозунг довели до сведения императора, и знаете… Он его принял. О чем это вам говорит?

– Это говорит о слабости империи.

– Нет, мичман. Это говорит о тупости нашего правительства.

– Да вы революционер, Муромцев, раз открыто критикуете царя. Или это следствие вашего разжалования в рядовые и вы затаили злобу на монархию, – сказал Банщиков. Он был уже изрядно пьян и с трудом держался за край бильярдного стола.

Бровь чуть дернулась, вызывая приступ ярости. Нирод слышал, как у меня скрипнули зубы. Он был учтив и добр.

– Не обращайте внимания, Алексей Константинович, доктор пьян, и пора вызывать санитаров, чтобы они отнесли его в лазарет.

– Это кого – меня? – пыжился Банщиков, пытаясь оторваться от стола и продефилировать ко мне. Я иду к вам. – Он бросил руки и качнулся в мою сторону.

Качнулся и крейсер, взлетев на очередной волне. Если бы не волна, «Варяг» наверняка бы лишился своего младшего врача, и если не навсегда, то на пару месяцев точно. А я бы отправился в карцер.

Крейсер осел, утаскивая наши внутренности в преисподнюю. Внизу живота екнуло, и все, кто стоял, согнули колени и развели руки, удерживая равновесие. Неуправляемое тело доктора улетело в дальний угол и, сбив там шахматную доску с журнального столика, утонуло в высоком ворсе персидского ковра. Через пару секунд оттуда раздался мирный храп – и мы перевели дух, больше не переживая за здоровье доктора.

– Мне кажется, я понял, куда клонит Муромцев. – Зорин вытер перепачканные мелом руки и подошел к нам.

– Мне самому интересно. – Я отхлебнул вино и посмотрел на Николашу.

– Вы только представьте себе, что князь Меншиков говорит Петру: «Мин херц, не стоит сердить шведов, а то они разозлятся и поколотят нас». И как вы думает, господа, где была бы после сей сакраментальной фразы голова Алексея Даниловича? Нирод! – Зорин показал на него пальцем, предлагая поучаствовать в импровизированной игре «Угадай, что будет с головой светлейшего».

– На плахе!

– Петя! – Он перевел палец и ткнул в Губонина.

– Я думаю, ее вообще бы не было.

Шутка удалась, и мы все улыбнулись.

– Правильно! А где головы наших чиновников? Ответ простой. Они на плечах, и думают они не о том, как усилить армию и флот, а как обхитрить японцев.

В разговор вступил Беренс, все это время молчавший.

– В то время как японский флот в течение всего декабря ежедневно проводит в море стрельбы, в Порт-Артуре списали всех старослужащих, заменив их новобранцами, а корабли перевели в вооруженный резерв, лишив тем самым их команды возможности повышать свое мастерство. За два дня до выхода из Порт-Артура я был на совещании у Старка. И то, что я там услышал, повергло меня в шок. Старк, опасаясь внезапного нападения японцев, предложил наместнику спустить на броненосцах противоминные сети. И знаете, что тот ответил? – Беренс молчал всего пару секунд. Он не был садистом и не стал тянуть с ответом. – Он сказал: «Мы никогда не были так далеки от войны, как сегодня», – а на рапорте Старка начертал зеленым карандашом: «Несвоевременно и неполитично!»

– Господа, у меня предложение! – Нирод постучал карандашом по фужеру. – Сами по себе ночные стрельбы – вполне закономерное и регламентированное мероприятие на флоте, необходимое для поддержания боеготовности команды. Но с некоторых пор на все учения, в том числе и те, что способствуют боеготовности флота, наложен запрет. От Порт-Артура до Владивостока стал действовать принцип, сформулированный адмиралом Верховским: «Для боевой подготовки плавать совсем не обязательно». Я считаю, что ночные стрельбы на переходе из порта приписки в порт назначения, проведенные исключительно по инициативе командира корабля, есть желание не только сплотить команду, но и сохранить крейсер как боевую единицу. Поэтому решение о проведении учений лично я расцениваю как акт гражданского мужества. И предлагаю устроить торжественный ужин в честь командира крейсера «Варяг», капитана первого ранга Руднева.

В кают-компании грохнуло дружное «ура».

* * *

Перед тем как допить последнюю бутылку, меня толкнул в плечо лейтенант Зарубаев.

– Пошли покурим.

– Твои! – Сигареты матросам не полагались, а курить махорку после портвейна я не хотел.

– Ну, раз зову – значит, мои.

В кают-компании не курили. Некое табу, которое все соблюдали и никто не смел нарушить. Это негласное правило было установлено еще при первом командире крейсера Бэре.

Зарубаев был старшим артиллеристом, и все разговоры он сводил к качеству орудий, дальности стрельбы и точности попаданий. Иных тем для него не было. Я вздохнул, поднялся и пошел за ним.

Вышли на палубу и встали у борта, наслаждаясь тихим ходом, спокойным морем и звездами. Они были везде. Над нами и под нами. Они парили в бескрайнем космосе и одновременно плавали в воде. И, казалось, то, что нельзя было схватить рукой, можно было нагнуться и зачерпнуть ладонью.

– Так что вы говорили насчет сфер влияния?

Зарубаев был воспитанный человек и, прежде чем окунуться с головой в свою тему, предлагал подискутировать о политике и только потом плавно перейти к теме вооружения.

– В марте прошлого года из Токио пришло предложение о разграничении сфер влияния на Дальнем Востоке. Уже сама формулировка давала понять, что Япония не намерена ограничиваться только Кореей. У них серьезные виды на всю Маньчжурию и Южный Китай.

– Похоже, их уже не пугает наше присутствие в Порт-Артуре.

– Мало того, они активно готовятся к войне. Все броненосцы «большой программы» построены в Англии. Миноносцы – по французской лицензии на заводах в Куре и Нагасаки. Что касается качества снарядов, тут и говорить нечего. – Тянуть не было смысла, и я с ходу перешел к теме намечающейся дискуссии: «Снаряды и их качество».

– Ух! – Он аж выдохнул, когда я коснулся этой темы. – Их мелинит примерно в полтора раза по мощности взрыва превосходит наш пироксилин. Тут и без дураков понятно, на чьей стороне будет преимущество.

– Нам-то с вами понятно, а вот господа из военного министерства что-то не спешат делать выводы.

– А знаете, Алексей, что больше всего меня злит. – Зарубаев нагнулся ко мне и ткнулся в плечо. Он был пьян и не чувствовал дистанции. – Их орудия на тридцать-сорок кабельтовых бьют дальше, чем наши. А это шесть-семь морских миль. Не подпускай к себе противника, держи его на дистанции – и можешь смело расстреливать его из всех типов орудий. А их фугасные снаряды в пять раз по мощности превосходят наши. И поверьте мне, Муромцев, высокие температуры, что возникают при разрыве «шимозы», не оставляют нам шансов. Все будет гореть, все. Гореть и плавиться… – тут он выдохся и замер, собираясь с мыслями, и, кажется, забыл, о чем только что вещал. – О чем я говорил?

– О «шимозе» и ее действии.

– Идеальное средство для убийства. Даже такой крейсер, как наш, после обстрела «шимозой» будет скорее мертв, чем жив. Да, он будет на плаву, но будет небоеспособен… – Зарубаев недоговорил, навалился на поручни и заснул.

Кажется, я стал понимать, к чему он клонит. Все эти ночные стрельбы были пустышкой, которая не стоит ровным счетом ничего. Столкнись мы с японскими крейсерами – они просто расстреляют нас, не подпуская к себе. И вся наша сноровка, вся скорострельность пойдет кобелю под хвост, когда снаряды будут ложиться с недолетом в пять миль. А их фугасы снесут палубную команду, как коса сносит траву во время покоса.

Еще я подумал про котлы, из которых не выжать мощности, способной разогнать крейсер до двадцати трех узлов. Из них вообще ничего нельзя было выжать. Полное дерьмо и хлам. Максимум, на что был способен «Варяг», это на чудо. А чудом я считал скорость узлов в 17. Однотипные японские крейсера показывали скорость от 20 до 22 узлов. Они просто не дадут нам сократить дистанцию. А пока мы со своим славянским упорством будем стараться их догнать, они превратят нас в дуршлаг и пустят на дно.

Я подхватил лейтенанта под ноги, взвалил на плечо и понес в кают-компанию.

Глава 8

Муромы. Декабрь 1903 г

Тихим зимним вечером московский поезд подошел к пустынному перрону Дивово. Подняв снежную пыль, лязгнул буферами и замер в ожидании, когда единственный пассажир соизволит сойти на этой станции. Этим пассажиром была Екатерина Андреевна Слизнева. Проводник помог вынести чемоданы, поставил в сугроб и в ожидании законных чаевых стал подпрыгивать на месте, разгоняя замерзающую кровь. Покопавшись в ридикюле, Катя достала пятак и сунула проводнику в озябшие руки. Тот кивнул и быстро исчез в теплой утробе вагона.

Поезд дернулся и поплыл, оставляя Катю наедине с чемоданами, метелью и зарождающейся на небосклоне луной. Она посмотрела по сторонам. От здания станции к ней не спеша шел околоточный. Одет он был по всем законам морозной зимы и длинного ночного дежурства. Тулуп с поднятым воротником, валенки, папаха с кокардой и башлык, накинутый на плечи. Все это было перетянуто ремнем и портупеями. По бедру околоточного хлопала сабля «селедка», в кобуре лежал револьвер, а на груди висел свисток. Не спуская глаз с Кати, словно боясь, что она убежит, прихватив свои чемоданы, полицейский стащил рукавицы, потянулся к свистку и, сунув его в рот, засвиристел, подавая кому-то сигнал. Сей немелодичный звук предназначался единственному извозчику, который дежурил на станции.

Извозчик откинул одеяло, под которым отлеживался в ожидании поезда. Посмотрел на фигуру, маячившую посреди перрона, на околоточного, который шел к той самой фигуре, и, сообразив, что трель предназначалась ему, дернул поводья, разбудив задремавшего мерина. Сани скрипнули и заныли, вдавливая молодой снег.

– Как звать-величать? – крикнул извозчик, на ходу выпрыгивая из саней.

– Катерина, – ежась от пронизывающего ветра, прошептала Катя.

– А по батюшке?

– Андреевна.

– А меня Кузьмичом кличут. Так и зови.

К ним подошел околоточный. Посмотрел на Катю, на чемоданы. Расправил усы и, откашлявшись, поинтересовался:

– Куда путь держите, барышня? Прошу прощения, имя-отчество ваше не ведаю.

– Екатерина Андреевна Слизнева, в девичестве Румянцева. А еду в Муромы.

– А не ваш ли это батюшка лет двадцать тому назад у нас в уезде дохтуром был?

– Он самый. – Катя улыбнулась.

– Так я знал его… Милейший был человек. Ты, Кузьмич, давай в лучшем виде доставь дочку Андрея Александровича, царство ему небесное, – околоточный перекрестился, глядя на расплывающийся в вечерних сумерках купол церкви. – Да не заморозь. Не видишь, барышня из Первопрестольной к нам пожаловала.

– Из Петербурга.

– Во! А ты говоришь, из Первопрестольной. Из самой столицы пожаловала. Ну, не буду мешать. – Полицейский отдал ей честь, развернулся и пошел к себе в каптерку, где его ждал обходчик и бутылка водки, настоянная на подмороженной рябине.

Погрузив поклажу и усадив Екатерину Андреевну в сани, Кузьмич накинул ей на плечи тулуп, на колени уложил фуфайку, поверх собольей шапочки повязал пуховый платок и все это укутал толстым пледом. Плед он натянул ей по самый подбородок и завязал его на спине узлом. Катя сразу преобразилась и из элегантной барышни, озябшей и дрожащей, превратилась в некую купчиху, едущую «на ночь глядя» то ли с ярмарки, то ли на ярмарку.

Кузьмич осмотрел ее со всех сторон и остался доволен.

– Вот теперь не замерзнешь.

– Мне дышать нечем, – пискнула Катя из-под груды одежек.

– А ты дыши через раз, воздух-то вон какой жгучий. – Кузьмич дыхнул, любуясь облаком пара, идущим изо рта. Проверил подпругу, потряс привязанные чемоданы и, подойдя к мерину, отколупал наледь, намерзшую на удилах. Все это он делал по-хозяйски, без всякой суеты и спешки.

– А до Муромов далеко?

– Так верст осьмнадцать отсель.

Три часа летом, а зимой? Если дорога укатана, то часа четыре понадобится, а если дороги нет… Можно вообще не доехать. Катя вздохнула: зимой, да еще ночью, да еще через лес… Так и замерзнуть можно, да и волки там не дремлют. Ей стало страшно.

– Может, нам лучше переночевать на станции?

– Вы, барышня, не волнуйтесь. В полночь уж там будем.

Все это время возле саней сидел огромный мохнатый пес, с интересом разглядывая, как хозяин кутает барышню в одежки, превращая ее из человека в толстый, неповоротливый куль. Пса звали Цыган, и был он при Кузьмиче вроде его собаки, он зевнул и щелкнул челюстью, на лету ловя падающие снежинки.

Кузьмич кивнул на Цыгана.

– Он у меня умный: ежели что – и хутор найдет, и людей приведет.

Пес словно понял, что говорят о нем, навострил уши и вильнул хвостом.

– Одна беда. Ленивый. Не хочет сам бегать, так и норовит на халявку проехать.

Будто в подтверждение его слов, Цыган прыгнул в сани, залез под плед, поудобней устраиваясь возле Катиных ног, чем вызвал ее улыбку. Кузьмич еще раз обошел сани, разглядывая их со всех сторон. Осмотром остался доволен. Перекрестился и взял в руки вожжи.

– Ну, с богом! – дернул поводья и завалился в сани, укладываясь на одеяло, расстеленное поверх поленниц. Мерин напрягся, дернул повозку и не спеша потащился, оставляя за собой колею.

«Не кучер, а дровосек какой-то», – подумала Катя и, не выдержав, спросила:

– Вы что, дровосек?

– Ась? – не понял Кузьмич.

– Говорю, поленницы у вас в санях. Вы, что дрова заготавливаете на продажу?

Кузьмич хмыкнул, дивясь, какие они, городские, несмышленые.

– Да не. Это про запас. Я человек практичный. Вот собьемся с дороги – и что?

– И что?

– А то! Разведем мы с вами костерок, Екатерина Андреевна, и засядем возле него. Тут дров до утра хватит. – Кузьмич хлопнул по поленницам. – А еще самогоночка есть.

– И закусить найдется?

– И закусить найдем. Сала у меня почти фунт. С осени кабанчика заколол, сам солил. Не сало, а мед.

У Кати повеселело на душе. Ей не переставали попадаться добрые люди. Они словно шли рядом с ней по жизни, оберегая от зла и не давая в обиду.

– А часто замерзают ямщики?

Голос у нее был вялым. Кузьмич посмотрел на Катю. Под двумя тулупами и пледом, разморенная теплом, она клевала носом и чуть шевелила губами, пытаясь поддерживать беседу.

– Бывает. – Кузьмич подмахнул вожжами.

Верст через пять лошадь сбавила ход, с трудом таща сани против ветра. Когда выехали со станции, ветер дул в спину, а теперь сменил направление и закружил вокруг них, призывая станцевать «метелицу». Снежная крупа секанула по лицу. Кузьмич потянулся и дернул за край, опуская шаль Кате на глаза.

* * *

К имению Муромцевых подъезжали уже в полночь. Метель бушевала вовсю, смешав в ледяном хаосе и небо, и землю. Кузьмич шел возле лошади, держа ее под уздцы. Цыган то убегал вперед, то возвращался и опять убегал, не переставая лаять. Он словно призывал править на его лай, что и делал Кузьмич, потерявший дорогу. В снежной пелене мелькнули два огонька. Сначала почудилось, что волки, но, подъехав ближе, ямщик разглядел, что это были масляные фонари на кирпичных столбах. Межа, за которой начиналась усадьба Муромцевых.

Не успели проехать ворота, венчающие въезд в усадьбу, как где-то в снежной пелене глухо тявкнула псина, потом вторая, третья – и понесся по окрестностям протяжный лай и грохот цепей. Собаки словно сбесились, чувствуя чужих. Цыган не отвечал на их вопли. Он лишь подрагивал ушами и внимательно всматривался в темноту, словно пытался определить, кто там так истошно лает.

Из темноты неожиданно выросла громада дома, окруженная заснеженными липами.

– Тпру, милок. – Кузьмич натянул поводья.

Этого можно было и не делать. Уставший мерин сам подошел к светящемуся в темноте окошку и встал как вкопанный, осознавая, что на этом его мучения окончены и он честно заработал меру хорошего, доброго овса.

Катя открыла глаза. Она узнала этот дом, несмотря на то что не была здесь лет двадцать. Через заиндевевшее стекло виднелся только желтоватый пятачок тусклого света. В людской горела то ли лампадка, то ли свеча, и Катя подумала, что кто-то там, в тишине, возле икон читает вечернюю молитву, выпрашивая прощения у Господа для своей мятущейся и страдающей души. Она не была на причастии почти год. Ей стало стыдно и захотелось войти в каморку, опуститься на колени рядом с неизвестным ей человеком и сказать: «Прости меня, Господи».

Пока она выбиралась из заледеневших на ветру дерюжек, Кузьмич уже обошел дом и возвращался к саням с твердой уверенностью, что это единственное окно, за которым еще не спят. На ходу стащил рукавицы и костяшками пальцев стукнул в промерзшее стекло. Стряхнув с себя снег, Катерина вылезла из саней и стала рядом с ним, разминая ноги.

В комнате задули свет, и с той стороны к стеклу прилипло одутловатое женское лицо. Это была Дарья, горничная стариков Муромцевых. В дом к ним она пришла, когда ей не было и семнадцати. За двадцать лет крестьянская девка заматерела, набрала стать и авторитет, сидя безвыездно при господах: не церемонилась даже с мелкопоместным дворянством. А что до проезжих и прохожих иных сословий, так она их и за людей не считала. Уважала Дарья только офицеров, да и то морских, соблюдая традиции дома.

– Кого там черти на ночь глядя принесли? – буркнула она, явно не желая открывать дверь незваным гостям.

– Эй, мордатая, это имение господ Муромцевых?

– А тебе с того какой прок, клещеногий? – Дарья огрызнулась.

– Открывай! Гостья из Петербурга приехала.

– А мы гостей не ждем. – Дарья задернула занавеску, давая понять, что тема ночлега закрыта.

– Так то невеста сынка барского, Алексея Константиновича, что на флоте служит.

– Ой! – Дарья ойкнула, и в темноте что-то упало, издав металлический звон. Минут через пять загремел засов, и на пороге выросла фигура дородной сорокалетней женщины в накинутом на плече пиджаке и со свечой в руке. – Так господа уже спят.

– Ну так разбуди. Не лето чай, так и замерзнуть можно. Вон барышня совсем озябла. – Кузьмич расправил усы и придвинулся к Дарье вплотную, так, что почти коснулся своим холодным носом ее теплой щеки. – Да и я детками еще не обзавелся, нечего мне кочерыжку морозить. А ты хороша…

– Вот напасть-то какая! Ну заходите, что ль. – Дарья отпрянула в сторону, пропуская Катю и Кузьмича. Кучера она прихватила за подол и потянула к себе, обдавая нахлынувшим на нее жаром. – А что, бородатый, ты и вправду в холостяках ходишь?

– Истинный крест. – Кузьмич не знал, на что перекреститься, и перекрестился на луну, заглянувшую на секунду в маленькое окошко в сенцах.

– К печи ее веди. А я господ покличу, чай не сахарные, не развалятся, ежели разбужу.

Дарья потянула на себя дверь, но тут в проем метнулся Цыган.

– А ты куда, прорва? – Дарья хотела поддать его ногой, но промахнулась. – Вот народ! И собаку в дом затащили.

В сердцах захлопнула дверью, крутанула щеколду и повернулась к лестнице. Со страшным скрипом, издаваемым рассохшимися ступенями, она поднялась на второй этаж и пошла вдоль анфилады комнат, зажигая расставленные в подсвечниках свечи. Превращая ночь в день, а тишину и покой – в суету разбуженного дома.

* * *

Сидя в людской возле открытой печурки, Катя слышала, как Дарья подняла весь дом на уши. Забегали, запричитали, загремели чугунками, захлопали дверьми. Кузьмич увел мерина на конюшню и туда же сбежал Цыган, рассудив, что с лошадьми будет меньше проблем, чем с полусонной прислугой.

На верхнем этаже заскрипели половицы, и дребезжащий старческий голос возвестил, что хозяева проснулись и жаждут увидеть невесту сына.

– Дарья, а где гостья?

– В людской, греется.

– Так зови.

Не дожидаясь, когда прибежит Дарья, Катя встала и, собравшись с духом, шагнула навстречу судьбе. На верхнем этаже с подсвечником в руке стоял отец Алексея. Поверх ночной рубашки на нем был надет халат, а поверх халата – адмиральский мундир. На голове колпак, на ногах чирики – казачьи кожаные тапки, которые на Дону носили на босу ногу.

Проскрипев по ступенькам, Катя подошла и стала рядом.

– Здравствуйте, Константин Петрович.

– Здравствуйте, голубушка. А вы, собственно, кто?

– Катя Румянцева, помните такую?

– Помню…

Подслеповатые глаза не могли полностью лицезреть всю красоту и все обаяние, которые источала повзрослевшая и похорошевшая «пацанка» Катя Румянцева. Константин Петрович поднял подсвечник и поднес к ее лицу, стараясь разглядеть, как распустился этот цветок.

– Ни черта не вижу, – опустил подсвечник и взял ее за руку. – Катя, Катюша, – на глазах навернулись слезы, – какими судьбами к нам?

– Вот еду в Порт-Артур к Алексею. – Катя замялась. – Решила заехать проведать родителей его. И весточку прихватить, если пожелаете со мной передать.

– Как не пожелать. Один он у нас. Сынок родной.

К ним подошла мать Алексея. Одета она была в темно-вишневое платье и вязаную кофту. Мария Федоровна обняла Катю за плечи.

– Сколько же мы тебя не видели?

– Лет двадцать, наверное.

На следующий год после той рыбалки, когда Катя столкнула Алешку Муромцева в реку, Катин отец заразился тифом. Болезнь, как молния, пронеслась по трем уездам, собрала свой урожай и исчезла. Спасибо докторам и пенициллину. А Румянцеву не повезло. Где и как Андрей Александрович заразился, он так и не смог вспомнить. И перчатки были, и повязка на лице. Да, видно, судьба такая. Всю неделю метался в горячке, а на седьмой день окрошки попросил. Поел и упокоился с миром. А еще через год вдова его заложила имение, забрала дочь и уехала из уезда…

А куда уехала – Муромцевы не знали, да и потом свидеться ни разу не довелось.

– А ты, старый хрыч, что это гостью в коридоре держишь? – Мария Федоровна первая очнулась от временной воронки, в которую их засосали воспоминания двадцатилетней давности, и чтобы как-то разрядить наплывшую на нее грусть, в шутливой форме накинулась на мужа. – Рюмки достань и скажи Дарье, чтоб наливку принесла из погреба.

– Дарья, наливку возьми и водочки для меня, и побольше, ишь день-то какой. Али вечер.

– Может, супчику ей горячего налить? – Дарья подслушивала под лестницей и тут же ловко встряла в разговор. Она всегда опережала мысли господ, и они любили ее за это. – Холодец я отнесла в столовую, туда же курицу подадут и пироги, что вы, Марь Федоровна, намедни пекли. Сейчас помидорчиков выловлю и капустки с рассолом наберу. А маслом каким приправить – костромским или нашим, тульским?

– Давай нашим, костромское прогоркло. – Мария Федоровна подхватила Катю под руку и повела в столовую, где уже сервировали стол.

На кухне гудела печь, и две поварихи, что пришли с деревни, ловко орудовали ухватами, переставляя сковородки, кастрюли и чугунки. Кузьмич принес охапку дров и ссыпал на пол, пугая поварих и мышей, которые, воспользовавшись суетой, пытались прогрызть мешок с просом.

* * *

Через три дня, провожая невестку на станцию, Мария Федоровна шмыгнула носом и, припав к Катиному плечу, попросила у нее прощения. А та у нее. И зарыдали обе в голос, будто по покойнику.

– Вы не плачьте, Мария Федоровна, я обязательно его найду.

– Добрая ты, Катя, и хорошая. Повезло Алеше. Главное, чтобы вы нашли друг друга.

Отец Алексея пытался держаться, но возраст, нервы и события последних трех месяцев подкосили старика – и он тяжело вздохнул и махнул кулаком:

– Ну ладно мокроту разводить. До станции путь неблизкий. Во сколько поезд, Кузьмич? – Константин Петрович посмотрел на извозчика.

– В три, ваше благородие.

– Ну, даст Бог, часов за пять доберетесь. Ишь сколько снега навалило!

Снега на самом деле навалило прилично. Все три дня, что Катя гостила в Муромах, он, не переставая, шел и шел, укутав землю почти метровым, белоснежным, искрящимся на солнце одеялом.

Наревевшись вдоволь, Мария Федоровна усадила Катю в сани, укутала, словно ребенка, и перекрестила ее с ног до головы.

– Алешеньке привет от нас передай.

– Передам, обязательно передам.

Мария Федоровна вытерла краем платка набежавшую слезу и махнула рукой Кузьмичу: мол, давай поезжай, не томи душу.

– Пошла, родимая. – Кузьмич дернул вожжи и как всегда, пробежав пару шагов за санями, шлепнулся на свои излюбленные поленницы.

– До свидания, Мария Федоровна, до свидания, Константин Петрович! – Катя махнула им рукой.

– С Богом, милая! С Богом. – Они одновременно перекрестили удаляющиеся сани.

Цыган остался сидеть возле Дарьи, которая, накинув на плечи шаль, вышла якобы проводить Катю. На самом деле она вышла проводить Кузьмича, с которым сошлась за эти дни. Но об этом никто не догадывался, кроме Цыгана. Пес хорошо изучил повадки хозяина и знал, если Кузьмич кому говорит: «Баньку истопи и на стол накрой», – значит, к ужину вернется и нет смысла бить лапы по ледышкам, авось не казенные.

Дарья потопталась, не зная, что говорить, махнула рукой и, натянув на голову шаль, побежала к хлопающей на ветру двери. Цыган увязался за ней, втягивая ноздрями домашнее тепло. Муромцевы остались стоять во дворе, с тоской в сердце и со слезами в глазах, наблюдая за удаляющейся точкой, пока она полностью не растаяла в белесой дымке.

Отец Алексея обнял жену.

– Милая девушка.

– Мне тоже по нраву пришлась, – мать Алексея вздохнула, и пальцы непроизвольно затеребили кончики платка. – Может, и вправду у них все серьезно.

– Дай-то Бог! Главное, чтобы войны не было. – Константин Петрович постучал валенками по снегу. – Пошли, что ли, домой, чего тут выстаивать? Если и вернутся, то вдвоем и года через два-три… Не раньше.

– Господи, спаси и сохрани рабу божью Катерину и раба божьего Алексея. – Мария Федоровна еще раз перекрестила горизонт, поглотивший сани, кучера и девушку, бросившую все ради любви. Перекрестилась сама и посмотрела на мужа. – А как же она Алешу найдет?

Константин Петрович опешил и стал посреди двора, беспомощно разводя руками.

– И то верно, как она найдет его? Я же так и не сказал, на каком корабле он служит. Вот старый дурень!

– Я так и знала, что-нибудь да забудешь…

– Ладно бухтеть-то, если любит – найдет.

– Найдешь там, как же. Вон в газетах пишут, кораблей там прорва.

– Прорва, да не та. Я бы этих газетчиков на реях вешал. Выдают япошкам секреты. Читайте, господа агенты, что за корабли там стоят. Какие орудия на них и какого калибра. Чую, будут от этих журналюг у нас неприятности.

– Они же правду пишут.

– Правду не правду, а цензуру перед войной надо вводить.

– Так войны-то не будет.

– Это откуда же такая информация, милейшая моя Мария Федоровна?

– А я в «Ниве» прочитала. Так и сказал государь: японцы нам войны не объявят. А знаешь почему? – Она взяла его под руку.

– Нет.

– Не посмеют.

– А-а, понятно… – Константин Петрович нахмурился. Он, как бывший военный, тайно недолюбливал императора, считая его дилетантом во всем. Особенно что касалось политики, экономики и армии. Последний император, которого по-настоящему уважал Константин Петрович и который поистине радел за Россию, был Александр III, сказавший свою знаменитую фразу насчет того, что у России всего два союзника: ее армия и флот.

Глава 9

Ганге-Удд. Август 1903 г

Острый клиперштевень яхты «Штандарт» украшала позолоченная фигура летящего двуглавого орла. При скорости в четырнадцать узлов со стороны казалось, что орел парит над пенящимися волнами Балтики. Он то взлетал над водой, то нырял в морскую пучину. Сияя в лучах пробивающегося сквозь тучи солнца, олицетворяя собой великую империю и ее императора, сидящего в данный момент в столовой и с наслаждением поглощающего свой вполне обыденный обед.

Параллельным курсом шли три торпедных катера, охраняя яхту и подтверждая тем самым, что на борту находится августейшая особа. Еще два катера и один миноносец виднелись на горизонте, охраняя акваторию, по которой барражировал «Штандарт».

Компасный румб в штурманской рубке показывал норд-ост. Прямо по курсу лежал полуостров Ганге-Удд с его знаменитыми шхерами. Там для императорской семьи уже был приготовлен охотничий домик и растоплена банька. Среди живописных скал, тихих заводей с каменистыми отмелями и песчаных дюн, покрытых вековыми соснами, была намечена двухдневная «зеленая стоянка». И именно туда из Санкт-Петербурга ушел курьерский катер с донесениями министров, документами на подпись, прессой и дипломатической почтой.

В дни плавания императора на яхту было запрещено подниматься министрам и агентам тайной полиции. Поэтому все дела, пока император находился в море, решались посредством курьерской службы.

* * *

Было время обеда, и члены семьи во главе с Николаем II сидели в столовой, где для них накрыли стол. Первоначально планировали пообедать на палубе, но погода выдалась ветреная. С севера тянуло тучи, и дело шло к дождю. К тому же идущая на скорости яхта поднимала мириады брызг, которые резкий порывистый ветер бросал на палубу, окутывая все ледяным дождем.

По сравнению с тем, что творилось наверху, внизу было тепло и уютно. Горел свет, отражаясь желтыми пятнами в отполированном паркете, и от этого в столовой казалось еще теплей. Панели из шлифованного ясеня, покрытые темным лаком, которыми была отделана столовая, и тяжелые бархатные портьеры создавали милую домашнюю обстановку. И лишь позвякивающие канделябры хрустальной люстры напоминали, что это корабль.

Тихо шелестела прислуга, монотонно двигаясь вдоль стола и позвякивая посудой – убирали блюда, готовя стол к десерту.

Дочери императора, отпросившись у отца, под присмотром двух матросов отправились на палубу, где для них натянули парусиновый тент, поставили стол и принесли плетеные кресла. Туда же должны были подать мороженое и фрукты. Императрица была беременна и ушла к себе в каюту, утащив за собой целый шлейф надоедливых родственников и фрейлин.

В столовой остались император и его дядя – великий князь Александр Михайлович, по возрасту они были ровесниками и даже дружили семьями. Недолго думая они перебрались в кабинет императора, прихватив с собой бутылку вина и пепельницу. Кабинет непосредственно примыкал к столовой. Царственные особы одновременно опустились в мягкие кожаные кресла и, разлив по бокалам любимый императором красный портвейн «Ливадия», закурили. Голубоватый дым качнулся над ними и поплыл к приоткрытому окну.

Александр Романов, или, как все его звали, Сандро, был морским офицером, когда-то служил старшим офицером на броненосцах «Генерал-адмирал Апраксин» и «Сисой Великий». Был инициатором и отцом-основателем ежегодного справочника «Военные флоты». Два последних года командовал эскадренным броненосцем «Ростислав», но в январе девятьсот третьего был резко произведен в контр-адмиралы и назначен младшим флагманом Черноморского флота с зачислением в свиту его Императорского Величества.

Столь трепетное отношение к родственнику не было связано с тем, что оба носили одну и ту же фамилию. Просто император, как мягкий и впечатлительный человек, чувствовал за собой вину по отношению к Сандро. Вина заключалась в том, что Николай II не смог противостоять влиянию еще одного родственника – великого князя Алексея Александровича и отправил Сандро в отставку. Суть конфликта сводилась к тому, что в 1886 году Сандро поддержал Михаила Ильича Кази, авторитета в области судостроения, и оба стали перетягивать одеяло с Балтийского на Тихоокеанский флот, считая, что именно там зреет угроза для России. А генерал-адмирал Алексей Александрович и тогдашний морской министр адмирал Чихачев, наоборот, делали упор на войну с Германией, а не с Японией.

В записке, представленной на имя царя капитаном 2 ранга Александром Романовым, «Соображения о необходимости усилить состав русского флота в Тихом океане», в частности, утверждалось, что после завершения японской судостроительной программы начнется война с Японией. И в том документе были даты, которые сегодня стали весьма актуальны: 1903–1904 годы.

Программа и связанные с ней вопросы были подвергнуты обсуждению, но не приняты, что и привело к отставке Сандро. Спустя два года Александр Михайлович вернулся на флот и по прошествии еще пяти лет вновь сидел в кабинете императора, пил вино и с нетерпением ожидал, когда государь заговорит о приближающейся войне.

Великого князя давно тянуло поговорить о политике, о том, что творится на Дальнем Востоке, и о притязаниях Японии. Он зачем-то постучал по настольной лампе и посмотрел на Николая.

– В народе ходят толки о близости войны.

Император продолжал курить. Судя по затянувшейся паузе, с которой он стряхивал пепел, тема была неприятной и болезненной, и он не хотел ее касаться.

– Ты все еще хочешь избежать войны во что бы то ни стало? – Сандро замял сигарету, взял бокал с вином и откинулся в кресле.

– Нет никакого основания говорить о войне, – сухо ответил Николай II и решил прекратить дискуссию. – Я тебя умоляю, эта тема становится скучной и навязчивой.

– Ты не ответил мне!

– Войны не будет ни с Японией, ни с кем бы то ни было.

– Ты скажи мне, Нико, каким способом ты надеешься уйти от войны, если до сих пор не согласился ни с одним из их требований?

– Японцы нам войны не объявят, – продолжал, словно попугай, твердить император.

– Почему? – вопрос был, что называется, в лоб и с откровенным подтекстом: «Почему они не объявят войну, если они к ней готовятся и они ее хотят?»

– Они не посмеют.

* * *

То, что мог сказать лавочник, ковыряясь в носу, или мужик, подтягивая спадающие портки, никак не мог сказать император. Но он это сказал. Сказал как раз в тот момент, когда я вошел в кабинет, отдавая честь и собираясь сказать о ЧП, нежданным образом свалившимся на голову команды.

– Ваше Императорское Величество! – Я поднес руку к козырьку. – Прошу прощения, что прерываю вашу беседу, но у нас ЧП.

Только сейчас они заметили, что яхта стоит и никто никуда не плывет. Император с удивлением посмотрел на дядю и перевел взгляд на меня.

– Мы что, тонем? – Император вытащил сигарету из пачки. – Аликс, дети – они в порядке?

Он умел владеть собой, и только севший голос выдавал волнение.

– Ваша жена и дочери в полном порядке, и мы не тонем, Ваше Императорское Величество, – бойко отрапортовал я.

– Может, мы тогда горим? – Великий князь слыл юмористом и любил пошутить, особенно в аналогичных ситуациях.

Главное правило кадета – не перепутать титулы и чины тех, кто тебя учит. Главное правило офицера – не перепутать титулы и чины тех, кто отдает тебе приказы. Главное правило на императорской яхте – никогда и ничего не перепутать.

– Никак нет, Ваше Императорское Высочество. Мы не горим.

– Тогда не вижу причин не выпить. Как вас зовут? – Император встал.

– Лейтенант Муромцев.

На флоте, как и в армии, к фамилии положено подставлять звание. Таковы правила, и им надо подчиняться.

– А имя-отчество?

– Алексей Константинович.

– Алексей Константинович, если мы не горим и не тонем, что за ЧП, о котором вы нам говорили?

– Яхта налетела на топляк и повредила рули.

– Топляк, что за топляк, может быть, сопляк? – Александр Михайлович развеселился.

Я оценил юмор, но сказал то, что должен был сказать:

– Топляк есть гигантское дерево, смытое в море и находящееся в нем неопределенное время. Представляет собой угрозу для винтов и обшивки всех судов независимо от водоизмещения.

Почему именно я, а не командир яхты был отправлен с докладом к императору, да еще в такой неподходящий момент? Да потому что именно в моей вотчине, точнее, вверенной мне механической части и произошел злополучный инцидент, круто изменивший в дальнейшем всю мою жизнь.

* * *

Солнце уже село, когда я постучал молотком по валу, привлекая внимание Берга, который в окружении воздушных пузырьков неуклюже болтался с противоположной стороны гребного винта. Мой микрофон сломался и ничего не выдавал, кроме свиста, от которого у Берга перекашивало лицо. Я скрестил руки в лопатообразных рукавицах, показывая мичману, что мы свою миссию выполнили и можно подниматься. Убрал инструмент в сумку и дернул плетеный трос, удерживающий меня между дном Финского залива и его поверхностью. Трос натянулся, и я пополз вверх. Следом стали поднимать Берга, который был водолазным мичманом, и просто обязан был идти со мной в царство Посейдона. И он пошел. А теперь мы вместе возвращались на борт императорской яхты.

За стеклом водолазного шлема мелькнула стайка серебристых рыб. Словно контролеры, они крутились возле рулей, проверяя надежность устроенного нами соединения. Им явно нравились матовые заклепки, которые я в течение часа методично простукивал, крепя новый хомут взамен лопнувшего.

Ближе к поверхности я услышал шум лебедки и гул голосов. Темные воды залива наконец-то разошлись, и над поверхностью всплыло серое трехглазое чудовище. Две пары сильных рук подхватили меня за ремни и вытащили на палубу.

Пока отвинчивали болты, я хотел только одного: лечь и уснуть. Ноги подкашивались от усталости, а мышцы рук и груди болели так, словно я неделю махал кузнечным молотом.

На роликовых коньках к нам подъехали две юные княжны, восьмилетняя Ольга и шестилетняя Татьяна – дочери Николая II. Млея от восторга, они смотрели на выловленных в море монстров, хихикали и о чем-то шептались, норовя наступить на шланг, который тянулся от Берга к трехцилиндровой помпе. После того как нас вытащили из скафандров, девчонки потеряли к монстрам интерес и умчались на ют, громыхая колесиками по деревянной палубе.

С последней открученной гайкой и снятым с головы шлемом пришло ощущение свободы и безмятежной радости, словно меня вытащили из каменного, точнее железного, мешка. И скажу честно, мне там было очень неуютно, несмотря на то что мешок был с окошками.

Долго расстегивали ремни на галошах, долго снимали прорезиненные костюмы и грузила. И еще дольше мы с Бергом пили горячий чай, услужливо принесенный машинным боцманом. Так долго, что командир яхты, капитан первого ранга Карл Францевич Шульц, не дождался, когда мы явимся к нему с докладом, и пришел сам. Предварительно испросив на то высочайшего разрешения, он покинул ходовой мостик, где император и его дядя стреляли по тарелкам, и направился на бак.

– Что там, Алексей Константинович? – Карл Францевич был немногословен и знал: если я здесь – значит, там все в порядке. Но долг требовал уточнения ситуации.

– Поврежденные рули заменили. Пусть проверят с ручного штурвала – и можно запускать машины.

Командир яхты повернулся к Истомину.

– Лейтенант, проверьте рули.

– Есть проверить рули!

Истомин был щеголь. Отдал честь, лихо щелкнул каблуками, со скрипом развернулся и, чеканя шаг, пошел в рулевую рубку.

Хотя мог и не выделываться.

Он не любил морскую службу, и она даже не нравилась ему. Его занимала больше криминалистика: оставленные следы, шифры и погони со стрельбой. Начитавшись в детстве Конан Дойла и Киплинга, он возомнил себя чем-то средним между Кимом и Шерлоком Холмсом. После пяти лет службы подал прошение о переводе его в контрразведку. А чтобы не получить отрицательной характеристики, по которой его зарубят, старался изо всех сил.

– Рули в норме, – пробасило переговорное устройство.

– Самый малый вперед! – Командир снял трубку телефона и, обращаясь к машинистам, дал команду на движение.

Яхта дрогнула и не спеша пошла в свете прожекторов, шевеля затихшее перед грозой море.

Глава 10

Петербург. Октябрь 1903 г

Ровно через два месяца после того, как пароход с Алексеем Муромцевым покинул Кронштадт, Николай Истомин получил письмо из Министерства внутренних дел, подписанное ротмистром Лавровым. Текст письма требовал явиться в следующий понедельник к трем часам дня на улицу Гороховую в здание штаба Отдельного корпуса жандармов.

Истомин знал, что его просьба о переводе с флота в контрразведку удовлетворена. Логика рассуждения была простой и в то же время верной. Первое: письмо принес фельдъегерь, а не пришло по почте. Второе: ему была назначена встреча на Гороховой, а не на Адмиралтейской набережной, где располагался Главный морской штаб. И третье: он должен был явиться к некому таинственному сухопутному ротмистру, а не к капитану первого, второго или третьего рангов.

Истомин не знал и никогда не слышал о ротмистре с такой фамилией, служащем по военно-морскому ведомству. Не было такого человека и в Главном морском штабе, а следовательно, этот господин не имел ничего общего ни с одним из флотов Российской империи. И, как следствие, не мог втянуть Истомина в душещипательную беседу на тему «Что же это вы, батюшка, решили флот наш родной покинуть?».

Он навел через знакомых справки и выяснил, что ротмистра Лаврова нет и в Главном штабе на Дворцовой. А вот в Тифлисе в свое время служил некий Лавров Владимир Николаевич, который занимал, между прочим, пост начальника охранного отделения. Три месяца назад он покинул солнечное Закавказье и перебрался в Петербург, в здание на Гороховой. Вот это и стало тем решающим фактором, убедившим Николая Афанасьевича в том, что его рапорт не положили под сукно, а дали ход, и именно по линии контрразведки.

* * *

20 января 1903 г. военный министр, генерал Алексей Куропаткин представил Николаю II доклад, в котором говорилось о необходимости создания структуры, отвечающей требованиям времени. В частности, в документе речь шла о необходимости соблюдения военной тайны, охраны этой тайны, а также о мерах и методах выявления лиц, выдающих ее иностранным правительствам.

Главными ее задачами должны были являться сохранение военной тайны и выявление лиц, передающих секреты иностранцам. По мнению министра, задачу следовало решать сразу по нескольким направлениям. Установление негласного надзора за иностранными военными агентами и лицами из числа россиян, состоящими на государственной службе. Противодействие шпионажу и диверсиям путем организации наружной и внутренней агентуры. Получение оперативной и секретной информации от собственной агентурной сети, действующей на территории страны предполагаемого противника. Анализ собранной агентурой информации и оперативная передача ее вверх по инстанции.

В документе, в частности, разъяснялось, что в состав наружной агентуры должны были войти кадровые сотрудники охранных отделений Департамента полиции. Внутренняя же агентура будет вербоваться из окружения объекта оперативной разработки: швейцаров, дворников, лакеев, официантов, извозчиков. Основополагающий принцип всей работы – конспирация. Данный орган военный министр предложил назвать Разведочным отделением Главного штаба.

Императору доклад понравился. Считая себя отцом и радетелем за Отечество, Николай II не стал затягивать с ответом. Двадцать первого января одна тысяча девятьсот третьего года на докладной записке военного министра появилась лаконичная, но в то же время емкая по содержанию резолюция: «Согласен». Выведенная каллиграфическим почерком надпись давала неограниченный карт-бланш всем тем, кто связывал себя с зарождающейся российской контрразведкой.

Возвращая Куропаткину его же доклад, государь соизволил заметить, что сия служба требует от исполнителей не только старания, но и полной и разносторонней компетентности практически во всех военных вопросах. Алексей Николаевич подобострастно кивнул, как бы подтверждая, что в таких вопросах мелочей не бывает, и тут же предложил государю кандидатуру на должность начальника разведотдела. Им оказался жандармский ротмистр Владимир Николаевич Лавров – бывший начальник Тифлисского охранного отделения. Личность незаурядная и в какой-то степени даже легендарная.

* * *

Ощущая упругость ковровых дорожек, Истомин не спеша шел по второму этажу здания на Гороховой. За окном в сером небе висел бледный диск осеннего солнца. Тепла хватало только на то, чтобы растопить прихваченные морозом лужи. На все остальное у светила уже не было сил. Ночью выпал снег, который пролежал почти до обеда. В полдень хмурое небо чуть повеселело, и белое изящество, так смачно хрустящее под ногами, в одночасье превратилось в липкую грязную кашу, а потом и вовсе в потоки мутной журчащей воды.

Через плотно прикрытые окна с улицы доносились приглушенные крики извозчика и противный визг полозьев по мокрому булыжнику.

Истомин переложил папку в левую руку и остановился напротив невзрачной двери, обитой коричневым дерматином. Посмотрел на часы, крутнулся на каблуках и подошел к окну. До встречи было еще пять минут. Он положил папку на подоконник и открыл форточку, впуская осеннюю прохладу. В папке из бордовой кожи не было ничего, кроме стопки чистых листов бумаги и полученного накануне письма.

«Наверное, глупо ходить с пачкой чистой бумаги», – думал Истомин. Но других вариантов придать себе уверенности он не нашел. Плюс ему наверняка придется что-то записать, а просить лист бумаги на первой же встрече было как-то неприлично.

Глухой каменный колодец больше напоминал крепостной цейхгауз, чем двор здания министерства внутренних дел. Во двор стояли сани, груженные дровами. Возница истошно матерился и тянул за удила лошадь, не желавшую тащить намертво вставшие посреди огромной лужи сани. Через двор прошел фельдъегерь с толстой брезентовой сумкой через плечо. Не останавливаясь, он что-то сказал извозчику и махнул рукой в сторону караульной будки. Извозчик посмотрел на полосатую будку и стоящего возле нее солдата. Повесил кнут на шею и пошел туда.

Николай еще раз глянул на часы. Пора! Закрыл форточку и взял папку. Развернулся и подошел к заветной двери. За дверью стучала писчая машинка.

«Томсон, девяносто восьмого года выпуска, каретка западает на возврате и не до конца пробивается буква “эль”». – Истомин улыбнулся, ловя себя на мысли, что возомнил себя матерым сыщиком, которого еще не приняли в полицию, но у которого уже открылся дар и он всячески пытается найти ему применение.

Он протянул руку, вздохнул и дернул дверь на себя.

– Разрешите? – сказал в пустоту, не видя ничего из-за густого табачного дыма, плотной пеленой висевшего в комнате.

– Я так понимаю, господин Истомин? – Из-за стола встал коренастый мужчина лет тридцати пяти и пошел навстречу вошедшему.

– Лейтенант Истомин прибыл по…

Договорить он не успел. Коренастый перехватил его руку и сдавил ладонь. Истомин не был кисейной барышней и принял вызов. Рукопожатие получилось жестким, сильным и обоюдным.

– Лавров, он же Казак, он же Дед. Могу носить фамилию Филатов, Скворцов, Ряскин, Попов, Макаров, Алферов. Ну, короче, любую, какую захочу, ибо в стенах этого кабинета рождается не только стратегия, но и тактика по конспирации и контршпионажу, включая проработку легенд.

Лавров, пока говорил, смотрел на Истомина, стараясь подметить по чертам лица, по поведению, по интонации те моменты характера, которые не были изложены или оказались упущены в лежащем на столе досье. В «Деле Истомина» значилось сто тридцать семь страниц. Здесь было все: от записи, сделанной сельским священником, о крещении младенца Николая до инцидента на Невском в августе этого года. В конце папки имелась подшитая рецензия на его монографию под не совсем поэтичным названием: «Анализ поведения некоторых иностранных граждан, и их удивительный интерес к посещению исторических мест, связанных с событиями Русско-турецкой войны 1877–1878 годов». Рецензия была написана лично Лавровым и имела положительное заключение. Но Истомин об этом не знал.

– Прошу, – ротмистр показал вглубь, где в сиреневом полумраке табачного дыма стоял кожаный диван.

Проходя через комнату, Лавров вильнул к столу и взял лежавшее на нем досье. Папку он бросил на столик, стоящий возле дивана, и повернулся к Истомину.

– Могу предложить вам чай, если хотите.

– Не откажусь.

Лавров подошел к стене и стукнул по ней кулаком.

– Да, Владимир Николаевич.

Приятный женский голос заставил Истомина удивиться: было ощущение, что женщина говорила где-то у него за спиной… И это в здании на Гороховой.

– Зина, сделай нам два чая.

– Непременно, Владимир Николаевич. Вы варенье ежевичное будете?

– Вы варенье будете? – И, не дожидаясь ответа, крикнул, глядя в стену: – Будем!

– Хорошо, Владимир Николаевич.

Было слышно, как в соседней комнате затрещала каретка печатной машинки и стихла, кто-то двинул стул, и там открыли дверцу шкафа. Через пару секунд все пространство за стеной заполнилось цокотом каблучков и шумом закипающего самовара.

– Стена сложена в полкирпича, поэтому и слышимость потрясающая. – Лавров вздохнул и сел на диван. – И они хотят, чтобы мы занимались глобальными вопросами безопасности государства. Да вы садитесь, Николай Афанасьевич, если вы не против, давайте сразу перейдем на «ты» и тем самым положим задел нашему знакомству.

– Не против. – Истомин кивнул и сел. Он понял, что Лавров играет в некую известную только ему игру. Игру с шутками, панибратством, чаепитием и рассуждением на отвлеченные темы. Для чего? Ответ был на поверхности: ротмистр должен знать о Николае все. Это его обязанность – знать обо всех и все. – Я прошу прощения. – Истомин откашлялся. – И как вы при такой слышимости планируете решать поставленную задачу?

– В этом здании – никак. По всем официальным и неофициальным документам мы будем проходить с вами как лица, прикомандированные к Штабу Отдельного корпуса жандармов, то есть к Министерству внутренних дел. На самом же деле принято решение о превращении отдела в одно из подразделений Главного штаба. Вчера я был у Куропаткина, и с его соизволения нас переводят на Дворцовую площадь. Там и начнем творить. Я так откровенен с вами по той лишь причине, что думаю, вы пришли сюда не для того, чтобы сказать мне «фи», и посему считаю вас принятым в тайную организацию. Именно тайную. Я не оговорился.

Лавров встал и пошел в угол комнаты, где стоял сейф.

– Я прочитал вашу монографию, – он достал из кармана ключ и вставил в замочную скважину. – И должен заметить, она произвела на меня весьма сильное впечатление. Особенно в той части, где вы говорите об активности японской разведки.

Щелкнул замок, и Лавров достал монографию. Открыл на вставленной заранее закладке и стал читать:

– «Поведение японской военной администрации говорит о неизбежности войны между Японией и Россией. В последнее время явно усилился интерес, проявляемый японскими спецслужбами к войнам, которые вела Россия на протяжении последних ста лет. Так, мною было подмечено, что японские офицеры знакомятся с материалами боевых действий, которые вела Россия, не только путем изучения архивных документов, но и путем непосредственного обследования местностей, на которых велись боевые действия. В июле 1902 года группа японских офицеров посетила в Болгарии все поля сражений времен Русско-турецкой войны. Под видом китайских торговцев шелком они проехали по всем маршрутам, по которым когда-то прошли русские войска. Причем мнимых китайских торговцев шелком прежде всего интересовали условия местности, где русские войска потерпели те или иные неудачи». – Лавров посмотрел на Истомина. – Откуда такие сведения?

– В прошлом году был в Константинополе, и мне показали турка, который возил японцев под Плевну и на Шипку, а я умею анализировать.

– Не сомневаюсь. Поэтому вы и здесь. – Лавров положил стопку сшитых машинописных листов в сейф и вернулся к дивану. – Ваша точка зрения насчет растущего аппетита молодой Японии полностью совпадает с моим мнением и мнением военного министра. Но, увы, она не укладывается в концепцию, которую приняло окружение императора. А посему…

В дверь стукнули, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вошла барышня с подносом, на котором стояли два стакана, вазочка с вареньем и лежали модные французские булочки.

– …нам придется действовать на свой страх и риск.

Истомин отметил, что Лавров ни на секунду не прервал свою речь. Следовательно, она была посвящена во все тайны управления контрразведки, как он мысленно стал называть отдел Лаврова.

Поставив поднос на столик, Зина подошла к окну и открыла форточку. Барышня была хороша: высокая, стройная, с косой челкой и с налетом мужской грубости в манерах.

– Никотин способствует мозговой деятельности, но не табачный дым, это я вам как врач говорю.

Она подошла к Истомину и встала напротив него, с любопытством разглядывая морского лейтенанта.

– Нашего полку прибыло…

Истомину пришлось встать. Не зная, с чего начать, он посмотрел на Лаврова, который ехидно улыбался и гонял ложкой чаинки.

– Вы нас представите друг другу, Владимир Николаевич? – Истомин почувствовал, как захрипел у него голос – первый признак того, что Зина ему была симпатична.

– Нет смысла утруждать господина Лаврова. – Зина протянула руку. – Каплан, специалист по криминалистике, а точнее, по дактилоскопии. До этого работала в Саранске судмедэкспертом при уездном отделении полиции. А вы, я так понимаю, лейтенант Истомин – дружок и сослуживец господина Муромцева, того самого смутьяна и дебошира, который устроил драку в доме господина Слизнева.

Эта фраза окончательно выбила Истомина из колеи.

– Я не понял? – Он на самом деле не понял, откуда ей было известно то, что произошло три месяца назад. – Вы следили за мной?

Она сделала шаг – и ее груди коснулись начищенных пуговиц на его мундире. От нее пахло духами и тем самым ежевичным вареньем. У Истомина перехватило дух.

– Нет, Николай! За вами никто не следил. Я служу у Слизнева горничной, и у меня хорошая память. Кстати, у меня сегодня выходной! А у вас какие планы на вечер? – Зина кокетливо наклонила голову, откровенно рассматривая смутившегося Истомина.

За Истомина ответил Лавров:

– Никаких, но раньше восьми вечера я его не отпущу. – Лавров протянул чашку Истомину. – Действительный статский советник Слизнев оказался в сфере наших интересов, и его взяли в разработку, а через неделю яхта «Штандарт» бросила якорь напротив Адмиралтейства, и компания из трех морских офицеров отправилась кутить на Невский. Вот тут ваш товарищ и встретил свою подругу детства, а по совместительству жену Слизнева. Что было дальше, вы знаете.

Истомин знал, что было в тот день. Знал и ругал себя за то, что не остановил Муромцева. Особенно за то, что пошел на поводу у Берга, бросившего вслед уезжающему Алексею роковую фразу: «Сам разберется». Вот и разобрался.

– Вы знаете, Николай, вашему другу надо поставить памятник.

Истомин был удивлен.

– Это еще зачем? – получилось как-то грубо и недружелюбно по отношению к Муромцеву, но зато по существу.

– Дело с избиением господина Слизнева попало в прессу и привлекло к его персоне повышенное внимание. Ему пришлось уйти в тень, и он почти три месяца не имел никаких контактов со своими японскими друзьями. Они стали нервничать по этому поводу и наделали массу глупостей, включая посещение Арсения Павловича на дому и приватные разговоры у него в кабинете. Так что я снимаю шляпу перед вашим другом. Кстати, где он сейчас?

– Я думаю, что в Порт-Артуре.

– Порт-Артур…

Лавров встал и подошел к столу, а Зина подмигнула Истомину и направилась к двери, грациозно покачивая бедрами.

– О чем это мы с вами говорили?

Лавров был в ступоре, так же как и Истомин, не сводивший взгляда с ее фигуры. И только после того как закрылась дверь, Николай смог выдавить из себя:

– О Порт-Артуре.

После этих слов к Лаврову вернулось хладнокровие.

– Насколько я знаю, два последних месяца вы брали уроки китайского языка у профессора Ярославского. И изрядно преуспели.

– Не знаю почему, но мне показалось, что этот язык вскорости станет для меня вторым родным.

– Два дня назад в Порт-Артуре был убит наш поверенный, коллежский регистратор Антон Павлович Некрасов. И мы накануне войны остались, так сказать, без глаз и без ушей. Так что, Николай Афанасьевич, позвольте вам зачитать рапорт о назначении вас начальником отдела контрразведки в Южной Маньчжурии со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Глава 11

Петербург. Август 1903 г

Якорные цепи проскочили через клюз, и ровно в полдень под грохот орудийного выстрела с Петропавловской крепости оба якоря коснулись воды. Пробив толщу Невы, они упали на дно, подняв тонны морского грунта и извещая всех, что двухнедельное путешествие окончено.

Матросы с борта яхты кинули швартовы на причал, там их подхватили и ловко накрутили на кнехты. Яхта в последний раз дрогнула, и замерла, намертво притянутая к причалу.

На грот-мачте взвился императорский штандарт, и оркестр грянул гимн. В этот момент из-за туч прорвалось солнце, заливая город светом. Был летний воскресный день. В церквях только что закончилась праздничная литургия, и со всех колоколен над городом понесся радостный перезвон.

Вот как совпало.

Я поднял к фуражке руку, затянутую в белую лайку, и, вывернув голову, устремил свой полный обожания и почитания взор в сторону императорских апартаментов, откуда не спеша в сопровождении супруги, дочерей и многочисленной свиты вышел Николай II.

Не успела подошва императорского штиблета щелкнуть по надраенной палубе, как наш командир, срывая голос, отдал команду на равнение.

– Смирно! Равнение на императора-а-а! – кричал он, растягивая слово «императора» на невероятную длину звукового диапазона.

Николай II улыбался. Последние три дня он пребывал в отличном расположении духа. Шутил, играл с детьми и всячески поощрял матросов, раздавая им маленькие перламутровые иконки с изображением собственной персоны.

Отдых в Варяжской бухте, хорошие новости с Дальнего Востока от Алексеева и принятое решение о смещении министра финансов Витте не оставили следов от депрессии, в которой он пребывал с момента начала переговоров между Россией и Японией о разделе сфер влияния.

Николай II с супругой и дочерьми, отделившись от свиты, подошли к команде. Сияя, как пасхальное яйцо, выставив грудь, увешанную орденами и медалями, Карл Францевич шагнул навстречу государю.

– Ваше Императорское Величество, разрешите…

– Полно вам, Карл Францевич, – император махнул рукой, – все это лишнее.

Я знал, что Николай II был либералом и там, где этого не требовал этикет, спускал на тормозах всякую субординацию по отношению к своей персоне.

– Путешествие прошло прекрасно. – Он чуть повернулся к жене и кивнул, как бы приглашая ее к продолжению монолога. – Не правда ли, дорогая?

Александра Федоровна поправила сползающую с ее локтя руку императора и улыбнулась:

– Незабываемо. Просто прелесть. Дети, похлопайте господам.

Княжны только этого и ждали. Смеясь и задорно хлопая в ладоши, они стали бегать по палубе и ловить друг друга.

– Ну, полно вам. Ольга, Татьяна прекратите немедленно.

Детей переловили няньки, и я слышал, как старушка в чепчике шипела кому-то в ухо, что так себя не ведут девочки из приличной семьи. Я улыбнулся, представив себе неприличную семью нашего императора.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал.

– А вот и наш герой.

Император подошел и остановился возле меня. Натянутый, как пружина, с рукой у козырька, я стоял, словно оловянный солдатик, не смея даже моргнуть.

– Здравствуйте, Алексей Константинович.

Вот тебе, бабушка, и крюк с веревкой. Он запомнил мое имя, и теперь меня ждут темные казематы и пыточных дел мастера Михайловского замка. А может, что и похуже – за то, что я прервал почти на восемь часов романтическое путешествие его величества из Ревеля к берегам Финляндии.

– Ваш поступок достоин поощрения, лейтенант. – Император повернулся и поманил рукой адъютанта.

