Ефим Пермитин

Три поколения

Героической советской молодежи

Друзья

Глава I

Никодим совсем было выскользнул за дверь, но мать догнала его и схватила за плечи.

— Раздевайся, беглец! — притворно суровым голосом, тончайшие оттенки которого так хорошо понимал мальчик, сказала она и расстегнула рубаху Никодима.

Горячая краска залила лицо сына: его, единственного мужчину в доме, раздевают, как годовалого!

— Вчера скрылся чуть свет и отыскался к полуночи. Позавчера вернулся на рассвете… — В голосе матери и упрек, и смех, и затаенная ласка.

У жарко натопленной печи в домодельном теплом зипуне сидел дед. Он так был стар, что ему и в летний зной было зябко. Глаза деда смеялись. Мальчик потупился.

«Если бы вы только знали, что у меня там больной… в наморднике…»

Обнаженный до пояса, Никодим сел у окна. Широкая грудь и крупная, не по возрасту, голова мальчика выглядели забавно, но грудью и головой Никодим гордился больше всего: «В точности, как у отца».

За окном шумела и пенилась река. За рекой — стеной — тайга. Дальше — горы с маковками в вечных снегах. Снежные поля вершин горели.

Рядом на лавке с рубахой в руках сидела мать. Мальчик повернулся к ней и стал следить, как рука ее с взблескивающей в пальцах иглою взметывалась в уровень с правым виском, где билась у нее голубая извилистая жилка, как, нагибаясь к рубахе, обнажая белые ровные зубы, мать то и дело откусывала нитку.

Брови Настасьи Фетисовны сдвинуты к переносью, точно схваченные ниткой, глаза полуприкрыты.

«Наелся за троих. Ждите теперь меня… Там животная в наморднике с голоду пропадает…»

В нетерпении Никодим снова повернулся к окну. Яркое летнее утро вдруг потемнело от набежавшей тучки, и дробный теплый дождь, быстро отшумев по ветвям деревьев, ушел к горизонту, закрыв тайгу прозрачной, зыбкой сеткой. А вырвавшееся солнце снова засверкало на лаковых кронах деревьев, на обмытых цветах и травах.

«Господи, да скоро ли она?»

Наконец рубаха была готова.

— Вижу, не терпится. На, Никушка, и иди, иди, промышленничек ты наш!..

Никодим неторопливо оделся, туго перетянул себя по-мужицки, по кострецам, опояской, отчего живот выпятился, а спина казалась длиннее и шире (так всегда подпоясывается отец).

На голову с жесткими черными волосами он надел дедкину войлочную шляпу.

— Пузана вечером подгоните к избе поближе. Не ровен час, медвежишка не заломал бы. Конь старый — не отобьется.

Мальчик шагнул за дверь.

В сенях Никодим остановился.

— Овес здесь, мед здесь — все, значит…

Взял шомпольную винтовку и вышел.

После душной избы Никодим радостно вдыхал запахи освеженной дождем тайги.

Темно-зеленая трава в ртутных блестках у порога, в замшелых углах и даже на крыше ветхой охотничьей избушки. А тайга забежала и на самый двор. Высокие сухостойные пихты поддерживали углы скотника.

Мать и дед смотрели на него в окно, — Никодим чувствовал это. Не оглядываясь, он направился к реке и перешел ее по скользким от дождя жердяным кладкам[1]. Только на другом берегу, в тайге, мальчик облегченно вздохнул:

— Вырвался!

Но в следующую минуту он уже забыл и о матери и о дедке; охотник вошел в большой, таинственно-сумрачный зеленый мир, к своим зверькам, зверям, птичкам и птицам, которых он, тринадцатилетний Никодим Корнев, знал чуть ли не наперечет, пересвистывался, перекликался с ними, как с добрыми друзьями.

Но сегодня мальчик не обращал на них внимания. Он спешил: больной медвежонок не выходил у него из головы.

Как-то ранней весной корневскую заимку тайно посетил отец Никодима, скрывавшийся вместе с другими партизанами в горах. Вечером он сказал сыну:

— Ложись пораньше — утром подниму чуть свет.

Сердце мальчика вздрогнуло. Он не спал всю ночь, а на рассвете шагал за отцом, проваливаясь в жидком снегу чуть не по пояс. На лыжах идти было нельзя: мешала пόдлинь. Всю дорогу Никодишка боялся только одного — как бы отец не обнаружил его усталости.

Шли долго, а ни разу не отдохнули, не сказали ни слова друг другу: так всегда ходят зверовики в тайге.

Наконец отец остановился и, указав на небольшую мохнатую елочку, шепнул:

— Встань тут…

Мальчик снял ушанку, отер ею разгоряченное ходьбой лицо и огляделся. Ему показалось, что более жуткого места он еще не встречал в тайге. Они находились на дне скалистого ущелья. Вправо высились отвесные черно-коричневые скалы — «остряки», — слева — россыпь, заваленная мертвыми, сухими елями. Вверху, над зубчатым лесным гребнем, огненной рекой разливалась заря, медью отливали кроны кедров. В ущелье же было темно и мрачно, как в раскольничьей молельне.

Два выворотня, упавшие вперекрест один на другой, лежали в нескольких шагах от отца.

Отец подошел к ним с заряженной винтовкой. Никодим только теперь вспомнил о своей шомполке. Трясущимися пальцами мальчик поднял курок. На щелк пружины отец обернулся — широкое, обычно темное лицо его было бледно. Отец прочно расставил ноги, обутые в короткие солдатские сапоги, и, схватив сук, с криком метнул в черный зев.

Всего, что дальше произошло, Никодим не мог запомнить в строгой последовательности. И оглушительный рев, от которого оборвалось у Никодима сердце, и стремительно выскочивший огромный бурый медведь — настолько огромный, что лобастая голова вставшего на дыбы зверя возвышалась над головой отца, — и жиденький хлопок выстрела — казалось, все это произошло в какую-то долю секунды.

Потом огромный бурый медведь исчез. Отец же передернул затвор и выругался… А по каменистой россыпи, треща буреломом, мчался забавный, куцый, не более дворовой собаки, черно-бурый зверек.

— Удрал, будь он трою-трижды на семи соборах проклятый!..

Только теперь Никодим заметил, что сидит на снегу рядом с пушистой елочкой, а незаряженная винтовка его валяется тут же. Он силился подняться и не мог. И что самое ужасное — отец заметил это и протянул ему руку.

— Я сам, я сам… — заспешил мальчик.

Никодим схватился за елочку и напряг все свои силы, чтобы подняться без помощи отца.

— Это он ревом сшиб меня с ног, страхила… — с трудом выговорил мальчик и, только поднявшись, увидел тушу убитого медведя. У головы зверя дымилось на снегу багровое пятно.

— Улепетнул, косолапик, вихорь сзади!.. — засмеялся Гордей Мироныч и вынул измятую гильзу, недосланную второпях в ствол. — А что струхнул ты, это бывает… С мужиком бывает, — успокоил он сына. — Со временем обтерпишься. Со мной эдакая же оказия в твои годы стряслась, когда дедка попервости взял меня на берлогу…

Молчаливый, всегда замкнутый, отец был необычно говорлив.

— Давай-ка обдирать медвежицу, Никодимша! А пестунишка и сейчас, поди, скачет…

Глава II

Никодим спал на полатях. Ночью от взволнованного голоса матери он проснулся.

Отец опять снаряжался в горы. Мать, опасливо поглядывая на полати, негромко, со слезами в голосе говорила:

— Конечно, тяжко будет одним, но ты не думай об нас, Гордюша…

Никодим спрыгнул с полатей.

— Ну, Никодимша, — сказал отец, — на тебя оставляю и мать, и дедку, и все хозяйство.

Как равному пожал сыну руку и шагнул за дверь, в темную предвесеннюю ночь.

И кончилась беззаботная жизнь мальчика.

Чем больше Никодим думал о самостоятельном охотничьем промысле в тайге, тем чаще вспоминал позорный случай на медвежьей охоте: «С отцом, да чуть греха не случилось, а ну-ка один на один…»

Живой, веселый характер Никодима изменился: мальчик стал хмур, задумчив и, как отец, замкнут.

«Хорошо утешать: «обтерпишься», а мне этой же осенью в самостоятельный промысел. Не колотиться же около избушки, а чуть подальше — медведь…» Страх перед медведем был так силен, что мальчик долго боялся отходить от двора.

До позорного случая с медведем Никодим никогда не думал о страхе, поражающем человека, как удар грома. Храбрость отца, как и все другие его качества — сила, ловкость, ум, честность не только не подвергались сомнению, а даже наоборот, отец во всем и всегда был гордостью и примером для сына.

И даже фразу отца: «Со временем обтерпишься» — мальчик понял только как утешение. И уж конечно с его отцом этого никогда, никогда не могло случиться.

«Нет, такой уж уродился я трус!» Приговор этот был так оскорбительно жесток, что впечатлительный мальчик потерял аппетит и сон.

Как-то Никодим вспомнил об убежавшем пестуне. Мчавшийся по россыпи куцый медвежонок был необыкновенно смешон.

«А что, если начать с пестунишки?..»

Эта мысль пришла так неожиданно, показалась такой простой и легко осуществимой, что Никодим больше ни о чем уже не думал.

«Сегодня — пестунишка, завтра — пестунишка, а там и с самим медведем слажу. Слажу, мохнатый дьявол, как ты ни реви, как пастищу свою зубастую ни скаль, а я тебя тяпну промежду глаз — и ты брык наземь, а лапищами вот эдак, эдак…»

В пылу борьбы с медведем Никодим вскакивал с постели, как подкошенный падал и скреб войлок пальцами.

«Завтра же отправлюсь к «вострякам» и выслежу пестунишку…»

Знакомое по охоте с отцом ранней весной ущелье и летом выглядело мрачно. Но нигде Никодим не встречал такого обилия ягод — малины, крыжовника, красной и черной смородины, — как в Медвежьем ущелье и в смежных крутых логах.

Выследить пестуна оказалось не просто, хотя в жизни тайги Никодим хорошо разбирался и мог разыскать даже летом белку и горностая.

С пестуном мальчик встретился неожиданно.

Устав от лазанья по горам, Никодим решил полакомиться малиной. Незаметно подвигался он в глубь зарослей, обрывал спелые, покрытые нежным сиреневым пушком, ароматные ягоды. Вскоре он заметил, что кустарники были сильно измяты. Никодима манил куст, так густо облепленный малиной, что казалось — он был покрыт алым сукном. Мальчик шагнул к нему, споткнулся и стукнул о камень ложем ружья. В тот же миг спавший в малиннике пестун вскочил, испуганно и громко ухнул и так стремительно покатился под откос, что малинник зыбился, как взволнованная река.

Перепуганный не менее пестуна, Никодим не помнил, как взобрался на соседний утесик и посмотрел вниз. Медвежонка уже не было видно, но волнующийся след в кустарниках отмечал его путь. Не убавляя хода, пестун скакал в гору.

— На коне не догонишь! — громко сказал мальчик и нервно засмеялся.

Никодим спустился с утесика и осмотрел лёжку звереныша в малиннике. «Вот где ты хороводишься, куцый огрызок!» Там, где медвежонок сделал первый прыжок, глубокие следы когтей на вывернутых кусках земли да испачканная не переваренной еще малиной трава красноречиво свидетельствовали об испуге пестуна.

«Вижу, дружок, что перетрусил ты больше меня. Ой больше — стыдобушка…» Никодим пошел по следу с заряженной винтовкой. На длинном увале медвежонок остановился, послушал немного, потом снова пустился вскачь. Все это следопыт прочел на свежем следу пестуна. После второй остановки медвежонок побежал тише, а вскоре пошел обычным развалистым шагом. Испуг звереныша прошел, и он стал завертывать то к муравейнику, то к трухлявым колодинам, раздирать их и лакомиться личинками.

Никодим тоже убавил шаг. След пестуна загибал к ущелью. Мальчик решил держаться под ветром.

«Уж высмотрю же я все твои лазы, песий сын…»

Звериная сакма[2] отвернула к топкой ржавой болотине. На илистом берегу болота он рассмотрел следы медвежонка. Ступни звереныша разительно походили на след босого человека: «Только подошва пошире».

Страх перед пестуном прошел.

Вскоре мальчик заметил пестуна и пополз между кочек. Он решил подобраться к зверенышу вплотную и выстрелить в голову.

Медвежонок был совсем близко.

Осторожно высунувшись из зарослей, мальчик едва удержался от смеха: в десяти метрах от него медвежонок прыгал за линяющими утками и, насторожив коротенькие ушки, уморительно слушал. Вот пестун нацелился и прыгнул. Фонтан грязной воды взметнулся над медвежонком.

Никодим уже стоял на берегу и, не сдерживаясь, громко засмеялся. Забывший всякую осторожность звереныш, поймав линялого селезня, громко чавкая, жрал его. Вода струйками сбегала с пестуна.

— Ты что это делаешь, грязная твоя морда?.. — неожиданно спросил мальчик.

Пестун остолбенел. С недоеденным селезнем в зубах, он вытаращил на Никодима маленькие и круглые, как коричневые пуговицы, глазки. Вытянув свиной пятачок, шевелил ноздрями, залитыми горячей кровью птицы. Потом, как и в малиннике, сделал огромный прыжок и помчался, шлепая на все болото, Черный илистый след пролег через всю мочажину. Топкое место от воды до леса звереныш словно на крыльях перелетел и скрылся в чаще.

Никодим забыл о винтовке, о намерении убить пестуна — так насмешил его вымазавшийся в грязи медвежонок.

«Ну, братец, на сегодня довольно, места твои я вызнал, а завтра я к тебе снова явлюсь».

Глава III

На следующий день к Медвежьему ущелью Никодим пришел очень рано: по росистой траве легче было обнаружить след медвежонка. Днем от слепней и мух пестун мог снова забиться в крепь: «Ищи тогда его, как иголку в сене…»

Расчет был верен. Никодим скоро нашел след приятеля. Мальчик рассмотрел, что ночью пестун поймал зайца: только клочки шерсти валялись на траве. Изловил тетерева и, оторвав крылья, съел вместе с перьями.

«Ишь где жировал, куцая бестия!..»

Следопыт с каждой минутой убеждался, что медвежонок совсем близко. Никодим умел ходить в лесу бесшумно, как звери. С детства бок о бок со зверями и птицами, он и сам был сыном леса.

Увезенный отцом из таежного села Маральи Рожки в захолустную охотничью избушку, оторванный от товарищей, мальчик обрадовался медвежонку, как другу.

«Ой, где-то ты, Бобоша, близехонько!»

Никодим неожиданно придумал медвежонку кличку: Бобоша. Так звали они маральерожского мальчонку Вахромейку Курилова за низкорослость, большое брюхо и маленькие круглые глазки на толстом, шишковатом лице.

Солнце взошло, роса на травах высохла.

Никодим увидел медвежонка на открытой поляне. Пестун стоял с высоко поднятой головой и настороженно шевелил короткими ушками. Никодим понял все: над душистыми цветами звенели пчелы. Медвежонок вдруг сорвался с места и, по-поросячьи подкидывая толстый зад, помчался.

Остановился он в напряженной позе. Потом, вновь уловив в воздухе звук пчелы, стремительно бросился и остановился, спрятавшись за дерево. Со стороны казалось, будто звереныш играет в прятки.

Найти мед диких пчел в лесу мальчику давно хотелось, но выследить их было трудно, только опытные таежники умели это делать.

«А ну, Бобошенька, ну, миленький!..»

Никодим перебегал и таился за теми же деревьями, где за минуту до этого прятался, наблюдая за полетом пчел, пестун. Пчелы на поляну с цветами летали издалека. Пестун и Никодим перебежали уже раз десять, а признаков «пчелиного дерева» не было. Как и медвежонок, Никодим крутил головой, смотрел на высокие сосны, отыскивая дупло. Иногда мальчик улавливал тугой, звенящий звук пчелы, на мгновение видел золотистую точку в воздухе и ожидал, что медвежонок сорвется и поскачет за нею. И действительно, Бобошка безошибочно схватывал звук той же пчелы и мчался, не замечая кустов, не видя пней и кочек.

«Пчелиный след» привел и пестуна и Никодима на скалистый утес, к высокой сухой сосне. «Вот вы где!» — обрадовался мальчик и затаился.

Пестун ходил вокруг дерева с высоко поднятой головой и отмахивался от пчел то правой, то левой лапой. Вдруг он обхватил толстую свою голову обеими лапами и закричал тоненьким голоском.

— Ой, дурак! Ой, дурак! — зашептал Никодим, едва удерживаясь от смеха.

Разбежавшись, пестун быстро полез по сосне, цепко обхватывая ее лапами. Проворство медвежонка изумило Никодима: «Вот так Бобошка — туз козырный!..»

Медвежонок взобрался до половины дерева, и дупло было уже недалеко. Над головой звереныша угрожающе зазвенел пчелиный рой.

Пестун остановился и начал отбиваться.

Но силы были неравны. Армия пчел с размаху втыкала жгучие зазубренные жала в нос, в губы пестуна. Медвежонок неистово ревел, ерзал по стволу, терся мордой о кору, но и не думал отступать, а потихоньку продвигался к дуплу.

Почуяв запах горячего меда, пестун стремительно сунулся к летку.

Никодим вышел из-за укрытия. «Хоть в барабаны бей, хоть за уши его хватай теперь…» Звереныш засунул кривой черный коготь в леток и с силой рванул. С дерева полетели щепки. Отверстие дупла сразу же увеличилось настолько, что лапа прошла в него свободно. Медвежонок выдернул лапу и жадно обсасывал с нее мед. Выпяченные, распухшие губы его быстро шевелились. Налипших на лапу пчел он проглатывал вместе с медом. Пчелы жалили звереныша в язык, в нос, в губы. Медвежонок скулил, но не переставал чавкать.

«А ведь он все сожрет, пропастина!»

Никодим тревожно огляделся по сторонам, нашел клок сухого моха, высек искру и зажег гнилушку.

— Эй ты, пасечник бесхвостый! — громко крикнул мальчик, подходя к дереву. — Ты что же, брат, один думаешь все стрескать?!

Медвежонок вздрогнул. Шерсть на загривке вздыбилась. Опустив лобастую голову, он увидел Никодима. В первую минуту звереныш ощерил пасть и дернулся вниз, но Никодим сунул головню в зубы, подпрыгнул до первых сучков и бесстрашно полез навстречу медвежонку.

Измазанный медом пестун рванулся кверху. Пчелы устремились за ним. Никодим, поднимаясь с сучка на сучок, гнал медвежонка выше. Перед разломанным летком мальчик выбрал сук поудобней, сел на него верхом и погрозил пестуну винтовкой.

— Сиди у меня, браток, теперь смирнехонько, а не то стрелю. Вот провалиться, стрелю прямо в пузо. И шмякнешься ты у меня оттуда, как куль овса…

Медвежонку некуда было дальше лезть. Вверху — небо, внизу — земля, а на середине дерева — страшный двуногий зверь, которого он уже несколько раз встречал в лесу.

По пушистой шкуре звереныша струилась дрожь.

К вершине сучки были так тонки и хрупки, что от прикосновения ломались и со звоном падали вниз.

Никодим подкурил пчел в дупле, и они присмирели. Он заглянул в разломанный леток и ахнул: налитые свежим медом, толстые соты унизали огромное дупло в несколько рядов…

«Да его здесь пуда три будет!..»

Мальчик выломил сот и стал есть горячий душистый мед. Пестун рычал, скаля белые зубы, однако спускаться не решался.

Но Никодим не съел и осотины, захотел пить. Он решил слезть с дерева, надрать бересты, сделать туес и часть меда унести домой.

Мальчик слез с дерева. Лишь только он отошел к своему укрытию, как медвежонок, стремительно спустившись с дерева, бросился вскачь по ущелью.

Никодим напился в ручье, отыскал подходящую березу, снял бересту и вернулся к дуплу. Пчелы, лихорадочно поправлявшие разломанный леток, бунчавшие и гудевшие, увидев его, замолкли. Никодим отошел и затаился. Пчелы снова загудели.

Вечерело. Мальчик принялся мастерить туес. И отец и дед не раз делали посуду из бересты. Но они тщательно проваривали ее в кипятке, тогда береста становилась мягкой и послушной. Посудина же Никодима получилась грубая, но он был доволен и тем, что вышло.

Пока возился с туесом, подкралась ночь. Никодим разжег гнилушки и, взяв туес в зубы, снова полез. Пчелы, несмотря на дым, изжалили ему лицо и руки. Никодим дымом усмирил разгневанную семью. Его удивило, что пчелы уже успели исправить поврежденный леток.

Наложив полный туес сотов, мальчик определил, что не взял и третьей части меда.

Ночь накрыла тайгу. Небо засеяли звезды. На пихтах замерцали таинственные светляки, делая их похожими на святочные елки. Поляна, стволы сосен, кустарники — все изменило облик, замерло, насторожилось. Тяжелый туес резал плечо. Ноги запинались за камни и кочки. Тишина угнетала Никодима. Пни, выворотни, небольшие сосенки казались ему вставшими на дыбы медведями, рогатыми чудищами.

— Дернуло припоздать, вот и шарахайся от всякой лесины, как ошалелый заяц, — вслух сказал Никодим.

Из-под ног с шумом и треском взлетел глухарь и зазвенел по лесу — упало сердце, дрогнули колени охотника. Пискнула мышь, схваченная горностаем, и словно иглой прокололо от головы до ног.

Никодим не боялся заплутаться в лесу: звери и птицы тоже безошибочно отыскивают свои гнезда и норы.

Румяноликая луна выкатывалась медленно, точно кто-то подталкивал ее плечом выше и выше. И вот уже поднялась она и покатилась по синему бархату неба над преображенной землей.

Горы, кроны деревьев, сверкающий ручей — все поплыло, закачалось в седом, холодном свете. Жутко и весело стало Никодиму. Он не сумел бы рассказать о красоте лунной ночи, захватившей его призрачным своим очарованием. Мальчик знал, что днем и высеребренные колонны кипенно-белых берез и сверкающий алмазами горный ручей будут выглядеть совсем иными. Сейчас же все было необычно, точно в волшебной сказке. Горы, похожие на облака, облака, похожие на горы. Небо, вычеканенное хороводами звезд, то опускалось, то поднималось, словно кто колебал расшитую парчовую ризу. Вдруг один из изумрудов оторвался и вместе с тонкой золотой нитью устремился на землю, как гонец, как вестник иных миров. В ущелье хохотал, ухал филин. Гулкое эхо вторило крику птицы.

Никодиму хотелось как-то выразить переполнявшие его чувства. Он поставил на землю тяжелый туес, приложил пальцы к сложенным трубочкою губам и трижды приглушенно крикнул:

— Пшу-у-гу!

«Сейчас же, дурачина, в гости пожалует». Мальчик притаился в траве.

На старую березу, ломая сучья, опустился тяжелый ночной хищник. Огромные желтые глаза его горели раскаленными углями. Короткие уши на круглой, кошачьей голове торчали, как рожки сказочного лешего.

Никодим хлопнул ладонями и крикнул:

— Я вот тебя, филя-простофиля!..

Птица сорвалась и бесшумно скрылась в ночи.

«Где-то теперь шалопайничает мой Бобошка!»

Через час мальчик был дома. Чтоб не будить мать и деда, Никодим вошел в избу разувшись и тихонько поставил туес с сотовым медом на стол.

Глава IV

— Клад нашел. Ждите меня опять с медом. На всю зиму запас сделаю…

— А ты бы, Никушка, буланку оседлал. Где тебе с эдакой тягостью по тайге, — посоветовала мать.

— Да сетку не забудь захватить. А то без сетки-то от дикой пчелы мед отбирать… — посоветовал дед.

Никодим нахмурился и ничего не сказал. На лбу, на щеках у него вздулись шишки, словно под кожу ему насовали булыжников. О мерине Пузане и о сетке от пчел Никодим думал еще вчера.

— Вы бы лучше мед в другую посудину переложили, а то мой-то туес на живую нитку связан. — Фразой о туесе, сделанном в тайге наспех, он заранее решил обезоружить их. — Без инструментов и вошь не убьешь… — словно про себя сказал Никодим и все с тем же хмурым видом вышел во двор.

Еще только надувало золотом небесный парус, но уже по тому, как высоко летали стрижи, как звенели птичьи голоса, мальчик сразу определил, что утро загорается погожее.

На дворе мрачное лицо Никодима преобразилось. Он схватил узду, подогнул левую ногу и на одной правой запрыгал к мерину.

«Если до Пузанки допрыгаю, — значит, и сегодня Бобошку встречу…»

Мальчик чуть не упал, споткнувшись о камень. Левая нога его опустилась, и он носком сапога дотронулся до земли.

— Не в счет! Это не в счет!.. — выкрикнул Никодим и поскакал дальше.

Все силы его были устремлены на то, чтобы допрыгать на одной ноге до лошади.

Конь, как назло, пасся далеко. Правая нога Никодима онемела, левая несколько раз опускалась в траву, но он снова и снова поджимал ее.

Старый буланый мерин перестал пастись и смотрел на Никодима мутными фиолетовыми глазами. Мерину было двадцать четыре года, и, в переводе на человеческий возраст, он был старше, чем девяностолетний дедка Мирон, но, несмотря на большую разницу в годах, Никодим и Пузан были друзья.

— Здорово, Пузанша! — весело крикнул мальчик.

Его радовало и погожее, смолистое утро, и то, что он поедет за медом на коне, а не будет гнуться под тяжелым туесом, как вчера, и — самое главное, — подскакав на одной ножке, он был убежден, что и сегодня встретит медвежонка.

Конь поднял длинные, старчески обмякшие уши, но снова опустил их и обмахнулся жидким неопрятным хвостом. Как будто он приготовился слушать. Казалось, в тусклом, покорном взгляде коня Никодим ясно прочел: «Рассказывай»…

— Во-первых, пестун. Ну, знаешь, Пузьша, это такой, я тебе скажу, чертенок! Ты бы видел, как он прыгал за утками по болоту, — со смеху лопнул бы…

Конь раздувал влажные ноздри и тянулся мордой к карману мальчика. Никодим вспомнил о приготовленном куске.

— На, жуй скорее, да поедем. Дорогой все расскажу.

Мерин осторожно взял кусок хлеба и медленно стал жевать на корешках зубов.

Мальчик терпеливо ждал, когда Пузан прожует кусочек. У крупного и ладного в молодости коня теперь остались кости да кожа. Даже лохматая черная грива буланки, когда-то спадавшая чуть не до земли, теперь поседела, вылезла, а остатки ее сбились войлоком на тонкой и длинной шее. Но самым страшным у мерина был живот. Заросший длинной седой шерстью, огромный, отвисший чуть не до колен, с каждым годом он становился все больше. Никодиму казалось, что это живот так оттянул шкуру на мослаках и плечах, что хребет коня выступал, как острые углы стола: без седла на Пузана и сесть было невозможно. Чего только не делал молодой хозяин, чтобы мерин как-нибудь «вытряс и подобрал пузо». Пробовал кормить лошадь овсом, делал мешанку из сена и муки, тайком от матери таскал куски хлеба, но живот Пузана не уменьшался.

Никодим тревожно взглянул на пламенеющий восток.

— Да скоро ты?

Мерин медленно повернул голову, не переставая мусолить хлеб. В этот момент старый конь напомнил Никодиму деда Мирона, так же перекатывающего хлеб с одной десны на другую.

— Пойдем, пойдем! — рассердился Никодим.

С винтовкою за плечами и с двумя огромными туесами в сумах мальчик выехал с заимки. И снова глаза матери и деда через окно смотрели на него. Никодим, не оборачиваясь, всегда чувствовал их взгляды на своей спине: мать и дед знали, что он, как и отец, не любит нежностей, и не выходили провожать.

В гору мальчик слезал и вел мерина в поводу. Но и тогда Пузан несколько раз останавливался и подолгу отдыхал, прежде чем двинуться дальше.

— Нет, брат, видно, окончательно одолела нас с тобой дряхлость!

Конь, казалось, покорно соглашался.

Восток отполыхал. Поднялось солнце и подобрало росу. Наконец Никодим и Пузан добрались до «остряков».

— Сколько раз каялся ездить на тебе, хрычище… Без росы с собаками не разыщешь Бобошку.

Никодим был расстроен. Не доезжая до «пчелиного дерева», он остановил Пузана на густой, сочной траве.

— Самый раз. А то как бы рассерженная пчела на старика не навалилась. Они, друг мой, как ножами порют, — небо с бычий глаз кажется… — Мальчик снял с коня седло и дружески сказал: — Пасись, отдыхай теперь…

Но усталый конь стоял, печально понуря голову. Никодиму очень хотелось взять посуду, сетку и поскорее отправиться к пчелам, но уйти от «расстроенного» чем-то товарища он не мог.

— Что это ты, на самом деле? Ай, может, на меня разгневался?

Мальчик похлопал коня по тонкой, худой шее, взял в руки длинную его голову и прижался к ней щекой.

— Я ведь это все шутейно, Пузьша! — тихонько шепнул он мерину в волосатое ухо.

Никодим взял сетку и надел ее поверх шляпы. Низ сетки, чтобы пчелы не смогли забраться ползком, он заправил в штаны и завязал опояской.

— Вот теперь усеките, попробуйте!

В черной пасечной сетке мальчик походил на огородное пугало.

«Пестунишка встретится — обомрет!»

Глава V

Еще издалека Никодим почуял недоброе. Вокруг сосны белели щепки.

Мальчик подбежал к дереву.

— Батюшки! Батюшки! — испуганно закричал он и поднял щепку. На ней были видны свежие отпечатки кривых когтей. — Пестун! Вот черти догадали ворюгу несчастного!

В глубине души Никодим был уверен, что хотя звереныш и похозяйничал у дупла, но и на его долю меду осталось с избытком. С самым большим туесом в зубах он полез на дерево. Ствол сосны был в меду и медвежьей шерсти.

Сердце Никодима билось тревожно. Взобравшись на сук перед летком, мальчик заглянул в дупло и ахнул: там было пусто.

— Зарезал! Без ножа зарезал!

Никодим не помнил, как спустился на землю.

— Убью! Убью обжору!

Мальчик схватил винтовку и трясущимися руками стал заряжать ее усиленным зарядом. Из натруски с пулями он выбрал самую длинную свинцовую палочку и сердитыми рывками шомпола загнал в ствол.

— Эдакой бляблей тенькну в пакостливую голову, и душа из тебя винтом. Дрыгнешь лапотками разок — и отъел мед на веки вечные… Был Бобошка — и нет Бобошки!..

В гневе не разобравшись в следах пестуна, мальчик побежал в ущелье.

— На том свете сыщу!

Но пестун словно провалился.

— Нет, ты скажи, чертова перешница, за что меня искусали пчелы? За что я старого мерина потревожил? А как я домой глаза покажу? Врешь, голубчик, шкуру я с тебя сдерну!

Но ни у ручья, ни на склонах ущелья не было свежих следов пестуна.

«А что, если издох? Обожрался, брюшину разорвало, и издох…»

Чем больше Никодим думал о возможной гибели медвежонка, тем больше убеждался, что пестун издох.

«Стрескать столько и не сдохнуть невозможно! Дурак дорвался до сладости, с непривычки облопался — и каюк моему Бобоше…»

Никодиму вдруг стало жаль пестуна. Он раздумывал о глупой его смерти от собственной жадности, о том, что совсем еще недавно звереныш так весело и забавно ловил на болоте уток, выслеживал пчел, — и вдруг его милый, смешной Бобошка уже мертвый лежит, раскинув когтистые лапы…

Мальчик опустил взведенный курок винтовки и закинул ее за плечи. «На самом-то деле, мед… Эка невидаль… В тайге, да не найти меда…» Никодим окинул взглядом скалистые утесы, темные разливы тайги. Ему показалось, что без медвежонка поскучнел, осиротел лес, горы нахмурились.

«Подумать только: ручей (Никодим остановился на берегу ручья) так же будет звенеть по камешкам, а моего пестуна уже сроду-сроду не будет. Никогда не будет…»

Никодим опустился на землю и задумался. И чем больше думал он, тем тяжелее становилось у него на душе.

«А может, еще можно помочь ему? Может, он живой и только мучается животом? Ну конечно же можно! Слабительного подать… Ревеневого корню, например. Да ведь ревеню здесь пруд пруди…»

Никодим опрометью побежал к сосне. Мальчик решил взять туес, накопать ревеневого корня, напарить и выпоить больному пестуну лекарство, целительную силу которого на себе испытал не раз. Охваченный порывом помочь Бобошке, Никодим не думал ни о том, найдет ли он медвежонка, ни о том, как выпоить пестуну слабительное. В эту минуту он думал лишь о мучениях друга и что зверенышу некому, кроме него, помочь.

— Бо-бо-ша! — отчаянно громко закричал он.

«А-а…» — отозвалось эхо.

— Ухни, один разок ухни, миленький!

Говорить было трудно: Никодим обнаружил, что он все еще в сетке.

«Парню и без того плохо, а тут еще я в эдакой страхиле… Да он и не узнает меня в ней. Может, потому и не отозвался… Может… — Мысль работала лихорадочно. — А если с перепугу… Если…»

Никодим опустил туес на землю.

«Вот провалиться — поправится! С медведями это бывает. А ты слабительное варить собрался. Ну-ка, выпой ему, попробуй. Дурак! Толстолобый дурак!..»

Никодим побежал к дуплу. «Выслежу, подкрадусь, да над самым ухом как бахну из винтовки, да как крикну во всю глотку, да в эдаком наряде прямо перед самое рыло как выскочу…» Никодим тщательно исследовал место под сосной. Вокруг дерева валялись мертвые пчелы, кусочки раздавленной вощины: пестун доедал соты и на земле. На траве капельки меда и шерсти. Потом след повел к камням и пропал. Никодим тщетно кружил в надежде найти «выходной» след.

«Здесь, чует мое сердце, что здесь!»

Но, как Никодим ни осматривал расселины утесов, как ни заглядывал под каменные плиты, пестуна нигде не было.

«Ну, погоди, уж я такой подыму грохот, такое землетрясенье, что мертвый в могиле подскочит!»

Никодим полез на вершину горы. Покуда добрался до гребня, несколько раз останавливался и отдыхал. Сердце в тревожном ритме, казалось, било в виски, звоном отдавало в ушах. Было жарко и душно. Никодим сбросил сетку и сунул ее в карман.

С хребта, насколько хватал глаз, открылись громады гор. На горизонте зазубренные, с тонкими гранями, они дрожали в нежно-сиреневом мареве. Ближе — густо-фиолетовые, гранитными фонтанами всплеснулись к небу. Гора — конская голова, гора — стол, петушиный гребень. Черная щетина тайги некоторым из них взбежала на самую макушку. Иных укрыла только до пояса, обнажив круглые плеши.

Косой солнечный луч вырвался из-под набежавшей тучки и облил жидкой позолотою девственную лазурь ледников: они засверкали, заискрились, точно в глубине их зажгли костер.

Волшебник! В сверкающие бриллианты убрал он сочный куст крыжовника на ближнем утесе. Проник в душистую храмину каждой ягодины с темными чаканками семечек в середине. Всеми цветами радуги горел на нежной кожице.

Не достиг, не пробил всесильный солнечный луч только сырое, темное ущелье, над которым стоял Никодим. Извечно прели там по крутым склонам мхи… По топким берегам ручья густели лапчатый черносмородинник и голубоватый малинник да кружевные папоротники в рост человека на первозданно-холодной, сырой, пахучей родной земле.

Склонившись, Никодим поглядел в ущелье, и у него мурашки пробежали по телу.

«Ну, Бобоша, держись!»

Никодим раскачал тяжелый валун над самым обрывом гребня, уперся и поставил на ребро. Теперь нужно было небольшое усилие, чтобы камень загремел в пропасть. Мальчик перевел дух и затаив дыхание пустил валун. Рванувшийся в кручу со страшной силой камень обрушил целый каскад мелких камней. Грохот и гул заполнили ущелье. Спущенный валун летел впереди всех, высоко подпрыгивая, с грохотом падая на камни, высекал снопы искр, срубал встреченные на пути деревца.

Нарастающая сила несущегося с кручи валуна была и величественна и страшна. Мальчик забыл о пестуне и спускал камни один за другим, пока не увидел, что солнце повернуло на запад.

Глава VI

Пестун пролежал весь день у скрытого в пещере родника. Он видел Никодима несколько раз, но не поднялся: живот его был переполнен медом и водой. Медвежонок следил за мальчиком. Ему понравилось, как Никодим пускал камни, с грохотом летевшие вниз.

Потом мальчик скрылся, и камни перестали катиться.

В расселине было полутемно, прохладно. Боль от пчелиных укусов прошла. Медвежонок чутко дремал. А утром, когда в ущелье еще дымился туман, отправился на вершину горы.

На гребне погуливал ветер. Зыбкая пелена тумана двигалась как живая, но тумана не боялся медвежонок. Весь мир в представлении звереныша делился на «страшных» и «нестрашных», «съедобных» и «несъедобных».

К «страшным» принадлежал и Никодим. Следов его ног пестун боялся. В коричневых глазках звереныша вспыхивали искры, шерсть дыбилась: он казался и грозней и выше ростом. Но вскоре пестун привык к следам Никодима.

Первый камень, плоской формы, который отодрал и бросил медвежонок, упал плашмя и не покатился. Пестун удивленно посмотрел на него, подошел, обнюхал, взял в лапы, поднялся на дыбки и снова бросил. Но камень раскололся, куски его проползли немного и тоже остановились.

Как все это не походило на то, что наблюдал он вчера! Медвежонок стоял, опустив лобастую голову. Вдруг он круто повернулся и подбежал к большому круглому валуну. Звереныш с трудом облапил его и понес, широко расставляя лапы. На краю гребня пестун выпустил камень, и валун загремел в глубину ущелья.

Медвежонок упал на брюхо, свесил голову и замер, наблюдая за прыжками тяжелого камня. Короткие, словно обкусанные, ушки звереныша вздрагивали, пушистый хвостик возбужденно шевелился.

Никодим издалека услышал своего Бобошку, а вскоре и увидел его на гребне.

— Родители! Святители! — закричал мальчик.

Он и обрадовался, что медвежонок жив, и, увидев пестуна за пуском камней, изумился переимчивости и уму Бобошки. Мальчик затаился в ущелье и долго наблюдал, как тешился медвежонок, пуская тяжелые и круглые валуны. Его поразила страшная сила звереныша. К обрыву он подкатывал камни, какие и мужику были бы не под силу.

От спущенных валунов по склону ущелья в кустарниках и травах образовалась широкая дорога. Стремительный бег камней внизу останавливала только крутая стена тайги. Многие из вековых пихт были серьезно поранены, белея сорванной корою.

А пестун все тешился. Вот он подкатил к обрыву такой валунище, что за ним не было видно самого медвежонка, и столкнул его.

Камень загремел. Перекосив лобастую голову, медвежонок слушал грохот в ущелье. Подпрыгнувший валун с разлета ударил в пихту на уровне человеческого роста и ссек ее, как былинку. Тяжелое дерево с треском рухнуло наземь, подминая под себя мелкие пихты.

«Уйти от греха. Убьет! Догадало эдакой игре научить чертушку…»

Недовольный, Никодим отправился домой. Дорогой он застрелил трех молодых глухарей.

Темнело что-то уж очень быстро. В лесу наступила та особенная, мертвая тишина, когда даже и трепетная осина, точно окаменев, не дрогнет ни одним листом.

Миг этого, какого-то общего оцепенения обычно краток, но так разителен контраст движения и жизни с полным безмолвием, что его одинаково безошибочно отмечает все живое.

Мальчик тревожно взглянул на небо и увидел, что дальний край его угрожающе почернел.

«Быть грозе!»

От острого глаза Никодима не укрылась и жалкая серенькая пичуга, бесшумно скользнувшая в щель утеса, и фанатики труда — муравьи, побросавшие ноши в спешном бегстве к муравьищу.

Сгущаясь, темнота надвигалась стремительно.

— Эк занесло! — нарушая тягостное безмолвие, громко сказал Никодим и побежал в противоположную сторону от заимки.

Мальчик понял, что гроза застанет его в пути, если он побежит к дому. Поблизости от горы, похожей на конскую голову, была пещера. В нее и скользнул он перед самым наступлением темноты, как серенькая пичуга в щель утеса.

Чернота ночи подступила к самым глазам.

Мальчик только что хотел развести костер, как налетел ураган с ливнем. Нарастающий шум его Никодим услышал издалека. Клокочущее кипение воздуха чувствовалось даже за стенами пещеры.

Разрубая свинцовую пучину неба, причудливым зигзагом скользнула нестерпимо белая молния. И тотчас же над горами, над вздыбленной тайгой с сухим, раскатистым треском ударил гром.

При вспышке молнии Никодим увидел, как столетний лес под напором урагана согнулся, точно гибкий тальник.

Рев и свист обрушился на пещеру. Жгучий накал молний разрубал чугунное небо теперь уже каждую минуту.

Отблески их вспыхивали в расширенных зрачках Никодима, и вслед за тем к самым ресницам его подступали краткие промежутки непроницаемой черноты. Косые, бичующие землю полосы воды лились с неба, радужно сверкая. Гром гремел уже непрерывно. Под рев, стон и треск тайги, под шум ливня мальчик крепко заснул, зарывшись в мягкий, сухой мох.

Глава VII

Утро после урагана было сырое и серое. Земля, воздух, точно губка, пропитались водой. Вода сочилась из расселин утесов, стояла в чашечках цветов, ручьями падала с ветвей, шлепала под ногами.

Никодим развел костер и зажарил глухаренка. Дым от костра расползся голубым зыбким пятном; не поднимаясь, он долго еще плавал вокруг пещеры, острой смолью заглушая ароматы леса.

Позавтракав, мальчик раздумал идти домой. Дичь он набил веточками хвои и спрятал в камнях.

«Поиграю немножечко с Бобошкой и на обратном пути возьму».

Всюду Никодим натыкался на следы урагана. Широкая полоса ветровала пролегла по тайге. Груды мертвой, исковерканной древесины отмечали победительный его путь. Точно рать крылатых всадников пронеслась здесь в огне и буре, сминая под копытами всех и вся. Таежный массив вблизи пещеры теперь представлял лесное кладбище. Все старое, неспособное к сопротивлению погибло. Что не согнулось — сломалось. Что непрочно зацепилось за землю — вывернуто с корнем.

Никодим заметил, что некоторые породы леса были особенно устойчивы. Даже молодые кедры и березы уцелели. Прямослойные же пихты и сосны, особенно те, что легкомысленно выбежали на отмет, ураган сломал, как былинки.

Тем удивительней показалась мальчику сосна в самом центре ветровала. Высокая и прямая, с гладким, точно отлитым из бронзы, стволом, в неравной борьбе она потеряла все сучья и ветви. Уцелел только крошечный зонтик на самой ее вершине. Даже кору сорвало во многих местах с могучего ее ствола, и она стояла, белея израненными боками.

Глядя на литой ее ствол, на толстые, узловатые корни, глубоко запущенные в земную твердь, Никодим понял, что дерево это еще долго будет стоять здесь, что вместо потерянных сучьев и веток оно обрастет новыми. И так же стойко встретит оно сокрушительные ураганы.

Никодим уже далеко отошел от сосны, но еще несколько раз оборачивался, смотрел, и неясные мысли о силе, о стойкости роились в голове его.

Теперь мальчик все внимание свое сосредоточил на отыскивании медвежонка. Распутывать петли по едва заметным следам, доискиваться до подробного объяснения каждого поступка таежных обитателей увлекало молодого следопыта.

Следы пестуна на мокрой траве заметил издалека. Медвежонок тоже успел плотно позавтракать, поймав жирного барсука. Выгнанный ливнем из норы, барсук, очевидно, бродил утром по тайге, лакомясь личинками в поваленных, гнилых деревьях. Пестун незаметно подобрался и сделал большой прыжок. Облитая кровью трава и недоеденные барсучьи лапы раскрыли следопыту драму в колоднике.

За утро медвежонок наделал множество петель, исколесил пространство вокруг ущелья, то продираясь густой чащей, то взбираясь на отвесные кручи.

Мальчик заметил, что медвежонок любил подниматься на колодины и ходить по ним, перепрыгивая с одной на другую с ловкостью гимнаста.

«Зачем это чертяки поднимают его на бурелом? — недоумевал следопыт. — Неужто с толку сбить, меня в дураках оставить? А может, из озорства? Может, зайца, тетерку высматривать ему сподручней сверху?»

По следу пестуна Никодим подошел к толстой трухлявой колодине и остановился в раздумье. Потом, стукнув по стволу, он по звуку понял, что в середине иструхшей колодины дупло. Мальчик исследовал колодину, и ему все стало ясно. Сбоку буреломина была разломана. По отпечаткам когтей медвежонка, по капелькам крови на мху Никодим понял, что здесь произошло совсем недавно.

Колодник — излюбленное место для кладовых у запасливых бурундуков и белок. Пестун подобрался к отверстию, стукнул когтистой лапой по стволу, выгнал бурундука и съел. Потом он уничтожил весь запас орехов домовитого хозяина.

«Ненасытное горлышко! Ничего не пропустит, все под метелку метет».

Лицо Никодима возбужденно раскраснелось, глаза сверкали. Счастливый удачным решением сложной головоломки, следопыт услышал характерный гул мчавшегося в ущелье валуна.

«Опять! Опять, собачий сын! Ну, подожди же, я тебя отучу!» Никодим решил подобраться к медвежонку с противоположной стороны горы и отвадить его играть в опасную игру.

Но все произошло совершенно иначе. В пагубном увлечении — обрушить с горы как можно больше камней — медвежонок подбежал к нависшему над кручей огромному валуну. Накануне он несколько раз пытался сдвинуть его с места, подрывал, снова толкал, но камень был неподвижен. Никодим смеялся вчера над пестуном. И вот сегодня пестун решил еще раз попытать счастья с этим камнем. Мальчик не выдержал и крикнул медвежонку снизу:

— Гашник лопнет!.. Пупок развяжется! Ты бы, дурова голова, весь утес попробовал сдвинуть…

Но ни Никодим, ни пестун не знали, что ливень, бушевавший ночью, подмыл камень со всех сторон.

Пестун подладился плечом и только собрался было толкнуть валун, как он с грохотом рухнул. Потеряв равновесие, медвежонок перекувырнулся через голову и вместе с посыпавшимися камнями полетел с кручи.

Побледневший мальчик схватился за выступ утеса и замер с широко раскрытыми глазами. Грохот обвала, нараставший с каждым мгновением, мчавшийся в ущелье валун — обо всем забыл Никодим. Только Бобошку, подпрыгивавшего в воздухе, как мяч, осыпаемого градом камней, — его одного видел мальчик.

Постепенно гул стих, и даже мелкие камни перестали сыпаться. У подножия горы, на груде камней лежал окровавленный медвежонок, и мальчик стоял над ним.

Никодим был без шляпы: она свалилась на бегу. Волосы растрепались, прилипли ко лбу. Губы кривились, в глазах стояли слезы.

— Доигрался! Сколько раз я говорил тебе! — с тоской и упреком сказал Никодим.

Изувеченный звереныш был недвижим. Окровавленная голова его беспомощно лежала на камнях. Круглые коричневые глазки заволокло влажной дымкой. Казалось, пестун беззвучно плакал.

Никодим опустился на колени, обхватил медвежонка руками и прислонился к мохнатой груди. Сквозь густую, мягкую, пахнущую псиной шерсть звереныша он отчетливо услышал биение сердца.

— Живой! — радостно вскричал Никодим.

Пестун с трудом повернул голову и уставился на человека бессмысленными глазами.

— Живой! Бобошка, живой! — кричал Никодим, восторженно и дико прыгая.

Медвежонок со стоном положил разбитую, окровавленную голову на прежнее место и устало закрыл глаза короткими рыжими ресницами.

Никодим опустился на корточки и начал внимательно осматривать пестуна. Правое ухо его было ободрано, правая бровь глубоко рассечена. Запустив пальцы в шерсть медвежонка на голове, Никодим ощупал ее.

«Черепуха цела!» — радостно отметил он.

Медвежонок вскинул на охотника глаза, опять посмотрел и снова закрыл их.

«Печенки отбил и из ума выстегнулся. Смотреть смотрит, а в глазах, видать, метляки летают… Дела-а!»

Внимательно ощупывая пестуна, Никодим обнаружил, что правая передняя лапа медвежонка переломлена, сломаны три ребра, шкура на правом боку кое-где тоже сорвана до мяса, а левая задняя нога вывихнута в коленном суставе и черная жесткая подошва ее уродливо запрокинулась вверх. Никодим встал. Вывернутая нога медвежонка неестественным своим положением больше всего угнетала мальчика.

Он вспомнил костоправку бабку Андрониху.

— Вот что, милый! — вдруг решительно сказал Никодим. — За Андронихой мне не бежать. И далеко, да и не пойдет она, скажет — медведь… Как будто у медведя не душа… Ты лучше потерпи, дружок, я сам попробую. Ведь ты у меня такой, та-кой!.. — Никодим не нашел больше утешений, но слова «такой, та-кой» сказал, как говорила мать, когда собиралась вытаскивать у него занозу из-под ногтя. — Перво-наперво лапку на место вправим. Ты, браток, поддержись немножечко, а я легонечко-легонечко дерну и поверну…

Обеими руками Никодим взял тяжелую заднюю ногу звереныша за вывернутую когтистую подошву. Левой ногой мальчик уперся в живот медвежонка, правую прочно поставил на камень и рванул. От боли медвежонок дернулся с такой силой, что уронил Никодима. Падая, мальчик услышал щелк в вывихнутом суставе Бобошки, похожий на звук раздавленного ореха.

«На место встала!»

Потирая ушибленное колено, Никодим закричал на пестуна:

— А ты потише! Больной тоже!..

Медвежонок подобрал ногу под себя, и новоявленный костоправ увидел, что подошва легла как следует.

— Вот тебе и бабка! Ты, брат, не гляди, что я ростом мал, я, брат, до всего дошлый.

Никодим был радостно возбужден первой удачей, много и громко разговаривал с медведем, с самим собой.

— Ну, а теперь, братишечка, за переломленную лапку возьмемся. Хоть дело это и не бывало у моих рук, но не горюй, видел я, как Андрониха сломанную ногу телке складывала и в лубок вязала…

С медвежонком Никодим провозился до вечера. Сломанную ногу сложил, плотно обернул берестой несколько раз. Поверх бересты наложил две выструганные из пихтинки палочки и прочно обмотал лыком.

Работой Никодим остался вполне доволен.

Солнце опускалось, а дела было еще много. Мальчик боялся, что в раны звереныша мухи наплюют яиц и больного «замучают черви». Он не знал, что делать со сломанными ребрами медвежонка, и решил на них махнуть рукой.

— Зарастут! О ребрах ты не горюй, Бобоша! У нас в деревне Кузька Бурнашов с утеса упал — за ястребятами лазил, два ребра и ногу сломал, из ума выстегнулся. Хромой остался, а выжил…

Оборванное ухо и рассеченную бровь Никодим вздумал забинтовать. На нем, кроме верхних штанов, были еще бязевые низики[3], перешитые матерью из отцовского белья.

Мальчик решил пожертвовать своими низиками, которыми так гордился перед деревенскими ребятами. Надев их первый раз в праздник (дело было осенью, он уже ходил учиться, а по вечерам ученики собирались на школьном дворе, у «гигантских шагов»), Никодим прибежал в кальсонах, оседлал веревку и начал залихватски подскакивать и кружиться.

Правда, учительница прогнала Никодима, заставив его поверх кальсон надеть штаны, но зато все ребята видели, что у Никодима Корнева есть настоящие бязевые низики, а не домодельные холщовые портки, как у большинства из них…

Эти низики он разорвал пополам и перебинтовал другу ухо и бровь. Вместе с бровью пришлось завязать и глаз, но мальчик считал, что теперь пестуну и одного глаза хватит.

— На охоту не ходить, лежи да лежи… а уж я прокормлю тебя, будь благонадежен, мой зверюга…

Перебинтовывать бок Никодим не стал, а нарвал листьев репейника, нажевал и горьким репейным соком залил раны. Беспокоила Никодима только неподвижность и полная безучастность больного.

Мальчик принес воды в шляпе, смочил нос, губы и голову пестуна. Потом еще раз сбегал к ручью, вырыл ямку перед мордой пестуна и вылил в нее воду.

— Может, ночью захочешь, так хоть грязцы полижешь… Уж я — то, брат, знаю, как больному да без воды…

Солнце скрылось, и в ущелье набежали тени.

— Надо домой. Домой мне надо, Бобоша. И ночевал бы я около тебя… И нехорошо бросать тебя, но знаешь, мать у меня, дедка Мирон, Пузан, Чернушка… Они ведь не понимают, что у человека больной, им будь дома — и разговор весь…

Забинтованный медвежонок выглядел очень забавно, но Никодиму он показался необыкновенно жалким. Мальчик несколько раз обертывался на лежавшего в белых перевязках пестуна и кричал:

— До свиданья, Бобошка! До свиданьица, зверище!..

Глава VIII

Утром Никодим издалека закричал пестуну:

— Здорово!

Незабинтованное ухо медвежонка вздрогнуло и насторожилось.

— О-го-го! — закричал на все ущелье Никодим и бросился вприпрыжку к больному. — Вот тебе глухари, братишка!

Никодим положил птиц к морде пестуна. Но медвежонок даже не притронулся к ним. Воду он тоже не пил. Больной звереныш тяжело дышал. Глаза у него опухли и гноились.

Принесенная птица начала припахивать.

— С воньцой-то, может, лучше поешь. Знаю я вашу медвежью породу.

За день мальчик нарвал пестуну несколько шляп красной и черной смородины и высыпал у самой головы. Накопал сладких корешков дикой моркови.

— Хоть ты и подвел меня, хоть и нечестно поступил со мной, Бобоша, но зла я на тебя не помню, меду тебе завтра же принесу.

И снова только поздно вечером ушел Никодим домой.

Зато на третий день картина резко изменилась. Еще с увала мальчик заметил, что медвежонок растрепал и съел птицу, отполз от места, где лежал эти дни, сорвал с глаза перевязку и с поднятой головой встретил Никодима.

Мальчик остановился и выразительно свистнул.

— Вот оно что! Ну, друг, спасибо! Обрадовал ты меня… — начал было он, подходя к пестуну ближе.

Шерсть на загривке медвежонка вдруг поднялась, а оскаленные зубы угрожающе сверкнули.

— Вот ты как! — Мальчик стал отыскивать глазами палку. — Хорош гусь! А если я орясину схвачу да отлуплю тебя, как Сидорову козу, а?.. Ты не гляди, что я ласково говорил с тобой все эти дни… Я, брат, не до дна масленый… Я!.. — Никодим боком подвинулся к березовому сучку и быстро поднял его.

С палкой мальчик смелее подошел к пестуну. Шерсть на звереныше улеглась. Никодим сел на корточки и укоризненно заговорил:

— Это что же, Бобоша? Видно, как туго пришлось, так, Никушка, помоги, миленький, помоги! А чуть отлегло — так «доктору» зубы показывать… А кто тебе, собакиному сыну, собственные низики изорвал? Как ты думаешь, спасибо мне за это мать скажет, а?

Медвежонок примирился с близким присутствием Никодима и смотрел на него, насторожив ухо. Никодим бросил палку и подвинулся еще ближе.

— А если я тебе вот эту штучку покажу, что ты мне скажешь? — мальчик протянул пестуну осотину меда.

Ноздри медвежонка раздулись, он даже высунул красный язык, но осотину из рук Никодима не взял: его пугал запах человека.

Мальчик положил осотину у морды звереныша и ждал. Вскоре медвежонок, забавно чавкая, съел мед.

— Ну вот мы и помирились с тобой!.. — радостно сказал Никодим и попробовал погладить пестуна, но больной угрожающе оскалил желтые острые зубы, заворчал и втянул голову в плечи. — Ну, не буду, не буду… Ишь ты, недотрога какой!

Никодим только теперь заметил, что Бобошка за ночь съел и птиц и ягоды, которые он ему запас.

— На поправку, значит, пошло. Ну, подожди, уж я тебя накормлю!

Часа через два охотник вернулся к больному с зайцем и полной шляпой малины.

Медвежонок уже не ворчал, когда мальчик спускался в ущелье, и даже позволил погладить себя по спине. Но Никодим чувствовал, что звереныш дрожит. До зайца при мальчике он не дотронулся.

— И чего ты совестишься меня!..

Никодим спрятался в кусты. Пестун разорвал и съел зайца.

На четвертый день больной перебирался с места на место на двух лапах. Вывихнутая нога пестуна еще болела. Никодим умышленно разбрасывал пищу в разных концах лужайки и, затаившись, наблюдал, как голодный звереныш со стонами передвигался от одной тетерки к другой.

За дни болезни Бобошка страшно похудел, бока ввалились, шерсть потеряла лоск. Распухшая в коленном суставе задняя нога больше всего беспокоила «доктора».

«После вывиха раздуло…»

Никодиму хотелось приложить к ней компресс из холодной глины, но дотрагиваться до больной ноги пестуна теперь он боялся и все думал, как бы ему перехитрить Бобошку.

— Скажи пожалуйста, зубы кажет… Подумаешь, птица в перьях… — храбрился Никодим.

«А что, если намордник сплести из прутьев? — подумал он. — С голыми-то руками браться за дурака… Куснет по глупости и полруки отхватит…»

Никодим нарезал прутьев и стал плести намордник. «Сплету, а надену как?» Плел и думал. Лицо мальчика было нахмурено. Против обыкновения, в этот день он не разговаривал со своим другом. Только поздно вечером закончил замысловатую свою работу; при помощи палки с расщепом на конце он накинул намордник пестуну на голову, бесстрашно вскочил зверенышу на спину и крепко связал концы прутьев вокруг шеи медвежонка.

Ворчавший, крутивший головою пестун теперь был не страшен ему. Он смело подошел к задней ноге звереныша.

— А ну-ка, давай сюда копыто, еловый шиш!

Мальчик наполнил глиной штанину, приложил к опухшему колену и прикрутил лыком.

— Вот так-то с вашим братом, с зубачами, управляются!

Темнота помешала Никодиму осмотреть пораненное ухо и перебинтовать ослабевшие лубки на переломленной лапе. Мальчик решил оставить медвежонка в наморднике, чтобы утром, после перевязки, снять плетенку.

— Зато, брат, я тебе и меду и овса принесу в подарок!

Теперь Никодим не только снова бесстрашно дотрагивался до медвежонка, но и чесал у него за ухом и даже поцеловал его сквозь намордник.

— Дурашка, дурашка ты мой, толстолобенький!.. — ласково говорил он. — Уж я, брат, тебе за это завтра и овса и осотинку меду притащу. Понимаешь, ме-е-ду-у!..

Пестун смотрел на него, как казалось Никодиму, совсем ласково.

— Ну, братище, до скорого свиданьица! — Никодим потряс здоровую лапу медвежонка.

Глава IX

«Сижу в утесовской тюрьме. Бьют лошадь невынисит. Ехрем».

Записка, написанная чернильным карандашом на обрывке папиросной коробки, истерлась, слова были едва различимы. Гордей Мироныч Корнев последний раз прочел послание друга, полученное через бежавшего из колчаковской тюрьмы в горы красногвардейца, и, разорвав на мелкие кусочки, пустил по волнам Иртыша.

Преодолевая сотни опасностей, Корнев шел из тайги в уездный городок Усть-Утесовск выручать друга.

Облако пыли висело над городом. Низкое, закатное солнце плавилось в окнах.

Партизан с тревогой взглянул на подходивший паром. Город был на военном положении: переправы охранялись. На пароме стояли два чубатых казака и у всех казавшихся им подозрительными проверяли документы. «Лучше бы подождать ночи — да лодкой», — размышлял Корнев. Но было уже поздно: по прибрежной гальке на мокрый, скользкий припаромок двинулась последняя подвода. Запряженная в телегу худая серая лошадь с трудом тащила воз травы. Мальчик, одного возраста с Никодимом, с тоской в голосе погонял коня. На крутом, зыбком припаромке упрямая кляча, не одолев подъема, попятилась. Гордей Мироныч подскочил к оглобле, схватил за тяж и, точно это был его воз и его лошадь, ободряюще закричал:

— А ну, Серко!.. Ну, милый!

Лицо Гордея Мироныча покраснело от напряжения. Он стронул телегу, надвинул хомут лошади к голове, но слабосильная и упрямая кляча топталась на место. Корнев повернулся к растерявшемуся мальчику и крикнул:

— Слезай, сынок! Да в повод бери его!

Мальчик проворно спустился.

— А ну, браток, подмогни! — обратился Корнев к казаку.

Высокий калмыковатый казак сошел с парома, ухватился за тяж, и они вдвоем, подталкивая упрямую лошадь шлеей, вкатили воз на дощатый настил парома.

— Проклятая, как чуть в гору, вот и заозирается и попятится, — глядя в узкие глаза казака, сказал Гордей Мироныч.

Чубатый поправил портупею и осмотрел Корнева с ног до головы. «Чует собака волка», — пронеслось в мозгу партизана. Корнев поднял мальчика на воз и сунул ему вожжи в руки. Не поворачиваясь, он почувствовал на себе пристальный взгляд казака. Казалось, и все, от мала до велика, на пароме разгадали партизана.

Гордей Корнев оправил мальчику рубашонку и застегнул пуговицу на воротнике.

«Сейчас спросит!» Колючий заморозок пробежал по спине Гордея Мироныча.

— Нет ли закурить, служба? С обеда без курева. — Корнов подвинулся вплотную к чубатому.

В этот короткий миг партизан твердо решил: «Спросит — вырву у него клинок из ножен и рубану сначала ближнего, потом дальнего и через борт в воду. Лови тогда зайца за хвост…»

Казак сунул руку в карман.

«Пронесло!»

Гордей Мироныч принял от казака кумачовый, обшитый черными кружевами кисет.

Тихий вечер наплывал с гор. В убогих пристанских домишках люди садились ужинать. В раскрытые окна были видны женщины, дети. Никодим, избушка в тайге встали перед Корневым: «Теперь они тоже ужинают». Голод мучил партизана, но, попав наконец в город, он забыл о голоде. «Бьют — лошадь не вынесет…» Широкая сутулая спина Ефрема Варагушина, в черных кровоподтеках. Сотни таких же, как Варагушин, товарищей с желтыми лицами. Корнева неудержимо потянуло к тюрьме.

Старинная, времен Петра Великого, крепость обнесена толстым земляным валом. Слева крепость огибал Иртыш, справа — горная река Гульба. На крепостном плацу тюрьма, обнесенная белыми каменными стенами.

Партизан смотрел на маленькие зарешеченные окна тюрьмы. Матовые, не пропускающие солнечных лучей стекла холодно и тускло отсвечивали, как бельма слепого.

«Будь ты проклята!»

Гордей Мироныч пошел в слободку. Там, на окраине, жил рабочий кожевенного завода, однополчанин Семен Старцев.

Глава X

— Слушай… — Семен Федотыч покосился на оконце. — Анисья, выдь-ка на час…

Женщина накинула платок на голову, понимающе улыбнулась мужчинам и покорно вышла.

Старцев помолчал, выжидая, пока жена выйдет на улицу.

— Еженощно, на свету, пачками выводят на берег Гульбы, за крепость…

— Семен Федотыч, ну, а вы?.. Вы-то что же думаете?! Да ведь так они всю нашу головку…

Большое, плоское, все вдавленное как-то внутрь, лицо Семена Старцева с широким приплюснутым носом показалось холодным и чужим. Неприятно топорщилась борода тонкая, рыжая, точно шерсть на корове.

— Думаете ли выручать товарищей?.. Или вы и крылья опустили?

Но по сбежавшимся бровям однополчанина Корнев понял нелепость своих слов и облегченно вздохнул.

— Слушай внимательно! — Старцев снова покосился на окно. — Пришел ты, значит, Гордей, очень кстати. Личность ты в городу неизвестная. — Старцев окинул Гордея Мироныча взглядом. — А нам такие личности, для нашего, значит, дела сейчас вот как требуются…

Женщина продрогла на улице, а они все говорили и говорили. Наконец Корнев вспомнил о высланной хозяйке:

— Анисью-то Матвеевну затомили…

— И то правда. — Старцев поднялся и, сильно прихрамывая на левую ногу, подошел к двери. — Анисьюшка! — позвал он жену из темноты.

Молодая женщина с той же понимающей улыбкой вошла в комнату и, передергивая плечами под легким, тонким платком, сказала:

— Гостеньку в сенях постелить, Федотыч. А то на нового-то человека да наш клоп…

* * *

— Пора!..

Корнев вышел. Даже признаков зари не было. Шумела на перекатах река. Прохладой обдало горячее после сна лицо. Гордей огляделся по сторонам: город и слободка спали. Ступая по-охотничьи бесшумно, спустился в заросший полынью, заваленный костями и обрезками жести овраг. Оврагом прошел до берега реки. Крепостной вал и высокий глинистый обрыв над Гульбою были рядом.

Дорога к месту казни проходила вблизи оврага. Гордей Мироныч вошел в пахучую полынную заросль и лег.

Тишина. Обостренный слух улавливал даже скрип половиц под ногами часового на ближайшей тюремной вышке.

Одновременно с тремя ударами колокола на пожарной каланче тюремный двор наполнился гулом и движением. Железные ворота пронзительно заскрежетали. Подковы лошадей, стук прикладов, топот кованых солдатских сапог вырвался с гулкого тюремного двора и замер, а где-то к глубине корпуса хлопнула тяжелая дверь, звякнула связка ключей.

«Ведут!»

Погожее летнее утро тихо занималось над миром. За рекой, на пойме, мелодично протрубил журавль. И, словно разбуженные крылатым горнистом, взметнулись жаворонки. Звезды гасли, как догорающие свечи в храме. С лугов наносило росным запахом цветущих трав.

В сладкой истоме нежилась, как розовый, ясноглазый ребенок, просыпающаяся земля.

И вдруг из самой глубины тюрьмы по низким сводчатым коридорам вырвался наружу душераздирающий крик.

Тоска, боль и смертный ужас были в этом крике. Земля под Корневым качнулась.

Раздались свистки, крик мгновенно оборвался; по двору забегали люди, зацокали копыта лошадей.

«Ведут!»

Партизан заполз в глубь полыни и плотно прижался к теплой, унавоженной земле.

По быстро приближающемуся топоту конвоя Гордей Мироныч понял: «Торопятся: город вот-вот начнет просыпаться».

Цепь стражников с саблями наголо. Солдаты «местной команды» в фуражках без козырьков и, как факельщики, в черных мундирах и штанах.

За интервалами цепи «они»: четверо — раздетые до нижнего белья, связанные проволокой рука к руке.

В середине — широкоплечий, возвышавшийся над группой на голову казак станицы Усть-Утесовской Алексей Хайгин. Рядом, по левую руку, с опущенной на грудь белой, лысой на темени головой, красивый, как библейский пророк, еврей Соломой Брахман, часовщик. По правую, тяжело ступая желтыми босыми ногами, низкорослый (в плечо Хайгину), весь квадратный, матрос Евдоким Захарчук в разорванной полосатой тельняшке. На широкой груди его вытравлен портрет Ленина. Глаза на изображении недавно выколоты тюремным следователем, и раны сочились кровью. Коротко остриженная голова Захарчука тоже была вся в шрамах, а разбитое, черное лицо так распухло, что глаз матроса совсем не было видно. Четвертый, крайний слева, рядом с Соломоном Брахманом, портной Никита Фомочкин. Он был в одних кальсонах. Узенькая, птичья грудь его, поросшая светлой шерсткой, вздрагивала от кашля. Желтый, худой до неправдоподобности, хромая на каждом шагу, при сотрясающем все тело кашле, он хватался нескованной рукой за грудь. Казалось, все силы души этого человека были сосредоточены на одном: как бы скорее дойти до того места, куда их гнали.

Большой, грузный вершник с лицом толстым, красным и жирным, как семга, каждый раз, когда портной задерживал движение, наскакивал на него конем и, перегнувшись с седла, бил нагайкой по сухой гармошке ребер. Фомочкин из последних сил бросался вперед. В глубоко запавших черных глазах его залегла глухая, безысходная тоска.

Соломон Брахман, старческие серебряные кудри которого были испачканы запекшейся кровью, шел, низко опустив голову. Замученный ли пытками тюремщиков и страхом перед неотвратимо надвигающимся на него, задумавшийся ли о будущем родины, за которую он шел на казнь, — кто разгадает?!

Поравнявшись с оврагом, Соломон Брахман поднял голову, окинул идущих рядом с ним товарищей взглядом и… ободряюще улыбнулся.

Что старый часовщик именно улыбнулся, пораженный Гордей Мироныч с гордостью рассказывал потом «своим», как свидетельство несокрушимой силы большевистского духа.

Евдоким Захарчук с чугунно-черным, распухшим лицом шел, беспокойно поворачивая голову.

Матрос, в первый раз выведенный на свет божий из подвала темной одиночки, где его продержали около полугода, тщетно пытался увидеть зеленый мир. Рассмотреть хотя бы травинку, жаворонка, звеневшего над головой.

Радость простора, хрустальная чистота и свежесть раннего утра, шум близкой реки — все это, после гнилой каменной дыры, в которой он задыхался столько ночей и дней, опьянили его. Вобрать и воздух, и немолчный звон воды на перекатах, и горький на рассвете запах полыни. Обнять землю, теплую под босыми ногами, родную землю, о которой изболелась живая его душа. Нескованной рукой матрос все время пытался раскрыть хотя бы один заплывший глаз и не мог.

Великан Алексей Хайгин смотрел прямо перед собой — в заречные луга: там, в двух километрах от города, казацкие надельные покосы. Голубые окна озер, грозди сизо-черной, с дымчатым налетом ежевики в зарослях терпко пахнущего хмеля по тальникам…

«Парочку бы гранат!» — задыхался от злобы Гордей Мироныч.

В слободке молодежь доигрывала короткую летнюю ночь. Гармонист на одних басовых нотах вел проголосную песню, и чей-то низкий, бархатисто-грудной женский голос слаженно выводил:

Ах, во реченьке водица холодна,

У Ивана жена молода…

Сам баянист и запевала, Алексей Хайгин встряхнул кудрявыми волосами, повернул в сторону слободки крупную голову и чутко ловил слова песни.

Прилетели гуси серые,

замутили воду светлую, —

тише донеслось из-за реки.

И уже совсем тихо, так, что и Гордей Мироныч не расслышал начала нового куплета, а схватил только самый конец, исполненный с хватающим за душу выстоном:

…дожидалася, пока вода устоялася…

Четыре связанных за руки товарища прошли. Прошли конвоиры с взятыми на изготовку винтовками. Группа конников проплыла мимо затуманенных глаз Корнева. И только лишь последние колчаковцы скрылись за поворотом крепостного вала, Гордей Мироныч спустился на дно оврага и пошел в город. Движение конвоя, лязг оружия некоторое время еще слышны были ему.

«Сейчас повернут на обрыв!»

…Прислушивающийся к словам песни Алексей Хайгин, ободряюще улыбнувшийся товарищам старый Соломон Брахман, матрос с чугунно-черным, безглазым лицом, портной Фомочкин стояли перед его глазами. Слова песни: «Прилетели гуси серые, замутили воду светлую» — звенели в его ушах.

Глава XI

— Ровно в двенадцать в комендантском управлении. Повтори: писарь унтер-офицер Михаил Окаемов.

Гордей Мироныч повторил слова комитетчика.

— Мишу Окаемова ни с кем не спутаешь: высокий, плечи борца, талия балерины. Усы — в горсть не захватишь, и черны, как вакса. Брови — под стать усам… Одним словом, из всех отменный, — к нему и подходи. Ну, товарищ Корнев, добрый час…

Старший унтер-офицер Окаемов и точно выделялся из всех писарей и военных чиновников комендантского управления. Смуглолицый, с девически нежным пушком на гордом, властном лице, с карими глазами в таких густых и черных ресницах, что тень от них падала на матовые щеки. Смелые, широко распахнутые, как крылья взлетающего орла, черные брови, густые, пышные усы над красиво вырезанными губами. Сухой прямой нос, гладко выбритый, голубовато-сизый круглый подбородок, — таких мужчин Корнев видел только на картинках.

Мундир в талию, сверкающие пуговицы, серебряные нашивки на погонах — все на Окаемове выглядело не так, как на других. Белоснежный платок, надушенный тонкими духами, распространявшимися по всей комнате, когда его неуловимо быстрым движением Окаемов встряхнул, прежде чем поднести к сочным своим губам, массивный серебряный портсигар, по крышке которого он поколачивал куркою толстой папиросы, — все вызывало восхищение Гордея Корнева.

«И этот молодец — наш!»

В управлении было людно, входили и выходили вестовые с замызганными разносными книгами под мышкой.

В глубину комнат, откуда несся пулеметный треск ундервудов, гремя саблей, прошел офицер в белом кителе, с лысиной во всю голову, проносились писаря, слонялись какие-то два толстяка штатских — во френчах и необъятных галифе из японского сукна цвета хаки.

Корнев, побритый, подстриженный, в форме артиллерийского фейерверкера, пришел в управление без пяти минут двенадцать. Зеркало в передней отразило лицо партизана: без густой темной бороды, с коротко подстриженными волосами, он выглядел вдвое моложе того Гордея Корнева, который неделю назад пришел из тайги в город.

Гордей Мироныч уловил беглый взгляд Окаемова, брошенный на часы: «Ждет!»

Ровно в двенадцать Корнев вошел в большую светлую комнату комендантского управления. В простенке между двух окон, прямо против входной двери, письменный стол, заваленный бумагами. Над столом литографированный портрет верховного правителя адмирала Колчака в позолоченной раме.

За письменным столом Михаил Окаемов. Влево и вправо вдоль стен массивные шкафы с «делами», письменные столы со склонившимися за ними фигурами военных писарей.

Окаемов поднялся навстречу Корневу.

— Фейерверкер Горбылев? Григорий Григорьевич? — быстро спросил он и посмотрел Корневу повыше переносицы.

— Так точно! — громко ответил Гордей Мироныч.

— Распишись вот здесь! — указал он в книге длинным, красиво отточенным ногтем.

Корнев нагнулся над столом и неловко взял в толстые свои пальцы перо. Окаемов, указывая, где расписаться в книге, тоже склонился над столом и шепнул Гордею Миронычу:

— Начальнику тюрьмы отрапортуй, чтобы зазвенело в ушах, — любит! Старший надзиратель Мамонов — истукан, но хитер! Будь осторожен… Иди! — грубо и громко закончил он.

Из той непринужденности, с какой, не изменяясь в лице, Окаемов сказал ему и о начальнике и о надзирателе тюрьмы, Корнев сделал вывод, что парень он действительно настоящий, хоть и пахнет от него, как от конфетки.

Гордей Мироныч вытянулся, взял под козырек и, круто повернувшись на каблуках, «дал» такую «ножку» от стола писаря, что дремавший в соседней комнате военный чиновник вздрогнул, как от выстрела, выставил в дверь крошечную голову на тонкой, куриной шее и, стараясь придать суровость пискливому, бабьему голосу, спросил:

— Что это у вас за плац-парады, Окаемов?

Михаил чуть заметно улыбнулся в пушистые свои усы.

— Новый надзиратель, господин военный чиновник. — И красавец писарь склонился над бумагами, удерживая расплывающуюся по лицу улыбку.

Окаемов был доволен: за последние два дня это был уже третий «надзиратель», посланный комитетом и оформленный им по всем правилам устава внутренней службы через комендантское управление. Три верных человека!..

* * *

Усть-утесовская колчаковская тюрьма, ее начальник — прапорщик запаса Подкорытов и старший надзиратель — девятипудовый идол, фельдфебель сверхсрочной службы Мамонов известны были во всей Сибири: у тюрем тоже есть свои прочно установившиеся репутации.

«Усть-Утесовкой» администрация других тюрем пугала политических заключенных: «Вот отправим на курорт в Утесовку — там тебе произведут точный подсчет, сколько зубов и ребер у человека бывает…»

Привратник позвонил. В глубине двора хлопнула дверь, другая. Тяжелые шаги смолкли у железных ворот. С противоположной стороны открылся глазок. Гордей Мироныч вытянулся в струнку.

Прижавшийся к «глазку» человек точно вбирал его в себя. Привратник загремел связкой ключей. Калитка распахнулась, и перед Корневым появился огромный, как памятник, великан в форме фельдфебеля сверхсрочной службы.

Знаменитый старший надзиратель усть-утесовской тюрьмы Андрон Агафоныч Мамонов с минуту смотрел в зрачки Гордея Корнева.

Гордей Мироныч стоял не дыша, оцепенелый, словно он лишился рассудка под взглядом Мамонова. И действительно, взгляд фельдфебеля был тяжел. Красные, болезненно вывернутые веки без ресниц, расширенные зрачки выпуклых дегтярно-черных глаз неподвижны. Рассказывали, что Мамонов и спал с открытыми, неморгающими глазами.

Мясистая голова с длинными прямыми черными волосами по-раскольничьи пострижена «под горшок». Красное бритое лицо. Тупой, короткий по лицу нос. Толстая нижняя губа далеко выдавалась над квадратным подбородком, тогда как верхняя губа явно коротка и не закрывала широких желтых зубов. Что-то бульдожье было и в короткой верхней губе и во всем брыластом лице Мамонова с воспаленно вывернутыми веками немигающих выпуклых глаз.

— Пойдем! — сказал он неправдоподобно густым, утробным басом и повернулся широкой, как дверь, спиной.

Жирный, складчатый загривок, пудовые кулаки. Казалось, булыжник двора под каменной его поступью гнется и стонет.

Гордей Мироныч перешагнул порог калитки.

Глава XII

Камень, кирпич, железо. И над всем неистребимый дух: смесь запаха сырых подвалов, кислого ржаного хлеба, едкого махорочного дыма и давно не мытых человеческих тел, набитых в камеры. Жгучее солнце, трескучие морозы бессильны побороть его. Густой, плесенно-влажный воздух облепил легкие, лицо, впитался в одежду Гордея Корнева, лишь только он вслед за Мамоновым вошел в тюремный корпус.

Полутемный, узкий и длинный, обшарпанный коридор с камерами по сторонам. Чуть видный в сумраке надзиратель вытянулся перед Мамоновым со связкою ключей в руках. Над окованной железом дверью каждой камеры жирная белая цифра. В двери глазок.

На толстых засовах замки величиной с собачью голову. За закрытыми дверями камер страшная жизнь. Отзвуки ее доносятся в коридор сдержанным глухим гудом. «Там они!» Гордей Мироныч старался не отставать от Мамонова. Он скользил взглядом по цифрам над дверями: «Тридцать три, тридцать пять, тридцать семь…»

Из коридора выход на прогулочный дворик. В открытую дверь пахнуло полуденным зноем. Гордей Мироныч набрал полную грудь пыльного жгуче-сухого воздуха и выдохнул с таким шумом, что Мамонов обернулся.

На территории «малого» корпуса послышалось движение, крики надзирателей и звон ключей. Калитка с лязганьем распахнулась, и площадку прогулочного дворика, тесня один другого в проходе, заполнили усть-утесовские большевики.

Эта первая встреча с товарищами в тюрьме Гордею Корневу запомнилась на всю жизнь. Здесь были мужчины всех возрастов и национальностей: русские, тюрки, евреи, украинцы, мадьяры, поляки, латыши. Заросшие волосом лица их были какого-то неестественного, голубовато-землистого цвета. Большинство в лохмотьях, в нижнем белье, заношенном до желтизны, некоторые и совсем без рубах.

Старший надзиратель Мамонов, остановившийся на каменных ступенях, как монумент, обводил вошедших выпуклыми дегтярно-черными глазами.

Гордей Мироныч встал за спиной старшего надзирателя.

В первом ряду шел он — Ефрем Гаврилыч Варагушин. И хотя это была тень прежнего Ефрема, но Гордей Корнев узнал бы друга и в тысячной толпе. Густые и светлые, как пшеничная солома, усы на круглом его лице с твердыми, властными губами. Большой рост, медвежья сутулость, руки в золотистом пушку… Сколько раз этими руками он доставал из вещевого мешка кусок солдатского хлеба, разламывал пополам и половину протягивал ему. Ефрем был бос, без рубахи, в рваных, грязных кальсонах. Сутулая спина в свежих, багровых ссадинах. На груди, под сердцем, с блюдце величиною, сине-черный кровоподтек.

— Раз! Два! Левой! — увидев Мамонова, нарочно громко стал подсчитывать Варагушин и так ставить босые, широкие в ступнях, ноги на булыжник, так рубить горячий воздух рукой, что идущие с ним невольно делали то же. Худоба друга, растерзанный вид его потрясли Гордея Корнева. Кровь от сердца так рванулась к лицу, что обернись на него в эту минуту «идол», дело, ради которого он пришел из гор, погибло бы безвозвратно.

— Спокойно, Гордей, спокойно! — до боли стискивая в суставах пальцы, беззвучно зашептал Корнев. — Спокойно! — точно оглаживая и уговаривая норовистого коня, не переставал шептать он до тех пор, пока горячая волна крови не отлила от головы.

Рядом с Варагушиным маршировал юноша-подросток в синих трусах и полосатой майке. Худенький и еще нескладный, он был на грани той поры, когда кончается отрочество и начинается юность, когда плечи и грудь по росту еще узки, а руки длинны и слабы. Крупную кудрявую голову, серые глаза его, опушенные густыми, детскими ресницами, странно было видеть среди волосатых лиц заключенных.

Это был Алеша Белозеров, как узнал позже Гордей Корнев. На бледном лице юноши, в серых глазах его был такой восторг от солнца, от движения на воздухе, что казалось, был он не в тюрьме, на крошечной площадке прогулочного дворика, а на торжественном и многолюдном параде.

Справа от Алеши шел высокий, худой, с рыжими волосами, с голубоватым, бескровным лицом в крупных веснушках Марк Гроссман — культпроп Усть-Утесовского горкома. За несколько минут до прогулки он вместе с Варагушиным побывал в руках фельдфебеля Мамонова.

Алешу удивило, что Гроссман как-то особенно горбился, трудно и хрипло дышал, шел не в ногу и все отставал от товарищей.

— Раз! Два! Левой! — в самое ухо Гроссмана прокричал Алеша Белозеров.

Но с трудом передвигающий ноги Марк вдруг, словно споткнувшись, не по-человечески тяжело, как падает сорвавшаяся балка, плашмя упал на булыжник.

Товарищи подняли, положили его вверх лицом.

Варагушин опустился на колени и припал ухом к сердцу Гроссмана. Все напряженно смотрели в лицо Ефрема, точно от него зависела судьба товарища. Варагушин медленно поднялся с земли и вскинул голову.

Гордей Мироныч понял, что творилось в душе Ефрема.

С перекошенным, покрывшимся пятнами лицом Варагушин рванулся к Мамонову. Следом бросился на Мамонова и бледный, хрупкий мальчик в полосатой майке.

— Куда вы! — крикнул Гордей Корнев и вышагнул из-за спины старшего надзирателя, как бы защищая начальника своей грудью.

Ефрем увидел друга, узнал его: это Гордей Мироныч почувствовал по неуловимой радости, мелькнувшей в глазах казака.

Варагушин остановился, повернулся к товарищам. Повернулся и Алеша Белозеров.

— Раз! Два! Левой! — скомандовал Варагушин.

Не проронивший ни одного слова, не сделавший ни одного движения Мамонов, тяжело ступая, сошел со своего постамента, подошел к трупу и тупым носком сапога ткнул в широко раскрытый глаз мертвеца.

— Г-готов! — пролаял он. Немигающие, выпученные глаза Мамонова в вывернутых кроваво-красных веках остановились на лице Ефрема Варагушина. — Загнулся! — торжествующе засмеялся он и шагнул к калитке.

— Идол! Идолище!.. — пронзительно, на всю тюрьму, закричал вслед Мамонову мокрый от нервного пота мальчик.

Гордей Корнев бросил взгляд на Варагушина. В глазах друга он уловил непомеркший радостный блеск.

Глава XIII

События в тюрьме нарастали стремительно. В ночь с 22 на 23 июля был намечен расстрел тридцати пяти большевиков. За мертвую толщу стен и обитые железом двери камер все большие и малые события тюремной жизни проникают с быстротой телеграфа.

21 июля, через час после того, как был составлен и подписан список, вся тюрьма уже знала о предстоящей массовой казни и, затаившись, ждала.

За день до расстрела, рано утром, обреченных со всей тюрьмы заперли в камеру смертников. Из «третьей общей», где содержался Ефрем Варагушин, в смертники попало пятеро. Когда их, одного за другим, вызвал по списку старший надзиратель Андрон Мамонов, начав с Ефрема Варагушина, Алеша Белозеров дрожал безудержной крупной дрожью. Юноша был уверен, что «час его пробил», что вместе с головкой камеры он попал в страшный список. Об этом часе каждый из заключенных думал не раз. Думал о нем и Алеша Белозеров.

Он ярко представлял себе, как рано утром по длинному коридору, все нарастая, мерно застучат шаги конвоя. Вот они смолкли у дверей камеры. Войдут толпой, с наганами в руках, с саблями наголо. Камера перестанет дышать, оцепенеет. И в гробовой тишине старший надзиратель, снизив голос до шепота (чтоб не слышали в соседних камерах), но так, что его услышат в самом дальнем углу их камеры, чуть подавшись тушею вперед, заглянув в список, скажет: «Белозеров Алексей!» Два слова пулей рассекут густой воздух камеры и, где бы ни лежал он, попадут в сердце.

Все произошло почти так, как он представлял себе. И гулкие шаги по коридору (в камере никто не спал в эту ночь), и остановка надзирателей у двери, и поворот ключа в замке…

По лицам вошедших, по обнаженному оружию усиленного конвоя все было ясно. Все вскочили и, затравленно озираясь, сбились в кучу. У всех темный ужас стоял в глазах.

Старший надзиратель Андрон Мамонов присел на корточки с роковым списком и долго смотрел в него. Немигающие его глаза остановились на чьей-то фамилии, он давно прочел ее, но молчал.

«Два слова! Сейчас скажет два слова…» Сердце Алеши Белозерова металось в грудной клетке.

— Варагушин Ефим! — намеренно перевирая имя жертвы, прочел наконец Мамонов и взглянул на Ефрема Варагушина.

Ни один мускул не дрогнул на лице казака под взглядом Мамонова. Только в глазах его из тайных глубин души выплыла дымчатая тоска.

Мамонов взглянул на список и поправился:

— Варагушин Ефрем! — И снова поднял глаза на жертву, точно, всадив нож в сердце, поворачивал лезвие. Но лицо Ефрема было непроницаемо.

— Демченко Кирилл, — после долгой паузы назвал Мамонов новую жертву и снова пытливо поднял глаза. — Райзман Абрам! — не поднимая головы, прочел старший надзиратель.

Южный темперамент тщедушного черноголового человека Мамонов знал: на допросах Райзман дважды плюнул ему в лицо.

Лишь только надзиратель Мамонов после Ефрема Варагушина назвал фамилию Демченко, а вслед за ним Райзмана, как Алеша Белозеров понял: «Всех! Всю головку!..» Сомнений не оставалось. Колючий заморозок охватил его от головы до ног. Он чувствовал, что не выдержит дальше чтения Мамонова.

— Лагутин Никанор!..

«Упаду! Сейчас упаду!..» Алеша чувствовал, как подгибаются его колени, как холодным, липким потом обливается тело. Он оперся о чьи-то плечи, собрав все силы своей души, подвинулся к Кириллу Демченко и схватился за его руку.

Но что это? Почему конвойный с такой силой оттолкнул его от Демченко?

— Каранов Михаил!

Ефрем Варагушин отстранил бросившихся к нему конвойных, вышел из толпы и встал лицом к смертникам. Ненавистная до того камера в этот миг показалась ему родной и милой, как отчий дом. Долгим взглядом окинул он ее; казалось, Ефрем вбирал в себя навсегда и тесно сжавшуюся толпу товарищей и грязные стены камеры.

— К двери! Рылом к двери! — распрямляясь, залаял на него Мамонов.

Ефрем Варагушин даже и не взглянул на фельдфебеля. На Варагушина бросились трое. Одного из конвойных он схватил за горло и задавил бы, если бы двое других не оглушили его ударами револьверных рукояток по темени.

Тревожные свистки по всему корпусу, топот бегущих по коридору, звон оружия, глухие, чавкающие удары…

— По печенкам! По печенкам его! — приглушенно хрипел Мамонов в коридоре.

Дверь камеры захлопнулась. Алеша Белозеров опустился на пол. Зубы его все еще стучали неудержимо. Рот высох, язык распух.

Глава XIV

В час дня 22 июля к камере смертников и в коридоры корпусов тюрьмы должны были встать на посты Корнев и еще пять надзирателей новой смены. Двое из пяти были «свои». «Надзиратели» должны были пронести в тюрьму по четыре браунинга с запасными обоймами. Этим оружием в половине восьмого, сразу же после ужина, решено было вооружить, на первый момент, освобожденных из камер большевиков.

Захват караульного помещения, крепостного оружейного склада, паромных переправ через Иртыш и уход в горы — все предполагалось провести молниеносно. Вовремя порвать телефонную связь тюрьмы с комендантским управлением и городом должны были Михаил Окаемов и «тюремный электромонтер» — большевик Григорий Рябов.

День 22 июля с утра выдался нестерпимо жаркий.

В половине первого, обливаясь потом, с горячими, красными лицами, новая смена собралась на развод караулов на плацу перед тюрьмой. Гордей Корнев стоял рядом с двумя единомышленниками: Петром Конищевым, плотным, короткошеим сибиряком, и кавказцем Лаврентием Гоглидзе с тонким и гордым профилем прирожденного воина. Процедура развода тянулась бесконечно. Солнце прожигало от темени до подошв. Еще когда собирались на площадь, Гордей Мироныч обратил внимание, что мясистое лицо Конищева угрожающе багровеет.

Дежурный офицер по караулам вручил караульным начальникам «секретные слова» — пропуск и отзыв; проиграл горнист. И в тот момент, когда после команды «По караулам — арш!» смена двинулась к открытой калитке тюрьмы, где стоял фельдфебель Мамонов, надзиратель Петр Конищев выпустил винтовку и рухнул на горячую пыль площади.

Мамонов приказал караульному начальнику вызвать тюремного врача.

«Через несколько минут Конищева доставят в приемный покой, разденут и найдут оружие. Начнется переполох. Мамонов перевернет тюрьму. Вызовут дополнительный наряд охраны…» — вихрем кружились мысли в голове Гордея Корнева. Он не видел ни тюремного двора, ни корпусов.

«Сейчас разденут!» Корнев остановился на крыльце главного корпуса.

«Но что же, что же делать?!»

Гордей Мироныч взялся за ручку двери и решительно открыл ее. Испытующим взглядом Корнев окинул длинный полутемный коридор главного корпуса тюрьмы.

Лаврентий Гоглидзе, оставшийся в этом коридоре, принимал ключи от старого надзирателя. Гордей Корнев должен был пройти в подвал, к камере смертников, где ждал смены отстоявший свои часы надзиратель, но он не стал спускаться в подземелье, а прижался к двери.

В главном коридоре все так же звенели ключи, щелкали отодвигаемые «глазки» камер, доносился тот привычный гул смены, который безошибочно угадывался через дверь.

«Сейчас сменившийся надзиратель уйдет». Гордей дождался, когда хлопнула дверь, и вернулся в коридор главного корпуса.

Лаврентий Гоглидзе бросился навстречу Корневу. Лицо его от проступившей бледности стало еще тоньше и красивее.

Корнев тихо, но властно, за один выдох сказал:

— Открывай камеры! Мамонов может нагрянуть ежеминутно. Войдут — бейте главных! Солдат разоружайте — и в камеры, под замок. Ждите меня со смертниками. Караульное помещение пойдем брать вместе.

Гоглидзе, не проронив ни слова, прыжком подскочил к ближайшей камере и, не попадая от волнения ключом в отверстие замка, начал открывать ее.

Гордей Мироныч дождался, покуда Гоглидзе распахнул дверь. Он видел, как люди, бледные, оборванные, — не люди, а призраки, — испуганно вскочили с нар. Слышал, как Лаврентий крикнул волнующе-восторженно: «Товарищи!» Видел, как вспыхнули и загорелись их глаза. Но тут же и он и Гоглидзе увидели, что недоверие и испуг мелькнули на лицах заключенных. «Боятся провокации!» — поняли они.

— Товарищи! — повторил Лаврентий Гоглидзе страстно низким, грудным голосом. — Свободу добывают оружием! Вот оно! — И он протянул им блестящие никелем браунинги.

Гордей Корнев видел, как взметнулись над головами руки и жадно, точно хлеб, вырвали оружие у Гоглидзе. Как неудержимо устремились они в коридор!

«Началось!»

А из соседней камеры хлынул уже новый поток. Гордей Мироныч облегченно вздохнул. Азарт предстоящей битвы охватил его. Он открыл дверь в подвальный этаж и, не в силах сдержать себя, побежал по скользким каменным ступеням. Ожидавший смены у камеры смертников надзиратель, высокий рябой татарин Нигматулла Арсланов, тюремный палач, подручный фельдфебеля Мамонова, по необычному хлопанью дверей и гулу над головой понял, что в тюрьме творится что-то неладное. Вид же бегущего к нему Гордея Корнева так напугал его, что он выхватил наган и, дико вращая глазами, закричал:

— Н-ни падхады! З-застрелу!

Гордей Мироныч остановился в двух шагах от Нигматуллы и намеренно тихим шепотом, как бы опасаясь, чтоб его не услышали в камере смертников, сказал:

— Дурак! Спасай шкуру! Наверху пожар, слышишь? — Корнев указал по направлению к главному коридору.

Из подвала прямо во двор вела скрытая в стене железная дверь, в которую выводили смертников на казнь.

— Открывай! — указал он татарину на нее.

Рябой длиннорукий верзила сунул наган в кобуру и повернулся к двери. Гордей Корнев отвел руку и, падая всем корпусом на склонившегося Нигматуллу, со страшной силой ударил его. Арсланов ткнулся лицом в стену. Связка ключей со звоном упала на цементный пол, и сам татарин рухнул к ногам Корнева.

Гордей поднял ключи, выхватил у татарина из кобуры наган и шагнул к камере.

С первых же шагов восстание не задалось. Не успел Лаврентий Гоглидзе освободить и пяти камер, как в окно коридора грянул залп. Гоглидзе был убит одним из первых. Упало еще несколько человек.

Начальник тюрьмы и старший надзиратель Мамонов, предупрежденные автоматическими электрическими звонками (наличия непорванной секретной сигнализации не предвидел Гордей Мироныч), вызвали караул, дали знать в комендантское управление и бросились в главный корпус.

Внезапность залпов и сокрушительный огонь в узком коридоре были так потрясающи, что растерявшиеся люди, спасаясь от ливня пуль, кинулись обратно в камеры. Коридор опустел, только убитые да тяжелораненые остались на залитом кровью, засыпанном штукатуркой полу.

Тюремщики (их было около двадцати человек) ворвались следом за заключенными в камеры. Опьяненные легким успехом, они разбились группами и начали избиение безоружных.

Гордей Корнев только открыл камеру смертников и протянул руки бросившемуся к нему другу, как услышал залпы. Тихо стало в сыром, полутемном склепе. Тихо и трепетно. Люди оцепенели: надежда, только что блеснувшая, оборвалась. Крик радости, готовый сорваться с уст, замер.

И вдруг эту тишину рассек голос Ефрема Варагушина, полный того исступленного подъема, который рождает смертельная опасность:

— Товарищи! Одной ногой мы на воле! Пошли!

Словно электрическим током бросило людей друг к другу: сомкнулись они так плотно, что казалось, нет в мире силы, способной разъединить их.

Гордей Мироныч, подхваченный волной, был вынесен из камеры. В стремительности потока он только переставлял ноги, ощущая во всем теле пьянящую силу слившихся в одно тридцати пяти ринувшихся на свободу людей.

Дверь главного коридора точно сама распахнулась перед ними. На пороге первой камеры, тяжелый, как монумент, неожиданно появился старший надзиратель Андрон Мамонов. Он, казалось, нисколько не удивился появлению смертников. Всегда расширенные зрачки выпуклых дегтярно-черных глаз его были неподвижны.

С секунду он смотрел на смертников. Красные, вывернутые веки без ресниц ни разу не моргнули.

— А-а-а! — точно очнувшись, словно вспомнив забытое, негромко промычал он.

Понятие о мускульной силе так же относительно, как и понятие о силе духовной. Ефрем Варагушин, как и Гордей Корнев, как и все его товарищи, ощущавший удесятеренную силу в своих руках, вышагнул из толпы и, взмахнув зажатой в кулак тяжелой связкой тюремных ключей, ударил Мамонова в висок. Как подрубленный, рухнул девятипудовый идол. Огромная фуражка его упала с головы и покатилась по коридору. Прямые, черные, по-раскольничьи подрубленные ниже ушей волосы облились кровью.

Перепрыгивая через труп Мамонова, люди хлынули в открытые двери камер на штыки тюремщиков. Голыми руками они вырывали оружие и опускали его на головы врагов. Полосатая майка Алеши Белозерова мелькала всюду: он и выполнял роль связного между главным и малым корпусами, отыскивал носилки для переноски раненых.

Через десять минут тюрьма со всеми ее внутренними и наружными постами была в руках восставших. Железные ворота распахнуты. Женщины наскоро перевязывали раненых. Мужчины выбрасывали из глубины оружейного склада крепости винтовки с патронами, сносили их в кучу к крепостному валу.

Глава XV

Первым из усть-утесовских подпольщиков прискакал к тюрьме Михаил Окаемов.

Он был в кабинете коменданта полковника Незнанского, «на докладе», когда раздался телефонный звонок. Комендант отодвинул папку с бумагами и ленивым движением взял трубку. Отекшее, старчески желтое лицо его было устало и сонно. Но после первых же услышанных им слов полковник вскочил с кресла. Седые брови его взметнулись испуганно и удивленно.

По репликам полковника Окаемов понял, что восстание в тюрьме уже началось. Он и испугался этой внезапности, и обрадовался, и лихорадочно обдумывал, чем помочь делу, которое было дорого и близко ему, как собственная судьба.

— Держитесь, действуйте, сейчас получите подкрепление! — Незнанский бросил трубку, сел и откинулся в кресле. — Соедините меня с командиром казачьего полка!

— Слушаюсь, господин полковник!

Окаемов схватил ручку телефона и дал громкий, продолжительный звонок. Телефонистка тотчас же ответила, но он снова резко покрутил ручку.

— Станция! Станция! — раздраженно прокричал Окаемов в трубку.

Комендант нетерпеливо застучал белыми пухлыми пальцами по столу. Окаемов в третий раз бешено закрутил телефон, а левой рукой с усилием потянул шнур. Надрывающийся, нервный голос телефонистки погас.

Окаемов повернулся и, глядя в лицо коменданта растерянно и робко, сказал:

— Испорчен, господин полковник!

— Испорчен? — Незнанский было рванулся к телефону, но потом сел и подвинул кресло к столу. — Нарочных! Аллюр два креста! Полк в крепость! Вызвать ближайшие станицы! Отрезать переправы! — В волнении полковник думал вслух, набрасывая отрывисто и точно план расправы. — Подождите! — повернулся он к Окаемову и стал писать приказ.

Михаил Окаемов посмотрел на дверь. В комендантском управлении, как всегда, было шумно.

Унтер-офицер, точно собираясь просушить написанное комендантом, взял с письменного стола тяжелое, мраморное пресс-папье с блестящей никелированной ручкой и подошел к креслу полковника.

Широкий затылок полковника прорезали клетки морщин. Хрящеватое ухо с припухшей жирной мочкой в серебряном ворсистом пушку. Солнце сквозь тонкую золотистую портьеру бросало лимонные блики на стены, на блестящий желтый череп полковника.

Окаемов наметил место удара: на темени полковника, как у ребенка, была впадина величиной с копейку.

«Подпишет, поставит точку… — Тяжелый пресс холодил руку. — Приказ полку исправлю по-своему…»

В дверь постучали. Окаемов вздрогнул, как от выстрела.

— Войдите! — сказал полковник, не поднимая головы.

В кабинет вошел ординарец. Молодое, безусое лицо его было потно.

— Начгар приказал доложить господину полковнику, что через полчаса полк прибудет к тюрьме. По станицам объявлена тревога, — задыхаясь, отрапортовал ординарец начгара.

По дряблому, отечному лицу полковника проплыла торжествующая улыбка.

Окаемов с трудом удержал вздох, с сожалением покрутил в руке тяжелый пресс и тихонько положил на стол.

«Через полчаса! Через полчаса!» — звенели в ушах слова ординарца.

Полковник поднял веселые глаза на Окаемова и, не сдержав радостного чувства, громко сказал:

— Сама судьба избавляет нас от этой сволочи. Идите, Окаемов.

— А приказ, господин полковник? — все еще цепляясь за возможность «поправить» приказ коменданта, спросил Окаемов. — Прикажете отправить?

— Не нужно. Можете идти. И прикажите немедленно исправить телефон.

Михаил Окаемов захватил папку с бумагами и вместе с ординарцем вышел из кабинета коменданта.

У коновязи стояла потная гнедая лошадь ординарца.

«Конь нам очень нужен!»

Окаемов швырнул папку с бумагами в зелень садика, развязал поводья и птицей влетел в седло.

Лошадь вынесла его на площадь. Ворота тюрьмы были раскрыты. Толпа полураздетых людей сваливала в кучу оружие.

Не в силах сдержаться, Окаемов ликующе закричал:

— Товарищи! Товарищи!

Красивого, мужественного всадника на разгоряченной скачкою лошади окружили большевики.

— Свой!.. Комитетчик! Комитетчик! — облетели толпу радостные возгласы.

Бледные, испятнанные тюремными палачами лица их сияли восторгом. Мужчины сняли Окаемова с лошади, хватали за руки. Алеша Белозеров проскользнул сквозь горячую толпу к жарко дышавшему коню Окаемова, схватил за повод с явным намерением не уступать его никому.

Женщины плакали, гладили коня, целовали его ноздри. Сдерживаемый вихрь чувств, переполнявший сердца людей от ощущения свободы, голубого неба и яркого солнца над головой, вылился на первого прискакавшего им на подмогу из города. Радость измученных, обреченных людей была так велика, что прибытие одного всадника они встретили как приход освободительной армии.

— Товарищи! Через двадцать — двадцать пять минут сюда прискачет полк! — возбужденно закричал Окаемов. — Переправы через Иртыш и Гульбу займут зареченские станичники, и мы будем заперты в крепости, как в мышеловке!..

Тихо стало на площади. Все невольно обернулись к городу. Суровая решимость горела на лицах восставших.

Сквозь расступившуюся толпу к Окаемову прошел Ефрем Гаврилыч Варагушин, руководивший разгрузкой оружейного склада. Он был бос, в исподниках и без рубахи. В объемистой, как комод, груди его, в сутулой спине и покатых, толстых плечах угадывалась покоряюще большая физическая сила. В быстрых глазах под светлыми бровями — ум и непреклонная решимость. Все с надеждой смотрели на Варагушина: в первые же мгновения восстания он безмолвно был признан вождем.

— Двадцать минут, говоришь? — спросил Ефрем Гаврилыч. — Времени достаточно. Гордюш, ходи сюда! — нежно позвал Варагушин Корнева из толпы.

Гордея Мироныча пропустили к Варагушину и Окаемову.

— Ну, теперь давайте решать!

Алеша Белозеров вместе с конем протиснулся вперед. Ефрем Гаврилыч склонил голову, словно рассматривая босые свои ноги. Все еще плотнее сомкнулись в напряженном молчании.

— Народу у нас около трехсот душ. Правда, половина больных и женщин, но ведь полтораста же большевиков, товарищи, стоят подороже какого-то там полчишка желторотых казачат нонешнего призыва. Винтовок сто десять штук. Патронов вполне достаточно… А крепостной вал чего стоит! Будем отбиваться до темноты! Ночью же…

На крепостном валу со стороны заречной слободы появилась группа людей. Впереди, припадая на хромую ногу, с тяжелым мешком через плечо, Семен Старцев, сзади — шесть человек кожевников, вооруженных охотничьими двустволками. С патронташами на поясах, с ягдташами и охотничьими ножами, они казались компанией охотников.

Как и Окаемова, их встретили радостными криками.

— Резервы подходят… с дробометами… — пошутил Варагушин.

— Прибавь к волчьей картечи двадцать восемь гранат Мильса! — в тон Варагушину сказал Семен Старцев и осторожно опустил мешок с гранатами к босым ногам Ефрема.

Рокот одобрения пронесся в толпе.

— Кашу маслом не испортишь! Это нашему козырю «масть!

Ефрем Варагушин ощущал всем существом своим, что шутливый оттенок его слов, спокойная неторопливость речи вливают уверенность в сердца людей.

— Гранаты и дробовики с волчьей картечью в засаду: на близкий, как говорится, на кинжальный огонь… В приданое десять винтовок и к ним двадцать отборных бойцов с тобой во главе, Гордюш, — повернулся командир к другу.

Гордей Мироныч улыбнулся. Он знал, что в засаду Варагушин пошлет его.

— Отбирай людей!

Гордея Мироныча окружили со всех сторон. Бросив повод коня какой-то старой женщине, задыхаясь от волнения, пробиваясь и худеньким, острым плечом и локтями, к Корневу протолкался Алеша Белозеров в своей отменной от всех, полосатой, как зебра, майке.

— Товарищ! — Алеша не знал фамилии Гордея Мироныча. — Я!.. Меня! Ну, ради бога! Дядечка Гордюш!! — В девически длинных глазах юноши, на густых, пушистых ресницах дрожали слезы.

Гордей Мироныч, казалось, не слышал его слов. Он отвернулся к седому, старчески сгорбленному большевику:

— И ты не посетуй на меня, останься, дед Рахуба… Пошли же, товарищи, — торопливо закончил Корнев, так и не взглянув в сторону залившегося краской Алеши Белозерова.

Семен Старцев поднял мешок с гранатами, взвалил его на спину и, прихрамывая, пошел следом за отрядом в засаду. Тридцать большевиков Варагушин отобрал в прикрытие больных, раненых и женщин и под командой Михаила Окаемова отправил к переправе через Иртыш.

Глава XVI

На полном карьере, соблюдая дистанцию между сотнями и равнение, как на параде, несся казачий полк по улицам Усть-Утесовска. И сотрясающий землю топот конских копыт, и бряцание оружия, и густое облако пыли над головами всадников — все было пугающе необычно.

Прохожие в страхе прижимались к заборам.

Впереди первой сотни на вороной английской кобыле с коротко подрубленным хвостом скакал хорунжий Серебряный. Лошадь под хорунжим была высоких кровей и редкой красоты: все четыре ноги глянцево-вороной кобылы от бабок до коленных суставов были белы, точно на них были надеты чулки. Кобыла играючи несла молодого офицера, затянутого, как в корсет, в белоснежный китель.

Радостен и весел был хорунжий: вместо упившегося в гарнизонном клубе есаула сотню по тревоге вывел он, хорунжий Серебряный. И как вывел! На сборный пункт они прискакали на три минуты раньше срока. Командир полка, так же как и есаул Мокроусов, был «не в параде» и поручил полк старому, страдающему одышкой заике, подполковнику Брыжжину.

— К-к-к-командуйте, х-х-х-хо-рунжий, — покраснев от напряжения, с трудом выговорил наконец подполковник Брыжжин и, как на печь, кряхтя полез на своего гнедого мохноногого маштака.

Так что полком фактически командовал он — хорунжий Серебряный. Молодой, сильный, хорунжий Серебряный чувствовал, что им и его лошадью любуются в окна женские глаза. Впереди приятно щекочущее опасностью «дело», могущее отличить его по службе. Радовало хорунжего и то, что по тревоге, как на бал, он выехал в белом кителе и в белых перчатках.

Место для засады Гордей Мироныч выбрал на выезде из города, в узком крепостном переулке, за плетневым забором.

— Лучше не сыщешь! — одобрил выбор Корнева Семен Старцев. — В эдаком рукаве да гранатой промеж рядов, да на прибавку картечью по картузам!..

Еще дорогой Корнев наметил это место: в тесноте полку не развернуться в боевой порядок, лошади не пойдут на высокий плетневой забор, если казаки вздумают броситься в шашки. Маленьким своим отрядом Гордей Мироныч решил намертво «заклепать» узкое горло переулка.

Вдоль длинного забора, на огороде, в картофельной ботве, легли на три шага друг от друга. Старцев роздал часть гранат, остальные положил в канавку между грядками моркови.

За решетчатым палисадником дома, как у всех усть-утесовских мещан, в садике сирень с пропыленными, пожухшими от зноя листьями. У многих через квартал родной дом, дети, исплаканные, высохшие от горя матери, жены.

Надвигающуюся лавину полка услышали за несколько кварталов. Гордей Мироныч приподнялся на локте, подтянулся к забору и расширил щель между прутьями на уровне глаз. Что и в какой момент скомандует он товарищам, что будет делать сам, об этом Корнев не думал, но что все будет сделано вовремя и совершенно точно, Гордей Мироныч не сомневался.

Ггук-ггук, — близился вместе с надвигающимся столбом пыли скачущий полк. Гудела земля под копытами лошадей. Офицера в белом кителе, скачущего на вороной белоногой лошади, увидели, лишь только полк с улицы повернул в крепостной переулок. Офицер был уже на дистанции броска ручной гранаты, но Корнев не поднимал руки.

Бледное лицо хорунжего с черной прядью волос, выбившейся из-под фуражки, белоснежные ноги кобылы промелькнули мимо партизана. «Еще! Еще!» — словно нашептывал ему кто-то в уши. Уже две трети полка втянулось в узкую горловину переулка. Уже чувствуется острый запах потных лошадей, скрытых в облаке пыли.

— Пора! — Корнев взмахнул рукой с зажатой в ней гранатой.

Головная сотня, разметанная гранатами, расстрелянная картечью из двустволок, запрудила узкий переулок. Вторая и третья сотни налетели на завал из людей и лошадей, смешались и, заливаемые потоками огня, увеличили давку и панику. Гордей Корнев, сквозь грохот и крики, услышал отчетливый выкрик команды:

— В атаку! За мной!

Повернувшись, невдалеке на дороге он увидел красивого офицера на пляшущей, разгоряченной белоногой лошади. Голубая сталь клинка сверкала у офицера над головой. Всадник, хищно посунувшийся на шею лошади, всадил в бока кобылы шпоры и, подняв ее, птицей взметнулся над полутораметровым забором.

Прижавшегося к плетню молодого венгра офицер зарубил с непостижимым проворством и точностью.

Не оглядываясь на смешавшийся, расстроенный полк, на зарубленного им венгра, хорунжий повернул кобылу вдоль плетня и, сильно перегнувшись с седла вправо, точно падая, достал склонившегося в канавке над грудой гранат Семена Старцева.

Детски удивленно моргнули большие голубые глаза кожевника на отделившейся от туловища голове.

И смерть двух своих товарищей от руки лихого офицера, и кинувшихся на забор вслед за командиром с десяток смельчаков из охваченного паникой полка — все это Корнев увидел, покуда досылал застрявшую обойму в магазинную коробку трехлинейки.

Бросив бесполезную винтовку, партизан кинулся на офицера с такой силой, что вышиб его из седла. Падая на залитую кровью грядку моркови вместе с врагом, Гордей Корнев не разжал сомкнувшихся пальцев на горячей шее офицера, пока не смолкло прерывистое, сиплое хрипение.

— Ур-ра! — услышал он за спиной.

Ощетинившиеся штыками большевики не только отбили натиск всадников, но в азарте бросились через забор на казаков.

— К-куда? Куда вы? — крикнул им Корнев, но никто не слышал его слов.

В засаде на огороде он остался один. Умное животное, раздувая шелковистый розовый храп, обнюхивало мертвого хорунжего. Вместе с перчаткой Гордей Мироныч вырвал из крепко зажатой мертвой руки офицера шашку и, не дотрагиваясь до стремени, вскочил в седло.

Горсточку увлекшихся храбрецов, покинувших надежное укрытие и бросившихся с криком «ура!» на целый полк, стрелявших на бегу, — только их видел Корнев.

И безумная ли дерзость полуголых людей, гибель ли офицера, паника ли, охватившая всех, но только оправившиеся было после первого удара молодые казаки третьей и четвертой сотен круто осадили коней и, топча один другого, кинулись вспять.

— Ур-ра! — закричал Гордей, догоняя пригнувшихся всадников.

На мохноногом гнедом мерине тяжело скакал, все время поливая коня плетью, грузный старый офицер, в пылу бегства потерявший фуражку.

Гордей Мироныч чуть пошевелил повод, и послушная кобыла, заходя с правого бока, поднесла партизана к скачущему офицеру на короткий, верный удар. Испуганно выкаченный глаз, желтую, дряблую щеку, как в дыму, в облаке пыли увидел Гордей Корнев в момент взмаха, и кобыла уже вынесла его к группе всадников, скачущих разрозненно.

Трижды с правой стороны заходила послушная лошадь-птица, и трижды опускалась шашка — наотмашь, с оттяжкой, как удар лихого офицера.

Захлёбистый лай пулемета из соседнего переулка остановил партизана.

Гордей Мироныч увидел из-за угла казаков-пулеметчиков, осадил лошадь и повернул к своим.

— Стойте, чертовы дети! — сжимая бока лошади, кричал он на всем скаку бегущим товарищам. — В засаду! В засаду!

Корнев завернул тяжело дышащих, разгоряченных боем людей в чей-то купеческий двор на углу крепостного переулка, с красным кирпичным домом в глубине. Витая железная решетка была укреплена на каменном цоколе. Тяжелые ворота закрыли на засов.

— Стрелять только по команде! И ежели кто за решетку выскочит!.. — Гордей Мироныч окинул суровым взглядом уменьшившуюся горсточку своих людей и погрозил клинком сабли. — Держаться до невозможности… И ни один чтоб патрон даром не пропадал.

Гордей Мироныч вспомнил об оставшихся неиспользованных гранатах у морковной грядки на огороде.

— Джолдас![4] — повернулся он к казаху со стянутым оспой, страшным лицом и твердыми раскосыми глазами. — Ужом проползи, но гранаты доставь.

Казах положил винтовку к ногам Гордея Мироныча, вынул из кармана засаленных штанов две обоймы патронов и, быстро перебежав двор, скрылся за углом дома.

Глава XVII

В крепости оставались добровольцы, но их было больше, чем винтовок, и Варагушин в первую очередь стал готовить к переправе всех малоопытных в военном деле.

Алеша Белозеров уцепился за украинца Демченко и старался спрятаться от Варагушина: он боялся, что его отправят в группу первоочередных на переправу. Под взглядом командира руки и ноги его дрожали.

— Да не трусись, не трусись ты, Леша, — тихонько ободрял его друг по камере — Демченко.

Алеша расправил грудь, сурово сдвинул пушистые брови, стараясь казаться как можно воинственней. Варагушин направился к нему, но не успел он сказать и слова, как юноша сам подбежал к командиру.

— Можно мне остаться здесь? Можно?.. — Губы Алеши дрогнули, а на глазах выступили предательские слезы. — Я стрелял в дни Октябрьской!.. Я… — торопился Алеша. — Товарищ Варагушин! Хоть без винтовки… — Алеша умоляюще посмотрел на Демченко.

Украинец подошел к Ефрему Гаврилычу:

— Оставь. Наблюдателем, связным будет…

Варагушин махнул рукой. Лицо Алеши засияло; он не удержался, бросился на шею Демченко.

Окаемов увел колонну к переправе. Бойцы рассыпались в цепь, щелкая на бегу затворами.

Жаркая перестрелка, разгоревшаяся вскоре снова, пулеметные очереди и редкие разрывы гранат в глубине крепостного переулка приковали внимание бойцов за крепостным валом. От волнения Алеша выскреб ногами борозду на земляном валу.

Но вот огонь заметно стал ослабевать. Возбуждение сменилось напряженным ожиданием. Минуты текли медленно. Время, казалось, остановилось.

Алеша высунулся за бруствер по самые плечи.

— Подходят! Смотри! Вон, вон! Они… — Мальчик радостно повернулся к своим.

Но не успел он договорить, как из рощи застрочил пулемет. Зернистым крупным градом сыпанули пули, облачками вспыхнули по горбу крепостного вала, защелкали по крыше тюрьмы.

— Та сховайсь! Вот провалиться — сшибут!..

Демченко рванул мальчика за ногу. Алеша сполз и удивленно посмотрел на друга. Лицо «наблюдателя» пылало. Столько счастья, отваги, соединенной с детски восторженной наивностью, было в его длинных серых глазах, что украинец озлобленно сплюнул.

— Убьют за дурничку чертову дитыну!..

Но через минуту кудрявая голова Алеши Белозерова снова высунулась над бруствером. «Наблюдатель» подчеркнуто храбро держался под пулями, мысленно считая до пяти: «Четыре!.. Пять! Вот же, вот же вам!»

Алеше показалось, что остаться с добровольцами разрешили ему из милости, и он решил «доказать всем», кто он такой. Роль наблюдателя Алеша считал ответственной. И, хотя большевики, лежавшие на валу, сами видели все, он то и дело высовывался и передавал:

— Слева в переулке кавалеристы спешиваются!.. Поползли!..

Осажденные берегли патроны, решив подпустить врага на верную дистанцию.

Было восемь часов вечера. Закатное косое солнце заливало крепость и ярко-зеленый луг перед нею с мелкой, выщипанной телятами и козами, травой.

Свет бил в глаза. Алеша лег на бок, и ему стал виден изгиб Иртыша, весь в зыбких золотых пятнах. Дальше — контуры желанных гор в сиреневой дымке и над ними белые облака.

Большевики с минуты на минуту ждали извещения об окончании переправы.

Алеша подполз к Варагушину:

— Товарищ командир, разрешите разведать…

Но со стороны Иртыша загремела частая перестрелка. Головы всех невольно повернулись туда: от перевоза бежали люди. Они останавливались, падали и стреляли в сторону переправы.

— Обошли! — пролетело по цепи страшное в бою слово.

Коммунисты поняли, что и противоположный берег Иртыша тоже оцепили белые. Встав во весь рост на крепостном валу, Алеша закричал бегущим от переправы бойцам и женщинам:

— Сюда! Сюда, товарищи!

Ему обожгло кончик левого уха. Алеша упал и схватился за щеку.

— Та я ж казав ду… — упрекнул было его большой, ласковый и ворчливый, как нянька, Кирилл Демченко, но захлебнулся на полуслове.

И когда мальчик округлившимися, изумленными глазами взглянул на товарища, по длинному телу Демченко пробегали судороги: пуля попала украинцу в переносье.

Не страх, а опьяняющий азарт и жажда мести за убитого товарища властно овладели всем существом Алеши. Трясущимися руками мальчик взял винтовку из мертвых, еще теплых пальцев друга, лег на бруствер и с упоением начал целиться в одного из ползущих по зеленой луговине казаков.

Варагушин и вернувшиеся от переправы о чем-то совещались, но Алеша уже не слышал, не замечал вокруг никого. Азарт его был настолько велик, ощущение силы и молодости так огромно, что ему казалось: он, Алексей Белозеров, с горсточкой храбрецов на валу, как древние греки, сомкнувшиеся фалангой, удержат какой угодно напор, а кинувшись в гущу врага, сомнут и опрокинут его.

Рядом с Алешей на бруствере лежали три матроса. Не чувствуя волнения прибежавших от реки товарищей, не замечая посеянной ими паники в рядах прикрытия, они, громко и страшно ругаясь, били на выбор перебегающих, ползущих по лугу белых…

Выделенные на переправу коммунисты решили прорваться из крепости бродом через реку Гульбу. И снова у крепостных ворот осталась только небольшая группа бойцов. Колчаковцы под прикрытием пулеметов подползли еще ближе.

— Задержим до темноты! — сказал Варагушин и окинул всех строгим взглядом.

Большинство ушедших к Гульбе оставили подсумки с патронами. Алеше подкинули несколько обойм. Он быстро подвинул их к правому боку, благодарно взглянул на товарищей и снова открыл стрельбу. Древняя Греция, Фермопилы, Парижская коммуна — все это вихрем пронеслось в голове Алеши Белозерова, решившего умереть, но ни на шаг не отступить с земляного вала заброшенной уездной крепостцы.

И снова, уменьшившийся наполовину, вернулся отряд большевиков, встреченный заслоном белых и на броду у берега Гульбы. Осажденные заметались по двору крепости, пытались отыскать лазейку к спасительным просторам заречья.

Кольцо белых сжималось.

— Продержимся еще полчасика и в темноте ударим на правый фланг, — передал по цепи Ефрем Варагушин.

И вот тогда не слышавший и не видевший ничего, расстрелявший патроны Алеша Белозеров, в синих трусах и полосатой майке, вскочил на бруствер и, размахивая винтовкой, крикнул:

— Ура! Ура!..

Горсточка оборванных, наполовину безоружных людей поднялась и бросилась за ним на превосходящего во много раз по численности врага.

Пулемет широким стальным веером сметал большевиков. Люди спотыкались, падали. Некоторые поднимались и снова бежали, некоторые ползли с судорожно сжатыми винтовками.

Дрогнувшая было в первый момент цепь белых оправилась и с торжествующими криками стала смыкаться вокруг тающей на глазах группы большевиков.

Впереди других, с обнаженной шашкой, с широко раскрытым ртом, бежал густобородый, приземистый вахмистр Никита Солнцев. Он уже успел зарубить раненного в руку татарина Рамазана Алимова, бежавшего справа от Алеши Белозерова.

Ефрем Варагушин, расстрелявший все патроны, перехватил винтовку за ствол и, выдвинувшись в сторону вахмистра, приготовился к встрече. Солнцев тоже увидел Варагушина. Не опуская занесенной над головой правой руки с шашкой, левой он расстегнул револьверную кобуру. Варагушин прыгнул к нему, но Солнцев, точно споткнувшись, упал лицом вниз, и шашка, гремя, отлетела к ногам Ефрема. Бежавший на Алешу молодой черноусый казак и рядом с ним двое казаков тоже упали. И тут только Варагушин увидел выскочившего из-за штабелей леса у берега Иртыша Гордея Корнева с десятком уцелевших бойцов.

— Ур-ра! Ур-ра! — радостно закричал Варагушин.

— Ур-ра! — подхватили все, кто только еще мог кричать.

Храбрость сильнее оружия, грознее численного превосходства. Сомкнувшуюся было цепь белых прорвали. Берег Иртыша был рядом. В поводу у одного из бойцов засады Варагушин увидел прекрасную белоногую лошадь. На нее двое большевиков безуспешно пытались посадить раненного в живот Михаила Окаемова.

— Товарищи, бросьте… Бросьте, прошу вас… — чуть слышно шептал он помертвелыми губами.

Красивое, гордое его лицо от потери крови и нестерпимой боли было, неестественно бледно. Правой рукой Окаемов указывал на штабеля леса и что-то шептал. Левую прижимал к ране, и по ней, между пальцами, сочилась кровь.

— Бревна… плахи… — услышал склонившийся к нему Ефрем Гаврилович чуть внятный шепот Окаемова.

— Бросайтесь в воду! С плахами! С бревнами!.. — закричал Варагушин скопившимся за штабелями леса товарищам.

Михаил Окаемов вскинул на Варагушина налитые страданием девически прекрасные свои глаза в густых черных ресницах, и радость мелькнула в них.

Варагушин с Гордеем Миронычем решили привязать Окаемова к седлу и вплавь перебивать быстрое течение реки. Но совсем было ослабевший Окаемов, собрав все свои силы, вырвался у них из рук.

Приседая и вновь поднимаясь, он пошел навстречу бегущим колчаковцам. В правой руке он держал поднятый с земли булыжник, левой по-прежнему крепко вжимал простреленный живот.

Вот Михаил повернулся к товарищам мертвенно-белым лицом и кивнул им головой в последний раз.

Вот он снова сделал шаг в сторону колчаковцев и присел на корточки от пронзившей все его существо неимоверной боли. Казаки уже окружили его со всех сторон. Уже бросились вязать его, стараясь захватить живым. Но Михаил Окаемов поднялся во весь рост и с непостижимой силой дважды взмахнул рукой и опустил тяжелый булыжник на обступивших его врагов. Два казака упали к его ногам. Сбоку, сзади, над головой Михаила Окаемова взвились сабли, приклады, и он медленно-медленно стал падать на вытянутые вперед руки, точно собираясь нырнуть в воду. А освирепевшие белогвардейцы все еще рубили шашками и кололи штыками уже мертвое красивое, сильное тело Окаемова.

Алеша Белозеров не умел плавать, но, прижатый к крутому берегу Иртыша, он вместе с товарищами кинулся в воду и схватился за брошенную кем-то доску.

Он помнил, как после залпа ему обожгло плечо, а двое товарищей оторвались от доски, и на месте их голов расплылись густые черно-багровые пятна по воде… Сцепившиеся вокруг доски руки Алеши так зашлись, что он с трудом разомкнул их, когда в непроницаемой темноте течением реки его выбросило на незнакомый берег.

Глава XVIII

Алеша лежал вниз лицом, вдыхая запах облитых росою трав.

И на берегу ему все еще казалось, что земля колышется под ним. Такое же ощущение он испытывал после первого продолжительного плавания на пароходе.

В лугах скрипели коростели, били перепела. Алеша повернулся на бок и от боли в плече вскрикнул. Рука от пальцев до ключицы распухла и одеревенела. Входное отверстие пули, у венчика плеча, чуть прощупывалось, но выходное было велико, из него сочилась кровь. Алеша с трудом снял мокрую майку и кое-как перевязал рапу.

«Где я? Куда меня унесло?..»

Цепляясь за кочки, за траву, он пополз на крутой берег. Но, вспомнив о доске, вернулся и спустил ее на воду. Течение подхватило доску, повлекло ее в туманную зыбь. «Утром будут искать вдоль берега…» Алеша расправил прибрежную осоку.

Над лугами плавал туман. После тюрьмы запах скошенных трав бил в голову, как крепкое вино.

Алеша сделал несколько неуверенных шагов по лугу. Из-под ног с испуганным кряканьем сорвалась утка. Алеша похолодел. «С крыльями!.. Летает…» Ему тоже захотелось скорее уйти от берега, где его обязательно будут искать утром. Но туман был густ, а луг изрезан озерками, усыпан кочками. Полчища комаров набросились на него. Алеша решил укрыться где-нибудь до рассвета.

Вскоре он наткнулся на копны и забрался в одну из них. Теплое сено пахло чем-то мирным, знакомым с детства. На мгновение Алеше показалось нелепым сном, что его, безобидного, доброго, кто-то будет разыскивать, как хищного зверя. Но вчерашний день сделал его намного старше. Алеша осторожно высунул голову и посмотрел, не оставил ли следов, взбираясь на копну.

В тепле и покое он ощутил голод. Взял в рот былинку, пожевал и выплюнул. «Главное — не распускаться, держать тело в подчинении духу».

Алеша не помнил, откуда он взял эту фразу. Ему даже показалось, что она неожиданно пришла ему в голову, чтоб заглушить голод. Он задремал.

Утро объявили проснувшиеся птицы. Алеша открыл глаза. Ветерок колыхнул пелену тумана, и она, как сказочная молочная река, потекла вдоль луга. С удивлением горожанина Алеша наблюдал, как обнажалась от тумана луговина, оставляя на кошенине дымчатые капли росы, как выступали кустарники, темно-зеленая осока и луговые озерки. Точно невидимая рука медленно совлекала полог с большой, ярко выписанной картины.

«Пора!» Алеша хотел выпрыгнуть из копны и перебежать в дальние кусты, но на только что освободившейся от тумана дороге увидел фигуру всадника.

«Казак!»

Юноша затаился, точно застигнутый врасплох зверек. Конь всадника шел скорым, «проездным» шагом, поматывая длинной сухой головой. Новое седло поскрипывало кожей. Сквозь просвет в копне Алеша не мог оторвать глаз от круглого лица кавалериста с длинной, благообразной бородой. Ничего страшного не было в лице человека, но зубы Алеши начали выбивать дробь.

Казак проехал мимо.

Алеша не мог понять, почему именно сзади всадник выглядел еще страшнее. И даже больше: ему показалось, что, только рассмотрев спину кавалериста, он по-настоящему почувствовал страшную тупую силу в покатых его плечах, в длинных узловатых руках.

Сердце Алеши не переставало учащенно биться, хотя белогвардеец отъехал уже порядочно. Алеша почему-то ждал, что вот сейчас всадник, остановив коня, повернет и обязательно подъедет к копнам.

И действительно, кавалерист повернул лошадь и, подъехав к копнам, спрыгнул на землю. Закинув поводья на луку седла, казак вынул из ножен шашку и воткнул в копну.

Голубоватый клинок вошел в сено по самую рукоятку. Потом кавалерист направился к следующей копне и тоже проткнул ее клинком.

Алеша не мог оторвать глаз от кавалериста. Белогвардеец переходил от копны к копне. Струйки пота сбегали по спине Алеши, волосы шевелились на голове.

Копен на лужке было много, и кавалерист решил прощупывать только более крупные. Это Алеша предугадал необыкновенно обостренным чувством и твердо был убежден, что, пропустив справа небольшую копну, казак направится к нему. Так и случилось.

Алеша сжался в комок, решив прыгнуть на кавалериста сверху, как только он подойдет ближе.

Но казак остановился и повернулся к реке. Потом он быстрыми, крадущимися прыжками побежал к лошади. И только тогда Алеша услышал крик, а через минуту выстрел и вслед за ним еще два выстрела.

Кавалерист вскочил в седло и помчался по лугу. Топот лошади смолк. Алеша услышал еще выстрел и понял, что кто-то из товарищей, как и в реке, своей гибелью спас его. В копне ему стало душно. Сухое сено прильнуло к потной спине, набилось в волосы, в уши, щекотало в носу. Алеша выставил голову и облегченно вздохнул.

Солнце выкатилось из-за синего хребта далеких гор. Роса из дымчато-серебряной стала огнисто-золотой.

Как хорошо!..

Алеша блаженно закрыл глаза. Но и с закрытыми глазами он отчетливо видел и траву в росе, и солнце, и ультрамариновые на горизонте горы.

Он решил просидеть в копне до темноты.

Вскоре на лугу появились женщина и мальчик-подросток. У копен они выпрягли лошадь. Женщина была одета в холщовые мужские штаны и, как молодуха, повязана белым платком. Мальчик прикрутил к гужу хомута толстую, длинную веревку и поехал к копнам, где скрывался Алеша. Обвязав копну веревкой, мальчик повел лошадь под уздцы. Копна медленно поплыла по кошенине, оставляя темный след и тугие жгуты сена из нижнего пласта.

Копновоз остановил коня рядом с женщиной.

Вслед за первой он подхватил еще копну и поставил ее там же. Алеша думал, что теперь они будут складывать сено на телегу, но мальчик снова вскочил на лошадь и рысью погнал к копне, в которой затаился беглец. Алеша похолодел: «Значит, он и меня потянет!..»

А копновоз уже соскочил с лошади, быстро и ловко заправил веревку и тронул коня. Лошадь напружинила крестец, и Алеша вместе с копной поплыл к стогу.

«Спрыгнуть и бежать!.. Спрыгнуть?..» Но все медлил.

Мальчик уже подводил лошадь к стогу. Алеша, взметнув верхний пласт сена, спрыгнул на землю.

Застигнутая врасплох, испуганная лошадь ткнулась на передок и уронила мальчика. Женщина пронзительно вскрикнула.

Алеша, не чуя земли под ногами, мчался к зарослям кустарников. Как перебежал колкую кошенину, как выбрался из топкого озера, в которое вскочил, стремительно несясь по лугу? Ничего, кроме спасительной заросли кустарников, не видел Алеша.

Ветер бил в лицо; казалось, что он распирает, жжет легкие и грудь. До кустарников не менее километра, а они были уже рядом. Еще десяток прыжков — и он спасен. Но сердце готово лопнуть, ноги путаются в густых травах. Сделав последние два прыжка, Алеша повалился в кустарник и пополз через тальник, сквозь шиповник, обдирая колени, лицо, руки. Заросли хмеля остановили Алешу. Он упал навзничь и прислушался: не скачет ли по лугу погоня, не раздается ли дозорный свист? Но все было тихо, жарко млеющие кустарники недвижимы.

Алеша отдышался.

«Кулачка или батрачка у копен?.. Может, проработают до вечера?.. А может, уже послала за казаками в станицу?.. Дотянуть бы до темноты…»

Но жаркий день был бесконечен. Прямые огненные лучи солнца раскалили листву кустарников, и Алеша обливался потом. Голова кружилась от запаха хмеля. Чувство опасности и усталости на время убило все другие чувства, но лишь только успокоился Алеша, как голод вновь стал мучить его. «Только бы добраться до гор…» — пытался отвлечься от мыслей о еде Алеша.

Багровое сквозь дым, как кровавое око, солнце наконец медленно опустилось.

«Минут через десять пойду…»

Но двинулся Алеша много позже. Уже выбираясь из кустарников на кромку луга, понял, что босому ночью без дороги идти невозможно.

Исколотые подошвы при каждом движении причиняли нестерпимую боль… Удерживаясь от вскриков, он с трудом пробирался по кочкарникам.

«Город на юг, горы на восток — буду держаться на юго-восток».

Казак на север держит путь.

Казак не хочет отдохнуть

Ни в чистом поле, ни в дубраве,

Ни при опасной переправе… —

попробовал подбодрить себя стихами Алеша, но наколол подошву о корень, от боли присел и страдальчески улыбнулся: «Хорошо было казаку держать путь на лошади».

…Шел мучительно долго. Первому камню обрадовался, как другу.

«Значит, горы близко…»

Поднявшись на холм, увидел огни города. Широкой подковой они растекались по равнине между двух рек.

Крепость, тюрьма, бой, гибель товарищей…

«Где-то, где-то уцелевшие мои друзья?» — вздохнул Алеша, повернул на юг и пошел прочь от страшных огней.

Боль в распухших подошвах была уже настолько острой, что с занесенной ногой Алеша стоял в нерешительности, прежде чем поставить ступню в предательскую траву: колючки мерещились ему всюду.

А горы были уже близко. Огромный массив их вырисовывался в сумраке.

…Восток уже зарозовел, когда Алеша добрался до первого ущелья и повалился у родника.

«Теперь спать, спать…»

Глава XIX

Алешу разбудил протяжный вой. Он сел и испуганно огляделся. «Сколько времени я проспал?..» Алеша помнил, что, когда дотащился до ущелья, начиналось утро. А теперь на востоке снова разливалась заря.

Вой повторился. Он несся с долины. И тотчас же совсем близко, в ущелье, завыло, завизжало, залаяло…

«Волки!» Алеша вскочил и прижался к утесу.

Ущелье раскалывалось от множества голосов. В щенячий визг прибылых вплетались баритональные басы переярков. Горное эхо дробило, усиливало, повторяло страшные голоса.

Алеша невольно стал отступать по чуть заметной тропке.

Но вдруг в разноголосый вой волчьего выводка ворвались новые пронзительные звуки, надвигавшиеся из долины.

Беспомощно озираясь, Алеша остановился. Пронзительный визг был совсем рядом.

И вот в седоватом свете раннего утра на узенькой звериной тропке, по которой отступал Алеша, показалась длинная бело-розовая свинья, а по бокам вцепившись в лопушистые ее уши, размашистым наметом скакали конвоирующие свинью два дымчато-серых волка.

Алеша Белозеров стремительно шарахнулся с тропинки, когда удивительная тройка пронеслась мимо.

Несмотря на страх, охвативший Алешу, он видел, как волки ударами тяжелых хвостов били пленницу по бокам, отчего она неслась еще быстрее и еще пронзительней визжала.

Опомнился Алеша далеко от страшного ущелья, на гребне хребта. Внизу, освещенная молодыми лучами солнца, сверкала речонка в небольшой долинке. Маленькая сказочная избушка «на курьих ножках» спряталась в березовой роще.

Алеша затаился в камнях. Ему очень хотелось спуститься к жилью человека и попросить хлеба. Большой вкусный кусок черного хлеба! И картошки, сваренной прямо в «мундире». Горячая тонкая шкурка прилипает к пальцам. Посыпанная крупной солью, она аппетитно хрустит на зубах, обдает нёбо ароматным, живительным теплом.

Снизу, от жилья, долетали удивительные звуки. Сначала Алеша подумал, что свистит перепел, но неожиданно перепел залился щеглом, малиновкой. А потом в этих звуках он уловил мелодию старинной песни.

Алеша понял, что это кто-то играет на незнакомом инструменте, и стал сползать с горы.

Теперь хорошо были видны ульи на зеленом лужке, белые конские черепа на шестах, омшаник, вырытый в земле.

«Пасека!»

Невидимый музыкант кончил. Алеша услышал в долине и подлинного щегленка, и свист перепела, и еще множество птичьих голосов.

Из-под навесика крошечной избушки вышел величественный седой человек.

Это был не старичок, не старик, как в первую же минуту отметил Алеша, а именно «седой человек». Выше среднего роста, прямой, широкогрудый и осанистый.

Пышная шапка волос на голове и длинная борода человека были настолько белы, что издали можно было подумать, будто он по пояс в мыльной пене.

Долгим взглядом пасечник окинул горы, посмотрел на небо и пошел к ульям. И только в походке человека, тяжелой, осторожной и медлительной, Алеша почувствовал старость.

Пасечник подошел к ближнему улью. Опустившись на колени, он приник к стенке улья ухом. Послушав, медленно, опираясь о землю рукой, встал и выпрямился.

Волосы на голове и бороде, попав в полосу солнечных лучей, ожили, загорелись серебристо-искристым светом. «Величественная старость-то какая!» — вспомнил Алеша толстовское определение старости.

Он глядел на спокойное лицо благообразного человека, вспоминая изумительную его игру, и тревоги юноши таяли. Экспансивный и восторженный от природы, Алеша уже любил пасечника, бездумно и бестрепетно вверял ему свою жизнь.

А старик все ходил и ходил по рядам ульев. Одет он был в просторные черные штаны, заправленные в голенища сапог, и коричневую рубаху, подпоясанную кожаным поясом.

Пасечник вернулся к избушке, вооружился луком, какие Алеша видел в музее, и скрылся в кустарниках.

Вскоре Алеша услышал судорожное хлопанье крыльев. Затаив дыхание, он ждал появления старика на полянке, но вышел пасечник бесшумно, почти рядом с камнями, за которыми лежал Алеша.

От изумления Алеша чуть не вскрикнул. Вблизи человек, с луком в одной руке и с убитой тетеркой в другой, показался ему еще необычайнее. До пояса мокрый от росы, с лицом детски розовым, с глазами по-детски светлыми и голубыми, как две капли воды из горного источника, он напомнил Алеше сказочного лесного старца. В волосах старика запутались веточки черемухи. Убитую тетерку древний охотник держал за лапки, вниз головой, и у нее из короткого толстого клювика падали рубиновые капли. Голова птицы беспомощно болталась на длинной мягкой шее. Через редкое летнее перо сквозило бледно-кремовое мясо.

Алеша смотрел на мясо: «Сейчас он будет варить птицу и есть. И тогда я выйду к нему. Он посадит меня… подвинет миску…» На глазах Алеши выступили слезы, но он не заметил их.

«Господи, какой дед! Какой дед!» — восторженно шептал Алеша.

«Лесной старец» подошел к сказочной своей избушке, бросил на траву птицу, повесил лук и призывно закричал:

— Манька! Мань-ка! — Голос его был густой, приятный.

На соседнем увале заблеяла коза. Алеша услышал цоканье копытец по камням.

Пушистая, белая, как голова старика, коза перепрыгнула через речку и остановилась у ног пасечника, подрагивая коротеньким хвостиком. Старик присел на корточки и стал доить Маньку. Струйки молока зазвенели по стенкам котелка. Пасечник доил козу и разговаривал с нею:

— Напаслась, налила вымечко… Стой, стой, глупая.

«Да это Робинзон какой-то!..»

Необыкновенная игра на таинственном инструменте, доисторический лук, голубые и ясные глаза старика, спокойный и величественный его облик — все покорило Алешу. Он уже не мог больше сдерживаться и поднялся из-за камней.

Но при первой же попытке шагнуть громко вскрикнул от боли.

Старик перестал доить козу и прислушался. Коза тоже повернула маленькую бородатую голову. Алеша выдвинулся из-за камней. Пасечник увидел его и поднялся. Алеша полз к нему, протягивая здоровую руку, улыбаясь и шепча:

— Дедушка! Милый дедушка!..

Глава XX

Алеша пил молоко прямо из котелка. Теплое, сладковатое, оно пахло козой, травами, милыми, добрыми руками деда… Алеша мог бы выпить его, кажется, сколько угодно. С каждым глотком он чувствовал, как в него вливается сила и бодрость. Алеша все запрокидывал и запрокидывал котелок, хотя на дне его остался только влажный дымчато-голубоватый налет.

Пасечник Поликарп Поликарпович Басаргин смотрел на голое худое тело гостя, на раненую руку, на поцарапанные в кровь икры и колени.

Алеша протянул деду пустой котелок, схватил руку старика и порывисто прижал ее к своему лицу. Крупная темноволосая голова его, острые плечи судорожно затряслись. Рука пасечника была большой и когда-то очень сильной. Сквозь тонкую светлую кожу на тыльной стороне ладони просвечивали вздувшиеся синеватые вены. Но Алеша не видел ни тонкой светлой кожи, ни расширенных старческих вен.

Он только чувствовал добрую руку у горячей своей щеки, хотел как-то выразить то невыразимое, чем полно было благодарное, порывистое его сердце к этому солнечному деду.

Когда еще полз Алеша, он ясно увидел, как в голубых светлых глазах деда отразился вначале испуг, растерянность и еще какое-то непонятное Алеше чувство. А потом радость.

И эту лучащуюся радость, только радость он и сохранил в своей душе.

Пасечник тихонько освободил руку и молча отошел к избушке.

— Ну, вот что, парень мой, — после продолжительного молчания сказал он, — я буду тебя кормить… — Белые брови его были сдвинуты, лицо сосредоточенно. — И лечить буду. Вижу я, что ты совсем сел, прямо надо сказать, на бабки. Ну, а человеку без ног грош цена. Потому что ежели мокрец у лошади укоренится — труба коню. Это уж поверь мне, парень мой… Около лошади я зубы съел. Бывало, чем только не пользуешь такого коня, какой только дряни не прикладываешь, а как в строй — вот тебе и заприпадал твой конь то на левую, то на правую, а то и на все четыре…

С первых же минут Алеша заметил, что Поликарп Поликарпович любит поговорить.

И эту особенность «лесного старца», как и его пристрастие к словам «парень мой», Алеша полюбил так же юношески бездумно, сразу, как полюбил его белые волосы, голубые ясные глаза и детски розовое лицо, точно у елочного деда-мороза.

— А теперь, пока суд да дело, пока ноги твои станут в строй, я тебе костыль вырублю. Ковыляй пока что на трех, парень мой…

Хотелось броситься на шею доброму деду, но Алеша только смотрел на него и улыбался без меры счастливыми, восторженными глазами…

— Рассказывай, парень мой…

Алеша и Поликарп Поликарпович лежали в избушке на нарах. На дворе была теплая, тихая ночь. В открытую дверь было видно небо, усыпанное звездами, слышались всплески волн в речонке. Посвистывали таинственные ночные птицы.

Днем пасечник промыл Алеше рану, приложил листики подорожника и туго перевязал чистым холщовым полотенцем. Из загноившихся подошв Алеши иглой извлек занозы, положил какой-то пахучей травы на тряпицы и подвязал под ступни.

В обед сварили тетерева. Алеша с жадностью набросился на мясо и хлеб. Перепугавшийся Поликарп Поликарпович с трудом вырвал у него огромный кусок хлеба и половину тетерева.

— Умрешь — что я буду делать?.. Что буду делать?.. — бессвязно твердил старик.

При этом он так был взволнован, так растерянно топтался вокруг Алеши, что юношу до слез растрогала забота доброго пасечника. И, хотя ему очень хотелось есть, он отодвинул на середину стола кусок хлеба, стараясь не смотреть на него.

Вечером пили козье молоко, закусывая ароматным черным хлебом, и чай с янтарной осотиной меда. Потом дед играл на изумительной своей жалейке, а Алеша лежал у его ног и смотрел пасечнику в лицо.

За день Алеша хорошо рассмотрел Поликарпа Поликарповича Басаргина. И вблизи он казался таким же величественным и, несмотря на свои восемьдесят два года, прямым и осанистым. Правда, высокая когда-то грудь его провалилась, правда, голубые глаза слезились немного, а в ушах и в носу рос кустистый желтоватый волос, но зрение и слух его были лучше, чем у Алеши, зубы целы все и никогда не болели. Память свежа настолько, что он помнил фамилии генералов, номера полков, имена и отчества сослуживцев, названия городов и местечек, где побывал за долгие свои походы.

— Рассказывай, парень мой…

Алеше и самому неудержимо хотелось рассказать деду все, что случилось с ним, поделиться планами об уходе в горы. Весь день он ждал вопроса пасечника. Несколько раз порывался заговорить, но не решался, а болтливый дед рассказывал все больше сам.

«Какой он деликатный и тонкий! Для него я человек, попавший в беду. И ему нет дела, уголовник ли я или опасный политический преступник». Алеше нравилось сознавать себя «опасным политическим преступником»…

— Я ничего-ничего не утаю от вас, Поликарп Поликарпович. Я расскажу вам все, как отцу родному… — Алеша перевел дух.

Сказал он все это порывисто и горячо, но ему показалось такое начало недостаточным.

— Если бы враги начали меня четвертовать или поджаривать на медленном огне, то и тогда никому, кроме вас, Поликарп Поликарпович, не рассказал бы я всего… — Только после такого вступления Алеша приступил к рассказу.

— Собственно, партийного билета я не имею, но я абсолютный большевик в душе. И мой отец — московский врач Николай Николаевич Белозеров — тоже сочувствует партии большевиков.

В охватившем Алешу волнении, он сел на нарах и подвинулся к деду.

Пасечник завозился на постели и из темноты спросил:

— А ты расскажи, парень мой, как из престольного города Москвы в наш город попал. Почему ко мне явился голый и откуда у тебя огнестрельная рана в плече?..

— На Алтай, в ваш город, приехал я год тому назад с этнографической экспедицией. К экспедиции присоединился на правах участника-любителя, по просьбе друга отца, профессора Почесова. В экспедиции ученые старички — беспартийщина. Добрались мы с грехом пополам до вашего города. В трех километрах от пристани пароход четверо суток на мели просидел. Остановились в номерах. Дело было ночью, поужинали кое-как остатками. А утром мои голодные профессора пристали с ножом к горлу: «Идите, Алексей Николаевич! Вы у нас самый молодой, к тому же горячий сторонник советской власти, — и с эдакой издевкой: — идите разговаривайте с уездными продкомиссарами». А нужны были нам печеный хлеб, крупа, масло, сыр-брынза, ну, и копчености там, сушености разные…

Не мог я отбиться — пошел. Иду. Улиц не знаю, у встречных спрашиваю: «Товарищи, где здесь уездный комитет партии большевиков?» Вначале я решил в уком зайти с просьбой оказать содействие научной экспедиции.

Смотрят на меня люди, точно глухонемые, молчат, идут дальше. Я к другим. Один только вместо ответа меня спросил: «Да вы что, с луны свалились?..»

Обиделся я и пошел к центру. Думаю: «А ну вас, не в лесу я, и сам найду кого нужно». Вышел на базарную площадь, а по ней вооруженные всадники разъезжают. Но я и на это внимания не обратил — уж больно меня мои профессора разозлили. В Петрограде, в Москве рабочие на голодном пайке сидят, а им сыр-брынзу, — будь он проклят, этот сыр-брынза! — и чуть ли что не птичьего молока…

Вижу, едет по улице красногвардеец. Я к нему. Уж этот, думаю, скажет. У нас в Москве красногвардейцы самый милый и обязательный народ. «Товарищ красногвардеец!» — кричу я. А он оглянулся на меня, и глаза у него словно дымом подернулись. «Волк, говорит, тебе товарищ в темном лесу». И погрозил плетью. Что за народ, думаю, словно бы и не в Стране Советов я… Дальше иду. На перекрестке встретились два толстых субъекта. По виду лабазники. Сняли фуражки — и ну целоваться. «Христос воскрес!» — «Воистину воскрес…» А пасха давно прошла. Удивился я и пошел дальше. Смотрю, у пожарного депо кавалеристы конвоируют безоружных людей и открыто порют их нагайками. Среди несчастных женщина-еврейка, а с ней мальчик, кудрявый, черноволосый, лет двенадцати. Мать закрывает его телом своим от ударов всадника. Кавалерист огромный, толсторожий, со шрамом через левую щеку… А глаза у женщины большие и страшные…

Голос Алеши зазвенел. Поликарп Поликарпович поднялся на нарах.

— А конь под казаком не рыжей ли масти и не с лысиной ли во лбу был? — вдруг спросил он Алешу.

— Правильно! Рыжий и с белой отметиной на голове…

Алеша был так взволнован рассказом, что не заметил, как дед Басаргин нервно поглаживал серебряную бороду и как-то глуховато покашливал.

— И каждый раз, как налетал на женщину толсторожий негодяй, арестованные мужчины вталкивали ее в середину, а бородатый палач, размахивая нагайкой, пробивался и начинал сечь еврейского мальчика. «Товарищи! Что вы делаете?» — не помня себя, закричал я и бросился к бандиту. «А кто ты такой будешь, гражданин?» А на мне клетчатая фланелевка, белая фетровая шляпа, через плечо фотографический аппарат. Выдернул я из кармана, показываю ему удостоверение личности: «Алексей Белозеров (беспартийный) командируется Наркомпросом РСФСР» и т. д.

Мыкал он, мыкал, вернул мне удостоверение, засмеялся и говорит: «Невелика же ты птица, не в свои дела вмешиваешься». Вскипел я: «Вы не смотрите, товарищ красногвардеец, что в документе написано «беспартийный», — как всякий коммунист, как всякий гражданин Советской Республики, я категорически про…» Он не дал мне договорить… От первого удара у меня слетела шляпа. Схватился я за лицо и потом не помню, что они делали со мной. Очнулся я в тюремной камере, избитый, раздетый до трусов и майки. Только в тюрьме я узнал, что в ночь нашего приезда в городе произошел колчаковский переворот. А дальше — порки, издевательства, расстрелы, наконец, восстание, бой и бегство…

Поликарп Поликарпович зевнул:

— Поздно, пожалуй. Мне уж скоро Маньку доить. Давай-ка отдыхай, парень мой.

Дед повозился на постели и вскоре заснул.

Возбужденный собственным рассказом, Алеша лежал с открытыми глазами. Какой-то осадок горечи, неосознанная, неясная еще тревога поселились в его душе. Алеша не смог бы объяснить себе почему… Заснул он не сразу.

Глава XXI

На солнцевосходе проснулся и Алеша. Плечо, ноги, как показалось ему, болели еще больше. Чувство тревоги, с которой заснул он, не прошло за ночь.

Алеша с трудом сполз с нар и выбрался на крыльцо.

Пасечник молился в нескольких шагах от него. Вдохновенный молитвенный экстаз деда показался ему прекрасным. Он следил, как шевелятся его губы, как взметывается рука, сложенная в щепоть. Сам Алеша не верил в бога, но непосредственная, слепая вера других трогала его недоступной ему, какой-то поэтической сущностью. Чувство горечи, тревога бесследно испарились из романтически восторженной души его.

Но молитва пасечника и созерцательное настроение Алеши были прерваны волчьим воем. При первых звуках знакомой ему песни у Алеши мурашки пробежали по телу. Как и в предыдущую ночь, на вой матерого разноголосо отозвалось гнездо в соседнем ущелье.

Поликарп Поликарпович встал с колен, увидел Алешу и радостно улыбнулся.

— Проснулся, парень мой!.. — Поликарп Поликарпович подошел, похлопал Алешу по плечу. — Никак мои волчишки разбудили тебя? — спросил он Алешу.

— Как ваши? — удивился Алеша.

— Мои! — серьезно повторил пасечник. — Мои волки! Потому что сумежное с долинкой ущелье — мое надельное. А в нем аккуратно через год, много через два, волчица мечет волчат. А как только глазенки пролупятся у них, я — в ущелье. Нож за голяшку, винтовку за плечи — и к гнезду. Мечет же она из разу в раз в одном месте. И тут главное — волчицу из гнезда выжить. Бывает, и не застанешь ее — шляется. А ежели в гнезде — стрел дашь или огня подложишь, она и высигнет. И вот начнет крутиться поблизости. Иной раз напуск на тебя сделает. Ну, тут, конечно, еще раз стрелишь. И снова она отскочит. Тогда уж иди смело — и крючком: багорчик у меня такой есть. Да вот он стоит, — дед указал на заржавленный крючок, насаженный на тонкую пихтину. — Зачепишь какого и выудишь… А уж щенок об эту пору визг откроет — уши вянут… Волчица же на месте стоять не может — мечется, а ты на нее винтовкой нацелишься… Видит она, что ни с какого боку тебя не взять, выскочит на взлобок, поднимет морду в небо и вот-то завоет… Дура она, не знает, что не отбирать их и не убивать пришел я, а только на задних лапках сухие жилки подрежешь им и снова в логово поотпускаешь. Ну, управишься, руки об траву оботрешь, перекрестишь свое хозяйство — и домой. И уж о волках до самых снежков никакой тебе больше заботушки. Она их с материком[5] выкормит. А главное — в толк возьми, что никогда они твою скотинку не тронут, потому ты их сосед и тебя им обижать не с руки. А промышляют они верст за пять, а то и за десять от своего гнезда. Зверь — зверь, а шалобаном[6] соображает: зарежь-ка, скажем, он у меня Маньку — да я его со всем гнездом… Вот он и норовит подальше на стороне разбойничать.

Алеше хотелось сообщить пасечнику о встрече с волками, но, увлекшись, дед продолжал рассказ:

— По первозимку волчата станут с добрую собаку, и шкуры у них выкунеют — сизые с искрой, тогда идешь снимать урожай. Тут даже и пуль не расходуешь, возьмешь только батожок поувесистей и отправишься. А у них и разгулка-то всего, что свое ущелье. Куда он побежит с подрезанными-то жилами? Кружится раскорячкой на ста саженях, задние ноги у него срастутся крючком. Одним словом, плохая их тут положенья. Все равно что твое дело с израненными ногами.

Поликарп Поликарпович взглянул на Алешу и засмеялся:

— Пешком его в любой момент настигнешь… Смехота… Ускребается он от тебя на култышках по снегу, а ты идешь к нему, и вот он подожмется весь таким манером. — Дед Басаргин втянул голову в плечи и пригнулся. — Хвостишка, как у побитой собаки, меж ног, а сам норовит в куст забиться. Зубы ощерит, щелкает и прожигает тебя глазами наскрозь… А глаза у него в ту пору зеленые, доспеются, как у змеи. Ударишь его раз-другой по пятачку — из ноздрей юшка потечет, распустится весь, обмякнет — и готов. На полусотку с гнезда вытягивают. А полусотка, сам знаешь, что значит в нашем хозяйстве… Вот и теперь растят шкуры мои волки, а к осени, бог поможет, сыну в хозяйство и разоставок. Самому мне больше, чем гривенник богу на свечку, не требуется. Ну, а сыну — помощь. У него семья. Одних внуков у меня шестеро… Вот я и промышляю для них чем бог пошлет… А так, чтоб самому — боже упаси! Только и нужно мне грешное тело прикрыть да угодникам на свечки…

Алеша рассказал деду, как он попал к логову и как два серых матерых волка «вели» в ущелье огромную свинью.

Дед схватился за живот и присел, трясясь от смеха.

— Да это… это га-а-а… Это га-а… — бессвязно выкрикивал пасечник; из голубых его глаз покатились слезинки.

Алеша долго не мог понять смысла его слов.

— Ганькину они, пасечника из Аблакетской речки, свинью утарабанили, — объяснил он, утерев слезы. — Вот-то почертыхается, старый пес. Вот побегает, почушкает свою Ховрю, — и дед снова захохотал весело и беспечно.

И во время рассказа о волчатах, и теперь, когда дед смеялся над бедой соседа, Алеша думал, как рядом с добротой и кротостью в старике уживается жестокость. Но чувство любви и восторженной признательности к деду тотчас же нашло оправдание его поступкам:

«Он как природа — прост и мудр. Велик и жесток. Попробуй сердиться на гром, убивающий путника в грозу».

Алеша вспомнил рассказ деда о семье, о внуках, для которых он живет и бескорыстно работает.

«Да это же король Лир!..»

Дед осматривал ульи, доил козу Маньку, а Алеша лежал на полянке и, подставив ноги солнцу, смотрел на неторопливые движения пасечника.

— Ну, парень мой, и проголодаться пора. Я ухой тебя свеженькой угощу. У меня рядом в омуте четыре харюза добреющих кормятся…

Старик взял удочку и пошел к речке. Вскоре он пришел к Алеше с двумя крупными крапчатыми рыбами.

— Уж и уха же будет, парень мой!

— Смотрю я на вас, Поликарп Поликарпович, вы кудесник. Вы прямо лесной кудесник. И птицы, и рыбы, и пчелы, и волки — все вам подвластны…

Алеша прожил на пасеке семь дней. Рану на плече затянуло. Ссадины и проколы тоже подживали. На месте отваливающихся струпьев белела новая кожа. Алеша посмотрел на свои ноги и закричал:

— Дед! Смотрите! Смотрите! Через день я плясать смогу.

Алеша повеселел, пробовал играть на пасечниковой жалейке.

Все чаще он заговаривал с Поликарпом Поликарповичем об уходе в глубь гор. И каждый раз Алеша замечал, что красивое лицо деда хмурилось, а голубые глаза становились беспокойными, скорбными.

«Как он привязался ко мне!»

И Алеша, щадя пасечника, старался реже напоминать о минуте разлуки, продолжал ходить с костылем, хотя потребности в нем и не было.

В последние дни дед окончательно утратил спокойствие: потерял аппетит, тяжело вздыхал, не брался за жалейку, часто и подолгу смотрел в сторону города.

«Ну и где пропал? Где пропал человек?..»

От сына пасечник слыхал о восстании в тюрьме, знал, что разыскивают убежавших большевиков. Старик ждал его на пасеку с запасом печеного хлеба. От сына же узнал пасечник о денежных наградах, об обещанных производствах за поимку большевиков. Поликарпа Поликарповича, бывшего вахмистра и георгиевского кавалера всех степеней, огорчало, что сын его за всю свою службу, несмотря на усердие, оставался строевым казаком.

Вот почему с первого же дня появления беглеца на пасеке Поликарп Поликарпович Басаргин твердо решил, что поимку большевика объявит по начальству сын: «И деньги, и производство!..»

И вдруг — сын словно пропал, а беглец засматривается на горы и только и думает об уходе.

«Да ведь как обводит, как подъезжает! Любящим, чуть ли не сыном родным прикинулся. Посмотрим, кто кого перехитрит…»

Вечером долго засиделись у костра. Алеша был особенно оживлен: первый раз сегодня без боли он поднял раненую руку в уровень с плечом.

В печальных глазах деда Алеша видел тоску близкой разлуки. Мальчику хотелось сгладить печаль старика, рассеять его мрачные мысли, и он стал рассказывать о Москве, о своем отце, о сборах в экспедицию.

Дед тяжко вздохнул и с неподдельной тоской сказал:

— Известно, хоть до кого доведись. Каждому родителю лестно своего дитенка в люди вывести. На то мы и отцы.

Алешу растрогала глубина и искренность сочувствия деда. Он нервно разгребал веточкой угольки в костре. Вспыхнувший синеватым пламенем костер осветил хмурое лицо деда.

— Вы понимаете, Поликарп Поликарпович, мне трудно выразить вам… — Алеша замялся. Молодое его лицо приняло серьезный, сосредоточенный вид. — После того как я вырвался из пасти смерти, мир мне кажется совершенно новым. Вот смотрю на этот догорающий костер и ликую. Слушаю, как плещет речонка, и в шуме ее мне чудятся симфонии. Эти горы, ваша избушка, где я провел счастливейшие в моей жизни дни, — все воспринимаю по-новому.

Пасечник перебил Алешу:

— Так неужто, парень мой, ты завтра в ночь уходишь от меня?

И в вопросе и в глазах старика Алеша почувствовал такое неподдельное страдание, что не решился подтвердить свое решение.

— Да нет же, успокойтесь, Поликарп Поликарпович! Куда мне спешить? Поживу, пока не надоем вам.

Пасечник повеселел:

— Ну, парень мой, спать! Спать со Христом, а утро вечера мудренее…

Глава XXII

На следующий день Алеше еще более бросилось в глаза беспокойство деда. Пасечник не мог даже молиться; он поднялся на гору и долго сидел, оцепенело уставившись в пространство.

Алеша разложил костер под треногой, вскипятил чайник, сварил картофель, а дед все не возвращался.

За завтраком пасечник не притронулся к картофелю.

— Поясница расклеилась, в ногах мозжание открылось — свет не мил, — объяснил он Алеше отсутствие аппетита.

За обедом дед тоже ничего не ел, тяжело вздыхал, был молчалив, рассеян.

«Как все-таки эгоистичен человек! Явился неизвестно откуда, заставил полюбить себя — и до свиданья… оставайся, старик, с пчелами и козой…» Алеша вспомнил отца своего в последние дни сборов. Он также прикинулся больным и в день отъезда не пошел на работу. Чаще обычного отец заходил к нему в комнату и под всякими предлогами засиживался у него.

Алеша взглянул на пасечника:

— Поликарп Поликарпович! Я все вижу и чувствую…

Дед вздрогнул и поднял на Алешу испуганные глаза.

— Поверьте, если бы мог я прожить у вас до осени, с радостью прожил бы… Но, сами понимаете, пасека близко от города, заглянет посторонний — и я пропал. Вот почему я твердо решил сегодня ночью уйти.

Лицо деда покрылось мертвенной бледностью, губы так затряслись, что Алеша раскаялся в своей безжалостной прямоте.

— Нет, парень мой, как хочешь, а сегодня я тебя не отпущу. Знаешь, какой сегодня день?

Алеша удивленно взглянул на деда.

— Сегодня праздник батюшки Ильи-пророка. И никакие самомалеющие дела сегодня не затевают. В этот день добрый хозяин коня не заседлает. А ты вздумал в опасный такой поход… Не пущу! До завтрашнего вечера не пущу, так и знай!..

Алеша согласился. Пасечник повеселел. Вечером дед сварил пшенную кашу на козьем молоке. Тотчас после ужина он заторопил Алешу:

— Спать! Спать, парень мой! А то мы с тобой весь клев наутро провороним.

Алеша покорно пошел за дедом в избушку. Лежали молча. Скоро он услышал храп Басаргина.

«Неужто уснул?»

— Поликарп Поликарпович! — негромко окликнул деда Алеша, но старик не отозвался.

«Переволновался, устал старик… Пусть спит. Усну и я последнюю ночку на этих нарах».

Однако сна не было: Алеша старался представить далекий путь в неведомые горы, в глухую алтайскую тайгу, встречи с опасными зверями и с еще более опасными людьми.

«Жизнь — борьба! И чем серьезнее, опаснее борьба, тем острее, ярче ощущение жизни», — философствовал Алеша.

На пороге юности, когда формировалось, росло тело, росла и душа Алеши, пробуждалась мысль. Книжный мир переплетался с миром, выдуманным им самим. Чужие мысли сливались со своими, и не было силы провести границы между ними.

«Однако же спать, спать…» Но перед ним вставали таинственные ущелья с шумными белоснежными потоками, бескрайная зеленая тайга, страшные лесные звери.

Вдруг его внимание привлек дед. Он осторожно поднялся и прислушался. Алеша невольно замер.

— Спит! Слава богу! — таинственным шепотом произнес старик и тихонько полез с нар.

Сердце Алеши тревожно екнуло. Он собрался было окликнуть деда, но что-то удержало его. Юноша стал пристально всматриваться в темноту. Поликарп Поликарпович бесшумно обувался.

«Куда это он в полночь? Куда?..»

Ничего особенного не было в том, что дед ночью собирается выйти из избушки, но Алеша страшно обеспокоился. Надвигающуюся опасность он чувствовал теперь так же остро, как в копне, когда к нему с обнаженной шашкой подходил казак.

Пасечник обулся и, бесшумно ступая, вышел за порог. Алеша, вытянув шею, стал напряженно слушать, потом спрыгнул на пол и подошел к двери.

Поликарп Поликарпович стоял с костылем в руках. Луна освещала его лицо с сурово сдвинутыми бровями. Старик перекрестился, тревожно взглянул на высоко поднявшуюся луну и быстро пошел по тропке.

— К утру… успеем, — расслышал Алеша негромко сказанные пасечником слова.

«Куда? Куда успеем?..»

Алеша выскочил из избушки и пополз по тропинке за Басаргиным, скрывшимся за выступом утеса. С перевала мальчик увидел фигуру пасечника: дед направлялся по тропинке в город.

«А если старик для меня за хлебом?.. Если он мне сюрприз готовит… «К утру успеем… Успеем», — повторил он обрывок фразы. — Почему не «успею», а «успеем»?! Действительно, почему?!»

Тревожно бившееся сердце подсказывало: «Бежать!»

И лишь только Алеша вслух произнес это слово, как понял, что другого выхода нет.

«Бежать как можно скорей!.. — Алеша бросился к избушке. — Надену старые сапоги деда… — Он знал, что они лежат под нарами. — Штаны и рубаху красную, шляпу с проношенным верхом… Возьму нож, ковригу черного хлеба и два коробка спичек…»

Обо всех этих вещах Алеша думал не раз. Он собирался попросить их у деда перед уходом. Не раз Алеша мысленно примеривал сапоги и представлял себя в широкой красной рубахе деда и в шляпе: «Крестьянский парень с заработков из города».

Алеша метнулся в избу, плотно прикрыл за собой дверь и даже захлестнул ее на крючок. Потом завесил окно дедовым зипуном, нащупал спички и зажег лампу. Достал старые сапоги с порыжелыми короткими голенищами. Из деревянного сундучка взял штаны и рубаху. Одевался Алеша быстро и, несмотря на то что в избушке и во всей долинке он был один, совершенно бесшумно. Вскоре Алеша был готов. Ему казалось, что задержись он на несколько минут — и его возьмут. Алеше стали мерещиться шаги за стенами избушки. Он потушил лампу и долго прислушивался, припав к двери ухом.

— Давай-ка! — громко сказал Алеша и решительно открыл дверь.

Луна. Посеребренные росой травы, ульи с пчелами на полянке. Тишина. Алеша достал с крыши сарайчика старую шляпу деда, надел и пошел мимо ульев.

И странно: лишь только он покинул пасеку, как страх начал спадать, вернулись сомнения.

«А что, если я действительно ошибся? — Алеша остановился. — Каким подлецом я окажусь!..»

Быстрая смена настроений была особенностью его характера. Алеша убеждал себя вернуться, но страх все же был так силен, что он не смог противиться ему.

«А если хоть один процент опасности реален?»

Алеша пошел прочь от пасеки.

За кустарниками узкая долинка, заросшая высокой травой. Слева и справа скалистые хребты. Алеша решил подняться долинкой.

Пасека была уже чуть видна.

«А что, если вернуться на минутку и написать записку? Чернильный карандаш на полочке».

Мысль понравилась ему, он побежал вниз.

Только теперь, возвращаясь на пасеку, он обнаружил, что за ним тянулся издалека заметный на росистой траве след. Намокшие штаны прилипали к ногам, шлепали на бегу, холодили тело. Бежать под гору было легко.

Избушка выросла неожиданно быстро. Алеша вскочил в незакрытую дверь, нащупал на полочке огрызок карандаша. Под навесиком у деда стояли гладко оструганные доски для ульев. Алеша вытащил одну. Ковригу хлеба положил рядом.

«Милый неоцененный дед!» — размашисто написал Алеша, но след от карандаша был еле заметен. Алеша протянул доску по росистой траве.

«Милый дедушка Поликарп Поликарпович! — снова написал он жирными черными буквами. — Простите меня за мерзкий поступок. Но верьте, что за все, за все я отплачу вам сторицей. — Слово «сторицей» Алеша подчеркнул дважды. — Признательный Алексей Белозеров».

Алеша поставил доску к двери избушки. Облитая луной, она выделялась издалека.

Забыв о ковриге хлеба, Алеша побежал по следам деда к городу: он изменил план ухода. Тропинкой мальчик дошел до первых камней и одним прыжком вскочил на них. Перепрыгивая с плиты на плиту, он поднимался к гребню ущелья. Солнечная сторона этого ущелья была покрыта низкой выжженной травой, и след был почти незаметен.

Взобравшись на вершину гребня, Алеша пошел на юг.

Глава XXIII

Сына пасечника Басаргина звали тоже Поликарпом, но в полку, где проходил он строевую службу, за чрезмерное усердие и готовность в любую минуту бежать к вахмистру сослуживцы прозвали его «Поликаха, вахмистр кличет».

Кличка стала вторым именем казака. Облегченно вздохнул Басаргин, только вернувшись в станицу, когда он стал снова просто Поликахой. Но лишь его мобилизовали во время мировой войны, как снова неведомыми путями кличка воскресла. И вновь так же бесследно умерла она по возвращении в станицу. Но через год участник казачьего переворота, крепко зажиточный станичник, пятидесятилетний, седобородый уже колчаковец Басаргин, с отметиной через всю левую щеку, полученной от немецкого драгуна, снова стал «Поликахой, вахмистр кличет»…

Поликарп Поликарпович, поспевая за сыном на серой вислобрюхой кобыле, кочкой трясся на седле. Перекинутая через плечо винтовка больно колотила его по мослаковатым плечам.

— Ой, да… сдер-жи ты, ра-а-ади самого создателя… — выкрикивал старик.

Поликаха придержал поводья. Старик поравнял кобылу с конем сына.

— Как в ступе… Как в ступе толкет, будь она проклята!.. Успеем! Хранит еще твое производство, — угадывая состояние сына, успокоил пасечник Поликаху.

Но сын снова заторопил коня.

Сообщение отца о скрытом на пасеке большевике, его хитрость с откормом полуживого несовершеннолетнего беглеца глубоко взволновали Поликаху.

— Сынок, помни: большевика взял с боем, с опасностью для жизни. Он, мол, не глядите, что молодой, а хичнай — дрался, как лёв…

— С боем так с боем! — Поликаха понимающе улыбнулся: «Нет, голова-то, голова-то у старика!..»

Неделю тому назад Поликаха завидовал сослуживцу Гаврилке Салакину. На прииртышских лугах захватил он совсем старого, безродного бродяжку и выдал его за пойманного им большевика.

Всю дорогу Гаврилка Салакин гнал бродяжку впереди коня. Плетью окровянил ему лицо и спину. Получил он за него сотню рублей и был представлен в урядники, да загулял на радостях, а в пьяном виде проболтался. Соседи же и донесли. Деньги Гаврилка успел пропить, но производство пропало.

«А тут и настоящий, без подмесу, большевик, и эдакая придумка насчет поимки с сопротивлением, с опасностью для жизни. Вот тебе и геройский подвиг казака Басаргина».

Ехали молча. Вдруг Поликаха заговорил:

— Батяка! Сказывают, Кузьма Крючков уже вовсе не такой герой, а какими милостями, какой славой попользовался… Да и кто на службе не обманывает начальство, чтоб заработать крест иль производство? А тут собственная физиогномия… исхлюстай ты меня, батяка, по самым видимостям. Подумаешь, важность какая, — в пьяном виде за здорово живешь рвем друг другу морды… Только бей, батяка, без никакой жалости, чтобы всякому явственно было, что дрался я с большевиком не на живот, а на смерть. И что большевик мой, как ты правильно говоришь, не парнишка, а лёв. Через десяток дён присохнет, как на собаке…

До пасеки оставалось не более километра. Поликаха внезапно остановил лошадь.

— Пожалуй, сейчас, батяка, разрисуй ты меня под лихого героя, лишей израненного Кузьмы Крючкова. А то при постороннем-то, хоть и большевик он, а все будто неловко как-то. Да к тому же выдать, осмеять может.

Поликаха огляделся по сторонам. В горах было безлюдно и тихо. В синем небе меркли звезды.

— Ну что ж, сейчас так сейчас, сынка. — Старик объехал Поликаху справа, поставив сивую кобылу так, что голова ее была в уровень с крупом рыжего, а левое стремя отца соприкасалось с левым же стременем сына.

«Заехал правильно, как для рубки», — невольно отметил Поликаха.

— Сперва по скуле снорови, — попросил казак.

Во время широкого замаха отца Поликаха невольно откинулся в седле и закрыл глаза.

Поликарп Поликарпович с тяжелым выхрипом ударил сына в левую скулу. Бородатая голова казака сильно мотнулась, а строевой конь, не ожидавший толчка, качнулся под Поликахой.

— Тпру! Тпру, проклятый! — закричал на лошадь казак и схватился за разбитую скулу.

— Однако ты еще дюж, батяка!.. Думаю, что об этом месте такая кила набухнет, что за версту видно будет…

Поликарп Поликарпович испытывал и радость от похвалы Поликахи за не утраченный еще «басаргинский удар», и ему было жаль сына, крепко зажмурившегося во время замаха. Несмотря на длинную седеющую бороду, в эту минуту он напомнил ему того маленького, ласкового Поликашку, которого не раз дирывал за всякие провинности. Он, как настигнутый зайчонок, сжимался весь и от страха закрывал глазенки. Старику хотелось и ударить сына, и как-то так, чтобы удар был не особо чувствителен. «Лучше бы кто другой за меня…» Но на помощь другого рассчитывать в этом деле было нельзя, и он медленно и глубоко дышал, готовясь ко второму удару.

— Теперь по правой, батяка, — уж пухнуть, так пухнуть.

В голосе сына отец уловил и страх, и боль от полученного удара.

Поликарп Поликарпович покорно тронул сивую кобылу и заехал к Поликахе слева.

— Ты бы на землю слез, батька. На земле-то оно упористой, а я бы пригнулся с седла, — посоветовал сын.

Но по тону его голоса отец понял, что он храбрится и говорит, лишь чтобы ободрить себя.

— Ничего, я приподнимусь на стременах, — и старик с присвистом ударил Поликаху справа.

Второй удар был еще сильнее первого и пришелся не по скуле, а в подглазницу.

Поликаха вскрикнул и выронил из рук поводья. Из подбитого глаза обильно потекла слеза.

— Сослепу-то я, однако, в глаз тебя тюкнул…

— Бей, чертов старик! — закричал во весь голос Поликаха и, чтобы удержать сжатые в кулаки руки, закинул их за спину и крепко ухватился за заднюю луку седла. — Бей, тебе говорят!..

Крик его был так грозен, что старик, уже не раздумывая, удар за ударом начал опускать на разбитые нос и губы сына. На седых усах Поликахи выступила пена, а он все кричал:

— Бей! Бей!

Крик его был уже теперь истерически-злобный, переходящий в визг.

— Будет, сынок, будет, милый! — попробовал успокоить Поликаху испугавшийся пасечник, но раскипевшееся сердце казака горело, и он закричал на отца:

— Бей, чубуковый огрызок, а то я сам ударю…

Поликарп Поликарпович окончательно задохнулся.

— Подожди, ради бога… Дай ты мое проздышаться…

В этот момент и услыхал старик Поликарп глухое покашливание в кустах слева от тропинки. Поликарп Поликарповича бросило в жар. Он повернул голову и увидел стоявшего без шапки соседа по пасеке, злоязычного, ехидного старичонку Гаврилку Бедарева.

— Бог в помощь, Поликарп Поликарпович. А я свиньюшку свою ищу… — сказал Бедарев и поклонился Басаргину. — За что это ты его утюжишь? — Но он не докончил вопроса и не по-стариковски проворно юркнул в кусты.

Услыхавший голос Бедарева Поликаха глянул в его сторону, по-волчьи ощерил крупные зубы и вырвал из ножен шашку.

— За-а-арубблю-у старого кочерыжку! — прохрипел он и тронул коленями мерина.

Но Поликарп Поликарпович схватил рыжего за повод и шепнул сыну:

— Поедем!.. Светает!

Поликаха, не вкладывая клинка в ножны, поднял коня в карьер.

От быстрой скачки бороду его закинуло на плечи. Разбитое, горевшее лицо его освежал горный воздух.

Утес, речка, вынырнувшая из-за поворота избушка стремительно неслись навстречу, а Поликаха все бил коня обухом клинка по крутым ребрам.

Глава XXIV

Идти было легко и весело. Время от времени Алеша останавливался, ставил сильные, здоровые свои ноги, обутые в кожаные порыжевшие сапоги, на камень и любовался ими.

«Хоть на край света!..»

Прохладный горный воздух бодрил. Впереди, насколько хватал глаз, облитые луной, громоздились хребты гор, один другого выше и длиннее.

«Просторище-то какой!..»

И широкая красная рубаха деда, и прорванная на верхушке черная шляпа — все радовало Алешу.

Ему казалось, что в эту тихую, светлую ночь он один на всем земном шаре — не идет, а скользит по земле без мысли о том, куда, к какому дому спешить ему, что встретит он на пути. Не всюду ли его дом… Не везде ли он найдет приют и радость…

«Господи, какая тишина и красота!»

Алеша вспомнил о пасечнике и уже не мог не думать о нем.

«А как говорит, как говорит!.. — Вспомнились слова деда, когда он уговаривал его остаться еще на ночь: «Каждый кустик ночевать пустит», «Где стал, там и стан». Лесной мудрец!»

Ночь была на исходе. Пошли увалы, овраги. Склоны их заросли белым и розовым шиповником, золотистой акацией и какими-то никогда не виданными Алешей, величиной с блюдце, темно-пунцовыми цветами на высоких бархатисто-зеленых ножках.

Цветочная река прибоем била в утесистые берега. Пенные брызги ее взлетали на карнизы, неудержимо ползли по ним выше и выше. Алеша хотел проследить стремительный их взлет и, подняв глаза на скалистый утес, счастливо сощурился: из-за далекого снежного хребта поднималось солнце, яркое и молодое, обмытое в хрустальных ледниках…

«Ну вот, пусть теперь этот кустик передневать меня пустит», — и Алеша лег под куполами сросшихся акаций.

Было около полудня, когда словно от толчка проснулся Алеша. Раскаленное солнце стояло над головой. В кустарниках и разогретых травах томила нестерпимая духота. Алеша был весь в поту. В просвете акаций он смотрел на беловатое от зноя небо. Но лежать бездумно не мог. Тревога охватывала его. Чтобы отвлечься, Алеша стал наблюдать мир над головой.

На шиповнике, облитые солнцем, звенели золотисто-рыжие пчелы, жужжали празднично-нарядные мохнатые шмели. Опускаясь на белые и нежно-розовые чаши цветов, они проникали в душистую их храмину, погружаясь и как бы засыпая там. Зеленые, как изумруд, и красные, как рубин, толклись, гудели в воздухе мухи.

Алеша поднялся, окинул взглядом долинку и, еще не разобравшись в том, что успел увидеть, быстро присел на корточки. Солнце, цветы, пчелы, весь зримый и незримый мир вдруг исчез, а все существо его сосредоточилось только на том, что схватили хрусталики его глаз на соседнем хребте:

«Разъезд!»

Кавалеристов Алеша научился отличать издалека по посадке. Его больше всего испугало, что всадники ехали прямо к нему: «Как собаки по следу!»

Алеша припал к земле. Ему хотелось врасти в нее. Но пролежать спокойно он не мог и полминуты и стал озираться по сторонам. Кругом были кусты шиповника и акации, но Алеша проклинал себя, что так близко от гребня остановился на дневку.

Он уже хотел ползти вглубь, но перерешил: «А вдруг заметят по движению кустарников, что тут кто-то есть…»

Вскоре до слуха Алеши долетел звук подков о камни. По нарастающему топоту он определил, что разъезд не далее пятидесяти метров.

Алеша закрыл глаза. Ему казалось, что кавалеристы уже заметили его и через минуту он будет схвачен.

«А что, если вскочить и броситься по косогору вниз!.. Вскочить! Вскочить!..»

Эта мысль так властно овладела им, что Алеша, боясь поддаться искушению, крепко уцепился за корни акации.

Цок, цок, цок… — короткий металлический звон.

«На меня! Прямо на меня!»

Алеша все прижимался и прижимался к земле животом, лицом. Казалось, не было силы, способной отодрать его, казалось, не поднимет он головы даже и тогда, когда всадники остановятся над ним и прикажут встать.

«Буду лежать, как мертвец. Пусть убивают…»

И вдруг до слуха Алеши долетел голос одного из всадников:

— Кобыла ухи распустила, запинаться начала, того и гляди, станет… Отдохнуть бы в этих кустах.

Алеша вздрогнул, оторвал от разогретой, отдающей сладковатой прелью земли лицо и не далее как в десяти метрах увидел пасечника Поликарпа Поликарповича Басаргина верхом на сивой лошади. За плечами у старика болталась винтовка, и весь вид его был совсем иной. «Бандит от головы до ног!»

Алеше показалось, что он перехватил даже взгляд хищных его глаз. С затаенной злобной улыбкой Басаргин двигался прямо на него. От бессильной ярости Алеша утратил страх и, стиснув зубы, стал ждать ужасного старика. Пальцы Алеши впились в землю с такой силой, что из-под ногтей выступила кровь.

Следом за стариком ехал его сын. Сходство их было так велико, что, несмотря на необычно толстое, в багровых кровоподтеках, словно изжаленное осами, лицо, он был похож на отца, как походят одно на другое два яблока с одной яблони. Тот же размах бровей, те же плечи и грудь, только сильнее, чем у отца. И если бы побелела у сына такая же густая грязно-серая борода да спала опухоль на толстой морде, он, как и отец, стал бы похож на бога Саваофа, каким рисуют его владимирские иконописцы.

Всадники были не далее пяти метров, и беглец рассмотрел, что на левой щеке младшего Басаргина, от виска до мочки уха, широкий шрам. «Палач, истязавший женщину с ребенком», — Алеша узнал казака и рослую рыжую, с лысиной на голове, лошадь, на которой он ехал.

Сын что-то буркнул в ответ на предложение отца об отдыхе, но что — Алеша не разобрал.

Казаки уже проезжали Алешу, и он не удержался, повернул голову вслед за ними. Треснувший ли сучок или дрогнувшая ветка выдали присутствие живого существа в кустах. Конь младшего Басаргина чутко вздрогнул, раздул ноздри и громко фыркнул. Выпуклый глаз его с вывернутым белком испуганно покосился в сторону беглеца.

«Пропал!» — оборвалось сердце Алеши. Но казак поднял толстую плеть и рубанул ею коня по потному, лоснящемуся крупу. Лошадь сделала прыжок и, осаженная сильной рукой, затанцевала на месте, не зная, с какой ноги ступить, и только через несколько секунд пошла вприпляс, грызя удила и отфыркиваясь пеной.

Старая же кобыла пасечника как шла, понуро опустив голову, так и прошла, не пошевелив даже отвислым ухом. И сам Поликарп Поликарпович, разбитый и усталый, даже не оглянулся на сына и продолжал ехать, ссутулившийся, погруженный в свои думы.

Алеша повернулся и стал следить за проехавшими казаками. Он ни на секунду не отводил от них глаз, пока всадники не скрылись за смежным с долинкой хребтом.

Юноша поднялся в кустарниках во весь рост и сразу же почувствовал, что смертельная усталость давит ему на плечи. Он снова опустился и закрыл глаза.

— Гады! Гады! — шептал он. — Гуманничали мы с вами.

Алеша не знал, кто и когда гуманничал с Басаргиными, но то, что они существуют на земле, наполняло его злобой. «Идиот! Вернулся — записку написал подлецу!.. «Милый дедушка!» — с презрением вспомнил он слова записки. — Глупый, желторотый птенец! Наивный мечтатель! Когда ты повзрослеешь, бросишь мечтать и станешь думать?» Алеше казалось, что вот сейчас, с этой минуты, он, глубоко осознав случившееся, начинает мыслить.

«Да ведь он тогда еще выдал себя! — вспомнил Алеша фразу старика о рыжей лошади во время его рассказа. — Как мог пропустить ты ее мимо ушей?.. «Лесной кудесник… Вы мне так же близки, как родной отец…» И эту мразь я сравнивал с отцом! Господи, до чего же я был слеп!..»

День до вечера тянулся невыносимо долго. Два раза Алеша спускался в долину, пил холодную родниковую воду, обливал голову и мыл лицо, а солнце все еще стояло почти в зените. «Теперь бы краюху хлеба сюда, да с родниковой водой!..» Алеша снова стал проклинать себя за возвращение на пасеку, за глупую рассеянность. Мир внезапно потух. Путь в неведомое показался страшным.

«Издохну где-нибудь, как голодная собака…»

Все злило его теперь: неспадавший жар, пряная духота цветов, мухи. В раздражении Алеша сорвал несколько чашечек белых и розовых шиповников. Нежные, пахучие, они лежали у него на потной ладони, легкие и прозрачные. Он взял в рот мягкий, сочный лепесток и незаметно съел его. Нарвал полную горсть и тоже съел. Рот его пропитался запахом роз, но ощущение голода уменьшилось. И все-таки раздражение не проходило. От духоты ли, от пережитого ли волнения разболелась голова. Мнительному Алеше показалось, что он серьезно заболевает.

— Этого еще не хватало! — громко сказал он.

В ледяной воде родника долго мочил голову.

«Конечно, это что-то серьезное… Ну и пусть! И сдохну!» Он взглянул на свое отражение в прозрачной чистой воде. Длинное худое лицо, завитки мальчишечьих еще кудрей…

Ему стало жаль себя, и он заплакал. В слезах Алеши выливался и неутоленный голод, и кровная обида на пасечника, и крушение веры в людей, и стыд за легкомысленную свою доверчивость.

Слезы омыли душу Алеши: он уснул и проспал до вечера.

Сон не утолил голода, но подкрепил силы. Головная боль прошла. Раздражение начинало спадать. В тугих, отрывистых звуках кузнечиков, наполнявших воздух в эту пору лета, слышалась бодрость и беззаботность. Молодость, неизрасходованные силы жизни затопляли первое большое горе Алеши, горькое разочарование в самом себе.

Вспомнив толстое, в радужных кровоподтеках лицо младшего Басаргина, Алеша не смог удержать улыбки.

— Кто-то хорошо отплатил ему все-таки за мальчика и женщину, — сказал он и поднялся с земли.

Глава XXV

В горах и на полях было безлюдно: покос кончился, жатва еще не наступила. Алеша шел четвертую ночь и не встретил ни одного человека. Несколько раз он выходил к деревушкам, но, заслышав собачий лай, обходил их стороной и снова спускался из пади в падь, переваливая хребет за хребтом.

Голод не страшен только тогда, когда человек уверен, что скоро утолит его. За эти четыре дня Алеша хорошо узнал, что такое голод. Цветы шиповника, поглощенные в неумеренном количестве, вызвали мучительную рвоту и такую слабость вслед за нею, что он долго лежал недвижимый, с закрытыми глазами.

Зато на следующий день у него был праздник. Он наткнулся на покинутый покосниками балаган и, обшаривая углы, нашел краюху настоящего черного, ржаного хлеба. Правда, хлеб сильно заплесневел сверху, но это все-таки был самый ароматный, самый питательный и вкусный хлеб, какой когда-либо ел Алеша.

Вначале он даже не поверил глазам, когда, приподняв пласт сена, в темном углу балагана наткнулся на что-то черное и упругое на ощупь. Но, выскочив с караваем на свет и рассмотрев его, он не сдержал радости и закричал ликующе громко.

Да, это действительно был счастливый день. Вблизи балагана, в овражке, прямо из утеса бил родник. Покосники вставили в расселину скалы зеленую, полую внутри маралку, и из сочной, прозрачной дудки лилась кристальная струя воды. Алеша устроился на обомшелом камне и подставил рот под холодную струю.

Счастье весь день сопутствовало ему. Тут же, у потухшего костерка с грудой голубоватого пепла и сизо-черных углей, беглец нашел обглоданную покосниками большую кость. Кость лежала в траве и была влажной от росы. Мяса на ней не было, но внутри кости был янтарный жир. Алеша схватил находку и, согнувшись, побежал с ней в овражек.

В этот день он впервые убедился, как немного надо человеку, чтобы почувствовать себя счастливым.

На шестую ночь Алеша подошел к тайге. Деревни и заимки встречались теперь совсем редко. Алеша решил идти днем. Ночью легко натолкнуться на зверя или погибнуть при переправе через быстрые горные реки.

Краюха хлеба была давно съедена. Несколько раз в прозрачном воздухе высокогорной тайги Алеша замечал кудрявый дымок, как синяя шерстинка вьющийся от костра, но тотчас же забирал в сторону и уходил от него.

«Люди!» Алешу тянуло к ним, но он боялся их больше зверей. Боялся и хотел встречи с ними. Еще в тюрьме не раз слышал он, что в тайге, в глухой непроходимой ее части, формируются партизанские отряды. К ним и держал путь. Других путей не было у Алеши.

В тайге стояли вечные сумерки. Зеленые кроны прямых высоких сосен шумели над головой. Цепкие лапы пихт хватали за лицо. Под ногами мягко пружинил мох. Ручьи и речки встречались в каждом ущелье. Прозрачные и голубые, они были переполнены проворными хариусами, ускучами, красноперыми тайменями.

Часто из-под ног с громом вырывались пепельно-серые глухари. Алеша вздрагивал и голодными глазами смотрел, как улетало от него мясо. Прекрасная и богатейшая природа южного Алтая окружала его, а он уже третьи сутки питался лишь водой и воздухом.

Как Алеша ненавидел себя! Он, перечитавший сотни книг, не умел поймать рыбу в пенистом потоке, отличить съедобные корни и травы от вредных. Как жалел Алеша, что утратил способность предков добывать себе пищу всюду, где бы они ни находились.

Тайга пугала Алешу каждым поворотом, пещерой, зарослью. Первый день измучил его страхами. Алеша с ужасом думал, как проведет он первую ночь в тайге, в соседстве с хищными зверями.

Он срезал березку и решил нож свой насадить на конец ее, подобно рогатине. С рогатиной провозился не менее двух часов, но зато ручку ножа так прочно вогнал в хорошо оструганный березовый черенок, что у него получилось надежное оружие.

Вскоре путь преградила порожистая река. Крутое падение воды Алеша услышал издалека. Он подошел к высокому утесу, с которого огромной живой стеной прыгала река на каменистое ложе и, разбиваясь на тысячи радужных струй, неслась, белая, клокочущая, меж мокрых черных валунов в ущелье.

Захваченный величием водопада, Алеша стоял не менее часа и смотрел то на бушующий поток, то на прибрежную, почти сухую, пену. В омуте он увидел высоко выпрыгнувшую рыбу, а подкравшись к камням, рассмотрел в прозрачной до дна воде крупного розовоперого тайменя.

Алеша взобрался на валун и, дрожа от нетерпения, стал целить в сине-стальную спину рыбы. Но или сильно волновался он, или руки и ноги его ослабели от усталости и голода, только во время удара он не сохранил равновесия и упал в омут.

Алеша выпустил оружие из рук, схватился за камень и стал выбираться к берегу. Только на берегу он вспомнил о своем ноже. Алеша бросился к воде и увидел, как течение, подхватив его, стремительно несло по волнам.

Алеша бросился вдоль берега, но на первом же повороте ему преградил путь густой кустарник и бурелом; он запутался в нем.

Обессиленный, Алеша опустился у подножия огромной сосны.

Близился вечер. Небо заносило черными тучами.

Беда не живет одна: Алеша обнаружил, что, упав в омут, он утратил и второе свое сокровище — спички.

Глава XXVI

Алешу поразила какая-то особенная тишина. Травы, цветы как будто оцепенели.

Несмотря на близкий вечер, прохлада не только не наступала, но воздух стал гуще и удушливей. Алеша тревожно озирался по сторонам. Он только теперь заметил, что птицы исчезли. Мокрый, в прилипающей к телу одежде, Алеша пошел искать укрытие на ночь. Но не успел он дойти до первой лужайки, как услышал взволнованный шорох листьев над головой: казалось, деревья задрожали от страха.

Тьма сгущалась. Вечер разом перешел в черную слепую ночь. Едва Алеша успел перебежать лужайку и прислониться к дуплистому стволу сосны, как с неожиданной силой налетел ураган. Большое дупло, где затаился Алеша, внутри выгорело от удара молнии, но сила жизни, заключенная в корнях дерева, поборола огонь, и старая искрученная сосна упрямо зеленела. В глубине дупла, под ногами, Алеша почувствовал мох и листья.

«В чужую чью-то квартиру вскочил…» — подумал он, но, ослепленный оранжево-красной молнией, закрыл глаза. Следом ударил гром. Шум урагана, треск ломающихся деревьев — все покрыл удар оглушительного грома. Казалось, небо и земля раскололись, горы сдвинулись с места и обрушились в пропасть. Алеша никогда не слыхал такого удара. Громовые раскаты усиливались горным эхом, обвалами скал, подмытых хлынувшими потоками. Непрерывные зигзаги молний были огромны и причудливы. Нестерпимо яркий накал их мгновенно вырывал из мрака ночи и высокий скалистый увал за рекой с согнутыми соснами, и близкие деревья, освещенные от корня до вершины так ярко, что блестел и выделялся каждый листик, и белую от пены, стремительную реку.

Ливень, как и ураган, был страшен. С неба падали тяжелые потоки воды, словно скопившиеся в воздухе океаны обрушились на землю.

В один из взмахов огненного крыла Алеша услышал плеск поспешных ног по залитой водой лужайке.

«Медведь!»

Юноша раскрыл глаза и увидел, как к дуплу, в котором схоронился он, вприпрыжку бежал ночной бродяга — барсук. Барсука секли алмазные розги ливня. Ураган бросал его из стороны в сторону. Промокший, перепуганный, под ливнем барсук выглядел жалким. От страха он закрыл маленькие свиные глазки. Каждая шерстинка его блестела.

Но свет молнии потух так же быстро, как и возник. Алеша не успел отодвинуться от входа в дупло, как почувствовал, что вскочивший в логово барсук ткнулся ему в ноги.

Алеша так растерялся, что стоял недвижно, затаив дыхание. Перепуганный барсук в первый момент тоже не учуял гостя в своей квартире, но в следующую секунду так громко фыркнул и с таким шумом шлепнулся на залитую водой землю, что Алеша не выдержал и громко вскрикнул: ему показалось, что вслед за барсуком в спасительное дупло ломится застигнутый грозой медведь.

Страх все сильнее и сильнее охватывал Алешу. Каждую минуту ему слышалась тяжелая поступь зверя. При вспышке молний широко раскрытыми глазами Алеша оглядывал лужайку. И лишь только свет гас и чернота смыкалась вокруг, как он за каждым стволом представлял медведя.

Беспрерывно бил гром, земля содрогалась. Алеша дрожал, прижавшись к дуплу. Казалось, рассерженное небо в исступлении топтало землю, деревья, разрушало скалы, дробило горы. Обрушившийся на землю ливень был так грозен, что шумевшие с гор потоки переполнили одичавшую реку и она вырвалась из каменных берегов.

Неистовствующей ночи не виделось конца. На мокрое от водяных брызг лицо Алеши упали выбившиеся из-под шляпы волосы. Сырая рубаха и штаны прилипли к телу, покрытому «гусиной кожей».

Глава XXVII

Утром все показалось обычным.

«Одного человек должен стыдиться — страха».

Алеша вылез из дупла на залитую водой лужайку. Голод мучил его, и он пошел добывать пищу.

С деревьев каскадами обрушивалась вода. Чаши цветов были полны до краев. На широких листьях лопуха крупные капли дрожали, перекатываясь, блестели, как ртуть. От продолжительного ливня воздух был полон дождевой пыли.

Алеша промок и продрог до костей. Он решил пойти вниз по течению реки, рассчитывая найти прибитую к берегу рогатину. Голод теперь не оставлял его в покое ни на минуту. Алеша начал разбирать густую, спутанную ураганом и ливнем траву руками, пытаясь найти грибы. Из-под ног с тревожным квохтаньем взорвалась глухарка и, отлетев до первой сосны, села на нижний сук. Алеша бросился к ней, но глухарка переместилась на другое дерево и села еще ниже. Алеша сообразил, что глухарка отводит его от выводка, и вернулся к месту взлета птицы, Припав на колени, осторожно разбирал мокрую траву и пристально всматривался. Он решил вершок за вершком обследовать лужайку. Глухарка, вытянув шею, беспокойно квохтала.

Наконец Алеша увидел ржаво-коричневого глухаренка, лежащего между двух кочек. Спина птицы сливалась с прошлогодними желтыми и блеклыми стеблями травы.

Алеша подвинулся и осторожно протянул к нему дрожащую руку.

Глухаренок смотрел на Алешу круглыми, черными, как черемуха, глазами и только плотнее прижимался к земле. Надбровные дуги птицы были уже карминно-красного цвета, и на хвосте заправилось длинное дымчато-серое перо.

От страха глухаренок на мгновение закрыл глаза тонкими голубоватыми пленками. Рука Алеши подвинулась еще ближе, но глухаренок вдруг взлетел, оставив в сжатых пальцах Алеши горсть мягких теплых перьев.

Алеше показалось, что он потерял равновесие и падает в пропасть. Он опустился на траву и в изнеможении закрыл глаза. Но оцепенелое равнодушие длилось не более минуты.

«Где был один, должен быть и другой. И этого-то обязательно поймаю!..»

Алеша снова принялся разбирать мокрую густую траву. На неудаче с первым глухаренком он убедился: «Нужно действовать быстрей. Надо упасть на птицу всем корпусом…»

Однако, как он ни искал, глухарята пропали. Мысль о мясе ни на минуту не оставляла его. Алеша решил вернуться к дуплу и подстеречь барсука: «Должен же он снова явиться домой». Алеша выломал дубинку и залег вблизи дупла. Но веки его тотчас же слиплись, и он уснул. От сырости и холода проснулся ночью и заглянул в дупло. Там никого не было.

«Бросил свой дом барсук», — решил Алеша и сам забрался в мягкое логово.

Проснулся на рассвете и ходил по открытым полянам в надежде вспугнуть глухарку от выводка.

— Мяса! Хочу мяса! — разговаривал вслух Алеша, чувствуя, как с каждым часом слабеет все более и более.

Вечером вновь вернулся к дуплу и решил еще раз попытать счастья с барсуком. Алеша так сильно хотел этой встречи, что несколько раз перед воспаленными его глазами барсук появлялся то лениво бегущим через лужайку, то просовывающим свиной свой пятачок в логово.

«Убью же я тебя, проклятого, когда-нибудь…»

Алеша больше всего боялся отчаяния и все время боролся с ним.

«Утром пойду вниз по реке и отыщу нож…»

Но утром дошел до полянки и снова разыскивал глухариный выводок. Попутно собирал ягоды костяники, но, сколько ни ел, не мог утолить голод.

Уйти с того места, где встретил глухариный выводок, и от дупла с барсуком оказалось очень трудно. Алеша снова и снова принимался отыскивать птиц и еще ночь прокараулил барсука.

— Уйду! Будь же ты проклято, это место! — решительно сказал он и, не дождавшись рассвета, поплелся вблизи реки.

Алеша прошел уже порядочно, когда вспомнил о погибшем ноже.

«Кажется, начинает ослабевать память. Ну и пусть!»

Равнодушие подкралось незаметно. Алеша лег на берегу. В голове не было ни одной мысли. Он закрыл глаза.

Потом усилием воли заставил себя подняться и снова пошел.

— Вниз по реке… Вниз… — твердил Алеша.

Решив идти по течению реки, он рассчитывал встретить людей.

Голод пересилил чувство страха.

Впереди, справа, слева, за рекой была тайга: сосны, пихты, березы, изредка осины. Лес угнетал Алешу бескрайностью и однообразием. Захотелось лечь и полежать с закрытыми глазами, чтобы хоть ненадолго не видеть опостылой тайги.

Потом снова пошел, запинаясь за скрытые колодины, разбирая высокую траву руками, заплетаясь и падая.

Так прошел до полудня. В полдень, у небольшого ручья, вошел в заросли черной смородины и наелся до оскомины на зубах. Тут у ручья увидел зеленую крапчатую травяную лягушку и убил ее камнем. Малиновая кровь из разбитой головы смешалась с грязью и стала синевато-черной. Алеша обмыл лягушку. Лягушка была холодна и скользка.

«Едят же китайцы, французы…»

Алеша вырвал заднюю ножку, положил в рот и, преодолевая отвращение, стал жевать. Но проглотить белое липкое мясо не смог.

Он перешел ручей и пошел отыскивать место для ночлега: спать на открытой поляне было холодно. Вскоре нашел промоину в каменистом берегу реки, нарвал травы и сделал мягкое ложе. Другой охапкой укрылся с головой. Согнулся калачиком, худой, тоненький, жалкий, и тотчас же закрыл глаза.

«Спать… спать…»

«Добуду огонь трением. Согреюсь, высушусь у костра и три часа без отдыха буду идти. За три часа сделаю десять верст. За трое суток — тридцать. Не может быть, чтобы на этом пути я не встретил у реки людей… Я знаю, первый вопрос будет: «Кто ты и куда идешь?» — «Участник экспедиции. Заблудился в тайге…» Утром найду грибов и поджарю в углях…» При мысли о грибах у Алеши засосало под ложечкой.

Тяжело опираясь о края промоины, Алеша поднялся. Серые толстые тучи разносило, и на небе кое-где проглянули звездные окна.

Всякое новое дело поднимало дух Алеши. Он нашел поваленную бурей старую березу, наломал сучьев, выбрал сучки посуше, ободрал с них бересту, уселся поудобнее и стал «добывать огонь».

Вскоре лоб и спина его взмокли, сердце так забилось, что захватило дыхание, а не только огня, но даже и дыма не было. Он дотронулся до мест, по которым тер. Сучки нагрелись, но сил не было больше.

Алеша лег на землю:

«К людям как можно скорее…»

Сырое, холодное утро лениво занималось. Алеша поднялся и побрел.

Чтоб заставить себя идти, он рисовал радужные перспективы во время отдыха: «Согреюсь, высохну в пути, а потом найду глухарей, поймаю одного и съем всего зараз…»

«Доберусь до поворота реки и лягу на одну минуточку… На одну минуточку…»

Медленная ходьба не согрела, а утомила.

Попутно Алеша срывал чашечки цветов, семена трав и жевал их. Во рту у него было горько, губы растрескались до крови.

Шум реки то пропадал, то вновь возникал, хотя река все время была рядом. Он шел уже в забытьи, не видя трав под ногами, не отдавая себе отчета, сколько времени идет. Порою ему казалось, что он идет вечно. Красные, воспаленные глаза его были опущены в землю.

«Дойду и лягу…»

Алеша поднимал голову и смотрел на изгиб реки. Намеченный им рубеж то отодвигался, то подступал почти вплотную. Он напрягал все усилия, чтобы одолеть последнюю долинку.

«Не менее шестисот шагов… Шестьсот раз нужно передвинуть ноги…»

Алеша начал считать, но счет скоро утомил его, и он бросил. Все тело его молило об отдыхе, но он шел. Шаги становились все короче и короче. Алеша наметил для остановки новый, более близкий рубеж, но, чувствуя, что израсходовал еще не весь запас сил, брел.

Выскочил саврасый ветвисторогий марал. Зверь сделал огромный прыжок и встал. Малиновые его ноздри раздувались и дрожали, как лепестки мака. Тонкие сильные ноги, казалось, были сплетены из жильных струн. Орехово-темные глаза удивленно смотрели на человека. Но ничего не видел Алеша, кроме мягкой, жирной, лоснящейся спины зверя: «Впиться бы зубами и рвать кусок за куском…»

И когда исчез марал, в воспаленных глазах юноши долго еще стояла мягкая, колышущаяся спина зверя. Идти дальше Алеша не мог. Волнение, охватившее его при виде зверя, убило остатки сил. Он опустился на траву и закрыл глаза.

Алеша пролежал до полудня, под всякими предлогами увеличивая минуты отдыха. Озноб, начавшийся ночью, не проходил, несмотря на то что день был жаркий.

«Значит, я заболел все-таки… А осталось совсем-совсем пустяк», — пытался он подбодрить себя во что бы то ни стало.

Алеша лежал с закрытыми глазами, бессильный подняться, чтобы идти дальше.

Вдруг ему почудился отдаленный лай собаки. Алеша перестал дышать и в напряженном ожидании раскрыл рот.

«Ну конечно же лает…»

Он долго поднимал отяжелевшее тело с земли, встав сначала на четвереньки. Потом, схватившись за дерево, поднялся на ноги и побрел дальше. Через каждые три шага останавливался и слушал, но лай не повторялся.

«Может быть, это почудилось мне?! — испуганно подумал он. — Но нет же, нет!.. Я слышал… слышал, — с дрожью в голосе твердил Алеша. — Не буду отдыхать, пока снова не услышу лая».

Мучительное ощущение голода вдруг пропало, и его заменило новое для Алеши ощущение физической легкости. Как будто тело его утратило вес и ноги ступали по воздуху. Это новое состояние удивило Алешу, но он так ослабел за эти дни, что мысли и чувства подолгу не могли сосредоточиваться на чем-либо одном.

И вдруг Алеша набрел на узенькую тропинку.

Вышел он на нее, ступил и, пораженный, остановился. От волнения он не мог сделать ни одного шага. Алеша опустился на колени и стал гладить выбитую в высоких травах землю исхудавшими ладонями. Потом он поцеловал тропинку.

«Теперь усну на ней до завтрашнего утра. Вот она, родная…»

Алеша еще раз пощупал тропинку и лег, прижавшись к ней пылающей щекой. Худое, землисто-серое лицо его блаженно улыбалось.

Глава XXVIII

Никодим с тревогой взглянул на солнце.

«Медвежонок больной, голодный, в наморднике, а тут никак из дому не вырвешься… — беспокоился мальчик. — Ах, если бы вы знали о моем пестуне!.. Но о Бобошке я ни бум-бум… Чего доброго, встречаться с ним запретите. Медведь! Зверь!.. А мой зверь смирнее и понятливее любой собаки. Вот погодите, я его выучу дрова носить, сено возить выучу…»

Никодим придумывал самые невероятные вещи, которым он выучит своего Бобошку.

«За мед, за овес всему выучу…»

На повороте тропинки из-под ног у него с шумом вырвался старый глухарь и замахал над мелколесьем. Глухарь забирал все круче и сел на высокую сосну. Ветка, на которую опустилась птица, закачалась; закачалась и грузная птица.

Никодим упал на тропинку и пополз. Колея была глубоко выбита, и по бокам ее росла трава. Птица была уже недалеко, но мальчик решил подползти ближе, чтобы выстрелить наверняка. Никодим наметил себе рубеж — крутой поворот тропинки. Полз, не поднимая головы.

Птица спокойно пощелкивала крепким клювом, издавая отчетливый звук: «цо-о, цо-о, цо-о…»

«Сейчас начнет клевать хвою».

Никодим передвинул локти, бесшумно подтянул распластанное тело. Но словно его кто в бок толкнул. Он поднял голову и вздрогнул: не далее как в пяти шагах от него, поперек тропинки, вниз лицом, лежал человек.

Забыв о глухаре, мальчик испуганно вскочил. Первой мыслью его было — бежать. Он сорвался было с места, но неожиданно негромко и робко окликнул!

— Эй!

Человек не отозвался, даже не поднял головы. Никодим подбежал, склонился над самым ухом Алеши и о отчаянием и страхом в голосе закричал:

— Дяденька! Проснись!

Алеша чуть поднял голову и невидящими, тусклыми глазами посмотрел на Никодима. Вид исхудавшего незнакомца с бессмысленно остекленевшими глазами был так страшен, что мальчик отпрянул от него.

— Кто ты такой? — преодолевая страх, еще громче прокричал Никодим.

Алеша оторвал голову от земли и пошевелил сухими, растрескавшимися губами. Серо-землистое, ссохшееся лицо умирающего вызвало такую жалость и боль, что Никодим, забыв всякий страх, стал поднимать его. Алеша тоже делал усилия встать. С трудом он выкинул костлявую руку и попытался опереться, но рука тотчас же опустилась. Больной ткнулся лицом в землю.

Никодим повернул Алешу навзничь и увидел, что из закрытых глаз его по ввалившимся, худым щекам текут слезы.

«Года на полтора-два — не старше! Никак не старше меня…» — подумал Никодим.

И, хотя ясно было, что больной был старше, Никодим продолжал уверять себя, что он не старше, чем на полтора-два года…

— А ты не плачь! — сказал Никодим и вытер рукавом мокрые свои глаза. — Не плачь! — Мальчик положил руку на лоб незнакомца.

Голова больного горела. Никодим не знал, что ему делать. Алеша опять зашевелил губами. Никодим скорее догадался, чем услышал, что Алеша произносит слово «есть».

Дрожащими руками мальчик стал выжимать осотину в раскрытый рот незнакомца, измазал подбородок и щеки больного, но немного меда Алеша все-таки проглотил.

— А ну-ка, братша, давай подниматься да потянемся потихоньку! — вдруг решительно сказал Никодим.

Мальчику казалось, что тон его слов вольет бодрость в больного, прибавит сил ему самому, чтобы поднять незнакомца с земли и повести его на заимку.

Никодим схватил Алешу за плечи.

— А ну, ну еще, еще! — поощрительно закричал он, как кричал отец, помогая старому Пузану в гору.

Никодим окончательно убедился, что больного ему не поднять и уж конечно не довести до заимки.

«А что, если сделать плот и уплавить?..»

Мальчик вынул из-за опояски топор и побежал к реке. Перерубить сухостоину, накрутить виц и связать небольшой плот — все это казалось очень легким Никодиму, но, когда взялся за работу, дело оказалось и тяжелым, и сложным, и длительным.

Березовые вицы рвались, и их пришлось заменить ветвями акации. Даже затесать клин нужной величины и формы было не так просто. Еще труднее было удержать на быстром течении реки бревна, пока Никодим не догадался привязать их деревянными кручеными веревками.

Чтобы не замочить одежду, Никодим разделся. Его больно кусали слепни, но плот он все же сплотил.

Мальчик вернулся к Алеше. Незнакомец лежал все так же с закрытыми глазами.

— Ну, брат, подвода у нас с тобой готова. Надо подниматься…

Он с трудом сдвинул больного, чувствуя, что у него не хватает сил, чтобы протащить его хотя бы шаг. Никодим опустился рядом с Алешей и заплакал от злобы и обиды.

«Мураш в пять раз больше себя мертвую пчелу тащит, а ты?! Вот тебе и на полтора года старше… Надо бежать за матерью!..»

Но после того, как он сделал плот и уже представлял себя подплывающим на нем с найденным в тайге спасенным человеком, бежать на заимку за матерью Никодиму казалось невозможным.

«Попробую кόтом».

Мальчик опустился на колени и, напрягшись изо всех сил, перевернул больного на бок. Алеша застонал. Никодиму вновь удалось перевернуть его — сначала вниз лицом, потом лицом кверху.

Тропинка осталась позади…

Через час Алеша лежал на плоту. Винтовка, натруска, сапоги, штаны и шляпа уложены рядом. Никодим, босой, в одной рубахе, стоял на плоту с шестом в руках.

Покачивающиеся на волнах бревна рвались с привязи. Мальчик собрался было перерубить крученый деревянный канат, но свесившаяся с плота в воду рука Алеши натолкнула его на мысль привязать больного.

Мальчик перерубил причал и схватил шест.

«Вот теперь в добрый час, Никодим Гордеич!»

Плот рванулся и, качаясь на волнах, помчался мимо мелькающих берегов.

Глава XXIX

Несмотря на то что время уже перевалило за полдень, а на реке было прохладно, по разгоряченному лицу мальчика струился обильный пот, волосы слиплись, глаза горели возбужденно.

Только вскочив на плот, подхваченный быстрым течением, Никодим понял всю опасность своей затеи. Крутые повороты реки, мели и подводные камни, на которые налетал жалкий плот, перепугали его. А поваленные в воду ураганом деревья! А узкие рукава, куда неудержимо затягивало плот коварное течение!..

Сколько раз прыгал в Быструшку Никодим и, надрываясь, выводил свой «корабль» на большую воду. Сколько раз, налетев на подводный камень, падал он в реку со скользких бревен. И сколько же раз успел бы он утопить своего больного, одежду и винтовку, если бы не прикрутил их крепко вицами к бревнам…

Но все это уже осталось позади, а сейчас последний поворот к заимке. Скотный двор, мостик через Быструшку стремительно неслись на Никодима.

— Ма-а-а! Ма-а-а! — пронзительно закричал мальчик.

На его крик из избушки выскочила Настасья Фетисовна и бросилась к реке. Следом за ней поспешал и спотыкался дед Мирон.

Со стороны лужайки брел старый мерин Пузан. Конь, так же как и дед Мирон, часто останавливался, а на ходу сильно раскачивал головой, словно здороваясь с Никодимом.

— …Я упал и пополз… Полз, полз, и вдруг лежит… Лежит и не дышит уже… И совсем как мертвый… — Никодим, захлебываясь, рассказывал матери и подталкивал плот к берегу.

Глаза Настасьи Фетисовны были испуганно устремлены на человека.

— Скорей! Скорей! — торопил ее сын.

— Никушка, кто это? — спросила, наконец, мать, когда они подтянули плот на захрустевший под бревнами галечник.

Никодим взглянул на мерина, на дедку Мирона и вдруг рассердился:

— Туда же, весь народ на берег сбежался!..

Всю дорогу мальчик только и думал, как, появившись на плоту с найденным в тайге умирающим человеком, он удивит заимку, начиная от мерина до дедки Мирона. Очень хотел, чтобы к берегу собрались все, но теперь сурово нахмурился:

— После поговорим. Помогите, мама, человека в избу внести…

Настасья Фетисовна взялась было за крученую вицу и хотела разнизать, но Никодим поспешно сказал:

— Я сам… Я сам…

Ударом топора он перерубил мягкие вицы, и они упали в воду. Мать с сыном с трудом подняли с плота вялое тело Алеши. Даже сквозь рубаху они чувствовали, что больной был в сильном жару.

— А ну, мама, поведемте! — И они сделали первый шаг.

Ноги Алеши, словно вылепленные и» теста, подогнулись, и, если бы не Настасья Фетисовна, крепко ухватившая больного за руку, и не Никодим, прочно расставивший свои ноги на берегу, он бы упал вниз лицом.

— А ну, еще, ну, еще! Да с одной ноги норовите… — помогал советами дед Мирон.

Настасья Фетисовна и Никодим сделали одновременный шаг с левой ноги и, приподнимая беспомощное тело незнакомца, повлекли к избушке. Ноги Алеши чертили землю.

Сзади поспешали дед Мирон и мерин Пузан.

Больного положили на лавку. Настасья Фетисовна стащила с Алеши продырявленные рыжие сапоги и порванную в клочья рубаху.

Горячее белое тело больного с отчетливо проступавшими ребрами, со втянутым, точно присохшим к позвоночнику, животом было страшно.

— Краше в гроб кладут…

Синие добрые глаза женщины стали влажными и темными. Настасья Фетисовна налила в чашку молока и подошла к больному.

Никодим решил разжать рот Алеше.

— Ложкой, ложкой, сынок… — посоветовал дед.

Остаток дня и ночь три человека на глухой таежной заимке провели у постели больного. Алеша плакал, кричал, проклинал какого-то Поликарпа. Просил есть и снова впадал в тяжелое забытье. Свесившаяся с лавки худая, высохшая рука была горяча и беспомощна. Затаив дыхание, Корневы прислушивались к бреду больного.

Глава XXX

Настасья Фетисовна мочила полотенце в ледяной воде, выкручивала и прикладывала к горячему лбу больного. Через несколько минут полотенце становилось теплым, и она снова и снова мочила его.

Никодим заснул у ног Алеши. Ему снился пестун Бобошка, прикованный на железную цепь. Цепь толста и коротка. Медвежонок силился дотянуться лапой до миски с остатками щей, но черные когти его не доставали до миски. Голодный пестун визжал и рвался. Никодим хотел подойти к другу, чтоб подвинуть ему пищу, и не мог. Высохшие, худые руки и ноги не подчинялись ему.

А пестун рвался, визжал и смотрел на Никодима плачущими глазами. Короткое лохматое его тело на глазах у Никодима вытягивалось, худело. Вот на черной когтистой лапе звереныша вдруг появились длинные человеческие пальцы. Мохнатая шкура исчезла, и под ней показалась гармошка проступивших ребер… И уж это больной человек, а не медвежонок, прикованный на цепь, тянется к миске со щами и не может дотянуться и смотрит на Никодима большими плачущими глазами.

Никодиму тяжело. Он пытается подняться и помочь своему найденышу, но словно тяжелая гора давит на него, и он чуть шевелит пальцами. «Надо дать знать матери и дедке. Они рядом…»

Никодим напряг все свои силы, рванулся и крикнул.

— Чего ты стонешь, Никушка? — Над Никодимом стояла мать и щупала его лоб своей жесткой ласковой ладонью.

Никодим поднялся с лавки. На этой же лавке лежал Алеша. Полотенце белело на лбу. Кудрявые волосы растрепались на подушке. У печки дремал дедка Мирон.

— Это я, мама, во сне… — сказал мальчик. Ему было и стыдно, что он, как и дедка Мирон, уснул, и жаль не спавшую всю ночь мать. — Ложитесь, мама, уж я… теперь не засну.

На бледном, утомленном лице Настасьи Фетисовны скользнула чуть заметная улыбка.

— Когда же спать, сынок? Заря занялась. Чернушку доить пора да завтрак готовить…

Никодим взглянул в окно и увидел, что утро действительно наступило.

«Батюшки! Да ведь Бобошка-то у меня в наморднике!»

Никодим вспомнил об оставленном им пестуне.

«Умрет! С голоду умрет медвежишка! Да теперь, поди, и сдох уж… Шутка в деле, — с эдаким увечьем две ночи и целый день не пивши, не евши…»

Тихонько открыв дверь и ступая на носки, с подойником молока в руках в избу вошла Настасья Фетисовна.

— Ну как? — негромко спросила она с порога.

— Спит! — так же тихо ответил Никодим. — Вы, мама, смотрите за ним. Вам заодно теперь печку топить… А я побегу глухаришка промышлю. Харюзишек дедке на уху надергаю…

Никодим надел шляпу и выскочил в сени. Вместе с винтовкой он решил взять и удочку, чтобы на обратном пути наловить хариусов.

Утро было свежее, тихое. Никодим побежал к мостику через реку. Мерин пасся все на той же лужайке.

Никодим остановился.

— Да, брат Пузан, заботушка упала на мои плечи. Тут умирающий — сам ты его видел вчера — в жару, в беспамятстве, а там Бобошка в наморднике. Обоих жалко. Одним словом, хоть матушку репку пой. — Мальчик махнул рукой и побежал к реке.

Но найти выводок глухарей, хотя его и давно выследил Никодим, оказалось не так просто. Да и найденные, они поднялись в такой крепи, что охотник только услышал их взлеты, а куда улетели, не заметил.

Никодим знал, что в соседнем логу живут два выводка тетеревов. Разрытые муравьиные кочки, перышки птиц, принимающих пылевые ванны в кротороинах, и свежий помет — лучшие признаки. Но стрелять тетеревят на лету из винтовки было невозможно, а на деревья молодые тетерева еще не садились.

Мальчик решил попробовать применить способ, которым пользовался отец в охоте на молодых тетеревов. Он вырубил небольшую березку, с кудрявых ветвей вершинки обдергал листья.

«Вот и ружье. Не совсем дальнобойное, но попытаю: на фарт[7] мужик репу сеял…»

К Никодиму вернулась вся его самоуверенность и энергия. Найти тетеревов в узком логу труда не составляло. Никакая другая птица не держится с таким постоянством на облюбованном месте, как тетеревиные выводки.

Первой с оглушительным треском и квохтаньем поднялась ржаво-серая тетера. Никодим поднял березку над головой и сделал еще несколько шагов. Вырвавшийся из-под самых ног тетеревенок тоже улетел «без выстрела». Но зато второго поднявшегося молодого черныша охотник так ловко сшиб березкой, что он, не вылетев из густой травы, беспомощно забился, накрытый ветками.

Еще двух отпустив «без выстрела» и одного убив, Никодим побежал к реке.

Дрова не прогорели в печи, как охотник принес десяток крупных, жирных хариусов, нанизанных на кукан из ивового прута, и пару молодых тетеревов.

— Ну как? — шепотом спросил он Настасью Фетисовну.

— Плохо. Все в жару.

— Дела!..

Никодим ни слова не сказал о добыче, но по лицу матери заметил, что она увидела птицу и рыбу и восхищается стремительностью его лова.

Ему хотелось похвастать: «Все равно что из ящика взял и харюзов и тетеревят», — но он удержался и, словно про себя, закончил:

— Табашные, надо прямо сказать, табашные делишки…

Глава XXXI

Медвежонок поправлялся, но сломанная передняя лапа и растянутая задняя прочно приковали его к месту. Попытки передвигаться на животе причиняли острую боль. Пестун стонал и визжал. К наморднику, надетому Никодимом, звереныш относился явно враждебно. С первой же минуты он всячески пытался избавиться от него, но, чтобы поднять к голове здоровую левую лапу сидя, нужно было опереться на сломанную правую. Встать же на дыбки и орудовать здоровой передней лапой он тоже нео мог из-за больной задней ноги.

Пестун неистово крутил головой, терся о кустарник, о камни, но сплетенный из прочных ивовых прутьев и крепко завязанный под шеей намордник словно прирос к голове.

Всю ночь после ухода Никодима медвежонок промучился с плетенкой. Вытолочил траву на полянке, расцарапал о кустарник пораненное ухо, но избавиться от ненавистного намордника не мог. От бешенства пестун ревел на все ущелье. Перед утром затих: стал ждать Никодима с едой.

Чтобы заметить появление мальчика раньше, медвежонок пополз на бугор, положил голову на кочку и лежал, чутко прислушиваясь. Совсем близко бегали и пищали мыши. В другое время он бы ловил и глотал их. На солнцепеке пронзительно «купикали» жирные сурки. Одного сурка медвежонку хватало на сытный завтрак. Легкими, пружинистыми скачками проскакал на заре по набитой горной тропе архар.

Теплая тихая ночь была полна движения и скрытой жизни. Недалеко от больного медвежонка, на каменистом увале, нора лисицы. А вот и сама она, позевывая и в то же время осторожно озираясь, вылезла из своего логова и потянула по увалу, распустив пушистое прави´ло[8].

Дважды сверкнули зеленые огоньки волчьих глаз в прогалах пихтача.

Проснулись жадные кедровки и истерически закричали, заскрипели, растаскивая по расселинам утесов урожай кедровых орехов. Сколько раз пестун выслеживал их склады и выедал начисто все запасы!

Взошло солнце и выпило с трав и кустарников прохладную росу. В воздухе прозвенела пчела. Медвежонок поднял уродливую в наморднике голову в небо.

Ах, если бы не ноги, как бы вскочил пестун и помчался за нею! Пчела скрылась, но звереныш все еще не опускал головы с настороженными ушками. Появившаяся над медвежонком сорока отвлекла его от пчелы. Глупая назойливая птица громко стрекотала на вершине березы. Потом опустилась ниже и, вертя приплюснутой головой, рассматривала пестуна разбойничьими черными глазами.

В другое время пестун огрызнулся бы и прогнал ее, но теперь он положил голову на кочку и закрыл глаза.

Солнце поднялось высоко, стало жарко, а еды все не было. Несколько раз медвежонку чудились шаги мальчика и даже голос, со звуком которого в представлении звереныша неразрывно была связана пища. Пестун радостно визжал и нетерпеливо ерзал с высоко поднятой головой.

Но ни шагов, ни голоса не повторялось, и медвежонок затихал. Стянутая прутьями голова звереныша снова падала на траву.

Наконец пестун не выдержал и пополз.

При переходе через ручей он невольно оперся на сломанную, толстую и тяжелую от лубка лапу. Боль пронзила его до самого предплечья, но он почувствовал, что опираться на нее можно. Хромая и визжа от боли, пестун закостылял на трех ногах.

Следы друга сошлись в одну большую тропу. Пестун побрел по ней. Тяжелее всего было передвигаться в гору и по камням. Шаг звереныша был короток. Брел он, уныло опустив голову, поминутно рявкая от боли.

Человеческое жилье, вынырнувшее из-за поворота, медвежонок увидел впервые. Оно и испугало, и обрадовало его. Следы мальчика, близкой еды вели прямо к нему. Невдалеке от страшной человеческой берлоги пасся черный зверь с острыми короткими рогами и длинными, как у лося, ушами.

Медвежонок припал к земле. Глаза его вспыхнули. Но рогатый зверь заметил его, испуганно и протяжно замычал и, треща кустарниками, кинулся прочь.

Звереныш встал и побрел. Запахи человека угрожающе обступили его со всех сторон. К знакомым следам Никодима примешивались незнакомые. Шерсть на загривке поднялась. Медвежонок остановился и в нерешительности топтался на месте. Но голод пересилил чувство страха, и он шагнул к берлоге двуногого зверя.

Пасшийся на поляне старый Пузан поднял длинную голову, навострил уши и, раздув ноздри, храпнул. Пестун, обходя коня, прохромал стороной. У избы все следы разом оборвались. Медвежонок насторожился. За стенами избы он отчетливо услышал голос Никодима.

Забыв об осторожности и боли, медвежонок бросился к жилью человека, но стукнулся лбом в стенку и изумленно остановился.

Он решил обойти берлогу, поискать лаз в середину, где так хорошо слышен был знакомый ему голос. Но лаза в берлоге не было. Только со стороны реки медвежонок обнаружил небольшое прозрачное отверстие. Голос Никодима в этом месте слышался много громче.

Пестун осторожно подошел к окну и, заглянув сквозь щели прутьев в наморднике, увидел своего коварного друга.

Глава XXXII

Дед Мирон сидел на голбчике против окна и слушал рассказ внука, как он охотился на тетеревят.

Никодим устроился на лавке лицом к деду.

В избушке и днем было сумеречно, но вдруг стало совсем темно. Дед Мирон вскинул слезящиеся, подслеповатые глаза на окно и замахал руками:

— Цыля! Да тпрусь ты, окаянная! Окно! Окно выдавит! Стрель ее в бок!..

Настасья Фетисовна подцепила из печки горшок с картофелем и повернулась с ним к столу. Взглянув на окно, она вскрикнула и уронила горшок: к стеклу прильнуло уродливое полосатое рыло.

Никодим тоже повернулся к окну.

— Бобошка! — вскрикнул он и опрометью кинулся из избы.

Настасья Фетисовна, дед Мирон — за ним.

То, что они увидели на дворе, еще больше испугало мать и деда. Никодим обнял за шею большого, величиной с годовалого телка, мохнатого медведя и, пронзительно визжа, развязывал какие-то прутья под страшной мордой. Он сорвал маску с головы медведя, и Настасья Фетисовна увидела лобастую голову, желтозубую пасть. А Никодим треплет загривок страшного зверя и прищелкивает языком:

— Цав, цав, цав, Бобошенька!.. Цав, цав, цав, миленький!

Дед Мирон шагнул к медвежонку, но пестун ощерил зубы и угрожающе зарычал.

— Ишь ты, ишь ты какой!.. — попятился старик.

Ослабевшими руками Настасья Фетисовна схватилась за угол избы.

— Это еще откуда? — отступая к дверям, сказала она тихим, не предвещавшим ничего доброго голосом.

— Это… это, мама, мой Бобон Вахрамеич! — заикаясь от волнения, сказал мальчик.

Называя пестуна по имени и неожиданно придуманному отчеству, он хотел придать ему больше веса в глазах матери и деда.

— Это мой друг! По гроб жизни, мама…

— Вон! Вон отсюда этого друга!.. — все еще пятясь к дверям, выкрикнула с перекошенным и бледным лицом Настасья Фетисовна.

Никодим взглянул на голодного, отощавшего медвежонка с лубком на правой лапе, со сбившейся перевязкой около уха, потом на мать, и крупные слезы побежали из его глаз.

— Мама! Мама! Я его раненого подобрал… Он у меня один, он умней всякого человека! — выкрикнул мальчик и то бросался к матери, то возвращался к пестуну. Забыв страх и осторожность, Никодим ощупывал раненое ухо звереныша и даже ногу в лубке. — Смотри, смотри, какой он… Цав, цав, цав, Бобошенька! — прищелкивал он языком зверенышу.

Медвежонок вытягивал морду, смешно чавкал губами и тянулся к руке Никодима бледно-розовым языком. Испуганная Настасья Фетисовна, наконец, рассмотрела чавкающие губы, просящие глаза медвежонка.

— Тоже, видать, голодный… Везет нам нынче на голодающих…

В тоне матери Никодим уловил первые мирные нотки. С мгновенно высохшими глазами он подбежал к ней и, схватив за руку, горячо заговорил:

— Я его, мама, дрова пилить выучу! Пчел диких разыскивать. Пасеку разведем! Медом зальемся!..

— Медведя!.. Медведя… заместо пасечника посадишь… Никушка! Никушка ты мой!..

Она крепко прижала сына к груди, и Никодим не вырывался, не протестовал, как бы он непременно сделал это при других обстоятельствах, а приник к матери всем своим телом, поймал большую жесткую ее руку и первый раз в жизни крепко поцеловал.

— Он, мама, ловкий. Как уток в болоте ловит!.. Как пчел дозорит!.. Я его всему выучу. В сани запрягать буду… Сено на нем буду возить. Пузанка-то не сегодня-завтра ноги вытянет… — Прижимаясь к матери, Никодим и говорил и, не отрываясь, смотрел ей в лицо, но по выражению ее глаз он еще ничего не мог понять.

И вдруг на помощь Никодиму пришел дед:

— А ты не смейся, дочка. Медведь — он, правильно, умней которого человека… И если с молодых годов его… Вон цыганы и плясать, и горох воровать, и разные штуки проделывать медведей выучивали…

Никодим перебежал к деду и взял его за руку. В этот миг он навсегда простил дедке все его обиды и насмешки.

— Вы, батюшка, известный потворщик! — примирительным тоном сказала Настасья Фетисовна. — Вот погодите, он вам, этот умник, натворит… Еще Буланку не задрал бы. А Чернуха! Да она и во двор не зайдет, почуя эдакого страхилу…

— Это, мама, моя забота. Я их так подружу — водой не разольете.

— Вот погодите, отец придет, он вам покажет медведя… — сказала мать, но внук и дед поняли, что она сдалась и ссылкой на отца лишь прикрывает отступление.

— Да уж батя… Батя-то сродушки за медведка ничего не скажет! — Никодим гладил Бобошку за ухом и, заметив сбившуюся на сторону перевязку из штанины, потихоньку отвязал, уронил на землю и незаметно наступил на нее ногами.

— Да чем ты ему этакую брюшину наполнишь? Он с руками, с ногами съест…

— Об этом не думайте, мама… Как только лапки подлечу ему немножечко, я его на подножный корм определю… Вы не смотрите, что он будто с виду кургузый да толстый, — он все на свете поймает… А насчет Пузана и Чернушки… будьте спокойненьки… Я его в такой бараний рог скручу, что он и глядеть на них не посмеет…

Никодим воспрянул духом. Бездействовать он уже больше не мог. Мальчик сбегал в сени и притащил кусочек меда. Он протянул медвежонку осотину:

— Цав, цав, цав, Бобошенъка!..

Пестун раздул черные ноздри и захромал к мальчику.

— Двигай, двигай, калекушка! — он стал зазывать его в открытые двери сеней.

Медвежонок вошел за ним, как собака. Никодим угостил его медом и снова вывел во двор.

— Видели, мама, какой он у меня…

Настасья Фетисовна махнула рукой и пошла в избу. Вслед за матерью прибежал Никодим.

— Тебе, поди, молочка надо для твоего чертушки? — в упор спросила Никодима Настасья Фетисовна.

Мальчик поднял на нее раскрасневшееся лицо и сказал:

— Пожалуй, дайте немножечко… Самую малость…

Никодим выскочил за дверь и явился с лоханью.

Глава XXXIII

Болезнь Алеши затягивалась. Истощенный организм плохо боролся с воспалительным процессом в легких. Настасья Фетисовна дни и ночи просиживала у постели больного. Вся работа по хозяйству легла на Никодима.

Мальчик с радостью взвалил на себя все заботы… Сознание, что он единственный кормилец, глава так неожиданно увеличившейся семьи, окончательно изменило его характер.

— Вы, мама, соберите все, что требуется. Завтра я чем свет отправлюсь на покос. Зима не за горами. Вот-вот погода испортится… — сказал Никодим и полез на полати. (Перед большой и тяжелой работой отец также с вечера распоряжался и рано ложился спать.)

Но серьезности хватило ненадолго. Никодим вспомнил о пестуне, устроенном в углу сеней, на охапке моха: «Сбегаю на минутку к пестунишке, — ночь длинна, выспаться успею…»

Никодим слез с полатей и выскользнул за дверь.

— Бобош, ты где?

В сумраке сеней завозился и радостно взвизгнул медвежонок. Мальчик увидел светящиеся глаза звереныша и двинулся к пестуну, но по дороге споткнулся о пустое ведро.

— Наставлено тут — черт ногу сломит!.. — в точности как отец, заругался Никодим. Он шел ощупью, широко разведя руки. — Ну, Вахрамеич, к тебе добраться в эдакой темноте!..

Медвежонок возбужденно топтался и тихонько повизгивал. Когти его стучали по деревянному полу. Наконец рука мальчика коснулась головы пестуна.

— Ну, Бобошенька, как тебе новая квартира?.. Ничего? Никодим знал, где тебя устроить. И мягко, и за ветром, и какие остатки от обеда выставить — под рукой…

Мальчик присел на корточки. Медвежонок шумно обнюхивал лицо и теплую шею друга. Холодным, влажным носом он прикасался к нему, и Никодим вздрагивал.

— Сопатка у тебя как лед стала. Видать, наше дело в гору пошло… А я, Бобоша, завтра иду траву косить. Все думаю, взять ли тебя с собой, да не знаю, как у тебя ноги… Тяжелая, брат, работа переросшую траву косить, но ничего не поделаешь. Сам знаешь: и Пузан, и Чернушка. Твое дело барсучье — за лето сала накопил, а зиму спи да спи… Скотина же в мороз сено как на мельнице мелет…

Раздетый Никодим продрог, но уходить от ласкавшегося пестуна не хотелось. Мальчик чесал зверенышу за ухом… Медвежонок ласково урчал. Никодим проводил ладонью по животу, и пестун, раскинув лапы, валился на бок. «Слаще меда, вижу, ласка тебе, свиненышу…»

Медвежонок явно соскучился о друге. От сидения на корточках ноги у мальчика затекли.

— А ведь мне пора, Бобошук, давно пора…

Но медвежонок терся головой о грудь Никодима, старался просунуть холодный нос в пазуху, под рубаху.

В неплотно прикрытую дверь Настасья Фетисовна слышала разговор сына со зверем, и улыбка не сходила с ее лица.

— Однако будем прощаться. А ну, давай лапку! Лапочку дай, Бобоша! Да правую, правую дай, — экая необразованность…

Скрипнула дверь. Настасья Фетисовна тихонько засмеялась и отвернулась к окну.

Никодим шмыгнул на полати.

Настасья Фетисовна в сумку Никодима положила два горячих, дымящихся калача. Запах свежевыпеченного хлеба наполнял избу.

Так рано и так заботливо она всегда собирала мужа. А вот теперь мать собирала его, Никодима. И не отец, а уже он завтракал, когда за окном еще чернела ночь. Мальчик взглянул последний раз на белеющее в сумраке лицо больного, на мать и тихонько сказал:

— Ждите меня к ночи, мама! А медвежишку я, пожалуй, с собой возьму…

Никодим тихонько открыл дверь. Пестун, казалось, только и ждал появления мальчика. Он завозился на подстилке, поднялся и захромал навстречу.

— Ну, как ночевал, друг? А ведь я надумал тебя с собой на покос взять. Скучно тебе одному здесь будет…

Медведь лизнул руку мальчика.

— Обрадовался, дурашка! Повремени чуток — я медишку для тебя прихвачу…

Никодим положил в сумку осотинку меду, перекинул винтовку через плечо, взял косу, и они вышли.

Густо-синее небо в звездах. Похожий на скалы, на зубчатые стены волшебного замка, чернел, громоздился за рекой лес, и сквозь узорные ветви его сверкал золотой рог ущербленного месяца. Россыпью переливался Млечный Путь. Волны речонки, залитые фосфоресцирующим серебристо-голубым светом, казались живыми. Переплеск их напоминал мотив знакомой песни. Воздух был свеж и хрусток. Сладко и тонко пахло можжевельником, грибами, лесными травами, тронутыми первым инеем.

— Хорошо, Бобошонок!

Маленький хозяин в этот первый свой выход на тяжелую работу был настроен необыкновенно бодро. Узенькой тропкой он направился через луговинку, где паслись мерин и Чернушка. Пестун увидел их, остановился на тропинке и стал шумно нюхать воздух. Глазки его сверкнули. Он испуганно оглядывался, и по всему видно, что звереныш не прочь удрать в сени.

Заметил медвежонка и конь — насторожил уши и захрапел. Чернушка тоже перестала щипать траву и угрожающе наклонила рогатую голову.

— Вы что же это, друзья! — укоризненно закричал мальчик. — До каких пор крыситься друг на друга будете? Пузан! Бобошка! Идите сюда! — приказал он, но ни лошадь, ни медвежонок не двинулись с места.

Никодим бросил косу, достал из сумки кусок хлеба и осотинку меду…

— Цав, цав, Бобошенька! — протягивая в правой руке пестуну мед, манил мальчик, а в левой протянул хлеб мерину и тоже подзывал его: — Иди, старый хрычище!..

Первым преодолел робость пестун: мед влек его неудержимо. Припадая на больные ноги, он приближался к мальчику.

— Пуза! Пузанька!.. — уговаривал мерина мальчик и тихонько подвигался к коню.

Наконец и лошадь почуяла хлеб, медленно двинулась навстречу. Никодим дрожал от нетерпения. Медвежонок подобрался близко и смешно вытягивал губы, но мальчик отодвинулся еще дальше.

Чернушка стояла, словно высеченная из гранита.

Наконец и мерин, и пестун вплотную приблизились к Никодиму. Мальчик всунул мерину хлеб в губы. Медвежонок слизнул мед с ладони Никодима. Конь начал перекатывать хлеб на остатках зубов.

— А теперь, Бобон Вахрамеич, и на покос! Посторонись-ка, Пузан!

Никодим отогнал мерина с тропинки, взял косу, и они пошли. Пестун все еще боялся лошади, шел, поджимая зад, словно ожидая удара. Он озирался то на мерина, то на Чернушку с выставленными рогами.

Глава XXXIV

Работая, охотясь, собирая ягоды и грибы, Никодим не переставал наблюдать жизнь тайги. В лесу он отмечал все новости и происшествия в жизни зверей и птиц: кто кого съел, у кого прибавилась или убавилась семья. От острого глаза молодого следопыта не ускользало ничто.

Так, он неожиданно обнаружил, что во время грозы лисы лают, как собаки, что большинство зверей и птиц необычайно любопытны и нередко следят за ним, когда он греется у костра или отдыхает в гуще кустарника. Разжигая их любопытство, Никодим часто проделывал забавные штучки. С середины большого горного озера он подманивал осторожных гусей к берегу, подбрасывая из камышей в воздух войлочную шляпу. Иногда мальчик обманывал гусей простым приемом: задрав кверху ноги, двигал ими. Подплывшие птицы платились за любопытство, а молодой охотник придумывал новые способы охоты.

Так подсмотрел Никодим, что колонок, поймав крупную добычу, которую не в силах ни съесть сразу, ни унести, оставляет ее, но кладет на добыче «свой знак» мочой.

Ежедневно Никодим читал увлекательнейшую книгу тайги, раскрывая лики зверей и птиц с какой-то новой, неведомой ему доселе стороны. В лесу с прирученным медвежонком мальчик чувствовал себя как с верным другом. Пестун всюду ковылял за Никодимом — теперь уже без повязок и лубков. Нередко звереныш заменял мальчику охотничью собаку, издалека причуивая зайца в кустах или козла на горном хребте.

Настасья Фетисовна смеялась над неразлучными друзьями.

— Батюшка! Смотрите, смотрите, вон наши охотнички домой возвращаются! — улыбалась она деду Мирону.

— Чем ты прикормил его, толстолобого, — от ног не отходит. От матери отбился со своим пестуном. Меня даже зависть берет. Женю, однако, я тебя, Никушка, на медвежонке — сноха у меня будет мягкая да гладкая. — Настасья Фетисовна весело смеялась и привлекала сына к своей груди.

Однажды Никодим с пестуном удили хариусов. Рыбак в засученных до колен штанишках стоял в воде и время от времени бросал другу холодную, упругую рыбу. Медвежонок, сидя на берегу, ловко хватал трепещущую добычу на лету, аппетитно хрустел и чавкал. Никодим каждый раз оглядывался на пестуна и смотрел, как звереныш съедал хариусов.

Но вдруг медвежонок замер. Голова его была повернута вверх, против течения реки. Никодим взглянул и увидел лисицу, забредавшую в воду с клочком сухой травы в зубах. Для купания лиса выбрала неглубокое, но быстрое место и подвигалась так медленно, что шерсть ее должна была промокнуть насквозь.

Пестун и Никодим не отрывали от нее глаз.

Вот лиса вошла в воду так глубоко, что на поверхности осталась видна только голова с бархатисто-черными острыми ушами. Вдруг лиса поднялась на задние лапки, словно перед прыжком на мышь, а передними стала быстро-быстро сметать что-то с мордочки и из-за ушей. Проделывала все это она старательно и довольно долго. Потом, бросив клок травы, лиса выскочила из воды и исчезла в зарослях. Траву, покачивая на волнах, понесло к ногам рыбака.

Никодим поймал клочок и увидел, что сено густо усеяли блохи.

— Бобошка! Да ведь это она блох выживала!..

Пестуна тоже донимали блохи. Никодим затащил медвежонка в воду и, погружая звереныша все глубже и глубже, заставил выбравшихся из шерсти пестуна блох пропутешествовать по реке на листе лопуха.

Выкупанный медвежонок вырвался из рук, отряхнулся и обдал Никодима брызгами.

Глава XXXV

Выздоровление принесло Алеше неимоверный аппетит. Когда он ел, ложка в исхудалых руках тряслась. За завтраком Алеша мечтал о том, что будет есть в полдень.

Ночью им безраздельно завладевал страх.

Больше всего Алеша боялся кроткого, тихого деда Мирона: «Подозрительное лицо! Страшно подозрительное…» Алеша боялся и Настасьи Фетисовны, и даже смешного, веселого Никодима. Мальчик несколько раз приводил к нему ручного своего медведя и рассказывал забавные истории про него.

Даже стены избы казались враждебными Алеше: «Нет, предчувствие еще никогда не обманывало меня…» Алеша не спал длинные осенние ночи, прислушиваясь к вою ветра и шуму тайги. Ждал — вот-вот откроется дверь, в избу ворвутся вооруженные люди и крикнут; «А, голубчик, вот где ты!» Алеша напрягал зрение и слух: ему чудился, явственно чудился топот лошадиных копыт на дворе, лязг оружия.

Алеша прижимался к стене. Ровное дыхание Настасьи Фетисовны и возня Никодима на полатях ненадолго успокаивали расстроенное воображение больного. «Ждать беляков в такой глуши — нелепость… Нелепость…» — убеждая себя, твердил он.

Задолго до рассвета поднималась Настасья Фетисовна и разжигала приготовленные с вечера дрова в печи. Экономя керосин, женщина не зажигала лампу и при отблесках огня из печки бралась то за раскройку холста на мужские рубахи, то за шитье штанов.

«Кому шьет она? Где ее муж? Кто отец Никодима?..»

В печи нагорали угли. Настасья Фетисовна откладывала шитье и готовила завтрак. Судорожные спазмы подступали к горлу больного. Он следил за ее руками, слушал шипение сала на сковороде и жадно вдыхал вкусные запахи, наплывающие от печи.