Скрипнув сапогами, адъютант метнулся к нам, на ходу доставая бархатную коробочку.

– Орден сутулого. – Истомин, стоящий сзади, хмыкнул и ткнул меня пальцем в спину.

Это был не орден. Это были именные часы из серебра с позолотой и циферблатом в виде земного шара. На крышке красовался семейный портрет всех членов царственной фамилии. Кроме всего, на часах красовалась дарственная надпись: «Лейтенанту Алексею Муромцеву, честно выполнившему свой долг. С уважением, Николай II, Романов», – и дата.

Надпись, как я потом узнал, делал личный гравер императора, который в числе полусотни слуг, балалаечников и стюардов всегда был поблизости от государя.

* * *

Дождавшись, когда эскорт автомобилей, увозящий монарших особ, отъедет подальше от яхты, Карл Францевич снял фуражку, вытер вспотевший лоб и сказал просто и без прикрас:

– Господа офицеры! Вы заслужили этот вечер. Прошу всех не опаздывать утром на службу.

Оркестр грянул бравурный марш, и для нас наконец-то наступило воскресенье.

– С тебя шампанское, – обращаясь ко мне, закричал Истомин.

Пока мы пререкались, что это не орден, а часы не обмывают, Берг поймал ямщика. Подталкивая нас в спины, усадил в подкатившую пролетку, прыгнул сам, крикнул:

– Гони на Невский, там разберемся!

* * *

Едем в «Карамышев», чтобы отметить награждение. Истомин оказался прав: наградные часы, как и оружие, наравне с орденами и медалями заносятся в формуляр, и ты официально числишься награжденным.

Солнце разогнало прохладу, которую все утро тянуло с залива, и на улице стало жарко. Я снял фуражку, наслаждаясь летом, которого я практически не видел.

В Александрийском саду играл оркестр, молоденькие курсистки в белых платьицах и точно таких же шляпках, покручивая зонтики, прогуливались по тенистым аллеям. Вокруг них бегали истомленные жарой моськи и звонким лаем отгоняли назойливых женихов из числа студентов. С лотков продавали пряники, пирожки и мороженое, тут же бродили разносчики сладкой воды и бегали мальчишки, выкрикивая заголовки газетных новостей.

Берг достал очередную бутылку шампанского и ловко выбил из нее пробку. Пришлось отбирать у него «Мадам Клико», мотивируя тем, что у нас заказан столик в ресторане и там, кроме перепелок и осетрины, будет еще водка. На что Берг состроил гримасу и в ожидании, когда на горизонте появится ресторан, переключился на Истомина, терроризируя его насчет рапорта, который тот подал два месяца назад.

– А что, Истомин, ты на самом деле подал рапорт о переводе, или это слухи, распространяемые твоими поклонницами? – Физиономия Берга приобрела грустное выражение.

То, что Истомин собрался уходить с флота и что это серьезно, знали только я и Берг. Он не любил распространяться на эту тему по двум причинам: суеверие и природная скромность. Как-то случилось, что на «Штандарте» у нас сложился свой триумвират: я, Берг и Истомин. И, несмотря на то что Берг был на семь лет младше нас, мы с Истоминым приняли его, не замечая разницы в возрасте и в чинах.

– Отсюда прямой путь во флигель-адъютанты, а там что? – не унимался мичман, стараясь расшевелить Истомина.

Николай молчал, провалившись после бутылки шампанского в свои потайные мысли. Пришлось вмешаться, чтобы не создалось впечатление, что он Берга игнорирует.

– Отстань от человека, не видишь – он медитирует. Это как любовь с первого взгляда.

– Дурак ты, Истомин, – подвел мичман итог и все же хлебнул шампанского, выхватив бутылку у меня из рук.

Ямщик выругался и натянул поводья, уводя пролетку от удара. Прямо перед нами из переулка на рысях выскочила пара гнедых, тащившая за собой расписную карету. Не обращая ни на кого внимания, сидящий на козлах кучер лихо гикал, подстегивая лошадей.

– Может, ему морду набить? – оживился Истомин, выведенный из ступора этим происшествием.

– Он тут ни при чем, – я вспомнил, что не курил с того самого момента, как рука императора коснулась моей ладони, вкладывая в нее подарок, и достал сигарету. – Это не кучер, это барин хамит, возомнив себя цесаревичем.

– Ну так давай вытащим его из кареты и намнем бока. – Берг решил поддержать добрый посыл Истомина.

– Вы только представьте, господа, как это будет выглядеть со стороны. Три здоровенных лба в форме морских офицеров вытаскивают из кареты старика в поеденном молью сюртуке и его старуху в вязаном чепчике… И начинают дубасить.

Картина была воистину достойна кисти передвижников, и мы разразились гомерическим смехом. Подрезавшая нас карета проехала метров триста и встала возле аптеки.

– Я хочу посмотреть, что это за гусь. Останови! – Берг был граф. Внутри него сидело желание всегда быть на одну ступеньку выше, чем все вокруг. Он с этим боролся, но стремление доминировать иногда вылезало на поверхность и давало о себе знать. Добрый и милый малый страдал от этого.

Ямщику не надо было два раза повторять, и пролетка встала как вкопанная.

Из той кареты, что стояла впереди нас, вышел мужчина лет пятидесяти пяти с легкой сединой на висках. Он обошел карету, открыл дверь и подал руку своей спутнице, помогая ей спуститься на прогретую августовским солнцем мостовую.

Я смотрел – и не мог поверить. Не мог ошибиться. Не мог обознаться. Это была она. Повзрослевшая и похорошевшая. Не девочка, не барышня, а дама, прекрасная и обаятельная. В легком кашемировом пальто с корзинкой на локте и во французском берете, небрежно надвинутом на затылок, стояла Катя, о чем-то разговаривая с седовласым мужчиной. Развернулась и пошла в аптеку, а мужчина остался ждать возле входа. Она не прошла, она проплыла те метры, которые отделяли карету от входа в здание. Тонко звякнул колокольчик, и хлопнувшая дверь поглотила ту, которую я не видел почти двадцать лет.

* * *

Спрыгиваю с пролетки и бегу к цветочнице, торгующей на углу полевыми ромашками. Хватаю букет и, не дожидаясь сдачи, лечу к аптеке. Боже, что я делаю?! Наверное, это ее муж. Но я не мог совладать с собой, чтобы не увидеться с ней. В детстве мы слишком много дней провели вместе и слишком мало после того, как детство кончилось.

Отец писал мне в училище, что она с матерью уехала из уезда. Тогда я лишь строчкой обмолвился о ней, сожалея, что все так вышло. Учеба занимала меня больше, чем любовь. Что было потом, я не знал: ходили слухи, что Катя поступила в Казанский университет на медицинский факультет, а потом вышла замуж за чиновника, но это были лишь слухи.

Наверное, это он. Тот самый чиновник, вытащивший свой самый счастливый билет.

Прохожу мимо мужчины и толкаю дверь в аптеку. Над головой звенит колокольчик. Я не слышу его, я вообще ничего не слышу и не вижу вокруг. Только ее…

Стоящую в полумраке среди запахов микстур и лечебных трав.

Ее муж смотрит в окно и видит меня с букетом в протянутой руке. Если он не дурак, то даст нам пять минут, чтобы поговорить, и потом мы расстанемся еще лет на двадцать. Достаточно, чтобы состариться и потерять друг к другу интерес.

Он дурак!

Мне потом рассказывал Истомин, как ее муж хлопнул крышкой часов, побагровел и двинулся к аптеке.

Когда он вошел, я держал ее за руку. Мы смеялись и вспоминали, как ночью со свечами пошли на погост и напугали до полусмерти конюха, гнавшего лошадей мимо кладбища.

– Боже, Катя, как вы похорошели, – кажется, я повторил эту фразу раз десять.

Звякнул колокольчик, и Катя подняла голову. Румянец спал с ее лица.

– Ой! – Она убрала руку. – Это мой муж.

К нам подошел тот самый мужчина, что помог ей выйти из кареты.

– Я удивлен, мадам! Столь открытый флирт с незнакомцем меняет мое мнение о вас.

– Арсений, не стоит злиться. Лучше познакомьтесь.

Катя показывает на мужа, а потом на меня.

– Мой муж – Арсений, а это друг детства Алексей Муромцев. Мы вместе росли.

– Очень приятно.

Не знаю, но мне показалось, что он лукавит.

– Слизнев Арсений Павлович, – он протянул руку, – действительный статский советник и член особого комитета по делам Дальнего Востока.

Ладонь была крепкая и жесткая: природная сила не обошла этого человека.

– Лейтенант Муромцев, – я представился.

Я никогда не забуду его взгляд. Что-то в нем было особенное: злость, презрение, надменность, покровительство… Нет, все не то… Скорее всего, это был взгляд человека, подозревающего всех и во всем, а последствия я бы назвал ожогом.

– Если хотите, приходите к нам в следующую субботу. У нас дом на Васильевском острове, там и продолжим общение. А сейчас извините… Нам пора, – он согнул руку, предлагая жене подхватить его под локоть и немедленно покинуть мое общество.

– Да! – Кате было неудобно за мужа, так грубо прервавшего наше общение. – Приходите к нам, Алексей, только обязательно, я буду ждать.

Они ушли, а я стоял и смотрел в окно, как минотавр уводит ангела. Вот он помог ей сесть в карету, сел сам и обернулся в мою сторону, пожирая меня взглядом, полным ненависти. И тут я понял, что сквозило в его взгляде: ревность.

Именно ревность заставила его вырвать у нее букет и швырнуть его на мостовую. Именно ревность подняла его тяжелую руку и опустила на хрупкое существо, не давшее ему ни малейшего повода к такому поведению.

Я бы не назвал это ударом тока, это была молния, пронзившая меня насквозь и испепелившая все чувства, кроме одного – чувства справедливости. Никто не имеет права бить женщину, кем бы она ни была, что бы она ни сделала.

Право сильного – бросить вызов сильному и простить слабого.

Глава 12

Станция Мациевская. Январь 1904 г

В заиндевевшее окно с трудом пробивалось тусклое январское солнце. В купе был полумрак, пахло дымом и особым станционным запахом, настоянном на смеси креозота, соснового леса и золы, которую проводники ссыпали с вагонов прямо под насыпь. Запах был стойким и проникал даже сквозь плотно прикрытые окна и двери.

Где-то в глубине вагона гудела печь, и треск горящих поленьев, доносившийся до Катиного слуха, напомнил ей что-то из далекого детства. За окном послышались голоса и раздался тонкий мелодичный звон, характерный только для сильных морозов: обходчики проверяли своими молоточками тормозные бухты. Звякнули, наполняя окружающий мир переливами камертона, и пошли дальше, хрустя по снегу валенками.

Катя откинула одеяло и села на диване. В купе было тепло и тихо. Нащупала ногами ботики, накинула на плечи шаль и, пошарив рукой в полумраке, дернула шнурок звонка. Минут через пять в дверь легонько стукнули.

– Открыто. – Катя уже переоделась и, собрав свои принадлежности, собиралась покинуть купе и перейти в туалетную комнату.

Дверь скрипнула, и в проеме показался проводник. Через руку у него было перекинуто полотенце, отчего он был похож на официанта в одном из петербургских ресторанов. И только чуть раскосые глаза, фирменная фуражка на скуластом лице, темно-синий мундир с молоточками на петлицах и облако едкого сизого дыма за его спиной говорили ей, что она за тысячу верст от Петербурга, на самом краю света и, возможно, уже и не в России, а где-то в Маньчжурии.

– Что пожелаете-с? – Проводник расплылся в улыбке.

– Если можно, чай. – Катя повернулась к двери.

– Что-то к чаю? – Проводник, несмотря на восточный типаж, вполне сносно говорил по-русски. – Есть пирожки и расстегаи, яблочный рулет, сушки, кулебяка с капустой и грибами.

– Спасибо, не надо… Хотя знаете что? Принесите мне сушек.

Есть с утра не хотелось, но себя надо было чем-то занять, и она решила, что полфунта сушек не сильно испортят ее фигуру. К тому же, она вспомнила, что купила в Иркутске банку брусничного варенья, и с ней надо было что-то делать.

– А в ресторане к обеду будут подавать зайчатину под соусом из кедровых орехов, запеченного амурского омуля, вареный картофель и пельмени. Вы когда-нибудь ели настоящие сибирские пельмени?

– Нет.

– Если пожелаете, я сделаю для вас заказ.

– Хорошо. Я обязательно закажу пельмени.

Проводник еще раз улыбнулся и исчез, предварительно прикрыв за собой дверь. Катя отодвинула шторы, впуская в купе расплывающуюся над сопками зарю.

* * *

Положив душистое мыло на край туалетного столика, она самыми кончиками пальцев тронула железный сосок и тут же отдернула руку. Вода была ледяной. Подняла крышку и посмотрела, что там внутри. В рукомойнике плавал лед. Петербургская барышня стояла перед умывальником, размышляя о праве человека на выбор. Остаться неумытой или, поборов страх и неприязнь, раз и навсегда покончить со своими страхами, а заодно и со светской жизнью? Ей не было страшно. Слишком долго после смерти родителей она жила без горничных и прислуги, без услужливых гувернанток и вездесущих модисток.

В голове мелькнула мысль о том, что вся ее жизнь теперь поделена на две части, или на два «П» – Петербург и Порт-Артур: то, что было, и то, что будет.

Надо было решаться. Нельзя же вечно стоять возле умывальника, сжимая в руке мыло. К тому же, сия комната была последней по коридору и тепла ей, как правило, доставалось меньше всего. Изо рта шел пар и оседал на зеркале, превращая его в мутное полотно.

– Чтобы найти его, ты должна стать сильной и решительной – той, которой была двадцать лет назад, – Катя улыбнулась, – казачком, как называла тебя в детстве мама.

Все это она сказала сама себе: не в утешение, а как решение, навсегда определяющее ее поведение и дальнейшую жизнь. Провела рукой по зеркалу, собирая ладонью иней и открывая свой образ. Лукаво подмигнула сама себе и, сложив ладони ковшиком, поднесла руки к соску. Выдохнула воздух из груди и вдавила сосок внутрь рукомойника, выпуская на свободу струю ледяной воды. Набрала полные пригоршни и опустила в них свое лицо.

* * *

Порыв ветра швырнул снежный заряд в окно, как бы крича: «Эй, остановись, что ты делаешь, куда тебя черти несут? Ты едешь на край света. Ты думаешь, он там? А вдруг его там нет? И вообще, нужна ли ты ему после всего, что было?» Но она не хотела слушать противный занудный ветер: ее душа пела и танцевала. Она нужна Алексею, а он нужен ей: Катя нутром чувствовала, что это так.

Допила чай, поставила стакан на стол, надела пальто и вышла из купе. Бледный язычок керосиновой лампы, висящей возле купе проводника, практически не давал света. В вагоне было тихо и безлюдно. Основная масса людей вышла в Чите.

Остались пожилая пара, которая ехала к сыну в Ургу, несколько чиновников почтового ведомства, сопровождавших дипломатическую почту, и казаки. Пожилая пара еще спала. Казаков нигде не было видно, и скорее всего они вышли где-то в степи, в районе Шилки, вдоль которой тянулись станицы забайкальских казаков.

Пройдя через вагон, Катя толкнула дверь и ступила в тамбур. В лицо ударил морозный воздух, да так, что у нее перехватило дыхание. Было видно, что пол только что подмели, щели были забиты снежной крупой, и по углам лежали микроскопические сугробики, выглянула в дверной проем и обомлела: все кругом было белым-бело. Из-под вагона вырывалась поземка и, протяжно воя, кривлялась вокруг резных перил, подпиравших навес над деревянным перроном.

В снежной дымке виднелись водонапорная башня, здание станции с часами и череда складов, крытых тесом. Где-то прокричал петух, но, не найдя поддержки, замолчал и, скорее всего, вернулся к себе на насест. Все вокруг плавало в некой таинственной молочной пелене – крыши домов, купол церкви и сопки, покрытые редкой тайгой.

На перроне курили два чиновника, наблюдая, как буряты разгружают почту. Рядом с вагоном стояли сани, груженные дровами. Тот самый проводник, что приносил чай, в шинели, с головой закутанный в башлык, и извозчик в огромных рукавицах и черной клочковатой папахе таскали в вагон поленницы.

Катя отошла от двери и перешла на другую сторону тамбура. Подышала на стекло и стала растирать лед на окне, превращая маленькую талую точку в кружок, напоминающий карликовый иллюминатор, через который уже можно было что-то разглядеть.

Поезд стоял на высокой железнодорожной насыпи. На этой стороне от полотна и до самого горизонта тянулась однообразная белая равнина. Это была Тургинская степь – северный конец великой Гоби.

По степи вместе с поземкой ветер катил смерзшиеся шары перекати-поля. Глядя на их неторопливый бег, Катя подумала, что у каждого из них, наверное, есть своя цель. Цель в их маленькой, промерзшей насквозь травяной жизни. «Вот докачусь до той балки и там отдохну», – думала первая трава. «А я вон до той одинокой ели», – думала вторая, подбрасываемая порывами ветра.

На ум пришло сравнение перекати-поля и человеческой жизни. Вот катит тебя по Земле – и кажется, ты знаешь, что будет завтра, но меняется ветер – и вместе с ним направление и скорость твоего бега. Ты можешь, разогнавшись по краю обрыва, взлететь в небо и, уподобившись белоснежному облаку, полететь по небу или навсегда застрять в кустах терновника, погрязнув в рутине и обрастая с годами пылью и паутиной.

– Арсений Павлович! Какими судьбами, голубчик?

Катя вздрогнула и, замирая всем телом, ткнулась пальцами в замерзшее стекло. Она слышала, как возле вагона завязались возня и пыхтение.

– Да вот пришлось срочно покинуть столицу.

При звуках осипшего от мороза голоса ей показалось, что у нее сейчас подогнутся колени и она рухнет на пол. Мимо вагона прошли два офицера, но она не видела их. Взялась за дверную ручку, надавила на нее и зашла в вагон.

* * *

Катя закрыла дверь и, не раздеваясь, села к столу. «Арсений, голубчик, какими судьбами?» – стучало в голове. Словно кто-то назло всем законам о перемирии продолжал испытывать ее на прочность. Она знала, кто испытывал ее и зачем, и была отчасти благодарна ему. Кто унижен будет, тот и возвышен будет. Ибо сказано в Евангелии: «Так будут последние первыми и первые последними, ибо много званых, а мало избранных».

На перроне звякнул колокольчик проводника, призывая всех занять свои места. Через пару минут состав дернулся, с шумом стравливая пары, свистнул на прощание и, постукивая колесами на стыках рельсов, медленно потянулся в глубь дикой, заснеженной Монголии.

Катя расстегнула пальто, стянула с шеи шарф и бросила его на диван. Положила локти на стол и ткнулась в них лицом. На душе было тягостно и хотелось плакать – не оттого, что произошло на Васильевском острове, а оттого, что она не смогла противостоять тому хамству и глумлению, которые свалились на нее. И самое главное – она не смогла защитить Алексея.

* * *

Лицо горело от пощечины. Удар пришелся по нижней части лица, и от этого болела вся челюсть. Удар был жестким, а рука тяжелой. На глазах заблестели слезы.

«За что? За что он так со мной? За то, что мы встретились… За то, что Алексей узнал меня и подошел ко мне… Или за цветы, подаренные мне?!»

Когда пролетка остановилась возле подъезда, она поняла, что испугалась – не за себя, за Алексея. Что-то подсказывало ей, что грубой выходкой ее мужа, который вырвал у нее из рук букет и швырнул на мостовую, все это сегодня не кончится.

– Зачем вы так со мной, Арсений Павлович? – Она попыталась найти ответы в его душе.

– Я не желаю говорить на эту тему. – Слизнев грубо схватил Катю за руку и вытащил из пролетки. Не отпуская руку, словно нашкодившего ребенка, повел через двор к черному ходу.

– Это не делает вам чести.

– Чести? У кого она сейчас осталась! – Арсений даже не обернулся, он смотрел только перед собой, чувствуя приступ ненависти, разливающейся по всему телу.

Испуганный швейцар бросил свой пост возле парадной двери, обогнул дом, пробежал через двор, распугивая кур, лежавших в пыли, и услужливо распахнул дверь перед самым носом хозяина. Слизнев втолкнул Катю в подъезд и закрыл дверь на щеколду, словно боялся, что за ними кто-нибудь последует.

Поднимались молча. Она слышала, как он сопел сзади, и ее так и подмывало остановиться и с разворота влепить ему пощечину. За все, что он там устроил. За эту глупую, несуразную сцену ревности. Но она не ударила его. Смирение – лучшая черта человека, желающего обрести Царство Небесное. Катя не была религиозной фанатичкой, но заповеди, которые дал сам Господь, надо исполнять.

* * *

Дверь в квартиру была открыта. Новая горничная увидела их в окно, оценила ситуацию и предусмотрительно повернула замок, чуть распахнув входную дверь.

Горничная, которую взял Слизнев, была смышленая и дальновидная девица. Окончила курсы гувернанток и школу секретарей-референтов, находящуюся под покровительством великой княгини Марии Павловны. Параллельно прошла обучение на машинистку и выучилась на домашнюю сестру милосердия. После получения положительных отметок вместе с дипломом в ее руки было вложено рекомендательное письмо за подписью самой императрицы Александры Федоровны, которая с удовольствием покровительствовала девушкам-простолюдинкам.

Она сразу понравилась Арсению Павловичу: статная, рыжая и курящая. Он любил таких, особенно за то, что не чурались пошлых историй и шуток в свой адрес. Все это говорило о свободном нраве, свойственном новому поколению разночинцев, и отсутствии предрассудков. К тому же она была не замужем и могла жить во флигеле, примыкающем к барскому дому.

Где муж откопал эту рыжую стерву, Катя не знала, но с каждым днем в ее сердце зарождалось странное чувство, что мадам появилась в их доме неспроста. Слишком умным был ее взгляд при всей показной деревенской простоте. Слишком долго она убирала в его кабинете и слишком громко смеялась, когда Арсений шутил. Не имея повода к ревности, Катя лишь могла догадываться, что между ней и ее мужем есть какая-то тайная связь.

Поглядев в глазок и увидев наплывающую на нее фигуру Слизнева, горничная посмотрела по сторонам и зашла в чулан. Убедившись, что ее никто не видит, прикрыла за собой дверь и зажгла свечу, которую она поставила перед маленькой иконкой Спасителя, висевшей на той стороне стены, которая выходит на восток. Прислушалась к шуму в прихожей, скинула тапки и, встав на табурет, открыла заглушку на дымоходе. Через отдушину прослушивался почти весь дом. Не было никакого смысла часами стоять под дверью спальни или кабинета, прислушиваясь к тому, о чем там говорят, вдобавок ко всему можно было получить дверью по уху, а заодно и лишиться работы.

О дымоходах ей рассказал инженер Стрижевский, проектировавший здесь печное отопление. Со Стрижевским они встречались в кабинете Лаврова за месяц до того, как стало понятно, что любовь военного атташе Курино к обедам, которые по субботам устраивал действительный статский советник Слизнев, ничего общего не имеет с гастрономическими пристрастиями дотошного японца.

* * *

Слизнев пропустил Катю в кабинет и вошел следом. Потребовать от нее объяснений он почему-то решил именно в здесь. Почему – он и сам не знал. Но ему казалось, что официальная обстановка сможет воздействовать на нее и заставит покаяться в содеянном. То, что она виновна, у него не было ни капли сомнений. Их позы, их переплетенные руки и самое главное – их глаза: они светились, он видел! И если бы на улице стояла ночь, то не надо было бы зажигать фонари на Невском: как говорили петербуржцы, именно так и рождаются «белые ночи». Слизнев скрипнул зубами, гоня прочь романтические сравнения.

Ее спокойствие раздражало его.

Почему она молчит? Что задумала? Она хочет бросить его и бежать с этим прощелыгой? Слизнев, распаленный чехардой хаотичных мыслей, закипел, словно самовар. Лицо покраснело, и вспыхнуло левое ухо. Он вспомнил народную примету: если горит левое ухо, то кто-то говорит или думает о тебе плохо. Кто? Ответ был налицо. Его жена.

– Ну, давай, скажи, что ты думаешь обо мне?! – прорычал он, стараясь заглянуть в ее глаза.

Но Катя молчала. Она стояла посреди комнаты, робко прижав руки к груди и опустив голову. Стояла спиной к мужу и ждала развязки этого неотрепетированного спектакля. Ждала, полностью положившись на судьбу, отдавшись течению и божьему промыслу.

Первым не выдержал затянувшегося молчания Слизнев: резко схватил жену и рывком развернул к себе. За ее спиной он увидел диван – тот самый, на котором ровно месяц назад он совратил только что принятую в их дом горничную. После этого диван превратился в некое орудие его похотливых фантазий.

– Что у тебя с ним было? – Диван манил его и отвлекал, настраивая совсем на другую волну.

– Ничего у меня с ним не было. – Катя еще на лестнице поборола свой страх и теперь была спокойна и холодна. «Ничего не бойся и ничего не проси» – вот девиз, сказанный когда-то ее отцом. И она решила следовать этому правилу.

– Не лги мне! – Арсений сорвался на крик, сжал кулаки и вплотную пошел к ней. – Вы встречаетесь? Да?!

– О чем ты, Арсений? – Голос ее приобрел бархатные тона. Она была похожа на ангела. Тихого и невинного.

Он никогда не слышал такой интонации и вдруг, в какой-то миг, понял, что простил ее. К черту ревность. Она его жена. Он любит ее. Может, они и правда только что встретились. И он на самом деле друг ее детства. Что на него нашло? Что за ярость вселилась в его сердце? Где любовь, где милосердие? Он искал и не находил ответа в своей душе…

Ах, какие у нее бедра! А ямочки на ягодицах! Тонкие кружевные трусики, присланные из Парижа… Слизнев сглотнул ком и вспомнил, что не живет с женой почти год. Год – это много для молодой красивой женщины. «Я хочу ее. Сейчас, на этом самом диване».

Его затрясло. Такое бывает, когда рассудок уступает место эмоциям. В нем стало зарождаться похотливое чувство. Перед глазами промелькнула развратная сценка: его милая женушка голая стоит на полу в одних чулочках, а этот самец в форме морского офицера пристроился сзади, и их вздохи слились в один протяжный стон…

Слизнев засопел, схватил Катю за руку и потянул к себе.

– Пусти. Мне больно! – Она попыталась вырваться.

Но он не слышал ее. Не слышал ее крика и не чувствовал ее боли. Словно зомби, он бродил где-то во мраке, не желая выбираться из своих эротических грез.

– Давай, расскажи мне, каков он в постели, – хрипел он, норовя расстегнуть ее платье.

Его пальцы шарили по ее телу, опускаясь все ниже и ниже. Проскочили талию и легли на ее упругие ягодицы. Облегающий холодный шелк лишь усилил его ощущения. В нем родился зверь. Арсений почувствовал, как дернулся между ног его спящий друг и пополз вверх, набухая и вызывая внутри тела жар. Чем больше твердел его член, тем больше он терял рассудок, превращаясь в звероподобное существо, жаждущее лишь одного: удовлетворения своей похоти. Слизнев обхватил жену за спину своими огромными ручищами и со всей силы прижал к себе.

Катя стала задыхаться. Из глаз брызнули слезы, а в груди что-то щелкнуло, перекрывая доступ воздуха. Впервые она испугалась за свою жизнь. В какой-то миг ей показалось, что он задушит ее. Она захрипела, теряя сознание, и из последних сил впилась ногтями в его лицо. Ногти прокололи дряблую кожу, и по гладко выбритым щекам побежали тонкие темно-бордовые ручейки.

Поддаваясь самозащите, он дернулся и машинально ударил ее в плечи, как бы стараясь отстраниться от нее. От толчка Катя потеряла равновесие и плашмя упала на диван, с силой ударившись головой о лакированную спинку из красного дерева.

Вид крови на ее волосах и заплаканное лицо превратили бешеного орангутанга в робкого перепуганного котенка. Арсений Павлович опустился на колени. Трясущимися руками он попытался прижать Катю к себе. Не смог преодолеть ужас от содеянного и лишь робко коснулся ее волос.

– Простите меня. Простите меня ради бога, Екатерина Андреевна. Я сорвался… Я просто не понимаю, что на меня нашло… Какой-то безумный день. – Арсений Павлович поймал ее руку и стал целовать. Минутная слабость, которая напала на него, была порождением его отношения к Кате. Он любил ее. Любил по-своему.

От расплывающихся по тыльной стороне ладони слюней стало еще противней, и Катя с силой выдернула руку из его ладоней.

– Уйдите, Арсений Павлович! – Она оттолкнула его.

Этого было достаточно, чтобы к нему вновь вернулся приступ ярости, но уже в другой ипостаси. Ярость, порожденная поведением надменного и самолюбивого барина, не привыкшего унижаться и быть униженным.

Арсений хмыкнул и встал с колен.

Отряхнул брюки и стал с неприязнью рассматривать Екатерину Андреевну. После того, что он видел в цветочном магазине на Невском, от любви не осталось и следа. Мразь, помойка, похотливая шлюха, променявшая его, действительного тайного советника, на какого-то там лейтенанта. Да он сотрет его в порошок. Сгноит и лишит всех чинов и наград. «Кто я и кто он? – стучало в висках. – А ее…» Слизнев не знал, что он сделает с Катей, ему очень хотелось прилюдно ее унизить и заставить умолять его о прощении. Но ничего путного, кроме того, чтобы выпороть ее на конюшне, не лезло ему в голову. При этом Слизнев прекрасно понимал, что он этого никогда не сделает. Не потому, что он слабак, а потому, что сие действие нанесет непоправимый ущерб его репутации. «Разведусь и по миру пущу, пусть побирается», – решил он и на этом посчитал спектакль оконченным.

* * *

Но он ошибся. Ошибся в одном: тот, кто был с ней в магазине, все видел. Видел выброшенные из пролетки цветы. Видел пощечину, которую здоровый мужик отвесил хрупкой барышне. И самое главное, он видел лицо с тонкими, сжатыми губами злого человека, который ничего никогда никому не прощает.

Арсений Павлович повернулся, чтобы уйти. Повернулся – и уперся взглядом в бесстрастное лицо Алексея. Перед ним стоял тот, которого Екатерина Андреевна назвала другом детства и которого он самолично пригласил в субботу к себе домой.

– В чем дело, лейтенант? – В вопрос Слизнев вложил всю свою ненависть и неприязнь к Муромцеву.

– Во-первых, господин лейтенант. А во-вторых, бить женщину – это низко и пошло.

– Она моя жена! И попрошу вас немедленно убраться из моего дома!

– А вы не хотите извиниться перед ней, господин Слизнев?

– Нет! – Слизнев демонстративно завел руки за спину.

В его глазах горело презрение. Перекатывающиеся желваки говорили об одном: или ты сейчас уберешься из моего дома, или я тебя выброшу в окно. Он был на голову выше Муромцева и это преимущество посчитал весомым козырем в данном споре.

Удар был резким и неожиданным. Снизу вверх. Ломая кость и выбивая салазки, на которых крепится челюсть. Молча, не размахиваясь и не крича: «А-а-а, получи, сволочь!» – Муромцев хлестанул его от плеча. Слизнев охнул, взмахнув руками, и полетел на пол.

– Засужу, с-скотина, – это было последнее, что он успел сказать, прежде чем потерял сознание.

Грохот падающего тела заставил Катю оторвать руки от заплаканного лица и поднять голову. То, что она увидела, повергло ее в шок. Лежащий на полу окровавленный муж и стоящий посреди кабинета Алексей Муромцев.

Затуманенным взором Катя еще раз обвела комнату, не понимая, откуда здесь взялся Алексей. Голова чуть кружилась, и она с трудом склеивала мозаику: Алексей и Арсений, один стоит со сжатыми кулаками, а другой лежит в луже крови.

– Вы убили его?

– Да нет. Легкий нокдаун.

С улицы донеслась трель полицейского свистка. Кто-то закричал: «Убили барина!» После чего хлопнула парадная дверь, и на лестнице послышался топот множества ног.

* * *

«Бегите, Алексей Константинович!» – умоляла кого-то Катя. «Катенька! Милая! Да как же я вас оставлю здесь, с этим извергом?» – «Бегите! Умоляю вас! Хуже, чем сейчас, мне уже не будет». – «Простите меня. Он ваш муж. Я виноват и за свой поступок буду отвечать. Помните только одно: я буду ждать вас всю оставшуюся жизнь». Топот ног, пыхтение и скрип половиц. «Что здесь произошло?» – пробасил неизвестный ей голос. «Офицер барина побил», – прогнусавил швейцар. «Это правда, господин лейтенант?» – «Да!» – «Ладно. Разберемся». После этих слов хлопнула дверь, и в кабинете наступила тишина, которую прорезал Катин всхлип: «Господи, как все глупо получилось!»

– Вот дурак-то! Выпрыгнул бы в окно – и все. Авось не высоко. – Зинаида закрыла задвижку и слезла с табуретки.

Вечером того же дня, сидя в кабинете Лаврова, она детально описала ход событий, действующих лиц и всех, кто являлся в дом Слизнева в течение всего вечера и последующего дня.

Среди посетителей был и Истомин, пожелавший узнать, куда увезли Муромцева.

Глава 13

Чемульпо. Декабрь 1903 г

После того случая с подшипником Руднев с подачи Зорина произвел меня в унтер-офицеры. Вот так я взял и перепрыгнул, как говорят на флоте, через лычку. Был матросом второй статьи, но уже никогда не буду матросом первой статьи, если, конечно, опять не разжалуют. Кроме всего прочего, от Зорина я получил обещанный литр спирта для авральной команды и пару бутылок портвейна для себя. Спирт я не пил из принципа, а положенную по службе ежедневную чарку водки, а это примерно сто двадцать грамм, менял на табак. Плюсом ко всему явилось мое обязательное переселение в каюту для унтеров и кондукторов. Такие каюты были рассчитаны на двух человек. А это уже комфорт. Я забрал свой парусиновый чемодан и перебрался к Михалычу, который по поводу моего новоселья сбежал из лазарета.

Вечером того же дня я написал домой письмо. Это, конечно, не повод для хвастовства, но надо было. Для отца, отдавшего пятьдесят лет флоту, машинный унтер-офицер – это уже кое-что значило. Он когда по молодости пришел на флот юнгой, тогда еще парусники по морям бегали, так он два года не слезал с вантов, пока унтера не дали. А как дали – все, дудку на шею, руки за спину и голову вверх. В такой позе и стоял часами, наблюдая, как молодняк по мачтам прыгает. Вот и решил я порадовать старика: мол, смотри, батя, грызу службу зубами, скоро кондуктора получу, а там, глядишь, и мичманские погоны на плечи накинут.

Письмо я отправил уже из Чемульпо, куда мы благополучно прибыли двадцать девятого декабря одна тысяча девятьсот третьего года. В полдень проскочили остров Иодольми и кинули якорь в глубине залива. Из наших на рейде стояли крейсер «Баян» и канонерская лодка «Гиляк». Из иностранцев в Чемульпо прописались англичане «Кресси» и «Телбот» – крейсера I ранга, итальянский крейсер «Эльба», японский «Чиода» и американский стационер «Виксбург».

Это был наш второй приход в Чемульпо. Первый состоялся шестнадцатого декабря. Тогда намечалась десятидневная стоянка, но чиновники из главного штаба решили иначе, и днем двадцать второго мы уже входили в Порт-Артур. Сколько пробудем здесь в этот раз, никто не знал, но, как поговаривали наши офицеры, до тех пор, пока кто-то не родит: речь шла о России и Японии и их потугах в деле войны и мира.

* * *

Часа в три дня я выбрался покурить на палубу и стал свидетелем торжественного момента. На «Варяге» подняли брейд-вымпел, сигнализируя, что крейсер является старшим на рейде. В тот же миг от «Боярина» и «Гиляка» отвалили катера, неся в нашу сторону их командиров. Руднев лично встретил их на палубе. Они обнялись, и он увел всех в свою каюту.

О чем они говорили, я не знаю. Но утром тридцатого смотр команде делал старпом Степанов. Он и сказал, что наш командир отбыл с первым поездом в Сеул, на встречу с господином Павловым, посланником России в Корее. Сколько он там пробудет, Вениамин Васильевич не знал, но торжественно пообещал команде, что без командира Новый год на крейсере встречать не будут.

Днем тридцатого я со своей машинной командой получил разрешение съехать на берег и посетить местный рынок. Таких счастливчиков набралось восемь групп. Практически от каждого отделения был сводный отряд. Сигнальщики группировались с рулевыми, музыканты – с горнистами и барабанщиками, плотники – с малярами и конопатчиками, мы – с кочегарами, электрики – с телеграфистами, комендоры – с минерами, ложечники – с содержателями казенного имущества. К каждой группе было приставлено по два унтер-офицера и по одному кондуктору или боцману, которые должны были следить за пристойным поведением матросов на берегу.

Восемь вельботов отошли от крейсера и устремились к берегу, устроив некое подобие гонок. Сей демарш привлек внимание толпящихся на берегу матросов с других кораблей, и навстречу нам понесся рев восторга от устроенных нами состязаний. В какой-то момент мне даже показалось, что толстяк в белом берете и в форме французского матроса принимает ставки. Как я потом узнал, ставки были, но в основном на щелбаны. Никто не хотел перед Новым годом просто так тратить деньги.

На берегу было холодно, но сухо. Температура держалась в минусе, но при этом не уходила далеко от нуля: градуса два-три, не больше. Несмотря на минусовую температуру, все лавки в порту были заняты корейцами, торгующими всем подряд: едой, тряпками, травами и сувенирами. Как говорят у нас на Руси, торговля шла на ура.

Потирая покрасневшие уши и согревая ладони своим дыханием, корейцы бойко торговали всем, на что был спрос: морской капустой, приправленной перцем, маринованными гребешками, солониной, рыбой, крабами, китовым мясом и жиром, лепешками и, конечно же, рисовой водкой, которая по градусам не уступала нашей «Смирновской № 20». На рынке стоял невероятный шум и гам. Покупали и продавали бумажные фонарики, ветки пихты, нарядных корейских кукол, бумажных драконов, бенгальские огни и даже крашеные еловые шишки.

Накануне праздника в порту оказалось около тридцати судов из различных стран и различного тоннажа. Одни грузились, другие, наоборот, разгружались, готовясь только после праздников уйти в море. Толпы матросов со всех кораблей шныряли по рынку в поисках деликатесов. На всех языках и говорах слышалось одно и то же: «Эй, косоглазый, отрежь-ка мне кусок получше, если не хочешь, чтобы я сбросил тебя в залив», – после чего раздавался дружный гогот сопровождающих. А кореец кивал, улыбался и прикидывал, на сколько он сможет обсчитать этих весельчаков.

Потолкавшись на рынке, я приказал Белоногову ждать меня возле вельбота и пошел искать почту. Офицеров нигде не было видно, и я поднял воротник шинели.

Прошел вдоль пропахших тиной деревянных причалов, с интересом разглядывая покачивающиеся на воде рыбацкие джонки. Возле лодок копошились рыбаки, вытаскивая из сетей очередной улов. Спросил у корейцев, как найти почту. Язык жестов универсален, но в нем нет слова «почта». Пришлось показать конверт. Они радостно закивали и дружно загалдели, показывая на резные ворота, ведущие из порта.

Чемульпо считался городом, но мне он показался большой деревней. Если сравнивать с нашими городами и селами – что-то среднее между волостным центром и уездным городом. Одно слово – захолустье, состоящее из сотни фанз, с плоскими камышовыми крышами, покрытыми веревочными сетками, и с их отдельно стоящими деревянными трубами. В оконные рамы вместо стекол была вставлена цветная бумага, ею же были оклеены и деревянные решетчатые двери. Но все это там, внутри двора, а снаружи, вдоль улицы, тянулись глухие стены, отчего каждая фанза была похожа на крепость.

Почту я нашел в километре от порта. Отличительной чертой этого здания от других был покосившийся столб, с которого начиналась телеграфная линия, идущая в сторону Сеула.

Я толкнул дверь и вошел в темное, пропахшее ароматическими смолами помещение. Услужливо улыбаясь, из конторки, больше напоминающей кладовку, чем помещение для приема почты и телеграмм, вышел немолодой кореец. Он был в фуражке и в форме японского покроя, чем немало меня удивил. Сей типаж напомнил мне фотографию, виденную мной когда-то в журнале «Инвалид», где были изображены японские солдаты, позирующие на фоне захваченной китайской пушки.

Как говорят, внешность обманчива. Под мундиром цвета хаки оказался весьма любезный и словоохотливый гражданин, совсем не говорящий по-русски. Я сунул ему в руки конверт и положил на стол медный пятак. Чиновник кивнул, взял конверт и исчез в своей коморке. Через пару минут он открыл окошко и протянул мне листок, на котором был нарисована цифра пять с припиской «руб.». Как я понял из нехитрого задания, мне предстояло прибавить еще четыре рубля и девяносто пять копеек. Дорогим удовольствием оказалась для меня отправка почты из Кореи в Россию. И, скорее всего, именно здесь родилось выражение «дорогое моему сердцу письмо».

* * *

Руднев прибыл на «Варяг» утром тридцать первого декабря. Он был чем-то озабочен. Тем не менее после ужина собрал на построение команду, поздравил всех с наступающим праздником: пожелал удачи, здоровья и служить так, как служили отцы и деды. После чего матросам раздали подарки и объявили, что по кораблю отменяются все наряды, задания и поручения до обеда следующего дня. Это не касалось караулов, которые выставлялись даже в дни рождения императора. Часов в десять вечера всех офицеров Всеволод Федорович пригласил в кают-компанию, где был накрыт стол и стояла елка.

* * *

Руднев звал меня, но я пожелал остаться с теми, кто еще совсем недавно делился со мной хлебом и махоркой. Достал припасенный спирт, две бутылки вина и спустился по трапу в машинное отделение. Застолье мы устроили совместно с кочегарами в помещении мастерской. Если бы я был художник, я бы нарисовал это так: стол, накрытый брезентом, буквально ломились от снеди, которую накупили матросы в порту. Здесь было все, о чем мог только мечтать изысканный гурман: осьминоги, крабы, кальмары и, конечно же, гигантские устрицы, запеченные в печи. Из зелени – шпинат, капуста, перцы и томаты. А из спиртного – все, что можно было пить: спирт, вино, корейское пиво и рисовая водка.

Михалыч притащил из каюты часы, чтобы, как он выразился, «не прошлепать наступающий Новый год». Где-то на базаре он услышал, что это год Дракона, который приносит счастье и благополучие, особенно усачам. Об этом он рассказал всем. И теперь все усатые с каменными лицами сидели вокруг него, сжимая шкалики и уставившись на циферблат, по которому медленно ползла минутная стрелка, приближаясь к заветной цифре. У всех остальных эта мизансцена вызывала истерический смех и поток шуток в адрес усачей.

Дождались.

Стрелки сошлись, и под крики «Ура!» на «Варяге» встретили тысяча девятьсот четвертый год. Даже караульным вахтенный офицер разрешил забежать в каптерку и тяпнуть по чарке водки.

В трюме было слышно, как грохнуло наверху кормовое орудие, и вслед за ним крейсер накрыл гул и треск артиллерийского салюта, который на полчаса поглотил все прочие звуки. Молодежь побежала наверх, а мы налили еще по одной.

– Слушай, Алеха, а ты вот офицером был. – Малахов подсел ко мне.

– Ну был.

– А на японских кораблях был?

– Нет. А что?

– Да говорят, что у них там гальюнов нет и ходят они на лопату, а потом свое говно за борт выкидывают.

– Да ладно брехать. – Михалыч вытер усы и посмотрел сначала на Малахова, потом на меня.

– За что купил, за то и продал. – Малахов почесал затылок. – В порту слышал, два плутонговых брехали меж собой. Ну, думаю, дай спрошу у Муромцева, он у нас все знает.

– На кораблях у них не был, но насколько я знаю, крейсера и миноносцы они в Европе покупают. И на тех кораблях есть все: и гальюны, и бани, и прачечные. Так что, думаю, у них там все, как и у нас. А вот насчет кают скажу то, что знаю по чертежам. На всех крейсерах типа нашего каюты командиров и флагманов имеют по несколько комнат: кабинет, спальню, ванную и салон. А у нашего командира двенадцать квадратных метров и балкон. И все.

– Леш, а что жрут узкоглазые? Говорят, рис один, так ведь им не наешься.

– Это ты не наешься. А для них рис – как для тебя картошка с квасом. Жареного мяса у них нет, и пирогов печеных тоже, на обед матрос получает порцию мисо…

– Что?

Народ, заинтересовавшись традиционной японской кухней, подсел поближе.

– Ну суп такой из перебродившей бобовой пасты, плюс порция риса с маринованными овощами и рыбой и зеленый чай. Вот и все! А когда на вахте стоят – рисовые колобки и чай.

– Не густо!

– Вот я удивляюсь: и откуда ты все знаешь? – Михалыч был не меньше остальных удивлен моей осведомленностью.

– Книжки читаю.

– А про войну что в книжках пишут?

Я поднял шкалик и сказал то, что должен был сказать:

– Давайте, мужики, за победу! И чтобы домой нам всем вернуться с руками и ногами, и не в гробах, а своим ходом.

– Значит, будет, треклятая. – Малахов плеснул в себя порцию чистого спирта и занюхал рукавом.

– Будет! Знаю наверняка, и не потому, что газеты и журналы читаю. Просто я ее нутром чувствую. Вчера, когда на базар ездили, я на почту бегал, помните?

– Ну так ясно дело, помним, – загалдели все разом в ожидании интересной истории..

– Так вот, иду я с почты, смотрю… – тут я сделал паузу и поднял голову, как бы созерцая диво дивное.

– Ну не томи – выпить хочется. – Михалыч покрутил в руке пустой шкалик и поставил на стол.

– Ну, короче, весь город объявлениями заклеен. Японцы дома свои продают, мебель, скотину – и все по дешевке. За полцены. И уезжают из Кореи. А точнее сказать, бегут.

– А чего им бежать отсюда? Война-то с Россией будет, – встрял кто-то из кочегаров.

Михалыч разлил водку по рюмкам и протянул мне стаканчик.

– А ты, Алеха, как думаешь? Чего им бежать-то?

– Корея в сфере интересов России. А раз так, то и здесь будут стрелять. А под пули никому не хочется попадать. Особенно под свои. Вот и бегут.

– То-то, я смотрю, япошки хамить стали. – Малахов с хрустом отломил у краба щупальце. – Вчера на рынке стали орать, что во Владивостоке скоро будут. Так пришлось кулаками объяснять, где этот Владивосток и что их там ждет.

– А мне кажется, войны не будет! – Кочегарный квартирмейстер Белокопытов потряс обрывком засаленной газеты и стал читать вслух заранее выделенный кусок: – «На обеде у военного губернатора во Владивостоке японский консул, по поручению своего правительства, провозгласил тост за русского Государя. В блестящей речи он наименовал нашего императора апостолом мира». – Белокопытов отложил газету и поднял вверх указательный палец. – Вишь как назвал! Апостол мира! А вы заладили: «Война, война»… Да как же они после этого будут государю нашему в глаза смотреть?

– Через щелочки, – крикнул кто-то, и шутка потонула в гомерическом смехе.

– А по мне хоть горшком назови, лишь бы не стреляли. – Михалыч был в своем амплуа и что думал, то и говорил, не обращая внимания на чины и регалии.

– Я вот письмо из дома получил, – рябой матрос, из электриков, с малоросским выговором, полез в карман и вытащил оттуда листок бумаги, исписанный корявым почерком. – Батя пишет, что в Лавру, в Дальние пещеры, старичок приходил поговеть.

– Ты толком говори, в какую Лавру, – тот самый кочегар, что сомневался насчет убегающих из Кореи японцев, опять встрял в разговор, не давая рябому рассказать, что написал ему батя.

– Ну в нашу, в Киевскую, – электрик стал злиться на докучливого кочегара.

– А ты, Тарас, сам откель будешь?

– Запорожские мы. Отец с Чигирина, а матка с Канева, это сто верст от Киева.

– А до Лавры сколько? – не унимался кочегар.

– Ну так и будет сто верст.

– Откель – от Канева или от Чигирина?

– Может, ты заткнешься? Откель да откель… Дай человеку рассказать.

Народ загалдел, раздосадованный на прилипшего к Тарасу кочегара.

– А я что – я только хотел узнать, где Лавра находится, – оправдывался кочегар, – может, я туда съездить решил и помолиться за вас, дураков.

– Давай, Тарас, балакай, чего там батя пишет, – поддержали запорожца матросы и, заинтригованные, обступили его со всех сторон, заглядывая через плечо и стараясь разобрать каракули.

– Так было ему во сне видение.

– Кому – отцу?

Тарас зыркнул на кочегара, но промолчал.

– Да отвянь ты от человека. Вестимо, что старичку. Отец-то его не говел.

– Чей?

– Да Тараса…

Народ набросился на кочегара, и кто-то в суматохе двинул ему подзатыльник. Кочегар обиделся и демонстративно отвернулся.

– Пойдем покурим. – Я толкнул Малахова в плечо.

Он кивнул, и мы встали из-за стола. Далеко не пошли, стали метрах в пяти, чтобы слышать, что там произошло в Лавре. На крейсере были специально отведенные места для курения. Но сегодня была особенная ночь, и если не попадаться на глаза офицерам, можно было делать все. Стоим, курим и слушаем про видение, что открылось старику в Лавре.

– Стоит спиной к морю Пресвятая Богородица и держит в руках плат с сиреневой каемкой, на котором изображен лик Спасителя. А хитон у Божией Матери синий, а верхнее одеяние – коричневое. Обе стопы ее попирают мечи обнаженные. Испугался во сне старик, а Пресвятая Богородица наклонилась к нему и говорит: «Война вскоре будет, и ждут Россию тяжелые потери и испытания». Вот так-то.

Тарас замолчал, и в трюме повисла гнетущая тишина.

Первым не выдержал Михалыч и потянулся за бутылкой.

– А что монахи-то говорят?

– А я почем знаю. Но батя пишет, что образ Пресвятой Богородицы приказали изготовить и в Порт-Артур отправить. И сбор денег по уездам уже начали.

– Во как! – матросы одобрительно закивали.

– Господь поможет Руси. Не впервой супостат на нас наскакивает.

Мы с Малаховым докурили, бросили окурки в ведро, специально припасенное для такого случая, и сели к столу.

– Отобьемся и в этот раз с Божьей помощью. – Михалыч выдернул газетную затычку и стал разливать водку по стаканам. Разлил, поставил бутылку на пол и взял шкалик. – Давайте, братцы, выпьем за веру нашу.

– Так за веру не пьют, – сказал кто-то из новобранцев робким голосом.

– Что значит «не пьют»? – Михалыч встал, поднимая рюмку над головой. – За победу пьют, за именинника пьют, за покойника – и то пьют. А за веру не пьют? Неправильно это и, наверное, не по-христиански, – сказал и влил в себя содержимое стаканчика.

Глядя на него, мы все поднялись из-за стола и под негромкий возглас: «За веру нашу», – опустошили содержимое своих стаканов.

– А ты, Алеха, в Бога веришь? – ставя пустой стакан на стол, выдохнул Малахов, вновь занюхивая рукавом.

– А почему нет?

– Так я думал, после того, что с тобой приключилось, нет веры в душе. Пустота.

– Не верить в Господа – значит, презреть его, а презреть – значит, стать выше, а стать выше Господа может только глупец. А что до пустоты, то скажу тебе так, Семен: душа есть сосуд, и человек сам наполняет его или благими делами, или тьмой.

* * *

Руднев встретил Новый год, выпил с офицерами шампанского и ушел к себе в каюту. Снял мундир; оставшись в брюках и белой рубашке, расстегнул воротник, засучил рукава и достал из стола шкатулку, в которой держал секретную почту. Покрутил замки и вынул предписание Старка, которое еще раз решил перечитать. Уселся в кресло, включил настольную лампу и поднес к глазам послание, пытаясь понять, что имел виду командующий, когда говорил о нормальных отношениях с Японией. Это распоряжение было получено вечером 27 декабря с предписанием закончить приемку угля и снарядов и идти в порт Чемульпо.

Командиру крейсера 1 ранга «Варяг»

капитану 1 ранга В. Ф. Рудневу

С момента прихода в Чемульпо и постановки на рейд вам надлежит принять обязанности старшего станционера. Имея в виду настоящее положение дел, предлагаю вам как во время следования, так и во время якорной стоянки соблюдать во всех отношениях крайнюю осторожность, в особенности усилить бдительность в ночное время. Как старший станционер, вверенный вам крейсер с приходом в Чемульпо поступает в распоряжение посланника нашего в Корее, причем вам надлежит организовать постоянное сношение с миссией, чтобы в случае замешательств или особых событий в Сеуле быть в состоянии оказать должное и своевременное содействие к ее безопасности, для чего иметь наготове десант, который, однако, выслать лишь по особому требованию посланника, переданному не иначе как письменно или по телеграфу.

По приходе вашем в Чемульпо предложить крейсеру 2 ранга «Боярин» принять из Сеула почту и с оставшейся на нем частью десанта вернуться в Порт-Артур; в случае, если десант, доставленный крейсером «Боярин», свезен весь, крейсер вернется без него, как одинаково он должен вернуться с полным десантом, если таковой не свезен вовсе.

Находящийся в Сеуле десант должен быть подготовлен ко всяким случайностям, и потому обратить на это внимание начальника десанта лейтенанта Климова, окажите ему должное содействие по заблаговременному снабжению десанта не только всем необходимым, но и по заготовлению некоторого запаса по всем частям, который мог бы обеспечить существование десанта и в то время, когда, быть может, он будет лишен возможности довольствоваться обыкновенным путем. Для этого необходимо, чтобы десант был снабжен провиантом и деньгами с вверенного вам крейсера. Обращаю внимание на то, что до изменения положения дел при всех ваших действиях вам следует иметь в виду существование пока еще нормальных отношений с Японией, а потому не должно проявлять каких-либо неприязненных отношений, а держаться в сношениях вполне корректно и принимать должные меры, чтобы не возбуждать подозрений какими-либо мероприятиями.

О важнейших переменах в политическом положении, если таковые последуют, вы получите или от посланника, или из Артура извещение и соответствующие приказания.

Вице-адмирал Старк.

Всеволод Федорович покопался в шкатулке и вытащил еще одно письмо, датированное тем же числом и практически тем же временем с разницей всего лишь в тридцать минут.

Командиру крейсера 1 ранга «Варяг»

капитану 1 ранга В. Ф. Рудневу

Кроме исполнения обязанностей старшего станционера, состоя в распоряжении посланника, заведовать десантом и охраной миссии. Не препятствовать высадке японских войск, если бы таковая совершилась до объявления войны. Поддерживать хорошие отношения с иностранцами. Ни в каком случае не уходить из Чемульпо без приказания, которое будет передано тем или другим способом.

Вице-адмирал Старк.

Руднев вспомнил, что ровно через час после получения этого распоряжения к «Варягу», стуча винтами, подошел портовый катер, и офицер связи передал ему еще одно письмо. Второе письмо служило как бы дополнением к первому и представляло собой инструкцию по примерному поведению на рейде Чемульпо. Перечитал окончание письма: ни в каком случае не уходить из Чемульпо без приказания, которое будет передано тем или другим способом.

Тем или иным… Каким, откуда и когда – это не уточнялось. Руднев спрятал оба письма в шкатулку и захлопнул крышку.

– Надо ехать к Павлову! – Всеволод Федорович встал и прошелся по каюте, прислушиваясь к крикам «Ура!», разносящимся по всему кораблю. Подумал, что можно себе позволить немного лишнего: открыл бутылку и налил в фужер. Коньяк ему презентовал его друг, капитан Виктор Санэ – командир французского крейсера «Паскаль», который сегодня утром пришел в Чемульпо и бросил якорь недалеко от «Варяга».

Глава 14

Владивосток. Декабрь 1903 г

Бергу повезло. Дело Муромцева, по которому он вместе с Истоминым должен был проходить как свидетель, нисколько не сказалось на его карьере. Наоборот, он выскочил из него с повышением. Несмотря на то что пришлось покинуть императорскую яхту, а лощеный Петербург поменять на сонный Владивосток, Берг был доволен. Получив вне очереди чин лейтенанта, он был назначен командиром миноносца, и перед ним во всей красе открылись перспективы роста.

На «Штандарте» умели «травить якоря», не вызывая волнения на воде, или, как говорят в народе, прятать концы в воду. Карл Францевич приходился Бергу дядей по матери, и как только стало известно о том, что произошло в доме действительного статского советника Слизнева и куда вляпался его племянник, командир императорской яхты вызвал писаря и надиктовал ему рапорт от имени мичмана. Рапорт звучал пафосно, но соответствовал духу времени: «В связи с нависшей угрозой и как истинный патриот я не могу взирать безучастно на рост агрессии со стороны милитаристской Японии»… и так далее, и тому подобное. В конце была приписка с просьбой о переводе на Дальний Восток и о зачислении в состав Второй Тихоокеанской эскадры – с небольшим уточнением: «Для защиты дальних рубежей Отечества».

С этим рапортом командир «Штандарта» съездил в морское министерство и положил его на стол контр-адмиралу Авелану, с которым водил дружбу. Вечером того же дня Авелан принял Берга и, тыча указкой в бухту Золотой Рог, объяснил новоиспеченному лейтенанту, где теперь его место.

Таким образом, Карл Францевич ловким выстрелом убил не двух, а сразу трех зайцев. Отвел от племянника угрозу по участию в суде, поскольку, хотя тот проходил всего лишь как свидетель, ничего хорошего для дальнейшей карьеры морского офицера это не сулило: фамилия Берг попала бы в сводки новостей и бросила тень не только на Берга, но и на самого Карла Францевича. Лишил себя обузы по опекунству племянника, а следовательно, постоянно висящей угрозы быть дискредитированным в силу буйного и неуравновешенного характера родственничка. И, наконец, исполнил по отношению к сестре данное ей слово: сделать из ее сына человека. Последнее Карл Францевич сделал с превеликим удовольствием, дав племяннику хороший карьерный поджопник, отправляя подальше от собственной персоны.

Во Владивосток Берг прибыл в конце октября. Остановился в гостинице «Националь». Прогулялся по Миллионной, удивляясь обилию товара и роскоши магазинов. Посидел на набережной, наслаждаясь легким бризом, дующим с залива. На этом его радостные эмоции от знакомства с Владивостоком закончились. Перекусив в китайском ресторане змеями и сырой рыбой, Берг с расстроенным желудком и перекошенным зеленым лицом отправился искать портного. Утром следующего дня, входя в здание штаба Владивостокского отряда крейсеров и миноносцев, он первым делом поинтересовался, где здесь клозет.

Через три дня вместе с кителем, на котором красовались новенькие погоны, он получил в командование заросший тиной и ракушками миноносец с громким наименованием «Бесстрашный».

Потратив сутки на знакомство с командой и осмотр корабля, Берг с грустью констатировал, что если не привести данную посудину в надлежащий вид, то затонет она быстрей, чем он получит очередное назначение. А следовательно, лично ему придется возглавить ее стремительное движение на дно океана. Данная перспектива никак не устраивала щепетильного Берга, и, изложив свое видение на трех листах, он отправился к своему непосредственному командиру – контр-адмиралу, барону Штакельбергу. Энергия лейтенанта, его неподдельная забота о корабле и команде привела барона в восторг. Доложив наместнику, что есть еще патриоты на флоте, он тут же распорядился ввести «Бесстрашный» в док и поставить к стенке на внеплановый ремонт.

* * *

Через месяц, маневрируя между островами, «Бесстрашный» вошел в залив Петра Великого и, оставив справа по борту остров с легендарным названием «Аскольд», взял курс на северо-восток. Через сутки он уже входил в пролив Лаперуза.