Целыми днями Алеша потихоньку наблюдал за семьей Корневых. Подозрительность его росла. Как-то вечером, когда дед спал, а Настасьи Фетисовны не было, Алеша решил выведать у мальчика, кому шьет рубахи его мать. Никодим потупился и ничего не ответил.

Тогда Алеша начал расспрашивать Никодима о тайге, о близком осеннем промысле.

— Как же ты думаешь один прокормить и мать и деда? — приблизив бледное лицо к загорелому лицу мальчика, спросил Алеша.

— То есть мне это раз плюнуть. То есть десять дедок, десять матерей и сотню Бобошек прокормлю! — гордо и заносчиво ответил Никодим. — Ты, я вижу, все по росту моему судишь. А рост — дурак. Другой и большой, да пустой… Вот подожди…

Никодим рассказал, где и сколько он присмотрел белок, где нарубит ловушек для колонков и хорьков, как будет стрелять рябчиков и тетеревов по первым снежкам на чучела.

— Тайгу, брат, я знаю навылет. И зверя в ней тоже знаю… Недаром отец сказал мне: «Ну, Никодимша, на тебя оставляю и мать, и все хозяйство…» А уж мой отец!..

В избу вошла Настасья Фетисовна и строго взглянула на сына. Сердце у Алеши похолодело, и он бесповоротно решил: «Бежать!..»

Вечером, краснея и запинаясь, Алеша рассказал придуманную им неловкую историю, как он отстал от колчаковского отряда и заплутался в тайге.

Никодим смотрел Алеше в лицо, и глаза его смеялись. Алеша понял, что даже мальчишка Никодим не поверил ему.

— Видать, одежка-то у Колчака — что шляпа, что сапоги, что рубаха… — не выдержав, громко рассмеялся Никодим.

Алеша сел на постели. На бледном лбу его выступила испарина. Он чувствовал, что, начав разговор, должен убедить их в правильности сказанных слов — иначе гибель.

— Конечно же… Конечно, заблудился… А что рубаха, штаны и шляпа на мне, так это с хитростью…

Настасья Фетисовна сидела у печки, и глаз ее Алеша не видел.

— Нарочно переодели меня, чтоб легче выследить, где скрываются по тайге партизаны…

Алешу удивило, что Никодим вдруг отвернулся от него, но по вздрагивающим плечам его чувствовал, что мальчик с трудом удерживает смех.

— Пойду-ка я к скотам своим, — сказал Никодим и, пряча от Алеши глаза, вышел на двор.

Алеша лег.

Настасья Фетисовна вскоре уснула, а Никодима все не было.

Разгоряченное воображение Алеши рисовало картину за картиной: вот Никодим седлает коня и скачет в ближайшую станицу; вот выехали белые и, побрякивая шашками, двинулись по таежной тропинке.

Лежать он больше не мог, тихонько поднялся, натянул сапоги и двинулся к порогу.

Алеша взялся за скобку двери, но услышал разговор Никодима с пестуном в сенях:

— …А как врет он, как врет, как сивый мерин… Знаем мы, какой он тайный колчаковец… Он большевик. Из тюрьмы. Сам в бреду выболтал.

Алешу точно кипятком обдало. Он, шатаясь, добрел до постели, упал на нее и обхватил голову руками.

Глава XXXVI

Холодная, слезливая осень налетела вдруг. Всю ночь за стенами избушки свистел, завывая в трубе, ветер. Тайга стонала, ревела и только на рассвете затихла, а из низко нависших туч посыпался мелкий, затяжной дождь.

Утром полураздетым выскочивший к медведю в сени Никодим вернулся в избу с красным носом и подбежал к печи:

— Ой, мама, надевайте зипун! Осень на рыжей кобыле приехала!..

Алеша посмотрел в окно и увидел, что зеленая железная крыша мокрых лесов за рекой в одну ночь проржавела. Рябины, осинники загорелись огненно-желтыми шапками.

— Действительно, осень на дворе… — согласился он.

И дневной ли свет, простые ли слова мальчика о рыжей кобыле успокоили Алешу.

«Нет! Не могут они меня предать! Избушка беднее бедного…»

А когда в полуоткрытую дверь избы просунул лобастую голову пестун, завизжав просительно, и дед Мирон сказал внуку: «В тепло просится! Впусти его, сынок! Всякую тварь жалеть надобно…», — ночные страхи Алеши окончательно прошли. Алеша благодарными глазами взглянул на старика и с трудом удержался от слез.

Никодим гостеприимно распахнул дверь, и на пороге они увидели пестуна на задних лапах с охапкой моха.

— Э, да ты, дружище, с постелью! А ну, заходи! Заходи живей! Избу выстудишь, — засмеялся Никодим.

Пестун с охапкой моха был так смешон на своих мохнатых ногах, так забавно моргал, такой ум светился в круглых его глазах, что Алеша, как и Никодим, обрадовался ему.

Медвежонок сунулся сначала под стол, потом под кровать, повозился, посопел и снова вылез. Он внимательно осмотрел, обнюхал все углы в избе, не выпуская из лап постели. Потом подошел к широкому зеву подпечья, заглянул туда и решительно полез.

— Дедынька! Дедынька! Да он никак берлогу себе ищет! — радостно закричал Никодим.

Вскоре пестун завозился, зафыркал, загремел в темном подпечке. Алеша с Никодимом увидели, что медвежонок выгребает оттуда закатившиеся картофелины, выпихивает клюку, ухват и сковородник.

Никодим подбежал к Алеше, схватил его за руку и, задыхаясь от смеха, выкрикивал:

— Смотри! Смотри! Хозяин! Квартиру!..

К приходу Настасьи Фетисовны пестун выгреб из подпечья все ненужное и вылез в пыли и клочьях моха.

— Мама! Мамунечка! Бобошка! — Никодим бросился к матери и чуть не сбил ее с ног. — Бобошка! Берлогу под печкой! Ваши ухваты… к чертовой бабушке!..

После завтрака пестун исчез в лесу и не показывался на заимку, несмотря на надвигающийся вечер. Никодим и в первый раз поднявшийся с постели Алеша забеспокоились, то и дело выходили во двор и звали медвежонка. Исчезновение забавного пестуна незаметно сблизило их. Они строили всевозможные догадки.

— Не понравилось, значит, ему под печкой, вспомнил об ущелье и убрался. Сколько зверя ни корми, видно… — Никодим с трудом удерживался от слез.

Но Алеша, дед и даже Настасья Фетисовна всячески утешали мальчика.

— Близкую зиму чует медведок — вот и подался в тайгу корешки жрать. Пожрет — прочистит ему кишки, он и ляжет. Какой праздник у нас над головой, дочка? Уж не святой ли Дмитрий Солунский?[9]

Настасья Фетисовна подтвердила догадки свекра.

— Так я и знал! Дмитрий Солунский завсегда перевозу не просит. Речки мерзнут, а медведь в мерлог[10] ложится. И никакими силами не удержишь ты об эту пору своего медвежонка…

Поужинали, а пестуна все не было. Никодим разделся, но не лез на полати и, лишь только Настасья Фетисовна затушила огонь, юркнул на постель к Алеше.

— Где-то наша забубенная головушка?.. — тихонько шепнул он.

Алеша крепко обнял мальчика и долго не выпускал. В эту ночь они проговорили до рассвета. Несколько раз выходили во двор, кликали пестуна, ждали и снова ложились в постель, прижавшись друг к другу. Никодим рассказывал Алеше про пестуна, про тайгу и про зверей, Алеша — про Москву, «в которой жил его близкий товарищ»; о том, как «этот товарищ» попал в тюрьму, бежал от белых, тоже заблудился в тайге и чуть не умер от голода…

Лицо Никодима не видел Алеша, но по тому, как мальчик, затаив дыхание, слушал его и как все доверчивей прижимался к нему, он чувствовал, что Никодим всецело на стороне «его товарища»…

Уснули они, как показалось им, на одну минутку, но Настасья Фетисовна уже будила их:

— Да вставайте же! Явился ваш Бобошка. Поджарый. Есть ничего не стал — и без разговора прямым трактом под печку…

Глава XXXVII

В ожидании охотничьего промысла Никодим и Алеша направили старенький шомпольный дробовик, с которым охотился еще дедка Мирон. Ствол у дробовика был рыжий от ржавчины, в двух местах на нем белели оловянные заплатки, но стрелять из него было еще можно.

Алеша уже выходил во двор и с радостью помогал Никодиму в его несложном хозяйстве. Настасья Фетисовна подарила Алеше новое холщовое белье, свой новый зипун с расшитым плисовым воротником, а дед Мирон — заячью шапку.

Первый раз, когда они всей семьей весело и любовно обряжали Алешу, ему хотелось схватить их всех в охапку, и целовать, и смеяться, и плакать. Но усилием воли он подавил свои чувства и только краснел и застенчиво улыбался под сияющими их взглядами.

В зипуне Настасьи Фетисовны, подпоясанном цветной домотканой опояской, и в заячьей шапке деда, Алеша походил на молодого деревенского парня.

Ежедневно после ужина Никодим выходил во двор и с замиранием сердца прислушивался: не фыркает ли Пузан перед переменой погоды? Пытливо глядел на небо: не наливаются ли снеговые тучи? И, наконец, дождался. Снег начал падать с вечера и шел всю ночь. Алеша и Никодим несколько раз выбегали во двор и подолгу стояли, наблюдая, как безмолвно преображается земля.

Мягкие хлопья бесшумно падали на тайгу, на побуревшую, точно притихшую реку. Ультрамариновые сумерки отстаивались меж колонн деревьев. Тихо и торжественно обряжалась тайга в парчовые одежды.

Говорить не хотелось.

Свет лампы из окна избушки по-новому — золотым искристым лучом — лег на снежную пелену. И еще синей и гуще придвинулись сумерки к самым стенам таежной заимки.

— Ну, Алексей, пойдем! А уж завтра пороша!.. Всем порошам пороша будет!

Завтракали при огне. Никодим ел торопливо, часто поглядывая на окно. Насколько Никодим спешил во время завтрака, настолько медленно и обстоятельно одевался. Несколько раз он тепло запахивал зипунчик, туго перетягивал его опояской. Потом делал взмах руками, словно прикладывал винтовку к плечу, снова распоясывался и пробовал свободу движения рук, перетянув себя опояской.

Ружья и лыжи приготовлены были с вечера. Алеша, спортсмен и лыжник, робко встал на широкие подволоченные охотничьи лыжи. Шомпольный дробовик он повесил за спину. В руки взял длинный пихтовый каек — тормозить и управлять лыжами на крутых спусках.

Его удивило, что Никодим отказался от кайка.

Небрежным, как показалось Алеше, щегольским каким-то движением мальчик всунул ноги в юксы, присел почти к земле с вытянутыми вперед руками и легко подпрыгнул вверх на полметра.

Лыжи, подошвы сапог и весь корпус охотника составили одно целое. Подавшись слегка вперед, он заскользил беззвучно.

Алеша пошел следом. На дворе Никодим вынул из чурбака топор и сунул за опояску.

— Это еще зачем такую тяжесть? — не удержался, спросил Алеша, но по безмолвному и вместе с тем насмешливому взгляду мальчика понял, что в этот момент он потерял уважение и как охотник и как старший на несколько лет.

— Без топора в тайге погинешь, как муха! — осуждающе сказал мальчик, и по тону его Алеша понял, что отныне Никодим безраздельно руководит им.

Через реку перешли по засыпанным снегом кладкам, неся лыжи на плечах. Под ногами вода казалась густой, буровато-желтой, и от нее дымными волокнами поднимался пар.

За рекой нырнули в синюю глубину леса.

Колодник, мелкий подлесок — все укрыло, засыпало, все сровняло. Тяжелые комья снега, повисшие на лапах дерев, гулко падали в мягкое ложе, обдавая охотников искристой пылью. За воротники зипунов, в рукава — всюду набивался пухлый снег и таял, обжигая разгоряченное тело.

— А лыжина в промысле сломится, а ночь пристигнет, а буря?.. — неожиданно возобновил разговор о топоре Никодим и на ходу повернул к Алеше веселое, раскрасневшееся лицо с черными сверкающими глазами.

Алеша виновато улыбнулся и безнадежно развел руками. Никодим остановился, шагнул навстречу другу, молча снял шомпольный его дробовик с плеча, повернул стволом вниз и снова повесил ему за спину.

— То-то я вижу, лесное дело у твоих рук не бывало. Набьется в стволину снег, вгорячах выстрелишь, а его и рόзорвет…

Он так и сказал «рόзорвет», припадая на «о», затем повернулся и заскользил по снегу. Охотники изрезали вдоль и поперек широкий увал тайги, сбежали в крутую падь, поднялись на следующий хребет, а следов белок не встретили. «Запала, окаянная!» — еще на первом увале определил Никодим.

Не удерживая лыж, он катнулся под головокружительный откос. Полы его зипунчика трепыхались от стремительного бега. Снежный вихрь крутился следом, густо запушил спину и шапку.

У Алеши замерло сердце, когда он, крепко опираясь на каек и тормозя, пустил с горы ходкие подволоченные лыжи. На первых же снежных настругах его подбросило, и он упал, зарывшись в снег головой.

Одна лыжина у него слетела и покатилась в лог, а когда Алеша спустился за ней, то увидел Никодима уже в полугоре следующего, еще более высокого, хребта. Он таинственно махал шапкой, указывая на снег.

Запыхавшийся, красный и потный Алеша подошел к нему и опустился в мягкое, пухлое ложе.

Никодим указал на следы и изменившимся голосом сказал:

— Свежехонький! Видишь, куда отправилась?

Но глядя на след, Алеша утвердительно кивнул головой, желая только одного: подольше отдохнуть на снегу. Никодим не мог успокоиться. На крутиках поднимались зигзагами. Беличий след шел то открытой поляной, то густым пихтачом. Зверек часто поднимался на вершины деревьев и шел лесом. Никодим оставлял Алешу на «входном» следу, а сам окружал значительный участок тайги, отыскивая «выходной».

Алеша не знал, на какой пихте нужно караулить белку, так как путь ей верхом по всем пихтам островка был открыт. Но мальчик посмотрел на вершины деревьев, покрутил головой по сторонам и уверенно сказал:

— Тут.

Алеша взглянул на указанную пихту и согласился, что белка действительно должна быть на этой, с густой, разлапистой верхушкой, пихте. Но как они ни рассматривали переплетенные ветви, белки увидеть не могли.

— Стань здесь! — приказал Никодим.

Алеша взвел курок и приготовился. Никодим стесал небольшой лоскут мерзлой коры с дерева и с криком: «Смотри!» ударил обухом по пихте. Голубой лентой белка метнулась по стволу. Алеша поймал ее мушкой, но зверек укрылся на другой стороне пихты. Заряд дроби, сшибая сучья и хвою, ударил в дерево, а пушистохвостая летунья перемахнула на другую вершину.

Никодим укоризненно посмотрел на Алешу и сказал, сплевывая:

— Разиня!

От второго выстрела Алеши белка тоже увернулась, и снова настиг зверька Никодим. Алеше казалось, что охотник, как собака, чует белку. Напуганный зверек, перепрыгивая с дерева на дерево, на мгновение подставил себя, и Алеша навскидку ударил по нему влёт, как когда-то в Москве на стенде учился стрелять по летящей тарелочке.

Падая, белка зацепилась лапкой за ветку и повисла недалеко от вершины. Охотники бросали в нее палками, сучками, но они, не долетая, застревали в ветвях.

— Закоченела! На-ко, держи!

Никодим для чего-то снял шапку и подал ее Алеше. Потом стал снимать и зипунчик.

Алешу поразило упорство этого маленького человечка, отважившегося лезть на высоченную пихту в пол-обхвата толщиной. Но судьба сжалилась над охотниками; белка дымчатой сережкой упала в снег.

Никодим схватил ее и, подавая Алеше, сказал:

— Молодчина! Как ты ее на полету!..

Похвалу Никодима, которого в душе с первых же шагов в тайге Алеша окрестил «профессором», он принял как величайшую честь.

Охотники прокружили до обеда. Белки было мало. Никодим объяснил, что зверь после первой пороши целый день лежит «как дохлый». В диковинку ему снег — он и «стесняется».

После полудня мальчик все чаще и чаще взглядывал на курившиеся вершины гор. Потом он увидел белку, мятущуюся по пихте сверху вниз с тревожным цоканьем. Они убили и ее.

Никодим сказал Алеше:

— Надо убираться. Видишь, горы топятся, белка свистит и мечется — быть буре.

Вдали от дома охотников настигла пурга. Старую лыжницу замело. Они шли ощупью, натыкаясь на пихты. Никодим время от времени останавливался и, казалось, по-собачьи нюхал воздух. К заимке они вышли с другой стороны, но вышли, по уверению «проводника», кратчайшей дорогой.

Глава XXXVIII

Красиво мертв лес. В серебряную броню закован: сквозной, прозрачный, в коралловых арках согнутых берез, в узорном сплетении обындевевших сосен и елей. Мятежный бег туч свинцовых. Горизонт низкий, густо-синий.

Поляны, испещренные хитрой прошивью стежек. Умолкшие ручьи, засыпанные кочи: широкое раздолье зверю…

Охотничий промысел опьянил увлекающегося Алешу. Стремительный бег на лыжах по глубоким хрустким снегам за уходящим зверем, азарт преследования и радость удачи, короткие отдыхи у разведенного на снегу костра, величавое безмолвие зимней тайги, крепкий сон без сновидений заслонили от него мир с его борьбой, страданиями и горем.

Мускулы Алеши наливались и крепли. За время болезни он вытянулся, повзрослел, плечи раздались. Бледное, худое лицо его, как и у Никодима, покрылось полудою морозного темно-вишневого загара, а над верхнею губой загустел пух.

Охота сдружила мальчиков.

Хмурый, замкнутый, с виду суровый, Никодим на самом деле был необыкновенно весел, открыт, прост и доверчив. Доверчив во всем, кроме одного: десятки раз заводил с ним разговор Алеша о колчаковщине, о партизанах — Никодим отмалчивался или заговаривал о другом.

Как-то, гоняясь за подраненной лисицей, они пересекли свежий лыжный след, а вскоре увидели двух человек, вооруженных трехлинейными винтовками. За плечами необычных лыжников были тяжелые сумки.

— Кто это? — догнав Никодима, спросил Алеша.

Мальчик помолчал немного и не располагающим к разговору тоном ответил:

— Мало ли по тайге народу шляется…

След лыжников шел от корневской заимки, и Алешу еще больше удивило, что вечером ни Настасья Фетисовна, ни дед Мирон не сказали о людях, побывавших у них. Посещения заимки неизвестными людьми, после того как сковало болота, ручьи и реки, стали часты. Ночи напролет Настасья Фетисовна кроила из грубого крестьянского холста мужские рубахи и шила. Из овечьей шерсти вязала варежки с указательным пальцем на правой.

Однажды ночью Алеша услышал топот множества лошадей на дворе. Проснулся и испуганно затаился.

В окно тихонько стукнули. Настасья Фетисовна, накинув зипун на плечи, вышла и открыла сени. Мороз за ночь усилился. Снег скрипел и взвизгивал под ногами.

В избу, вслед за хозяйкой, с белым клубом мороза вошел человек. Был он приземист и широкоплеч. На усах и бороде густо осел иней. Казалось, в зубах он держал зайца. Военная шинель ловко сидела на нем. Настасья Фетисовна звала его «Гордюша».

Гость был в избе не более пяти минут.

Широко раскрытыми глазами смотрел Алеша на незнакомца. «Где-то видел я этого человека… Где-то видел…» — мучительно вспоминал он.

Настасья Фетисовна шепнула что-то Гордею, очевидно об Алеше. Военный вскинул небольшие, но острые, как у Никодима, черные глаза, встретился с Алешей взглядом и улыбнулся из-под смелых бровей.

— Сынке скажи, чтоб больше налегал на косачей и глухарей: начинается настоящее — мяса много требуется…

Обрадованный Алеша решил выпрыгнуть из-под зипуна, но гость повернулся и скрылся за дверью, а Настасья Фетисовна истово перекрестила его вслед.

«Да ведь это же партизан!»

Открытие обрадовало Алешу. Наутро, как всегда, отправились на охоту.

— Никодим, я все знаю. Твой отец партизан… — сказал Алеша, как только они перешли реку и вошли в тайгу.

Мальчик остановился и спокойно спросил:

— Ну, а дальше что?

— Дальше? Дальше начинается настоящее, а мы с тобой белок бьем, когда нужно бить не белок, а белых!..

— А если нам с тобой на заимке нужно жить, тогда что?

— Да что ты все вопросами да загадками? Давай поговорим, наконец, серьезно!.. — Алеша рывком сбросил с ног лыжи и, смахнув с верхушки пня снег, сел на него.

Никодим пошел от Алеши.

— Никодим! — обозленно закричал Алеша.

Мальчик остановился:

— Надевай лыжи и пойдем. Пойдем, пожалуйста, не серди ты меня…

— Не пойду! — уперся Алеша.

Никодим подошел вплотную к Алеше, наклонился к самому уху и, несмотря на то что в тайге они были одни, тихонько зашептал:

— Приказ нам с тобой косачишек, глухарей бить — мясо требуется. Деньги нужны, а пушнина — те же деньги. Да что мы с тобой — митингу открывать будем?.. Пойдем!

Но Алеша упрямо покачал головой.

Никодим опасливо посмотрел по сторонам. Еще ближе склонился к уху Алеши и закончил решительно:

— Когда потребуется — нам скажут. Я и сам не хуже бы твоего в отряд. «А нет, говорят, Никодим Гордеич, хорош ты пока и на заимке…»

— Так скажут, позовут, говоришь? — обрадовался Алеша.

— А то? — все так же вопросом ответил Никодим и тронул лыжи.

Глава XXXIX

Никодим и Алеша убили уже более сотни тетеревов да десятка два тяжелых глухарей.

— Как глухарь, так пятеро до отвала сыты. Пятерых мужиков одним молодецким выстрелом мы накормили с тобой, — радовался Никодим всякой удаче.

Партизанский отряд находился, очевидно, не так далеко от заимки Корневых: люди из отряда покрывали расстояние за дневной переход на лыжах.

Настасья Фетисовна не раз для гостей топила баньку. Относилась она ко всем партизанам одинаково тепло и заботливо. Несмотря на молодой ее возраст, бородатые мужики звали ее «мать».

— Ты, мать, поглядывай тут, пока мы с веничком пожаримся на полке. Не ровен час… расшевелили мы гнездо… — улыбались партизаны.

— Мойтесь, мужики, без думушки, в случае чего, я стрел дам.

Настасья Фетисовна брала первую попавшуюся винтовку, надевала лыжи и уходила на «гляден» — гору вблизи заимки. Сколько таких заимок было разбросано по тайге в близком расположении к отряду, Алеша не знал, но корневская заимка для партизан была надежным местом.

Дважды Никодим бегал на лыжах в родное свое село Маральи Рожки с секретным поручением и оба раза благополучно возвращался.

Несмотря на большую усталость, возбужденный мальчик подробно рассказывал матери и деду все новости села, из которого они, бросив родной свой дом, вместе с отцом бежали от колчаковцев.

Ночами он сообщал Алеше, как «пощипали» партизаны белых, какое настроение у маральерожцев и смежных с ними деревень и кто в ближайшее время из крестьян «обязательно подастся в отряд».

— Дело наше ясное, как солнце, вот и тянутся к нему люди, — повторял мальчик услышанную от агитатора фразу.

Алеша завидовал Никодиму, участвовавшему по-настоящему в серьезном деле. И не скрывал зависти.

— Ну, а меня, меня-то когда же позовут? — спрашивал он.

— Поправляйся как следует, признакамливайся к тайге, к лыжному ходу — позовут и тебя. Успеешь еще ноженьки намять…

На заимку Корневых нагрянула беда.

Никодим и Алеша затемно ушли в дальние березняки бить тетеревов на утренней и вечерней заре. Настасья Фетисовна после обеда проводила «гостей» с заплечницами, туго набитыми дичью, привела в порядок избу и села за вязку варежки, как вернувшийся со двора дед Мирон сказал:

— Дочка, кого-то опять бог дает к нам, да много вершны…

У Настасьи Фетисовны дрогнуло сердце: она знала, что своим днем на заимку на лошадях незачем. Привычным движением женщина оправила платок на глянцево-черных волосах и быстро оглядела избу.

К сеням, бряцая оружием, уже подходили. В окно избушки заглянул широколицый, бородатый человек со шрамом через всю левую щеку.

Настасья Фетисовна, склонившаяся над варежкой, невольно повернула голову к окну: человек пытливо оглядывал внутренность избы. Потом бородач сорвал с головы барашковую папаху и махнул ею. И тотчас же дверь в сенях загремела под ударами сильных ног.

— Отворяй!..

Настасья Фетисовна положила недовязанную варежку на стол, воткнула стальную спицу в клубок с шерстью и пошла в сени мимо деда Мирона.

— …на дорогу выставить часового… — услышала она, открыв дверь.

— Что вы тут на семи запорах!.. — визгливым тенорком закричал и замахнулся на женщину обнаженным клинком маленький казачишка в необыкновенно высокой чернобарашковой папахе.

Настасья Фетисовна невольно заслонилась рукой и, стараясь казаться спокойной, сказала:

— Дверь не заперта, пожалуйста, заходите.

— Басаргин!

Из-за угла избушки вырос огромный, грузный казак, заглядывавший раньше в окно; он застыл с широко выпученными глазами. Даже в необыкновенной своей папахе казачишка был ему в плечо.

— Что изволите, господин вахмистр?

— А-с-с-мотреть!

Басаргин схватил женщину за плечо и скомандовал:

— Иди передом!

Настасья Фетисовна вошла в избу. Казак, вытянув шею, сначала заглянул внутрь и только потом перешагнул через порог. На голбчике он увидел сидевшего дедку Мирона и оглушительно заревел:

— Руки уверх!

Дед Мирон поднял худые, сморщенные руки и слезящимися глазами испуганно уставился на казака. Басаргин заглянул под кровать, на полати и даже, встав на колени, посмотрел в черный зев подпечья.

Настасья Фетисовна стояла, опершись на стол, и смотрела то на широкую спину казака, то на свекра. Руки деда Мирона дрожали от старости и слабости и невольно опускались, а он все силился держать их над головой…

— Опустите, батюшка, вы же из годов вышедший…

— Ма-а-лчать! — взвизгнул Басаргин.

Он открыл шкафчик с посудой и заглянул в него. Потом сорвал одеяло с кровати, подушки и постель и бросил на середину избы.

Убедившись, что и под постелью нет никого, он, ступая прямо по подушкам, пошел к порогу.

Настасья Фетисовна нагнулась и хотела было сложить одеяло и подушки на кровать, но казак обернулся и еще более грозно закричал:

— Ма-а-лчать!

Не закрывая распахнутой настежь двери, Басаргин громко доложил:

— Все мышиные норки перерыл — одного партизана захватил, господин вахмистр!

— А бомбы у него нет?

Стоявшие у дверей промерзли и вошли в избу. Карателей было семеро.

— Никак нет, господин вахмистр, бомбов не оказалось!

Вахмистр пытливо взглянул на деда Мирона выпуклыми, рачьими глазками, нахмурился и прошел в передний угол. В избе, без папахи, вахмистр выглядел сказочным «карлой». Короткие ноги его были кривы. Настасья Фетисовна схватила белье с пола и бросила на кровать.

Старческие колени дедки Мирона тряслись, поднятые руки опустились ниже головы.

Настасья Фетисовна не выдержала и снова сказала:

— Да опустите вы, батюшка, руки, ведь у вас же в чем душа держится…

Вахмистр подошел вплотную к женщине и в упор взглянул ей в глаза своими выпуклыми глазками.

— Ты кто? Кто ты тут командовать? — И, повернувшись к карателям, приказал: — Связать его! На мороз! Под горячие плети! Без подробных сведений не являться!

— Слушаюсь, господин вахмистр!..

Каратели во главе с Басаргиным подхватили часто мигающего слезящимися глазами деда Мирона и поволокли из избы.

— Прощай, дочка! — обернувшись, сказал дед и уже из сеней крикнул: — Обо мне не думай! Отжило дерево — можно и в поленницу…

Дверь за карателями захлопнулась.

— Ну-с, Корниха, а я уж, видно, сам поговорю с тобой! Са-а-ам! — срывающимся в фальцет голосом закричал белогвардеец. — Но сначала угости гостя. Перемерзли, отощали в дороге. Попотчуй, как своих гостей потчуешь. Я про тебя все знаю, партизанская ты мать!..

Настасья Фетисовна достала из печки горшок с кашей.

— Так, так, — хмыкал себе под нос «карла». — Ну, а как бы там перед едой, хозяюшка, того-этого… — Маленькое личико вахмистра сощурилось, искательная улыбка мелькнула в глазах.

Женщина молчала. В избу со двора вошел Басаргин и вытянулся у порога:

— Кровью подплыл. Посинел весь, чуть дышит, а молчит, господин вахмистр.

— Посолить сверху да дать еще — заговорит!..

— Пробовали, солили. Хорошо того бить, кто плачет, господин вахмистр, а этого — как по дереву…

— А ну-ка, я сам на подмогу выйду! Так приготовь тут… — повернувшись к хозяйке и выразительно щелкнув себя пальцами по воротнику, сказал вахмистр.

Он надел папаху и, часто шагая короткими ногами, вышел за Басаргиным.

«Через окно. Надеть лыжи — и в лес… Часовой поставлен на дороге… Зипун! Топор!..»

В одну руку Настасья Фетисовна схватила зипун, в другую — топор. На носках она подошла к окну и сильно надавила на створчатую раму. Забухшая рама только подалась под рукой. «Ой, накроют! Ой, накроют!..» Настасья Фетисовна нажала плечом, и рама распахнулась, обдав разгоряченное лицо морозом.

Единственное окно избушки выходило к реке. На дворе она услышала свист плетей, крики карателей и предсмертные стоны свекра. Распластавшись вдоль стены, Настасья Фетисовна тихо подошла к сеням, где стояли лыжи, схватила их, всунула ноги в юксы и катнулась под гору к реке.

Белогвардейцы заметили женщину, только когда она поднималась на противоположный берег. Несколько голосов крикнуло одновременно:

— Держи!.. Стреляй!..

Кто-то бросился наперерез, но без лыж завяз в сугробе. Раз за разом ударили три выстрела. Пуля обожгла левую кисть, и топор упал на снег.

Пихты были уже рядом. Настасья Фетисовна скользнула в тайгу.

Глава XL

Тени набежали на заимку. Каратели обдирали корову, собираясь увезти мясо в отряд.

Басаргин крикнул им:

— Живей управляйтесь! У меня уж жаркое жарится…

Из открытых ворот скотника на двор вышел старый мерин Пузан и тусклыми, скорбными глазами уставился на незнакомых людей.

Безусый киргизоватый подросток-казачонок подмигнул товарищам и серьезно сказал:

— А ведь не попасть нашему Поликахе в мерина. Кисет прозакладываю — не попасть!

— Ну, это еще бабушка надвое сказала! — предвкушая «солдатское развлечение», тотчас же откликнулся седоусый горбоносый казак Емельян Назаров. — А ну-ка, Поликаха, тенькни его промежду глаз. Покажи, как старые казаки из винтовки жука на полету бьют…

Басаргин схватил прислоненную к стенке драгунку, прочно, по уставу, раздвинул ноги, подался корпусом вперед, прицелился и выстрелил.

Конь упал. Гребанул копытами снег раз-другой, крупно задрожал и затих. Лужа крови медленно расползлась вокруг длинной головы его.

— Давай кисет! — подступил Поликаха к казачонку.

Каратели громко, весело засмеялись.

— Попался, щенок!..

— Нарвался на Поликаху!..

— Я, господа казаки, в бытность мою на озере Нор-Зайсане… А уж кто не знает, что дикого кабанья — секачей — в тамошних камышах неистребимая сила… То есть как мурашни… Так, не поверите, я… — расхваставшийся Поликаха обвел карателей гордым взглядом.

— Крой! Кто это не поверит? Кто смеет не поверить моему одностаничнику? — поддержал Поликаху все тот же горбоносый, седоусый Емельян Назаров.

— Не сходя с места, двадцать два кабана положил! Как какой выскочит из камышей, я его эдак раз в самый пятак. Он с гόлком — όземь… Опять какой посунется в мою сторону — я его эдак раз в пятак…

Басаргин каждый раз примерно вскидывал и, прицелившись в нос казачонка из винтовки, дергал за спуск, а казачонок вздрагивал и моргал раскосыми глазами.

— А то еще, не поверите, случай у меня на том же озере Нор-Зайсане с тигрой был…

— Поликаха! — испуганно вытянувшись во фронт и глядя в сторону избушки, вскричал раскосый казачонок. — Вахмистр кличет!

Большой, тучный, седобородый Басаргин круто повернулся и под громкий хохот карателей вразвалку бросился к избушке.

— Изволили звать, господин вахмистр? — лихо козырнув, спросил раскрасневшийся на морозе Басаргин.

Вахмистр Грызлов, догадавшись, что товарищи подшутили над Поликахой, криво улыбнулся и сказал:

— Зови ребят, ужинать пора…

Стемнело. Басаргин зажег лампу. Вошли казаки и наполнили избу морозом, запахом дегтя, ворвани и табака.

Поликаха возился у печки. Железной клюкой он мешал жарко нагоревшие угли, на которых шипело и дымилось мясо в большой жаровне.

— Боевой у нас Басаргин, господин вахмистр, — сказал Емельян Назаров. — Слышали бы вы, господин вахмистр, как он на озере Нор-Зайсане охотился… Вот только про тигру не успел рассказать: вы позвали, — засмеялся горбоносый.

Похвала в присутствии всех, доверие самого вахмистра во время обыска окрылили Поликаху.

Упоминание о тигре подтолкнуло неловкую фантазию Басаргина и завело в такие дебри, что он и сам не знал, выберется ли оттуда благополучно.

Поликаха выпустил из рук клюку, лежавшую на раскаленных углях.

— …Я это чак по ней, господин вахмистр, — осечка!.. А тигра прет! Я передернул патрон, господин вахмистр, — снова чак! Пистон зашипел, пшикнул, и чую, что пуля по причинности сырого пороху в стволе застряла… А тигра прет!.. Ах ты, думаю, казак Басаргин, вот где твоя погибель… Это, видно, тебе не ласточек из винтовки на полету бить… И так-то жалко расставаться с белым светом стало, так-то жалко…

Каратели едва удерживали смех, но вместе с вахмистром смотрели в рот Поликахе.

— Ну и что же? — не выдержал вахмистр Грызлов, детски удивленно уставившись на Басаргина.

В это время в печи зашипело, затрещало, вспыхнуло синим огнем загоревшееся от непомерного жара мясо в жаровне.

Поликаха заглянул в пылающее жерло печи, схватил раскалившуюся на углях докрасна клюку за черенок и вытащил жаровню.

— Готово, господин вахмистр!

— Досказывай про тигру!.. — захваченный азартным враньем Поликахи, сказал Грызлов.

— Слушаюсь, господин вахмистр!

Басаргин сунул раскаленную до малинового цвета клюку в зев подпечья и снова начал:

— А тигра прет! Ревет дурным матом и прет! Размахнулся я, — тучный Басаргин выпятил жирную грудь и занес руку над головой, — да как звездарез…

Но так и не договорил Поликаха Басаргин воинственного слова.

Раскаленная клюка, попавшая спящему пестуну Бобошке на бок, прожгла толстый слой шерсти и опустилась на нежную кожу.

Оглушительный рев, стремительно выметнувшийся из подпечья, вставший на дыбы и бросившийся на Басаргина мохнатый черный зверь… Багровые десны, оскаленная пасть с блеснувшими полувершковыми зубами — все это было так неожиданно, что широкое лицо Поликахи из красного мгновенно стало белым, как платок.

Глава XLI

Вечернюю зорю охотники провели впустую: тетерева, отстрелянные утром, переменили место кормежки.

— Плохо дело, Алексей! Придется новые устраивать засидки…

— Ну что же, завтра построим.

— Перекрестись, Фетис. Завтра мы стрелять должны, а не шалаши строить.

Алеша и сам видел, что к этим шалашам напуганных тетеревов ждать бесполезно, но он продрог, проголодался и не мог представить, как это после целого дня охоты на морозе можно строить новые шалаши.

— Ну что же, будем строить сегодня… — согласился Алеша.

Заря была яркой, но короткой. Высокая, густо заросшая пихтачом гора черной хвоей застилала жаркий, золотой иконостас заката. На фоне пылающего неба серебряные колонны берез казались пунцовыми, и крупные сине-черные птицы на их вершинах выделялись отчетливо, точно вырезанные на меди.

Но вот дымчатая пленка перекрыла остывающее небо и, заметно расширяясь, захватила половину горизонта. Вот и совсем узкая, как лезвие булата, осталась линия золота.

Стало темно и тихо. На землю посыпалась иглистая изморозь. В какие-нибудь полчаса деревья убрались в сверкающий, фосфоресцирующий иней, точно надели заячьи тулупчики.

Молодые охотники молча наблюдали шествие морозной ночи. Алеша продрог до костей. «Господи, да скоро ли?» — подумал он, а Никодим все медлил. Алеша поражался, как он переносит мороз в вытертом своем зипунчике.

— Пожалуй, пора! — поднялся наконец Никодим. — Теперь тетерева и попрятались, и обсиделись в своих лунках…

Через час шалаши у новых берез были готовы, и охотники, навьючившись убитой птицей, гуськом потянулись к дому.

До заимки было не менее часа ходьбы. Шли молча. За всю дорогу Никодим только и сказал:

— Туманище-то — в глаз выстрели…

Алеша думал о том, как, придя домой, сбросит тяжелую ношу, снимет сковывавший тело зипун и сядет за стол. Намороженное за день лицо в тепле избушки вспыхнет огнем. Горячие щи из глухарятины и пшенная каша с подсолнечным маслом ударят в голову. Дед Мирон обязательно пересчитает их дневную добычу…

Прошло, как показалось Алеше, гораздо больше часа, а заимки все не было. Алешу всегда поражало, как в тайге, где каждая поляна, каждый поворот реки были так неразличимо похожи друг на друга в ночной темноте, можно было безошибочно прийти на затерявшуюся заимку.

«Теперь-то уж, конечно, прошли ее…» И чем больше думал Алеша, по времени определяя пройденный от шалашей путь, тем больше убеждался, что сегодня, в тумане, они давно прошли заимку и идут не к ней, а удаляются от нее. Его давно уже подмывало сказать об этом Никодиму, но, представив насмешливую улыбку мальчика, он удерживался. Вдруг Никодим с ходу остановился. Лыжи Алеши налетели на лыжи Никодима и лязгнули. В то же время Алеша услышал умоляющий шепот:

— Тише, миленькие! Тише!..

Только теперь Алеша увидел Настасью Фетисовну. Продрогшая, измучившаяся ожиданием, женщина задыхающимся от плача голосом рассказала, что случилось на заимке с дедом Мироном. Она ждала возвращения охотников в километре от выставленного на дороге часового.

— Я все слушала, все припадала ухом. Нет, не идут… Думаю: а если кружным путем, с другой стороны? Попадут в пасть к волкам…

Слезы лились из ее глаз, и она утирала их завязанной раненой рукой.

Алеша бросил птиц на снег. Злоба охватила его. Никодим тоже бросил тетеревов. Он стоял, задумавшись, и смотрел в сторону заимки.

— Бежать!.. В Чесноковку! За ночь дойдем, дорогу я знаю, — говорила Настасья Фетисовна.

И Алеше казалось, что самое лучшее — это бежать к партизанам в отряд…

— Батюшка… Как они его!.. — Настасья Фетисовна схватила руку сына, и спина ее затряслась.

— Не плачьте, мама, мы им, сволочам, покажем!..

В волнении Никодим не заметил, что он первый раз за всю жизнь выругался в присутствии матери.

— Успокойтесь, Настасья Фетисовна. Мы ворвемся и дорого отомстим за дедушку Мирона!.. — горячо подхватил Алеша.

— Тише! Где часовой, мама?

— За поворотом, на дороге, у реки…

— Пойдемте!

Никодим двинул лыжи прочь от заимки, Настасья Фетисовна и Алеша за ним. Убитые тетерева остались на снегу. Обратным следом Никодим прошел до узкого лога, где пролегала верховая тропа партизан. По ней он и повернул лыжи к заимке. У реки, за густыми пихтами, мальчик остановился, снял лыжи и воткнул в снег. То же сделали Алеша и Настасья Фетисовна.

— Придется ждать… К полуночи туман разгонит… Часовой задремлет… В избушке разоспятся… — Никодим говорил едва слышным шепотом.

От заимки долетело фырканье лошадей.

— Сидите тут! — приказал Никодим и пополз по тропке к избушке.

С каждой секундой черная точка на снегу уменьшалась. Через минуту Никодим пропал из глаз.

Алеша и Настасья Фетисовна настороженно вслушивались в звуки, долетавшие с заимки. От напряженного ожидания Алеша забыл о голоде, о морозе. «Сколько времени прошло? Час? Два? Где Никодим? Может быть, его схватили?..» Алеша тоже было хотел ползти к заимке, но Настасья Фетисовна удержала его. Юноша подумал, что женщина боится остаться одна, и подчинился.

Между тем туман действительно начал рассеиваться. Стал вырисовываться близкий берег реки. В низком сером небе появились просветы, усеянные звездами. Снег из синего сделался голубым, с горящими на нем, как светляки, холодными блестками кристаллов.

Бесшумно вернулся Никодим. Алеша и Настасья Фетисовна рванулись к нему. Движением руки он удержал их на месте. В сумраке ночи лицо мальчика было плохо видно, но от небольшой крепкой его фигурки излучалась какая-то устоявшаяся прочность, покоряющая уверенность.

Никодим подошел вплотную, положил руки Алеше и матери на плечи, приблизил их головы к своему лицу, обдавая щеки горячим дыханием, зашептал:

— Старый часовой ушел спать. Новый, молодой, немного больше меня ростом, с винтовкой, с шашкой… Мерзнет, ходит у бугра по дороге взад-вперед… Лошади во дворе жуют сено. В избе горит огонь…

Никодим перевел дух и еще тише зашептал:

— Все гады храпят. Один гад не спит — трубку курит. Морда широкая, как лопата, на левой щеке шрам… Окно в избе разбито, подушкой заткнуто — смотреть неловко. Оттянул я подушку — морозом в избу ударило, огонь в лампе замигал. Гад голову поднял, насторожился, как гусак…

Во время рассказа Никодима Алешу била лихорадка. Пальцы сжались, лицо вспыхнуло, ему стало жарко.

— Часового убьем из винтовки, ворвемся в избу и…

— Тише! Да тише ты!.. — Уже по окрику Никодима Алеша понял, что мальчик осуждает его план.

Настасья Фетисовна смотрела в лицо сына не отрываясь. В глазах ее были и страх, и восторг, и любовь.

Никодим взял Алешу за руку:

— Пойдем!

И они пошли вниз по тропке к береговым пихтам.

— Встань тут! Да не сюда, а в тень! В тень встань… — и Никодим указал Алеше на противоположную сторону пушистой ели.

Алеша понял, что здесь он не заметен со стороны заимки, самому же ему отсюда видны и избушка, и двор, и часть дороги, идущей вдоль реки к повороту.

И теперь, как и на промысле, превосходство Никодима было настолько очевидно, что властный тон его у Алеши не вызывал даже чувства протеста. Настасья Фетисовна тоже подошла к ним, и все сели близко один к другому в тени ели.

— Часового надо убрать без шуму… Вы, мама, на лыжах лесом обойдите до бугра. И как выравняетесь против поворота реки, тихонечко высуньтесь из тайги и спустите с берега запасную лыжину. Для этого случая возьмите мою. Пусть он насторожится в вашу сторону. А чтоб дуром не напугался, не стал бы стрелять, негромко постоните, плач откройте: «Замерзаю… Ранена… Господин часовой! Спаси, Христа ради!..» Ты же, Алексей, — Никодим повернулся к Алеше, — останешься тут. И смотри за избушкой неусыпно: не вышел бы сменный часовой. Выйдет, поравняется с тобой — бей из дробовика в башку!..

Алешу испугал план Никодима. Он казался ему нелепым: послать Настасью Фетисовну в пасть к часовому! «А если он при первых же словах женщины выстрелит и убьет ее, поднимет тревогу?!..»

Но Никодим не дал ему времени для размышлений.

— Раздевайся! Снимай зипун и давай рубаху.

— То есть как — раздевайся? — не понял Алеша.

— Рубаху, верхнюю рубаху давай! — Никодим, сняв свой зипун, бросил его на снег. — А вы, мама, дайте мне вашу белую кофту, я и голову обвяжу…

Только увидев Никодима, оставшегося в белой холщовой рубахе, Алеша понял, что мальчик хочет ползти к часовому и маскируется под снег. Об этом Алеша где-то читал…

Настасья Фетисовна и Алеша надели зипуны. Никодим обвязал шапку кофтой матери и надел ее на голову. Рукавами Алешиной рубахи он перевязал себя по животу.

— Ну, идите, мама! Обо мне не думайте! Мне ползти жарко будет…

Настасья Фетисовна схватила Никодима за плечи, притянула к себе и стала целовать в лоб, в глаза.

— Да ну же! Ну же, мама! Милая!..

Настасья Фетисовна оторвалась от сына, перекрестила его трижды, встала на лыжи, скользнула в лес и пропала из глаз.

Никодим взял за рукоятку охотничий нож и попробовал, легко ли он вынимается из ножен.

— Смотри же тут, Алексей! — Лицо Никодима было сурово. — Устроим мы им поминки по дедушке Мирону!.. Такую баню затоплю! Вот только Бобошку… до смерти жалко… Жалко Бобошку…

Никодим лег на снег и пополз. Крутизна берегового ската совершенно скрывала его. Алеша лишь несколько секунд видел мальчика, потом, как ни напрягал зрение, не мог рассмотреть его, хотя и знал, что он отполз совсем еще недалеко. И лишь только Алеша почувствовал себя одиноким — тотчас же стало страшно. Ночные шорохи в тайге, фырканье лошадей во дворе заимки иглами вонзались в сердце.

Алеша и смотрел, и чутко прислушивался, и мысленно следил за идущей по лесу на лыжах Настасьей Фетисовной и за ползущим по реке другом.

Глухие сумерки зимней ночи обняли избушку со спящими карателями. Дрожат, переливаются далекие звезды на небе. Искрится молочно-голубоватая лента реки, а по ней ползет Никодим. «И вот он сейчас…»

Алеша сильнее сжал шейку дробовика. Пальцы онемели от холода, но он не замечал. «Сейчас! Вот сейчас!..»

В зипуне стало жарко, Алеша распахнул грудь. Ноги ушли глубоко в снег. Он не заметил, как, волнуясь, до колен вытоптал яму в снегу.

И вдруг Алеша уловил короткий, точно захлебнувшийся, вскрик.

— Никодим! Милый Никодим! — беззвучно шептали губы Алеши.

Ему хотелось помочь Никодиму. Алеша, сам не замечая того, подвигался в его сторону. Вышел из-за пихты, спустился по дорожке на берег реки… на самую реку. Он не заметил, как кто-то подошел к нему сзади и дотронулся до руки.

Ноги Алеши подсеклись, он с трудом устоял и, дрожа, едва слышным, сдавленным голосом спросил:

— Кто?

Пестун взвизгнул.

— Бобошка!

И странно: присутствие живого существа приободрило Алешу. Впрочем, раздумывать о пестуне Алеше было некогда; в этот же момент он услышал топот от поворота реки. Кто-то бежал. Бегущий был в шинели, шашка болталась сбоку.

«Часовой!»

Алеша вскинул дробовик к плечу. Но Бобошка с радостным визгом бросился навстречу бегущему. «Часовой» остановился и схватил пестуна за шею. Только теперь Алеша рассмотрел, что на голове «часового», еще не снятая, белела кофта Настасьи Фетисовны, а сама она бежала на лыжах невдалеке от сына. Шинель казачонка, с погонами на плечах, была Никодиму до пят, шашка волочилась по снегу. С трехлинейкой в одной руке и шомпольной винтовкой в другой, он казался Алеше персонажем из фантастического романа. И Никодим — и не Никодим!

Мальчик указывал Алеше винтовкой на двор, где стояли казацкие кони. Алеша понял. На дворе он наткнулся на убитую лошадь и узнал в ней Пузана. Немного подальше снег был весь истоптан, чернела лужа, валялась требуха коровы.

Настасья Фетисовна догнала сына. Мальчик передал ей шомпольную винтовку и что-то шепнул на ухо. Лег за окоченевший труп мерина и положил винтовку на ребристый бок Пузана, пестуна подвинул к себе.

Лошади карателей, учуяв звереныша, перестали жевать сено, захрапели, зафыркали.

Никодим прошептал:

— Мама! Мама!.. Выводите коней по два на каждого…

Алеша забежал во двор и отвязал первую попавшуюся лошадь. Потом он нащупал повод второй, но пальцы не подчинялись ему. Трясущимися руками он не мог развязать тугого узла. Каждую секунду он ждал, что вот-вот за спиной его появится казак с обнаженной шашкой. Голова невольно втянулась в плечи. Алеша схватил повод зубами и развязал. Противный запах ворвани осел на зубах, во рту.

В воротах встретился с Настасьей Фетисовной. Снег под ногами лошадей скрипел, как показалось ему, необыкновенно громко. Одна из лошадей задела стременем за воротину, и стремя звякнуло.

Алеша вздрогнул, точно от выстрела.

— Веди по тропинке, через речку, за пихтач, — услышал он шепот Никодима.

Алеша почти бегом повел лошадей к реке, все время ощущая неприятное покалывание в спине. И только войдя в пихтач, где лежал зипун, остановился, перевел дух. В поводу у него были две крупные лошади в казацких седлах. Одна из них — с белой проточиной от челки до верхней губы.

За Настасьей Фетисовной, ведшей двух лошадей, пятясь задом к реке, шел Никодим в длинной своей шинели и рядом — куцый, горбатый пестун.

Чем ближе подходили они, тем: сильнее рвались лошади из рук Алеши. Растерявшись, он не знал, что делать. «Будь он проклят! Будь он проклят, этот медведь!» Алеша боялся, что лошади втопчут его в снег. Но подошел Никодим, подтянул подпруги у всех четырех, взял поводья трех лошадей, отвел их к пихте и привязал.

Алеша стоял на дороге и держал под уздцы низкорослую серую лошадь с круглым тавром на ляжке. Никодим накинул на голову коню зипун и рукавами крепко завязал его под шеей. Потом он подбежал к Настасье Фетисовне и взял пестуна.

— Мама, держите лошадь! Алексей, помогай! Да помогай же, Алеша!..

Алеша схватил медвежонка. Вдвоем они подтащили пестуна к дрожащей лошади.

— Не доставайся, моя животина, гадам!.. — ворчал Никодим, надрываясь с непосильно тяжелым медведем.

— Все равно упадет! Соскочит! — прошептал Алеша, но Никодим вытащил из кармана шинели два длинных ремня.

— Держи! Да не бойся, не съест тебя Бобошка, — зашипел он на Алешу.

Петлей Никодим захватил передние ноги пестуна и, перекинув ремень через луку седла, стал подтягивать упиравшегося медвежонка на спину лошади. Алеша подталкивал Бобошку сзади. Одну за другой Никодим намертво прикрутил передние лапы медвежонка к седлу.

Седельными тороками[11] и ремнями от стремян так прочно привязал и задние лапы пестуна, связав ремни под брюхом лошади, что Бобошку даже и силой нельзя было сбросить с седла.

Испуганный медвежонок верхом на испуганной лошади выглядел необычайно смешно, но всем было не до смеха.

Никодим отер потный лоб и сказал Алеше:

— Отвязывай лысанку и садись!..

Алеша взял рослого рыжего коня и вскочил в седло. Конь увидел прикрученного медвежонка на спине лошади, начал пятиться и фыркать.

— В снег! В снег сворачивай!..

Вместе с конем Алеша ухнул с дорожки в снег. Никодим подал Алеше поводья лошади с медвежонком. Настасья Фетисовна тоже села на коня. Второго привязала к седлу.

— Дожидайтесь! Я живо!..

С винтовкой в руках Никодим побежал к заимке. Вот он подошел к скотному двору, вошел в ворота, вывел лошадей за двор, в сторону реки, и стал привязывать их.

«Он сумасшедший! — мучился Алеша. — Зачем это?..»

Никодим снова вернулся во двор. Вышел он оттуда с охапкой сена и направился к избушке.

В волнении Настасья Фетисовна так поднялась на стременах, что казалось, вот-вот перекинется через голову лошади. Бледное лицо ее было мокро от пота.

— Да что же он делает там?.. — со стоном спросила вдруг она.

Но из-под крыши сеней взвился сноп огня и дыма. А Никодим обежал избушку и открыл частую стрельбу, Выпустив все пять патронов в окно, Никодим бежал уже вдоль двора. И вдруг в наступившей тишине Настасья Фетисовна и Алеша услышали душераздирающие крики:

— Кара-ул! Горим!..

В окно один за другим выскочили трое полураздетых карателей. Никодим отвязал лошадей, вскочил в седло. Но лошадь, почуяв медвежонка, закружилась, затопталась на месте и, не слушая повода, пятилась в сторону избушки. Казаки увидели мальчика и бросились к нему.

Никодим выхватил шашку и острием уколол коня в круп. Лошадь рванула и понесла. В тот же момент один из карателей дважды выстрелил в Никодима. Задняя лошадь сунулась в снег головой. Никодим отпустил повод, припал к шее своего коня и дико гикнул.

Алеша ударил лошадь, и она, разламывая снег, вырвалась на тропинку. Под первой же пихтой у Алеши схватило с головы шапку. Скакавшая впереди Настасья Фетисовна что-то кричала ему или Никодиму — он не разобрал. Дорога загибала круто влево. По сторонам пошел густой пихтач. Комья снега, брызжущие в лицо из-под копыт передних лошадей, тяжело скачущая сзади с завязанной головой лошадь, ревущий медведь, пихтовые лапы, больно бьющие в лицо, — все это потом он вспоминал точно во сне.

Скоро Никодим догнал Алешу и крикнул:

— Держи! В снег сворачивай!..

Алеша потянул вправо. Ткнувшаяся на голову лошадь чуть не задавила его, но справилась. Седок с трудом удержался в седле. Оглянувшись на Никодима, Алеша увидел, что и он во время скачки потерял шапку вместе с кофтой Настасьи Фетисовны.

— Поедем тише!.. Я снегу пожую — жарко!

Алеша недоумевал, почему Никодим заставляет ехать шагом, когда каждую минуту может быть погоня, и беспокойно оглядывался.

— Им не на чем догонять, — сказал Никодим. — Там одна лошадь осталась, и у нее я узду снял. Видел бы ты, как они заметались по избе, когда я подушку из окна выдернул да стрельбу по подлым их башкам открыл. А двери перед тем жердью припер. «Кара-ул! Горим!» — мальчик передразнил испуганных насмерть карателей. — Это вам, гады, за дедушку Мирона, за Пузана, за Чернушку!..

Глава XLI

Ехали до рассвета. Тайга становилась глуше, горы — выше. Заваленная упавшими поперек деревьями, тропка бежала по отвесному карнизу: вниз взглянешь — дух занимается и голову обносит. Алеше казалось, что они заехали в самое сердце тайги. Он был голоден, разбит верховой ездой, утомлен бессонной ночью, но всю дорогу восторженно думал о встрече с партизанами, о боевой их жизни.

Партизанский стан! Алеша не раз представлял его себе то неприступным «орлиным гнездом» в горах, то вырытыми глубоко в земле «берлогами», искусно спрятанными в тайге.

В шинели с неспоротыми погонами, с кавалерийской винтовкой за плечами и с шашкой, на огромном вороном жеребце, Никодим выглядел казачонком.

Алеша завидовал грозному боевому его коню, вооружению, шинели и всеми силами души ненавидел свой рыжий зипунчик и старенький шомпольный дробовичок с больно врезавшейся в плечо веревочкой, скрученной из конопли, вместо погонного ремня, как у винтовки Никодима.

— Такой палилкой только рябков стрелять…

Настасья Фетисовна придержала коня и повернула разрумяненное морозом лицо к Алеше:

— До Чесноковки рукой подать. Еще один поворот, потом ущельем с версту протянемся, а там на выбеге и Чесноковка…

Сердце Алеши дрогнуло. Он оправился на седле, подоткнул расходившиеся на коленях полы зипуна и вытащил глубоко засунутые в стремена ноги.

Подъезжали к узкому, почти темному Стремнинскому ущелью.

«Так вот он — партизанский стан! Вот где копится гнев народный!..»

Алеша забыл об усталости и голоде. Он думал о том, как встретят их в отряде, как будут благодарить за отбитых лошадей, восторгаться их подвигом.

«Но почему Чесноковка? Чес-но-ковка! Что за ерунда!..»

Тень пробежала по лицу Алеши. Название деревни, где помещался штаб партизанского отряда, опрощало и принижало в его представлении это героическое место. «Я предложу переименовать ее…»

Настасья Фетисовна остановила свою лошадь, легко спрыгнула с седла и здоровой рукой подтянула ослабевшую в пути подпругу.

Алеша посмотрел на остановившегося в отдалении Никодима. Мальчик прислонил ладонь к бровям и пристально всматривался во что-то.

В этот момент Никодим, вооруженный с ног до головы, на огромном, грудастом, мохноногом жеребце с волнистой гривой, спадавшей с толстой шеи коня чуть не до копыт, романтически настроенному Алеше напомнил центрального всадника со знаменитой картины Васнецова.

Алеша повернул голову по направлению взгляда Никодима. Из-за выступа утеса ехали двое вооруженных. Один — в дубленом полушубке, широкий, бородатый, огненно-рыжий. Другой — маленький, щупленький, в рваном, заплатанном зипунишке. Молодой был крив на левый глаз, почему казалось, что он прицеливается…

Настасья Фетисовна тронула коня.

Молодой крикнул:

— Стой! Кто такие?..

Но бородатый рыжан ткнул его кулаком в бок:

— Не видишь, рябое чучело! Настасья Фетисовна с ребятенками…

Кривой, на редкость некрасивый парень засмеялся:

— Бесштанное подкрепление прибыло. Ну, держись, гады, теперь мы вас даванем!..

Настасья Фетисовна поздоровалась с партизанами за руку.

Алеша нахмурился и отъехал в сторону.

Никодим рысью подогнал гулко ёкающего селезенкой тяжелого жеребца.

— Дядя Потап! Васька! Сокур! Корявый да рябой — на базаре дорогой!.. — обрадовался он однодеревенцам.

— Мать честная! Да зверя-то, зверя-то вы откуда?.. Ой, лобаст! Ой, мишенька!.. — только теперь рассмотрел кривой парень пестуна и попробовал подъехать к Бобошке, но маленькая его лошадка, поджимаясь, пятилась и храпела.

Настасья Фетисовна переговорила с рыжебородым партизаном и поехала в ущелье. Алеша тронул следом. Поравнявшись с кривым некрасивым парнем, он опустил глаза и старался не смотреть на него.

В полутемном, тесном ущелье медвежонок повернулся на седло и рассматривал встречных всадников. Лошади рвались из рук партизан. Чаленькая кобылка прижала ногу кривому парню к утесу так, что он вскрикнул от боли и заругался.

«Так тебе и надо, рябому!..» — обрадовался Алеша.

По сторонам высились гладкие, словно обтесанные, скалы. На одном из поворотов дороги стояла береза с искривленными сучьями. Толстый ствол дерева с огромным выгоревшим дуплом был изранен тележными осями, измазан дегтем, береста почти вся была сорвана, а бесприютная, одинокая в этой каменной щели береза тянулась обломленной вершиной к узкой прорези неба.

Алеша пристально смотрел на некрасивое дерево и почему-то думал одновременно и о дереве и о кривом, корявом парне:

«Такое же оборванное и жалкое, — срубили бы его…»

Впереди показался просвет.

«Сейчас! Сейчас въедем!..»

Алеша ярко представил встречу, волнение партизан.

«Обступили со всех сторон. Жмут, трясут руки. Несколько человек побежали куда-то так быстро, что мелькают красные верха шапок. «Командир! Командир!» — прошумело в толпе. Партизаны расступились, и рослый, стройный командир наконец увидел их, и лицо его озарилось…» — Алеша улыбался.

Настасья Фетисовна повернулась и крикнула:

— К тетке Фекле заедем, — у нее просторнее, сказывают…

На небольшой долинке, со всех сторон окруженной высокими лесистыми горами, показалось десятка четыре изб, заваленных снегом по самые окна.

Утреннее солнце сверкало на хребтах гор. Было морозно, но так тихо, что дым из труб стоял над заснеженными крышами изб, как мачты. У околицы, вблизи дороги, на голубоватом снежном сугробе прыгал нарядный красногрудый снегирь и что-то долбил коротким толстым клювиком.

И мирный дым из труб, и засыпанные снегом избы, и даже глупый снегирь — все выглядело обычно, совсем не так, как представлял себе Алеша.

— Мать!..

— Настасья Фетисовна!.. Фетисовна! — кричали встречающиеся партизаны.

Все мужики были с лошадьми, которых они только что напоили в проруби. Кони звонко ржали, рвались из рук.

Алеша с любопытством рассматривал серые волчьи папахи и фронтовые шапки «ополченки» со следами сорванных крестиков. У некоторых на папахах и шапках красные наискось ленты.

Большинство партизан были в домотканых зипунах, перетянутых цветными опоясками, часть — в шинелях, в дубленых желтых, белых и черных полушубках.

Заметив пестуна на лошади, партизаны обступили его.

— Мотри! Мотри!.. Да тпру… тпру… ты, конское мясо! — подтягивали они к дороге упирающихся лошадей.

— Шерстист, язви его!..

— На мохнашки[12] бы такого!..

Медвежонку чмокали языком, грозили пальцем.

— А кони! Кони-то!.. Да и седла! Вот это седла!..

Никодим на жирном, гривастом жеребце, в шинели казачонка, с винтовкой за плечами и с шашкой у бедра также привлек общее внимание:

— Никодишка! Корнейчонок! Казак, стрель те в бок!.. Смотри, смотри — погоны!.. Ах ты толстолобик… Отдай воронка, я ему сало спущу!..

Никодим не выдержал, погрозил партизанам плетью.

«На мохнашки бы такого»! — передразнил он одного из них. — Подождите, мы вам с Бобошкой!..

— Убьет! Запорет белячишка!.. — И партизан притворно бросился с дороги от Никодима.

Мужики весело засмеялись, и громче всех засмеялся Никодим.

Казалось, партизаны не замечали только Алешу. Изредка он перехватывал на себе недоверчивые взгляды. Это его и оскорбляло и как-то заставляло внутренне сжиматься.

Только один толстощекий, дрябло-желтый, безусый и безбородый партизан звонко хлопнул ладонью по крупу коня, на котором сидел Алеша, и сказал:

— Добёр Лысанко!.. Мне бы его!..

Конь вздрогнул и затанцевал. Юноша натянул поводья и неодобрительно взглянул на шутника. Что-то словно сломалось в его душе. Солнечный день померк.

Похожее он пережил в детстве. В праздник отец принес ему игрушечное ружье со стволиком из белой жести, с пружинкой, приводившей в действие рычажок, с хлопаньем и силой выбрасывающий пробку при выстреле. И от первого же неосторожного взвода курка пружинка лопнула и вылетела. Так же потускнело тогда солнце в душе Алеши, а нестреляющее ружье потеряло всякую прелесть.

Настасья Фетисовна повернула лошадь к раскрытым воротам приземистой избы с просевшим коньком.

Казалось, у крыши был переломлен хребет, отчего изба выглядела калекой. На дворе, у колодца, стояли привязанные лошади и, гремя о покромку удилами, ели овес.

Два партизана чистили коней и разговаривали.

Алеша прислушался. Дорогой он не раз думал о разговорах партизан. Представлял, как вдохновенно горят их глаза, когда они говорят о борьбе с белобандитами. Но то, что он услышал, окончательно добило его:

— К Николе зимнему по нашей деревне завсегда свиней режут. Визжат, проклятые, за версту слышно…

Глава XLIII

Почти сутки Алеша и Никодим проспали на полатях в теплой избе тетки Феклы.

Вечером пришел командир отряда — казак Ефрем Гаврилыч Варагушин и его связной (партизаны в шутку звали связного «адъютант») Васька Жучок. Толстая, курносая вдова Фекла Чикарькова поила гостей чаем.

— Разбужу я их, Ефрем Гаврилыч, — предложила Настасья Фетисовна (в душе ей не хотелось беспокоить измученных ребят).

Варагушин допил чай с блюдечка, подал стакан вдове и остановил Настасью Фетисовну:

— Что ты, что ты, мать!..

Командир был в новых белых валенках, жестких, как деревянные, и в дубленом полушубке. На крупном обветрившемся лице его ясные голубые, как у ребенка, глаза и совершенно светлые, цвета пшеничной соломы, жесткие брови и усы (бороду Варагушин брил).

Ефрем Гаврилыч любил пить крепкий, «вороной», как говорили партизаны, чай, и пил много. Варагушин осторожно поднес полное блюдце толстыми пальцами к пшеничным усам и медленно тянул горячий, дымящийся напиток, как дорогое ароматное вино.

— Пусть отоспятся, в сенокос дремать не будут… — улыбаясь, сказал командир и снова протянул стакан вдове. Лоб его покрылся мелкими капельками пота.

Казалось, все время, пока пил чай, командир думал о ребятах, о налете карателей на корневскую заимку, о чем рассказала ему Настасья Фетисовна.

Рядом с командиром сидел на лавке «адъютант». Васька Жучок был полной противоположностью большому Варагушину: маленький, юркий, с верткими глазками. Весь сизо-черный и кудрявый, как пудель, Васька, так же как и командир, тщательно брил круглый подбородок и пухлые щеки, а густые смолистые усы придавали Ваське воинственный вид.

Черный, щегольской, с мраморной мерлушковой опушкой по бортам и на подоле, короткий кавалерийский полушубок Жучка крест-накрест перетянут желтыми офицерскими ремнями. Через плечо у Васьки бинокль. У правого бедра маузер с ложем, окрашенным в красный цвет; у левого — кавказская шашка в дорогой оправе. На хромовых сапогах серебряные шпоры.

Жучок то и дело постукивал под столом каблуками и, слушая малиновый звон шпор, улыбался во все свое круглое довольное лицо.

Ефрем Варагушин допил с блюдечка новый стакан чаю и, подавая его вдове, сказал Жучку:

— Перестань бренчать сбруей и отпусти подпруги: жарко, чаепитию мешает…

Настасья Фетисовна и партизаны засмеялись. И опять всем показалось, что, сосредоточенно допивая чай с блюдечка, командир перед этим только и думал, что о Ваське, о его ремнях и шпорах.

Алешу разбудил смех партизан. Кто-то глуховатым спокойным голосом вел рассказ:

— Тогда я ему и говорю: «А теперь вы с этой же самой петлей полезайте на осину, а казак Варагушин вам подмогнет…»

Голос рассказчика показался знакомым Алеше. Он силился вспомнить, где и когда слышал его: «Казак Варагушин… Варагушин…» — и фамилия тоже была знакома.

Алеша спустился с полатей. Партизаны сидели на лавках, на кровати, лежали на полу и слушали рассказ затаив дыхание. Звонкими каплями падала из рукомойника вода и лохань. Никто Алешу не заметил. Над столом висела лампа. Под ней сидели двое. Ближний — небольшой, черный, кудрявый, с воинственным лицом. «Командир!» — решил Алеша. Лицо рассказчика было в тени. Варагушин кончил. Один из партизан повернулся и заметил Алешу.

— А… новенький! — громко сказал он. — Иди, иди к командиру.

Алеша, чувствуя, что бледнеет, шагнул к черному, затянутому в ремни человеку.

— Я вас попрошу, товарищ командир…

Партизаны дружно засмеялись. Затянутый в ремни черный, усатый человек тоже рассмеялся, и лицо его из воинственного сделалось простоватым. Алеша еще больше смутился и беспомощно озирался. Только теперь он рассмотрел сидевшего рядом с Жучком человека.

— И не смешно, ребята! Парень не знает, — сказал командир.

— Товарищ Варагушин! — вскричал вдруг Алеша и, отталкивая Жучка, бросился к командиру.

Хотя Алеша и очень повзрослел за это время, но по длинным, на редкость восторженным глазам и детски пушистым ресницам Варагушин сразу узнал наивного, пылкого мальчика в синих трусах и полосатой майке.

— Алеша!.. Белозеров!..

Командир поднялся, положил большие руки на плечи Алеши, немного отодвинул его от себя, заглянул в радостно сиявшее лицо и с силой прижал к себе.

— Уцелел… глупый!.. Глупый парнишка!.. Как мне хотелось выпороть тебя, когда ты наобум лазаря бросился из-за вала…

Алеша и слушал Варагушина, и не понимал его слов. Все эти месяцы, даже в дни голодовки и блужданий в тайге, он гордился своим героическим поступком и только жалел, что свидетелей его храбрости не осталось на свете. А тут вдруг командир — и осуждает…

— Как? Ну как ты пробрался?..

— А кто еще из наших, кроме вас?..

Алеше хотелось и спрашивать и самому рассказывать о том, что он пережил и под городом Усть-Утесовском и в тайге. Хотелось попросить командира назначить его в самое опасное место и сказать немедленно Варагушину, что он любит его больше всех на свете…

— Ну, Леша, садись рядом. Перво-наперво — за лошадей спасибо. Кони — высший сорт. Одна, правда, засекается, у одной мокрецы, но это мы вылечим… Сам же ты писарить у нас будешь… А то мы писаря про псаря… — и ясные голубые глаза Варагушина сощурились.

Улыбка командира была так заразительна, что и партизаны заулыбались. Не смеялся только Алеша. На ресницах его снова задрожали слезы, но это были уже слезы обиды. Командир и партизаны смотрели на него. Алеша, стараясь казаться спокойным, торопливо заговорил:

— Мне бы, товарищ командир, в строй, в самое опасное место…

Варагушин ничего не ответил на слова Алеши.

— Иди-ка, брат, досыпай лучше, а завтра мы с тобой воззвание сочинять будем. Я об него мозги выкрутил, а ни шиша не получилось. Иди, Леша. Ты у меня теперь правой рукой, вроде как бы начальником штаба, будешь…

Алеша вскинул ресницы на командира. Глаза его мгновенно высохли, заблестели. Он почувствовал себя С Варагушиным Спокойно и тепло, как с отцом.

— Ну что же? В штаб так в штаб, — уже весело сказал Алеша.

— Давай досыпай, милый, а утречком пораньше потолкуем… — Командир дружески потрепал Алешу по кудрявой голове.

Варагушин с Васькой Жучком ушли. Партизаны стали устраиваться спать на полу, на лавках. Алеша вскарабкался на полати и забрался под шинель друга, но уснуть не мог. Он растолкал Никодима и зашептал ему на ухо:

— Варагушин, командир-то отряда, мой старый-престарый друг… В тюрьме вместе! В бою!.. И теперь он меня начальником штаба назначил…

Никодим поднял всклоченную голову, посмотрел сонными глазами на Алешу, но, так ничего и не поняв, снова уронил ее на подушку.

Алеша лежал с открытыми глазами. Ему грезились запаленные кони гонцов, бледные лица ординарцев, нервный треск телефонов в штабе отряда, отдаленный гул боя. Алеша, в таких же ремнях, как у Васьки Жучка, стоит у карты. Красные и белые флажки в его руках. В окно он видит шатающегося от усталости гонца, выбегает на крыльцо, берет у него полевую сумку, вскакивает на лошадь и мчится. Грохот боя все ближе, ливень пулеметов все жарче.

«Командир! Где командир?..»

Смертельно раненный Варагушин с трудом поднял голову и чуть слышно прошептал: «Веди!..» И Алеша, поняв все, бросился вперед с обнаженной шашкой…

Заснул он только перед светом.

Глава XLIV

И Алеше и Никодиму партизаны дали по барашковой папахе. Настасья Фетисовна пришила к ним кумачовые ленты. Подражая мужикам, Алеша надел папаху на правую бровь.

— Не шапка, а воронье гнездо! — смеялся Никодим. — Пойдешь прямо, потом завернешь за угол и разом упрешься в стрельцовский дом. Тут тебе и штаб. Ну, иди, а то Бобошка извизжался, наверное, в своем хлевке.

Было еще очень рано. Деревню окутал морозный дымок.

Алеша прошел порядочно, но ни «угла», ни «поворота» не было. По обеим сторонам тянулись дворы, наполненные людьми и лошадьми.

Навстречу шагал хромой старик и волоком тащил за хвост мягкую, только что содранную, воловью шкуру. Хромой остановился, бросил ношу и полез в карман за кисетом. Но в мешочке у него была только газетная бумага. Хромой оторвал клочок, а остальную бумагу молча подал Алеше.

— Перекурим, — сказал он.

Алеша понял, что старик просит табаку.

— Не курю я, товарищ партизан.

Лицо деда посерело. Он с грустью взял у Алеши свою бумагу.

— Обестабачились мы в дымину. Пятый день без курева… Вижу — незнакомый… «Ну, — думаю, — фарт тебе, Кузьма…» Не поверишь, конские шевяки сушил, золки подмешивал… Дым будто бы сходственный, а утешительной сладости никакой. В роте горечь, изжога давит. Я человек верующий, а до чего без табаку дошел! Помылся вчера в бане, оделся, сижу в предбаннике. «Самая бы сладость закурить сейчас», — думаю. И уж так-то занутрило меня, так занутрило. Остервенел я да как закричу не своим голосом: «Сатана-батюшка, седунюшка-чертушка[13], возьми мою душу, дай табачку папушу…» — партизан покачал головой. — И что только Ефрем Гаврилыч думает! Я ему вчера жалился. Набег, говорю, на белых за табачком сделать надо. Потому — смерть. У кого, говорю, табачок — у того и праздничек…

Алеша спросил, где помещается штаб партизанского отряда.

— Это какой такой штаб? — удивился старик. — Ефрема Гаврилыча, что ли, тебе?..

— Ну, все равно — Ефрема Гаврилыча.

— Так бы и говорил, а то штаб… штаб… Ишь ты какой, молодой, а зазвонистый… — вдруг рассердился старик, огорченный неудачей с табачком. — Ефрем Гаврилыч, он везде… — уже мягче заговорил хромой. — Может, в швальне, может, в ружейной, в хлебопекарне — тоже может… С час назад видел я его с завхозом Свистуном…

Алеше хотелось рассказать партизану, что командир его старый друг, что они были вместе с ним в тюрьме, в «боях», а теперь он, Алексей Белозеров, назначен начальником штаба, но старик взял за хвост шкуру и поволок по дороге, оставляя на снегу кровавый след.

Алеша еще не раз спрашивал, но встречные партизаны не знали, где помещается штаб их отряда. Про командира же говорили:

— Он у нас, Ефрем-то Гаврилыч, днюет и ночует с массыей.

С Варагушиным Алеша встретился случайно. Командир разговаривал с австрийцем-химиком.

— Леша! — обрадовался Ефрем Гаврилыч. — Подожди чудок!..

И это варагушинское «чудок» очень понравилось Алеше.

Командир кончил разговор с химиком.

— Пошли в штаб! — и заскрипел деревянными валенками. — Вот, брат, на голые зубы да клад попал… Голова-то у мужика… даром, что австрияк… Взрывчатые вещества навылет произошел. Пистоны делает, бомбы начиняет. Теперь мы такой завод откроем!.. — Варагушин улыбался.

Они повернули к большому дому. «Лучший в деревне», — гордясь штабом, отметил Алеша. Из ворот выехала подвода, нагруженная доверху горячими, только что вынутыми из печи буханками черного хлеба. На морозе воз дымился, как огромный костер.

Варагушин втянул густой теплый запах, схватил буханку и отломил краюху.

— Хочешь? — спросил он Алешу.

— Я только что позавтракал, Ефрем Гаврилыч, — Алеша неожиданно назвал командира так, как называли его партизаны.

Варагушин жевал, густые пшеничные усы его шевелились.

— Хлебопекарня у нас здесь… В колготе, как говорят, на ходу спишь, на ходу ешь, на бегу щец хлебнешь… А об чаю целыми днями скучаю, — засмеялся Ефрем Гаврилыч, и пшеничные усы его весело запрыгали.

В окна большого стрельцовского дома с высоким резным крыльцом на командира и Алешу смотрели партизаны, женщины, дети. Варагушин указал глазами на них и сказал:

— Набили мы людей в дома, как пескарей в мордочку, вот я и выкочевал в старую избу: половину под хлебопекарню приспособил, в другой — канцелярией занимаюсь…

Варагушин открыл низенькую, промерзшую насквозь дверь. Запах плесени и телятника ударил в нос. Согнувшись, командир вошел в помещение «штаба». Алеша шагнул за ним. То, что он увидел, так поразило его, что он растерялся и остановился на пороге: с грязного, сырого пола старой, небеленой избы вскочил красный, белолобый телок и, стуча желтыми копытцами, бросился к открытой двери. Варагушин раскинул руки.

— Дверь! Дверь! — закричал он.

Алеша захлопнул дверь.

— Отжевался, стреляло бы его, ушастика!..

Ефрем Гаврилыч поймал теленка за мокрый обрывок веревочки, подтянул на соломенную подстилку и стал привязывать. Теленок брыкался, пытался боднуть Варагушина кудрявым белым лбишком, а командир легонько отпихивал его ладонью.

— Жевун, милости нет. Попервости в пекарне было устроили его, так что бы ты думал! Покуда хлебопек квашню месил, он у него, стервец, фартук до самой завязки изжевал. Да и дух от него несовместный для хлеба… — как бы извиняясь, сказал Варагушин и посмотрел на смущенного, явно разочарованного Алешу.

Командир обтер о спину теленка толстые, сильные пальцы.

— Зато, брат, тихота здесь — никто тебе мозгой работать не помешает. Другого такого уголка по тихости во всей деревне не сыщешь…

У единственного окна избы, возле лавки, стоял некрашеный стол.

— Садись…

Ефрем Гаврилыч достал из-за пазухи сверток бумаги и новый, не очиненный еще карандаш.

— Вот твоя оружия! — с гордостью протянул он Алеше бумагу и карандаш. — Это я для тебя у Свистуна вырвал. «Кровь с носу, а давай, — говорю, — для моего начальника штаба бумаги и карандаш». Дал.

Тоска и разочарование с такой силой охватили Алешу, что он готов был заплакать. Он взял сверток и стоял понуря голову.

Варагушин подошел к Алеше, посмотрел на него в упор и сказал:

— Подожди, Лешенька, все будет! И штаб, и люди в штабе…

— Я не об этом, Ефрем Гаврилыч… — Алеша окинул глазами промерзшие стены избы и белолобого теленка на грязной подстилке. — Я смотрю, что ни одной карты у нас нет, ни телефона. А сами посудите: без карты в штабе — это же что воин без винтовки… — Алеша принужденно улыбнулся.

Ефрем Гаврилыч сел, снял папаху и положил ее на стол.

— Пока что колотим мы беляков тем, что под руку попадет, это верно, но отобьем. И винтовки, и пулеметы, и пушки отобьем… А карты у нас вот тут, — Варагушин хлопнул себя по лбу. — Садись!

Алеша сел рядом с командиром. Ефрем Гаврилыч расстегнул полушубок, пристально посмотрел Алеше в глаза и постучал пальцами по столу.

Алеша чувствовал, что Варагушин хочет сказать ему что-то очень важное и не знает, с чего начать. Ефрем Гаврилыч молчал, думал о чем-то важном и вдруг спросил Алешу:

— Читал ты когда-нибудь Ленина, Леша?

Алеша утвердительно кивнул.

— Да что ты! — Глаза Варагушина вспыхнули радостно. — А не врешь?!

— Читал!

Алеша недоумевал, к чему командир ведет речь о Ленине.

— Видишь, Леша, составить мне нужно такое воззвание, чтоб прожгло насквозь…

В «штаб» дважды прибегал Васька Жучок и, звеня шпорами, звал командира в оружейную, но Ефрем Гаврилыч отмахнулся от него и все говорил с Алешей, как и что нужно написать в воззвании.

— Эх, если бы я мог сам!.. — командир безнадежно махнул рукой. — Сердцем, понимаешь, Лешенька, самой что ни на есть нутренностью все чувствую и умом сознаю, а как до бумаги, слова — как мыши от кота. Ночь просижу. Карандаш изгрызу до основаньичка… Голова распухнет, хоть обручи наколачивай, в глазах темно сделается, а напишу — разорви и брось…

Алеша смотрел на Ефрема Гаврилыча и совсем забыл о своем огорчении, промороженных стенах избы, белолобом телке.

— Идите, Ефрем Гаврилыч, спокойненько. А уж я такое напишу!.. Камень и тот прожжет…

Варагушин похлопал Алешу по плечу и пошел к двери, но с порога неожиданно вернулся.

— Ты, Леша, — вполголоса заговорил он, — к хлебопекам жмись поближе. — Варагушин кивнул в сторону хлебопекарни. — Они и накормят, и чайком напоят. А то, знаешь, без чайку-то целый день…

Алеша заметил, что о чае Варагушин говорил как-то особенно вкусно: «чаек».

— Идите, Ефрем Гаврилыч, а обо мне не беспокойтесь — не это видали…

Глава XLV

В полдень Никодим с Бобошкой навестили Алешу. Медвежонка мальчик привел на поясе. Лишь только гости ввалились в дверь, как белолобый телок вскочил, стал реветь и рваться. Медвежонок косился на теленка, нюхал воздух, а потом и сам потянулся к ному с явным намерением познакомиться поближе.

Вокруг Алеши лежали клочки измятой, изорванной бумаги, а на чистом листе было выведено всего только одно слово: «Товарищи!»

— Пишешь? — спросил Никодим друга.

— Пишу. Воззвание, брат, пишу ко всем угнетенным народам Сибири…

Осмелевший пестун рванулся из рук Никодима к теленку с такой силой, что мальчик чуть не упал.

— Да перестанешь ты! — закричал Никодим и, схватив шашку, ударил Бобошку ножнами.

Медвежонок взвизгнул и покорно А у ног строгого хозяина.

— Ну, пиши, а мы погреться к тебе пришли.

Никодим сел на лавку.

Работать Алеша уже больше не мог. По лицу друга он видел, что ему многое хочется рассказать, да и самому Алеше хотелось поговорить о своих планах работы в штабе. Но он подвинул к себе лист и с озабоченным лицом стал быстро писать не один раз забракованное им начало: «На вас смотрит вся страна! Весь мир! Весь угнетенный народ…»

— Ей-богу, отлупцую… — нахмурив брови, вполголоса пригрозил медвежонку Никодим и снова взялся за ножны.

Пестун лежал спокойно, и даже кончик языка у него мирно высунулся, а Никодим стоял перед ним в длинной своей шинели, с угрожающе поднятыми ножнами.

Алеша понял, что Никодиму нравилось держать в руках шашку, к которой он еще не привык. «А вот я возьму и не буду смотреть в твою сторону!..» Алеша еще ниже склонил голову.

— Куда? Куда ты? — крикнул мальчик на медвежонка и стукнул ножнами по полу.

Пестун перекинулся на спину и уморительно выставил лапы.

Алеша оторвался от работы.

— Вдохновение, понимаешь, для этого дела необходимо…

Алеша снял папаху и бросил ее на стол, потом тем же движением, как это делал командир, развернул зипун на груди, точно ему было жарко.

— А без вдохновения нужные слова — как мыши от кота, в разные стороны.

Но лишь только Никодим услышал о коте и мышах, как перебил Алешу:

— Бобошка всю деревню пораспугал!.. Лошади у партизан в дыбки!.. Черная корова через прясло сиганула, только хвост да роги мелькнули… Обозники с сеном ехали — он к ним. Что там было!.. Одна лошадь оглобли сломала и партизана на вожжах через всю деревню проволокла. Завхоз Свистун как закричит на меня: «Ах ты, такой-сякой, немазаный, сухой!»

Лицо мальчика сияло гордостью. Никодим сдвинул папаху на затылок, положил руку на эфес шашки и посмотрел в глаза другу. Но Алеша глядел куда-то поверх его головы.

— Нас, брат, теперь с Бобошкой голой рукой не возьмешь. У него зубы и когти, а у меня сабля… Хочешь, покажу, сколь востра!..

Никодим выдернул голубоватый клинок и взмахнул им над головой.

— Березку в два пальца толщины — за взмах!

Алеша взял из рук Никодима шашку. Волнующий холодок черного дерева на эфесе, приятная тяжесть в руке, блеск металла. Алеше захотелось взмахнуть саблей, но он удержался, что-то невнятно буркнул себе под нос и вернул оружие Никодиму.

— А у меня работы!.. Во-первых, воззвание составить. Во-вторых, десять тысяч экземпляров от руки переписать… А работников в штабе, понимаешь, я да командир…

Никодим вложил клинок в ножны, окинул промерзшие стены, затоптанный пол избы и сказал:

— Как у тебя грязно да вонько в твоем штабе!..

Мальчик решил «отплатить» Алеше за его зазнайство. Он никак не ожидал такой холодности и почти полного безразличия со стороны друга и к Бобошке и к отбитому у врага оружию.

Лицо Алеши вдруг потемнело. Теленок, грязь, вонь, паутина в углах штаба и без того угнетали его, мешали работать…

— Ну, братец, сморозил! Да понимаешь ли ты, ежова голова, что в военное время и не такому помещению рад будешь… В военное время, брат… Да что тебе говорить! Вот, например, фельдмаршал Кутузов в тысяча восемьсот двенадцатом году совет в Филях в простой крестьянской избе… чуть не с сотней генералов проводил… А ты говоришь!

Но умный мальчик чутьем угадал, что тут что-то не то: и голос у Алеши дрожит, и глаза не так смотрят… Никодим неожиданно предложил:

— Давай приберемся, Алексей!..

— Как приберемся? — не понял Алеша.

— А так: с полу всю грязь к чертовой бабушке. Снег со стен обметем. Из-под бычишка вонючую подстилку тоже долой. Да если мы втроем за это дело возьмемся, то через час-другой ты не узнаешь свой штаб.

Алеша молчал. Предложение Никодима ему понравилось, но он почему-то стыдился показать свою радость.

— Ну что ж, давай, пожалуй, коли такая охота тебе пришла… — И он не торопясь надел на голову папаху и поправил на груди зипун.

— Покарауль-ка Бобошку, я за метелками сбегаю.

Никодим выскочил из избы.

Алеша тотчас же присел на корточки перед медвежонком и стал гладить его и чесать за ухом:

— Ну вот мы и в боевой обстановке, Бобошенька! Поздравляю, поздравляю!

Медвежонок выгибал мохнатую спину, терся головой о колено Алеши. С мороза от шерсти пестуна пахло псиной.

Бобошка лизал руку Алеши горячим языком, смотрел ему в лицо и смешно моргал круглыми коричневыми глазками. Алеша любил смышленого, забавного медвежонка, но ласкал его при Никодиме редко и теперь, заслышав топот за дверью, поднялся и отвернулся от Бобошки.

Мальчик принес две метлы и лопату, вскочил на стол и стал обметать снег и паутину. Алеша принялся за другую стену.

Возбужденный шумом и движением, телок разбрыкался, и пестун стал красться к нему. Глаза Бобошки горели, короткие уши вздрагивали.

Никодим папахой протирал грязные стекла в единственном окне избушки. Алеша писал вывеску: «Штаб партизанского отряда». Оглянувшись, он увидел медвежонка уже на середине избы.

— Смотри! — тихонько толкнул друга Алеша.

Никодим повернулся.

— Бобошка! — гневно вскрикнул мальчик и с силой бросил папаху медвежонку прямо в морду.

Бобошка взвизгнул и кинулся под лавку.

— Все понимает, только грамоте не обучен, а то бы писарем его вместо тебя в штаб… — засмеялся Никодим и так заразительно, что Алеша даже не обиделся на него за «писаря».

В помещении штаба теперь было чисто. От морозной соломы пахло полынком и хлебом. Телка привязали в угол и отгородили найденной на дворе дверью.

— Ну, Ефрем Гаврилыч, полюбуйся теперь штабом!.. — Алеша вздыбил пестуна и заплясал вместе с медведем на мягкой, хрустящей соломе.

Глава XLVI

Третий день Алеша работал в штабе. До десятка текстов воззвания составил он. В каждом из них было сказано о «всей стране» и о «всем мире», «которые смотрят…», о «кровожадном враге, сосущем народную кровь», «прихвостнях буржуазии»… Но ни один из вариантов не удовлетворял автора.

Васька Жучок несколько раз прибегал от командира, крутил усы, звенел шпорами.

— Ну, как воззвание?

— Работаю! Напишу — скажу… — не отрываясь от бумаги, говорил Алеша, срывал с головы «воронье гнездо» и распахивал на груди зипун.

Жучок проходил к столу, садился на лавку и, поигрывая анненским темляком кавказской шашки, смотрел на Алешу. Потом он шумно вставал, делал несколько звонких кругов по избе и, постояв еще у стола, уходил, хлопнув дверью.

И вот кончил воззвание Алеша. В последнем варианте он привел даже фразу знаменитого римского полководца Корнелия Сципиона, пристроив к ней только два слова: «Алтайский народ! Бейся, борись, сражайся мужественно, и я приведу тебя к цели, где ты получишь неувядаемый венок, который тебе предназначен!» Товарищи! Помните! «Жизнь гражданина принадлежит отечеству», — сказал великий Наполеон… Верьте, недалек тот день, когда произвол белых бандитов рухнет в пропасть!»

Словами: «Для храбрых трудных дел не существует!» заканчивалось воззвание.

Задыхаясь от волнения, дописывал заключительные фразы Алеша. Со сверкающими глазами громко прочел он воззвание вслух.

— Здόрово! Ур-ра-а, Алексей Николаевич!

Алеша сорвал с головы папаху и подкинул ее к потолку.

— Ну, Ефрем Гаврилыч! Уж это, я думаю!..

Красивым, четким почерком Алеша переписал воззвание.

— Никогда еще так не писал! Вот они, наконец, огненные слова!

— Ты ли это писал, Алексей?

Алеша представил лицо командира, его глаза. «Леша! Леша! — скажет он. — Вот та пушка, которая пробьет любое бронированное сердце!..»

Алеша взволнованно ходил по избе:

— Да, это настоящее творчество!

Но чем ближе подвигалось время к приходу Ефрема Гаврилыча, тем все больше и больше закрадывалось сомнений в душу Алеши насчет ценности написанного им воззвания.

Перечитывая его, он уже не восторгался им, как утром. Некоторые слова и фразы ему хотелось переделать. Ожидание обессилило Алешу.

Вечером явился Варагушин. Ефрем Гаврилыч зажег лампу, осмотрел прибранное помещение, толстый слой свежей соломы под ногами и, глядя на вдохновенное лицо Алеши, улыбнулся в пшеничные усы.

— Какой ты у меня… — он хотел сказать что-то ласковое, как отец сыну, но Алеша перебил его:

— Вот, Ефрем Гаврилыч, воззвание, но оно мне самому не совсем нравится, и я твердо решил переделать его заново.

— Давай! Давай вместе! Оно, понимаешь, в две головы-то…

Варагушин сбросил папаху и порывистым движением расстегнул полушубок. Алеше хотелось прочесть воззвание самому, но Ефрем Гаврилыч взял у него лист и медленно стал читать вслух. В затрудненной читке командира воззвание показалось Алеше еще неудачнее. Лицо его залилось краской.

«Смотрит вся страна, весь мир!» — прочел командир и застучал пальцами по столу. — Понимаешь, Леша… оно того… как бы тебе сказать… — и Ефрем Гаврилыч еще сильнее застучал пальцами. — Ну, одним словом, широко хвачено… Во всем-то мире, Лешенька, дряни всякой, буржуйни и другого элементу достаточно… Давай-ка напишем «пролетарьят». В крайности — «угнетенные массы», тоже можно.

Командир взял в неловкие свои пальцы карандаш и торчком перечеркнул красиво написанную Алешей строчку. Потом, сбочив голову к левому плечу и нахмурив лоб, внес поправку.

— Вот так-то лучше будет! — обрадовался он проделанной работе.

И снова началось медленное чтение воззвания вслух.

Алеша весь сжался, когда командир дошел до фразы Корнелия Сципиона.

— Что-то мудрено… Понимаешь, Леша, как бы тебе… — и командир забарабанил пальцами еще сильнее.

Уже по силе стука пальцев Алеша понял, как не понравилась эта злополучная фраза командиру. Он чувствовал, что этот большой, сильный человек краснеет, мучается, стыдится сказать ему, что все написанное им страшно плохо.

— Ну, одним словом, этот твой Корнил, чей он у тебя… — Варагушин снова наклонился над строчкой. — Одним словом, Корнил Семенов… Пупки с его от смеху у мужиков полопаются… — И Ефрем Гаврилыч засмеялся так весело и непринужденно, что и Алеша улыбнулся.

«Час победы недалек!» — прочел дальше командир и обрадовался: — А вот это хорошо! Здорово! Это обязательно оставим. Я говорил: в две головы-то… Ну-ка, Леша, давай чистый лист…

Лампа коптила, но ни командир, ни Алеша не замечали. Исправляя фразу за фразой, они переписали воззвание. Дважды пропели петухи в деревне. Давно замолкли собаки. За окном трещала глухая морозная ночь. Алеша писал под диктовку командира. Слова и фразы Ефрема Гаврилыча совсем не походили на слова Алеши.

«Белая банда, во главе с царским последышем, паразитом Колчаком, оказалась бессильной бороться с мозолистой рукой рабочего и крестьянина. И зовет на помощь заграничных буржуев, бога и Магомета… Они, конечно, паразиты, рады перервать горло у всех нас, да не могут — кишка тонка… Ни бог, ни Магомет, ни буржуи не спасут бандитов от гибели. Славная Красная Армия бьет беляков так, что они очухаться не могут… Колчак просит подмоги у иностранных штыков, а иностранные штыки подмогу обещают не задаром…»

Снова залились по деревне петухи. Усталая рука Алеши с трудом двигалась по бумаге, глаза слипались. Командир ходил по избе крупными шагами.

— Пиши! Пиши, Леша! Славно это у нас с тобой, у двух-то, выходит. А то я, бывало, покуда одно слово пишу — десять в очереди под языком путаются… Кручусь — кручусь, материться начну, да так и брошу… Пиши: «Несите оружие. Каждый патрон, каждая порошина, кусок свинца, даже оловянная пуговица от штанов и та пригодится на пули. А уж партизаны сумеют направить эту пулю в лоб брюхачам…»

Но Алеша уже не мог писать. Голова его падала на стол. Он испуганно вскидывал глаза на командира, пытался писать, но слова Ефрема Гаврилыча не достигали сознания. Варагушин что-то спросил, но он не ответил. Командир подошел к столу и увидел спящего Алешу.

— Леша! — тихонько позвал командир.

Алеша поднял голову, сонно улыбнулся Варагушину и уронил голову на стол.

— Иди, иди спать, Лешенька! — Ефрем Гаврилыч надел Алеше папаху на голову и запахнул зипун на груди. — Иди! А я тут один как-нибудь добью… Теперь раз плюнуть. Спасибо тебе, Лешенька! Спасибо, сынка.

Глава XLVII

В отряде Никодим чувствовал себя как дома: рядом мать, пестун Бобошка. Отец проводил ответственнейшую и опаснейшую работу вербовки по соседним деревням — на территории колчаковцев, и к нему не раз Никодим бегал на лыжах с поручениями от Варагушина.

Не нравилась Никодиму отчужденность Алеши, но дружбу «вероломного» приятеля ему заменили партизаны. Оторванные от родных семей, хмурые бородачи ласкали веселого, смышленого мальчика.

— Он у нас вроде бы как полковой козел: всем люб, все его за роги хватают, — посмеялся как-то шутник Фрол Сизых.

Гордый Никодим решил, что Алеша задается со своим штабом, и все реже и реже заглядывал к нему. Но ночами они по-прежнему спали вместе. Никодим рассказывал Алеше о проделках медведя, о сотне дел, «упавших на его плечи»:

— Во-первых, коней поить. Потом коней чистить. Потом снова поить…

Никодим очень любил поить лошадей и поил их так часто, что партизаны даже ругались на него.

— Максим! Максим! — кричал какой-нибудь дядя Андрей дневальному по конюшне. — А где Мухортка? Мухортка мой где, спрашиваю?

На двор крупной рысью въезжал раскрасневшийся, веселый Никодим верхом на мухортом коне. Конь отфыркивался белым паром, поводил боками и явно тянул к кормушке. Но Никодим поворачивал лошадь к воротам. Вынув шашку, он рысью подъезжал к березе с мерзлыми, металлическими ветвями и, взмахнув клинком, наискось рубил.

Искристая снежная пыль косматым потоком лилась с дерева, засыпая голову лошади, папаху и лицо Никодима. Срубленная ветка со звоном падала на снег. Довольный Никодим вкладывал клинок в ножны.

— Дядя Андрюша! Дядечка Андрюша! — Никодим снова пускал коня по двору рысью. — Напоил вашего Мухортку.». Едва от проруби оторвал… То есть, чуть всю речку не выпил!..

— А кто с водопоя рысью коня гонит? Кто, хорек ты востроглазый?

Но по тону голоса Никодим знал, что партизан это «так» и что вечером снова можно будет поскакать на Мухортке и поупражняться в рубке.

Утро проходило незаметно. Почти каждый день Никодим убегал на лыжах в лес осматривать петли на зайцев. Деревья стояли по пояс в пухлом снегу. Мелкий подлесок засыпало по маковку. Выкатившееся из-за высокого хребта солнце пожаром зажигало безмолвные леса.

Заячьи тропы хитрыми узорами расписали поляны, сверкающие ослепительной лазурью. На тропах снег казался темно-голубым, как вода в омуте. Места для установки петель Никодим выбирал умело. Повадки беляка он знал до тонкости. Тропы к месту ночных жировок сливались в одно глубокое и тесное русло…

— Вот тут-то мы и поставим петельку на косого!.. Утолочили! Утолочили-то! Все равно что мужичишки за сеном ездят…

Каждое утро Никодим приносил для пестуна по два, по три зайца. А однажды в петлю влетела преследовавшая беляка лиса. Никодим с добычей прибежал в штаб к Алеше. Пушистый огненный ком он крепко прижал к груди. Лиса уже окоченела, пасть с острыми белыми зубами была оскалена. Глянцевито-черные, жесткие усы на узкой мордочке щетинисто топорщились, как у лихого гусара.

Взволнованный Алеша не мог работать, вместе с Никодимом он снимал и расправлял шкурку. Потом кормили Бобошку. Потом рубили Никодимовой шашкой мерзлые таловые прутья. Поколебавшаяся было дружба Никодима и Алеши снова окрепла.

После кормежки пестуна и нового водопоя подходило время обеда. Никодим брал котелки и бежал на кухню за кашей. Ел он со всеми и незаметно часть каши, кости и кусочки мяса складывал в карман для медвежонка. Пестун очень любил партизанскую кашу с бараньим салом. Любил Бобошка и кости и съедал самый толстый мосол, разгрызая его на зубах, как сахар.

Единственной грозой Никодима в отряде был завхоз Свистун, но мальчик решил не попадаться завхозу на глаза с медвежонком. Бобошку Никодим устроил в телячьем хлевке. Ночь медвежонок спал в соломе, а днем не отставал от мальчика ни на шаг. Лошади своего двора постепенно привыкли к нему, да и пестун, узнав сердитый их нрав, был осторожен.

Любил медвежонок забраться с Никодимом в избу, где затевали с ним возню партизаны. Большого труда стоило мальчику загнать пестуна на ночь в хлевок. Бобошка ревел, визжал, царапал острыми когтями двери.

Медведь заметно подрос, раздался в плечах, потолстел, а на усиленном питании зайцами и кашей налился силой. Черная шкура его лоснилась, как бархат. Величиной он был теперь уже с бычка-годовичка, только вдвое шире и во много раз сильнее.

Никодим выучил любимца разным штукам. Однажды мальчик нарядил медвежонка в шинель, подвязал шашку к левому боку, на голову надел папаху и под громкий хохот всего двора заставил Бобошку пройтись на задних лапах от ворот до избы.

— Адъютант! Вася Жучок! — ликующе кричал Никодим.

На пороге медвежонок опустился на все четыре лапы и заскребся, просясь в избу. Никодим поднял Бобошку и широко распахнул дверь. В избу набились партизаны. Тетка Фекла и Настасья Фетисовна бросили стирку белья. С мокрыми, мыльными по локоть руками они выскочили из чулана.

— Папаху бравее!

— Подними карточку! Фотографию подними, не печаль хозяина! — кричали со всех сторон.

Никодим был счастлив. Он подошел к медведю. Пестун обнял друга и прошелся с ним по избе, переваливаясь с ноги на ногу, как утка.

За эту комедию мальчик наградил медвежонка блюдечком меда.

Умному зверенышу так понравилась эта затея, что он, как только вспоминал о лакомстве, поднимался на дыбки, снимал с Никодима папаху, уморительно надевал себе на голову и, обняв друга, тянул к шкафчику, где у тетки Феклы хранился мед. Никодим притворялся удивленным.

— И чего это просит Бобошка? Отвратительный, некрасивый зверь!.. — недоумевающе разводил руками мальчик. — Не пойму. Никак не пойму!

Никодим вскакивал на лавку, поднимал занавеску шкафчика и гремел чашками.

Медвежонок, дробно стуча когтями, нервно топтался на дыбках и повизгивал от нетерпения.

— Может быть, хренку хочет Бобошенька?

Но лишь только мальчик брал голубую чашку с тертым хреном, как медвежонок недовольно рявкал и под дружный хохот партизан бросался на улицу.

Ежедневно Никодим с пестуном придумывали новую потеху и разыгрывали ее при зрителях всего двора.

В первом взводе был известен ленью и сонливостью партизан Самоха Лычкин. Никодим и Бобошка охотно разыгрывали сценки про лодыря Самоху. Главным артистом был пестун, а Никодим лишь объяснял пантомиму партизанам.

— А ну-ка, Бобошенька, покажи нам Самоху дневальным по конюшне…

Звереныш падал на спину, поднимал лапы кверху и крепко закрывал глаза. Никодим подкрадывался к медвежонку и дергал его за кончик хвоста. Пестун чуть приоткрывал один глаз. Никодим дергал Бобошку за уши, всовывал ему в нос гусиное перышко — все напрасно. Никодим сердито пинал медвежонка сапогом в бок. Пестун только вздрагивал.

— Самоха, белые! — громко кричал мальчик Бобошке на ухо.

Звереныш лениво садился и начинал протирать глаза лапами, чесать грудь и спину.

— Спектакля! Стрель их в бок, мухобоев!.. Животики надорвали… Каждый день спектакля у нас! Пупки рвем, — хвалились партизаны Феклиного двора.

За мед мальчик выучил пестуна борьбе. Борьбу устраивали после вечерней уборки лошадей, посередине ограды. Во двор Феклы собирались партизаны со всего квартала и обступали Никодима и звереныша тесным кольцом.

— А ну, шире круг, шире! — кричал Никодим.

Медвежонок становился на задние лапы и, нажимая на партизан плечом, помогал мальчику раздвинуть круг.

Бобошка полюбил борьбу. Сказывался ли в нем избыток сил или, может быть, Бобошка твердо знал, что за это дело его впустят в избу, угостят кашей и медом?

Перед борьбой пестун становился на задние лапы, и Никодим повязывал его по животу опояской.

— Склизкой он, как налим, — ухватить не за что. За шерсть — больно, поди, будет, вгорячах не тяпнул бы…

Чаще всего боролся с пестуном партизан Фрол Сизых. Сильный и ловкий мужик, среднего роста, Сизых весь был какой-то круглый, как осетр. Борьбу он любил так же самозабвенно, как некоторые партизаны любили сказки, песни, и всегда вызывался бороться с медведем первый.

— А ну, Фрол, брякни его, чтоб подметки отскочили!..

Фрол бросал шапку и рукавицы на снег и крепко перетягивал дубленый полушубок, потом рывком схватывал пестуна за опояску, и начиналась борьба.

Медведь тоже обхватывал партизана когтистыми лапами за спину, сопел и норовил подтянуть Фрола к своей груди.

Никодим оставался в центре круга. Волнуясь за своего любимца, он следил за борьбой, наблюдая, чтоб Фрол не давал пестуну подножку.

— Ломай его, Бобошенька! Ломай, миленький!

Фрол пытался сдвинуть пестуна с места и неожиданным рынком повалить на бок. Но медвежонок, широко расставив лапы, так упирался в снег, что когти его бороздили, словно стальные крючья.

— Весу в нем, братцы, больше, чем в добром мужике. Как свинцом налит… — говорил о медвежонке Фрол.

Бобошка, в свою очередь, хлопал партизана по полушубку лапами, стараясь плотнее обхватить круглую спину Сизых. Из ноздрей борцов вылетал пар. Лицо Фрола было красно, но повалить медвежонка было не так-то легко. Тогда Фрол давал Бобошке запрещенную подножку, и медвежонок под общий смех летел наземь… Но, поднявшись, вновь наскакивал на Фрола и, снова сшибленный подножкой, катился наземь.

Никодим обижался на Фрола, называл борьбу нечестной. Каждый вечер Фрол был непобедим в борьбе. Каждый вечер над Никодимом и поверженным медвежонком смеялись партизаны.

И вот тогда-то Никодим и придумал способ посрамления Фрола Сизых.

Три дня мальчик и медвежонок пропадали в лесу, а на четвертый вечером пестун Бобошка, при всем сборище партизан, по чуть заметному движению руки Никодима стремительно уронил Фрола в снег, налетев на него сзади.

Одного движения руки Никодима было достаточно, чтобы самый сильный мужик кувырком летел в снег, а довольный пестун, подержав на снегу положенное время поверженного, поднимался и, обняв мальчика, тащил в избу за честно заработанным лакомством.

— Любого силача как ветром сдунет! Бык не удержится против эдакого утюга, — хвалился Никодим силой звереныша.

Глава XLVIII

Ежедневно Алеша переписывал до тридцати экземпляров воззвания и сдавал их командиру.

— Ефрем Гаврилыч! Вот еще пачка гранат! — каждый раз говорил Алеша, передавая Варагушину очередную кипу воззваний.

Алеше нравилось, когда командир бережно брал его работу и почему-то вполголоса приказывал Жучку и еще двум вестовым-партизанам «доставить куда нужно».

Вера командира в силу воззвания высоко поднимала значение его работы, по-новому раскрывала смысл его борьбы. Белозеров считал себя счастливейшим человеком, живущим в такое героическое время. Не раз, представляя себе быт своих московских товарищей, Алеша смеялся в душе над ними:

«Сидят, сердешненькие, и долбят до одури бином Ньютона, объем пирамиды, эпитеты, пунктуацию… А мы здесь утверждаем новую судьбу мира…»

За стеной гремели мерзлые поленья, ругались хлебопеки, а он писал и улыбался, представляя лицо Ефрема Гаврилыча.

«Что-то скажет он на этот раз? Улыбнется…»

Алеша любил своего командира. Гордился, что вместе с ним сидел в тюрьме, вместе боролся. Все нравилось ему в нем: и физическая сила (Алеша слышал от партизан, что в «тесном топком месте» командир одной рукой вытащил за хвост лошадь), и большой квадратный лоб. Даже манера командира бросать папаху на лавку и расстегивать полушубок на груди — все вызывало подражание. Он также недовольно щипал себя за верхнюю губу, где начинали пробиваться первые робкие волоски, и, нахмурив лоб, гмыкал в пшеничные свои усы.

Алеша выпросил у Жучка бритву и, желая ускорить рост усов, сбрил первый пушок на губе. Тогда же он решил подбрить волосы на лбу, чтобы высота и форма лба были такие же, как у командира.

От неумения пользоваться бритвой он порезался и заехал в волосы над левым виском дальше, чем над правым. Пришлось «выровнять линию». Алеша увидел в зеркальце иссиня-голубую полоску, отделявшую лоб от границы густых кудрявых волос. Зато лоб был теперь в точности как у командира.

Но уже на третий день густая щетка волос пробилась на бритом месте. Алеша снова побежал за бритвой, но, подбривая волосы на лбу, каждый раз заезжал все дальше и дальше.

Чтоб скрыть беду, Алеша решил закрывать лоб папахой до тех пор, пока волосы не отрастут.

В отряд вернулся с вербовки из соседних деревень второй, после Гордея Корнеева, помощник Варагушина — Андрей Иваныч Жариков, усть-утесовский подпольщик-большевик.

Был он немолод. Седые виски оттеняли смуглую кожу на лице. Ладони Андрея Иваныча были в черных, застарелых трещинах. Говорил Жариков все больше шуткой, но в глазах его искрился сухой огонек. Андрей Иваныч был в отряде так же незаменим, как и Ефрем Гаврилыч.

При встрече с Алешей Варагушин сказал:

— Это, Иваныч, тот самый Леша. Золотой для письменности парень… — И Ефрем Гаврилыч похлопал Алешу по плечу. Алеша раскраснелся от похвалы командира. — А это, Лешенька, Андрей Иваныч, мой пом. В точности такой самый, какого надо. У меня две правые руки, Леша: Гордей Мироныч да Андрей Иваныч. На них, как на китах земля, отряд держится.

Командир и пом посмотрели один на другого и улыбнулись. Алеша понял, что Ефрем Гаврилыч и Жариков друзья: ему стало грустно, что не он первый друг Варагушина. Алеша плохо занимался, раньше обычного закончил работу, вышел на улицу. Он стоял и смотрел на оживленное движение в Чесноковке. Кто-то приезжал и уезжал. Больше половины отряда, во главе с Жариковым, прорысило в сторону ущелья. Куда? Алеша не знал. Хорош начальник штаба!..

Алеша пришел домой. Стемнело. Разыгрывалась пурга. Два партизана говорили о лошади, которая «туго мочится». Алеша ничего не понял из их разговоров. Потом они заговорили об уехавших. Называли хорошо знакомые, очевидно, им места: Волчью падь, Грязную щель.

Никодима не было. Настасья Фетисовна сказала, что он еще утром убежал[14] к отцу в деревню Коржиху, Беспокоилась: как-то мальчик перевалит через седло в непогодь?

Алеша поужинал, забрался на полати и лег, но спать не мог. Вспоминались слова Ефрема Гаврилыча: «У меня две правые руки — Гордей Мироныч да Андрей Иваныч». «Ну и пусть! И пожалуйста», — с дрожью в голосе сказал Алеша и заплакал.

Глава XLIX

Бои начались в самые морозы. Вылазка Жарикова с частью партизанского отряда, разгром охранников в двух волостях, захват оружия и боеприпасов обеспокоили штаб белых.

В тайгу послали сводный отряд есаула Гаркунова с двумя легкими горными орудиями и пулеметами. Крестьяне бежали от зверств гаркуновцев в Чесноковку.

К партизанам шли и пешие, и конные, и с оружием, и без оружия. На санях везли домашний скарб.

Переполненные дома не вмещали наезжего люда. Беженцы занимали дома и приспособленные для жилья амбары. Численность отряда утроилась. Гордей Мироныч Корнев вернулся в Чесноковку.

При штабе Андрей Иваныч Жариков организовал копировальный станок для размножения воззваний.

Алешу в строй не отпустили, но он выговорил, что в первое же серьезное дело его возьмут, иначе он «окончательно разучится держать винтовку в руках».

Жариков и Гордей Корнев проводили митинги.

Партизан, одетых в зипуны, становилось все меньше; Алеша и Никодим тоже получили валенки, дубленые полушубки, как у Ефрема Гаврилыча, и солдатские ремни.

Движение гаркуновцев партизаны задержали в восьми километрах от Чесноковки, в деревушке Маралья падь. Отряд Варагушина оборонял крутой Стремнинский перевал. По склонам Стремнинского перевала раскинулась мертвая, заснеженная тайга. На гребне от яростного накала трескались камни.

С той и другой стороны выставлялись в тайге секреты, высылались разведка и дозоры. Люди цепенели, жались к жилью, к кострам. Даже побелевшие затворы винтовок нередко отказывались служить: лопались боевые пружины…

Ефрем Гаврилыч Варагушин, отправляя Гордея Корнева, сказал:

— Приведи ты ко мне, Гордюш, белогрудого. Сам знаешь, как он нам сейчас требуется.

И вот Гордей Корнев, помощник командира отряда, выполняет почетное задание: достает «языка».

Заря догорела. Поджав крылья, тетерева камнем падали с березы в пухлый снег на ночевку. Каждый раз, как бросалась птица, за ней устремлялся косматый поток инея. И чудилось, что радужно переливающиеся на фоне зари кристаллы инея в морозном воздухе звенят тонким, переливчатым звоном.

Гордей Корнев повернулся на другой бок. Мороз пробрал его до самого сердца, но ползти еще было рано: часовые с вечера бдительны, надо ждать, когда и их зажмет в тиски длинная морозная ночь.

Тайга точно вымерла. Взошла луна. Молочно-голубой снег матово заискрился. Обманчивое тепло от снега иссякло, лишь только партизан перестал двигаться.

Корнев решил переползти поляну с березами и перележать часы в кедровнике, вблизи от врага. Все знакомо в этих местах Гордею Корневу. Не раз, увлеченный преследованием зверя и застигнутый ночью, коротал он часы у яркого костра… Партизан сделал одновременное движение левой рукой и ногой. Потом так же передвинул правую ногу и руку. И снова стало теплее. Ползти в глубоком снегу так же трудно, как плыть под водой. Гибкими движениями Гордей Корнев напоминал червя, пробуравливающего глиняный пласт.

Дальше, дальше… И вдруг из-под самого носа, из глубокой снежной лунки, ракетой взорвался заяц. Корнев вздрогнул. «Дорогу пересек, косой чертенок!» И хотя разум партизана-большевика давно уже не мирился с суеверными приметами, однако Корнев всегда испытывал неприятное чувство, когда, отправляясь на медвежью берлогу, встречал перебежавшего дорогу зайца, а в выход на соболий промысел — бабу с пустыми ведрами.

В кедровнике пролежал около двух часов. Уже ковш Большой Медведицы закинулся навзничь.

«Пора!»

Он снова пополз в падь. Страшно ночью в лесу рядом с врагом: опасность чудится всюду. Храбрость не удивительна в бою, локоть в локоть с верным товарищем. Вот почему и послал командир отряда своего помощника, не раз в одиночку показавшего редкое хладнокровие и мужество.

Не дальше двух шагов, в занесенном снегом кусту, партизан услышал шорох: на Корнева в упор смотрели расширенные глаза. Часовой, очевидно, был напуган появлением белого привидения: партизан был в заячьем треухе и полотняном халате.

И странно: кроме испуганных глаз, ничего другого не заметил партизан.

…Гордею Корневу показалось, что часовой умер еще до того, как он бросился на него и прикоснулся к жесткой шее сильными, цепкими руками.

«Вот притча! Гнилое какое сердчишко!» — опуская в снег обмякшее, еще гибкое тело, испуганно подумал Гордей Мироныч.

Потом он сорвал с мертвеца ремень с подсумком и, расстегивая пуговицы полушубка, увидел, что на груди у часового белый треугольник: «Отличительный знак на ночь».

Корнев натянул тесноватый в плечах полушубок. Труп задвинул в снег.

«Постою, подожду полчасика».

Но полчаса ждать не пришлось. Из березовой рощицы показались два человека — сменный часовой и начальник караула…

Гордей Мироныч втянул голову в плечи, стараясь казаться ниже ростом. Под ногами людей хрустел снег. Ближе, ближе…

— Замерз, Авдеев? — негромко спросил один из идущих.

Партизан только хлопнул себя длинными руками по бедрам.

«Еще, еще напущу!.. — подавляя непреодолимое желание повернуться, шептал Корнев. — В самый раз!..» Круто повернувшись, партизан уронил проткнутого штыком часового на снег.

Усатый унтер-офицер вскинул руки кверху и, опускаясь на колени в снег, силился что-то крикнуть, но трясущиеся губы не повиновались ему, и он таращил испуганные глаза на партизана.

— Ползи! — указал Гордей Мироныч на промятую в снегу борозду. — Ползи! — и выхватил у пленного унтер-офицера винтовку.

Усач покорно опустился на снег и пополз, словно всю жизнь ползал по глубокому алтайскому снегу.

Глава L

Вечером Ефрем Варагушин позвал взводного казака Кирилла Лобанова.

— На ночь усилишь посты. Поставь надежных… Ребятам настрого накажи: на левый фланг выйдет Гордей Мироныч с беляком. Смотри! — Варагушин сурово сдвинул брови и, точно не доверяя, повторил: — Сам проследи. В случае чего — голову отвинчу…

Казак Лобанов, бок о бок провоевавший с Варагушиным всю германскую войну, одностаничник и сосед Ефрема Гаврилыча, удивился необычайной строгости командира и дорогой ворчал:

— Взводные, по-твоему, дураки у тебя… У взводных твоих голова для шапки, видно, излажена…

— Позвать отделенного Пальчикова! — крикнул Лобанов еще в воротах двора.

— Мишуха! Мишка! — закричало несколько голосов разом.

Из конюшни вышел молодой партизан.

— Чего орешь, батя? — спросил он взводного.

— Как стоишь? Как отвечаешь? — неожиданно закричал не остывший еще от обиды Лобанов, но потом махнул рукой, глядя на растерянное лицо молодого партизана. — Вот что, Мишка! Твое отделение, как самое боевое, ну, там и прочее… Смотри чтоб в оба! Чтоб заяц не проскочил! Гордей Мироныч с беляком вернуться должен. Ежели чего — морду искровеню, не посмотрю, что ты зятек мне.

— А баня как? Все отделение в баню собралось. Наш черед париться… Мужики веники раздобыли. Вошь обседлала — спасу нет. Рубаху тряхнешь над каменкой — лопаются, как гранаты… — начал было отделенный, но взглянул на взводного и направился на двор тетки Феклы, где слышались веселые мужские голоса и смех.

Алешу точно сдуло с полатей, где они лежали с Никодимом.

— Товарищ Пальчиков!.. Ефрем Гаврилыч… Андрей Иваныч… — заспешил Алеша, — мне разрешите… пожалуйста!.. Ну что вам стоит!..

Отделенный производил расчет людей на два полевых караула.

— Товарищ отделенный! — не отставал Алеша.

— Медведев! — позвал Пальчиков. — И где он, черт культяпый!..

Оказалось, что страдающий ревматизмом шестидесятилетний партизан Савел Медведев успел-таки уйти в баню.

Пальчиков повернулся к Алеше:

— Одевайсь!

Алеша быстро вскочил на полати, схватил валенки и полушубок…

Никодим вышел проводить друга и предложил Алеше свою шашку:

— Возьми, я не жалею…

Алеша нацепил шашку.

Все было таинственно и необычно: и как шли молча, и как расходились в тайге. Даже скрип снега под ногами воспринимался по-иному. Алеше казалось — словно точили узкие длинные ножи нож о нож.

Белозерову выпал черед стоять в третьей смене. Четыре часа Алеша волновался, ожидая выхода на пост. Густой кедровник. Маленькая полянка в тайге. Засыпанная снегом пихта. Шепот разводящего. И вот Алеша один, совершенно один…

Над головой бесшумно пролетела белая полярная сова и с силой шарахнулась в сторону; лицо часового обдало ветром. Сердце Алеши плеснулось, как крупная рыба.

Луна ушла за гребень. Стволы пихт враждебно насторожились. Тени ползли меж мертвых деревьев. Фосфорические огоньки перебегали с места на место.

«Волки или кристаллы снега?.. Конечно, волки!»

Алеша невольно отодвинулся в глубь кедровника. Мутноватая темь подступила к самым ресницам.

— Хорошо бы вслух сказать одно только слово, чтоб отпугнуть их… Скажу, скажу, скажу… — все громче и громче шептал Алеша. — Дернул черт вызваться! А все тщеславие… Ну и пусть бы… Хорошо Никодиму храбриться в деревне, на полатях…

Влево от него, как показалось ему, мелькнула тень.

«Гаркуновец!»

Алеша покосил глазом влево — тень подвинулась тоже влево, Алеша вскинул винтовку, и тень разом шарахнулась.

«Выстрелю!»

Но кругом было тихо. Ни огоньков, ни тени. Алеша опустил винтовку. Попытался думать об отце, но не мог. Тени — теперь уже их появилось несколько — ожили и поползли к нему со всех сторон.

— Хоть бы свет скорей! — не выдержал Алеша, сказал вслух.

От напряженного ожидания в ушах стоял звон, кровь толчками била в виски. Глаза Алеши были расширены, а зубы стучали так, что он не мог удержать их.

Казалось, никогда-никогда не придут сменить его. От напряжения Алеша устал, шея, плечи, ноги ныли, точно он был изломан на дыбе. Но вскоре боль и страх притупились, сменились безразличием, сонливой вялостью. Пугающие тени исчезли. Засунутые в рукава полушубка, руки приятно согрелись. Прижатая к стволу спина нежилась, отдыхала. Звезды то пропадали из глаз, то вновь возникали. Шум в ушах исчез, зубы перестали выбивать дробь.

Гордей Корнев знал, как опасно возвращаться через линию своих часовых: ночная тьма делает человека мнительным. Он шел с нарочитой шумливостью, окриками подгоняя пленника. И все-таки на часового наскочил носом к носу.

Алеша, задремавший на посту, выскочил из-за ствола пихты так стремительно и так испуганно крикнул: «С-с-той!», что не только у белогвардейца, но и у Гордея Корнева вздрогнуло сердце.

— К-к-то… и-д-дет?! — и вскинул винтовку к плечу.

В один прыжок партизан опередил унтер-офицера и встал перед часовым.

— Свои!..

Но Алеша ничего не видел, кроме белых треугольников на полушубках неожиданно появившихся перед ним людей.

— Сво… — не докончил Гордей Мироныч и, словно сбитый ураганом, упал на снег.

Прибежавшие из полевого караула партизаны с трудом выкрутили винтовку из рук Алеши. Гордею Миронычу помогли подняться.

— Я же сказал… тебе: «Свои»… — ослабевшим голосом проговорил Корнев и левой рукой прижал к груди перебитую в плече правую свою руку.

Ноги Алеши подломились. Он опустился на снег.

Глава LI

Захваченный Гордеем Корневым «язык» раскрыл замыслы белых врасплох разгромить штаб партизанского отряда в Чесноковке, нанеся удар одновременно с тыла и фронта.

Варагушин тоже разделил свой отряд, решив предупредить обход засадой в ущелье реки Кабанихи. Андрей Иваныч Жариков ночью с третьим и четвертым взводами скорой рысью выехал из Чесноковки.

Прошло три дня, а от уехавших не было донесения. Посланные из Чесноковки один за другим два ординарца тоже не вернулись.

Ефрем Гаврилыч хмурил брови.

— Перехватывают наших связных… Не мог Андрей Иваныч с такими молодцами засыпаться… Перехватывают, подлецы, — убежденно повторил он.

Разговаривали в избе тетки Феклы, у постели Гордея Мироныча.

Настасья Фетисовна и Никодим сидели у стола. Гордей Мироныч вдруг поднялся на постели.

— Гаврилыч! — Спекшиеся, синие губы Корнева резко выделялись на широком бледном лице. — Я проберусь… Я знаю, где… Надоело до смерти колодой валяться, — просительно закончил Гордей Мироныч.

Варагушин взял друга за плечи и уложил в постель.

— Доведешь, вот провалиться мне, Гордюш, доведешь… И не загляну к тебе! Так и знай! — Брови и усы командира сердито зашевелились.

Маленькая рука Никодима, державшая руку матери, задрожала. Он ничего не сказал, но Настасья Фетисовна поняла все. Мальчик сжал похолодевшие ее пальцы.

— Ефрем Гаврилыч! Я горносталем проскользну. Я, Ефрем Гаврилыч, птицей перелечу! — В голосе мальчика задрожали те же просительные нотки, что и у отца.

Командир взглянул на Настасью Фетисовну. Женщина смотрела ему в глаза. Гордей Мироныч поднялся на постели и тоже смотрел на Варагушина.

Никодим подбежал к отцу и встал у кровати.

— Пошли его… Он у меня… — В глазах Гордея Мироныча вспыхнула гордость и любовь.

Командир переводил взгляд с Гордея Мироныча на Настасью Фетисовну и крутил папаху в руках. В избе было тихо. Отец, мать и сын с надеждой смотрели на командира. Ефрем Гаврилыч, не сказав ни слова, вышел из избы.

Ночью партизаны на Стремнинском перевале слышали стрельбу за деревней Маралья падь, в тылу у гаркуновцев, ливень пулеметов; потом все смолкло.

На рассвете Ефрем Гаврилыч снова пришел в избу тетки Феклы и принес ситцевый сарафанчик, шубенку и белую пуховую шаль.

— Настасья Фетисовна, обряди сына девчонкой… А до Маральей пади я его сам проведу… Необходимо разнюхать…

Никодим спрыгнул с полатей, бросился к Варагушину, хотел что-то сказать, но раздумал и повернулся к дверям.

— Я, мама, живо… Только Бобошку на веревку… Не увязался бы: он у меня погонялка!.. — крикнул мальчик с порога.

Багровое вырвалось из-за хребта солнце и зажгло заснеженную тайгу. Разубранные инеем березы стояли, как застывшие фонтаны. У околицы Маральей пади, на перекрестке дорог, ходил часовой в длинном тулупе. Скрип шагов его был далеко слышен в утренней тишине.

«Дневной пост», — отметил Ефрем Гаврилыч.

Варагушин проводил взглядом маленькую фигурку, повязанную теплым платком. За собой Никодим тянул детские саночки. Вот он поднялся на взвоз. Вот сел на санки и пустился с крутика на разъезженный рукав реки.

Баба с ведрами спустилась к проруби. Должно быть, она что-то сказала Никодиму, потому что он засмеялся и замахал рукой.

Ефрем Гаврилыч успокоился, подобрал полы белого халата и руслом ручья пополз к Стремнинскому перевалу.

Ощущение страха сковывало движения мальчика. Ноги заплетались, кололо в пятки, словно он босой шел по щебню. Сердце распухло, трудно было дышать. И если бы не Ефрем Гаврилыч, лежавший за сугробом, Никодим сел бы на снег и попробовал отдышаться.

Дома занятой врагом деревни, часовой у перекрестка (на него Никодим ни разу не взглянул, когда шел от русла ручья до взвоза) тоже были страшны. И даже ржание лошадей во дворах и ранняя игра на гармонике казались враждебными. Но помогла баба, признавшая Никодима, очевидно, за соседскую девчонку. Мальчику стало смешно. Он втащил санки на самый крутик, сел и оттолкнулся. Привычный холодок подкатил к сердцу. На выбоине санки стремительно подкинуло, и Никодим полетел в снег. Шубенку, ситцевый сарафанишко закинуло на голову. Никодим вскочил, поспешно оправил «сбрую» — так окрестил он свое убранство — и снова с саночками побежал на взвоз.

«Буду кататься, пока не соберутся ребятишки. Потом пойду по деревне и прохожу весь день, а ночью к Семену Кобызеву, в пятую избу с краю…»

Мальчик пощупал лепешку в пазухе, но есть ему не хотелось.

Теперь Никодим опасался только, как бы маралихинские ребятишки не узнали его и не подняли на смех.

Кавалеристы повели лошадей к прорубям. Околица наполнилась ржанием, скрипом и хрустом снега. Кони были сытые, рослые. Никодим невольно сравнивал их со своими лошадьми.

«И все равно наши кони дюжей, а мужики сильней… Чтоб мы да не навтыкали эдаким мозглякам! Да один Ефрем Гаврилыч… А дядя Рыжан, Фрол Сизых…»

У прорубей высокие кони кавалеристов рубили копытами закраины льда, подгибали ноги, некоторые опускались на колени. Никодим подошел к проруби и смотрел, как вздрагивало горло у ближней к нему породистой золотисто-рыжей кобылы, как шелковисто струилась шкура на шее от глотков воды.

На взвозе закричали. Никодим повернулся и увидел ораву девчонок и мальчишек. Они выстраивали санки в ряд, готовились вперегонки лавой скатиться на реку.

Никодим поправил шаль на голове, и лишь ребята пустились с горы, он побежал им навстречу. Ветром и снежной пылью обдало его.

Кавалеристы повели лошадей с реки.

«Вместе с ними войду в деревню», — решил Никодим и подождал гаркуновцев.

Первое, что поразило Никодима во вражеской деревне, — это два трехдюймовых орудия, накрытых брезентовыми чехлами. Трехдюймовки хищно прижались к изгороди на въезде. Тут же, на высоких зеленых колесах, стояли и зарядные ящики.

«Пройду мимо и не взгляну ни разу». Но лишь только поравнялся с орудиями, как голову его точно силой кто повернул, а ноги остановились. «На восемь верст хлещет!.. Эх, Ефрему бы Гаврилычу такую животную… А то бухала наша плюется на полверсты с подбегом!»

У Никодима обидой защемило сердце. Уйти от орудий оказалось не так легко. Никодим подвинулся вплотную к пушкам. Ему неудержимо захотелось дотронуться до «зевластой храпки», но из двора вышел рослый батареец и крикнул:

— Кыш!

Никодим подхватил сарафан и, наступая валенками на подол, кинулся по улице. Вскоре он пошел шагом, оглядываясь на трехдюймовки.

«Орудия высмотрел. Надо высмотреть пулеметы. И нельзя ли ночью песку в пушки насыпать да слямзить пулеметишко-другой…»

По улице ехал свекольно-румяный на морозе, усатый офицер на соловой лошади. На ногах офицера — начищенные сапоги со шпорами, на плечах черного полушубка — золотые погоны.

Никодим свернул с дороги в снег и наклонил голову. Ему казалось, что офицер обязательно узнает его, несмотря на шаль, девичью шубенку и сарафан.

Соловая лошадь под всадником, тонкая и упругая, как щука, шла вприпляс. Каленый темно-вишневый глаз ее пугливо покосился в сторону Никодима.

Офицер достал из кармана синих галифе платок и вытер им пышные усы.

«Попался бы ты со своими усами Андрею Иванычу Жарикову в тесном месте!..»

Никодим долго смотрел вслед красивому офицеру. Стройная фигура всадника колыхалась в такт пляшущей лошади.

«Сколько гадов ползает по земле! Ну, я понимаю, за красных и драться, и умереть, а вот за белых…» Уму и чувству Никодима это было непостижимо и противоестественно, так же как съесть кусок мыла.

В соседнем дворе рявкнули трубы оркестра: музыканты разучивали марш. Никодим забежал в ворота. Никогда не слышанная им громкая музыка развеселила его. Слушая, он забыл все и улыбался широко и радостно. Особенно нравилась ему большая, ярко начищенная труба, изогнутая подобно бараньему рогу, рявкающая густым медным басом.

Никодим подошел к музыкантам. Он смотрел, как бритые щеки кларнетистов раздувались от натуги, как в трудные моменты выпучивались у них глаза, а на щеках играли ямочки, словно музыканты улыбались через силу. Никодиму захотелось попросить трубача разрешить дунуть ему один разок.

Из дома вышел мальчишка лет четырнадцати в белой барашковой папахе и малиновой черкеске. На расшитой золотым позументом груди отделанные перламутром и серебром с чернью газыри. Тонкая фигурка его была перетянута в талии узеньким наборным пояском. На ногах — не виданные никогда Никодимом красные сафьяновые сапожки. В правой руке мальчишка держал самую маленькую из всех серебряную трубу со множеством клапанчиков.

Он прошел мимо Никодима, едва взглянув на него из-под пушистых ресниц черными, презрительно сощуренными глазками. Никодима охватила такая дрожь при виде самодовольного лица и нахально вздернутого носика музыканта, что он с трудом удержался, чтобы не толкнуть его плечом в грудь.

Мальчишка встал с краю и приложил серебряную трубку к губам. Никодим повернулся и, не оглядываясь, пошел из двора, волоча саночки.

«Задавака! Один на один набил бы я тебе морду! Надвое бы переломил и увозил бы всю твою сряду!»

А трубы уже издевательски звенели медными голосами вслед Никодиму.

Мальчик пошел на противоположную окраину деревни, решив, как наказывал ему Ефрем Гаврилыч, высмотреть охранение противника с тыла и разведать, что за стрельба была в этом конце ночью.

Не прошел он и квартала, как мимо на взмыленной лошади пронесся кавалерист. Всадник с маху остановил лошадь во дворе лавочника и спешился у коновязи. В глубине, над резным крыльцом большого дома, на казацкой пике бело-голубой флаг.

«Штаб», — решил Никодим.

У открытых ворот рубленая, потемневшая от времени лавка. Никодим прочел вывеску:

«Торговля красным и бакалей,

А также и прочим

Аристарха Иваныча Гольцева».

Обитые железом двери лавки были заперты большим ржавым замком, а у единственного решетчатого окошечка часовой с шашкой наголо. На широком дворе — заседланные лошади. У отдельной, волнообразно изгрызенной коновязи — соловый конь офицера.

Никодиму очень хотелось зайти во двор, но он боялся часового. «Подожду до обеда, а там попробую», — и мальчик вприпрыжку побежал дальше.

У околицы деревни ему попался обоз из восьми подвод. На дровнях, в плетеных коробах, сидели раненые колчаковцы с забинтованными головами, с руками на перевязях.

«Жариковская работа!» — обрадовался Никодим.

Задняя подвода отстала от других. Никодим пропустил ее и, прихватившись веревочкой за перекладину дровнишек, сел на саночки. Подводы повернули к штабу. Мальчик вместе с ними въехал во двор.

Промерзшие мужики-подводчики и раненые колчаковцы пошли в дом. Никодим проскользнул в двери. В полутемной передней штаба было так накурено, что в облаках дыма люди маячили, как в густом тумане.

Никодим прижался в угол, снял рукавички, сунул их за пазуху и стал тереть руки.

«Ежели чего, скажу: «Погреться зашла с морозу…»

Из разговоров возчиков Никодим понял, что они уже второй раз вернулись.

— Проезду по дорогам нет… Куда ни сунься — партизаны…

«Андрей Иваныч орудует!» — ликовал Никодим.

По тону мужиков мальчик чувствовал, что они нисколько не огорчены, что, может быть, привирают даже немного, но ему было радостно, что партизаны всюду…

Дверь из штаба отворилась, и на пороге Никодим увидел румяного, усатого офицера, встреченного им на улице. Мужики и раненые колчаковцы поднялись, но офицер ласково замахал рукой.

— Сидите, сидите, братцы! — приятным голосом остановил он их.

Никодим тоже сел и плотно прижался в угол.

Из раскрытой двери широким потоком бил свет. Сизые слоистые облака табачного дыма колыхались, обволакивали фигуру офицера.

— Придется, братцы, — обращаясь и к раненым и к мужикам, заговорил офицер, — поездку отложить на денек. Завтра утром вахмистр Грызлов с полусотней и пулеметом очистит путь от разбойников.

Кровь прилила к лицу мальчика.

— Сам ты разбойник, котовья морда… — прошептал он.

— А теперь идите, братцы, и отдыхайте, до завтра… — все так же ласково закончил офицер. — Басаргин! — крикнул он совсем другим голосом.

Из соседней комнатушки открылась дверь, и на пороге появился огромный седобородый казак.

— Честь имею явиться, господин сотник! — точно с печки упав, выкрикнул он.

Никодим узнал в нем одного из карателей, приезжавших к ним на заимку, в которых он стрелял через окно.

— Привести пленных в кабинет к господину есаулу!

— Слушаюсь, господин сотник! — еще громче рявкнул Басаргин и шагнул в толпу раненых и подводчиков.

Никодиму очень хотелось остаться в передней штаба, но больше половины мужиков и колчаковцев вышли. Он поднялся из своего угла и шмыгнул к двери. На дворе уперся в саночки руками, разогнался, вскочил на сиденье и прокатился мимо часового.

«Пойду! Теперь пойду! — твердо решил он, но фраза офицера о пленных не выходила у него из головы. — Одним глазком взгляну…»

Никодим сел на саночки и начал переобувать валенки.

Басаргин подошел к часовому.

— А ну, Ганя, отопри клетку да выпусти птичек — сам господин есаул требует! — весело сказал казак часовому.

Подводчики, нагрузив сани ранеными, проехали. Часовой загремел ключами. Пронзительно заскрипела обитая железом дверь.

— Вых-ходи! — грубым голосом закричал казак Басаргин.

Из лавки первым вышел на улицу «адъютант» Ефрема Гаврилыча — связной Васька Жучок.

Он был без шапки, с иссеченным нагайкой, распухшим лицом. Левого глаза у него не было, а на месте его выпятилась застывшая, величиной с голубиное яйцо, какая-то багрово-черная накипь.

Ни нарядного кавалерийского полушубка с мраморной каракулевой выпушкой, ни офицерских ремней, ни сапог со шпорами. Одет Жучок был в какую-то бабью кацавейку и выкрашенные химическим карандашом, растоптанные валенки.

Следом за Жучком вышли еще три человека. Никодим с трудом узнал в них партизан первого и четвертого взводов. Ближним к нему был веселый силач Фрол Сизых, который всегда боролся с Бобошкой.

Пленные партизаны направились к штабу. Басаргин с, обнаженной шашкой и часовой пошли в двух шагах от них. Никодим побежал следом, но в воротах остановился.

Васька Жучок шел впереди и на ходу как-то странно размахивал необыкновенно короткими руками. Только теперь Никодим рассмотрел, что обе руки Васьки Жучка были отрублены по локоть и обмотаны каким-то грязным тряпьем.

— Сволочи! Белые гады! — точно вихрем подхваченный, пронзительно закричал Никодим и вскинул кулак над головой. — Васенька!.. Дядя Фрол! Держитесь! Миленькие, держитесь!.. Мы выручим… Завтра же выручим!..

Басаргин и часовой повернулись к воротам. Обернулись на ходу Жучок и Фрол Сизых, но ни Фрол, ни Васька не остановились, а Жучок даже ускорил шаг и почти побежал к штабу, еще сильнее размахивая своими страшными обрубками.

Охваченный яростью, Никодим ни о чем не думал в этот миг. И только когда остановившийся глуховатый Басаргин, по своему обыкновению тупо соображавший, повернулся в его сторону, мальчик почувствовал опасность, подхватил сарафан, сорвался с места и бросился вдоль улицы. Бежал он так быстро, что ветер свистел у него в ушах. Остановился только у околицы, заметив на перекрестке дорог фигуру часового. Бежать дальше было нельзя. Никодим сел на салазки. В грудь ему точно налили расплавленного свинца. Крутой взвоз, где он катался утром, был рядом. На реке слышались беспечные голоса ребят.

Вдруг в тихом морозном воздухе Никодим услышал тяжелый топот, повернулся к штабу и обмер: по улице с обнаженной шашкой бежал казак Басаргин и на бегу делал знаки шашкой часовому.

Никодим схватил санки и кинулся к взвозу.

«К ребятам!..»

Казак был уже у пушек, когда Никодим покатился под гору. Но только неудержимо мчась с крутика, Никодим понял, что просчитался: орава ребят поднималась в гору, и на безлюдной реке он очутился один.

«Срежут из винтовки», — пронеслось в мозгу Никодима.

Мальчик направил санки к руслу ручья, решив бежать к лыжам. Но голоса ребят замолкли, и Никодим почувствовал за спиной грозную тишину. Санки, теряя инерцию, остановились. Мальчик встал. С крутика мчался, упав на ребячьи санки, бородатый казак.

Никодим рванулся к руслу ручья, но глубокий снег остановил его, и он, набрав полные валенки снегу, пошел, озираясь на ходу, как настигаемый охотником олененок.

«Успею и шагом…»

И странно: страх перед Басаргиным пропал. Мысль работала отчетливо.

«Пройду до надува, разуюсь, валенки в руки — и бегом к лыжам. Меня снег выдержит — он загрузнет…»

До надува оставалось не более ста шагов. В длинном сарафане и шубейке идти по глубокому снегу было тяжело и жарко. Оглянувшись, Никодим увидел, что казак тоже поднялся с санок и шел его следом. Никодим побежал и на бегу стал снимать шубенку.

— Держи! Г-о-нча-ренко, держи! — услышал Никодим умоляющий голос Басаргина.

Мальчик повернул голову и увидел, что часовой, сбросив тулуп, успел забежать ему навстречу поперечной дорогой и стоял у пихты с винтовкой на изготовку.

Никодим вынул из-за пазухи широкий отцовский нож и, повернувшись, пошел на Басаргина. Седобородый великан стоял без шапки. Лицо его было потно и красно, точно исхлестанное веником. От головы, от спины шел пар.

С яра бежали ребятишки. На взвозе появился кавалерист. Никодим забросил нож далеко в снег. Воздух был так недвижен, что пар от казака поднимался прямым столбом, словно от тлеющего пня.

Глава LII

Басаргин наконец отдышался, подошел к мальчику и сорвал с головы его пуховый платок.

— Шагом марш! — скомандовал он.

Ребятишки оравой шли следом. Саночки Никодима одиноко стояли на снегу. Басаргин и их захватил с собой.

Мальчик шел, не поднимая головы. Он чувствовал, что из окон домов смотрят любопытные. Никакого страха не было в душе его, кроме жгучего чувства стыда и досады на самого себя, на нелепую свою горячность. Никодиму стыдно было перед отцом, храбрость и ловкость которого в разведке он ценил выше всего.

«Дурак! Влопался, как куренок во щи… — проклинал он себя. — А что, если сигануть через забор?»

Никодим косил глазами, но дворы кругом были полны народу.

«Сигану! Будь что будет!»

Он стал нацеливаться на забор большого двухэтажного дома у реки, но из двора этого дома вышли два колчаковца.

Лица их были бледны, глаза расширены. Один из них, тот, что стоял часовым у лавки, обтирал о бабью кацавейку рыжую от крови шашку. Другой держал в руках выкрашенные фиолетовым карандашом валенки Васьки Жучка.

Мальчик взглянул на валенки и понял все.

«Помру, как Васька, а слова не скажу…»

— Поймал? — спросил один из колчаковцев.

— От меня разве уйдет! — засмеялся Басаргин.

Штаб был уже рядом, обитые железом двери лавки раскрыты настежь.

«Значит, и дядю Фрола, и всех…» Сердце мальчика болезненно сжалось.

— Я его сразу узнал, господин сотник. Это тот самый хлюст, который побил в окно троих наших на бандитской заимке. Я ихнего брата под землей увижу… — рапортовал Басаргин.

— Болван! Выйди вон! — сурово оборвал Басаргина красивый, румяный сотник.

Лишь только закрылась за казаком дверь, как офицер подошел к Никодиму и дружески положил ему белую, пухлую руку на голову.

— Откуда? Чей будешь, крошка?.. — наклонившись к лицу Никодима, отечески ласково спросил он.

Мальчик пытливо посмотрел на молодое румяное лицо сотника и стряхнул головой руку.

«Хитер, гад! Притворюсь глухонемым…»

— Я спрашиваю: ты чей, пузан, будешь? Чей, мой маленький мальчик? — еще участливее спросил офицер.

Никодим снова посмотрел сотнику в круглое, румяное лицо, в пышно поднятые усы и снова промолчал. Сердце его часто и громко било в грудную клетку.

— Глупый, глупый птенчик, как испугался… Ну, отдохни, погрейся, маленький… Молочка хочешь горячего? — Голос офицера стал еще нежнее, но Никодим стал бояться его еще больше.

— Басаргин!

Казак вырос перед сотником.

— Уведи мальчика. Покорми, согрей — ребенок совсем расстроен…

— Слушаюсь, господин сотник!

Широкое лицо Басаргина расплылось в глупой улыбке. Шрам на щеке казака подернулся лучиками морщинок.

— Пойдем! — Поликаха схватил Никодима за шею.

— Ну зачем, зачем так неосторожно, Басаргин! Малютка и без того напуган… — Серые глаза офицера укоризненно посмотрели на казака.

Басаргин втолкнул Никодима в маленькую комнатенку и закрыл за собой дверь на ключ. Обшарпанные стены комнатушки были забрызганы кровью, как в мясной лавке. Посередине стояла сосновая скамья, сиденье которой тоже было выпачкано кровью, точно на ней недавно свежевали овцу…

На столе в комнате сотника были зажжены две свечи. В голландке, потрескивая, пылали дрова. Сотник сидел у печки.

Казак втащил Никодима и поставил у стола. Офицер поднял голову. За окном подступали грустные сумерки. Серые глаза сотника были устремлены в пространство.

— А, это ты, милый! Басаргин, накормил ребенка? — повернулся к двери офицер.

— Так точно, господин сотник!

— Спасибо, братец!

— Рад стараться, господин сотник!

Офицер окинул мальчика взглядом, задержался на его рассеченной губе, на изуродованном лице.

— Это он за что тебя? — порывисто сорвавшись, спросил сотник.

Густые брови офицера были изогнуты в гневном удивлении. Никодим не поднял головы. Плечи его тряслись от сдерживаемых рыданий.

— Басаргин! — закричал офицер. — Это что такое!

— Без клина сук не расколешь: крепок, господин сотник.

— Пошел вон! Мерзавец!

Сотник уничтожающе взглянул в сторону казака, крупно зашагал по комнате и вдруг в изнеможении и в гневе с шумом опустился на стул.

— А ну, иди, иди ко мне, голубчик… Иди, дорогой! — поманил он мальчика.

Голос красивого офицера был так задушевен, так подкупающе нежен, что Никодим поднял на него недоверчивые глаза, сделал было шаг, но тотчас же остановился: в зрачках сотника он уловил торжествующе-холодный блеск.

— Не бойся, мальченька, расскажи…

— Ничего тебе от меня не будет! — сжав кулаки, твердо и зло сказал Никодим и, точно от удара, втянул голову в плечи.

— Неужто так-таки ничего? — добродушно засмеялся сотник.

— Ничего! На куски разруби — полслова не скажу!

— А может быть, скажешь? Подумай… А ведь у нас за это дело есаул… Подумай и скажи… — приставал он к пленнику.

Никодим молчал. Сарафан прилип к окровавленной, исхлестанной плетью спине мальчика. Ему казалось, что на голое тело насыпали раскаленных углей.

— Убивайте, гады!.. Васю Жучка убили!.. Дядю Фрола убили!.. — Никодим заплакал.

Сотник положил руку на голову мальчика и стал гладить его.

— Ну что ты! Что ты! Кто убил Васю? Мы никого не убиваем…

Никодим вздрогнул, поймал белую, мягкую руку офицера и впился в нее зубами. Левой рукой офицер схватил мальчика за горло. Никодим задыхался, по не выпускал ненавистную руку, стискивая челюсти изо всех сил.

— Басаргин! — пронзительно вскрикнул сотник.

Никодим разжал зубы.

Офицер отдернул окровавленную руку и стал стряхивать густую, вязкую кровь на пол. Потом он достал пахучий белый платок и приложил к ране.

— Отведи… Уложи в постельку! — сказал он появившемуся в дверях казаку.

— Есть уложить в постельку, господин сотник!

Казак не мог скрыть радости, тихо козырнул и поволок Никодима к двери.

Морозные сумерки окутали деревню. Багровая, в дымчатых прорезях заря предвещала на завтра бурю. Гребень Стремнинского перевала еще плавился в последних бликах солнца, а ущелье уже задергивалось синеватой хмарью.

Никодим шел и смотрел на перевал. Сзади, с винтовкой на изготовку, в двух шагах — Басаргин.

«Теперь наши ужинают и разъезжаются по заставам… Алеша пришел… мама кормит его…»

Под валенками Никодима снег робко хрустел, под сапогами Басаргина взвизгивал.

«Буду слушать, как хрустит снег…»

Тоскующе заржала лошадь. Голос ее был похож на звук медной трубы, загнутой, как бараний рог.

«Отец теперь начинает ждать меня… Голодный Бобошка извизжался на своей веревке…»

Никодим тряхнул головой.

Стремнинский перевал навис над деревней крутым каменным забором. Никодим не отрывал глаз от перевала. Ему казалось, что партизаны уже крадутся на бесшумных лыжах.

В открытых воротах двухэтажного дома стоял солдат.

— Постойте! — окликнул он идущих.

— Чего? — Басаргин приставил ладонь к уху. — Громче, недослышу.

— Отведи, говорю, подальше. За тех нам от есаула крепко попало. «Рубите, говорит, сучьи дети, чуть ли не во дворах…» — во всю глотку прокричал Басаргину в ухо солдат.

— Ладно, — недовольно сказал Басаргин.

Никодим смотрел на перевал, но ухо его улавливало каждое слово колчаковцев. Сумерки накрывали горы все гуще и гуще. Деревья сливались в сплошную массу.

— Шагом марш! — скомандовал Басаргин.

Никодим пошел.

Из большого, ярко освещенного дома с криком, с песнями вывалилась компания рослых солдат. Гармонист рвал гармонь, Толстая пьяная баба в цветастом сарафане с пронзительными выкриками плясала, взмахивая платком над головой.

— Батарейцы гуляют, третье ведро медовухи выглотали, ажно завидки берут! Подожди, пусть пройдут, — прокричал Басаргину солдат.

В лад музыканту оглушительно свистели два здоровенных фейерверкера. Молодой батареец, без шинели, в одном мундире, отчаянно выделывал присядку вокруг бабы от самого крыльца дома до ворот. Во время пляски он высоко подкидывал папаху и не глядя ловил ее.

Никодим отвернулся и снова стал смотреть на горы, на догоравшую зарю. Хотелось вобрать в себя все, что охватывал глаз, глубоко, навсегда.

Пьяная ватага пошла по улице.

— Друг! Я что у тебя попрошу… — заискивающе начал солдат.

— Ну? — недовольно буркнул Басаргин.

— У меня дочка, как есть такая же!.. Отдай мне с его шубейку, валенки и сарафанчик. Отдай! — умоляюще сказал солдат. — А я тебе сапоги с того отдам…

Смотревший на горы Никодим вздрогнул: разговор колчаковцев дошел, наконец, до его сознания.

— Иди ты к чертовой бабушке! Вечно клянчишь! — заругался Басаргин и затряс винтовкой. — У меня у самого шестеро дитенков! Марш-марш! — решительно приказал он.

Спуск к реке был крут — ноги сами скользили вниз. Недавние дни встали перед глазами Никодима: и охота, и Бобошка, и Алеша, и партизанский отряд — все как далекий, красивый сон, как веселая шутка. Да, то все были шутки. А вот это уж по-взаправдашнему умирать…

До разговора колчаковцев о разделе его одежды не верилось, что через несколько минут его не будет. Казалось, что все это словно не по-настоящему, словно не с ним. А теперь поверилось. Мальчик сердцем почувствовал, что все кончено. «Буду слушать, как хрустит снег…» Но не хотелось отрывать глаз и от синеватой пелены реки, от тумана, наплывающего с вершины хребта лавиной. В небе зажглись крупные звезды.

Вправо, на реке, у проруби, где утром поили лошадей, чернела широкая лужа застывшей крови. Снег вокруг был запятнан.

Никодим и Басаргин одновременно посмотрели туда и отвернулись.

«Здесь, значит, тех… — подумал мальчик. — А меня дальше, меня дальше…»

— Левей! Левей! — направил Басаргин Никодима на дорогу, бегущую вдоль реки.

Шагов через полсотни дорога стала загибать к руслу ручья, которым они спустились с Ефремом Гаврилычем.

По дороге Никодим пошел тише. «Идти бы так до утра…» Но берег все ближе и ближе.

Никодим еще замедлил шаг.

Басаргин крикнул:

— Заплетайсь! Щелкну вот в затылок!..

Мальчик рванулся вперед, все время ощущая жжение в затылке и покалывание в спине. До русла ручья совсем недалеко. «Шагов сотня, не больше».

И странно: когда близкий конец был до жуткости очевиден, смутная надежда все еще не покидала Никодима. Видно, так уже велика жизнелюбивая сила в человеке, что нет такого отчаянного положения, при котором в самый страшный момент из глубины души не поднималась бы заря надежды.

Но дорога круто завернула и пошла на берег.

«Выйдем — и сейчас остановит… заставит раздеваться…»

У него ожили волосы на голове, в горле запершило, накатил неудержимый кашель… Но что это? Никодим вздрогнул, не доверяя ушам, и повернул голову к Стремнинскому перевалу: у русла ручья, где были закопаны лыжи, он вновь отчетливо услышал знакомый радостный взвизг.

«Бобошка!»

Дорога поднималась на берег. К руслу ручья они повернулись спиной. Никодим заскрипел валенками как можно громче, силясь заглушить прыжки звереныша по снегу. В этот момент мальчик боялся только одного: что Басаргин тоже заметит пестуна и убьет медвежонка, прежде чем он успеет выбежать на дорогу.

Усердный не по разуму Басаргин, очевидно, тоже стал волноваться и глухо покашливал, спеша выполнить распоряжение сотника — расстрелять мальчика подальше от деревни.

Прыжков медвежонка не стало слышно. Никодим понял, что зверь выскочил на дорогу.

И вот тогда-то и вспомнил Никодим магический свой жест, которым он заставлял Бобошку валить с ног любого мужика. Мальчик словно невзначай выкинул левую руку в сторону и дважды повелительно махнул ею…

Винтовка со звоном упала на дорогу. Испуганный Басаргин тоже рухнул и чуть не задавил Никодима. Медведь, серебряный от инея, с обрывком веревки, сидел на спине казака и цепко держал его лапами за плечи.

Никодим стремительно схватил винтовку и, приставив к голове казака, совсем было нажал на спуск, но перерешил, перехватил винтовку за ствол и с силой ударил Басаргина по голове тяжелым, кованым прикладом.

Медвежонок отскочил в сторону. Оглушенный бородач приподнялся было на четвереньки, но Никодим еще раз взмахнул винтовкой. Басаргин ткнулся лицом в снег, раскинув огромные руки на дороге.

Медвежонок бросился к другу, ожидая всегдашней награды. Мальчик пришел в себя. Он даже не погладил пестуна, а бросился туда, где медвежонок разнюхивал оставленные Никодимом следы и где лежал он, ожидая друга у спрятанных им в снегу лыж. Этому терпеливому ожиданию Никодим также выучил медвежонка, когда брал его с собой в лес осматривать петли на зайцев. Наградой за добросовестное ожидание были всегда заячьи лапы, которые Никодим давал бросавшемуся навстречу с радостным визгом пестуну.

Глава LIII

Алеша лежал с открытыми глазами. Голова его пылала. Он не спал несколько ночей подряд. Все, чем он жил до сего времени, чем была полна и радостна кипучая, деятельная пора его юности, вдруг рухнуло. Избыток молодых сил, жажда великих подвигов, благородного самопожертвования… И вдруг ты всего-навсего подлый трус!

Непереносимый стыд и отвращение к самому себе охватили его. Он боялся смотреть людям в глаза. Ему казалось, что все думают только о том, какой он трус.

«А что, если бросить все и уйти?» — эта мысль все чаще и чаще приходила в голову Алеше.

Первые два дня он не появлялся в штабе, а целые дни проводил за деревней, в лесу: он полюбил одиночество. Домой приходил ночью, когда все спали. Как вор, прокрадывался мимо постели раненного им Гордея Мироныча, забирался на полати и лежал, уставившись в потолок.

Десятки раз он повторял глубоко прочувствованные строки: «Да, жалок тот, в ком совесть не чиста!»

В прошлом Алеша перечитал немало прекрасных книг о мужественных людях, о героях и теперь с особенной остротой вспоминал их. Но ни одной книги о трусе не мог припомнить он. И только любимейший поэт Алеши Лермонтов своей гениальной горской легендой о беглеце как кнутом бичевал его совесть:

Гарун бежал быстрее лани,

Быстрей, чем заяц от орла…

…И наконец удар кинжала

Пресек несчастного позор…

Мысль о смерти все чаще посещала Алешу: «Только смертью смою я свое пятно!» В пылком воображении юноши проносились картины одна трагичнее другой.

…Белые окружили Чесноковку. Партизаны бессильны сдержать напор гаркуновцев. Люди умирают с голоду. Съедены даже кошки. И вот Алеша прорвался сквозь огненное кольцо, организовал новый отряд в тылу у белых и освободил Чесноковку. Но в последней схватке он убит наповал предательским выстрелом из-за угла…

Гроб увит траурными флагами. Несут его высоко над головами: Ефрем Гаврилыч, Жариков и Гордей Мироныч, Настасья Фетисовна с венком… Впереди чернеет могила. И гроб, качаясь, плывет к ней, как ладья в тихую гавань… Последняя остановка. Гроб с останками Алексея Белозерова опустили в могилу. Застучала мерзлая земля о крышку… Никодим разрыдался. Женщины бьются в историке. Старые партизаны украдкой утирают глаза. Слезы блестят на ресницах Варагушина.

«Товарищи!.. Он был настоящий большевик и герой. Он умер за светлое царство социализма… Он…» Рыдания сдавили Варагушину горло: командир не мог больше говорить.

Партизаны склонили знамена над свежей могилой…

Алеша упивался скорбью близких людей и плакал в подушку от жалости к самому себе.

Героический побег Никодима из-под расстрела еще больше подчеркнул в глазах Алеши собственное ничтожество. Он ушел из дома тетки Феклы и ночевал у хлебопеков: они не знали ни о позоре Алеши, ни о подвиге Никодима.

В штабе снова было пусто. Жариков тревожил тылы белых. Ефрем Гаврилыч сам руководил вылазкой партизан на лыжах в Маралью падь, потерял трех человек убитыми, но захватил два пулемета и пять ящиков патронов. На сонных гаркуновцев в Маральей пади партизаны как с неба упали.

Мысль о налете подал Варагушину Никодим, он же указал место «броска на лыжах», расположение пулеметов.

Алеша узнал об этом на следующее же утро. Он твердо решил погибнуть, бросившись на врага при первой возможности.

Принятое решение, властно захватившее Алешу, даже как будто успокоило его: он вновь целые дни работал в опустевшем штабе, переписывая устаревшие воззвания.

Оторвавшись от работы, Алеша поднимал усталое, потемневшее лицо и долго смотрел в одну точку. Глаза его блестели сухим, горячечным блеском. И было в них и неистребимое юношеское ликование, и пьяное от внутренней боли и жалости к самому себе страдание, и гордость за принятое решение: «По крайней мере исход приличен…»

Группа Варагушина действовала без связи с другими партизанскими отрядами. Оперировавший в глубине гор и тайги Варагушин редко получал информацию из города. После приезда Жарикова налаженная было связь с усть-утесовскими подпольщиками снова была порвана отрядом есаула Гаркунова.

Все сведения об обстановке на фронтах Варагушин получал от белых, перехватывая их сводки.

Есаул Гаркунов доносил командованию:

«Необходимо срочно выслать второй конный отряд в обход неприступной с юга Чесноковки. Распылять свои силы не могу. Партизаны действуют двумя крупными, прекрасно вооруженными отрядами…»

Читая донесение, Ефрем Гаврилыч улыбался.

«Бандиты окажутся в мешке. Стремительный одновременный удар решит участь операции и расчистит путь в Монголию… Деревня Чесноковка по стратегическому значению — «алтайские Дарданеллы»…»

— Леша! Чуешь, что поет есаул? — Ефрем Гаврилыч впервые встретился с Алешей после случая с Гордеем Миронычем. Алеша смотрел в пол, но Варагушин словно не замечал его волнения. — Ну, Лешенька, надо ждать теперь настоящих делов. Мухи перед гибелью злы. По всему видно, что Красная Армия бьет их нещадно: в Монголию драпать собираются…

Спокойный голос Ефрема Гаврилыча действовал на Алешу, как ласковая рука отца. Казалось, Варагушин вытащил его из пропасти, в которую он упал, и бережно ощупывает его раны. Алеше хотелось броситься к Ефрему Гаврилычу и выплакать большое свое горе до дна, но он только наклонил голову, стараясь скрыть просачивающиеся из глаз слезы.

Высланный на подмогу гаркуновцам кавалерийский отряд полковника Елазича двигался быстрым маршем в обход Чесноковки. Партизаны следили за его движением, готовились к серьезной встрече и укрепляли не защищенный горами с севера тыл: рыли окопы, рубили засеки.

Группу Жарикова спешно отозвали в Чесноковку.

На военном совете часть командиров высказывалась за оставление Чесноковки и уход в горы: «Запрут нас и прихлопнут, как в мышеловке…» Но Ефрем Гаврилыч запротестовал: оставить такой выгодный рубеж, обречь деревню на гибель?.. Жариков и чесноковские партизаны поддержали командира.

Есаул Гаркунов, желая замаскировать обходное движение, отвлечь внимание партизан, ежедневно беспокоил наскоками со стороны Маральей пади на Стремнинский перевал.

Варагушин все внимание сосредоточил на наблюдении за обходным маршем белых. Больше всего он опасался согласованного удара двух отрядов.

Ночью восьмого декабря дозорные привели в штаб захваченных колчаковцев из отряда полковника Елазича. Один из них был молоденький синеглазый прапорщик Анатолий Юрьевич Палагинский, другой — проводник, большебородый раскольник, известный на Алтае крупный мараловод Кузьма Проскаков. Колчаковцы ехали с предписанием есаулу Гаркунову об одновременной атаке Чесноковки ранним утром одиннадцатого декабря.

Допрашивал пленных Ефрем Гаврилыч. Алеша сидел на лавке и смотрел то на бледное лицо испуганного прапорщика, то на хмурого бородатого раскольника. Молоденький прапорщик колчаковского выпуска одет с иголочки. И новенькая, подбитая мехом шинель, и дымчатая каракулевая папаха, и ремни даже не обмяты как следует.

На вопросы командира раскольник Кузьма Проскаков молчал. Испуганный же прапорщик, напротив, говорил очень много. Губы его тряслись. На юном, покрытом легким пушком лице его скрывались и вновь проступали яркие пятна.

«Маменькин сынок… Сидели бы эдакие дома да кушали шоколад». Алеше был неприятен Палагинский с его омерзительной трусостью, с умоляющим, собачьим взглядом.

— Увести их! — сказал Варагушин дозорным.

— Господин!.. Товарищ!.. Я все расскажу… И сколько пулеметов… Я… товарищ!.. — Прапорщик схватил Варагушина за рукав полушубка, и губы его еще сильнее запрыгали, а глаза наполнились слезами.

Проскаков, не проронивший ни слова на все расспросы Варагушина, с презрением отвернулся от прапорщика.

Алеша знал, что рассказ Никодима о гибели любимого связного Жучка и трех партизан ожесточил командира: «Пощады колчаковцам не будет…»

— Увести! — еще суровей сказал Варагушин.

Дозорные взяли прапорщика под руки, подняли и повели из штаба. Лишь только дверь закрылась за дозорными, Алеша бросился к командиру:

— Ефрем Гаврилыч! Сохрани до утра офицера. Пожалуйста… У меня план!.. Я офицером поеду к Гаркунову… Я…

В штаб вошел Жариков, Варагушин, еще не поняв по-настоящему предложения Алеши, на мгновение задумался, потом поспешно прошел за дверь и крикнул в темноту:

— Рыжов! Помести их в стрельцовской бане!..

План Алеши был прост: переодевшись в одежду офицера и с его документами, он поедет в стан к белым, убьет есаула Гаркунова, а если удастся — и еще кого-нибудь из офицеров и сорвет наступление главного отряда в намеченный срок.

Ефрем Гаврилыч и Жариков переглянулись и сощурились, едва удерживаясь от улыбки. Но Алеша говорил так горячо и просил так неотступно, что Жариков поколебался:

— А может, попробовать, Гаврилыч! Чем черт не шутит… — нерешительно сказал он.

Осунувшееся, худое лицо Алеши радостно вспыхнуло.

— Андрей Иваныч! — Алеша схватил Жарикова за отвороты полушубка. — Я умру… Я знаю, что умру… И оттого, что погибну, революции не пострадает… А если удастся! Нет уж, пожалуйста, Андрей Иваныч… — Алеша замолчал и затаил дыхание.

Ефрем Гаврилыч смотрел поверх головы Алеши. Жариков тоже задумался.

— Гаврилыч! На какое число полковник назначил Гаркунову удар?

— На одиннадцатое рано утром.

— Переправим на десятое. А ну-ка, давай пакет!..

Алеша еще не понимал ничего, но почувствовал, что Жариков ухватился за его предложение.

План Алеши был забракован и принят совершенно иной. Завтра в полдень, переодетый офицером, с подправленным предписанием, Алеша поедет к Гаркунову горной тропой вместе с захваченным проводником — кулаком Кузьмой Проскаковым. Под Маральей падью, у «черного пня», партизаны инсценируют погоню за ними и на глазах у гаркуновцев зарубят Проскакова. Алеша вручит предписание Елазича есаулу и вернется в отряд, а партизаны тем временем, десятого утром, приготовят встречу белым в ущелье перед деревней Чесноковкой, а одиннадцатого разобьют Елазича пушками и пулеметами гаркуновцев.

Время до полудня Алеша решил использовать на расспросы пленного прапорщика об отряде полковника Елазича, о его офицерах, на выучку манерам прапора.

— Эх, не седые бы виски и не знай бы гаркуновцы меня в лицо — разыграл бы я рольку!.. А что, если рискнуть? — загорелся Жариков. — Волоса и подкрасить можно…

— Нет уж! Нет уж, Андрей Иваныч! — испугался Алеша. — Да что вы! Да вам и одежда его на полплеча не полезет… А мне — вот увидите!..

Варагушин приказал привести прапорщика к Жарикову и Алеше в штаб, а сам пошел отдать распоряжение о подготовке к встрече гаркуновцев в ущелье перед въездом в Чесноковку.

В сумах прапорщика Палагинского были не только запасное белье и принадлежности туалета — от набора щеток и щеточек до одеколона и карандаша для бровей, — но даже и две бутылки шампанского: прапорщик готовился отпраздновать с товарищами и ускоренный выпуск и свое первое боевое крещение.

Одевали Алешу в штабе Жариков и взводный Кирилл Лобанов. Андрей Иваныч, работавший когда-то в молодости театральным парикмахером, ловкий и быстрый, пробрил на кудрявой голове Алеши узкий, ровный пробор до самого затылка. Вылил на волосы полфлакона одеколона и причесал щеткой.

Тонкое, хрустящее белье приятно холодило тело. Талию Алеши затянули в «рюмку» снятым с прапорщика корсетом. Зашнуровывал корсет Кирилл Лобанов. К делу своему он отнесся так серьезно, что Алеша едва дышал.

— Вот это седловка — пальца не подтачаешь!..

На Алешу надели темно-синие галифе с узким красным кантом, как струйка крови, просочившаяся от бедер до мягких голенищ шевровых сапог.

Сапоги вычистили кремом, шпоры протерли суконкой. Коричневый английский френч с новенькими золотыми погонами на плечах Алеша надел сам. Пуговицы застегивал медленно и серьезно. В офицерском френче он почувствовал себя смущенным. И в то же время форма офицера так шла тоненькому, гибкому Алеше. Он это чувствовал. Чувствовал, что он нравится сейчас и Андрею Иванычу, и взводному Лобанову.

Заломив каракулевую папаху, Алеша прошел по избе, слегка подрагивая плечами. Следом за ним серебряной ниткой тянулся малиновый звон шпор. Потом Алеша остановился, звякнул шпорами, взял под козырек и вытянулся перед Жариковым, как молодой дубок:

— Господин есаул, честь имею представиться: прапорщик Палагинский с предписанием от полковника Елазича.

— Как новый гривенник! — одобрил Кирилл Лобанов.

Алеша надел подбитую мехом шинель, нацепил наган, шашку и вышел. Он решил сбегать в избу тетки Феклы и навестить Никодима, оправившегося от побоев колчаковцев.

Никодим не узнал Алешу и взглянул на него с такой злобой, что у Алеши кольнуло сердце.

— Никушка! Да ведь это же я… я… Ника!.. — Алеша не мог удержаться от смеха.

— Убью гада ползучего! — узнав Алешу, налетел на него Никодим и выхватил из ножен казацкую шашку.

Алеша тоже схватился за шашку.

— А ну, давай! Давай! — И они звонко скрестили клинки.

— Рубани! Чья сталь крепче! — закричал Никодим и подставил свой клинок под удар.

Алеша размахнулся и тюкнул. Ребята поспешно наклонили головы, и Никодим ликующе запрыгал.

— Дрянь! Дрянь супротив моей!.. — Избитое лицо мальчика в оранжево-желтых и фиолетово-черных кровоподтеках радостно засветилось.

Алеша вложил шашку в ножны, подбежал к Никодиму, схватил его и зашептал порывисто:

— Прощай, дружище! Прощай!.. Никому не говори… я не вернусь.

— Как «не вернусь»?! — Никодим высвободился из рук Алеши. — Как «не вер-нусь»?! — повторил он, и изуродованное лицо его окаменело.

Алеша схватил Никодима за плечи и потащил его к телятнику, где жил пестун Бобошка.

— Только никому! Дай слово, что никому!.. Поклянись!

— Вот провалиться мне — никому, Алексей!..

Алеша подтащил Никодима к углу избушки и, захлебываясь, зашептал что-то ему на ухо. Потом, звеня шпорами, забежал в телятник, схватил пестуна за голову, на мгновение прижался к нему щекой и выбежал.

— Гордею Миронычу поклонись… Скажи, чтоб простил меня и не поминал лихом, — крикнул Алеша Никодиму.

У ворот он попросил друга не провожать его до штаба. Алеша пошел было с Лобановым, но потом вернулся к Никодиму и поцеловал его в распухшие губы. Целуя Никодима, он почувствовал, что мальчик плачет, и сам с трудом удержался от рыданий.

Глава LIV

В полдень выехали. Алеша на гнедой, тонкой, длинноногой кобыле прапорщика, раскольник Кузьма Проскаков на партизанском сером маштаке и взводный Кирилл Лобанов на вороной белоногой красавице кобыле, приведенной Гордеем Корневым из города в отряд. Кобылу эту берегли, как бриллиант, за непревзойденную ее резвость. Про любимую лошадь отряда партизаны говорили, что «у нее тело шелковое, а жилы — проволока».

Деревню проехали скорой рысью и только в узком ущелье сдержали лошадей.

Алеша ехал впереди, за ним раскольник Проскаков, замыкающим — взводный Лобанов. Все трое были вооружены, только из трехлинейки Проскакова вынули патроны.

В ущелье было полутемно. Гладкие, темные, в коричневых прожилках скалы показались Алеше еще более мрачными, чем в первый раз, когда он два месяца назад впервые увидел их.

Подковы коней гулко цокали о камни.

«Чему быть, того не миновать», — вспомнилось фаталистическое изречение Николеньки из «Детства» Толстого.

Сразу за ущельем повернули влево по чуть заметной тропке. Кони пошли шагом вдоль крутого спуска. Дорожка убегала ниже и ниже. Кобыла Алеши поджала зад и скользит, не передвигая передних ног, как с ледяной горы. По обе стороны тропинки — заснеженные, мерзлые пихты. Сыплется снег на папаху, на плечи, на голову лошади. Кобыла чутко прядает ушами.

Спустились в ручей. Клокочущая вода в нем не застывает, и зимой от нее поднимается белый, как молоко, пар. Ветки пихт на берегу густо и кудряво убрал иней. Склоненные над водой обындевевшие лапы пихт были похожи на пушистых песцов.

На другую сторону ручья тропа сделала крутой прыжок. Алеша с трудом удержался в седле, когда его Зорька взвилась под ним. Тяжело одолел подъем серый маштак Кузьмы Проскакова. Белоногая «лошадь-птица» Лобанова безо всякого напряжения перенесла всадника через препятствие.

Алеша взглянул на бородатого раскольника. В черных его глазах он почувствовал такую опаляющую ненависть, что тотчас же отвернулся. Только ровное дыхание лобановской вороной кобылы успокаивало Алешу.

На противоположном скате хребта тропа пошла тверже. Деревья все так же нависали над ней, но снег с пихт был сбит. Алеша понял, что этой тропой пользуются, очевидно, и партизаны, и белые.

А тропа все виляла между стволами пихт.

Пень вырос неожиданно. Высокий, глянцевито-черный, он испугал кобылу. Зорька фыркнула. Алеша низко пригнулся к седлу и выстрелил из нагана. Лошадь сделала саженный прыжок. И тотчас же, неожиданно даже для Алеши, загремели выстрелы справа.

Резкий ветер, острые иглы пихт хлестали в лицо. Алеша выстрелил еще раз и оглянулся. Борода скачущего раскольника закинулась на плечо. Челюсти Проскакова были крепко стиснуты. Конь его тяжело хрипел, отстав от Зорьки, а следом за ним, на самом хвосте серого, «висел» с обнаженным клинком, стоя на стременах, взводный Кирилл Лобанов.

Стрельба справа накатывалась все ближе и ближе.

Тропа забирала вниз. Алеша уже не правил лошадью. Она несла его легко и мягко, точно не касаясь земли.

Партизанский разъезд вылетел на широкую поляну почти одновременно с разъездом белых.

— Держи! — зычно вскрикнул Ефрем Гаврилыч, и вслед за криком ударил выстрел.

Пуля рванула папаху Алеши. Вторая взвизгнула над головой. Из четырех всадников, скакавших навстречу, один выронил поводья из рук, сбился с седла на сторону и упал в снег на вытянутые руки.

Трое целились на бегу. Алеше показалось, что они направили винтовки прямо на него. Он невольно повернул голову и увидел, как взводный Лобанов, уже вблизи разъезда белых, наискось со страшной силой рубанул Проскакова.

Еще один из гаркуновцев выронил поводья и повалился. Остальные двое круто осадили лошадей, повернули и уже позади Алеши понеслись к вынырнувшей из-за поворота деревне.

На околицу огромной серой толпой высыпали колчаковцы. Курносый пулемет дребезжал на низеньких колесах вслед за бежавшим по дороге солдатом.

Вот пулеметчик припал за щит. Алеша снова оглянулся. Издалека заметный, высокий, плотный Ефрем Гаврилыч указывал партизанам на толпу у деревни, и они ударили залпом, а потом повернули коней и понеслись. В руках двух задних партизан он увидел пойманных лошадей убитых казаков.

Хищно и часто затокал пулемет. Густым стадом взвизгнули пули.

Зорька неслась в гору. Толпа и околица деревни наплывали, как на кинематографической ленте. Алеша повернулся последний раз в сторону партизан, поднял наган и выстрелил, В короткий миг поворота он увидел, как серый маштак волок по снегу в стремени зарубленного Проскакова.

Зорька с карьера сразу остановилась, и Алеша вылетел из седла, под ноги шумевших прибоем колчаковцев.

Глава LV

— Убит?

— Нет, должно быть, ранен…

— Папаху, папаху-то у самой головы простегнуло: пакля торчит…

Алеша лежал с закрытыми глазами. Он чувствовал, как сильные руки осторожно подняли его с земли.

«Открою — пора».

Алеша медленно открыл глаза. Кругом стояли вооруженные колчаковцы в шинелях и полушубках. Слабым голосом он сказал:

— Спасибо, братцы!.. Мне к есаулу Гаркунову.

— Я вестовой господина есаула! — бойко отозвался и козырнул Алеше юркий солдат с веселыми серыми глазами и дерзко вздернутым носом.

Алеша откозырнул вестовому и, дотрагиваясь ладонью до виска, почувствовал на щеке теплую струйку крови: «Веткой, должно быть, содрало…» Он вынул носовой платок и обтер им щеку.

Дымящуюся от пота Зорьку держал длинный и худой гаркуновец. Лошадь жарко дышала, покачиваясь. Желтоватая пена покрыла ее бока.

— Коня! — расслабленно, тихо сказал Алеша.

Длинный гаркуновец подвел кобылу. Алеша медленно поднялся в седло и тронулся за вестовым. Два орудия глянули на Алешу черными зрачками. «Завтра утром они будут в руках у Ефрема Гаврилыча…» Алеша с любопытством рассматривал деревню. Недавно без всяких документов здесь ходил Никодим… Страха не было. Было только любопытство человека, попавшего в чужую страну, где все ново.

— Сюда, господин прапорщик, — дружески указал на открытые ворота вестовой.

У зарешеченного окна лавки стоял часовой. Двери были закрыты огромным замком. Алеша взглянул на окно «камеры смерти» (Никодим рассказал ему о тюрьме у ворот штаба) и увидел прильнувшие к стеклу окна бородатые головы.

У коновязи Алеша спустился с седла, отдал кобылу вестовому и пошел к крыльцу. Шпоры его нежно звенели.

— Вторая комната налево, господин прапорщик! — прокричал вслед вестовой.

Алеша повернулся на крыльце:

— Кобылу выводить и устроить. Она у меня выстойку любит. — Не дожидаясь ответа, он открыл дверь.

«И здесь был Никодим…»

Навстречу Алеше поднялся сухощавый бритый офицер. Коротко остриженную голову его густо покрывала седина.

— Господин есаул, честь имею представиться: прапорщик Палагинский с предписанием от полковника Елазича! — Фраза выговорилась заученно легко и радостно.

Переволновавшись во время пути, как артист за кулисами, теперь Алеша почувствовал себя уверенным и свободным, словно на сцене после первой удачно сказанной фразы.

Есаул подал руку. Алеша с жаром пожал ее, вынул из-за обшлага шинели пакет и протянул есаулу.

— Простите, в крови немного: прорывались с боем. Проводника зарубили перед деревней. Спасибо, ваш разъезд выручил. Я собственноручно застрелил четырех бандитов во время скачки.

Алеша не отрываясь смотрел на розовое лицо Гаркунова. Есаул, казалось, не слушал его, а о чем-то напряженно думал, — глубокая складка залегла между бровями.

— Елазич… Полковник Елазич… — негромко сказал он; сухие, энергичные пальцы выбивали дробь по кромке заваленного бумагами стола. — Это не тот ли Елазич, прапорщик, который на семиреченском фронте был? Рыжий такой? Плюгавенький, в бачках? — Мучительная складка между бровей исчезла. Резко очерченное лицо есаула осветилось презрительной улыбкой.

Алеша уловил изменившееся выражение лица есаула и, не разгадав еще причины, радостно произнес насмешившую его вчера ночью фразу прапорщика Палагинского о полковнике:

— Так точно, господин есаул! Рыжий, как лисица, и бачки реденькие — котлетками. У нас его поручик Налимов за эти самые бачки «ковриком для вытирания ног» зовет.

— Так вот этот самый ваш рыжий «коврик» продул мне в карты семь тысяч и не отдал, — мрачно сказал есаул и вскрыл пакет.

Прочитав первые строки предписания, Гаркунов удивленно вскинул густые черные брови. Взял со стола коробку из-под папирос, но в ней было пусто, и он швырнул ее в угол.

Алеша достал серебряный портсигар с золотой монограммой, раскрыл его и протянул есаулу.

— «Радомэс», господин есаул!..

Рука Алеши была тверда. Пальцы не дрожали и когда подавал портсигар, и когда протянул зажженную спичку Гаркунову.

— Ну, прапорщик, этот ваш «коврик» скор больно. За полсуток поднять отряд в наступление… Нет, уж пусть он десятого один берет Чесноковку…

Сердце Алеши упало. Кровь хлынула от лица. Он наклонил голову и не нашелся что ответить. «Неужто почуял баран волка?!» Мозг Алеши работал лихорадочно.

— Тревожные вести из штаба, господин есаул. Елазич спешит… Сводный отряд полковника Смелевского, по слухам, разбит… — придушенным шепотом сказал Алеша.

— Слухи, прапорщик… — резко оборвал есаул.

Но Алеша чутьем угадал, что сведения о разгроме белых Гаркунов принял далеко не так равнодушно, как хотел бы показать это ему, молодому прапорщику.

— Вас где устроили? — вдруг переменил он тему разговора и, не дождавшись ответа, крикнул: — Мишка!

В комнате есаула появился веселый Мишка — денщик Гаркунова.

— Устрой прапорщика к Казимиру Казимировичу…

Алеша поклонился и пошел к двери, но потом вернулся, склонился к есаулу и шепнул:

— У меня две бутыльчонки шампанского… Отпраздновать хочу первое свое крещение с боевыми офицерами… вашего славного отряда…

Есаул приветливо улыбнулся Алеше.

— Мишка! Устрой господина прапорщика ко мне. Да пошли сюда вахмистра Грызлова… Да приготовьте к вечеру!.. — И он сделал ему какой-то таинственный знак.

Глава LVI

Боевое крещение прапорщика Палагинского офицеры отпраздновали в квартире командира. Есаул занимал лучший в деревне двухэтажный дом богатого пасечника и мараловода Авдея Гущина.

В просторной горнице с зеркалами от пола до потолка, с большими широколистыми фикусами длинный стол накрыт белой скатертью. Денщики весело сновали по дому, сервируя ужин. Хрустальные бокалы на тонких высоких ножках, стопки, стаканы. Графины с золотистой и хмельной, как спирт, медовухой. Румяные жареные поросята с оскаленными зубами, жирные копченые хариусы, блестящая и круглая, как дробь, зернистая икра рядом с желтым куском сливочного масла… И на самом видном месте стола, в серебряном тазу со льдом, две пузатые засмоленные бутылки шампанского.

Гости собрались по-военному аккуратно. Хозяин, сухощавый есаул с серебряной головой, представил молоденького «юбиляра» офицерам своего отряда. Высокого красавца — Казимира Казимировича Песецкого — в кителе цвета хаки, с Владимиром в петлице, Алеша тотчас же узнал по рассказу Никодима.

Сотник поздоровался с Алешей левой рукой (правая была забинтована). Алеша невольно взглянул в зеркало: рядом с рослым, стройным усатым сотником он выглядел хрупким мальчиком с длинными девичьими глазами и детски загнутыми ресницами.

— А это наш командир батареи, — улыбнулся есаул. — Капитан Огородов, Федор Трофимович. Молчит. Всегда молчит. Слышим только, когда командует: «Ба-ата-рея! Огонь!..»

Огромный, с мясистым, квадратным лицом и вислыми «шевченковскими» усами офицер в заношенной форме артиллериста, мыкая в усы, осторожно взял руку Алеши в свою толстую ладонь, вяло подержал и выпустил.

Вслед за офицерами пришла сестра милосердия Вера Петровна Любимова, молодая привлекательная женщина с толстой русой косой гимназистки, и щупленький, бесцветный военный врач Пришкин.

Вера Петровна — единственная дама отряда — и самый юный из всех — виновник торжества, пунцовый от смущения прапорщик Палагинский, по общему приговору, были посажены за столом на почетное место. Тамадой единогласно избрали Казимира Казимировича Песецкого.

Отрядный оркестр из соседней комнаты грянул марш. Гости задвигали стульями, загремели приборами. Ловкие, вышколенные денщики наполнили стаканы ароматной медовухой, и ужин начался.

Через полчаса разгоряченные офицеры и повеселевшая Вера Петровна оживленно смеялись. Оркестр играл не переставая. От первого же глотка многолетней, сладкой и крепчайшей, как английский ром, медовухи словно пожар вспыхнул в горле Алеши. Он задохнулся, закашлялся, насмешил всех до слез. Второй глоток медовухи Алеша незаметно вылил в горшок с цветком.

Вера Петровна и офицеры одобрительно взглянули на него, когда он поставил пустую стопку на стол.

— Ай да прапорщик-крошка! — поощрительно вскричал тамада.

Из-за косяка двери выставилась голова необыкновенно короткого человека и пристально уставилась на Алешу. Под враждебным взглядом выпуклых, рачьих глаз Алеша вздрогнул, взглянул на дверь, но голова скрылась. Алеша нервно поправил ремень новенькой портупеи.

Маленькая, с масленой лысинкой на макушке, голова снова выставилась из-за косяка. Тот же пристальный взгляд Алеша перехватил на себе, но через секунду таинственный коротконогий человек стал глядеть на графин с медовухой.

«Пьяница, должно быть, какой-то», — подумал Алеша, однако тревога не прошла.

— Га-ас-пада! Первый тост предлагаю за здоровье нашего милого… — все шумно поднялись с места и взяли стаканы, — юного гостя… — начал было Казимир Казимирович, но в горницу взволнованно и поспешно вкатился кривоногий вахмистр Грызлов, подошел к есаулу и начал что-то быстро шептать склонившемуся командиру, взглядывая на Алешу. Есаул тоже невольно вскинул глаза на гостя.

В шепоте вахмистра Алеша уловил обрывки фраз:

— …серая лошадь… Проскакав… тавро…

И молниеносно понял все: тяжелый серый мерин, на котором, по недосмотру, партизаны отправили Кузьму Проскакова (оставив в отряде его резвого серого, известного на Алтае коня), был одним из отбитых на корневской заимке.

Нависла мучительная тишина. Недоброе значение тишины этой — Алеша чувствовал — поняли не только он, но и все окружающие.

— Господа! — словно воспользовавшись случайной остановкой Песецкого, неожиданно заговорил Алеша. — Первый тост разрешите сказать мне…

Коротконогий вахмистр замолк, нервно переступая с ноги на ногу. Есаул Гаркунов стал пристально смотреть на Алешу блестящими от выпитой медовухи черными глазами.

— Мое сегодняшнее боевое крещение было неожиданным… — Голос Алеши был ровен. — Мы с Кузьмою Проскаковым нарвались на разъезд бандитов в семь человек. После первого же залпа под Проскаковым убило лошадь. Я бросился в гущу и застрелил из нагана двух… Оглушенная выстрелом серая лошадь одного из убитых кинулась мне навстречу. Я успел схватить ее за повод. Кузьма вскочил в седло, и мы понеслись… Скачка была, господа!.. — Алеша взмахнул рукой.

Раскрасневшаяся, помолодевшая, похожая на гимназистку Вера Петровна восхищенно улыбалась. Песецкий шепнул что-то на ухо врачу. Пришкин посмотрел на женщину и тоже улыбнулся.

— Моя кобыла призовая, а серый маштак попал Кузьме — хоть вскачь, хоть плачь… Проскакова зарубили почти что под деревней, а я ушел, застрелив еще… — Алеша хотел было сказать: одного, но как-то само выговорилось: — двух…

Вера Петровна подняла над головой стопку и восторженно крикнула:

— Юному Парису — ура!..

— Ура! — подхватили офицеры.

Оркестр грянул здравицу.

Вахмистр Грызлов переминался с ноги на ногу и растерянно моргал выпуклыми глазами. Алеша налил полный стакан медовухи и протянул Грызлову.

— У нас в отряде вахмистры не пьют, а пробуют: попробуйте, Грызлов! — засмеялся Алеша. — Выпейте за здоровье друга есаула — полковника Елазича…

Вахмистр бережно взял в трясущиеся руки стакан, одним духом выпил его и с запозданием крикнул тоненьким голосом:

— Ур-ра!..

Все громко рассмеялись. Захихикал и сам Грызлов. Потом вахмистр, как истый пьяница, отломил корочку хлеба и не съел, а только понюхал ее.

А еще через полчаса у пирующих наступил тот момент, когда уже не говорили, а кричали, словно люди были на разных берегах реки, целовались, бурно спорили. Вера Петровна упрашивала Алешу спеть что-нибудь лирическое… И вдруг поднялась сама, откинула голову с тяжелой русой косой и запела сильным, грудным контральто:

Вот вспыхнуло утро, румянятся воды…

Над озером быстрая чайка летит…

Есаул Гаркунов, не обращая внимания на пение, клялся, что он завтра же в Чесноковке вырвет у полковника Елазича карточный долг или испортит ему рыжие бачки…

…прапорщик юный со взводом пехоты

Старается знамя полка отстоять.

Один он остался от всей полуроты…

Но нет, он не будет назад отступать…

Вера Петровна пела с закрытыми глазами, не слыша и не видя никого. Густые темные ресницы ярко оттеняли побледневшее лицо женщины.

— Господа! Я приглашаю вас завтра на скромный английский завтрак в Чесноковке! — старался перекричать Веру Петровну есаул.

Артиллерист Огородов подвинул к себе графин с медовухой, расстегнул френч, взял в руки голову поросенка и добывал из черепа клейкий розоватый мозг. Глаза капитана мученически покраснели. Время от времени он отрывался от своего занятия, взглядывал то на поющую Веру Петровну, то на есаула, то на военного врача и вновь склонялся к тарелке.

Алеша, как ни воздерживался, как ни лил медовуху под стол, все же вынужден был выпить на брудершафт с Верой Петровной полный стакан и поцеловать ее в липкие, сладкие губы. Он чувствовал, что сильно захмелел, что ноги и руки плохо слушаются и, чтобы заставить их сделать движение, нужно напрягать всю силу воли.

Щупленький, бесцветный, с белыми ресницами, врач Пришкин на спор с есаулом пытался отвлечь капитана Огородова от поросенка и медовухи и вызвать его на разговор, но артиллерист только мычал да обтирал засаленные, мокрые усы.

Один тамада Песецкий, хотя и пил наравне со всеми, был совершенно трезв, и только свекольно-румяное лицо его багровело. Он подозвал вестового Мишку и шепнул ему что-то. Через минуту оркестр грянул лезгинку, и на середину горницы с обнаженным кинжалом, на носках сафьяновых сапожек выбежал мальчишка, музыкант и плясун, в белой папахе и малиновой черкеске.

Мальчишка пронзительно гикнул и закружился так быстро, что Алеше показалось, будто у него еще одно лицо на затылке. Есаул Гаркунов тоже не выдержал — топнул, звякнул шпорами, и посуда на столе зазвенела.

В горницу снова вкатился вахмистр Грызлов. Он дождался, когда есаул кончил пляску, и подошел к нему.

— Вон! Вон, животное! — закричал на Грызлова взбешенный есаул.

— Пакет от главного командования! — силясь покрыть и оркестр и крик Гаркунова, покраснел от натуги вахмистр.

Хмель с Алеши слетел.

Есаул нехотя вскрыл пакет, и густые брови его сбежались к переносью. Он не дочитал сводку до конца и сунул в карман.

— Песецкий! Шампанского!

Пробка со звуком разорвавшейся хлопушки взлетела в потолок. Игристая пена рванулась в граненые бокалы.

— Господа офицеры! — Есаул поднял бокал с играющим вином и достал из кармана сводку главного командования.

Все взяли бокалы. Алеша затаил дыхание.

— Тревожные вести, господа! — проговорил есаул. — Степные партизанские части Замонтова соединились с крупными частями горнопартизанских отрядов Крестьяка. Отряд поручика Каурова уничтожен. На северном фронте партизаны соединились с Красной Армией… — Есаул обвел всех строгим взглядом. — Обратно пути нам нет. Путь наш теперь один — через Чесноковку, к черту на рога!.. Прощай, родная, любимая земля!

Есаул замолк. Лицо его стало бледным и строгим, как на молитве, словно и не был он пьян до этого.

— Пойдем налегке. Пленных в расход!.. Прощай, родная русская земля! — тихо повторил он, потом молча выпил вино и разбил бокал об пол.

— Песецкий! Шампанского! Музыка! Музыка!.. — закричал вдруг «молчальник» капитан Огородов.

Рев оркестра сотрясал стекла в рамах.

Пили бокал за бокалом.

Алеша окончательно протрезвился и выливал вино под стол.

«Мухи перед гибелью злы», — вспомнил он фразу Ефрема Гаврилыча.

Алеша смотрел на офицеров.

«Завтра же похороню вас всех!..»

Ему было жаль только милую, ласковую Веру Петровну, и он мучился сознанием, что утром она будет безжизненно холодной и страшной…

«В самую последнюю минуту я скажу ей… Пошлю в обоз… Я спасу ее…»

Тамада Песецкий позвал вахмистра Грызлова.

— Балет! — весело крикнул сотник.

— Слушаюсь! — и вахмистр бросился в дверь. Но через минуту Грызлов вернулся к Песецкому. — Всех пятнадцать?..

— Всех!.. На площади!..

Алеша ничего не понял, но Вера Петровна шепнула:

— Коронный номер нашего Казика… Арестованных бандитов сейчас пустят в расход, а жен и дочерей пригонят сюда, разденут и заставят плясать…

Перед Алешей мелькнули бородатые лица, прижавшиеся к решетке окна в тюрьме…

— Незабываемое зрелище, Анатоль! — Вера Петровна стиснула похолодевшие пальцы Алеши.

Он невольно отпрянул от нее, бросился из-за стола к сотнику. Упал на колени и протянул к нему дрожащие руки:

— Казимир Казимирович! Голубчик! Пощадите!

Сотник удивленно взглянул на Алешу.

— Встаньте, прапорщик Палагинский! Что за глупости! — сказал он, и красивое лицо его потемнело.

Алеша опомнился и истерически захохотал:

— Сотник! Сотник! — не поднимаясь с колен, повторил он. — Сохраните их до завтра!.. Для меня!.. Я еще ни разу!.. В Чесноковке поупражняюсь… Ради бога!.. — вновь комически выкинул он руки в сторону Песецкого.

Сотник засмеялся.

— Грызлов! — крикнул он в глубину комнат вахмистру.

— У вас пятнадцать? — переспросил сотник появившегося на пороге Грызлова.

— Так точно, пятнадцать, господин сотник!..

— Семь с половиной отделите для практики прапорщику. Желание гостя священно у нас в отряде… Выберите только, у которых шеи потолще… — в улыбке Песецкий показал блестящие широкие зубы. — Остальных в балет!

Алеша поднялся.

— Спасибо! — сказал он и сел на свое место, отодвинувшись от Веры Петровны.

Гости разошлись в три часа ночи.

В соседней комнате зажгли лампу. Алеша заглянул в дверь: вестовой есаула Мишка стоял у стола и допивал медовуху через горлышко из графина.

Алеша не мог сдержать напора чувств и, полуодетый, вышел к нему:

— Здорόво, Михаил!

Вестовой испуганно повернулся. Графин со звоном упал и разбился.

— Ничего! Это ничего, Миша! — подбежал к нему Алеша и нагнулся вместе с вестовым над осколками графина.

На полу они улыбнулись один другому, как напроказившие школьники, и встали.

— Это такой пустяк! Главное — выступаем! Выступаем!.. — повторил Алеша и дружески хлопнул вестового по плечу.

Мишка удивленно взглянул на юного прапорщика и рассудительно сказал:

— Чего тут радоваться, господин прапорщик? Маета одна с этими переходами. Только, можно сказать, обжились, обгляделись… ну, одним словом, перезнакомились…

— Да ведь это же не просто переход в другую деревню, а бой! Понимаешь ты: решительный, важный бой! — возмутился Алеша равнодушию Мишки.

— Так точно, господин прапорщик! Это совершенно правильно! Это я, конечно, по необразованности!.. — почувствовав в голосе Алеши недовольные нотки, поправился вестовой. — Через полчаса будить есаула, а у меня — не у шубы рукав… — И Мишка принялся за уборку.

Стол был залит вином и медовухой, завален грязной посудой, рыбными костями, раскрошенным хлебом. Пол загажен, затоптан.

Алеша вспомнил все происходившее здесь вчера.

«Я отомщу за всех! За всё! Скоро! Скоро!..»

Глава LVII

В проходах ущелья партизаны закладывали фугасы. Подтаскивали камень к отвесным кручам узкого ущелья. Руководил командир отделения Пальчиков. Кузнец Потап Мазюкин на плечах втащил свое тяжелое детище — «пушку-бухалу» и укреплял ее на самом «шишу».

Свесив с кручи длинную, кольцеватую бороду цвета монетной меди, он пытливо смотрел вдоль ущелья и на подходы к нему со стороны Маральей пади: высчитывал, примеривал, отползал назад, подавался вперед, прищуривал глаз, точно прицеливаясь в невидимого врага.

Доставку патронов, ручных гранат и железного крошева для пушки возложили на завхоза Свистуна; разведку и охранение с юга, со стороны Маральей пади, — на взводного Лобанова; инсценировку жаркого оборонительного боя с севера, со стороны наступления полковника Елазича, — на трех стариков с деревянными трещотками и конный разъезд под командой сына взводного Лобанова — молодого, расторопного казака Палладия.

Жариков носился по деревне, собирая бороны. Опрокинутые вверх зубьями, они образовали грозное для кавалерии поле у выхода из ущелья на случай, если фугасы подведут и противнику удалось бы прорваться…

Ефрем Гаврилыч наблюдал за установкой отбитых у гаркуновцев двух пулеметов, сам выбирал для них позиции, сам пристреливал по ответственным рубежам.

Никодим и пестун были всюду. Могли ли они не принять участие в закладке фугасов! Разве можно было кому-нибудь доверить подноску гранат?! А патронов?! Кто лучше Никодима мог связать бороны проволокой одна к одной?

Но настоящее свое призвание они нашли все-таки на подноске валунов к обрывам ущелья. Камней требовалось много, работа трудная. Никодим раскачал холодный, скользкий камень и, проваливаясь в снегу, понес его к обрыву. Медвежонок шел позади. Мальчик, красный от натуги, положил камень и повернулся, чтобы бежать за другим, но сзади раздался грохот. Никодим увидел пестуна, который, свесив голову вниз, смотрел и слушал. Камня, принесенного мальчиком, не было.

Никодим схватил ножны и ударил ими медвежонка по заду. Пестун взвизгнул и отбежал от обрыва.

— Дурачка нашел! Черт шерстистый! Я надуваюсь, тащу, свет из глаз катится, а ты спихивать!.. — Никодим погрозил ножнами озадаченному медвежонку и пошел за новым камнем.

Бобошка понуро побрел сзади. Мальчик раскачал новый камень. Неожиданно пестун занялся тем же, но работа у него шла успешнее. Он так энергично орудовал всеми четырьмя лапами, что снег и комья земли дождем летели вокруг.

— Вот так-то лучше! — обрадовался Никодим.

Пестун подрыл камень, взял его в лапы и понес. Никодим со своим валуном пошел следом.

Партизаны увидели медведя с ношей, засмеялись, закричали.

От гордости за друга Никодим не чувствовал тяжести валуна, но Бобошка подошел к обрыву и спустил камень вниз. Никодим ахнул, бросил валун и снова схватился за ножны.

— Дурак! Башка толстая, а пустая!.. Нельзя! Нельзя бросать сейчас!.. Сейчас таскать надо… Таскать, Бобошенька! — Мальчик наклонился к уху медвежонка и раздельно повторил: — Бросать будем после. После… Понимаешь, милый Бобоша, после!

Пестун смотрел на него и моргал круглыми глазками.

— Пойдем!..

Медвежонок внимательно следил за каждым движением своего хозяина. Всякий раз, как мальчик подносил камень к обрыву, пестун поднимал голову, настораживал уши и вздрагивал, ожидая, что уж теперь-то он бросит камень в пропасть. Но Никодим осторожно опускал камень и отправлялся за новым.

Пестун не выдержал и бросился за мальчиком. Никодим заметил его, когда он с огромным валуном медленно пошел к ущелью, широко расставляя задние лапы.

Звереныш подошел к самому обрыву и, очевидно искушаемый желанием бросить валун в пропасть, затоптался на месте. Никодим побежал к нему и издалека закричал:

— Нельзя! Нельзя, Бобошенька!

Медвежонок все еще не решил, бросить ли ему валун в пропасть или опустить рядом с горкой, как делал Никодим.

— Возьми! Возьми у него! — закричал отделенный Пальчиков с противоположной стороны ущелья.

Мальчик тихонько подошел к зверенышу, встал между ним и пропастью, взял у него из лап валун и осторожно опустил рядом со своими камнями.

— Умница! Умница ты моя толстолобенькая! — Никодим схватил пестуна за шею и поцеловал прямо в губы, потом вынул из кармана затасканный кусочек сахара и всунул в пасть Бобошке.

До самого солнцезаката носили они с пестуном камни к обрыву. И каждый раз медведь, подтащив в лапах валун, почему-то боялся сам опустить его на землю, и Никодим, положив свой камень, принимал ношу из лап Бобошки.

— Старание есть, и ум золотой, а трусоват: боится, как бы лапку не отшибить… — объяснил партизанам мальчик неумение пестуна положить камень на землю и охотно помогал другу.

Подготовка к встрече гаркуновцев приближалась к концу. Заложенные фугасы, бомбы, пулеметы, мазюкинская пушка и горы камней, приготовленные для встречи, — Никодим ликовал. Гибель гаркуновцев ему казалась неизбежной, но с ними неизбежна была и гибель Алеши. Никодиму было жалко его до слез. Теперь мальчику казалось, что он в неоплатном долгу у своего друга.

Партизаны выбирали удобные места. Устраивали бойницы для винтовок. Некоторые достали охапки сена и подложили себе под бок, собираясь коротать ночь на каменных крутиках. По обеим сторонам ущелья прошел Ефрем Гаврилыч. На каждом повороте он останавливался, давал последние указания гранатометчикам.

Жариков прислал Варагушину записку: «После полуночи прибудут в твое распоряжение до тридцати женщин-доброволок. Размещай стрелков у входа и выхода, а сбросить камень с утеса и женщина отлично может…»

Варагушин повеселел: к ста пятидесяти бойцам прибавляются еще тридцать. И хотя у гаркуновцев было около трехсот штыков да почти столько же сабель, хотя и были они вооружены артиллерией, десятью пулеметами и неограниченным запасом патронов, но на стороне партизан были мужество и каменные стены родных гор.

Заря медленно догорала. Тьма и тишина опускались на ущелье. Скорой рысью выехала разведка к Стремнинскому перевалу. Никодим слышал, как Ефрем Гаврилыч наказывал взводному Лобанову обязательно связаться с Кобызевым…

— Пятая изба с краю, — повторил он знакомые ему слова.

Часть людей пошла ужинать в деревню. Никодим с пестуном тоже отправились…

Глава LVIII

Алеша зажег спичку и поглядел на часы. Было без пяти минут пять, но деревня уже проснулась. Скрип снега, ржание лошадей, одиночный — должно быть, случайный — выстрел и чья-то ругань. Алеша прижался к застывшему окну. На дворе была густая темь. Вдоль улицы накатывалась слитная поступь пехотной части.

— Р-о-о-та, стой! — услышал Алеша сердитую, отрывистую команду, после которой великан шагнул еще раз и звучно приставил сильную ногу. — Оправиться! — выкрикнул все тот же резкий, словно недовольный голос.

И тотчас же множество людей закашляло, сдержанно зашумело. Лязгнули штыки, загорелись вспыхнувшие папироски.

«Началось!» — подумал Алеша, и сердце его радостно защемило.

Он вскочил с кровати и стал одеваться.

Уже засыпая в постели и слыша за стеной распоряжения Гаркунова вахмистру о выступлении конницы — через час после выхода пехоты, — Алеша боялся, что то, за чем он приехал и на что твердо решился, может неожиданно в самую последнюю минуту расстроиться. Но теперь этого уже не могло быть: пехота выступала, — следовательно, разведка и охранение ушли.

«Теперь-то уж началось!» — натягивая сапоги, радовался Алеша. Он находился в том детски восторженном состоянии, когда хочется первому встречному выкричать, рассказать о переполнившем сердце счастье.

За ночь погода значительно отмякла. Легкий морозец приятно щипал щеки. Темнота окутывала двор, деревню.

Огни в окнах светились, как волчьи глаза.

На улице отфыркивались, ржали кони готовой к выступлению сотни. Есаул Гаркунов хриплым голосом ругал вестового Мишку и за то, что он не приготовил квасу, и за плохую седловку жеребца Баяна.

Голова у есаула трещала, Гаркунов был в дурном настроении. Мишка понял это с первого взгляда на начальника.

— В Чесноковке чтоб был квас!

— Слушаюсь, господин есаул!

— «Слушаюсь-слушаюсь», а как… Догнать разведчиков!.. С разведчиками… Чтоб дом под штаб!.. Чтоб квартиры господам офицерам!.. Денщики Елазича!..

Есаул не договаривал фраз, но Мишка отлично понимал их смысл. Он знал, что есаул не любил совместных действий двух отрядов и всегда злился при их расквартировке. Но чтоб посылать его, вестового, в переднюю линию с разведчиками — этого ни разу не случалось.

Ноздри Мишки оскорбленно раздулись.

— Слушаюсь, господин есаул! — с какой-то отчаянной и вместе покорной злобой выкрикнул он, рванул пузатого конька за повод, вскочил в седло и с места поднял лошадь в карьер.

Есаул положил сухую, затянутую в перчатку руку на холку лошади. Высокий, гнедой (в сумраке казавшийся вороным), гривастый жеребец выгнул шею, храпел, рубил копытом мерзлый снег, взвивался в дыбки.

Гаркунов любил Баяна именно за красивое его волнение перед посадкой, но сейчас он поставил ногу в стремя, грузней обычного сел, так что конь качнулся под ним, и ударил лошадь плетью.

Гаркунову было за пятьдесят, и он впервые сегодня почувствовал груз своих лет.

«Одна ночь — и так трещит голова, и тяжесть во всем теле… А бывало!..»

Есаул завистливо, почти злобно взглянул на веселого, молодого прапорщика.

Во двор въехал вахмистр Грызлов. На коне он не выглядел таким уродом. Только короткие ножки, покоившиеся на высоко поднятых стременах, казались отрубленными по колено.

— Разведка и охранение высланы. Господин подпрапорщик с ротой ушли в пять. Господин сотник прибыл к сотне. Прикажете двигать, господин есаул?

Гаркунов молча махнул рукой. Грызлов откозырял и рысью выехал на улицу.

В сотне зашумели, задвигались. Звякнуло стремя о стремя. Тоненьким голоском вахмистр подал команду:

— Справа по три… арш!

Снег запел под множеством конских ног. Алеша тронул Зорьку вслед за пляшущим Баяном есаула. Он внимательно заглянул себе в душу: несмотря на то что теперь они по-настоящему тронулись в пасть смерти, Алеша не нашел в душе трусости. Желание как можно скорей и до конца выполнить задуманное наполнило его неизъяснимой ликующей гордостью…

Сотнику Песецкому, гарцевавшему перед строем на соловом подбористом коне, Алеша сухо кивнул и переехал на другую сторону.

Алешу больше всего занимал вопрос: когда же двинется обоз и сдержал ли слово Песецкий насчет пленных?

Он придержал Зорьку, пропустил сотню и подъехал к вахмистру.

— А как там насчет этих?.. Ну, о чем вчера… — замялся Алеша.

— Все в порядке, господин прапорщик, — догадался вахмистр. — Даже дюжинку свежих, сверх тех, распорядился для вас господин сотник…

Алеша стал всматриваться в длинную линию обоза.

— Не извольте беспокоиться! Ваше будет перед вами. Они за надежной охраной, — угодливо хихикнул Грызлов.

Алеша вдавил шпоры Зорьке, и она, сильно поддавая задом, по растоптанному снегу рванулась в голову сотни.

У околицы объехали громыхавшую колесами, глубоко прорезавшимися в снег, батарею.

Шестерки крупных, сытых лошадей, туго натянув широкие строченые постромки, везли горные орудия. Прислуга тряслась на лафетах и зарядных ящиках.

Капитан Огородов ехал впереди на маленькой белой лошадке калмыцкой породы. В длинной шинели и высокой папахе, он был необыкновенно забавен. Ноги его доставали чуть не до земли. Алеше показалось, что косматый конек под грузным артиллеристом гнется и стонет.

Капитан молча поздоровался с офицерами и дал объехать себя сотне.

— Христос на осляти… — сострил сотник Песецкий, но ни есаул, ни Алеша не отозвались на шутку.

Дорога круто пошла в гору. Стало немного светлее. Из сплошной черной массы деревьев, чуть заметные, проступали контуры стволов. Впереди, на повороте, послышался быстро накатывающийся топот. Лошади подняли головы и насторожили уши. Жеребец Гаркунова заржал. Есаул рубанул его плетью.

На разгоряченной, потной лошади подскакал к командиру связной и сообщил, что Стремнинский перевал свободен.

— Даже дозоров не встретили. Пехота поднялась и отдыхает…

Есаул приказал связному передать в роту, чтоб ускорили движение, и сам пустил коня легкой рысью. Сотня, скрипя седлами и бренча саблями, гулко зарысила следом.

Алеша наблюдал, как возбуждение, охватившее офицеров, передалось ехавшим сзади кавалеристам. Он чувствовал, что сообщение об оставленном партизанами Стремнинском перевале обрадовало всех. Но больше всех ликовал Алеша. Он испытывал острое, щемящее чувство охотника на верной тропе. Зверь идет как по струне, не свернет, не уйдет от ловко поставленной западни…

О себе не думалось в эти минуты. Хотелось только скорей одолеть пространство, отделяющее зверя от западни. Алеша выпустил Зорьку на голову вперед, но есаул ехал той же ровной рысью…

— Прапорщик Палагинский, не спешите на тот свет… — засмеялся сотник.

Алеша даже головы не повернул в сторону Песецкого.

А подъем все круче и круче. Нагрудники врезались в шеи лошадям. Кони стали задыхаться, И есаул перевел Баяна на шаг. Впереди неясной еще линией вырисовывался хребет перевала.

«Все хорошо! Все прекрасно!» — думал Алеша.

Даже морозный горный воздух казался ему сегодня особенным, легкие так глубоко вбирали его. Хотелось резких движений. Крикнуть хотелось: «Я не трус! Не трус!»

И опять внимательно заглянул себе в душу Алеша: там по-прежнему было светло и радостно. Он больше всего боялся, что запас мужества в решительный момент может иссякнуть и он не сделает того, что решил сделать.

«Этого не будет!.. Лучше застрелиться!.. Не будет!..»

Алеша стиснул зубы и снова невольно подогнал Зорьку, но офицеры вновь отстали, и он умоляющими глазами посмотрел на них. На гребне перевала новый связной осадил взмыленную лошадь перед есаулом. Стало еще светлее. Видно было, как пар поднимался от коня всадника, видны были даже глаза кавалериста.

— Господин есаул!.. — задыхаясь от быстрой скачки, взволнованно заговорил он. Лошадь связиста качалась и дышала так же жарко, как и всадник. — Разведчики донесли… Слышна частая стрельба с северной стороны Чесноковки… Близ ущелья замечен полевой караул… Разведка и охранение залегли. Ждут ваших распоряжений…

— Где встретил роту? — хищно поднявшись на стременах, спросил есаул.

Но по тону вопроса и по сверкнувшим его глазам Алеша чувствовал, что есаул напряженно обдумывает что-то свое, не зависимое от ответа связного. Песецкий, как и есаул, привстал на стременах. Приподнял клинок шашки и опустил его в ножны. Потом отстегнул кобуру револьвера и снова застегнул ее. К офицерам подъехал вахмистр Грызлов. Не слушая связного, есаул приказал вахмистру:

— Батарею с прикрытием поставить на гребне Стремнинского. Огонь по северной окраине деревни — только по моему распоряжению!.. Связной! — повернулся есаул к кавалеристу. — Роте передашь приказание выдвинуться на линию охранения… Без нужды огня не открывать… Марш!

Лишь только посланец ускакал, есаул достал портсигар, закурил и между первой и второй затяжкой сказал:

— Силы противника оттянуты полковником Елазичем. Надо собрать отряд в кулак и на плечах у охранения ворваться… Огонь по северной окраине деревни отрежет их резервы… Ваше мнение, господа офицеры?..

Но Алеша чувствовал, что и этот вопрос есаул задал так же, как спросил у связного о роте, и поколебать его в принятом решении уже нельзя…

— Я думаю… — начал было Алеша, но взглянул на нахмуренное лицо Песецкого и остановился.

— Решение правильное… только… — замялся сотник. — Мое мнение — не особо спешить… Полковник старше чином — доставим ему удовольствие по старшинству… — улыбнулся Казимир Казимирович, обнажая блестящие из-под пышных усов зубы.

Есаул наклонил голову и не ответил Песецкому.

Потом Гаркунов бросил недокуренную папиросу; она огненной дугой упала в снег. Есаул решительным рывком надвинул серую папаху на лоб и властным, резким голосом скомандовал движение.

Глава LIX

Задолго до рассвета стали подходить из деревни женщины с горячими шаньгами в платках и передниках: печи они вытопили ночью.

Некоторые принесли с собой дробовые шомпольные ружья. Вдова Фекла приволокла березовую жердь.

— Этой клюшкой, мужики, я зараз пяток белозадиков с ног уроню…

Командир отделения Пальчиков размещал женщин у груды камней над кручей ущелья.

— Стрельбу откроете только по выстрелу Потапа Мазюкина из пушки. До этого — боже сохрани! Ноги повыдергаю! Уши к заду пришью!

Настасья Фетисовна, Гордей Мироныч и Никодим пришли вместе. Ни уговоры жены, ни запрещение Варагушина не удержали Корнева в эту ночь на постели.

— Лежать мне все едино где… Там, может быть, на что-нибудь да сгожусь… В крайности левой рукой… В крайности ногами камень обрушу…

Никодим вступился за отца:

— Мама, не задерживайте батю, ради господа!.. Да хоть бы и до меня доведись, я бы на карачках уполз…

Корневы заняли позицию у камней, наношенных Никодимом и пестуном. Бобошку мальчик накрепко привязал в хлевке и дверь подпер колом: «Убьют дурачка ни за что, ни про что…»

Из всей семьи Корневых вооружен был только Никодим: за плечами драгунская винтовка, на боку шашка.

А женщины все подходили. Часть из них, разыскав мужей и сыновей, располагалась с ними рядом. Но большинство женщин Пальчиков разместил как можно дальше от входов в ущелье со стороны Маральей пади.

Ефрем Гаврилыч Варагушин, не спавший вторую ночь, еле держался на ногах, но, обходя участок, у каждой группы женщин и партизан останавливался, шутил. Никодим увидел Ефрема Гаврилыча и решительно подошел к нему:

— Пойдемте, товарищ Варагушин, мне вас на парочку слов требуется. — Только вчера он услышал, что так же разговаривал с взводным Лобановым партизан-новосел. — Нагнитесь поближе, Ефрем Гаврилыч…

На лице Никодима была таинственность. Командир тревожно взглянул на мальчика. Никодим, задыхаясь, рассказал ему все, о чем он думал весь этот день:

«Умру, говорит, не поминайте лихом…» Только он велел мне никому-никому не сказывать…

Ефрем Гаврилыч быстро откинулся и, забыв осторожность, громко сказал:

— Да что ты?! А мы с Андрей Иванычем!..

Никодим не отрывал глаз от взволнованного командира.

— Ну что же, Никушка, тут, брат, ничего не поделаешь… — уже негромко проговорил он. — Пойдем!..

В четыре часа утра из штаба пришел Жариков с двумя незнакомыми партизанами. От них Ефрем Гаврилыч получил сведения, что отряды Замонтова и Крестьяка на всех фронтах разгромили белых.

Новость быстро облетела отряд Варагушина.

В половине пятого разведчик из группы взводного Лобанова прибежал на лыжах к Ефрему Гаврилычу и донес:

— С Кобызевым связались. Но больше половины маральинцев арестовано, часть расстреляна. Все же тринадцать партизан на лыжах влились к Лобанову. Разведка и охранение гаркуновцев вышли. Взводный на Стремнинском перевале пропустил их без выстрела, остался в тылу…

Жариков и Варагушин переглянулись. Ефрем Гаврилыч наклонился к разведчику и сказал ему:

— Передай Лобанову: молодец! Пусть действует в дальнейшем по усмотрению — ему видней…

— Андрей Иваныч! — вдруг сказал Варагушин. — А насчет Леши… напиши Лобанову записку… Пусть накажет маральинцам, чтоб не того… понимаешь? Напиши! Не идет он у меня из головы всю ночь…

Жариков достал блокнот и, склонившись к самой бумаге, написал записку.

— Передашь Лобанову, он знает…

Партизан повернул лыжи, забрал круто по хребту и растаял между деревьями. С уходом разведчика нависла гулкая тишина. Но в этой мглистой, дымчатой тишине воображение рисовало и скрытое движение разведки, и охранение противника.

Чуткое ухо начинало улавливать издалека вороватый скрип снега, отдающийся в сердце. Далеко-далеко в мутной морозной мгле фыркнула лошадь… Глаза всех были устремлены в таинственную мглу. За спиной, совсем рядом, внизу, была тихая, словно вымершая, деревня. Ни одного огня в окне, даже собаки не лаяли.

И вдруг в настороженной, звенящей тишине на северной окраине Чесноковки лопнул выстрел, другой. И вскоре покатилась жаркая перестрелка. В отрывистые и резкие хлопки винтовочных выстрелов ворвался сухой непрерывный ливень пулеметов. Только очень опытное ухо и на близкой дистанции смогло бы отличить звуки сильных деревянных трещоток от хищного клекота настоящих пулеметов.

— Ну, началось! — сказал Ефрем Гаврилыч и, сняв папаху, пригладил волосы.

Занималась заря. Морозный пар поднимался над землей. На фоне зари отчетливо вырисовывались пушистые сосны в инее.

Дозор противника заметили издалека. Всадники — их было трое — ехали тихим шагом. На каждом повороте дороги останавливались и долго всматривались в седой, синеватый сумрак.

Никодим одним из первых увидел их своими зоркими глазами. Они крутили головами и, казалось, обнюхивали воздух, как осторожные звери. Все три разведчика были на белых конях и в маскировочных халатах. Издали дозорные походили на снежных баб, посаженных на вылепленных из снега же лошадок… Вот один слез с коня и нырнул в тайгу, следом за ним — другой. На дороге остался только коновод с лошадьми. Вскоре к тому же повороту подъехала еще группа всадников, но уже более многочисленная и на разномастных лошадях.

Никодим насчитал двенадцать человек. Мальчик выбрал себе одного, самого рослого, на большой лошади, и, прищурив глаз, мысленно прицелился в него: «Эх, и срезал бы я тебя!»

И эти двенадцать, за исключением двоих, оставленных с лошадьми, скрылись в лесу. Минут через двадцать быстрым шагом, словно и не опасаясь никого, подошел взвод пехоты и также скрылся в лесу.

Никодим нисколько не боялся их. Мальчик верил в силу заложенных фугасов, в мазюкинскую пушку, грозную на близком расстоянии, в груду камней, в березовую жердь тетки Феклы… Верил в Ефрема Гаврилыча и Жарикова. Он был глубоко убежден, что даже армия сосен и пихт тоже за партизан. Правда, сердце Никодима билось часто, но он взглянул на спокойное бородатое лицо отца, в ласковые глаза матери и улыбнулся.

Нет! Никодим ни на минуту не сомневался в победе. Радостное возбуждение гасло только при мысли об Алеше, но с каждым новым появлением противника он все реже вспоминал о друге.

Пехота была уже совсем близко от ущелья, как из-за дальнего поворота дороги вывернулась скачущая в снежном дыму сотня. Охотничий азарт захватил Никодима: он забыл об отце, о матери, о самом себе. Колышущаяся на бегу колонна ближе, еще ближе. Стали выделяться головы, плечи скачущих. Губы мальчика шевелились. Он не мог улежать за камнем и, привстав на колени, шептал:

— Сейчас!.. Ох, сейчас!..

Мертвая тишина была кругом, только слышался нарастающий гул сотни, перешедшей с рыси на галоп.

«Топ… Топ…» — отдавалось в сердце Никодима.

Обрывки туч покраснели на востоке. Снег на Стремнинском перевале вспыхнул ярко, до рези в глазах. Совсем близко, — Никодиму показалось, будто под самыми ногами, — грянул жиденький залп партизанского полевого караула, и по дну ущелья быстро побежали люди.

Никодим видел, как с ближней к ущелью поляны без единого выстрела поднялась со снега серая лавина шинелей, и с широко раскрытыми ртами, из которых вылетал пар, солдаты бросились вслед за полевым караулом в гулкую дыру ущелья.

Мальчик вскинул винтовку к плечу, но отец рванул его к себе и крепко зажал между колен.

— Убью! — прошептал Гордей Мироныч в ухо сына.

Никодим даже не пробовал освободиться. Только очутившись в сильных коленях отца, мальчик почувствовал, как у него стучат зубы и волосы, точно живые, поднимают папаху на голове.

«Топ… Топ…» — ураганом надвигалась скачущая в карьер сотня, окутанная снежной пылью. Никодиму уже были видны вырванные из ножен взблескивающие, зеркальные клинки сабель. Мальчик с трудом оторвал глаза от сотни и посмотрел вокруг. Партизаны лежали, прижавшись к камням. Потап Мазюкин припал к пушке; Ефрем Гаврилыч и Жариков у пулеметов, руки наложены на затыльники «максимов».

Отец, жарко дышавший в самую шею; мать с прядью волос, выбившихся из-под платка и обындевевших, как паутина. А дальше — женщины, женщины вперемежку с партизанами, тетка Фекла с березовой жердью.

Подобно вешней реке, ворвались в ущелье первые взводы пехоты. На Стремнинском перевале раз за разом гулко ударила батарея. Словно лед на реке треснул. Тайга с шумящим грохотом подхватила и широко разнесла мощный гул пушечных выстрелов.

Невидимые снаряды, шумя и свистя, как стая птиц, пронеслись высоко над кручей ущелья. Только по линии их лета в морозном воздухе пролег дымчатый след.

Кони скачущей сотни, рвали снежную корку дороги. Тихо было на круче гребня. Никодим закусил губу и оцепенело следил за накатывающейся грозной силой.

— Ну! Ну!.. — подавшись всем телом в сторону Мазюкина, шептал мальчик. — Да ну же! — выдохнул он со стоном.

Но Гордей Мироныч, очевидно, и сам, так же как Никодим, напряженно ждал выстрела пушки и не слышал голоса сына.

И вдруг, когда сотня, окутанная снежной пылью, как смерч, ворвалась в ущелье, стальной ливень грянул с неба. Горластый вскрик мазюкинской пушки, треск пулеметов, грозный взрыв фугасов… Сноп черно-багрового пламени, земли, камней, изуродованных тел людей и лошадей взлетел выше скал. Горы вздрогнули и, казалось, раскололись. Дымом и пороховой гарью заволокло ущелье.

Разорванная надвое, колонна шарахнулась вспять. В стремительном движении задние налетели на передних, сшиблись, смешались. Десятки скошенных пулеметным и ружейным огнем лошадей и всадников запрудили дорогу. А стальной ливень поливал и сметал расстроенные ряды конницы…

Скакавший сзади вахмистр Грызлов взмахнул саблей, приказывая рассыпаться по поляне перед ущельем, но рука его не сделала и полного движения, оборвалась с вывалившимся клинком, а лошадь, раненная в грудь, поднялась на дыбки, топча людей, и рухнула.

Потап Мазюкин бегал вокруг застопорившей пушки, размахивал руками и плевался. Замолк он, только когда пуля ударила ему в грудь. Бронзовый атлет, раскинув руки, упал, обняв свое детище в последний раз.

Тетка Фекла, сбросив в ущелье и жердь, и все камни, металась по краю обрыва, обезумело хватая все, что попадалось под руку: куски снега, корзинки из-под хлеба. Бросая, она выкрикивала страшные ругательства…

Никодим не помнил, как и когда он расстрелял все патроны, как спускал камни на головы мечущихся в узком ущелье людей. Ярко запечатлелось, как после одного из его выстрелов скакавший по ущелью на гнедом гривастом коне высокий всадник свалился, серая папаха упала на снег, лошадь помчалась дальше. Никодим радостно закричал, но упавший человек поднял руку с револьвером и выстрелил в него. Тогда Никодим схватил булыжник и сбросил на голову лежащего на боку офицера.

Ни отца, ни матери уже не было рядом с мальчиком: они вместе с женщинами и партизанами сгрудились у выхода из ущелья к Чесноковке. Никодим бросился туда же. Еще не добежав, мальчик увидел, как залегшие за утесами партизаны били из винтовок и дробовых ружей, как вспыхивали дымки и дергались после выстрела стволы.

На крутом спуске ноги сами неслись неудержимо. Никодим перескочил через труп женщины, лежавшей вниз лицом на краю обрыва. Черный подшитый валенок показался ему страшно знакомым, но Никодим не мог задержаться и пробежал дальше. На поле, среди борон, опрокинутых вверх зубьями, бились раненые лошади, ползали люди, и в них-то и стреляли партизаны, а женщины бросали камни.

И вдруг Никодиму стало не по себе. Словно устал вдруг он, или потерял что-то ценное, или забыл что-то такое, что обязательно нужно вспомнить. Он остановился у камня и прислонился к нему спиной. Огонь батарея белых перенесла на гребень. Вблизи Никодима что-то ударило, сотрясая почву под ногами. Огромная сосна взметнулась и, треща сучьями, упала на камни. Лицо Никодима обдало ветром.

Но и близкий удар снаряда и гулкое падение дерева не вывели мальчика из тягостного равнодушия, подступившего к сердцу. Никодим стоял и тер виски.

«Да, валенок!..» — вспомнил он и бросился в гору.

— Валенок! Мамин валенок! — громко закричал он.

Никодим издалека увидел его на обнаженной белой ноге, подшитый толстой подошвой, со следами дратвенных стежек. Это был ее валенок. И он, шатаясь, пошел к нему, медленно, с трудом передвигая отяжелевшие ноги.

— Мама, милая… — чуть слышно шептал Никодим.

— Ника! — услышал он вдруг и, пораженный, оглянулся: снизу, задыхаясь, бежала в гору Настасья Фетисовна и звала его.

Мальчик бросил на снег винтовку и кинулся навстречу.

— Мама!.. Валенки!.. Валенки!.. — выкрикивал Никодим и смотрел на ноги матери, обутые в сапоги отца.

Настасья Фетисовна взяла сына за плачущее лицо руками и порывисто поцеловала.

— Пойдем к тетке Фекле…

Артиллерийская стрельба на Стремнинском перевале смолкла; умолкли и пулеметы партизан на гребне. Но издалека, со стороны перевала, вдруг снова загремели выстрелы, только уже не орудийные, а ружейные, и тоже оборвались через несколько минут. Лишь изредка кое-где лопались еще одиночные выстрелы.

Бой затухал, как залитый костер.

Ржание мечущихся лошадей без всадников, истерические крики, ликующие голоса — все это вновь, точно из пустоты, возникло вдруг, волнуя и радуя Никодима. Мальчик крепко сжал жесткую руку матери и пошел с ней в гору, к лежавшей у обрыва женщине.

Глава LX

Алеша помнит: когда они бросились в галоп от последнего поворота дороги, за спиной вставало солнце. Отблески первых лучей вспыхнули на тонкой изломанной грани снежного хребта над ущельем. Он на мгновение поднял голову:

«Там они!.. Видите ли вы меня?..»

Шпоры глубоко вонзились в бока Зорьки. Кобыла распласталась, заложила острые уши, как скачущий под борзыми русак.

«Настало время мое…» — как музыкальный мотив, ворвалась откуда-то в сознание фраза, так отвечавшая опьяненно-восторженному состоянию души Алеши. Не выходила фраза из головы и тогда, когда он жадно вдыхал морозный воздух, и когда, торопя и без того птицей мчавшуюся Зорьку, всаживал ей в бока острые шпоры.

Гривастый Баян есаула Гаркунова скакал, вытянув шею и оскалив желтозубую пасть. Зорька легко обошла его. Алеша увидел, как красные, воспаленные глаза есаула вскинулись на него не то с упреком, не то с восхищением. Но все это мелькнуло в какую-нибудь сотую долю секунды.

Справа стремя в стремя скакал сотник Песецкий, на поджаром соловом донце. Круглое, всегда густо-румяное, почти вишневое лицо поляка теперь было белым. Густые черные усы сотника еще более оттеняли неправдоподобную его белизну.

Все силы души Алеши в этот момент были собраны, как стальная пружина. С самого начала движения Алеша решил: «Заманить в ловушку! Ни на секунду не задерживаться перед ущельем». Он боялся, что даже маленькая неосторожность со стороны партизан — и зверь, почуяв опасность, уйдет или, встав на дыбы, ощетинится и бросится в бой. Поэтому Алеша решил бешеной скачкой увлечь в первую очередь офицеров.

И теперь в стремительном, все нарастающем движении он почувствовал: сотня была подобна лавине, свергнувшейся с кручи в пропасть. Остановить ее уже невозможно. Нельзя ни отстать, ни свернуть в сторону. Только вперед. Ущелье совсем близко. Уже видны неровные края скал по обеим сторонам дороги.

«Настало время мое!»

Занимается дух. Морозный воздух режет лицо…

«Настало время мое!..»

Алеша влетел в гулкую горловину ущелья.

Уже втянулись передние ряды, взводы. Им овладела спокойная уверенность выполненного долга.

Алеша испытывал неизъяснимое наслаждение, вовлекая врага в пасть ущелья. Ему казалось, что он всадил в грудь скачущей сотни огромный штык и, напрягая все силы, вжимает его глубже и глубже.

И это состояние, когда сам он, находясь в руках смерти, не только не думал о ней, но ликовал, глядя расширенными глазами в ее лицо, было состоянием неизъяснимо опьяняющего торжества над смертью. Теперь он уже знал, что нет силы, которая смогла бы спасти гаркуновцев. Алеша вобрал в грудь раскаленный воздух и торжествующе закричал:

— О-о-о!

И в тот же миг сильная стальная рука разорвала лавину надвое. Земля вскрикнула, дрогнули скалы, и огненный, каменный дождь посыпался с неба.

Алеша взглянул на обезумевшего от страха Песецкого. Серые глаза сотника, точно пораженные столбняком, остановились. Алеша привстал на стременах, поднял тяжелый наган и дважды выстрелил в немигающие его глаза.

Соловый жеребец сотника все так же мчался в ряд с Зорькой. Закинувшаяся грива его трепыхалась, как крыло птицы. Алеша инстинктивно оглянулся. Есаул Гаркунов, без папахи, размахивая руками, точно пытаясь ухватиться за что-то в воздухе, падал с седла. Далеко отставшие ряды сотни валились под градом камней и рвущихся гранат. Раненые лошади падали на дороге. На передних налетали задние и тоже валились в кровавую кучу. И вид этой картины не вызвал в душе Алеши ничего, кроме ликующего торжества победы.

За первым же поворотом в ущелье Зорька сделала резкий прыжок. Алеша взглянул под ноги и увидел, что кобыла перепрыгнула через гору трупов пехотинцев в серых шинелях и понеслась дальше, теперь уже поминутно прыгая через тела.

Но на новом повороте дороги на одном из прыжков лошадь точно поскользнулась в воздухе. Голова ее обвисла, и Зорька ткнулась на колени. Алеша вылетел из седла, ободрал ладони, колени, правую щеку. Почти рядом он увидел жалкую дуплистую березу с искривленными, мертвыми сучьями.

Сзади нарастал топот обезумевших лошадей. Между трупами пехотинцев Алеша подполз к березе, забрался в дупло и, как к нежному, доброму другу, крепко прижался к выгоревшей ее древесине.

В ущелье колыхались синие волны дыма, еще остро пахло порохом, а партизаны уже очищали его от груды конских и человеческих трупов, собирали оружие, пулеметы, укрепленные на седлах вьючных лошадей, ловили мечущихся коней, обезоруживали пленных.

Никодим, Ефрем Гаврилыч и Жариков, вооруженные винтовками и гранатами, бежали в ущелье впереди всех. Перепрыгивая через трупы, они зорко всматривались, отыскивая тоненькую фигурку в серой шинели с новенькими золотыми погонами на плечах. Никодим был бледен. Блеснувшие в сумраке ущелья погоны на плечах сотника Песецкого остановили его. Никодим схватил Ефрема Гаврилыча за руку и молча указал на закинувшегося навзничь человека. Но Ефрем Гаврилыч мельком взглянул на сотника и побежал дальше, увлекая Никодима. Андрей Жариков задохнулся и пошел шагом, ловя наполненный кислотной пороховой гарью воздух ущелья широко открытым ртом.

Вдруг он услышал громкие крики Никодима и Ефрема Гаврилыча. Жариков собрал последние силы и побежал, спотыкаясь о трупы. За крутым поворотом ущелья кричали уже не двое, а трое. И голос этого третьего он узнал. «Нет уж, пожалуйста, Андрей Иваныч!..» — вспомнил он умоляющую фразу Алеши в канун отъезда в лагерь гаркуновцев.

Жариков сделал усилие и обежал выступ утеса: у старой березы с искривленными сучьями стояли трое и, не слушая один другого, кричали:

— Мы тебя, Леша, живым не чаяли!..

— Прижался я в дупле, а камни кругом, как град…

— Уехал… а Бобошка по тебе… еды лишился.

Андрей Иваныч посмотрел на лица Алеши и Никодима: мокрые от слез, они сияли неизъяснимым счастьем.

Глава LXI

Первый раз Алеша и Никодим увидели своего командира верхом на вороной белоногой кобыле.

Одет он был как всегда. Только через плечо, на узкой просеребренной черкесской портупее, длинная, с легким погибом, кавказская шашка, снятая с есаула.

Ее подарили партизаны своему командиру. Редкой красоты отделки и добротности булатного голубого клинка с глубокими темными долами была сабля.

Какой искусный умелец ковал ее, тончайшей, как венецианское кружево, резьбой украшал эфес и ножны? Знаменитый ли Гурда или другой какой безвестный гений горского аула «тупил» соколиные свои очи на узорную вязь замысловатого рисунка, вытравленного на узком обухе ее?

Сколько рубак владело ею? Сколько горячей человеческой крови выпил ненасытный клинок за долгую воинственную свою жизнь? Сколько холодное, зеркально-светлое, вибрирующее при взмахе над головой, тонкое ее жало пропело стремительно коротких смертных песен, пока не попала она в железные руки Ефрема Гаврилыча?

Когда взял он ее за теплый под рукой и покорно выгнутый, как девичья шея, эфес, почувствовал в меру тяжеловатый, с легкой горбатинкой, ее клинок, — он, мастер своего дела, сибирский казак присяги 1912 года, с семилетнего возраста передержавший в своих руках немало холодного оружия, пережил восторг, подобно талантливому скрипачу, впервые положившему свои пальцы на изогнутый гриф чудесной скрипки Страдивари…

Варагушин был всюду. Он напутствовал «серебряную роту» — седобородых охотников-лыжников. С тремя пулеметами, установленными на лыжи, под командой Жарикова направил их в обход Коржихи, где стоял отряд полковника Елазича.

Кириллу Лобанову приказал с установленными на сани пушками расположиться в полукилометре от Коржихи, за ближайшим хребтом, для удара по «полковнику» прямой наводкой. Лобанову же придал он и остальные пулеметы, отбитые у гаркуновцев.

Лобовой кавалерийский удар конников Ефрем Гаврилыч решил возглавить сам.

Оставшиеся два часа перед согласованным ударом провели на околице Чесноковки, где устроили летучий митинг. Слух об истреблении отряда Гаркунова облетел окрестные заимки. Толпы крестьян из Маральей пади и ближних заимок верхами на вислобрюхих лошаденках, на санях спешили в партизанский штаб. Дома, дворы, единственную улицу Чесноковки затопили люди и кони. А толпы народа все прибывали. Человеческое половодье залило окраины. Шумный табор, ржание лошадей, воинственный дым костров, разложенных на снегу… Красные знамена на санях, красные флаги на крышах домов, алые ленты в гривах лошадей, на папахах и зипунах.

Агафья Зиновьевна Коробицына из деревни Маралья падь вытащила на трибуну невестку Аксинью — молодую, высокую, черноволосую женщину.

— Мужики! — придушенно-хрипло сказала старая женщина, и стало так тихо, словно люди перестали дышать, только звонкое ржание лошадей было слышно в деревне. — Мужики! — с гневным, страстным накалом в голосе повторила Агафья Зиновьевна и снова, задохнувшись от волнения, схватилась темными, скрюченными пальцами за грудь.

Жарко дышала толпа. Снег скрипел под ногами. Перекликались растревоженные петухи в деревне.

— Сутки назад Гаркунов зарубил моего сына Василья, — говорила Агафья. — А вот у нее, Аксиньи, снохи моей, — мужа. — Старуха глубоко вобрала в грудь воздух. — И после всего этого нас разболокли догола и погнали плясать… А после — к вам в Чесноковку расстреливать… И вот смотрите, мужики!

Старуха распахнула тулуп на снохе и сама обнажилась до пояса.

Старая Агафья Зиновьевна и ее невестка стояли перед многолюдной толпой, и все видели черно-багровую грудь старухи и зебровую спину молодой женщины.

— Смерть Елазичу! — задыхаясь от гнева, выкрикнула Агафья Коробицына.

И словно ураган подхватил людей:

— Смерть!

— По коням!

Люди бросились к лошадям. Трясущимися руками разнизывали чересседельники, супони. Сани оставили прямо на площади.

Началась дележка отбитого оружия. Двое мальчишек-подростков, пешком прибежавших из соседней заимки, ухватились за старый, ржавый тесак — один за рукоятку, другой за ножны. Каждый тянул к себе — разлетелись в разные стороны: у одного тесак, у другого ножны.

Кому не хватило винтовки, дробовиков, железных вил, топоров, выкручивали оглобли из саней.

— Стопчем! Под ногами стопчем! — кричали вновь влившиеся в отряд партизаны.

Невестка Агафьи Зиновьевны Коробицыной — черноволосая Аксинья вырвала топор у какого-то партизана, схватила первую попавшуюся лошадь и беркутом взлетела в седло.

Как тысячу лет назад по набатному сполоху, мирный русский народ вновь преображался в суровых мстителей.

На последней остановке за увалом, километрах в двух от Коржихи, прискакавший от Кирилла Лобанова связной Васька Сокур что-то сообщил выехавшему навстречу командиру.

Ефрем Гаврилыч торопливо повернул вороную свою красавицу и, не подъехав еще, издали повелительно крикнул:

— Ра-а-а-вняйсь!

Бессознательным движением Варагушин надвинул папаху на лоб и вырвал из ножен сверкающую свою шашку. Послушная еле заметному движению повода, горячая кобыла, поджав круп и присев на задние ноги, казалось не переставляя передних, стремительно повернулась к замершим конникам.

Преображенный, стоял перед строем командир. До этого Ефрем Гаврилыч Алеше и даже Никодиму казался больше необыкновенным хозяином, для которого забота о полушубках, о сытой лошади, о хорошо пропеченном хлебе, о взрывающихся без «затяжки» гранатах составляла весь смысл жизни. Теперь, приподнявшийся на стременах, чуть побледневший от внутреннего жара, с глазами, горевшими огнем, широкоплечий, слитый с лошадью воедино, это был орел, взмахнувший крылами.

И весь отряд в краткий этот миг, в безмолвной устремленности людей и лошадей, чем-то напоминал стаю птиц, готовую вспорхнуть. Еще выше приподнявшись на стременах, вскинув над головой клинок, командир, вкладывая весь жар своего сердца, весь гнев, скопленный в сердцах стоявшего перед ним отряда, крикнул:

— Смерть колчаковскому последышу! — и, вместе со взмахом руки повернув лошадь, выпустил ее, как стрелу из лука.

Точно подхваченные ураганом, сорвались конники. Мощное «ура», вырвавшееся из многих сотен глоток, было услышано сквозь грохот канонады на дальнем конце деревни.

После боя, закончившегося разгромом Елазича, в избе тетки Феклы Алеша писал письмо — первое письмо отцу в Москву. Никодим и пестун сидели рядом. Настасья Фетисовна и Гордей Мироныч поили «чайком» Ефрема Гаврилыча.

Крупным, размашистым почерком Алеша исписал уже две страницы.

«…Таков мой друг Никодим!.. — Алеша взглянул на мальчика и снова склонился над четвертушкой бумаги. — …Сколько мне нужно рассказать тебе! Я так много видел. Прости, что пишу бессвязно. Кончаю. Итак, горячо любимый отец мой, жди меня с другом.

Дружба наша нерушима на всю жизнь».

Алеша подписал письмо, заклеил конверт и долгим взглядом посмотрел на Никодима.

Мальчики молча оделись, взяли пестуна и вышли на двор.

За час до захода солнца выпала пухлая пороша, укрыла измятый серый снег свежей, сверкающей лазурью. Вечер опускался на Чесноковку. В домах зажигали огни, топили печи. Воздух был тих и морозен. Из открываемых и закрываемых дверей вылетал густой пар. Деревня дымилась, как распаленный конь гонца, прискакавшего с радостной вестью о победе.

Алеша и Никодим взялись за руки и пошли по улице. Медвежонок, взвизгивая, то далеко обгонял друзей, то снова возвращался к ним.

Незаметно вышли за околицу деревни. Алеша заговорил о первой их встрече в тайге. Вдруг, остановившись, он схватил мальчика за руку:

— Ника! Милый мой друг! Я знаю, ты очень хочешь на военного командира выучиться, — я помогу тебе. Я заберу тебя в Москву. Я уже и отцу черкнул об этом… В Москву! Туда, где живет Ленин…

— На командира? В Москву? Где живет Ленин? Меня?! — Никогда Алеша не видел более удивленного лица Никодима. — Алеша, да ты спятил! — Никодим сорвал папаху с головы Алеши и дотронулся до его лба рукой. — Лоб в нормальности, но умом ты тряхнулся… — снова было заговорил Никодим, но, взглянув Алеше в лицо, вдруг замолчал.

Легонькая, офицерская, из морозно-дымчатой мерлушки папаха Алеши вдруг закачалась в руках Никодима.

Друзья стояли один против другого с опущенными глазами.

Медвежонок, несколько дней находившийся в заточении в своем хлевке и соскучившийся по ребятам, терся головой и спиной то около одного, то около другого, но они не обращали на него внимания. Пестун лег на дорогу и, положив голову на вытянутые лапы, казалось, тоже задумался.

Морозный синий вечер сгущался в хрусткую, сверкающую и по снегу, и по лапам елей, и по небу самоцветными каменьями, звездную ночь.

Алеша без слов взял папаху из рук Никодима, натянул ее до самых ушей и один пошел в деревню.

Никодим и медвежонок остались у околицы на дороге.

Ночевал Алеша у хлебопеков.

На другой день Алеша задержался в штабе. Многие из вновь вступивших партизан с ближних заимок и деревень разъезжались по домам. Варагушин поручал Алеше то составить арматурные списки на обмундирование и оружие, то писать подробные донесения о последних событиях в штаб партизанских групп, связь с которыми восстанавливалась.

Никодим уехал с поручениями в родное село Маральи Рожки.

Потом Алеша отправился с Жариковым в Усть-Утесовск по делам отряда. За это время Никодим с отцом и эскадроном партизан гонялись за бандой «черных гусар».

Вернувшись из Усть-Утесовска, Алеша с Жариковым тоже были брошены с отрядом к монгольской границе, на борьбу с остатками разбитой белогвардейщины.

Встретились друзья только через полгода в родном селе Никодима.

Загоревший в горячих песках Монголии, еще более повзрослевший Алеша и заметно вытянувшийся и окрепший Никодим в первый момент стояли один против другого, удивленные происшедшими переменами в их фигурах и лицах.

Потом они бросились друг к другу. Потом опять, отодвинув один другого, смотрели в глаза, радостно и бессвязно вскрикивая, хлопали друг друга по плечам…

Алеше казалось, что за это время все пережитое Никодимом как бы оттиснулось на его лице. И раньше мужиковские заботы, «упавшие на его плечи», делали его не детски взрослым, но раньше сквозь эту взрослость все время пробивалась тем более удивительная, какая-то особенно обаятельная невзрослость и детская жизнерадостность.

Теперь же казалось: еще вчера уснув забавным Никодишкой, проснулся он вдруг повзрослевшим, степенным Никодимом.

А может быть, это запущенный чубчик и новая прическа, «под польку», вместо прежней детской челочки и забавного вихорька на круглой головенке, так изменили его лицо.

Широкоплечий Алеша с выгоревшими пушистыми бровями и ресницами, в новой военной гимнастерке, перетянутой офицерским ремнем, тоже показался Никодиму совсем иным.

— Лешенька!.. — вскрикнула, обрадовавшись Алеше, как родному сыну, Настасья Фетисовна. — Алексей Николаевич! — поправилась она и прижала голову Алеши к своей груди.

Через полчаса прибежал и новый председатель Маральерожского сельсовета — Гордей Мироныч.

— Алексей Николаевич! — поздоровался он и начал тискать в сильных своих руках Алешу.

Они смотрели на своих «мальчиков» и за столом и весь остаток дня, дивясь происшедшей перемене и в отвердевших их глазах и в новом изломе губ.

— А где же Бобошка? — спросил Алеша.

— На цепи, браг, держу. В дворишке, на толстенной цепи. Хватил я с ним горечка…

Никодим помолчал с минуту.

— Понимаешь, Алеша, всяк щенок, видно, в собаки лезет — медведем себя взрослым почувствовал…

И то, что друзья так поздно вспомнили о Бобошке, а вспомнив, не побежали к нему, как побежали бы раньше, тоже показалось Настасье Фетисовне и Гордею Миронычу серьезным признаком перемены в «ребятенках».