Ведомый своим новым командиром, миноносец заступил на двухмесячную вахту. В задачу, поставленную перед командой корабля, входили осмотр побережья острова Сахалин на предмет контрабанды спиртом, пресечение варварского и беспошлинного забоя морского зверя браконьерами и охрана судоходных линий между Россией и Японией. Точнее, присутствие на них с целью экстренной помощи в случае кораблекрушения пассажирских пароходов, что уже имело место в 1902 году, когда затонул «Владимир», принадлежащий владивостокскому купцу Шепелеву.

Первой целью был пост Корсаковский на Южном Сахалине. Там следовало забрать у пограничников дюжину китайцев, промышлявших крабами, и доставить их в Николаевск, где тех ждал суд в соответствии с законами Российской империи. По этому закону всем иностранцам, уличенным в незаконной ловле крабов, добыче китов и пушного зверя, грозило до двадцати лет каторги.

Через сутки «Бесстрашный» уже стоял на Корсаковском рейде. Приняв на борт несчастных китайцев и выгрузив почту, миноносец поднял якорь и, покинув уютную бухту, вошел в залив Терпения. Кораблю предстояло пройти вдоль Сахалина, тщательно осматривая восточное побережье.

Поддаваясь вековому инстинкту, в конце ноября к берегам Сахалина устремлялись бесчисленные стада тюленей и морских котиков. На унылых песчаных косах и отмелях их скапливалось по несколько тысяч. Забыв об осторожности, самцы и самки устраивали брачные игры, оглашая окрестности радостным ревом. Следом за зверьем к побережью Сахалина устремлялись сотни китайских фелюг, японских шхун и корейских кобуксонов. Все они были переполнены сбродом, вооруженным баграми, топорами и дробовиками. Нередко в залив заходили американские и канадские пароходы, под видом рыбаков промышляя пушниной. Забой приносил хорошие деньги, и те, кто шел за мехом, не брезговали ничем. Отсюда и дурная слава залива, на берегах которого местные жители и казаки частенько находили целиком вырезанные команды и сожженные корабли.

За поимку браконьеров команде полагалось денежное вознаграждение, а офицерам – отпуска, а возможно, и Георгиевские кресты. Об этом знала вся команда, и почти все матросы, свободные от вахты, толпились на палубе, всматриваясь в черные, почти угольные берега.

С наступлением темноты данная забава превращалась в настоящее световое развлечение. «Вон, вон что-то стоит», – кричали на баке, и прожектор крутился в ту сторону, куда показывали матросы. «Да нет! Вон там, на берегу, костер горит», – вторили им с кормы. Под смех и улюлюканье прожектор крутился в другую сторону. Берг не видел ничего предосудительного в подобных развлечениях. Все лучше, чем если бы они читали брошюры, которыми во Владивостоке социал-демократы завалили весь трюм.

Но, как назло, шторм распугал не только тюленей, но и браконьеров. До мыса Елизаветы миноносец не встретил ни одного корабля. Обогнув Сахалин с севера, «Бесстрашный» сбавил ход и крадучись вошел в Амурский лиман.

В начале декабря лиман представлял собой настоящий кипящий котел. Имея на входе шесть миль в ширину, он расширялся до восьми миль, а возле Погиби сужался до трех с половиной, превращая проход в узкое бутылочное горлышко. Волны Охотского моря, гонимые северными ветрами, буквально врывались в эту колбу, закручивались и неслись дальше, получив сумасшедшую энергию. Ко всему прочему можно было прибавить мокрый снег, который был не редкостью в это время года на этих широтах.

Сдав китайцев портовой администрации и загрузившись углем, «Бесстрашный», заливаемый потоками ледяной воды, покинул негостеприимный Николаевск и взял курс на юг. Через три дня он уже бороздил просторы Японского моря. Команда наслаждалась теплом и не исчезающим с небосклона солнцем.

* * *

Почти три недели «Бесстрашный» толкался на весьма оживленной линии Владивосток – Нагасаки, наблюдая за движением пароходов. За всю вахту, пока миноносец Берга ходил по Японскому морю, никаких происшествий не произошло. Каждый день был похож на предыдущий. В шесть часов утра подъем. По длинному протяжному свистку команда миноносца строилась на шканцах для смотра и переклички. Выслушав гимн, под звуки которого на мачте поднимали Андреевский флаг, Берг делал шаг вперед и, яростно жестикулируя, произносил пламенную речь про честь и долг каждого в отдельности и всей команды вместе, после чего матросы приступали к своим обязанностям: драили, чинили, грузили. Боцманы смотрели за матросами, а офицеры – за боцманами. Все были заняты и все при деле.

И только Берг каждый день с грустью осматривал в бинокль серое пустынное море. Он отчаянно искал применения своей буйной энергии и думал лишь о том, что ему срочно нужен какой-нибудь маленький подвиг. Фантазии ему хватало: захват пиратского корабля, шхуны с награбленным золотом или участие во вновь разгоревшейся японо-китайской войне. И непременно на стороне китайцев. Китайцы казались ему более симпатичными и, к тому же, практически не имели флота, а следовательно, миноносец Берга вполне мог стать их флагманом.

Берг был карьеристом, и то, что с момента его назначения прошел всего месяц, его нисколько не смущало. Пора было двигаться к очередному званию, и если можно, то перепрыгивая через ступеньку. И лучше, если это движение будет сопровождаться звоном орденов и медалей на его груди.

* * *

Шторм, не утихающий второй день, пришел со стороны Окинавы. Горизонт был похож на светящуюся паутину, мерцающую, словно рождественская елка. Гроза билась о поверхность волн и гулом растекалась над водяной гладью, волнуя и без того неспокойное море. Серое свинцовое небо давило на барометр, опуская стрелку до минимальной отметки.

За залитым дождевыми потоками окном капитанской рубки ничего не было видно, кроме серых волн, подбрасывающих миноносец, словно игрушку. Именно в такую погоду должно было произойти нечто такое, что навсегда изменит его судьбу. Берг чувствовал это, как чувствовал, что нельзя было отпускать Муромцева одного в цветочный магазин.

От назойливых мыслей о предназначении в этом мире и собственной судьбе его отвлек лейтенант Чагин.

– Ну и погода. – Макар хлопнул дверью, впуская в рубку порыв ветра. Потом стряхнул с реглана капли дождя и только после этого протянул радиограмму. – Срочно! Принят сигнал SOS.

Радиограмма гласила, что в тридцати милях к югу от них терпит бедствие японский пароход «Наканоура-Мару», имеющий на борту шестьсот пассажиров и тридцать членов команды.

«Ура!» – крикнула сущность. Но сказал он другое: жестко, как и полагается командиру. Чеканя слова, он превращал их в спасательный круг, уже брошенный им в сторону несчастного парохода.

Раскатав карту, Берг бросил взгляд на текст радиограммы, фиксируя координаты, и ткнул пальцем в сплетение островов в районе Корейского пролива.

– Здесь… Рулевой, тринадцать румбов по курсу зюйд.

– Есть тринадцать румбов по курсу зюйд, – вторил рулевой, с остервенением вращая штурвал.

Капитан снял телефон и крутанул ручку, вызывая машинное отделение.

– Машинное отделение на связи, – голос шел с помехами из-за непрекращающейся грозы.

– Говорит командир. Машинам – полный ход. Держать двадцать узлов.

– Есть держать двадцать узлов, – вторил командиру машинный унтер-офицер.

«Бесстрашный» сделал петлю и лег на нужный ему курс. В утробе что-то загудело, и бешено закрутились валы, накручивая обороты; обшивка дребезжала и готова была лопнуть. Команда кочегаров с ужасом наблюдала, как стрелка манометра ползет к красному сектору, но капитан был неумолим. Гонимый не столько состраданием к тонущим людям, сколько алчностью, он выжимал из миноносца все соки, даже не задумываясь, что при такой гонке могут не выдержать котлы, и тогда придется самим радировать всемирно известную аббревиатуру SOS.

Но Бог миловал. Котлы не взорвались, обшивка выдержала, а команда не сошла с ума. Через сорок минут бешеной гонки «Бесстрашный» вышел в намеченный квадрат. В южных широтах темнеет быстро, поэтому пришлось включить все прожектора и ревуны, подавая световые и звуковые сигналы.

Пароход они увидели почти сразу: «Наканоура-Мару» на две трети торчала из воды. Переборки еще держали ее на плаву, но шторм делал свое черное дело. Раскачивая пароход, он с каждым толчком хоть на сантиметр, но опускал его в пучину, из которой еще никому не удалось самостоятельно подняться. Короткое замыкание обесточило корабль, и темная громада, облепленная обезумевшими пассажирами, медленно дрейфовала, освещаемая блеском молний и поливаемая проливным дождем. Зрелище было ужасным.

– Стоп машины! Малый ход! – рявкнул командир в трубку, и «Бесстрашный» задрожал, сбавляя обороты.

Больше всего Берг боялся в темноте налететь на корпус «Наканоура-Мару» и распороть себе брюхо. По сравнению с пятитонным лайнером его миноносец был похож на собачью будку, стоящую возле хозяйского дома.

Очередная волна перевалила через пароход, сбегая кипящими ручьями по палубе и смывая в море несчастных пассажиров. Море вокруг парохода кишело людьми. Но, что странно, среди месива пассажиров, барахтающихся в воде, не было ни одной шлюпки. Все они стройными рядами висели на своих местах, покачиваясь в такт движениям тонущего парохода. Похоже, «Наканоура-Мару» стала тонуть быстрей, чем команда смогла спустить шлюпки.

Берг глянул на старпома и принял решение, от которого в иные времена пришел бы в ужас.

– Макар за командира. Шлюпки на воду, топоры в шлюпки, – перегнувшись через перила, крикнул Берг вестовому и повернулся к сигнальщику. – Отсемафорь на «Мару»: будем спускать их шлюпки.

– Есть семафорить. – Матрос откинул крышку с прожектора и принялся щелкать переключателем.

Заморгал прожектор. Засвистели дудки, и призовая команда забегала по палубе, распуская узлы и готовя шлюпки к спуску. На удивление, с «Мары» моргнул прожектор: в капитанской рубке еще были люди.

– Саша! – Чагин удержал готового сбежать по трапу командира. – Не по уставу.

Они были ровесники и обращались друг к другу на «ты». Только в особых случаях или в присутствии нижних чинов офицеры говорили друг другу «вы».

– А что по уставу? Вытаскивать утопленников – это по уставу.

Чагин промолчал. Вода была пять градусов по Цельсию, а «Бесстрашный» не сможет подойти к тонущему пароходу из-за сильной качки, и все, кто не сядет в шлюпки, через полчаса умрут от переохлаждения. На миноносце было шесть двенадцативесельных вельбота и барк. А на «Мару» – двадцать пять шлюпок, способных вместить почти восемьсот человек.

– Если меня расплющит о борт «Наканоура-Мару», не говори об этом моей семье. Лучше скажи, что свалился за борт пьяный во время ночной вахты. Типа, заснул мудак и выпал.

– Да пошел ты. – Макар откинул капюшон и встал к дальномеру, прикидывая, насколько еще можно подобраться к тонущему пароходу.

* * *

Минут через сорок на помощь «Бесстрашному» пришел французский пароход «Марсель», а еще через час вся акватория уже пестрела кораблями. В основном это были японцы: крейсер 2 ранга «Акаси» с двумя миноносцами, плавучий госпиталь «Идзумо-Мару» и авизо «Мияко».

– Ишь, налетели. – Берг поежился. Его знобило, и, похоже, он заболел, но был доволен. Всех, кто был в воде, они вытащили и подняли в шлюпки и на борт миноносца. И теперь, сжимая кружку с дымящимся кофе, капитан с удовольствием созерцал, как людей перевозят на другие корабли.

Беспокоило его совсем другое: среди спасенных были исключительно японские мужчины в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. Причем все японцы были голыми. Так их и вытаскивали из воды. Получился этакий голожопый аттракцион, и если бы не масляное пятно, которое оставила после себя «Наканоура-Мару», наверное, было бы смешно.

Раненых перевезли на «Идзумо-Мару», членов команды – на «Мияко», а молодежь почему-то забрал себе капитан 2 ранга Тейсина Миядзи, командир крейсера «Акаси». Миядзи лично пожал руку Бергу и пообещал, что Япония никогда не забудет подвиг русского офицера. Берг хотел было спросить про голых японцев, но передумал. Как-то было неловко в столь торжественный момент интересоваться, а что это триста голых мужиков делали на «Наканоура-Мару» и чем они там занимались.

– Это вам. – Миядзи протянул Бергу бутылку яванского рома. – У меня к вам будет маленькая просьба, лейтенант. Не говорите журналистам, что мои сограждане были голыми. Мне так стыдно за нацию…

* * *

Ровно через сутки «Бесстрашный» вошел в Порт-Артур и встал на рейде. Одновременно с якорем, ушедшим на дно залива, на мачте взвился гюйс, и барабанщики грянули дробь. Командир провел смотр команды и, выставив караул, дал остальным сутки свободного времени – своего рода отпуск за нескончаемые труды и бессонные ночи. После обеда с «Бесстрашного» спустили барк, и Берг в отутюженном мундире отправился в порт, чтобы доложить о том, что его команда достойна похвалы, а лично он – Георгиевского креста IV степени.

По дороге в штаб эскадры он остановился возле одноэтажного дома, украшенного бумажными фонариками. Рядом с домом стоял щит, на котором был нарисован фотоаппарат. Возле резной двери темно-красного дерева красовалась медная табличка, сообщающая всем путникам, что фотографическое заведение «Нариами и сын» работает без выходных и без перерыва.

Щелкнув пальцами от удовольствия, Берг дернул звонок и, не дожидаясь, когда его соизволят позвать, раздвинул двери и вошел внутрь.

Сама процедура фотографирования заняла минут пять. Гораздо дольше Берг готовился к этому эпохальному событию: начесывал пробор, пудрил лицо и ждал, пока сын хозяина начистит ему пуговицы на мундире. Пока младший Нариами чистил мундир, Берг пил чай с хозяином и слушал перечисление персон, соизволивших здесь сфотографироваться. Хозяин вполне сносно говорил по-русски с одним лишь недостатком – он плохо разбирался в офицерских званиях и все время путал, кто из русских в крепости адмирал, кто контр-адмирал, а кто капитан первого ранга. По простоте душевной Берг рассказал ему, что Старк – это вице-адмирал и командующий эскадрой в Порт-Артуре, а вот князь Ухтомский – контр-адмирал и заместитель Старка, контр-адмирал Греве – командир порта, а генерал-лейтенант Стессель – комендант крепости.

Нариами-старший только кивал и говорил Бергу, что все равно забудет. Его подслеповатый взгляд, старческое кряхтение и трясущиеся руки не давали ни малейшего повода заподозрить в нем профессионального разведчика. Задача, которая была поставлена перед Нариами в Токио, была поистине грандиозной: собрать фотобанк всех русских офицеров, проходящих службу в Порт-Артуре.

«Птичка вылетела» – и Берг, получив расписку, по которой завтра следовало забрать фотокарточку, вышел на улицу. Вышел – и заорал от радости. Перед ним собственной персоной стоял Истомин.

– Черт! Вот кого не ожидал здесь увидеть, так это тебя. – Истомин стащил перчатки, и обнялись. – Ты смотри! – Он крутил Берга, рассматривая его со всех сторон. – Мичман стал лейтенантом. Поздравляю.

Не спеша пошли вдоль дома и свернули в переулок, выводящий прямиком в порт.

– Эх, Микола, рано ты мне попался, – лукаво улыбался Берг и качал головой. – Ох, рано! Дня через три вот была бы встреча.

– Давай колись, что ты там задумал через три дня. Не иначе как Муромцева решил выдернуть из Чемульпо и закатить банкет по поводу производства тебя в лейтенанты.

Истомин знал, на что давить: Берг всегда любил поесть и выпить.

– Банкет по случаю встречи трех друзей – это то, что надо. Но бери выше, Истомин: обмывали бы мы не лейтенанта, а капитан-лейтенанта.

– Тебя уже произвели или только планируют?

– Ни то и ни другое… Но я думаю, за этим не заржавеет. Как только в штабе узнают, кто к ним пожаловал и чей там корабль стоит на рейде, они будут визжать от радости, а своим детям говорить, что видели живую легенду.

– Слушай, Берг, я всегда удивлялся, откуда у тебя столько апломба.

– Мой апломб всегда подтверждается делами.

– И что же ты такого натворил, герой, что сам наместник не будет мыть руку, которой жал твою пятерню?

– А ты почитай заголовки японских газет: «Лейтенант Берг и “Наканоура-Мару”», «Лейтенант Берг спешит на помощь». Тебе это ни о чем не говорит?

Истомин насупился и понял, что зря он сегодня встретил Берга. Минимум, что хотелось сделать, – это развернуться и уйти, а максимум – дать ему в рожу. Истомин сдержался и стал медленно натягивать перчатки.

– Так это ты вытащил из воды триста голожопых японцев?

– Разумеется! А ты откуда знаешь, что они были голые? – удивился лейтенант. В газетах об этом не писали. Он сдержал слово, данное японскому капитану, и в прессу это не попало.

– Знаю! А знаешь, лейтенант, какое главное правило конспирации?

– Нет. – Берг пожал плечами, не понимая, куда клонит Истомин.

– Потенциальный противник никогда не должен понять, кто перед ним: фермер, шахтер или офицер. Вот представь, что ты увидел в воде плавающих японских офицеров, и это накануне войны. Что бы ты сделал?

– Ну не знаю. Наверное, погасил бы огни и дал задний ход.

– Вот то-то и оно. А ты взял и спас от смерти триста курсантов Высшей военно-морской школы в Сосебо. Почему? Да потому что они были голые. Пароход шел из Порт-Артура, куда они приезжали на экскурсию. Наш наместник не смог отказать в личной просьбе императора и тем самым позволил косоглазым детально изучить систему обороны крепости. – Истомин достал сигарету, помял ее в руках, но курить не стал. – Знаешь, какой девиз у этой школы?

– Нет. – Берг стоял мрачный и подавленный: от былой бравады не осталось и следа.

– Никакой пощады. – Истомин, так и не закурив, выбросил сигарету в кучу подтаявшего снега. – Могу дать совет.

Берг кивнул.

– Постарайся в штабе умолчать об этом факте, или адмирал Старк просто разорвет тебя на части.

– За что?

– За то, мой друг, что через неделю из коконов вылупятся бабочки. В конце декабря у них выпуск. И эти милые юноши превратятся в мичманов. Повесят на плечи погоны и встанут на мостик, чтобы в дальномер рассмотреть, куда лучше всадить тебе торпеду. А потом будут давить на гашетку, расстреливая из пулемета команду тонущего миноносца «Бесстрашный».

Истомин отдал честь, развернулся и пошел, оставляя Берга наедине со своими мыслями. Шагов через триста штабс-капитана догнал босоногий мальчишка с холщовой сумкой через плечо. Разбрызгивая пятками талый снег, он ловко обогнул Истомина и помчался в сторону порта. Истомин знал этого мальчишку. Это был сын Нариами.

Глава 15

Петербург. Январь 1904 г

Сразу после дела Муромцева за Слизневым установили слежку. Обложили статского советника со всех сторон. В доме работали Зина и завербованный ею кучер Егор, это была внутренняя агентура. Студент Васильчиков, семинарист Павлов и два отставных солдата Иванов и Гусев пасли Слизнева на улице и вели наружное наблюдение. Поводом стало посещение Слизнева японского посланника Курино и та информация, которую выудила Зинаида, сидя возле открытого дымохода.

Последние три недели Арсений Павлович как угорелый метался по Петербургу в поисках Екатерины Андреевны. То, что она могла уехать из города, ему не приходило в голову. Она не могла уехать. Если бы его спросили, почему он так думает, он бы не нашелся что сказать. Просто не могла – и все. Баба – она и есть баба. Поэтому он и метался, опрашивая друзей и знакомых. Особенно интересовался вдовствующими сердобольными дамами, у которых она могла найти временный приют. Время от времени навещал знакомых модисток, продавщиц цветов, хозяев маленьких кафе и аптек. Но везде он слышал ответ: Екатерины Андреевны у них нет и не видели. После чего следовал вопрос: «А что-то случилось?» На что Слизнев кричал, что ничего не случилось, и выбегал из заведения.

Через неделю он нанял сыщика. Через две недели на него работала вся полиция Петербурга, а через три недели он наконец-то понял, что ее здесь нет. За три недели ее никто нигде не видел. Так не могло быть. Дама она светская и полностью дистанцироваться от общества, которому принадлежала, Катя не могла.

Так думал Слизнев, идя на очередную встречу с Курино. Расходы на жандармов, полицейских, агентов и околоточных требовали пополнения бюджета. К тому же пришел счет за дом в Филадельфии. Смотритель за домом писал, что в Америке ходят слухи о войне между Россией и Японией, и требовал оплаты за год вперед. За последние три недели из Кореи не было не одного денежного перевода, и Слизнев начал нервничать. То, что он получал по пятому классу, шло на содержание дома, прислуги и на подарки любовнице, которой стала его горничная.

С тех пор как Катя исчезла из дома, Слизнев потерял всякий стыд и стал в открытую сожительствовать с Зинаидой. Из любовницы она превратилась во вторую жену, переселившись из чулана в спальню Слизневых. Наедине с ней он забывал о тех неприятностях, которые росли вокруг него, словно снежный ком.

Интуитивно он чувствовал, что попал в какой-то капкан, а в какой – он не мог понять и продолжал встречаться с Курино. Продавал депеши и телеграммы, идущие с Дальнего Востока, получал доллары и переводил их в Филадельфию. Дом в Америке был для него дороже всего: дороже совести и репутации честного человека.

Слизнев перестал платить тем, кого нанял для поисков Кати, и они отвечали ему взаимностью, скрывая полученную из Рязанской губернии информацию о том, что Екатерина Андреевна Слизнева посетила имение господ Муромцевых, пробыла там три дня и, купив билет, уехала в Порт-Артур.

* * *

Сани остановились недалеко от Таврического сада. Егор спрыгнул с облучка, обежал вокруг саней и подал барину руку. Слизнев откинул брезентовый полог и, опираясь на руку кучера, вылез из саней. Посмотрел по сторонам, не найдя ничего подозрительного, вытащил портфель и пошел в сторону Преображенского плаца.

В город пришла настоящая зима, без промозглых ветров и сырости. Замерзла Нева, а потом и Финский залив, перекрыв доступ теплому течению, входящему в Балтийское море из Атлантики.

Арсений Павлович прошел через открытые настежь ворота и побрел через парк. Сияло солнце, под ногами хрустел снег. Запорошенные деревья напоминали ему снежных великанов, облепленных черными вороньими гнездами, из которых время от времени доносилось противное карканье. По протоптанной тропинке, вихляясь и с трудом удерживая равновесие, Слизнев дошел до Лесного озера, перешел по мостику на Лосиный остров и остановился среди заснеженных елей. В беседке маячила темная фигура в надвинутой на глаза шапке-ушанке. Это был Курино. Слизнев перекинул портфель из одной руки в другую и пошел на встречу с посланником.

* * *

Курино шуршал листами, перебирая пачку схем и чертежей. Больше всего господину из Токио понравился план фортификации Порт-Артура с расположением фортов и укреплений и количеством орудийных батарей на этих самых укреплениях.

– Семь батарей на Электрическом утесе, десять на Тигровом Хвосте, девять на Орлином гнезде, одиннадцать вокруг Нового города, – шептал он и не мог сдержать улыбку.

Дагушань, Мяоси, Соляная, форт «Белый волк», Шуйшиин, пойма Лунхе – и везде батареи, редуты и отдельно замаскированные орудийные расчеты. За это стоило заплатить ту сумму, что обозначил господин Слизнев при их последней встрече в Малой Охте. Сумма была равна годовому доходу вице-адмирала, и Курино лично запрашивал Токио, согласуя возможные расходы. Там посчитали, что игра стоит свеч, и предложили заплатить. Два дня назад из Токио пришел денежный перевод, а параллельно и все, что накопали японские агенты по делу Муромцева. Это была личная инициатива посланника, и Слизнев о ней не знал.

Курино обернулся и щелкнул пальцами. Из белого безмолвия тихо вынырнула фигура, одетая в белый балахон, взяла чертежи и так же тихо исчезла, словно растворилась среди сугробов Таврического сада. Курино проводил взглядом своего поверенного. Убедился, что тот растворился в молочной пелене, и повернулся к Арсению Павловичу.

– Здесь три тысячи пятьсот, – посланник сунул руку в карман и вытащил пачку долларов. – Согласно курсу по два рубля за доллар. В пересчете на рубли здесь та самая сумма, которую вы заявили при нашей последней встрече.

– Да, я помню. – Слизнев поставил портфель на лавочку, забрал доллары и стал считать, время от времени тыча пальцем в снег.

В последнее время с Курино он брал только доллары. Слизнев твердо решил покинуть Россию при первом удобном случае. Уезжать нищим он не хотел и поэтому старался вовсю, заваливая японцев документами различной секретности. Ему нужны были только доллары, и чем больше – тем лучше. Слизнев знал, что при всей своей платежности российский рубль не ходил в Японии, Америке и Британии. Его принимали во Франции и в Германии, но с неохотой. В Южной Европе, за исключением Балкан, он никому не был нужен. Хотя и доллар там не котировался, но с ним работали все банки мира. Да и конечная точка, куда стремился Арсений, лежала не в Европе, а в Америке.

– И еще, господин Слизнев. – Курино выждал, когда тот пересчитает деньги, и перевел разговор в плоскость желательной для него командировки. – Нам необходимо ваше присутствие в Порт-Артуре.

– В данный момент мне там нечего делать.

Слизнев застегнул замки на портфеле и повернулся, чтобы уйти.

– А я думал, что вы все еще любите свою жену.

Это был удар ниже пояса.

– Да, я люблю ее. – Арсений Павлович как-то сник, не понимая, что еще нужно от него японцу.

– Если вы ее любите, вы поедете в Порт-Артур.

– Зачем?

– Ваша жена именно там.

– Это какой-то бред. Что ей там делать?

Курино протянул ему папку, состоящую из двух машинописных листов и нескольких фотографий. На одной из них был запечатлен пароход «Аргунь», на второй – ряды столов и очереди из матросов, на третьей – крейсер 1 ранга «Варяг» и, наконец, неизвестная Слизневу корейская деревня с ничего не говорящим ему названием «Чемульпо».

Все было снято в разное время и разными фотографами. Но их связывала одна тема, которую долго и кропотливо разрабатывали персонально для Курино. Центральной фигурой этой темы был некто, кого в Японии не знали и чье имя там ни разу не упоминалось – матрос второй статьи Алексей Муромцев. В деле была карточка, копия судебного решения и его новый послужной список: от Кронштадта через Порт-Артур и в Чемульпо. Больше там не было ничего.

Слизнев покрутил в руках папку, не понимая, зачем ему ее дали.

– Я прошу прощения, это что?

– Насколько я знаю, вы ищете свою жену.

– Не ваше дело.

– Тем не менее, Арсений Павлович, вы ее ищете… И я как ваш лучший друг хочу вам помочь в этом.

– И в чем же будет заключаться ваша помощь? – Слизнев был зол на себя и Курино, который лез в его семейную жизнь.

– В том, что я уже сказал вам. Ваша жена в Порт-Артуре.

– Еще раз говорю вам: это маразм. Она не может туда уехать. Ей просто нечего там делать.

– Любовь еще ни один психиатр не назвал маразмом. Только такие недальновидные сухари вроде вас, не желающие признать истину, до сих пор считают, что любовь не способна на самопожертвование.

И тут до Слизнева дошло… Катя, его милая Катя, которую он любил и лелеял, бросила его ради этого франта, этого выскочки в форме морского офицера.

– Как она там? – вполне спокойно спросил Слизнев.

– Екатерина Андреевна устроилась в гарнизонный госпиталь. Живет на квартире в Старом городе и чувствует себя прекрасно.

Курино слышал, как скрипнули зубы у Слизнева. Конечно, этого можно было не говорить, оберегая его нервы, но посланнику стал надоедать этот жадный и чванливый сановник. Он знал, что это их последняя встреча и лично ему услуги этого человека больше не понадобятся. Как посол Японии он лучше всех в Петербурге был осведомлен о том, что переговоры зашли в тупик и через пару недель их императорский дом в одностороннем порядке разорвет дипломатические отношения и Япония начнет войну, а сам он, скорее всего, навсегда покинет Россию.

– Вы знаете, какая у нее цель? – Он решил добить советника и, не дожидаясь встречной реплики, сообщил то, что лежало практически на поверхности: – Ее цель – найти своего возлюбленного.

– Откуда вы все это знаете, черт вас побери?! – Слизнев не стал сдерживать эмоций и с ненавистью посмотрел на Курино.

– В Порт-Артуре у нас есть свой человек в инспекции по кадрам Тихоокеанской эскадры. Так вот, он каждый день встречает вашу супругу, усаживает ее за стол и приносит ей личные дела. И я думаю, вам понятно, Арсений Павлович, кого она там ищет.

Слизнев открыл папку и стал читать текст.

«Муромцев Алексей Константинович, матрос 1-й статьи, проходит службу на крейсере «Варяг». Прибыл в Порт-Артур двадцать третьего декабря одна тысяча девятьсот третьего года, двадцать седьмого декабря произведен в унтер-офицеры личным приказом командира крейсера, капитаном первого ранга В. Ф. Рудневым. Причина производства указана как героический поступок по устранению неисправности в главной машине во время учений, приравненных, по решению командира крейсера, к боевым действиям. Двадцать третьего прибыл на флот, а двадцать седьмого произведен в унтер-офицеры…»

Лицо горело огнем, и ему показалось, что он даже вспотел. Если так дальше пойдет, то к концу года Муромцев выслужится до капитана первого ранга и по классу «Табели о рангах» обойдет Слизнева. Спрашивается: ради чего все это время он так страдал?

Нервы были на пределе, и он стал выламывать себе пальцы, отчего в тишине парка раздался противный, душераздирающий хруст. Ломка пальцев заключалась в пощелкивании суставами. Это успокаивало Арсения Павловича, но бесило Курино, который впервые столкнулся с таким проявлением душевного расстройства.

– Вы можете прекратить это членовредительство?

– Извините. – Слизнев понял, что гораздо уместнее было бы не показывать свое волнение. – Я хочу вернуть свою жену.

– Зачем она вам, после того как бросила вас и уехала к хахалю?

– Наверное, я люблю ее. – Слизнев перегорел в своей ярости и сник, переходя на шепот.

– Так же, как Зину?

Статского советника словно ударило током. Ты смотри, сука, все знает, подумал Слизнев и решил, что с Курино надо завязывать. Как – он еще не знал. Но то, что пришло время прыгнуть с поезда, это он понял.

– Давайте пойдем к выходу. – Курино дал понять, что они уже почти час стоят в беседке, привлекая внимание не только ворон, но и лыжников.

– Да, да, пойдемте. – Слизнев развернулся и, не оборачиваясь, направился к выходу.

Он шел и думал, как жить дальше. Ему казалось, что стоит встретить Катю – и между ними исчезнут все разногласия. Он встанет перед ней на колени и попросит прощения. Она простит его, и они начнут новую жизнь, как с чистого листа. Без обид и без любовников. Слизнев вспомнил, что дома его ждет Зина. И мысленно добавил: и без любовниц. Он готов был расстаться с Зинаидой, но при одном условии – Катя должна заменить Зину во всем: в послушании, верности, податливости и в слепой вере в его непогрешимость. А потом они сядут на пароход и уедут в Америку. Плевать на Курино, Авелана, плевать на Безобразова и на всю свору, которая окружает его со всех сторон. У всех на уме одно и то же: как и где побольше урвать. Мысли о милом доме на берегу океана, утопающем в цветах, успокоили его, и он улыбнулся, вспоминая Филадельфию.

Там находились верфи завода Крампа, на которых строился «Варяг». Слизнев был членом комиссии по приемке крейсера и в свое время закрыл глаза на множественные недоделки. В благодарность за это Крамп, которого Арсений Павлович спас от многомиллионных штрафов, подарил ему небольшой двухэтажный домик в пригороде.

Из забытья Слизнева вывел Курино, который легонько тронул его за плечо.

– Господин Слизнев, с вами все хорошо?

– Да.

– Вам нужен отдых. Поезжайте в Порт-Артур и возьмите с собой свою пассию. Две недели в купе с приятной во всех отношениях попутчицей снимут напряжение. Все ваши расходы я возьму на себя.

Слизнев кивнул. Он уже принял решение. Ехать в Америку через Европу было глупо и дорого, к тому же ему нужно было увидеть свою жену.

Они вышли из парка и остановились возле театральной тумбы. У ворот сидел семинарист, собирая деньги на храм. Перед ним стояла берестяная коробка, обклеенная рождественскими открытками. Семинарист все время балагурил, зазывая прохожих жертвовать по копейке на благое дело.

Прежде чем попрощаться, Курино посмотрел на Слизнева. Нет, тот не любил свою жену, он любил только самого себя, и жена нужна была ему всего на пять минут – удовлетворить свою похоть и выбросить как тряпку. Только сейчас, глядя в его бегающие глаза, Курино понял, что Слизнев хочет найти жену ради мести. И мстить он будет тому самому унтер-офицеру с крейсера «Варяг».

– Прощайте, господин Слизнев. Два билета до Порт-Артура и сумму на ресторан я пришлю вам курьером.

– Прибавьте туда расходы на гостиницу.

– Непременно. – Курино склонил голову.

Егор помог барину забраться в сани и, гикнув, погнал лошадей к дому. Курино проводил советника взглядом, повернулся и посмотрел на семинариста, сидящего возле ворот. Полчаса назад этот малый с курсистками катался с горы на санках недалеко от беседки, в которой Курино стоял со Слизневым.

Японский посланник улыбнулся и пошел в сторону Литейного проспекта.

* * *

Слизнев не смотрел на обнаженную Зинаиду, вальяжно развалившуюся на мягком диване их персонального купе. Мысль, что он сделал что-то не так и это перевернуло всю его жизнь, не оставляла Арсения ни на минуту. Он смотрел в окно и думал о Кате. Он не должен был ее бить, он должен был вызвать Муромцева на дуэль – застрелить офицера или офицер застрелил бы его. В любом случае он был бы в выигрыше: в первом – как победитель, а во втором – как мученик.

За две недели беспробудного пьянства в компании собственной горничной и неизвестных ему попутчиков, едущих в Маньчжурию, он ни разу не вспомнил про жену. Но чем ближе он подъезжал к Порт-Артуру, тем сильней сжималось сердце, и он все чаще и чаще смотрел в окно, желая заглушить наплывающую боль.

* * *

Двадцать пятого января поезд с надписью «Южно-Маньчжурская железная дорога» подошел к перрону порт-артурского вокзала: лязгнул буферами, выпуская облако пара, и замер. Тут же захлопали двери, затопали носильщики, и от поезда к сараям с мешками и коробками забегали китайцы. Казаки столпились возле соседнего вагона, встречая прибывшего из Благовещенска генерала. Сотрудники почтового ведомства стали выгружать почту и укладывать в тарантас. В стороне стояли несколько морских офицеров, тихо переговариваясь между собой. Истомин вышел из полутемного здания вокзала и, заведя руки за спину, не спеша пошел вдоль вагонов.

Из вагона класса люкс вышел Слизнев и подал руку Зинаиде, помогая ей спуститься. За три месяца, что прошли после суда, Арсений Павлович осунулся и постарел. Следом за Слизневым и его любовницей из вагона вышли стюарды, вынося многочисленный багаж. В основном это были картонные чемоданы, обитые желтой кожей.

«А вот и наш друг», – подумал Истомин и ухмыльнулся. Его ухмылку перехватила Зинаида и перевесила сумочку с одной руки на другую. Это был знак, что им надо встретиться. Штабс-капитан раскланялся с барышней, отдал честь Слизневу и пошел, не останавливаясь.

Слизнев смотрел ему вслед и никак не мог вспомнить, где видел этого офицера.

Часть вторая

Приказано драться

Глава 16

Порт-Артур. Февраль 1904 г

Катя Слизнева приехала в Порт-Артур в конце декабря. На вокзале спросила, где недорого можно снять комнату, наняла извозчика и поехала в Старый город. Точнее, в китайский квартал, который за пять лет превратился в смешанное русско-китайское поселение с официальным названием «Новый китайский город». Этот район находился к северо-востоку от Старого города и представлял собой клубок из узких занавоженных переулков, по которым с трудом проезжала телега. Глиняные домики лепились друг к другу, соединяясь черепичными и соломенными крышами.

Катя сняла комнату у отставного матроса, которого все в округе уважительно звали Иваном Ивановичем. После службы он вышел в отставку и устроился слесарем в ремонтные мастерские. Прожив год в казарме, сошелся с китаянкой и переехал к ней в китайский квартал. Завел хозяйство, детей и, как говорится, пустил корни. Врос мужик в маньчжурскую землю и потихоньку стал забывать Россию. Ловко лопотал по-китайски, курил, как паровоз, причем на пару с женой: сядут в комнате и смолят в ожидании, когда вскипит самовар.

Первым делом надо было решить, что Катя будет делать. Иметь на руках диплом врача было престижно и обеспечивало хорошим доходом, но отсутствие практики говорило о том, что с устройством на работу будут проблемы. Екатерина Андреевна пошла по стопам отца, но в какой-то момент свернула с протоптанной дорожки, вышла замуж и забросила лекарское дело.

На удивление, проблем не было.

Порт-Артур испытывал нехватку врачей и фельдшеров. В городскую больницу и в госпиталь присылали в основном сестер милосердия. Квалифицированные флотские и армейские доктора старались остаться при частях и экипажах – там больше платили и шла выслуга.

Утром пятого дня Екатерина Андреевна вышла из дома, прихватив с собой диплом об окончании Казанского университета, выходные аттестаты и документ, подтверждающий, что она полгода работала в уездной больнице хирургом. Ее целью была больница Мариинской общины сестер милосердия, о которой она навела справки и точно знала, что там не хватает докторов.

Стоял прекрасный зимний день. Небеса словно приветствовали ее появление в Порт-Артуре, заливая солнцем только что проснувшийся город. Мелодично хрустя ботиками по снегу и отвечая улыбкой на приветствия господ офицеров, Катя не спеша шла по протоптанным тропинкам Старого города. Она сияла от счастья, наслаждаясь зимой, свободой и ощущением скорой встречи с Алексеем.

Больница представляла собой каменное строение из красного кирпича в виде буквы «П» с несколькими входами. Во дворе дымила котельная, по периметру шел чугунный забор, вдоль которого были высажены ели. Мохнатые, с шапками снега на ветвях, они прятали одноэтажное строение от посторонних глаз.

В приемном отделении две добродушные старушки стали наперебой рассказывать, как и где ей найти доктора Заславского, который числился при больнице старшим. Уяснив, что ее благодетель по совместительству является заведующим отделением гнойной хирургии, Катя вышла из здания и пошла искать вход в это самое отделение. По закону подлости вход оказался со двора, и ей пришлось обойти почти все здание.

Валерий Сергеевич Заславский считался начальником больницы, имел чин штабс-капитана в отставке, и было ему за пятьдесят. Практиковал он в гнойной хирургии, в этом же отделении был его кабинет, в котором он и беседовал с Екатериной Андреевной.

Выслушав ее честное признание по поводу того, что она не практиковала несколько лет, полистал ее документы и, отложив их на край стола, посмотрел на нее, потом на ее руки и предложил через час поассистировать ему на операции.

– Гнойный аппендикс требует срочного вмешательства, с вашей помощью мы избавим несчастного от страданий, и он пойдет на поправку.

У Кати дрогнуло все, что могло дрогнуть: сердце, губы, руки, ноги. Предложение было ключевым. «Справишься – возьмем» – так оно звучало в переводе на русский. Робкое возражение «я ничего не помню» было пресечено жестким ответом: «Если что-то умеете, голубушка, не забудете».

Катя кивнула и сглотнула подкативший к горлу ком.

– Я согласна, – промямлила она, чувствуя, как покрывается мелкой испариной.

– Вот и славно, – доктор взял со стола колокольчик и тренькнул в него.

Вошла медсестра.

– Тамарочка, отведите Екатерину Андреевну в ординаторскую. Подберите ей форму, и пусть переоденется. Через час она мне будет ассистировать в операционной.

– Хорошо, Валерий Сергеевич.

– Что там наш больной, еще не помер?

Шутки у него были солдатские. Наверное, так и надо себя вести, когда каждый день кому-нибудь что-нибудь отрезаешь.

– Да нет. Но мается сильно.

– Его побрили?

– Все в лучшем виде: и побрили, и клизму сделали. Так что не волнуйтесь…

«Не обосрется, – мысленно добавила Катя и улыбнулась. – Кошмар. Вот это я попала», – подумала она и встала.

* * *

После операции сидели в комнате для персонала и пили спирт. За окном были сумерки, но уже проступили звезды, и луна сияла, словно начищенный пятак, повиснув над Ястребиной горой. Под окнами дворник шуршал лопатой, сгребая падающий снег.

Заславский полчаса назад взял слово и не мог остановиться. Он нахваливал и нахваливал Катерину, все больше и больше вводя ее в краску. Все остальные и не думали прерывать говоруна. Они знали за ним такую особенность, и когда шеф брал слово и начинал речь, все дружно выпивали, не дожидаясь ее окончания. То же самое пришлось сделать и Кате, и теперь она, раскрасневшаяся, сидела за столом и слушала дифирамбы в свой адрес.

Кроме Кати и Заславского, в комнате были: доктор Полянский, Тамара – старшая медсестра, Надежда Петровна – фельдшер в хирургии и два санитара: Сазонов – здоровяк-артиллерист и Мишенька – юноша лет двадцати в пенсне и с чахлой бородкой. За бородку и пенсне все звали его Чеховым, но он не обижался.

Заславский был краснобаем и умел с юморком рассказать о том, как прошла операция. А прошла она на удивление весело, по его мнению и по мнению окружающих.

– Я ему говорю: «Федотов, прекрати трястись, ты матрос или тряпка?» – а он стучит зубами и не может ничего выговорить. «Ня» да «ня». А что «ня» – не пойму. Полчаса не можем успокоить его, и обезболивающее не действует или уже не действует. Здоровый бык, а трусоват. Что делать, говорю, Николай Семенович? – Заславский кивнул на Полянского. – Время, говорю, пошло на минуты. Обширный абсцесс, температура за сорок, боли страшные. А как резать – трясется матросик и все. Может, спирта ему дать, грамм триста? – это мне Полянский подсказал. Жалко спирт, а куда деваться. Я и говорю: «А влейте-ка ему, Екатерина Андреевна, в рот стакан спирта, а то он трясется весь и, не ровен час, инфаркт еще будет». Спирт, правда, разбавленный был. И протягиваю ей стакан. А она говорит: «Подержите его». Ну мы с Полянским, как идиоты, взяли матроса за плечи и держим. А она залпом себе в рот спирт вылила – и с плеча в челюсть как даст Федотову! Он и вырубился. А она и говорит: «Я, господа, тоже трясусь, и инфаркт мне ни к чему. Так что извините». Глядим мы с Полянским на Федотова – а он в нокауте. Короче, вскрыли, почистили – и в палату. Так он только через час очнулся. А потом все челюсть свою трогал и на голову жаловался. Мол, болит, говорит. А Тамара ему объясняет, что это от обезболивающего. «А челюсть что болит?» – не унимается Федотов. «Обезболивающее на вас так действует», – отвечает ему Тамара, а сама хихикает.

Дружный смех заглушил последние слова Заславского.

Самое главное он, конечно, опустил. Это было не интересно, скучно и рутинно. Это была работа хирурга. Зачем рассказывать, как Полянский вскрыл брюшную полость? Как Катя ловко перехватила пинцетом аппендикс, отсекла и вывалила в тазик, установленный на животе Федотова, не дав разорваться и вытечь в брюшную полость гнойной массе? Как отрезали и шили ткани, как чистили, как Катя накладывала шов, и не было в ее руках той трясучки, что была в кабинете, когда Заславский предложил ей ассистировать? Завотделением не надеялся на нее, и Полянского он позвал вторым номером. Но то, что показала Екатерина Андреевна, можно было назвать чудом. Семь лет не держать в руках скальпель, пинцет, иголку, не видеть крови и внутренностей пациента – и при этом не сомлеть. И при этом принять стакан разведенного спирта. Она настоящий врач.

– Я скажу так! Екатерина Андреевна – доктор от Бога, и я рад, что в нашем коллективе появился такой замечательный специалист, профессионал и просто хороший человек.

– Не брезгающий выпить с нами, санитарами, – это сказал Мишенька, студент, присланный из Владивостока на практику.

– Ура!

Звон стаканов и дружный крик всполошили дворника, в обязанности которого входило следить за тишиной в больнице после отбоя. Легонько стукнул в стекло костяшками пальцев. Окно было открыто, и рама чуть колыхнулась, поднимая занавеску. Увидев, что гуляют господа доктора, он потянул на себя раму и прикрыл окно.

* * *

Узнав, что постоялица служит доктором, Иваныч поднял цену за комнату на пятьдесят копеек. Он не хотел прослыть скрягой и поэтому слазил на чердак и спустил оттуда еще одну перину и подушку. Все это добро он вручил Кате с напутственными словами: «Чтобы бока у докторши не болели». В комнате появились фиалки в горшках, а на пол жена Иваныча, китаянка Ли, постелила половичок.

По иронии судьбы в тот самый день, когда Катя приехала в город, крейсер «Варяг» пришел в Порт-Артур. В тот самый день, когда Заславский испытывал Катю, крейсер покинул Порт-Артур и взял курс на Корею. В Порт-Артуре он простоял пять дней: два – на внутреннем рейде, возле бочки, принимая уголь и провизию, еще три дня – на внешнем рейде, где догружал боезапас, воду и трубки для котлов.

Итого пять дней.

Их бы хватило сполна, если бы Катя знала, где служит Алексей, а Алексей знал, где сейчас Катя. Но в жизни нет сослагательного наклонения.

* * *

Катя не знала о том, что Муромцев служит на «Варяге». Она вообще не знала, к какому кораблю и в качестве кого он приписан. Здесь ли он или во Владивостоке.

В штаб эскадры она вырвалась только после Нового года. Сменившись с дежурства, не пошла домой, а сразу отправилась в Новый город, где располагалось здание штаба. Чем ближе она подходила, тем сильней было ее нетерпение. Тем чаще билось ее сердце. На глазах заблестели слезы – слезы радости от того, что она скоро увидит его. Ей казалось, что стоит только войти в здание и спросить, где служит Муромцев – и все закричат в один голос: «А вон на том крейсере, который стоит у причала», – и она понесется туда, словно ветер. И там найдет Алексея и прижмет к себе.

– Я скажу ему: я твоя. Твоя навек, навсегда, на всю жизнь. Я люблю тебя, – закричала она и, не выдержав, побежала к зданию, на крыше которого развевался Андреевский флаг.

Через неделю пришло разочарование. Господа в штабе не желали ворошить картотеки и копаться в списках, выискивая матроса с фамилией Муромцев. На ее запросы отвечали: «Укажите название судна, должность, звание». А все письма, поданные на имя начальства, спускались вниз с резолюцией: «Оказать содействие».

И все повторялось заново: «Укажите название судна, должность, звание». «Оказать содействие!»

Катя ничего этого не знала. Истомин в Петербурге сказал, что Муромцева разжаловали до матроса какой-то там статьи, а какой – Катя не запомнила и о специальности ничего не знала. Она вообще ничего не знала о последних годах Алексея.

Однажды, стоя перед капитаном третьего ранга, она вспомнила, что Алексей служил механиком на императорской яхте, но она побоялась сказать: а вдруг это навредит Алексею? В очередной раз получился пшик, и Кате стало жалко себя. Проехать десять тысяч верст, чтобы столкнуться с непониманием и бессердечностью…

Но, как уже было однажды, хорошие люди встретились у нее на пути. Видя ее слезы, к ней как-то подошел немолодой матрос, служащий сторожем при штабе. Он и дал ей надежду. Сторож любил выпить и за поллитровку согласился выдавать ей на ночь одну или две коробки с послужными списками. У него были ключи от архива, и он просто брал коробку с полки и выносил из здания. Встречались они вечером. Катя передавала бутылку, а сторож – коробку. Утром коробку она возвращала.

За ночь ей предстояло просмотреть более пятисот карточек, выискивая Муромцева. Первая проблема была в том, что фамилии не были систематизированы по алфавиту. А вторая – в том, что она слишком много тратила времени на дорогу. Больница была расположена посередине между штабом и ее квартирой. И Катя с разрешения Заславского перебралась в больницу, где во множестве пустовали комнаты-палаты.

Узнав о намерении съехать, хозяин комнаты сбросил рубль, но это не смогло изменить ее решения. Цена для нее была уже не важна. Для нее важным было время. Время, которое она потратит на всю картотеку флота: «Петропавловск», «Полтава», «Севастополь», «Ретвизан», «Победа», «Пересвет», «Цесаревич», «Баян», «Паллада» и еще десятки крейсеров и миноносцев. От этого захватывало дух, если думать о мощи российского флота. У нее же замирало сердце, когда она представляла, что ей придется потратить на это несколько месяцев.

Стемнело, когда она свернула за угол здания штаба. Где-то далеко лаяли собаки. Катя пошла по тропинке к мостику через незамерзающую Лунхе. В сумке лежала коробка с послужным списком броненосца «Полтава».

Чтобы не сойти с ума от бессонных ночей, она стала напрашиваться на ночные дежурства, а днем спать. Между операциями и обходами она листала списки, выискивая своего любимого. Через неделю о «причуде новой докторши» узнала вся больница, и по возможности все стали ей помогать. Коробку делили на три-четыре части между персоналом и потрошили ее, выискивая никому не известного матроса, который прибыл в конце декабря в Порт-Артур. В том, что он приехал в Порт-Артур, не было никаких сомнений. Доктор Полянский выудил в штабе списки пополнения, прибывшего на пароходе «Аргунь», и в них был матрос второй статьи Алексей Муромцев, а вот куда он потом делся – этого не знал никто.

* * *

Стукнула дверь, впуская морозный воздух. В комнату вошла Надежда Марковна – пожилая санитарка, дежурившая вместе с Катей. На ней было драповое пальто, из-под которого торчал белый халат. Волосы прикрывала белая косынка с красным крестом, а на согнутых руках она держала стопку березовых поленниц. Обила снег с валенок и с грохотом ссыпала деревяшки возле печи. Марковна присела рядом с печуркой, открыла дверцу и сунула туда пару чурок. Посмотрела, как огонь с неохотой пожирает промерзшее на морозе дерево, оставила незакрытой дверцу печи, встала и подошла к Кате.

– Ну, что «Полтава»? – Марковна расстегнула пуговицы и сняла пальто.

– Не числится. Я все думаю: а вдруг нет его здесь?

– А где же он?

– Во Владивосток отправили, назад в Кронштадт, в Севастополь перевели. Да мало ли куда могут матроса отправить.

– Эх, Катерина-Катерина!

Катя подняла голову и посмотрела на Марковну. За последнее время тоска измучила и иссушила молодую докторшу.

– Я сюда и приехала-то ради него, а увидеться не можем.

– Да найдется он. Как говорила моя бабка: «Не для того нашла, чтобы потерять».

– Дай-то Бог!

Катя и Марковна замолчали, смотря на языки пламени, прыгающие в печурке. В комнату вошел Полянский и протянул пачку листов.

– Здесь его нет.

Катя забрала списки и сунула их в коробку, вздохнула и зачем-то пододвинула к себе.

– Вы ничего не заметили? – Полянский кивнул в сторону окна.

– Нет, а что?

– Собаки не лают.

Они прислушались. На улице в самом деле была идеальная тишина. Марковна перекрестилась, встала и пошла к иконке, возле которой чуть теплилась лампадка.

– Тревожно как-то на душе, как перед грозой, – доктор открыл шкафчик и вынул оттуда банку со спиртом. Понюхал, передернулся и налил в стакан.

Катя посмотрела на часы. До утра было еще три часа. Обычно она выходила в пять, чтобы к шести быть возле штаба.

– Зря вы, Николай Семенович, неразбавленный спирт пьете. Нутро сожжете и язву заработаете.

– Зато вся дрянь в кишечнике сдохнет, а там ее о-го-го сколько. – Полянский поднял стакан и посмотрел на свет. – Кстати, и вам советую. Воздух тут гнилой, и вода дрянная.

Одним залпом выпил содержимое и занюхал рукавом.

– Возле печки картошка в мундирах.

– Премного благодарен.

Доктор дошел до печки и присел возле чугунка. Развязал полотенце, которое было призвано сохранять тепло, и вынул ароматно пахнущую картофелину.

– А соль есть?

– На окне.

Пришлось идти к окну.

– Что читаете, Екатерина Андреевна? – крикнул он, отдергивая занавеску.

Катя подняла книгу. Это был справочник по военно-полевой хирургии.

– Серьезный труд. Ну и как он вам?

– Скучновато и терминов много.

– Ничего, разберетесь. У вас, Екатерина Андреевна, дар.

– Спасибо! – Катя чуть смутилась и опустила глаза.

«Боже, какая красота. Она ангел во плоти», – думал Полянский, чувствуя, что запал на Катю. И, несмотря на то что помогал ей в поисках ее жениха, внутренне он не желал их встречи. Он хотел, чтобы Муромцева отправили назад в Кронштадт, списали на берег, произвели в офицеры и перевели в Россию. Куда угодно, только подальше от Порт-Артура и от Кати.

От грез его отвлек грохот шагов на крыльце. Кто-то довольно громко высморкался, обил снег с сапог и толкнул дверь. Скрип петель вызвал нестерпимое желание посмотреть на часы: ходики показывали два часа ночи. То, что эти шаги не несли ничего хорошего, Полянский понял сразу и потянулся за еще одной порцией спирта.

В дверях вырос казак.

– Сшибешь, леший, – только и успела крикнуть Марковна, отстраняясь от него.

На казаке была мокрая шинель и клочковатая от дождя папаха.

– Ваше благородие, дохтура бы нам.

– Еремеев, что еще у вас там стряслось? – Полянский налил спирт в стакан и стал не спеша чистить картошку, аккуратными лоскутами спуская с нее «одежку».

– Есаула нашего лихоманка скрутила. Мокрый весь, бредить уже начал. Как бы к утру не преставился.

– Там что, дождь? – Марковна с подозрением осмотрела Еремеева и даже пощупала его мокрую шинель.

– А черт его знает, то ли дождь, то ли снег. Сыпет мгла какая-то.

– А я вот выходила – не было дождя, – сказала Марковна, и, словно в ответ на ее недоверие, по стеклу застучали капли.

Ляодунский полуостров и его южный отросток в виде Квантунского полуострова, на котором, собственно, и стоял Порт-Артур, были подвержены южным ветрам в любое время года. И часто минусовая температура за сутки поднималась выше нуля, и зима тут же превращалась в весну. С капелями и мокрыми дождливыми вечерами. А потом опять приходили северные ветры – и с ними возвращались морозы, и все вставало на свои места. Единственное, что было всегда неизменным, – это залив: он не замерзал.

Казак потоптался у двери и вздохнул.

– Ну так что передать есаулу?

– Я схожу, Николай Семенович. – Катя встала из-за стола, поправляя сползающую шаль.

– Сделайте милость, Екатерина Андреевна. А заодно и попрактикуетесь в вопросах тропической лихорадки.

– Вы думаете, это она?

– Ну а что же еще?

* * *

На улице в самом деле сыпал мелкий дождь, превращая некогда белые окрестности в грязно-черные. Небо было затянуто темными, почти свинцовыми тучами. Весь мир словно провалился в преисподнюю. Было сыро, промозгло и грязно. Пахло сырым сеном, мокрым деревом и тиной. Лысые макушки гор нависали темными громадами над городом.

Обогнули старый док, построенный еще китайцами, и пошли вдоль Восточного бассейна. Где-то в глубине темного лимана всплеснула рыба, запутавшись в сетях. Что-то упало в воду – и опять тишина. Только шелест дождя и окрики часовых. Катя с Еремеевым миновали штаб крепости, армейский госпиталь и, перейдя по жердочке через безымянный ручей, через триста метров, свернули к крепостному валу и пошли вдоль него в сторону китайского квартала. На бастионах темнели силуэты береговых орудий, возле которых мокли часовые.

– Далеко еще?

– А вон за конюшней.

Катя думала о том, что сделала большую ошибку, согласившись пойти с казаком. В тот момент на нее нахлынул какой-то невиданный порыв, будто кто-то подтолкнул ее пойти с Еремеевым. И она пошла, совсем забыв про коробку с «Полтавы», которую должна была вернуть к утру.

– Темно-то как.

– Был приказ загасить огни в целях конспирации.

– Война будет?

– А я почем знаю. Наше дело небольшое. Скажут воевать – будем воевать. Скажут не воевать – не будем воевать.

Философия Еремеева была понятна Кате: казак он и на пашне казак, всегда при сабле и при копье. Она сама была из казачьего рода – только предки ее были рязанскими казаками, и было это лет пятьсот тому назад, а этот забайкальский или донской. Других она просто не знала.

Возле резного деревянного крыльца Еремеев подхватил Катю под локоть, не дав споткнуться о выступающий порог.

– Осторожно, доктор, здесь ступенька.

Катя, поддерживаемая казаком, вытерла сапоги о мокрую траву и поднялась на крыльцо. Дверь в дом была приоткрыта, и до ее слуха донесся приглушенный стон.

– Ишь как стонет, сердешный.

Казак пошире распахнул дверь, пропуская докторшу вперед. В сенцах пахло пивом, седлами и вчерашними щами. Еремеев пробежал мимо Кати и толкнул еще одну дверь, ведущую в горницу.

– Спасибо! – сказала Катя и, переступив порог, очутилась в ином мире. Окна были завешаны шинелями. Под потолком висела керосиновая лампа, практически не давая света. На стенах красовались щиты, монгольские луки, сабли, китайские мушкеты и соломенные шляпы. На полу был постелен давно вытертый персидский ковер. Все это напомнило ей провинциальный музей. За исключением того, что из-за занавески доносился стон смотрителя.

– Дохтура привел, ваш благородие. Сейчас клизму сделают, глядишь – полегчает.

– Зарублю, Еремеев, – прохрипел есаул из-за занавески.

Занавеска делила комнату на две части.

– Во! Кажись, живой еще.

– Он там? – Катя кивнула на занавеску.

– А где же ему быть? – Еремеев снял с плеча сумку, на которой был нарисован красный крест и которую он всю дорогу нес на плече, поставил ее возле стола и, стащив с головы мокрую папаху, кинул на лавку. – Руки мыть будете? – не дожидаясь ответа, казак взял ведра и вышел на улицу.

Во дворе заскрипел вороток на колодце, напоминая ей далекое детство. Не решаясь без Еремеева заглянуть за занавеску, докторша села на стул, положив руки на колени. В доме было тепло, и Катя расстегнула пальто. Накопившаяся за две недели усталость навалилась на нее, глаза стали слипаться, и ее потянуло в сон. Чтобы взбодриться, пришлось встать и даже помотать головой. Гремя ведрами и выплескивая воду из переполненных ведер, в комнату вошел Еремеев.

– Вы пока есаула нашего смотреть будете, дай бог ему здоровья, я чайку согрею. И варенье у меня есть. А потом я вас и провожу. А не захотите идти, так у нас еще одна комнатка имеется, там господин капитан живет. Но мы его подвинем.

– Куда подвинете?

– Как куда? В чулан. Не может же барышня спать в чулане, а господин офицер в избе. Несправедливо это и не по этикету.

– Да нет, я домой пойду. – Катя вздохнула, вспомнив про коробку с «Полтавы».

– Ну как знаете. – Еремеев повесил себе на плечо полотенце и протянул ей мыло.

Глава 17

Сеул. Январь 1904 г

Вечером 24 января слухи о разрыве дипломатических отношений между Японией и Россией достигли Чемульпо. О них Рудневу во время ужина сообщил командир французского крейсера. По возвращении на свой корабль Всеволод Федорович отправил Павлову шифрограмму в Сеул. Несмотря на то что Павлов уже больше недели не получал никаких телеграмм из России, он не счел возможным доверять слухам. Глава русской миссии в Корее все еще ждал спасительную директиву от высшего начальства.