Они оставили их одних.

— На цепи, брат, держу, — повторил Никодим, лишь только закрылась дверь за родителями. — Проштрафился мой медведь, сшалил. Скука, видишь ли, его без нас здесь одолела. Попервости, рассказывала мама, ходит по двору из угла в угол, а сам все на тайгу да на горы, как журавль на небо, смотрит — нас ждет. А то подойдет к маме, голову ей на колени положит и в глаза смотрит, а сам ресничками эдак морг-морг, будто спрашивает: «Да когда же Никодим-то и Алеша вернутся?..» Вот она, скука-то, как за сердце берет… — Никодим помолчал, не спуская с Алеши влюбленных глаз.

Скука, к тому же и пустое брюхо тоже причина. И вот давай он сначала на выгон похаживать, а потом и в лес насмелился. Мама — ничего: ходи, думает, развлекайся, ешь корешки, ягоды, лови, что на зубы попадет…

Вырос же он за это время на удивление — брюшиной непотребно недрист. А на картошечке да на молочке эдакому зверю — после солдатской каши с салом да после зайцев — тоже невесело: его ведь, эдакий мамон, чем-то набить надо. Ладно… Ходит, кормится. Домой к вечеру, как коровенка с попаса, является. Мамон — как барабан: блоху на нем пальцем раздавишь. И прямехонько в свой дворишко спать…

Мама рада-радешенька. И он чтобы польститься на домашнюю живность: на гусишка, курчошку или другую какую четвероногую — ни в жизнь…

Ладно… — И голос Никодима, отметил Алеша, тоже отвердел по-взрослому, стал спокойным и плавным, утратил одни и приобрел другие ноты. — Да только и потеряйся у распрезрелой, распреехидной-ехидной соседки Акулины Сорокиной — у нас ее по-науличному «Сорочихой» кличут, — так вот, и потеряйся у этой самой распрепаскуднейшей Сорочихи двухгодовалая телушка с выгона…

Вернулись мы это с батей. А мама, не успели мы и с коней слезть — известно, женщина: на языке огонь легче ей вытерпеть, чем эдакую новость, — так и так… рассчитывайтесь, мужики, говорит, с Трофимовной…

Не помню я, как и с коня свалился. Дома, можно сказать, и не обопнулся — тем же следом в тайгу.

Бегу, а сам думаю: ищи ветра в поле. Однако ж и поскотины не миновал — гляжу, а он мне встречу, словно ему кто телеграмму отбил…

Да ведь что выбросил: не доходя порядочно, вскинулся на дыбашки, повинную голову на грудь опустил. Идет тихо-тихо, заплетает, а сам — не поверишь, Алеша, — как дитё малое: «У-уммму-у, ум-м-м-у-у»…» — жалится, плачет.

Когда бежал искать, думал: найду и высплюсь на нем. Шкуру исполосую, чтобы до смерти не забыл. Увидел — бросился, обнял и в нос и в губки поцеловал. Радостная слеза просекла.

А он снял с меня фуражку, надел ее себе на голову, обнял меня, как в Чесноковке бывало, и таким бытом закосолапил со мной в обнимку…

Идем мы с ним улицей, и вся деревня на нас сбежалась. Грегочут — кишки в пузе мешаются.

С той поры и посадил я его на цепь…

А он — не поверишь, Алеша, — распреумнеющий-умнеющий зверь: провинность свою полностью сознает и хоть бы тебе взвизгнул. Лежит целыми днями, преступную голову на лапках держит и только глазами за мной зирк-зирк. Куда я — туда и глаза его…

Пестунишка за это время действительно из «щенка вылез в собаку». И стал он уже похож больше не на медвежонка Бобошку, а на матерого медведя Бобона Вахрамеича. Зад его по-прежнему был жилист и суховат, но зверь прибавился в росте. Особенно же он заметно раздался в плечах и в загорбке, покрытых длинной бархатисто-черной шерстью. И, как выражался о нем Никодим, стал Бобошка необыкновенно «недрист пузом», спрятать куда он мог бы за один присест, без ущерба для здоровья, годовалого теленка. Широкая же и короткая его морда по-прежнему освещалась круглыми, умными и в то же время детски озорными глазками.

От отца из Москвы Алеша получил целую пачку писем, три телеграммы и два денежных перевода. Отец ждал его с Никодимом в Москву.

А Никодим все придумывал и придумывал развлечения. То они целый день пропадали на увлекательной ловле хариусов на искусственную мушку, сделанную из волосков, выдернутых из бороды рыжего мужика. То проводили ночь в засидке на козлов на солонцах, слушая таинственные шорохи леса. А то по целым дням водил Никодим своего друга с сопутствующим им всюду Бобошкой по любимым своим местам в тайге, в горах и рассказывал забавные приключения из недавнего своего детства.

В те дни только что прокатилась над Алтаем пьяная, несказанно пышная весна — безбрежное половодье ярких, благоухающих цветов, кустарников, ароматнейших трав.

Заросли малины, смородины, крыжовника, усыпанные гроздьями ягод, наполняли лога, лепились по оврагам, свисали над входами в ущелья. Жасмин, лилии, темно-пунцовые, алые, белые и желтые розы. Целые поля, покрытые мальвами… Это был настоящий лес цветов.

Зубчатые грани близких хребтов, укрытых темной шкурой тайги, замыкали долины рек и речек. Дальние громоздились один над другим, бескрайние, как в сказке, затянутые флёром удивительной мягкости и нежности; горы возникали из голубого дыхания земли, призрачные и невесомо-легкие в туманно-шелковистой оболочке. Казалось, при малейшем дуновении ветерка они стронутся с места и, как облака в небе, уплывут за дымную грань земли, растают в океане…

— Никушка! Никогда, никогда я не видел и даже не мог предполагать ничего более прекрасного, чем твоя родина, Алтай-батюшка, золотой, медвяный край!..

Лицо друга разгорелось:

— Погоди, погоди, Алеша, я тебе покажу, такое покажу!..

И мальчик тащил друга к каменистым утесам, перевитым зеленью, напоминавшим разрушенные дворцы и церкви, у подножий которых из расселин били сверкающие родники, гремели водопады, а на увлажненной целинно-черноземной земле цветы и зелень были еще ярче и живописней.

Они лежали на берегу речки, под высоким деревом, и сквозь ветви и листья безуспешно пытались рассмотреть небо. Рядом негромко шумели осины. Круглые, блестящие листья их сверкали. Казалось, по кудрявым вершинам деревьев порхает зеленый огонь жаркого костра.

— Ты смотри, как они переговариваются, — точно женщины на паперти у моленной!..

Алеша думал совсем о другом, но охотно согласился.

И хотя оба они все время старательно избегали разговора, не оконченного зимой, Алеша чутьем угадывал состояние Никодима в эти дни. И по тому, как мальчик водил его по любимым местам, он догадывался, что Никодим решил поехать с ним на учебу в Москву и теперь прощается с дорогими спутниками его детства.

— Когда мне было десять-одиннадцать лет, я любил лежать здесь, и каждый день речка эта разговаривала со мной по-своему… Особенно после дождя мне казалось, что она урчит, как наевшийся кот. А сейчас я тебе покажу камень, которого я долго боялся и называл «зубачом-загрызайлой». Камень оброс красным мохом, как шерстью. И мне чудилось тогда, что у него под шерстью, как у мужика под бородой, спрятался огромный рот с острыми зубами. Я боялся подходить к нему близко. Один раз невдалеке от камня я обнаружил глухариные перья. Птицу, конечно, съела лиса, но я был убежден, что глухарь по глупости сел «зубачу» на бороду и «загрызайло» выплюнул только перья.

Помолчав, он добавил:

— Как я был глуп тогда…

Невдалеке от «зубача» стояла старая, морщинистая ель. Ее я называл «бабушкой Натальей». Осенью, застигнутый дождем, я любил сидеть под ней и слушать ее сказки. Я верил, что есть особенный ветер, «трубач», который воет зимами в ночных трубах, и что от холода бедная «бабушка Наталья» дрожит и плачет, а слезы ее от горя затвердели, стали смолой… Зайцев я называл «ванюшками». Верил, что летом бегают они в дерюжных штанишках, а зимой от страшного мороза покрываются пушистым инеем, как березы… За этой горой, куда скрывалось каждый день солнце, у меня начинался «конец земли».

Ночами друзья по-прежнему спали вместе, крепко прижавшись друг к другу.

После третьей телеграммы, полученной от Алешиного отца, Никодим сказал Алеше:

— Я хочу тебе показать свою деревню сверху, с горы. Сходим?

Алеша согласился.

Они долго лезли, обливаясь пόтом, по узенькой верховой тропинке на высокий хребет… Медведь и тот, утомленный, вывалив розовый язык, понуро плелся сзади, стуча по камням когтями.

Взобравшись на самую «крышу», Алеша взглянул вниз.

Большое село Маральи Рожки, красивое. Умели старики выбрать место под сельбище. В зеленой долине раскинулось оно. Вокруг хребты в кудрявых хвойных лесах, а с полуденной стороны, словно отлитые из серебра, вонзились в небо острые, подобно рогам мараленка — «сайка», снежные вершины двух гор.

С той же южной стороны круглое, как татарская чаша, озеро Хан-Алтай.

Речка Сорвенок падает в горное озеро со страшного крутика. Рожденный в ледниках, хрустально-голубой Сорвенок дерзко бросается в долину с отвесного утеса и, разбиваясь, летит радужной пылью. В тихий солнечный день кажется, что сверкающая бриллиантовая струна, натянутая от земли до неба, заливает долину грохотом и гудом: снег и солнце!..

В пышной раме озеро Хан-Алтай. Нет счета его оттенкам: у берегов — бурое от ленты водорослей, на глубинах — зеленое, как малахит, у песчаных кос — в прибой — бело-кремовая зыбь волны, как чайки над гнездовьем.

А солнечные пятна, яблоками рассыпавшиеся по утрам! А лунная дорожка, убегающая в бесконечность, ночью!.. В тихие розовые закаты кажется, что Хан-Алтай налит горячей кровью. А как загудит, как потемнеет озеро в бурю!

Алеша и Никодим стояли на хребте и смотрели на повитое вечерними дымками село, на серые и лимонно-желтые заплаты тесовых крыш, на огненную луковицу раскольничьей единоверческой церкви, на водопад, на озеро, на горы…

— Предложение твое поехать в город Москву, где живет товарищ Ленин, я обмозговал со всех сторон, — вдруг заговорил Никодим, глядя Алеше прямо в зрачки. — И на командира учиться… И чтоб много знать… для больших дел… — От волнения у Никодима перехватило голос. — И родители мои не против… Спасибо за твою душевность… Но, Алеша… — Никодим обвел глазами деревню, водопад, горы и со страшной, совсем не детской тоской в голосе тихо выговорил: — Все это уж так жалко, так жалко… — Никодим закашлялся и отвернулся от Алеши, чтоб утереть хлынувшие из глаз слезы.

Повернулся он к Алеше уже с сухими глазами и совсем другим голосом, в котором дрожали даже как будто злобные нотки, снова заговорил:

— Нет в мире лучше этих мест. И никакая твоя Москва супроть нашей деревни, супроть тайги и озера не устоит… Вросло все это в сердце мое… Умереть легче, чем бросить… Родился я здесь… — Несвойственная Никодиму растерянность и даже беспомощность детская написаны были на его лице.

Алеша, взволнованный первыми же словами Никодима, всем своим существом чувствовал, что сейчас во что бы то ни стало, так же как в бою в опасную минуту, надо помочь другу. Ободрить его, влить уверенность в необходимости принятого решения и облегчить боль разлуки с родными местами, с родителями и даже с медвежонком Бобошкой, о котором Никодим из гордости умолчал.

Алеша горячо заговорил:

— Никушка! С пестуном мы не расстанемся. Мы его тоже увезем с собой и поместим в зоосад: там ему будет хорошо. И каждое воскресенье будем ходить к нему. Это дело твердо решенное, — сказал он и потрепал медведя по загривку.

Потом, собираясь сказать о самом главном и волнующем, он тоже задумался, как бы вслушиваясь в самое сокровенное души, как бы заглядывая в свое сердце.

— Ника, я понимаю тебя. Мы любим нашу родину, как дети мать, а родина моя, ты знаешь, Москва. И вот скажу тебе, Ника, дорогой друг мой… — Алеша выпрямился и взглянул на гору сверкающими глазами. — Моя родина — и эти горы, и прекрасная твоя деревня, и тысячи таких же деревень необъятно огромной, величественной, как океан, России.

«Из чего слагается любовь к своей родине? — в раздумье спросил он себя. — Мне трудно, пожалуй, даже невозможно ответить так, чтоб и себе и тебе стало ясно».

На восторженное лицо Алеши тоже набежала тень растерянности и детской робости перед чем-то огромным и до святости дорогим.

Как ему хотелось в этот миг отыскать какие-то огненные, негасимо сияющие слова, чтоб высказать чувства, клокотавшие в его сердце!

— Нет, Ника! Я не могу выразить тебе это сейчас простыми, обыкновенными словами…

Алеша подвинулся к Никодиму и заглянул ему в глаза. Все эти дни он собирался сказать другу, что начал писать стихи, и не решался. Теперь же разговор этот был очень кстати.

— В Монголии, тоскуя о тебе, об отце, о России, я много думал обо всем, что собираюсь сказать тебе сейчас. Размышления свои, как стихи, — Алеша почему-то стыдился сознаться Никодиму, что он начал писать стихи, — я целыми днями выборматывал, качаясь в седле. Слушай!

Ему очень хотелось прочесть свое первое стихотворение, посвященное Родине.

Начал Алеша путано и несмело:

— Родина — это вечер… Да, да, вечер… Вот такой, как сейчас, тихий, теплый…

Кудрявые холмы, где гудит, словно колокол, сосновый бор…

Серебро прикаспийских ковыльных степей…

Зыбкие нивы Украины, и в них, как звенящие струны, золотые колосья зрелых хлебов…

Сверкающий, как бриллиант, Кавказ!

Прекрасно-нежная, как ее женщины, Грузия.

Это голубые льды и пустыни в радужных сполохах морозного Севера, где проносятся лыжи охотника, свистя по снегам…

Широкая река в зеленых берегах, с коловертью глубоких омутов.

Дальние голоса… Проголосные русские песни…

Каменные кружева на зубчатых стенах и башнях Кремля…

Ленин — надежда, лучезарная звезда мира, — работающий в Кремле…

Русские писатели-великаны…

Азиатски яркие, как шары колючего цветка татарника, купола Василия Блаженного…

Это огромный народ-ребенок, с широким, умным, безмерно выносливым и ласковым сердцем. Народ, не раз спасавший Европу.

Родина! Веет от этого слова и первыми впечатлениями бытия: розовым ранним утром жизни…

Росой на цветах и травах…

И соловьиным пением…

И материнской улыбкой…

И дорогими могилами предков наших…

Родина!.. Нет! Я не могу, Ника… Чувствую, что слова мои… что бессилен я, как глухонемой, выразить то, чем полна душа моя… Но, Никушка, это и неважно. А важно, что мы любим ее.

Сколько битв еще впереди за тебя, любимая моя страна! Но сколько бы ни было их, сердце мое на всю жизнь безраздельно принадлежит тебе.

Никодим слушал разгорячившегося Алешу и смотрел задумчиво на родное село.

Алеша схватил Никодима за плечи и с глазами, горевшими возбуждением, сказал:

— Никушка! Знаю, чувствую, что и тяжело, и жутко. Но я верю в тебя. Есть мудрая восточная поговорка: «Дорогу осилит идущий».

Село Иртышск — Москва,

1940–1945

Когти

Глава I

И человек и зверь были испуганы.

Медведь вздыбил, фыркал и нерешительно топтался на месте.

Завьюченная лошадь Трефила Ернева рванулась из рук. За спиной Трефил услышал пронзительный вскрик сынишки.

Первым нашелся человек.

Не сводя глаз со зверя, он осторожно стал снимать с плеч винтовку.

В звере также нарастала решимость. Это было видно и по оскаленной пасти, и по плотно прижатым его ушам.

Трефил поспешно нажал на спуск.

Сноп огня зарницами вспыхнул в глазах метнувшегося на человека медведя…

Отблеск огня, выступ скалы на узкой тропе и сознание «неубойкости» выстрела одновременно запечатлелись в мозгу Трефила Ернева.

Пуля оторвала вершковый черный коготь на правой лапе медведя и вспахала стальные мускулы предплечья.

Одной рукой зажав изуродованное свое лицо, другой судорожно обхватив мальчика, по тропе шел человек.

В тайге, роняя сгустки крови, уходил зверь.

В полдень в глухую таежную заимку Козлушку со сбившимся под брюхо седлом прискакала лошадь и остановилась у ворот ерневского двора. Умное животное, широко раздувая ноздри, испуганно храпело и, озираясь на кромку тайги, дрожало крупной дрожью.

Встревоженные козлушане вскоре подобрали Трефила Наумовича. Шатаясь, он все еще брел по тропе, крепко прижимая к груди семилетнего Зотика. Лишь только оторвали от него сына, Ернев замертво рухнул наземь.

Брат Трефила, заросший смолистым волосом до глаз — Нефед Наумович, пошел по тропе в глубь тайги. Три дня упорно шел он по следу зверя. С каждым днем медвежий след становился менее заметным: покинув таежные крепи, зверь поднялся в подоблачные выси белков[15].

На росных мочажинах у подошвы хребта, в снежной седловине белка, всматриваясь в звериный след, Нефед с удивлением заметил отсутствие среднего когтя на правой лапе медведя.

Глава II

Под бесконечные рассказы дедки Наума Зотик старательно чистил дядину охотничью винтовку.

— Ну, а если соболь петлю сделал да обратным ходом на старый след ударился, тут уж, брат, ухо держи востро! Из сил, значит, выбился он, того и гляди западет в россыпь, в дупло али в колодину. Сколько таких случаев в промысле, Зотик, и у меня, и у покойничка отца твоего бывало!

— Как не бывать, известное дело, — не отрываясь от работы, согласился с дедом Зотик и еще строже сдвинул брови.

Дядя Нефед поручил ему вычистить винтовку-малопульку. Завтра он впервые берет племянника в тайгу на соболиный промысел.

— Дома-то корму подкинуть скотине и без Зотьки управитесь, — объявил Нефед.

— Вестимо, управимся, — одобрил решение сына дед.

Слова дяди и согласие дедки точно на десять лет старше сделали мальчика.

Резвый и на ноги и на язык, Зотик Ернев теперь во всем стал подражать суровому дяде Нефеду.

Взбираясь от проруби на взвоз, он, совсем как дядя Нефед, грубовато покрикивал на скот. А озорному комолому бычишке, когда тот задержался у прясла, неожиданно пригрозил:

— Ну, ну, молодчик, отъедайся тут без нас. Вернусь с белков да к празднику шкуру с тебя сдерну, прощелыга безрогая!..

— Так же вот, — продолжал свои рассказы дед Наум, — в тот год, когда отца твоего медведь задрал, отправились это мы с Нефедушкой. Ну, отправились, идем Шумишихинским белком…

С кровати, из-под тулупа, высунулась кудлатая, черная голова дяди.

— Будет вам гас[16] переводить! Керосин-то нынче в сапожках ходит.

Мальчик повесил винтовку, задул свет. У порога не торопясь разулся и стал отбивать поклоны, крестясь размашистым раскольничьим двуперстием.

«Помолиться дома то как следует, а то на промысле всяко придется», — думал он, отбивая уже сотый поклон и подражая на этот раз деду, который всегда молился среди ночи.

Долго не спалось Зотику после молитвы, долго скрипели доски полатей.

«Пусть мозгляки посмеются теперь, когда собственноручно соболя в белках добуду…»

Только с первыми петухами уснул молодой охотник.

Позавтракали до рассвета и тихонько выехали. Тетка Феклиста, жена Нефеда, что-то крикнула вдогонку мужу, но за скрипом саней не разобрали что.

Кумачовое — в морозном утреннике — вырвалось из-за хребта солнце.

В вершине речки Безымянки дед Наум ссадил сына и внука и долго крестил охотников вслед, когда они один за другим, точно в омут, нырнули в тайгу.

Потом дедка бросился следом по их лыжне. Запыхавшись, уже за поворотом догнал внука и сунул ему три сахарных огрызка:

— Возьми, Зотик… Запамятуешь с вами совсем.

Внук сунул сахар за пазуху, поправил опояску и, чтоб не отставать от дяди, быстро побежал лыжней.

Нефед шел широким шагом, чуть подавшись корпусом вперед, выпятив холщовую заплечницу, туго набитую необходимым запасом. Сухари он завез в промысловую свою избушку еще осенью «по голу».

Не замечая тайги, как не замечают улиц и переулков своей деревни, шел он, задумавшись, не глядя под ноги, огибая крупные, еще не укрытые под первыми порошами колодины.

Ныряя в просветы пихт, Нефед точно плыл по перламутровому океану, то вздымаясь на гребни воли, то стремительно падая под их откосы. А когда он, чуть пружиня на поворотах ногами, пускал с горы ходкие лыжи, полы зипуна его трепались от вихревого бега.

Лыжней дяди летел с увалов и Зотик, тормозя пихтовым кайком.

Замыкая шествие, трусил Бойка.

Пес знал, куда отправились охотники и что от него потребуется на промысле, потому и не уносился в тайгу, а бежал лыжней, экономя силы.

С первого подъема на Щебенюшку даль расступилась, и, насколько хватал глаз, раскинулись спины мохнатых гор.

Потоки каменных россыпей, как реки, бежали с вершин белков к самому подолу тайги, отступившей под их напором.

Глава III

Подъем все круче. Чаще и чаще попадались кедры — сначала в одиночку, потом «гайками». Наконец пошел сплошной кедрач — по всему широкому, с седловиной, Щебенюшихинскому белку;´.

Нефед на ходу зарядил винтовку.

Еще в прошлом сезоне на Щебенюшихинском увале он встречал соболиные стежки.

Бойка рванул вперед, и через минуту круто загнутый клочковатый хвост его уже мелькал на соседнем косогоре.

На всякий случай подумал было зарядить свой старенький шомпольный дробовичишко и Зотик, но побоялся отстать. «Успею еще…»

Следы вкривь, вкось, вдоль и поперек испещрили полянку. Страницу таежной жизни, знакомую, как знакомы набожному староверу рукописные слова из дониконовского псалтыря, прочел Нефед.

У корней кедра — ямка с обтаявшими и уже застывшими краями, рядом — другая, третья: это ночевали тетерева. Потревоженные узорно-четким — «дипломатичным» — лисьим следом к лункам, взорвавшись, как гранаты в снежной пыли, они улетели, обронив несколько иссиня-черных перьев.

Вот размашистый и до бестолковости простой след зайца, пробежавшего ночью. А вот словно прострочила в мережку лесная мышь, настигнутая в один прыжок лисой. Все это сфотографировала чувствительная пленка снега, только смотри!

Нефед же умеет разбираться в мельчайших штрихах и оттенках снежного рисунка.

По складам разбирает хитрую таежную грамоту Зотик: он уже не спутает след хорька со следом колонка!

Еще раз пересекли след лисы, тропившей зайца…

Но что это — вон там, у кромки мелкого кедровника?.. Дернулись лыжи Нефеда, и упало, словно оборвавшись, сердце Зотика: там четко пролег незнакомый, обжигающе-кричащий след: «Соболь!..»

Нефед припал на колено, для верности осторожно подцепил на рукавицу следок, и он рассыпался:

— Свежохонький! Аскыр!..[17] Прошел шагом на рассвете…

Зотик по лицу дяди и по незнакомому ему следу тоже прочел без ошибки: «Соболь!» И в глазах у Зотика, как и у Нефеда, как и у Бойки, наверное, встал зверь — темный, искристо-мглистый.

Бойка бросился вперед. Опережая Зотика, побежал и Нефед, на бегу читая захватывающую повесть. Здесь соболь потоптался на одном месте, должно быть к чему-то прислушиваясь. Затем он, потревоженный чем-то, сделал первый прыжок, а через десяток метров вновь пошел шагом. На перевале аскыр исследовал трухлявую валежину и скоком пошел дальше, чтоб опять остановиться, подобрать опавшие ягоды рябины.

— Сытый зверь, должен быть скоро, — определил Нефед и, даже на поворотах не удерживая лыж, катнулся вниз по крутому откосу, искусно лавируя меж деревьев.

Зотик, все время тормозивший ход лыж кайком, отстал… Спуск все круче и круче, поставлены на ребро для тормоза лыжи, и Зотик едва успевает наклоняться от веток. Когда Нефед мелькнул на следующем увале, Зотику показалось, что он был уже без шапки.

На выемке одна лыжина подпрыгнула, и Зотик, перевернувшись в воздухе, больно ударился о валун.

— Ишь ты, ведь упал все-таки, — сказал он, отряхиваясь от снега и потирая ушибленное колено; всунул ноги в юксы и, прихрамывая, потянулся по убежавшей круто в гору лыжне.

Точно ужаленный, вскочил соболь: опасность!

Выметнулся из теплого логова — разбитого молнией кедра. Перемахнул на рядом стоящее дерево. С упругостью пружины, бросками пошел верхом, роняя на снег предательские иглы хвои. Остановился. Спрыгнул вниз и скрылся в закурившемся под лапками снегу. Встретив на пути буреломину, прошел под ней, вновь вспрыгнул на вершину кедра и подался лесом, но уже в противоположную сторону.

Бойка яростно залаял. Нефед понял, что соболь близко, что собака идет по «зрячему».

Чуть слышный долетел голос Бойки и до Зотика.

— Ишь, куда убежали! — Мальчик еще усерднее налег в гору.

«Только бы не стерял след Бойка, только бы не стерял», — думал Нефед, стараясь все время «спрямлять» путь.

Обломленные соболем веточки и иглы хвои на снегу направляли бег охотника. Нефед обронил шапку и сбросил тяжелую заплечницу.

Описав в воздухе дугу, соболь вновь спрыгнул вниз, пробрался чащурой, выскочил на лисью стежку и пошел по ней, ступая след в след.

Мелькают кустарники, кедры, снег, так безжалостно раскрывающий петли аскыра… С лисьего следа он перемахнул на след хорька и вновь вскочил на самую вершину кедра. И снова пошел вéрхом, но уже тише…

На толстом кедровом стволе меж сучьев притаился, и огненно-рыжий пес, вывалив красный язык, пролетел мимо.

В тот же миг соболь скользнул на свой след и ударился по нему назад: то низом, то по вершине леса. Но все медленнее и все короче были его прыжки… И вновь услышал за спиной громкий и близкий лай.

Молнией взлетел соболь на высокий, густой кедр, прижался к стволу. А внизу прыгал и лаял Бойка.

— Посадил! Не напугать бы! — Обходя далеко против ветра, дымясь, как загнанная лошадь, крадется Нефед — без шапки, без зипуна. Подходит, чуть слышно передвигая лыжи, скрываясь за деревьями. Уже близко. Уже видно Бойку. Еще шаг, еще полшага… Только бы не спугнуть!

Нефед припал к стволу. Глаз схватил темный клубочек, горчащие ушки…

Точно пастуший кнут, щелкнул в зимнем воздухе выстрел, и, задевая сучки пушистыми боками, упал с высокого кедра красивейший и умнейший зверек тайги.

— Благослови, господи, — сказал Нефед. И, встряхивая за задние лапки обмякшего соболя, убежденно добавил: — Это не тот[18].

Оттерев снегом с головы зверя сгустки крови, охотник почувствовал, что он в одной рубахе и что она коробом застыла на спине. В азарте преследования Нефед не помнил, когда он сбросил зипун.

— Упарил же ты меня, дружок! Феклисте бы его, такого, на суку показать. — При мысли о жене на волосатом лице Нефеда появилась улыбка.

Зотик, подобрав Нефедову шапку, наткнулся на заплечницу: «Экая тягость!»

Навьючившись, он потянулся в гору, останавливаясь через каждые пять-шесть шагов. Шел с трудом, сгибаясь под ношей.

— А ведь не донесу. Вот те бог, не донесу!

Зотик повалился на снег и в изнеможении закрыл глаза.

Открыл их, лишь когда вернувшийся Нефед тронул его лыжей.

— Упарился, стрель те в бок! Соболевщик тоже! — по-прежнему суровым голосом сказал дядя.

Зотик огрызнулся:

— Упаришься, тяжело в гору-то!

Стараясь скрыть хромоту, мальчик вновь пошел за Нефедом.

Соболя Нефед спрятал за пазуху, но Зотик догадывался об удаче.

* * *

К промысловой избушке дошли ночью, и как ни крепился Зотик, а, не дождавшись ужина, уснул.

Проснулся поздно. В избушке было натоплено, как в бане. На столике лежали сухари, стоял уже остывший чайник и берестяной туесок с медом. Зотик попробовал встать, но не смог. Сел на нары и долго растирал опухшее колено. Над головой, на перекладине, подвешенная за хрящик носа, мехом внутрь, висела шкурка соболя.

— Добегался, вот и сохни!

Зотик не удержался и, с трудом приподнявшись, снял шкурку.

— Аскыр был, — разглядывая узенькую прорезь на брюшке, сказал он. — Хороша зверушка!

К обеду Зотик вылез из избушки и огляделся: кругом стояли леса, в самое небо упирались горы.

Внизу, в крутом обрыве, сверкал ручей, над ручьем — серебряные от инея пихты. Дальше — черная стена тайги.

— Ух, да и хорошо же здесь!

На охоту Зотик не пошел:

— Напромышляюсь еще, не натрудить бы ногу.

К вечеру стал поджидать Нефеда, подтопил каменку.

Стемнело, а Зотик все не заходил в избушку, все ждал, поглядывая по сторонам, и ему казалось, вот сейчас из-за пихт выскочит Бойка, а за ним Нефед.

Чайник выкипел. Зотик набил его снегом (к ручью ночью пойти побоялся) и опять поставил на нагоревшие угли:

— В эдакую даль забрел. Как-то пойдет ночью? Продрогнув, мальчик зашел в избушку, подкинул дров, но поминутно выскакивал за дверь. Ему чудился скрип Нефедовых лыж и повизгивание Бойки.

— А хорошо бы сейчас прийти им, опять чайник уплыл.

Вдруг за дверью кто-то взвыл, и такая тоска была в этом вое, что Зотик побледнел и торопливо закрестился. Вой смолк. Взвизгивая, заскребся Бойка.

Зотик толкнул дверь. Заиндевевший пес повалился на пол и заскулил. Зотик без шапки выскочил на мороз и закричал:

— Нефед! Не-фед… дя-адька-а!

— …ет …ет …ка, — подхватило эхо.

Долго еще стоял Зотик, вглядываясь в темноту; у ног жалобно повизгивал выскочивший из избушки Бойка.

«Уж не на черного ли зверя[19] наткнулся, — с тревогой подумал Зотик, — оборони господь, с малопулькой он». Только перед утром, обняв Бойку, Зотик заснул. Проснулся на рассвете и вскочил.

Бойка тоненько скулил во сне и беспомощно дергал лапами.

Глава IV

На след второго соболя Нефед напоролся в вершине речки Шумишки, у россыпи.

Сколь неудобное место: камень и колодник наружи.

Бойка стронул соболя. Нефед побежал в обход, стараясь обойти зверя «сивером», по более глубокому снегу, но зверь ударился в гору. Подъем был тяжелый, буреломниками и россыпью. Соболь попал ходовой, сильный.

Дважды собака «садила» зверька на дерево, но оба раза, не допустив охотника, аскыр уносился, забирая все круче и круче.

Запарился Нефед. Устал и Бойка, все время на виду гонявший зверя. В третий раз он «посадил» соболя на страшной высоте: глянешь вниз — голова кружится. Далеко обошел Нефед, огибая кедровники с подветренной стороны. Как всегда, осторожно подобрался к зверю, но в самый последний момент, когда оставалось только вскинуть винтовку, соболь метнулся вниз, к россыпи, чуть не угодив в пасть собаке.

В голове Нефеда мелькнуло: «Перехвачу, а то уйдет в камни».

Он катнулся к краю пропасти и… просчитался!

Наутро Бойка и Зотик по следу нашли Нефеда.

На россыпи чернели сгустки крови, обрывки зипуна, валялись осколки пихтовых лыж…

По камням ползал маленький, беспомощный человечек. Заботливо собирал кровавые клоки в одну кучу и все шептал:

— Нефедушка! Ишь ты, какое дело-то, Нефедушка!..

Обломком Нефедовой винтовки Зотик стал разгребать снег, расчищая место между двумя валунами. Щебень и мелкие камни, выбирая, укладывал в стороне.

Бойка, до этого не отстававший от Зотика ни на шаг, теперь лежал рядом с Нефедом, положив острую морду на вытянутые лапы.

Наконец Зотик приготовил могилу.

«С первым же ветром закатит снегом, — подумал он. — Зверь не тронет».

Даже рукам Нефеда, огромным и окостеневшим, он придал нужное положение.

Торопливо, как на похоронах отца, которые Зотик хорошо помнил, он набросал высокий холмик из снега. И только когда кончено было все, почувствовал, что он один, что надвигается вечер, что горы начинают куриться и что ему страшно.

Глава V

Торопившемуся изо всех сил Зотику казалось, что не успей он вовремя добежать до избушки — и снежный ураган закрутит, затреплет его, как сухой лист.

— Не сбиться бы, — шептал он задыхаясь.

А горы словно переползали с места на место…

К избушке Зотик добрел мокрый и усталый.

Дрожащими пальцами разжег дрова.

— Эка, брат Боюшка, как напугались-то мы с тобой!

Повизгивая, Бойка вертелся у самых ног.

Зотик старался занять себя чем-нибудь, чтобы не думать о Нефеде, об урагане за стенами избушки: колол смолистые дрова, набивал ими каменку.

Вспомнив, что он и Бойка весь день не ели, Зотик уселся около туеска с медом, обмакнул в него хлеб, съел ломоть и дал кусок собаке.

— Вот и добежали, а ты уж, поди, думал… — обращаясь к Бойке, снова заговорил Зотик и замер: совсем рядом с избушкой с грохотом рухнула обломанная вершина старой пихты.

Зотик перестал есть и теснее прижался к Бойке. Снова вспомнился страшный мертвый Нефед.

— А холодно, поди, ему на россыпи, пока снегом не закатит…

Стараясь отогнать эти мысли, Зотик опять заговорил с собакой:

— Уйди-ка от каменки, опалишь шерсть-то.

И оттого ли, что в избушке становилось тепло, оттого ли, что устал за день да и перед этим провел тревожную ночь, голова Зотика клонилась все ниже и ниже, пока не уткнулась в рыжую мягкую шерсть Бойки.

…И снова Зотик проснулся очень рано.

— Высвистело за ночь тепло-то, — сказал Зотик, нашаривая спички, чтобы зажечь огонь.

Бойке обрадовался, как другу. Выгнув спину и вытянув сначала одну, потом другую лапу, пес зевнул.

— Неужто не выспался? А я, брат, уж давно не сплю…

Мальчик старался говорить как можно спокойнее.

Так обманывал свой страх Зотик и раньше, когда, бывало, приходилось возвращаться с покоса ночью, только тогда он начинал петь или громко разговаривать с лошадью.

О том, что предстояло утром, боялся думать. А утро уже заглядывало в окошко.

Дверь подалась не сразу. За ночь ее завалило снегом, и Зотику пришлось порядком повозиться с ней. Зато выбравшись, он увидел, что буря затихает.

Гул ее еще наполнял воздух, но уже становился слабей и откатывался все дальше и дальше. Радовало, что будет тихий день.

— Им хорошо там, дома, на народе, а здесь один…

Заимка, горячие щи, удобная, широкая печка, на которой так хорошо слушать по вечерам рассказы дедушки Наума, потянули неудержимо.

Мальчик вернулся в избушку и торопливо стал собираться.

«Перво-наперво, в дробовик пулю надо…» — решил он и зарядил ружье.

Из сумки Нефеда выложил все лишнее, оставил только сухари; за пазуху сунул коробок спичек и соболью шкурку, за пояс — топор и рукавицы и решительно шагнул за дверь.

— Будь, что будет, не умирать же здесь от страху…

Бойка выскочил из избушки вслед за Зотиком.

Глава VI

Идти было тяжело, в рыхлом снегу лыжи оставляли глубокий след. Бойка, сунувшийся было вперед, вернулся на лыжню. Зотик знал, что держать нужно на полдень, что Щебенюшихинский белок должен быть влево и идти нужно сначала вниз по речке. Этого было достаточно, чтобы уверенно двигать лыжами и шагать вперед от затерявшейся в горах промысловой избушки, домой.

Поравнявшись с россыпью, на которой была Нефедова могила, Зотик не узнал ее. Вместо каменных валунов блестела широкая, убегающая ввысь лента, вся в причудливых гребешках, наструганных гулявшим здесь ветром.

В тайге снегу было меньше. Зотик шел тайгой, лишь время от времени, чтобы не сбиться, выходил к берегу речки.

«Ежели с того увала поверну вправо, то впереди, влево, должен быть Щебенюшихинский белок. Когда шли сюда, он был вправо», — соображал Зотик.

От быстрой ходьбы волосы у него взмокли — пришлось снять шапку, заткнуть ее за опояску. В горле становилось сухо. Зотик ел снег.

Тайга, засыпанная снегом, онемела. Часто попадались следы белок, горностаев и колонков. На одном из увалов Зотик пересек свежий соболий след. Но он теперь не интересовал его. Все внимание мальчика было сосредоточено на Щебенюшихинском белке. Ему казалось, что, увидев белок, он будет спасен.

Зотик плохо помнил, сколько времени он шел… Ноги его еле сгибались в коленях. Сумка и дробовик все тяжелели, шаг становился все медленнее, и все чаще думалось, как хорошо было бы присесть и отдохнуть.

Выбравшись из густого пихтача, увидел, что вершины гор играют отблеском заката.

Надвигались сумерки.

Зотик растерялся. Вечер застал его на полпути до Щебенюшихинского белка, у которого, по рассказам Нефеда, была промысловая избушка козлушанского охотника Мокея.

Из последних сил Зотик шел вперед, все еще рассчитывая натолкнуться на избушку. Бойка, голодный и измученный, понуро плелся сзади. Совсем стемнело.

Идти дальше было бесполезно. Голова мальчика горела. Он понял, что простудился, но все еще шел, боясь остановиться. Ему казалось: остановись он хоть на минуту — и ему уже не встать никогда.

«Непременно надо идти…»

А так хотелось лечь, сбросить лыжи и вытянуться во весь рост.

Шел уже бессознательно, натыкаясь на стволы деревьев.

Когда лыжи уперлись во что-то невидимое, он не удивился этому и опустился на снег.

Очнулся от холода. Первое время Зотик не мог понять, где он и как попал сюда. Только заметив свернувшегося у ног Бойку, вспомнил и поднялся.

— Куда это мы попали с тобой, Бойка? — с трудом прохрипел он. Язык у него распух, одеревенел и перестал слушаться.

Поваленная бурей пихта лежала поперек снежной поляны. Зотик протянул руку и накололся на засохшие иглы.

— Валежина… сухая…

Зотик вытащил из-за опояски топор и застучал по мертвым сухим веткам. Но топор вываливался из рук. Зотик опустил его в снег и стал ломать ветки рукой.

Под руку попался клок пихтового мха.

— Дедова борода![20] — обрадовался Зотик.

Он вытащил спички и поджег мох.

Пламя мгновенно обняло сухой лапник. Маленькая полянка со следами лыжни, казалось, горела, покачиваясь из стороны в сторону.

Зотик снял с плеча ружье и опустился рядом с Бойкой.

И странно: как только он бросил работу — почувствовал страх.

Огонь костра сгущал тьму за пределами полянки. Пихты теперь казались уже не пихтами, а болотными чудищами, по-журавлиному поджавшими одну ногу.

Костер угасал, и чудища надвигались все ближе. Зотик увидел протянутые к нему волосатые руки и даже маленькие зеленые глазки…

Помертвевшие губы мальчика пытались прочесть заученную когда-то молитву, но рот точно ссохся.

— Да во-во… да воскреснет бог и расточатся врази его… — начинал Зотик и никак не мог кончить.

Бойка взвизгнул во сне. Зотик вскочил, и одноногие чудища в метнувшемся пламени костра тоже отпрыгнули. Зотик вскрикнул, схватил ружье и, не целясь, выстрелил в самого толстого однонога.

— Гоп-гоп! — заржали разом лесные чудища.

Проваливаясь в снегу по пояс, Зотик пустился бежать, но споткнулся и упал. Бойка, почуявший звериным своим чутьем недоброе, завыл.

Глава VII

— Ишь ведь, как христовы надсаживаются. На кого бы это? — загнусавил Анемподист Вонифатьич.

— Далеко, знать, до свету еще, — пробасил, отозвавшись на голос Вонифатьича, большой и нескладный Мокей.

За стенами промысловой избушки захлебывались от лая собаки.

— Ума не приложу, на кого бы это собачонки?

Анемподист Вонифатьич, жидкобородый старик, метивший в уставщики[21] и добавлявший поэтому «святое» слово кстати и некстати, снова заговорил:

— С час, поди, уж, как разбудили, окаянные… Терьку бы поднять, что ли, господи Исусе. Эк его нахрапывает, благословенный.

— Жеребец, чистый жеребец, — вновь громыхнул Мокей.

— Терька! Терька! Проснись, сынок, да посмотри-ка, на кого там лают они. Проснись, возлюбленный сын Сирахов!

Но Терька только мыкнул что-то во сне и захрапел еще громче.

— Вот так храпит, должно, зверя чует, — загоготал Мокей.

— Ткни ты его, Христа ради, Мокеюшка, под бок — может, проснется.

Мокей схватил за плечо Терьку и стал трясти.

— Спит, дьяволенок, хоть ноги выдергивай или милиционера зови с шашкой…

— А ты ему ноздри, свиненышу, зажми, а не то горячую головешку под хвост сунь… подскочит! — пискливо посоветовал Мокею Зиновейка-Маерчик, зять Анемподиста.

Мокей нащупал нос Терьки и сильно сжал его. Терька вскочил и завертел головой.

Даже степенно-набожный Вонифатьич не удержался от смеха, Мокей же так и покатился по нарам:

— Эк, эк его подкинуло, чучелу!

— Согрешишь с вами, непутевыми, бесу служишь, — хихикал в жиденькую бороденку Анемподист Вонифатьич.

Но Терька, помотав головой, вновь упал на нары и захрапел еще громче.

— Неужто опять спит? — удивленно пискнул Маерчик и, не выдержав, поднялся на подмогу Мокею. — Постойте, я разбужу его, сурка.

Приоткрыв дверь избушки, он захватил ком снега и шагнул к нарам.

— Где он, сплюк распронесчастный, двинь-ка его сюда, Мокей!

Нащупав ворог Терькиной рубахи, Маерчик сунул туда ком снега.

Терька в ужасе вскочил на нарах и стукнулся головой о низкий потолок избушки.

— Про… проняло! — загромыхал Мокей, покрывая жирным басом подвизгивания Анемподиста и Зиновейки.

Наконец Вонифатьич угомонился.

— Надерни-ка обутки, Терюшка, да выдь-ка на свет божий, — снова пропел старичонка, — посмотри-ка, на кого это они там лают-то. Вот уж около часу будим тебя, да ты словно маковником опоенный… Выдь-ка, бога для, возлюбленное чадунюшко.

Терька стал одеваться.

— И кому бы это быть в нощи вавилонской? — доискивался Анемподист. — Волку в тайге — не нога по этакому-то уброду… На кого бы это им?

Терька оделся и вышагнул за дверь. После густого, спертого запаха избушки морозный воздух опьянил его. Брызгами метнулись звезды в далекой синеве неба.

Осмелевшие собаки бросились к пихтачу, не переставая лаять. Эхо, ударяясь о горные ущелья Щебенюшихинского белка, дробилось хрусталем.

Терька катнулся к увалу и остановился перед спуском в речку.

Собаки, проваливаясь в надувах снега, на бегу в гору смолкли, и ухо Терьки ухватило протяжный вой. Терька перекрестился. Круто повернувшись, он побежал к избушке, чувствуя, как по телу сыплется дрожь.

— Что так долго? — спросил его Анемподист.

— Неладно что-то, уж больно собаки к увалу рвутся, и вой какой-то нехороший, своими ушами слышал. Собака будто, и будто не собака! Тоненько так воет да длинно…

— Господи Исусе Христе, сыне божий, — закрестился Анемподист. — Подымайтесь-ка, мужики, надо оследствовать. Не зря же и вой, и собаки рвутся. Кому бы это быть? Волков от Ноева потопа в белках не слышно…

Мокей зажег светильник. Из-под нар выставилась одинакового цвета с огнем маленькая рыжая головка Зиновейки-Маерчика.

Молча оделись и вышли.

Начинало отбеливать. Ковш Большой Медведицы закинулся совсем навзничь, и казалось, это из него сыпались изумрудным потоком звезды.

— Благослови, господи, Амаликову поправый силу… — начал было Анемподист Вонифатьич.

— Собака это, лопни глаза мои, собака! — перебил его Мокей, уловив в гуле лая и вторившего эха вой чужой собаки.

— А не врешь, Мокей? Не зверь ли потревоженный? — опасливо возразил Зиновейка.

— Врет пес, а не я! Дойдем, Терьша, оследствуем. Уж не в капкан ли какая сердешная попала?

— И то правда, сходите-ка, потрудитесь для ради дела доброго. Кто его знает… Сходите-ка, божьи дети, — напутствовал их Анемподист Вонифатьич.

Мокей привычным движением вдернул ноги в юксы лыж и двинулся к косогору. Терька догнал его у леса.

Собаки с лаем покатились в глубь черной густой чащи. Вскоре оттуда послышалась ожесточенная грызня.

Не замедляя хода лыж, Мокей и Терька выскочили на полянку и первое время не могли понять, что перед ними, около крутившегося клубка собак, на снегу под пихтой лежал человек.

— Господи Исусе Христе, да цыц, вы, будьте троетрижды прокляты! — пиная собак, крикнул Мокей и наклонился к лежавшему, крестясь и в то же время ругаясь. — Терька! Да ведь это парнишка чей-то!

Терька боязливо нагнулся:

— Дяденька Мокей, да это Зотька! Ей-богу, Зотька, вот те Христос, Зотька… И собака их… Вот провалиться мне!

Мокей осторожно дотронулся до лица Зотика.

— Терька, да он жив, с места не сойти, жив! — закричал Мокей.

Он схватил на руки Зотика и стал трясти его, как бабы трясут раскричавшегося ребенка.

Зотик приоткрыл глаза и застонал.

— Живой! Живой!

— В избушку, скорей в избушку!

Мокей, закинув назад голову, быстро и легко понес Зотика. Бойка с изорванным ухом и прокушенной лапой, хромая, не отставал от него ни на шаг.

— Я говорил, неладно что-то, а оно вот, видишь ты, штука какая… Замерз бы до свету, непременно бы замерз, — говорил Терька, едва поспевая за Мокеем.

От избушки, семеня ногами, бежал навстречу Анемподист.

— Зотька, Наумов внучек, ангельчик божий! Я говорил вам, сердце мое вещевало! Свете тихий, да как он туда попал, Мокеюшка? А Нефед где же? Где же Нефед?..

— Не крутись под ногами! — крикнул на старика Мокей. — Терька, тащи снегу, оттирать будем — познобился, наверно.

Из избушки выкатился Зиновейка-Маерчик.

— Суда, суда, Мокей, под крышу, — засуетился он больше всех. — Да не так! Вот так клади, эка медведь… осторожней! Обутки, обутки снимай, — командовал он всеми. — Да три же, три, обломила!

— Уйди, гнида! — рявкнул Мокей на суетившегося Зиновейку и начал тереть полой зипуна ноги и руки Зотика.

Зотик застонал и открыл глаза.

— Ангельчик ты мой, — причитал Анемподист Вонифатьич, — да как же ты это? Да десница вышнего разбудила меня во спасение чужой души…

— Клади в изголовье выше! — крикнул Мокей Зиновейке, внося Зотика в избушку и укладывая на нары.

Бойка проскочил в дверь и забился в угол.

Зотик открыл глаза и уставился в прокопченный потолок, словно припоминая что-то.

Суровый, звероподобный Мокей замер и перестал дышать. На открывшего дверь Маерчика он так посмотрел из-под нависших бровей, что тот попятился и чуть не растянулся на пороге.

Рассвело. Анемподист с Маерчиком собирались рубить кулемки[22]. Зиновейка отыскивал топор. Мокей молча подал топор Маерчику.

— Терька! А ты что же, раб господень, шалашишься там? Что ты, в бирюльки пришел играть, галилеян несчастный! — заругался Анемподист.

Лисья мордочка его, заостренная еще больше обдерганной белесоватой бороденкой, выражала неподдельное страдание, соединенное с апостольским смирением.

— Всегда вот так. Ты людям добро, а они… они… О, владыко многомилостивый! Да скоро ли ты, Иуда-христопродавец!

Анемподист Вонифатьич торопился захватить лучшие места для ловушек и потому особенно был зол на задержавшегося Терьку. Зять Анемподиста — новосел Зиновейка-Маерчик — на промысле в здешних местах был впервые, и Вонифатьич указал ему дальний ключ, до которого ходу было до раннего обеда.

Мокей недружелюбно посмотрел на старика и снова шагнул в избушку. Зотик спал. Мокей сел на нары и задумался.

Обрывками пробегали картины далекого, казалось — лесом поросшего, прошлого. Замерзал и он — в работниках у лосевского богатея. Четырнадцатилетним один на семи лошадях ездил за сеном. А кони — не кони, звери. Дорога — что шаг — камень да раскат, возы опрокидываются, завертки рвутся… А шестнадцати лет, когда мать женила его на курносой, рябой двадцатилетней девке Пестимее, тесть-сапожник взял его к себе в дом… Однажды он больно побил Мокея за то, что тот не сумел ссучить дратвы… Потом вспомнил, как его били ойроты на собольем промысле в их угодьях, как сам он бил ойротов в отместку и одного зашиб до полусмерти кулаком в висок.

Несмотря на то, что воспоминания были все горькие, Мокей прильнул к ним жадно, не отрываясь. В первый раз, у спасенного им больного Зотика, вспоминал он свое прошлое.

— Пить… — услышал Мокей тихий шепот и без зипуна, без шапки бросился с котелком к речке.

Когда вернулся в избушку, Зотик сидел на нарах с горевшими глазами и кричал:

— Куси, куси их, Бойка!

Мокей поднес к губам Зотика котелок. Больной жадно припал к воде.

К вечеру жар спал. Зотик перестал бредить. Всматриваясь в потолок, в сидевшего рядом Мокея, он силился понять, где находится.

Зотик помнил, что пошел домой и дорогой заблудился. Но как он попал в избушку и кто с ним рядом?

Мокей пощупал его лоб. Зотик схватил Мокея за руку и больше не выпускал ее.

К вечеру Зотик опять заснул.

Вернувшихся с промысла охотников Мокей встретил на улице. Он грозно цыкнул на расшумевшегося было Терьку, и тот весь вечер ходил так осторожно, точно подкрадывался к зверю.

На полянке, где утром нашли Зотика, Терька подобрал дробовик и лыжи.

Поужинали тихо и так же тихо легли: Терька с Маерчиком под нарами, Мокей и Анемподист Вонифатьич на нарах, рядом с Зотиком.

Ночью Мокей спал, против обыкновения, плохо, два раза подавал Зотику воды и каждый раз подолгу не мог уснуть.

Глава VIII

Один раз в жизни Мокея пожалели. Ночью давно забытая, стертая временем жалость эта припомнилась ему.

Накануне первой мировой войны, в последний день масленицы улицы богатой раскольничьей деревни Лосихи ломились от ирбитских саней, кошевок и расписных пошивней. Гулевые жеребцы в наборной, с гарусными кистями сбруе, запряженные в покрытые коврами и яркими половиками сани, переполненные пьяными поезжанами в цветных рубахах и сарафанах, надетых поверх зипунов… Весенние пригревы солнца, разъезженная в бурую кашицу дорога…

Мокей, тогда еще четырнадцатилетний мальчонка, сидел верхом на соловом, горбоносом жеребце хозяина, купца Ляпунова.

Десять лучших «бегунцов» из волости были выдержаны на сухарях да на отборном, просушенном овсе и приведены в Лосиху на «бег».

Ставка «коню по коню». Такие бега испокон веков раз в год, в масленицу, устраивались в Лосихе, куда приводили самых резвых коней только ярые охотники из кержацкого купечества.

Высокие, длинные, тонкие в перехвате, красавцы скакуны, в большинство накрытые с головой разноцветными попонами, походили на диковинных птиц.

Мальчишки толпами бегали за ними, когда их вываживали перед бегом.

Счастливцы, самые отчаянные, лихие наездники, тоже наряженные в шелковые и сатиновые рубахи поверх легких стеганок, без седел сидели на скакунах.

Соловко, с круглыми змеиными ребрами, изогнувшись кольцом, шел «поперек улицы», метался под Мокейкой из стороны в сторону. Огненные языки вплетенных в гриву лент трепетали на Мокейкином лице, когда жеребец взвивался в дыбки.

Визг, смех, шутки…

— Глянь-ка, глянь-ка, дева, Мокейка-то улетит с Соловком вместе к богу на небо!

— Вот погляди, от заду первый придет!

Лосевцы высыпали на реку. Бегунцы должны бежать рекой семь километров от Омелькинова острова до рощи.

Занимается дух при воспоминании, как махнул им, выстроенным в ряд, с меты[23] главный коновод Корней Вавилыч.

Захлестнуло ветром, снежными брызгами, секло лицо, звенело в ушах.

А как оборвалось сердце Мокейки, когда, сбитый с дороги в снег, Соловко отстал и лицо стали жечь комья, хлеставшие из-под копыт скакавших впереди лошадей.

Не своим голосом, пронзительно-дико крикнул Мокейка, сжав коленками горячего скакуна. И точно крылья выросли вдруг и у Соловка и у Мокейки.

Не видел, как «облетел» Соловко шедших впереди лошадей, с пригнувшимися к их шеям седоками. Видел только, как все ближе и ближе словно мчалась навстречу толпа. Уже рядом с финишем, на чистом, как стекло, выдуве льда, с визгом отлетела с ноги Соловка подкова. В тот же миг Мокейка тихо-тихо поплыл куда-то, точно по воде понесло его.

А потом, весь перевязанный, лежал в кухне, на кухаркиной постели, и Митриевна, молодая, здоровая солдатка, работница Ляпуновых, сидела у его изголовья и смотрела на него большими ласковыми глазами. Управится вечером по дому, коров подоит, перепустит молоко на сепараторе и подсядет близко-близко. А то наклонится над ним и гладит мохнатую черную голову и с теплым бабьим участием смотрит, как никогда и мать-то на него не смотрела…

— Больно, поди, Мокеюшка? Рука-то срастается ли? — говорила она, и Мокейка хотел бы, чтобы сидела она около него долго-долго, чтобы рука его не поправлялась вовсе…

К утру Мокей решил везти Зотика домой на заимку.

— Пусть их хватают. Всю жизнь эдак вот маешься, а не цветешь. Брошу все — и пусть тут мою добычу захватывает Анемподистишка: ему всегда больше всех надо…

— Эка беда-то, беда-то какая, вседержитель праведный! Не умер бы парненочка, оборони господь, — стонал Анемподист Вонифатьич и тут же заговаривал с зятем Маерчиком, советовал ему пойти по самым крутологим, утесистым, неудобным для промысла местам Щебенюшихинского белка: — К Елбану, к Елбану, Зиновеюшка, ступай, шибко раньше бельчонка держалась там, а я уж по-стариковски, по-стариковски, с господней помощью… Уж как-нибудь тут по гривке што-ништо пособираю угодничкам на свечки. А ты, Мокеюшка, доставь уж ребятеночка домой. Зачтется этот труд-то, ой зачтется на том свете! Бог-то тебе не Микитка: все видит, все зачтет…

— Убирайся ты к дьяволу, суеслов! — закричал Мокей. Острорылая фигурка плакавшегося над Зотиком Анемподиста была противна. Хотелось подойти к нему и ударить кулаком по тонким мокрым губам.

— Путь добрый, Мокеюшка, поди-ка со господом, потрудись бога для, — не удержался Анемподист, закидывая за плечи дробовик.

Маерчик и этого не сказал, а, надев лыжи, как-то врастопырку, по-лягушечьи, задергал кривыми, короткими ногами.

Мокей скинул свой зипун и стал натягивать его поверх Зотикова. Зотик открыл глаза и не мигая уставился на Мокея. Черные от жара губы мальчика вздрагивали.

— Совсем раскис парнишка, — решил Мокей, запахивая полы огромного зипуна и подпоясывая Зотика своим ремнем. Он вынес больного, уложил на подстеленные поверх лыж пихтовые лапы и перевязал крест-накрест.

— Так-то вот надежней будет, — вздрагивая от холода, разговаривал сам с собой Мокей: он остался в одной холщовой рубахе, и, пока не тронулся в путь, его порядочно прознобило.

Мокей закинул через плечо лямку:

— Благослови, господи!

Бойка затрусил сзади.

Долго нырял Мокей с увала на увал, пока не выбрался на набитую дорогу.

Тут он прибавил шагу. К вечеру показались дома Козлушки.

На краю заимки Мокея остановила вдова Митриевна, шедшая к реке с ведрами:

— Что это, Мокей, рано так с белков-то воротился? Да и раздевши!

Увидев привязанного к лыжам человека, она ахнула и уронила ведра.

— Да это кто же, Мокеюшка? — Вдова с любопытством наклонилась к Зотику. — Мать ты моя, да ведь это Зотька Наумычев! — И, бросив коромысло, побежала к Зотиковой избе. Вскочив в избу и не успев лба перекрестить, закричала: — Беда-то какая, беда-то! Зотьку-то вашего… Мокей…

Больше она ничего не могла сказать.

Феклиста и дед Наум были дома.

Простоволосая, бледная, выскочила на улицу Феклиста, за ней и дед, мелко перебирая старыми ногами.

— Зотенька! — дико вскрикнула Феклиста, наклоняясь над мальчиком, и потом еще громче: — А Нефедушка? Где же Нефедушка?

Ее подхватили под руки сбежавшиеся со всех сторон соседи. Мокей, нахлобучив шапку, не сказав никому ни слова, пошел домой, на другой конец заимки.

Голодный Бойка сначала, понурив голову, ходил по двору, потом забился под амбар и стал потихоньку скулить.

Глава IX

Митриевна, на правах первовозвестницы, облетела всю заимку.

— Иду это я, дева, тихонечко так, а он, Мокей-то, везет его. Не поверишь, у меня и ведра — хлоп, и вся я так и сомлела разом, так и сомлела…

— Да что ты! Беда-то, беда-то какая! — поспешно одеваясь, соболезновала слушательница, подхваченная вихрем неудержимого любопытства.

А Митриевна, близко наклонившись, шептала:

— Диво-то, диво-то какое… Видела я сегодня, мать ты моя, сон: ниоткуль будто взялась шелудивая, обхлюстанная вся коза, и будто встала она вот так на задние копытца — да на Феклисту, да на Феклисту…

В другой избе Митриевна снова повествовала:

— Иду это я, дева… И будто встала вот так коза — да на Феклисту…

И теперь в переполненной Наумычевой избе, где Митриевна узаконила за собой право главной хозяйки, она десятый раз полушепотом передавала свой сон, и все жадно слушали ее, и никому не казалось это наскучившим, а тем более самой Митриевне, искренне поверившей в сон с рогатой шелудивой козой.

Зотик лежал на широкой лавке. Около него суетился растерявшийся дед Наум в длинной холщовой рубахе, перепоясанной домотканым пояском. Тут же, у больного, хлопотала без толку Митриевна. У порога стояли и другие любопытные, до отказа набившиеся в избу.

— Его святая воля на все… Да святится имя твое… — бессвязно бормотал дед, одергивая рукой то поясок, то рубаху.

В углу причитала Феклиста:

— Да сокол ты мой я — ясный, да Нефедушка ты мой желанный, да чует мое… сер-цынько…

Зотик что-то невнятно заговорил в бреду и открыл глаза.

— Горит, сердешненький, раздеть его надо, дедушка Наум, — сказала Митриевна.

Заворотив рубаху Зотика, она наткнулась на смятую шкурку соболя. Подавая ее деду Науму, ахнула:

— Аскыр!

Старик дрожащими руками вывернул шкурку.

Ахнули и все стоявшие у порога, впившись глазами в драгоценного черного соболя.

— Воронá зверушка, добра!..

— Опять и привалило Наумычевым!..

Мокрым, распухшим от слез лицом повернулась Феклиста к народу, глядя поверх голов, словно к чему-то прислушиваясь. Соболья шкурка, принесенная Зотиком, окончательно подтверждала ее страшную догадку о несчастье с Нефедом на промысле. Это поняли и другие. Феклиста смолкла, притихла, будто онемела.

Тихо стало в избе Ерневых. Слышно было только, как сопели, словно дышали одним большим носом, стоящие у порога, и словно на одних больших и толстых ногах переминались они так, что гнулись и скрипели половицы.

А потом разом — «в одну дверь» — пошли все к своим избам, к крикливым, шалившим без матерей ребятам, недопоенным телкам, к недоделанной бабьей работе.

— Беда-то, беда-то у Наумычевых! Должно, на черного, как и Трефил, зверя наткнулся Нефед… А может, об лесину, — строили догадки.

И неизвестно, рады ли были козлушане случаю, встревожившему их, или сочувствовали они Наумычевым, только до позднего ужина толклись бабы одна у другой и все судили о том, что бы такое могло случиться с Нефедом в белках и почему Зотика, ушедшего с ним, Мокей чуть живого выволок из тайги на лыжах. В избе Наумычевых не было только Мокея и его жены Пестимеи. Митриевна решила попозже вечерком навестить и их жилье на окраине Козлушки.

Еще не заходя в ворота, она услышала бабий визг в маленькой избенке Мокея.

«Должно, утюжит Пестимею Мокейша», — обрадованно мелькнуло в голове Митриевны.

Уже на пороге она занесла широкий крест и закланялась.

Шум в избушке смолк. Рябая, курносая, с растрепанными волосами, с разбитой и запухшей губой, Пестимея бросилась к приятельнице и заголосила:

— Убил, насмерть убил, сатана черная, искровянил всю!..

Мокей грузно опустился на лавку и отвернулся к окну. Могучие его лопатки шевелились, спина подергивалась от расходившейся злобы.

— Замолчи, собака рыжая! — повернулся он, но Пестимея по тону Мокея почувствовала, что гнев его прошел, что сказал это он так, для острастки, и что теперь можно погрызть его вволюшку за разбитую губу, за выдернутый клок волос.

— Богатей, девонька, выискался! — завела она. — Промысел бросил! Нагишом скоро буду ходить, а ему горюшка мало, чужого парненку из белкόв притащил… Ни белочки не добыл, а дома жрать нечего. Заел мой век, молодость мою загубил, по миру пустить хочет. Смотри, смотри на него, дева, смотри, богатей какой при совецкой власти выискался!..

— Убью стерву! — выкрикнул Мокей и с кулаками бросился на Пестимею и Митриевну, стрелой выметнувшихся за двери.

За спинами их хлопнула дверь так, что даже снег посыпался с крыши избенки. Изнутри щелкнул крючок.

— Веди, дева, к себе, все равно не отопрет теперь, сатана, хоть замерзни под окнами. Камень! Ну, да и меня будет помнить, дала я ему! — не то с тайным довольством за настойчивость и упорство Мокея, не то удовлетворенная собой, уже беспечно смеялась Пестимея.

Женщины задворками пустились на другой конец заимки, к домику вдовы Митриевны.

Глава X

На другой день, рано утром Зотик с трудом поднял с подушки отяжелевшую голову и, опираясь на лавку, сел. В избе никого не было. Пестрый теленок, поднявшийся на слабые ноги, стуком копытец привлек внимание больного.

— Ишь ты, чернуха отелилась…

В сенях стукнула щеколда, и на пороге избы с подойником молока, от которого еще шел пар, остановилась Феклиста в подоткнутом коротеньком зипуне. Но Зотик уже устал сидеть и лег.

Когда он открыл глаза, Феклистина рука была у него на лбу и мозолистая широкая ладонь ее гладила горячее его лицо.

— Зотинька, — донеслось до него словно сквозь сон. — А Нефед где? Где Нефед?

— Ишь ты, я ведь закопал его, а он — вот он, — прошептал Зотик и вздрогнул. — Убери, я закопал его… Убери!

Феклиста встала, прошла по избе и опять села.

— Пить… — сказал Зотик, и ему показалось, словно не он, а кто-то рядом с ним произнес это слово.

Но Феклиста, должно быть, не слыхала его просьбы.

Ночью дед Наум долго отбивал поклоны, шептал знакомые слова молитв, стараясь хоть на минуту отвлечься от мыслей об убившемся Нефеде, о бредившем в жару Зотике. Но привычное спокойствие не наступало. Стоны внука мешали деду Науму сосредоточиться, и он все чаще и чаще падал на колени, каждый раз с трудом поднимаясь для того, чтобы вновь опуститься.

— Господи, спаси, господи, сохрани!

Второй раз прокричал петух под крышей навеса, а дед Наум все еще стоял на молитве.

— Пора! — наконец решил он.

Нащупал приготовленный новый берестяной туесок и вышел на двор.

Заимка спала. Даже собаки не лаяли. Дед Наум, крестясь через каждые три шага, направился на задворки к проруби. Не торопясь, с крестами и поклонами зачерпнул из синей, словно в хрустале продолбленной, проруби воды и, так же крестясь через каждые три шага, в «молчании великом» понес «молчану» воду.

У порога три раза поклонился в землю, шагнул к образам и вполголоса зашептал:

— Встану я, раб божий Наум, благословясь, пойду я, раб божий Наум, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, под восток, под восточную сторону, к океан-морю. В океан-море стоит бык железный, медны рога, оловянны глаза. Ты, бык железный, медны рога, оловянны глаза, вынь из раба божия Зотея поленницу-огневицу и брось в океан-море, в белый мелкий земчуг-песок, в печатную сажень втопчи, чтобы она не могла ни выйти, ни выплыть…

Трижды Наум дунул на воду и трижды плюнул на сторону через левое плечо. Потом прочел эту молитву еще два раза, набрал воды в рот и тихонько спрыснул больного.

Зотик вскрикнул со сна и заговорил быстро-быстро:

— Держи его, держи, забегай…

— Спи-ка со господом, поправляйся, один ведь ты мужик-то остаешься, — прошептал дед Наум.

Он заботливо поправил зипун, сбившийся с ног Зотика, и, успокоенный, заснул.

Глава XI

На рассвете, когда у Ерневых заревом пожара пылало чело печки, плавя стекла окон, в раму тихонько постучал Мокей.

— Ночевали здорово! — сдерживаемым басом поздоровался он. — Отопри-ка, Феклиста, зипун бы мне.

Согнувшись, ввалился в дверь, привычным движением руки помахал перед бородатым лицом и вновь поздоровался.

Покуда шел, хотелось спросить про Зотика, но сейчас удержался. Заторопившись, обозленно сказал Феклисте:

— Не могла сама принести-то, тоже…

И, повернувшись к двери, остановился, еще злей произнес:

— А моей курносой псюге скажи: как из белкόв вернусь, так еще не так пересчитаю ребра. Слышишь, скажи!

Мокей хлопнул дверью. И чем дальше шел, тем все больше и больше разжигала его злоба. Казалось, весь мир надругался над ним.

Вспомнив Анемподиста Вонифатьича, Мокей даже зубами заскрипел.

— Я тебе не Маерчик, не обманешь… не пошлешь меня к Елбану, божья дудка! Выпроводил, обрадовался, места мои захватил… — шептал он.

Мокей не мог бы объяснить причины непроходившего гнева. Злая на язык, но с отходчивым, добрым сердцем, по-своему любимая им жена — не она была тому причиной и не плутоватый Анемподист Вонифатьич, захвативший в отсутствие Мокея лучшие места для установки ловушек… Вчера и сегодня, впервые за свою жизнь, Мокей остро почувствовал, что кто-то ворвался к нему в сердце и точно грязными сапогами растоптал то светлое, что теплом наполняло его всего, когда он выносил больного мальчика из тайги. Мокей смутно чувствовал чью-то огромную несправедливость к нему. Чувствовал, но не мог доискаться до самых ее корней, и оттого не утихала злоба.

Приближаясь к промысловой своей избушке, он снова вспомнил про Анемподиста:

— Излуплю старую хитрую лису!..

Мокей прибавил ходу, торопясь добраться до становища и расправиться с Вонифатьичем, но, взглянув на испещренную следами полянку, замер. Поперек, убегая в пихтач, протянулся четкий, только что простроченный, соболиный след.

— Днем оследился зверь. Да эдакого случая не скоро дождешься, и главное — у самой избушки.

Мокей катнулся с увала и вскоре был на стану. Радостным взвизгом встретил его привязанный на цепь Пестря.

Из избушки вышел Анемподист Вонифатьич.

— Мокеюшка! Да ты как же, сын Христов, скоро-то так оборотился? Дома-то ладно ли?

Мокей сел на нары, ничего не ответив.

Анемподист Вонифатьич засуетился:

— Щец похлебай с устатку, Мокеюшка! Я это сижу себе и сдираю шкурки, стихиры себе пою тихонечко и думаю: что это скулит кобель, что скулит, а оно вон что…

Глядя на суетящегося Анемподиста, на дымящийся котелок со щами, Мокей обмяк, снял шапку и стал есть.

— Нáрыск[24] звериный рядом с избушкой, — неожиданно сказал он. Сказал и тут же понял, что сделал непоправимую глупость.

— Да что ты, Мокеюшка! — Анемподист Вонифатьич даже привскочил с лавки. — Господь это нам послал, господь. Вместе уж пойдем, сынок, жадничать одному в таких делах — оборони господь…

Мокей молча прожевал хлеб, молча отвязал Пестрю, надел лыжи и заскользил к увалу.

— Где следок-то, Мокеюшка? — догоняя сильного, быстрого Мокея, трудно дыша, спросил Вонифатьич.

— Рядом, на гриве.

Пестря выскочил на гребень увала и сел. Оглядываясь на поднимавшегося в гору Мокея, он словно спрашивал: «Ну, а дальше куда прикажешь?»

Охотник махнул рукавицей влево. Через минуту собака подала голос. Мокей улыбнулся: Пестря пересек след.

Отсюда охотники и пошли кружить за соболем.

Анемподист Вонифатьич поспешил в обход, а Мокей побежал по следу. Соболь попался молодой. Вскоре собака загнала его в дупло кедра.

Промышленники подкрадывались с двух сторон.

«Не спугнул бы старый бес, увязался!» — волнуясь, подумал Мокей про Анемподиста.

Но странно: прошел уже Мокеев гнев, как только он увидел соболиный след.

К дуплу подошли, держа винтовки наготове. В дереве чернела дыра.

— На караул стань, Вонифатьич, — тихо шепнул Мокей и бесшумно подкатился к кедру.

Запыхавшийся Анемподист, положив винтовку на сук, притаился за ближним стволом. Мокей снял лыжи, воткнул в снег винтовку, подпрыгнув, ловко ухватился за ближний сук и полез на дерево…

Пестря перестал лаять и только перебегал с места на место, взвизгивая от нетерпения. Мокей выдернул из-за пояса рукавицу и заткнул ею дупло. Анемподист Вонифатьич вышел из-за дерева и снял шапку.

— Да слава тебе, слава тебе, Христе боже наш! Обстучи, Мокеюшка, дупло-то, не сквозное ли?

Мокей топором простучал дерево. Внизу кедр был с крепкой сердцевиной. Дупло начиналось в сажени от земли. Мокей спрыгнул на землю и тоже перекрестился.

— Руби, благословясь, Мокеюшка, руби со Христом…

Мокей поплевал на широкие ладони и сильными ударами стал рубить кедр. Ствол дерева звенел под ударами топора. Желтая, смолистая щепа сыпалась на снег. Лицо Мокея раскраснелось, на лбу выступил крупный пот.

— Еще маленечко, сынок, еще маленечко… Да на гриву, на гриву вершиной норови, — советовал все еще стоявший с винтовкой наперевес Вонифатьич.

Кедр крякнул и медленно стал крениться.

Пестря увидел наклонившееся в его сторону дерево и быстро отпрыгнул к Анемподисту, даже на бегу не спуская глаз с дупла.

Еще раз крякнул кедр и рухнул, ломая сучья и ветки.

Ветром и снежной пылью обдало охотников.

— Выстукивай его, благословенного, да гони в вершину, Мокеюшка.

Мокей уже стучал топором по стволу, начиная от комля.

Пестря с лаем кидался на поваленное дерево, чувствуя под корой перебегающего соболя.

— Идет, идет, Мокеюшка! — ликовал Вонифатьич. — Руби пробу!

Мокей в два удара высек дыру в ширину ладони и быстро сунул в нее вторую рукавицу. Площадь у соболя сокращалась. Мокей прорубил дыру еще ближе к вершине и заткнул новое отверстие.

Пестря встал передними лапами на дерево и ожесточенно скреб кору кедра у заткнутого отверстия.

Между рукавицами расстояние было не более метра.

Мокей прорубил дыру посередине и прикрыл ее шапкой. Потом он надел рукавицу, поданную Анемподистом, и сунул руку в отверстие. Пестря и Вонифатьич замерли от напряжения. Пестря даже высунул кончик языка.

Мокей схватил соболя, крепко сжал в руке. Мягко хрустнули ребрышки, вишнево-алая струйка крови показалась на глянцево-черных губах и длинных колючих усах зверька.

— Дай-ка его мне, Мокеюшка.

Мокей подал соболя Анемподисту.

— Меховой[25]. Ну, да не жалуюсь, господи. — И Анемподист Вонифатьич закрестился, бросив шапку на снег. — Ты уж, Мокеюшка, не беспокойся, не трудись, я обдеру зверишка и шкурку вымну… Рублишек на пятьдесят вытянет, а то и поболе. В одночасье по четвертной бог послал. А ты говоришь!

Мокей ничего не говорил. Он вынул рукавицу из дупла, встал на лыжи и пошел. Гоняясь за соболем, он видел два свежих беличьих следа.

Пестря вновь мелькнул на косогоре.

Анемподист Вонифатьич заспешил к избушке, гнусаво напевая церковную стихиру.

Зиновейка-Маерчик и Терька вернулись лишь ночью.

Терька рубил и ставил ловушки на колонков и хорьков. Маерчик охотился на белку с лайкой Анемподиста Вонифатьича: своей собаки у него не было, и он еще в Козлушке договорился с тестем, что за собаку будет охотиться из половины.

Терька на промысел взят был впервые. Мать Терьки, вдова Мартемьяниха, отдала его Вонифатьичу на промысел из шестой части.

За день Терька нарубил и установил десять кулемок. И он, и Маерчик, убивший всего четырех белок, устали, вымотались, даже в глазах у них мутилось.

Терька снял лыжи и не раздеваясь повалился на нары. Маерчик ел хлеб. Анемподист Вонифатьич обдирал полученный с Зиновейки пай — двух белок — и рассказывал Маерчику, как они с Мокеем добыли соболя.

— Господь смилостивится, так в виду пошлет, Зиновеюшка, — говорил Анемподист и, взглянув на спящего Терьку, заругался: — Опять уж и лег? Свалился. А ведь спросит, спросит пай-то Мартемьяниха, со свету сживет, из горла выдерет…

Глава XII

Зотик осунулся, ослабел, но все же, хоть и медленно, поправлялся.

Недели через две, в полдень, он попросил редьки с квасом, и когда ел, ложка дрожала в его руке. Вечером картошки запросил, опять поел и уснул. А наутро первый раз, словно на чужих ногах, прошел от лавки до порога.

Голова у него закружилась. Больной ухватился за подоспевшего дедку, но лицо его светилось, и необычайно голубым показался ему видневшийся в окно клочок неба.

— Деда, а Бойка дома? — спросил Зотик тихо, напряженно вспоминая, где же он бросил Бойку.

— Дома, родной, дома. Давай-ка, давай-ка, я помогу тебе. — И дед, обняв внука, повел его к лавке.

Весь день дед Наум не отходил от больного. Зотик боялся оставаться один и был спокоен только с дедом. Утром он попросил у Феклисты валенки и, волнуясь, стал обуваться.

За ночь выпал толстый слой мягкого снега. Снег лежал на вершинах кольев, на жердяной изгороди, на широких серебряных пихтах. Воздух был неподвижен, попахивало смолистым дымком из труб… Зотик, с трудом передвигая еще слабыми ногами, вышел на крыльцо и даже зажмурился от ярких брызг солнечного света.

Потом потихоньку спустился со ступенек и, испытывая неудержимую радость, высоко занося ноги, пошел по снегу.

Из-под амбара навстречу метнулась рыжая спина Бойки. Собака прыгнула на грудь Зотика и лизнула его дважды в нос и губы.

— Обрадовался! Вишь ты!

Свернув на дорожку, Зотик побрел ко двору. Бойка катался по снегу, зарываясь в него с головой. «Еще быть снегу», — решил Зотик, глядя на катавшегося пса.

В раскрытые ворота от проруби гуськом шел скот.

— Э, да хозяин вышел! Феклиста, гляди-ка, — закричал дед Наум снохе, — хозяин главный! Ну вот и ожили мы теперь.

Лицо Зотика расплылось в улыбке. А лицо Феклисты посерело, глаза устремились в глубокую синеву зимнего воздуха, где чуть заметными вершинами громоздились хребты белков.

Глава XIII

Старики в избе были одни. Феклиста с Зотиком ушли и соседний дом к покойнику. При Феклисте дед Наум не с гал бы разговаривать о таком деле. Видел старик, как мучается ночами сноха.

— Из годов такая зима на Козлушку, сваток, — вполголоса жаловался дед Наум отцу Феклисты, Зенону. — Вой-то, вой-то по всей Козлушке идет, не дай, не приведи, сватушка…

Дед Наум всхлипнул:

— Плачу вот. Старость, видно, одолевать стала.

— Не старость, Наум Сысоич, не старость. А уж, видно, каждому из нас придет такой час, что пробрызнут слезы из глаз, как вода из решета. Да и как не просечь слезе: опять в трех домах упокойники, а их и домов-то у нас девять. Снова беда — растворяй ворота…

Среди ночи, в одной посконной рубахе, в обутках на босу ногу, прибежал из тайги за тридцать километров Вавилка Козлов. Прибежал и страшным голосом под окнами, начав с краю, прокричал:

— Дядю Орефья, Омельяна и тятеньку бандиты убили! Провьянт и пушнину ограбили…

Дома Вавилка повалился через порог и, захлебываясь плачем, долго ничего не мог сказать.

В избу с воем стали врываться бабы из соседних домов, а Вавилка все еще бился головой о половицы. Рубаха, пропотевшая на плечах, смерзлась.

В эту ночь маленькая заимка голосила в один голос. Три двора, получившие жуткую весть, тесно переплетены родственными узами со всей Козлушкой.

С воем вывезли бабы убитых из тайги. С воем хоронили.

Известили райисполком о нападении бандитов. Были организованы розыски. Через месяц стало известно, что шесть бандитов пойманы на монгольской границе. Пушнины у них уже не было.

На промысловую избушку они напали ночью. Уцелел только Вавилка, спавший под нарами. Его не заметили.

Так же как и Зотик, Вавилка проболел в горячке около трех недель. Выходили его настоями трав да горячими банями.

За время болезни Вавилка похудел и вытянулся. Оправившись, он, так же как и Зотик, почувствовал себя в доме единственным работоспособным мужиком-хозяином.

Глава XIV

По последнему пути в Козлушку приехал агент по скупке пушнины Денис Денисович. Широкое его лицо посерело, когда он узнал о гибели лучших козлушанских охотников.

— И что это такое творится у вас тут, Наум Сысоич? Подрыв, можно сказать, советской власти! Тут бьешься, колотишься по последнему пути, живота не жалеючи, едешь за сотни верст, ночи не спавши, о казенном деле печешься, а на поверку выходит шиш.

Долго не мог успокоиться Денис Денисович. И так раскипелось в этот вечер у него сердце, что за ужином он и аппетита лишился.

— Так, значит, Наум Сысоич, ни хвоста, выходит, в Козлушке не соберу — ни для казны, ни своих кровных?

— Почему ни хвоста? Как можно такие убытки производить государству? Что-нибудь соберешь. У нас зверишко Нефедовой еще добычи… Анемподист Вонифатьич, зятишко Анемподиста, Зиновейка да Мокей вчера только с промысла воротились.

— Добежать надо к Мокею, добежать! И своего зверишку приготовь. Заберу, заберу, Наум Сысоич.

Денис Денисович сделался неспокоен и говорить стал торопливо, с дрожью в голосе:

— Казна очень ноне в зверях нуждается. Сам знаешь, казна, она с нашим братом не шутит. Твердо это так говорит мне эта самая казна: «Служи, говорит, мне, Денис Денисович, служи, как самому себе, как своему делу служил».

В Козлушке, Чистюньке, на Быстром Ключе, в Медведке хорошо знали Дениса Денисовича Белобородова. Больше двадцати лет был он единственным скупщиком пушнины в этом дальнем староверском углу, а в прошлом и сам держался «старой» веры. Как «свой», он пользовался доверием крестьян-раскольников и делал выгодные дела.

В девятнадцатом году Белобородов повез партию пушнины в Омск. Но не рассчитал, не учел всего: в Омске его заставили «во имя спасения отечества» сдать весь товар за колчаковские бумажки. Незадачливый купец доверху набил радужными бумажками корзинку, и пришлось ему потом обклеивать ими горницу в просторном своем доме.

Долго после этого не показывался в кержацких деревнях Белобородов. Как устроился он агентом госторга, в Козлушке никто не знал, но только появился он вновь уже в двадцать третьем году.

Приехал он с необычайными для староверов речами.

— Пролетарьят, чистейший пролетарьят, пострадавший, можно сказать, от колчаковского режиму! — ораторствовал он.

С тех пор каждую зиму Денис Денисович по два раза объезжал глухие раскольничьи заимки. Между делом усердно собирал он и свои старые долги.

— Совесть иметь, мужики, надо, совесть, — убеждал он. — Неужто у тебя совесть-то яманья[26], Мокеюшка? А бог-то где, — он, брат, все видит. Брал ведь ты, хоть и при царе, — брал, а брал — отдай.

На этот раз Денис Денисович вернулся перед вечером недовольный. Мокей отказался платить старый долг, не сдал соболей, а продал только белку.

— Казенному человеку не доверяют, соболишек с Анемподистом Вонифатьичем в волость везут. Вези, вези, дьявол черный! — Губы у Дениса Денисовича тряслись. — Да уж хоть бы звери были, а то что ни на есть самые меховые аскыришки! Казну грабить! Грабить казну Белобородов не позволит!.. Показывай, что ли, свою зверушку, Наум Сысоич, — переменив тон, обратился он к деду.

Соболь у деда был давно приготовлен.

Мелодично прозвенел ключ, повернутый в замке ящика. Дед Наум одной рукой бережно взял шкурку за хрящик носа, а другой — за кончик пушистого, с проседью, хвоста и ловким движением встряхнул ее перед глазами агента. Соболь был темный, с синеватым отливом. Не «головка», но близкий к ней. Денис Денисович прищурился, передернул усами и фыркнул. Наум понял, что шкурка агенту понравилась.

Белобородов осторожно принял соболя и, повернувшись к окну, приблизил к глазам. Потом он торопливо выдернул из кармана платок, поплевал на него и стал быстро тереть по ости и густому подшерстку.

— Не дымлен ли?

— Крест-то у тебя есть на вороту, Денис Денисыч?

— Товар, товар, Наум Сысоич. Со всех сторон оглядеть его надобно. Она, казна-то, что мне скажет, ежели чего?

Большие надежды возлагал на эту шкурку дед. Скупщик встряхнул соболя. По шкурке, словно по взволнованной поверхности глубокого омута, прошли темно-синие волны. Денис Денисович наискось повернул ее: ость и густой, темно-голубой подшерсток на боку разломились. Белобородов дунул в густую шерсть. Дед Наум, приподнявшись на носки, смотрел через его плечо.

— Светловатой воды зверь, — слегка отпрянув от деда и совершенно овладев собой, безразличным голосом сказал Денис Денисович.

— Светловатый, говоришь? — взглянул в упор на Дениса Денисовича дед Наум. — Давай его сюда!

Он бережно смел приставшие пылинки с длинной ости, молча открыл ящик, и молча же положил шкурку на место.

В избу вошла Феклиста, а за ней и Зотик.

— Собери-ка поужинать нам, Феклистушка.

За ужином Денис Денисович говорил о волостных новостях, о том, что за добросовестную службу, пожалуй, скоро передадут в его руки управление всей пушной торговлей в районе.

О шкурке и о прерванном торге ни Денис Денисович, ни дед Наум не обмолвились больше ни словом.

— Спрашивает это меня как-то, Наум Сысоич, большой важный комиссар. С наганом комиссар и при портфеле. «А скажи-ка, — говорит, — ты мне, Денис Денисыч, товарищ Белобородов, какое-такое твое мнение насчет кержачков-раскольничков в районе? Много, — говорит, — накопили они сала по зашкурью, — не соскребсти ли с протчих которых?» И что, я говорю, это вы скажете только, товарищ комиссар, да кому же кержаков и знать лучше, как не мне, рабоче-крестьянской пролетарской косточке! Да я его каждого, говорю, прохвоста, через стенку, можно сказать, и насквозь вижу.

Ну, поговорили это мы с ним, похлопал он меня по плечу и говорит: «Служи верой и правдой, а мы тебя не оставим. Ты еще вперед сгодишься нам, Денис Денисыч»…

Зотик разинув рот слушал рόссказни Дениса Денисовича, и ему становилось немного страшно.

«Сурьезный, видать, человек, топыристы усы уж больно. Ни у одного мужика не видывал таких…»

Когда Феклиста убрала со стола и постелила гостю, а дед Наум, помолившись, сел на лавку, Денис Денисович начал:

— И что я могу поделать?.. Светловата, Наум Сысоич, светловата зверушка. Черноты ей своей не подбавишь, а стандарт, он насчет этого — оборони бог! Малость недогляди против стандарту, скидку сделай, — и в гепеу! Прямиком в гепеу и меня и тебя, Наум Сысоич. «Вместе, скажет, казну обдираете».

Дед Наум беспокойно заерзал на лавке.

— Тебе видней, Денис Денисыч. Только — воля твоя — из зверей зверь. А ты говоришь — светловата. Одна она у меня, шкурка-то. Сам видишь, добытнички-то мы какие теперь.

Денис Денисович переменил разговор, широко зевнул и перекрестил рот.

— Намаешься за день с народом.

— А ты усни, усни, Денис Денисыч. Верно, ведь нас-то много, а ты один у нас на все заимки. Как не умаяться!

Через минуту агент уже храпел на всю избу.

Утром Феклиста приготовила завтрак. Денис Денисович долго фыркал около умывальника, долго молился на потемневшие иконы. За завтраком не проронил ни слова. Зотик уже запряг коня, и Денис Денисович не торопясь стал собираться, медленно обматывая вокруг толстой красной шеи шерстяной шарф. Медленно надевал тулуп, крепко перетягивал его опояской. Дед Наум беспокойно топтался в кути. Продать соболя было необходимо. Дорога стояла последняя, а надо было успеть еще съездить в Медведку и на вырученные деньги купить хлеба. Но старик хорошо знал, сколько предложит за соболя Денис Денисович. Светлому — меховому — соболю цена тридцать рублей, а подголовку[27] — поболе ста. А что шкурка даже выше подголовка, дед Наум знал наверняка. Не одну сотню соболей за свою жизнь не только перевидел, но и сам добыл дед Наум!

Денис Денисович нахлобучил шапку до глаз, потом снял ее, положил вместе с рукавицами на лавку и стал перед иконой.

— Прости, Христа ради, Наум Сысоич, — заговорил он.

— Бог простит, Денис Денисыч, — нас прости, час добрый.

Белобородов шагнул к двери, твердо уверенный, что Наум Сысоич остановит его на пороге. Дед Наум, в свою очередь, был твердо уверен, что Денис Денисович с порога повернется и накинет цену на шкурку. Дед ждал, что он скажет: «Темновата, но со светлинкой зверушка, — под середняка, пожалуй, подогнать для знакомства можно». Поэтому Наум спокойно отвесил глубокий поклон.

Но не повернулся с порога агент, и не остановил его Наум Сысоич.

Крякнул, выйдя в сени, Денис Денисович, сердито подхватил мешок с пушниной и кинул его в кошевку.

Наум Сысоич набросил на плечи зипун и вышел проводить гостя. Зотик уже широко распахнул ворота. Денис Денисович, насупившись, уселся в кошевку и стал усаживаться на подостланном сене.

— Так не продашь, значит, зверишка, дед Наум? — не глядя на старика, пробурчал Денис Денисович. — Ну, как знаешь, не пеняй после на дружка.

Дед Наум в волнении снял шапку:

— Темный зверь, Денис Денисыч, стандарту не супротивный. Положи по-божески.

— Казна, Наум Сысоич! Не могу, хоть убей. Не в моей власти против государственного стандарту.

Дед Наум решил испытать последнее средство:

— С Мокейшей, видно, доведется послать зверишка в волость, — там, может, за середняка примут.

Денис Денисович так и подпрыгнул в кошевке:

— Душегубцы вы! Живым человека проглотить хотите, что я с вами поделаю, под убой подводите! Против стандарту… Из собственного кармана докладывать за тебя придется…

Зотик, стоявший у открытых ворот, вновь испугался агента и ждал, когда же он съедет со двора.

— Тащи зверя! — коротко и хмуро, точно решаясь на великий подвиг и исключительно только ради знакомства, приказал Белобородов.

Дед Наум торопливо вошел в избу и вынес соболя.

Белобородов вылез из кошевки. Вновь несколько раз подряд встряхивал он шкурку, вновь принюхивался к ее запаху, смотрел подшерсток и, уже окончательно решившись, стремительно бросил шкурку в кошевку. Завернув полу тулупа, он высоко поднял правую руку. Дед Наум торопливо положил левую руку на полу тулупа.

— Сорок! — выкрикнул Белобородов.

— Восемьдесят! — сказал дед Наум.

— Пятьдесят! — потрясая в воздухе правой рукой, накинул Денис Денисович.

— Шестьдесят! — сбавил дед Наум.

— Хоть задави, не могу больше, Наум Сысоич.

— Пополам расколем десятку, пополам, — уступая еще пять рублей, говорил разгорячившийся в торге дед Наум.

— Ни копейки больше! — уперся Денис Денисович.

Дед Наум снял с полы тулупа руку и сунул шкурку за пазуху.

Агента прошиб пот.

«Кремень, а не старик. Легче овин ржи смолотить, чем с эдаким пеньком маяться».

Скупщик тронул коня и выехал на улицу. Зотик торопливо захлопнул ворота. Дед Наум и Денис Денисович одновременно выругали Зотика.

Наум Сысоич вышел за ворота, а Денис Денисович тронул от ворот. Дед снял шапку и кланялся агенту вслед.

Белобородов на дороге остановил коня и, обернувшись, крикнул:

— Пятьдесят один!

— Пятьдесят четыре, — ответил дед.

…Вновь завернул полу тулупа Денис Денисович, вновь положил свою руку на нее дед Наум.

Сошлись на пятидесяти двух рублях пятидесяти копейках.

— Это уж только для тебя, Наум Сысоич, на такую цену решился. Против стандарту вывалил.

Уплатив деньги, Денис Денисович бережно уложил соболью шкурку в чемоданчик, еще раз попрощался и уехал.

Глава XV

Анемподист Вонифатьевич Сизев и дома, в большом своем хозяйстве, и на промысле необычайно предприимчив. На ловкого хозяина несколько раз в году работает вся Козлушка. В покос Сизев ежегодно устраивает помочь. Наварит медовухи, угостит людей перед работой. Разгоряченные мужики, девки и парии, один перед другим, вырабатывают вдвое. После работы тоже угостит медовухой. Угостит с шуткой, с ласковым божественным словом:

— Разумное веселье на земле — радость господу на небеси. Пейте медовушку, мужички, бабочки, молодцы удалы. Красные девицы, пригубьте! Веселитесь у старого баловника. Сам Христос в Кане Галилейской медовушку пил.

Зато никто во всей Козлушке не накашивал сена больше Анемподиста Вонифатьича и вовремя, за сухую погоду, не складывал в стога. Зимой наготовленное миром сено «помочью» же и свезут Анемподисту.

Давно и верно рассчитал старик, что труд этот стоит вчетверо дешевле. Умей только ласково с миром обходиться. А уж обращению с народом Анемподиста Вонифатьича учить не нужно.

С молодых лет еще метил Анемподист в отцы духовные.

Каждое слово у него — с молитвой, с охом и вздохом. «Без божьего слова речь что птица без хвоста. Ненастоящее слово не долетает до бога и до разума человеческого не доходит», — поучал он многочисленную свою семью.

Семья же у Вонифатьича немалая, и всё дочки.

— Девятью дочками наделил меня господь. В наказание, видно, за грехи людей. По платью — девять платьев, по платку — девять платков, по обуткам — девять обутков. Беда! Но не ропщу, боже упаси, не ропщу. Он, батюшка всемогущий, знает, на кого какое бремя взвалить.

О десятой дочке, кривобокой Гашке, Анемподист Вонифатьич не вспоминал: без родительского позволения она тайком сошлась с бывшим работником Анемподиста — новоселом Зиновейкой-Маерчиком.

Непрошеного зятька своего Маерчика Вонифатьич тоже не жаловал.

— Приютил беса на свою голову, — говорил он о нем, хотя к услугам и помощи Зиновейки прибегал не раз.

В промысел Анемподист Вонифатьич ежегодно брал с собой или безружейного охотника из новоселов, или подростков из нуждающихся семей. Всю трудную работу на промысле ухитрялся старик свалить на подручного.

— Плечики-то у тебя молодые, ноженьки-то резвые, сын Христов, сбегай-ка в Волчью падь, под Большой Камень, к Елбану.

И бегут помощники на лыжах, ставят капканы, рубят кулемы, высматривают ловушки.

— А я тут с божьей помощью и шкурки поснимаю, и обед изготовлю по-стариковски. И будет у нас работушка катиться колесом по ровной дороженьке, — похихикивает старик.

И так каждую зиму лучшие промысловые места — за Анемподистом. Большая добыча — тоже за ним.

Из тайги охотники вышли на масленой неделе.

Мокей поймал еще двух соболей и убил двести белок; Зиновейка-Маерчик — одного колонка и шестьдесят три белки, из которых тридцать три Анемподист Вонифатьич еще в избушке взял себе. Терька из полутораста настороженных им кулемок ежедневно за высмотр приносил до полутора десятков хорьков и горностаев. Сам Анемподист Вонифатьич капканами поймал трех соболей и выдру… Всего же пушнины у предприимчивого Анемподиста за этот сезон набралось рублей на тысячу.

В промысле Терька похудел, как после болезни, завшивел, оборвался. Всю ночь не спала вдова Мартемьяниха; с вечера вымыла, выпарила Терьку в бане, вычесала ему голову.

Терька, красный, с гладко расчесанными волосами, без штанов, в одной рубахе, сидел, завернувшись в отцовский зипун. На рваные штаны его мать накладывала заплату за заплатой — запасных у Терьки не было.

В отцовском зипуне Терька чувствовал себя совсем взрослым. Степенно рассказывал он двенадцатилетнему брату Амоске, матери и двум сестренкам, как он охотился на промысле и как к одной из его кулемок подходил ночью соболь. Это Терька «явственно» видел по следу.

— Мне бы только винтовку теперь завоевать.

Долго высчитывала Мартемьяниха, сколько же причтется на долю Терьки. Каждый раз сбивалась со счета и начинала снова:

— Из трех соболей, выдры, трехсот хорьков, двадцати горностаев и пятидесяти колонков на долю Терьки достанется…

И она опять начинала мысленно раскладывать всю пушнину на шесть кучек.

До самого утра считала Мартемьяниха, а все-таки не могла свести в рублях сумму, заработанную Терькой. Цифра по ее подсчетам получалась большая: Мартемьяниха не могла заснуть.

На рассвете она оделась и поспешила к Сизеву.

Робко вошла вдова в дом к Вонифатьичу, долго крестилась на иконы, робко поздоровалась и села у порога. Девять Анемподистовых дочек сновали взад-вперед по дому, у печки и по крытому двору. Анемподист Вонифатьевич и старуха Фотевна в дальней комнатке стояли на молении.

Мартемьяниха все больше и больше робела.

Наконец в белой холщовой рубахе, с расчесанной бородкой вышел Анемподист Вонифатьич. Следом за ним выплыла старая, толстая Фотевна.

— Раненько, раненько примчалась, Мартемьянушка. Ночь, поди, не спала, голубка сизая, — запела Фотевна. Желтые, обрюзглые щеки ее вздрагивали при разговоре, словно студень.

Вслед за ней заговорил и сам Сизев:

— Обсчитает, поди, думаешь, вдовицу Анемподист, грех на душу возьмет Вонифатьич? Народ-то, народ-то, это что же, какой пошел! Не успела глаза продрать, ослица вифлеемская, а уж делить, делить кинулась. Крест-то есть ли у тебя на вороту, Мартемьянушка?..

Мартемьяниха словно приросла к скамейке.

— Я что… что я… — Лицо ее задергалось. — Штаны порвал, шубенку спустил, обутки кончил, дома есть нечего. Сам знаешь, Анемподист Вонифатьич…

— А ты и скажи. Приди, поклонись и скажи: «Анемподист Вонифатьич, парнишке рубашонку, штанишки, одежонку там какую-нибудь, мучицы». Да разве я истукан какой египетский, да разве не пожалеет Анемподист?.. Симка! Симка! Да где ты? Где ты, благословенна?

В кухню вошла старшая дочка Анемподиста — длинная, сухая, рыжеволосая старшуха лет тридцати пяти — Аксинья. Низко поклонившись Анемподисту Вонифатьичу, она тихонько пропела:

— Моленную убирала, тятенька.

— Отсыпь-ка из дальнего закрома Мартемьянушке мучицы там, картошки с пудовку всыпь, на штанишки Терьке, на рубашонку молескину оторви… Пестимейкину шубейку благословляю, обутки Пестимейкины тоже впору Терьке будут. И не пеняй, не пеняй, Мартемьянушка, никогда не пеняй на Анемподиста. Симка ублаготворит тебя. Пригрел, можно сказать, прохарчил парнишку бога для.

Мартемьяниха поклонилась Вонифатьичу и, пошатываясь, вышла за Симкой.

Мокей за соболя, пойманного им «совместно» с Анемподистом Вонифатьичем, поставил при разделе условием, что он тоже поедет в волость для продажи пушнины.

— Да неужто ты, Мокеюшка, не доверяешь мне? — пробовал было отговориться Вонифатьич. — Неужто я, как фарисей, душой кривить стану? И общего, и своих, и твоих зверишек продам, как на духу, как перед алтарем всевышнего, гроша не утаю.

Но Мокей настоял на своем. Единственную лошадь Мокея осенью, у самой Козлушки, задрал медведь. В волости же Мокей рассчитывал после продажи пушнины купить коня и на новокупке привезти хлеб в Козлушку.

В большом районном селе, когда сдавали соболей в отделение Госторга, Мокей узнал, что белку весь сезон принимали по рублю двадцать копеек за штуку. Две же сотни своих белок он продал Денису Денисовичу по семьдесят копеек. За проданных в Госторге соболей пришлось на круг по восемьдесят рублей, тогда как Денис Денисович всеми богами божился, что красная цена каждому из них — тридцать пять целковых.

Мокей крепко поскреб в затылке, выругался и твердо решил не отдавать остального долга Белобородову, а подсчитать недополученные на каждой шкурке полтинники в погашение старых счетов.

Анемподист, сдавший пушнину после Мокея, получил за нее тысячу двадцать семь рублей и долго раскладывал деньги по пачкам, выводя из терпения своего спутника, спешившего на базар покупать лошадь.

Тут только увидел Мокей Козлов, как «кормился» около козлушанских, чистюньских и быстроключанских охотников пронырливый скупщик. Только теперь понял, почему Анемподист Вонифатьич никогда сам не сдавал пушнину Белобородову и почему он, при всей своей скупости, не отказывал в порохе и дроби, а охотно обменивал их охотникам на пушнину. Дорогой впервые задумался Мокей, попытался найти выход, но не мог: неповоротливые мысли его вскоре незаметно сползли на новокупку — лошадь и на винтовку.

В Козлушку Мокей на купленном в волости коне привез воз хлеба, Пестимее — на два сарафана, новые ботинки, шаль, пороху…

Пестимея в этот же вечер обежала всю заимку, показывая свои обновы и рассказывая, как обманул Денис Денисович Мокея, недоплатив на двухстах белках целую сотню рублей, и что Анемподист Вонифатьич за сданную пушнину получил тысячу двадцать семь рублей и накупил своим рыжухам воз красного товару.

Дед Наум вместе с Зотиком сами пришли к Мокею справиться, по какой цене принимают в волости и светлых соболей, и темных.

Выходило, что Белобородов недоплатил им на соболе ровно половину, если не больше.

— Да не волк ли его искусай, прохвоста, как обошел он нас с тобой, дедынька! — побледнев от злости, сказал Зотик.

Дед Наум посмотрел на внука и ничего не сказал.

И теперь только Зотик понял, отчего так много говорил со всеми Денис Денисович, покупая пушнину. Тут же он решил, что и все люди, когда говорят больше, чем следует, наверное, обманывают и только путают следы, как к заяц перед лежкой.

Многое пронеслось в его голове после раскрытого обмана. Долго не мог забыть Зотик этого первого серьезного разочарования в людях. Обманывали и до этого его не раз и ребята, и взрослые, и сам он обманывал других, но те обманы он истолковал совсем по-иному.

— Обман там был шутейный, невсамделишный, а тут что? Человек жизни лишился, и сам я чуть не замерз, а он приехал и урвал за полцены, — жаловался Зотик Вавилке. — За светлого аскыришка Мокей восемь красненьких получил. А ведь наш зверь вороной был, а таким, сказывают, цены вдвое, а то и втрое. Да ведь тут, можно сказать, на целый год провьянту, на новое ружье, на лошадь украл.

В эту ночь Зотик долго не мог уснуть. Дед Наум молчал, но внук чувствовал, что и в молчании он переживает не менее его.

Терька тоже сбегал к Мокею и узнал, за какую цену Анемподист Вонифатьич продал в Госторге пушнину и какая цена на красный товар в волости.

Он тоже долго не спал в эту ночь и твердо решил требовать с Анемподиста Вонифатьича добавки, хотя бы на винтовку. Ночью он видел себя во сне на промысле с новенькой сибиркой[28], и как он сбивал с сосны белку за белкой. Убьет одну, а на ее место тотчас же другая… И набил он под сосной целую гору белок…

Сбегала к Мокею и Мартемьяниха. От него в тот же вечер побежала на другой конец заимки, к Науму Сысоичу. Кроме Мокея, Анемподиста Вонифатьича, Зиновейки-Маерчика да дедушки Наума, мужиков в Козлушке не осталось, и, прежде чем идти к Сизеву, она решила посоветоваться со старым, знающим человеком.

Дед Наум долго слушал ее рассказ. Расспросил про уговор, когда она сдавала мальчонка в промысел, и решил утром вместе с Терькой и Мартемьянихой идти к Анемподисту.

— Обидел он сироту, — говорил дед, — обидел! Зачем же эдак-то?

И еще горше становилась ему собственная обида.

Утром, как только прошли Мартемьяниха, Терька и дед Наум к Сизеву, козлушане, и стар и млад, повалили за ними следом. Каждое событие в глухой Козлушке — общее достояние. В похоронах и на свадьбе участвуют все, на драку или несчастье в хозяйстве сбежится тоже вся Козлушка.

Войдя в избу Анемподиста, дед Наум, Мартемьяниха и Терька долго крестились на образа, долго клали поклоны. Анемподист Вонифатьич сидел за большим столом, окруженный женой и дочками. Хитрый старик сразу понял, зачем пришли гости.

— Проходи-ка, проходи-ка, Наум Сысоич, старичок пречестной. Как земля носит самарянина милостивого? — слегка дрогнувшим голосом заговорил он, низко кланяясь деду Науму.

На Мартемьяниху и Терьку он и внимания не обратил и на поклон их не ответил.

Наум Сысоич подошел к лавке, в волнении одергивая зипун. В избу уже стали собираться соседи. Первой прибежала Пестимея Мокеиха, второй — Митриевна, и подруги скромно стали в углу у порога.

Дед Наум в торжественных случаях всегда говорил, путая слова с текстами из священного писания, которые приходили ему на память. И сейчас он тоже начал:

— О зависти и ненасытности человеческой пришел поглаголовать я с тобой, Анемподист Вонифатьич.

Лица стоявших у порога баб вытянулись от любопытства и волнения.

— Очи наши — яма бездонная, — продолжал дед, — руки наши — когти звериные, и забываем мы в бренной жизни этой о ничтожестве жития временного. Забываем, Анемподист Вонифатьич! За что обидел сироту?..

Анемподист Вонифатьич встал из-за стола, долго молился на образа, видимо собираясь с мыслями, долго кланялся и только потом уже подскочил вплоть к деду Науму и сразу, потеряв благообразие, затряс бороденкой:

— Клевета, клевета, Наум Сысоич! Клевета, аки на Авраама и на Исаака праведного! Я, можно сказать, с добром, с приветом для сироты, а оно вон куда повернулось. Я, можно сказать, прокормил, обул, одел с ног до головы, а вы… О ширмеры лукавые! О великомученик Иов…

Дед Наум сразу увидел, что ни до чего они так не договорятся, и решил действовать по-другому.

— Ты сколько выручил за пушнину, скажи, Анемподист, без утайки?

— Сколько, сколько! Да вы что, допрашивать меня пришли? — вскипел Вонифатьич.

— Поболе тысячи взял ты за пушнину, известно нам. Парнишка в промыслу по уговору шел из шестой части. И, выходит, что заплатить ты ему обязан поболе полутора сотен. А что дал? На штанишки, на рубашонку да обноски из одежонки, мешок муки да пудовку картошки? Цена этому — две красненькие. Бог-то где, Вонифатьич?

Из-за стола с шумом и криком выскочили Фотевна и девять дочек Анемподиста. Анемподист Вонифатьич загородил их собой, покрывая все голоса, и, уже не призывая бога в свидетели, кричал:

— Не дам, ни макового зерна больше не дам! Полтораста!.. Да где это видано, чтоб щенок да по полтораста рублей в зиму получал? Да ты, Наум, белены объелся?

Долго ругались с Анемподистом Мартемьяниха, дед Наум и даже Терька…

Кончилось тем, что Терька получил все-таки в накидку старую винтовку Анемподиста, фунт свинцу и банку пороху, а Мартемьяниха — кумачу на сарафан да еще пудовку картофеля.

— Люди добрые, вот и помогай сиротам, когда они тебя готовы за горло взять, да воззрись, воззрись на богомерзких чад!.. — плакался Вонифатьич.

Дед Наум сидел молча и только головой качал, опустив глаза.

Глава XVI

Дул южный ветер, оживала тайга. На солнцепеке оттаивали застывшие за зиму до звона оливковые пихты, рыжие сосны, темно-бурые кедры.

Разбуженные первыми подснежными ручьями, выбрались из берлог отощавшие, угрюмые медведи, из нор и норок вылезли веселые бурундуки, беспокойные обжоры и свистуны — сурки, домовитые хозяева — барсуки; Засуетилась на проталинах разная лесная мелкота. Возбужденно нюхали лесные обитатели густой воздух, напоенный волнующими зовами жизни.

Запело, засвистало, затоковало птичье племя. Журчит ручей, булькает на первой прогалине краснобровый косач. И не поймет, не различит непривычное ухо, где звенит и переливается вода и где бурлит и клокочет неудержное любовное токование.

В полдень в Козлушку с ревом и вытаращенными от испуга глазенками вбежали ребятишки:

— Медведь! Медведь!..

Из домов выскочили женщины, девки, старухи, вышел дед Наум. Запыхавшись, прибежали Зотик, Вавилка и Терька.

— Да говорите вы толком, чертенята! — закричала на ребятишек невоздержанная на язык курносая Пестимея.

— Там… большой… с корову, с коня…

Дед Наум заставил замолчать ребятишек. И только когда они отдышались и оправились от испуга, велел самому старшему, двенадцатилетнему Амоске, Терькиному братишке, рассказывать, в чем дело.

Амоска важно поднял голову и, уставившись в бороду деда Наума, начал рассказ:

— Роем мы это на солнцепеке кандык, а кандыку как насыпано… Я что-то и глянул наверх…

— Врет он, дедушка Наум, это я глянула! — перебила Амоску рыжеволосая, с красной тряпочкой в косичке, Сосипатра — младшая Анемподистова дочка.

Амоска не стерпел такого вмешательства, подскочил к Сосипатре и ткнул ее кулаком в живот:

— Не верь ей, дедынька Наум, я его увидел вперед всех. А он так вот мордой крутит, крутит, а сам эдак — эммы-у… эммы-у!

Амоска вытянул губы, скривил нос, представляя, как ворчал медведь на солнцепеке.

— Ну, а потом кэ-эк я крикнул да кэ-эк кинусь вниз — и ребятенки за мной. Да через кусты, да речкой, да домой.

— Ну, а медведь-то что? — нетерпеливо спросил Зотик.

— А я разве знаю, что он? — с обидой огрызнулся Амоска.

— Да он и свету лишился, поди, а ты его про медведя спрашиваешь, — засмеялся Вавилка.

— А вы-то храбры на заимке, погляжу я на вас! — не унимался Амоска, исподлобья взглядывая на ребят.

Зотик неожиданно предложил:

— Вавилша, Терьша, пойдем следить зверя!

— Пойдем! — в один голос ответили оба.

Глаза у деда Наума тоже заблестели, но все же он попробовал отговорить ребят:

— Сурьезный весной зверь: смотрите, не ободрал бы…

Женщины тоже вмешались:

— Туда же, мокроносики, ваше ли это дело! Мужиков бы…

Но мужиков на заимке не было. Мокей, Зиновейка-Маерчик, Анемподист Вонифатьич с девками да еще кое-кто из баб «помочью» выставляли ульи из омшаника на пасеке у Сизева.

— А винтовки на что? — сказал Зотик.

— Винтовки-то на что? — повторили за ним Терька с Вавилкой.

Заражаясь друг от друга решимостью, ребята побежали за ружьями. Дед Наум пошел следом. Он догнал внука, когда тот у амбара шомполом забивал в ружье пулю.

— Хребтом обойдите, с подветерку. Да оборони бог издалека стрелять и не по убойному месту. Самое главное — только не бойтесь его. Зверь, он хоть большой и сурьезный, а голова у него к пуле непривычна. В голову целься, Зотенька, в голову. Стрелять ты ловкий. Иди со Христом. — И дед Наум перекрестил внука, вспоминая прошедшие годы и давно минувший молодой охотничий азарт.

Охотники сошлись у поскотины. Не доходя горы, Зотик остановил ребят.

Ветер с солнцепеку, пойдем хребтом, да уговор: стрелять вблизи, враз и целить в голову.

Роль главаря преобразила Зотика. Страх как рукой сняло, прошло покалывание в коленках, ровней забилось сердце. Припадая к вытаявшим на солнцепеке кустам, прячась за выступы мокрых, дымящихся камней, ребята быстро продвигались вперед. Не стаявшие местами даже и на солнцепеке сугробы снега они переползали на животах.

Зверя увидели, как только высунулись из-за хребта. Ребята спрятались за гребень. Лица Вавилки и Терьки были бледны.

— Далеко, — чуть слышно прошептал Зотик. — Подымается к нам, надо ждать…

Он ощупал пистон. Вавилка и Терька сделали то же. Все распластались на снегу, скинули шапки и осторожно выставили головы.

Большой медведь, кургузый и сутулый, спокойно пасся на солнцепеке. Лобастая, низко опущенная голова его с коротенькими, словно обкусанными, ушами время от времени поднималась. Изредка медведь пытливо обнюхивал воздух и вновь опускал голову к земле…

Ребята не отрываясь смотрели на зверя. Медведь медленно подвигался в гору. Время от времени зверь, как собака, разрывающая нору крота, рыл передними лапами мерзлую почву, потом припадал мордой и начинал что-то жевать… Но вот он перестал рыться, высоко поднял голову, уставился на противоположный хребет и громко фыркнул.

«Уф-р-р… уф-р-р…» — долетело до ребят, и в тот же миг они увидели, как развалистой иноходью медведь кинулся в противоположную сторону по косогору.

Отбежав метров двести, зверь остановился, еще раз понюхал воздух и вновь пустился, прокладывая широкий след в снегу.

— Углядел кого-то, анафема!

Ребята пытливо смотрели на гору.

— Это помочане с Анемподистовой пасеки едут. Спугнули зверя, стрель их в бок! — стараясь казаться обозленным, выругался Зотик; но в глубине души он был рад этой случайности.

Охотники поспешно сбежали с хребта к деревушке. А медведь то останавливался, то вновь пускался иноходью.

То был стреляный зверь. В трехлетнем возрасте его отметила пуля охотника, и боль в предплечье еще и сейчас давала себя знать. Тогда же он потерял и коготь на правой лапе. И запах человека и звук его голоса пугали зверя всю жизнь.

Сейчас он уходил все выше в горы, пробираясь к местам знакомым, где всегда по веснам бывали ранние солнцепеки. Хребет, казалось, был бесконечен.

Ночь застала голодного зверя все еще бредущим к спасительному перевалу на южную сторону белков. Но и здесь на рассвете зверь учуял запах человека и конского пота.

Медведь сделал первый, робкий шаг навстречу раздражающим и пугающим запахам. Восток наливался кровью и янтарем. Тьма уползала в глубь тайги. Снег, подмерзший за ночь, хрустел под тяжелой пятой. Понесло смолистым дымом и еще сильнее запахло конским потом. Медведь стал в тень от сосны и прислушался.

С горы донесся лошадиный храп. В глазах зверя заиграли кровавые сполохи. От сосны к сосне медведь пополз в гору.

Глава XVII

У пылавшего костра сидели двое. Пламя золотило фигуру в кожаной меховой куртке и шапку с пуговкой на верхушке одного, длинную седую бороду, толстый домотканый зипун и заячий треух другого.

Старик спросил:

— Замерз, поди, в кожанчике?

Маленький, с вздернутым носиком, с крупной родинкой под правым глазом, растопырил над огнем красные пальцы и сощурился от разливавшейся теплоты.

— В эдакой-то куртке — да я на Северный полюс! А вы говорите, замерз, — чакая зубами, возразил маленький.

— Чудной! Застыл, как кочерыжка, а храбрится.

Вблизи костра резко прокричала кедровка. Светало… Митя Шершнев, работавший по всеобщей переписи населения, пробирался с проводником в кержацкие деревушки.

— Застрянешь в бездорожье, — отговаривали его возвращавшиеся из ближайших деревень товарищи.

Но Митя уперся:

— Учесть раскольников надо?

— Надо.

— Значит, нужно пробраться!

И он отправился в дорогу.

Помимо всего прочего, Митю неудержимо влекла к себе алтайская глушь. Он был страстный охотник и мечтатель.

Мечту о ружье затаенно носил с тех самых пор, как в первый раз увидел охотника с собакой и связкой дичи; тогда же Митя поклялся товарищам, что на первые же заработанные деньги купит себе дробовик, а пока что выпросил у товарища берданку двенадцатого калибра.

— В дебри еду, сам знаешь…

Стрелял Митя Шершнев из настоящего ружья впервые. Дорогой с первого же выстрела убил пестрого, красноголового дятла с выкрошившимся от старости хвостом и вообразил себя первоклассным стрелком.

Весь день он терпеливо колотился в седле, стойко перенося боль в спине, в затекших коленях. На ночь на привалах заряжал берданку единственной в патронташе жакановской пулей и клал ружье по-таежному, в изголовье.

Намаявшись за день, Митя валился у костра на пахучую еловую слань. Засыпая, думал об американских трапперах, о таежных следопытах и о том, как после переписи он сделает доклад для деревенских ребят на тему, что такое комсомол. Через год Митя сам готовился стать комсомольцем.

Ночи были холодные. Митя часто просыпался, отогревался у костра и, вновь зажмурившись, бродил по непролазным дебрям, взбирался на неприступные высоты белкόв за драгоценными соболями… И тут же ворошил в памяти недавние годы, проведенные в детдоме, с благодарной улыбкой вспоминал, как за успешную политучебу его одного из всей группы Петр Силыч Данников (обществовед) выделил на работу по переписи.

И сегодня они сидели у костра. Лошади с храпом рванулись. Ременные поводья натянулись, как струны.

— На вот! — Силантий вскочил.

Происшедшее в следующий момент Митя никогда не мог восстановить в строгой последовательности. Перед глазами метнулся Силантий, костер, оторвавшиеся с привязи кони… И все это загородил огромный, бурый, с клочковатой шерстью, с толстой головой медведь.

Митя не помнил, как он схватил берданку, как ставил на боевой взвод затвор, как целился и выстрелил. Запомнилось только, что после выстрела все повалилось: свалился прямо на него медведь, лошади, костер и даже как бы подломившиеся сосны… Сам он тоже повалился лицом на горячий снег…

Дед Силантий после выстрела и падения Мити, обезумев, бросился ловить лошадей.

— Тпру-си, тпру-си, Лысанка, — кричал он, подбегая к храпевшим лошадям. Колени у него тряслись. — Да Христос с вами! Тпру-си… — Он поймал одну и другую за повод и только тогда пришел в себя. Бросив лошадей, кинулся к раскиданному костру, к огромной бурой туше, глубоко уткнувшейся головой в снег.

Медведь был мертв.

Оторопевший старик топтался вокруг, не зная, как приступиться к зверю. Потом он схватил медведя за голову, уперся и рванул с такой силой, что сам ушел в снег по пояс.

Митя лежал бледный, залитый кровью.

— Матушка! Царица небесная! Это что же будет теперь? — шептал трясущимися губами Силантий.

Старик подошел к Мите и, наклонившись над ним, вытер ему снегом лицо. Мальчик открыл глаза.

Дед Силантий в волнении сел на снег:

— Живой! Живой!

Митя приподнялся и смотрел то на деда Силантия, то на залитую кровью тужурку.

— А где же медведь, дедушка? — спросил он тихим голосом.

— Наповал ты его, наповал… Вот он, смотри!

Дед Силантий встал. Митя увидел мертвого зверя, лежавшего на боку. Большие лапы его с кривыми длинными когтями были плотно сжаты, чернея толстыми, вывернутыми подошвами.

Митя вскочил, шатаясь, подошел к зверю и пнул его носком сапога в нос.

— Что же с ним теперь волыниться, обдирать надо, — сказал он. — Дай-ка нож, дед Силантий.

Митя уже оправился от испуга, но кони все еще дрожали, храпели и не хотели подходить к месту, где лежал медведь.

Дед Силантий быстро работал ножом. Медведь был огромен и худ. Митя не отходил от туши и внимательно рассматривал рану на мохнатой груди. Когда тушу освежевали, он увидел длинный рубец на правом предплечье медведя. То был след пули, пробившей когда-то могучие мускулы зверя.

Шкуру приторочили к седлу храпевшей и лягавшейся Лысанки.

Мите хотелось везти шкуру самому, но дед Силантий отговорил его:

— Пугливая Мухортушка, сама убьется об лесину и тебя убьет.

В Козлушку они добрались с трудом, по испортившейся на южном склоне дороге. При переезде через реку Становую Мухортушка провалилась в воду задними ногами. Митя соскочил на лед, и лошадь выпрыгнула. На противоположном берегу собралось все население деревни. Через реку козлушане уже не ездили: с часу на час ожидали ледохода.

Дед Наум прокричал что-то Силантию, но проводник пнул под бока Лысанку и поехал. Митя повел Мухортушку на поводу.

Бабы и ребята строили всевозможные догадки.

— Зачем по эдакому пути ехать парнишке?

— С шишкой на макушке! Молнией расшиби, с шишкой, — волновался востроглазый Амоска.

— Ружье за плечами… Промышленник откуда-то, — спорили Терька с Зотиком.

Зотик настаивал, что это маленький комиссарчик: он слышал от Дениса Денисовича о кожаных тужурках комиссаров, о шапках с пуговками на верхушке и кожаных сумках у бедра.

— А берданка зачем? — волновался Терька.

Реку Силантий с Митей переехали благополучно. Митя вскочил в седло и следом за проводником стал подниматься по дорожке.

Силантий поздоровался с дедом Наумом.

— Заехать к тебе разреши уж, Наум Сысоич, с героем вместе. Из волости по народной переписи едем. А на рассвете сегодня, на самом Козлушанском хребте, зверь всплыл, да, оборони бог, огромный. Не сплоховал парненочка — да из берданки… А зверь упал — да на парнишку. Обмер я, Наум Сысоич…

— Вавилка, да ведь это наш зверь-то, — сказал Зотик, — ей-богу, наш…

Ребятишки шли следом, забегали вперед, хватались за медвежью шкуру.

Зотик со страхом и уважением смотрел на тщедушного курносого Митю.

Глава XVIII

Знакомство состоялось в избе у дедки Наума.

Митя ел щи. Ребята перешептывались у порога о берданке и шапке с пуговкой. Дед Силантий рассказывал об истории с медведем. Лицо Мити стало пунцовым.

— А ведь он немоляха, ребятушки, — тихонько шепнул Амоска. — Немоляха, молнией разрази меня, немоляха! Лба не перекрестил, как за еду сел.

— Да что ты? — живо откликнулись Терька, Зотик и Вавилка.

— Подкараулим, — решили они и молча уставились на сидевшего за столом Митю.

— Безотцовщина, — не унимался Амоска, довольный, что он первый заметил.

— Молчи, карапузик, — прошипел Терька.

Вавилка тоже почему-то вдруг рассердился и стал выталкивать Амоску за дверь.

— Убирайся, нечего тут со старшими, — подтолкнул упиравшегося Амоску и Зотик.