Не дождавшись ответа на отправленную вечером шифровку с запросом о распоряжениях для «Варяга» в связи с готовящимся уходом «Чиоды», Руднев утренним поездом выехал в Сеул. Японцы к этому времени захватили в Фузане русский пароход «Мукден», а у острова Цусима – пароход «Екатеринослав». Соединенный флот, ведомый вице-адмиралом Того, прошел Корейский пролив и приближался к острову Чеджоу.

* * *

– Второго февраля транспорт «Фудзиками-Маару» доставил в Чемульпо шестьдесят девять ящиков с винтовками и свыше пятисот ящиков с телеграфным оборудованием. Знаете зачем?

– Догадываюсь.

– Правильно. Для обеспечения связи между подразделениями японской армии. Оккупация Кореи началась, уважаемый Александр Иванович.

– Оккупация Кореи подходит к концу, Всеволод Федорович. И Россия ничего не сделала, чтобы это остановить. Сеул буквально забит японцами. Везде шныряют переодетые офицеры и солдаты. Мы все это видим и бездействуем, исполняя дурацкое предписание: не раздражать младшего брата. А брат точит нож и хладнокровно думает, как всадить нам его в спину: наполовину или по рукоятку.

– Я с вами согласен. То, что они все это делают в открытую, на глазах у великих держав, дает основание думать о серьезности их намерений по отношению к России.

– Что сделано с нашей стороны за все это время? Да ничего. Одни обещания подумать и рассмотреть. Вопрос по Корее – не решен, вопрос по Маньчжурии – не решен, вопрос о портах, льготах, транзите, концессиях и пошлинах – ничего этого нет. И в Токио прекрасно понимают, что Россия не намерена им все это уступать. А знаете почему?

– Почему?

– Да потому, что мы великая держава. А кто они? Да о них до середины прошлого века вообще никто ничего не слышал. «Мы не уступим им ни пяди», – кричат наши черносотенцы. «Как бы прочно ни стоял Порт-Артур, мы возьмем его», – вторят им японцы из антирусской лиги.

– Я согласен с вами. Япония выросла из пеленок, и, как говорится, пришло время носить штаны.

– Безусловно. И первый удар они нанесут здесь. – Павлов топнул ногой, с хрустом давя несчастную ледышку, случайно попавшую ему под каблук.

– А что корейцы?

– Большинство из них патриоты, а остальные скоро ими станут. Они ненавидят японцев и очень болезненно воспринимают их появление на полуострове. – Павлов сшиб тростью ледяную сосульку, свисающую с куста акации. – Но в военном деле они дети. Начнись война между Кореей и Японией – и через час она превратится в бойню. И все это здесь прекрасно понимают, поэтому и стараются не перечить японцам.

Несмотря на конец января, было тепло. Накануне приезда Руднева в Сеул в городе прошел дождь. Черепичная крыша, подоконники, деревья и даже кованый забор с имперскими орлами были покрыты свисающими сосульками. От этого здание было похоже на сказочный терем, в котором уютными желтыми пятнышками светились окошки, а на вертеле в огромном зале, в пылающем камине, жарился молодой ягненок. На стол уже поставили пинту хорошего немецкого пива. Прислуга бойко сервировала стол, а секретарь посольства смотрел в окно, наблюдая за гуляющей по парку парой.

Руднев и посол в Корее Павлов не спеша шли по аллее внутреннего дворика российской дипмиссии в Сеуле. Под ногами хрустели ледышки. Снег, о котором все мечтают с приходом зимы, выпал только раз – под Новый год. Запорошил город, преобразив его словно по мановению волшебной палочки, продержался пару дней и растаял, не в состоянии противостоять теплым юго-восточным ветрам, приходящим со стороны Филиппин.

– У меня один вопрос: когда?

– Я думаю, в течение недели все решится. У Токио, в отличие от Петербурга, есть цель, к которой японцы и идут. Как говорят на Востоке, даже хромая черепаха может пройти тысячу миль.

– Перед отъездом к вам я был зван на «Палладу». Где в довольно тесном кругу зашла речь о восточном коварстве и ударах в спину и из-за угла. Так вот, капитан Готье, раскупоривая очередную бутылку шампанского, изложил суть секретной телеграммы, полученной портовыми поставщиками из Токио. В данном письме шла речь о необходимости бесперебойного снабжения русских кораблей в Чемульпо, чтобы у команды не возникло подозрений о приближающемся разрыве отношений и начале войны.

– И как? Перебоев не было?

– Пока нет.

Павлов остановился и посмотрел на Руднева. Из-за огромной окладистой бороды консул был похож на Джеймса Максвелла. Павлов, как и его прототип, имел удивительный нюх на закулисные интриги, и если Максвелл был докой в инженерных делах, то консул – в дипломатических. Павлов умел налаживать контакты, и именно он передал Рудневу шифровку о том, что, по сведениям корейского императора, в Чемульпо идут десять японских военных кораблей. Он чувствовал приближение войны, но, как зависимое лицо, продолжал вилять, стараясь плавно обтекать данную тему.

– Ну вот вы и ответили на свой вопрос. Война начнется, как только вам не пришлют продовольствие.

Несмотря на то что в последнее время японские и российские газеты запестрели взаимными поцелуями, оба были уверены, что война разразится в ближайшие несколько дней. Руднев был уверен, что японцы не решатся напасть без объявления войны, а Павлов, как знаток Востока, был совсем иного мнения.

– Скажите, Всеволод Федорович, что вы думаете о древнерусской традиции говорить врагу: «Иду на вы»?

– Превосходная традиция. В этой фразе все – и сила, и храбрость, и мужество войска.

– Пойдемте, нас уже зовут к столу. – Павлов заметил идущего к ним секретаря и кивнул ему. Тот остановился и стал терпеливо ждать. – Так вот, уважаемый Всеволод Федорович, оказывается, японцы, прекрасно понимающие, что такое «кодекс чести» и с чем его едят, при этом с презрением относятся к европейской манере вести войну, предупреждая об этом заранее. Они считают это безумием. Скрытность – вот удел азиатов. Объявить о том, что ты идешь на врага, – значит, лишить себя победы. И здесь нет страха и нет трусости. Здесь больше мистики. Помните присказку: «А вам, сударыня, я не скажу, у вас глаз дурной»? Так будет и с Россией. Скажите, когда начнется война? А вам я, голубушка, не скажу, а то еще сглазите.

Они рассмеялись и пошли к дому. Секретарь, не дожидаясь, когда они поравняются с ним, сунул руки в рукава кимоно, развернулся и, стуча сандалиями по ледяной корке, засеменил к дому.

Глядя в спину секретарю-корейцу, верой и правдой служившему России, Руднев вспомнил фразу Павлова насчет окрика из Петербурга: не раздражать японцев. Вспомнил и подумал, что имей наш император хоть часть той воли, которую имел Петр I, или хотя бы каплю бабской екатерининской прозорливости, вооружил бы корейцев винтовками, перекинул сюда две-три дивизии казаков и военспецов из офицеров, что посмышленей, и ни о какой войне не могло бы идти и речи.

– Вы о чем-то задумались? – Павлов уловил минутную паузу, возникшую между ними, и, как истинный дипломат, тут же прореагировал на нее.

– Задумался. – Руднев не стал объяснять причину.

За последние несколько часов они несколько раз перемыли кости не только императорскому окружению, но и самому Николаю II. Обсуждать было противно и неприятно, от этого тошнило и хотелось вымыть руки и лицо, но это была единственная возможность сбросить пар. На фоне глобальных приготовлений Японии к войне то, что творилось в русском стане, вызывало только озлобление и недоумение. Войска бездействуют, никаких стрельб, никаких маневров. Укрепления не обновляются, торпеды ржавеют на складах. Команды кораблей списываются и меняются на новобранцев. Снаряды на складах не того калибра, маскировки нет, патронов нет, планов по обороне нет. Одним словом – настоящий русский бардак.

Павлов буркнул, не глядя на Руднева:

– Я тут два дня назад получил от Розена шифровку, так в ней всего несколько слов. Зато каких: «Ниссин» и «Касуга», купленные в Италии, прошли Малаккский пролив!

– От Сингапура до Кореи пять дней хода. – Руднев зачем-то посмотрел на часы. – Вы говорили, что Соединенный флот вчера вышел из Сосебо. Так вот! Как только они встретятся, начнется война. У нас с вами сутки, от силы двое.

Секретарь держал дверь открытой. Павлов и Руднев вытерли ноги и зашли в дом. За спиной щелкнул замок – и толстая дубовая дверь отсекла их от внешнего мира. В доме пахло жареным мясом, играл патефон и тихо скользила прислуга. Возле мраморной лестницы стояли расписанные драконами вазы времен правления династии Коре, а между этажами висел портрет российского императора.

* * *

После ужина, оба в домашних халатах, с трубками и бокалами легкого столового вина в руках, они сидели в кабинете Павлова и продолжали муссировать тему грядущей войны.

– Я вот что думаю: давайте «Варяг» возьмет на борт весь состав русской миссии и до выяснения обстановки будет охранять людей. При этом крейсер должен иметь возможность в любой момент покинуть Чемульпо и уйти в Порт-Артур или во Владивосток.

– Нет, это невозможно. Без приказа из Петербурга я не сделаю и шага.

– Александр Иванович, поверьте, завтра может быть поздно. Крейсер в чужом порту в случае объявления войны окажется интернированным по всем законам военного времени.

– Охотно верю. Но я не рискну взять на себя ответственность в деле свертывания миссии. Это забота государственная, и в отношении ее я зависим от воли Его Величества, представляемой здесь наместником. Отъезд же наш будет похож на провокацию, на разрыв отношений не с коварными японцами, а с безвинной Кореей, ждущей от России помощи и покровительства.

– Давайте отправим в Порт-Артур «Корейца». Курьер он, в конце концов, или не курьер! Пусть канонерка возьмет на борт почту для наместника, дипломатическую переписку и всю секретную документацию и под консульским флагом, гарантирующим неприкосновенность, завтра уйдет из Чемульпо.

Павлов изнемогал под тяжестью необходимости принятия решения, от которого могла зависеть и его жизнь.

– Хорошо! – наконец выдавил он из себя, взял со стола колокольчик и потряс его, вызывая секретаря. Приняв столь эпохальный вердикт, консул вздохнул и потянулся к бутылке. – Давайте, Всеволод Федорович, выпьем за Россию.

Командир «Варяга» протянул бокал, консул налил вино и встал. Руднев тоже поднялся.

– Какое-то зверское желание выпить не чокаясь.

– Ну полно вам. Давайте чокаясь и до дна.

Выпили и пыхнули трубками, наполняя кабинет ароматом перуанского табака. На календаре было 25 января, а на часах восемь вечера, по местному времени.

* * *

В Сеуле был поздний вечер, а в далеком заснеженном Петербурге только что пробили полдень.

Курино еще раз перечитал полученную накануне из Токио телеграмму. Присланная бароном Комурой, она ставила жирную точку почти в двухлетних, абсолютно непродуктивных, а порой и бестолковых переговорах. Текст гласил, что японское правительство решило окончить ведущиеся переговоры и принять такое независимое действие, какое признает необходимым для защиты своего угрожаемого положения и для охраны своих прав и интересов.

Посланник прислушался к двум мелодичным ударам гонга. Часы пробили два часа пополудни. Ровно в четыре он должен встретиться с министром иностранных дел России, графом Ламсдорфом, и передать ему две ноты.

В первой речь шла о том, что Императорское Российское правительство последовательно отвергало путем неприемлемых поправок все предложения Японии касательно Кореи, и далее текст в основном сообщал о той терпимости, которую проявило правительство Японии, стараясь избежать войны: «…Со своей стороны Императорское Японское правительство проявило в происходивших переговорах такую меру терпения, которую могло проявить только Императорское Японское правительство. Императорское Японское правительство не имеет иного выбора, как прекратить настоящие бесполезные переговоры».

Во второй ноте все было еще больше запутано: «Истощив без результата все меры примирения, принятые для удаления из его отношений к Императорскому Российскому правительству причин будущих осложнений, и находя, что его справедливые представления и умеренные и бескорыстные предложения не получают должного им внимания, решило прервать свои дипломатические отношения с Императорским Российским правительством, каковые по названной причине перестали иметь всякое значение».

Передавая эти ноты, атташе уведомил министра иностранных дел России, что японская миссия в ближайшее время выезжает из Петербурга. Вернувшись к себе после встречи, Курино, с азиатским коварством стараясь предупредить превентивный удар России по Японии, написал Ламсдорфу письмо, в котором выражал надежду, что, несмотря на произошедший разрыв, войны все же еще удастся, быть может, избежать.

Вот это «быть может» и стало той предательской соломинкой, за которую продолжало хвататься российское правительство и которая в самый последний момент взяла и ускользнула у них из рук.

* * *

После отъезда Руднева в городе начался форменный бардак. В окрестностях кто-то спилил все телеграфные столбы и срезал провода. Из-за этого в Сеуле перестал работать телеграф. Боясь погромов со стороны японцев, корейские власти на неопределенное время закрыли почту, прервав тем самым сообщение по всей стране. В дипмиссии вторые сутки не работал телефон, и Павлов не мог связаться с Чемульпо. По городу поползли упорные слухи о разрыве между Россией и Японией. Рано утром, имея беседу с чиновником по особым поручениям при дворе Коджон-вана, Павлов узнал, что Токио отозвал из Петербурга своего посланника, а японская эскадра стоит в устье реки Ялу.

26 января Павлов прислал с двумя казаками Рудневу письмо, где перечислил все, что произошло за последние сутки. Из письма было видно, что Министерство иностранных дел так не соизволило уведомить своего посла в Корее. И Александр Иванович Павлов ничего не знал о прекращении дипломатических отношений и пользовался исключительно слухами и информацией, полученной от корейских чиновников.

Капитану 1 ранга

Рудневу

Вместе с сим посылаю казака с корреспонденцией для отправки на «Корейце». Желательно, чтобы «Кореец» снялся с якоря и отправился в путь тотчас по получении корреспонденции. Сегодня вечером из секретного источника получено известие о том, что японской эскадре из нескольких военных судов предписано отправиться к устью Ялу и что высадка японских войск в значительном количестве в Чемульпо назначена на 29 января. Телеграмм никаких ниоткуда не получено.

гр. Павлов.

Сеул, 26 января 1904 г.

Глава 18

Порт-Артур. Январь 1904 г

За последние два месяца Истомин сбросил больше пуда. Похудевший, небритый, с обветренными и потрескавшимися от мороза губами, в грязном, перепачканном сажей тулупе и в надвинутой на глаза папахе, он был похож на беглого каторжника. И только цепкий и пристальный взгляд выдавал в нем человека, знающего, что он делает, зачем это делает и к чему стремится. С ввалившимися щеками, красными от бессонницы глазами, он день и ночь носился по городу и его окрестностям, отлавливая и выслеживая японских шпионов. По долгу службы приходилось наматывать по сотне верст за неделю, забираясь в самую глушь Северного Китая.

Каждая станция, каждый полустанок вдоль всего участка КВЖД от Порт-Артура до Мукдена были ему не то что знакомы – они были ему как родные. Выдавая себя за грузчика, студента, беглого солдата, он сутками жил в пристанционных бараках, прислушиваясь к разговорам и присматриваясь к людям. Бессмысленно было выискивать шпионов среди той массы, в которую он окунулся. Бессмысленно – потому что каждый второй шпионил на японцев. Китайские крестьяне, чиновники и даже буддийские монахи не скрывали, что японцы хорошо платят. Агентам, не знающим русского языка и не имеющим для японцев никакой ценности, платили по сорок иен, знающим русский язык – по двести иен ежемесячно. При этом плотник в Японии получал пятьдесят сун, или всего полцены в месяц.

Особенно активно японцы вербовали людей среди тех, кто обслуживал КВЖД – железную дорогу, связывающую Порт-Артур и Россию. Грузчики, обходчики, кассиры, семафорщики, водовозы, буфетчики – все имели глаза и уши, и все знали, какой состав что везет и куда идет.

«Как можно воевать, если противник все знает про военные эшелоны и грузы, идущие из Забайкалья в Порт-Артур? – писал Истомин в Петербург Лаврову. – Я не удивлюсь, если узнаю, что их агенты уже работают на территории европейской России».

Он был близок к истине как никогда.

Поэтому все свои усилия Истомин направлял не на ловлю шпионов, а на анализ ситуации и выявление ключевых фигур. Кропотливо перебирая по зернышку все, что услышал, увидел или унюхал, он превращал информацию в схему и уже согласно этой схеме расставлял капканы. Чтобы в один день, по команде, поднять охоту и взять всех сразу. Он всегда любил повторять услышанную как-то от отца поговорку: рыбу надо брать за голову, а не за хвост.

Так, за неделю до Рождества, разгружая шпалы на станции Циньзяо, что в трех верстах от крепости, Истомин получил в качестве оплаты три фальшивые рублевые купюры. Через день он уже знал, что деньги китайцу-бригадиру привозит некий хорошо одетый господин, что он японец и зовут его Мацубаро.

Операции «Мацубаро» Лавров пообещал посвятить целую главу в учебнике по основам контрразведки, а ловкости, с которой Истомин ее провернул, мог бы позавидовать сам Шерлок Холмс.

Когда возле водонапорной башни остановилась рикша и из нее вылез импозантный японец, Истомин кинулся к нему с истошным криком:

– Господин Тако, господин Тако, здравствуйте, господин! Помните меня? Я Василий. – Истомин тараторил на смеси японского и китайского, не давая импозантному господину опомниться и перевести дух. – Я работал у вас в Чайнджоу, на ферме, мы выращивали там кроликов. Помните меня? Мы с вами еще ловили рыбу в пруду. Там крутой обрыв, и я свалился в воду. А вы хохотали тогда и чуть не умерли, потому что у вас язык запутался во рту, а я похлопал по спине и спас вас.

Чушь была полная, но японец был в шоке. Он с недоумением смотрел на сумасшедшего русского. А Истомин плюхнулся на колени и обхватил его ногу.

– Спасибо вам за все, господин Тако!

– Я не Тако.

Это было сказано человеком, осознающим свою значимость в этом мире. Истомин уловил эти нотки и понял, что он на верном пути.

– Вы такой добрый господин. – Истомин не разжимал руки и цепко держал его ногу.

Мацубаро попытался выдернуть ногу, но это ему сделать не удалось.

– Как же так? – почти рыдал Николай. – Как же так? Господин, который был так со мной добр, не хочет признать меня! – Время от времени возносил к небу руки, хватал японца за бедра и опять падал на колени.

Мацубаро понял, что этот русский не оставит его в покое, и кивнул китайцам, которые следовали за ним. На Истомина тут же обрушился град ударов, он отпустил ногу и, подняв воротник тулупа, уткнулся в сугроб. Китайцы не желали бить русского, тем более из-за какого-то японца. Это было чревато, и можно было потерять все, в том числе и жизнь. Стоило кому-нибудь крикнуть: «Китайцы наших бьют!» – и половина Порт-Артура, побросав вахту и караулы, кинулась бы ему на выручку. Уж такая у русских натура. Когда бьют свои – никто не лезет. Своим можно, а чужим нельзя, и пощады чужим не будет.

Ударив пару раз палками по окостеневшему на морозе тулупу, бригадир дождался, когда японец зайдет в фанзу. Протянул руку и помог Истомину встать.

– Его Мацубаро зовут. Он из Чифу. У него там консервный завод, а кроликов он не водил, и у него нет фермы в Чайнджоу.

Истомин слушал и кивал.

– Не приставай к нему, а то меня тоже поколотят. – Китаец полез за пазуху, вытащил оттуда горсть риса и протянул Истомину. – Моя никому говорить не будет, что тут было. И твоя пусть не говорит.

Истомин покачал головой, как бы продолжая удивляться.

– А как похож. Вылитый господин Тако. Тот, когда приезжал в Порт-Артур, всегда останавливался у Чайн-Хо.

– Господин Мацубаро – большой человек. Он в «Звездочке» живет.

Это все, что было нужно Истомину. Он хлопнул бригадира по плечу и пошел в сторону города. Тяжелое портмоне, принадлежащее Мацурабо, оттягивало карман, и Истомину не терпелось его открыть.

Вечером, облаченный в мундир, в сопровождении полицейского надзирателя и трех казаков он приказал портье идти с ними в качестве понятого. На попытку протестовать Истомин сунул японцу текст постановления об аресте и приказал начать обыск.

По результатам обыска в номере было обнаружено: семнадцать фальшивых рублевок в кармане пальто, сто пятьдесят трехрублевых в саквояже, стоящем под кроватью, и там же – сотня рублевых фальшивых кредитных билетов. В результате допроса и очных ставок с китайцами Истомин раскрутил Мацубаро, и тот сдал ему двух японок, живущих в Дальяне. У них при обыске были найдены подушки, набитые морской травой, среди которой они хранили фальшивые купюры. Тысяча восемьсот рублевок в подушках и четыреста трехрублевых поддельных кредитных билетов в чемодане.

Ровно через три недели в газете «Новый край» было помещено сообщение о том, что в Порт-Артурском окружном суде было заслушано уголовное дело по обвинению японских подданных: Харутаро, который ранее представлялся как Мацубаро, а так же Цунэ и Сино, проживавших в городе Дальяне (Дальний), – в сбыте фальшивых денег. Суд приговорил всех к ссылке на каторжные работы сроком на четыре года и к уплате казне двух тысяч рублей. Как отмечали газеты, на дознании Харутаро давал сбивчивые и противоречивые показания относительно найденных у него фальшивых денег. Он утверждал, что «деньги» получил в южнокорейском городе Чемульпо (Инчхоне) от англичанина Висинга, который служил на крейсере «Телбоу». Конечно, этого англичанина не удалось обнаружить ни в Чемульпо, ни в Порт-Артуре, ни во Владивостоке, ни в других городах Дальнего Востока.

Цунэ и Сино, в свою очередь, показали на офицера Нагакио, содержателя четырех публичных домов в Мукдене. Якобы это он снабдил их фальшивками. Нагакио вывел на след некой Жанетты Чарльз – американской подданной, хозяйки публичного дома в Порт-Артуре. Позже выяснилось, что мадам Жанетта работала сразу на три разведки: американскую, японскую и английскую. Продавая одну и ту же информацию по три раза за день, она скопила приличное состояние. Деньги, полученные от продажи информации, вкладывала в игорные и публичные дома, один из которых под названием «Северная Америка» мадам исхитрилась открыть во Владивостоке, под носом у самого наместника.

Саму мадам взять не удалось, но в ее квартире нашли агентурные списки. Все это довольно сильно пошатнуло позиции японской разведки в Порт-Артуре, и полторы сотни офицеров разведки, ранее работавших поварами, кочегарами и официантами на русских пароходах, вынуждены были исчезнуть в один прекрасный день, чтобы не попасть под дамоклов меч правосудия. Японцы затаились.

В момент такого затишья люди Лаврова перехватили шифровку. Шифр оказался по зубам владивостокским дешифровщикам, и уже через сорок восемь часов Истомин знал, что в двадцатых числах января в Порт-Артур прибудет некто Иокко для проведения координации всей шпионской сети, расположенной на Ляодунском полуострове.

Кто такой Иокко, Истомин не знал. Из записки, полученной от Лаврова, он понял немного: Иокко – это мозг, и его надо брать. Как и где – в записке не говорилось.

Еще перед отъездом Истомина в Порт-Артур Лавров, провожая его на перроне Николаевского вокзала, сообщил о трех известных ему шпионских школах: «Чинчжоу» в Корее, «Инкоу» и «Цзинъ-Чжоу» в Китае, а точнее в Маньчжурии. Так вот, в том письме, пришедшем из Петербурга, Лавров писал, что майор японской армии Иокко имел непосредственное отношение к шпионской школе в Чинчжоу, а точнее, с мая по декабрь 1903 года был ее непосредственным начальником.

* * *

Где в данный момент мог находиться господин Иокко и, главное, какой он из себя – вот чем был занят мозг Истомина последнее время.

– В Порт-Артур Иокко может попасть как угодно. Так?

– Так, – вторил ему полицейский надзиратель Домбровский, с которым Истомин крутил дело фальшивомонетчиков.

Штабс-капитан прошелся по кабинету, сел к столу напротив ротмистра и подвинул к себе давно остывший чай. Рядом стоял пустой стакан Домбровского.

– А морем или по суше?

– Морем. – Домбровский потянулся и, не спрашивая разрешения, взял из пачки Истомина сигарету.

– А почему? – С собой он уже провел беседу и теперь крутил Домбровского, стараясь нащупать мелочи, которые упустил, когда беседовал с зеркалом. Оба варианта давали сотни, а то и тысячи версий прибытия и растворения в толпе. Иокко мог быть кем угодно – от холеного миллионера, ведущего свои дела с Пекинским императорским домом, до грязного, покрытого струпьями кули, прибывшего на заработки с Филиппин.

Домбровский помолчал, тренируясь в пускании колец. Загасил сигарету и пододвинул к себе свой стакан. Посмотрел в него и протянул Истомину.

– Может, чаю?

– Можно и чаю.

Истомин на правах хозяина встал и пошел к камельку, на котором стоял чайник.

– Так почему морем?

– На корабле больше уединенных мест. Можно сесть пассажиром третьего класса, а выйти лордом палаты общин. И наоборот.

– Интересный ход мыслей.

Истомин налил в стакан заварки, бросил туда пару кусков сахара и все это залил кипятком. Ему нравилось работать с Домбровским. Особенно вот в таких мозговых атаках.

– А следовательно, корабль придет…

– В Порт-Артур, – ротмистр не дал договорить Истомину и забрал у него из рук чай. – Спасибо, Николай Афанасьевич. Пароход придет в Порт – Артур. Спросите почему? Отвечу. А куда же ему еще податься, родному? – сделал глоток. Чай был горячий, и он поставил стакан на стол. – А если без шуток – война начнется со дня на день и, наверное, было бы глупо высаживаться где-нибудь в Чифу и добираться сюда кружным путем.

В логике Домбровскому отказать было трудно. Война на самом деле была не за горами. В какие-то дни Истомину даже казалось, что он чувствует ее запах.

– Тогда давай так: я портом займусь, а ты за станцией присмотри. Мало ли что. Вдруг мы с тобой не на ту лошадь ставим? И прибудет он не морем и не сушей, а прилетит на дирижабле.

* * *

Домбровского в городе знала каждая собака, а Истомина – только те, кто имел с ним дело. Рассудив таким образом, было решено перевоплотить Истомина в биндюжника и отправить в порт. Если и можно было нащупать Иокко, то только там, где он будет самим собой. Сначала хотели нарядить в отставного солдата, но пришли к выводу, что японцы побаиваются отставных. Все-таки присягу давали императору, и мало ли что у них на уме.

Вечером того же дня поехали в тюрьму. Распили с начальником тюрьмы Власовым бутылку коньяка и спустились в подвал, где в полосатых мешках хранились вещи арестантов. Вытащили шмотье и раскидали по полу, отбирая, что подходит по фасону и по размеру.

Получился довольно теплый и в то же время жиганский наряд: засаленные штаны, тельняшка, тулуп без рукавов, обрезанные по щиколотку сапоги и собачий треух. Все то, что являлось неотъемлемой частью гардероба всех портовых биндюжников от Одессы до Владивостока.

Власов поманил сонного конвоира и приказал отнести все это в прачечную, разложить на печи и хорошенько прокалить, очищая лохмотья от вшей, блох и прочей заразы.

Оставив на полу разбросанные вещи, поднялись к начальнику тюрьмы в кабинет и присели за стол, на котором уже красовался неизвестно откуда взявшийся штоф самогона. В ожидании, когда вши прожарятся в карманах и в подкладке истоминской обновки, разлили по стаканам и с ходу выпили. Домбровский вытащил из планшета луковицу и протянул Истомину.

– Закуси.

– Я это не ем. – Истомина передернуло, и он машинально отвел рукой протянутую луковицу, представляя, какая тут будет вонь.

– Ешь! – Домбровский был неумолим. Не то что он был пьян и лез с советами. Нет, он был скорее трезвонастойчив. – Ты должен научиться жить с этими запахами. Иначе провал неминуем.

Власов кивнул:

– Это точно!

Власов был другом Домбровского, и тот доверял ему как себе. Истомину это не нравилось, но он был в Порт-Артуре человек новый, и приходилось с чем-то мириться и чем-то жертвовать. В данный момент тем, что в план было посвящено более двух человек. «Зато одеждой обзавелись», – рассудил он, забрал луковицу и впился в нее зубами, с хрустом откусывая кусок белоснежного лукового тела. Запах шибанул в нос и выбил слезы, промывая красные от недосыпания глаза.

– Ну как?

– Да ничего, нормально.

– Вот и ешь на здоровье.

В дверь постучали.

– Разрешите!

– Давай входи, – начальник тюрьмы повернулся на голос.

Солдат занес одежду.

– Куда положить, ваш благородие?

Власов сморщился, думая, куда положить тряпки. На пол – можно штабс-капитана обидеть. На диван – диван жалко. Домбровский и Истомин смотрели на Власова. Начальник тюрьмы вздохнул и махнул рукой:

– Валяй на диван. – А про себя подумал: «Потом спиртом протру».

* * *

Пятый день Истомин вместе с бригадой отставных солдат и матросов, не пожелавших ехать на родину, исправно ходил в порт грузить уголь. За пять дней он мысленно пропустил через свое сознание несколько сотен японцев, по тем или иным причинам посетивших порт.

Подцепив лопатой смерзший антрацит, Истомин чуть повел плечом и с грохотом ссыпал содержимое совка на носилки, возле которых понуро стояли два китайца. Рядом с ним работал моложавый буддийский монах лет тридцати пяти. Несмотря на то что монахам запрещалось работать, они нередко, отправляясь в паломничество, посещали торговые рынки, где нанимались на работу.

Монах появился три дня назад. Пришел пешком со стороны Цзиньчжоу, где, по его словам, третий год был послушником в местном монастыре. Желтый стеганый халат, бритая непокрытая голова и холщовые штаны, заправленные в вязаные гетры. На ногах деревянные сандалии. Монах да монах: работящий и молчаливый, без друзей и родственников, которые, словно назойливые насекомые, чуть ли не каждый день навещают остальных китайцев.

Истомин не был бы Истоминым, если бы не послал Домбровского в Цзиньчжоу навести справки и разузнать про монаха по имени Чжо Ван.

Лежа возле раскаленной буржуйки, Николай не сводил взгляда с сутулой спины монаха, который монотонно тянул заунывную молитву, перебирая деревянные четки. Монах был в прострации и совсем не обращал внимания на толчею в бараке и тем более на Истомина.

В бараке не было нар, и все спали на полу: русские, китайцы, корейцы и даже филиппинцы. Кто на циновках, кто на соломе, но большинство – на голых досках, закутавшись в свое рванье. Барак был построен из маньчжурской лиственницы. Сколотили его на совесть, без дыр и щелей. Поэтому трех буржуек вполне хватало, чтобы протопить его. От сырой одежды, развешанной на веревках, парило, как в бане, и в бараке из-за этого висело облако тумана.

«Странный какой-то монах, – думал Истомин, наслаждаясь разливающимся по телу теплом. – В городе третий день, никого не знает, роста выше среднего, говорит хорошо, но с северным диалектом. Может, взять его – и в управу? И конец комедии».

На улице послышался топот лошадей. Кто-то дернул узду – и лошадь захрапела, вставая на дыбы. Еще топот и еще. Всадников было трое.

– Да здесь он, ваш благородие. Я его вечером видел, – голос был незнакомый.

Как правило, если незнакомцы кого-то ищут, это не предвещает ничего хорошего.

Николай встал на колени и полез через тела, стараясь забраться подальше от входа. Залез в самый дальний и темный угол и сел так, чтобы одновременно видеть и монаха, и дверь. Руку положил на рукоятку «нагана», с которым никогда не расставался.

Дверь подмерзла и не открылась с первого раза. С той стороны по ней ударили ногой и дернули со всей дури, петли скрипнули – и дверь открылась, впуская клубы морозного воздуха. На пороге стоял Домбровский. В казачьей бурке, папахе и шинели.

– Истомин! – рявкнул он басом, пугая и так пуганых китайцев. – Ты где?

На улице и в бараке было темно, так что приходилось пользоваться только слуховым и голосовым методами общения.

Истомин ждал чего угодно: облавы, перестрелки, погони и даже собственной геройской смерти, но чтобы вот так взять и завалить его во время операции – этого он от Домбровского никак не ожидал. Николай притих, надеясь, что Домбровский перепил и, побуянив немного, просто исчезнет отсюда.

– Вылазь, сукин сын. Мы просрали его.

Истомин молчал.

– Иокко сейчас у Нариами, и пришел он пешком из Даляня, а не приехал на пароходе, как мы с тобой думали.

Истомин плюнул с досады на пол. Иокко в городе, и они на самом деле его просрали. А как же монах? Да пошел он… Истомин оперся рукой на сидящего рядом китайца и встал.

– Не ори, иду, – пошел не спеша, стараясь не наступить на людей.

Да он и не наступил бы. Они шарахались от него, поджимая ноги и отползая в сторону. Весь барак смотрел на Истомина с ужасом. Все знали, кто такой Домбровский, но никто не знал, кто такой Истомин, и им было страшно. Только один человек не обращал на все это никакого внимания: он спокойно читал свою молитву, перебирая деревянные четки.

* * *

В порту пробили восемь склянок. Один за другим засветились прожектора стоящих на рейде крейсеров. Словно гирлянды, по заливу побежала цепочка стояночных огней, подсвечивая падающие хлопья снега. Ревнуя, что не она, а какие-то там прожектора освещают Порт – Артур, из-за туч вывернулась луна, заливая заснувший город своим светом. Сопки, притихший город, батареи на высотах и серебристые кораблики, покачивающиеся на тихой волне, оказались залитые мистической синевой.

Где-то залаяла собака и захрустел снег. Луна выхватила замотанные вокруг шеи башлыки, надвинутые на глаза папахи и вороненый блеск «наганов». Домбровский чертыхнулся, и четверка шагнула в темноту, прижимаясь к домам. И если бы не сосредоточенные лица и руки, аккуратно придерживающие шашки, можно было бы подумать, что в ресторации выпита вся водка и господа офицеры следуют к себе для продолжения банкета.

Страшный темно-серый дракон пересек небосвод и направился к луне. Она чуть качнулась на небе – и синеватый свет стал меркнуть, пока совсем не исчез. Спина и брюхо дракона засеребрились, а потом и они пропали во мраке ночи. Все стало иссиня-черным, превращая прогулку по ночному Порт-Артуру в сплошное мучение.

Истомин, Домбровский и два уссурийских казака выплыли из темноты переулка и крадучись подошли к дому фотографа. На крыльце сидел сын Нариами. Тот самый малец, который обогнал Истомина в день его встречи с Бергом. На коленях мальчик держал бумажный фонарь, согревая им руки и давая немного света, достаточного, чтобы осветить крыльцо.

Мальчик взял фонарь и отставил в сторону. Свет мешал видеть в темноте. Увидев казаков и двух офицеров, он встал и пошел к двери.

* * *

В комнате на деревянном помосте, покрытом циновками, сидел Нариами, рядом с ним – худосочный мужчина с европейским лицом: майор японской разведки господин Иокко. На деревянной подставке с резными ножками стояли чашки, наполненные черным душистым чаем. В комнате пахло анисом, душицей и можжевеловыми веточками.

Нариами аккуратно вытаскивал из стопки фотографии и передавал Иокко. Майор брал карточки, на секунду замирал над ними и откладывал в сторону. Фотографии были без рамок. Стопка твердых картонных листов, покрытых фотобумагой, на которых был запечатлен весь цвет Порт-Артура.

Нариами слегка волновался: его посетил сам Иокко! Два года назад, когда они встретились в Нагасаки, один был капитаном, а второй – нищим фотографом. Теперь Иокко – майор, а Нариами – богатый и уважаемый человек в Порт-Артуре.

Нариами взял фотографию и протянул Иокко.

– Командир минного заградителя «Енисей», капитан второго ранга Степанов с женой.

Иокко замер на секунду: он словно хотел понять, кто перед ним, почувствовать его характер, его силу и волю. Будет ли этот русский драться или сдастся при одном виде японских солдат?

– Трюмный инженер-механик Федоров с броненосца «Цесаревич».

Карточка была принята, качнулась перед глазами и легла в стопку просмотренных фотопортретов.

– Старший артиллерийский офицер крейсера «Варяг» Зарубаеав и младший врач Банщиков. У меня очень большая коллекция с «Варяга».

– Почему именно с «Варяга»?

– Он пришел в Порт-Артур прошлым летом. Если быть точным, где-то в десятых числах июня. Весь август простоял во внутреннем бассейне, что-то не ладилось с котлами, а в сентябре у них была смена плавсостава. Пришли новые офицеры, и все пожелали увековечить себя. Вот и фотографировались.

– А это кто? – Иокко показал на мужчину в гражданском платье с позолоченной цепочкой от часов и орденом Анны IV степени.

– Шилов, главный инженер порта.

Иокко взял в руки всю пачку, прикинул ее вес и положил на место.

– И все это вы наснимали за полгода?

– Трудился не покладая рук.

– У вас приличная и, главное, очень хорошая коллекция, господин Нариами.

– Русские сентиментальны и фотографируются чуть ли не каждый день.

– Это как раз нам на руку. Благодаря вам мы имеем возможность знать врага в лицо.

Нариами протянул групповое фото, на котором был изображен штаб Тихоокеанской эскадры.

– Судя по тому, что здесь начальник эскадры, это, наверное, самая ценная фотография в вашей коллекции?

Нариами был польщен и склонился в поклоне.

– Вы неплохо поработали.

– Спасибо, господин Иокко.

– Я заберу все это и по прибытии в Токио передам господину Ямамото. Надеюсь, военный министр оценит ваш труд по достоинству.

Желтые, пахнущие химическими реактивами руки чуть дрогнули, когда стукнула дверь и босые ноги его сына прошлепали через комнату. Мальчик молча прошел и сел в углу. Он пристально смотрел на Иокко, думая о чем-то своем.

– Скажи ему, чтобы он ушел. Я не хочу, чтобы он меня видел.

– Пошел отсюда.

Мальчик не шевелился.

– Я сказал – брысь! – Нариами кинул в него пиалу.

Глиняная чашка, не долетев до мальчика, глухо ударилась о бамбуковый настил, подпрыгнула и откатилась в угол. Сын Нариами хлюпнул носом, встал и вышел из комнаты.

В соседней коморке часы тихо пробили полночь. Иокко уложил фотографии в матерчатую сумку и встал.

– Мне пора.

– Для меня большая честь видеть вас, господин. Еще будут какие-нибудь поручения?

– Поручения… – майор задумался, – да нет, поручений уже не будет. Ты можешь ехать домой в Нагасаки, к жене и детям.

– Я могу продать дом?

– Да. Продай все и с ближайшим пароходом отправляйся в Японию. В противном случае, как говорит Конфуций, «утром познав истину, вечером можно умереть».

– Вы говорите о войне? – Нариами испугался того, о чем спросил, и согнулся до земли, стараясь не смотреть майору в глаза.

* * *

Иокко вышел из дома. На крыльце сидел сын Нариами. На коленях мальчик держал бумажный фонарь. Фонарь согревал ему руки и давал немного света – достаточного, чтобы осветить крыльцо. Мальчик взял фонарь и отставил в сторону. Свет фонаря мешал видеть в темноте.

Русские взяли Иокко в коробочку, зажав с четырех сторон. Домбровский перехватил сумку, а Истомин сунул ствол револьвера майору в бок. Казаки подхватили его под задницу и ловко забросили в подкатившую тюремную кибитку.

Мальчик встал и подошел к Истомину.

– Он хочет продать дом и уехать в Японию.

У Истомина случился шок. Сын доносит на отца. Такого он еще не встречал в своей практике. Мальчик смотрел на Истомина, Истомин – на мальчика. У восточных народов есть то, чего нет у европейцев. Они чувствуют равновесие мира. Мальчик понял, что смутило русского офицера.

– Он мне не отец, а моя мать ему не жена. Он плохой человек. Он ее бил и меня бил. Арестуйте его.

Мальчик повторил Истомину почти все, что днем рассказал Домбровскому. Рассказал, как и кому носил фотографии в порт, как три дня ждал Иокко на заброшенной мельнице и как вел его домой. Рассказал, что Нариами накануне избил его мать за то, что она не захотела уехать с ним. Он бил ее палкой, а потом голую закрыл в сарае. Цин Чао, так звали мальчика, отнес ей одеяло, хлеб и воду, а потом пошел к надзирателю.

– Я не хочу быть его рабом. – Цин Чао вытер рукавом нос и посмотрел на Истомина.

Тот все понял и ударом ноги вышиб дверь.

Нариами покорно сидел на полу и ждал. Через щели он видел все, что произошло с майором. Он понял, кто эти люди и о чем с русским офицером говорил его мнимый сын.

Рядом с фотографом лежал меч. Он не смог сделать себе сеппуку, и по его дряблым щекам текли слезы. Нариами не был самураем, хотя правила игры в разведчиков требовали от японских шпионов аналогичных поступков. Но, увы, история знает немало примеров, когда не каждый самурай смог выпустить себе кишки, так что же говорить о бедном фотографе, которого судьба превратила в шпиона и забросила в далекую и дикую страну?

Глава 19

Чемульпо. Февраль 1904 г

Хочу сказать, что до посылки «Корейца» Руднев предлагал посланнику идти на крейсере под своим флагом, но, насколько я знаю, господин Павлов не счел возможным оставить миссию и русских подданных, не получив на то приказания от своего министерства. При этом телеграф не работал третьи сутки. Передав с казаками дипломатическую почту, граф Павлов просил Руднева максимально форсировать отправку посыльного судна в Порт-Артур. Как он написал в сопроводительном письме, «сие судно посылается в штаб наместника за разъяснениями и дальнейшими инструкциями в связи с отсутствием связи и нахождением дипмиссии в полном неведении».

В течение всего дня накануне ухода «Корейца» в Порт-Артур я и судовой механик лодки Валера Франк не вылезали из трюма и наравне со всеми крутили гайки и болты, настраивая главную машину. Меня командировали на «Кореец», так сказать, в качестве консультанта и спеца: именно так сказал Руднев, провожая меня до вельбота и передавая команде «Корейца».

– Вы, господа, не смотрите на его унтер-офицерские лычки, вчера и их не было. Вы смотрите на его руки. Запоминайте, что он делает, и конспектируйте то, что говорит. Муромцев знает про паровые машины гораздо больше, чем все механики двух наших кораблей. Хотя, я думаю, и всех остальных, что стоят на рейде.

– Вы мне льстите, Всеволод Федорович.

– А вот спроси, – он обвел рукой Чемульпийский рейд, на котором дымили иностранные стационеры, – кто из них служил на императорской яхте и кто из них обеспечивал безопасное плавание государя? Так что уж не скромничай и лучше помоги привести «Кореец» в порядок.

– Да там, вроде, все нормально. Лодка на ходу, давление в котлах держится, главная машина исправна.

– Вот и поезжай к ним и сам убедись, что все, что ты мне сказал, так и есть. Утром Беляев заберет почту и секретную переписку и уйдет в Порт-Артур. И он должен туда дойти, а не болтаться посреди моря в ожидании помощи.

– Есть! – это было все, что я сказал. И вот уже пять часов, как я на «Корейце».

Вместе с машинной командой перебрали почти все, что можно было перебрать, набили солидолом все, что можно набить, и смазали все, что можно смазать. Заодно поменяли все треснувшие стекла на манометрах и гнутые трубки в котлах, совместно с электриками прозвонили проводку. Проверили генератор и отрегулировали насос, подающий заборную воду в холодильник. К вечеру с «Варяга» приехали инженер-механик Зорин, механик по котлам Солдатов и Михалыч, которого привезли по моей просьбе. Михалыча я отправил в котельное отделение, а сам пошел проверять рули.

Больше всего меня беспокоило управление кораблем. Движение по мелководным шхерам Чемульпийского залива требовало быстроты принятия решения и, как следствие, легкости рулей как при ходе вперед, так и при ходе назад. Управление осуществлялось винтовым приводом, который мог работать от паровой машины, расположенной в рулевом отделении, электродвигателя и ручного штурвала. Я прошел по рулевому каналу, высматривая трещины и коррозию в чугунных корпусах упорных подшипников, покачал крепежные опоры и на всякий случай постучал арматурой по главному валу, прислушиваясь к звукам. Звуки были ровные, без всякой фальши.

Дождавшись, когда Михалыч выберется из котельной, я отвел его в сторону, переговорил с ним и только после этого поставил свою подпись на документе, подтверждающем исправность лодки. Так уж случилось, но именно моя подпись стала решающей в акте о готовности к переходу в Порт-Артур.

По артиллерийской и торпедной части канонерку осматривали лейтенант Паша Степанов, однофамилец нашего старпома, и минные офицеры Дмитриев и Левицкий. В помощь им с «Варяга» прибыли старший артиллерист Зарубаев, плутонговый командир, мичман Петя Губонин и мичман Алексей Нирод – главный специалист по дальномерам. С ними приехал и старший штурман крейсера Евгений Беренс, у которого была своя задача – убедиться, что навигация не подведет.

Несмотря на мороз, командир канонерской лодки «Кореец», капитан 2 ранга Григорий Павлович Беляев, сидел в плетеном кресле на палубе, попыхивая трубкой. Бородатый, в шинели с норковым воротником и зимней шапке с кокардой, Беляев был похож не на командира боевого корабля, а на капитана китобойной шхуны. Рядом с ним стоял старший офицер лодки Анатолий Николаевич Засухин. Оба с нетерпением ожидали вердикта о готовности корабля к походу. Беляев посмотрел на часы. Через час его ждал Всеволод Федорович Руднев с инструкциями и наставлениями по поводу утреннего ухода в Порт-Артур.

Громыхнула крышка трюмного люка – и из чрева «Корейца» один за другим потянулись члены машинной и кочегарной команд, принимавшие участие в подготовке корабля к большой воде. Инженер-механик Франк отдал честь командиру и протянул исписанный подписями листок бумаги. Беляев пробежал глазами перечень фамилий и удовлетворенно кивнул.

– Офицерам – вина, остальным – водки, – он глянул на часы и повернулся к старпому. – Анатолий Николаевич, узнайте, что там у минеров и чем они там недовольны?

Засухин развернулся и, заложив руки за спину, пошел к головному орудию, возле которого толкались минные и артиллерийские офицеры, о чем-то горячо споря. Навстречу ему два матроса пронесли анкерок – этакий бочонок, в котором на корабле держали вино.

– А у командира слова не расходятся с делом, – я смотрел на матроса, выбивавшего пробку.

– Скажите, Алексей. – Беляев встал и подошел ко мне. – Ходят слухи, что вы командовали китайской канонерской лодкой во время японо-китайской войны и даже были награждены за это почетным оружием.

– Это не слухи.

– Вот как? Любопытно. Ну и как вам японцы?

– Упрямые, дисциплинированные, умные и быстро обучаемые.

– Говорят, они фанатики.

– В условиях войны термин «фанатик» – не худшая характеристика для солдата.

– Если не секрет, как вы оказались на стороне китайцев?

– Когда-нибудь я напишу об этом книгу и первый экземпляр обязательно подарю вам с дарственной надписью.

– Ловлю на слове.

К нам подошел старпом «Корейца» и протянул лист с фамилиями артиллеристов и минеров, подписавших заключение о том, что канонерская лодка готова отразить любую атаку.

– Вот это другое дело. О чем там они спорили?

– Об орудии главного калибра. Некоторые офицеры предлагают демонтировать его за ненадобностью, а на его место поставить чугунную пушку с ядрами.

– Интересно, чем они все это аргументируют?

– Дальнобойностью, Григорий Павлович. Мичман Левицкий считает, что орудие «Корейца» морально устарело и те дистанции, на которых будет вестись война, требуют срочной замены орудийного парка на более совершенные орудия.

Я вспомнил наш пьяный разговор с Колей Зарубаевым. А он ведь прав! Везде одно и то же. Младший офицерский состав видит проблему, понимает ее, знает, как исправить, и осознает последствия промедления. О последствиях старались не говорить, но словосочетание «из-за этого мы проиграем войну» висело в воздухе и готово было сорваться с уст любого мало-мальски опытного и грамотного офицера.

К борту подошел вельбот, спущенный с «Варяга», и просигналил о своем прибытии. Матросы закинули швартовый на канонерку и засушили весла. На «Корейце» подхватили канат и ловко намотали на кнехт, подтягивая вельбот к борту.

Я спустился в него и сел возле борта, рассматривая лунную дорожку, бегущую по воде. В мыслях была она – та, ради которой я здесь. Где она, что делает? Истомин обещал, что она придет меня проводить. Она не пришла. Глупо, конечно, получилось, но я не жалел. Даже если она навсегда выкинула меня из памяти. Тот миг был похож на вспышку молнии, осветившую меня и снаружи, и изнутри. Я словно родился заново, я знал свое предназначение и имел цель – помогать всем без разбору и любить всех без исключения. Это шло откуда-то из души. Воистину сказано: не может человек, оказавшийся в темноте, не полюбить свет.

Она приедет. Я почему-то верил в это. Хотя рассудок подсказывал, что все это иллюзии и самоутешение. Наверное, я идеализировал ее и считал, что она ради меня готова на подвиг. Как я! Хотя я не шел на подвиг преднамеренно. Это были скорей эмоции, чем холодный расчет, а следовательно, это нельзя считать подвигом. Да какой там подвиг – мерзость. Избил пожилого мужа подруги детства.

Я стал считать, сколько мы не виделись. От полученного результата волосы встали дыбом. Почти четверть века. За это время люди проживают жизнь, успевают сотворить что-то великое и умереть. Перегнулся через борт и попробовал рукой воду: она была градусов пять. Подумал насчет того, что не позавидовал бы тем, кто окажется в ледяной воде: полчаса – и кирдык.

Мысли опять сделали круг и вернулись к Кате. Мне захотелось освежить в памяти ее образ. Вспомнить запах ее волос, аромат духов, нежное прикосновение ее рук, шелест тканей. Я закрыл глаза, представляя, что Катя сидит рядом со мной. Мне захотелось обнять ее, поцеловать, прижать к себе и сказать: «Я люблю тебя, Катя, люблю и не мыслю своей жизни без тебя. Я каждый день молю Господа, чтобы он позволил мне увидеть тебя – хоть на миг, хоть краем глаза. Ты нужна мне как воздух. Господи! – говорю я ему. – Позволь нам встретиться и не расставаться. Никогда. Слышишь меня, Господи? Никогда!»

Зачем я это делал, я не знаю. Но мне очень не хватало ее. Ее фантастического обаяния, милой обворожительной улыбки, задорного смеха. Ее энергии, которой бы хватило на десятерых. Я вспомнил, как ее мать называла Катю казачком. Не казачкой, а именно казачком, делая упор на ее мужской характер, который проявлялся в виде некоего эго: «Если надо – буду сильной и смелой. А если не надо – буду хрупкой и слабой, не способной сдерживать слезы, и ежеминутно вздыхать, укоряя себя и свою судьбу». Но такой я ее почти не знал. За исключением одного дня.

Мне было восемнадцать, а ей исполнилось четырнадцать. И если возраст к старости сближает и разница в четыре года становится неразличимой, то в детстве это настолько заметно, что юный кадет даже не взглянул на молодую принцессу, приехавшую его проводить в военное училище. Мы пили чай в гостиной. Были все Муромцевы и все Румянцевы. Я в отутюженном мундире и со значком за отличие, а она, еще подросток, в розовом платье с бантом. Родители ушли гулять в парк. Отставной матрос специально для нас приволок патефон, поставил пластинку и, опустив на нее иглу, быстренько исчез, оставив нас наедине с очаровательными звуками венского вальса. Я проигнорировал то, что сделал Семеныч, я проигнорировал то, как она смотрела на меня. Я не любил танцевать, и это стало решающим фактором того, что я поднялся в библиотеку, включил торшер, взял с полки первую попавшуюся книгу и стал читать. Что читал – не помню. Может, вообще не читал, а тупо листал страницы в поисках картинок. А она сидела на диване и ждала, когда я спущусь и приглашу ее на танец. Но этого не произошло. Через два часа Румянцевы уехали, и мы больше никогда с ней не виделись – до того рокового дня.

По воде пробежал свет прожектора и ушел к берегу. Два матроса, что пригнали вельбот, тихо переговаривались между собой, не обращая на меня внимания.

Возможно, я переоцениваю значение того дня, и роковым он стал только для меня. Я вздохнул, понимая, что никак не могу повлиять на ее решение уехать. Оставит она Петербург и поедет за мной или плюнет на меня, как когда-то я плюнул на ее ожидания? Может, она давно простила мужа, и теперь они с нескрываемым удовольствием перемывают косточки лейтенанту-неудачнику, а я сижу здесь и тешу себя несбыточными надеждами. Мне почему-то стало жалко себя, и пальцы непроизвольно сжали борт ялика.

Из состояния самобичевания меня вывел пьяный возглас Михалыча, которого матросы с «Корейца», обмотав тросом, спускали в вельбот.

– Не грусти, Алеха, – кричал он, размахивая руками и ногами, – прорвемся!

Михалыч чуток перебрал, и его буйный нрав требовал продолжения банкета. Следом за ним в ялик спустились офицеры с «Варяга». Все были навеселе и громко переговаривались, споря: побьем мы япошек или не побьем. Ярых сторонников непобедимости российского флота на вельботе не оказалось, и спорщики сошлись в едином мнении: если и проиграем, то виноват во всем будет Муромцев, который проигнорировал их общество и не стал пить.

– Что же это, сукин сын, – говорил Зорин, – ты нас бросил и позволил так напиться?

– Но, господа, – вторил я, – должен же кто-то быть трезвым и управлять вельботом.

– А что им управлять? Он не крейсер.

– Что не крейсер – это верно. А вот где сейчас «Варяг», кто мне скажет?

– Там! – все семь человек, включая Михалыча, вытянули руки по курсу зюйд-зюйд-вест.

Но, увы, в том месте, где «Варяг» стоял три часа назад, было пустое, темное море. Пока я сидел в лодке и ностальгировал по Кате, крейсер вытравил якоря и переменил место стоянки. Делалось это регулярно на случай непредвиденных торпедных атак. Руднев ждал нападения каждый день, каждый день на крейсере играли тревогу и проводили учения по отражению минных атак, по развертыванию батарей, включая подачу снарядов из погребов и разогрев котлов в трюмах. Вдобавок ко всему Руднев приказал возить матросов на берег для упражнений в стрельбе из винтовок и револьверов.

– Вот тебе и на! – Солдатов осмотрел горизонт и развел руками. – А где же милый дом?

– Утоп! – Это сказал Петя Губонин и хмыкнул. Шутку не поддержали, и ему пришлось извиниться: – Простите, господа. Не хотел.

– Я понимаю, ты один видел, куда перешел крейсер, и за это я тебя уважаю. Но ты мне все равно скажи, почему ты не стал пить и сбежал от нас? – Зорин был навязчив, как банный лист.

Пришлось объяснить, что за три последних дня я выпил больше, чем он за месяц. И не водки, а микстур, выданных корабельным врачом Банщиковым по причине какой-то неизведанной тоски, поедающей меня изнутри.

* * *

Вельбот сделал вторую ходку и привез на крейсер капитана «Корейца» Беляева и старпома Засухина. У трапа их встретил Руднев и сразу же увел к себе в каюту.

На часах было полпервого.

Возле борта плескалась рыба, и где-то далеко на берегу ухал филин, недовольный тем, что прожектора сбили ему наводку на цель и он не по своей воле должен еще час потратить на выслеживание полевок, которые без снега стали более осторожны и более шустры.

Не знаю, о чем говорили капитаны, но, выбравшись покурить перед сном, я застал на палубе Руднева, Беляева и Засухина, рассматривающих карту залива в свете электрического фонаря. Рядом с ними стоял штурман Беренс и, отвернув голову в сторону и не глядя на карту, докладывал о мелях, глубинах и подводных скалах, которые могут ожидать «Корейца» на выходе из залива. Не сбиваясь, он говорил ровным, монотонным голосом, словно читал лекцию о судоходстве в шхерах Чемульпо. Засухин, карандашом набрасывая пунктирную линию, чертил приблизительный курс, по которому Беренс рекомендовал провести канонерку.

– На рейд Чемульпо ведут три фарватера: «Восточный канал», «Западный канал» и так называемый проход Летающих рыб. А теперь конкретно про каждый из них, пользуясь «Материалами для лоции Китайских морей».

Дальше шло перечисление рифов, подводных скал, камней и мелей, которые покрывали весь залив, напоминая шахматную доску. Сделав доклад, Беренс подвел руку под козырек и, четко выговаривая каждое слово, сказал:

– Разрешите идти?

– Да, конечно. – Руднев не был солдафоном и позволял себе некоторые отступления и фамильярности.

Беренс развернулся и, чеканя шаг, прошел мимо меня, дыша перегаром. Только сейчас я понял, что он был пьян в стельку.

– Почту загрузили?

– Так точно! – громко крикнул вестовой с мостика.

– Ну, Григорий Павлович, разогревай утром пары – и в путь.

– На денек бы пораньше. Нутром чую: будет некая коллизия в пути.

– Ты раньше времени не паникуй.

– Я не паникую. Но «Чиода», стоявшая на внутреннем рейде, снялась с якоря и ушла из залива.

– Я видел. – Руднев помолчал, не зная, что добавить. – Они, как и мы, свободны в выборе места стоянки.

– Нас с вами двое, а их целая эскадра.

Руднев уже знал, что сегодня пришла эскадра адмирала Уриу и встала между островами Филиппа и Йодольми.

– Не сможешь прорваться – возвращайся. Губить не давай ни корабль, ни людей. – Он посмотрел на часы и протянул руку Беляеву. – Давай прощаться. – Они пожали руки, обнялись и еще раз пожали руки. Расставаться не хотелось, и только силой воли разжали объятия и почти одновременно сказали: «С Богом!»

* * *

Надо отдать должное Беляеву: он был прав. Еще утром капитан «Чиоды» получил приказание присоединиться к 4-у боевому отряду, который должен был прибыть в Чемульпо из Сасебо. В документе говорилось, что капитан 1 ранга Мураками должен встретить контр-адмирала Уриу на подходе к порту и сообщить обстановку, сложившуюся в Чемульпо.

Днем Мураками рассчитал всех кули, работавших на корабле, и в 23 часа 55 минут «Чиода» тихо снялась с якоря и вышла из гавани. Где-то в полпервого ночи, обогнув остров Иодолми, японский крейсер вышел в море и направился к острову Бакер. Именно там была назначена точка рандеву эскадры адмирала Уриу и японского стационера, прописанного в Чемульпо.

* * *

В три часа сорок минут пополудни следующего дня «Кореец» снялся с якоря и лег на курс зюйд-вест. На фок-мачте взвился консульский вымпел и, подхваченный порывом ветра, затрепетал в унисон гула паровых машин.

Через десять минут лейтенант Александр Левицкий, являясь вахтенным офицером, записал в судовом журнале, что в три пятьдесят пять сигнальщик заметил по контр-галсу японскую эскадру. Навстречу «Корейцу» шли броненосец «Асама», три крейсера и четыре эскадренных миноносца. Транспорты стояли на горизонте, сливаясь с гладью моря.

Через полчаса «Асама» подрезал «Корейца», преграждая ему путь. Беляеву ничего не оставалось, как отдать команду, и рулевой, заложив штурвал влево, увел канонерку в сторону, спасая корабль от столкновения. Избежав удара, «Кореец» пошел параллельно крейсеру, стараясь обогнуть бронированную глыбу, но скорости были не равны и пришлось еще раз заложить штурвал, сделать петлю и попробовать проскочить за кормой крейсера. Но не тут-то было. Три крейсера и четыре эскадренных миноносца стали брать «Корейца» в коробочку, стараясь прижать к береговой линии. Беляев отдал приказ просигналить на «Варяг». С крейсера передали, что ясно видят все, что происходит в шхерах. Наконец Беляев исхитрился и прорезал строй эскадры, оставляя миноносцы справа, а крейсера слева. Тотчас же миноносцы дали полный ход, сокращая дистанцию.

В четыре двадцать вместо Левицкого на вахту заступил мичман Бойсман. «Кореец» шел елочкой, стараясь нащупать дыру и выскочить из сжимающегося капкана. Поднявшись на мостик, мичман поднял бинокль, с интересом рассматривая, как японские матросы в спешке расчехляют торпедные аппараты. Сложно было поверить, что это не игра на нервах. Войны не было, и потопить русскую канонерскую лодку, да еще идущую под флагом консула – это скандал, и капитану судна вряд ли светит продолжение службы в этом же звании: минимум – это перевод на гражданский флот с понижением в чинах, а максимум – списание на берег и отправка в резерв.

Окуляры бинокля отвернули от миноносцев и взяли в перекрестие борт броненосца «Асама», который грозно маячил прямо по курсу. Считая заклепки, Володя Бойсман увлекся и проглядел самое главное – момент сброса торпед в воду, и только сумасшедший вопль сигнальщика спас «Корейца» от неминуемой гибели.

– Торпеда справа по борту!

Беляеву было достаточно вскользь глянуть на торпедный след, стелющийся по воде, чтобы понять, что еще есть время для маневра.

– Лево руля. Полный ход.

– Есть полный ход, – выдохнул механик и рванул ручку, переводя перо ходового штурвала в положение «полный ход».

От рывка «Кореец» лег на борт, а по палубе просвистел незакрепленный такелаж, сбивая с ног зазевавшихся матросов. Первая торпеда прошла прямо перед носом, превратив черненького сигнальщика в блондина, но он об этом не знал и бойко крикнул, свешиваясь с мостика:

– Минная атака справа по борту!

– Револьверные – пли! – Вова Бойсман пришел в себя, но не до конца: он почему-то посчитал, что теперь он командир лодки и имеет право отдавать приказы. Но, как говорят, победителя не судят.

Два скорострельных 37-миллиметровых орудия застучали с верхней палубы, методично перемешивая воду по ходу движения торпеды. Через минуту, показавшуюся для всех вечностью, мощный взрыв поднял несколько тонн воды, обдавая экипаж канонерки ледяными брызгами, настоянными на тринитрофеноле.

– Бить дробь, – спокойно сказал Беляев и ухмыльнулся, с удовольствием наблюдая за расходящимися кругами на месте только что прогремевшего взрыва. – Машины – полный ход.

Барабанная дробь охладила пыл стрелков, и орудия смолкли. Винты вспенили воду, и «Кореец» поднялся над водой, набирая скорость. Расстояние до крейсера «Асама» было не более полукабельтового.

Глава 20

Порт-Артур. Февраль 1904 г

Слизнев снял номер в «Звездочке», а Зинаиду поселил в «Национале». Сделал он это из страха попасть под осуждение. И хотя в Порт-Артуре царили свободные нравы, было пять публичных домов и целая улица Красных фонарей, где китаянки целыми семьями занимались проституцией, но именно те, кто вершил судьбами крепости и эскадры, вели пуританский образ жизни, считая брак священным, а прогулки налево – прелюбодеянием. И именно с пуританами ему предстояло общаться и провести несколько утомительных дней, о которых просил его Курино.

По воле злого рока Арсений Павлович остановился в той самой гостинице и именно в том самом номере, где месяц назад Истомин задержал Мацубаро. Номер был класса люкс: имел две смежные комнаты и туалет. Стены были оклеены обоями с гобеленовыми вставками. В вазах стояли живые цветы, на стенах висели картины, а двуспальную кровать венчали бронзовые купидоны с позолоченными крылышками.

Распихав чемоданы по шкафам, Слизнев приказал нагреть титан, набрал горячей воды и залез в ванну. За окном лежал заснеженный Порт-Артур, а он плавал среди лепестков алых роз, наслаждаясь теплом и ароматом душистого мыла.

По договоренности, Зинаида должна была прийти где-то ближе к полуночи: именно в это время он планировал вернуться с банкета, на который его пригласил комендант крепости Стессель. С банкетом все получилось спонтанно и как-то неожиданно. Проводив Зинаиду до гостиницы, сел в повозку, и рикша покатил свой шарабан, петляя среди переулков Старого города. Возле Морского собора налетели на тарантас. Точнее, повозка рикши, в которой ехал Слизнев, столкнулась с пролеткой, в которой восседали командир порта Греве и комендант крепости Стессель.

Рикша упал лицом в грязный снег и не вставал, пока Греве не сказал, что они-то в порядке, и поинтересовался: «А цел ли господин, которого ты вез?» Китаец не мог ничего сказать. Он только скулил и мотал головой в ожидании наказания. Слизневу пришлось подать голос и вылезти из тележки.

Греве узнал его. В прошлом году он был в Петербурге по делам морского ведомства и на банкете у Абаза познакомился с «человеком Безобразова». Нового знакомого звали Арсений Павлович Слизнев. Он «входил в силу», и Греве посчитал, что такими связями пренебрегать не стоит, и еще пару дней прогостил у Слизнева на Васильевском острове.

– Арсений Павлович, какими судьбами? – Греве выпрыгнул из пролетки.

– Да вот с инспекцией. – Слизнев обвел рукой все, что посчитал нужным.

Греве насторожился. Что может быть хуже инспекции накануне войны? Начатый разговор требовал продолжения и выяснения, по какому ведомству пойдет проверка.

– По флоту или по армейским?

– Да нет. У вас тут жандармского офицера убили прошлой осенью, вот и послали разобраться, что к чему.

– Значит, по Некрасову.

– По нему.

У Греве отлегло на душе, и он улыбнулся.

– В гостиницу?

Слизнев кивнул.

– Поехали.

Командир порта пинком поднял китайца и заставил таскать чемоданы в пролетку. Залез сам и, протянув руку, помог забраться действительному статскому советнику. Там Слизнев и познакомился со Стесселем. Через пять минут он уже был зван на бал, который давал комендант крепости по поводу дня рождения супруги.

* * *

Слизнев выбрался из ванны, распаренный и посвежевший. Прошелся нагишом по номеру и сел у стола. На столе стояла бутылка вина, лежали фрукты и несколько журналов. Он налил в бокал вина и взял «Родину». Из журнала на стол вывалились пикантные снимки парижского жанра. Слизнев пригубил из бокала и стал перебирать фотографии из жизни куртизанок и их любовников. На литографиях милая барышня стояла на коленях перед господином, восседавшим в кресле. На мужчине была только шляпа, а в руках трость, на беспутной куртизанке – чулки и туфли: Зина называла это французским поцелуем. Барышня на снимке «сделала свое дело», и он взял телефон.

Арсений набрал номер и стал ждать. Звонил он Зинаиде, решив, что до вечера еще далеко, а в жандармерию он сегодня не поедет. На том конце провода шли длинные гудки. То, что ее не было в номере, он понял сразу, но вопрос заключался в другом: куда она могла пойти в незнакомом ей городе?

Может быть, в ванной… Это немного успокоило, и он отхлебнул еще вина.

Если бы Катя могла делать все, что умела Зинаида, цены бы ей не было. Если бы Слизнев знал, что умела Зина, он никогда не открыл бы ей дверь своего дома и тем более не лег с ней в постель.

Пока Арсений звонил ей в номер, она сидела в кафе с Истоминым и детально рассказывала обо всем, что было в поезде, включая исповедь пьяного Слизнева, групповой секс с офицерами и письма от Курино, которые она нашла в одном из чемоданов, пока ее сожитель пил в вагоне-ресторане.

Слизнев решил не терять времени, взял с полки телефонную книгу, полистал, нашел штаб эскадры и набрал номер телефона. Арсений Авлович не был знаком с вице-адмиралом, но через влиятельных друзей имел рекомендательные письма, которые и хотел передать, а заодно засвидетельствовать Старку свое почтение. Стессель сказал, что Старк будет у них на балу, и, как прагматик, Арсений Павлович решил, что гораздо полезней для него будет, если он на балу закрепит дружбу с уже знакомым ему с вице-адмиралом.

На том конце сняли трубку, и бравый голос адъютанта уведомил Слизнева, что тот попал в канцелярию командующего эскадрой.

– Приемная командующего флотилией контр-адмирала Старка.

– Соедините меня с Алексеем Васильевичем.

– С кем имею честь говорить и как вас представить?

– Действительный статский советник Слизнев Арсений Павлович с инспекцией из Петербурга.

Эта фраза должна была привести адъютанта в трепет, ему следовало вспотеть, щелкнуть каблуками и бежать с докладом к адмиралу. Ни того ни другого адъютант, похоже, не сделал.

– Я переключаю вас, – сказал он равнодушно, и в трубку пришла тишина.

Он или забыл про советника, или Старка не было в кабинете, но переключение длилось слишком долго. Пришлось ждать не менее пяти минут. Наконец в трубке что-то зашуршало, и хриплый голос спросил Слизнева, что ему надо.

Арсений Павлович начал плести паутину, нашептывая тихим голосом свою историю и передавая приветы от общих знакомых. Старк не был карьеристом, он был боевым офицером и довольно в бесцеремонной форме прервал воркование Арсения Павловича.

– Вы простите меня, я только что с осмотра эскадры и чертовски устал. Я не могу вам уделить ни минуты, – голос был не очень приятный и немного раздраженный.

– Почему?

– Почему?! – Старк даже удивился. – Да потому, господин из Петербурга, что большинство офицеров не восприняли всерьез приказ наместника не расчехлять орудия. И представьте, они как один говорят, что поняли это как расчехлять и заряжать, а при появлении японцев готовы открыть огонь. Знаете, что сказал Алексеев?

– Нет.

– Он назвал их мерзавцами!

– Кого, японцев?

На том конце возникла пауза. То, что гость из Петербурга не понял, о ком говорил Старк, рассмешило командующего эскадрой, и он сменил гнев на милость. Но Слизнев не был бы Слизневым, если бы не понял, на какой волне надо ловить адмирала.

– Вы сказали, что хотели со мной встретиться.

– Исключительно чтобы передать письмо от военного министра.

– Право, не знаю. Сегодня я зван на ужин… Может быть, завтра.

– Вы будете у Стесселя?

– Да.

– Это судьба. Представляете, не успел я выйти из гостиницы, как встретил Греве и Стесселя. Я еле отбился от них, и то ценой того, что непременно буду сегодня на балу.

– Прекрасно. Я с удовольствием выпью там с вами на брудершафт.

– Не откажусь составить компанию.

– До встречи.

– Всего хорошего, господин адмирал.

Старк хохотнул.

– Пока я всего лишь вице-адмирал.

– Я думаю, производство не за горами.

– Эх, Арсений Павлович, вашими бы устами мед пить. Кстати, как вы будете добираться до офицерских дач?

– Еще не знаю, я всего три часа как в Порт-Артуре.

– Я заеду за вами в шесть.

– Буду ждать.

Зине Слизнев больше не звонил. Допил вино и лег спать.

* * *

Без пяти шесть Слизнев вышел из гостиницы, перешел дорогу и стал возле табачной лавки. Ровно в шесть часов к парадному подъезду подъехал экипаж, запряженный парой гнедых. На облучке восседал отставной матрос с огромными пшеничными усами, переходящими в бакенбарды. Слизнев купил у продавца в табачной лавке две кубинские сигары. Он не курил, но, как любил говорить, на всякий случай. Забрал товар и, помахивая рукой, пошел к пролетке.

В шубе было жарко, и он распахнул ее. Теплый ветер дул с моря, превращая снег в чавкающую кашу. Несмотря на конец января, в воздухе пахло весной. Мимо него прошла семья японцев. Потупив взгляд, будто в чем-то были виноваты, они тащили за собой тележку, груженную мешками с нехитрой поклажей. Беженцев становилось все больше и больше. Одиночными каплями они выныривали из переулков и соединялись в ручьи, которые сходились в поток, текущий в порт.

– Что это? – Слизнев забрался в экипаж и показал на толпы японцев, бредущих мимо пролетки.

– Беженцы.

Беженцы появляются тогда, когда начинается война, но ее не было и не будет, кажется, так сказал император.

– Их надо остановить!

– Зачем?

– Они могут посеять панику. Эй, человек! Свисти казакам. – Слизнев махнул швейцару, стоящему возле входа в гостиницу.

Старк посмотрел на Слизнева.

– Арсений Павлович, ни китайцы, ни японцы, ни корейцы, бегущие от войны, не могут разрушить русского духа и посеять в русском человеке панику. Мы разной закваски с ними, а вот такие, как вы, – могут.

Слизнев понял, что переборщил, и замолчал. Молчал он до самой виллы Стесселя, не зная, как возобновить разговор и с чего начать. По этикету первым должен был пойти на мировую старший по чину, но Старк молчал, смотрел в окно и думал о том, что развитию Порт-Артура мешала разбросанность его отдельных частей, разделенных водой и горами. Старый и Новый город – это были совершенно отдельные поселения, сообщение между которыми отнимало много времени, сил и средств. Последние три года в крепости не прекращались строительные работы. Старые форты перевооружались новейшими дальнобойными орудиями, строились новые батареи и казематы для хранения боеприпасов. Вице-адмирал подумал о том, что полностью закончить сооружение оборонительных укреплений к началу войны не удастся. В соответствии с планом военных действий на море Тихоокеанской эскадре ставилась задача вести борьбу за обладание Желтым морем и не допустить высадки японских войск на западном побережье Кореи. Но, увы, как говорится, хорошо было на бумаге, но забыли про овраги. Флот бездействовал, транспорты с новым вооружением не приходили, подкреплений из России не было Недальновидность императора, тупость большинства чиновников, элементарная трусость и заигрывание с врагом в любой момент могли обернуться страшной трагедией.

* * *

Дом коменданта сиял, словно Зимний дворец накануне коронации императора. Электричества не жалели, благо в городе была своя электростанция, которая и питала Порт-Артур. Бал, который давал комендант, был приурочен к именинам его драгоценной супруги, с которой они прожили почти полвека.

Стессель ждал на крыльце и видел, как Слизнев вслед за Старком выбрался из пролетки. Хозяин провел их в дом, подождал, пока слуга примет у них одежду, и повел в зал, переполненный офицерами и чиновниками всех мастей и ведомств. Кругом было движение, которое не иначе как броуновским назвать было нельзя. По всему дому бродили генералы и адмиралы и их пожухлые от тяжелого маньчжурского климата половины. Вокруг старших офицеров вились молоденькие лейтенанты и мичманы, перемигиваясь с генеральскими дочками.

Старка перехватил князь Ухтомский – младший флагман и заместитель вице-адмирала: сунул ему в руки телеграмму и увел на второй этаж. Стессель представил Арсения Павловича артурскому обществу: подвел к каждому и каждый с почтением пожал Слизневу руку.

К коменданту подошел камердинер и что-то шепнул на ухо. Владимир Карлович кивнул и повернулся к почтеннейшему обществу.

– Господа! Прошу всех к столу.

Мужчины, подхватывая своих дам, двинулись в гостиную, где были накрыты столы.

– Вы один, без супруги?

Рядом с Арсением оказался седовласый подполковник с окладистой бородой. Это был Петр Петрович Вершинин, председатель городского совета, с которым Слизнев только что познакомился.

– Если бы я знал, что в Артуре царят изысканные нравы и столичный лоск, я бы непременно взял ее с собой.

– Вам, наверное, сказали, что тут у нас дыра?

– Ну не совсем дыра, так… – Слизнев по природе был дипломат и качнул головой и рукой одновременно, изображая некую интрижку.

– Дырочка. – Вершинин рассмеялся.

– Что вас так развеселило, Петр Петрович? – к ним присоединился командир крейсера «Новик» – капитан 1 ранга Эссен.

– Да вот наш столичный гость рассказал анекдот, который ходит по Петербургу.

– Интересно какой?

– А такой, уважаемый Николай Оттович: они там до сих пор считают, что у нас здесь медвежий угол.

– Император посоветовал мне взять капкан на медведя и поставить возле кровати, – подыграл Вершинину Слизнев.

Эссен сдержанно улыбнулся. Все остальные, кто слышал, дружно хохотнули, привлекая внимание всех, кто уже был в зале. Это был повод расслабиться. Мужчины распахнули крючки на воротниках мундиров, а дамы, прикрыв веерами напомаженные губки, зашептались, поглядывая на импозантного Арсения Павловича.

Напряжение, которое испытывал действительный статский советник Слизнев, исчезло, и он почувствовал, что стал здесь своим.

* * *

Где-то в восемь заиграли вальс, и под шум отодвигаемых стульев все стали вставать. Тут же по гостиной понеслись шутки по поводу того, что пришло время растрясти жиры, которые успели нагулять.

Слизнев промокнул салфеткой губы и кивнул Вершинину, с которым сидел рядом.

– Вы курите?

– В наше время без цигарки нельзя. Нервы надо лечить, и я считаю, что это лучшее средство после водки.

Слизнев достал две сигары и протянул одну Вершинину.

– Какой аромат! – сказал Петр Петрович, беря сигару и втягивая запах табака. Вершинин встал, его немного качнуло, и он тут же не преминул это подметить. – Формула, выведенная Менделеевым, действует безупречно.

Они не спеша прошли на веранду. Матрос со спичками стоял в дверях и, чиркая, по очередности подносил огонек для прикуривания: каждому гостю отводилась своя спичка.

На веранде собрались почти все, кого Слизнев успел запомнить: Стессель, Старк, генерал-лейтенант Волков, генерал-майор Кондратенко, Греве, главный инженер Шилов, князь Ухтомский, начальник штаба Назаров. Для тех, кто не курил, прислуга принесла игристое вино и фрукты.

Через стеклянные двери был виден зал, в котором под звуки очаровательной музыки кружились офицеры, придерживая своих партнерш. В их руках дамы парили над паркетом, в блеске которого отражались их изящные силуэты.

Начальник штаба Назаров подошел к Старку.

– Отто Карлович, что вы скажете по поводу обращения Алексеева к императору насчет проведения мобилизации на Дальнем Востоке?

– Пустое! Он не разрешит. Точнее, он не против, но только в том случае, если японцы дадут нам повод. Алексеев показал мне телеграмму от царя. Так вот, в ней черным по белому было написано: «Желательно, чтобы японцы, а не мы открыли военные действия. Поэтому если они не начнут действия против нас, то вы не должны препятствовать их высадке в Южной Корее или на восточный берег до Ганза включительно. Но если на западной стороне Кореи их флот с десантом или без оного перейдет через 38-ю параллель, то вам представляется право их атаковать, не дожидаясь первого выстрела с их стороны».

– Значит, не верит он до конца японцам.

– Выходит, что так.

– Может, нам вызвать «Варяг»? Пусть идет в Порт-Артур. – Начальник штаба поманил слугу и взял у него с подноса бокал с шампанским. – Я считаю, что в случае войны крейсер будет обречен. Ваше мнение, господа? – Назаров обвел взглядом почтеннейшее общество.

– Считаю, что Степан Иванович прав.

Слизнев повернулся на голос. Это был генерал Кондратенко, командир 7-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады, расквартированной в Порт-Артуре.

– Не знаю, как там насчет войны, но переход в Порт-Артур потребует расхода угля, а экономию, которую санкционировали в военном министерстве, еще никто не отменял. А суточная норма вашего «Варяга» – двенадцать тонн первосортного угля.

– Правильно. – Греве поддержал интенданта.

– К черту уголь. О чем вы говорите? Его там шлепнут, как муху. Кстати, мухобойка под названием адмирал Уриу полным ходом идет в Чемульпо. А вместе с «Корейцем» у нас будут две шлепнутые мухи.

– Не паникуйте, князь, – помощник командующего сухопутными войсками области Волков протянул Ухтомскому бокал с шампанским. – Выпейте и успокойтесь. Войны не будет.

– Вам, Василий Павлович, не армией командовать, а в балагане выступать, – за Ухтомского вступился Кондратьев.

– Но, но… Я не потерплю…

Обстановка требовала немедленного вмешательства лица, более осведомленного в делах войны, чем все здесь присутствующие. И Слизнев взял слово. Арсений Павлович подошел к окну, посмотрел на огни, загорающиеся в Старом городе, и повернулся к спорщикам.

– Господа, я перед отъездом обедал у Алексея Николаевича Куропаткина. И скажу, что причин для беспокойства нет. Военный министр настроен был благодушно и все время шутил по поводу того, что пострелять, скорее всего, не придется. Общее мнение такое: Япония нас пугает, и дальше угроз они не пойдут. – Для пущей убедительности своей речи Слизнев ввел в монолог два дополнительных лица: – В кабинете при этом присутствовали адмирал Абаза и господин Безобразов.

Слова Арсения Павловича вогнали в замешательство всех: и сторонников вывода крейсера из Чемульпо, и их противников. Замешательство было связано с той легкостью, с которой Слизнев оперировал фамилиями и чинами.

Слизнев взял из вазы яблоко и с хрустом откусил почти половину.

– А вы не обратили внимания, господин статский советник, что по всей линии от Цзиньчжоу до Порт-Артура обрезана телеграфная линия? – поддел его Кондратенко.

– Нет. – Слизнев завернул огрызок в салфетку и положил на поднос. Кондратенко он уже занес в черный список как лицо, наименее лояльное делу мира и процветания Желтороссии – именно так и никак иначе император называл Южную Маньчжурию.

– Война будет, и, возможно, в ближайшие часы.

– Это ваше личное мнение, генерал, и держите его при себе. – Слизнев даже не соизволил повернуться к своему оппоненту.

Во время спора Старк молчал – он думал про «Варяг». И то, что плел Слизнев о своих связях, его нисколько не беспокоило. Крейсер нельзя уводить. Лично он как никто знал, что выдернуть его из Чемульпо нереально, невозможно и чревато дипломатическим обострением. Старк сам лично составил перечень правил, нарушение которых считал паникерством и предательством интересов России. Сей документ был подписан у наместника и передан капитану крейсера Рудневу для исполнения согласно утвержденному плану. Кроме исполнения обязанностей старшего стационера и охраны миссии, Руднев не имел права препятствовать высадке японских войск и уходить из Чемульпо без приказа. Он должен был быть в полном распоряжении посланника, чтобы тот имел возможность передать в Порт-Артур донесение, если действительно начнется оккупация Кореи японцами.

* * *

Где-то около девяти к дому Стесселя подкатил экипаж, и из него вышел японский консул Асаки, которого с радушием встретили хозяин дома и его раскрасневшаяся от вина и танцев супруга.

Асаки приехал из Чифу, чтобы проследить за эвакуацией японцев из Порт-Артура. Забота о согражданах, пожелавших покинуть город, была святой обязанностью консула. Это была официальная версия, а неофициальная заключалась в том, чтобы убедится, что весь цвет крепости и эскадры спокойно пьет, танцует и играет в фанты. А следовательно, ни о какой организованной обороне не может идти и речи. До так называемого часа «Х» оставалось два часа тридцать пять минут.

– Я не помешал, господа? – японец говорил без акцента.

Старк был недоволен появлением чужака, но этикет гостеприимства требовал почтения даже к потенциальному врагу.

– Как можно, господин Асаки. – Старк пожал руку консулу и, не говоря больше ни слова, вышел с веранды.

Все остальные сделали то же самое и потянулись за командующим эскадрой. Через полчаса Старк в сопровождении Ухтомского, Кондратьева, Витгефта и командиров крейсеров покинул дом Стесселя и уехал в порт. На броненосце «Паллада», где он держал флаг, было намечено совещание по вопросам безопасности флота. Будучи не в состоянии помочь «Варягу», Оскар Викторович решил игнорировать приказы наместника и хоть как-то защитить эскадру от внезапного нападения. В частности, командующий был намерен разрешить спускать на ночь противоторпедные сети, ставить боны и на стоянках иметь только кормовые огни.

В доме остались только гражданские, сухопутные офицеры и чины портовых служб, а также все дамы. Суета и грусть, возникшие в результате отъезда большей части гостей, были нивелированы фейерверком, еще одной открытой бочкой вина и звуками энергичной польки, которая увлекла всех, заставляя забыть об этом небольшом инциденте.

* * *

Слизнев и Асаки стояли на веранде и смотрели, как гаснут огни.

– Что это?

– Приказ о затемнении крепости.

– По-моему, это лишнее.

– И я о том же. Но некоторые наши генералы считают, что вы можете напасть на нас без объявления войны, и требуют мер по обеспечению боеготовности.

– Япония – цивилизованное государство, и мы никогда не будем применять силу, пока остается надежда на дипломатическое решение.

Асаки врал. Переговоры зашли в тупик, и дипломатические отношения были порваны. Теперь у Японии был только один путь для решения «дальневосточной проблемы» – война. У китайской деревни Мяоси, что на восточном берегу, консула ждал баркас, который доставит его на японское судно, и он, возможно, навсегда покинет берега Порт-Артура. Это была восточная философия: как все суеверные японцы, он не любил загадывать, хотя точно знал, что в случае победы его назначат комендантом Порт-Артура.

Аскаки помолчал и повернулся к Слизневу.

– Кстати, я уполномочен вывезти вас в Токио.

– Я не поеду.

– Милейший Арсений Павлович, если вас арестуют, то прежде чем отправить на вечную каторгу, вас будут пытать. И, скорее всего, вы расскажете все, что знаете. Это может просочиться в прессу, а нам лишние обвинения со стороны нейтралов ни к чему.

Слизнев предпочел отмолчаться.

– Так вот, я вывожу вас в Токио, а оттуда переправляю в Сан-Франциско. Паспорт и деньги ждут вас в моей каюте, и мы с удовольствием продолжим с вами сотрудничество. Кстати, вы нашли свою супругу?

– Нет!

– Жаль, искренне жаль. На нее тоже приготовлен паспорт.

– Можете его выбросить.

Слизнев понял, что Катю он уже никогда не увидит. На душе заскребли кошки, и заныло под ребрами. Ему захотелось сорваться и побежать по городу, стуча в окна и двери, и кричать: «Катя, где же ты? Где? Я не могу без тебя!»

Глава 21

Чемульпо. Февраль 1904 г

Покрытый серебрянкой крейсер 2 ранга «Нанива», на котором 46-летний контр-адмирал Сотокити Уриу держал флаг, шел впереди кильватерного строя. У него на хвосте висел 4-й Боевой отряд 2-й эскадры Соединенного флота.

Рыскавшие вокруг сводной эскадры миноносцы были в роли церберов, готовых по первой команде с мостика «Нанивы» разорвать всех, кто встанет на их пути и попробует помешать великой миссии – уничтожению крейсера «Варяг». Если же разорвать не получится, принять на себя основной удар и дать время ретироваться основным силам.

Четыре легких крейсера: «Нанива», «Такачихо», «Ниитаки» и «Акаси», – шли в сопровождении восьми миноносцев класса «Циклон». Отряд держал курс в залив Чемульпо, где была назначена точка рандеву с крейсерами «Асама» и «Чиода», туда же должен был прийти быстроходный авизо «Чихайя».

«Чиода» выполнял в Чемульпо роль стационера и должен был присоединиться к эскадре за пару часов до нападения на русский крейсер. Команде с утра следующего дня следовало держать котлы под парами и покинуть рейд сразу после передачи на «Варяг» ультиматума с предложением о сдаче.

«Нанива» не был ударной силой отряда, и флагманский флаг на нем подняли скорее как дань уважения, чем за его боевые характеристики. Спущенный на воду в 1885 году, он был самым старым и самым тихоходным кораблем в эскадре контр-адмирала Уриу. Тем не менее «Нанива» была легендой японского флота, воевала в японо-китайскую войну и потопила китайскую канонерскую лодку. А что еще может поднять боевой дух, как не равнение на героя? Две недели назад Сотокити Уриу, вручая на палубе «Нанивы» лучезарным мичманам офицерские кортики, обвел рукой надстройки и орудийные башни крейсера и сказал: «Это «Нанива», и вы стоите на ее палубе. Запомните этот день и то, что сыновья тигра не бывают псами. Идите и умрите, как подобает тиграм».

Отряд шел тройным строем: в центре – крейсера, слева и справа – миноносцы. На всех судах были сняты чехлы с орудий и минных аппаратов, и это говорило о том, что час «Х» пробил и никакие ухищрения политиков уже не остановят запущенный механизм войны.

Согласно детально разработанному плану контр-адмирал Уриу должен был атаковать «Варяг» на рассвете 9 февраля, по григорианскому календарю, к которому Япония присоединилась еще в 1873 году. Не раньше и не позже девятого числа. Такая жесткая установка была прежде всего связана с запланированной в ночь с 8 на 9 февраля минной атакой на Порт-Артур. Выступление Уриу раньше утра девятого числа могло сорвать планы по внезапной атаке русских кораблей. Действия на сутки позже были нецелесообразны в связи с открытием боевых действий и потерей фактора неожиданности, что могло позволить «Варягу» покинуть Чемульпо или, подготовившись морально и тактически, оказать достойное сопротивление.

Атака же девятого, в момент, когда русское посольство в Сеуле еще не будет осведомлено о начале войны, должна вызвать эффект разорвавшейся бомбы. И, по мнению командующего флотом вице-адмирала Хейхатиро Того, полностью деморализовать команду «Варяга». После этого адмиралу Уриу останется только подняться на борт крейсера и получить из рук его командира кортик и гюйс. Команду «Варяга», а также канонерской лодки «Кореец» следовало, как военнопленных, перевезти в Сосебо и разместить в фильтрационном лагере. После опроса и выяснения личностей взять с них подписку о неучастии в боевых действиях против Японии и переправить в нейтральные порты.

Вот такая была установка, и ее следовало исполнить. Все это подкреплялось количеством и калибром орудий, направленных в сторону Чемульпо. Шесть крейсеров, посыльное судно и восемь миноносцев против одного крейсера и канонерской лодки. Сорок три торпедных аппарата против семи.

Сто восемьдесят два орудия разного калибра, из которых четыре орудия имели калибр в 203 мм и тридцать восемь орудий – по 152 мм, против пятидесяти двух, где это соотношение шло как два орудия в 203 мм и тринадцать орудий по 152 мм. Причем «Варяг» не имел ни одной пушки в 203 мм. Ко всему прочему орудия «Варяга» были расположены на открытых площадках и не имели орудийных башен, что делало орудийную прислугу беззащитной от осколков и прямых попаданий.

* * *

– Два русских корабля против моих пятнадцати. – Контр-адмирал Уриу бросил карандаш на карту и встал. Отбил пальцами барабанную дробь по столу и крутнулся на каблуках. – Нет, адмирал Уриу, это не шанс, это подарок богов.

Контр-адмирал подошел к секретеру, в котором был устроен небольшой домашний алтарь, представляющий собой деревянную полочку, украшенную ветками священного дерева сакаки, в центре камиданы стоял талисман из храма Исэ, а по бокам были расположены бронзовые таблички с именами богов. Уриу приложил руки к груди и, склонившись в поклоне, зашептал слова молитвы.

В дверь каюты стукнули.

– Разрешите, господин контр-адмирал?

Голос принадлежал офицеру связи, лейтенанту Нирутаки. У Уриу был хороший слух, и по голосам он мог сказать, «кто есть кто» в его эскадре. Если бы он не был морским офицером, то наверняка стал бы известным композитором, но, согласно традициям рода, в их семье не было музыкантов.

– Входите. – Уриу даже не посмотрел на вошедшего.

Его взор был устремлен на фигурку Бисямона – бога войны, стража Севера и покровителя всех воинов, рядом с ним стоял Эбису – бог счастья, удачи и покровитель моряков. Фигурки вдруг засветились божественным светом. Уриу знал, что «Нанива» оказалась на одной линии с заходящим солнцем и свет опускающегося в море светила ударил в каюту, заливая ее бордовыми красками. От этого все вокруг стало неестественно красивым и немного загадочным. Но все равно адмирал был счастлив и доволен, что боги послали ему маленькую радость созерцать светящееся божество.

Офицер связи Нирутаки терпеливо ждал, когда командующий эскадрой соизволит отвлечься от созерцания божества и обратит внимание на его незначительную персону. И хотя в руках у офицера была шифрограмма из Токио, он не мог позволить себе отвлечь адмирала от его мыслей и прервать его общение с богами.

Солнце опустилось чуть ниже горизонта – и в каюте сразу потемнело. Уриу дочитал молитву, сделал поклон и только после этого повернулся к офицеру.

– Что там у вас?

– Господин адмирал, получена шифрограмма из Токио.

Уриу подошел к офицеру и взял из его рук тонкую полоску глянцевой бумаги. Поверх шифра уже был написан текст послания. Бегло взглянув на содержимое письма, поднял глаза на офицера.

– Скажите, Нирутаки, должен ли я был прочитать это письмо десять минут назад, или оно не столь важное, чтобы сегодня им заниматься?

Лейтенант покрылся потом. Содержимое письма шло под грифом «срочно» и с литерой «А», а следовательно, должно передаваться адресату в первую очередь.

– Но господин контр-адмирал, я не хотел отвлекать вас…

– От чего? От созерцания того, как садится солнце? Оно садится каждый день, лейтенант. И то, что я проглядел бы сегодня, я наверстал бы завтра. А шифрограмма о начале войны приходит только один раз. Вам все понятно?

– Да, господин. Простите меня, господин. Больше не повторится, господин.

– Хорошо, я принимаю ваши извинения.

Нирутаки расплылся в улыбке, чувствуя, что грозу пронесло.

– Передайте по эскадре: сбор старших офицеров на флагмане через десять минут… И пусть принесут мне ужин.

– Слушаюсь! – бойко отрапортовал лейтенант и засиял, как начищенный пятак.

Уриу никогда не стал бы адмиралом, если бы был таким добряком, каким казался. Грядет война, и пусть она еще не объявлена официально, пусть она только зреет в умах политиков, для него она уже началась. Служба есть служба и особенно на военном корабле. Каждый должен знать свое место, свои полномочия и обязанности – это касалось и офицеров. Если такого не будет – это не боевой флот, это торговый караван, ведомый командой пьяниц, набранных в рыбацких лачугах Нагасаки.

Дверь еще не успела закрыться, когда Уриу бросил вслед незадачливому лейтенанту то, что должен был сказать:

– Передайте капитану «Нанивы» Кенсуке Вада, что я назначил вас чистить гальюн до тех пор, пока русские нам не сдадутся.

Повторять не было смысла: судя по напрягшейся спине, лейтенант все понял. Понял он и то, что адмирал Уриу очень добрый человек. Адмирал Деу в подобных случаях назначал сорок палок, после которых провинившийся офицер должен был простоять три вахты подряд. И говорят, что еще никто не выдерживал больше одной вахты.

Как только закрылась дверь, Уриу подошел к письменному столу, на котором поверх детальной карты залива стояли макеты японских и русских кораблей. Недолго думая, поднял «Варяг» и повалил его набок. Постоял, вглядываясь в импровизированное поле боя. Что-то было не так, а что – он не мог понять. Взял из коробки сигару и, отрезав ножницами носик, стал ее разминать. Пока он проделывал эту незамысловатую процедуру, смотрел на план-схему, не понимая, что же там не так.

– Ну хорошо. – Уриу отошел на пару шагов и закрыл глаза.

Сотокити еще с детства знал, что есть такое выражение: «замылился глаз». Когда он что-либо терял, отец выпроваживал его из комнаты и говорил, чтобы он встал за дверью и считал до ста и только после этого шел искать то, что потерял.

Уриу досчитал до ста и открыл глаза. То, что он увидел, привело его в шок. Адмирал сжал губы и подошел к столу. По сценарию рядом с «Варягом» должен был лежать «Кореец», но вместо него лежал японский крейсер 2 ранга «Такачихо». А «Кореец» почему-то стоял в третьей линии японской эскадры. Эта ошибка была непростительной оплошностью. Как можно было потопить свой корабль, пусть даже и играя? Он сделал это машинально, не обращая внимания на разность конструкций, обводки и специфику надстроек. Он не помнил, как переставил «Корейца» внутрь японского отряда, а «Такачихо» лично уложил набок.

Уриу стало не по себе.

Это был плохой знак. Если русские потопят «Такачихо», он сделает себе харакири. Он посмотрел на фигурку Бисямона, как бы ища у него поддержки. Но бог уже спал, погрузившись в тень, падающую от массивного книжного шкафа.

Из-за закрытой двери раздался тихий голос:

– Вы звали меня, господин адмирал?

Уриу знал все голоса: это был Кейзабуро Морияма, начальник штаба 4-го боевого отряда. Кейзабуро Морияма имел звание капитана третьего ранга (майора) и по служебной лестнице отставал от Уриу на три звездочки, а раз так, то контр-адмирал Сотокити Уриу мог позволить себе некую фамильярность.

– Да, майор, входите, – контр-адмирал поднял «Такачихо» и поменял их с «Корейцем» местами. – Час назад я получил ультиматум от нейтралов. Если мы затеем бойню в порту, они присоединятся к русским.

– Думаю, что все угрозы со стороны сэра Бэйли – это спектакль и не более. – Морияма не любил политику, но как начальник штаба вынужден был ею заниматься. Тем более что место предстоящего сражения было буквально нашпиговано иностранными крейсерами. Чтобы не наломать дров, приходилось детально разбираться, кто нейтрал, кто союзник, а кто потенциальный противник. – Франция относительно дальневосточной проблемы твердо решила придерживаться политики нейтралитета. То же самое заявили Германия и Англия. У нас развязаны руки, и даже уступчивость русских не сможет изменить ход истории.

– Тем не менее не будем их злить. А русских встретим в шхерах, на выходе из бухты. Кстати, Кейзабуро, что вы думаете о русских?

– Я заранее радуюсь смерти каждого русского, так как ненавижу эту нацию, потому что она одна мешает величию Японии.

– Нас здесь никто не слышит, и ваши дурацкие патриотические лозунги накануне сражения не только неуместны, но и вредят делу. Я спрашиваю вас не как японец японца, а как командир спрашивает начальника штаба.

– Их проблема – это консерватизм их чиновников. У них недальновидные политики и очень старые генералы. Средний возраст русского генерала – семьдесят пять лет. Несмотря на то что всем уже понятно, что война неизбежна, они верят, что ее можно избежать. Иначе я не понимаю, почему до сих пор они не провели мобилизацию, почему их корабли, как селедки, забили порт-артурскую бухту, почему они не выходят в море, не практикуются в стрельбах. Я убежден, что на море мы победим их. Может быть, они и хорошие солдаты, но им не хватает практики, и корабли их ничего не стоят. Я сказал бы так: это откровенное дерьмо.

– Я надеюсь, майор, вы не думаете то же самое по отношению к «Варягу»?

– «Варяг» – исключение из правил. Это быстроходный и хорошо вооруженный крейсер. Но и он не лишен недостатков, и самый главный – это безбашенное размещение главного калибра и отсутствие броневого пояса по корпусу. Двенадцать орудий – и все на открытых площадках. Тот, кто это придумал, очень сильно услужил Японии и достоин ордена Восходящего Солнца.

– Тем не менее подарок, который мы с вами готовим нашему императору, может не получиться.

– Что вы имеете в виду?

– Русские не захотят лезть в подарочную коробку. Они будут драться.

– Тем хуже для них.

– Раненый медведь опасней сонного.

– Вы говорите загадками, адмирал.

Уриу подошел к книжному шкафу и снял с полки книгу. Это был второй том романа «Война и мир». Роман он протянул майору.

– Перечитайте перед сном эпизод, где Толстой пишет про батарею Раевского.

Кейзабуро Морияма с почтением взял книгу и склонился в поклоне.

* * *

После вечернего совещания давали кукольный спектакль. В кают-компании были расставлены стулья и сооружена небольшая сцена. В качестве освещения принесли два сигнальных фонаря и поставили по углам.

В первом ряду сидел Сотокочи Уриу, рядом с ним – командиры крейсеров: «Нанивы» – капитан 1 ранга Кенсуке Вада и «Асамы» – капитан 1 ранга Ясиро Рокуро. Командир «Такачихо» – капитан 1 ранга Ичибеи Мори, «Ниитака» – капитан 2 ранга Йосимото Содзи и «Акаси» – капитан 2 ранга Тейсин Миядзи сидели во втором ряду, сразу за спиной командующего. Начальник штаба Кейзабуро Морияма, штаб-офицер, лейтенант Масазане Танигути и капитаны миноносцев занимали третий и четвертый ряды. На остальных рядах сидели офицеры «Нанивы».

Спектакль был импровизацией: про злого соседа, чистую любовь, храброго самурая и настоящую дружбу. Все куклы символизировали государства. Кукла-«друг» – Англия. Кукла-«самурай» – Япония. Злой бородатый мужик с балалайкой – Россия. Плачущая девушка – Корея, а растрепанная старуха с длинными космами – Китай.

Суть спектакля сводилась к тому, что красивый юноша-самурай пришел сватать девушку. Мать девушки – противная, грязная старуха, которая не хочет, чтобы ее дочь была счастлива, отдает ее в жены злому мужику, живущему в глухой лесной чаще.

Театр был частью агитационной политики Токио. На всех кораблях и во всех войсковых частях ставились такие или аналогичные спектакли, призванные поднять боевой дух армии.

В первой части мужик все время играл на балалайке, пил водку и громко сморкался, а девушка пела грустную песню, ожидая, когда она встретит свою любовь. Юноша-самурай все время безутешно рыдал, потому что он был бедным самураем и у него не было даже меча, чтобы зарубить злую старуху, которая была матерью девушки и все время надсмехалась над бедным юношей.

Зрители были настолько поглощены происходящим, настолько переживали за юношу, что когда старуха в очередной раз прогнала самурая и он, заломив руки, рыдал под распустившейся сакурой и говорил, что у него нет меча, из зала раздались крики наиболее экзальтированных офицеров. «Иди и задуши ее руками! – кричали они. – Ты не самурай, ты слизняк!»

И только встреча юноши и так называемого друга остудила пыл офицеров и усадила их на стулья. Но это было уже во второй части. В искусство вмешалась политика, и зрители сидели, раскрыв рты, и внимали, как старый Томми дает юноше кошелек, чтобы тот купил себе меч, и говорит при этом, что ему ничего не надо, кроме дружбы. Самурай с новеньким мечом, купленным на деньги заграничного дяди, наскакивает на мужика и старуху и рубит их в клочья. Потом берет девушку за руку, и они идут к ней в дом…

Слезы на глазах и гром аплодисментов были наградой тем, кто отыграл этот спектакль. Овации разорвали тишину кают-компании после того, как опустили занавес и включили свет.

Уриу дождался, когда стихнут эмоции, встал и повернулся к своим офицерам.

– Это хороший спектакль, очень поучительный и, главное, справедливый. Но тем не менее я хочу сказать вам вот что. Англичане собираются загребать жар нашими руками. Но мы не глупцы, и мы не те, что были пятьдесят лет назад. С нами надо считаться – и с нами будут считаться! Сначала мы надаем тумаков русским, а потом и всем остальным. Они дождутся своей очереди. Но завтра нам предстоит наказать тех, кто стоит первыми в этой очереди. Поэтому попрошу всех исполнять свои обязанности с максимальной самоотдачей и храбростью и требовать от своих подчиненных того же. С нами Япония и ее император. Слава Микадо!

– Слава Микадо! – дружный крик рванулся из кают-компании и повис над темными водами Желтого моря.

* * *

«…Необходимо учесть, что Транссибирская железная дорога представляет собой одноколейную магистраль протяженностью восемь тысяч восемьсот пятьдесят километров. Причем две трети проходят по довольно дикой и уединенной местности. КВЖД соединяет Маньчжурию и европейскую часть России и является частью Транссиба. Существенным недостатком считаю 160-километровый участок «разрыва» единой железнодорожной системы в районе озера Байкал и наличие паромного сообщения между железнодорожной станцией «Байкал» на западном берегу и железнодорожной станцией «Танхой» на восточном берегу. Все это отрицательно сказывается на пропускной способности Транссибирской железной дороги.

Несмотря на численное превосходство русской армии, которая вместе с тремя миллионами резервистов насчитывает четыре с половиной миллиона человек, мы в состоянии противостоять этой армии, особенно в Маньчжурии и Корее. На востоке от озера Байкал русские имеют всего два корпуса общей численностью девяносто восемь тысяч человек при ста пятидесяти орудиях. Стоит учесть, что части разбросаны по огромной территории и не имеют эффективной связи и единого командования. По данным разведки, численность охранной стражи Транссибирской магистрали исчисляется в двадцать – двадцать пять тысяч человек. Обретя превосходство на море, мы получаем возможность быстро высадить войска на материк и противопоставить раздробленным и неорганизованным русским войскам всю свою армию, состоявшую из двухсот восьмидесяти тысяч человек при восьмистах двадцати орудиях, а также вскоре усилить ее резервом из ста тысяч обученных бойцов.

Хочу отметить, что, не обладая господством на море, мы не сможем укрепиться на материке и активно противодействовать русской армии. Немногочисленные десантные группы будут выдавлены в прибрежные районы, где солдаты и офицеры вынуждены будут сделать выбор: стать героем и принять почетную смерть или стать изгоем и позорно капитулировать. В обоих случаях наш десант обречен. Обречен по причине отсутствия в направлении восток-запад полноценного снабжения продовольствием, оружием, питанием и пополнением, в направлении запад-восток – вывоза раненых, оружия, требующего ремонта, и военнопленных.

Поэтому прежде чем начинать сухопутную операцию, необходимо уничтожить Российский Тихоокеанский флот. Захватить военно-морскую базу Порт-Артур, расположенную на южной оконечности Ляодунского полуострова в Маньчжурии. Очистить от иных кораблей и судов противника Желтое и Японское моря, не допуская рейдов и корсарских атак вражеских судов в водах метрополии».

Контр-адмирал Уриу лежал в постели и при свете торшера читал монографию о перспективах войны. Это был доклад военного министра Ямамото, розданный всем высшим офицерам в декабре прошлого года.

Пальцы ощущали прохладу шелка, на котором был тиснен доклад. На ощупь чувствовались мельчайшие выпуклости иероглифов, выполненных разными красками и с большой любовью.

Адмирал прикрыл глаза, осмысливая то, что прочитал: «…не допуская рейдов и корсарских атак». В качестве вражеского рейдера, способного нанести ощутимый вред торговому флоту Японии, вице-адмирал Того особо выделял крейсер «Варяг». Имея довольно высокую скорость, мощное вооружение и запас хода в шесть тысяч миль при полной загрузке бункеров углем, крейсер мог месяцами находиться в автономном плавании. А при условии создания угольных запасов на Командорских островах, где бухта не замерзает круглый год, «Варяг» стал бы реальной угрозой всем северным коммуникациям – настоящим бичом для грузовых и рыболовецких пароходов и даже отдельных крейсеров и миноносцев. Исходя из этого, было решено не допустить выхода крейсера в открытое море. Не допустить любой ценой, вплоть до самопожертвования. Урио открыл глаза, перевернул страницу и углубился в чтение.

«…Первой частью плана войны считаю блокаду Порт-Артура с суши и с моря, захват и уничтожение порт-артурской эскадры. Вторая часть плана будет состоять в том, чтобы уничтожить русские сухопутные силы в Маньчжурии и вынудить тем самым Россию отказаться от дальнейшего продолжения военных действий. Считаю, что вторая часть является продолжением первой и не может рассматриваться как самостоятельная военная операция. Вторая часть не может быть реализована без выполнения первой. В случае невыполнения первой части считаю, что Японии надо будет всерьез задуматься о прекращении войны, считая эту войну проигранной.

Необходимо заранее продумать, кто мог бы выступить посредником в урегулировании территориальных, финансовых и политических разногласий, возникших в результате начала войны. Определить круг лиц, которые примут на себя ответственность и отведут угрозу от императора и его семьи. Определить, чем и на каких условиях мы готовы пожертвовать ради спасения Японии и быстрого мира.

Поэтому считаю, что для достижения поставленной цели и выполнения первой части необходимо привлечь максимальные силы, не жалея для этого ни средств, ни людских резервов. Постоянную эскадру реорганизовать в Соединенный флот, состоящий из 1-й и 2-й эскадр, в которые будут включены лучшие броненосцы, крейсера, истребители и миноносцы. 3-ю, отдельную вспомогательную эскадру поручить вице-адмиралу Катаоке Ситиро. Одновременно закончить мобилизацию и переоборудование судов торгового флота. К середине января 1904 г. Япония обязана иметь полностью мобилизованный флот в высокой степени боевой готовности, который во многих отношениях должен быть сравним с флотами великих держав. Руководство всем флотом предлагаю поручить вице-адмиралу Того».

Сотокочи Уриу закрыл папку и положил ее на журнальный столик. Как никогда Ямамото оказался провидцем и рассчитал все точно и до мелочей. Хейхатиро Того, которого многие недолюбливали за европейскую внешность, справился с поставленной задачей. Он вывел из Сосебо восемьдесят вымпелов, готовых порвать русских на части. Шесть однотипных новейших эскадренных броненосцев, вооруженных 12-дюймовыми орудиями. Восемь броненосных крейсеров, двенадцать легких крейсеров, двадцать семь эсминцев, девятнадцать малых миноносцев и вспомогательные корабли.

С такой силой можно было побороться и со старушкой Англией.

Эта мысль не принадлежала ему, он услышал ее от адмирала Ито – того самого Ито, что поддержал Ямамото при назначении того командующим флотом.

Уриу улыбнулся, потянулся к торшеру и выключил свет. «Надо выспаться, чтобы утром быть выспавшимся», – ему нравились словесные изыски конфуцианской школы, и он всегда старался следовать им. Как считал Сотокити, в них было больше мудрости, чем во всех книгах, изданных в Европе.

Глава 22

Порт-Артур. Февраль 1904 г

– Заруби его, Истомин, – есаул протянул ему шашку, эфес которой все это время сжимал в руке.

– Непременно! – Николай смочил полотенце и уложил на лоб есаулу. Потом встал с табуретки и медленно отодвинул занавеску.

Катя мыла руки, а Еремеев стоял рядом – с полотенцем в одной руке и кувшином в другой.

Он узнал ее. Ту, ради которой его друг лишился всего, что имел. Ту, за которую Алешка Муромцев, как говорили декабристы, «пошел в Сибирь». Ту, которая обещала Истомину прийти проводить Алексея и не пришла. Ту, которую он всего два раза видел в жизни и чей образ врезался ему в память навсегда. И вот она здесь, как княжна Волконская, которая ради любви бросила Петербург и уехала на край света.

Истомин поймал взгляд Еремеева и прижал палец к губам. Тот кивнул, а штабс-капитан украдкой перешел на кухню, чтобы не отвлекать Катю, рассудив, что посторонние мысли при постановке диагноза и назначении лечения для есаула ей были не нужны.

Истомин сел на табурет и закурил, думая о том, что человеческая жизнь похожа на каплю дождя. Сначала ты падаешь с небес и попадаешь на сухую, окаменевшую почву. Ты лежишь один на каменистой равнине, и кажется, что тебе не выжить, но вокруг тебя падают все новые и новые капли. Вас все больше и больше, вы переполняете лунку, в которой лежите, собираетесь с силами и вытекаете ручейком. Ручей бежит, петляя и извиваясь вокруг любого препятствия, даже маленький камушек для него – гигантская гора, но вдруг вы встречаетесь с другим ручейком, потом еще с одним и еще, вас все больше и больше – и ручей превращается в полноводную реку, которая называется «жизнь». Капли, которые облепили тебя – это твои друзья, а ветки, камни и мусор – это враги. Истомин курил и думал о том, что ее капля наконец-то попала в тот ручей, который приведет ее к Алексею.

Через некоторое время в комнате опять загремел таз и послышался шум льющейся воды. Он понял, что Катя вышла от больного.

– Это малярия. Давайте ему хинин по два порошка три раза в день, – поучала она Еремеева.

– Не запомню, записать бы.

– Я вам все напишу. А когда жар спадет, можно грамм пятьдесят хорошей водки, а лучше спирта. – Катя стряхнула капли с рук и взяла у него рушник. – И скажите тому, кто у вас прячется на кухне, чтобы не курил. Больному нужен чистый воздух.

Катя отдала полотенце Еремееву и посмотрела в сторону кухни. Истомин ухмыльнулся, бросил сигарету в ведро с помоями и отдернул занавеску.

* * *

Они шли по переулку, чавкая грязью и мокрой травой. Дождь стих, и в разрыве ползущих по небу туч блеснул тусклый лунный диск.

– Николай, вы ничего не знаете про Алексея, где он?

– Мы виделись с ним недели четыре назад, служит на «Варяге» механиком.

Наверное, ее ударили обухом, по-другому это не назовешь. Шла, шла – и встала как вкопанная. Стоит – и не может вымолвить ни слова. Перевела дух и, глядя Истомину в глаза, сказала:

– «Варяг»! Но его нет в порту.

– В конце декабря крейсер ушел в Корею для охраны нашего консульства.

– Я тут уже почти месяц и ничего не смогла добиться от чиновников.

– Пора бы привыкнуть, Екатерина Андреевна. Бюрократия и дороги – две основные беды в России.

Мимо них быстрым шагом прошли трое. Один в шляпе и, судя по покрою, в очень дорогом пальто, второй в шинели и японской фуражке, третий в тулупчике. Тот, что был в тулупчике, нес в руке канистру.

– Какие странные типы, вам не кажется? – Катя проводила их взглядом. Тот, что был в пальто, кого-то напоминал ей, но темнота надвигающейся ночи проглотила фигуры, и они растворились так же неожиданно, как и появились.

– Тут полно чудаков, особенно среди гражданских.

Подумал же он совсем другое: трое неизвестных, с канистрой, идущие в сторону бастиона, да еще накануне войны. У Истомина появился профессиональный зуд. Он был обязан проследить за ними. Но он не мог бросить Катю, которую взялся проводить до ее квартиры. Смекалка сработала быстрей, чем сам мозг. Схватив Катю за руку, резко развернул ее на 180 градусов и, подхватив под локоть, поволок в ту сторону, куда ушли эти трое.

– Простите меня за эту грубость, нам туда!

– Но, мне кажется, больница там. – Катя показала на темные воды Восточного бассейна, который остался за спиной.

– Правильно. Но лучше идти здесь. Будет чуть длинней, зато суше, – штабс-капитан говорил скороговоркой, продолжая глазами лихорадочно шарить по насыпи, на которой шуршал гравий.

В свете луны наконец мелькнули три фигуры, медленно ползущие по склону крепостного вала.

– Вы хотите их догнать? – Катя уперлась и выдернула руку. Она не захотела, чтобы ее тащили, как барана.

– Да нет, я просто хотел сделать как лучше.

– Хватит! Я все знаю.

– Что «все»?

Он насторожился, не понимая, что она может знать.

– Я знаю, что будет война. Сегодня, завтра или послезавтра – но она будет. И те трое с канистрой вам не понравились, я не знаю почему, но, скорее всего, из-за канистры. И вы решили пойти за ними. Может, это ваш долг или ваша прямая обязанность, или просто ваша блажь. Я же не знаю, где и кем вы служите. За те полчаса, что прошли с момента нашей встречи, вы ни разу не обмолвились об этом. Но я не хочу, чтобы из меня делали дуру. «Пойдемте, Катя, здесь суше». Здесь ни хрена не суше. – Катя подняла ногу и топнула по луже, в которой они с Истоминым стояли, утопая в ней по щиколотку. – Знаете что? Если вы хотите пойти за ними – идите, я дойду до дома сама.

– Я не могу вас оставить, – с тоской сказал Истомин.

– Они вам нужны? – Катя показала на ползущие по насыпи фигуры.

Истомин кивнул. Она молча взяла его за руку и повела к крепостному валу. Он шел за ней и чувствовал, что теряет контроль над собой. Как бы он хотел, чтобы эта женщина принадлежала ему. Он собрался с силами и, тряхнув головой, отогнал похотливые мысли. На ум пришли строки из Евангелия: «Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем».

– Господи, спаси и сохрани. – Истомин перекрестился.

– Что с вами? Вам страшно?

– Да!

– Вы боитесь войны?

– Нет, Екатерина Андреевна. Я боюсь вас.

– Почему? – Катя смутилась. Это смущение породило очаровательную улыбку и широко раскрытые от удивления глаза.

Истомин не стал скрывать своих чувств и эмоций.

– Вы само совершенство, Екатерина Андреевна, и вы мне нравитесь. Я бы сказал больше: я люблю вас. Но я не могу принести в жертву своего друга.

Катя покраснела и разжала пальцы. Рука Истомина выскользнула. Он сразу почувствовал холодный ветер, сдувающий тепло ее руки со своей ладони.

* * *

Асаки и его слуга с каким-то невероятным исступлением лезли вверх по крепостному валу. То, что он задумал, Асаки мог бы и не делать, это не его роль. Жертвовать собой на пике карьеры было неоправданной глупостью, и почти все отговаривали его от этой затеи. Но он был самурай и его детям и внукам нужна была красивая легенда о том, как Асаки-сан начал войну с русскими.

Последним по склону тащился Слизнев, отстав от японцев метров на десять. Ноги скользили по мокрой траве, и он несколько раз ткнулся пальцами в сырую землю. Больше всего его беспокоил мокрый подол дорогого пальто и грязь под ногтями. В темноте он не видел ее, но чувствовал нутром холеного господина, привыкшего следить за собой.

Черт побери этого япошку, которому захотелось посмотреть на заход солнца с бастиона крепости. Почему именно сегодня? Почему он должен сопровождать его? Ну работал он на Курино, ну и что? «Я не слуга им». Слизнев полз за ними, с каждой минутой все больше и больше убеждаясь, что он чужой на этом празднике жизни.

Японцы были счастливы от посещения крепости. Их лица светились в темноте, что еще больше пугало действительного статского советника. Он подумал про Зину: она не дождалась его и, наверное, вернулась в свой номер и сейчас уже видит пятый сон. А он, словно идиот, сопровождает атташе, которого толком и не знает.

Что за человек Асаки, можно было только догадываться. То, что он был офицер, Слизнев понял еще в Петербурге. Но вот его слуга… Какой-то темный тип. Слизнев так и не смог заглянуть ему в глаза: японец все время уклонялся или отводил взгляд, словно не хотел, чтобы кто-то видел его лицо.

Наконец все забрались наверх. Асаки посмотрел на недовольно пыхтящего Слизнева, протянул руку и помог ему преодолеть последние метры. Площадка наверху была ровной и выложенной брусчаткой. Слева виднелся бастион, над которым трепетала порванная маскировочная сеть. Под надуваемым, словно парус, пологом темнели стволы зачехленных орудий.

– Кажется, здесь. – Асаки достал бинокль и стал подстраивать окуляры.

Отсюда открывался удивительный вид на залив. В темноте, словно светлячки, горели огни эскадры, стоящей на внешнем рейде. Насладившись видами залива и стоящих в нем кораблей, он перевел окуляры на крепость. Слуга присел возле канистры, скрипнула крышка, и запахло керосином.

Керосин. Зачем им керосин?

И тут Слизнев понял, что капитально влип: это будет поджог, который ему никто не простит. Все видели, что он и Асаки уехали от Стесселя вместе, и если их заметят в крепости – он пропал. И никто не спасет его: ни Безобразов, ни Абаза, которые открестятся от него, как только узнают, в чем собственно дело.

Слизнев подошел к краю крепостного вала и посмотрел вниз. В темноте угадывалось нагромождение скал, возле которых плескались воды Корейского залива.

– Удивительная безалаберность, – проговорил атташе по-японски, не опуская бинокль.

– Что вы сказали? – Слизнев не любил, когда при нем говорили не по-русски. Он терпеть не мог всяких там недоговорок и перешептываний за своей спиной, тем более на чужом языке.

– Я говорю, красота просто неописуемая. Вы знаете, господин Слизнев, – Асаки перешел на русский и повернулся к Арсению Павловичу, – мне искренне жаль, что я уезжаю отсюда, но надеюсь в ближайшее время сюда вернуться.