Амоска, протестуя, громко хлопнул дверью и озорно стукнул несколько раз в дверь пяткой. Через минуту он уже забрался на завалинку и так скривил лицо, что ребята не выдержали.

— Да отколоти ты его, Терька! — крикнул Вавилка вдогонку выскочившему за дверь Терьке.

Амоска, соскочив с завалинки, кинулся вдоль дороги.

Митя встал из-за стола, поблагодарил Феклисту, деда Наума и вытер губы.

Ребята с ужасом убедились, что Амоска был прав.

— Я тебе говорил, — шепнул Терьке Зотик, — что комиссарчик…

Митя даже за столом беспокоился, как бы не подопрела свернутая трубкой медвежья шкура.

— Медвежину-то распялить надо, дед Силантий, не испортилась бы: ишь как печет!.. — сказал он таким тоном, будто ему ежедневно приходилось распяливать для просушки медвежьи шкуры.

Ребята многозначительно переглянулись. Но дед Силантий долго еще доедал поданную кашу. Потом он осторожно смел крошки с бороды на ладонь, положил их в рот, прожевал и встал на молитву:

— Спасет Христос, Наум Сысоич, Феклиста Зеноновна, за хлеб за соль.

Дед Наум и Феклиста в ответ поклонились.

— Ну, герой, пойдем теперь устроим шкуру: шкурина на всю четвертную, а то и поболе вытянет.

Дед Наум тоже вышел. Ребята следом повалили из избы.

С юга обдавало влажным, густым и теплым ветром. На дворе обнажились дорожки. Маленькие ребята бегали уже босые. Ноги их на не согревшейся еще земле мерзли, и они по-гусиному поджимали то одну, то другую, отогревая подошвы.

Медвежью шкуру растянули у амбара. Дед Наум четвертями смерил шкуру от носа до хвоста. Ребята внимательно следили за каждым его движением.

— Двадцать четвертей зверишка-то вытянул, бог бы его любил. Не всегда такой-то попадется…

Митя удивился и даже обиделся, что при исключительной величине шкуры дед Наум все-таки назвал медведя «зверишкой».

— Тащи-ка, Зотик, скόбель, собьем с нее сорочье мясо.

Зотик мигом принес тупую старую литовку. Дед Наум положил шкуру на бревно и движениями скьбеля вверх и вниз стал сгонять с мездры тонкую пленку мяса. Дед Силантий заштопал ниткой пульную рану и острым ножом очистил мясо с головы до губ.

— В пятках-то посолить бы надо, Наум Сысоич, не плюнула бы муха…

Зотик принес горшочек с крупной голубоватой солью и подал деду. Тот расправил кожу на жесткой подошве передней правой лапы и вдруг остановился с занесенной над ней щепотью с солью:

— Господи Исусе Христе!..

Наум Сысоич вспомнил смерть отца Зотика, своего сына Трефила, от медведя, которому он отстрелил коготь с правой лапы. «Не тот ли это самый?»

Из глаз деда выкатились две мутные слезинки. Старик торопливо смахнул их и густо посолил подошву.

— Меченый зверишка-то… Когтя нет на правой лапе, — сказал он.

Шкуру натянули на связанную из кольев раму.

Зотик, Терька, Вавилка и Митя — каждый держался за одну из лап зверя, стараясь растянуть медвежину в длину и ширину насколько возможно, а старики привязывали ее за прорезь у носа, лап и основания хвоста.

Распяленную шкуру поставили в тень под навесом, головой вверх.

— Теперь пусть она позавялится, пообтянется, а через денек-другой мы ее перетянем. Вот что, молодец удалый! — дружески хлопнул дед Наум Митю по плечу.

Ночью Наум Сысоич стал перед иконой и долго бил поклоны за упокой души погибших рабов Трефила и Нефеда. А наутро он дольше обыкновенного засматривался на Митю и несколько раз отечески тепло заговаривал с ним:

— Ишь ты, какого зверишка-то ухлопал…

Митя полюбил деда Наума с первых же слов.

С ребятами дружба завязалась еще раньше. Зотик рассказал, как они «скрадывали» вчера этого медведя на хребте, и утверждал, что, если бы им не помешали помочане, они сами не упустили бы его.

Зотик принес и показал Мите свою винтовку. Митя притащил берданку и заявил, что купит ее, как только продаст шкуру.

А вечером все четверо улеглись у Наумычевых на полатях и проговорили до полуночи.

Ребята рассказывали о событиях этой зимы. Митю поразило обилие бед, за такой короткий срок свалившихся на маленькую заимку. Больше всего заинтересовали его дела агента Госторга Дениса Денисовича Белобородова. Он заставил Зотика еще раз повторить, как покупал агент у них соболью шкурку и как обманул Мокея. Зотик во всех подробностях передал разговор Дениса Денисовича с дедом Наумом при торге соболя и рассказал, что потом из этого получилось.

Не меньше заинтересовал Митю и рассказ Терьки о проделках Анемподиста Вонифатьича.

— Ребятушки, да ведь это же злостнейшая эксплуатация и контрреволюция, — сказал Митя. — Неужто так-таки и стращал Белобородов?

— Умереть в одночасье, если вру, — перекрестился в доказательство Зотик. — Застращал гепевой, казной. Я-то не знаю, что это за гепева и казна такая, но дедынька, видать, сильно перетрухнул.

Митя долго лежал молча. Рассказы ребят навели его на серьезные и неожиданные мысли.

Рано утром мальчики вчетвером отправились проведать шкуру. Первым добежал до нее Терька и ахнул: на левой задней лапе не хватало четырех когтей, остался только мизинец.

— Убей бог, Пестимейка Вонифатьичева украла!

— Больше некому, — подтвердили Терькину догадку Зотик и Вавилка. — Это она для присушки женихов дюзнула.

Пропажа четырех когтей почти до слез огорчила Митю:

— Надо спрятать шкуру, ребята, а то эдак дня через три все лапы без когтей останутся. Мало ли девок на заимке, а шкура одна…

Долго думали они, куда бы спрятать медвежью шкуру, и наконец решили поднять ее на крышу скотного двора, а вечером по очереди караулить.

Дед Наум одобрил решение ребят.

— Они, дурехи, не понимают, со своими женихами, что у медвежьей шкуры вся цена в когте, — сказал он. — Шкура в выделку идет на ковры, а какой же ковер без когтей на лапах! У меня еще в памяти, как за эти самые когти батюшка-покойничек соседскую девку наказывал. Пожадничала так же вот вековушка, — рябая была, как терка, — да и отрезала всю лапу у шкуры. А он возьми да и приследи. Заставил ведь пришить. Сама и пришивала. Пришивает это, а сама плачет, а батюшка рядом с плетью стоит — да плетью по плечам, да по плечам. В праздник дело было: народ собрался. Стыду-то девке!..

Согласился дед и с догадками Терьки:

— Рыжуха Вонифатьичева, не иначе. Уж больно ворожейки они у нас.

Ребята решили разузнать это дело. Особенно горячо взялся Терька, возненавидевший весь сизевский дом после обмана с пушниной.

До обеда ребята стреляли в цель из своих винтовок и из Митиной берданки. Из винтовки Митя стрелять не умел и первую же пулю пустил «в лес по ягоды». Зотик же клал одну пулю возле другой. Вавилка с Терькой стреляли хуже, но и они на пятьдесят метров попадали в круг величиной с ведерное донышко. Зато Митина берданка на шестьдесят шагов густо усеивала дробью всю банную дверь, а старенький дробовичок Зотика даже «не доплюнул» до цели. Это немного успокоило Митю и восстановило его пошатнувшийся было охотничий авторитет.

Утром Митя думал, что начнет работу по переписи с обеда, но в обед тронулась река, и ребята до вечера вместе со всеми козлушанами простояли на берегу.

Порожистая, зажатая меж лесистых утесов, Становая ревела от избытка мощи. Треск, звон ломающегося зимнего покрова, победный шум весенних вод заглушали крики на берегу. Льдины напирали на утесы, сотрясали берег. В этом стремительном движении толстого голубого льда, в половодном разливе, мгновенно затопляющем высокие острова, было столько захватывающей силы, что ребята смотрели на реку, как завороженные. Только вечером вспомнил Зотик, что надо идти давать корм скоту. Митя вызвался помочь.

— Ты почему не молишься богу, Митя? — спросил вдруг Зотик; он весь день собирался задать этот вопрос, но не решался. — Бог-то, видишь, какие реки пустил по свету, какое тепло послал!

Митя внимательно посмотрел на Зотика и спокойно и убежденно ответил:

— Никакого бога нет. Сказки это все, люди выдумали.

Даже в сумерках он увидел, как побледнело у Зотика лицо. Разговор прервался. Но перед тем как лечь спать, Зотик дольше обыкновенного стоял перед иконой и отбивал поклоны.

— Прости, господи, раба божьего несмышленыша Димитрия. По неведению он это, — закончил молитву Зотик.

На полатях ребята лежали молча: обмозговывали, как бы убедительнее доказать то, в незыблемости чего каждый из них был уверен. Митя, обдумывая предстоящий разговор о боге, все более и более убеждался, как мало подготовлен он к нему. В том же, что бога нет, что его выдумали люди, сам Митя не сомневался, но он не помнил, чтобы ему кто-нибудь и когда-либо доказывал это.

«А вот как теперь разубедить Зотика?» — думал он и ожесточенно ерошил волосы, тер лоб.

Митя чувствовал, что одних слов здесь мало; нужно сделать что-то такое, что воочию убедило бы Зотика. Понял Митя также, что Зотику, Вавилке и Терьке нужно сначала рассказать, отчего бывает мороз, тепло, дождь, снег, разъяснить, как образовались реки, горы…

«Иначе ничего не выйдет… ничего не выйдет…» — беззвучно твердил Митя.

Зотик тоже не знал, как взяться за Митю, чтобы тот сразу понял и поверил, что бог есть, что его не может не быть.

«Дедынька бы или Анемподист Вонифатьич, — они всякие книги читали, и у них слово к слову ловко подходит», — думал он. Но заговорить с дедом Наумом о том, что Митя не верит в бога, было стыдно.

— Митя, у тебя мать есть?

— Нет.

— А отец?

— Тоже нет.

— Неужто и дедки с бабкой нету?

— Нет, Зотик, я круглым сиротой вырос, в детском доме.

— Та-ак, — протянул Зотик. — А что это за детский дом такой? Кто там тебе был заместо матери?

Митя подробно рассказал о своей жизни в городском детском доме, о руководителях, о том, как и чему там учат ребят.

— Семи лет я уже читал книжки с интересными картинками, — говорил он. — А позже из книжек узнал, отчего идет дождь, снег, гром, молния, как устроена земля, как живут на земле в разных странах люди… Мир-то, Зотенька, ой-ой как велик! Вот хотя бы тут, в Козлушке… Девять дворов вас, и народ все темный. Сам же ты говорил мне, как надувают вас Денис Денисыч и кулак Анемподист. А Терька сказывал, Анемподист Вонифатьич без божьего слова шагу не ступит.

— Его накажет за это господь… Ты Анемподиста не поддергивай, Анемподист сам будет в ответе богу. А вот насчет снега, грома, что это все не богом будто творится, — это ты напрасно, Митя. Обманули тебя в твоем доме.

Зотик уже несколько раз хотел остановить Митю, но тот так интересно рассказывал, что Зотик невольно заслушался. И только сейчас, когда разговор вновь коснулся бога, он не выдержал, заторопился высказать все, о чем думал еще днем. Особенно же хотелось ему доказать, что и он кое-что знает и что, если Зотик живет в Козлушке, а Митя в городском доме, это не значит, что он может нос драть.

— Меня тоже грамоте дедынька выучил, — сказал Зотик, — я тоже книги читаю. Только мои книги правильней, потому — написаны они древними святыми отцами, терновый венец принявшими за веру и правду истинную. А кто за твои книги венец мученический принял? Скажи, какой такой твой писака?

Зотик поднялся на локте и пытливо посмотрел в лицо Мите, стараясь разглядеть, какое впечатление произвели на него эти слова.

— У меня, брат Митенька, — продолжал Зотик, — тоже такая книга есть: «Житие святого отца и великомученика Кирилла Белозерского» называется. А уж о громе, молнии, о дожде слепому да несмышленому разве только не ясно. Я тебе завтра покажу… Сейчас уж поздно, давай-ка ложись теперь, а я пойду покараулю, а то проговорим мы с тобой все когти у зверя.

Митя вспомнил о шкуре, забытой во время спора, и сказал:

— Ты только разбуди меня обязательно.

Зотик бесшумно слез с полатей, оделся и выскользнул за дверь.

«Ловко я его поддел и с книгами и со всем, хоть и городской он и шапка у него с пуговкой…»

Митя тоже долго не мог уснуть. А уснул — не прошло, как показалось ему, и минуты, и Зотик уже будил его на смену.

— Ну что? — Митя вскочил.

— Отбеливает. Вот-вот бабы топить печи станут.

Мите очень хотелось спать, но он спрыгнул с полатей и надел куртку.

— Ты в сено на крыше заройся — тепло будет, — шепнул Зотик.

Митя забрался на скотный двор, нашел воронку в сене, сделанную Зотиком, залез в нее, прислонил рядом берданку и лег навзничь.

Искристый пояс Млечного Пути из этой теплой, душистой норы казался неудержимым потоком звездных волн. Из стороны в сторону качают они небесные корабли, возникающие перед глазами. Над кораблями веют тихие крылья парусов, плещутся в высокие борта огненные волны, алмазами переливается звездный океан… Баюкают, нежат Митю сказочно прекрасные волны, качается он, как в люльке.

…Проснулся Митя от крика Терьки и Зотика, забравшихся к нему на крышу.

— Да не окаянные ли!

Митя первое время не мог понять, как это могли ребята оказаться на крыше двора.

Зотик осматривал заднюю лапу зверя и ругался:

— Караульщик тоже! Когти опять вместе с лапой прокараулил.

— Где? Не может быть! Я не спал, ребятушки… — начал было оправдываться Митя.

Но его не слушали.

Терька перебежал по крыше на противоположную сторону двора и, склонившись, пристально рассматривал что-то на сугробе снега у самого забора.

— Сюда, сюда! — закричал он. — Вот она где, рыжая, оследилась…

Ребята склонились над отчетливо видневшимися свежими следами.

Терька отошел по крыше в сторону от следа и спрыгнул вниз. Зотик последовал за ним. Митя подал берданку Зотику и тоже спрыгнул в мягкий сугроб.

— Это входной, а это выходной, — определил Зотик, — видишь, пяткой куда.

Ребята пристально рассматривали следы.

— Девичий обуток, правая подошва проносилась, и на каблуках подковки, прибитые тремя гвоздиками, — уверенно сказал Зотик.

Терька, припавший к следам носом, встал.

Обутки вымазаны дегтем с барсучьим салом, — сказал он.

Митя удивленно смотрел то на того, то на другого.

— Рыжманкиных рук дело! — окончательно убедился в правоте своих вчерашних предположений Терька. — Зверь задери меня, если не она. След бы только не растаял, а мы ее, конопатую, выведем на свежую воду. К дедушке Науму пойдем. Он пусть обсудит, что и как.

Ребята побежали в избу. Дед Наум стоял на поклонах. Он понял, что опять случилась какая-то беда, но не торопясь читал молитву за молитвой. Отмолившись, Наум Сысоич повернулся, одернул длинную рубаху:

— Ну, что там у вас стряслось опять?

— Когти опять отрезали! — в один голос крикнули ребята.

— Да не вдруг, не сразу…

Зотик посмотрел на Терьку. Терька замолчал, но в волнении продолжал шевелить губами. Остренький нос его покраснел.

— След срезали! С задов идет через сугроб, на крышу. Обуток девичий, правая подошва проносилась, на каблуках подковки, на подковках три гвоздика, обутки дегтем с барсучьим салом смазаны, — скороговоркой выпалил деду Зотик.

— Девичий грех, ребятушки, девичий. Я было на бабку Селифонтьевну подумал… Да нет, видно, следок-то не скроешь. Ну-ка, ведите, я сам осмотрю.

Дед Наум заковылял вслед за ребятами.

— Не затопчите, оборони вас бог, не затопчите! — издали кричал он. — И входной, и выходной, все правильно! Сизевских девок дело: у них обутки с подковками. И сало барсучье у них всегда держится. Поучить надо, поучить, чтоб не портили добро в другой раз.

Митя был расстроен. Хорошего, скажут, ты, Шершнев, убил зверя, когда у него и когтя-то ни одного на лапах нет. Может быть, у него не только когтей, но и головы, скажут, не было? Пропащего, скажут, нашел где-нибудь. Мало ли в тайге зверей пропадает своей собственной смертью! Доказывай потом…

К стоявшим у забора, подпрыгивая по дорожке то на одной, то на другой ноге, приближался Амоска. С другого конца заимки бежали девчонки…

Дед Наум повернулся и тихонько сказал ребятам:

— Пойдемте в избу отсюда, а то сейчас же расплещут по всей Козлушке.

Ребята пошли за ним.

— Давайте совет держать, молодцы, как теперь вывести вора неподкованными копытами на гладкий лед.

Митя, Зотик и Терька окружили деда.

— Прежде всего, никому, ребятушки, не сказывайте, а больше всего Анемподистовым, боже упаси! Девки они злые, горластые, их голой рукой не возьмешь, все вдевятером в глаза вкогтятся. Надо доподлинно обследовать насчет обуток с подковками, а уж тогда наступать на них, да при всем честном народе.

Долго шептались ребята с дедом.

— Суббота сегодня, молодцы удалые, — хитро подмигнул дед. — Есть у меня один плант…

Планом все остались довольны. Наум Сысоич волновался за исход дела не меньше, чем ребята.

Митя и в этот день отложил работу по переписи.

«Все равно никакими судьбами в район карточек не послать из-за дороги, а тут когти… Успею», — решил он.

В обед перетянули шкуру. За работой Митя забывал о когтях, но стоило лишь взглянуть на испорченные задние лапы, как горечь с новой силой охватывала его. Живьем бы, кажется, проглотил он эту рыжую девку.

После обеда в избу к Ерневым забежал Терька, многозначительно кивнул головой, но ничего не сказал и выскользнул за дверь.

Терька обошел заимку, прячась за заборами, пробрался к задворкам дома Анемподиста Вонифатьича, стоявшего на краю Козлушки.

Глава XIX

Суббота — искони «банный день». Баню раскольники любят так же, как и хмельную медовуху. К жаркой бане матери приучают ребят на первом году рождения, едва у ребенка зарастет пуповина.

Линия бань тянется за чертой скотных дворов, у реки. «Баня без реки что блин без масла». Нет такой бани в Козлушке, которая бы по нескольку раз не загоралась от докрасна раскаленной каменки, а у реки расторопная истопница одна справляется с пожаром.

Горячей воды в козлушанской бане греют не более трех ковшей: «глаза промыть от банной копоти да на голову горсточку, чтоб темя не горело». Да и не «моются» козлушане, а «парятся». Парятся все без исключения, с той только разницей, что чем человек старше, тем парится он лютей. Древние старики в баню ходят обязательно в рукавицах:

— Руки не терпят, а спина жару просит.

Распарившись до такого состояния, что того и гляди кровь в жилах свернется, а на голове волосы вспыхнут, вылетает кержак из бани за дверь и — зимой и летом — в реку. При тридцатиградусном морозе стоит себе «банничающий» старец в проруби, и кажется ему, что вода вокруг разгоряченного тела кипит и пузырится… Пар клубами валит от плеч. Волосы на голове и бороде в сосульку обратятся, а человек стоит себе да пофыркивает только.

Выберется из проруби старец и не спеша снова идет в баню, снова наденет рукавицы и лезет на горячий полок. И так — раз до девяти.

Если же проруби нет, ее заменяет снег. Катается человек с боку на бок в сугробах.

— Крепнет дух, глаза вострее становятся после баньки. Ломоту в костях уничтожает, — хвалятся старики.

Терька залег за большим пнем, вблизи бани Сизевых, радуясь, что попал вовремя. В бане мылся Анемподист Вонифатьич с Фотевной. По нескольку раз спускались они к реке, и вновь парились, и вновь охлаждались. Терька знал, что дочки Анемподиста парятся в бане все вместе и всегда после стариков.

— Первый жарок опарить — все равно что пенки с молока снять, — говорят в Козлушке.

Старики никому не уступят первого банного пару.

Долго крякал и плескался, как утка, Вонифатьич. Фотевна давно уже ушла, а Анемподист вновь хлестался веником на полке, да так, что Терьке было слышно, и снова семенил к реке, дымящийся и красный, точно со снятой от головы до пят кожей. Но вот ушел и он.

Терька уставился на большой дом Сизевых. Хлопнула дверь. Показалась рыжая старшуха Аксинья с березовым веником под мышкой. Следом за Аксиньей шла не менее рыжая Палашка, за Палашкой — Марьяшка, за Марьяшкой — Соломейка, Виринейка, Пестимейка, Дарька, Федорка, за Федоркой — самая младшая из девяти, курносая, кривоногая Сосипатра.

Девять дочек Вонифатьича, каждая с веником под мышкой, гуськом растянулись от дома чуть не до самой бани. Терька испуганно припал к земле, когда раздевавшаяся в предбаннике старшуха, словно чуя опасность, уставилась в его сторону.

Девки быстро разделись, и вскоре зашумели на полке их веники. Девять пар обуток выстроились у дверей бани.

Терька выскочил из засады. Припереть баню колом, захваченным с собой, было делом одной минуты.

В шуме и хлесте веников, в шипении пара девки не слыхали, что делал за дверью Терька.

Пару за парой он стал осматривать обутки. Все девять пар были с подковками, но с проношенными подошвами на правых обутках были три: у Аксиньи, Палашки и Виринейки.

— Которая?

Не раздумывая он захватил правые обутки от всех трех пар, сунул один из них за пазуху, два других взял в руки и пустился бежать. Во что бы то ни стало нужно было поспеть до первой запалки. Хватятся — берегись.

Митя, дед Наум и Вавилка нетерпеливо ждали Терьку.

— Бежит! — крикнул стоявший на карауле Зотик.

Все кинулись к двору. Запыхавшийся Терька был уже у сугроба и примерял к следу обуток за обутком.

— Палашка! Сдуреть бы ей! — победно закричал он.

Дед Наум осторожно прикинул обуток к четко отпечатавшемуся следу. Сомнений не оставалось.

— Зотик, Вавилка, бегите! — сказал дед.

Зотик с Вавилкой опрометью кинулись к соседям сзывать понятых. Обуток Палашки дед Наум взял сам. Терька же бегом понес остальные два к бане.

Разомлевшие от пара Вонифатьичевы дочки, свалившись с полка, кинулись к двери. Первой толкнулась Сосипатра — заперто. Отпихнула ее Федорка — не тут-то было.

— На вот, девоньки, приперто!

Забились девять дочек в жару бани, как караси на сковородке. Толкнулась в дверь Дарька — не поддается. Налегла вместе с ней Пестимейка, в спину Пестимейки уперлась Виринейка, а в Виринейку — Соломейка… И вместе с распахнувшейся дверью вылетели из бани под ноги подбегавшему с обутками Терьке.

Дико и злобно вскрикнули девки, утонул в их крике испуганный голос Терьки. Бросил он обутки, повернулся и кинулся бежать что есть силы.

Бежит Терька, ног под собой не чует. За всю жизнь не развивал такой прыти. А следом несутся голые, с развевающимися волосами, распаренные до малинового цвета Палашка, Аксинья, Марьяшка, Соломейка, Виринейка, Пестимейка, Федорка, Дарька и сзади всех, заплетая короткими, кривыми ногами, семенит пузатая Сосипатра.

Чувствует Терька: запнись, упади он — и раздерет его стая Вонифатьичевых дочек, как зайца на гону.

Поняв, что не уйти от босых, легких на ногу девок, стремительно вильнул в сторону и кинулся с берега реки на увал.

Промахнулась готовая уже было схватить Терьку за шиворот Палашка и, потеряв равновесие, растянулась на скользкой тропинке.

Вихрем налетела на нее Симка, на Симку — Марьяшка, на Марьяшку — Виринейка. В клубок свились девичьи тела.

А Терька, давший ловкую «угонку», выскочил уже на яр и хохочет вместе с собравшимися бабами и ребятишками, вместе с подоспевшим дедом Наумом, Зотиком, Митей и Вавилкой.

Кинулась было самая ярая из девяти, Палашка, и на крутик, да вовремя вспомнила, что на ней даже и рубахи нет, погрозила Терьке кулаком, отвернулась и полезла в реку.

Сползли в реку и остальные чада Анемподистовы.

Дед Наум пригласил в понятые все население Козлушки, повел по следам. Вынул обуток Палашки, приложил, рассказал о пропаже девяти когтей со шкуры зверя. В доказательство шкуру с обрезанными когтями сняли с крыши.

Всем народом решили искать с Анемподиста за испорченную медвежину пятую часть ее цены. Терька во всех подробностях передавал события, начиная с пропажи когтей до погони за ним девок.

— Девять их, девять и когтей украли. По когтю на рыло, — сообщал он всем. — Погодите, приткнем мы теперь вас, как ужа вилами.

К Анемподисту решили идти в воскресенье, так как в «банный день» серьезные дела в Козлушке не делаются.

После пережитого волнения ребята постелились вчетвером на полатях у Наумычевых и до полуночи не могли уснуть, обсуждая события дня.

Медвежьи когти все крепче и крепче связывали их узами дружбы.

Ночью ребята уже не выставляли караула к шкуре. История с когтями в тот же вечер разнеслась по всей Козлушке, и вряд ли нашлась бы вторая охотница подвергать себя риску. «Да и стоит ли не спать ночь из-за одного когтя, уцелевшего на правой задней лапе?» — решили ребята. Когти же на передних лапах у поднятой шкуры были так высоко, что за них беспокоиться не приходилось.

Ребята строили разные предположения о завтрашнем дне. Поплатится Анемподист или нет? Кипели споры. Терька был убежден, что Анемподист «упрется». Зотик и Митя доказывали, что Вонифатьич пойдет на все уступки, так как дело ясное и не захочет он позорить дочку.

Ребята никак не могли решить, чем лучше взять с Анемподиста за испорченную шкуру — деньгами или огнеприпасами. И если деньгами, то во сколько же оценить шкуру? А если припасами, то как расценит Анемподист порох, пистоны и дробь?

— Склизкий он, как налим. Сквозь пальцев вывернется, — утверждал Терька.

Митя и Зотик по-прежнему спорили с ним, но в их горячности уже не чувствовалось уверенности. Только Вавилка, перегнавший в росте всех ребят на голову, считал, что горячиться ему, как Терьке, не по возрасту, и сосредоточенно молчал.

— А ты как думаешь, Вавилша, насчет Анемподиста? — обратился к нему Зотик.

Вавилка глубокомысленно, как это делал в подобных случаях его отец, поднял глаза к потолку, поскреб в затылке и степенно изрек:

— Должны бы ровно поплатиться…

Митя победно потряс Палашкиным обутком и положил его в изголовье. Совестить Анемподиста на общем совете решили, вызвав его к себе.

— Шкура под боком, да в чужой-то избе, может, и рыжманки потише будут, — предложил Терька.

Зотик должен был пойти и позвать Анемподиста. Терька — обежать и оповестить соседей.

— Уж и покрутятся, уж и повизжат рыжушки! — предвидел события Терька.

Козлушане начали собираться без оповещения. Зотик один идти к Сизевым побоялся и позвал с собой Вавилку:

— Двум-то оно, знаешь, веселей все-таки.

Дед Наум дважды рассказал историю с когтями, а ни посланных, ни Анемподиста все еще не было. Больше всех волновался Терька:

— Не выдрали бы глаза рыжманки… От них станется!

Он поминутно выскакивал на двор и смотрел, не идут ли. Напряжение достигло предела, когда он вбежал наконец в избу и крикнул:

— Идут! Всем гнездом!

Мокей, дед Наум, Митя, Феклиста, соседские бабы, девки и ребятишки кинулись к окнам.

— Фотевна попереди…

— Держись, Терька! — крикнул кто-то из баб.

Терька метнулся на печку, с печки на полати. Даже и при народе он боялся вонифатьевских дочек, как разъяренных медведиц.

Шкура, натянутая на раму, была внесена в избу. Обуток Палашки красовался на подоконнике.

В избу вбежали Зотик с Вавилкой и, не сказав ни слова, кинулись на полати. При виде их испуганных лиц Митя почувствовал, что и у него начинают дрожать коленки.

Дверь с шумом распахнулась. Первой в избу вошла, колыхая жирными бедрами, Фотевна Сизева. За ней — Анемподист. Следом за родителями, одна за другой, — дочки. Когда дверь захлопнулась за Сосипатрой, все враз закрестились и, кончив, хором, как по команде, выкрикнули:

— Здорово живете!

По побледневшим, с ярко выступившими веснушками лицам дочек, по подергивающимся жирным щекам Фотевны, по трясущемуся клинышку бороды Анемподиста можно было догадаться, каким гневом кипело Вонифатьичево «гнездо».

— Проходи-ка, проходи-ка, Анемподист Вонифатьич, в передний угол, — пригласил дед Наум и подвинулся на лавке.

Анемподист прошел и сел. Фотевна словно только и ждала этого: не успел Вонифатьич еще и бороды оправить, как она выступила вперед и заголосила:

— Да и это что же, мир честной, за изгальство! Да и это где же искать управу на иродово племя! Да это где же было видывано… Да это где же было слыхивано…

Голос Фотевны крепчал, кулаки устремились к потолку и вот-вот готовы были обрушиться кому-то на голову. С поднятыми кулаками она пошла вдруг прямо на деда Наума:

— Это ты, старый хрыч, мутишь все! Это…

Большой черный Мокей загородил Наума Сысоича и оттолкнул Фотевну к порогу.

— Убивают! — пронзительно вскрикнула Сизеха.

За матерью не менее громко закричали дочки:

— Убивают! Батюшки, убивают!

Дед Наум и все присутствующие в избе Ерневых опешили.

Митя испугался перекошенных от злости лиц Фотевны и ее дочек и прижался к деду Науму.

Отдельных выкриков уже нельзя было разобрать.

Мало-помалу голоса дочек смолкли, и вновь стала слышна Фотевна.

— В суд! В су-уд! Мы еще потягаемся! В горячей бане… задушить хотели… Паром поиспрежгли… — выкрикивала Фотевна, обращаясь к сочувствию женщин. — Грабить средь бела дня!..

Она увидела на подоконнике Палашкин обуток, схватила его и спрятала под зипун.

Стремительный натиск сизевского «гнезда», крик, угрозы, ругань Фотевны так оглушили присутствующих, что никто и рта раскрыть не успел.

— А где он, змееныш распронесчастный? Подайте мне его, я его своими рученьками задавлю…

— На полатях он, мамынька, — пискнула кривоногая Сосипатра, углядевшая Терьку.

Симка, Палашка, Марьяшка и Соломейка кинулись было на полати за Терькой. Но ребята встретили их такими дружными ударами по пальцам и головам, что они с воем и руганью отступили.

— Изловлю, змея подколодного! Изловлю! — захлебываясь от бешенства, грозила Палашка.

— Ушонки испреоборву, волосенки испреповыдеру! — вторила ей Соломейка.

— Пойдемте, доченьки, мы еще потягаемся с разбойниками. Ишь они думают, городской у них, так и под голик загонять можно… На всех управу найдем! — уже в сенях гремела Фотевна, уводя за собой воинственную девью стаю.

Первым из оцепенения вышел Мокей.

— Ух, да не волк ли их искусай! — загрохотал он, охваченный буйным приступом смеха. — Пузынько лопнет!

Наум Сысоич поднялся с лавки и, все еще бледный, обратился к Анемподисту:

— Это что же, Анемподист, а?

Вонифатьич ощипывал бороденку и сидел потупившись.

— Я что… я ничего, Наум Сысоич, — начал он. — Сам ты, видно, старец Христов, кащу-то заварил. Сердце матери — сердце самарянки, раскипелось оно, сам знаешь, Наум Сысоич. Девок испрежгли, испредушили. Так ли я говорю, бабоньки?

Вонифатьич ласково уставился на кержачек.

— Суд-то на чьей стороне будет? В каких таких правах изгальство? — Анемподист Вонифатьич возвысил голос до угрозы, но на выручку все еще не оправившемуся деду Науму подоспел переставший смеяться Мокей.

— Да ты что хвостом крутишь, а? — гаркнул он своим могучим басом и подвинулся вплотную к Анемподисту.

С полатей спрыгнули Терька, Зотик и Вавилка. Возбужденно сверкая глазами, ребята обступили Вонифатьича. Позорное чувство страха, пережитого только что при молниеносном натиске исступленной Фотевны с дочками, сменилось неудержимым стремлением смыть позор.

— Шкурину испортили — и нас же в суд? След срезали при понятых! — выскочил вперед Терька.

— Путайся тут! — оттолкнул Терьку Мокей и продолжил: — Да ты что за бабью-то спину хоронишься, а?

Пестимея Мокеиха и вдова Митриевна тоже неожиданно подступили к Анемподисту:

— Вон вы как! Сами кругом виноваты, а на людей…

— Меня летом обдурили!

— Меня зимой обобрали!

Женщины все громче и громче начали припоминать Вонифатьичу и его дела и дела Фотевны с дочками:

— Да она у меня курицу поленом захлестнула.

— Да она моего кабашка кипяченой смолой ошпарила: так весь бок и зачервивел…

— Да она…

Анемподист Вонифатьич растерялся так, что совершенно утратил способность защищаться.

— Мир честной… Ангельчики всеблагие… — поворачивался он то к одному, то к другому.

Зотику, Мите, Вавилке и особенно Терьке тоже хотелось кинуться к Анемподисту и высказать ему свою обиду, но взрослые так плотно окружили Сизева, что они только со стороны наблюдали, как он повертывался среди озлобленных выкриков то в одну, то в другую сторону, точно затравленный пес.

Митя удивился только одному: о его шкуре и отрезанных когтях присутствующие уже забыли.

— Сыночки праведные, да что же это? — плаксивым голосом оборонялся Вонифатьич. — Да ежели тут когтишки или куренка там какая-то… да я…

Рассвирепевший Мокей схватил его за воротник зипуна.

— Наум Сысоич! Да Наум Сысоич! — завизжал Анемподист. — Да ты ли меня не знаешь, старец благочестивый! — отпихивался он от Мокея. — Да убей, убей бог… на этом самом месте!

— Шкура — вот она, Анемподист, хоть бы и до тебя доведись портить вещину. Девять когтей откромсали, — тянул его за полу к шкуре Наум Сысоич.

— Эх, ну и что, что заварил, Наум Сысоич! Всем умирать доведется. Господь-то спросит, он ведь не позабудет, старец пречестной!

Высвободив воротник из толстых пальцев Мокея, Анемподист почувствовал, что общее возбуждение утихает, и изменил голос:

— О пречистый! О всеблагий! Лицезрей, лицезрей суету человеческую. Ну, пришел бы, Наум Сысоич, пришел бы и сказал: так и так, мол, Анемподист Вонифатьич. Ну и что ты думаешь, постоял бы Анемподист? Да убей… убей бог на этом самом, если Анемподист не пожалеет человека, — усевшись на своего любимого конька, разливался старик. — И было бы у нас по-хорошему, по божески, без вражды. А то… Скорбь-то, скорбь-то всевышнему!

Вонифатьич смиренно взглянул на иконы, с сожалением махнул рукой и низко опустил голову.

Молчал Анемподист с полминуты. Потом опять загнусавил:

— Но не сужу, не сужу в горячности сердца, не сужу. Все мы люди, все человеки. Присылай парненку! Не хочу тягаться. Плохонький судок — без соли годок. Миром, миром завсегда надо. От себя оторву, последнюю рубаху с себя сниму, а человека не изобижу.

Вонифатьич направился к выходу и, когда уже взялся за дверную скобку, повернулся, обвел всех строгими глазами и сказал:

— Бога, бога забывать стали. Стыд со штями съел, Мокеюшка, на кого поднял руку? На кого? Попляшешь еще у меня, погоди! Поскулишь, как подведет живот, И ты, старец…

Анемподист хотел что-то еще сказать Науму Сысоичу, да раздумал и только махнул рукой.

— Греха-то, греха-то на душу черпанул с вами для воскресенья Христова. — Старик скорбно вздохнул и с силой хлопнул дверью. В избе стало тихо.

— Я говорил, сквозь перстов вывернется, — с нескрываемым сожалением заговорил Терька. — Поди-ка теперь к ним… Да они с шерстью съедят.

— А ведь и впрямь, Мокей, сухой выскользнул из воды Анемподистушка. Ну и ну…

Дед Наум не нашел больше слов.

…Зотик, Митя, Терька и Вавилка долго обсуждали предложение Анемподиста и решили не ходить к Сизову.

— В чужом доме, на народе, да в драку лезут. Нас с Вавилкой чуть не раздернули, ящерки. Задави меня — не пойду в дом к ним. Их надо поодиночке да в тесном месте караулить, — предложил Зотик.

— Дайте мне срок только, ребятушки, я по-свойски до солнышка управлюсь с Патрей, — вынырнул из-за спины Терьки широколобый Амоска и так потряс грязными кулачишками, что сомнений в этом ни у кого не осталось.

Вначале Митя вместе с ребятами горячился, собирался воевать с рыжманками, но на другой день, разобравшись в происшедшем, отказался от мести.

Он достал учетные карточки, просмотрел инструкции и, захватив старенький брезентовый портфелишко, отправился на работу. В каждом доме Митя усаживался за стол и начинал опрос и заполнение граф.

Ему подолгу приходилось говорить о значении переписи. Но, несмотря на добросовестные разъяснения, чувствовалось, что ни одному его слову козлушане все же не верят. Митя не мог понять причины этого, пока одна из вдов не проговорилась:

— Опасно все-таки, мил человек. Анемподист сказывал, будто списывают, чтоб отобрать…

Митя выразительно свистнул.

— А какие наши достатки! Сам видишь — вдовье дело, — говорили бабы, пытливо заглядывая в карточки.

Еще по первым дням работы Митя заметил, что чем бедней хозяйство, тем доверчивее встречают его, верней и охотней сообщают нужные сведения.

Работал с увлечением.

Один, без ребят, он пошел к Сизевым и этим очень удивил Терьку, Зотика, Вавилку и Амоску.

— Сизевские девки похуже медведя. От медведя берданкой оборониться можно, — говорил Терька, беспокоясь за Митю, — а от этих рыжих… — и он махнул рукой.

Ребята двинулись к дому Анемподиста Вонифатьича и стали ждать. Им казалось, что вот-вот послышатся крики избиваемого Мити. Они готовы были броситься на выручку, а Амоска набрал даже в подол камней и готовился бить окна, как только рыжманки начнут душить Митю.

— Как урежу по окошкам — испугаются, бросят! — храбрился Амоска.

Под конец он не выдержал: подкрался из-за угла к завалинке сизевского дома, осторожно вскочил, ухватившись за косяк, и заглянул в окно.

Митя сидел в просторной горнице за столом и, сурово нахмурив брови, спрашивал что-то у Анемподиста. Фотевна Сизеха и все ее девять рыжманок стояли у двери; каждая озабоченно подпирала рукой щеку.

Амоска оторвался от окна, повернулся к стоявшим у забора ребятам и таинственно поманил их пальцем. Озираясь на ворота, один за другим забрались на завалинку Вавилка, Зотик и Терька и так же осторожно, из-за косяка, уставились в окно.

Во всех движениях ребят чувствовалась настороженность воробьев, подбирающихся к зерну, окарауливаемому зорким сторожем. Повернись он, сделай только намек на движение — и стая вспорхнет и рассыплется в разные стороны… Но ни Фотевна, ни дочки не замечали ребят. Только Сосипатра, стоявшая близко к окну, показала Амоске язык.

Амоска ответно выставил кулак и погрозил ей.

Сосипатра спряталась за подол материного сарафана.

…Сизевы сидели за столом, когда вошел к ним Митя Шершнев.

— Хлеба-соли с нами, ангельчик господень! Симка, медку принеси осотинку, — не слушая возражений Мити, приказал Анемподист.

Митя вторично и еще более решительно отказался.

— Гнушаешься трапезы с нами, ну так хоть медком побалуйся, — пропела Фотевна, подвигая на край стола тарелку с золотистой сотиной меда.

Митя отказался и от меда.

— Беда-то, беда-то какая! — громко вздохнула Фотевна.

— Беда-то, беда-то какая! — в один голос пропели дочки.

Митя полез в портфель за карточками и, оглядываясь, спросил:

— Где бы тут присесть у вас с бумагами?

Анемподист Вонифатьич торопливо вылез из-за стола и распахнул дверь в соседнюю комнату.

— В горенку, в передний угол просим милости гостенька дорогого, — ласково пригласил он.

— Проходи-ка, проходи-ка, — кланялись враз рыжманки.

Не глядя ни на кого, Митя прошел в угол, заставленный медными складнями икон, и сел на лавку. Анемподист стал рядом. Фотевна с дочками выстроились у порога.

Митя приступил к работе. При каждом ответе Анемподиста на заданный ему вопрос Фотевна и дочки, уставившись на Митю, хором добавляли:

— Чего уж там, ангельчик, сам видишь…

Митя, склонившись над карточками, старательно заполнял графы. Его мутили устремленные на него взоры рыжманок, шумело в голове от их плаксивых причитаний.

«Они гипнотизируют меня, должно быть», — думал он.

Анемподист Вонифатьич глазами отдал какое-то приказание Палашке. Склонившийся над карточкой Митя не заметил его безмолвных распоряжений. Терька же не отрываясь следил из-за окна за лицом Анемподиста. Палашка вышла на кухню, из кухни за дверь дома. Через минуту следом за Палашкой бесшумно выскользнула и Аксинья.

Терька спустился с завалинки и, крадучись вдоль забора, пошел за ними. Он сам еще не знал, зачем идет. Но что-то толкало его вперед. Мальчик продолжал идти, озираясь на раскрытые ворота Вонифатьичева двора, и вдруг замер. Ухо его уловило вначале скрип ворот у скотного пригона, а потом торопливый говор: «Чернуху, Пестряну, Беляну, Криворожку, Бусенку, Пузана, Рыжку, Чалку, Воронка, Белоножку, Мухортуху… Оставь только старую Белогубку — Виринейкину приданницу, годовушонок, нетелей…»

Голос Симки перешел в шепот, и Терька ничего не мог больше разобрать. Потом он услышал, как поспешно побежала одна из рыжманок к дому, а другая скрипнула запертыми воротами скотного двора.

Терька быстро решил, что ему делать дальше.

Переписав семью Сизова, Митя приступил к учету скота.

— Чего уж там, ангельчик, сам увидишь, — по-прежнему хором отвечали Вонифатьичевы дочки. Только теперь в голосах их уже явственно слышались нотки едва сдерживаемых слез.

— Симка! Симка! — уставился на запыхавшуюся старшую дочь и, словно не видя ее, загнусавил Вонифатьич. — Она уж тебе все покажет. Сам увидишь, какой я хозяин.

— Чего уж там, ангельчик, сам увидишь, — подтвердили слова Вонифатьича Фотевна и дочки.

Аксинья выступила вперед:

— Видимость одна — хозяйство наше. Свежему человеку кажется, будто бог знает что, а на самом деле — какие мы хозяева?

— Крупного рогатого скота выше трех лет сколько? — задал вопрос Митя и, сдвинув брови, взглянул на Аксинью, приготовившись записывать.

— Дойных, что ли? Темные мы, — уклонилась от прямого ответа Аксинья. Она поджала губы, подняла белесые глаза без ресниц к потолку: — Две дойные коровеночки… Одна-то будто добренька, а одна тень тенью — от старости, десятым теленком переходила.

Озадаченный Митя поставил в графу двойку.

Анемподист Вонифатьич внимательно наблюдал за движением его руки.

— Подтельничков, пиши, шесть, нетелишек пять, годовушонок шесть…

— Сколько, говорите, телят-годовичков?

Аксинья поняла оплошность, но вывернулась:

— Медведь двух осенью у нас дойных задрал, двух на убоинку забили. На виду наше хозяйство. На виду…

— Чего уж там, ангельчик, сам видишь, — пропели остальные.

— Он, может, не верит, — вмешалась Фотевна, глядя на Митю.

— Во двор пойдем, осмотрим, — предложила Аксинья.

Вонифатьич, а за ним Фотевна и все дочки подняли глаза к иконам.

— Да убей… убей бог на этом самом месте, ежели мы хоть хвостишко утаили от тебя!

— Идемте на двор — необходимо в натуре…

Удивленный малым, против других козлушан, количеством скота у Сизева, Митя поспешно поднялся с лавки. Он решил проверить полученные сведения. Все гурьбой вышли за ним в крытый двор.

Аксинья подобрала сарафан и, широко шагая, повела Митю. На унавоженном скотном дворе лежала облезлая, с бельмом на глазу, старая корова. Вторая неистово ломилась в запертые задние ворота, выходящие на выгон.

Аксинья открыла боковые ворота в пригон к нетелям и подросткам. Митя пересчитал молодняк и сверил со сведениями. Сведения оказались верными.

Он уже повернулся было и пошел к двору, где стояли лошади, но услышал громкие голоса Зотика, Терьки, Вавилки, Амоски и остановился.

Аксинья насторожилась и изменилась в лице.

— Да их не бес ли вывернул! — не сдержалась вековуха.

Первыми двинулись по направлению криков дочки Сизева. Митя побежал следом за ними. На дворе остались только Анемподист Вонифатьич, Фотевна и Аксинья.

Митя выскочил из двора на поляну.

На поляне метались от криков и ребячьих ударов испуганные коровы и лошади. Палашка с длинной палкой гонялась то за ребятами, то за разбегающимися в разные стороны животными. Увидев подкрепление, Палашка оставила скот и устремилась с палкой за Терькой.

Но при появлении Мити воинственный пыл ее остыл.

— Угнали, а мы доглядели, — преодолевая робость перед рыжманками и подойдя к Мите, сказал Амоска. — Ты-то сидишь и ничего не видишь, а нам сквозь окошко все Анемподистово плутовство как на ладони видно. Он вот этак глазами зирк на Симку.

Амоска представил Мите, как «зиркал» глазами Анемподист Вонифатьич.

— Гоните во двор! — твердо приказал Митя.

Рыжманки завернули разбредавшийся скот и погнали к дому.

Зотик, Терька и Вавилка все еще боялись девок и стояли на противоположной стороне поляны.

На дворе навстречу Мите торопливой походкой бежал Анемподист Вонифатьич. Он отвел его в сторону и, взяв за рукав, зашептал:

— Голубчик! Милый ты мой голубчик, ангельчик небесный! По дурости это, по темноте нашей, — он всхлипнул, закрыв глаза ладонью. — По темноте, убей бог, по темноте…

Девки уже загнали скот во двор, а Анемподист все еще держал Митю за рукав и всхлипывал. Потом, мгновенно изменив голос, вновь приблизил бороду к уху Мити:

— Не пиши ты, ангельчик, не пиши… Ну чего тебе стоит, а я уж тебя не оставлю, отблагодарю…

Митя, бледный, вырвался из рук старика, перелез через изгородь скотного двора и трясущимися пальцами стал записывать на учетную карточку пересчитанных коров и лошадей.

На дворе не было уже ни Фотевны, ни дочек, но Митя чувствовал их присутствие где-то рядом. Анемподист Вонифатьич оглянулся вокруг и закрыл ворота.

— С глазу на глаз! Пикнешь — как щененка! — сказал Анемподист, и пальцы, протянутые к Мите, судорожно скрючились. — Слышишь? За-а-душ-шу, ка-ак ще-е-нен-ка!

Столбняк сковал Митю, точно над головой его был занесен нож. Митя порывался бежать, но ноги не слушались, и он стоял неподвижно, беспомощно озираясь по сторонам. Блуждающий взгляд Мити, его бледное лицо и весь он, готовый упасть, испугали Анемподиста.

Старик схватил Митю за плечо, сморщил лицо в улыбку и быстро заговорил:

— Ангельчик, я шутя, я ведь шутя. Да что ты, господь с тобой! Да что мы, саддукеи аль фарисеи какие?

Митя вобрал голову в плечи и пошел. Следом за ним — Сизев. Митя прибавил шагу. В темноте двора ему казалось, что сейчас сзади или сбоку Анемподист схватит его цепкими, как когти зверя, пальцами и задушит. Он с трудом удерживался, чтобы не побежать.

— Дак смотри же делай, как лучше, тебе видней. А с глазу на глаз и царю можно было сказать: все равно отопрусь… Но тогда уж… — В голосе Анемподиста вновь зазвучали угрожающие нотки.

Митю давил этот огромный, казалось — бесконечный, наглухо крытый двор; высокие рубленые заборы из пихтового кругляка походили на стены тюрьмы. А ворота все еще были далеко. Усилием воли он заставил себя идти прежним, размеренным шагом. Но когда переступил подворотню и вышел на улицу, силы оставили его.

Митя сел на бревна и привалился к забору.

Подбежавшие ребята наперебой что-то рассказывали ему, а он смотрел на них и ничего не слышал, не понимал.

Потом всей гурьбой пошли по знакомой улице.

— Я, брат, уж знаю их ухватки, — сверкал глазами Терька.

— Нет, врешь, не за ту тянешь — оборвешь! — кричал, забегая вперед Мити, Амоска. Он не переставал говорить, обращаясь все время к Мите: — Я это смотрю, а он вот эдак зирк глазами… — И Амоска вновь забегал вперед.

Потом портфель Мити очутился в руках Амоски, и он важно шагал по улице, прижимая портфель локтем, как это делал Митя.

Глава XX

Ночью, когда дед Наум и Феклиста уже уснули, Митя толкнул под бок Зотика, Зотик — Терьку, Терька — Вавилку. Ребята беззвучно соскользнули с полатей и вышли на двор.

На небе, затянутом тучами, не пробивалось ни одной звезды. Из-под крыльца выскочил Бойка и испугал Терьку.

Митя шепотом спросил Зотика:

— Захватил?

Зотик, пригнувшись к самому уху Мити, шепнул что-то.

— Ты иди вперед, — подталкивая Вавилку, сказал Терька.

— Оторви мне голову, не пойду! — уперся Вавилка и подвинулся ближе к крыльцу.

— Зотик, ты дорогу знаешь?

— Оборони господь!

Зотик столкнул Вавилку с крыльца и уцепился за скобку. Бойка, лизавший горячим языком Митину руку, действовал успокаивающе, но Митя все же не решался идти вперед.

Совсем еще недавно, с час назад, лежа на полатях, он страстно убеждал ребят в том, что разговор о нечистой силе — сказка. Но стоило ему окунуться в черноту ночи, как страх против воли сковал язык, ноги и даже мысли. Окружающие предметы притаились, точно чудовища с разинутой пастью, и дышат, и сопят из каждого угла, отравляя страхом самый воздух.

— Идите за мной, — наконец хрипло сказал Митя и сделал несколько шагов в темноту.

Ребята сошли с крыльца, ухватившись один за другого.

На краю заимки по-особому жутко лаяла собака. Чем ниже спускался по яру Митя, тем короче становились его шаги и тем чаще вздрагивали ребята. Идущему впереди Мите все время казалось, что сзади кроме ребят крадется еще кто-то. Но он знал: если свои опасения высказать вслух, ребята кинутся вверх к двору, оставив его одного под яром.

У бани Митя остановился. Ребята наткнулись на него и шарахнулись в сторону.

— Егорий храбрый, спаси, сохрани от беса банного, подполошного, — вслух забормотал Зотик.

Терька и Вавилка повторяли слова молитвы, держась за Митю и не давая ему открыть дверь, пока они трижды не прочтут «банного заклинания».

Митя не протестовал. Слова молитвы, над которыми он дома, на полатях, смеялся, теперь не только не смешили его, но казалось, даже успокаивали. Он решительно дернул за скобку двери. Из бани пахнуло в лицо застоявшейся плесенью.

— Будет вам, — нарочито громко сказал Митя и шагнул через порог. Зажженная спичка вырвала из темноты круглую черную пасть каменки и край полка. — Давай свечку!

Зотик через порог сунул Мите сальный огарок и быстро отдернул руку. Зотик боялся, что вот-вот кто-то схватит его за протянутую руку и утащит под сырой банный полок. Огненный язычок сальной свечки, вздрагивая, потрескивал синеватыми искорками, пуская волокнистую струйку чада.

— Ну-ка, подполошный, посторонись! — сохраняя спокойствие в голосе, сказал Митя. — Стойте, ребятушки, я ему в самый нос ткну! — И, схватив огарок, он начал нервно тыкать им в притаившуюся под полком черноту.

Шутки Мити, зажженный свет и стыд показать себя трусом, особенно в глазах горожанина, заставили Зотика перешагнуть порог бани. Терька и Вавилка тоже вошли и закрыли за собой дверь. Митя сел на лавку, спиной к полку;´, вытащил из портфеля лист бумаги и вместе с портфелем положил его на колени. Свечу он передал Терьке.

Затеянное важное дело, ночь, баня, вся эта таинственность настраивали ребят необычайно серьезно. В верности их, в способности сохранить тайну Митя не сомневался. Ему стоило больших трудов уговорить ребят пойти с ним ночью в баню: уж очень хотелось и показать свое геройство и высмеять веру в существование «банных» и «подполошных» чертей. Теперь он уже не только не боялся, а даже испытывал необычайный подъем, тем более что остальные ребята даже не пытались скрыть своего страха.

— Начинаем! — сказал Митя.

— Давай, что ли, скорей…

Зотик и Вавилка склонились на колени перед листом бумаги, лежащим на портфеле Мити. Терька плотно прижался к их спинам и тоже опустился на пол, выставив свечку в дрожащей руке.

«1927 года, мая, 3 дня, заимка Козлушка Р-го района. В редакцию газеты «Степная правда», — написал Митя и вслух прочел написанное.

— Так как же, с чего начнем? — спросил он у ребят.

— Мы разве знаем, тебе виднее… Какие мы писаря, — ответил Зотик.

Молчание усиливало чувство страха. Ребята не прочь были помочь Мите, но не знали, как и с чего начинать это важное письмо в далекий город.

— Я так думаю, ребятушки, что прямо с когтей надо, чего тут крутиться. А уж от когтей и припирать девок, — предложил Терька.

— А я так присоветую: когти — оно конечно, что и говорить, но… — Вавилка остановился и не знал, что же ему сказать дальше.

Митя, сняв шапку, ожесточенно ерошил волосы, грыз карандаш.

«Одна тысяча девятьсот двадцать седьмого года, мая, третьего дня, заимка Козлушка. Дорогой товарищ редактор», — вновь прочел он и приставил занесенный карандаш к бумаге, точно, сделав разбег, готовился прыгнуть дальше и писать уже без остановок. — «Редактор… дорогой товарищ…» Ну, скажите, ребятушки, словно на пенек наехал, ни взад тебе, ни вперед! — сознался Митя и вытер рукавом вспотевший лоб.

— Стойте! Я знаю!

В волнении Терька вскочил на ноги. Пламя свечки моргнуло и погасло.

От страха у ребят одеревенели языки, и в этот же миг все отчетливо услышали скрип отворяющейся двери.

Ребята сжались в кучку, слились в одно дрожащее от испуга тело. Первым вскрикнул Митя:

— Кто?

— С Патри, ребятушки, начнем, она это Палашку надоумила, — неожиданно раздался дрожащий голос Амоски. Это он вошел в баню.

— Убью толстолобого! — закричал точно вынырнувший из глубокого черного омута Терька.

— Да тебя не нечистый ли подкинул? — отозвался Вавилка.

— Ух… стрель его в живот, испугал как! Да ты откуда взялся? — спросил Зотик.

Ребята нашли на полу оброненную свечку, и Митя вновь зажег ее.

Он не знал, что ему делать дальше. Неожиданное появление Амоски спутало все планы.

— Ребятушки, и что вы бегаете от меня, как собака от слепней? И что кроетесь? Со вчерашнего дня подглядел я еще и все знаю… Не бойся, Митьша, не выдам. Каленой железой пятки жги, язык щипцами вытягивай, не только что… — словно угадывая мысли Мити, заговорил Амоска.

Смелость его, отважившегося в одиночку прийти ночью в баню, убеждала Митю, что Амоска вполне надежен. Но даже и после того, как ребята, по настоянию Мити, твердо решили раз и навсегда принять Амоску в товарищи, Терька тыкал кулаком в бок брата и ворчал:

— И куда лезет, куда лезет, батюшки? Испугал насмерть, толстолобый теленок…

Однако Амоска уже не обращал внимания на ворчание Терьки и на правах равного, растолкав ребят, сел на лавку.

— Не сомневайся, Митенька, — хлопнул он по плечу Митю и побожился. — Не таковский Амоска! Я даже за другими которыми догляжу, чтоб не проболтнулись.

Прием в круг старших вскружил ему голову, и поэтому в бане он держался так же свободно, как у себя на полатях. Ребята тоже оправились.

Митя нашел наконец нужную мысль. Карандаш забегал по бумаге. Ребята, как и Митя, склонили слегка головы набок. Амоска, высунув кончик языка, следил за письмом, затаив дыхание; неосторожное движение кого-либо каждый раз вызывало его сердитый взгляд. Ребята сидели не шевелясь, с затекшими коленями.

Митя писал без остановки, боясь потерять вдохновение, охватившее его, как только он написал первую удачную фразу. Свеча наполовину сгорела, а ребята все ждали, когда же кончит Митя.

Терька не выдержал напряженной тишины и шепнул Зотику:

— Полночь над головой — сам знаешь…

Полуночного часа, да еще в бане, ребята боялись пуще всего. Амоска, услышав шепот Терьки, рассудительно заговорил:

— Поторапливайся, Митьша, а то, брат, он, полуночный-то бес, самый вредный. Это, брат, я уж доподлинно знаю. Много он вредней и подполошного и запечного, и все бесы ему ночью подчиняются, как куры петуху.

— Да перестань ты про него, ради бога! — взмолился Вавилка.

Смелость Амоски в разговоре про беса полуночного казалась ребятам похожей на смелость несмышленыша, хватающего гадюку голыми руками.

Митя заставил Терьку подвинуть свечку ближе к бумаге и, волнуясь, начал читать:

— «Дорогой товарищ редактор! (Прочтя эту фразу, Митя решил для большей внушительности приписать: «уважаемой мной газеты «Степная правда».) Приехав 41 апреля 1927 года на алтайскую заимку Козлушку, страшно захолустную, по всеобщей переписи населения СССР, я, работник учета Дмитрий Шершнев, по социальному происхождению неизвестный, но, несомненно, пролетарий, потому что круглый сирота и вырос в детском доме, в ближайшем будущем член ВЛКСМ, обнаружил ряд злостных эксплуатаций».

Митя остановился и перевел дух.

— «Параграф первый: райагент госторга Денис Белобородов пугает темных крестьян-кержаков Гос. Полит. Управлением и обманывает их на каждом шагу, как и при старом, кровавом режиме. Факты обмана: за полцены жульническим путем купил хорошего соболя у Наума Ернева за 52 рубля 50 копеек, тогда как такие шкурки, и даже во много раз хуже, в райпункте госторга принимают по 80 рублей на круг.

Параграф второй: злостно обманул бедняка Мокея Козлова, заплатив за белку по 70 копеек, тогда как белка принимается по много высшей цене.

Параграф третий: что еще хуже, он, как оказалось доподлинно, бывший купец, собирает сейчас свои собственные старые долги с граждан Козлушки и других окрестных глухих заимок. Свидетелей этому безобразию найдется сколько угодно.

Параграф четвертый: здешний же вечный и стопроцентный кулак Анемподист Сизев бесчестно обманул беднейшего подростка Терентия Мартемьянова, примерно не доплатив ему за промысел около ста рублей.

Параграф пятый: тот же Сизев обманно хотел укрыть объекты обложения от переписи и всячески уговаривал меня не записывать обнаруженные местными активистами Терентием Мартемьяновым, Зотеем Ерневым, Вавилой…»

— Вавилша, как твоя фамилия?

— Козлов, — просиял Вавилка. — Половина нас тут всех Козловы.

— «Вавилой Козловым и Амосом Мартемьяновым», — прочел Митя.

Амоска даже привстал на ноги и, не удержавшись, толкнул в бок Терьку:

— Слушай, что про меня наворачивает Митьша-то!

«…Амосом Мартемьяновым, — повторил Митя и стал читать дальше: — А потом, когда у него не выгорело это дело, то он засверкал на меня своими страшными, волчьими глазами и один на один сказал: «Пикнешь — задушу, как щененка». Но я не испугался его, а вместе с активом решил описать все дело в уважаемую газету, чтобы дать ему правильный советский ход и вырвать с корнем подобные безобразия.

К сему подписуюсь: Дмитрий Шершнев. Под статьей в газете поставьте: Медвежий коготь».

Митя остановился и, прищурившись, посмотрел на ребят. Они молчали.

— А что же, Митьша, когтями поступился, видно? — сказал Терька.

— А Патре, по-твоему, в глаза смотреть? Ее, жабу, в первую голову в тюрьму упрятать надо. Она это, как еще только приехал ты, Палашку и всех рыжманок надоумила. Она и углядела, куда мы шкуру поставили, а ты ее обошел, — негодовал Амоска. — Эх, если бы мне да грамоту, уж я бы раскатал ее, уж я бы ее выпарил так, что до новых веников бы не забыла…

Зотик остановил расходившегося Амоску:

— Будет, ребятушки, и так уже полночь. Давай, Вавилша, благословясь, иди попереди.

— Да что вы на меня… все да на меня!

Митя спрятал исписанный лист в портфель.

— Ну вот, не говорил ли я вам, что никакого тут ни полуночного, ни подполошного черта нет, не было и не будет? Смотрите! — Он быстро расстегнул воротник куртки. — У меня и креста-то на шее нет.

— Замолчи, Митя! — закричали Терька и Зотик.

— Отойдите, я пойду вперед, — вызвался Амоска и храбро толкнул дверь ногой.

Шум реки, высыпавшие на небе звезды, луна, осветившая дорожку, — все это так изменило обстановку, что ребята уже спокойно поднимались в гору. Расхрабрившийся Терька схватил Амоску за подол рубашонки и, оттянув назад, сам пошел первым:

— Путаешься тут под ногами…

Присутствие Амоски между старшими все еще раздражало его.

В избу вошли, разувшись в сенях, чтоб не стучать. Тихонько разместились на полатях. Амоска молча забрался в середину и лег рядом с Митей, оттеснив старшего брата.

Глава XXI

Письмо в газету, подвиг, на какой решились ребята, выступив против Анемподиста, незаметно для них самих изменил образ их жизни. Стрельба в цель, возня у медвежьей шкуры и ловля хариусов теперь перестали так сильно занимать их, как это было несколько дней назад. Амоска, принятый в компанию старших, посвященный во все их секреты, совсем отбился от дома.

— Тут, брат, уже не когтишками пахнет, если пронюхают. Тут, можно сказать… — Амоска закатывал глаза под лоб и таинственно шептал, склонившись к уху Мити: — Дай ты его мне, Митьша, на сохранение, а я его туда запрячу, что не только рыжманкам, но и самому Анемподистишке не разыскать.

На общем совете портфель с корреспонденцией и учетными карточками решили спрятать в дупло старой пихты на задах Наумычева двора.

— Политическое дело, товарищи, а в политике надо — ой-ой…

За дуплом установили «негласный надзор». Дневное дежурство поручили Амоске.

— Пташка не пролетит, зверушка не прорыщет, не только там какая-нибудь Сосипатришка или Палашка…

И, ухватив кусок хлеба, Амоска отправлялся на «дежурство».

«Только бы обрезались речки и пролегли броды, а там…» — думал Митя.

Но беснующиеся половодьем ручьи, речки и реки надолго отрезали Козлушку от внешнего мира.

Верховая тропа в волость, пробитая по хребтам и лесным гривам, становилась проезжей только к концу июня. Немного раньше устанавливают у деревень и заимок утлые «самолеты»[29] на проволочных канатах. На перекатах для пешеходов перебрасывают дрожащие мостки. Дерзко прыгает с крутых хребтов в ущелья, наполненные гулом порожистых рек, тропа.

Вот тропинка уперлась в утес, темно-коричневый под солнцем. Вверх взглянешь — шапка валится. Влево и вправо — пихты стена стеной, а у ног пенится и плещет река.

Трогай стременами привычную лошадь, и она, прядая ушами, смело войдет в воду и долго будет брести вниз по течению, щупая осторожными ногами отполированный плитняк дна. А слева и справа — крутые отвесные скалы, неожиданные лужайки с омшаниками и ульями для пчел…

Митя лежал под пихтой у реки и смотрел в дымящуюся туманами даль. Неясные образы один за другим возникали перед его глазами. В шуме речных волн Мите слышались какие-то новые слова. Он силился охватить их, осмыслить, собрать воедино, но они были неуловимы, как ветерок, пробегавший по шелку речного плеса.

Радостно было слушать это неясное рождение новых чувств и мыслей, радостно сознавать, что еще вчера он, Митя Шершнев, волновался из-за отрезанных медвежьих когтей, а сегодня думает совсем-совсем о другом. И думает об этом другом не только он, но и Зотик, Терька, Вавилка и даже Амоска. И теперь ему почему-то стало казаться, что он уже давно думал об этом.

«Останусь в Козлушке», — решил он вдруг.

В волнении Митя вскочил на ноги.

Что он будет делать в этой захолустной деревушке, как жить, Митя еще не знал. Но он уже чувствовал, что в Козлушке будет нужен, что дело себе найдет, и дело это будет очень важное.

«Обязательно останусь!» И Мите захотелось, чтобы о его решении немедленно узнали все.

Не раздумывая он побежал к избе Ерневых. Зотик с дедом насыпали из закрома рожь в мешок. Дед черпал и сыпал деревянной плицей сухое, остро пропахшее спелой полынью зерно.

— А ну-ка, помоги! — Дед Наум ласково встретил запыхавшегося, оживленного Митю. — На мельницу со мной завтра собирайся, поудите там с Зотиком.

Митя охотно залез в закром и начал проворно подгребать из углов тяжелую, пыльную рожь. Очень хотелось ему тут же сказать Зотику о своем решении, но едкая пыль так щекотала в носу, что он, не переставая, чихал и работал, плотно сжав губы.

— А я остаться у вас в Козлушке на всю жизнь решил, — радостно сказал он, как только вылез из закрома.

Зотик удивленно посмотрел на Митю и спросил:

— А что тебе в городе на это скажут?

Митя, не отвечая на вопрос, торопился высказать все, что пришло ему в голову в то время, когда он бежал к Зотику:

— Охотой и рыбой кормиться будем, артель промысловую организуем… Сами с пушниной в волость будем ездить, сами станем себе и всем членам артели дробь, порох, капканы доставать. А покос придет — на покос вместе. Дров на зиму наготовим, сено вывезем вместе. Взрослых-то у вас, кроме женщин, никого ведь нет.

Зотик к решению Мити отнесся совершенно спокойно:

— Оно конечно, отчего и не остаться тебе? Нас ты не объешь, а если работать на покосе научишься да промышлять еще вместе как следует станешь, то, пожалуй, и вовсе хорошо будет. Но только все-таки с большими посоветоваться надо. А то, знаешь, как бы чего не получилось. Кто его знает?

Сначала Митя никак не мог понять, в чем еще тут сомневаться, когда все так ясно, просто и хорошо. Его даже начинала обижать сдержанность Зотика, материальный его расчет.

— У нас, к примеру… три коня, — сказал Зотик, — три коровы, бычишка и две нетели. У Вавилки столько же скотины. А у Терьки всего-навсего одна кобыленка и коровенка! А у тебя и совсем ничего нет. Как тут быть? Как сено делить будем? Копнами? Стогами? Опять же, Митьша, сено одно луговое, мелкое и зеленое, как чай, а другое — с косогора, чемерка да маралка[30] сплошная.

— А мы вот что, брат, с тобой придумаем… — глаза у Мити загорелись. — Возьмем-ка да и сгоним весь скот в один двор, и сено тогда делить не надо будет, и уходу меньше в одном-то дворе.

— Ну и придумал же! Да чтоб я свою Рыжушку, Мухортку и Воронка да с запаршивевшей Терькиной Соловухой поставил? Ни в жисть! Да она весь скот перепаршивит! Да разве двух гусынь в одно гнездо усадишь?

Препятствий этих Митя не ожидал и не нашелся что ответить. Зотику стало жаль друга.

— Тут, я думаю, вот что, Митьша, можно сделать… Только я это, знаешь, не подумай, что взаправду, а как бы понарошке, — не могу я без больших в этом деле, хоть убей! Да, так вот, как можно бы и не копнами и не стогами, а поровну возами сено разделить. Чтоб никому обидно не было. Что, скажем, из того, что у тебя нет скота или у Терьки его не много… Раз ты работал вместе, — значит, получай пай.

Митя просиял:

— Значит, и тебе ясно?

И, не дожидаясь ответа, хлопнул Зотика по плечу.

— Значит, заметано? Давай сегодня же с Терькой и с Вавилкой обо всем вместе поговорим…

Организационное собрание решили назначить перед вечером в «революционно-редакционном штабе», а попросту говоря — в бане.

Глава XXII

Вслед за Зотиком и Митей в баню один за другим проскользнули Терька, Вавилка и Амоска. Несмотря на надвигавшуюся ночь, ребята уже не так боялись темноты и бани, как раньше.

«Привыкают», — подумал Митя.

Лиц их не было видно, но по безмолвному и напряженному ожиданию Митя понял, что Зотик уже успел шепнуть и Терьке и Вавилке о цели сегодняшнего собрания.

Только в самый последний момент Митя понял всю важность задуманного им дела — ему стало не по себе.

— Ну, так начнем, значит, товарищи, — робко сказал он.

Ребята плотнее подвинулись к нему и продолжали молчать.

— Начнем… — повторил он и остановился.

Ребята придвинулись ближе. Митя чувствовал, что они напряженно и с ожиданием смотрят на него, и ему вспомнилось, как в детском доме на майских торжествах он должен был сказать приветствие на митинге. Стоя у трибуны, он все повторял начало своей речи, а на трибуне забыл и не сказал ни слова.

И тут молчание ему показалось бесконечным.

Первым не выдержал Амоска, беспокойно ерзавший на лавке. Зотик, известив Терьку и Вавилку о собрании, обошел его. Ребята хотели уйти в «штаб» потихоньку, но Амоска вовремя разгадал их замыслы и предупредил вероломство. Сейчас молчание Мити он понял как нежелание говорить при нем и взмолился:

— Да не чурайся ты меня, ради бога, Митьша!

Митя, чувствуя, что краснеет, сказал:

— Так как же, товарищи? Будем говорить при несовершеннолетнем?

— От него, видно, ни крестом, ни пестом не отобьешься. Давай уж, — отозвался Зотик.

Митя кашлянул и переступил с ноги на ногу.

— Товарищи, — начал он, — я решил остаться и работать с вами в Козлушке. — Он упорно глядел на ребят, но не видел лиц, а только чувствовал их взгляды, устремленные на него из темноты. — Мне хочется помочь вам. Сколько бед навалилось на вас за эту зиму! Один Денис Денисович чего стоит…

Митя хотел было уклониться от разговоров об артели и рассказать ребятам только о решении остаться в Козлушке, но, заговорив о Денисе Белобородове, не мог удержаться:

— Единственный выход, товарищи ребята, — это нам, малосильным, без взрослых, артелью бороться с окружающей суровостью… Дед Наум не в счет, на нем далеко не уедешь, женщин тоже на промысел не возьмешь… Значит, нужно организоваться.

Убедительность собственных слов подействовала в первую очередь на самого Митю. Организация артели теперь уже не казалась ему такой страшной, как минуту тому назад.

— Сизеву хорошо вести хозяйство, — продолжал он. — У него девять своих работниц. Да еще всю Козлушку припрягает! А куда денутся Зотик, Терька или хотя бы и Вавилка? Ведь они — старшие в семьях! На промысел уйти — на кого хозяйство оставить? На Амоску?

— Отстану я от вас! Да! Сами на промысел, а я дома?.. Держи карман! — отрезал Амоска.

— Молчи ты, молчи, ради бога, репейно семечко! — Терька толкнул Амоску в бок.

По нервному его голосу Митя понял, что слова доходят до Терьки, и заговорил еще убежденней:

— В одиночку через год всех вас приберет к рукам Анемподист Вонифатьич и вместе с Белобородовым все соки из вас выжмет. Ну, а уж если артелью за них взяться, то, пожалуй, и их в дугу согнуть можно. Я знаю, ребята, что сомнений у вас много насчет дележа сена и пушнины и неравенства в хозяйстве. Но мне кажется, что друг друга вы хорошо знаете, а больше всего вы знаете деда Наума. А кому же, как не ему, председателем артели быть! Обидит ли кого такой дед?

Митя остановился, помолчал и сел. «Пусть сами говорят», — решил он.

— Никого не обидит дедушка Наум, и, по-моему, думать тут нечего. Корова пусть думает — у нее голова большая. Вот что!.. Митьша правду сказал, и я с ним заодно. Хоть башку на плаху! — Амоска так расходился, что Терька с трудом усадил его, дернув за рубаху:

— Да замолчишь ли ты, окаянный! Дашь ли старшим хоть слово сказать?

Амоска сел и, недовольный, заворчал под нос:

— Козел пусть… думает, у него борода длинная.

Терька еще раз ткнул брата в бок. Амоска крякнул и замолчал.

— Я, ребятушки, так думаю… — Вавилка встал и заскреб в голове. — Так думаю я, ребятушки, что ежели большие не против, так тут что же? Только что скотом мы не одинаковы. А так, что же… — Он умолк и еще сильнее заскреб в кудлатой голове. — Оно конечно… но опять же, я так думаю…

— Да что это он, в самом деле, жилы-то из нас тянет! — вскочил Амоска. — «Что же» да «что же»! — передразнивая Вавилку, разгорячился он. — Молчал бы уж, коли бог убил.

Терька осадил братишку, так крепко рванув за подол рубахи, что у воротника отлетели пуговицы.

— А ты не рви рубашку, — огрызнулся Амоска. — Чего он заладил «что же» да «что же»?

— Я тебе это припомню, толстолобый! — выругался Вавилка, но говорить уже не стал и сел.

Терька поднялся со скамьи:

— Я согласен, ребятушки, со всем — вот мое слово. Потому — податься мне некуда, как только опять к Анемподисту.

— Ну, а ты, Зотик? — спросил Митя.

— Я уж тебе говорил, что с большими надо посоветоваться, дело тут не шуточное. Хочешь — сердись, хочешь — не сердись, Митенька, а без больших не согласен: опасно.

— А я не это ли говорил, что надо с большими? — мрачно отозвался Вавилка. — Куда мы без больших? Тоже, брат, без больших-то в этом деле… И опять же скот неодинаковый… Например, у меня Бурка, да он один трех худых стоит! — Вавилка уничтожающе посмотрел на Амоску и добавил: — Это только щенки, у которых материно молоко на губах не обсохло, сразу тяп-ляп…

— Так, значит, вы-то все согласны, сами-то? — спросил Митя.

— А то как же? — опять ответил за всех Амоска.

— Ну, как ты, Зотик? Я начну по порядку.

— Только с совету общего, с большими.

— А ты, Вавилша?

— И я это же, что и Зотик!

— А ты, Терьша?

— Куда угодно согласен, хоть сейчас, потому что мне туго-претуго…

— Ну, а Амоску я не спрашиваю, он еще вначале сказал. И давайте теперь все вместе за старших возьмемся. Только Сизевым ни гу-гу раньше времени. Обработку начнем с деда Наума. А потом уж к каждой матери пойдем поочередно, и обязательно с дедом Наумом. А то не подняли бы одних-то нас на смех. Согласны?

— Согласны! — хором ответили ребята.

— Организационное собрание сельскохозяйственной и охотничье-промысловой артели считаю закрытым, — торжественно объявил Митя и направился к двери.

Ребята поднялись и тоже вышли из бани.

У самого крыльца Зотик нагнулся к уху Мити и шепнул:

— Только, чур, еще раз уговор: без дедкиного согласия шагу не шагнем.

Глава XXIII

Дед Наум поднял ребят, когда за синими окнами еще лишь отдаленно угадывался рассвет.

— Бегите со Христом за Рыжушкой, да торопитесь: на рассвете харюзу самый клев.

Зотик и Митя пошли за лошадью. Шли по тропке. Густой туман окутал и Козлушку и поскотину: в двух шагах нельзя было различить друг друга. Митя наткнулся на Зотика.

— Эх, ветерок бы, сразу бы его смыло!

— Его мнешь, а следу не остается.

— Ложки бы, да хлебать его…

Потребность говорить в этой непроницаемой темноте была настолько сильной, что ребята говорили невпопад, лишь для того, чтоб слышать один другого.

Обдало струей сырого ветра. Как библейскую завесу, туман разорвало надвое. Обнажился клин кочковатой луговины, где паслись лошади. Иные из них стоя спали. Несколько тонконогих жеребят, родившихся этой ночью, неуверенно переступая на длинных ножках, тыкались матерям в вымя и неистово, как козлята, вертели коротенькими хвостишками.

Неразорванное поле тумана было так велико и плотно, что казалось, прыгни на него с пихты — и лети, как на ковре-самолете.

— Ну, теперь навьют из него черти веревок!

— Это ты о ком, Зотик?

— Я говорю, накрутят теперь из тумана черти веревок толстых да длинных. Все думают по ним обратно на небо забраться, да толку у них никакого не получается: рвутся веревки на середине. Шибко ушибаются черти об камни и об лесины, аж за сотню верст слышно, как шмякаются они сверху. Да скажи, неймется им, назавтра опять крутят и еще проворней лезут. Черти, черти, а сметки настоящей нету…

— Забавная сказка, Зотенька…

Зотик, ничего не ответив, стал ловить лошадь.

Луг звенел на разные голоса. Заплутавшимся ягненком блеял бекас. Просвистела, развешивая серебряное кряканье, утка. Рождался новый день.

Дед Наум уже сложил мешки с рожью на двухколесную таратайку, когда мальчики верхом на Рыжушке въехали во двор.

— Ну, ну, артельщики, охомутывайте да завтракать, — сказал он, встречая их у ворот.

Митя и Зотик онемели.

— Да он что, сорочьи яйца пьет, что ли?![31] — проворчал Зотик и вошел в избу.

У Феклисты готов был завтрак. Митя сел за стол, нахмурившись, все еще не понимая, кто бы мог сказать деду про артель. Феклиста разломила дымящийся калач на три части и положила хлеб перед дедом Наумом, Митей и Зотиком.

— Питайтесь, артельщики, да на меленку, — с грустной улыбкой сказала она ребятам.

Зотик нагнулся над чашкой, а Митя, перестав жевать, сидел разинув рот.

— Нет, смотри-ка, уж разболтали! — шепотом сказал Зотик.

«Это Амоска, больше некому», — подумали оба. Но Амоска тут был ни при чем.

Проснувшись среди ночи, Феклиста затопила печь и начала стряпню. Дед Наум, который от старости плохо спал по ночам, проснулся и разговорился с Феклистой.

— Ты ничего не знаешь, дочка? — свесив голову с печки, спросил он вполголоса.

— Нет, а что?

— Ты только послушай, что ребятенки-то наши затевают! Большим впору додуматься! Пошел это я вечор, прости ты меня господи, за баню и оторопел: что за притча! Где бы это, думаю, ребята говорят, уж не в бане ли? Да опять же, думаю, какая это нелегкая занесет ребят на ночь глядя в нетопленную баню? Перекрестился, присел за угол и слушаю. А он, городской-то, наших ребятишек в артель сбивает!

— Да что ты? — удивилась Феклиста.

— Вот те крест! Съест, говорит, поодиночке вас всех Анемподист, съест и не подавится. Надо, говорит, сообща и сено косить, и дрова рубить, и в промысел, потому, говорит, силы у нас у всех малые, а дедушка Наум стар, баб же в промысел не пошлешь. И решили ведь они артель сбить. Все решили. Даже Амоска Мартемьянихин и тот у них там ораторствовал. И откуда только у нынешних ребятишек ум берется? Да в их годы мы еще чуть ли не без штанов бегали, а они — смотри-ка! Вот я и не спал всю ночь. Слышал, что и ты ворочалась тоже. Думал все, дай с Феклистушкой поговорю, да не схотел тревожить… Как думаешь, дочка, ладную загадку загадал парненочка-то, а?

— Что я могу в этом деле, тятенька? Какая баба советчица! Вдовье уж, видно, дело — слезы лить да рубахи мыть… Сами уж как-нибудь решайте.

Феклиста утерла заблестевшие глаза.

— А я так думаю: ладное ведь дело-то затевают… Крутил, вертел, и так и эдак раскидывал, вспотел даже, а выходит, куда ни кинь — везде клин. Главное, малосильны ребята поодиночке жить, а положенья трудная приходит. Куда трудней, чем в те поры, когда старики забегали в эти края. Уж на что отменные богатыри были, а и то артелью тайгу под жительство расчищали, и покосы раскашивали, и избы рубили. Да взять артелью хотя бы поскотину городить или дорогу править — совсем другая успешность, если лад в людях. Дай-то им бог согласу, ребятенки они все добрые, смирные.

Дед Наум истово перекрестился.

Дорога на сизевскую мельницу шла по узкой речной долине у самого берега. Внизу ходили волны, широким водоворотом, чернели омуты, а над головой по высоким обрывам лепились пихты, вонзившись острыми вершинами в небо.

Дед Наум и ребята медленно поднимались по крутику. Зотик и Митя несли удочки. Через плечо у каждого была повешена холщовая сумка для рыбы.

Перевалив увал, снова спустились в приречную долину. Мягкая долинка заросла дымчатой от росы уремой. В цветущей черемухе куковали кукушки, стонали лесные голуби. Эхо вторило голосам, наполняя урему сплошным гудом. На побледневшем небе тонкий серп накренившегося месяца с каждой минутой бледнел и таял, как леденец.

Ребята не знали, с чего начать разговор с дедом насчет артели. Полушутливые намеки Феклисты и самого деда сбили их с толку. А Наум Сысоич тоже молчал и только изредка улыбался своим думам: «Стыдятся».

— Ну, так как, молодцы, артель, что ли, затеваете? — не утерпел наконец старик и оглянулся на Митю.

Митя вздрогнул, но тотчас же оправился. В голосе деда Наума не было ни насмешки, ни злобы.

— А куда податься, как не в артель! — твердо ответил Митя.

— И я говорю, что некуда. Доброе, доброе дело затеяли, сынки…

Митя и Зотик, не ожидавшие такой легкой победы, в первую минуту даже растерялись.

— Ум у тебя золотой, Митьша, даром что ростом с вершок, а уж — мужику впору. Но только ты, Митенька, не торопись, не торопись на гору. Я хочу обделать все так, чтоб и комар носа не подточил. Дело мы затеваем большое, правильное и полюбовное. Главное, полюбовное… — Последнее слово Наум Сысоич произнес дважды и оба раза особенно значительно. — В артель если да с принуждением, — продолжал он, — или там с неохотой — лучше и не ходи. Человек не конь, кнутом не подстегнешь… Сам рассуди. Сегодня какой день?

— Пятница, — ответил за Митю Зотик.

— Ну вот, а пятница что ни на есть самый тяжелый день. Завтра суббота — банный день. Послезавтра воскресенье — божий день, и о душе в этот день думают. А вот понедельник — другое дело. Вот в понедельник мы и возьмемся за бабочек. Перво-наперво я Мартемьяниху сосватаю. А там вместе с ней к Вавилкиной матери подъедем. А когда и это дельце обстряпаем, ну, тогда и к этому медведушке… к Мокею можно подсыпаться… — Дед Наум улыбнулся каким-то своим мыслям. — Вторительно скажу: ум у тебя доброму-доброму мужику впору. Я-то, старый дурак, и так и эдак кумекал о ребячьей жизни, а ты вот сразу — артель, и как в клин ударил. Потому мир — сила, миром и лесину без топора повалишь. Но хватит об этом. В другой раз наговоримся. Вон уж из-за белка солнышко горбушку кажет. И крутики проехали. Самые харюзиные места начинаются. Идите-ка с богом.

Мите очень хотелось еще поговорить с дедом, но действительно подошло время лова, и он побежал вслед за Зотиком.

Зотик размотал волосяную лесу, надел на удочку извивающегося червя, несколько раз плюнул на него и закинул лесу в пенистую стрежь. Лесу несло и тихо закружило в омуте. Зотик, приподняв удилище, сделал легкое движение в сторону. Резкий рывок из пучины омута — и подсеченный неуловимо быстрым движением крупный хариус шлепнулся на траву.

Оглянувшись на подходившего к берегу Митю, Зотик торопливо замахал ему рукой.

— Нагнись, за камни хоронись: видишь, тень на воду падает, — прошептал он, не спуская глаз с удочки.

Лесу опять рвануло, и опять, блеснув на солнце чешуей, крупная рыба упала в траву.

— К другому омуту побежим!

Зотик прихватил крючок и выскочил из-под берега на луговину.

— Молодой месяц — харюзу самый клев!

Глава XXIV

Новые дела вскружили голову, и Митя забыл о портфеле с корреспонденцией и учетными карточками. Только Амоска, верный своему слову, терпеливо вел неослабное наблюдение за дуплистой пихтой.

— Их, брат, девять, да Анемподистишка, да кержонка Фотевна на придачу, а я один. Только недогляди — и Митькой звали. А они так и шьют, так и шьют, — докладывал он Мите.

— На тебя, Амосша, вся надежда. Сам видишь, закрутились…

— Пригодился, видно, и Амоска… А попервости-то куда тебе!

Уговорить баб дед Наум взялся сам лично.

— Баба — она не уму, Митенька, не рассуждению в таких делах, а годам да бороде доверяет больше.

После рыбалки, задним числом, Митя решил написать протокол организационного собрания артели. В протокол он занес подробно не только свой доклад и прения, но даже и реплики Амоски. Протокол получился большой и интересный. Потом Мите захотелось записать все события, мелькнувшие в Козлушке. Он сшил тетрадь и задумался, какое название дать записям.

«Краткая история организации первой молодежной Алтайско-Козлушанской сельскохозяйственной и охотничье-рыбацкой промысловой артели, возникшей 7 мая 1927 года», — написал он на обложке тетради. Название понравилось ему, и он уже хотел было подробно переписать в нее организационный протокол, но потом вспомнил об убитом медведе, об истории с когтями, о корреспонденции в газету и вырвал первую страницу.

«Дневник организатора артели Димитрия Шершнева и его похождения с момента встречи с медведем», — написал снова он. Понравилось больше.

«Дневник организатора Димитрия Шершнева»… Это тебе не краткая история там какая-то! Кому будет интересно заглядывать через сто лет во всякие там краткие истории?»

Мите почему-то казалось, что дневник, в который он подробно станет записывать все случившееся с ним, обязательно будут читать не ранее как через сто лет и, читая, все будут удивляться его необыкновенному уму, жизни, работе, смелости.

Мысль эта так крепко засела в голову, что он уже представлял себе и удивленные лица своих будущих читателей и, главное, грусть их об утраченном великом человеке Димитрии Шершневе.

К заглавию на обложке вверху Митя решил прибавить лозунг: «Незаметные борцы — строители социализма — нисколько не менее заметных».

В первый же вечер Митя исписал половину тетради.

«10 мая 1927 года. Понедельник (около полуночи).

Я пришел к выводу, что личные радости настоящего организатора заключаются в сознании, что он творит революцию в застоявшемся, гнилом быту. Вот, например, сейчас. На полатях спит член молодежной артели Зотей Ернев. Мне кажется, что он видит во сне новую жизнь, о которой я ему говорил. И он действительно увидит ее не только во сне, но и наяву.

Пишу я об этом радостном настроении потому, что беднячка Мартемьяниха сдалась без боя, а Вавилкина мать Прасковья Козлиха долго ломалась под влиянием сизевской агитации, но все-таки согласилась на вхождение сына Вавилы в артель. Другой организатор впал бы в панику, что ни Мокей, ни Зиновейка-Маерчик не только не пошли в молодежную артель, но даже и высмеяли деда. Особенно Маерчик.

«Вы, — говорит, — тех, которые материну грудь (он сказал «титьку») сосут, запишите да заставьте меня на них работать» (он сказал «очибуривать»). Так может рассуждать только отсталый, забитый сельскохозяйственный пролетарий, которого нужно просвещать, выполняя ленинские заветы в отношении города к деревне. Анемподист Сизев развил бешеную агитацию против артели, и вдовы стали в тупик.

Но удачи с неудачами живут рядом. Не падай духом, Димитрий Шершнев, а веди смело за собой козлушанскую молодежь, самую, самую что ни на есть отсталую…»

Не успела Феклиста перемыть посуду после раннего завтрака, как стали собираться козлушане. Первым прибежал Амоска, торопливо помахал рукой перед иконами, поздоровался, сел на лавку и шепнул Мите:

— Ровно бы один уголок у той штуки пооборвался, на ветру топырится.

Зотик и Митя выскочили из избы. У объявления, приклеенного к воротам, одну сторону отдуло ветром, и бумага слегка горбатилась. Митя поправил объявление, отошел в сторону и не без удовольствия прочел написанное им же:

«Здесь! Утром! 11 мая! Назначено!

ПЕРВОЕ УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ И ОРГАНИЗАЦИОННОЕ ВСЕКОЗЛУШАНСКОЕ СОБРАНИЕ

Молодежной артели по сельскому хозяйству и охотничьему промыслу.

Докладчик Димитрий Шершнев.

Вход свободный».

Зотику тоже нравилось это большое, написанное на листе писчей бумаги объявление. Нравилось даже то, что оно горбатится от ветра, словно рубаха на спине, когда быстро скачешь верхом.

— Пойдем! Идут…

Ребята вбежали в избу. Следом за ними вошла вдова Митриевна.

Она вырядилась, точно в моленную: на голове цветистая шаль, на плечах новенький зипун с расшитым плисовым воротником, на ногах новые обутки.

— Ночевали здорово, дед Наум, Феклиста Зеноновна, молодцы удалы!

Вскоре появились Мартемьяниха с Терькой и двумя дочками. У порога становилось тесно. Пришли Мокей с Пестимеей, Вавилка с матерью и сестренками. Постукивая толстой суковатой палкой, приковыляла согнутая в пояснице бобылка Селифонтьевна. Всем домом ввалились Сизевы и наполнили избу запахом нафталина от кашемировых сарафанов. Анемподист Вонифатьич, Фотевна и столпившиеся за их спинами дочки помолились у порога и потом дружно и в нос — по-раскольничьи — пропели:

— Спасет Христос, православны…

За Сизевыми пришли две вдовы Козловы.

Все вновь входившие торопливо крестились, задевая рукавами зипунов и кафтанов друг друга, и нажимали на передних.

Последний раз хлопнула дверь за Зиновейкой-Маерчиком и его женой — Гапкой-кривобокой.

Дед Наум сидел у стола.

— Проходите-ка в передний угол. — Он встал и кланялся каждому. Волосы у него были гуще обыкновенного смазаны коровьим маслом и зачесаны на уши.

Еще с приходом Амоски Митя почувствовал знакомый ему озноб и чуть заметное дрожание в коленках. «Вот оно когда начинается, настоящее-то. Держись, Митьша!..» — словно нашептывал кто-то ему в уши. «Держись! Держись!» — слышалось ему в каждом скрипе отворяющейся двери.

Вошедшие переминались с ноги на ногу и молчали. Даже Митриевна, великая сплетница и говорунья, сидела, уставившись в пол. Низкорослому, щупленькому Мите казалось, что он с каждой минутой на глазах у всех становится еще ниже и тоньше. Зотик подтолкнул его плечом:

— Начинай!

Бледный, торопливым говорим, без роздыху, Митя произнес давно приготовленную фразу:

— Объявляю первое учредительное всекозлушанское собрание открытым. Прошу избрать председателя, — и сел.

— Дедушку Наума! — одновременно закричали со всех сторон. — Наума Сысоича!

В волнении и сутолоке Митя забыл про секретаря. Вспомнив, решил, что все равно протокол напишет сам.

Наум Сысоич в смущении одергивал подол рубахи и поглаживал промасленные волосы.

— Ишь ты, дела-то какие… Дела-то, а? — повторял он. — Но я ничего, православные… Миру угодно, а я что же?

И он беспомощно разводил руками, не зная, что ему делать дальше, и от этого смущался еще больше.

— Не бывало это дело у рук, мужички. Не знаю, с какого конца и подступиться…

Митя пошел на выручку окончательно растерявшемуся деду.

— А мы безо всякой волокиты возьмем да и начнем, — сказал он решительно.

— И я это же думаю, что безо всякова Якова. Народ мы лесной и к этому не свычный…

Слова деда Наума окончательно успокоили Митю.

— Ну так я начинаю, товарищи! — громко выкрикнул он.

— Давай, давай, а мы послушаем, — отозвались козлушане.

— Да отоприте дверь там… Духота! — пробасил Мокей и опустился на пол, приготовившись слушать.

Митя неожиданно для самого себя заговорил с козлушанами так же просто, как бы говорил с Зотиком.

— Укажите нам другой путь, как не в артель? — спрашивал собрание Митя и тотчас же отвечал сам: — В работники к Анемподисту Вонифатьичу или по деревням к богатым мужикам? Могут ли Зотик, Терька или Вавилка в одиночку и корму на зиму скоту наготовить, и дров запасти, и на промысле управиться? Не могут… Дадут ли одному Зотику, Терьке или Вавилке пороху и дроби в кредит? Нет! А артели, хотя бы и молодежной, советская власть даст, головой ручаюсь, что даст… Если у нас будет артель; позволит ли она Денису Денисычу обманывать на пушнине, порохе и товаре? Тоже нет. Артель сама сдаст пушнину государству и сама получит за нее и деньги и тиар.

Митя говорил так убедительно и о таких близких всем делах, что артель, казавшаяся большинству собравшихся еще час назад дикой затеей, у многих теперь уже не вызывала сомнений. Козлушане сосредоточение молчали.

— И красный товар будет? — прервала молчание щеголиха Митриевна.

— На пушнину и товар будет, — подтвердил Митя.

— Ниток бы юрошных, голубчики! Скажи, ведь замучились. Керосину бы, а то жирник жечь приходится…

— А мне дробовик, и чтоб на тридцать сажен бил! — крикнул Амоска.

— Духовитого репейного бы масла, волосы смазывать, — тоненьким голоском пискнула кривоногая Сосипатра, но Анемподист Вонифатьич так посмотрел на нее, что она сжалась и спряталась за сарафан Фотевны.

— Они тебе смажут. Они тебе смажут!.. Распустили уши-то. Тоже купцы выискались. Тут вам наскажут соловья на сосне! — Глаза Анемподиста Вонифатьича забегали по лицам присутствующих. — А я так думаю, что не надо этого дозволять, мир честной. Против закону божьего это. Купечество даже и в библии освящено, а они, голь-шмоль бесштанная, купцовать хочут. Не надо, да и только! Да разве будет прок из дела, затеянного еретиком? А о небесной каре забыли? — Лицо Сизева побледнело, борода затряслась.

Поднявшийся вслед за его словами шум заглушил речь Мити.

— Не надо-о! — кричали одновременно все сизевские дочки во главе с Фотевной.

— Не желаем! — изо всех сил орали Зиновейка-Маерчик и его жена.

— Красного товару давай! — кричали остальные.

— Юрошных ниток!.. Иголок!.. Керосину!.. Спичек!..

— Дробовик! Дробовик!.. — визжал, вытаращив глазенки, Амоска.

Дед Наум растерялся и не знал, что делать.

— Богом прошу: перестаньте реветь! Ну можно ли эдак-то…

Но собрание не унималось.

— Я вот тебе дам «не надо», — вдруг грозно поднялся с пола Мокей и подвинулся к Анемподисту.

В избе сразу стало тихо.

— У самих всего полно, а другим не надо? — подхватила Пестимея, а за ней и Митриевна.

— Замолчите вы, окаянные! — качнулся в сторону женщин Мокей, и они тотчас же смолкли.

— Вот бы кого председателем-то! — крикнула Мартемьяниха.

— И то правда, мир честной… Мокеюшка! Стань-ка сюда, ко мне поближе, для порядку, — обрадовался дед Наум. — А то, скажи, не способиться одному.

Мокей подошел к столу и уставился из-под мохнатых бровей на притихших козлушан.

— Предлагайте высказываться, дед Наум, — шепнул Митя, — я кончил.

— Ну как, мужички? Поговорим? Только по порядку. Так и быть, начну первый.

Дед Наум старческим, слегка тягучим голосом начал:

— Дело уж теперь, как ни верти там, Анемподист, а слаженное. Артель-то и в бумаги записал Митьша, и с бабами обсудили все. Потому что охотничьей артелью, по нашим местам, конечно, никого не испугаешь: спокон веков одиночкой в тайгу не хаживали, как есть она тайга, а человек в ней иголка… Даже и сильный мужик в ней не в редкость хизнул от пустяковины, а тут вон они какие добытчики, им и подавно… И я об этом передумал за эти дни. А потому — с богом да в добрый час! — Дед Наум перевел дух и продолжил: — С богом, ребятушки! Только работайте так, чтоб один перед одним, как мужики на помочи. И все сообща, сообща, а не как Анемподист, только в свой рот гребом гребет и не нагребется… Живите миром, по заповедям господним. Не обижайте друг друга. Ну, а если раздор между собой пойдет, то это будет уже не артель, а осиное гнездо. Пуще всего бойтесь раздору! Не слушайте скверных, смутительных слов, которые будут пущать про каждого из вас. А что это будет, тут и к бабушке не ходи…

Дед Наум сдвинул брови и пристально посмотрел на Анемподиста, Фотевну и Зиновейку-Маерчика.

— Старики-то наши раньше, как какая неустойка, в артель сбивались… Сбивались, сбивались в артель, — словно возражая невидимому противнику, несколько раз махнул дед Наум и сел.

Слушая деда, Митя очень хотел возразить ему. Он хотел сказать, что христианский подход к артели неверен, так же как и ссылка на прежние артели, потому что артели тогда были кулацкие и работа их в большинстве сводилась только к борьбе со зверем и суровой природой в этом захолустном раскольничьем углу.

Подмывало сказать, что теперь их основная задача в другом — в борьбе с Сизевым, с Белобородовым, со всем косным козлушанским бытом. Но подумал: «Ничего, только бы начать», — и это удержало его.

Первыми зашевелились женщины, заговорили вполголоса, искоса поглядывая на Мокея. Красный товар, юрошные нитки, пуговицы, иголки, керосин, спички — вот что волновало жителей захолустной Козлушки. Обо всем этом они могли бы проговорить хоть до утра. Но на народе бабе говорить в Козлушке было не принято — засмеют! И дальше перешептываний дело не шло.

Анемподисту Вонифатьичу очень хотелось поговорить, но он не мог осмелиться — Мокей приводил его в трепет: «Зверь черный, а не человек. Сразу дух вышибет. А потом иди ищи с него».

Он скорбно вздохнул и негромко сказал:

— Уж коли старый да малый взялись — жди толку… Пойдемте домой, дочки. Пожалуй, еще с еретиком спутаешься, сам еретиком станешь… К бесу в когти лезете! — уже более громко и зло выкрикнул он и вышел вместе с дочками.

В избе стало просторнее.

— Так, значит, голосуем, товарищи? — спросил Митя.

— Чего же еще там, давай!

— Всем товар нужен…

— Председателем артели предлагаю товарища Ернева, Наума Сысоича.

— Правильно!

— Дедушку Наума!

Женщины осмелели и хором начали хвалить деда.

— Справедливый старик! Чужим не покорыстуется!.. За чужую копеечку не запнется… — кричали вдовы Козловы.

— Ты мне обязательно дробовик, да сам выбери, дедынька, — не отходил от председателя Амоска.

Наум Сысоич топтался у стола и все повторял:

— Ну вот, Митенька, и слава богу! Если пойдет по-хорошему все, то и слава, слава богу…

Глава XXV

Протокол № 2 Митя переписывал несколько раз. Ему хотелось написать коротко и ясно. Ясности в конце он добился, но краткости достичь так и не смог.

В приложении к протоколу он подробно описал имущественное состояние и социальное положение членов артели.

— Один бедняк, один безымущественный пролетарий, остальные середняки и ни одного зажиточного… Как не помочь — помогут!

— Я тоже думаю, что должны бы помочь… — говорил дед Наум. — Да нам не много и нужно. Давай-ка подсчитаем, Митя. Терьке дробовик надо? Надо. Вавилке винтовчонку какую-нибудь — тоже беспременно. Тебе тридцать второй калибр необходимо: с такой, как у тебя, берданкой на одном порохе прогоришь. Пороху по две банки на брата — клади десять фунтов. Дроби по десять фунтов — пуд десять фунтов… Патронишек десятка по два, пистонов по три сотни, капканов там соболиных десятка два… И пиши, пиши, что рассчитаемся за все. До копеечки рассчитаемся пушнинкой. Не таков, мол, дедушка Наум, чтобы не рассчесться.

Митя исписал тетрадку, а до конца еще было далеко. Надо было написать в райком комсомола информацию о работе, начатой среди козлушанской молодежи, попросить литературы, плакатов, бумаги… Надо было составить корреспонденцию в газету.

— Тут, брат, только начни, а дел и на коне не увезешь, — посочувствовал Мите дед Наум. — Великое ли дело — дом, хозяйство? Одно не переделаешь — другое само просится. А тут артель, обо всем надо подумать.

Сам дед Наум начал подготовку к первому выходу артели на рубку и пилку дров. С утра скрипело и шипело на дворе старенькое точило, блестели на солнце лезвия топоров. Ребята по очереди крутили ручку. Дед Наум правил топоры, пробуя лезвия на ногте.

Амоска, оттолкнув уставшего Терьку, тоже брался за ручку и яростно крутил, склонив голову набок. После топоров стали править поперечные пилы.

На второй день к обеду Митя закончил «канцелярию», вышел на крыльцо и облегченно вздохнул. Яркое солнце ослепило его. Перед ним раскинулась деревенька, и впервые по-иному посмотрел он на избы и дворы козлушан. Впервые по-новому увидел большой дом Анемподиста, ощутил широкую пасть его двора, ненасытную утробу амбаров, завозен и кладовых.

— Погодите! — не удержавшись, крикнул Митя в пространство. — По-го-ди-те!

Глава XXVI

Отшумели пьяным половодьем реки, легли в каменные берега. Но мутны и глубоки в них воды. Еще бродит в них весенний хмель. Поднимаются они, как на опаре, и вот-вот вновь выплеснутся через край от июньских дождей.

Наконец «обрезались» горные речки и реки, вынырнули из глубин валуны, закурчавились, заплясали на шиверах всплески струй. «Пролегли» броды, сомкнулись разорванные половодьем тропы. Близился покос — горячая, страдная пора в горах.

Артельщики, покончив с заготовкой дров, вышли из лесу. В обед на ерневской Рыжушке прискакал Амоска.

— Баню топи скорей, тетка Феклиста! — крикнул он, а через миг его звонкий голос уже раздался под окнами Матрены Козлихи: — Топи баню, тетка Ивойлиха!

Вечером, с притороченными к седлам топорами, сумами и туесками, подъезжая к Козлушке, Зотик, Митя, Вавилка и Терька радостно вдыхали запахи банного дыма и жилья. У околицы молодые артельщики не утерпели и карьером ворвались в деревню, оставив старого председателя медленно спускаться с горы верхом на слепой мартемьяновской Соловухе.

Ребят трудно было узнать, так они загорели. Особенно Митю — в холщовых Зотиковых штанах, холщовой рубахе, в обутках, перетянутых под коленками, и в белой войлочной шляпе. В этот вечер в бане Митя впервые за свою жизнь с наслаждением хлестал себя веником, а после бани уснул, не дождавшись ужина, на кровати Феклисты.

— Умаялся, да еще в бане разомлел, вот оно и сбороло. — Дед Наум тихонько прикрыл Митю Феклистиным одеялом. — Ты уж, дочка, в амбаре переспи эту ночь. Жалко мужика тревожить…

…Шестимесячный щенок Жулька замолк и, перекосив голову, слушал. Левое ухо у него торчало, как рог, а правое обвисло, словно надломленное посредине. Оловянные глаза щенка выражали полнейшее недоумение. Стоило ему только замолчать, как «там» начинал скрестись «он». И Жулька уже вновь визжал, лаял, скреб когтями кору дуплистой пихты до изнеможения.

Таинственный обитатель дупла изводил Жульку. И так изо дня в день. Иногда щенок, увлеченный осадой, забывал даже время кормежки. Корытце с налитым в него снятым молоком постепенно чернело от утонувших в нем мух.

— Опять нет кобелишка, сдуреть бы ему, — жаловалась Палашка домоправительнице — вековухе Аксинье. — Совсем от двора отбился, второй день простоквашу телята пьют.

— Со свету сживет за кобелишку тятенька. Последи ты за ним, — распорядилась Аксинья.

Когда отощавший Жулька появился на дворе, Палашка по беспокойному виду лайчонка определила: «Пожрет и улизнет. Беспременно улизнет, пропастина…» Она затаилась.

Жулька, старательно вылизав корытце, в два прыжка махнул за ворота. Палашка выскочила из засады и кинулась следом. Перебегая от дерева к дереву, она вскоре услышала взвизгивания щенка. Глаза Палашки загорелись охотничьим азартом.

«Уж не на зверушку ли какую?.. А ну, как барсук!»

Палашка уже было подумала вернуться за Аксиньей, но щенок замолк, уставившись в отверстие дупла.

«Бурундучишка, наверное…» Она выскочила из засады.

Жулька еще азартнее залился лаем.

— Цыц ты, волк тебя задави!

Щенок отскочил в сторону и сел, вздрагивая от волнения.

Палашка заглянула в отверстие дупла старой пихты и увидела там металлический блеск портфельной застежки.

— Господи Исусе!.. Не клад ли? Да воскреснет бог… и расточатся врази его, — торопливо зашептала она, озираясь по сторонам. — Не скрылся бы с виду! К кладу, говорят, вперед пятками подходить надо…

Палашка отпрянула от дерева и, пятясь, подошла к пихте. Нащупав дупло, сунула туда руку и с криком отдернула: из дупла, задев коготками, метнулся полосатый зверек.

— Бурундук!..

Через минуту Жулька звенел далеко в лесу, загнав бурундука на буреломину.

Трясущаяся Палашка вновь сунула руку, нащупала портфель и, задыхаясь от волнения, потянула:

— Пол-не-хонький!..

У Ерневых кто-то хлопнул калиткой. Палашка как подрубленная упала и животом накрыла портфель, готовая драться за находку до смерти.

С минуту полежав без движения, она поднялась, сунула портфель за пазуху и бросилась домой.

Митя проснулся поздно:

— Проспал! Ушли, а не разбудили…

Но в следующий момент он вспомнил, что они уже выехали из лесу, что сегодня воскресенье и они отдыхают.

Митя повернулся на бок и почувствовал ноющую боль в плечах, спине и кистях рук. Поднимаясь с кровати, не мог удержать вырвавшегося стона. В избу вошла Феклиста:

— Отоспался? Уснул без ужина…

В голосе Феклисты Митя уловил материнское участие.

Помимо боли в пояснице и плечах, Митя не мог по-настоящему согнуть ладоней, и когда умывался, вода с них скатывалась. Он не успевал донести ее до лица.

Багровые мозоли царапали щеки и лоб. За завтраком распухшие пальцы неловко держали ложку, и щи расплескивались по скатерти.

«От топорища это. Зато на работе от других не отставал», — утешал себя Митя.

— Одеревенели ладошки-то… В покос у меня тоже пухнут рученьки первую неделю. Дай-ка я мазью их смажу. — Феклиста принесла сметаны и топленого масла. — Теперь еще ложечку деготьку парового, и руки как пух сделаются.

Митя покорно подставил Феклисте ладони, и она втерла в них пахучую мазь.

— Городской ситец не держит, рвется — холстину просит, — глядя на лопнувшие Митины мозоли, засмеялась она и добавила: — А дедка с Зотиком чуть свет на рыбалку ушли.

Митя недоумевал, как это можно после двухнедельной работы в лесу в первый же день отдыха отправиться на рыбалку. Но, скрывая свое удивление, сказал:

— Меня-то чего же не разбудили, и я бы пошел…

— Карусель-то, карусель-то, батюшки!..

Анемподист Вонифатьич ворочался с боку на бок, но сон бежал от него, и он смотрел в темноту, повторяя:

— Карусель-то, карусель-то какая!..

Слово «карусель», подвернувшееся невесть откуда, лучше всего определяло создавшуюся обстановку.

— Не спишь, старик? — спросила Фотевна.

— А ну вас к бесу, окаянные, прости ты меня, господи, ночью спокою не дают!.. — Анемподист уцепился за оклик жены и ругался долго и с причетами, стараясь сорвать зло.

Два дня и две ночи клокотало его сердце. Все сизевские распрятались по углам, боязливо наблюдая за стариком. Баловень Анемподиста, Жулька по неопытности кинулся с лаской к ногам хозяина и от пинка отлетел в сторону. Девки из рыжих сделались пепельными. Фотевна ходила пришибленная и решила в неурочный день топить баню:

— Может, на горячем полке, в пару, поотойдет.

Утром, до солнца, Анемподист уже поднял дом. В предрассветной мгле доили коров. Заглушенно шумел сепаратор в погребице. Блеяли, похрюкивали, топали копытцами козы, овцы, свиньи, телята. Бесшумно сновали по дому Вонифатьичевы чада, шепотом отдавала хозяйственные распоряжения Аксинья.

Анемподист гремел в амбаре, переставляя с места на место бадейки с медом, и разговаривал сам с собой:

— Вот карусель, карусель-то заварили!..

— Ты, Зиновей Листратыч, одним словом, может, сомневаешься во мне, так вот тебе, как перед престолом всевышнего! — Анемподист поднял глаза и перекрестился. — И лошадь и седло… езжай, копейки не возьму! Как-никак кровный мне доводишься — худо ни добро, зять. А они, брат, в ложке воды утопят человека… Есть, говорит, в Козлушке Зиновейка-Маерчик, так и пишет — Маерчик, кулацкий зять, плут и лентяй, и неизвестно, отчего идет он напротив артельного дела.

Сизев помолчал и опять заговорил вполголоса:

— Чистое дело — карусель! Поперек горла, видишь ты, стали мы им. Один, говорят, кулак, а другой в поддужных у него ходит… Гнида, ногтем его, можно сказать, а вот поди же — прямиком в газету, так и эдак, так и эдак… Бабе твоей тут мучишки, убоинки, медишку… Своя кровь ведь она мне доводится! Сколь ни сердись, а кровь… А и дел-то тебе — весточку Денису Денисычу передать, и от себя скажи: подкоп, мол, и под тебя ведут, с головой можешь провалиться… Всю ночь на коленках перед угодниками простоял, и вот, Зиновей Листратыч, слушай, что я надумал…

Ушел Анемподист от Зиновейки успокоенный и дорогой даже запел церковную стихиру.

В волость собирался Маерчик. Надо было решать, а Митя не знал, как быть.

«Пусть едет Вавилка! Мне нельзя… Подумают еще, что от горячей работы сбежал».

Дед Наум настаивал, чтоб ехал Митя. Ивойлиха просила отрядить Вавилку:

— И кожи из выделки взять надобно, и мелочишки кое-какой купить.

Терька с Зотиком не знали, на чью сторону встать, Амоска же предложил послать с важными бумагами его.

— С Зиновейкой и я не заблужусь, а что проку в волости от Вавилки? Ну что проку? Пошлите меня, ребятушки, я помозговитей этого пентюшонка, а Вавилка поздоровей здесь с литовкой…

Упоминание Амоски о покосе вновь подхлестнуло Митю.

— Пусть едет Вавилка, — решил он, — а мы уж с тобой, Амос Фомич, зимой съездим.

Вечером Митя с Зотиком и Амоской сходили к дуплястой пихте. Со всеми предосторожностями вынули портфель и принесли домой.

Глава XXVII

На левом берегу реки Становой, на широкой излучине, раскинулись заливные луга. Мягкие и густые вырастают на них травы. В километре от заимки, на шивере, — «покосный брод».

Утрами с лугов вместе с медвяными запахами цветущих трав доносится в Козлушку неумолчное скрипение коростелей, крик перепелов и кряканье уток. После ночных дождей молочная пелена тумана надолго закутывает соседние с лугами горы, лесную чернь и речное ущелье. В знойный полдень дрожит и плавится над лугами марево, рябит в глазах.

Душно в эту пору в лугах. Горяч, густ и прян воздух. Обливается пόтом с головы до ног человек. Единственное спасение в полуденные часы — река.

Дед Наум сам примеривал косьевища[32] литовок по росту артельщиков и привязывал ручки.

— Против пупу, не выше и не ниже, должна быть ручка у литовки, — пояснил он Мите. — Ниже — поясницу будет ломить, выше — плечам надсадно…

Отбитые и направленные еще с вечера косы поблескивали голубизной стали.

Одна за другой, в пестрых сарафанах, заправленных по-мужски в холщовые штаны, верхом на лошадях выскакивали с брода на берег бабы. Стройная, с матово-белым, не поддающимся загару лицом Феклиста спрыгнула с седла у балагана. За ней — высокая, худая Матрена Ивойлиха, мать Вавилки. Сзади всех — с большими, мужичьими руками, с морщинистым, рано постаревшим лицом — Агафья Мартемьяниха, мать Терьки.

— Ко-о-о-о-бы-лу! — донесся крик с противоположного берега.

Стоявшие у балагана женщины, Митя, Зотик и даже лошади повернули головы на крик.

Дед Наум тоже уставился в сторону брода:

— Кричит будто кто-то, бабы?

— Да Амоска ведь это! С собой не взяла, домовничать оставила, а он следом…

— Перевези его, Зотик. Кашу мне варить помогать будет, — распорядился дед.

Зотик вскочил на не расседланную еще Рыжушку и рысью въехал в воду.

Амоска никак не мог успокоиться:

— Сами на покос, а меня дома… Домовника нашли!

— Щенок, вози его тут! — огрызнулся Зотик.

Он высвободил правую ногу из стремени, Амоска легко вскочил на коня и уселся позади Зотика. Шум шиверы и постукивание копыт о плитняк заглушали ворчание Зотика.

— Мы совсем было хотели кошку в лапти обувать да за тобой посылать, а ты сам явился, — услышал Амоска, когда Рыжушка выскочила на травянистый берег.

— Ворчи там еще, я вот дедыньке Науму пожалюсь!

Перебравшись на покос, Амоска уже не мог простить воркотни Зотика и, спрыгнув наземь, крикнул:

— Я тебе покажу кошку! Ты у меня подразнишься!

К стану Амоска предусмотрительно не пошел, а залег в траву и решил обождать, когда мать уйдет косить.

«Сгоряча-то еще выпорет при народе. Что с нее взять?» — подумал Амоска о матери.

Ждать пришлось недолго. Вскоре все ушли косить.

Впереди, без шапки, в белой посконнице, шел дед Наум. Следом за ним, широко расставив по прокосу ноги, в мужских шароварах и обутках косила Агафья Мартемьяниха, за ней — Ивойлиха, за Ивойлихой — Феклиста. Феклисту поджимал, наседая на пятки, Зотик, за ним — Терька, и сзади всех, отстав на половину прокоса, «мыкал горе» Митя.

Правее, в другом конце луговины, вытянулись в нитку, как журавли в небе, восемь Вонифатьичевых дочек и девятая — Гапка Маерчиха. Еще правее, объединившись в бабью артель, косили Омельяниха и Орефьиха Козловы. Левей, у кромки леса, взмахивали косами Мокей с Пестимеей.

Дзинь! Дзинь! — рассекает воздух.

Жжиг! Жжиг! — доносится со стороны сизевских и Мокея.

Прокосы исстари козлушане начинают от кромки леса и гонят к реке: вода манит косца, да и трава к реке растет в наклон.

Дед Наум обмакнул литовку в воду, перекинул ее через плечо и пошел по росистой, низко скошенной траве легко и уверенно. Следом за ним вышли Агафья Мартемьяниха, Матрена Ивойлиха, чуть покрасневшая Феклиста со сбившимся на шею платком. Зотик и Терька тоже намочили литовки в реке и, смеясь, догоняли женщин. А Митя все еще бил сплеча косой по высокой траве, путался ногами в неподрезанной кошенине, втыкал носок литовки в кочки и поливался потом, изнемогая на длинном прокосе. Мите казалось, что прокос бесконечен, что с каждым взмахом у него в связках кистей и в локтях лопаются жилы. Но он упрямо косил и косил крепкую траву.

Когда дед Наум у балагана показывал, как нужно держать у литовки носок и пятку, как подкашивать и сбрасывать с косы в ровный ряд зеленую, на глазах вянущую траву, все казалось легко и просто. Такой же простой и легкой казалась работа, когда Митя смотрел со стороны, как косили другие. А теперь носок литовки отяжелел и поминутно зарывался в землю.

«Не докосить… упаду», — думал Митя. И эта мысль еще больше расслабляла его. Но он, стиснув зубы, все же упрямо шептал:

— Докошу! Сдохну, а докошу!

А за спиной слышал страстную мольбу Амоски:

— Дай, дай литовку, я помогу тебе!

Но продолжая заплетаться в траве косой и ногами, Митя по-прежнему бил по зеленой росистой зыби. Он уже не смотрел на далеко ушедших косцов и махал косой с тупой безнадежностью, чувствуя, что вот-вот свалится с ног.

Наум Сысоич остановил Митю:

— Дай-ка литовку, сынок!

Красный, на трясущихся, подгибающихся ногах, Митя с трудом сделал несколько шагов. Амоска вырвал у него косу и передал деду.

Хотелось опуститься на скошенную траву и промочить горло, но Митя пересилил себя и непринужденно сказал!

— Не ладится что-то у меня…

В памяти деда встал он сам, двенадцатилетний Наумка, на длинном прокосе среди мужиков. Сзади Наумку поджимает и косой и насмешками двадцатилетний верзила, кпереди ухватывают косами мужики и бабы. Горит трава под взмахами двух десятков кос.

«Убирай пятки! Подсеку!..» — слышит изнемогающий Наумка и из последних сил гонит прокос к реке…

В старческих глазах Наума засветилась ласка.

— Литовка у тебя никуда, сынок. Смотри-ка, все жало заворотилось. Да тут хоть и того ловчее косец отстанет.

Дед обтер лезвие пучком травы и, обхватив косу, стал править оселком завернутое жало.

Митя отдышался.

— Берись! А я сзади стану, сноровке тебя поучу…

Женщины, Зотик и Терька не останавливаясь прошли к лесу и уже делали новые прокосы.

— В науке стыда нет, сынок, давай-ка! — Дед Наум, поместившись сзади Мити, взял литовку. — Ноги пошире, и корпус на литовку… вот так. Высоко не подымай, носок все время легонько кверху, а пятку над самой землей. Вот эдак.

Руки Мити одновременно со взмахом косы сделали широкое полукруглое движение. «Как вокруг оси», — подумал он.

— Пяткой, пяткой норови. Ниже, ниже, с мочкой прихватывай!

Дед незаметно убрал руки и отошел в сторону.

Митя по инерции сделал несколько удачных взмахов, но потом вновь стал брать «вполтравы» и путаться.

Дед снова обхватил косу сзади Мити и прошел с ним по прокосу до конца. Навстречу, возвращаясь от реки, заходили косцы.

— Меня эдак же дедынька выучил, — сказал Зотик.

— А меня дядя Мокей выводил, — отозвался Терька.

Митю удивило, что над его неумением не смеются даже ребята. Только позже он понял, что и они в свое время мучились так же.

Он опять стал самым последним и опять отстал на половину прокоса. Но его радовало, что кошенина уже идет ровней, а вал травы у него только чуть поменьше, чем у Терьки.

— Не сразу на гору, — словно угадывая его мысли, сказал дед Наум и, вновь обхватив косу сзади Мити, прижался грудью к его спине. Коса с сочным джиканьем стала сбривать густую, мягкую траву, и Мите вновь показалось, что теперь-то постиг хитрую науку и может без посторонней помощи свободно и легко чертить зеленые полукружья.

Когда повернулись от реки к лесу, из-за щетинистого увала Седлухи вырвались первые брызги солнца.

Кончив прокос, Митя с трудом разогнулся, словно поднимал с земли не точильный брусок, а двухпудовую гирю.

…Солнце стояло над головой, заливало землю горячими потоками. Женщины сбросили платки, сняли холщовые шаровары и повыше подоткнули сарафаны, чтобы продувало. Ребята после каждого прокоса мочили голову в реке, обливали друг друга, жадно пили. Но уже на середине нового прокоса во рту пересыхало, соленый пот заливал глаза… От нагревшейся травы пыхало жаром, как от печки.

Митя слабел с каждой минутой. Работа в лесу, когда он пилил и колол дрова, казалась ему сейчас детской забавой. Каждый взмах косы давался теперь с огромным напряжением.

«Машину бы на эти луга…»

Мысль о машине возникла, когда Митя, словно поскользнувшись, с помутившимися глазами стал тихонько опускаться на траву.

«Не видел ли кто?» — тревожно подумал он и, поднявшись, снова взмахнул косой. В горле было так сухо, словно он проглотил песок. Дед Наум, кончив свой ряд, подошел к нему и сзади тронул за плечо:

— Пойдем-ка, Митя, обед варить — бабы докосят…

— Ну что ж, пойдем, пожалуй… Вот только бы прокос пройти…

— Отощали без варева. Идите-ка скорей, мы прихватим.

Женщины стали заходить новый прокос, а Митя с дедом направились к становищу.

— Я думал, не выдюжишь до обеда, а ты, смотри-ка… Так же вот и со мной попервости бывало. Отец у меня, покойничек, строгий был. Косишь — свет из глаз выкатывается, а он все торопит, все торопит…

Горячий ветер, огненные потоки полуденного солнца, раскаленные, дышащие жаром травы нагрели голову, распалили лицо, грудь, спину. Митю неудержимо влекла река.

— Пойди-ка да выкупайся. А я уж тут с Амоской управлюсь.

Амоска схватил Митину литовку и начал косить у балагана. Он бойко помахивал косой, захватывая неширокий ряд, но косил чисто.

— Дедынька, дай-ка я к бабам побегу! Я им погрею пятки, я их погоняю, — сказал Амоска.