«Можно подумать, тебя тут ждут». Слизневу захотелось съездить ему по уху, чтобы тот кубарем слетел с откоса. Но он не сделал этого. Слуга Асаки словно прочитал его мысли и повернул голову в его сторону. Глаза были скрыты капюшоном, но его белые зубы светились в темноте, словно большие перламутровые раковины. Арсению стало жутко, и он поднял воротник. Только сейчас он понял, что в своей алчности зашел слишком далеко, и то, что его не накрыла контрразведка, о которой в Петербурге уже складывали легенды, и что его до сих пор не взяли в обработку, он списал на свое везение и Божье провидение. Страшно захотелось найти Катю, схватить ее в охапку, целуя и прося прощения, и бежать, бежать отсюда. Подальше от войны и этих докучливых японцев.

Слизнев перекрестился и зашептал: «Отче наш…» Асаки ухмыльнулся, посмотрел на часы и махнул слуге. Тот поднял канистру и, перевернув ее, пошел вдоль батареи, обильно поливая и без того мокрую землю.

* * *

– Смотрите, что это там? – Катя потянула Истомина за рукав и показала на разгорающийся огонь.

– Так наводят артиллерию, если нет фонаря.

Огонь был прямо перед ними, длинной лентой разгораясь по самой кромке крепостного вала.

Будто в ответ на его слова со стороны моря громыхнул одиночный раскат грома, и следом за ним с нарастающей частотой загремело по всей округе. Это была не гроза, это была артиллерийская канонада в ответ на наглую и внезапную атаку японских миноносцев.

На внешнем рейде случилось то, что должно было случиться. Увидев японскую эскадру, командиры кораблей, боясь ответственности, орали на унтер-офицеров, а те на матросов, загоняя последних в трюмы и заставляя лечь в койки и продолжить сон. Противоречивые команды всех последних дней подействовали так, что, увидев атакующего противника, никто не посмел отдать приказ открыть огонь, до тех пор, пока не увидели шестнадцать шероховатых следов на воде от несущихся в их сторону торпед.

Первым полыхнуло возле «Ретвизана». Броненосец дернулся и дал осадку, забирая в пробоину воду, и даже тогда, наблюдая с командирского мостика «Паллады», Старк думал, что это глупое недоразумение, за которое японцам утром придется принести свои извинения. И только сигнал с броненосца «Цесаревич»: «Я атакован», – рассеял все сомнения. Третьей жертвой ночной атаки стала «Паллада», на которой от взрыва торпеды разнесло батарейные палубы и возник пожар в офицерских помещениях.

Словно по мановению волшебной палочки небо над заливом расцвело огненно-красными шарами, настоянными на удушливом запахе пироксилина. Это стреляла наша эскадра, стараясь отогнать наглых японцев.

Больше всего Истомина поразило то, что наши береговые батареи молчали. Не имея приказа стрелять, они тем самым давали возможность японцам без ущерба выйти из-под огня эскадры.

– Это что, война? – Катя теребила пуговицы, не в состоянии унять возникшую в руках дрожь.

– Да!

– Мне надо в больницу. Срочно!

– Я провожу вас.

– Не надо. Вы офицер, и ваше место здесь.

Дым от орудийных выстрелов стал затягивать крепость. Истомин сглотнул ком кисловато-горькой слюны с привкусом пороха:

– Извините меня! – отдал честь и кинулся вверх по склону, цепляясь руками за редкие пучки оттаявшей после дождя травы.

Катя осталась одна. Одиночество и тоска захлестнули ее, ломая волю и лишая надежды на встречу с любимым. На глаза навернулись слезы, всхлипнула, сдерживая рыдание. Всхлип получился протяжный с неким надрывом, и она, не сдержав хлынувших слез, зарыдала в голос. Ноги подкосились, и Катя села прямо в лужу, не чувствуя, как набухает пальто, мокнет юбка и в сапоги затекает вода. Она только что узнала, где Алексей, и ей казалось, что выглянувшее солнце никогда больше не зайдет за тучи, но война сожрала все надежды, превратив двести морских миль, что отделяли Порт-Артур от Чемульпо, в некую бездну, которую она не в силах была преодолеть.

На крепостном валу кто-то крикнул, и вслед за криком сухо щелкнул пистолетный выстрел. За ним еще и еще один. Катя прислушалась к разгоревшейся перестрелке. Выстрелы были разные: один сухой, вроде кашляющего чахоточника, а второй, как ей показалось, лающий, словно тявкал бульдог.

Это Николай! Это он стреляет. Это он кричал. Ему нужна помощь. Катя с трудом встала, не понимая, в какую сторону идти. Все плавало и качалось перед ней, заполняя сознание только пистолетной стрельбой и гулом артиллерийской канонады, несущейся с залива.

Наконец сознание прояснилось. Она качнулась, с трудом отрывая влипшие в жижу ноги, и побрела к крепостному валу. Прямо на нее по склону съехали двое. Тот самый мужчина, что был в шляпе и пальто, и человек в японской фуражке с револьвером в руке. Третьего – того, что был в тулупчике – с ними не было.

– Стоять! – прохрипела она и встала, покачиваясь перед ними. Она и сама потом не могла объяснить, почему сказала им «стоять». Наверное, это было что-то нервное, на грани стресса и потери сознания.

Ее хрип заставил их замереть и поднять руки, но лишь на мгновение. Увидев, что перед ним женщина, японец выругался про себя и опустил руки. Его больше беспокоил тот офицер, что стрелял в них на валу. Кажется, Асаки зацепил его, но не убил. И то, что сверху в любой момент можно было получить пулю, его беспокоило куда больше, чем нервная экзальтированная дамочка в мокром пальто и с перепачканными грязью руками.

– Вам лучше уйти, мадам! – Асаки перевел пистолет и направил Кате в живот.

– Я никуда не уйду, – в ее голосе была решительность, граничащая с безумием. – А вы пойдете со мной в штаб.

Слизнев узнал этот голос – голос, который он слышал семь лет. Голос, который он никогда не забудет. Этот тембр, эту интонацию он узнал бы из всех голосов мира.

– Извините, но я спешу, – консул взвел курок.

– Нет! – успел крикнуть Слизнев. – Это моя жена!

– Вот как! – Асаки отвел пистолет в сторону и еще раз глянул вверх. Движения на валу не было, и он успокоился. Если офицер до сих пор не дополз до края и не выстрелил им в спину, значит, уже не выстрелит.

– Катя? Что ты здесь делаешь?

Слизнев шагнул к Кате.

– Вы? – Она попятилась, стараясь удержать дистанцию. – От вас пахнет керосином.

Слизнев понюхал рукава пальто. Действительно, от него разило керосином, как от продавца керосиновой лавки.

– У вас хороший нюх, Екатерина Андреевна. – Асаки усмехнулся и еще раз посмотрел на часы. Канонада затихла. Похоже, русские отбили минную атаку, и пришло время уносить ноги. Над заливом разносился вой сирен, тарахтение буксиров и катеров, которые в свете прожекторов начали спасательные работы.

– Значит, это вы зажгли сигнальные огни. – Катя продолжала пятиться, выискивая глазами проход среди домов.

– Это случайное возгорание. Ты неправильно все поняла. – Слизнев не мог поверить, что их встреча будет такой несуразной и ему придется оправдываться в том, что он не делал.

– Случайное? Да они стреляли в нас! – Ее переполняли чувства, и, набрав в легкие воздуха, она вдруг резко и пронзительно закричала: – Помогите!!!

Асаки сделал выпад и резко ударил пальцами ей в шею. Катя мотнула головой и руками. Веки дрогнули – и бывшая жена Слизнева стала заваливаться на бок… Арсению Павловичу не оставалось ничего другого, как подхватить ее обмякшее тело.

– Катюша! Милая моя! Да что же это такое… – бормотал он, не понимая, что делать.

– Идемте, нас уже ждут.

– Я не брошу ее здесь, – в его голосе появились металлические нотки, глаза блеснули, и на лицо легла тень какого-то дикого и необузданного средневекового упрямства.

– Ну так и не бросайте.

Асаки не стал спорить с русским, помог Слизневу взвалить Катю на плечо и, указав на распахнутые крепостные ворота, которые так и не были закрыты в эту ночь, сказал:

– Нам туда.

Глава 23

Чемульпо. Февраль 1904 г

Всеволод Федорович Руднев приказал подготовить катер и, сделав распоряжение на случай непредвиденной минной атаки, отбыл на «Телбот» к английскому командиру, являющемуся старшим на рейде среди иностранных держав. Поехал он для выяснения причин минной атаки на канонерскую лодку «Кореец», препятствия выхода последней в открытое море и, как следствие, неисполнения указаний русского консула в Сеуле. Заодно надо было прозондировать, что думают англичане по поводу дальнейших действий своих союзников, а также о тех мерах, которые Джеймс Бэйли намерен предпринять для обеспечения безопасной стоянки на рейде.

Командир крейсера «Варяг» в довольно жесткой форме описал все, что произошло с лодкой «Кореец», не опуская мелочей и указывая на подлость японского командира, который приказал обстрелять корабль, перевозивший дипломатическую почту. Бэйли понял, что это война, о которой так долго говорили и в которую русские так и не поверили, несмотря на все предпосылки и предупреждения. Выслушав Руднева, командир «Тэлбота» как старший на рейде тут же связался с контр-адмиралом Уриу и потребовал принять его немедленно. Они договорились о встрече через час. Как только на рейде бросил якорь флагман японцев, англичанин тут же отправился на встречу с японским адмиралом.

В результате действий японцев капитан попал в крайне двусмысленное положение: с одной стороны, Япония и Британия состояли в военном союзе, а с другой – статус, который носил «Тэлбот» – дуайен, – предписывал ему оставаться на своем посту до конца и препятствовать каким-либо проявлениям агрессии в нейтральном порту с чьей бы то ни было стороны. Теперь ему предстояло выбрать, какой из них можно нарушить с меньшим ущербом для интересов державы и для собственного достоинства.

Ровно в 18 часов 30 минут капитан 1 ранга Джеймс Бэйли вошел в каюту командующего 4-м Боевым отрядом 2-й эскадры Объединенного флота, контр-адмирала Сотокити Уриу и с ходу заявил свои претензии и права:

– Я приехал как старший на рейде среди государств интернациональной эскадры к вам как старшему командиру японских судов предупредить вас, что мы стоим на рейде нации, объявившей нейтралитет, следовательно, рейд, безусловно, нейтральный, и никто не имеет права ни стрелять, ни пускать мины в кого бы то ни было. Я вам объявляю, что в то судно, которое это сделает, к какой бы нации оно не принадлежало, я первым всажу снаряд главного калибра.

Уриу знал, что англичанин блефует, и в первую очередь по причине того, что главный калибр английского крейсера был такой же, как и у его «Нанивы», и почти в два раза меньше, чем у «Асамы». Тем не менее не следовало пренебрегать угрозой, и Уриу решил сыграть под дурачка.

– Господин Бэйли, о чем вы говорите? – Он сделал шаг навстречу командиру английского крейсера.

– О тех враждебных действиях, которые вы намерены завтра предпринять!

У Бэйли были четкие инструкции из Лондона: в случае конфликта морально и политически поддержать новоявленных узкоглазых друзей, – но его аристократическая сущность не могла смириться с подлостью и предательством, которые эти «друзья» хотели проявить по отношению к русским.

– Привести шесть крейсеров и восемь миноносцев, чтобы не дать одному крейсеру и второсортной лодке выйти из Чемульпо! Позор! – Это не морское сражение, достойное славных времен Нельсона, это трусливая кампания, достойная адмирала Того. И если бы он не был связан по рукам и ногам дипломатическими нитями, с каким бы удовольствием встал бы в один ряд с русскими. Все остальные нейтралы высказали аналогичное мнение. – Вы должны немедленно сделать распоряжение по своему отряду. – Бэйли подошел к Уриу.

– Что вы хотите услышать от меня? – Японский адмирал был спокоен, но где-то в душе закрадывалась неприязнь, и он начинал ненавидеть этого надменного англичанина. Все, что тот говорил, было сплошной демагогией. Уриу знал, что Бэйли прагматик и ни за что не полез бы под снаряды из-за каких-то там русских.

– Я несу полную ответственность за поведение и действия вверенных мне судов, – он достал платок и вытер кончики губ. – Первое: вы должны сделать распоряжение, чтобы шлюпки всех наций имели свободный путь к берегу, не должно быть никаких препятствий к высадке и стоянке. Второе: вы можете свободно высаживать войска, никто вам не помешает, так как это ваше дело и нас оно не касается. Третье: в случае недоразумений с какой-либо нацией я приглашу командира той нации, и сам буду разбирать дело.

Уриу кивнул. Ему было плевать на все эти мелочи. Он добился главного: англичанин не возражал против высадки десанта. Следовательно, Большой Бен закрывает глаза на аннексию Кореи и на войну с Россией.

– И еще. – Бэйли подошел к столу и взял с него макет крейсера «Асама». Подивился искусной работе токаря, выточившего все до мельчайших деталей: маленькие винты, орудийные башенки с пушечками, две раскрашенные трубы, мачты с флагами Японии, и главное, чему подивился англичанин, это был якорь с цепочкой, свисающей из якорного клюза. – Я слышал, ваши корабли выпустили несколько торпед по русской лодке. – Бэйли поставил «Асаму» на стол. При этом что-то хрустнуло, и на палубу упал кусочек кормовой мачты.

– Я разберусь. – Уриу было жаль мачту, но он не подал вида, а только взял и переставил кораблик туда, где он стоял – поближе к «Варягу». – Скорее всего, это какое-то недоразумение.

По каюте поплыл мелодичный звон. Уриу взглянул на циферблат: на часах было семь часов. За стеклом сгущались сумерки. На «Наниве» зажгли иллюминацию и проиграли команду на погрузку. С транспортов, которые стояли рядом с крейсерами, стали свозить на берег десант.

– Я приглашаю вас поужинать со мной, господин Бэйли. Давайте на время оставим дела и перейдем в кают-компанию, где и продолжим нашу беседу.

– Всю жизнь считал, что только пэрам и лордам свойствен педантизм в вопросах завтрака, обеда и ужина.

– Ну что вы! Принимать пищу вовремя – это не только хорошие манеры, это залог здоровья и долголетия.

Уриу открыл дверь своей каюты, пропуская англичанина.

Все было рассчитано до мелочей. Пока старший на рейде будет ужинать на японском крейсере, никто из нейтралов не решится выкинуть какой-нибудь финт и помешать десанту оккупировать город. Следовательно, время работало на Уриу.

А ровно в семь часов утра к борту французского корабля подойдет паровой катер, спущенный с «Чиоды». Капитан Мураками вызвался лично прибыть на «Паскаль» и передать Виктору Сэне письмо для русского капитана. Уриу знал, что капитан французского крейсера водит дружбу с Рудневым, и точно рассчитал, что нужно сделать для того, чтобы письмо с ультиматумом попало по назначению.

* * *

Японские крейсера на рейде расположились возле своих транспортов, а миноносцы – против русских судов. Транспорты немедленно начали выгрузку вещей и людей. Весь берег был освещен сотней костров, которые зажгли их передовые отряды, облегчая ориентирование для шлюпок и высадку на берег.

После вечерней молитвы проиграли отбой, и основной состав крейсера отправился спать. В восемь вечера погасили огни на камбузе. Приготовили шланги, задраили все непроницаемые двери и горловины, достали снаряды и патроны из погребов. Ночь прошла относительно спокойно, хотя люди спали у орудий и никто не раздевался. Где-то в шесть все японские транспорты снялись с якоря и в сопровождении миноносцев ушли в море.

В восемь утра к Рудневу приехал Виктор Санэ и прошел в каюту: он привез письмо, полученное от Мураками.

Императорское японское судно «Нанива».

Рейд Чемульпо, 8 февраля 1904 года.

Сэр!

Имею честь известить вас, что враждебные действия начались между Японской империей и Российской империей. В настоящее время я должен атаковать русское военное судно, стоящее теперь на рейде Чемульпо со всеми силами, состоящими под моей командой, в случае отказа начальника русского отряда на мое предложение оставить порт Чемульпо до полудня 9 февраля 1904 года, и почтительно прошу, во избежание опасности, могущей быть для судна, состоящего под вашей командой, оставить театр военных действий.

Предполагаемая атака не будет иметь места ранее 4 часов дня 9 февраля 1904 года, чтобы дать время вам исполнить мою просьбу. Если имеется в настоящее время в Чемульпо транспорт или коммерческое судно вашей нации, я прошу вас сообщить ему это извещение.

Имею честь быть вашим покорным слугою!

Уриу – контр-адмирал, командующий эскадрой императорского японского флота.

Текст данного послания был подтвержден приехавшим на «Варяг» командиром итальянского крейсера «Эльба». Через полчаса Всеволод Федорович покинул крейсер и вместе с командирами французского и итальянского крейсеров поехал на «Тэлбот» за разъяснениями. Вернулся он через час, держа в руках ультиматум, полученный на английском крейсере от японского адмирала (через русское консульство в Чемульпо).

Императорский вице-консул в Чемульпо

д. с. с. Поляновский

Командиру крейсера «Варяг»

По просьбе японского консула в Чемульпо препровождаю вашему высокоблагородию письмо японского адмирала Уриу.

Письмо получено 27 января (8 февраля) 1904 г.

вход. № 23

Императорское японское судно «Нанива».

Рейд Чемульпо, 8 февраля 1904 года.

Контр-адмирал, командующий эскадрой императорского японского флота.

Командующему отрядом русских судов.

Сэр!

Ввиду начала враждебных действий между правительствами России и Японии почтительно прошу вас оставить порт Чемульпо с судами, состоящими под вашей командой, до полудня девятого февраля 1904 года; в противном случае я принужден буду атаковать вас в порту.

Имею честь быть вашим покорным слугою – С. Уриу.

На совещании на вопрос всех четырех командиров о мнении Руднева тот ответил, что сделает попытку прорваться и примет бой с эскадрой, как бы она велика ни была, но сдаваться никогда не будет, а также никогда не будет сражаться на нейтральном рейде.

– Значит, мой корабль – кусок мяса, брошенный собакам? Ну что ж, если мне навяжут бой – я приму его. Сдаваться я не собираюсь, как бы ни была велика японская эскадра.

После сего командиры составили и послали японскому адмиралу протест.

Рейд Чемульпо,

9 февраля 1904 года.

Сэр!

Мы, нижеподписавшиеся, командующие тремя нейтральными военными судами Англии, Франции и Италии, узнав из полученного от вас письма от 8 февраля о предполагаемой вами атаке русских военных судов, стоящих на рейде Чемульпо, в 4 часа дня, имеем честь обратить ваше внимание на следующее обстоятельство. Мы утверждаем, что на основании существующих международных законов порт Чемульпо объявлен нейтральным и потому ни одна нация не может атаковать суда другой нации, стоящие в порту; нация, которая нарушит этот закон, является вполне ответственной.

Настоящим письмом мы энергично протестуем против нарушения вами нейтралитета и будем рады слышать ваше мнение по этому вопросу.

Подписали:

командир крейсера «Тэлбот» (капитан 1 ранга) Джеймс Бэйли

командир крейсера «Эльба» (капитан 1 ранга) Рафаэль Бореа

командир крейсера «Паскаль» (капитан 1 ранга) Виктор Санэ.

На этот протест японский адмирал Уриу ответил весьма лаконично и, как всегда, по существу.

Императорское японское судно «Нанива».

Рейд Чемульпо, 9 февраля 1904 года.

Ввиду решения, принятого храбрым русским командиром, всякие переговоры излишни.

Уриу, контр-адмирал, командующий 4-м Боевым отрядом 2-й эскадры Объединенного флота.

Не успел Всеволод Федорович ступить на палубу родного крейсера, как его тут же обступили офицеры и засыпали вопросами.

– Когда выступаем? Пойдем ли на прорыв? Битва или плен?

– Вызов более чем дерзок, но я принимаю его. Я не уклоняюсь от боя, хотя не имею от своего правительства официального сообщения о войне. Уверен в одном: команды «Варяга» и «Корейца» будут сражаться до последней капли крови, показывая всем пример бесстрашия в бою и презрения к смерти.

Руднев понимал, что формальный протест командиров эскадры вряд ли остановит японского командующего и бой придется принять на узком фарватере. Была маленькая надежда, что удастся прорваться, если противник выпустит из шхер и примет бой в море.

В одиннадцать двадцать боцманские дудки просвистали: «Все наверх, с якоря сниматься». Одновременно с этим передали сигнал Беляеву. Пока на «Варяге» поднимали якорь, «Кореец» дал ход и, обойдя крейсер, направился к выходу с рейда. Дождавшись, когда «Варяг» наберет скорость, канонерка пропустила его мимо себя и встала за кормой. Так образовался маленький отряд, бросивший вызов целой эскадре. На смерть шли не спеша, со скоростью шесть-семь узлов, держа расстояние между собой в полтора кабельтовых.

Небо было затянуто облачностью. Было тихо и морозно. Утренний туман рассеялся, и на море лег полный штиль. Столбик термометра опустился до минус тринадцати градусов Цельсия.

Корейское солнце тускло светило сквозь молочную пелену облаков, мрачно освещая темные и неподвижные воды залива и два маленьких корабля, на которых медленно ползли вверх боевые гюйсы, подтверждая решимость русских матросов драться до последней капли крови и предпочитая смерть позорной сдаче в плен. Это не было безумство на грани отчаяния: все их поведение, все действия говорили о том, что команды двух судов шли на смерть добровольно и без принуждения – по велению совести и духа. Шли с верой в Бога, готовые положить жизни за Царя и Отечество, и за веру православную.

* * *

Команда крейсера ровными рядами стояла на шканцах. Младшие офицеры – возле своих команд. Старшие офицеры во главе с капитаном – лицом к команде. Барабанщики выбили финальный ритм, одновременно прекращая дробь. Над крейсером повисла идеальная тишина.

Руднев сделал шаг вперед и отдал честь. Офицеры вслед за ним подняли руки к фуражкам. Несмотря на мороз, никто не надел шапки, все стояли в фуражках, бескозырках, без перчаток, в шинелях и бушлатах, не чувствуя холода: адреналин в крови перед предстоящим боем гнал по венам разогретую до кипения кровь.

– Господа офицеры и господа матросы! Я не оговорился – господа. Ибо вам выпала великая честь встать в один ряд с героями Гангута, Очакова, Чесмы и Севастополя. Поистине это великий час. Мы идем на прорыв, – капитан пошел вдоль строя, старясь, чтобы каждый из тех, кто стоял на палубе, услышал его слова. – Мы не сдадим ни крейсер, ни самих себя, сражаясь до последней возможности и капли крови. Исполняйте ваши обязанности точно, спокойно, не торопясь, не жалея живота своего. – Руднев остановился. – Помолимся же Богу перед походом и с твердой уверенностью на милосердие Божие пойдем смело в бой.

Рядом с Рудневым остановился корабельный священник – отец Михаил. Всеволод Федорович снял фуражку и стал на колено. Команда крейсера последовала его примеру. Священник открыл Псалтырь и ровным, спокойным голосом стал читать псалом. Вслушиваясь в слова, каждый думал о своем, но все без исключения сходились в одном: позору не быть. Слова, словно пырей, рвали душу, вызывая нестерпимое желание как можно быстрей схватиться с япошками и надавать им по физиономии.

– «Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя. Господь утверждение мое и прибежище мое, и Избавитель мой. Бог мой, Помощник мой, и уповаю на Него, Защититель мой и рог спасения моего, и Заступник мой. Хваля призову Господа, и от враг моих спасуся…»

По стечению обстоятельств и по воле судьбы у корабельного священника была точно такая же фамилия, что и у капитана крейсера. Оба Рудневых однажды пытались найти общих предков: перебрали с дюжину родственников и, не найдя никого, кто мог бы свести их в одно родословное древо, пришли к выводу, что их общий предок жил гораздо раньше, чем Рудневы-дворяне и Рудневы-священники начали вести свои родословные. В том, что они не просто однофамильцы, была некая уверенность, порожденная тем, что и Всеволод Федорович, и отец Михаил были из Тульской губернии. Только командир крейсера был Веневского уезда, что на запад от Тулы, а священник, отец Михаил – из Чернского, что на самом юге.

Руднев улыбнулся. Наверное, это судьба: капитан Руднев ведет крейсер в бой, а священник Руднев молится за победу.

– «Научай руце мои на брань, и положил еси лук медян мышца моя, – гудел отец Михаил, переворачивая страницу за страницей. – И дал ми еси защищение спасения, и десница Твоя восприят мя… Пожену враги моя и постигну я, и не возвращуся, дондеже скончаются. Оскорблю их, и не возмогут стати, падут под ногама моима… Жив Господь, и благословен Бог, и да вознесется Бог спасения моего… Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Батюшка переложил книгу в левую руку и вознес правую для крестного знамения. Глядя, как крестятся матросы, подумал, что вера православная сегодня сильна как никогда. Не спеша перекрестился сам и перекрестил крейсер и его команду.

– За Веру, за Царя, за Отечество. С нами Бог. Ура! – крикнул капитан, и дружный крик пронесся над заливом, поднимая в небо круживших над водной гладью чаек. Дождавшись, когда стихнет эхо, плывущее над водой, Руднев еще раз поднес руку к козырьку и четко, словно на учениях, отдал команду на флаг и гюйс:

– Команде – поднять флаг и гюйс!

Старпом подошел и встал рядом с Рудневым. Осмотрел строй и крикнул:

– Все по местам! С якоря сниматься!

Горнист поднял трубу, и впервые за все годы, что крейсер был спущен со стапелей, он услышал, как на самом деле звучит боевая тревога.

* * *

– Я отдал приказ всем вольнонаемным сойти на берег. Почему вы все еще здесь?

Катя стояла перед Рудневым раскрасневшаяся и чуть взволнованная. После всего, что произошло за эти несколько часов, после всего, что случилось с ней на берегу, в море и потом на «Варяге», она не могла покинуть крейсер. Не могла, потому что здесь был Алексей.

– Никто не пожелал покинуть крейсер. Даже повар. Все отказались, и я тоже остаюсь.

– Это опасно, и здесь вам не институт благородных девиц.

– Я знаю про опасность не меньше вашего. Та ночь на «Асаме» не прошла для меня даром. «Варяг» – моя судьба, и я ни за что не оставлю того, кого искала и нашла.

Руднев еще раз подумал о том, как тесно порой переплетаются человеческие судьбы. В ноябре он получил письмо от отца Муромцева, нашел Алексея и забрал на крейсер – и вот перед ним стоит та, ради которой лейтенант Муромцев был разжалован в рядовые и отправлен в Порт-Артур: девушка с печальными глазами и твердой уверенностью умереть вместе с любимым.

– Я слышал от Алексея, вы в Порт-Артуре работали врачом.

– Я хирург.

– На средней палубе найдете Храбростина и поступите к нему в подчинение. И прошу вас во время боя оттуда ни шагу.

– Разрешите обратиться, господин капитан!

– Обращайтесь. – Руднев был немало удивлен резкому перевоплощению из гражданской личности в военную.

– Разрешите сбегать в машинное отделение для информирования унтер-офицера Муромцева о месте моего нового назначения.

Руднев улыбнулся:

– Разрешаю. Только к началу боя быть в кормовом лазарете. И помните: вы должны оправдать мое доверие – не паниковать и ничего не бояться.

– Есть не паниковать и не бояться! – Катя лихо кинула руку к косынке и сорвалась с места, желая еще раз увидеть своего любимого.

Руднев вслед за Катей вышел из каюты и поднялся на мостик. В бинокль осмотрел горизонт, вьющиеся вдали дымы японской эскадры и идущего впереди них «Корейца».

– Семафорьте Беляеву: «Стать в кильватер. Дистанция – один кабельтов».

На кораблях нейтралов грянули оркестры, исполняя «Боже, Царя храни» – и сотни матросов, крича и размахивая руками, приветствовали идущих на смерть.

Глава 24

Иодольми. Февраль 1904 г

Слизнев проснулся от странной качки. Его то поднимало вверх, то опускало вниз. Не осознавая до конца, что происходит, он открыл глаза и стал озираться по сторонам. Маленькая комната: с умывальником, платяным шкафом, столом и стулом. Через занавешенное окно угадывался солнечный круг. Арсений еще раз обвел глазами комнату, не понимая, где он. Сел на койку и уставился в пол, на котором в беспорядке валялись мятые и все еще мокрые вещи. Здесь же лежала пустая бутылка виски и спасательный жилет. И тут до него дошло. За занавеской было не солнце, это был иллюминатор. Это открытие вернуло ему память, и он вздрогнул всем телом. Он был в каюте на японском крейсере «Асама».

– Катя! – возглас непроизвольно вырвался из его горла.

– Как спалось, господин Слизнев? – в каюту вошел Асаки, посмотрел на бардак, устроенный накануне, повернулся к двери и щелкнул пальцами. В каюте появился слуга и склонился в почтительном поклоне.

– Этот господин наш гость. Принеси ему сухую одежду и завтрак, но без спиртного. Или вы все-таки хотите полечиться? – Асаки внимательно посмотрел на статского советника.

Слизнев замотал головой, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.

– Вы вчера, кажется, перебрали!

– У меня был стресс. – Слизнев вытер мокрый лоб и посмотрел на консула.

Подтянутый, в прилаженной по фигуре форме, тот никак не был похож на вчерашнего скромного дипломата, прибывшего с прощальным визитом в дом генерал-лейтенанта Стесселя. Перед Слизневым стоял офицер японской разведки. Арсений плохо разбирался в иностранных званиях, но вчера кто-то назвал Асаки полковником.

– Теперь мы с вами друзья. Вчера мы известили весь мир о начале войны, и вы войдете в историю, Арсений Павлович, как человек, стоявший у ее истоков.

Слизневу был неприятен этот разговор, и он перевел стрелки на другую тему – столь же болезненную, как и первая, но без этических норм по отношению к родине и отечеству.

– Скажите, где моя жена?

– Она в соседней каюте. Можете постучать в стену. – Асаки любезно показал, в какую стену нужно стучать.

– Как она там?

– Еще спит. У нее был вчера тяжелый день.

– У нас всех был тяжелый день.

Слуга принес кофе, жареные рисовые шарики и сухую одежду. Это была форма японского рядового, серая и мешковатая. Слизнев с удивлением посмотрел на Асаки.

– Позвольте, вы что, хотите, чтобы я в этом ходил?

– Всего лишь пару часов, пока ваши вещи постирают и высушат.

Где-то громыхнул гром.

– Там что, гроза?

– Нет. Русские исхитрились подбить торпеду из своей пушки.

– Какие русские, кто такие? – В мозгу что-то щелкнуло. – Откуда здесь русские? – Слизнев подскочил к окну и отдернул занавеску. Иллюминатор выходил на противоположную сторону, и единственное, что он заметил, это восемь дымов на горизонте. – Это русские? – Он показал на дымы.

– Нет, это наши транспорты. Русские с той стороны. Кстати, окна вашей жены выходят как раз на них.

Слизнев натянул брюки, надел гимнастерку прямо на майку и, застегнув пуговицы, посмотрел на свои босые ноги. Слуга протянул туфли и чулки.

– Разве это не Япония? – натягивая льняные чулки, он все еще думал, что это розыгрыш.

– Япония? Нет, господин Слизнев, это Чемульпо.

– Какое Чемульпо? Мы договаривались, что вы доставите меня в Сосебо или в Нагасаки, – в голосе сквозило раздражение, которое он с трудом сдерживал.

– Не стоит так сильно переживать. Адмирал Уриу рассчитывает покончить с «Варягом» до полудня. Так что к вечеру мы будем в Сосебо.

– Я что-то не пойму: мы, кажется, были в Китае?

– Все верно, а теперь в Корее.

– И вы хотите сказать, что мы за ночь перенеслись на сотню миль?

– На две сотни.

– Это невероятно.

– Корабли, как и поезда, могут идти сутками. За десять часов при скорости хода в двадцать миль… – Асаки пожал плечами, – не вижу ничего неестественного. Вы расстроены?

– Отчасти. – Слизнев с тоской посмотрел на Асаки. – А если он нас потопит?

– Мне бы не хотелось.

* * *

Она видела в иллюминатор, как маленький кораблик с Андреевским флагом пытался проскочить мимо их корабля. Она знала, что в море идет бой. Во всяком случае, она так думала и молила, чтобы русские подбили корабль, на котором она плыла. Ей было противно. Противно и грустно, что все так бездарно закончилось. Искать любимого, встретить его друга, узнать, где Алексей, и нарваться на собственного мужа, да еще в первые минуты войны… Глупей ничего нельзя было придумать. Дальше она ничего не помнила, кроме щелчка, закрывающего каюту на ключ.

Катя лежала на койке и прислушивалась к голосам в соседней каюте. Один из них принадлежал ее мужу. За стеной говорили невнятно, и ей приходилось напрягать слух, чтобы понять, о чем там идет речь. И если Арсений бубнил, но при этом она могла понимать и узнавать слова, то его собеседника она вообще не понимала. Через полчаса ей надоело расшифровывать абракадабры, и, решив, что от того, будет она что-то знать или не будет, ничего не изменится, успокоилась и откинулась на подушку. Она считала, что ее судьба, с того самого дня, как она встретила Алексея на Невском проспекте, находится во власти Божией и только от его милосердия зависит все, что с ней будет.

– Господь милосерден! – Катя посмотрела в угол, где должны были висеть иконы. Икон не оказалось, но на стене она заметила тень, похожую на лик Христа. Она не стала докапываться, что это было: лик, тень или засаленное пятно на обоях. – Я вижу тебя, Господи. – Катя поднялась с кровати, опустилась на колени и сказала: – Прости меня, Господи, и помоги. Не я, а ты знаешь, достойна ли я прощения. Не отступись от меня, протяни руку, не дай мне оступиться и упасть в бездну, из которой нет возврата.

Катя закрыла глаза и склонилась до самого пола. В памяти мелькнули события прошлой ночи. Что случилось с Истоминым, она не знала, но пистолет и взгляд, которым японец осматривал насыпь, она запомнит навсегда. После удара японца у нее саднило горло и почему-то болело предплечье. Во рту пересохло, и она, поднявшись с колен, пошла к умывальнику. Открыв краник, с удивлением обнаружила, что из него течет вода. Умылась и, подставив кувшин, который взяла с приставного столика, стала набирать воду.

Щелкнул замок, и в каюту робко зашел Арсений в серой японской форме. Слизнев замер на входе, не зная, как себя вести после вчерашнего инцидента. Надо было что-то говорить, но он не знал, с чего начать. Выходка Асаки смешала все его планы, выбив мысли и слова, которые он собирался ей сказать.

Пауза затянулась, и первой нарушила молчание Катя:

– Где я?

– На японском крейсере. Скоро мы будем дома, дорогая, – голос дрогнул, и он еле выговорил конец фразы.

– Дома? Что ты называешь домом? Японию? – Пальцы побелели, сжимая ручку кувшина.

– Катя, я люблю тебя. Зачем нам эта Россия? У меня есть все: деньги, дом в Филадельфии. – Слизнев взмахнул руками и сделал шаг, приближаясь к ней.

– Стой, где стоишь, – она подняла кувшин. Дыхание стало тяжелым, с хрипами и надрывом. – Уходи!

Ей показалось, что она прошептала эту фразу, но он услышал и все понял. Она не любила его и не ждала ни в Порт-Артуре, ни здесь, на «Асаме». Это придало ему некую решимость: не хочет по-хорошему – будет по-плохому.

– В таком случае я вынужден буду настоять на своем, – он резко схватил ее за левую руку и дернул, притягивая к себе. – Или ты едешь со мной, или…

Удар пришелся в лоб. С размаху, не раздумывая и не переживая, она влепила ему кувшином между глаз. Только и успела, что прикрыть веки, чувствуя, как в лицо впиваются глиняные крошки, а в руке она сжимает только ручку. Слизнев рухнул навзничь, заливая каюту кровью. Схватив машинально пальто, она перескочила через бездыханное тело теперь уже бывшего мужа и кинулась к трапу, ведущему на верхнюю палубу.

Первым, кого она увидела, был Асаки. Он стоял к ней спиной и разговаривал с морским офицером, показывая на пороховое облако, плывущее вдоль борта крейсера. Этим офицером был капитан броненосного крейсера «Асама», он отрицательно мотал головой и показывал в другую сторону.

Ступив босыми ногами на промерзшую палубу, Катя разжала пальцы, отпуская пальто. Перекрестившись и выдохнув, она рывком кинулась к левому борту, за которым маячил маленький кораблик и стрелял из своей маленькой пушки.

* * *

Первым ее увидел марсовый матрос Белоусов. Сначала он не понял, что это там за нарост торчит над бортом японца. Когда пригляделся – ахнул, и сердце сжалось от ужаса. «Прыгнула с толком, – успел отметить Белоусов. – Да так, чтобы не захватил водоворот от винтов и не утащило под киль». Все это, словно вспышка, пронеслось в его мозгу, и он закричал, показывая на «Асаму»:

– Женщина за бортом!

Мичман Бойсман не понял, что он так истошно орет, сидя на своей марсовой площадке, и, задрав голову, стал уточнять:

– Что там, Белоусов?

– Баба, баба там, в воде. – Белоусов кричал и тряс рукой, указывая на «Асаму».

– Совсем свихнулся матрос. – Бойсман крутнулся к борту, вскинул бинокль и стал шарить по воде, выискивая торпедный след.

Беляев и Засухин одновременно увидели Катю, пытающуюся изо всех сил грести в их сторону. Ледяная вода сковывала ее движения, тормозя бег крови по венам, губы посинели, в пальцах появилось легкое покалывание и немота. Ее движения, сначала резкие и сильные, с каждой минутой становились все слабей и слабей. «Асама» уходила, оставляя ее наедине со стихией.

– Она что, с ума сошла? – сказал Григорий Павлович, не опуская бинокль.

Во время боя устав запрещал подбирать упавших или смытых волной за борт. Здесь же был особый случай и следовало сделать исключение. Девушка, женщина, барышня – он не знал, кто она и зачем прыгнула в воду, но, скорее всего, на это у нее были веские причины. Главное, что она прыгнула с японского крейсера и плыла в их сторону, и это при температуре воды, которая всего на несколько градусов выше точки замерзания.

На правом борту канонерки столпились свободные от вахты офицеры и почти все палубные матросы. Волна усилилась, и черная точка то подлетала, то опускалась в пучину, пропадая и вновь появляясь на поверхности залива.

Ветер усилился, и кто-то из морячков каркнул:

– Пять минут – и баста: замерзнет.

– Заткнись! – Водолаз Ведерников, несмотря на мороз, снял китель и остался в одной тельняшке: все остальные кутались в бушлаты, шинели, дождевики и даже в ватные телогрейки. – Тихо. – Ведерников поднял руку, призывая всех замолчать.

Море гудело и не хотело отпускать свою добычу, но Господь был с ней. Ее голос, усиленный ангелами, донесся до «Корейца» – и все отчетливо услышали русское: «Помогите!»

* * *

Она не видела солдат с винтовками, бежавших по палубе, не слышала их отрывистые гортанные крики и не знала, что Асаки, удивленный ее мужеством, поднял руку, призывая всех не трогать ее и соблюдать спокойствие. Ее взгляд был прикован только к русскому кораблю, на борту которой красовалась надпись «Кореец»: до него было метров триста. Ока возле их имения была в три раза шире, и она на спор с деревенскими пацанами не раз переплывала ее, но то была река, и дело было летом…

Интуитивно она повернула голову…

Катя увидела мужа. Медленно, чуть покачиваясь, он брел по палубе, оставляя за собой липкие кровавые следы. Голова была разбита, и все лицо залито кровью. В руке у него был пистолет.

– Что с вами, господин Слизнев? – Асаки подал знак солдатам, и они, вскинув карабины, двинулись к Слизневу, держа его на прицеле.

– Где она? Я убью ее.

– Если стрела не попадает в цель, стреляющий должен винить в этом себя самого.

– Меня ваше мнение больше не интересует.

Слизнев поднял пистолет и прицелился в Катю, балансирующую на грани двух смертей. Выбор у нее был невелик: остаться стоять и получить пулю или прыгнуть в воду и попробовать доплыть.

Слизнев выстрелил чуть позже, чем Асаки махнул рукой. Десять стволов треснули одиночными выстрелами, выплюнув в спину Слизневу смертоносный свинец.

Но Катя этого уже не слышала.

Она отпустила трос, за который держалась, развела руки и шагнула в воду. Точнее, прыгнула с пятиметровой высоты. Ветер подхватил ее платье, превращая в колокол, поднял вверх и аккуратно разложил по поверхности воды, прежде чем с силой утянуть в глубину Чемульпийского залива. Поднимая фонтан брызг, Катя ушла в ледяную воду, чувствуя, как сжалось сердце и из носа хлынула кровь, смешиваясь с соленой морской водой.

К Асаки подошел капитан «Асамы» и посмотрел на труп Слизнева.

– Вы не говорили, что хотите избавиться от него.

– Предателей презирают даже те, кому они сослужили службу.

– Конфуций?

– Тацит.

– Что с девчонкой? Может, ее пристрелить?

– Благородный человек знает только долг, низкий человек знает только выгоду. Я сделал выбор в ее пользу. Отойдите на два-три кабельтовых, пусть он ее подберет. – Асаки показал на русскую канонерскую лодку, кружащую возле Кати.

Про себя он подумал, что эта женщина достойна уважения. Не каждый самурай может следовать учению бусидо и понять, когда надо умереть, а она смогла.

* * *

Про подобранную в море девушку Беляев не стал писать в рапорте, посчитав это лишним. Сама ситуация была очень похожей на выдумку, и если бы он лично не присутствовал при этом, то любого, кто рассказал такую байку, посчитал бы сумасшедшим фантазером. Через час командир канонерской лодки «Кореец» представил на имя Руднева довольно сухой рапорт с описанием основных эпизодов и указанием причин своего возвращения в Чемульпо.

«Командиру крейсера 1 ранга «Варяг».

Приняв секретные пакеты от нашего посланника в Сеуле и получив сигналом разрешение Вашего Высокоблагородия, 26 января снялся с якоря в 3 часа 40 минут дня и пошел по назначению в Порт-Артур. Через 15 минут после съемки с якоря… увидел по носу японскую эскадру, о чем тотчас же сделал вам соответствующий сигнал. Японская эскадра шла в двухкильватерной колонне, причем правую составляли крейсера, левую – четыре миноносца.

Приближаясь к японской эскадре, ни вправо, ни влево оставить ее не мог, так как колонна миноносцев внезапно уклонилась влево, а колонна крейсеров – несколько вправо, заставив меня подобным маневром войти между колоннами японской эскадры. В это время было мною замечено, что на японских крейсерах пушки бортовые были без чехлов и поставлены по траверзу, прислуга стояла по орудиям, на миноносцах же минные аппараты были в чехлах.

Как только крейсер, второй мателот правой колонны, прошел траверз моей лодки, броненосный крейсер концевой правой колонны японской эскадры тотчас же вышел из строя, встав бортом перпендикулярно курсу лодки, а четыре миноносца повернули за нами и атаковали лодку с обоих бортов; на аппаратах миноносцев чехлы уже были сняты.

Предполагая, что все вышеозначенные маневры вытекали исключительно из желания японского адмирала не пустить вверенную мне лодку в море, с одной стороны, а также находясь в полном неведении о разрыве отношений Японии с нашим правительством, с другой стороны, я повернул обратно на рейд, но на циркуляции лодки одним из 4 миноносцев, продолжавших атаку, была выпущена первая мина, прошедшая за кормой на расстоянии 4 саженей.

Сейчас же пробил боевую тревогу – это произошло в 4 часа 35 минут дня; через 2 минуты батарея была готова, но в это время была выпущена вторая мина с того же миноносца, прошедшая так же, как и первая, а за ней и третья с другого миноносца. Третья мина была пущена перпендикулярно к правому борту и шла на правый трап, но, не дойдя до борта 2–3 саженей, пошла ко дну.

Атака миноносцев производилась с расстояния 1–2 кабельтовых. После выпущенной с миноносца второй мины сделал сигнал «Открыть огонь» и потом уже дал «Перестать стрелять», так как лодка входила на нейтральный рейд Чемульпо. Нечаянно после сигнала «Перестать стрелять» было сделано два выстрела из 37-миллиметровой револьверной пушки. В 4 часа 55 минут отдали правый якорь и стали за кормой крейсера 1 ранга «Варяг».

Донося о вышеизложенном, прошу обратить внимание Вашего Высокоблагородия на спокойствие и выдержанность всего личного состава лодки, бывшего при атаке миноносцев.

Капитан 2 ранга Г. П. Беляев».

Еще через час в Сеул уехал казак с донесением на имя консула.

Императорскому консулу в Чемульпо

гр. Павлову

Лодка «Кореец», выйдя в назначенное время, при выходе с рейда встретила у острова Иодольми японскую эскадру, часть коей, в числе трех крейсеров и трех транспортов, вошла на рейд, а четыре миноносца, маневрируя около лодки, выпустили три мины, не причинившие лодке никакого вреда.

Кроме нападения миноносцев, большой крейсер повернул на пересечку пути лодки. «Кореец» не открывал огня; сделав, по недоразумению, два выстрела, вернулся на рейд и стал по сигналу с крейсера «Варяг» за его кормой.

Остальная часть японской эскадры ушла в шхеры, не входя на рейд, и потому численность ее судов для нас осталась неизвестной.

Командир крейсера 1 ранга «Варяг» капитан 1 ранга В. Ф. Руднев

Глава 25

Чемульпо. Февраль 1904 г

– Н-да! Печальные известия вы нам привезли, Екатерина Андреевна. – Руднев встал и сделал несколько шагов по каюте.

– Ваш кофе. – Алексей Нирод протянул ей чашку, над которой качалась тонкая струйка пара.

– Спасибо! – Катя даже и не мечтала о таком счастье. Чувствуя, что не может справиться с ознобом, с удовольствием обхватила руками горячий фарфор и прижала к груди, стараясь согреться.

Одета она была словно одесский биндюжник: тельняшка, брюки клеш, бушлат, и поверх всего этого на плечи был накинут плед. Несмотря на плед и работающий в каюте калорифер, время от времени Катя выбивала зубами морзянку и передергивала плечами.

В кают-компании, кроме Руднева и Кати, были почти все офицеры «Варяга», корабельный священник и все старшие офицеры «Корейца», включая штурманов, артиллеристов и механиков. Узнав, что Беляев подобрал в море женщину, которая якобы была похищена в Порт-Артуре, да еще и в момент нападения японцев на стоящую там русскую эскадру, Руднев не мог удержаться от соблазна, чтобы не лицезреть героиню, сбежавшую от похитителей. Причем способом, который не оставлял ей никаких шансов на жизнь.

– Вы же могли утонуть.

Катя подула на кофе, разгоняя кремовую пенку, и посмотрела на Руднева.

– В тот момент я не думала об этом.

– О чем же вы думали, милая Катя? – Мичман Нирод, глядя в ее глаза, подхватил ее руку и поднес к своим губам.

– Я хотела одного. Исчезнуть.

– Вам это почти удалось. – Беляев подвинул к себе стакан с чаем и кинул туда три кусочка рафинада. – Если бы не Ведерников, который вытащил вас из воды, развлекали бы вы сейчас не нас, Екатерина Андреевна, а господ офицеров, что служат Нептуну.

В зале засмеялись, и это чуть разрядило обстановку, вызванную известием о начале войны и ночной атаке на русский флот в Порт-Артуре. Руднев крутанул глобус и, не скрывая обиды за внезапное нападение японцев, повернулся к Кате.

– Японцев-то хоть поколотили?

– Я не знаю, но вроде отбились. Я когда мужа встретила, пушки больше не стреляли, только сирена выла и лучи света в небе шарили.

– Это прожектора.

– А в заливе пожары были? Ну там огни какие и катера спасательные?

– Я не видела, – она потупилась, как бы извиняясь за свою неосведомленность.

– Ну что вы, право, напали на человека. – Нирод поцеловал ей руку и встал, обращаясь к офицерам: – Случись здесь такое, не каждый офицер сообразил бы, что делать. А очнуться на японском крейсере, выбраться из каюты, да еще потом прыгнуть в воду – я, право, и сам робею: смог бы я или нет? Вы, Катенька, для меня пример. Так сказать, образец героизма и мужества. И знайте: если завтра будет бой – а он будет, я уверен, – то я буду равняться на вас.

– Типун тебе на язык, – священник перекрестился.

– Типун не типун, а пришло время подвести итоги. – Руднев поднял руку, призывая всех к тишине. – Итак, господа. Война объявлена. Если придется вступить в бой с японской эскадрой, как бы она сильна ни была, мы сразимся с ней. Даже осознавая, что последствия могут быть не в нашу пользу. Поэтому приказываю: подготовить оба корабля к сражению. На ночь выставить команды минеров и артиллеристов. Кочегарам посменно держать пары в котлах. Барабанщикам и горнистам стоять повахтово. Подать патроны и снаряды к орудиям и снять чехлы. Фонари погасить, койки и противоминные сети отвязать. – Руднев повернулся к Беляеву. – Григорий Павлович, прикажите матросам срубить парусный рангоут и снять верхние стеньги, чтобы затруднить неприятелю определение расстояния. Наш час пробил, господа!

– Что-то у меня настроение поднялось. – Зарубаев с силой хлопнул в ладони и растер их в предвкушении хорошей драчки.

– И кулаки чешутся, – отец Михаил перекрестился, глядя на икону Святого Николая Угодника, который по негласной традиции был покровителем мореплавателей.

– Грешно, батюшка, с крестом и в рясе в драку-то вязаться. – Зарубаев не прочь был позубоскалить даже в такой ответственный момент.

– Грешно портки протирать и мозоли на заднице набивать, когда басурмане веру нашу попирают, – батюшка перекрестился и налил в кружку вина.

– Что же это вы, батюшка, на вино налегаете, грех ведь вино пить, – не унимался главный артиллерист «Варяга».

– Вино пить перед баталией – не грех, а грех – пьяным вдрызг быть, вот как ты перед Новым годом, когда тебя Муромцев с палубы на себе приволок. Ты тогда чуть за борт не упал, благо он тебя за хлястик шинели поймал.

– Муромцев! – И тут до нее дошло: это же «Варяг» – крейсер, который стоит в Чемульпо. Чашка полетела на пол. Толстый ковер смягчил удар, китайский фарфор подпрыгнул, но не разбился, только темное пятно от разлитого кофе в виде раскрывшегося тюльпана легло на ворс ковра.

– Что с вами, Екатерина Андреевна? – Руднев поднял чашку и поставил на стол. – Вам плохо?

Она не слышала капитана. Катя во все глаза смотрела на священника. Он казался ей Господом Богом, который спустился с небес в рясе, с бородой и наперсным крестом, чтобы объявить, что она нашла того, кого искала.

– Вы сказали «Муромцев»?

– Ну да!

– Вы что, его знаете? – До Руднева стало доходить, кто такая Катя, кто ее муж и почему он оказался на японском крейсере. – Вы та самая Катя Слизнева?

– Да! – Она кивнула и вскинула руки. – Где он? Я хочу видеть его, – голова кружилась, руки, губы, колени – все тряслось от волнения и безумной радости, от того, что она нашла его. В уголках глаз заблестели слезы радости – и Катя улыбнулась.

Руднев не был бы Рудневым, если бы не оставил поле боя за собой.

– А вы, собственно, кем ему доводитесь, если это не секрет?

– Я его невеста.

* * *

Малахов, Михалыч и кочегарный кондуктор стояли возле меня, буквально дыша в спину и не давая сосредоточиться. Резец со свистом проходил болванку, которая вращалась с сумасшедшей скоростью. В поддон токарного станка сыпались бронзовые завитушки. Вращая ручку суппорта, я думал об одном: как бы им так намекнуть, что я не люблю, когда мне смотрят под руку? Пару раз я им уже говорил об этом, используя словосочетание из трех букв, но им этого хватало на пять минут, не больше. Потом они подходили вновь и становились за спиной, с любопытством наблюдая, как болванка превращается в блестящий вкладыш для подшипника.

Лязгнула дверь – и в мастерскую зашел Ваня Белоногов, тот самый новобранец, что был со мной на сортировочном пункте. В каждой руке у него было по два термоса. Начав службу «молодым и зеленым», через месяц он заматерел и взял на вооружение поговорку: зачем два раза бегать, если можно за раз обернуться?

– Одна каша осталась. Все макароны пожрали верховые, – так он называл тех, кто никогда не спускался в трюм и не нюхал запаха машинного масла.

– Мясо хоть есть? – Малахов даже не обернулся, с восторгом созерцая выточенный вкладыш.

– Этого добра с верхом навалили. – Белоногов поставил термосы на пол и подошел к нам. – Ты смотри, как блестит, будто новая!

– Держи, – я протянул ему деталь.

Он расплылся в улыбке и охотно подставил ладонь. Я с удовольствием перекинул ему только что выточенный вкладыш. Бронза была горячей и жгла руку, и я был рад избавиться от нее.

– А-а-а! Жжется, – матрос не стал строить из себя героя и швырнул вкладыш на верстак.

Все засмеялись и пошли к столу. Кондуктор постучал ключом по трубе, призывая всех, кто был в смене, подгребать.

– Что там слышно, на Большой земле? – Михалыч достал из ящика краюху хлеба и острым, как бритва, ножом ловко рассек ее на две части.

– «Кореец» бабу в море подобрал.

– Кого? – Малахов развинтил термос и стал вынюхивать мясо.

– А фиг его знает, бабу какую-то в море выловили.

– С хвостом? – Я улыбнулся.

– Да не, с ногами. – Вася был сама серьезность и к слухам и всяким бредням относился чисто по-деревенски, с неким благоговением.

– Да ладно брехать-то! Вода за бортом – плюс два. – Малахов ворочал половником в термосе, не понимая, почему ему до сих пор не попалось мясо.

– Я краем уха слышал от вахтенных. Говорят, Катей зовут.

Я почувствовал, как участился пульс и на лбу выступила испарина.

Михалыч глянул на меня.

– Чё замер? Давай ешь, а то остынет.

Как бы мне хотелось, чтобы это была она! Но это было невозможно. Катя в море на японском крейсере? Что бы она могла там делать? Плыть в Японию? Зачем? Из Японии? Что там делала? Скорее всего это было совпадение – совпадение имен и ситуаций.

В зал вошел Зорин.

Все встали, включая и унтер-офицеров. Так завелось на флоте.

– Здравия желаю, ваше благородие. Садитесь с нами.

– Нет, спасибо! Я вот к Муромцеву по делу.

Он посмотрел на меня своим пронзительным и, я бы сказал, хитроватым взглядом. От этого у меня екнуло сердце. Неужели…

Выждав, когда я как следует истомлюсь и меня можно будет брать теплым, инженер откашлялся и сказал:

– Ну, встречай, брат Алеха. К тебе гости.

Зорин отступил на шаг – и за его спиной я увидел до боли знакомый силуэт, который я каждый день рисовал в своем воображении и который ждал каждый день, не надеясь дождаться.

Катя кинулась ко мне. Я выпрыгнул из-за стола и подхватил ее, кружа по мастерской. Дружный крик восторга поднял на уши все соседние отсеки, и к нам прибежали электрики и гальваники, думая, что мы тонем.

Зорин посмотрел на нас и перевел взгляд на команду.

– Муромцеву до утра выходной, остальным – продолжать службу.

* * *

Мы лежали у меня в каюте, и я не мог поверить, что это не сон, а она шептала мне, что не может поверить, что нашла меня. Сцепившись пальцами рук, мы боялись потерять друг друга. Нам казалось, что некая неведомая сила может ворваться в каюту и разлучить нас. О том, что это за сила, я не хотел думать, не хотел говорить и не позволял ей развивать эту тему, прижимая палец к ее губам.

– Правда, что будет бой? – в ее голосе было столько грусти, что если бы она могла заморозить море, японская эскадра осталась бы здесь навсегда.

– Тсс! – Я прижал палец к ее губам. – Про войну – ни слова. Не для того мы встретились, чтобы я потерял тебя.

Она обхватила мой палец зубами, прикрыла глаза и зарычала, изображая щенка. Я улыбнулся и притянул ее к себе, целуя и наслаждаясь счастьем. Подхватил ее под шею, вторая рука чуть коснулась груди и заскользила по животу. Кончиками пальцев я прошелся по бугру Венеры, скользнул по бедру и сжал ее упругую попку. Она не выдержала натиска и застонала, извиваясь подо мной всем телом. Словно пантера, она хрипела, мотая головой, ее волосы метались по постели, а острые ногти все глубже и глубже впивались мне в спину. Я не чувствовал боли: закрыв глаза, я целовал ее тело, медленно смещаясь от шеи к изгибу плеча. Жар и страсть – вот что витало над нами в то мгновение, манило и притягивало, заставляя думать только об одном.

– Ты моя, – шептал я, доводя и ее, и себя до экстаза.

– Ты мой, – шептала она, не в состоянии совладеть с нахлынувшей на нее страстью.

Мы, словно две молекулы, слиплись в одну, образуя некую новую, нераздельную связь. Я дошел до точки невозврата. Подхватил ее ноги, развел в стороны и лег на нее, проникая в святилище. Она вскрикнула и обхватила меня ногами, стараясь прижаться ко мне как можно сильней.

* * *

Где-то наверху пропел горн, призывая к общему построению. Надо было подняться и бежать наверх, стать в строй и, повернув голову, смотреть, как на фок-мачте ползет боевой флаг, но я не мог заставить себя это сделать. Я не мог и не хотел отпускать Катю. Мы лежали, обнявшись и наслаждаясь тишиной и легкой вибрацией крейсера, разгоняющего пары в котлах.

Катя первая прервала молчание:

– Мне надо увидеть Руднева.

– Зачем?

– Я остаюсь на крейсере.

От ее слов я вздрогнул и сел на койке.

– Я не позволю тебе остаться.

– Никто не сошел на берег из вольнонаемных.

– Ты не вольнонаемная.

– Я наймусь.

– Нет! – Я почти крикнул.

– Не надо, Алексей, – с укоризной сказала она. – Я столько времени искала тебя, и я не хочу тебя потерять. Я не хочу смотреть с берега, как крейсер уйдет под воду, и думать о том, что где-то в трюме лежит мой милый, и я ничем, ничем не могу ему помочь! Если что-то случится, пусть мы будем рядом. Я хочу этого! И если нам суждено умереть, я хочу быть с тобой. Я люблю тебя.

– Я тоже. – Мне стало стыдно, но я не корил себя за минутный порыв ярости. Я знал, что поступаю как мужчина, оберегая ее, и я никогда не смогу пойти против ее воли. Я наклонился и поцеловал ее. – Пусть будет так, как ты сказала.

– А раз так! – Катя вскочила, словно подброшенная невидимой пружиной. – Туту, туту, – запела она, прикладывая руки к губам и изображая горниста. – Все по местам, полный вперед, орудия пли.

Она вновь была тем казачком, которого я знал в детстве. Катя стояла передо мной – милая, красивая и почти голая. На ней была только тельняшка, которую она успела натянуть на себя. Стояла с распущенными волосами и со взглядом, наполненным счастьем. Я взял себя в руки и решил пошутить:

– Надеюсь, в лазарете ты будешь не в таком виде.

– Если бы это помогло раненым, я бы осталась так, как есть, – улыбка скользнула по ее лицу.

– Я думаю, их это только доконает.

Мы засмеялись. Она взяла мою руку и прижала к своей груди.

– Береги себя.

– И ты!

Наши губы сомкнулись.

Если вы целуете человека и замечаете, что творится вокруг, – это не поцелуй. Настоящий поцелуй – когда вы ничего не помните, кроме ощущения полета и той песни, которую пели для вас ангелы.

Часть третья

Приказано умереть

Глава 26

Чемульпо. Утро 9 февраля 1904 г

Треск барабанов и вой дудок будоражили нервы, настраивая на богатырскую удаль. Над заливом поплыл колокольный звон – колокола громкого боя призывали пожарный и водяной дивизионы занять свои места.

Первыми то, что русские снялись с якоря, увидели на «Асаме» и просигналили на «Наниву». Получив сообщение, Кенсуки Вада тут же спустился в каюту и, не обращая внимания на присутствие английских офицеров, которые прибыли после совещания всех командиров нейтральных судов, сообщил адмиралу о том, что русские начали движение.

Сотокити Уриу ожидал ответных действий со стороны русских, но их выход в море стал для него полной неожиданностью. Получив известие, командующий эскадрой завершил беседу и, приглашая всех последовать его примеру, поднялся наверх. Там, распрощавшись с капитаном Бэйли и его офицерами, развернулся и пошел в сторону бака. Англичанам не оставалось ничего, как сесть в свой катер и от греха подальше отбыть от «Нанивы» и всей японской эскадры.

Уриу поднялся в боевую рубку, где он развернул штаб эскадры. Увидев, что русский крейсер вышел из нейтральных вод, адмирал приказал поднять сигнал на фок-мачте.

– Что передавать? – Вахтенный офицер замер, ожидая дальнейших распоряжений командующего.

– Передайте… «Предлагаю капитуляцию на почетных условиях».

– Что-нибудь еще, господин контр-адмирал?

– Нет! Считаю, что и этого достаточно.

Ответа от русских он так и не получил. Ни через пять минут, ни через полчаса. Русские просто проигнорировали его. Адмирал обиделся и закусил губу, решив, что жестоко рассчитается с ними за то пренебрежение, которое те ему выказали.

В бинокли было хорошо видно, как суетилась команда возле орудийных элеваторов, подтаскивая боекомплект к орудиям. Затягивая горизонт черным дымом, к «Наниве» приближались русские корабли, держа скорость в десять узлов. Первым шел «Варяг», за ним, соблюдая дистанцию в два кабельтовых, следовал «Кореец». Времени на подъем якорей не было, и Уриу приказал расклепать якорные цепи и всей эскадре занять места в боевом порядке согласно заранее проработанному стратегическому плану ведения боя.

* * *

Фарватер извивался, как кишка, по бокам были мели и острые камни, а на выходе из лабиринта маячила японская эскадра, коптя небо и ожидая русские корабли. Как выскочить из мешка, не знал никто.

Руднев с биноклем в руках стоял возле амбразуры, спокойно наблюдая за маневрами: шесть крейсеров и восемь миноносцев расположились возле острова Ричи, перекрывая оба выхода в море. Миноносцы, как более слабые и уязвимые, держались за крейсерами. Руднев видел, как на «Наниве» дернулась якорная цепь, через клюз вылетел ее хвост и с плеском ушел в воду. Вслед за этим крейсер дал ход и, оставляя «Ниитаки» за кормой, встал в хвост «Чиоде», которая вместе с «Асамой» уже шла в кильватерной колонне, медленно приближаясь к русским кораблям.

– Сигнал с предложением о сдаче. – Беренс повернулся к Рудневу.

– Не отвечать. Поднять стеньговые флаги! Орудия к бою!

На стеньгах обеих мачт поползли боевые флаги.

Из-за сложного фарватера «Варяг» сбавил ход до семи узлов, продолжая держать прежний курс. «Кореец» тут же вышел из-за кормы и пошел уступами, прикрывая крейсер от японцев. Вдали хорошо просматривался остров Иодольми. Русская эскадра достигла точки открытия огня, находясь в 45 кабельтовых от места своей стоянки и в 18 кабельтовых от острова Иодольми.

* * *

– Господин адмирал, русские подняли стеньговые флаги, – старший офицер «Нанивы» показал на русский крейсер.

Уриу оторвался от созерцания карты фьордов и посмотрел туда, куда показывал офицер.

– Этого следовало ожидать. Приказ по эскадре: открыть огонь.

Первым грохнуло восьмидюймовое носовое орудие на «Асаме». С дистанции в сорок пять кабельтовых броненосец произвел пристрелочный выстрел, который пришел с недолетом, подняв по левому борту русского крейсера столб воды и секанув по борту начинкой в виде металлических осколков. Вслед за этим выстрелом вся эскадра открыла огонь, глуша посторонние звуки и заполняя окрестности громом канонады, запахами серы и удушающим пороховым дымом.

Орудия «Варяга» ответили почти одновременно с началом перестрелки. «Кореец» не стрелял: старое и недальнобойное орудие было неэффективно на такой дистанции.

Поле боя представляло собой длинный и узкий фарватер, хороший для маломерных судов типа «Корейца», имеющих короткий корпус и малую осадку, но никак не для стадвадцатидевятиметрового крейсера. «Варяг» оказался заложником слишком тесного коридора. Не имея возможности набрать скорость и выйти из-под обстрела, не опасаясь налететь на рифы, крейсер был вынужден пробираться на ощупь, подставляясь под огонь шести крейсеров и восьми миноносцев.

Японская эскадра вытянулась в одну линию, имея возможность одновременно стрелять и пускать торпеды, не боясь накрыть свои же корабли. Уриу расположил отряд за островом, на широком плесе, где было достаточно места для маневра.

Третьим залпом «Асама» накрыла «Варяг», превращая носовое орудие и дальномерную станцию в решето, наполненное кровью и человеческим месивом. Снаряд с пронзительным воем ударил в верхний мостик. Во все стороны полетели куски конструкций, щепки от облицовки и стекла дальномерных приборов, которые разнесло вместе с мостиком. В один миг там погибли все дальномерщики первой станции, включая мичмана Нирода.

До самой последней минуты он вспоминал Катю, которой поклялся в том, что будет брать с нее пример: в ней было что-то от царицы Динары, дочери Иверского царя Александра, не побоявшейся в шестнадцать лет бросить вызов грозному персидскому владыке. Граф с улыбкой на лице отсчитывал футы, наводя орудия на вражеский крейсер, когда в мостик ударил шестидюймовый снаряд. Прямым попаданием мичмана разнесло на части, раскидав останки по носовой палубе. Кто-то из матросов подобрал руку, сжимающую окровавленный дальномер, положил в фуражку и отнес в кают-компанию, уже наполненную пылью из битого стекла и удушливой гарью.

* * *

В машинном отделении запахло дымом, который принесло с палубы. Зорин нырнул в проем двери, перескочив через комингс, и задраил за собой люк. Скатился по ступеням и прибежал на пост, с трудом переводя дыхание.

– Что там? – крикнул я, стараясь переорать гул машин.

– Перебило фок-ванты! Пожар в штурманской рубке! Первое орудие разбито.

– И все?

– Убит Нирод и все дальномерщики первой станции.

Мне искренне было жаль Алексея. Ему только что исполнилось двадцать два. Два года назад он получил мичмана, и «Варяг» был его первым кораблем.

Крейсер дрожал всем корпусом, отстреливаясь от насевшей на него своры. В ответ с японцев летели осколочные, рихтуя палубу, сшибая надстройки и кося тех, кто попадал под смертоносный веер.

Крейсер не был безликой, неодушевленной железякой – этакой равнодушной ржавой болванкой, которую не проймешь ничем, потому что у нее нет души. У «Варяга» была душа: сплетенная из труб и котлов, опутанная тягами и проводами, расходящимися по всему кораблю, она чувствовала, что наверху происходит что-то страшное и не похожее на то, что было раньше. Не так звучит барабанная дробь, не так свистят дудки и не так кричат люди. Почему-то сегодня в каютах пахнет горелой изоляцией, непотушенный огонь на шканцах обжигает тело, а где-то внутри живота раскачивается и хлюпает морская вода.

От каждого попадания в корпус крейсер вздрагивал и стонал. Когда сбили почти все орудия, он рычал от бессилия. Когда пробили дыру чуть выше ватерлинии и вода хлынула в трюмы, он захлебывался, но держался на плаву. Когда просили дать ходу – он пыхтел и из последних сил вращал пятиметровые винты. Когда погибали люди – он плакал, и его слезы, перемешанные с кровью тех, кто управлял им, стекали по бортам, орошая воды Чемульпийского залива.

* * *

Командир, не отводя взгляда, смотрел на горизонт, выискивая лазейку, по которой крейсер мог бы выскочить из залива. Море вокруг кипело от разрывов снарядов. На палубе пожарная команда тушила бушующий огонь – горели патроны с бездымным порохом, палуба и деревянный вельбот.

Держа десять узлов, крейсер вел беглый огонь по «Асаме» – наиболее сильному из противников. Благодаря этому все остальные корабли Уриу могли безнаказанно расстреливать русский крейсер, не опасаясь за свою шкуру. Словно шавки, они обступили раненого медведя, лая и кидаясь на него, пока хозяин методично расстреливает зверя из ружья. Но медведь тоже был не промах и пару раз, изловчившись, секанул когтями охотника по лицу и по шее. На «Асаме» вспыхнул пожар, и она, круто взяв вправо, стала выходить из боя. Как по команде, шавки отстали от русского крейсера, держась возле хозяина.

Мощными струями воды сбили огонь, и лидер японской эскадры, описав циркуляр, вновь вышел на точку огня. Очередной залп накрыл «Варяг», добивая и без того изрешеченный крейсер. Снаряд с «Асамы» влетел между двумя баковыми орудиями, выведя их из строя и перебив большинство прислуги. За десять минут боя были сбиты и разрушены три шестидюймовых орудия и три меньшего калибра – 75 и 47 мм. На всех батареях были раненые и убитые. С перебитым коленом мичман Губонин продолжал командовать батарейным плутонгом. Все вокруг стонало, скрипело и гудело, разрывая душу на части.

Крейсер огрызался как мог, всаживая в японцев снаряды один за другим. От прямого попадания возник пожар на «Чиоде», которая в пылу сражения подошла ближе всего к русскому крейсеру, норовя расстрелять его с дистанции в тридцать шесть кабельтовых.

– Цель? – орал наводчик, припадая к дальномеру.

– Тридцать шесть кабельтовых.

– Прицел тридцать шесть! Целик семьдесят. Пли!

152-миллиметровый снаряд вылетел из ствола и с леденящим душу воем пошел в сторону «Чиоды». Серый горизонт расцвел яркой вспышкой, отчего на перепачканных сажей и кровью лицах матросов появились улыбки и тут же посыпались шуточки в адрес японцев. Еще одно попадание в цель. Еще один привет от дяди Вани. Над японским крейсером взметнулся столб густого черного дыма. «Чиода» тут же потерял ход и сменил курс, выходя из боя.

– Есть фартовый.

– Прямо в туза.

– Добей его, Зарубаев! – крикнул Руднев и тут же переключился на крен, который дал крейсер, получив снаряд в борт в носовой части: минута – и вода хлынула в помещение носового торпедного аппарата, давая пока еще незначительный дифферент на нос. – Водяных в трюм. Насосы на полную.

И следом еще один снаряд, который прицельно с минимальной дистанции, словно в тире, выпустили с «Ниитаки», расковыряв в обшивке крейсера еще одну подводную пробоину.

– Черт! Что там у Беляева?

– Пристреливаются. – Степанов опустил бинокль.

– Долго. Передай: пусть топит японца.

– Есть!

Огонь «Такачихо» по «Корейцу» был неэффективен, так же как и стрельба самого «Корейца». Никому из них не удалось накрыть цель. Первые же выстрелы показали, что снаряды, выпущенные с устаревших орудий, дают большой недолет. В связи с этим Беляев вынужден был дать команду на прекращение огня, чтобы впустую не расходовать боезапас. Стрельбу прекратили, и команда канонерки превратилась в безучастных наблюдателей, не имеющих возможности изменить ход бойни и помочь крейсеру.

У всех, кто был на палубе, от грохота орудий заложило уши, а от едкого дыма слезились глаза. Несмотря на минусовую температуру, матросы бегали по палубе в расстегнутых бушлатах и ватниках и даже в тельняшках. Всем было жарко и хотелось пить. То и дело слышались команды подать патронную беседку к орудию. Скрипели рельсы, и металлические сетки, в которых стояли снаряды, покачиваясь, ползли к элеватору и дальше по направляющим до самого орудия.

Столбы ледяной воды от рвущихся вдоль бортов снарядов то и дело заливали палубу, окатывая команду с ног до головы ледяным душем.

Еще свист снаряда – и скорострельное орудие малого калибра, сорванное со станины, перелетело через борт. Взрыв вызвал пожар, а ударная волна снесла прислугу орудия. Вспыхнули канатные ящики, набитые промасленной ветошью и пенькой, и опять пришлось тащить шланги и тушить гудящее пламя.

Еще один снаряд прошел навылет через офицерские каюты и зажег муку в провизионном блоке над броневой палубой. По всему кораблю раскачивались сбитые коечные сетки. Из-за них крейсер был похож на «Летучего голландца», идущего на прорыв: никого нет, все кругом горит, орудия стреляют – и еще при этом скрипят и качаются койки.

– Заряжай! – хрипел Зарубаев, неудержимо кашляя от дыма, застилающего крейсер. Щелчки орудийных замков и пронзительный визг поворотной станины – это была сегодня его самая любимая песня. – Первое орудие беглым. Пли! – грохот выстрела и откат. Это была еще одна мелодия, которая приводила его в восторг. – Какая песня! – приговаривал он, наводя орудие на «Такачихо», который, поставив дымовую завесу, выходил из боя.

Щелчок замка, визг поворотной станины, грохот выстрела и откат.

– Какая песня! Заряжай первое. Второе – пли!

В ответ пришла «шимоза». Визг осколков, прошедших над головами, натянул до предела уставшие нервы и заставил всю прислугу не раздумывая грохнуться на палубу.

Японцы стреляли фугасными, вне всех традиций и правил ведения войны. Русские же продолжали бить по япошкам бронебойными – и не потому, что были упрямы и твердолобы: у них просто не было в погребах таких снарядов. Вся разница в том, что один фугасный мог нагадить больше, чем все бронебойные вместе взятые. Что и происходило. На верхней палубе не было живого места, куда бы не попал осколок, и не было ни миллиметра поверхности, не залитой русской кровью.

Уничтожить даже легкий корабль при помощи «шимозы» почти невозможно. Зато она давала ядовитый дым, высокие температуры, способные плавить легкие металлы, и большое количество осколков при разрыве.

* * *

Пол в лазарете был залит кровью. Она была везде: на стенах, на потолке, на шкафах, на лицах людей. С отеками легких – вследствие отравления дымом, с выжженными от пожаров глазами, изуродованные, окровавленные, без рук и ног, со вспоротыми животами и расколотыми черепами, ожогами и переломами, матросы лежали и сидели возле стен. У половины из них не было никакой надежды, и, получив дозу морфия, им оставалось только лежать и стонать, ожидая, когда за ними придет «дама в капюшоне» и избавит их от мучений.

Переступая через раненых, санитары приносили и раскладывали свою страшную ношу и тут же забирали тех, кто не выжил. Кругом стоны, вопли и шепот мечущихся в бреду матросов.

Наверное, так звучит ад.

В стоны и крики вплетался визг пилы, отрезающей изуродованную конечность, стук долота, разрубающего грудную клетку, и хруст иглы, шьющей рану. Пахло йодом, магнезией, кровью и горелым человеческим мясом.

Паровые машины, вращавшие генераторы, были целы и без перебоев гнали ток по проводам, обеспечивая крейсер электричеством. Из-за частых содроганий корпуса от попадавших в него снарядов в лазарете то и дело моргал свет. Лампы не выдерживали тряски, и освещение дрожало, вызывая нестерпимую резь в глазах, вдобавок ко всему едкий черный дым проникал на среднюю палубу.

Из-за дыма приходилось делать перевязки и операции на ощупь, за стеклами иллюминаторов то и дело полыхали оранжевые зарницы, а в пробоину в потолке стекала вода, которой море окатывало палубу.

Все, кто был в лазарете – а за полчаса боя таких набралось с полсотни, – считали попадания. Все, за исключением медперсонала: ему было не до счета. Никто из них даже не повернулся на стук башмаков по настилу.

– Что такое, кто такой? – не отвлекаясь от процесса извлечения осколков из спины писаря Миронова, крикнул старший врач, лейтенант Храбростин.

– Командир наш плутонговый, вашблагородь, – просипел матрос, втаскивая в лазарет мичмана Губонина. – До последнего возле пушек стоял.

– Что с ним?

– Кажись, помер.

– А что сюда припер? – Циничность была защитной реакцией на стресс. Врач как стоял спиной ко входу, так и остался стоять, лишь немного ссутулился, наклоняясь поближе к изуродованной спине Миронова.

– Дык некуда, одна надежа на вас.

– Был приказ трупы сносить в баню.

– Так он дышит.

– А говоришь – помер. – Раздался лязг по металлу: пинцет зацепил осколок, рывок – и на заляпанный халат Храбростина брызнула струя крови. – Вот! – Он вытащил осколок и стал рассматривать его на свет, любуясь матовым блеском стальной шероховатой поверхности.

– Так что, вашблагородие, посмотрите, а то мне бечь пора, там япошка прет.

– Давай, милый, беги и смотри не промажь, а мы тут подлечим твоего командира. Катя! – Храбростин швырнул осколок в таз и воткнул пинцет еще в одну рваную дыру на теле матроса. Миронов взвыл, но два дюжих санитара, приставленные к лазарету, прижали писаря к операционному столу.

– Да, Михаил Николаевич. – Катя вытерла пот, откидывая прилипший ко лбу локон.

– Что у тебя?

– Шью.

– Закончишь – посмотри Губонина. Фельдшер! – действительный статский советник не скупился на команды. – Глянь по-быстрому, что там перевязать надо и вколоть. Нужен будет морфий – скажи.

Вася Никольский, фельдшер первой статьи, кинулся к мичману, который был без сознания из-за большой потери крови.

Катя зашила рваную рану на животе комендора Третьякова, выпрямила затекшую спину, тыльной стороной ладони вытерла струящийся по лицу пот и посмотрела по сторонам.

Перед ней были те, кто принял на себя удар японской эскадры, защищая ее и Алексея от смерти. Комендоры, плутонговые, сигнальщики, барабанщики, марсовые, писаря, водолазы, кочегары, машинисты – и опять комендоры, плутонговые и так до бесконечности. Их несли отовсюду: с бака, со шкафута, со шканцев, с юта, с фор-марсов и грот-марсов, с носовых и кормовых мостиков. Раненых перевязывали и укладывали вдоль стен. Умерших перетаскивали в баню, где устроили импровизированный морг.

Точно такая же картина была у младшего врача Банщикова, который оперировал в носовой части крейсера. Там дела обстояли еще хуже, чем на корме, из-за того что передняя часть сразу же попала под пресс японской артиллерии. Не справляясь с потоком раненых, доктор пересылал их в кормовой лазарет, а в кают-компании устроил перевязочный пункт для легкораненых.

Санитары взвалили мичмана на стол и, подхватив носилки, почти бегом кинулись на выход, слыша крики и призывный бой колокола.

Катя ножницами распорола штанину. Если бы ее попросили описать свои впечатления, она бы сказала, что колена у мичмана не было. Вместо колена на нее смотрел ощетинившийся ежик из расщепленных костей и сухожилий.

Храбростин почувствовал, что Катя затихла и, по всей видимости, впала в некий транс, созерцая кровоточащую рану, а следовательно, случай с мичманом был не совсем ординарным и требовал вмешательства старшего по званию и по опыту.

– Что там, Екатерина Андреевна?

Катя молчала, покачиваясь у стола.

– Катя! – он почти крикнул.

– Да, Михаил Николаевич, – вздрогнув, она открыла глаза.

– Вы спите?

– Нет, я задумалась.

– Вам надо отдохнуть. Какой по счету?

– Восемнадцатый.

– И у меня двадцать пятый, – старший врач посмотрел на помощницу. – А на крейсере вместе с вами пятьсот девяносто пять человек. Так что без отдыха нам никак не обойтись.

Шутка подействовала, и Катя улыбнулась.

Всю предыдущую ночь она не спала, лежала с Алексеем и думала о превратностях судьбы: найти любимого накануне битвы, которая может разлучить их навсегда. От этих думок у нее колотилось сердце, выкручивало ноги и ныло внизу живота. Промучившись всю ночь, она так и не уснула и сейчас просто падала от усталости и переутомления.

Глава 27

Петербург. Март 1904 г

В тот день, когда эскадра вице-адмирала Того шла полным ходом к Порт-Артуру, русский посол в Лондоне, граф Бенкендорф, обратился к английскому министру иностранных дел лорду Лэнсдоуну с просьбой о посредничестве для предотвращения конфликта. Учитывая, что Франция была союзником России, с той же целью явился к лорду и французский посол Поль Камбон. Вышел он ровно через десять минут, крайне взволнованный и слегка обескураженный, сел в экипаж и отправился на Чешем-плэйс, где в шестиэтажном особняке располагалось посольство России. Уединившись в кабинете русского посла, господин Камбон высказал все, что думал об английском министре:

– Вы представляете, он отказался что-либо сделать. Да он просто свинья, извините за выражение.

– Ничего-ничего, не волнуйтесь. – Граф немного нервничал и, чтобы не показать это перед гостем, встал. – Кстати, чем он все это мотивировал?

– Сказал, что слишком поздно, чтобы еще раз тревожить Токио, и вообще Япония не желает ничьего посредничества. Вы знаете, мой друг, кажется, ваша страна стоит на пороге войны.

На башне Тауэр выстрелило орудие.

– А мне кажется, я слышу ее канонаду.

– Всего лишь один выстрел. – Камбон протянул руку и взял со стола стакан со свежеотжатым апельсиновым соком.

– С одного выстрела начинается война. – Бенкендорф подошел к буфету красного дерева, открыл дверцу, которая даже не скрипнула, и вытащил из полукруглой ниши бутылку водки. Он предпочел бы коньяк, но поить француза французским коньяком – это было бы пошло.

На часах было восемь по Гринвичу.

* * *

В Петербурге горели фонари, шел снег, но было по-весеннему тепло. Вокруг стеклянных колпаков вился хоровод из снежинок. Попадая в свет фонаря, они из белых и пушистых фей превращались в маленьких желтых светлячков. В арке Зимнего дворца метнулись длинные лохматые тени – и Дворцовая площадь вмиг наполнилась шумом, смехом и гортанными голосами с кавказским акцентом.

Где-то ближе к полуночи к парадному входу подкатила карета в сопровождении конвоя Его Императорского Величества, состоявшего из черкесов и терских казаков. Рядом с императорской каретой остановились еще два экипажа. В первом приехали Николаша, его жена Стана, Петюша и Михась, а во втором маман в сопровождении двух скрюченных фрейлин. Эта троица продремала весь второй акт и всю дорогу, пока катались по заснеженному Петербургу.

Император сам открыл дверь и вышел из кареты, помогая спуститься супруге. Детям приглашение не требовалось, и они гурьбой вывалились на кареты. Все вокруг было белым-бело. Площадь манила принцесс, словно на ней был не снег, а некое волшебное покрывало, с которым можно было делать все, что захочешь: оставлять следы, рисовать, валяться, сгребать в кучи и, самое главное, лепить снеговиков, чем они и занялись, накатывая снежные шары. После Крещения снег растаял и его не было до сегодняшнего дня – и вот все наконец получили долгожданный подарок.

На площади возник шум и гам. Идти в дом не хотелось, и все предпочли лишний раз подышать свежим морозным воздухом и обсудить Шаляпина и Собинова, которых только что лицезрели в «Русалке», поставленную на сцене Мариинского театра.

Во дворце хлопнула парадная дверь, качнулась тень, отлипая от фасада, и пошла через площадь. К ним шел дежурный офицер – поручик Оболенский. В руке он что-то нес. Нехорошее предчувствие посетило государя, и он поднял руку, призывая всех к молчанию.

В ожидании, когда подойдет офицер, Николай II смахнул с шинели падающие хлопья снега и подумал: «Наверное, нехорошо на ночь глядя получать дурные известия».

– Ваше Императорское Величество, телеграмма от адмирала Алексеева из Порт-Артура.

«Война!» – мелькнула мысль. Государь протянул руку и взял телеграмму.

Государю Императору

Всеподданейше доношу Вашему Императорскому Величеству, что около полуночи с 26 на 27 января японские миноносцы произвели внезапную минную атаку на нашу эскадру на внешнем рейде крепости Порт-Артур, причем броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич» и крейсер «Паллада» получили пробоины. Степень их серьезности выясняется. Подробности предоставлю Вашему Величеству дополнительно.

Генерал-адъютант Алексеев.

Император дочитал телеграмму и передал ее младшему брату, штаб-ротмистру и командиру лейб-гвардии Кирасирского полка.

– Что там, Ники? – Александра Федоровна не могла сдержать эмоций и сжала его локоть.

– Война!

Все стояли молча и понуро, тишину нарушало только дыхание лошадей и скрип снега под ногами топчущихся на площади людей.

– Напали как звери. Без объявления войны. – Михаил Александрович протянул телеграмму дежурному офицеру: протокол требовал подшить документ, тем более такой важности.

– Господь да будет нам в помощь! – воскликнул император и перекрестился.

На следующий день был опубликован манифест, взбудораживший всю Россию. Его напечатали все газеты России, зачитали во всех учреждениях, гражданских и военных, расклеили на всех театральных тумбах и в виде отдельных листов раздавали праздношатающимся гражданам во всех городах с населением свыше пятидесяти тысяч человек.

Божией поспешествующей милостью Мы, Николай Вторый, Император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский, Государь Псковский, и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Карельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северной страны Повелитель; и Государь Иберский и Карталинския и Кабардинския земли и области Арменские; Черкасских и Горских Князей и иных наследных Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский, и прочая, и прочая и прочая.

Объявляем всем Нашим верным подданным:

В заботах о сохранении дорогого сердцу Нашему мира Нами были приложены все усилия для упрочения спокойствия на Дальнем Востоке. В сих миролюбивых целях Мы изъявили согласие на предложенный японским правительством пересмотр существовавших между обеими Империями соглашений по корейским делам. Возбужденные по сему предмету переговоры не были, однако, приведены к окончанию, и Япония, не выждав даже получения последних ответных предложений Правительства Нашего, известила о прекращении переговоров и разрыве дипломатических сношений с Россией.

Не предуведомив о том, что перерыв таких сношений знаменует собой открытие военных действий, японское правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать Нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артур.

По получении о сем донесении Наместника Нашего на Дальнем Востоке, Мы тотчас же повелели вооруженною силою ответить на вызов Японии.

Объявляя о таковом решении Нашем, Мы с непоколебимою верою в помощь Всевышнего и в твердом уповании на единодушную готовность всех верных Наших подданных встать вместе с Нами на защиту Отечества, призываем благословление Божие на доблестные Наши войска армии и флота.

Дан в Санкт-Петербурге в двадцать седьмой день января в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствование же Нашего в десятое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою написано:

Николай II

Ни в Порт-Артуре, ни в Петербурге никто ничего не знал о судьбе «Варяга» и «Корейца». Ходили различные слухи и домыслы об их гибели, разоружении, сдаче в плен и даже бегстве в Мексику. Причем говорили, что «Варяг» стоит возле Панамского канала, а на «Корейца» напали воинственные гуарани, когда он грузился углем у берегов Колумбии, и всю команду якобы взяли в плен и съели.

В ответ на запрос, пришедший 30 января из Порт-Артура, адмирал Рожественский ответил, что, согласно иностранным источникам, «Варяг» и «Кореец» захвачены у Чемульпо. На следующий день морской атташе в Германии лейтенант Долгоруков прислал в Главный морской штаб шифрограмму, в которой, ссылаясь на официальные источники, сообщал, что после трехчасового боя с японской эскадрой «Кореец» был подбит и затонул, а «Варяг», охваченный пламенем, вернулся на рейд и взорвался там. При этом погибли все офицеры и все младшие чины.

Только в середине февраля через русского консула в Чифу Алексеев получил донесение от Руднева, а потом и полный отчет в виде рапорта о бое «Варяга» и «Корейца» против пятнадцати кораблей контр-адмирала Уриу.

* * *

Через четыре недели после того, как японская эскадра у берегов Кореи атаковала крейсер «Варяг» и канонерскую лодку «Кореец», император провел совещание. Как таковой повестки дня не было, и государь собрал цвет своего госаппарата, чтобы выяснить их отношение к событиям, которые имели место в Корее и о которых ему доложил наместник. Алексеев в свою очередь оперировал полученным из Чифу рапортом капитана 1 ранга Руднева, а также многочисленными свидетельствами иностранных наблюдателей. Что касается прессы, то наместник приказал перевести для него все основные иностранные издания в пределах дат с 26 января по 10 февраля, а в Чемульпо послал несколько доверенных лиц из числа верных России корейцев. Результаты расследования он изложил в форме записки и отправил в столицу с собственным умозаключением по так называемому делу крейсера «Варяг».

* * *

Совещание проходило в «Большом» кабинете Александровского дворца, что в Царском Селе. Кабинет был действительно большой: четыре окна, проход через антресоли на половину императрицы и зеркальный потолок, в котором отражались стены, обшитые красным деревом, пол был покрыт лаком и отполирован до идеального блеска. На полу лежала шкура рыси. Огромное количество портретов, картин с пейзажами и батальными сценами украшало стены. В кабинете стоял бильярдный стол, на котором играли после позднего обеда; во время войны на нем раскладывали военные карты. На полках, висящих вдоль стен, стояли вазы, лампы, бюстики и целые скульптурные композиции, перемежаясь с книгами и фотографиями членов императорской семьи.

Вот и сейчас император стоял у бильярдного стола, рассматривая огромную карту Дальнего Востока, которая включала в себя не только Приморье и Сахалин, но и Маньчжурию, Корею и Японию. Рядом с ним стояли: управляющий морским министерством вице-адмирал Авелан, адмирал Рожественский, министр иностранных дел граф Ламсдорф, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович и контр-адмирал Абаза.

Все с любопытством слушали доклад, а точнее, абстрактную речь министра, который неизвестно почему после провала российско-японских переговоров, приведших к войне, все еще продолжал исполнять обязанности министра иностранных дел.

– Англия и Америка определенно приняли сторону Японии. Не исключено, что в первую очередь сыграла роль экономическая составляющая. Они рассматривают Японию как источник своих доходов, не оставляя надежд на колонизацию этой страны. Подогревая у японцев чувство гордости в необходимости этой войны, они рассчитывают на денежные займы, которые будет брать Япония, все глубже погружаясь в финансовую бездну. Я скажу больше: президент Рузвельт предупредил и Германию, и Францию, что если они попытаются выступить против Японии, он немедленно станет на ее сторону и пойдет так далеко, как это потребуется. – Ламсдорфу было душно и все время хотелось пить, он поправил воротничок, старясь незаметно ослабить галстук.

– Нет сомнения, что без поддержки Америки и Англии Япония не затеяла бы драчку. – Авелан подошел к императору и встал за его спиной, разглядывая манипуляции с линейкой и картой.

– Из разговоров с послом Франции я выяснил, что они очень недовольны этой войной, – продолжил Ламсдорф.

– Россия интересует Францию прежде всего как союзник против Германии, – бросил император и склонился над картой. – Насколько я знаю, правительство Комба-Делькассэ начало переговоры о соглашении с Англией.

– Нет постоянства. Утром с женой, днем с любовницей, вечером со второй любовницей, а ночью сам с собой. – Дядя императора Алексей Александрович встал с дивана только для того, чтобы дойти до буфета и взять стоявшую там бутылку вина, после чего он точно по тому же маршруту вернулся на диван и не вставал с него уже до окончания совещания.

– Чего не скажешь про немцев. «Русские защищают интересы и преобладание белой расы против возрастающего засилья желтой. Поэтому наши симпатии должны быть на стороне России», – кажется, так высказался Вильгельм. – Ламсдорф посмотрел на Николая II, который приходился германскому кайзеру племянником.

Император был увлечен и не обратил внимания на реплику графа – или не захотел обратить. Он с интересом рассматривал юго-восточную оконечность Корейского полуострова.

– Так что вы хотели сказать насчет крейсера? – Николай II резко сменил тему, уходя от дипломатии, в которой он был не силен. Слова предназначались вице-адмиралу Рожественскому, который еще час назад пытался показать императору какую-то газету.

Окружение мгновенно среагировало на выпад царя, сменило пластинку и завело заунывную песню о катастрофе, предательстве офицеров, трусости матросов и сдаче кораблей врагу. О каком крейсере шла речь, можно было не уточнять. Достаточно было проследить за императором, который проявлял повышенный интерес к Чемульпийской бухте.

– Нами получено документальное подтверждение, – адмирал Рожественский откашлялся и посмотрел на государя.

– Продолжайте. – Николай II так и не оторвался от карты.

Рожественский пользовался доверием царя и, как говорится, чувствовал себя в придворных кругах как рыба в воде. События первых дней войны сильно подмочили его репутацию, и те просчеты, которые он как начальник Главного морского штаба допустил в подготовке флота, словно дамоклов меч висели над его головой, и теперь он старался реабилитироваться в глазах императора, подставляя и топя всех, кто проявил хоть какую-то инициативу в первые дни войны. Жертвы были выбраны, и оставалось только перевести на них стрелки: в Порт-Артуре – Старк, в Чемульпо – Руднев.

– Нами получено документальное подтверждение о недостойном поведении капитана Руднева и вверенной ему команды.

Авелан скрипнул зубами и повернулся к Рожественскому.

– Зиновий Петрович, откуда у вас эта информация?

– Из японской прессы.

– Откуда-откуда? – Впервые император проявил явный интерес и повернул голову в сторону своего «кумира».

Рожественский проглотил ком, но, сказав однажды «а», надо было говорить и «б».

– Из японской прессы. Газеты получены сегодня утром по дипломатическим каналам из Токио, – он достал из портфеля, который все это время стоял возле его ног, газету и протянул императору.

Николай II взял прессу и мельком глянул на название: это была «Ници-Ници», которая еще накануне войны дала на первой полосе броский лозунг – призыв к бескомпромиссной и беспощадной войне. «Бейте и гоните дикую орду, пусть наше знамя водрузится на вершинах Урала», – писала газета, призывая очистить от русских не только Маньчжурию, но и весь Дальний Восток и Сибирь.

– И вы им верите? – Царь положил газету на стол.

Вице-адмирал смутился и пожал плечами.

– Здесь факты, и эту статью перепечатали иностранцы.

– И в чем же выражаются эти факты, позвольте узнать? – Авелан не отличался самостоятельностью. Стараясь быть проводником коллегиальных решений, он умел держать нос по ветру и вовремя лавировать, следуя за настроением императора. Благодаря этому он и оставался все эти годы морским министром. Это он поддержал адмирала Макарова, который недолюбливал Рожественского, считая его недальновидным и некомпетентным карьеристом, а раз так – надо было отстаивать свою позицию и идти наперекор всему, что говорил Зиновий Петрович.

– В первый день войны флот уменьшился на две боевые единицы. При массовой гибели офицеров и рядового состава. Считаю действия командира крейсера безграмотными как с тактической точки зрения, так и с технической. Кроме того, японцы приступили к подъему крейсера, что наносит прямой урон нашему престижу.

– А вы что думаете, Алексей Михайлович? – Николай II повернулся к молчавшему до этого контр-адмиралу Абазе.

– Ну я не знаю. – Абаза развел руками. – Но семьсот человек, попавших в плен, и два корабля… по-моему, слишком-с!

– Зиновий Петрович говорит, что все они погибли, а вы говорите – попали в плен. Так что же там произошло?

– Прошу прощения, Ваше Величество, я не совсем в курсе и пользуюсь исключительно слухами.

Император посмотрел на контр-адмирала с нескрываемым удивлением, словно на прокаженного. На самом деле: не мог же председатель Особого комитета по делам Дальнего Востока пользоваться слухами!

Скорее всего Абаза занял выжидательную позицию, чтобы еще раз не наступить на грабли, которыми оказался русский пароход «Сунгари», принадлежавший «Морскому пароходству КВЖД» и обслуживавший «Русское лесоэкспортное товарищество», созданное при непосредственном участии адмирала и его дружка Безобразова.

Когда стали разыскивать пропавший крейсер и канонерку, все вспомнили, что в это же время в Чемульпо пришел пароход «Сунгари». Пароход не участвовал в битве, а следовательно, должен был уцелеть, и его требовалось найти, чтобы узнать о судьбе «Варяга» и «Корейца». Когда Абазу спросили, где пароход, он, не моргнув глазом, ответил, что тот стоит в устье Ялу под погрузкой лесом. А через сутки из Порт-Артура пришел ответ, который поверг всех в шок: 27 января пароход «Сунгари» был захвачен японцами и уведен в порт Дэсима (Нагасаки), а всего в период с 24 по 28 января 1904 года японскими военно-морскими силами под командованием адмирала Того были захвачены и уведены в японские порты следующие пароходы: «Екатеринослав», «Маньчжурия», «Мукден», «Аргунь», «Шилка» и два китобойных судна – «Михаил» и «Николай», принадлежащие промышленнику Кейзерлингу, причем последние были задержаны в тот день, когда министр иностранных дел Японии барон Комура только объявил русскому послу в Токио Розену о прекращении дипломатических отношений с Россией. То есть до объявления войны.

– Продолжайте, Зиновий Петрович. – Государь быстро что-то рисовал карандашом на подвернувшемся листе бумаги. Из-под штриховки, бегающей по листу, выглядывали контуры четырехтрубного крейсера, идущего на всех парах в окружении разрывов от снарядов.

– Я предлагаю по прибытии экипажа в Россию… – Рожественский сделал паузу, чтобы усилить эффект от финальной реплики. – Руднева, Беляева и всех старших офицеров обоих кораблей отдать под суд.

– Точнее, под трибунал! – Император сделал упор на слово «трибунал».

– Так точно, Ваше Величество!

Николай II отложил карандаш, поднял голову и обвел взглядом свое окружение.

– Кто еще такого же мнения?

– Я! – Фраза «отдать под трибунал», сказанная в повелительном тоне, сыграла роковую шутку с Абазой, и он принял сторону Рожественского.

– И я, – это был граф Ламсдорф.

– Смелее, господа, – царь встал и нажал кнопку вызова дежурного офицера.

– Запишите и меня в эту славную компашку. – Алексей Александрович поднял руку. Он уже прилично нахрюкался, и ему было все равно, о чем там шла речь и за что голосовали.

– А вы, Федор Карлович, что молчите?

– Я против!

– У вас есть списки пленных? – царь повернулся к Рожественскому.

– Есть! – Зиновий Петрович протянул императору списки.

Николай II взял машинописные листы и стал просматривать. По лицу можно было понять, что он там видит. Нетерпение сменилось сначала удивлением, а потом и откровенным недовольством, по мере того как царь перебирал поданные ему листы.

– Первый, второй, третий, четвертый… – Он не стал досматривать, сложил их в стопку и вернул Рожественскому. – Это списки команды. Меня же интересуют списки пленных.

– Таких списков нет.

Царь подошел к письменному столу, на котором лежали две курительные трубки – пеньковая и вишневая, обе заблаговременно набитые табаком. У оттоманки на столике стояла зажигалка в виде античного светильника. Император взял вишню, щелкнул зажигалкой и раскурил трубку. Оставляя за собой шлейф дыма и табачного аромата, подошел к окну, за которым, несмотря на то что был полдень, висел густой, почти непроницаемый туман, клубами поднимающийся с окрестных прудов.

* * *

Два часа назад в этот же кабинет вошел дежурный офицер с пакетом, только что полученным из Мукдена, где располагалась ставка наместника. Офицер вручил пакет императору, отдал честь, развернулся и пошел к двери…

Это был Берг – тот самый, что спас триста японских мичманов. В белом кителе с аксельбантом и новеньким орденом Владимира, он тихо вышел из кабинета, аккуратно прикрыл за собой дверь и сел за огромный стол, заставленный телефонными аппаратами и заваленный бумагами, приходящими из разных концов империи и мира.

В Петербург его перевел все тот же дядя, который продолжал командовать императорской яхтой. После разговора с Истоминым Берг, вернувшись на корабль, быстренько накропал дяде письмо с описанием собственного подвига и просьбой о переводе в Петербург. Ко всему этому он приложил вырезку из японской газеты, где говорилось о спасении «Наканоура-Мару» русским эсминцем «Бесстрашный». Письмо и вырезку сунул в конверт, заклеил и отнес на почту.

Карл Францевич, получив конверт, долго крутил его в руках, не зная, стоит ли вскрывать то, что пришло от сумасбродного племянника, или лучше сразу выбросить письмо в печку. Решил вскрыть – и не прогадал. Подвиг был достоин награды, хотя вице-адмирал Старк посчитал его никчемным. Вечером дядя встретил старого друга и сослуживца, вице-адмирала Авелана, выходящего из здания морского министерства, усадил в свой экипаж и повез в лучший ресторан Петербурга.

Через три дня Берг сдал корабль старпому, сел в поезд и укатил в Петербург. Через две недели Александр вышел на Николаевском вокзале и сразу поехал к дяде. На следующий день мичман был представлен императору, который крепким рукопожатием поблагодарил его за жест доброй воли по отношению к японским гражданам, что способствовало установлению добрых и теплых отношений с восточным соседом. За все это лейтенант Берг был награжден орденом Святого Владимира с мечами и бантом и назначен флигель-адъютантом.

А еще через день началась война.

* * *

Император, пыхнув трубкой, повернулся к адмиралам.

– Значит, вы настаиваете на самых суровых мерах?

– Исключительно ради блага России. – Рожественский решил идти до конца.

– Я обдумаю ваше предложение, Зиновий Петрович. Все свободны, господа… Федор Карлович, вас попрошу задержаться.

Дождавшись, когда последним выйдет захмелевший дядя и дежурный офицер прикроет за ним дверь, Николай II подошел к Авелану и посмотрел ему в глаза.

– У нас с вами были серьезные разногласия в последнее время.

– Я не отрицаю этого, Ваше Величество.

– Так вот, в связи с официальным подтверждением поведения капитана Руднева и его команды я бы хотел, чтобы вы приняли на себя некие полномочия.

– Роль палача не по мне.

В кабинете наступила томительная тишина. Николай II хмыкнул, взял со стола пакет, который принес ему Берг, и протянул Авелану.

– Текст письма сильно разнится с информацией, опубликованной в японской прессе. Поэтому у меня и будет одна просьба. Считайте ее приказом.

Глава 28

Чемульпо. Полдень 9 февраля 1904 г

Время перевалило за полдень. На траверзе с правой стороны крейсера виднелись угрюмые скалы острова Иодольми, а впереди, изрыгая огонь, маневрировал противник.

В боевой рубке, кроме вахты, заступившей еще с утра, находились командир, старший артиллерист, старший штурман, ревизор и вахтенный начальник. Рулевой медленно вращал штурвал, возле телефонов и переговорных труб суетились унтера, в проходе боевой рубки стояли штаб-горнист и барабанщик. У входа в рубку, на ступеньках трапа, стояли сигнальщики и рассыльные командира. По пятам за Рудневым неразлучно ходил квартирмейстер и ординарец по совместительству Тихон Чибисов. Куда командир – туда и он. Из-за тесноты и трудностей наблюдения (мешали свисающие остатки сгоревшего парусинового обвеса) командир крейсера встал в проходе между горнистом и барабанщиком и отсюда продолжил командовать кораблем. За его спиной тут же вырос Чибисов, посмотрел по сторонам, оценивая угрозы, вздохнул и замер, готовый в любой момент защитить командира.

Часы в рубке показывали 12 часов 5 минут пополудни, когда два снаряда с периодичностью в полминуты нашли свою цель. К несчастью для крейсера и его команды, тот, что пришел первым, перебил трубу, в которой были проложены рулевые приводы. В результате потерявший управление корабль стало сносить на каменистую отмель, протянувшуюся вдоль острова Иодольми.

Второй снаряд, с полуминутным интервалом, влетел в промежуток между крылом носового мостика и фальшбортом и взорвался между орудием Барановского и фок-мачтой. Сверкнула вспышка, раздался грохот – и всем стоящим в боевой рубке показалось, что их маленькая бронированная коробочка раскололась на части. В проход влетел каскад осколков, круша все на своем пути. Одновременно с этим по прорезям амбразур ударила упругая волна горячего воздуха.

От взрыва фугаса погиб весь расчет орудия и три человека в боевой рубке: квартирмейстер Костин, бывший на передаче приказаний, и стоящие рядом с командиром в проходе рубки горнист Нагле и барабанщик Донат Корнеев. Судьба хранила капитана крейсера: именно между ними встал Всеволод Федорович за пять минут до злополучного снаряда. Чибисову, прикрывавшему командира со спины, осколок распорол руку от плеча до локтя. Не обращая внимания на рану, из которой хлестала кровь, он кинулся к командиру, который с разбитой головой лежал на полу.

– Ваше благородие, как же так? – причитал Чибисов, стараясь перевернуть командира на спину.

Пол был завален стрелками, разноцветными кнопками, циферблатами и корпусами от барометров, часов и компасов, разбитыми тахометрами, переговорными трубками и телефонными аппаратами. Поверх всего этого лежали рваные документы, таблицы, карты и лоции. В дыму слышались стоны и отборная ругань.

– Ваше благородие, ваше благородие! – теребил командира ординарец.

– Что с командиром? – Степанов присел рядом с ними, трогая свой стесанный до крови лоб.

– Не знаю.

– Помощь нужна? – к ним кинулся рулевой.

– Держать штурвал! – рявкнул старший офицер, и Снегиреву понадобилось всего полсекунды, чтобы допрыгнуть до штурвала и выровнять заваливающийся набок крейсер.

Вахтенный офицер Шиллинг помог Степанову поднять и усадить Руднева возле стенки. Командир был жив, но находился в прострации. Через пару минут его взгляд чуть прояснился, он застонал и пошарил по полу в поисках фуражки.

– Пить! – сказал одними губами, ощупывая свой затылок.

– Воды, живо, – приказал Вениамин Васильевич Чибисову и бережно смахнул битые стекла, прилипшие к кровоточащему лбу командира.

Пресной воды на крейсере было полно, но в ответственный момент ее, как назло, нигде не оказалось. Не было в бочках на палубе, не было в танках в трюме, не было в чайниках и во фляжках. Чибисов сорвался с места и побежал по палубе, взывая ко всем, кого видел:

– Воды нет? Нет воды, братцы? Воды говорю, нет? Командир ранен…

Чья-то рука перехватила Чибисова и дернула на себя. Обледеневшие листы палубной брони под ногами не позволили ординарцу вовремя затормозить, его занесло, и он шлепнулся на палубу. Зарубаев протянул ему фляжку.

– На и не ори. Ранен, убит – молчать должен как рыба. Нет хуже паники во время боя. Понял?

– Да.

– Тяжело ранен?

– Да, да… нет… я не знаю… – бормотал ординарец, судорожно сжимая драгоценную фляжку.

– Беги. – Зарубаев помог подняться Чибисову и слегка толкнул в плечо. – Через пять минут быть здесь и доложить, что с ним.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Дождавшись, когда Чибисов скрылся за вентиляционной трубой носового котельного отделения, Сергей Валерианович отряхнул подол закопченной, изодранной в клочья шинели и с невозмутимым видом, как будто ничего не произошло, пошел вдоль уцелевших орудий, продолжая командовать артиллерией крейсера.

* * *

Контр-адмирал Уриу, видя, что основной удар русских был направлен против передних судов, со своим штабом покинул боевую рубку и поднялся на передний мостик. Он стоял рядом с боевым фонарем и молча наблюдал за неприятелем. Лишь иногда, опуская бинокль, раздавал отрывистые приказания. Пока все шло так, как было задумано.

Неожиданно раздался неприятный вибрирующий звук летящего снаряда, и в стороне от флагманского корабля поднялся столб воды. Спустя секунду у левого борта напротив носового орудия взорвался еще один снаряд, который окатил водой всех, кто стоял на баке. «Нанива» немедленно вышла из строя и, совершив маневр вправо, пропустила вперед «Ниитаку».

На японских кораблях, выдвинувшихся далеко вперед, не сразу заметили опасность маневра русских и продолжали двигаться прежним курсом, ведя огонь из орудий кормовых секторов. Японский адмирал был хорошим моряком. Довольно быстро он сообразил, что крейсер неуправляем и его сносит на каменистую отмель. Уриу, заметив бедственное положение русских, поднял сигнал: «Всем идти на сближение с противником». Завершив поворот, корабли всех групп легли на новый курс, одновременно ведя огонь из носовых орудий.

* * *

Между тем дистанция сократилась настолько, что в бой наконец смогли вступить орудия «Корейца». Ухнуло восьмидюймовое носовое, и возле «Такачихо», который болтался во втором эшелоне, поднялся столб воды. Пристрелочный лег метрах в десяти от борта японского крейсера. В ответ с японца долбанули тремя фугасами подряд. Не долетев метров сорок до канонерки, первый снаряд сдетонировал при ударе об воду, второй ушел с перелетом и не взорвался, а третий вошел точно под ватерлинию, оставляя на корпусе черное пятно, царапины и напряжение, от которого сводит скулы.

Как любил поговаривать старпом «Корейца», не успел обосраться – значит, не испугался, а то, что хотел – это не в счет. Что и произошло со всеми, кто видел, как снаряд коснулся борта. «Корейца» спасло то, что так возмущало Зарубаева – наличие фугасных снарядов и их активное применение японцами.

– Вот и нас пригласили на танец. – Старший офицер Засухин завел ремешок фуражки под подбородок. – Машинное, что там у вас?

В рупоре затрещало, и голос, пытающийся переорать шум паровых машин, сообщил, что у них все нормально, течи нет и корпус у лодки цел.

– Был бы бронебойный – кормили бы рыб.

– Господи, спаси и сохрани! – Засухин перекрестился, взирая на небеса. В ответ на его мольбы из-за туч выглянул мутный диск зимнего солнца и, словно приветствуя героев, заплясал на окулярах биноклей.

– Хороший знак. – Беляев прищурился, посмотрел на светило и перевел взгляд на тройку второго дивизиона. В двадцати кабельтовых, параллельно русским, шли три японских крейсера: «Такачихо», «Нийтака» и «Акаси».

Еще один залп, и снаряды, пройдя по дуге над «Корейцем», ушли в сторону «Варяга». Именно крейсер, а не канонерка был для Уриу целью номер один.

Единственный, кто принял вызов, брошенный «Корейцем», это был «Такачихо». Заложив поворот вправо на пять градусов, японец проявил намерение загасить лодку всей огневой мощью левого борта, не понимая, что и сам подставляется.

Борт японского крейсера окутал пороховой дым.

– Стоп машины, лево руля, полный назад.

Рулевой, как сумасшедший, стал выкручивать штурвал, винты взвыли на реверсе, и канонерку начало разворачивать на месте. Благодаря этому пять из шести снарядов попали «в молоко», и только один ударил в район якорного люка. От взрыва «Корейца» качнуло, и он почти лег на левый борт. Взрывом расклепало цепь, и якорь, ничем не сдерживаемый, сорвался и ушел на дно Чемульпийского залива.

– Вот сука. – Беляев свесился с мостика и попытался заглянуть туда, куда угодил фугас. – Цепь расклепал.

С «Корейца» бабахнули одиночным.

– Александр Михайлович, голубчик, скажите им, чтобы не палили зря.

Засухин снял с крючка рупор.

– Прекратить стрельбу, – пробасил он осипшим от ветра и мороза голосом.

– Так он первый начал, ваш благородие, – крикнули с бака, где возле головного орудия суетился расчет, загоняя сорокакилограммовую чушку в орудие.

– Право, как дети малые. – Беляев поднял бинокль.

– Так что, ваш благородие, стрелять?

– Погодь чуток.

– Что? – не расслышали на баке.

– Ждать команды! Идем на сближение! – Старпом крикнул в рупор, превозмогая боль в горле.

– Заряжай! – Старший артиллерист, лейтенант Степанов, дал отмашку, и подручный комендора дослал снаряд в казенник.

– Вот це дило, а то не стрилять. – Данило Гринь принял из погреба беседку со снарядами, уложил ее на тележку и поволок к орудию.

Вернув лодку на прежний курс, Беляев снял телефон и спокойно распорядился поднять пар во всех котлах и давить на всю катушку, разгоняя канонерку до 13 узлов.

– Утопят, Григорий Павлович! – Старпом подошел к командиру и стал рядом с ним.

– Двум смертям не бывать. – Беляев высунулся из рубки. – Степанов, крейсер по курсу видишь?

Лейтенант в ответ только кивнул.

– Он твой.

– Прицел двадцать! Крейсер по курсу. – Степанов держал в одной руке бинокль, а в другой поправочные таблицы, по которым сверял расчеты. В отличие от японцев, на русских кораблях не было стационарных дальномеров и оптических прицелов, так что все приходилось делать вручную: вручную считать и вручную корректировать.

Младший комендор плавно начал вращать ручку станка, застучали шестеренки, вертлюг дернулся, и ствол стал забирать вправо, ловя своим распахнутым зевом прыгающий на волнах «Такачихо».

* * *

Штаб-офицер Масазане Танигучи подошел к Уриу, который стоял, опершись на трость из слоновой кости, и прижал сомкнутые ладони к груди.

– Господин контр-адмирал, русская лодка идет на «Такачихо».

Уриу перекинул трость под мышку и откинул руку. Ординарец тут же вложил в нее бинокль. Подражая командующему, все офицеры, стоящие в рубке, поднесли к глазам бинокли, и в адрес «Корейца» посыпались шуточки.

– Похоже, он сошел с ума.

– Наверное, хочет его таранить.

– Все гораздо проще: у них забился гальюн, и они решили, что на «Такачихо» им позволят сходить в сортир.

Дружный смех в рубке ударил по ушам, и адмирал сморщился. Молча вернул бинокль ординарцу и поднял трость. Стальной конец уперся в грудь мичмана, так неаккуратно пошутившего насчет русских.

– Не смешно!

Смех оборвался мгновенно, будто его и не было. Мичман побледнел и замер в ожидании наказания.

– Сыновья тигра не бывают псами. – Уриу опустил трость. – Если он потопит «Такачихо», я повешу вас на рее. Вы поняли меня, мичман?

Молоденький мичман, из декабрьского выпуска, не мог вымолвить ни слова, только раскрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег.

* * *

– Пли!!! – Степанов с такой силой махнул рукой, что в какой-то миг ему показалось, будто она вылетела из предплечья.

Орудие с ревом извергло пламя, посылая свою смертоносную посылку «братьям с Востока».

Все, кто был на палубе, видели, как снаряд, словно по маслу, вошел в борт чуть ниже ватерлинии. Через секунду «Такачихо» вздрогнул, и из пробоины вырвался сноп огня, смешанного с пороховыми газами. Свято место пусто не бывает, и в образовавшуюся дыру хлынули темные воды залива. Японский крейсер будто споткнулся о невидимое препятствие. Зарылся в воду и стал оседать, набирая воду в трюм.

Повинуясь команде с флагмана, «Ниитака» и «Акаси» при поддержке трех миноносцев открыли по «Корейцу» ураганный огонь, отгоняя русского от «Такачихо» и давая последнему возможность завести пластырь и выйти из боя.

* * *

Уриу посмотрел на мичмана, так нехорошо пошутившего про русских. Младший офицер – почти мальчик, лет двадцати – был абсолютно седой.

* * *

Через десять минут после того, как перевязали Руднева и он вновь встал к амбразуре, последовала команда «право руля». Перебитые тяги не слушались, и пришлось перенести управление в румпельное отделение. Из-за орудийной канонады в румпельном не слышно было команд, и курс крейсера все время приходилось исправлять машинами, отчего «Варяг» шел рывками, рыская то влево, то вправо. Желая выйти на время из-под огня для исправления рулевого привода и тушения пожаров – горела мука в провизионном отделении, – командир отдал приказ: «Руль вправо».

Не успели затихнуть звонки машинного телеграфа, как лейтенант Беренс передал из штурманской рубки, что впереди засеребрились буруны, набегающие на каменистую отмель острова Иодольми.

– Стоп машина, полный назад, – тихо сказал Руднев: сказывалась слабость, которая не покидала его с момента контузии в голову.

Крейсер не успел среагировать и с грохотом, ломая в щепки деревянный фальшкиль, пополз килем по камням, разгребая их на две части. Наконец дрогнул, и замер с выступающим из воды килем. В мгновение он превратился в отличную мишень, при этом расстояние до неприятеля уменьшилось до тридцати кабельтовых. Наступил момент истины: «Варяг» не мог прорваться и не мог вернуться.

* * *

Честно скажу, в какое-то мгновение меня перестало беспокоить то, что творилось на палубе. Даже судьба Кати. Я просто забыл про нее. Нет, я не циник, я человек, который с головой ушел в свой мир – мир машин, котлов, генераторов и приводов, обеспечивая им всем работоспособность и живучесть, и пока жив этот мир, будет жить и крейсер, и все, кто наверху.

Перебитые рули внесли в размеренную жизни машинного отделения суету и некий элемент паники. Там творилась настоящая суматоха. Звонки машинного телеграфа требовали экстренных действий. Экстренные действия требовали нагрузок на все, что качалось и вращалось в паровых машинах.

Но, увы, паровая машина – не кобыла, которой говоришь «тпру», и она останавливается. При этом лошадь делает еще пару шагов, прежде чем встать как вкопанная. А что, спрашивается, вы хотите от паровых машин, вес которых исчисляется сотнями тонн? Чтобы перевести кулису на обратный ход, требовалось время, которого катастрофически не хватало. Подгонять никого не надо было: все знали, что и зачем делают.

Я был на втором этаже возле цилиндров, когда истошно затрезвонил машинный телеграф и Зорин принял команду «стоп машина, полный назад». В трюме скрежет днища по камням был сопоставим с похоронным маршем.

Два винта бешено вращались, поднимая со дна муть из ила и песка. Крейсер вибрировал всей своей мощью, пытаясь хоть на сантиметр сдвинуться из каменной ловушки. Все, кто был в трюме, слышали, как в корабль с завидной частотой стали попадать снаряды – один, второй третий… Крейсер раскачивало и болтало из стороны в сторону.

Все потуги сдернуть крейсер с места не приносили результата. Рев пара в трубопроводах, утробный вой валов, гул пламени в топках и крики пополам с командами и отборным матом – все было тщетно. Возникла ситуация, близкая к панике. Крейсер могло спасти только чудо.

Я спрыгнул на пол и побежал к Зорину, который насиловал машины.

– Давай вправо на полвторого.

– Зачем?

Вопрос был уместен, но времени на ответ не было.

– Давай! Потом объясню.

Повинуясь инстинкту, он доверился мне и не прогадал. Крейсер стал медленно разворачиваться, разгребая камни. Послышался шорох и шум клокочущей под килем воды.

– Теперь влево, – кричал я, стараясь переорать надрывный вой валов и хруст камней под днищем.

Зорин все понял и улыбнулся – это был выход из тупика. Главное – успеть разгрести под собой затор и пробить канал, прежде чем вражеский снаряд поставит на всем этом жирную точку. Краем уха я слышал, что мы еще огрызаемся, и это придало некий сумасшедший прилив сил.

Схватив переговорную трубу, я матюками вызвал главного кочегара.

– Михалыч, поддай жару.

– Так все котлы на пределе.

– Сколько?

Он знал, о чем я спрашиваю, и с ходу выдал страшную цифру:

– Восемнадцать.

– Дай двадцать атмосфер.

– Так все порвет к хренам.

– Не порвет!

– Ох, Алеха…

Я не слышал, что он сказал в мой адрес, но думаю, что ничего хорошего. С удвоенной частотой застучали поршни – и валы взвыли, набирая сто пятьдесят оборотов в минуту. Максимум, на который выходили на испытаниях, – сто тридцать шесть оборотов. А тут все сто пятьдесят. Точно порвет котлы или подшипники.

Я перевел дыхание и прислушался. Еще один поворот носом вправо и еще один поворот носом влево…

– Пора!

Зорин перевел ручку – и винты вспенили воду, загребая ее под себя.

Крейсер дернулся и пошел пятиться задом, выбираясь на чистую воду. Хвала Всевышнему!

И тут я понял…

«Варяг» – моя судьба, он дал мне радость от встречи с Катей, а взамен я спас ему жизнь.

Вот это я загнул.

В какой-то миг мне показалось, что я услышал крик «ура», хотя вряд ли. За всей какофонией, которая царила в машинном отделении, услышать крики через палубную броню было просто нереально. Скорее всего это были галлюцинации, возникшие от перенапряжения.