— Нет уж, сынок, давай обед варить, а то бабы отощали у нас…

Раздевшись на ходу, Митя бросился в воду. Ощущение блаженного покоя и радости охватило его. Силы вернулись. В диком восторге кувыркался он в воде, плавал, «мерил дно», опускаясь в плотные, холодные глубины. Вынырнув, хлопал по воде ладонями и снова нырял и плавал.

Вечером женщины уехали в Козлушку.

Митя лежал у костра и думал об уехавших. Дотемна они будут доить коров, ставить опару — переделают уйму незаметных бабьих дел. Ночью, задолго до света, затопят печи, вновь выдоят коров, напоят телят, накормят птицу, выпекут хлебы и до восхода солнца отправятся на покос, чтобы косить до вечера.

«В покос бабы спят на ходу», — вспомнились Мите слова деда.

«Машину бы сюда, и тогда весь бы этот дьявольский труд — к черту!» — думал Митя.

Синий дымок костра стлался по лугу. Наум Сысоич отбивал косы на стальной бабке. Отблески костра зайчиком прыгали по высветленному лезвию.

Размеренные удары сливались с сухим потрескиванием пихтовых дров, с перекликами ночных птиц, с плеском речных струй.

В котелке бурлила каша. Зотик, Терька и Амоска охапками таскали из валов завядшую траву — устраивали постели. Митя, опрокинувшись навзничь, глядел в небо.

— Не заснул еще, сынок? — заговорил дед Наум. — Я вот и говорю. Ежели бы годочка хоть с два покрутиться бы с вами — оперились бы, поднялись бы на свои ноги, В земле ужо належусь… отдохну…

Дед не закончил и замолчал.

Митя задумался о нем. Душевная ясность, подкупающая простота деда, жажда жизни только ради того, чтобы помочь ребятам стать на ноги, изумляли Митю.

Мохнатые, как золотые шмели, в тихом небе возникали звезды. Сырыми запахами мочажин и осоки наносило с лугов. Митя не слышал, как ребята нарезали хлеба, принесли с реки туес со сметаной и заправили кашу. Проснулся он от прикосновения руки к его плечу:

— Вставай-ка, сынок, поужинай…

Полусонный, черпал он из котла слегка пригоревшую кашу, полусонный, отвечал на вопросы. Голова его склонялась и падала. Он откинулся назад и вновь уснул.

А у костра еще долго шумели и смеялись ребята.

Глава XXVIII

Зиновейка-Маерчик ехал молча. По тому, с каким ожесточением пинал он под бока ленивого сизевского Карьку и визгливо ругался, Вавилка понял, что Маерчик злится.

Вавилка никак не мог понять причину злобы Маерчика. Утрами, вместе с своей лошадью, Вавилка оседлывал для Маерчика Карьку, вечерами варил уху из хариусов, наловленных им же.

«А он все злится, все колется…»

Большой и добродушный Вавилка начинал даже бояться плюгавенького, ершистого мужичонку. Переезжая один из бродов, Вавилка не успел сдержать лошадь, и Гнедко, кинувшись в воду следом за Карькой, обдал холодными брызгами шею и спину Маерчика. Маерчик взвизгнул, повернул лошадь и начал ожесточенно бить плетью Вавилкиного Гнедка по голове, по глазам.

— Исхлещу! Исхлещу до крови!..

Вид Зиновейки был так грозен, что Вавилка оцепенел и долгое время ехал далеко позади.

— Белены объелся…

К концу пути Маерчик дошел до того, что его раздражало решительно все: и жаркое солнце, и слепни, кружившиеся над лошадью, и Карька, уже не обращавший внимания на пинки и свирепые удары плетью.

Коротконогий, с лисьими волосами (рыжими с краснинкой), Зиновейка с детских лет начал «глотать оплеухи и пинки». Матери он лишился рано, отца не помнил вовсе. Вырос Зиновейка в чужих людях. Вместе с синяками и шишками износил не один десяток оскорбительных прозвищ. Позже от побоев и прозвищ бегал из одного села в другое. Но в новом селе ему наклеивали новое прозвище, а деревенские ребята, по мере роста Зиновейки, от кулаков начали переходить к кольям. Из рыжеголового кривоножки он стал Аршин с шапкой, потом Маерчиком. Неизвестными путями прозвище это из большого села Быструхи вместе с Зиновейкой перекочевало в глухую, отдаленную Козлушку.

В Козлушке Маерчик осел надолго, «выхватив» из Вонифатьичева стада такую же рыжую, как и он сам, кривобокую Гапку.

— Черт дьявола найдет! — смеялись козлушане.

Из работников Анемподист Вонифатьич Зиновейку прогнал, и Маерчик долгое время, пока не поставил избенки, жил с молодой женой у Мокея Козлова в бане.

— Я вам покажу Маерчика! На всю округу в газету: Маерчик лодырь, Маерчик плут! Врете, песьи дети! Маерчик не плут и не лодырь!

И снова принимался колотить ленивого Карьку, а глаза Зиновейки, налившиеся кровью, сверкали, как у разозлённого хорька.

На пятые сутки горная тропа выбежала на проселочную дорогу. Тайга поредела, горы обмякли. К вечеру перед глазами Вавилки раскинулось большое районное село. Вавилка даже Гнедка остановил:

— Три церкви! А домов, а улиц! Заблудишься, ей-богу, заблудишься…

Вавилка поравнялся с Зиновейкой и попытался заговорить с ним:

— Ухо тут надо держать востро, а то из-под сидячего коня уворуют.

Маерчик не отозвался, но Вавилка все же решил ни на шаг не отставать от него.

Зиновейка долго «путлял» по кривым переулкам, пересек несколько улиц, долго ехал вдоль крайней и, наконец, подворотил к высокому дому с раскрашенными воротами.

Маерчик слез с лошади, молча передал повод Вавилке и, прихрамывая на кривых, натруженных долгой верховой ездой ногах, заковылял во двор.

Вавилка в белой, войлочной — раскольничьей — шляпе, в обутках, в холщовой толстой рубахе, верхом на завьюченной лошади обращал на себя внимание праздных скалозубов. Посыпались насмешки:

— Эй ты, пенек листвяжный, продай свой войлочный блин за медный алтын!

— Не тронь его: не видишь, он кержак!

— Стой, братцы, я вот его по дружбе нюхательным табачком угощу…

Звероподобный, с подбитым глазом пьяный верзила двинулся к Вавилке, но ворота распахнулись, и перетрусивший паренек въехал на просторный, чисто выметенный двор.

Вавилка спрыгнул с седла и угодливо стал расседлывать Зиновейкиного коня. Потом он отстегнул подпруги у своего Гнедка и снял седло вместе с сумами.

Денис Денисович закрыл ворота.

— Пожалуй, гостенек дорогой, — Ивойлыч по обличью, кажется? Седла-то можно в амбар, а сумины дай-ка сюда, в кладовку я положу. Подальше положишь — поближе возьмешь. Тут, брат, у нас у стоячего подметки срежут, и не учуешь. Охальники, мастеровщина! — Денис Денисович презрительно махнул рукой.

Вавилка так обрадовался Белобородову в этом селе, где, как начинало казаться ему, живут сплошь плуты, что готов был броситься ему на шею.

— Чую, что не обкладывайся у вас тут, — сказал он. — Прилипли какие-то репьи — продай да продай шляпу. Насилу отбился… Народ!

Вавилка сокрушенно махнул рукой и вздохнул. Ему хотелось еще поговорить с Денисом Денисовичем о плутовитом здешнем народе, но Белобородова на крыльце уже не было.

В просторной, с крашеными полами передней Вавилка долго крестился на угол, заставленный иконами, тряхнул подбитыми в кружок волосами и по-мужски пробасил:

— Здорово живете!

— Сюда, сюда проходи-ка, Ивойлыч, — услышал он голос Дениса Денисовича из глубины дома.

По крашеным половицам Вавилка шагал осторожно, точно боялся поскользнуться. В столовой с пестрыми узенькими дорожками половиков, с пузатым шкафом для посуды, с зеркалом на стене сидел Маерчик и ел дымящиеся щи.

И в этой комнате Вавилка долго крестился и кланялся на иконы. Перестал молиться он только тогда, когда заслышал шаги из боковой двери и неожиданно увидел перед собой… Митю!

Вавилка так оторопел, что не сказал даже приготовленного им «здорово живете», а уставился на Митю с раскрытым ртом.

— Ворона залетит… губошлеп!

Паренек, ткнув пальцем в разинутый рот Вавилки, прошел мимо него и сел на лавку. Только тут Вавилка понял, что обознался.

Голос разительно похожего на Митю парня был другой, да и ростом он был выше, а волосы на голове посветлее.

Из соседней комнаты вышел Денис Денисович, а за ним — старая, нездоровой полноты женщина с желтым, одутловатым лицом и лимонно-желтыми глазами.

— Потрапезуй-ка с дороги, Ивойлыч, — пригласил Денис Денисович.

Вавилке нравилось, что Белобородов называет его по отчеству, как мужика. Повесив шляпу на гвоздь, он стал перед иконами и опять замахал рукой, завстряхивал густыми волосами при поклонах. Кончив молитву, осторожно опустился на лавку.

— Обознался-то я как!

— Как обознался, Ивойлыч?

— Городской в Козлушку к нам приехал парень, Митрием Шершневым звать. Ну в аккурат как два яйца с-под одной курицы, так и он с твоим парнем, Денис Денисыч. Только твой будто повыше ростом да побелей на волос, а то и не отличишь.

Денис Денисович отвернулся к окну и глуховато сказал:

— Парфен! Ночь над головой, а коров с поля нет. Сядь-ка на Чалку…

Полная, желтолицая женщина поставила перед Вавилкой миску щей, положила металлическую ложку. Вавилка осторожно взял ложку, внимательно осмотрел ее и, с непривычки обжигаясь, сосредоточенно начал есть.

«Купец… чистый купец. А мы-то его в Козлушке абы чем да абы как… Стыдобушка…»

Тревожные сны до рассвета одолевали Вавилку. Попала он будто неизвестными путями в широкий круг и бегает в нем, как заяц. Со всех сторон ползут, скаля зубы, с подбитыми глазами здоровеннейшие верзилы.

— Шляпу отдай, шляпу! — шепчет в самое ухо один.

— Слезай с коня! — приказывает другой.

Вавилка проснулся весь в поту. В окно глядело утро. Руки дрожали, когда надевал обутки и снимал крючок с двери. Торопливо перебежал двор. Крупно стукало сердце, пока открывал ворота конюшни.

— Здесь! Слава тебе, господи!

Вавилка обнял Гнедка за шею и поцеловал в мягкие, пахнущие потом и сеном губы.

В узкой спальне с единственным окном, плотно закрытым ставней, было душно и жарко. Прикрученная керосиновая лампа чадила нагоревшим фитилем. Денис Денисович лежал на горячей перине. Волосатые ноги комкали стеганое одеяло. Рядом, отвернувшись к стене, по-детски подложив пухлую восковую руку под такую же желтую щеку, спала Глафира.

— Митрий Шершнев… сынок богоданный…

По лицу Дениса Денисовича пробегали судороги.

— Сынок!.. Сук-кин сын… Ссу-у-у-у-кин сын! — визгливо вскрикнул он и сам испугался своего голоса.

Глафира повернулась на постели, открыла лимонные глаза.

— Грех мучает? Помолись за упокой рабы божьей Федосьи… — И снова заснула.

— Тебе что не спать, корова яловая, — бормотал Белобородов, — жизнь всю проспала. А тут вот крутись, мучайся за всех.

Долго лежал с пылающей головой и воспаленными бессонницей глазами Денис Денисович. И вот не то дверь бесшумно отворилась, не то через стену вошла «она». Стала рядом с кроватью и молча уставилась на него. Денис Денисович отчетливо увидел сине-черный галстук на белой шее и даже родинку под правым глазом.

«Стой, я обману… заговорю зубы, а потом…» — как в горячке, подумал он и хрипло спросил:

— Откуда ты, Фенюшка?

И она точно подломилась, опустилась на лужайку и, раскачиваясь, как пушинка, поплыла по травяным волнам. Денис Денисович погнался, хотел схватить ее, хотел коленом прижать к земле, но она была неуловима…

Белобородов сел на постели, смахнул выступивший на лбу пот:

— Сколько лет прожил спокойно, а вот поди-ка, опять!

Он ступил на холодные половицы и опустился на колени. Но молиться не мог: прочитанные корреспонденции вновь завладели им безраздельно.

— Змееныш… Бесово отродье…

Нет, не мог молиться Денис Денисович. Он встал, поднял фитиль в лампе, выдвинул ящик стола и зашелестел бумагами. Потом поспешно, точно опасаясь, что кто-то может вырвать их из рук, сунул бумаги в черную пасть голландки.

Огонь взялся не сразу. Уголки толстых учетных карточек обуглились и погасли. Денис Денисович выхватил пучок спичек, чиркнул и сунул в бумагу. Бумага, точно ожив, запестрела длинными рядами строчек. Через минуту в печке горкой рыхлился пепел. Белобородов захлопнул дверцу и сел к столу.

Четыре пустых конверта лежали перед ним. Он достал чистый лист, схватил карандаш и, крепко нажимая, написал:

«Сукины сыны вы все!»

Вчетверо сложил лист, взял конверт с адресом «В редакцию газеты «Степная правда» и сунул его туда.

В три других, бόльших по размерам, натолкал старых газет и аккуратно заклеил все пакеты, смочив палец в стакане с молоком.

Потом тихонько открыл дверь и, осторожно ступая босыми ногами по скрипящим половицам, с лампой прошел в кладовую к сумам Вавилки.

— Так-то вот лучше, — возвращаясь в спальню, шептал он. — Умняцкий старичонка… Над паром, говорит, подержи, а склеишь молоком.

Денис Денисович потушил свет и лег. Но сон бежал от него.

В щели ставни просочились полоски света.

«Попу покаяться доведется… давно не тревожила, про сынка услыхала…»

…Пушниной Денис Денисович тогда еще не занимался — скупал мед, воск, масло. Начинал входить в силу, женился на дочери купца Сабашникова, больной и тогда уже желтой Глафире.

Безродная восемнадцатилетняя Фенюшка Шершнева жила у Сабашниковых в работницах. С Глафирой она перешла к Белобородовым.

Вскоре после женитьбы, в летний Николин день, Сабашниковы загуляли. Собралась волостная знать. Денис Денисович крепко захмелел. Хмельного привезли его домой, а ночью он вломился в клетушку к Фенюшке.

Растерзанная, в слезах, девушка прибежала в спальню к Глафире.

— Терпи и молчи, а грех случится — покрою, — посоветовала болезненная Глафира.

Через год родился сын. Для виду Глафира полежала в постели. Фенюшку же отправили на пасеку. Сына назвали Парфеном. За мальчиком ухаживали обе. Обе привязались к нему.

Перед германской войной Денис Денисович развернул пушное дело. Надолго уезжал в Москву, в Нижний. Дома повел другую жизнь: Глафиру не замечал, Фенюшку бил.

Молчали и все сносили женщины. У Фенюшки родился второй мальчик, но скрыть этого теперь не удалось.

Денис Денисович обвинил Фенюшку в распутстве и вместе с новорожденным выгнал на улицу. Женщина осмелилась отправиться в город искать управу. Ушла — и как в воду канула.

Разные носились потом слухи… Болтали, будто бабы-ягодницы нашли в лесу задушенную женщину, а возле нее грудного ребенка; будто плачем он и навел ягодниц на мертвое тело. Предполагали, что сама задавилась на домотканом пояске. На шее у мальчика нашли крестик, а на крестике — записочку с двумя только словами: «Митенька Шершнев».

Разное болтали по деревням… Белобородова дважды вызывал исправник, но оба раза от исправника приезжал Денис Денисович «пьяней вина». А грянула война — забылись и слухи.

И вдруг, как гром в ясном небе, в Козлушке Дмитрий Шершнев и эдакий подкоп под него, Дениса Денисовича Белобородова, подводит! Есть от чего прометаться на постели всю ночь!

Глава XXIX

За завтраком Вавилка подолгу смотрел на щеголевато одетого белобородовского сынка. «И так же губа верхняя топорщится, когда смеется…»

С Парфена Вавилка переводил взгляд на Глафиру и Дениса Денисовича, думал:

«Умрет скоро, пожалуй, желта больно, а, видать, добряцкая женщина. Глаза такие теплые-теплые!»

Денис Денисович сидел нахмуренный.

Маерчик ел торопливо и так быстро вылез из-за стола, что Вавилка удивился: «Я еще — господи благослови, а у него уж — спасибо за хлеб, за соль». Поднялся и он и тоже хотел было вылезти из-за стола, но Денис Денисович удержал его:

— Ешь как следует… Дорогу тебе и без Зиновея укажем.

Вавилка успокоился и стал жевать с таким аппетитом, что Парфен не выдержал и незаметно для взрослых передразнил его.

— Пойдем со мной, я укажу тебе, — сказал Денис Денисович. — Кожи-то, говоришь, у Хрисанфа Самойлыча в выделке?

— Ему, мамка сказывает, тятенька увозил. Две кожонки у нас: одна с нетельчонки-пестрянки, а одна с яловки-криворожки, обезножела в прошлом году… Но спервоначала бы мне, Денис Денисович, казенные дела обделать, пакеты куда следовает сдать.

— Бери и пакеты.

— Потоньше который — в ящик, говорит, опустить. В город оно пойдет. Ящики будто у вас такие есть. Спустишь письмо в щелочку, и оно кому следует прямо в руки. Митьша это мне сказывал. И будто по проволоке люди за тыщи верст разговаривают друг с дружкой.

Денис Денисович молчал и шел нахмуренный.

Долго кружили по переулкам и улицам. На площади остановились возле дома с железным ящичком у двери.

Вавилка обрадовался ящичку, как родному:

— И штучка невелика, а вот поди же…

Он осторожно достал маленький конверт, подошел к ящику, опасливо опустил письмо в щель и боязливо отдернул руку.

— Иди-ка с богом!

Потом вновь долго кружили по улицам и переулкам. Дело близилось к обеду, когда подошли к большому дому. У крыльца, у заборов и поодаль стояли привязанные лошади. Народу было так много и весь этот народ так не похож был на козлушан, что Вавилка начал потрухивать: «Не выдернули бы деньги из кармана».

В кармане у него были завязаны в платочке две трехрублевые бумажки.

— Давай-ка пакеты-то, а то, брат, тут сразу…

Вавилка охотно передал пакеты Денису Денисовичу:

— Митьша сказывал, чтоб на пакетах вроде бы расписались и чтоб пакеты обратили бы мне, а бумагу себе оставили…

— Знаю, меня не обдурят. Стань тут, в сторонке.

Белобородов ушел, а Вавилка, придерживая карман, остался ждать. Несколько ребят с расстегнутыми воротниками показались ему особенно подозрительными.

«Молокососы, а курят уже… Эти обработают, и не учуешь…»

Денис Денисович вернулся не скоро. Вавилка забеспокоился:

«Уж не украли бы у него бумаги!»

Денис Денисович вышел веселый. У Вавилки отлегло от сердца.

— Едва добился… На-ка вот, — и Белобородов подал пустые конверты с надписью на них красным карандашом. — К Хрисанфу же так попадать, — принялся объяснять он, — сначала все прямо, потом свернешь налево, потом опять прямо, потом за угол направо, и наискосок будет старенький домишко.

Денис Денисович ушел, а Вавилка все еще стоял и повторял: все прямо, прямо, потом за угол и наискосок…

Долго ходил он по улицам и переулкам и под конец так уходился, что забыл, в какой стороне находится дом Белобородова.

Белая войлочная — раскольничья — шляпа Вавилки и его растерянный вид обращали внимание встречных.

— Ты кого разыскиваешь? — спросил какой-то безбородый.

«Жулик, наверно, — подумал Вавилка и бросился от него через дорогу. — С вами, брат, только разговорись».

Солнце уже скатывалось за верхушки далеких гор, а Вавилка все разыскивал домишко кожевника.

Парфена Белобородова увидел случайно и так стремительно кинулся к нему, что чуть с ног не сбил.

И кожу Вавилка выручил, и товару купил с помощью Парфена. С ним Вавилка подружился быстро: сводили вместе лошадей на водопой, выкупались и были уже друзьями.

— К нам-то в Козлушку приезжай. А уж я тебя по таким омутам проведу, ну, что ни забросишь — харюз! Да харюзищи, брат, вот эдакие…

На другой день рано утром выехали. Вдалеке, задернутые дымкой, синели горы. Ниже широкой полосой чернела сбежавшая на равнину тайга.

Зиновейка-Маерчик ехал и тянул длинную, монотонную песню. Песня эта в горах, в тенистых ущельях с шумящими речками, с булькающими родниковыми ручьями, под равномерное цоканье подков о каменистую дорожку так заражала, что Вавилка и не заметил, как и сам начал подтягивать.

Сумы Маерчика были туго набиты, сердце его отмякло.

Глава XXX

Митя давно уже не брался за дневник: мешали артельные дела. Но сегодня он записал:

«17 августа 1927 г.

Дедушка Наум говорит: «Покос — каторга», а больше всего в покос он держится пословицы: «Час год кормит». Так что мне было не до дневника. Сено же в Козлушке — основная проблема, так как занимается деревня пушным промыслом и скотоводством. А хлеб зимой привозят из соседних деревень.

О покосе скажу в двух словах: жарко было.

Под конец дошли до того, что работали всю ночь, а спали в дневную жару. Ночью метали стога. Хорошо метать стога лунной ночью! Сухое сено от росы отволгнет — не обминается и не сыплется за воротник труха, когда подаешь его на стог или складываешь в копны. Всему я научился за это лето: и подкапнивать, и в копны класть, и на стог подавать. Мускулы мои окрепли: свободно выжимаю рукой пудовую гирю. На будущий год, уверен, дойду до двух.

Но буду записывать самое главное.

Покос кончился, и, по подсчетам председателя, накосили вдвое больше против прошлого года.

Но мало того, что покончили покос, — провели еще воскресник помощи неорганизованным вдовам. На воскреснике работали так, что в один день скопнили и сметали все сено вдовам Митриевне, Орефьевне и Омельянихе Козловым.

Глядя на нашу работу на воскреснике, к нам добровольно пришел Мокей Козлов. Хороший мужик! Не говоря ни слова, взялся он тоже за работу. Здорово поработал он в тот день. По целой копне на навильник подхватывал. А наш председатель, дедушка Наум, всю дорогу улыбался, и я окончательно теперь убедился, что дедушка Наум — золотой человек. Жаль только, что идет это все у него от христианской мистики, а не от сознания социализма. Из него мог бы выйти настоящий коллективист.

Я подумал, что Анемподиста задушит злоба, когда он глядел своими волчьими глазами на наш успех и радость… А все оттого, что накануне он наварил пива, а вечером рыжманки бегали по дворам и скликали «на помочь». Мы же, в свою очередь, обежали тоже всех и сказали, что без всякого пива завтра устраиваем воскресник помощи вдовам. Все ребята бегали, а дед Наум, как оказалось потом, тайком от нас ходил уговаривать Мокея.

В общем, «помочь» мы у Сизева сорвали. К нему пошли только Зиновейка с женой да вдова Митриевна. Но на воскреснике мы взялись в первую голову за ее сено. Она, конечно, бросила Сизевых и прибежала на свой покос и работала с нами до вечера. В этот день мы скопнили и сметали шесть больших стогов, а сизевские — худеньких три.

Между прочим, я никак не могу понять успеха Анемподистовой агитации у вдов. Даже в день воскресника я почувствовал, что бабы вздыхают. Неужто оттого, что не удалось попить сизевской медовухи! Даже наверное, что так. Анемподист готов грызть нас зубами.

На сегодня будет. Завтра рано утром надо ехать за жердями.

«18 августа 1927 г.

Я не могу не писать сегодня, хотя и устал так, что у меня гудит спина. Зотей Ернев еще в начале организации артели беспокоился о том, как же мы будем делить накошенное сено. Я тогда же предложил согнать скот в кучу, но мне возражали, что есть скот драчливый и что он будет обижать смирную скотину. Я не настаивал на своем предложении, и решение вопроса отложили. Сейчас же он всплыл во весь рост сам собой. Уже половина августа, мы откосились. Пора быстрым темпом готовиться к зимнему сезону, к выходу на промысел.

Надо было решать, как быть со скотом, с хозяйством, кому идти в промысел. Стали в тупик. Скот бросить не на кого. Я было предложил перевозить сено до осени. Но оказалось, что предложил я это по незнанию местных условий. Сено за рекой, и достать его можно, только когда станет Становая. Кому же остаться и как поделить и возить по разным дворам сено? Различные были предложения, но ни одно не устраивало. Запарились, в общем. Больше одного человека оставить на зиму мы не можем. А справиться одному трудно.

И вот тогда я вновь предложил согнать скот в один большой, хорошо устроенный двор. А чтоб скот не бодался и не обижал друг друга, наготовить жердей, устроить переборки, сделать кормушки, чего никогда раньше не делали, и поэтому половину корма скот втаптывал под ноги.

Я боялся за свое предложение. Думал, что будут меня крыть. Но получилось наоборот. Молчавший все время дедушка Наум сказал: «Правильно говорит Шершнев. Лучшего ничего не выдумаешь». Он еще добавил, как можно раздвинуть большой, хороший ерневский скотный двор, как его отремонтировать, сколько потребуется столбов, жердей, а также куда отделить молодняк. Я торжествовал.

Одним словом, сегодня до свету взялись мы за работу. Вырубили за день триста жердей. Завтра будем «сочить», то есть счищать с них кору. Послезавтра — возить и спешно переоборудовать двор.

Ухаживать за скотом и возить корм решили оставить Вавилку Козлова, а в помощь ему Амоса Мартемьянова. Правда, последний, несовершеннолетний еще коллективист, расплакался, сказал, что он собирался с нами на промысел. Но мы его уговорили, и он как будто бы согласился. Надо его еще немного обработать.

Вавила не возражал, но видно, что и ему сильно хочется идти на промысел. Однако из нас он самый сильный, а возить сено зимой — не шутка.

Итак — вторая победа!

Беспокоит меня только молчание райисполкома, райкомсомола и райохотсоюза.

В сентябре мы решили лично вместе с председателем ехать в район и оформлять артель. Нужно оружие, порох, нужны капканы.

Ничего не знаю о судьбе посланных с Вавилой Козловым корреспонденций. Необходимо выписать газету «Степная правда», нужны вороха книг.

Дорогой читатель! Не осуждай меня за неловкость моих слов: дело не в словах, а в делах».

Глава XXXI

Звон топоров, разносившийся по реке, деловитая суетня на ерневском дворе не давали покоя Мокею. Он стоял на берегу босой, без шапки, закинув удочку, в глубокой задумчивости.

А виноват во всем дед Наум.

— Умру, — говорит, — чую, что скоро умру, Мокеюшка, а они малосильны. Как им без большой головы?

Уже дважды прозевал поклевку Мокей, но не злился на себя за рассеянность. Еще раз закинул, еще прозевал и, свернув удочку, неторопливо пошел домой. В торбе у рыбака и без того было восемь крупных хариусов. «Как раз на добрый пирог!»

Ночью Мокей ворочался с боку на бок. На кровати было жарко. Он взял подушку и лег на пол, но было душно и на полу. Мокей встал и открыл дверь в темные сени.

Волны холодного, сырого воздуха поползли по половицам, освежили горевшую голову. Примолкшие в темноте избы мухи ожили и загудели, потревоженные неожиданным холодом, роем поднялись со стола и окон, кинулись на потолок, на печную трубу.

— Чуют осень, дохнуть им скоро, — вслух сказал Мокей.

И стал думать о близкой осени, о сборах на промысел, но и эти мысли не принесли успокоения.

Ему захотелось, чтоб Пестимея, заливисто всхрапывавшая на кровати, тоже знала, о чем он сейчас думает, разубедила бы его в том, в чем он был почти уверен и что он уже почти решил.

— Баба, а баба!.. — окликнул он жену.

Пестимея испугалась, увидав, что Мокея нет с ней рядом на постели, и услышав, что он откуда-то издалека зовет ее тихим и ласковым голосом.

— Где ты, Мокеюшка? — тревожно спросила она.

— Слушай, о чем я буду толковать…

Пестимея спустила белые ноги с кровати.

— Вот жили мы с тобой всю жизнь. Жили, робили, и никакой-то нам радости от этой работы, кроме как спину да руки натрудили… Слышишь ты, баба?..

— Слышу, Мокеюшка. А как же без работы-то?

— А помнишь, что говорил дедка Наум, что и он эдак-то жизнь прожил в труде и без радости. А вот сейчас умирать старику не хочется: охота посмотреть, как на будущий год машиной ребята сено косить будут. Я вот с ними день один робил: старательные ребята; куда одного пошлешь — все кидаются…

Мокей вначале хотел говорить так, чтобы Пестимея разубедила его, доказала бы ему опрометчивость его решения, но не мог.

— Двор они видала какой строят? Скотину из кормушек кормить хотят. Одного за скотиной ходить и корм возить оставляют. А как мне быть? Ну, Карюху я с собой возьму, провьянт завезу, а на ком ты сено возить коровенке будешь? И выходит, что до ледостава мне в промысел не идти, покуда сено не вывезу, а по чернотропу самая белка.

— Добытчики-то, они ровня ли тебе, Мокеюшка? Вот она где, закавыка.

В тоне Пестимеи Мокей не чувствовал возражения. Даже больше: за ее словами он чувствовал радость от того, что он собирается войти в артель. Сказала же она о добытчиках так, в угоду ему, зная, что это больше всего должно было бы беспокоить самого Мокея.

— Старательные они. Вон зимой Терька кулемками не меньше моего добыл. А главное — время я потеряю.

— Тебе видней, Мокеюшка… тебе видней…

Мокей замолчал. Пестимея посидела еще немного и легла.

«Ровно бы и голос даже переменился. Совета моего спросил, и так тихо, как попервости: «Баба», — говорит. А то все с рывка да с тычка… Дал-то бы бог…» — думала Пестимея.

Она поднялась затемно, а на рассвете уже вынула из печки душистый пирог с хариусами.

Мокей проснулся, когда на востоке чуть начинало цвести небо.

Ел, не поднимая на жену глаз.

Пестимея стучала кринками в сенях, спрыгивала в подполье за квасом, а он, все еще не разгибаясь, сидел над пахучим, горячим пирогом.

— Я вот пироги с харюзами люблю, поудить, а там, в артели, кто его знает, как будет?.. До рыбалки ли будет тогда?

Мокей все еще искал возражений против артели. Но тут же вспомнились ему слова дедки Наума:

«На народе работа — все равно что на помочи, один перед одним, и устали не чуешь».

Мокей решительно встал, широко перекрестился и шагнул к двери.

— Иди-ка с богом, Мокеюшка, — вслед перекрестила его Пестимея.

Она знала, куда так рано пошел Мокей. Шаг этот был одинаково необычен, страшен и серьезен и для него и для Пестимеи.

Мокей пришел к деду Науму, поздоровался. Молча вынул из-за опояски топор и принялся за работу.

Дед Наум не удивился приходу Мокея. Но Митя, Зотик, Вавилка и Терька ничего не могли понять и вначале чувствовали какую-то неловкость. Удары мокеевского топора были так ловки и сильны, что через час Мокей был безмолвно признан главным строителем скотного двора.

А Мокей, взмахивая топором, все думал: «Может, я еще так… пытаю только себя… Кто знает? Может, я пироги люблю с харюзами, поудить… а в артели работать надо».

Глава XXXII

Ударили первые утренники. Посветлели, поредели, словно градом обитые, непролазные уремы. В багрянцево-пунцовые сарафаны убрались по косогорам березы и осины, кровавым соком налились гроздья калины. Повыцвели шелка умерших трав. Прозрачней и голубей стал воздух, и оттого отчетливей выступили контуры дальних гор.

С каждым днем дед Наум, Мокей и Митя беспокоились все больше и больше:

— Осень над головой, а нам ни вестей, ни новостей…

Вновь расспрашивали Вавилку, как он опустил письмо с корреспонденциями в газету, как и куда сдал пакеты в районе.

Вавилка, представивший по приезде Мите пустые конверты с расписками, вначале был совершенно спокоен. Ему стыдно было сознаться ребятам, что в большом селе он растерялся, плутал и что пакеты сдавал не он, а Денис Денисович. Но частые расспросы Мити и деда Наума встревожили и его.

— Не сплутовал ли уж он, братцы, чего?.. — обмолвился однажды Вавилка. — Что-то рожа у него больно красная сделалась, как отдавал мне эти самые, как их… пустые пакетики. И глаза — как мыши по закрому: туды-суды, туды-суды…

Вавилка сознался, что пакеты он сдавал не сам, а через Дениса Денисовича.

Тревога усилилась. Решили съездить в Чистюньку, в сельсовет: уж не там ли лежат бумаги, которых так давно ждет артель от районных организаций?

На солнцевосходе Зотик и Митя выехали.

Тридцать километров до Чистюньки тропа вьется по правому берегу Становой.

За сизевской мельницей поднялись в гору и поехали над рекой. С высоты скал в черноту глубоких омутов опрокинулись отражения пихт. Лошадь едущего впереди Зотика тоже будто опрокинулась и забавно перебирает ногами. С тропы со звоном падают в воду камни.

На крутиках у Мити кружится голова. Он невольно натягивает поводья и откидывается в противоположную сторону. А Зотик и по «козьим» обрывам едет ходким шагом и беспечно поет песни.

Деревня Чистюнька раза в три больше заимки Козлушки. Дома в ней богаче, ворота раскрашены цветистей. Посреди, над крышами домов, вознесся купол старообрядческой моленной, куда по праздникам ездят и козлушане.

Деревню на две равные части разрезает стремительная речка Чистюнька, впадающая в Становую. В вершине речки, в сорока километрах, заимка Быстрый Ключ. Эти три небольших поселения и составляют Чистюньский сельсовет Р-го района.

В помещении сельсовета пусто. Бородатый раскольник Поликаха Троеглазов, председатель сельсовета, только что вернулся с мельницы. Зотик и Митя заехали к нему во двор.

Поликаха сложил мешки в амбар, распряг лошадь, закатил под навес кованую телегу и пригласил ребят в дом.

Зотик долго молился на образа. Митя стоял сзади.

Поликаха с любопытством смотрел на него из-под густых, напудренных мукою бровей.

— А ты что же лба не перекрестил? — сурово спросил он Митю и не подал ему руки. — Табашник, поди?

Митя смущенно отдернул протянутую руку.

— Письма, говоришь? Не знаю, ничего не знаю о письмах. Вчера из района вернулся — и сразу же на мельницу: мука вышла. А тут за делами Феопеныч присматривает. Он сейчас рыбу удит, к вечеру вернуться должен был… Попытай у него.

О Мите Поликаха знал. Знал и об организованной им в Козлушке артели. И не одобрял.

— Ты что же смотришь, Поликаха? Кто хозяин в сельсовете? С кого потом ответ спросят? — подогрел его однажды Анемподист Вонифатьич, встретившийся Троеглазову на пути в район. Как и Анемподист, Поликаха снабжал своих односельчан-охотников порохом, дробью, обменивал огнеприпасы на пушнину.

Они решили припугнуть Митю:

— А ты что же, парень, власть совецку признаешь, али как?

Митя еще больше растерялся. Ему, подавшему заявление в комсомол, — и такой нелепый вопрос.

— Декрет, видно, свой выпустил? Каждый, видно, свои декреты выпущать теперь может… А нам так ровно бы на волостном съезде сказывали, что сельсовет — власть на местах, а не всякий там, кому в башку взбредет. Ровно бы и не по порядку дела ведешь ты, парень. Ты, может, кто тебя знает, какой-такой, а сельсовет отвечай. Документы сельсовету казал?

Эта длинная речь председателя сельсовета рассмешила растерявшегося было Митю.

— Ну, о декретах с тобой мы в райисполкоме поговорим, — сказал он Троеглазову, — а вот ты скажи мне, председатель, что это у тебя в сборне[33] творится? По колено грязь, полон угол икон, делами правит выживший из ума сторож… Что ты на это скажешь? — Троеглазов часто заморгал и попятился, а Митя продолжал: — Так слышишь, обо всем мы в райисполкоме с тобой поговорим, я на днях еду туда. А Феопеныча ты потрудись сам разыскать. Пойдем, Зотик.

После обеда у отца Феклисты, свата Зенона, Митя и Зотик вернулись в сборню. Тут старый, со слезящимися глазами и морщинистыми щеками, на которых насохла рыбья чешуя, Феопеныч выскребал лопатой мусор. Председатель Поликаха Троеглазов, конфузливо отвернувшись от Мити, прошел к своему дому с охапкой снятых им в сборне икон.

На месте икон Митя и Зотик увидели портрет Калинина.

Феопеныч распахнул большой некрашеный шкаф:

— Вот моя имущества. Глядите сами…

Митя взглянул на пыльные полки. Кроме порыжелых номеров газеты за 1923 год в шкафу лежал неразрезанный, несомненно случайно попавший сюда экземпляр журнала «На ленинском пути».

Глава XXXIII

Регистраторы районных учреждений терпеливо прочитывали разбухшие, засаленные страницы журналов «входящих бумаг». Наум Сысоич, в праздничном кафтане, в новых обутках и новой войлочной шляпе, и Митя, в финке, с брезентовым портфелем, внимательно наблюдали за лицами регистраторов.

— Нету, товарищи граждане. Не поступало.

Дед Наум и Митя переглянулись.

Председатель райохотсоюза товарищ Вьюн, сухонький и словно продымленный, с давно не бритыми щеками, перебегая от шкафа к шкафу, нашел наконец нужное дело. Перегнувшись через барьер, он торопливо стал читать по отпечатанному на машинке:

«С верховскими заимками увязаться и произвести предварительное обследование зимой сего 1927 года…»

Вьюн победно взглянул на Митю и деда Наума:

— Видите, товарищи? В плане вы тоже значитесь. У меня все по плану… Плановость — залог успеха!

— От плана нам ни жарко ни холодно. Нам нужен порох, организацию артели необходимо закрепить сейчас, — возразил Митя.

Товарищ Вьюн метнулся к одному из шкафов, взобрался на стул и быстро зашелестел бумагой. Через минуту он достал новые планы.

— Вот, смотрите! — он уперся тонким перстом в одну из граф перспективного плана. — Первая кварта двадцать восьмого года, и никакая гайка!

Митя упорно настаивал:

— Коллектив организован без обследования. Давайте нам типовой устав артели, давайте огнеприпасы. Мы уполномочены подписать договор.

Председатель несколько раз пробежал из угла в угол. Схватив со стола папку «Отчеты и доклады окротделу», он перелистал несколько страниц, подбежал к барьеру и снова начал читать:

— «В первой кварте сего 1927 года, в целях режима экономии, с санкции предрика товарища Санкина, решено произвести обследование верховских заимок на предмет организации там в 1928 году охотколлектива. Означенную работу поручено, по совместительству, провести в боевом порядке райагенту госторга Денису Белобородову, как знатоку местного края…»

Митя прервал чтение и выразительно свистнул. Наум Сысоич опустил голову.

— Больше не надо… Ваше решение неизменно, товарищ Вьюн? — сдвигая брови, спросил Митя.

Председатель перевернул страницу и, упершись пальцем в какую-то строчку, приготовился к новой тираде.

Митя махнул рукой и повернулся к двери.

— Шкуру-то медвежью забыли! — мгновенно изменившимся голосом крикнул вдогонку Вьюн.

Дед Наум поднял медвежину, свернутую трубкой, и вышел вслед.

Ночью на постоялом дворе, лежа ничком на кровати, Митя плакал. Спина его вздрагивала. Он глубоко зарыл лицо в подушку и до боли в скулах сжимал зубы.

— Поедем-ка домой, сынок. Бог с ними со всеми, без них живы будем, — сказал дед Наум. — Хотя оно конечно, будто обидно…

Он говорил еще что-то, но Митя уже не мог слушать этот ласковый и скорбный голос.

Три дня беспрерывных споров и униженных просьб к угреватому, в грязной косоворотке, секретарю райисполкома о допуске к предрику товарищу Санкину довели Митю до неистовства. Обиднее же всего было, что происходило все это на глазах у дедки.

«Ну, что я… У меня впереди целая жизнь, я двадцать раз переживу, забуду… А он…»

Из кабинета предрика, в который они так долго не могли попасть, перед тем как их наконец впустили, вышла откормленная, толстая, кричаще разряженная женщина. Черные шелковые чулки на слоноподобных ногах обозленному Мите напоминали змеиную кожу. А дурацкие слова: «Прощай, кошечка!», которые произнес товарищ Санкин в распахнутых уже дверях! И они, и мясистое лицо самого Санкина, и кокетливая улыбка накрашенной, жирной фурии, выходившей из кабинета, как из собственной квартиры, — все раздражало Митю.

Перед глазами всплывало скучное, зевающее лицо предрика, звучал его устало-ленивый голос:

— Напишите подробное заявление, передайте его моему секретарю, товарищи… Я направлю куда следует.

«Моему секретарю!.. Моему секретарю!» — злобно повторял Митя. Его раздражал самый голос Санкина. Слово «товарищ», о котором так соскучился Митя в Козлушке, в устах предрика звучало чужим и мертвым.

Хотелось повернуться на спину, но рядом сидел дед Наум, а Митя не решался прямо посмотреть ему в глаза.

«Ведь я — то знаю, что это не так, — думал он. — Пусть Санкин бюрократ, а Вьюн ненормальный, помешавшийся на планах чинуша, но ведь это еще не все…»

Митя стремительно сел и сказал;

— Пойдем!

В районных учреждениях Наум Сысоич не узнавал Митю.

«Эдакая смелость человеку дана… Ну вроде бы что я с Маерчиком. Взгляд ровно бы даже другой — пронзительно так смотрит».

И сейчас, когда Митин голос начал дрожать и срываться в крик, деду Науму стало страшно: «Не забрали бы парня…»

Но волнение деда вскоре улеглось. Новый человек, к которому они пришли, был на их стороне. И хотя он, как и Митя, говорил больше незнакомыми словами, смысл их понять было не трудно…

Веснушчатый и вихрастый, он был ростом чуть выше Мити, узенький в плечах. На нем были штаны, выпущенные поверх сапог. Наум Сысоич смотрел на него, на портреты в черных и красных рамах, на яркие плакаты и лозунги, протянувшиеся от стены к стене и спускавшиеся от потолка до самого пола, слушал его молодые, горячие выкрики и проникался к нему любовью.

Вот вихрастенький подбежал к Мите, схватил его руку и начал трясти. Потом подбежал к деду, схватил и его за руку. Рука была горячая и сильная, а глаза такие же острые, как у Мити.

Потом они с Митей взяли свои портфели и чуть не бегом вышли из комнаты. Наум Сысоич с трудом поспевал за ними.

«Ну, теперь держись, Вьюн!» — с торжеством подумал дед.

Они вошли к секретарю райкома партии.

У стола, заваленного бумагами, стоял коренастый, бритоголовый человек, держа у левого уха трубку. На вошедших он не обратил никакого внимания, продолжая стоять и хмуриться.

Дед Наум робко и недоуменно смотрел то на черную трубку, то на блестящий желтый череп бритого и коренастого человека. Тот тихонько гмыкнул в трубку и еще сильнее нахмурился.

— Ты кончил? — спросил он невидимого собеседника.

Дед Наум невольно оглянулся по сторонам. В комнате, кроме них, никого не было.

— Товарищ Санкин, ты поедешь и сделаешь доклад! Что? — строго спросил в трубку бритоголовый. Брови его высоко взметнулись над переносьем. Потом он ловко бросил трубку на рогульки, сел и взглянул на вошедших.

Дед Наум удивился быстрой перемене в его лице и голосе.

— С чем пришел, Михаил? Садитесь, товарищи.

— Мы к тебе, товарищ Бобрышев, по большому и важному… — начал вихрастенький. — Насчет волокиты… и бюрократизма…

— Рассказывай.

Голос товарища Бобрышева стал мягче, а серые глаза смотрели уже совсем ободряюще.

— Нет, я не буду рассказывать, пусть лучше он сам расскажет. Тут, брат, как из тысячи и одной ночи. Даже не верится, что в двадцать седьмом году, при советской власти, у нас с тобой под носом обделываются такие дела.

Товарищ Бобрышев повернулся в кресле и перевел свой взгляд на Митю:

— Давай-ка, а мы послушаем.

Дед Наум не выдержал и тоже сказал;

— Верно, Митьша, сам обскажи.

Митя говорил вначале спокойно и тихо, но потом голос его постепенно окреп.

Наум Сысоич кивал головой, когда он говорил о себе, и хмурился, когда Митя говорил о нем и его работе. В таких местах деду Науму хотелось сказать, что это не к чему рассказывать, но он боялся, как бы не сбить Митю.

Митя рассказал о бедах, свалившихся на Козлушку прошлой зимой, об агенте госторга Белобородове, об Анемподисте Вонифатьиче и о том, как ребята решили организовать артель. Внимание, с которым слушал его секретарь райкома, время от времени отмечавший что-то карандашом, успокоило Митю. Но когда Митя начал рассказывать о Вьюне и Санкине, его вновь захлестнула ненависть.

Выйдя от секретаря райкома, все трое заговорили разом. Митя, обращаясь к вихрастому, сказал:

— А ведь я, сознаюсь тебе, Редькин, смалодушничал, отчаялся уж было. Думал, не выйдет наше дело.

И он зашагал, возбужденно размахивая портфелем, не замечая прохожих.

Глава XXXIV

Обратный путь в Козлушку показался Мите и деду вдвое короче.

Ни перепадавшие дожди, ни испортившаяся дорога не омрачали приподнятого настроения. Ехавший впереди дед Наум временами сворачивал с тропинки и, пропустив Митю, долго ехал сзади, наблюдая за вьюками: не перетягивает ли какой-нибудь?

У седла Мити и деда Наума перекинуты большие кожаные сумы, нагруженные под завязку. Больше всего радовали деда Наума отобранные и оставленные на складе земотдела легонькая пароконная сенокосилка и сепаратор.

«По первопутку обязательно вывезти надо», — думал он всю дорогу.

Митю занимали свои мысли. Вначале он думал только о том, что его, Митина, статья с фотографией в середине появится в «Степной правде» за подписью «Д. Шершнев». Статью прочел секретарь райкома товарищ Бобрышев, выправил и отдал перепечатать машинистке. Митя сидел рядом с машинисткой и неторопливо сам диктовал статью. Машинистка, пожилая и, должно быть, очень добрая женщина, расставила отсутствующие знаки препинания и перепечатала статью без помарок. Второй экземпляр статьи Митя захватил с собой.

В статье ему особенно понравились и запомнились, правда сильно исправленные и дополненные товарищем Бобрышевым, фразы: «Нужно вызвать к деятельности огромные запасы молодежной энергии. Необходимо направить деревенскую молодежь по надлежащему руслу, и она разметет паутину чиновничьего бюрократизма, поможет взорвать закоснелый раскольничий быт, облегчит движение крестьянских масс к социализму».

После всего пережитого в районе, после двух длительных бесед с Мишей Редькиным и особенно после долгого разговора с товарищем Бобрышевым Митя вновь почувствовал, что с ним произошли большие перемены. Все сказанное им раньше, все сделанное несколько дней назад казалось необычайно далеким от того, что он скажет сейчас и сможет сказать или сделать завтра. Детской забавой выглядело недавнее писание дневника с перечислением личных заслуг, с установкой на «удивление» читатели через сто лет. «Надо изменить название дневника — первое. Надо выдрать все написанное раньше — второе. Надо найти не личный, а общественный подход к делу — третье…»

Так думал Митя. И до того захотелось ему поскорее выдрать из дневника все написанное раньше, что он незаметно перевел Гнедка с шага на рысь.

«Собрание в бане как средство борьбы с суевериями — глупо. Еще глупее история с портфелем и ненужной таинственностью. Но самая непростительная глупость — это согласие, из ложного стыда, на поездку Вавилки в райцентр…»

Вынув из кармана тужурки новенький комсомольский билет, Митя взглянул на него, ощущая крепкую связь с райкомом, с товарищами Редькиным и Бобрышевым.

«Ничего. Теперь я не один, — подумал он, — теперь помогут».

Митя хлопнул по туго набитым книгами сумам и сказал вслух:

— И вот они помогут… Надежные есть дяди!

Глава XXXV

Новые ружья пристреливали под руководством Мокея.

С утра у ерневской бани гремели выстрелы, привлекая ребят со всей Козлушки.

Хмурый и молчаливый Мокей спичкой измерял диаметр ствола и на каждое ружье ставил свою мерку. Целился он необычайно долго. Став на колено, обязательно снимал шапку, потом неторопливо пристраивал приклад к плечу и плотно прижимался щекой к ложу. От напряженного ожидания выстрела у ребят обострялся слух, дрожали колени и рябило в глазах.

Выстрел, однако, всегда заставал врасплох.

Затем Мокей вместе с ребятами бегом пускался к кружку, нарисованному углем на двери бани. Присев на корточки, считал дробины, спичкой измерял глубину пробоин и делал заключение:

— Держи-ка, Терьша, а я попытаю порошку добавить да пару саженок накинуть.

Мокей широкими шагами «накидывал» четыре метра от обусловленной черты, делал отметку и начинал мудровать над снаряжением нового патрона.

— Стволина, видишь, у него длинная и толстая, — говорил он. — Харч примет сурьезный…

Терька не отрываясь глядел на новенькую берданку. Ему очень хотелось выпалить из нее самому, но дядя Мокей «не опытал» еще ружья на все лады, и он терпеливо ждал.

Вечер, в который Митя с дедом Наумом привезли ружья, был событием для всей заимки. Разгорелись глаза козлушан. Громко ахали они, глядя, как развертывает дед Наум рогожу с берданок, как выгружает Митя из сум порох и дробь, капканы, книги.

Сообщение же деда Наума об отобранной и уже запакованной для артели сенокосилке и сепараторе вызвало толки в Козлушке и окрестных заимках на всю зиму.

Машина гипнотизирует крестьянина, о ней затаенно думают все. На Алтай сельскохозяйственные машины начали проникать в 1914–1918 годах. В Козлушке сепаратор был у Сизева. Но сенокосилки в этом горном отдаленном углу не было ни одной. Купленную машину Анемподист Вонифатьич не довез до Козлушки — утопил вместе с лошадьми и санями по последнему пути в Становой.

В начале этого вечера омрачена была радость одного только Амоски. С замиранием сердца следил он, как дедушка Наум и Митя распределяли новенькие ружья — Зотику, Вавилке, Терьке. Когда все берданки были розданы, сердце у Амоски остановилось.

— А мне? — прошептал он чуть слышно и уставился на Митю.

В глазах у него было столько ожидания и муки, столько страдания, готового излиться неутешными слезами, что Митя растерялся и неожиданно для самого себя, для дедушки Наума и Терьки сказал:

— Мы тебе, брат Амос, с дедушкой Наумом и Терьшей Терентьеву винтовку решили подарить.

Митя посмотрел на деда Наума и на Терьку, Те утвердительно кивнули головами. Амоска недоверчиво посмотрел на мать, стоявшую тут же, но и ее лицо было серьезно. Тогда Амоска успокоился.

— А пороху, а пистонов, а свинцу?

— И пороху дадим, и свинцу, и пистонов, — окончательно успокоил Амоску Митя.

Через минуту Амоска исчез из ерневской избы.

Дома он достал со стены винтовку и принялся ее чистить. Вернувшись домой, Терька и тетка Мартемьяниха нашли его на полатях, спящим с винтовкой в обнимку.

Начали готовиться к промыслу.

Дед Наум заставил женщин ежедневно печь хлеб, сушить сухари, круче наминать тесто и крошить лапшу. Сам же вместе с Мокеем занялся пошивкой новых обутков.

Ребята спешно вывозили с ближних грив дрова. Необходимо было вывезти и стога два сена, накошенного для осени на ближних лесных полянах.

Вечерами, заглядывая в книжки, привезенные из района, Митя все более и более убеждался, что многое им еще не начато, многое необходимо начинать немедленно, многое переделывать заново. Больше всего Митю огорчал коллективный скотный двор.

— В таком виде двор мы не можем оставить, — говорил он деду Науму. — Это значит дискредитировать идею.

— Что, что ты сказал?..

Митя повторил фразу, только что вычитанную из книги.

— Иначе, послушайте, что получается… — И Митя начал читать вслух: — «При зимнем содержании скота под навесом или в холодных помещениях часть поедаемого корма идет на согревание тела животного. В Сибири установили, что при содержании скота в теплом дворе сберегается 25 процентов корма, не считая потери корма при даче на пол. Построив кормушки, мы сберегаем корм, так как в кормушках корм не топчется, предохраняется от грязи, и животное лучше поедает его. При содержании скота в холодных помещениях добиться хорошей продуктивности нельзя». — Последнюю фразу Митя особенно выделил в чтении. — А что у нас? Кормушки мы сделали — это хорошо. Беспокойный скот отделили — тоже хорошо. Но ведь двор наш без крыши! Ведь корова наша в зимнюю пургу, в стужу согнется крючком и будет походить на ерша с четырьмя воткнутыми в туловище палками. — Образ согнувшейся на морозе коровы Митя тоже взял из только что прочитанной книги агронома Зубрилина. — Ведь в нашем дворе доильщицы в мороз будут обмораживать пальцы, а у коров чернеть соски! — Митю уже нельзя было сдержать. — Понимаешь ли, — воскликнул он, шагая по избе и размахивая книжкой, — каждый наш шаг, каждое наше дело должно быть сделано лучше, выгоднее и, главное, культурнее, чем это делалось раньше! Ведь смотрят же на нас… Понимаешь, дед, смотрят!

— Насчет скота, это ты резонно. Скотина в мороз вдвое больше жрет. Не хочет, да жрет, едой греется, кишкам работу дает. Да опять и по себе суди: на морозе и сам быстрее оголодаешь…

— Дедушка Наум! — голос Мити дрогнул. — Пусть лучше на неделю позже выйдем на промысел, но утеплим двор. Давай соберем совещание…

Председатель согласился.

«Производственное совещание» устроили в тот же вечер. Митя с книжкой в руках сделал доклад о необходимости отеплить двор.

— Смотрите, какой скот в совхозах, смотрите, какие дворы понастроили даже в безлесных районах, — показывал он всем иллюстрации образцовых скотных дворов и фотографии прекрасных коров — холмогорок и симменталок.

Женщины рвали книжки одна у другой, вскрикивали:

— Вымя-то, вымя-то!

Дед Наум «доложил» совещанию смету на строительные материалы:

— На столбы и на балки, я думаю, с-под Мохнатки вырубим стропильник — с ближней гривы, а лапнику у самого двора бабы с девчонками промежду делом наготовят.

К работе решили приступить в первый же дождливый день, когда нельзя будет возить и метать в сенник запас сена на осень.

Решение Митя запротоколировал в трех словах: «Постановили отеплить двор».

Глава XXXVI

Артель решила оставить Амоску в Козлушке в помощь Вавилке. Мальчик ходил расстроенный, огорченный и сторонился взрослых. «Вероломство» ребят, а особенно Мити, к которому он так привязался, вывело его из душевного равновесия. Наружно примирившись со своей долей, Амоска, однако, искал выход и вскоре нашел его. Но он стал теперь очень скрытен.

По нескольку раз в день исчезал из дому и дольше обыкновенного возился со своим любимцем — восьмимесячным щенком.

В день, когда работа на скотном дворе подходила к концу, Амоска негромко позвал своего Тузика.

Из-под амбара выскочил серый пушистый щенок и кинулся на грудь хозяину. Тот схватил Тузика за шею и потащил к навесу:

— Вы там пока двор кроете, а я себе кобелька обработаю…

Топор Амоска приготовил давно, отточив его потихоньку на ерневском точиле.

— Тузик, Ту-зик, — шептал он и трепал щенка по загривку.

Тузик перевернулся на спину и, смешно дрыгая лапами, уставился на Амоску глупыми коричневыми глазами.

«Связать, поди, стервеца надо. Не укусил бы». Сняв поясок, он связал щенку передние и задние лапы. При этом Тузик весело взвизгивал и стучал хвостом по земле.

«Не тяпнул бы за руку. Однако и морду надо связать…» Амоска побежал в избу за опояской. Тузик хотел кинуться следом, но только заерзал на одном месте и жалобно заскулил.

— Ту-узик! Ту-у-зик! — Амоска опасливо подошел и схватил щенка за голову. Обматывая ему морду Терькиной опояской, Амоска тихо уговаривал щенка: — Ту-у-зень-ка… тебе же лучше будет, дурашка. Какой из тебя ныне охотничий кобель, ежели ты телят и то боишься…

Потом он схватил Тузика в охапку и положил головой на бревно, на котором они с Терькой рубили дрова. Щенок, не понимая, в чем дело, беспечно следил за движениями Амоскиных рук. Амоска взял топор, попробовал на ногте острие и нагнулся к щенку.

Тузик беспокойно дернулся и уронил голову с бревна.

— Ту-у-зик! Ту-у-зик!

Амоска пощекотал щенку брюхо и вновь положил его голову на бревно:

— Благослови, господи!

Он взмахнул топором, и одно ухо, отсеченное под корень, отскочило в сторону.

Щенок рванулся, глухо взвизгнул и, обливаясь кровью, затряс головой.

Амоска испугался хлынувшей фонтаном крови, но, преодолевая страх, нагнулся и надавил коленом на щенка.

— Перетерпи… Господь терпел и нам велел. Тебе же лучше.

Он оттянул второе ухо и отрубил его.

Голова щенка залилась кровью. Тузик катался по земле, захлебываясь неистовым визгом.

Амоска бросил топор, дернул за петлю и освободил Тузику ноги. Щенок стремительно вскочил и через секунду исчез под амбаром.

— Опояску! Опояску! Стрель тебя в бок! — крикнул вдогонку Амоска. — Ой, попадет за опояску от Терьки!

Забросав землей кровяную лужу, Амоска обтер топор и воткнул его в старое место.

— Вот так-то лучше, — проговорил он. — Сказывают, будто без ухов-то собака крепче сердце имеет.

Оправившись от испуга, Амоска жалел, что заодно не обрубил хвост, и продолжал бормотать:

— Сказывают, без хвоста они прытче бегают. Соболя на одной версте догоняют! Хвост-то ведь тяжеленный.

Амоска хотел было вновь добыть щепка из-под амбара, чтобы отрубить ему и хвост, но раздумал:

— Без ухов и так безобразный кобелишко будет, а если и хвост отсечь, овечка овечкой сделается… Опять же без хвоста чем ему от мух отбиваться? Нет уж, бог с ним, пусть хвостом треплет…

Глава XXXVII

Мокей, без шапки, в промокшей от пота рубахе, подхватывал вилами смолистый пихтовый лапник и взметывал его на конек крыши. Ребята и дед Наум укладывали пихтовые ветки толстыми ровными рядами. Время перевалило за полдень. Феклиста дважды звала обедать, но артельщики не шли: решили закончить до вечера крышу, а вечером в бане отмыть налипшую на руки и лицо смолу.

Феклиста, Пестимея и Мартемьяниха с утра возились у печки: пекли, варили, готовили угощение артельщикам.

— Покормить как следует последние-то денечки…

Ивойлиха вытопила для артельщиков баню и тоже пришла помочь стряпухам.

— Гляжу я на наших мужиков, бабоньки, и диву даюсь: работают — как с огня рвут.

Пестимея тоже начала было рассказывать про изменившегося Мокея.

И вдруг они услышали крик.

Баб точно метлой вымело из избы.

— Убился кто-то, — прошептала побледневшая Мартемьяниха.

— Мо-кеюш-ка! — крикнула на всю Козлушку Пестимея и кинулась во двор. Она уловила заглушенный стон мужа. Охваченная тревогой, Пестимея остановилась в воротах. — Мо-кеюш-ка!..

— Уймите дуру бабу, — непривычно тихим голосом сказал Мокей. — Пустите, я сам.

Он попытался было привстать и со стоном повалился на землю.

Перепуганные Митя, Зотик и Терька кинулись поднимать его.

— Не надо, лежи, Мокеюшка, Христос с тобой, не надо, — бормотал, топчась на месте, растерявшийся больше всех дед Наум.

— Не держит, подлая… Отохотничал, видно, — тяжело опираясь на плечи ребят, сказал Мокей.

Большие черные глаза его налились скорбью.

Митя и Зотик уже несколько раз пересказывали историю падения Мокея с крыши, а козлушане все приставали с расспросами.

— Помочь думал. Сбросал лапник. Залез на крышу, шагнул и провалился между стропилами.

Митя повторял рассказ уже как автомат.

— С конька — на ясли, — добавил Зотик.

Митя каждый раз забывал сказать именно об этих подробностях, а Зотик напирал только на них.

Подружка Мокеихи, Митриевна, сбегала за лекаркой — старухой Селифонтьевной. Селифонтьевна пронесла в передний угол ковшичек со святой водицей и, накрыв его фартуком и воззрившись строгими глазами на образа, зашептала.

— Ишпей-ка, Мокеюшка, ишпей, — обернувшись, зашамкала она.

— Убирайся к дьяволу! — приподнявшись на кровати, закричал Мокей. — Чего сбежались? — крикнул он на набившихся в избу козлушан.

Ребятишки и женщины шарахнулись к двери.

— Кому сказано?

Козлушане вывалились из избы и столпились у окон.

— Дед Наум, достань-ка бересту да помоги мне… А вы, ребята, идите… Обедать идите…

Мокей сидел на кровати потный и бледный.

— Эка беда, подумаешь, дома на постели… В лесу зверь правую руку сломал — левой дорезал, левой шкуру снял, сам руку подвязками связал, присохло, как на собаке, в деревню не вышел даже…

Мокею казалось, что разговор отвлекает от острой боли. Прощупав ногу от щиколотки до коленного сустава, он спокойно сказал деду Науму:

— В цевке пополам лопнула…

Зотик принес охапку бересты.

— Невидаль какая, подумаешь, — сказал Мокей. — Иди-ка, Зотик. И ты, Пестимея, угощай мужиков. Мне и без вас не скучно… Вот только, видно, за соболем в нынешнюю зиму не побегу… — И опять глаза Мокея подернулись скорбной дымкой.

К концу обеда от Мокея вернулся дед Наум.

— Ну как? — в один голос спросили ребята и женщины.

— Ничего, — уклончиво ответил дед и сел за стол.

Пестимея не выдержала:

— Пойти хоть в щелочку посмотреть… К нему сейчас с молитвой надо подступаться: кипит сердце. Шутка в деле — этакому зверолову да без охоты остаться…

Несчастье с Мокеем изменило все планы. На общем собрании у кровати больного, по настоянию самого Мокея, решили взять на промысел и Вавилку.

У скота оставался один Мокей. Никакие протесты и доводы артельщиков не помогали. Задрав на кровать забинтованную ногу, он так ожесточенно тряс ею в доказательство того, что через две недели он будет плясать без костылей, что артельщики уступили.

— Из-за такой пустяковины — да двум мужикам на печке сидеть! Нет, уж хватит меня одного зиму с бабами на заимке лодырничать. Сено возить да скот кормить — это не на лыжах по горам бегать…

Вавилка ликовал. Дед Наум и Митя предложили в помощь Мокею оставить Амоску.

Мокей посмотрел на посеревшее вмиг лицо Амоски и решительно отказался:

— Куда его мне, только под ногами путаться будет.

Но Митя, Терька, Зотик и дед Наум уперлись.

— Ты Амоской не бросайся, — сказал дед Наум. — Скот напоить, корму подкинуть, во дворе убрать — во всякую дыру самому придется лезть… Это ты напрасно.

Амоска схватил Мокея за руку и, не отрываясь, глядел ему в глаза.

— А я говорю, что не надо! — сказал Мокей.

— А мы требуем, чтоб Амос остался! — решительно сказал Митя. — Ставлю на голосование.

Амоска испуганными глазами глядел на всех. Против оказались только он сам да Мокей.

Собрание перешло уже к обсуждению других вопросов, а Амоска все еще не отходил от Мокея, все еще держал его за руку. Незаметно Мокей наклонился к уху Амоски и что-то шепнул ему. Широкое лицо Амоски расплылось в улыбке, зарумянилось. Вскоре он забрался к Мокею на кровать и тоже зашептал ему что-то на ухо.

— Пестрю моего препоручаю тебе, Митьша, кобелю цены нет, — перед уходом артельщиков сказал Мокей грустным голосом. — А мы уж, видно, с Амосшей тут около коров промышлять будем.

И он хитро улыбнулся Амоске.

Лежать с утра и до вечера в дни сборов на промысел Мокею было не по силам. Приходу Амоски больной всегда радовался, как ребенок.

— Ну, как там у нас? — спросил он, приподнимаясь на постели.

За две недели болезни Мокей осунулся, глаза его запали, и еще гуще заросло лицо черным жестким волосом.

— Суетятся, — помолившись на образа, степенно ответил Амоска. — Через три дня в поход, а сегодня сухари в мешки ссыпают. Феклиста Зотику с Митьшей по новым штанам сшила. Кому, видно, беда, а кому радость: Вавилка-то ног под собой не чует, пропастина…

За окном взвизгнула собака. Мокей прислушался. Амоска выглянул в окно и шепнул:

— А я к тебе, дядя Мокей, с кобелем сегодня…

— Впусти его сюда, посмотрим, что у тебя за кобель.

— Тузик! — открыв дверь, крикнул Амоска.

Но Тузик только вилял хвостом и сидел не двигаясь.

Амоска закрыл дверь и начал уговаривать щенка:

— Кого испугался, дурачок? Ты не гляди, что у него борода, как хвост у коня, — он добрый. Иди!

Амоска вынул из кармана кусок хлеба и показал его Тузику.

Озираясь по сторонам, пушистый, волчьего окраса щенок вошел в избу, стукнул несколько раз хвостом о порог и прижался в угол.

— Тузик! Тузик! — поманил Амоска.

Щенок сделал еще несколько робких шагов и сел, уставившись на хозяина недоверчивыми глазами.

— Это он после того, как я ему ухи обкорнал. Совестится будто. Неделю к рукам не подходил. Куском и то не мог его из-под амбара выманить.

Мокей, глядя на Тузика и Амоску, не мог удержаться от улыбки.

— Дядя Мокей, опытай мне его, как приметы у него насчет зверя?

— Тащи сюда!

Амоска схватил щенка. Тот рванулся и для острастки решил показать зубы.

— Эк напугался-то: сердчишко, как овечий хвост, трясется, — поглаживая Тузика по спине, ласково говорил Мокей. — Не тронем, не тронем, дурак…

— Открой кусалку-то, — раскрывая пасть Тузику, уговаривал Амоска.

Мокей посмотрел щенку в зев, запустил в рот палец и прощупал рубцы на нёбе.

— Нёбо — как вычерчено, и рубец на рубце… Да он не от Анемподистовой ли сучонки? — спросил Мокей.

— А то от кого же? — сверкая глазенками, ответил Амоска. — Я его еще слепым у этого ирода спер и на молочке через соску выпоил. Он Жульке сизевскому родной брат будет. Вот с места не сойти, если вру!

— Добрый будет кобель! — Мокей опустил щенка на пол, и он тотчас выскочил за дверь.

Амоска снова нагнулся к уху Мокея и зашептал:

— А ведь я и винтовку захватил…

Мальчик выбежал в сени и внес в избу старую Терькину винтовку.

— Научи, дяденька Мокей…

Мокей взял винтовку, взвел курок и дунул в ствол. Из зорьки со свистом вылетели пленки порохового нагара.

— Подай-ка пороховницу.

Амоска вскочил на кровать, снял со стены роговую пороховницу, натруску со свинцом, кожаный мешочек с капсюлями и подал Мокею.

Мокей отлично понимал чувства Амоски.

— Охотничье, брат, у тебя сердце. В твои годы я такой же был… Смотри сюда, — Мокей указал на зарубку на мерке. — Пороху на белку вот столько — за глаза. А на крупного зверя с верхом сыпь… вот так.

Он насыпал полную мерку пороха и опрокинул в ствол.

Пулю на белку откусывай с горошину, а на крупного — вот столько и забивай в ствол туго. Целиться-то умеешь ли?

— Разов с пяток, не меньше, выпалил я из нее. Только заряжать — сам не заряжал, врать не буду. Терька мне заряжал.

— Самое главное — не торопись, — говорил Мокей, — не дыши, да во время спуска за собачку не дергай. Вот тебе пистон — иди-ка.

Амоска кинулся к реке. Изба Мокея Козлова стояла против сизевской бани, а двери бань искони служат в Козлушке мишенью для пристрелки ружей.

Следом за Амоской в первый раз на костылях выбрался из избы и Мокей.

Не добежав шагов пятьдесят, Амоска увидал на двери бани большой, очерченный углем круг. «Готовенький», — подумал он и, опустившись на колено и сняв шапку, как это делал Мокей, прицелился.

Тузик сидел в стороне и с любопытством наблюдал за действиями своего хозяина.

…Рано утром из Чистюньки вернулся Анемподист Вонифатьич. Еще через окно Аксинья и Фотевна определили: «Туча тучей!»

Замер сизевский дом. Палашка приняла лошадь, отстегнула подпруги и стала снимать седло с привязанными в тороках сумами. Анемподист Вонифатьич с криком бросился к ней:

— Дура! Рыжая дура! Сколько раз сказывал, сумы сначала сними!..

Палашка стала отвязывать сумы, но Анемподист Вонифатьич оттолкнул ее, сам отвязал сумы и понес их в дом.

Подглядывавшие Фотевна и Аксинья шарахнулись из коридора.

— Топи баню, Окся, топи скорее! Может, в бане поотойдет…

Аксинья проскользнула мимо входившего в двери отца и в неурочный день направилась к реке с вязанкой березовых дров.

Вскоре с веником под мышкой, босой, в тиковых полосатых подштанниках прошел в баню Анемподист Вонифатьич. Выпарившись, он лежал на полке и, положив руку на грудь, слушал, как стучит сердце.

«До сердца вот веником не доберешься, а они и без веника добрались, стучит как…»

При воспоминании о «них» Анемподист вновь схватывал веник и с ожесточением хлестал себя. Лицо со вздернутым носом, с острыми глазами вновь и вновь выплывало из банного пара.

«До всех добрались! Поликаха, Денис Денисыч…»

Газетные строчки, сбегаясь в столбцы, словно частоколом окружали маленькое курносое лицо, кричали во всеуслышание о нем, об Анемподисте Сизеве. Под тяжестью этих строк, казалось, подламываются стойки полка, и его, Анемподистово, тело погружается в сырую, холодную землю.

Амоска, нацелившись, выстрелил в круг.

С развевающимися по ветру волосенками он бросился к бане, чтобы увидеть, попала ли пуля в цель. У него пересохло в горле и захватило дух. Впереди мелькал Тузик.

Наблюдавший за Амоской Мокей замер. Замер на полдороге и Амоска: из дверей бани показался голый человек, на груди его алела кровь.

Анемподист кинулся на окаменевшего Амоску. С яру, от сизевского дома, бежали люди.

Мокей, вскрикивая от боли, неловко переставляя костыли, поспешил на помощь.

— Убили! — услышал он еще издали крики девок.

— Убил, змееныш! — покрывая голоса девок, раздался дребезжащий, гнусавый голос. Мокей узнал голос Анемподиста и облегченно вздохнул. Вид Мокея был грозен. Девки отпрянули в сторону.

Амоска лежал на земле, а голый человек пинал его ногами в лицо, в бока.

Мокей размахнулся костылем и, превозмогая нестерпимую боль в ноге, ударил голого человека по спине. Тот, вскрикнув, бросился бежать к бане.

Мокей взял Амоску на руки и, опираясь уже на один только костыль, понес мальчика домой. Из носа Амоски шла кровь. Глаз не было видно за синими кровоподтеками.

Амоска что-то шептал распухшими губами.

Мокей нагнулся к мальчику и явственно услышал:

— Винтовку… мою винтовку, дяденька Мокей…

Но винтовку Амоски держал в руках голый Анемподист и грозил ею вслед Мокею.

От ерневского двора бежали артельщики.

Увидев сбегавшихся к бане козлушан, Вонифатьич раскинул руки и повалился наземь. Закатив глаза, он громко застонал:

— Смертонька моя… Застуниица усердная…

Фотевна с исступленным ревом кинулась на грудь мужа, сорвала с седой головы шамшуру[34] и заголосила на всю заимку:

— Да соко-ол ты мой яя-аа-сный! Да сгу-би-ли те-бя-яя… да-да… соккру-у-ши-и-ли!..

К причитаниям Фотевны присоединились звонкие выкрики дочек… От истошного их воя у козлушан пробегали по коже мурашки, лица насупились.

Дед Наум, прибежавший последним, волновался, еще не зная, в чем дело. По дороге он встретил бледного, еле переставлявшего больную ногу Мокея с Амоской на руках и попробовал остановить его, но Мокей, сжав зубы, молча прошел мимо.

Первое же слово, долетевшее до старика от толпы, было: «Убили!»

Из отдельных выкриков Фотевны и Анемподистовых дочек дед Наум понял, что в убийстве обвиняют всех артельщиков.

— Нести надо в дом да обмывать покойника, — расталкивая ребят и женщин, сказал он.

— Не трогайте с преступного места! В Чистюньку за властями! При понятых подымите, — неожиданно послышался гнусавый голос «покойника».

Наум оторопел и уже хотел было перекреститься, но потом улыбнулся чему-то и спокойно сказал:

— Пойдемте, ребятушки, к Мокею, он все расскажет. А тут, видно, правды, как у змеи ног, не сыщешь…

Артельщики, а за ними и козлушане повалили в избу к Мокею. У стонавшего Анемподиста остались только Фотевна, рыжманки да Зиновейка-Маерчик.

— Зиновеюшка, — негромко позвал Анемподист, — пади на Савраску, добеги в Чистюньку… и экстренно возвращайся с председателем, с понятыми. Артельщики, мол, убили по злобе из ружья Анемподиста Сизева. Подговорили, мол, несмышленыша-малолетка и убили. Беги скорей, зятек любимый. А я полежу… тут, на преступном мосте…

Зиновейка-Маерчик кинулся к сизевскому дому.

— Подштанники дай-ка сюда, Симка! — распорядился Анемподист. — Палашка! За зипуном сбегай-ка! Я им покажу, как живого человека со свету сживать!.. Я им покажу эксплуататора! — вспоминая газетные строчки, заскрипел зубами Анемподист. — Посмотрим еще, кто у нас поперед кандалы тереть будет. Потягаемся! К Калинину дойду! Вот она! — и Анемподист Вонифатьич уже с любовью глянул на запекшуюся на груди царапину.

Амоска упросил мать оставить его хоть на денек на кровати рядом с дядей Мокеем:

— Всю жизнь потом слушаться тебя стану…

Из заплывших от кровоподтеков глаз мальчика брызнули слезы… Амоске казалось, что никто, кроме дяди Мокея, не понимает как следует, что в убийстве Анемподиста он не виновен. И никто, кроме дяди Мокея, не станет выручать его винтовки, оставшейся в руках Сизева.

Испуг Амоски уже прошел. Острой боли в боках он тоже теперь не чувствовал и думал только о своей винтовке. Тысячи различных планов проносились в его голове. «Проберусь ночью и выкраду… только и всего».

Но вечером вернувшаяся от Сизевых Пестимея рассказала, что винтовку увезли в Чистюньку как «вещественное доказательство».

— Мою винтовку! — дико вскрикнул Амоска и, сорвавшись с кровати, кинулся к дверям.

Его схватили и вновь положили рядом с Мокеем.

— Винтовку! — выкрикивал Амоска, захлебываясь в припадке отчаяния.

— Я тебе свою отдам… у меня две, — пытался успокоить маленького друга Мокей, сам страдая от боли в распухшей ноге.

Глава XXXVIII

На другой день опухоль на ноге больного Мокея уменьшилась, жар спал, и он стал шутить с Амоской:

— Выпарил ты в баньке Анемподистушку… Что бы тебе круг-то на мушку посадить, как раз бы по печенкам…

— А ведь я, дяденька Мокей, попал. Ей-богу, попал! Не этот бы дьявол, я еще бы выпалил. Сам бы начал заряжать. Глаз у меня, дяденька Мокей, беда, какой вострый…

Вечером Амоска с большими предосторожностями притащил к Мокею свою сумку. Он хранил ее в дупле старой пихты. По нескольку раз в день, с туго набитым карманом, прокрадывался он к знакомому дуплу, торопливо совал украденные дома сухари, недоеденные куски свиного сала, огрызки сахара, несколько ржавых гвоздей: «На что-нибудь да пригодятся. В тайге, брат, гвоздя не найдешь…»

— Вытряхивай на стол, — приказал Мокей, — да не бойся, артельщики не придут. Им, брат, не до нас с тобой сегодня. А Пестимея придет, мы ее заставим молчать.

Он внимательно пересмотрел и рассортировал Амоскин «провьянт».

— Гвозди — это ты напрасно, у Нефеда там всего запасено. А вот иголку с дратвой и кусочек кожи — это нужно. Обутки-то исправны ли?

Амоска показал старенькие обутки.

— Ну, ничего, дедка Наум подкинет там, когда протрешь подошвы. А вот кожонки надо тебе добавить, это верно.

Мокей вытащил из-под кровати сундучок с лоскутами пахучей кожи.

— Сумка твоя тоже не годится. Свою доведется благословить. И сухари… Разве это сухари? Камни, а не сухари…

Охваченный охотничьим волнением, Мокей усердно занялся сборами Амоски.

— Теперь прикинем все зараз, — встряхивая рукой завязанную сумку, сказал он.

Амоска торопливо надел зипунчик, шапку, подпоясался старой опояской и подставил руки. Мокей убавил лямки заплечницы:

— Тяжело?

Амоска в ответ вприпрыжку пробежал с заплечницей по избе.

— Хоть на край света! Как перышко… Ровно бы совсем и нет ее на горбу. Давай уж, дядя Мокей, и натруску и винтовку прикинем.

Мокей убавил ремни у старой своей винтовки и надел ее Амоске через плечо. Через другое он повесил натруску.

— Промышленник! Настоящий промышленник! Я вот эдак же раньше уворовывался.

В сенях щелкнула щеколда…

Амоска схватил с головы шапку и махнул ею на висевшую над столом лампу. Лампа мигнула и потухла. Амоска кинулся под кровать.

— Если мамка, скажи, что видом не видал и слыхом не слыхал, — зашептал он Мокею из-под кровати.

Пестимея в темноте наткнулась на скамейку.

— Что свет-то не зажигаешь, Мокеюшка?

У Амоски отлегло от сердца.

Мокей зажег лампу.

— Вылазь, Амоска. Пестимея это…

Пестимея расхохоталась при виде вылезавшего из-под кровати в полной амуниции Амоски так звонко, что Мокей даже прикрикнул на нее:

— Ты лучше одежу у парня пересмотри, а не гогочи…

План Амоски и Мокея был прост. Амоска незаметно верст шесть-семь пойдет следом за охотниками и где-нибудь на повороте объявится. Назад из-за Амоски охотники не вернутся: примета плохая. Поругаются-поругаются, да и возьмут. А дорогой добрая Феклиста, которая повезет запас в промысловую избушку, и сумку Амоски заберет, и самого к себе на седло посадит.

— Только там не прозевай, Амосша… Смотри, чтобы не вернули домой с Феклистой. Увильнешь, уедет Феклиста — ну, значит, твое счастье. Не увильнешь — отправят домой… К седлу привяжут да отправят.

Пестимея накормила заговорщиков ужином, сняла с Амоски рубаху и положила на проношенном месте холстинковые заплаты.

— Ложитесь-ка, закадычные. Последнюю ночку уж разлучать вас не стану, на полати полезу.

Амоска лег и вспомнил о Тузике:

— Дяденька Мокей, не увязался бы Тузик за бурундучишками. Ищи его потом, окаянного… Да еще мамке на глаза попадешь.

— А ты свистни его да в сени на ночь запри, — посоветовала с полатей Пестимея.

Амоска выскочил на улицу и засвистел. Потом он затащил щенка в сени и закрыл дверь:

— Сиди-ка здесь, верней дело будет. А то, брат, ты живо… Знаю я тебя…

Глава XXXIX

Мокей разбудил Пестимею затемно:

— Топи печку, готовь охотнику завтрак.

Он накинул зипун, взял костыли и вышел на улицу. Козлушка спала. Мокей, поскрипывая костылями, прохромал по улице до поворота к Наумычевым. Окна ерневской избы были освещены. За окнами двигались люди.

«Никак уж завтракать садятся? — Мокей торопливо захромал обратно. — Будить и нам надо своего охотника».

Вчера вечером Мокей так волновался при сборах Амоски, будто в промысел шел он сам, и теперь тоже спешил, словно самому ему через час-другой нужно было отравляться в тайгу.

Амоска, обжигаясь, ел горячую картошку. Мокей перебирал содержимое его заплечницы и укладывал заново, чтоб не давило спину.

Дважды порывался Амоска выскочить из-за стола и начинал уже торопливо махать рукой перед иконами, но оба раза Пестимея хватала его за руку и насильно усаживала за стол:

— Садись и ешь как следует, а то глотаешь, как галчонок. Выдохнешься, путь дальний…

Амоска снова садился и, поминутно озираясь на окна, снова принимался за еду.

— Однако отбеливает, дядя Мокей.

— Ешь больше, говори меньше. Пестимея, накорми и щенчишка.

Амоска нетерпеливо поглядывал на синеющие квадраты окон:

— Ой, отбеливает, дядя Мокей…

Наконец он выскочил из-за стола, быстро помахал рукой около лба и, выпятив живот, подошел к Мокею.

— Надулся, как барабан!

Амоска хлопнул себя ладонью по животу и шумно выдохнул скопившийся в легких воздух.

— Ладно ли портянки-то подвернул? — спросила его вернувшаяся из сеней Пестимея. — Дай-ка сюда головенку, я ее смажу на дорожку, а то, брат, маслица-то не увидит она там всю зиму.

Амоска надел зипунчик, подпоясался, навьючил заплечницу, перекинул натруску и винтовку крест-накрест через плечи и подошел к Пестимее:

— Прощай, тетка Пестимея. Мамке вечером все обскажи, чтобы не кинулась догонять с бабьего-то ума.

— Иди, иди, Прокурат Прокуратыч…

Мокей вышел проводить Амоску.

Тузик еще в сенях облапил хозяина и радостно завизжал.

— Дяденька Мокей, выдаст он меня. Ей-богу, выдаст! Завизжит и сиганет к собакам…

— А ты возьми его на веревочку, а визжать не дозволяй.

Мокей подал Амоске обрывок веревки.

В деревне начинали уже дымиться трубы. Когда пробирались мимо родной избы, сердце Амоски стучало так сильно, что ему даже страшно стало: не оборвалось бы!

— А теперь, как вздымешься на Мохнатку и спустишься вниз, — поворот направо. И иди все кверху речкой, все кверху. Объявишься на крутом повороте Маралушки… Трогай! Они, видать, не седлались еще.

Мокей стоял и смотрел вслед, пока Амоска и Тузик не скрылись в лесу, за поворотом тропинки.

Нелегко было идти в гору с сумкой и винтовкой за плечами, но Амоска торопливо шагал по вьющейся тропинке. Непривычный еще к поводку Тузик то забегал вперед, то отставал и упирался.

— Ты у меня поотстаешь! — ругался Амоска. — Только бы на подъеме не застали, а там обожду в сторонке — и следом, следом…

Амоска взмок, запыхался, а до хребта еще не меньше половины пути. Временами ему начинало казаться, что его уже нагоняют, и он из последних сил переставлял ноги.

— Эдак и запалиться можно, — сказал он наконец и, сняв шапку, отер рукавом зипуна пот со лба и щек. Оглянувшись, Амоска увидел розовую полоску на небе.

«Зорится!.. Теперь уж обязательно тронулись. А что, если послушать? Говорят, на заре за три версты слышен лошадиный топот».

Он упал на тропинку и приложился к земле ухом. Но, сколько ни напрягал слух Амоска, ничего, кроме стука собственного сердца, торопливого дыхания Тузика да шума Становой в долине, не услышал.

Амоска снова полез в гору. Спустившись потом в речку, он наткнулся на отвороток вправо.

— Ну, теперь мы отдохнем с тобой, Тузьша. Пристал, поди, в гору?.. Вот только спрячемся. Пусть проезжают, а мы уж потом следом пойдем.

Амоска сделался необычайно говорлив. Спустившись с хребта вниз, он начинал потрухивать. Тишина леса и ворчливый шум речки Маралушки пугали его. Разговаривая с Тузиком, он чувствовал себя бодрее:

— Возьмем да и приляжем с тобой, Тузьша. Что ты на это скажешь?

Тузик лизнул Амоскину руку и одобрительно стукнул его хвостом по ногам.

Отдохнуть он был не прочь. Высунув кончик языка на мокрый от инея сухобыльник, он растянулся рядом с Амоской под высокой пихтой.

В низине было сыро и холодно. Расползавшийся туман холодным и мокрым пологом обволакивал с головы до ног. Амоска начал дрожать. Темная синева неба заметно становилась светлей. Звезды гасли.

Лежавший спокойно Тузик поднял голову и насторожился. Амоска тоже насторожился, и опять заколотилось у него сердце. Вдруг Тузик вскочил на ноги и залился звонким лаем.

Амоска стремительно упал на щенка и схватил его за морду, левой рукой он отвязал подвязку, обмотал ее вокруг морды щенка и крепко стянул.

— Теперь не залаешь…

Тузику не понравилась новая выдумка Амоски. Он с остервенением начал срывать подвязку, работая передними лапами.

— Вот еще на беду мою увязался, собакин сын!

Амоска схватил щенка и зажал между коленями…

Уже можно было различить отдельные голоса идущих по тропинке промышленников.

— Наши!

Навалившись грудью на глухо визжавшего щенка, Амоска от волнения даже глаза зажмурил.

Вавилка, Зотик и Митя быстро сбегали вниз и были уже напротив. Сзади цокали о камни подковы лошади.

Амоска только крепче жмурил глаза.

— Братцы! Да он спит, жаба! — послышался над самым ухом голос Терьки.

«А что, если не открывать глаз совсем?» — мелькнуло в голове Амоски. Но Терька уже встряхнул его за воротник зипуна.

Первое, что Амоска увидел, были собаки: наумычевский Бойка и мокеевский Пестря дружелюбно обнюхивали все еще пытавшегося освободить морду от повязки Тузика. Лица Терьки, Зотика и Вавилки были суровы, и только в глазах Мити Амоска заметил не то сочувствие, не то улыбку.

Амоска отряхнул приставшие к зипуну иглы хвои и заговорил:

— Убейте, а домой не вернусь!

— Врешь, вернешься! — крикнул Терька, собираясь кинуться в драку.

Амоска угадал намерение брата и прижался к стволу пихты, готовясь пустить в ход и ноги и руки. В этот момент подошел дед Наум, за ним показалась среди деревьев голова Рыжушки, а потом и Феклиста.

Амоска кинулся к деду Науму и упал на колени.

— Возьмите! — выкрикнул он и протянул к деду руки.

Дед Наум и окружающие, как показалось Амоске, молчали очень долго. Это молчание и пугало, и обнадеживало.

«Переглядываются, наверное, — подумал Амоска, не отрывая головы от земли. — Буду лежать, пока не согласятся». Но терпения его хватило лишь на одну секунду. Подняв голову, он устремился к деду Науму:

— Я знаю, дедынька, они давно смерти моей хотят. Одного бросить в Козлушке!.. Да меня или рыжманки на куски раздерут, или Анемподист живьем съест…

Эти слова Амоска уже давно приготовил, и они ему казались неотразимыми. Кроме того, в запасе у него было еще много доводов.

Настроение ребят, особенно Терьки, он угадывал прекрасно и потому смотрел на деда: «В нем вся сила — он всему голова!»

— Лишний я не буду, а провьянту я себе на две зимы заготовил! — с дрожью в голосе выкрикнул Амоска.

А дед Наум все молчал и стоял, крепко задумавшись. Ребята тоже уставились на деда.

Освободив наконец морду от повязки, Тузик затеял с Бойкой игру. Его вытянутая голова с отрубленными ушами и глупыми коричневыми глазенками вызывала невольную улыбку. Куснув отвернувшегося Бойку за кончик хвоста, он, стремительно описав круг, мгновенно припал к земле и глядел искоса и лукаво, готовый при первом движении Бойки сорваться и бежать что есть силы.

С Амоски дед Наум перевел глаза на веселого Тузика, на улыбавшееся лицо Мити.

— Пойдем! — сказал он наконец.

Амоска вскочил и кинулся к нему:

— По гроб жизни… а умрешь — на могилку каждый день… приходить буду…

Ребята молча отвернулись и пошли на дорогу. Феклиста засмеялась, сверкая белыми, ровными зубами.

— Ну и навязчивый парнишечка — пристанет, как смола, никакими силами не отдерешь… На могилку придет, таракан его закусай! — хохотала молодая женщина.

Глава XL

В лесу стояла тишина.

Лишь изредка сорвавшаяся с вершины пихты смолистая шишка со звоном падала на гулкую землю, да треск сломанного под ногой сучка взрывал тишину, как выстрел.

Октябрь серебрился инеем по утрам; ночами стояли крепкие заморозки. Белка была уже пепельно-дымчатой.

— Без снегу, на инеях перелинял зверишка, — вслух сказал дед Наум.

Митю, Амоску и Тузика одинаково волновали и первая мелькнувшая на дереве белка, и упавшая с пихты шишка, и вспорхнувший в мелколесье рябчик, и выскочивший из колодины полосатый бурундук.

Амоска, бойко шагавший впереди всех, и Тузик, рыскавший по сторонам, к обеду заметно убавили свою резвость. Щенок уже не порывался заигрывать с собаками, а, опустив голову, безучастно плелся за хвостом Рыжушки. Амоска передал Феклисте заплечницу, потом винтовку и, наконец, даже натруску.

Отказавшись вначале от предложения Феклисты сесть на лошадь, он теперь ежеминутно ждал, не повторит ли она свое приглашение.

Зотик, Терька, Вавилка и Митя ушли далеко вперед. Дед Наум тоже заметно стал сдавать и на подъемах держался за хвост лошади.

Дорожка уступами лезла в гору. Начинался подъем на Щебенюшихинский белόк.

Феклиста слезла с Рыжушки, замотала повод и пустила лошадь следом за собой по дорожке. Тяжело навьюченная Рыжушка, одолев уступ, останавливалась. Ноги в коленках у нее дрожали мелкой дрожью, тело дергалось взад и вперед, над глазами и на храпке выступили капли пота. Передохнув, лошадь трогалась дальше, одолевала новый подъем и потом снова сама останавливалась отдохнуть.

На остановках дед Наум и Амоска садились у дорожки, и Тузик вытягивался с ними рядом. Дышали они так же прерывисто, как и навьюченная Рыжушка.

— Сидеть бы тебе сейчас дома да есть бы кашу, а мне бы лежать на печке — как ты думаешь, Амоска, славно было бы?

Дед Наум посмотрел на совсем измучившегося Амоску и улыбнулся. Амоска не мог уже и говорить от усталости, но все же отрицательно покачал головой.

— Зараза, господь бы ее любил! — бормотал дед. — Вот и старик я, а увидел белку — ровно бы даже затрясся весь…

Амоска, начавший было считать остановки Рыжушки, сбился со счету, а вершина точно отодвигалась все дальше и дальше.

— Гляди, Амоска, с хребта, кажется, шапку на небо забросить можно. А ну-ка, прибавим ходу да потом опять присядем…

Так шутками и окриками дед подгонял мальчика. Тузик отстал далеко, и дед сказал о нем:

— Не кованый, подошвы отбил щенчишка. Хоть на Рыжушку его верхом сажай…

Ближе к гребню лошадь останавливалась все чаще, передышки делались все продолжительней… Близость хребта чувствовалась во всем: холодней и крепче дул ветерок, давно исчезли пихты, все гуще становился кедровник.

С хребта нанесло ладанным запахом верескового дыма.

— Ребята костер разожгли: нас ждут, обед варить будем… Давай-ка отдохнем да приналяжем в последний раз, — сказал дед.

На Щебенюшихинском гребне Амоска и Митя увидели, что впереди, насколько только хватает глаз, синеют хребты гор, значительно возвышающиеся над Щебенюшкой. Вершин дальних хребтов рассмотреть было нельзя: густой туман окутывал их до половины, но дед Наум и Зотик утверждали, что вершины этих гор в снегу, потому они и называются белками. И что в эти-то белк они и идут на промысел.

— Это еще что за горы, — сказал дед, — а вот к Шумишихинскому белку;´ подойдем, ну это, верно, горы. Взглянешь — шее больно, и шапка с головы валится.

— А ежели, дедушка Наум, на лыжах с эдакой горы катнуться? — спросил Амоска.

— Ловкие катаются… Нефед все время промышлял в Шумишке, да, видно, час пришел…

Дед Наум оглянулся на сноху и замолчал. Феклиста лежала, уткнувшись лицом в вереск, и не то от сырости вздрагивала ее спина, не то от подступивших рыданий.

Зотик подтолкнул локтем Митю и глазами показал на Амоску: тот, не дождавшись обеда, сидя уснул, прислонившись спиной к стволу кедра. Чуть подальше они увидели еще более занятную картину. Рядом с кедром, под защитой нависших лап, виднелся огромный муравейник. Большие коричневые, точно покрытые лаком, лесные муравьи беспокойно сновали взад и вперед по городищу, а рядом с муравейником спал Тузик, как человек, опрокинувшись на спину. Передние ноги щенка, слегка перегнувшиеся в коленях, были положены на грудь, а задние торчали вверх.

Обеспокоенные необычным соседством, десятка два рыжих тружеников запутались в густой шерсти щенка. Один из них, толстоголовый черно-коричневый атлет, быстро бегал по сухому носу Тузика и ожесточенно щипал его, но Тузик только вздрагивал во сне и время от времени чихал.

— Оттащить нужно пропастину, а то и глаза выедят — не услышит.

Терька схватил щенка за задние лапы и волоком оттащил от муравейника. Тузик, точно пьяный мужик, слегка приподнял голову, посмотрел на окружающих мутными от сна глазами и снова уронил ее на землю.

— Теперь хоть шкуру сдирай — не учует, а главное — кверху копытцами, — рассмеялся Зотик.

— Это он со сноровкой раскинулся. Ноги, видишь, отекли у него с непривычки. Первое дело собаке уснуть с поднятыми кверху лапами: кровь на свое место расходится, — разъяснил ребятам необычную позу Тузика дед Наум.

Глава XLI

В Нефедовой промысловой избушке было тесно. Артельщики задыхались от дыма. Запасы продуктов не помещались в амбарчике.

Ребята мирились с теснотой и рвались скорей на промысел. Но дед Наум удерживал их.

— В эдакой тесноте да духоте всю зиму жить? Сами подумайте, — убеждал он.

Митя встал на сторону председателя, и в Шумишихинской пади зазвенели топоры, затрещали падающие вокруг старой избушки деревья.

— Уж коли об артельной скотине вон как позаботились, так о себе — и от бога грешно и от людей стыдно не позаботиться, — согласились ребята.

Феклисту с лошадью решили задержать дня на три: лошадь была нужна для перевозки леса и моха.

Через неделю отпраздновали новоселье, и вечером Митя записал в свой дневник, с которым не расставался даже в тайге:

«Собакам мы устроили просторную конуру. Строить конуру придумал самый младший член артели, двенадцатилетний Амос Фотич, за что и получил звание «Почетного собачея». Амоска с радостью принял шефство над артельными собаками. Перемена подстилки, организованное кормление — его дело, и Амоска этим гордится.

Хорошо пахнут новые, еще не прокопченные стены нашего общежития. Именно общежития, а не избушки. Утром организованными рядами выйдем на промысел».

Дежурный кашевар Вавилка приготовил завтрак и разбудил артельщиков.

Ребята вскочили по первому окрику. В дальних углах нового охотничьего стана было совсем темно. Дрожащие отсветы огня плескались по стене, по развешанным ружьям.

Вавилка сидел на корточках перед пылающей каменкой и мешал клокотавшую в котле кашу. Лицо его казалось раскаленным, а в глазах вздрагивали искры. От жара, от расстилавшегося над каменкой дыма по лицу его катились теплые слезы.

Деда Наума в общежитии не было. Артельщики быстро разобрали портянки, надели обутки и вперегонки побежали к ключу умываться. Под ногами хрустел и ломался обсахаренный инеем сухобыльник. В предрассветной мгле заросшего оврага взблескивал и гремел по камням говорливый ручей.

Не пошел умываться с ребятами только Амоска:

— У них вся и забота, что о себе, а у меня собаки на руках.

Он открыл дверцу конуры. Навстречу выскочил Тузик и еще на пороге сладко потянулся сначала на передних, а потом на задних лапках.

— Разминайсь, разминайсь, собаченьки, — сказал Амоска. — Сегодня на работу!

Дед Наум вернулся, когда ребята уже сидели с ложками в руках. Лицо председателя было торжественно и строго.

— Помолиться уходил, — шепнул Мите Зотик.

Митя сейчас только заметил, что ни Зотик, ни Вавилка, а тем более Терька и Амоска не стояли по утрам на молитве. Помахав щепотью раза два-три перед глазами, они садились за стол.

Серьезность деда Наума заражала и ребят. Ели они молча и как будто с нарочитой медлительностью. Никому не хотелось показывать своего волнения. Дед Наум после еды долго облизывал ложку и, отвернувшись в угол, дольше обыкновенного простоял на молитве.

Ребята с ружьями за плечами терпеливо ждали.

— Первый выход не на прибыток, а на испыток, ребятушки, — сказал дед. — Перво-наперво нужно осмотреться, пораскинуть умишком где, что и как. В промысле спешка — что без глаз слежка. Себе досадишь и зверю повредишь.

Дед Наум сохранял спокойную учительскую строгость и в выражении лица, и в тоне голоса.

— Боже вас упаси в соболиных ухожьях зря стрелить, не к месту костер разжечь! Не дай господи песню запеть или друг с дружкой громко заговорить. Белка и та шуму не любит, а соболь маханет-маханет, и с собакой не всегда догонишь… Тайгой иди — и под ноги, и по сторонам, и на лесину гляди. В тайге, если удал да смел, ты его съел, а чуть прозевал — или воду хлебал, а то и сам на зубы черному зверю попал…

На промысле дед, казалось, помолодел.

Собак вели на сворках.

На широком Шумишихинском увале остановились. Кругом громоздились горы, густо заросшие лесом. Дед показал на желтевшее внизу становище:

— Примечайте, где стойбище. Это вон полдник, это север, а избушка наша прямехонько на запад. Напротив стана, на восток, — белόк Шумишка.

Дед Наум повернулся и рукой указал на укутанный густыми облаками лесистый хребет:

— До белка верст восемь, а то и весь десяток наберется. Там соболь. Изредка соболь с камней и кедрача в пихтач спускается. Годами убивали зверей и на этом увале. Случалось убивать и у избушки. Все от кормов зависит. Много лесной мыши на белке — зверь вниз не спускается, мало — рыщет повсюду. Теперь пойдем, ребятушки, обследуем увал. Бельчонку, колонка, хорька да горностая попримечаем. Разобьем ухожья на участки, наметим, где рубить кулемы, где капканчики ставить, а где с ружьем следить белку… Помните же: тайгой иди — и под ноги, и по сторонам, и на лесину гляди.

Промысловая грамота сложна и проста в одно и то же время. Для преодоления ее порой не нужно острого и изворотливого ума, а лишь врожденное чутье, унаследованное от предков, да острый глаз.

Неповоротливый, «туговатый на голову» Вавилка в лесу был как у себя дома, а двенадцатилетний Амоска, никогда не бывавший на промысле, первый научился отыскивать в густом лапнике пихтача беличьи гнезда — гайно.

Дед Наум не смог бы объяснить словами, как узнать, жилое ли гайно или оно оставлено. Но Амоска уже к вечеру первого дня без ошибки отличал свежую поедь[35] от старой. По едва заметным уколам на пихтовой коре от беличьих коготков научился определять, обитаемо гнездо или нет.

Старший брат Амоски, Терька, несмотря на то что уже самостоятельно промышлял прошлой зимой, усваивал таежную грамоту труднее. Зотик, так же как и Вавилка, до многого доходил сам и уверенно разбирался в промысловой премудрости.

Митя напрягал зрение, слух, усиленно старался запомнить все сказанное дедом, но стоило ему столкнуться с чем-либо самостоятельно — терялся.

— Дурак! Стопроцентный дурак! — ругал себя Митя после того, как на вопрос деда: «Где у нас сейчас стойбище?» — он указал в противоположную сторону.

Митю поправил Амоска… И Мите казалось, что он никогда не одолеет лесной премудрости, несмотря даже на такого учителя, как дед Наум.

— Бельчонка держится ровненько, — говорил Наум Сысоич, — можно не опасаться, что скоро укатится: запас сделала большой, лето был грибное, пихтовую шишку не обило бурей, черемуха была урожайной. Горностай будет у нижних кромок увалов: мышь в мелкий кустарник скатилась. Соболь спустится в речки и на увалы, будет и на пихтачах. С крутиков и из кедровников белка выкочует скоро: орех уродился тощой и редкий, видать, что завязь ушибло морозом. Кедровки мало, и зоб у нее пустой. Кулемы на колонков надо рубить по увалам. Капканчики на горностая — по речкам. На приманку белок класть сухой гриб. Соболя по чернотропу с собаками попробуем, а оследится — капканы разбросим. Так-то, молодцы удалы!

Все подробности промысла были разработаны дедом точно, сомнений у ребят не оставалось.

Митя, как всегда, поражался обстоятельности суждений старого председателя. Работали ли они на сенокосе, на скотном ли дворе, или на заготовках дров — дед был одинаково опытен и точен. В промысле он был так же распорядителен и дальновиден, как и на сенокосе.

— Ну, а теперь, ребятушки, и разговеться не грех. — В глазах деда Наума вспыхнули огоньки охотничьего азарта. — Но, чур, не здесь. Эти места у нас все равно что за пазухой. А мы вон на тот склон перевалим и… — дед Наум не договорил, махнув в сторону темневшего кедровника. — На плохой шишке бельчонке долго не продержаться. Съест и частью в гору подастся. Нам же гнаться за ней не с руки.

Зотик и Терька, захватив Бойку, пошли по левой стороне увала. Вавилка решил охотиться один. Наум Сысоич, Митя и Амоска с мокеевским Пестрей и Тузиком отправились на правую сторону склона.

Митя спустил со своры Пестрю, Амоска — Тузика. Крупный, мускулистый, с черными, навыкате глазами, остроухий кобель истомно взвизгнул и исчез в лесу. Корноухий, нескладный серенький Тузик бросился следом.

— Залает — подходи из-под ветру с опаской, — шепнул в самое ухо дед Наум.

Связанное сыромятными ремешками ложе ружья деда выглядело неуклюже, граненый ствол с утолщением на конце — курнос.

Амоска снял с плеча мокеевскую винтовку и осторожно понес ее, крепко обхватив обеими руками. На бледном от волнения скуластом лице его проступили веснушки.

Митя трясущимися пальцами вложил тонкий блестящий патрон, заряженный беличьей дробью, в свою новенькую берданку. Подражая Амоске, он взял ружье на изготовку и зашагал, ступая на носки.

Дед Наум, не останавливаясь, тоже зарядил свою короткоствольную, как мушкет, винтовку и снова перекинул ее через плечо. Суровая строгость его лица сменилась спокойной охотничьей уверенностью.

Неожиданно, с режущим криком, сорвался с дерева дятел и перепугал Митю и Амоску. Ребята молча проводили глазами ныряющую в воздухе пеструю с белыми подкрыльями птицу.

Раздался короткий, отрывистый лай Пестри. Холод и дрожь пробежали по спине Мити и Амоски.

Тузик подлаивал Пестре азартно, с легким подвизгиванием. Молодые охотники, обгоняя один другого, кинулись на голоса собак. Дед Наум, улыбаясь на их горячность, тихонько пошел следом.

«Пообожгутся на первых бельчонках, вперед умней будут».

По злобному лаю Пестри, по взвизгиванию щенка Наум Сысоич знал, что собаки нашли белку. Лай вначале усилился, потом смолк.

«Подошли… Целятся», — определил дед Наум.

Митя и Амоска не видели тайги, не замечали цеплявшихся за лицо и руки колючих лап. Лай собак точно ударами молотка отдавался в мозгу, в сердце, неотразимо влек к себе. В горле пересохло, в глазах мелькали стволы кедров, руки судорожно сжимали ружья.

Высокий, ничем не отличающийся от других кедр, под которым перебегали собаки, показался обоим единственным, незабываемым на всю жизнь. Амоска твердо был убежден, что он первый увидит и первый выстрелит по затаившемуся зверю.

«Не соболь ли?» — думал он.

Митя, приставив берданку к плечу, перебегал глазами с сучка на сучок. За одним из них, ему показалось, что-то шевелилось.

«Соболь!» — мелькнула мысль.

Дрожащими руками Митя стал целиться. От волнения ноги подгибались в коленях, на мушке качался взад и вперед весь кедр. Митя силился сдержать прыгающее ружье, но оно ходуном ходило в руках.

Он взглянул на Амоску. Амоска целился, и, как показалось Мите, в то же самое место, куда целился и он. Митя нажал на спуск.

Тайга ахнула. Посыпавшиеся на землю сучки и ветки, тень метнувшегося маленького пушистохвостого зверька совсем с другой стороны дерева, загремевший и все удаляющийся лай собак — все это ошеломило Митю, он потерял способность двигаться и говорить.

Амоска что-то азартно крикнул и побежал. Ствол его винтовки курился.

«Значит, Амоска тоже промахнулся», — радостно подумал Митя. Он бросился бегом на новый лай Пестри и подвизгивания Тузика.

На полянку вышел Наум Сысоич, посмотрел вслед убегающему Мите и снова тихо побрел за ним.

— Оба еще, как Тузик, визжать готовы, а соображения никакого…

Дважды раскатисто прогремели выстрелы, и дважды с лаем уносились в глубь тайги собаки. Первым дед Наум встретил возвращающегося Тузика. Щенок подошел к ногам деда и повалился. С розового вываленного языка его светлыми капельками сбегала вода.

Тузик тяжело дышал и время от времени взглядывал на деда Наума опьяневшими от азарта и усталости глазами. Вслед за ним вышел бледный, без шапки, со слипшимися на лбу волосами Амоска.

— Тут где-то, окаянная, свалилась…

Амоска пристально смотрел под деревьями и избегал глядеть в глаза деду. Наум Сысоич подал ему давно подобранную шапку и спокойно спросил:

— Ушла, видать?

Амоска вытянул вперед винтовку и, не ответив на вопрос деда, заругался:

— Да закатай ее, винтовочку! Ну скажи, до чего тугой спуск! Давишь, давишь…

Подошел Митя.

— Понимаешь, выпалил — чак! — осечка… — начал было, волнуясь, рассказывать он, но лай Пестри остановил его.

Дед Наум взял за плечи того и другого и ободряюще сказал:

— Вот мы ее сейчас! Только, чур, за мной следом. Стрелять будете поочередно. Закладывай патрон, Митьша.

Митя вновь почувствовал озноб и дрожание в коленках.

— Не высовывайся! — погрозил Амоске дед Наум и, сделав полукруг, стал подходить из-под ветра.

Ребята шли следом. Амоска держал взятого на сворку Тузика. Пестря уставился на вершину кедра и время от времени лаял. Чувствуя приближение охотников, он усилил голос. Сильное тело собаки, дернувшись во время лая, мгновенно замирало. Настороженные ушки вздрагивали.

Пестря не видел затаившегося за суком зверька, но отчетливо слышал, как он легонько скреб когтями.

Дед Наум понял, что собака чует, но не видит и лает на «коготок».

«Крепко запала, без стука не разглядеть…»

Пестря стал бросаться на дерево, грызть и царапать когтями кору.

— Пугает, заставляет шевельнуться, — шепнул Мите дед Наум. — Становись здесь, ружье возьми в плечо.

Митя слепо повиновался. Голос деда падал точно сверху. Ствол берданки по-прежнему качался.

— Не дам стрелять, пока не уймешь сердце! Опусти ружье! Ну, теперь целься в мою шляпу.

Наум Сысоич повесил шляпу на сучок кедра.

Спокойный голос деда и такая простая цель, как шляпа, успокоили Митю. Сердце начало биться ровнее. Мушка уверенно ложилась в середину войлочной тульи.

— Эдак же и в белку целься, — услышал он спокойный голос деда. — Вершинка раздвоилась, а рядом сук, тут надо бы ей быть. Сюда и смотри, а я хлопну.

Дед Наум звонко хлопнул в ладоши. Митя и стоявший рядом Амоска одновременно увидели, как шевельнулась между развилками ветка.

Митя повел стволом, поймал на мушку вздрагивающую веточку. Вровень с ною торчали пушистые кисточки. «Голова», — пронеслось в мозгу Мити. Он точно оцепенел, впившись в прорезь на стволе и во вздрагивающие кисточки на ушах притаившейся белки.

Выстрел Митя не слышал. Видел только сорвавшийся с вершины кедра пепельно-серый пушистый комок. Белка падала, как показалось Мите, долго-долго. Он подбежал и на лету поймал мягкое, горячее тельце первого убитого им зверька.

Тузик при виде падающей белки рванул опояску и уронил Амоску. Подскочив к Мите, щенок подпрыгнул. Митя боязливо поднял руку и крепко стиснул зверька. Тузик залился злобным, непрерывающимся лаем.

— Большой толк будет из собачонки, — сказал дед Наум.

Амоска забыл о неудаче, об острой зависти к Мите и восторженно смотрел на беснующегося своего любимца.

На стойбище вернулись в разное время.

Амоска и Митя, не слушая и перебивая один другого, рассказывали деду Науму и друг другу о только что пережитом. Четыре белки, убитые Митей, и одна — Амоской, рядом лежали на столе. Ушастые головки были слегка подогнуты. Хвосты белок ребята откинули в одну сторону.

Дед Наум собирался обдирать тушки и точил на бруске кончик ножа.

— Если бы не тугой спуск… Сам дедынька говорит, что золото, а не собака мой Тузик.

— Смотрю, а она на меня глядит… А глаза, как бисеринки, че-о-орные, че-о-орные…

Митя пальцем приоткрыл глаз мертвой белки. Но глаз уже потерял искристый блеск и подернулся синей туманной пленкой.

Возвращающихся в стан Терьку и Зотика услышали по взвизгиваниям Бойки. Митя и Амоска кинулись им навстречу. Еще на бегу Амоска начал кричать ребятам:

— Это вам не дробью!.. Из дробовика-то всякий дурак застрелит…

Подбегая, Митя волновался:

— А что, если обстреляли?

За опоясками Зотика и Терьки пушистыми гирляндами висели тушки убитых белок.

— Но зато как я ее сбил! — говорил Митя, пытаясь заглушить чувство досады и зависти к Терьке и Зотику. — Как тенькну — она комком!

— Если бы у меня дробовик, или бы хоть спуск послабее был… — в свою очередь оправдывался Амоска.

Позже всех на стан вернулся Вавилка.

Он неторопливо повесил на стенку ружье и шапку, снял с плеч сумку и кинул ее в угол. Потом так же неторопливо снял обутки и подсел к ужинающим.

Амоску подмывало рассказать Вавилке о своей охоте и спросить, сколько же убил он.

«Должно, ни дьявола не принес. Неужто я обстрелял Вавилку?..»

Амоска не выдержал, тихонько вылез из-за стола и шмыгнул в угол.

— Вот это так Вавилка! — закричал он и вытряхнул Вавилкину сумку на нары.

Зотик, Митя и Терька выскочили из-за стола. Зотик трясущимися пальцами пересчитал Вавилкину добычу.

— Одиннадцать да колонок, — упавшим голосом сказал он — А у меня одиннадцатая на подстрел ушла. Терька не даст соврать. А колонка не попадалось…

Амоска схватил матерого колонка и тыкал его всем в лицо:

— Ну вылитый Зиновейка! Зиновейка-Маерчик — такой же красный. Ах, если бы не спуск. Да попади бы и моему Тузику колонок, ни в жисть не упустил бы…

— А мне не везло, понимаешь, Вавилша, — словно оправдываясь, заговорил Терька. — Семь штучек все ж таки насобирал…

Терька уже примирился с тем, что в этот день он пришел третьим. Но Терьке почему-то казалось, что все, даже Амоска, думают о нем, что он плохой охотник.

Вавилка, не глядя на суетившихся ребят, молча жевал хлеб и оставленную ему кашу.

Дед Наум сидел в сторонке, смотрел на молодых охотников с усталой старческой улыбкой.

— Слава тебе, господи, начало положено…

Глава XLII

Тайга влекла молодых охотников неизведанными тайнами, суровой тишиной, охотничьими радостями и приключениями.

Амоска тихонько сполз с нар и выскользнул за дверь. В лесу было темно, тихо. Крепкий утренник холодными ладошками провел по щекам, щипнул за нос, за босые ноги.

В конуре завозились проснувшиеся собаки.

— Тузик! — крикнул Амоска.

Неожиданно из темноты кто-то лизнул мальчику руку горячим языком. Амоска узнал Тузика и потрепал его по спине:

— Не спится, брат? Заело, видно… Вот она, охота-то!

Щенок подпрыгнул и положил лапы на плечи Амоски.

— Подожди немножко… Скоро опять пойдем. Поди досыпай, а я готовиться стану. Я, брат, очередной сегодня.

Амоска скрипнул дверью и начал обуваться.

— Рано еще никак? — спросил с нар дед Наум.

— Какое рано… Самая пора. Его черед сегодня, — отозвался Вавилка.

— А я еще с вечера опасался. Думаю, не проспал бы. Какой он очередной… А он, смотри-ка! — заговорил Терька.

Зотик и Митя тоже подали голос.

— Братцы, а я сегодня такого медвежища во сне видал, не приведи господь! Куда твой, Митьша, против моего! Не медведь — страхоидол!

Амоска, натянув второй обуток, поднялся с порога и начал рассказывать свой необыкновенный сон:

— Иду это будто я седловиной. Иду один. Ничего себе так, иду. А он вдруг — шасть и прямо в дыбки. Пастищу разинул да как заорет! Я спервоначала оторопел было и думал взад пятки, взад пятки. Ну, ноги как прикипели к земле: не могу стронуться. Хочу крикнуть — тоже не получается. Сипел, сипел, вспотел даже… А он прет! И вот, братцы, ниоткуль возьмись Тузик. Налетел будто он на медведя сзаду да кэ-эк ухватит его за причинное место — и давай драть, и давай драть… А он еще тошней ревет. А сам будто вот так, передней лапой — хвать! — Амоска махнул рукой, показывая, как медведь хватал Тузика. — А потом другой вот эдак — хвать… Ну, тут уж и я оправился. Приложился да кэ-эк звездану его промеж глаз! Шмякнулся он наземь, аж тайга застонала, дрыгнул раза два лаптями и затих…

— Ребятушки! Отбеливает! — крикнул Вавилка. — А у нашего кашевара и каменка не растоплена…

Амоска буркнул что-то, схватил котел и чайник и выскочил за дверь.

Дед Наум жаловался на боль в плечах и пояснице:

— К перемене погоды это. Идите сегодня одни, ребятушки, а я около избушки покручусь. Работенки мне и тут найдется. Того и гляди белые мухи залетают, капканы в дело потребуются. Бересты надрать, пяльцы понаготовить… Да мало ли еще чего до снегу сделать надобно!

Ребята, кликнув собак, ушли.

Наум Сысоич нанизал ободранные шкурки белок на шнурок, связав концы, и подвесил к потолку:

— За день подсохнут.

Первая связка белок и огненно-красный колонок, распяленный на правилке, радовали его:

— Если даже и вполовину уменьшится бельчонка, бога гневить нечего.

Дед наломал лапнику, надрал пихтового корья, сложил в котел и начал кипятить воду. В пахучий зеленоватый настой он опустил новые соболиные капканы, чтобы выварить запах железа и человека. Из дупла старой пихты с расщепленной молнией верхушкой дед Наум достал холщовые перчатки Нефеда. В этом же дупле нашел он переложенные пихтовыми ветками самодельные, еще дедовской ковки, капканы.

Наум Сысоич сел у навесика строгать пяльцы, но вдруг услышал шумное хлопанье крыльев. Он попятился под навесик, тихонько открыл дверь и шагнул в избушку.

Сняв винтовку, осторожно просунул ствол в окно и прицелился. Потом оторвался от ложа.

«Поизносились глазыньки. Застилает слеза — и только…»

Наум Сысоич протер глаза и снова стал целиться.

Большая темная птица села на мушку. Дед уже хотел было нажать спуск, но вновь точно пленкой задернуло его глаза. Оторвавшись от ружья, он устало сел на нары:

«Дай-ка зажмурюсь, пусть отдохнут, а потом выцелю…»

Дед Наум потупил голову и, закрыв глаза, долго сидел на нарах. Не открывая глаз, ощупью нашел винтовку, прижался щекой к ложу и только уже потом быстро открыл их.

Глухарь все так же спокойно сидел над струйкой дыма, подымавшейся от затухающего костра.

«На дымок вылетел», — мелькнуло в голове деда Наума, когда нажимал гашетку.

От выстрела на столике вздрогнули чашки и котелок. Наум Сысоич бросил винтовку на нары и выбежал из избушки.

«А что, если промахнулся?»

Полсотни шагов до пихты пробежать без отдыха дед не мог, пошел шагом. Мысль о возможном промахе пугала его.

«Неужто отохотился? Отжил? Не может быть!»

Убитую птицу не увидел, а услышал. Глухарь судорожно бил фиолетовым крылом по земле, перебирая мохнатыми лапами.

Дед Наум бросился к птице, схватил за шею. В горле глухаря еще клокотала кровь. Кровь просочилась в клюв. Несколько тяжелых вишневых капель упало старику на пальцы.

Дед Наум взял глухаря в левую руку, правую сложил в двуперстие и набожно перекрестился:

— Благодарю тя, Христе боже наш… Жить еще, значит, можно рабу твоему Науму.

После подъема на первую же горку Вавилка отделился от ребят.

— Я тут прямиком вчера вышел. Здесь ближе до склона, — не оборачиваясь, крикнул он ребятам и скрылся в подлеске.

«На белку, видать, напал — хоронится», — подумал Зотик, но ничего не сказал.

Вскоре они услышали выстрел Вавилки, а минут через десять — другой.

— Везет лохмачу, — завистливо произнес Терька.

Зотик спешил в кедровник. Выстрелы Вавилки точно кнутом подстегивали его.

— Опять обстреляет, чего доброго…

Митя и Амоска отстали.

— Ну их к бесу, за ними, видно, не угонишься. Нам с тобой своей дорогой, им — своей. Спускай Пестрю, а я спущу Тузика.

Вавилка, не имевший лайки, еще в первый день с успехом применил способ охоты, который очень подходил к его молчаливому характеру.

У пихт и кедров, вызывавших подозрение гущиной веток, высотой или обнаруженным на них беличьим гайном, Вавилка прижимался к стволу соседнего дерева и замирал.

Вытянув шею, приоткрыв рот, молодой охотник напряженно слушал.

За четыре промысловых сезона Вавилка многое подслушал и подсмотрел в жизни тайги. Так, вчера, простояв полчаса у дерева, он подстерег первого колонка. Внимание Вавилки привлекло тогда необычайное гудение, сочившееся откуда-то сверху. Вавилка поднял голову, насторожился: кто-то растревожил пчел…

«Не соболь ли?..»

Отыскать дупло с пчелами осенью, когда пчела «заносится» и сидит смирно, можно только случайно. Зато, отыскав, можно быть уверенным, что не только колонок, но и соболь будут наведываться к этому дереву, пока не съедят всего меда вместе с пчелами.

Вавилка долго крутил головой, пока точно не определил, откуда доносится звук. Перебегая от дерева к дереву, он пошел на гуд.

Большой огненно-красный колонок так увлекся грабительством, что Вавилка подошел к нему на выстрел. И… колонок упал с простреленной головкой, не полакомившись, а лишь растревожив пчел.

Зверек своими острыми зубами успел только увеличить леток улья.

Вот почему Вавилка боялся, чтобы сегодня за ним не увязался кто-нибудь из ребят.

«Тут, если бы можно было, и дышать перестал бы, — думал он. — Место крепкое, кругом валежник. В ветерок далеко напахнуть медом может…»

Вавилка волновался. Дорогой он убил четырех белок, но, не доходя с километр до дерева с пчелами, стал бесшумно красться к высокому голому кедру. Белка уже не интересовала его.

«Что белка! Только затаись, сама себя тотчас окажет. Вот и зацокает, и заурчит, и запрыгает. Минуты не посидит спокойно. И тут ее знай в сумку складывай… В мороз, в ненастье — это да, лежит, как дохлая. Соболь — другое дело».

О соболе Вавилка мечтал с первого же выхода в тайгу, не раз видел его во сне, слышал о нем сотни самых разнообразных рассказов, но увидеть живого соболя в тайге ему не удавалось.

Пчелы уже успели замазать разрушенный леток, оставив чуть заметную дырку — «для воздуха».

Вавилка подкинул пучок сухого моха, определил направление потяги (ветра) и затаился в густом валежнике.

«До обеда буду пытать счастье здесь… А с обеда пойду по белке».

Сколько времени просидел Вавилка, он и сам не мог бы сказать. Но, судя по тому, что ноги у него одеревенели и спина стала точно чужая, решил, что время близко к полудню.

«Встану, пожалуй, и пойду по бельчонке, верней дело-то будет», — несколько раз решал он, но все еще сидел и ждал.

И опять звенела тишина в ушах, судорога сводила усталые ноги.

«Встану… хватит на сегодня. Видно, днем не укараулишь. Капканчик надо будет…» Вавилка не додумал, сжался, замер. Густой бурелом кедровника, казалось, уже не скрывает его. Хотелось уйти по самые глаза в землю. «И как это было не схорониться по-настоящему!..» Вавилка клял себя и кедровник, отекшие ноги, неповорачивающуюся, точно чужую, спину и шею. «Не изменил бы ветер, не напахнуло бы порохом!» И обычно спокойный Вавилка теперь бесился, что не протер ствол, прежде чем сесть в «сидку».