* * *

Михалыч и его ребята вытащили из отделения пятерых ошпаренных кочегаров. При подъеме давления порвало трубки на трех котлах, и парней буквально сварило, обдав паром. Их молча взяли за руки и за ноги и понесли к выходу. Никто ничего не сказал: все понимали, что жертва была принесена не напрасно. Мы вновь были на плаву.

Раздался телефонный звонок. Зорин снял трубку, прижал ее к уху и включил громкую связь.

– Командир на проводе, кто сдернул крейсер с мели?

– Унтер-офицер Муромцев.

– Алексея к ордену, всем остальным благодарность от меня лично и от команды.

Теперь я отчетливо слышал крики «ура» – Руднев отнес от уха трубку, и несколько голосов прокричали в нее похвалу в нашу честь.

И тут произошло то, о чем мы перестали думать. Восьмидюймовый снаряд, выпущенный с «Асамы», пробил левый борт, и в отверстие хлынула вода. То, что снаряд пришел с этого крейсера, я не сомневался: восьмидюймовки стояли только на двух кораблях, принимавших участие в этой битве, – четыре на «Асаме» и две на «Корейце». На остальных, включая и наш крейсер, были только шестидюймовые орудия и далее все, что ниже по калибру. Ну в самом деле, не мог же «Кореец» всадить нам снаряд под ватерлинию. Теоретически, конечно, мог, но практически это не лезло ни в какие ворота. Оставался только один вариант – «Асама».

Я глянул на часы, фиксируя в памяти точку отсчета: стрелки показывали 12 часов 30 минут.

Удар пришелся на стыке двух угольных ям. Взрыв вывернул обшивку внутрь, погнул и разорвал шпангоуты и переборки. Всех, кто оказался в зоне удара, порвало на части, побило об котлы или раскидало по кочегарке.

Помещение стало быстро наполняться водой, уровень которой неумолимо подбирался к топкам. Включили насосы, но они не справлялись. Через перебитые шланги сочилась вода и стекала назад в трюм. Ледяные потоки касались фундамента печей, и раскаленные камни начали парить. Помещение быстро заполнилось туманом, превращая котельную в настоящую парилку. В молочном полумраке мутными желтыми пятнами светили фонари, и слышно было, как в пробоину хлещет забортная вода.

Лязгнула дверь, и по ступенькам быстро сбежал Степанов. Я в это время бинтовал кочегарного квартирмейстера Терентьева. Капитан 2 ранга осмотрелся, щуря глаза от дыма, заполнившего половину машзала. Дым тянулся из кочегарки. Воды было по щиколотку, и мы держали двери открытыми, перетаскивая раненых из одного помещения в другое.

Степанов посмотрел на меня и подошел к Зорину. Лейтенант был старше всех по званию, и именно ему задал свой вопрос старпом.

– Что тут у вас?

– Третья кочегарка набирает воду.

– Где офицер по котлам?

– Ранен.

– Кочегарный квартирмейстер?

– Ранен.

– Какие меры собираетесь предпринять?

Степанов увидел, что я передал раненого санитарам, и махнул мне, подзывая к себе.

– Кочегарам – задраить угольные ямы немедленно. Тебе, лейтенант, приказ: от машин не отходить ни на шаг, ждать команду. А мы с Муромцевым заведем пластырь. Навыки не потерял? – старпом повернулся ко мне.

– Никак нет, Вениамин Васильевич.

Какую команду должен был ждать Зорин, Степанов не сказал, и почему сам полезет ставить латку, тоже не сказал. Может, и сказал, но я не слышал… Я как завороженный смотрел на проем двери, в котором показалась Катя – бледная, с перекошенным от ужаса лицом. Ничего не видя, она споткнулась о злополучный комингс и упала в воду. Сумка с красным крестом, которую она прихватила в лазарете, шлепнулась рядом с ней, обдав хозяйку водой.

– Катя! – Я кинулся к ней, поднимая с пола.

– Алексей! – глаза были заплаканные, губы дрожали, а по лицу блуждало жалкое подобие улыбки.

– Что ты здесь делаешь?

– Их, их… – Она никак не могла успокоиться. – Их как начали приносить, так у меня сердце и обомлело.

– Кого «их»? – не понял я.

– Кочегаров ваших. – Она не сдержалась и зарыдала. – Я думала, вы тут все погибли.

К нам подошел Степанов.

– Екатерина Андреевна, соберитесь.

– Я не мо-о-огу..

– Помните, что вы обещали Рудневу, когда он зачислил вас на корабль?

– Да! – Она кивнула и встала, опираясь на мою руку. – Не бояться и не паниковать.

– Вот и хорошо. Помогите им, – Степанов кивнул на раненых, которых все выносили и выносили из кочегарки, – а мы с Муромцевым пока заделаем дыру.

– Это опасно? – Катя робко посмотрела на меня, как бы ища ответ в моих глазах.

– Не более чем прогулка по Невскому, – я поцеловал ее в щеку.

– Как в августе прошлого года, – она хлюпнула и успокоилась. К ней вернулось чувство юмора, а значит, и уверенность.

* * *

Не успели лечь на обратный курс, как из-за острова, словно черти из табакерки, выскочили пять японских миноносцев и устремились на русские корабли. Настала очередь мелкокалиберной артиллерии. Из уцелевших орудий «Варяг» и «Кореец» открыли ураганный огонь по приближающемуся противнику. Не дойдя до рубежа атаки, миноносцы развернулись и, поставив дымовые завесы, ушли туда, откуда только что выскочили. Над морем надолго повисло темно-серое пятно, закрывшее весь горизонт.

Несмотря на то что крейсер капитально поколотили, последнее слово было за «Варягом». Старший комендор Елизаров, дослав снаряд, щелкнул замками и припал к прицелу, подкручивая ручку. К нему подошел отец Михаил в черной рясе, обгоревшей и заляпанной кровью. На нем не было ярко-желтой фелони, в которой он служил молебен, и в руках он не держал ни креста, ни Евангелия, что было для Елизарова непривычно.

– Батюшка, а где же твои причиндалы?

– В лазарете оставил. Они сейчас там нужны.

– Да и здесь бы не помешали.

– Так что же тебя смущает, сын мой?

– Благословения хочу.

– Так ты, Федор, уже благословен. И не мной, а Им… – священник показал на небо, которое пересекала одинокая чайка. – Вера не в том, что ты ходишь в храм, а в том, как ты ходишь в храм. А вот пушку твою я перекрещу… Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

* * *

В кают-компании «Асамы» собрались все офицеры крейсера. Вытянувшись и затаив дыхание, они слушали только что полученный приказ контр-адмирала Уриу.

– Не дать русскому крейсеру зайти на нейтральный рейд и тем самым лишить нас долгожданной победы. Требую от команды доблестного крейсера «Асама» приложить все силы для выполнения поставленной задачи. Требую преследовать и атаковать русских до тех пор, пока славные воды Чемульпийского залива не накроют их крейсер вместе с его упрямой и несговорчивой командой. Надеюсь, вы оправдаете надежды, возложенные на вас императором и народом Японии. – Командир крейсера, капитан 1 ранга Ясиро Рокуоро сложил исписанный иероглифами лист бумаги и сунул в накладной карман, поближе к сердцу. – Господа офицеры, вам все понятно?

– Так точно, господин капитан первого ранга, – гаркнули офицеры, полные решимости утопить русский крейсер.

– Так идите и утопите его.

Офицеры, словно дикие обезьяны, выскочили и кинулись по своим боевым постам.

Последним из кают-компании вышел капитан, поднялся на мостик и стал в бинокль разглядывать «Варяг», который уже приближался к маяку Чемульпо. Рядом с ним пыхтел «Кореец», продолжая стрелять из кормового орудия, прикрывая раненого товарища.

– Полный вперед! – Капитан вцепился в поручни, чувствуя, как десять тысяч тонн стали набирают скорость.

Ясиро Рокуоро улыбнулся. Его распирала гордость за себя и за свой корабль. Если бы не он, адмирал Уриу никогда бы не одолел русских. Скорее всего «Варяг» расшвырял бы японскую эскадру и прорвался в Порт-Артур. «Асама» никогда не числилась в эскадре Уриу: Рокуоро привел ее накануне боя переводом из отряда адмирала Камимуры. Именно за сутки до этого контр-адмирал Уриу засомневался в своих силах и выпросил у главнокомандующего броненосный крейсер.

* * *

Солнце было в зените, когда Елизаров без излишней суеты навел свою шестидюймовку с инвентарным номером двенадцать и дернул шнурок. Орудие грохнуло, выплевывая снаряд в сторону японца. Сработал откатник, ствол дернулся, и об палубу звякнула дымящаяся гильза.

Пролетев почти двадцать кабельтовых, снаряд пробил броневую обшивку и вошел в кормовую рубку. Страшной силы взрыв потряс «Асаму», разнося рубку, мостик и все верхние кормовые надстройки. Объятый пламенем мостик вместе с сигнальщиками и прожекторами рухнул вниз, погребя под собой кормовую команду.

Броненосный крейсер сбавил ход, отпуская «Варяг».

Контр-адмирал Уриу смотрел на пожар, возникший на крейсере «Асама», и думал, что все подчинено высшей воле. Никто ничего не может изменить. И примером тому послужили его игрушечные кораблики. Сначала он сам уложил набок «Такачихо», а потом этот неуклюжий английский капитан чуть не сломал его любимую «Асаму». Это была всего лишь игра, но в жизни все произошло с точностью один в один. Сначала «Такачихо», а теперь и «Асама». И он напрасно послал Нирутаки чистить гальюны. От того, во сколько он прочитал шифровку, ничего не изменилось.

Уриу задернул занавеску и подошел к столу, на котором стояли модели кораблей. Вызвал дежурного и приказал привести к нему бывшего офицера связи, которого он назначил чистить сортиры.

Когда тот предстал перед командующим, Уриу увидел самого несчастного человека во всем 4-м Боевом отряде 2-й эскадры Объединенного флота.

– Передайте Кенсуке Вада, что я прощаю вас. Больше вы не будете чистить гальюн. Сегодня я назначаю вас уборщиком в своей каюте. Упакуйте все это в ящик и переложите соломой. – Сотокити Уриу показал на стол, где стояла его любимая флотилия. – А завтра мы поговорим о ваших погонах.

У Нирутаки подкосились колени, и он рухнул на пол. Не зная, как себя вести в этой ситуации, бывший офицер выполз задом из каюты и прикрыл за собой дверь.

В 12 часов 40 минут контр-адмирал Уриу прислал записку начальнику штаба с требованием прекратить огонь и лечь на обратный курс: «В связи с опасностью попадания наших снарядов в иностранные суда, стоящие на нейтральном рейде, и вовлечения тем самым Японии в международный скандал, требую незамедлительно прекратить огонь и идти к острову Йодольми, возле которого назначаю место сбора всей эскадры».

Глава 29

Порт-Артур. Февраль 1904 г

Зина сидела возле Истомина и рассказывала ему обо всем, что он пропустил за те дни, что был без сознания.

Николая нашел тот самый Еремеев, что привел Катю в дом есаула. Докторша забыла сумку, и он побежал их догонять. Почти нагнал, когда полыхнула зарница и гул беспорядочной канонады накрыл залив, тяжелым эхом отдаваясь внутри крепости. Казак поскользнулся и упал, на какое-то время потеряв Катю и Истомина из виду. Лежа на спине, он созерцал только луну, слышал стрельбу и втягивал ноздрями тяжелый воздух от артиллерийских разрывов. Еремеев не мог поверить, что это война. Да и кто верит в войну с первого выстрела? Наверное, только тот, кто делает этот выстрел.

Казак поднялся, вытащил из лужи сумку, стряхнул с нее грязь и пошел туда, где последний раз видел капитана и докторшу. Канонада стала стихать, уступая место вою сирен и треску катеров, барражирующих по заливу. Внутри крепости не зажигали огней, думая, что атака может повториться. Еремеев остановился возле вала, не понимая, куда могли исчезнуть два человека. На крепостном валу догорал костер, и именно оттуда раздался стон. Он узнал голос Истомина. Чертыхаясь и проклиная китайскую зиму с ее вечными оттепелями, которые превращали переулки в реки грязи, а склоны холмов – в неприступные, скользкие горы, Еремеев полез вверх по склону. Где-то вскрикнула женщина – и все затихло. Казак остановился, прислушиваясь и всматриваясь в темноту. Там, внизу, кто-то возился, но он не мог разобрать, кто и что там делал.

Николая он нашел возле орудийной площадки – в обгоревшей шинели, с обожженным лицом и руками и тремя пулями в животе. Рядом с ним лежал убитый им японец. Не в силах подняться и позвать на помощь, Николай стал тушить костер своим телом, катаясь по насыпи, пока его не покинули силы и он не потерял сознание.

Так и оказался штабс-капитан Истомин в гарнизонном госпитале, где сестры милосердия окружили Николая поистине материнской заботой, но так продолжалось всего час, а потом госпиталь наполнился ранеными с подбитых крейсеров.

Утром 27 января (9 февраля) Зина отправила Лаврову телеграмму, сообщив, что остается возле Истомина до его полного выздоровления.

* * *

– Китайцы бегут из города, и ты знаешь, мне кажется, что тут не обошлось без япошек. Чувствую нутром, что они пригрозили смертью всем, кого застанут здесь, когда войдут в Порт-Артур.

– Ты хочешь сказать, что они всерьез рассчитывают взять крепость? – голос Истомина был тихим, с глухой хрипотцой. Три пулевых отверстия еще не затянулись, а трубки, отводящие гной, мешали не только говорить, но и шевелиться.

– А ты сомневаешься?

– Не знаю! – Истомин не сомневался, но ему очень не хотелось, чтобы Зинаида уходила.

– Ну вы, мой друг, и даете… – тут она понизила голос, – а еще штабс-капитан контрразведки, – и склонилась к самому уху Истомина, ожидая, когда нянечка соберет утки и выйдет из палаты. Она чмокнула его в небритую щеку.

– Уже поздно… – прохрипел Николай.

– А я никуда не спешу. Кстати, тебе надо побриться.

Каплан по-хозяйски достала из сумки железную кружку, мыло, помазок и бритву.

– А меня побреешь? – с соседней койки на нее глянул усатый моряк с обожженными руками.

– И побрею, и накормлю, и в туалет помогу сходить, – она подошла к молоденькому мичману с «Полтавы», у которого не было ног. – Только вы не стесняйтесь, вы же герои. А вот ты стесняешься, – она откинула одеяло, приподняла мичмана и вытащила из-под него мокрую, пахнущую мочой простыню.

Мичман закрыл глаза, чтобы не видеть эту красивую жизнерадостную женщину и своего позора.

– Прошу вас, уйдите, – проговорил мичман одними губам, и слезы навернулись у него на глазах.

– Тебя как зовут? – Зина взяла из тумбочки чистую простыню и, переворачивая мичмана с боку на бок, перестелила ему постель, уложила его и накрыла чистым, сухим одеялом.

– Иван.

– Знаешь, Иван, у тебя не так уж и плохи дела.

– Вы смеетесь надо мной?

– Нисколько… Однажды в Джунгарии я видела человека, с которого живьем сняли кожу. Когда я подошла к нему, он еще был жив.

– Что с ним стало? – мичман сглотнул слюну.

– Я застрелила его, чтобы он не мучился. В отличие от вас, Иван, у него не было душевных страданий – были телесные мучения: мухи и слепни стали откладывать в него свои яйца. Он гнил заживо, и по нему уже ползали черви. Он не мог говорить, потому что ему отрезали язык, он лишь смотрел на меня, и его глаза умоляли, чтобы я убила его. А ты говоришь, я смеюсь над тобой – я грущу, потому что грустишь ты. Радуйся, что ты жив… А ноги мы тебе выстругаем и еще станцуем на твоей свадьбе.

Все заулыбались, глядя на эту энергичную, заводную, огненно-рыжую красавицу.

– Слышь, Истомин, – с кровати свесился боцман с перебинтованной головой, – а она кем тебе доводится? Сестрой?

– Почти. – Истомин прикрыл глаза, думая о том, что влюбился в свою сослуживицу.

* * *

На третий день пришел Домбровский, посмотрел на Зину, которая, положив голову на руки, спала, навалившись на подоконник. Присел на край кровати и покачал головой, глядя на бинты, которыми, словно портупеями, был перетянут Истомин. Помолчал и выдавил из себя:

– Ну как ты?

– Ничего, потихоньку, а ты?

Ротмистр не ответил. Истомин понял, что Домбровский задремал, и не решился его будить, но тот тряхнул головой, разгоняя дремоту, и улыбнулся, глядя на Истомина.

– Письмо от Лаврова на твое имя. – Ротмистр вытащил из планшета помятый конверт и протянул его Николаю. – Привезли утром с курьером. Кстати, в связи с войной запрещено отправлять письма, касающиеся военной тайны, почтой: только фельдъегерем или с нарочным. Ты давай, Афанасич, выздоравливай, а то я без тебя как без крыльев.

– Куда сейчас?

– В Дальний. Там вчера в Талиенванской бухте «Енисей» подорвался на одной из своих мин, а через три часа там же закончил свою жизнь и крейсер «Боярин» – на этих же чертовых минах.

Истомин аж раскрыл рот.

– Как подорвался?

– Да так. За три дня он выставил триста двадцать мин и в конце концов попал в свою же ловушку. – Домбровский вздохнул. – Гребаная война. Как ты думаешь, триста двадцать мин – это много или мало?

– Много!

– Вот и я о том же. Если быть в море по десять часов, за три дня получается тридцать. Делим триста двадцать мин на тридцать часов. Выходит, что ставили они по одиннадцать мин в час, или каждые пять минут за борт падал один ежик, способный отправить на дно хороший бронированный крейсер.

– И что, не запомнили, где ставили?

– Запомнили, только тут дело случая… Снесло их ветром на свое же заграждение.

– А «Боярин» что там делал? Он же в Порт-Артуре стоял.

– Стоял, да не выстоял. Его послали людей с «Енисея» подобрать. Про минное поле Сарычеву сказали, а вот карту постановки не дали. Ну он и влетел. Ладно, не болей, – ударили по рукам, и Домбровский пошел к двери, сутулясь и придерживая шашку левой рукой, чтобы не бренчала и не будила раненых.

«Паллада», «Ретвизан», «Цесаревич», теперь «Енисей» и «Боярин»… Не много ли за три дня? Истомин задумался. До сих пор не было никаких известий от «Варяга» и «Корейца». Что с ними? Что с Катей? Зачем он ее только оставил… По его просьбе и Домбровский, и Зина искали Екатерину Андреевну, но она как сквозь землю провалилась. Ее не было ни в госпитале, ни на квартире, ни среди убитых и раненых. Еремеев даже облазил с багром все болотца и озерки в пойме реки Лунхнэ.

«Куда она делась? Что я скажу Алексею? О мама мия!..» Истомин закрыл глаза и застонал.

Стон разбудил Зину. Она откинула прилипшую прядь со лба и посмотрела на Николая, потом встала и подошла к нему:

– Тебе плохо? – и пересела на стоявшую рядом с кроватью табуретку, зевая и прикрывая рот рукой.

Истомин кивнул и молча протянул ей конверт. Зина повертела письмо, увидела, что оно от Лаврова, и с удивлением посмотрела на Николая.

– Откуда?

– Домбровский принес.

– Он что, приходил?

– Лучше бы не приходил.

Зина не стала обращать внимание на приступ меланхолии, посетившей Истомина. С того самого момента, как штабс-капитан попал в госпиталь, Николай очень болезненно реагировал на все, что рассказывал ему ротмистр о шпионах и диверсантах, выловленных без капитана.

Зина распечатала конверт и достала письмо.

– Читать?

– Да.

Истомин откинулся на подушку. Он был еще слаб, и легкая испарина выступила на лбу. Хотелось курить, но врачи запретили ему, и он терпел.

– «Здравствуй, дорогой мой Истомин.

Если мадам Жези рядом с тобой, передай ей от меня привет и поцелуй ее в щечку. Честно скажу, я скучаю без вас.

У меня лежит твой «Георгий» за Мацубаро, который я с удовольствием пришпилил бы на твою израненную грудь. Скажи Зинаиде, что для нее тоже есть сюрприз, который ждет ее в Петербурге. Это за Слизнева. Тот чемодан, что она утащила из его номера и переслала мне, не имеет цены.

А теперь о деле, ради которого я собственно и пишу.

С началом Русско-японской войны посольство Японии покинуло Санкт-Петербург и через Берлин переехало в столицу Швеции. Туда же прибыл полковник Мотодзиро Акаси, который развернул активную разведывательную и подрывную деятельность против России. На днях у меня состоялся разговор с начальником Выборгского охранного отделения, который с нескрываемой тревогой сообщил о том, что японская миссия не случайно выбрала своей резиденцией именно Стокгольм. Есть основания полагать, что это сделано с той целью, чтобы удобнее следить за всем тем, что происходит теперь в России. Ближайшими помощниками японцев могут быть высланные за границу финляндцы, проживающие ныне в Стокгольме. Для последних же, используя родственные связи, не может составить большого затруднения добыть интересующие японцев сведения.

Также имею сведения о том, что господин Акаси, получив твердую установку от своего правительства и не испытывающий ограничений в средствах, намерен установить контакты и активизировать террористическую деятельность российских революционеров. Цель, которую он ставит перед собой, видится мне в том, чтобы поднять некое вооруженное восстание в национальных окраинах Российской империи. Есть сведения, что сей план получил одобрение и поддержку со стороны посла Японии в Лондоне Хаяси, японского Генерального штаба и одного из руководителей разведки империи, генерала Хукусимы.

Правительство Японии, стремясь ускорить поражение России, намерено пойти на прямое финансирование деятельности российских революционных и оппозиционных организаций. В швейцарские банки переведен один миллион иен на предъявителя. Мне ли вам рассказывать, что на эти деньги можно купить.

К объектам прямого финансирования относятся две силы, враждебные нашему правительству. Первая – это партия эсеров. Японская разведка считает ее наиболее организованной и способной играть руководящую роль в революционном движении России. Вторая – это национальная вражда и сепаратизм в многонациональном Российском государстве. Поэтому к финансированию намечены Грузинская партия социалистов-федералистов, Польская социалистическая партия и Финляндская партия активного сопротивления. И поляки, и финны уже получают через военное японское консульство в Стокгольме оружие и боеприпасы…»

Истомин попытался вспомнить, в какой газете он прочитал о том, что Польская социалистическая партия выпустила воззвание, в котором осуждала захватническую политику Российской империи, желая скорейшего начала войны и победы Японии. Социалисты надеялись, что после поражения возникнет благоприятная ситуация для выхода Польши из состава России. ЦИК партии взял курс на подготовку вооруженного восстания и готов был сотрудничать хоть с Содомом, хоть с Гоморрой, лишь бы уничтожить ненавистную им Русь.

Истомин не вспомнил, когда и где он это читал, а перебивать Зину не хотелось.

«…В середине марта член Центрального революционного комитета Идоко представил Мотодзиро Акаси план восстания. В плане, среди прочего, предусматривалось распространение революционных изданий среди военнослужащих поляков русской армии, разрушение мостов и железнодорожного полотна на линии Транссибирской магистрали.

Для проведения разведывательной работы, диверсий в тылу русской армии и для обработки солдат-поляков лидер ПСП Юзеф Пилсудский получил от японского правительства 20 тысяч фунтов стерлингов, что по-нашему составляет 200 тысяч рублей.

Одним из ближайших помощников полковника Акаси по подготовке революционного вооруженного восстания в России является некий Конни Целлиакус, ярый сторонник применения оружия и один из организаторов и руководителей Финляндской партии активного сопротивления, имеющий широкие связи в российском революционном движении.

По всем этим вопросам я вчера имел встречу с императором. Обсудили ситуацию в России, на Кавказе, в Польше, в Курляндии и у финнов. Все мои предложения насчет ликвидации революционных ростков были им отвергнуты. Государь считает себя либералом и не желает пачкать руки в крови.

Скажу тебе, Николай: если он не хочет пачкать руки, так поверь мне, завтра они испачкают свои руки об него. Ну вот, на такой веселой ноте я и заканчиваю письмо.

У нас тут стоят туманы, которые пригнал ветер с Балтики. Не погода, а мерзость: каждый час моросит мелкий противный дождь. А на календаре февраль.

Твой Лавров.

P. S.

Что касается твоей дальнейшей службы в Порт-Артуре, считаю, что она себя исчерпала, рекомендую передать дела Домбровскому и немедля по выздоровлении отбыть в столицу. С нетерпением жду вас в Петербурге.

Еще раз Лавров».

Зина отдала письмо Истомину и полезла в тумбочку. Долго шуршала там, словно мышь в закромах, но все же нашла то, что искала, и вытащила на свет божий. Это были ржаные сухарики, которые Истомину принес Еремеев. Положила мешочек на колени, достала из него сухарик и с упоением стала грызть, успокаивая неожиданно взвинтившиеся нервы.

Народовольцы, эсеры, анархисты, социал-демократы – все это мелкая шушера, претендующая на значимость и некую свою, особую, роль в истории России. Подонки, которые называют себя революционерами. Зина вспомнила, как она в прошлом году выезжала в Харьков, где эти революционеры ограбили почтовый поезд и застрелили трех почтальонов. Когда их на суде спросили, зачем им деньги, самый мерзкий из них бесцеремонно ответил: «На революцию». Спрашивается: а нужна ли эта самая революция вдовам и сиротам трех убитых почтальонов?

За окном взвыла сирена, раздались одиночные орудийные выстрелы, и по заливу заметались лучи прожекторов. Стрельба нарастала, принимая темп перестрелки. Все ходячие прилипли к окнам. Но из крепости, окруженной валом, ничего нельзя было рассмотреть.

* * *

Только утром все узнали, что в бухту пытались прорваться японские корабли. Всего их оказалось пять штук, и шли они прямиком к выходу из гавани. Три корабля потопили на подходе, один налетел на камни, а пятому удалось прорваться почти до того места, где ремонтировался «Ретвизан», но японца исхитрились подбить. Он вспыхнул и горел до самого утра, освещая Порт-Артур своим бордовым свечением.

Утром командующему эскадрой доложили, что японцы хотели подорвать корабли и блокировать выход из Западного бассейна. И в самом деле, если бы хоть один из них, груженный булыжником, который был залит цементом, затонул при входе во внутреннюю гавань, то его не скоро бы оттуда выковырнули.

С этого дня по распоряжению вице-адмирала Старка решено было держать на рейде сторожевые миноносцы. Старк уже знал, что командующим флотом на Тихом океане назначен адмирал Макаров, который должен был прибыть в Порт-Артур в середине февраля, и поэтому выполнял свои обязанности без особого рвения.

Глава 30

Чемульпо. Вечер 9 февраля 1904 г

Ровно в час пятнадцать, подойдя к своему якорному месту, «Варяг» застопорил машины, и в воду упал якорь, извещая всех, что бой окончен. С часу дня и до трех французы, итальянцы и англичане помогали спускать и перевозить раненых. Поручни трапов были сбиты, и раненых по живой цепи на руках передавали вниз, укладывали в шлюпки и отвозили на корабли, где были развернуты мобильные госпитали. Десятки лодок сновали между крейсером и стоящими чуть в стороне иностранными стационерами.

Только «Виксбург» безучастно взирал на суету, которую развили французы, итальянцы и англичане, оказывая помощь русским. С американского авизо ни одной шлюпки не было спущено на воду. Ни одного раненого не было принято на борт. Полное равнодушие и неуважение к героям Чемульпо. На мачте «Виксбурга» развевался американский флаг – и этим все было сказано.

* * *

Не давая кораблю завалиться набок и похоронить всю команду, мы со Степановым подвели второй пластырь и выбрались на палубу. Вода была ледяной, и это чувствовалось даже через водолазный костюм и кучу теплых вещей, которые были на мне.

Подошла Катя – измученная, с ввалившимися глазами, полными слез и отчаяния. Она так и бродила по крейсеру в белом халате, перепачканном кровью. Косынку она где-то потеряла, и на ветру развевались ее темные волосы, в которых блестели серебристые нити. Катя уткнулась мне в плечо и тихо заплакала.

– Как же так, – причитала она, – ребята-то все молодые, им бы жить и жить еще…

Что я мог ей ответить? Что это война и это плата за то, что мы с ней живы. Нет, я не мог это сказать. Да и не надо было ничего говорить. Я поцеловал ее и прижал к себе.

– Я люблю тебя.

– Я тоже. – Она тихонько всхлипнула. – Не бросай меня.

Как я мог ее бросить после того, что было? После всех мытарств и страданий, которые мы перенесли, двигаясь навстречу друг другу, после обжигающих вод залива, которые не смогли сомкнуться над ее головой, после сегодняшнего кровавого кошмара… О чем она просит? О подлости, до которой я никогда бы не опустился. Да и зачем, если она для меня – самый дорогой человек на земле?

К жизни нас вернул звук корабельного колокола: это прощались с теми, кого решено было оставить навечно на крейсере. Я посмотрел по сторонам, обводя взглядом то, что творилось вокруг. На гафеле еще трепетал в порывах ветра иссеченный осколками Андреевский флаг, но боевые стеньговые флаги, поднимаемые, согласно Морскому уставу, в виду неприятеля, были уже спущены.

– Нам пора, – она вытерла слезы и посмотрела на стоявших вокруг нас людей.

От крейсера отошел последний катер, перевозивший раненых. Часть людей разместили на «Паскале», часть – на «Эльбе», остальных – на «Тэлботе».

– Подожди, – я взял ее за руку и повел по палубе.

Мы шли, аккуратно переступая через останки матросов, все еще лежащих на палубе. Обгорелые, скрюченные, порванные на куски, они немым укором кололи душу, разрывая ее на части.

«Помолитесь за нас» – просили они, взирая на живых пустыми, выгоревшими глазницами. «Помолитесь за нас» – тянули они к живым свои оторванные культи. «Помолитесь за нас» – говорили они, прижимая руки к развороченным животам.

Пахло пороховым дымом и въедливой гарью. С металлических частей лохмотьями свисали хлопья растрескавшейся краски. В офицерских каютах все еще бушевал пожар, и дым медленно заполнял жилые отсеки и через пробоины в верхней палубе выходил наружу, отчего крейсер напоминал долину гейзеров.

Все, что можно было пробить, было пробито, и через дыры на палубу падали косые лучи заходящего солнца. На порванных канатах, перекосившись вдоль бортов, свисали простреленные стальные шлюпки и остовы сгоревших деревянных баркасов. Из двенадцати шестидюймовых орудий повреждены пять, из всех 47-миллиметровых орудий не уцелело ни одно, семь из двенадцати 75-миллиметровых орудий были повреждены. Водоотливные насосы не справлялись с прибывающей водой, и крейсер постепенно ложился на левый борт.

Палуба была скользкой, с небольшим уклоном, и приходилось постоянно хвататься за какие-либо предметы, чтобы не съехать и не перевалиться за борт.

На полубаке, возле того самого орудия, рядом с которым погиб мичман Нирод, стоял Зарубаев. Рядом с ним свисали остатки парусинового обвеса и зловещим провалом зиял настил мостика, на котором погибли мичман и почти все дальномерщики первой станции.

Лейтенант стоял без фуражки, подставив лицо мелкой снежной крупе, которая закружила над заливом, как только крейсер бросил якорь. Зарубаев смотрел вдаль, словно искал глазами японскую эскадру. Горизонт был темно-серым, без каких-либо признаков жизни.

– Сережа. – Я тронул лейтенанта, больше всего боясь, что он стоит мертвый и сейчас молча повалится на орудие. Но он не повалился.

Зарубаев повернул голову и посмотрел на нас. Его глаза блестели от слез. Не стесняясь никого, старший артиллерист крейсера стоял и плакал. Сергей Валерианович моргнул, стряхивая слезинки с ресниц.

– Ты отца Михаила не видел?

– На шканцах, отпевает погибших.

Мы развернулись и пошли в сторону кормы.

– Не води ее туда, – сказал он и отвернулся.

Но я повел. Не затем, что хотел показать ей то, что осталось от матросов – она и без меня насмотрелась за сорок минут боя, – я хотел другого. Я хотел, чтобы нас обвенчали на крейсере, который стал для меня чем-то родным. И только ему я готов был доверить свою личную жизнь. Катя поняла, зачем я ищу священника, и ее глаза засветились.

Когда шли на ют, встретили Михалыча, который сидел на корточках возле обгоревшего матроса. Это был его земляк – тот самый горнист, что сообщал нам обо всех задумках Руднева.

– Ему уже не поможешь.

Мы с Катей остановились возле Михалыча.

Он посмотрел на нас и встал.

– Давай отнесем его на ют, там отпевают.

Положили Николая на шинель и понесли. Катя шла рядом, поддерживая свисающие рукава, чтобы на них никто из нас случайно не наступил.

– Ты свидетелем ко мне пойдешь?

– По какому делу? – Михалыч не мог понять, о чем я толкую и куда клоню.

– Обвенчаться мы решили с Катей.

– Обвенчаться – это хорошо. Только где же вы здесь обвенчаетесь? Ни церкви православной, ни прихода. Земля-то вокруг басурманская.

– А идем мы с тобой по какой земле?

– Ты смотри, какой шустрый! Ведь верно говорят, пока флаг не спущен – все это наше, русское.

Возле лежащих рядами матросов стоял отец Михаил. У него в руке не было золотого креста и не было серебряного Евангелия, лишь маленький нательный крестик, который он снял с шеи и сжимал в пальцах. Плечи были запорошены снегом, и со стороны казалось, что он спит. Но он не спал: он просил Господа принять души тех, кто навечно был зачислен в команду крейсера.

Мы положили горниста рядом с остальными и стали за спиной у священника.

– Кто такой? – тихо спросил отец Михаил.

– Коля Наглее, штаб-горнист наш.

– Прими, Господи, душу новопреставленного воина Николая. Аминь!

Перекрестился и посмотрел на нас.

– Ну вот и все, дети мои, души их уже ликуют и радуются, что вошли в Царство Небесное.

– А как же девять дней после смерти, когда ангелы тебя водят и все показывают? – Михалыч почесал затылок.

– Не тебя, а душу твою, неуч. И вообще на погибших за землю свою, да за честь и за веру православную это не распространяется. У них одна дорога – прямиком в рай.

– У меня просьба, отец Михаил, – я взял Катю за руку, – обвенчайте нас.

Священник посмотрел на нас, на погибших, лежащих рядами, и показал на кормовой мостик.

– Ну что же, дело богоугодное, тем более что союз ваш скреплен небесами. Пойдемте вон туда.

* * *

Около четырех часов вечера мощный взрыв потряс рейд – это в крюйт-камере уже покинутого всеми «Корейца» сработал фальшфейер. Корпус канонерки разорвало на несколько частей, подбросило вверх и с силой ударило об воду. Сильная волна качнула стоящие вокруг «Варяга» иностранные крейсера. Обломки лодки долетели до них, и перепуганные капитаны тут же помчались к Рудневу с просьбой не взрывать крейсер, говоря на трех языках, что последствия взрыва могут быть более печальными, чем после взрыва канонерки.

Руднев выслушал капитанов и повернулся к своим офицерам.

– Что скажете, господа?

Вечерело, ветер усилился, и волны забились о борт, раскачивая и без того неустойчивый крейсер.

– Рейд на самом деле слишком узок, и то, что сделал «Кореец», просто цветочки по сравнению с тем, что натворит здесь «Варяг». – Степанов поднял воротник, чувствуя, что холод стал пробирать его до костей.

– Всеволод Федорович, надо учесть их просьбу. Все-таки на их кораблях наши раненые и члены двух команд. – Беляев поддержал старпома.

Руднев кивнул:

– Распорядитесь убрать фальшфейера и открыть кингстоны.

Всеволод Федорович, обходя в последний раз крейсер, нашел нас на мостике, где отец Михаил, при свидетеле в лице Михалыча, венчал нас с Катей. Вместо венчальных корон у нас на головах были гильзы от шестидюймовых снарядов, которые приходилось поддерживать руками. Руднев улыбнулся и остановился возле нас, наблюдая за церемонией.

Через десять минут мы все сидели в катере вместе с французским капитаном Виктором Сенэ и смотрели на тонущий крейсер «Варяг».

Оседая кормой, с развевающимся Андреевским флагом, он медленно заваливался на левый борт. На юте бушевал пожар, разгоревшийся в офицерских каютах. Изредка слышались взрывы – горели и взрывались патроны, рассыпанные по палубе. В шесть часов десять минут крейсер лег на борт, постепенно набирая воду. Гигантские воздушные гейзеры, выдавливаемые водой из трещин и пробоин, на короткий миг взметнулись к небу. Воды негостеприимного залива пошли рябью, раздался гул, треск и утробное клокотание – словно гигантский Кракен, поднявшись из глубин, обхватил крейсер щупальцами и потащил его на дно.

Холодные и темные воды сомкнулась над «Варягом».

* * *

Вечером того же дня контр-адмирал Уриу составил рапорт на имя Главнокомандующего, где подробно описал бой и поведение сторон.

Командующему главными силами Объединенного флота

вице-адмиралу Х. Того.

Неприятель оборонялся храбро, но, не в силах более сносить наш огонь, отвернул на обратный курс и отступил. Я приказал преследовать их и отправил в погоню крейсера «Асама» и «Чиода». Однако вскоре они прекратили погоню за недостатком скорости.

Контр-адмирал С. Уриу

При этом он скрыл, что «Асама» остался в результате сражения с одним носовым плутонгом восьмидюймовых орудий, что кормовая башня выгорела полностью, что штурманский комплекс над кормовой рубкой был уничтожен, а на палубе произошло восемь очагов пожара. «Нанива» после сражения так и не вошла в Чемульпо, а стояла за островом Иодольми с приспущенными флагами. По мнению офицеров с дежурного стационера «Эльбы», японцы занимались похоронами и обрядом поминовения убитых. «Такачихо» был так избит, что, не показываясь на глаза, ушел в Сасебо для капитального ремонта. Лидер отряда миноносцев «Хаябуса», изрешеченный мелкокалиберными орудиями «Корейца», успел отвернуть в сторону и выйти из зоны поражения, при этом весь борт и вся палуба были превращены в решето.

На следующий день контр-адмирал Сотокити Уриу получил из Токио императорский рескрипт.

Командующему 4-м Боевым отрядом 2-й эскадры Объединенного флота

контр-адмиралу Сотокити Уриу.

Мы глубоко оцениваем действия 4-го Боевого отряда, который не только исполнил свое поручение конвоировать войска в Чемульпо и охранять их высадку, но и, кроме того, нанес поражение неприятельским судам и тем самым заставил их окончательно себя уничтожить.

Его Императорское Величество

Мицухито I Мэйдзи

Токио, 10 февраля 1904 г.

Вечером того же дня адмирал Уриу поднес ответный адрес.

Токио

Его Императорскому Величеству

Мицухито I Мэйдзи.

Мы не имеем слов, чтобы выразить наши чувства благодарности Вашему Величеству за то, что Вы соизволили даровать всемилостивейший рескрипт о том, что милостью Вашего Величества отряд, конвоируя войска и охраняя их высадку, нанес поражение неприятелю.

Я, верноподданный Сотокити, с подчиненными мне командами еще более приложим все силы, чтобы оправдать высочайшую милость, о чем я, Сотокити, с сердечным трепетом осмеливаюсь доложить.

С. Уриу

п. Чемульпо, 10 февраля 1904 г.

* * *

Переговоры о выезде из Чемульпо русских команд затянулись на четыре дня. Уриу настаивал на том, чтобы все русские подписали обязательства не участвовать в дальнейших военных действиях. В противном случае он отказывался признать их «потерпевшими кораблекрушение» и обязан был считать их военнопленными со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая отправку в метрополию. Это не устраивало никого, и все, за исключением старпома Степанова, подписали это обязательство. Решив, что один офицер не может повлиять на всю войну, его не стали задерживать и разрешили отбыть из Чемульпо вместе со всеми.

Перед отплытием на берег свезли двадцать пять тяжелораненых русских матросов и поместили их в английском миссионерском госпитале. Русский посланник Павлов через своего английского коллегу мистера Джордана получил согласие японских властей на лечение русских матросов в береговом госпитале. Под свое покровительство их также взял французский вице-консул, а контр-адмирал Уриу даже прислал старшего доктора с «Нанивы» Ямамото Ейске узнать о состоянии раненых, после чего передал им подарки и необходимые вещи.

Первым из Чемульпо в Сайгон ушел французский крейсер «Паскаль», имея на борту свыше пятисот человек с двух русских кораблей, сотрудников дипмиссии в Сеуле, членов их семей и казаков. «Тэлбот», забрав моряков с «Варяга» и «Сунгари», который капитан сжег, чтобы тот не достался японцам, отправился в Гонконг. Итальянская «Эльба» с остальными варяжцами ушла в Сингапур.

Когда корабли нейтралов, переполненные ранеными русскими матросами, проходили мимо японских крейсеров, на них грянуло русское «ура» и заиграл российский гимн. Все, кто мог ходить, высыпали на палубу, с удивлением взирая на бывших врагов, которые салютовали отваге и храбрости русских моряков. На мостике «Нанивы» стоял контр-адмирал Уриу и отдавал честь.

Так для Сотокити Уриу закончились игры в русских и японских солдатиков, которые продолжались с 26 января по 10 февраля.

Эпилог

Апрель 1904 г

Одессу мы увидели шестого апреля. Наша партия была третьей по счету, и из восторженных телеграмм от тех, кто первым прибыл в Россию, мы знали, что нас там ждет. Но тем не менее чувство тревоги не оставляло офицеров, которые были в ответе за все, что произошло в Чемульпо.

С раннего утра самые нетерпеливые заняли места на палубе, всматриваясь в даль. Где-то там, за горизонтом, среди клубящихся облаков и парящих над морем чаек, нас ждал город – по-весеннему чистый, умытый и прилизанный. Он появился неожиданно, и кто первый его увидел и крикнул, было все равно. Только сотни голосов слились в один дружный крик: «Одесса!!!»

Рвали глотки, тельняшки и кидали в небо бескозырки с надписями «Варяг» и «Кореец». Офицеры крестились и шептали: «Доехали».

– Доехали, братцы, доехали! – крикнул Малахов и кинулся вверх по вантам, взбираясь на фок-мачту. Далеко не полез – спрыгнул на площадку, где стоял главный компас, и стал махать оттуда руками, показывая стоящим на набережной, что он видит их, а значит, и они должны видеть его. Маленькие черные точки, похожие на букашек, были почти неразличимы, и мы лишь могли догадываться, что это толпы людей, пришедших нас встречать.

Я стоял на палубе, прижав к себе жену. Мы смотрели, как город то исчезал, то появлялся перед нами. Нам казалось, что это мираж, который дразнит нас и в любой момент может раствориться в дымке. Кто-то надавил на меня со спины, я пошатнулся, обхватил Катю руками, и нас прижали к поручням.

Высыпавшие из трюмов матросы и офицеры были везде: на палубе, на мостиках, на крыше ходовой рубки, висели на вантах, шторм-трапах и мачтах. Матросы бегали между лазаретом и палубой. Глянут, что нет еще Одессы, и вниз бегом, через ступеньку, чтобы сказать раненым: нет, мол, ее еще, потерпите, братцы, – и сразу наверх.

А было и в самом деле невтерпеж. В какой-то миг Катя повернула ко мне лицо и сказала:

– Мне кажется, я чувствую запах цветущих садов.

– Это фантом, в море можно чувствовать только запах тины и мокрой рыбы.

– А почему мокрой? – она подыграла мне.

– Да потому, что сухая рыба только на «Привозе» водится.

Я ткнул ее пальцем в нос.

– Смотри, – она показала на чаек, кружащих над пароходом. – Они кричат нам: «Привет!»

Я поднял голову и стал наблюдать за ними. Действительно, чайки вдруг стали кричать как-то по-нашему, по-русски.

«Привет, привет!» – горланили они и носились над «Кримэ».

И вот появилась Одесса…

– Леша, это она… – Катя сжала мой локоть.

Город наплывал на нас, приближаясь с каждым оборотом винта… или мы приближались к нему?

– Братцы, Одесса! – кто-то метнулся в трюм, неся радость затворникам лазаретов.

Матросы, перемотанные бинтами, с обожженными лицами и безобразными шрамами, улыбались, жали друг другу руки и трясли за плечи.

– Слава богу!

– Господь Милосердный!

– Вот ведь как! Доплыли, а Мишка Кабанов там остался…

В лазарете повисла гнетущая тишина.

– И Матвей Дерябин с ним.

– И Мишка Журавлев.

– Димка Шарапов, комендор, так и не нашли его ноги.

– Даниил Кочубей, комендор, разорвало возле пушки, и Федор Эдревиц рядом с ним лежал.

И пошла тихая печальная перекличка тех, кого нет и кто никогда уже не будет с ними. Крутнулась по лазарету и выбралась на палубу. Все притихли, сняли бескозырки и, шевеля одними губами, стали перечислять тех, кто навечно остался на «Варяге».

– На грот-марсе: Ефим Грибов, Мишка Авраменко, Кирил Зрелов, Димка Артасов.

– На переднем мостике: Николай Мальцев, Гавриил Миронов.

– Мартемьян Островский, комендор, Андрюхп Трофимов, комендор, Петр Мухачев, комендор, Федор Хохлов, марсовый матрос, Ромка Балабанов, подручный комендора, Клементий Кузнецов, Илья Ковалев, Кирилл Иванов, Архип Шавлев.

Кто-то помолчал и добавил:

– На шканцах все они погибли, не отходя от орудий.

– На шкафуте сгорели заживо. – И потянулась цепочка человеческих имен: – Даниил Кочубей, комендор, Степан Капралов, комендор, Карл Спруге да Иван Родионов, оба матроса второй статьи.

– Значит, из молодых, – добавил кто-то.

Очередь дошла до меня.

– Иван Гребенщиков, машинист, – прошептал я, вспоминая, как сварился он заживо, попав под струю шипящего пара.

– Вася Оськин. – Катя вспомнила молоденького писаря, призванного в прошлом году.

– Николай Наглее, штаб-горнист. – Михалыч смахнул набежавшую слезу.

– Донат Баренев, барабанщик, – сказал Тихон Чибисов – тот самый, что был ординарцем у Руднева. Тихон вздохнул, вспоминая, как Донат спас командира, приняв в спину два десятка осколков.

– Комендор Григорий Поснов, погиб возле орудия. – Зарубаев надел фуражку и отдал честь.

– Нирод Алексей, мичман. Нашли только руку, сжимающую дальномер. – Руднев посмотрел на нас и отвел взгляд.

Он плакал. Железный капитан, человек, который не дрогнул перед эскадрой Уриу, тот, кому хотел подражать Виктор Санэ – капитан «Паскаля», не скрывал своих слез.

Тридцать одно письмо должен будет написать капитан и разослать по тридцати одному адресу, и все письма будут кончаться одной и той же фразой: «Погиб, защищая Отечество».

* * *

Вечером того же дня мы прибыли в Севастополь. Как и Одесса, город был расцвечен флагами, цветами, и по всему городу гремели оркестры: гудели трубы, надрывались тромбоны, свистели флейты, ныли протяжно скрипки, дрожали контрабасы, выбивали дробь барабаны и звенели литавры. Сплошная какофония висела над городом, но если разложить все это по оркестрам, а оркестрантов развести подальше друг от друга по садам, паркам и скверикам, получалась великолепная музыка, состоящая из торжественных гимнов, энергичных мазурок и мелодичных вальсов.

Навстречу нам шел пароход, салютуя флагами и артиллерийской стрельбой. Порыв радости от увиденных родных берегов прошел, и его место заняла некая напряженность, связанная прежде всего с неопределенностью нашего статуса. Кто мы – герои или предатели, утопившие крейсер и канонерку? Все, кто прибыл раньше нас, писали о восторженном приеме, но все телеграммы были посланы или из Одессы, или из Севастополя. Дальше следы первых двух команд терялись, и больше они не выходили на связь. В курилках, в переполненных каютах, на забитых палубах мы говорили только о них. Или их всех арестовали, или, наоборот, окруженные почетом, они просто забыли про нас.

На «Кримэ» поймали швартовые и потянули к себе двенадцативесельный шлюп, подошедший с русского парохода. Пока наматывали концы и подтягивали шлюпку, переполненную гладковыбритыми чиновниками, усатыми генералами и бородатыми адмиралами, на баке собрались все офицеры, обсуждая причину прибытия столь важной и разноперой делегации.

– Как вы думаете, господа, нас повесят или расстреляют? – мичман Балк сказал это с иронией, но основная масса офицеров восприняла его шутку вполне серьезно.

Со дня боя и до того момента, как Руднев смог сообщить наместнику о том, что произошло в Чемульпо, прошло две недели. За это время японские газеты раструбили по всему миру, что русские утопили свои корабли и сдались японцам. А раз так, то общественное мнение, которое формирует пресса, было не на стороне тех, кто дрался в Чемульпийском заливе.

– Лично вас, мичман, повесят.

– Это еще почему? – Балк поджал губы, делая капризное выражение лица.

– Морда у тебя рязанская. А как писал Карамзин в своей «Истории», именно рязанские бандиты поддержали Лжедмитрия против Романовых.

Я с Катей подошел к офицерам. С тех пор как мы подписали меморандум не воевать с Японией, все автоматически стали невоеннообязанными, а следовательно, гражданскими и условные границы между дворянином унтер-офицером и дворянином-офицером растворились.

– Господа, поприветствуем нашего героя. Благодаря Муромцеву мы не стали бифштексом и не были поданы с лучком и петрушечкой господину Уриу на ужин.

– Хватит юродствовать. – Я взял Катю за руку, и мы вклинились в толпу, с любопытством взирая на адмиралов и генералов, поднимающихся на палубу.

– Наверное, все-таки расстреляют, виселицы-то отменили еще при Екатерине, – не унимался мичман.

– Да что вы все заладили: расстреляют, повесят, сошлют… У вас что, другой темы нет? Может, вас всех наградят, – с укоризной проговорила моя жена, оглядывая сосредоточенные лица.

– Посмертно, – брякнул Малахов и спрятался за спинами матросов.

Дружный смех, больше похожий на ржание, смутил Катю, и она отвернулась. Я притянул ее к себе и с улыбкой поцеловал в щеку.

– Не обращай внимания. Это у них нервное. После тяжелого боя всегда хочется выплеснуть отрицательные эмоции, страх и обиду за поражение.

– Почему поражение? Мы же не проиграли бой.

– Фактически не проиграли, а эмоционально, – я посмотрел на Катю, – проиграли. Мы не смогли прорваться, и в этом весь трагизм нашего положения.

На палубе грянул оркестр, приветствуя морского министра, вице-адмирала Авелана и главнокомандующего Черноморским флотом, вице-адмирала Скрыдлова со свитой.

Руднев выпрямил спину и пошел навстречу делегации, которая топталась на палубе в ожидании, пока губернатор Таврической губернии Нирод выберется на палубу – это был дядя мичмана Алексея Нирода, погибшего на «Варяге».

Пока ждали, когда все поднимутся, Руднев подошел к Авелану и попросил его отойти в сторону.

– Полно вам, Всеволод Федорович, зачем эти игры?

– Федор Карлович… – голос был с хрипотцой.

– Я слушаю вас.

– Если можно, только не в присутствии команды.

– Вы о чем, Всеволод Федорович?

– Об аресте.

– А-а. Понятно… И до вас докатилась волна, которую поднял адмирал Рожественский. У меня, кстати, поручение от самого императора. Постройте команду. Немедленно!

– Есть! – Капитан Руднев взбодрился, кинул руку к козырьку, повернулся к команде и, набрав воздух в легкие, гаркнул: – Команда, стройся!

Французы, растревоженные прибытием важных чинов, сидели на снастях и на крышах надстроек, переговариваясь между собой и показывая пальцами на русских.

Авелан вышел вперед и стал перед строем.

– Господа! Я, облеченный властью его Императорского Величества, Государя Императора и Самодержца Всероссийского, должен сообщить вам следующее. За героизм и мужество, проявленные в бою при Чемульпо, все офицеры крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» удостоены орденов Святого Георгия 4-й степени. Все нижние чины обоих кораблей – знака отличия Военного ордена. Прошу офицеров помочь мне раздать грамоты.

Морской министр передал офицерам высочайшие грамоты на пожалованные Георгиевские кресты.

– Ура!!! – кричали наши матросы.

– Виват!!! – кричали французы.

Пока раздавали грамоты, Авелан подошел к Рудневу и что-то спросил.

Мне кажется, я услышал фамилию «Муромцев». Так и есть: Всеволод Федорович показал на меня. Морской министр тронул вдоль строя, не сводя с меня глаз. От неизвестности у меня взмокла спина и ноги стали ватные.

– Леша, он идет к нам, я сейчас умру. – Катя качнулась, и я еле удержал ее, чтобы она не свалилась на палубу.

– Держись!

– Сам держись!

Кажется, она подумала о том же, о чем и я: если мы шлепнемся на палубу вдвоем, это будет неправильно – по той причине, что тогда мы не узнаем, зачем он шел к нам.

Проверяя, насколько твердо она стоит на ногах, я улыбнулся и отпустил руку. Катя стояла и не падала.

– Унтер-офицер Муромцев, именем Государя Императора – два шага вперед. – Авелан сверлил меня своим пронизывающим взглядом.

Я отодвинул Мишу Банщикова, нашего младшего доктора, и вышел из строя, окунаясь в идеальную тишину. Я шел и слышал только свою поступь. Кованные медными заклепками подошвы башмаков лязгали по палубе, отдаваясь эхом в моих ушах. В тот момент мне показалось, что я шел целую вечность, но, как оказалось, между моим выходом и речью министра не прошло и десяти секунд.

– За действия, связанные с обеспечением схода крейсера с мели, и недопущение тем самым гибели крейсера от огня противника, поздравляю вас с присвоением офицерского звания лейтенанта.

Авелан махнул рукой. К нему подскочил адъютант, распахнул полированную коробочку, и из глубины темно-бордового сафьяна вице-адмирал извлек золотые погоны с одной полоской и двумя пятиконечными звездами.

– Служу Царю и Отечеству! – крикнул я, выдыхая весь воздух, который был в легких.

– Ура!!! – кричали наши матросы.

– Виват!!! – кричали французы.

После министра к «варяжцам» и «корейцам» подошел вице-адмирал Скрыдлов. Обойдя строй, каждому пожал руку. Дошел до Кати, которая стояла рядом со мной, и оторопел.

– Всеволод Федорович, а скажи мне, голубчик, что сия прелестная барышня делает в вашей команде? Возможно, она чья-то жена, но тогда ее место на гостевой трибуне.

– Екатерина Андреевна Румянцева. – Руднев не стал называть ее по фамилии бывшего мужа, дабы не будоражить страшное и темное прошлое, – была подобрана канонерской лодкой «Кореец» в водах залива накануне битвы. Она пожелала остаться на крейсере и приняла вместе с ним боевое крещение.

– Я прошу прощения, барышня, вы что, стреляли из пушки?

– Я хирург, – сказала Катя. – И все сорок минут боя я находилась в кормовом лазарете вместе с врачом Храбростиным и фельдшером Родионовым, оперируя раненых.

Адмирал стушевался, поняв, что пошутил он некстати.

– Можно? – он взял ее руку и поцеловал. – Я преклоняюсь перед вами, – вице-адмирал снял с себя Георгиевский крест и приколол его к бушлату, который красовался поверх того самого платья, в котором Катя сиганула с «Асамы».

Скрыдлов отдал Кате честь и, пройдя до конца строя, вернулся на середину. Сделав пару шагов назад, гаркнул так, чтобы его слышали все стоящие на палубе, от бака и до кормы.

– Родные мои, поздравляю вас с тем подвигом, в котором вы доказали всем, что русские умеют умирать с честью. Как истинно русские, вы удивили всех своей беззаветной храбростью, защищая честь России и Андреевский флаг, готовые скорее умереть, чем отдать свой корабль врагу…

* * *

Ремонтно-спасательная операция, по подсчетам японского министра финансов, должна была обойтись казне в миллион иен, но император лично санкционировал выделение этих денег, когда получил от контр-адмирала Уриу письмо с подробным описанием поведения противника в бою. Воодушевленный подвигом русских матросов, Мицухито потребовал от адмирала незамедлительно приступить к подъему крейсера.

В середине февраля в Чемульпо прибыл генерал-лейтенант инженерных войск Араи, специалист по судоподъемным работам. Обследовав затонувший крейсер, японский генерал насчитал около четырехсот повреждений, критичных для боеспособности.

– Спасательные работы экономически невыгодны, и даже если его тощий корпус выдержит перегрузки при подъемной операции, поставить корабль в строй будет невозможно, – сказал Араи.

Контр-адмирал Уриу посмотрел генералу в глаза и со спокойствием истинного самурая ответил:

– Значит, Араи-сан, вам предстоит сделать невозможное.

Крейсер лежал, углубившись пробитым бортом в грунтовый ил гавани, что серьезно затрудняло доступ водолазов-ремонтников к пробоинам. Для начала японцы демонтировали всю разбитую артиллерию «Варяга», сняли трубы и все вентиляционные воздухозаборники, а потом при помощи землесоса вырыли в грунте углубление. Крейсер снесло течением в эту яму, и крен уменьшился до двадцати пяти градусов, открыв три пробоины из пяти. Сразу же водолазы наложили на них парусиновые просмоленные пластыри и прижали их деревянными щитами, укрепленными полосами металла.

Водоотливной буксир «Сэнио-Мару» подключился через специальные патрубки к загерметизированным отсекам крейсера и начал откачивать воду. Работы по подъему крейсера «Варяг» продолжались почти полтора года, и только осенью 1905 г. поврежденный крейсер 1 ранга, получивший в японских списках имя «Сойа», был поставлен в длительный ремонт в Адмиралтейский док в Иокосуке.

«Крейсер-самурай» – так называли японцы «Варяг».

Андреевский флаг крейсера – тот, под которым он сражался и открыл кингстоны, по воле японского императора разрешено было сохранить – с условием не носить на гафеле, а хранить в кают-компании под стеклом. Адмирал Уриу испросил у божественного Тэнно разрешения не сбивать именную планку корабля, и в кормовой части на избитом борту остались горящие начищенной медью славянские буквы: «ВАРЯГЪ».

Content

Алексей А. Петрухин, Владимир Шеменев
«Варяг» не сдается

От автора

Предисловие Май 1918 г

Часть первая Приказано не раздражать

Глава 1 Желтое море. Декабрь 1903 г

Глава 2 Муромы. Июль 1885 г

Глава 3 Порт-Артур. Декабрь 1903 г

Глава 4 Петербург. Ноябрь 1903 г

Глава 5 Желтое море. Декабрь 1903 г

Глава 6 Петербург. Сентябрь 1903 г

Глава 7 Чемульпо. Декабрь 1903 г

Глава 8 Муромы. Декабрь 1903 г

Глава 9 Ганге-Удд. Август 1903 г

Глава 10 Петербург. Октябрь 1903 г

Глава 11 Петербург. Август 1903 г

Глава 12 Станция Мациевская. Январь 1904 г

Глава 13 Чемульпо. Декабрь 1903 г

Глава 14 Владивосток. Декабрь 1903 г

Глава 15 Петербург. Январь 1904 г

Часть вторая Приказано драться

Глава 16 Порт-Артур. Февраль 1904 г

Глава 17 Сеул. Январь 1904 г

Глава 18 Порт-Артур. Январь 1904 г

Глава 19 Чемульпо. Февраль 1904 г

Глава 20 Порт-Артур. Февраль 1904 г

Глава 21 Чемульпо. Февраль 1904 г

Глава 22 Порт-Артур. Февраль 1904 г

Глава 23 Чемульпо. Февраль 1904 г

Глава 24 Иодольми. Февраль 1904 г

Глава 25 Чемульпо. Февраль 1904 г

Часть третья Приказано умереть

Глава 26 Чемульпо. Утро 9 февраля 1904 г

Глава 27 Петербург. Март 1904 г

Глава 28 Чемульпо. Полдень 9 февраля 1904 г

Глава 29 Порт-Артур. Февраль 1904 г

Глава 30 Чемульпо. Вечер 9 февраля 1904 г

Эпилог Апрель 1904 г