«А что, если отвернет? Может быть, отвернул уж…»

Тысячи опасений вихрем пронеслись в сознании Вавилки. Он боялся скосить глаза туда, где в первый раз увидел соболя, мелькнувшего синевато-стальной тенью.

«Может быть, почудилось?» — пытался охладить горевшую голову Вавилка.

Но нет, зверь шел на него. Вот от неудачного прыжка хищника вспорхнул рябчик с вырванным хвостом.

Вавилка скосил глаза и ясно разглядел повисшие на сухобыльнике перья птицы. Несколько перышек лодочкой еще качались в воздухе.

«В мою сторону относит… ветер правильный, — решил Вавилка. — Но где же зверь?»

Вторично соболя Вавилка не увидел, а услышал: злобное урчание, похожее на ворчание кошки с птичкой в зубах, долетало до его слуха. Он вытянул шею — и мурашки забегали по его телу.

Соболь с остервенением тряс в зубах длинную, черную, судорожно извивавшуюся змею. Бросив пресмыкающееся, соболь мгновенно исчез, и тотчас же с вершины кедра, ломая сучья и мелкие ветки, неистово хлопая крыльями, упала птица.

«Не зверь — молния: косача[36] сшиб! Но где же он сам?»

И тут же полетевшие, словно из распоротой подушки, перья безошибочно указали Вавилке, что зверек упал сверху вместе с птицей.

«Далеко… Подожду…»

Но в следующую секунду соболь мелькнул в сухобыльнике темной спинкой и, извиваясь, как синяя лента, исчез на другой стороне увала.

— Ушел!.. — прошептал Вавилка.

И уже точно сон выглядело все происшедшее минуту назад.

«Хитрит… Здесь где-нибудь, — готовый просидеть до вечера, пытался успокоить себя охотник. Но его уже трясло и бросало в холодный пот. — А что, если ушел совсем?»

От визга собаки Вавилка вздрогнул.

Амоскин Тузик стоял рядом с ним и дружелюбно вертел хвостом.

Затылком ложа Вавилка ударил щенка в бок. С пронзительным лаем Тузик кинулся прочь.

Вавилка поднялся и, пошатываясь на затекших ногах, пошел за убежавшей собакой.

Вскоре он услышал лай Пестри и вслед за ним выстрел. На полянке Митя поднимал убитую белку. Рядом стоял Амоска.

— Собаку задержи! — крикнул Вавилка.

И только когда Амоска схватил Пестрю, успокоился.

По взволнованному, бледному лицу Вавилки Митя и Амоска поняли, что с ним случилось что-то серьезное.

— Давай собаку скорей!

— В чем дело? — спросил Митя.

Вавилка взял Пестрю на опояску и молча пошел.

Амоска шепнул:

— Сон-то, должно, в руку. Молонья расшиби, если не на медведя лохмач наткнулся! Тузик, как дикий, прибежал оттуда и вот лает, вот лает, а у самого хвост промежду ног… как прикипел, не отдерешь…

Но Вавилка неожиданно повернул обратно:

— Где Зотик с Терькой?

— А мы их пасем, что ли! — дерзко ответил Амоска, разозленный странным поведением Вавилки. — Ты чего это, брат, чужую собаку заграбастал и молчишь, как пенек?

— Может, слышали, где лаял Бойка?

Словно в ответ, в противоположной стороне пади отчетливо зазвенел, ломко отдаваясь в горах, собачий лай.

Вавилка кинулся на голос:

— Бегите за мной!

Митя, Амоска и Тузик с трудом поспевали за ним.

— Что-то подковырнуло лохматого? — недоумевал Амоска.

Митя тоже начал волноваться.

Вавилка остановился и закричал:

— Зо-тик! Терька-а!..

Издалека послышался топот бегущих.

— Со-ба-ку… Собаку задержи!

Бойка выкатился из чащи и подбежал к Пестре. Вавилка схватил его и, не выпуская из рук, опустился на землю.

— Задохнулся! — сознался он Мите и Амоске.

Подошли Зотик с Терькой и, опираясь на берданки, остановились.

— Что у вас тут стряслось? — спросил Зотик.

Вавилка махнул рукой в сторону белка и сказал всего только одно слово:

— Соболь.

Ноги у ребят дрогнули в коленках.

— Тузика на опояску! — решительно командовал оправившийся от усталости Вавилка. — Одну собаку на горячий след наведу, другую наперерез пустим…

Митя и Терька побежали за Вавилкой, на бегу меняя патроны.

— Ровно бы что подкатилось к сердцу, — показывая в улыбке зубы, стараясь не отставать от Мити, сказал Терька.

Пестря рвался из рук Вавилки. Бойка тянул Зотика, высунув язык, и хрипел, натягивая сворку.

У тетеревиных перьев на окровавленной и измятой траве охотники остановились. Почуявшие соболя опытные собаки валили с ног.

— Бросай все лишнее, Зотька, и вы все бросайте!.. Забегай с Бойкой с подветру, к крутикам. От россыпи бы только его отрезать. А ты, Митьша, с Амоской да со своим глупым кобелишкой в открытую идите вон к тем камням. Встаньте, как тычки, на утесе, — на людей он не кинется. Надо его закружить в кедровниках. Ты со мной по горячему следу ударишься, Терьша… Беги же, Зотик, мы ждать будем.

С лица Вавилки катился пот, глаза сверкали. Близость соболя и роль руководителя изменили его тупое, обычно неподвижное лицо.

Чутьистый, злобный Пестря рванул с места. С противоположных россыпей доносилось уже нервное повизгивание Тузика.

Первым «заварил» Бойка. С чудовищной быстротой лай его разрастался, скатываясь в кедровую падь. Пестря еще молчал, но уже скрылся из глаз. Вскоре к серебряному, с подвизгом лаю Бойки с другой стороны примкнул густой, «обваристый» бас Пестри.

— В кольцо берут! — радостно крикнул Вавилка и кинулся вразрез гнавшим зверя «по зрячему» собакам.

Оглянувшись на россыпь, он не увидел на ней ни Мити, ни Амоски, хотя на камнях и виднелось подобие человека.

То удалявшиеся, то нараставшие звуки гона красноречиво рассказывали Вавилке, что собаки «повисли на хвосте» соболя и вот-вот должны или «посадить» его на дерево, или загнать в бурелом.

На одном из поворотов Вавилка столкнулся с Амоской. Далеко позади бежал и Митя. Амоска был без шапки и зипунчика.

Он приостановился и, задыхаясь, сообщил:

— Вместо себя… чучелу… обрядил…

Лай смолк. Но вскоре снова возобновился, сосредоточившись в одном месте.

— Усадили!

Собаки лаяли теперь уже с перерывами.

«Крепко усадили!.. Не напугали бы только, дьяволы!» — Вавилка боялся и Амоски, убежавшего вперед, и Зотика, крадущегося к собакам, и забегавшего позади увала Терьки.

Но в глубине души у Вавилки росла уверенность, что соболю не уйти от двух опытных и сильных собак. Однако, даже и чувствуя растущую с каждым шагом уверенность, Вавилка все же упорно шептал:

— Спугнут, как бог свят, спугнут!.. Уйдет мой соболь!..

Но соболь не ушел.

Уже мертвый, он переходил из рук в руки. Зотик ревниво следил, как встряхивали и гладили ребята убитого им зверя.

Дольше всех держал соболя Амоска. Он щекотал его колючими усиками лица лежавших Вавилки и Мити.

Митя понимал переживаемую Зотиком радость, чувствовал ревность и невольную обиду Вавилки.

— Отличным охотникам, стрелкам и следопытам козлушанской промысловой артели Вавиле Козлову и Зотею Ерневу — ура! — крикнул он.

— Ура-а! — дружно подхватили Терька, Амоска и сам Зотик.

Лежавший все время молча Вавилка смущенно поднялся и почему-то стал перевязывать ремешки обутков.

Глава XLIII

Осень подходила к концу. Летели на юг лебеди. Роняя хрустальные перезвоны, высоко в небе неслись они правильными треугольниками, сверкая на солнце, точно нитки дорогих жемчугов.

Дед Наум вышел из-под навесика, поднял голову и долго отыскивал в небе пролетающих птиц. Но на глаза накатывались слезы. Заслонившись ладонью, он еще настойчивее всматривался в холодную синь небес.

«Неужто совсем износились? — думал Наум Сысоич и упорно, точно желая разубедить себя, старался отыскать лебедей. Но птицы уже пролетели, даже и крика их не было слышно. — На восьмом десятке и обезглазел, а ведь еще прошлую осень пересчитать любой табун мог».

Митя, вернувшийся к избушке (он забыл патроны, заряженные крупной дробью), тоже стоял с поднятой головой.

— Лебедь пошел. Амоска говорит, что снег вот-вот упасть должен, дедушка.

— Пошел… — отвечая каким-то своим мыслям, безучастно отозвался Наум Сысоич.

Митя взял патроны и направился к лесу, а старик все еще стоял задумавшись.

— Митьша! — окликнул мальчика дед Наум.

Митя остановился.

— Скажи-ка Амоске, чтоб не ждал тебя. Поможешь мне старуху срезать.

Не понимая еще, в чем дело, Митя остался. Амоска ушел один.

— Зажился нынче лебедь… На моей памяти ровно и не было того, чтоб в конце октября летел. Зажился, зажился лебедь… — задумчиво повторял Наум Сысоич.

Дед взял топор, пилу и направился к старой, дуплистой, давно облысевшей пихте. Митя шел следом. Долго и тщательно выстукивал Наум Сысоич древнее, толщиной в полтора обхвата дерево.

Дупло в пихте расположено было на высоте груди. Выше и ниже дупла дерево звенело, как металлическое.

— Мальчонком еще я был, покойничек батюшка дупло это расчистил, гниль повырубил, обжег и все капканы хранил в нем. И я, и Трефил, и Нефед тоже хранили. Лет с полсотни назад молоньей голову ей расшибло — облысела, но не сдалась. А вот теперь срезать доведется. Другой поблизости не найдешь. И жалко, а доведется.

Мите очень хотелось спросить деда Наума, зачем ему понадобилось это старое, высохшее на корню дерево, но что-то удерживало его от этого вопроса, и он ждал, что дед скажет ему сам.

— Давай-ка…

Наум Сысоич снял шапку, перекрестился и взялся за пилу. Из-под зубьев полетели янтарно-желтые, смолистые опилки.

— Сколь же крепка была старушка! — сказал дед. — И сотню лет не сгинет эдакая домовина…[37]

Митя вздрогнул.

Пила в руках его тоже вздрогнула, издав тонкий, похожий на детский всхлип, звук.

— Давай-ка еще запалочку. Раз за десять перегрызем старушку.

…Старая пихта с окаменевшими сучьями, почерневшими от времени, стояла, не дрогнув ни одной веточкой.

Митя отбежал в сторону, а пихта все не падала. И его удивляло, что подпиленное со всех сторон дерево все еще стоит, точно хочет в последний раз насмотреться на синие лесные дали.

— Сколь же правильна, прямоствола лесина! Без ветра иль без толчка не упадет. — Наум Сысоич так же, как и Митя, терпеливо ждал падения. — Зажилась, вот и не хочется умирать. Видно, свет-то всем мил…

Дед Наум приставил конец длинного пихтового кайка к стволу пихты. Митя помог нажать. Старая пихта пронзительно вскрикнула и медленно стала крениться на здоровый бок.

От падения земля крякнула, прокатившись по ближним и дальним падям громовым раскатом. Облысевшая голова дерева, подпрыгнув, отлетела. Сухие сучья со свистом брызнули в разные стороны.

Перед глазами Мити размахнулась скрываемая деревом даль. «Мудро все-таки устроено в природе: состарилось, умерло, и горизонт стал шире, и подлеску не мешает».

И, словно отвечая на мысли Мити, дед Наум спокойно сказал:

— Смерть, видно, нашего брата не спросит, а придет да скосит, Митенька, чтоб молодяжнику не мешали…

Митя подошел к поверженному дереву. Искривленные, подмятые стволом лапы еще вздрагивали колючими иглами.

Дед Наум поставил пихтовый каек рядом с носком обутка и уже спокойно и деловито, как все, что он делал, измерил высоту своего роста.

Прикинув каек к стволу пихты, Наум Сысоич высек зарубку.

— В самый раз. Давай-ка и шею перегрызем старой…

Пилил Митя точно в забытьи. И в звуках пилы ему слышалось: «В самый раз… в самый раз… в самый раз…»

Глава XLIV

Ночью тайга и горы вздрагивали. Обрывки туч трепались в небе, как разорванные полотнища.

На рассвете ураган утих. Тучи начали густеть, точно наливались свинцовой тяжестью, и опускаться, предвещая первую порошу. Но сначала «забусил» мелкий, как водная пыль, дождичек, потом посыпалась крупа, и следом повалили густые хлопья снега.

Дед Наум подставил лицо и стал бережно растирать пушистые снежинки шершавыми ладонями на глазах.

— Пользительна она, первая-то снежина… Востроту глазу произносит.

Дед долго наблюдал, радуясь бесшумному падению крупных мягких хлопьев. Ни одним звуком не нарушалась утренняя тишина тайги.

— У бога все готово. Вот ураган, вот дождь, а вот и белая рубашка в одночасье…

Молодых охотников Наум Сысоич разбудил, когда снег уже перестал и высоко поднялось, не видимое за толстыми тучами солнце.

Амоска, Зотик, Вавилка, Терька и Митя затеяли возню с собаками. Лай и голоса ребят звонко подхватывались тайгой. Запах снега щекотал ноздри, кружил голову. Ребята бороли собак, бросались снежками, сыпали снег друг другу за воротник.

С порошей характер промысла изменился. Собак решили оставить дома, под присмотром все время перемогавшегося деда Наума.

Терька, заткнув за опояску топор и набив мешок ободранными тушками белок, отправился рубить и настораживать кулемки.

Зотик, Вавилка, Митя и Амоска, нагрузившись капканами, пошли к Шумишихинскому белку;´. Редко встречающиеся следы хорьков, горностаев, колонков и даже белки разочаровали ребят.

— Хоть бы тебе один оследился! — не утерпел Амоска, намекая на следы соболя.

К вечеру капканы расставили по россыпям и кедровникам Шумишихинского белка;´. Вавилка установил капкан и у дуплистого кедра с пчелами.

Домой пришли голодные, мокрые, усталые. Заговорили только после того, как хорошо поужинали пшенной кашей со свиным салом.

А Терьки все еще не было. Ребята начали беспокоиться и хотели было уже отправляться на розыски, но удачливый охотник сам появился на пороге, протягивая пару белоснежных горностаев.

— Впервой, чтоб в тот же день, как насторожил, так и попались! — закричал он с порога. — Иду это я обратно проверять кулемы, глядь — одна спущена. Кедровка, думаю, влопалась… Поднял, а он еще горяченький. Через полсотни сажен и этого вытащил… Зверишка, видать, держится по ключам: весь гнус[38] там — стежек понаплел к вечеру, что твоя паутина…

Голодный, но счастливый Терька даже котелок с кашей отодвинул, рассказывая про установку кулемок и про первую свою добычу.

— Я, братцы, эти кулемки рубить да настораживать мастак. Анемподиста за пояс затыкал. Утром, бывало, смотришь — ни следочка! Но я ученый — знаю: значит, зверь отжировал ночью, до пороши, след-то она и засыпала. Да вот завтра сами увидите.

Успех Терьки и его объяснение, почему так редко встречались звериные следы, подняли настроение у ребят. Всем начинало казаться, что в поставленные капканы, может быть, уже попались и соболи, и горностаи, и хорьки, и колонки.

Легли поздно. Осматривать ловушки решили днем: на рассвете боялись отпугнуть жирующего зверя.

Дед Наум весь вечер молчал. Лежавший рядом с ним Амоска шепнул Мите на ухо:

— От дедыньки, как от каменки, пышет.

Митя забеспокоился:

— Не спите, Наум Сысоич? Уж не заболели ли вы?

Но дед успокоил Митю:

— Это к перемене погоды ломота в кости заходит.

Утром Наум Сысоич не мог подняться с нар. Ребята притихли. Митя беспокоился больше всех и решил остаться с больным.

Наум Сысоич запротестовал:

— Что со мной нянчиться? Иди себе на промысел, а я малинничек распарю, каменку накалю, попарюсь, пропотею и подымусь.

В голосе деда Наума было столько убедительности, что Митя согласился.

Подъем на белόк был испещрен разнообразными следами. Следов было так много и были они так перепутаны, что Митя стал в тупик. Он вопросительно смотрел то на Зотика, то на Вавилку.

— Это непременно соболиный, — указал он на ровную, частую стежку поперек лужайки.

— Угадал! Вот это угадал! — засмеялся Амоска. — Гнус это — мышь по-вашему.

Митя сконфузился. Амоска торжествовал.

— Ну, а это, по-твоему, кто натропил? — приставал Амоска к Мите.

Митя внимательно приглядывался к непонятному следу, бегущему под стволами пихт двойной стежкой, со странными отпечатками трех пальцев на каждой.

— Это, по-моему…

Он не знал, какого ему назвать зверя, чтобы не ошибиться.

— Что, по-твоему? — не отставал Амоска, заранее торжествуя победу.

— Горностай, — решительно сказал Митя.

Вавилка и Зотик улыбнулись. Амоска схватил Митю за опояску и поволок по следу:

— Пойдем проследим твоего горносталя…

Митя повиновался.

— Видишь, вот твой горносталь греб лапками снег и клевал что-то. А вот настоящий горносталь хотел схватить твоего трехпалого горносталя. Видишь? Вот твой горносталь взмахнул крылышками… И дальше следа нет.

Митя увидел на снегу два зубчатых полукруга.

— Рябчик это, — догадался он наконец.

— То-то… А я думал, ты скажешь: копалуха[39].

Острый глаз Амоски отметил прижавшегося на пихтовой ветке рябчика.

— Митенька! Дай мне берданку! — попросил он.

Мите хотелось выстрелить самому, и он внимательно рассматривал ветку за веткой. Рябчик как провалился. От напряжения темные ветки и зеленая хвоя пихты сливались в глазах Мити, шевелились, принимая фантастические формы то рябчика, то тетерева.

Митя огорченно плюнул и подал ружье Амоске. Тот, припав на колено, начал целиться. Вслед за выстрелом в снег мягко шлепнулся краснобровый рябец.

— Вот как по-нашему! — торжествующе сказал Амоска. И вдруг совершенно неожиданно и, как говорится, ни к селу ни к городу добавил: — А ты говоришь, купаться!

«Щенок, а тоже хвастается!» В этот момент Митя искренне ненавидел торжествующего Амоску. Больше же того его раздражала это глупая фраза самодовольного мальчишки.

Капканы оказались не только не спущенными, но даже явно далеко обойденными самыми разнообразными следами В двух местах соболиные стежки прямиком шли к капканам. Ребята ускорили шаг. Но следы, дойдя почти до самых ловушек, каждый раз броском сворачивали в сторону. Ребята недоумевали. Зотик и Вавилка, посоветовавшись, переставили капканы.

Последняя надежда Вавилки — на «дуплястый» кедр — тоже не оправдалась. Сначала крупный и четкий соболиный след от россыпи к пчелам шел «как по нитке».

— Шагом направился, — пояснил Вавилка. — А вот здесь уже, видишь, вскачь пустился.

Не доходя до дуплястого кедра, соболь неожиданно повернул в сторону, и след его пропал в густом колоднике, где когда-то сидел на карауле Вавилка.

Зотик и Вавилка к поставленному добавили три новых, расположив капканы так, что миновать их соболю, казалось, никак было нельзя. Вавилка отобрал у Амоски рябца и бросил его на приманку.

На стан без добычи возвращаться было стыдно. Решили без собак последить белку в кедровниках. Зотик и Вавилка пошли порознь, Митя — с Амоской.

Вскоре в лесу защелкали жиденькие выстрелы.

Терька бежал натоптанной им тропкой вдоль линии кулемок. Лезвие топора тускло поблескивало у него за опояской. В холщовой сумке вместе с ободранными тушками белок для приманки в кулемы лежали два колонка, три горностая и один хорек.

— Еще и половины не высмотрел, — бормотал Терька на бегу.

Никогда не волновался он еще так, как сейчас.

— Они думают, капканы раскинули, так уж сейчас и соболь влопается. Не обожгитесь, ребятушки! Железо, как ты его ни обездушивай, а оно железо. Кулемка же из лесу срублена, и зверь ее не стережется.

Тщедушная, юркая фигурка Терьки в вытертом, рыженьком зипунчике, проворно нырявшая в просветы нависшего лапника, его остренький нос на раскрасневшейся мордочке напоминали колонка на жировке.

Вот двуногий колонок на минуту замер, вытянул разгоревшуюся мордочку и прыгнул с тропинки влево.

Прыжок был рассчитан точно: ноги поставлены на упругие корни. Рядом — спущенная кулемка. Терька, задыхаясь от волнения, положил руку на «давило». Каждый раз, как он видит спущенную кулемку, у него холодит сердце: не соболь ли?

Терька на мгновение закрыл глаза и тотчас же представил под «давилом» соболя, темного, как ночь, со сверкающей и переливающейся на хребте остью.

Будь что будет!

Рывком Терька приподнял пихтовую жердь. Но взглянуть сразу так и не решился.

«Горносталишка, наверное, а может быть, хорчишка, — подготовлял себя Терька. — Наверное даже хорчишка, кому больше… Не попадет же соболь нашему брату!»

Лицо Терьки приняло обиженное выражение.

«Конечно, хорчишка. А то еще хуже — кедровка, поди, спустила. — При мысли о кедровке лицо Терьки стало еще печальнее… — Тут, можно сказать, рубишь, руки вымахиваешь, бегаешь с утра до вечера, аж ноги затокают, а тут тебе кедровка… А вдруг соболь?.. — вновь мелькнула обнадеживающая мысль. Но Терька снова отогнал ее и начал «плакаться»: — Как же… держи карман…»

Наконец он осмелился и взглянул на кулему.

— Н-не-е может быть! Не поверю! — закричал Терька и, отшвырнув в сторону «давило», схватил темного, с оскаленной пастью, окоченевшего уже соболя. — Н-не поверю! — еще громче закричал Терька и кинулся к стану. — Н-не поверю! — распахнув дверь избушки и протягивая руку с зажатым соболем, прокричал он лежавшему на нарах больному деду Науму.

Наум Сысоич с трудом поднялся и сел.

— Никак зверишка? — ослабевшим голосом спросил дед.

— Да, зверь ровно бы, да ровно бы и не верится, дедушка Наум. Боюсь, не во сне ли… не попритчилось ли… Анемподист тоже сказывал: не верь, говорит, глазу, пока со зверя шкуру не снимешь.

Дед Наум успокоил одуревшего от счастья Терьку:

— А что не веришь — это хорошо. Примета такая есть, правильно. Особенно про медведя. Никогда не говори, что убил, пока шкуры на правило не распялишь…

Многие кулемы Терьки в этот день остались невысмотренными. Время было еще около обеда, но ловец не мог не только рубить новые кулемки, как хотел он это делать с утра, но даже идти по настороженным и невысмотренным. Терька не отходил от деда Наума, обдиравшего соболя, а потом ежеминутно тянулся к подвешенной шкуре и поглаживал черный, пушистый, с серебристой проседью хвост аскыра.

«Они думали, что Терька так себе, ни два, ни полтора, а я вот им покажу, что Терька лучший член артели и по кулемкам первый «спец», — вспомнил он Митино слово.

И мальчик снова тянулся к шкурке, снимал ее и щупал мездру:

— Не пересох бы, дедынька, под потолком-то больно жарко.

Наум Сысоич с трудом приподнялся на нарах, снял шкуру и, слегка спрыснув мездру водой, вновь напялил ее на правильце.

— Под навес теперь вынеси ее, а то и верно, не пересохла бы.

Ободрав и расправив на пяльцах хорька, двух колонков и четырех горностаев, Терька повесил их рядом со шкуркой соболя на видном месте — под навесом. Задолго до вечера он нетерпеливо стал ждать возвращения ребят из лесу.

Дедушка Наум лежал молча. Усталые, словно потухшие за время болезни глаза его были устремлены в потолок. Терька приготовил ужин, накормил собак, настрогал около дюжины новых пяльцев, а ребят все не было.

«А что, если спрятать и прикинуться, что ничего, мол, даже кедровки, у кулем не бывало? — Но Терька уже гнал эту мысль. — Пусть с приходу сами наткнутся, а я и виду не подам».

Время тянулось бесконечно. Терька не знал, за что ему взяться, чтобы скоротать часы ожидания.

— Темнеть ровно бы начинает, а их не видать еще, дедынька Наум.

Мальчик сел рядом с дедом на кромку нар. Наум Сысоич снова с трудом поднялся. Глядя на Терьку, но отвечая своим каким-то думам, старик заговорил необыкновенными для него словами:

— Так-то вот всегда, всю жизнь ждем чего-нибудь, Терьша. А часы за часами — как ускокистый конь по чистому полю… Дни — как волна за волной на порожистой реке весною. Годы — ни дать ни взять — как груженая телега в гору. Глядь-поглядь, будто и на одном месте; зазевался, взглянул, а уж на хребте только задние колеса…

Дед Наум лег и снова уставился в потолок.

— Только задние колеса… — негромко повторил он и замолчал.

Терька вышел, отвязал собак и направился в тайгу.

Тучи заволокли опускающееся за белόк солнце. Снова начал попархивать снежок.

Терька незаметно углубился в лес и стал подыматься и гору, навстречу ребятам. Больше ждать он не мог. Собаки взрывали носом пухлый, еще не улежавшийся первый снежок.

На повороте тропинки сел на пенек и стал прислушиваться. Невдалеке хлопнул выстрел. Собаки, навострив уши, кинулись в лес и вскоре выкатились обратно. За ними вынырнули Вавилка, Зотик, Митя и Амоска. Терька закричал:

— А я соболя, черного, как головешка, добыл! — Терька видел, как лица ребят дрогнули, и продолжал кричать: — Как вороново крыло… с искрой!

Глава XLV

Соболя обходили капканы, несмотря ни на какие ухищрения молодых охотников. Советы деда Наума не помогали.

Соболиные стежки, словно издеваясь над неудачниками, шли около самых капканов. Паутина следов опутывала ловушки, но соболя уходили, ни разу не затронув насторожки. Вавилка и Зотик нервничали, но не допускали и мысли перейти на кулемы или взяться за промысел белки.

Митя с Амоской, забрав Пестрю и Тузика, уходили подальше от линии капканов и охотились на белку.

Терька вдвое расширил территорию настороженных кулемок и ежедневно за «высмотр» приносил до десяти различных зверьков. На осмотр кулем он выходил на рассвете и возвращался только ночью. За день уставал до дрожи в коленях, но, обдирая хорьков и горностаев, пел песни.

— Вот вам и Терька, а Терька-то самолучший добытчик в артели оказался!

И вставал и ложился он раньше всех.

Едва передвигавшийся по избушке дед Наум объявил, что почувствовал себя много лучше. «Подняться бы только… За глаза не научишь…» Потом он натер ноги, грудь и плечи острым, как нашатырный спирт, муравьиным маслом и снова лег.

На рассвете охотники вышли все вместе и стали подыматься на белόк. До линии капканов добрались к позднему обеду. Впервые дед Наум опирался на костыль.

— С третьей-то ногой оно надежнее… — сказал он.

После каждого одоленного пригорка дед садился. На его осунувшемся лице выступал пот: деду не хватало воздуха.

— Давайте-ка, ребятки, отдохнем маненечко…

Он смотрел вниз, на избушку, и видел только ближайшие кедры. От слабости глаза слезились, зрачки застилала серая муть.

«В последний раз вздымаюсь, однако…» — думал старик.

Зотик и Вавилка стояли рядом, опираясь на лыжи.

Дед Наум, отдышавшись, снова поднялся.

У первого же капкана старик понял причину неудачного лова молодых охотников:

— Дома, на полатях, скорей зверь попал бы, чем в эдаком месте. Ну можно ли на случайной сбежке ставить ловушку? А снег-то как истоптали!

С усталой улыбкой Наум Сысоич глядел на смущенных ребят. Он взял у Зотика лыжи, натер их ободранной тушкой колонка, встал и тихонько пошел недалеко от свежей соболиной стежки.

Ребята нетерпеливо ждали возвращения деда.

Наум Сысоич вернулся не скоро.

— Надевайте лыжи, идите за мной. Да боже вас упаси голыми руками к капкану дотронуться.

Дед сломал кедровую ветку, снял с плеч сумку, где, переложенные хвоей, лежали брезентовые перчатки, и надел их на руки. Спустив капкан, старик положил его в сумку.

— Один аскыришка избегает в ночь все поляны, а что толку на этих тропах ставить ловушки? Это все равно что в колодце рыбу удить. Видите, сколько понатропил он? А теперь смотрите лучше.

Наум Сысоич скатился с увала в распадок.

— Видите вон тот выворотень? Внимательно только глядите…

Зотик и Вавилка со стороны заметили до десятка соболиных стежек, сходившихся у огромного, поваленного бурей кедра на берегу неширокого, но быстрого ручья. Следы сходились на буреломине в одну проторенную тропку.

— Валежина хороша, что и говорить, но снег мелкий, капкан не укроешь, — попробовал было возразить Зотик. — И мы бы не были дураками, если бы снег поглубже…

Дед Наум показал ребятам на противоположный берег ручья:

— Видите?

— Нет.

— Так-таки ничего и не видите?

— Да нет же! — упорно повторил Зотик.

— Ровно бы следок меж востряков виден, дедушка Наум, — сказал Вавилка.

— Глупцы, вот это и есть «тесное место», где ловушка должна ловить… Ну, а теперь хорошенько смотрите.

Наум Сысоич снял лыжи, кайком измерил глубину ключа и вошел в воду. Водой он прошел до буреломины и остановился близ острых каменных обломков.

Прерванная ручьем соболиная стежка начиналась меж востряков, в двух шагах от берега! Дед Наум острым концом кайка дотянулся до слежавшегося снега и ловко подрезал его со всех сторон. Осторожно подцепив тонкую корку затвердевшего под собольими следами снега, дед Наум положил ее рядом. В два удара кайком он вывернул обломок камня, бросил его в воду, обровнял и углубил ямку до величины раскрытого капкана.

Накрытая тонкой пленкой снега насторожка так замаскировала ловушку, что даже на близком расстоянии ребята не могли ничего заметить.

— Вот это ловко! — восхищенно ахнул Зотик. — Теперь ему податься некуда — лапки мочить он не любит, — прыг с буреломины, а его когтем железным — цап!

Зотик ткнул Вавилку в бок и засмеялся.

— Ровно бы должна ловить, — копируя дедушку Наума, согласился Вавилка.

Наум Сысоич перекрестил капкан и побрел вверх по ручью, к лыжнице. Струи воды захлестывали ему колени, но старик словно не замечал их. В движениях его появилась всегдашняя уверенность и спешка.

— Такого места, весь свет обыщи, не сыщешь больше. Уж этот-то закогтит так закогтит, — не унимался Зотик.

Но «тесных мест» дедушка нашел десяток. Ловкость и изобретательность старого капканщика приводили в восторг даже молчаливого Вавилку.

— Мы-то с тобой, должно быть, без глаз были… — сказал он Зотику. — Да в наши ловушки его и палкой не загнал бы!

За установкой капканов Наум Сысоич словно забыл и о промокших ногах, и о страшной своей усталости.

Сумерки застали охотников на россыпях белка.

— И смеркается, и у меня в глазах потемнело… Ничего не вижу… На поводу, верно, придется вести вам меня, ребята, — со слабой улыбкой проговорил дед.

В избушку пришли в полночь. Дед Наум снял обутки и начал выжимать промокшие портянки. Митя, Амоска и Терька спали, потеряв надежду на возвращение капканщиков. Проснувшись, они разогрели ужин. Митя предложил деду Науму растереть ноги муравьиным маслом.

Ноги Наума Сысоича были холодны и, как ни тер их Митя, устроившись против жаркой каменки, казались замороженными. От ужина больной отказался, накрылся зипуном и лег. Митя заметил, что у деда начинается озноб, накрыл его еще и своим зипунчиком и лег рядом.

Утром Митя не пошел на промысел: за ночь Наум Сысоич ослаб настолько, что без посторонней помощи не мог подняться с нар.

Присутствие Мити было приятно деду, но он все же пытался уговорить мальчика пойти на промысел:

— Шел бы… а то со стариком возиться кому охота? Да и не дитё я малое… Иди-ка, право…

Болезнь охватила деда, как огонь сухое дерево. Жар, от которого к вечеру у деда до крови потрескались губы, чередовался с ознобом. Наум Сысоич жаловался на замерзающие ноги. Митя, раскалив каменку, растирал ему колени полой зипуна, но все было напрасно. Зубы деда выбивали дробь, несмотря на то что в избушке было натоплено, как в бане.

К вечеру вернулись Зотик, Вавилка и Амоска с двумя пойманными соболями.

Терька все увеличивал и увеличивал количество кулемок. От топора пальцы у него так огрубели, что он не мог уже сам сдирать шкурки с добытых им горностаев: нежная и тонкая мездра их рвалась под его пальцами.

Опьяненные успехом промысла, ребята точно забыли о больном старике. Рано утром, наскоро проглотив завтрак, они уходил по ловушкам. Митя же оставался с дедом.

Дед лежал с закрытыми глазами.

«Уж не умер ли!» Митя схватил деда за руку; рука была горяча. Дед открыл глаза.

— Все хотел перебороть ее, — тихо сказал он, — а, видно, она меня оборола.

Митя боялся понять, о ком говорит Наум Сысоич, и сидел, не выпуская руки деда. Только сейчас он рассмотрел, что кожа на руке больного стала тонкой и светлой, как пергаментная бумага.

Митю удивляла беззаботность ребят. Зная, как любят они дедушку Наума, он не мог понять их равнодушия. «Не останься я, — думал он, — вряд ли остался бы из них кто-нибудь».

Больной лежал, уставившись в потолок. Порой Мите казалось, что ему хочется заговорить. Но Наум Сысоич, попросив пить, замолкал. Митя сам намеревался заговорить с ним, но не знал, с чего начать.

— По ручейкам, вся по ручейкам истекла сила… — словно сквозь сон заговорил наконец старик. — И все, чувствую, износилось, подтерлось, словно бы перегорело… Привел господь вовремя домовину сделать…

Дед Наум опять замолчал и от усталости закрыл глаза.

— Пожить же бы ровно еще охота. На вас пуще всего посмотреть хочется… А знаешь ли, какого ведьмедя-то ты убил? С тех пор и полюбил тебя…

Под вечер вернулся Амоска с двумя убитыми белками и прервал бессвязный разговор деда.

Сиявшие счастьем глаза мальчика, его громкий голос, повизгивание Тузика нарушили тишину избушки. Вскоре вернулись и остальные охотники. В один из капканов, настороженных уже самостоятельно Зотиком и Вавилкой, снова попал соболь.

Свежие соболиные стежки на правой стороне Шумишихинского белка обещали новую добычу. Терька тоже добился небывалой удачи: за один «высмотр» он принес трех колонков, семь горностаев и десять хорьков.

Шум и оживление ребят не трогали только Митю. Час назад он впервые понял, что деду Науму уже не подняться с нар.

Мите даже стыдно было, что ребята шумят и радуются рядом с умирающим.

Дед Наум словно понял настроение Мити и, поманив его пальцем, сказал:

— А ты, Митенька, не сердись на них… Они сердцем добрые, до-обрые…

Глава XLVI

С болезнью деда Амоска вынужден был охотиться один. Это мало смущало молодого охотника. Район, где держались белки, он знал уже не хуже окрестностей Козлушки, в руках у него была верная винтовка, рядом — неизменный Тузик.

Сунув горсть сухарей за пазуху, свистнув собаку, он нырял в тайгу и кружил по увалам, распутывая беличьи петли. Кто кому помогал в промысле — Тузик ли Амоске или Амоска Тузику, — сказать было трудно. Амоска так же добросовестно, как и Тузик, рассматривал свежие следы белок, определял направление и, кажется, даже обнюхивал след, подхватив его на рукавицу и приблизив к носу. Тузик с любопытством наблюдал за действиями хозяина и время от времени одобрительно помахивал хвостом.

— Пожалуй, сюда пошла она, как ты думаешь? — спрашивал приятеля Амоска.

Тузик глазами и хвостом подтверждал справедливость Амоскиной догадки. Охотник и собака направляются по следу. Но если бы Амоска вздумал повернуть в противоположную сторону, и туда Тузик пошел бы с не меньшей охотой.

Сегодня с утра они направились к кедру с густой кроной и изогнутым стволом: на него они загнали накануне вечером белку.

— Как ты ни хитри там, а в сумку мы с Тузиком тебя положим.

Но белка ушла в противоположную падь. Амоска и Тузик с минуту постояли близ опустевшего, потерявшего всякую ценность дерева и уверенно пошли по голубоватой цепочке следов, убегающей в густую черную падь. В этой пади Амоска еще не бывал, и она пугала его и густотой пихтача, и огромными завалами буреломов. След белки наискось пересек безлесный увал и исчез в гуще черни.

— Не заведет она нас с тобой, Тузьша, в гагарью протоку[40], как ты думаешь? — опасливо спросил Амоска.

Но Тузик, видимо, не разделял тревоги своего хозяина и бежал вперед, весело помахивая хвостом и изредка обнюхивая воздух.

— Ну, смотри ж… ежели чего, так, брат, вместе, значит…

На одной из пихт белка расшелушила шишку и, спустившись с дерева, снова отправилась в глубь пади.

— Уж коли пошли, так пошли, — сказал Амоска, отправляясь дальше по следу. — Мы с Тузиком не из тех, чтоб бояться.

Амоска изрядно потрухивал и потому начинал говорить все громче и громче. Скрывшийся в пади Тузик неожиданно залился злобным, непрерывающимся лаем. Амоска кинулся к собаке:

— Припёр!

Однако его удивило, что Тузик лает не на пихту, а под коряжистый выворотень.

«Уж не хорчишку ли приструнил?» — подумал Амоска, останавливаясь рядом с исполинской пихтой с вывороченным корнем.

Мальчик совсем было собрался нагнуться и посмотреть в чернеющий под корнями глубокий провал, как услышал глухое ворчание, от которого похолодел и невольно попятился. Глупый же Тузик еще с большим остервенением начал кидаться под выворотень. Шерсть у щенка вздыбилась, отчего он словно сгорбился, сделался короче и выше ростом.

— Да цыц ты, окаянный… — прошептал Амоска и кинулся бежать, не разбирая ни бурелома, ни сугробов.

Выбравшись на увал, он остановился и только тогда заметил, что Тузика возле него нет.

— Слопал, значит, собаченьку!

Но Тузик вскоре догнал его.

Шерсть щенка все еще была вздыблена, а глаза по-прежнему сверкали глупостью и довольством. Весь вид Тузика говорил: «Ну и облаял же я его!»

— Вот так попали мы! — так же тихо и испуганно сказал Амоска.

Он еще раз передохнул и, снова подобрав полы зипунчика, со всех ног пустился в сторону избушки.

Увидев Терьку, он с криком побежал ему навстречу.

По вытаращенным глазам Амоски, по красному залитому потом лицу Терька понял, что с братом случилось что-то необычное.

— Чего глаза-то вытаращил?

Относиться к Амоске как к равному Терька все еще не мог. Обычно он или смеялся над ним, или держался с подчеркнутой грубостью.

— Ревешь, ровно у себя на улице. Не видишь, у человека кулемы нарублены…

Амоска отдышался и, повернувшись в сторону белкόв, заговорил:

— Ведьмежина с Анемподистова Мухортку… там, в пади, в берлоге, насилу утекли с Тузиком…

Терька побледнел.

«Побегу к Зотику и Вавилке», — решил он и, не обращая больше внимания на Амоску, кинулся в гору.

Вскоре все молодые охотники были у «медвежьей пади».

Шли гуськом. Впереди Вавилка, за ним Зотик, Терька и сзади всех Амоска с Тузиком на сворке…

Следы Амоскиных прыжков наглядно свидетельствовали о поспешности его бегства.

Над спуском в падь остановились. Густая хвоя пихтача щетинилась под ногами, как звериная шкура.

— Егорий храбрый, заступник усердный… — вслух произнес Вавилка.

Ребята вслед за ним торопливо перекрестились.

Только Амоска был вооружен малопулькой, у остальных в патронах была беличья дробь. Сгоряча они решили было сначала ударить залпом по глазам медведя и разбежаться, а «потом, слепого, можно и дробью добить», особенно если стрелять в уши, да еще взобравшись на дерево…

Однако у самой пади план этот Зотик забраковал:

— Задерет!

— А я не это же ли говорю! — охотно согласился Вавилка.

— Да ежели его еще раздразнить, так, пожалуй, и совсем плохо будет, — теряя свой пыл, вставил Терька.

— Надежда вся, братцы, на Тузика да на мою винтовку, — сказал Амоска. — Худо ли, хорошо ли, все-таки не дробовик.

На людях к Амоске вернулось все его хладнокровие и задор.

— Оттаял, мокроносик. Много вас на фунт сушеных с Тузиком-то?.. — Терька презрительно посмотрел и на младшего своего братишку и на Тузика.

— А все-таки должны мы его решить. Хороша, скажут, охотничья артель — от лежачего медведя разбежались! Митьша один вон с каким страхоидолом управился. Не бежать ли уж нам за ним?

При упоминании Зотика о Мите Вавилка и Терька вновь осмелели.

— Так, а я не то же ли говорю: должны бы управиться и без Митьши, — сказал Вавилка.

— Это верно, надо только умом пораскинуть, — согласился Терька. — Зимой в промысле, сказывал Анемподист, вот так же мужики с дробовиками на берлогу наткнулись. Так они из дроби пуль поналили и застреляли в лучшем виде. Он башку только в чело высунет, а они его по башке — теньк да теньк…

Рассказ Терьки окончательно определил план охоты. Решили развести костер и лить пули.

Зотик засыпал дробью пустой патрон и поставил его на груду нагоревших углей. Серебряная пленка свинца, слегка осев в патроне, неожиданно быстро заискрилась голубоватыми звездочками. Пихтовой веткой Зотик подцепил раскаленный патрон и поставил на сугроб. Патрон провалился в снег, как в воду.

— Вот тебе и пули готовы!

Амоска сидел верхом на Тузике и держал его обеими руками за морду, чтоб он не залаял. Вавилка срубил уже вторую пихту, отсек вершинки, обрубил тонкие сучья, оставив самые крепкие и колючие. Лица у ребят были суровы и бледны.

— Я так думаю, ребятушки: Тузика в первую очередь спустить надо, — шепотом сказал Амоска. — Он приемистый. Он его за штаны весь день продержит. А тогда его не только что ружьями — кольями убить можно.

Зотик безмолвно отмахнулся от Амоски и продолжал разрезать круглый свинцовый столбик на равные части.

— По две пули на брата.

Терька и Вавилка одобрительно кивнули.

Пороху в патроны насыпали двойную порцию. Стрелять уговорились враз, целиться в голову. Но прежде чем подымать зверя, решили сначала заломить чело берлоги.

Захватив срубленные Вавилкой пихты, охотники начали спускаться в падь. Амоску и Тузика оставили на увале, строго-настрого приказав ему дожидаться их первого залпа.

С каждым шагом к берлоге ноги охотников, казалось, тяжелели, на лбу зернисто проступал пот.

Все внимание ребят сосредоточилось на косматых корнях выворотня, торчащих в разные стороны, как длинные когти исполинской лапы. Под корнями, точно пасть, чернела отдушина берлоги.

Остановились шагах в десяти от нее: подойти ближе не хватало сил.

Заломить чело берлоги должны были самый старший из охотников — Вавилка и неважно стрелявший пулей Терька.

— Карауль, — услышал Зотик шепот Вавилки.

Зотик встал с левого бока берлоги, вскинул берданку к плечу.

— Егорий храбрый, — зашептал Вавилка помертвевшими губами и сделал первый шаг по направлению к берлоге, выставив впереди себя пихту с торчащими сучьями.

Рядом с ним, так же, как и Вавилка, выставив перед собой пихту, шаг в шаг, шел Терька.

От страха звенело в ушах, зеленело в глазах. Хрустевший под ногами снег, казалось, наполнял тайгу оглушительным шумом. От напряжения берданка в руках Зотика начала «ходить». Он отвел ее и взглянул на приближающихся к берлоге Вавилку и Терьку.

«Они крепче меня», — пронеслось в мозгу Зотика. Он снова вставил в плечо берданку и с силой прижал ее. Вавилка и Терька, как по команде, сунули пихты торчком в чело берлоги и стремительно отпрянули назад. Стоявшему в стороне Зотику было видно, как пихты, вздрагивая сучьями, медленно, точно в омут, поползли в глубь берлоги.

Глухое ворчание зверя словно кипятком обварило Зотика с головы до пят. Звонкий лай неожиданно появившегося у берлоги Тузика и словно из-под земли вынырнувший с винтовкой Амоска снова устыдили Зотика:

«Щенки, а смотри-ка…»

Наколовшись на заостренный сук, медведь взревел так, что «Зотик отпрянул в сторону от берлоги. Гремевший у самого чела Тузик от рева зверя тоже было метнулся в сторону, но высунувшаяся из-под снега черная медвежья лапа ловко и быстро зацепила щенка, и он упал на закрасневшийся под ним сугроб.

Пронзительный визг Тузика оборвался, перешел в негромкое хрипение. Раскинутые лапы щенка дернулись раз-другой и замерли. Амоска кинулся было к собаке, но Зотик успел схватить его за воротник зипунишка и отшвырнуть назад.

Выстрелы ребят слились. Каждому казалось, что выстрелил по высунувшейся на одно лишь мгновение голове зверя только он. Вслед за выстрелами голова скрылась, а из берлоги, вместе с вылетевшими сучьями, ветками и целым фонтаном снега, выскочил медведь.

Жалкий хлопок выстрела Амоскиной шомпольной малопульки ребята услышали как во сне.

Как успел перезарядить свою берданку Зотик, он так и не мог упомнить. Помнил только, что в тот момент, когда большой, горбатый зверь прыжком отделился от земли в его сторону, он нажал на спуск, прицелившись чуть повыше переносья. Лесной великан точно споткнулся обо что-то незримое в воздухе, — упал, так же как и Тузик, на живот, беспомощно раскинув лапы.

На теплую еще шкуру зверя, рядом с толстыми кусками нарезанного сала, ребята положили мертвого щенка. Ухватившись каждый за когтистую лапу, охотники тронулись к стойбищу.

Митя несколько раз выбегал из избушки и, повернувшись к белку´, кричал:

— Ребя-та-а! Ребя-та-а!

Лицо его от натуги покраснело, испуганные глаза были устремлены на Шумишихинский белок. Несколько раз крикнув, он снова бросался в избушку и начинал растирать то холодевшие ноги, то западавшую грудь деда.

Не менее часа прошло с тех пор, как Митя заметил, что согнутые в коленях ноги Наума Сысоича вдруг медленно распрямились, грудь слегка приподнялась и из нее вырвались хрип и сипение. Вначале Митя подумал, что дед хочет изменить положение ног, и решил даже накрыть их свалившимся зипуном. Но, дотронувшись до ступни, Митя испугался: она была как ледяная. Он окликнул деда Наума, тот не отозвался, снова согнул ноги в коленях и с усилием стал распрямлять их.

— Дедынька! — над самым ухом начал кричать Митя, криком отгоняя страх. Он ясно увидел, что дед сделал легкое движение губами, точно собирался что-то сказать. Рука с набухшими синими венами приподнялась и чуть заметно поманила.

Вначале Митя уловил только хрипы. Сквозь них, как сквозь порывы ветра, с трудом прорывались отдельные слова:

— Выдь… выдь, Митенька… Страшно, поди…

Дед не мог больше говорить. Откинув голову и широко раскрыв рот, он ловил и жадно втягивал горячий воздух.

Митю охватил страх. Выскочив из избушки, он стал кричать. Потом схватил берданку и начал стрелять в воздух, сопровождая выстрелы криком. Потом побежал к лесу по натоптанной тропинке.

Возвращавшиеся охотники наконец услышали крики Мити. Первым бросил медвежью шкуру и пустился бежать Зотик. Следом за ним — Терька, за Терькой — Вавилка. У Зотика с головы упала шапка. Вавилка и Терька видели это, но не подняли ее и пробежали мимо.

Амоска взял мертвого Тузика на руки и понес к избушке: оглушенный своим горем, он не понял, почему ребята оставили на увале шкуру и бросились бежать.

Зотик и Митя встретились на первом повороте тропинки. Митя посмотрел в испуганное лицо Зотика и, указывая на избушку, безнадежно махнул рукой. Зотик вначале кинулся было вперед, но потом неожиданно остановился, сделал два неровных, спотыкающихся шага к стоящей у дорожки пихте и привалился к ней спиной.

Глава XLVII

«Рост ребят, членов нашей артели, насколько я замечаю, измеряется не месяцами, не годами, а чем-то другим. Я еще не знаю чем, но уже твердо скажу, что растем мы все, пожалуй, в том числе и я сам, от события к событию. Так, например, ни Зотика, ни Вавилки, ни даже Амоски я положительно не узнаю (наверное, и они меня тоже). Все стали молчаливей и серьезней.

Будучи еще в детдоме, я однажды отбился от отряда и один заночевал в горах. Эту ночь я не забуду до смерти. А назавтра даже я сам заметил, что стал другим. Это и товарищи заметили.

Такой ночью для ребят оказалась смерть дедушки Наума, его похороны и проведенные нами без него первые дни.

Но я неправ, говоря о росте, о резкой перемене во всех нас. Чтобы окончательно быть правдивым, нужно сказать: перемена произошла с того момента, когда дедушка сделал себе домовину. Целую неделю мы не могли к ней привыкнуть, когда она, белая, как саван, стояла прислоненная к стене избушки. Вечерами ребята боялись проходить мимо.

Первые ночи без дедушки мы почти напролет проводили за чтением книг. Вначале к этому я прибегнул потому, что молча лежать на нарах было жутко, а потом ребятам понравилось, и теперь мы каждый вечер читаем.

Ни у одного из ребят, кроме Амоски, я не заметил слез. Все крепились и не плакали. Но и Амоска, плакавший вечером на могиле деда (похоронили мы его близ пня сухой пихты, где раньше хранились капканы), сказал, что он плачет о Тузике. Чувствую, что тяжело было удержаться. Правда, потом мы разошлись в разные стороны, до самого вечера, и каждый, наверное, как и я, поплакал в одиночку.

Сегодня был у нас горячий спор с Зотиком. После смерти деда Наума я стал решительно напирать на переделку психологии ребят, и хотя с большими трудами, но кое в чем, мне кажется, успел.

По обыкновению, вечерами я читаю какую-нибудь книжку, а ребята внимательно слушают. На этот раз я начал читать из природоведения о дожде, громе и молнии.

Не успел я кончить, как Зотик достал с полки любимую книгу деда Наума — «Житие Кирилла Белозерского». С нею дед Наум не расставался в течение всей жизни. Книга толстая, в потертом сафьяновом переплете. Обведя всех нас сверкающим взором, Зотик сказал:

— Не верю! Не настоящие у тебя книги… Чтобы дождь был от испарения, а молонья и гром от электричества — не верю, хоть убей…

Он развернул книгу и по складам стал читать:

«Трубы облачные собирают от моря и от рек воды, и от озер, и, напившись, избывают из себя воду в сокровенные бездны… Молнии же и громы суть громогласно рече пророк Илья, и по его глаголу сотрясаются облацы, и разверзаются хляби…»

Пока он читал, у нас шеи затекли от напряжения.

Амоска с места пустился в спор:

— Что ты там ни говори, Зотенька, а у Митьши явственней. У тебя же твой Кирилла мямлит-мямлит, а что к чему, никак не поймешь. Только и понял я, что рече да Илья… У Митьши же не только ясно все сказано, но даже и картинки со всего списаны и разные примеры приведены. И то, что он читает, я не только в понятие беру, но и глазом вижу. Да уж куда лучше: чайник вот кипит, от крышки пар поднимается, а подставь сверху холодную посудину — вот тебе и дождик. А Кирилла твой тычется, все равно как слепой у огорода. Все равно, как если бы я вам обратно дорогу домой рассказывать стал… И вышло бы, что незнаха неучеху учит. А вот взять тебя или Вавилку, так вы не только расскажете, но и срисуете дорогу, где какой поворот… Так-то, Зотенька, не суйся уж ты со своими книгами, — закончил он.

Зотик смутился, и спор как-то сам собой погас. Но понял я, что не только почитать и порассказать еще много им нужно, но и об учении их надо вопрос в районе ставить в эту же поездку. Чувствую, ничего так им не мешает, как эта зотиковская вера на слово во всякую чертовщину. Вот во что надо вцепиться зубами в первую очередь! Вот во что нужно запустить стальные когти, как говорит товарищ Бобрышев.

А еще я понял, — и об этом надо будет по-честному или самому написать в газету, или просить Бобрышева написать — как мало мы, городские комсомольцы, знаем, отправляясь в деревню. Ведь для того, чтобы опровергнуть религию — веру в чудесное, надо уметь доказать всем Зотикам, Вавилкам, Терькам и Амоскам, что чудесного не существует, и доказать научно. Это значит, что надо хорошо подковаться и в астрономии, и в иных прочих науках.

Мы же на это обычно смотрели сквозь пальцы, надеялись, что голая агитка да насмешка над религией вывезут.

В промысле мы пробудем еще не больше как с неделю. Сухари на исходе, да и снег стал глубок. Добыча, по-моему, у нас очень хорошая, ребята же говорят «неплохая». Это тоже из суеверия: боятся сглазить».

Глава XLVIII

Всю неделю шел снег. Мелкий густой подлесок засыпало по маковку. Под тяжестью его ломались сучья и ветки деревьев.

Кулемы Терьки ежедневно заваливало. Некоторые из них произвольно спускались. Охотники с трудом собрали капканы с россыпей. Ребята поняли свою ошибку: надо бы неделей раньше выбираться из тайги.

«Снегом завсегда моется месяц», — говорил когда-то дед.

Молодые охотники решили ждать первого мороза и ветра, чтобы снег осел и затвердел. Запас сухарей кончился. Пшена осталось на две каши, и его решили сохранить на трудную дорогу.

А небо все хмурилось; хмурились и лица ребят.

— Иной раз на целый месяц зарядит. Вот оно, без старшего-то, — попробовал было попенять на свою неопытность Терька, но все дружно набросились на него, и он замолк.

Дольше всех не унимался Амоска, решивший выместить на старшем брате свои большие и малые обиды:

— Тоску нагонять нашему брату… Без тебя-то люди не видят разве?

Терька отвернулся к окну.

— На месяц зарядит! Подумаешь! А может, сегодня же ночью вызвездит? Или ты советовался с богом? — не унимался Амоска.

Терька оторвался от окна и, сжав кулаки, выскочил за дверь:

— Клещ! Вопьется — не оторвешь!

Митя по два раза перечитал захваченные книги, исписал тетрадь и взялся уже за другую, а снег все валил и валил.

Ребята пытались выходить на охоту за рябчиками — на варево, но возвращались, не одолев увала. Под первыми же пихтами их засыпало снегом до воротника.

— Ровно бы и не видывал я прежде такого снегопада, — сознался молчаливый Вавилка.

С крыши избушки и с навеса снег сбрасывали ежедневно.

— Только недогляди — накроет, как шатром, — ворчал Зотик.

Жгли последние дрова. Зотик предложил протоптать дорогу на увал к сушняку:

— Эдак денек-другой, еще на аршин навалит, и в лесу без дров останемся.

С утра отправились за сушняком. Но к обеду уже промокли насквозь и вымотались. Отяжелевшие зипуны развесили над каменкой. Темнеть в лесу начинало с полудня. Вечера и ночи казались бесконечными. При свете жировика Митя писал дневник. За дневником не замечалось времени. На следующее утро он читал написанное и сам пугался мрачной своей безнадежности:

«Снег валит без остановки целую неделю. Тоска. Тишина в лесу жуткая, как в яме, которую мы рыли для дорогого нашего деда. На небо не глядел бы — мутное, мертвое, большая свинцовая могила».

Митя вырвал страницу, скомкал и бросил в огонь.

«Хорошо, что Амоска не знает!» Митя опасливо покосился в его сторону. Тот сидел перед пылавшей каменкой, подогнув калачиком ноги, и зашивал обуток. Медное, спокойное лицо Амоски, выпуклый лоб, тугие щеки делали его похожим на китайского божка.

«Этот не разнюнится», — подумал Митя и неожиданно заговорил:

— Ребятушки! Артель нас. Неужто артелью да не пробьемся?

— Как, поди, не пробьемся? — отозвался Зотик.

— И я тоже думаю, что должны бы, ровно, пробиться артелью, — согласился Вавилка.

— Пробьемся, пустое дело, — заключил Амоска.

Митя уже не мог сидеть спокойно:

— Один одного сменяя, хоть по две версты в день, а все вперед. С собой захватим только ружья, пушнину, топоры, котел… На хребте, может, рябчики попадутся. Медвежину доведется здесь пока бросить. Сала медвежьего в сумку положим на всякий случай.

Сборы закипели. Меха увязывали пачками, вывернув мездрой наружу. Сумки подгоняли к плечам с особой тщательностью. Выход назначили утром следующего дня.

Ночью тихонько с нар соскользнул лежавший с краю Зотик и, накинув зипун, вышел за дверь. Вернувшись, он накрылся с головой и опять уснул.

С нар тихонько приподнялась лохматая голова Вавилки… Так же как и Зотик, он вышел и вернулся, пробыв на улице не более получаса. На рассвете выбрался из избушки Терька и увидел Амоску над старой пихтой.

Амоска, как показалось Терьке, с кем-то разговаривал. Терька прижался за углом и прислушался.

— Ты, поди, думаешь, что мы тебя совсем бросили, — говорил Амоска. — Удастся, так, может, нынче же, после праздников, опять всей артелью придем. А ты за Тузиком там доглядывай. Видно, бог-то знает, у кого отнять и кому дать… Охоться уж там с ним. Я ничего…

Амоска долго еще разговаривал с дедушкой Наумом. Потом, не оглядываясь, побрел к избушке. Терька прижался за углом и, пропустив Амоску, направился по утоптанной тропинке.

Утром Митя, внесший предложение посетить могилу, был удивлен плотно умятой стежкой, идущей от избушки к пню старой пихты. На ровной и толстой пелене снега проложен был след и к месту, где был зарыт Тузик…

Митя взглянул на Амоску. Амоска нагнулся и стал перевязывать обуток.

Подъем на Шумишихинский белόк длился до позднего вечера. Через каждые сто метров шедший впереди выбивался из сил, останавливался и ждал, когда остальные пройдут мимо по проложенной в пластах рыхлого снега лыжнице. Поравнявшись с собаками, бредущими в хвосте, трогался и бывший «передовик».

Сорвавшийся с лыжни Бойка ушел в снег по самые уши. Зотик с трудом вытащил его, обмяв вокруг него снег и сам провалившись по пояс.

— Прошлой зимой снег наполовину мельче был, — едва выбравшись на лыжню, сказал Зотик.

— Только артелью и выбиваться из этой пропасти, — заговорил и Митя, запыхавшийся и красный от усилий. Сейчас он шел впереди, прокладывая дорогу.

— Анемподист сказывал, что чистюньский мужик-промышленник запурхался вот так однажды. Лыжина в дороге сломалась… Весной уж вытаял, — сказал молчавший всю дорогу Терька и, сказав, спохватился, что опять как будто сболтнул неладное.

— Да и что же это за человек такой! Скажет, аж мурашки по шкуре, как черт в лужу урежет! — снова накинулся на брата Амоска. — «Запурхался», «весной вытаял»… Тут и так ноги подсекаются, а он…

Ребята уже свернули на новый поворот, а Амоска все еще не мог успокоиться и ругал Терьку.

На пятый день, когда ноги от усталости перестали уже ощущать лыжи, когда давно уже был съеден последний братски разделенный кусок медвежьего сала и «передовики» менялись через каждые двадцать шагов, с последнего хребта показались крыши Козлушки.

Сзади остались преодоленные, утонувшие в снежных хлябях тайги сотни больших и малых падей, бесконечные хребты и гривы, рассеченные глубокой лыжней охотников.

Долго сидели ребята на гребне Мохнатки, жадно вдыхая запах жилого смолистого дыма. Дни нечеловеческого напряжения, ночевки на пахучем лапнике у жаркого костра под низко нависшим беззвездным небом, сверкающие бриллиантами снежинки запечатлелись в душе молодых артельщиков на всю жизнь. В снегах этих они еще раз убедились в непобедимой силе человеческого коллектива.

Глава XLIX

Большой, неловкий Мокей развязал на Амоске опояску и бережно снял с него зипунчик. Перед ним и Пестимеей предстал обветренный и продымленный у костров широколобый парнишка в грязной, обветшалой рубахе.

— Рубаха-то, рубаха-то! Огня просеки! Эко отстрадовался! — всплеснула руками Пестимея.

— Наши к Наумычевым пошли, а я к тебе прямиком, дядя Мокей. Дедушка Наум богу душу отдал. Похоронили у избушки. Тузика зверь черный задрал. Один на одни с медведем дрался кобелек. Ей-богу, не вру, дяденька Мокей!

Амоска одновременно и дул на горячие щи, и жевал калач, и рассказывал о промысле:

— Видел бы ты меня, как я разделывал с Тузиком белок. А как я медведя урезал! Трое по нему стрельнули, а ему хоть бы что! И вот как я его дерну из своей винтовки, как он подскочит, да как сиганет на меня! Ну, тут-то уж его Зотик перенял. Убей бог, если я вру, дяденька Мокей!

Мокей, уже одевшийся, нетерпеливо ждал. Амоска через край выпил из чашки остатки щей и с шумом бросил деревянную ложку.

— Спасибо, тетка Пестимея, заморил червячка. Теперь могу терпеть… наравне с голодными.

Амоска бежал трусцой, едва поспевая за прихрамывавшим Мокеем, обгонял козлушан, стекавшихся к Наумычевым. От быстрого хода борода Мокея сбилась набок, зипун распахнулся.

— Где тут они? — расталкивая уже голосивших о дедушке Науме баб и девок, крикнул Мокей, ворвавшись в избу Феклисты.

Ребята сидели за столом. Мокей глянул на них и через стол каждому сжал руку.

— Заждался. Думал, завалило. Собирался уж было баб сбивать да дорогу топтать…

Ребята молча ели и только вскидывали бровями. Амоска тоже пристроился с ложкой. Феклиста с мокрыми, покрасневшими глазами добавила хлеба, разламывая его над столом руками:

— Питайтесь… Шутка ли, в дороге пять дней на медвежином сале, и то не досыта. Питайтеся, кормильцы вы наши…

Ребят, сидевших за столом, оглушал плач и визг баб, опьянял запах горячих жирных щей.

Тепло и участливо встретили козлушане осиротевших ребят.

«Какие они добрые все!» — думал Митя, принимаясь за политую маслом кашу.

Обедавшие изредка взглядывали друг на друга и снова набрасывались на еду.

— А вы напрасно там нюни-то распустили, бабы. Большевистский дух не любит нюней. На этом мы и дедушке Науму поклялись, — сказал Амоска, оторвавшись от каши. — Он, большевистский дух-то, сурьезный!

Митя удивленно посмотрел на Амоску, хотел было что-то сказать, но раздумал, поддел полную ложку каши и с неослабевшим аппетитом стал есть.

Козлушане разошлись только после того, как ребята подробно рассказали обо всем, а потом развернули и на глазах у всех пересчитали добытые меха. Ворох пушнины поразил козлушан.

— Вот это так зачерпнули!..

— Известно, счастье людям! Опять же и места не обловленные.

— Не места, а артель!

— Артель! Артель! — раздался пискливо-злобный голос Маерчика. — Если бог удачи не пошлет, никакая артель не поможет.

Однако ворох добытой пушнины без слов говорил о преимуществе артели.

Несмотря на усталость, ребята засиделись до полуночи. Мокей выспрашивал обо всем, что касалось промысла: где держался соболь, что у него было в желудке, на какую приманку шли в кулемки колонки и горностай.

Сам Мокей говорил мало, но сказал, что скот сытый, что корму будет с остатком. Коровы против прежнего повысили удой, и на будущий год, пожалуй, надо будет в скотнике настлать пол. Навоз в теплом дворе не стынет, а с земли чистить его вилами или лопатой неловко. Без сепаратора же половина сметаны идет в простоквашу.

Ребята слушали внимательно.

Глядя на могучие плечи Мокея, на широкое бородатое лицо, слушая спокойный и уверенный его бас, Митя неожиданно сказал:

— Вот нам, ребятушки, и новый председатель!

— А то кому же больше? И я это же говорю… — отозвался Вавилка.

— Кому же, как не дяденьке Мокею! — словно припечатал решение артельщиков Амоска.

Вернувшийся из района Анемподист Вонифатьич рано утром постучался к Наумычевым.

Зотик и Митя еще спали.

— Открой-ка, Феклистушка, дельце есть.

Анемподист Вонифатьич загадочно улыбался Феклисте и тихонько спросил:

— Никак спят еще артельщики-то?

Феклиста указала на Зотика и Митю:

— Сам видишь. Легли поздно. В дороге намаялись.

— Пусть поспят, благословленные. А я уж посижу да на тебя на молоду погляжу. Не прогонишь старичка, поди?

— Сиди, если дело да время есть, — сухо ответила Феклиста.

— А ты пригласи поласковее, вот я и сяду, — скорчив лицо в улыбке, хихикнул Анемподист.

— Не взыщи на ласке, Анемподист Вонифатьич, какая уж есть.

Митя поднял голову, протер заспанные глаза.

— Спи, спи, благословленненький! Анемподист и подождать может. Хоть и дело важное есть, но Анемподист понимает, что с устатку сон милей всего на свете… Спи-тка, сынок, спи, ангельчик… С дороги-то до обеда бы спал, а встал, богу бы помолился да опять бы повалился. Дело же у вас артельно — спи да спи. Кто кого переспит, тот и начальник.

Феклиста сердито посмотрела на старика и, громко хлопнув дверью, вышла на улицу. Митя уронил голову на подушку и вновь заснул.

Анемподист Вонифатьич протянул руку Мите и Зотику:

— Как-то успехи? Слышал, что бога гневить нечего. — Сизев прижал рукав зипуна к глазам и, всхлипывая, заговорил: — У всех смертонька за плечами ходит… Наум-то Сысоич… Мы это хватаем, грешим, козни друг другу чиним, а она рядом… Кто как соблюдает себя… Ох, кто как соблюдает себя…

Феклиста, вернувшись в избу, с удивлением слушала слезливые речи Анемподиста и недоумевала: «К чему это опять гнет он?»

Анемподист Вонифатьич замолчал и долго сидел задумавшись, потом быстро поднял голову и снова заговорил:

— Так-то и ты, сын мой, по молодости лет, по неразумению забываешь о будущей вечной жизни.

Митя резко спросил:

— Ну, а еще что?

— А ты не горячись…

— Только вы поскорее все-таки. Мы ведь артельщики, нам пустые разговоры вести некогда. — Митя нахмурился.

— А я вторительно говорю: не горячись… Может, я к тебе с радостью такой, что сразу и выговорить нельзя…

Старик опять замолк и хитровато сощурился: весь вид его говорил о том, что его так и распирает какая-то большая новость.

— Второе дело — два пакета государственных тебе, Митрий Денисович, из рику, а самое-то главное… — Анемподист снова замолк и выжидающе смотрел на нервничающего Митю. — Самое испреглавное-главное, — усилил голос старик, оттеняя значительность новости, — это нижающий поклон и письмецо от богоданного вашего батюшки Дениса Денисыча Белобородова.

Митя непонимающими глазами уставился на Анемподиста.

— Да в-вы что… т-там ер-рунду-то г-городите?.. — Он опустился на скамейку и бессознательным жестом оправил волосы.

— А ты брось такие шутки шутить, Анемподист Вонифатьич, — вмешалась Феклиста. — Какие у тебя шутки-то нехорошие сегодня. Первого мошенника, хапугу в отцы парню, сироте безродному, пристегнул.

— Правду истинную, вот с места не взняться, глаголоваю я вам. И надо, сдается мне, радоваться да господа благодарить, что отец сына блудного, а сын отца милосердного обрящил. А не сурьезничать и на благовестника псом не кидаться… Насчет же мошенства это ты напрасно, Феклистушка! Денис Денисыч первый человек и раньше был, и у советской власти в чести. А насчет безродности, это и вовсе напрасно. И сироты безродные от кого-нибудь да родятся.

Митя уже оправился от неожиданной новости и решительно шагнул к Сизеву:

— Вот что, Анемподист Вонифатьич, если письмо — давай, а сам уходи, пожалуйста. А то я, знаешь… — он сжал побелевший кулак.

— И пакеты государственные, и батюшкино письмецо — вот они. Получите в сохранности. Только ровно бы, кажись, не по-настоящему эдак-то. Суд с отцом, да и других-прочих заодно тянете. Ровно бы эдак-то от бога совестно, да и от людей стыдно, Митрий Денисыч.

— Уходи! — на всю избу выкрикнул Митя, чувствуя, как заливается краской его лицо.

Зотик, сидевший молча, тоже вскочил и, глядя на побагровевшего Митю, подошел к Анемподисту.

— Убирайся отсюдова! Делать тебе у нас нечего.

— Да вы что это, божьи дети, сынки любимые…

— Уходи, сказано! — схватив Анемподиста за воротник зипуна, угрожающе приказал Зотик.

Анемподист Вонифатьич попятился к двери:

— Бес-то… бес-то взыграл в вас… Не ерохорьтесь, посудимся, — насустречь… насустречь подано…

— Нам с тобой пиво не варить и столы не водить, иди, иди со Христом, — вышла на середину избы прямая, строгая Феклиста. — Я-то, дура баба, думаю, что он прилетел ни свет ни заря! Что это он подкатился с подгорелым-то солодом, а он, ишь ты, с какими вестями притурил!

Анемподист уже скрылся за дверью, а Феклиста все еще не могла успокоиться:

— Вдову да сироту безъязыкий только не обесчестит, Июда Искариот!..

Дрожащими пальцами Митя вскрыл объемистый пакет из райкома комсомола. В пакете были инструкции по массовой работе среди беспартийной молодежи, требование отчета о проделанной работе за последний квартал, несколько номеров «Степной правды», большое письмо от Миши Редькина и записка от Бобрышева. Митя бегал глазами по строчкам. Лицо его начинало светлеть и улыбаться.

Зотик и Феклиста, наблюдавшие за Митей, еще не зная чему, улыбались вместе с ним.

— Анемподистушка-то в райкоме был, в райисполкоме, и милиции пороги обивал. Защиты от богоотступника и совратителя Димитрия Шершнева просил! Жаловался, что мы покушение на его жизнь организовали! Всем и каждому показывал царапину на груди. Плакал и стонал. В суд подал, вот идиот старый! Вот прохвост-то! — со смехом рассказывал Митя.

Записка от товарища Бобрышева была короткая:

«Привет! По мерзопакостному старичишке, явившемуся ко мне с жалобами (вор слезлив, а плут богомолен), сужу, что разворошил ты гнездо. Это хорошо. Агента Белобородова предали суду. Нужны доказательства. Надеюсь, подкрепите свидетельскими показаниями. Вьюна вымели. Уверен, что в Козлушке, а еще лучше, если и в Чистюньке, молодежь сколотишь. В кержацких деревнях начинать нужно только с молодняка. — Слова «только с молодняка» были дважды подчеркнуты. — Ты это знаешь, ты найдешь, за что хоть краешком коготка зацепиться. Трущоба, глушь, изуверство — знаю. Тяжело — тоже знаю. Помочь пока некому. Готовимся к райсъезду Советов. Предстоят бои. Сам понимаешь. На тебя же надеюсь. Об остальном напишет Редькин. Твой Бобрышев».

Митя еще раз вслух прочел записку.

— Вот человек! Вон откуда, а видит, как будто жил здесь, — сказал Зотик.

В другом, желтом и тощем, пакете лежала согнутая пополам, напечатанная на осьмушке бумаги повестка на имя Димитрия Шершнева о явке в районный суд 18 декабря с. г. в качестве обвиняемого по делу Сизева (по ст. 19–137 Уг. Код.).

Заглянув в желтый конверт, в его углу Митя обнаружил еще одну повестку, согнутую вчетверо. Вторая повестка была на его же имя о явке в тот же районный суд на 19 декабря, но уже в качестве свидетеля по делу о злоупотреблениях агента госторга Дениса Белобородова (статья 109 Уг. Код.).

Обе повестки, так же как и первое письмо, Митя прочел вслух.

Лица Зотика и Феклисты посерели.

— С сильным не борись, с богатым не судись. На богатого доказывай, а сам в тюрьму садись. Засудят они тебя, Митенька. Эдакий ведь он богословец!

Феклиста уже готова была оплакивать Митю.

Митя посмотрел на числа повесток, на Феклисту, на Зотика и звонко расхохотался.

— Восемнадцатого они меня судить будут, а девятнадцатого в качестве свидетеля допрашивать! Вот судьи-то! Вот это судьи!

Много времени потратил Митя, пока успокоил Феклисту и Зотика и доказал им, что теперешний суд не на стороне богатого, как это было раньше.

В глубине души Феклиста осталась при своем мнении, хотя и сделала вид, что поверила Мите. «И так ему, сердешненькому, нелегко».

Письмо в замасленном синеньком конверте от «богоданного» батюшки Митя взял последним: оно помимо воли вызывало отвращение и страх. Митя не мог объяснить причины этого страха, он чувствовал, что вот сейчас, вскрыв конверт и заглянув в письмо, он дотронется до чего-то гадкого, скользкого и холодного.

«Димитрий Денисович Белобородов… Димитрий Денисович…» Митя опустился на скамейку, разорвал письмо надвое и, не находя сил скомкать, швырнул его в пылающую печь. Феклиста ахнула. Зотик удивленно посмотрел на Митю и с сожалением сказал:

— Надо бы прочитать. Митьша, бросить всегда успел бы.

Митя чувствовал, что ни Феклиста, ни Зотик не смогут сейчас понять, почему он швырнул письмо в огонь. И он, стараясь казаться равнодушным, сказал:

— Не верю я ни одному слову ни этого мошенника, ни того. А раз не верю, и мараться о них не стоит. У нас и без гадостей иных забот много, а тут еще всякой дрянью душу тебе засорять будут. Понимаешь, Зотик, ну не хочется, ну не могу я дотронуться… Ну, понимаешь, противно, как до жабы…

— И вправду, разве не обидно? — вмешалась Феклиста, увидев побледневшее лицо Мити и жалко дрожащие от обиды, как у ребенка, губы. — Хоть и до тебя доведись, Зотик. Сирота да вдова — что камень при дороге, и каждая-то собака норовит на них ногу поднять. Отчишка нашелся, сынка разыскал, когда туго пришлось, когда сын в чужих людях взрос! Да я бы эдакого отца сырым изжевала: не заступай дороги, кобель шелудивый! И этот тоже — сладкоречивый благовестник!

Участие Феклисты, возмущение Зотика и его наступление на Анемподиста успокоили Митю. Он уже чувствовал близость простого и четкого решения и ждал, что вот оно придет к нему неожиданно и сразу же внесет покой и ясность в встревоженную его душу.

Глава L

Как ни старался Митя успокоить Зотика и Феклисту и показать вид, что он не боится ни суда, ни Анемподиста, но все же на душе у него было невесело. Правда, ему очень льстило, что сам Бобрышев посылал его в Чистюньку организовывать ребят в комсомол, но приходилось оставить артель и Козлушку, и, кто знает, вернется ли он сюда к Зотику, Терьке, Амоске, Вавилке, к доброй Феклисте и к молчаливому Мокею. Всем сердцем привязался он к этим людям.

Митя решил назавтра же собрать всю артель, сделать отчет и поделиться с ребятами своими сомнениями, печалями и радостью.

Как и в первый раз, на собрание пришла почти вся Козлушка, и в избе Феклисты стало тесно и душно. Не было только Зиновейки, Анемподиста и его дочерей.

Митя говорил долго, волнуясь; в горле у него сохло.

— Так вот, друзья мои, — закончил он свой доклад, — судите теперь сами. Решайте!

И сел. От волнения ему казалось, что лавка под ним зыблется, что лица козлушан раскачиваются из стороны в сторону, как деревья под ветром.

«Чего я так волнуюсь? — спрашивал себя Митя, прислушиваясь к стуку сердца. — Может быть, я вношу излишнюю страстность в это дело, может быть, повестки в суд, жалобы Анемподиста, происки и козни старого плута не стоят и выеденного яйца?»

Митя вытянул ноги и приготовился слушать, что скажут козлушане. То, что произошло вслед за его словами, он никак не мог потом последовательно записать в свой дневник. Говорили все, начиная от вдов Козловых и кончая знахаркой Селифонтьевной. Амоска, вскочив на лавку, надрываясь, кричал:

— Всей Козлушкой за Митьшу! За Ми-и-тьшу-у-у!

Терька предлагал ехать в район всей артелью.

— А я не это же ли думаю, ребятушки… — сказал Вавилка.

Но спокойней и обстоятельней всех заговорил Зотик:

— Товарищи! Ребята артельщики! Все тут обо всем говорили, и кричали, и руками размахивали! И мне тоже охота было погрозиться кулаком. Но я считаю — другое: чтоб всей стеной, везде и всегда с Митьшей заодно. Митьша мне днем сказал, что уедет в Чистюньку, ребят чистюньских сбивать в ячейку. Из райкома ему об этом написали. И я весь день об этом думал. И уж так-то я думал, ребятушки, как никогда, кажется, не думывал. И вот что я надумал, послушайте.

Зотик замолчал, передохнул немного и снова заговорил:

— Куда мы без него, товарищи артельщики? То есть, хоть ложись и помирай наша артель. Раньше дедынька ему еще помогал, а теперь без них покукует, покукует артель и кончится. И вот что я надумал, братцы артельщики: нечего нам Митьшу в чужие люди отпущать, а надо самим в ячейку сбиваться, и тогда, я думаю, Митьша от нас не уйдет, а с нами останется…

Митя несколько раз порывался вскочить, обнять Зотика, сказать что-то такое, что зажгло бы сердца ребят так же, как зажег нехитрой своей речью его, Митино, сердце тот вытянувшийся за последнее время суховатый, большеглазый Зотик. Но Митя не поднялся и ничего не сказал. Вскакивали и говорили ребята — и поодиночке, и все разом:

— Не пустим!

— Катай в ячейку!

— В социализму, в большевистский дух без никаких разговоров и на всех рысях! — выбрав минутное затишье, снова закричал Амоска, вскочив, по обыкновению, на лавку.

— Мокеюшка, батюшка, — пробилась к председательскому столу сморщенная знахарка Селифонтьевна, — и ты, молодец удалой, гороцкой, — зашамкала старуха, — нельзя ли сироту безродную в эту самую, про что Зотик сказывал? Будто и на сарафаны, и ниток, и керосину, и иголок ячейшникам… Згожусь в несчастье. Зотьшу вон на ноги наговорами подняла, Вавилку у смерти из когтей вырвала…

Бабы и ребята грохотали над смущенно поглядывавшей на всех Селифонтьевной.

Женщины навалились на стол.

— Про мануфактуру, ради Христа!

— Самопряху мне и платок праздничный с цветами, как у Пестимеи! — пробившись к Мите, закричала одна из козловских вдов.

Но ее уже отталкивала Митриевна; за Митриевной, орудуя локтями, снова пробивалась Селифонтьевна.

— Стопчут, окаянные! — шепнул Мите Амоска.

— Товарищи женщины! — крикнул Митя. — Списки на товар составлять будем завтра с утра. Пока же нам надо обсудить новый вопрос — об организации комсомольской ячейки. Надо разобраться в нем как следует.

Женщины отхлынули к порогу. Некоторые начали собираться домой.

— Идти надо, девоньки… Телята заревелись, поди, не пивши, не евши.

Артельщики остались одни.

— Ну и бабье, хоть запирайся от них! — ворчал Амоска.

Митя заговорил о предложении Зотика:

— Надо подумать хорошенько, ребятушки, поглубже каждому заглянуть в себя. Комсомолец в деревне — это ведь передовик во всем. Это непримиримый враг Анемподистов, Белобородовых. Это человек, который не только сам порвет с суевериями и религиозными бреднями, но и других сумеет повести за собой.

Как всегда, Митя увлекся. От спокойного тона он перешел к горячему, страстному призыву.

— Года не прошло — выросли! Многое поняли, многое поймем завтра. Бояться нечего! — волновался он. — Чувствую, что когти острые — стальные когти отрастают, и уверен, что вы сумеете пустить их в дело. Но решайте. Спокойно решайте сами!

В минуту напряженного затишья ему показалось, что он, как азартный игрок, поставил сейчас на карту самое последнее, самое дорогое. И вот теперь ждет, затаив дыхание.

Молчание прервал Мокей:

— Меня запиши, Митьша, в комсомольцы. Попробую, посмотрю, что получится. Не справлюсь — ударьте меня дубиной по дурной башке. Первый раз за всю жизнь увидел, чтоб один одному так помогали. Я вот осенью охромел и должен был с голоду подыхать, а артель помогла. Пиши в комсомольцы меня и Пестимею…

— И меня, Митьша! — Амоска поднялся так же, как и Мокей. — Без всякого сомнения пиши: Амоска не подгадит. А если насчет когтей, так они у меня отросли подлиньше, чем у других которых… — В доказательство Амоска приблизил загрубелые пальцы к глазам Мити. — Я, брат, этими когтями кого угодно исцарапаю! И насчет чайника с паром, и дождя, и бога — это я опытаю в скором разе. Ради бога, начинай писать с меня, Митьша!

Митя записал Амоску.

— И всегда этот толстолобик наперед всех выскочит! — оттолкнув брата, подошел Терька. — Анемподист печенки мне переел. Ты, Митьша, знаешь, как злоблюсь я на него и на всех Анемподистов на свете. А на горах да в снегу увидел я, что артель, ячейку и в снегу не зароешь… Где одному гибель — артели трын-трава. Пиши!

Вавилка, не отрываясь, глядел в глаза Зотику. Нахмуренное лицо его становилось светлей. Переступая с ноги на ногу, он сказал:

— И я это же самое… что и Зотик. Только насчет бога сомнительно… А так пиши и меня, пиши, Митьша.

Вавилка замолк и опустился на лавку. Митя словно впервые увидел, что и Вавилка вытянулся за это время и ростом был уже чуть пониже Мокея.

Глава LI

Трещины образуются незримо, растекаясь с годами в ширину и глубину. Раскалывается земля от зноя и мороза, трескаются горы от просочившихся в них вод.

Амоска стоял на коленях, уставившись немигающими глазами на темный лик иконы, на медные, позеленевшие от сырости распятья. Огромная, во все окошко, луна катилась в зимнем, стылом небе. Полоса лунного света на две половины рассекла избяную темь, плескалась в дальнем углу у порога, на медном умывальнике. Равномерно булькающие с умывальника крупные, как слезы, капли воды, попадая в полосу лунной голубени, вспыхивали плавленым серебром и тотчас же гасли. Звуки капели глушил разноголосый храп, свист, сонное бормотание.

Губы у Амоски шевелились. Устремленные в одну точку глаза теплели, оживали. Мальчик махал рукой у лица и живота. Вздрагивающая на противоположной стене тень начинала дразниться, приплясывать, мотать головой. Колени Амоски онемели.

От мороза треснул угол избы. Амоска вздрогнул.

«Вызвездило», — мелькнула в голове мысль. Но мальчик уже испуганно гнал ее, усилием воли заставляя себя снова сосредоточиться на молитве.

— Господи, спусти чудо! Господи, окажи себя! — страстно умолял Амоска. — Не отворачивай лица своего от усомнившегося раба твоего Амоса Мартемьянова. Пошатнулся верой в тебя, господи, и не верю, что ты есть на небеси.

Амоска испугался такого откровенного разговора с богом и снова усиленно замахал рукой, застукался лбом о половицы, и снова недвижно замер. Но, всматриваясь в бесстрастный лик на иконе, он опять осмелел. Слова Мити, сказанные об иконах как о разрисованных человеком деревяшках или отлитых из меди, из этой самой, что и пуговицы у Амоскиных штанов, — эти слова клином засели в голове. «Не убивает же бог Митьшу!»

Больше всего Амоска боялся, что господь его может стукнуть сверху камнем. Мысль о благоденствующем Мите придала смелости.

— Не верю я в тебя, господи, — еще решительней сказал Амоска. — Чайник ключом кипит, холодную крышку подставишь, и на ней — вода, как дождь. Из бани пар вырвется и на крыше инеем осядет — снег. А в Зотиковых книгах сказано, что ангел — крылом пушистым. Сам опытал — не верю. Чтоб и куржак у бани — ангел, и иней в мороз у мужика-матершинника под усами и на бороде — тоже ангел? Не верю, хоть убей!..

Но тут Амоска опять испугался кощунственной своей смелости и снова поспешно приник лбом к холодным половицам, зашептал:

— Каждую ночь прошу я тебя, господи: хоть малым, да окажи себя — и на всю жизнь больше не усомнюсь…

Колени Амоски от напряжения и холода начали дрожать, правая рука устала в плече. В голову непрошеными вползали Митины рассказы о боге, выдуманном людьми в далекой древности, об иконах, об идолах, о поклонении змеям, зверям, грому, молнии…

— Не верю я в тебя, — отвердевшим голосом еще раз сказал Амоска. — Лес, трава летом под солнышком нагреются за день, ночью остынут — роса выступит. А бабы и старики болтают: росу господь послал… Не верю, как хочешь, а не верю в тебя, господи. Ребятам в ячейку надо, а они тебя боятся, с тобой же в ячейку и нехорошо, и не примут… В малости окажи себя. Стукни меня в левую щеку, что тебе стоит…

От неожиданного притока смелости у Амоски выступил холодный пот.

«Вот сейчас стуканет, вот стуканет…»

Мальчик снова замахал рукой у лица и живота и до боли стукнулся лбом о холодный пол.

С богом Амоска разговаривал точно с большим, страшным чудищем, охраняющим темный и узкий проход к чистому полю. Из ребячьего озорства плюнув чудищу в морду, он молитвами и поклонами старался заговорить ему зубы, чтобы сделать робкий прыжок вперед, а через минуту снова плюнуть, и снова заговаривать, и снова воробьиным прыжком — к близкому выходу.

Амоска с трудом поднялся. Шатаясь, подошел к порогу и полез на полати. «И сегодня, как вчера, ничего не добился, только время провел…»

Глава LII

Каменный дом, бывший когда-то наполовину собственностью Белобородова (тесть, при народе хлопнув зятя по плечу и указав на дом с каменными складами, сказал: «Денис! Умру — все твое будет»), теперь пугал Дениса Денисовича.

«Облик у него ровно и тот же, а душа в нем чужая…»

Глядя на крышу, на окна, Белобородов видел, как изменился заласканный им когда-то в мыслях большой, красного кирпича, с причудливым карнизом дом.

Как легко и радостно входил он, бывало, на широкое полукружье парадного крыльца! С каким непередаваемым волнением прикасался к толстой бронзовой ручке с головой льва! В первые годы советской власти Денис Денисович, проходя мимо дома, сердито хмурил брови при виде облупившейся краски на рамах, непокрашенной, ржавеющей крыши. Скрипел зубами:

— Хозяева… ххо-ззяе-ва! Гроб вам с могилой!..

Хотелось подойти вплотную, прикоснуться рукой к холодным каменным бокам, огладить, приласкать, шепнуть: «Потерпи немножечко… Немножечко потерпи, дружок». Но вот уже два года, как Денис Денисович вовсе перестал ходить мимо «своего» дома. И теперь, при взгляде на него, Денису Денисовичу показалось, что ровно бы ниже стал дом за эти годы, словно ссутулился от тяжелой какой-то своей думы и глядит враждебными глазами.

— Хозяина не признал своего! Хозяина, дурашка, не признал, — тихонько зашептал Денис Денисович, как раньше.

Но дом еще суровей нахмурился зубчатым карнизом.

Денис Денисович остановился, вспомнил, зачем он пришел сюда, и понял, почему таким холодным и пугающим стал казаться ему его когда-то «собственный» дом.

В здании районного комитета партии, в той самой комнате, где у тестя-батюшки была боковушка-спальня, теперь комната для приезжающих из района членов партии и комсомола. И там, в этой самой комнате, его, Дениса Денисовича Белобородова, сын, Димитрий Шершнев. Не сын — колун, занесенный над головой.

Денис Денисович дважды прошел мимо окон той самой комнаты. Окна пучились тускло и холодно, как глаза мертвой Фенюшки. Надо было входить: надо было увидеть его, сделать что-то такое, что могло бы отвести занесенный над его головой колун. Надо было…

Но дом был пугающе хмур, и холодно, тускло светились окна. Неслышно ползли сумерки, хрустел и взвизгивал снег под ногами… Вместе с сумерками глубже и глубже в душу Белобородова вползал, укреплялся страх.

«Вот пройду еще один раз и войду…» Но снова и снова недоставало сил поднять ногу на первую ступеньку крыльца. От страха и бессилия душила злоба.

«Змееныш… Не раздавил тогда гадину… голову теперь поднял, в самое сердце норовит ужалить…»

«Сын ведь он тебе… сын, — выплыла непрошеная жалость. — А тюрьма, а разорение?» — вскинулся Денис Денисович и чуть не бегом бросился по улице.

Митя встал перед Денисом Денисовичем как опаснейший неминучий враг, которого нужно обойти, повернуть дело так, чтобы все рассыпалось, прошло, подобно сну.

«Надо идти и что-то сделать, что-то сделать», — твердил себе Белобородов.

Окна дома вспыхнули… Заходить при свете было еще страшнее. «Подожду, может быть, сам выйдет. Надо один на один».

Взвизгивал и взвизгивал снег под ногами. Морозно, а лицо и руки горят. Скрип двери словно ножом полоснул по сердцу. Приник к высокому каменному забору Денис Денисович. На крыльце, оправляя шапку, показалась высокая, нескладная фигура.

— Не он!

Человек, стоявший на крыльце, исчез, словно провалился. Денис Денисович вспомнил, что рядом с парадным крыльцом — калитка во двор.

Вскоре Белобородов услышал на дворе скрип снега под лошадиными ногами.

Из распахнутой калитки вышел большой, прихрамывающий человек, за ним высунулась сначала одна, потом другая лошадиная голова.

— Мокей! Мокеюшка!

Лошади шарахнулись в сторону от кинувшегося на них человека. Мокей остановился и присмотрелся.

— Тебе чего? — узнав Дениса Денисовича, грубо спросил он.

Я это гляжу, ровно бы и Мокей, и будто бы и не Мокей… Нет, думаю, Мокей… Вот только хромота у него откуда? Откуда у него, думаю, хромота?

Словно не замечая нахмуренных бровей и грубого голоса Мокея, Белобородов шел рядом с ним по направлению к реке.

— С пушниной никак? В цене пушнина ноне, соболишка особенно. Помогу. Всей душой помогу. Высшую цену возьмем. По самому что ни на есть высокому стандарту проведем своим людям… Как добыча-то?

Мокей, опустив голову, смотрел под ноги. «Эко крутится, эко крутится! — думал он, и ему почему-то было стыдно за этого когда-то именитого на Алтае купца, рассыпающегося теперь перед ним. — Приперло, видно, голубчика…»

Глубокая личная обида на Дениса Денисовича за обман успела уже обмелеть. Остались лишь стыд да неловкость.

— И с пушниной, и так дела есть, — не отрывая глаз от укатанной дороги, уклончиво ответил Мокей.

Воду в проруби затянуло малахитовой пленкой льда. Лошади храпели, били передними ногами о толстую закраину, пытались опуститься перед прорубью на колени. Денис Денисович угодливо пробил каблуком сапога отверстие во льду и добродушно подгонял лошадей к проруби.

— Э, чтоб вас бог любил, эка пужливы сколь…

Лошади продолжали храпеть, боязливо косились на необычайно высокую, выбитую скотом закраину проруби, дрожали и пятились.

— Не подойдут, Мокеюшка, ведро бы надо… Ой, не подойдут…

Казалось, все внимание Дениса Денисовича в этот момент было сосредоточено на Мокеевых лошадях.

— На ту сторону, на ту сторону проруби перейди, — советовал он.

Мокей перешагнул прорубь и натянул поводья. Первая лошадь, сжавшись, прыгнула за Мокеем через узкую полосу темневшей воды. Следом за первой прыгнула и вторая. Денис Денисович тоже перебежал на другую сторону и снова начал подгонять лошадей:

— Ну, христовенькие… ну, миленькие…

Передняя лошадь, наконец, медленно опустилась на льду на колени, осторожно вытянула шею и дотянулась губами до воды. Рядом с первой так же осторожно припала и вторая.

Кони пили долго, процеживая холодную воду сквозь губы. Стоявшие рядом Мокей и Денис Денисович негромко подсвистывали им. То одна, то другая отрывалась от проруби и поднимала голову. С мягких, замшевых губ, залитые лунным светом, причудливо искрясь, сбегали зеленоватые струйки воды.

Мокей, все еще ощущая неловкость, стоял, потупившись, и не знал, о чем ему говорить с Белобородовым.

«Вот-то еще высунулся, как бес из подворотни, прости ты, господи! — начинал уже сердиться он. — Стой теперь с ним, как все равно что без штанов перед народом…»

Мокею была непереносна эта неловкость. Суетившийся с ним рядом и подсвистывавший лошадям Денис Денисович раздражал угодливостью.

Кони поднялись, встряхнулись и потянули от проруби.

— Пойдем-ка, Мокеюшка, замерзли лошадки-то.

Обратную дорогу шли молча. Мокей не нашелся, о чем заговорить, а Денис Денисович обдумывал, как попросить Мокея, чтобы тот выслал Митю для разговора.

— Этот… как его, сынок-то мой, приехадчи с вами? — начал он наконец.

Мокей вскинул на Белобородова глаза и утвердительно мотнул головой. Денис Денисович замолчал и, только когда Мокей распахнул калитку, схватил его за рукав зипуна:

— Мокеюшка!

Мокей еще ниже опустил голову.

— Вышли-ка на один секунд сыночка… кровное дело… сам знаешь… Поговорить бы… по-божески.

«С-сукин ты сын… сукин ты сын…» — попались, наконец, нужные слова, и Мокей хотел уже было, вырвав рукав, сказать их в лицо Белобородову, но только невнятно мыкнул что-то и потом тихо, как бы про себя, пробурчал:

— Не тягость, скажу… Выйдет ли только он к тебе…

И повел лошадей в калитку.

— И мы с тобой, — не отстававшие ни на шаг от Мити, враз сказали Зотик и Терька.

— Пойди и ты, Мокей, вместе с нами, — предложил Митя. — Поговорим с богоданным батюшкой.

Митя нервно толкнул дверь. От стены отделилась фигура.

— Он! — шепнул в ухо Мите Зотик.

Денис Денисович при виде ребят и Мокея замялся.

— Сыночек! — неестественно громко выкрикнул он, кинувшись навстречу.

Митя остановился.

— Сыночек! — не обращая внимания на его молчание, вновь заговорил Денис Денисович. — Мне бы один на один, мало ли чего промежду кровными не бывает…

— Нет уж, господин Белобородов, при всех давайте поговорим с вами. Давайте при всех… При всех давайте, — не замечая своего волнения, ответил Митя.

— Сыночек мой милый… не могу при всех, хоть убей, — попробовал было упереться Денис Денисович.

— А на суде ведь при всех говорить будем… чего уж там… — голос Мити стал ровнее. — А насчет отцовства — это вы совершенно напрасно, господин Белобородов. Отцом вы мне быть не можете… Понимаете, не можете! — Митя даже сам удивился спокойствию, пришедшему с первой фразой. — Больше того, господин Белобородов: вы и полезным гражданином не можете быть, и место ваше… — Митя в упор посмотрел на широкое лицо Дениса Денисовича и закончил: — Место ваше в тюрьме, господин Белобородов!

Зотик, Терька и Мокей стояли, потупив глаза.

— Сыночек! Не погуби! Брата своего пожалей. Заставь бога молить! Имущество все пополам… Имущество…

Денис Денисович сорвал с головы шапку, упал на колени и протянул к Мите руки.

Митя шарахнулся в сторону: «Даже не понимает…» Хотелось пнуть в широкое, скуластое лицо скупщика, в его бегающие, вороватые глаза… Митя повернулся к ребятам и сказал:

— Говорить с ним нам больше не о чем. Пойдемте!

Глава LIII

За обедом, приглядевшись к лицу Амоски, Мартемьяниха хлопнула руками:

— Девки, это что же у нас с Амоской-то делается?

Две младшие сестренки посмотрели на брата.

— Амоска! Да уж на тебя не мечтунчик ли накатился? Молчишь-то что?

Амоска вскинул на мать глубоко запавшие глаза и снова потупился.

— Не жрет ничего, худеет с каждым днем, штанишки уж сваливаются… Тебя спрашивают! Молчишь-то что?

Амоска еще ниже потупил большую голову, не отвечая матери, вылез из-за стола, надернул на плечи зипунчик и вышел на улицу.

— Уж не сглазил ли кто его у нас, девки? Добегу-ка до Селифонтьевны, пусть-ка умоет с угольков… Эдакий егозун, а тут молчит, как немой…

Вечером Мартемьяниха и Селифонтьевна насильно спрыснули Амоску «святой» водой. Амоска забрался на полати и с головой укрылся зипуном.

— Уснул. Ишь она, святая-то водица, — успокоенно прошептала Мартемьяниха, заглянув на полати.

Но Амоска не спал. Он слышал, как поднималась на полати и как спускалась на пол мать; слышал, как долго ворочалась она на скрипучей деревянной кровати. Наконец, сбросив с головы зипун, уставился в потолок.

«Уснула… Храпит…»

Мальчик спустился с полатей и прошел в передний угол. Его мучили мысли о боге: есть он или нет его?

«Уж добьюсь своего, заговоришь ты у меня! — И он встал на молитву. — Вот уж десятый день пощусь… Сегодня даже маковой росинки во рту не было… И стою я, как дурак, на испромозоленных коленках, с пустым брюхом… А жрать так хочется! Митьша без креста ходит, не молится, да живет… А я вот стой, стой, хоть тысячу лет, хоть сдохни тут на коленках…» Амоска сердито посмотрел на икону, сердито махнул несколько раз рукой и встал.

— Так и знай, в последний раз просил я тебя добром, господи!

Дотянувшись до полатей, Амоска уснул. И проспал дольше обыкновенного.

— Водичка-то Христова что делает! Не тревожьте его, девки, пусть спит. Бегите-ка к подружкам, а я ему завтрак соберу да к Феклисте добегу. Один-то он, может, лучше поест.

Амоска проснулся, когда солнце уже высоко поднялось в небе. Спустившись с полатей, он увидел на столе полную миску дымящейся картошки и краюху хлеба. «Наемся сегодня за все дни!»

Не умываясь и не молясь богу, Амоска набросился на картошку. Чем больше насыщался, тем крепче и крепче утверждался в принятом решении: «Своего добьюсь, а там на мне хоть выспись… По крайней мере, другие узнают правду…»

Амоска оттолкнул опорожненную миску, снял со стены шапку и нахлобучил ее на голову:

— Стукнет, так уж лучше в шапке…

Дальнейшее мальчик делал точно во сне.

— Ни одного тебе креста, ни одной тебе молитвы, никакого тебе поклона…

Амоска вскочил на лавку против «божницы». Потемневшая от времени икона висела в углу. Доска у иконы скоробилась, масляная краска на лице изображения облупилась. Уцелели не тронутые временем только большие суровые глаза да лучи венчика над головой.

Определить имя святого не могли даже дедушка Наум и Анемподист Вонифатьич, но икону эту чтили все козлушане, как одну из занесенных прадедами — беглецами из-за Урала.

— В ней вся сила… Уж пытать, так только на ней…

Зажмурившись от подступившего страха, Амоска дотянулся до иконы и рванул ее к себе.

Гнилая веревочка лопнула, и Амоска едва удержался на лавке. Сорванная со стены икона «ходила» в руках мальчика. В коленках тоже ощущалось дрожание, а стиснутые зубы выбивали дробь.

— Хуже, чем медведя, испугался… А может, деревяшка она и деревяшка…

Амоска открыл глаза. Все предметы в избе, казалось, сдвинулись со своих мест и кружились перед глазами. Мальчик решительно спрыгнул на пол.

— Не хотел добром — будем худом!

Швырнув икону на стол, мальчик взял в руку заржавелую вилку.

— Замахнусь сначала… — Амоска отскочил в самый угол избы и, высоко занеся вилку над головой, медленными шажками стал приближаться к иконе.

Известково-белое, исступленное лицо мальчика было страшно. Он чуть не опустил зажатую в руке вилку на темный лик иконы, но ему показалось, что суровые глаза святого сверкнули гневом. Амоска отпрянул в угол.

— Не нравится — пугать начал… — чуть слышно прошептал мальчик. — Но не на такого напал… — Бессознательным быстрым движением он надвинул шапку до самых бровей и, стиснув неудержимо стучавшие зубы, снова начал подступать к иконе. Из-под шапки по лицу мальчика потекли капельки пота.

И вновь икона была рядом. Амоска с силой вонзил вилку в большие гневные глаза изображения.

— Враки! Враки! — нанося удар за ударом по темной деревяшке, выкрикивал мальчик.

Мартемьяниха тихонько подошла к избе и осторожно заглянула в окно.

То, что она увидела в избе, повергло ее в ужас.

— Да он… он не с ума ли сошел, окаянный!

Мартемьяниха с трудом оторвалась от окна и, шатаясь, поплелась по улице. Обессилевшие ноги заплетались, руки болтались беспомощно. Впереди, на дороге, она увидела Анемподиста Вонифатьича, возвращавшегося из района.

«Поучить, поучить окаянного…» — пронеслось в голове вдовы. Она с трудом подняла обессилевшую руку и позвала старика.

Анемподист, не снимая шапки и не здороваясь, остановил лошадь, злыми, сверкающими глазками уставился на Мартемьяниху.

— Анемподист Вонифатьич, бога для… поучи парнишку… поучи окаянного! Глянула я, а он… святой иконе… глаза вилкой…

Анемподист Вонифатьич вскочил с саней и, как был в тулупе, с кнутом, кинулся к избе Мартемьянихи. Открыв дверь, он вначале было попятился от искривленного лица Амоски, от изогнутой, крепко зажатой в руке вилки. Потом одним ударом сшиб мальчика на пол.

Кнут свистнул и рассек рубаху от подоплеки до пояса. Амоска захлебнулся в крике. С головы Анемподиста упала шапка, волосы закрыли ему глаза, а он все рубил и рубил кнутом маленькое, распластанное на полу тело.

Обессилевшая Мартемьяниха с трудом перешагнула порог избы и тут же села на лавку.

— Поучи… поучи… заместо отца родного… — еле слышно шептала она.

Амоска уже не кричал, а хрипел, закрыв иссеченными руками лицо. Анемподист Вонифатьич с пеной на губах, падавшей на бороду и воротник тулупа, бросил кнут и принялся пинать Амоску ногами.

Мартемьяниха с трудом подошла к нему.

— Остепенись… остепенись… — шептала она, чуть шевеля губами, и точно чужими, непослушными руками старалась оторвать озверевшего Анемподиста от беспомощного Амоски.

— Бей его! Матушка! Мартемьянушка! — послышался чей-то громкий голос, и в тот же миг вдова Мартемьяниха увидела, как Анемподист Вонифатьич, спотыкаясь, выкинув вперед руки, вылетел в дверь. «Феклиста!» — подумала Мартемьяниха и безвольно опустилась на пол рядом с окровавленным Амоской.

— Воды!.. Оттрясать… Снегу на голову! — как во сне слышала вдова слова Феклисты и все крепче сжимала вздрагивающее тело сына.

Амоска приподнялся. С головы его сбегали струйки воды, попадали за воротник. А рядом валялись кремовые, с восковыми прожилками щепки от иконы, обычные сосновые щепки.

И оттого, что Амоска впервые близко разглядел их, ему, несмотря на жгучую боль во всем теле, стало необыкновенно легко.

Мокей, Митя, Зотик, Терька и ехавший в Чистюньку Миша Редькин сидели на передних санях и хохотали так, что Терька упал с саней в снег и испугал привязанную сзади лошадь с кладью. Лошадь с разбегу уперлась и рванула ременный повод с такой силой, что приподняла заднюю грядушку саней, опрокинув в передок Мокея, Митю, Зотика и Мишу Редькина.

От неожиданного толчка сепаратор, выкрашенный в вишневый цвет, надвинулся на ярко-зеленое колесо сенокосилки и оцарапал лаковый бок чугунного постамента. Мокей перевязал сдвинувшийся сепаратор и шутливо хлопнул Терьку по шапке.

— Умру, ой, умру! — закатывался от смеха упавший животом на сани Терька.

Молодость богата и счастлива будущим.

На Алтай, в раскольничью глушь ехало первое поколение комсомольцев, окрыленное светлой мечтой юности. Миша Редькин, Митя Шершнев и даже Зотик и Терька всеми своими помыслами были устремлены в большое, манящее будущее.

В этот «смешливый» час ребятам смешными казались каждое слово, каждый жест. Но причиной безудержно радостного смеха, навалившегося на них, было не только падение Терьки, забавные происшествия в дороге и блистательная победа над Анемподистом Вонифатьичем и Денисом Белобородовым. Беспричинный как будто смех возникал именно потому, что они первые в этом дальнем углу, теперь уже настоящие комсомольцы, едут в Козлушку и везут с собой для первой в районе артели сепаратор, сенокосилку, легонькое ружье Амоске, душистое мыло, яркие, цветистые платки и мануфактуру Феклисте, Пестимее, Ивойлихе, Мартемьянихе… И потому еще смеялись они, что впереди разворачивалась новая жизнь, и жизнь эта была широка и радостна.

Новосибирск, 1929

Ручьи весенние

Часть первая

Глава I

— А я говорю, мама, что ты не вправе удерживать меня. Это нечестно. Именно, нечестно!..

— Андрю-ю-шенька! — истерически вскрикнула Ольга Иннокентьевна и припала головой к столу.

Побагровевший генерал встал так стремительно, что кресло откатилось к стене. Не глядя ни на бледного от волнения сына, ни на плачущую жену, он прошел в кабинет и с шумом захлопнул за собой дверь.

Мать тотчас же выпрямилась, и Андрей увидел залитое слезами милое ее лицо. Косясь на дверь кабинета, Ольга Иннокентьевна, укоризненно качая головой, негромко сказала:

— Довел…

— Неправда, мама! Не я, а ты своими слезами… И убежден, отец поймет…

— Андрюшенька, — мать заговорила возбужденным полушепотом, — ведь это же не обязательно… не тебя касается… Умоляю, голубчик!.. — она схватила сына за руку.

Андрей высвободил руку.

— Мама, ты знаешь, я не терплю нежностей!..

— Грубиян!

— Но не подлец, не увертыш!

Андрей тяжело переживал этот неприятный разговор, но и не мог уступить. Теперь он почувствовал, что сопротивление матери сломлено и что борется она лишь из свойственного ей упрямства.

— Мама, этот призыв я воспринимаю как призыв на фронт!.. Да, да, пожалуйста, не качай головой. Как и папа, не люблю громких, надутых фраз, но я именно так воспринимаю…

— А ты подумал о Неточке?.. — Задав этот вопрос, она выжидательно замолчала, утирая платком распухшие, покрасневшие глаза.

— Хорош был бы папа, — умышленно громко заговорил Андрей, не отвечая на вопрос матери, — если б он стал увертываться от фронта!..

В эту минуту отец снова вошел в столовую. Невысокий, широкий, с коротко остриженной черной головой и черными усами, он был уже спокоен. На мужицки красном, типично сибирском, скуластом лице его скользила добродушная улыбка. Все это Андрей схватил с одного взгляда.

«На выручку!.. Ко мне на выручку спешит!» — радостно подумал он.

— Ну, насчет фронта, это ты, сын, перехватил, но…

Андрей точно с горы бросился. Не отрывая глаз от отца, он заговорил с жаром:

— Папа, ты меня хорошо знаешь: как и ты, если я сказал «еду», значит, еду — и точка!..

— Значит, сказал — и точка? — Отец улыбнулся, любуясь так незаметно выросшим и уже возмужавшим своим сыном, в котором он не без гордости ощущал родовое «корневское нутро».

— Точка, батя! — улавливая шутливо-мирное настроение отца, подтвердил сын.

— Ну и хорошо, иди прохолонись. Кажется, пора уже и Неточку встретить, а мы тут с матерью потолкуем, — многозначительно закончил отец все с той же, как казалось Андрею, гордой за его упорство улыбкой.

Андрей облегченно вздохнул и поспешно вышел.

…До условленной встречи с Неточкой «под часами», на углу Никитской, куда она обычно приходила, возвращаясь из студии с репетиции, было еще полчаса.

Андрей снял фуражку с разгоряченной головы.

Надвигался сентябрьский московский вечер.

Андрей любил эту пору года, когда чуть заметный ранними утрами иней на затененной стороне морщит, золотит нежные кроны кленов и они еле ощутимым сладковатым запахом напоминают о близости листопада. Но сегодня он не замечал меняющихся оттенков листвы, не чувствовал бодрящей хрустальности воздуха, он был слишком взволнован разговором с матерью и, гордый принятым решением, готовился к серьезному разговору с Неточкой.

«Сегодня же предложу ей зарегистрироваться до отъезда. Выберу МТС недалеко от Барнаула или от Бийска, чтоб поближе ей было ездить на свои выступления, устроюсь, обживусь, и — милости просим! Жить можно везде, лишь бы любить друг друга…»

Окончивший Тимирязевку агроном Андрей Корнев работал в Министерстве сельского хозяйства, куда по просьбе матери его устроил один из друзей их семьи. Молодому агроному открывался заманчиво широкий путь: руководящая деятельность в министерстве, защита диссертации, жизнь в лучшей половине отцовской квартиры, регулярные посещения Большого театра, где будет петь его жена… Неточку он уже видел своей женой и известной артисткой. И вдруг этот номер «Правды». Андрей подчеркнул особо резанувшие его тогда слова: «Основная масса агрономов, инженеров, зоотехников, ветеринарных работников и других специалистов оседает в различных учреждениях, а МТС, колхозы и совхозы испытывают острый недостаток в квалифицированных сельскохозяйственных кадрах».

Это была памятная ночь, проведенная без сна. Андрей нисколько не преувеличивал, когда говорил матери, что воспринял постановление как призыв на фронт.

«А что, если Неточка откажется от регистрации?! Как оставить ее одну?..»

Но Андрей тут же представил себе Неточку такой девически светлой, таким воплощением всего чистого, что без труда прогнал тревожную мысль.

«Она только прикидывается увлекающейся, легкомысленной. Вздор! Легкомысленная никогда сама не скажет о себе этого… Она умна, добра, искренна и благородна».

Стоя под часами, Андрей открывал в Неточке все новые и новые замечательные черты. Он воображал ее существом сложным, необычайно одаренным и потому особенно драгоценным.

«Переменчивый нрав, кокетство будущей знаменитой актрисы, милая, детская наивность… А сколько будет радости каждый день влиять, переделывать это юное, нежное существо!..»

Андрей любил впервые, как только могут любить в двадцать три года, и верил в то, о чем думал.

Он не мог больше ждать и, вопреки категорическому приказанию Неточки — не сходить с места и дожидаться обязательно под часами, — пошел навстречу своему счастью.

Он увидел ее на противоположной стороне хорошо знакомой улицы. Отворив покрашенную в казенную коричневую краску дверь из подъезда, Неточка остановилась на людном тротуаре.

Высокая, гибкая, как лозинка, с гордо посаженной непокрытой головой… Андрей узнал бы ее и на большем расстоянии среди тысячи других женщин.

Как всегда, Неточка была одета просто: пыльник, на красивых ножках — черные лаковые туфельки, в руке — крохотная черная сумочка.

Андрей любил все ее вещи, каждую складку на ее плаще.

Неточка стояла и, словно скучая, сквозь полуопущенные ресницы рассматривала прохожих.

«К какой это подружке заходила она? Кого ждет? Подойду тихонько сзади и дотронусь до ее руки… Моей руки…» — поправился Андрей.

Он перебежал улицу и, стараясь не обнаружить себя, стал приближаться к Неточке.

Из той же двери, откуда поспешно выскользнула она, неторопливо вышел известный, знакомый Андрею, не раз бывавший у них в доме балетный танцор — «подставка», как иронически называла его Неточка.

При виде ого рассеянно-скучающее лицо Неточки вдруг вспыхнуло и засветилось каким-то особенным светом. Танцор по-хозяйски властно взял Неточку под руку, и они пошли.

Танцор был одет в модную, с короткими полями, серую фетровую шляпу, серый пиджак и плотно обтянувшие упругие ляжки синие брюки, заправленные в шевровые узкие сапоги. Знаменитый танцор выглядел сравнительно еще молодым, но печать затасканной бывалости уже видна была на его лице.

Мертвенно-бледный Андрей не мог ни повернуть назад, ни остановиться. Непонятная, неодолимая сила влекла его вслед за ними.

— Ты счастлив, мой милый? — спросила спутника Неточка своим певучим голосом, малейшие оттенки которого так хорошо знал Андрей.

— О-о-о! — обнажая жемчужно-белые ровные зубы, ответил он. — Конечно, конечно, без меры счастлив! Потому что… тебе… — тянул танцор, силясь найти подобающую случаю артистическую остроту, — теперь уже тебе не в чем больше отказывать мне, моя златокудрая Диана!..

Неточка плотно прижалась к плечу танцора.

Встречные провожали девушку долгим взглядом.

А когда свернули в переулок, Неточка сказала:

— До завтра! Точно в то же время…

Танцор удалялся расслабленной, усталой походкой. Неточка смотрела ему вслед, ожидая, очевидно, что он оглянется.

И он действительно обернулся. Подавшись к нему, она так вскинула руку и так замахала ею, что вся ее гибкая фигурка словно выступила из шелкового пыльника. Танцор, сняв шляпу, помахал ей ответно.

Андрей взглянул на часы: было пять минут восьмого. Точно вынырнувший из глубокого омута, он трудно, хрипло дыша, стоял за спиной Неточки, пока она не повернулась к нему.

— А-а-а, — безразличным голосом произнесла Неточка, не в силах потушить улыбки, все еще заливавшей ее счастливое лицо.

Подумав, помолчав немного, она капризным тоном спросила Андрея:

— Почему ты сошел со своего поста?.. Я запоздала немного. Катенька Сац заговорила меня.

Андрей ничего не сказал. Пошатываясь, он поплелся в противоположную сторону.

Неточка посмотрела ему вслед и, тряхнув красивой головой, тоже пошла, сделав вид, будто они расстались по взаимному уговору.

Двадцатилетняя Аннета, или, как все звали ее — Неточка, Белозерова была общим баловнем и дома и в семье Корневых. Ее отец, Алексей Николаевич Белозеров, с юных лет близкий друг генерала Корнева, был директором средней школы. В молодости он и сибиряк Никодим Корнев, учившийся в Москве и живший около десяти лет у Белозеровых, полюбили актрису — Ольгу Трубицыну, которая часто бывала у известного московского врача Белозерова, как дальняя родственница доктора по покойной его жене.

Вскружив голову молодым друзьям, веселая, светловолосая, с загадочными зелеными глазами, Ольга Трубицына явно предпочитала хрупкого, кудрявого студента педагогического института Алешу угловатому «алтайскому медвежонку», как шутя звала она приземистого крепыша лейтенанта Корнева. Но или этим предпочтением она только дразнила «медвежонка», или сам «медвежонок» оказался более решительным и настойчивым, чем мечтательный, кудрявый студент, только Ольга и Никодим неожиданно для всех объявили, что они уже зарегистрировались и начали самостоятельную жизнь в маленькой комнатушке Трубицыной на Сивцевом Вражке.

К удивлению окружающих, дружба молодых людей не только не умерла, но как будто бы окрепла еще больше, но рана в сердце Алексея Белозерова не заживала.

У Корневых уже родился Андрей, когда Алексей Николаевич женился на некрасивой, маленькой учительнице-математичке Ангелине Баженовой, работавшей в той же школе, в которой он преподавал литературу. А через год Ангелина умерла в родильном доме, оставив мужу Неточку. Вскоре умер и отец Алексея.

Разом овдовевший и осиротевший Алексей Николаевич предложил Корневым переехать в его просторную квартиру на Якиманке и помочь ему в воспитании девочки. Так друзья снова стали жить вместе. Ольга Иннокентьевна, казалось, вовсе не делала разницы между обоими детьми. Но если Неточку воспитывали она и отец девочки, то с Андреем все свободное время занимался сам Никодим Корнев.

Разница же в два года между Неточкой и Андреем скоро перестала ощущаться, и они росли вместе, как брат и сестра.

Квартира Белозеровых — Корневых всегда была полна друзей радушного, сибирски гостеприимного Никодима Гордеевича и подруг по сцене Ольги Иннокентьевны. Пение, музыка и танцы гремели здесь чуть ли не каждый день.

В годы Великой Отечественной войны Ольга Иннокентьевна эвакуировалась с детьми к родителям мужа на Алтай, а дом на Якиманке вскоре был разрушен немецкой бомбой. После войны заслуженный боевой генерал получил квартиру на Арбате, куда и пригласил переехать друга с дочкой.

За войну Никодим Гордеевич получил несколько тяжелых ранений, но остался все таким же крепким и осанистым. Рано поседел и, кажется, от этого стал еще красивее Алексей Николаевич Белозеров. Подросли Андрей и Неточка; раздалась, «утратила фигуру» и оставила сцену веселая Ольга Иннокентьевна. Порядки в квартире остались прежние.

Все так же справлялись у них и встречи Нового года, Первомайские и Октябрьские праздники, так же танцевали, пели офицеры и артисты. Ольга Иннокентьевна сама уже не пела, но охотно аккомпанировала учившейся в консерватории Неточно. Неточка была кумиром на домашних вечеринках. К аплодисментам девочку приучили с четырех лет, когда она, одетая в специально сшитый для нее костюмчик, продекламировала перед развеселившимися гостями какое-то короткое стихотворение.

— Необыкновенный, одаренный ребенок, — говорили о ней.

В одиннадцать лет ее звали уже «девушкой с воображением», в четырнадцать — «восходящей звездой».

Синеглазая, с длинными черными ресницами, золотоволосая девочка рано оценила незаурядную свою красоту.

Кое-кто из друзей Белозеровых — Корневых говорил о Неточке совсем иное: «Не одареннейшая, а одуреннейшая. Пустышка!.. Все норовит с налету взять…»

Будущая звезда знала имена и фамилии всех знаменитых артистов, певцов, музыкантов, танцоров, цирковых наездников, укротителей и укротительниц зверей, оперных, опереточных и балетных примадонн. По первым музыкальным фразам отличала Глинку от Бородина, Чайковского от Глазунова, неплохо играла на рояле, танцевала и недурно пела. У нее был тонкий слух и хорошая память. Она в точности вспоминала и воспроизводила каждую интонацию своей многоопытной воспитательницы — профессиональной актрисы. В возрасте Неточки это поражало: «Будущая Ермолова, Нежданова, Уланова», — слышала она со всех сторон.

В просторную квартиру радушных хозяев, как в гостиницу, вечно кто-нибудь приезжал, приходил помыться в ванне, посмотреть телевизионную передачу, послушать музыку и пение Неточки или просто посидеть за чашкой ароматного чая (генеральша гордилась искусством заварки крепчайшего чая), а засидевшись, — заночевывал на широком мягком диване в кабинете генерала.

— Свято место не бывает пусто! — шутила Ольга Иннокентьевна, радуясь каждому новому гостю.

Приезжавшим с Алтая навестить сына старикам Корневым не нравилась и невестка и богемная безалаберщина в их квартире. Все не нравилось им здесь, кроме внука. В Андрее они видели родовую «прочность корня», непримиримую строгость и к себе и к окружающим.

— Он правду-матку в лицо всякому выложит, будь то хоть разответственнейший или самый обыкновеннейший человек, — говорил о внуке Гордей Мироныч, известный когда-то алтайский партизан, ныне председатель Маральерожского райисполкома.

Нравилось старикам и то, что внук учится в Сельскохозяйственной, академии: «Об земле думает!..»

О родном же сыне старики говорили сокрушаясь. Опасливо поглядывая на спальню сына и невестки, Настасья Фетисовна плакалась своему мужу:

— Не эдакую бы ему жену!.. Какой орел, а в лапах у курицы!..

— Ничего не поделаешь, Настюша: любит!

— Пересилила вояку юбка!.. И не отругаешь — генерал!

— Боюсь я за Андрея, — не раз говаривал старик Корнев жене. — Подберет его здесь, как Никодишу, под каблук какая-нибудь сладкая, как арбуз, бабенка, и пропал казак: про старородительские края позабудет. А что может быть краше нашего Алтаюшки-батюшки?!

— И я того же, отец, опасаюсь. Вижу, кого ему маменька в женки прочит. Слов нет, Неточка и добра, как Алексей Николаевич, и красоты редчающей, и плясунья, и певунья, но ведь ветер же у ней, старик, в голове! Ведь такая до тридцати лет в куклы играть будет и любого мужика в поводу заводит, в клячу обратит… — вздыхала Настасья Фетисовна.

— Нас, видать, не спросят. Да тут, кажется, мать, дело уже увороженное. И парень он хоть и твердый, но ведь какой кислотой металл травят!.. — Гордей Мироныч помолчал, подумал, стоит ли такое рассказывать, но, увидев тревогу на лице Настасьи Фетисовны, решил не скрывать, как не скрывал он от нее ничего в своей жизни.

— Лежу я, значит, вчера на кушетке и читаю «Правду», а дверь в столовую полуоткрыта. В квартире тишина — вы с Ольгой в гастроном ушли. Только далеко на кухне Дарьюшка что-то в ступке толчет да с кошкой ссорится. И вдруг — вернулись Андрей с Неточкой из кино. Расположились на диване в столовой и негромко разговаривают меж собой. Смотрю, слушаю — про любовь! Интересно, думаю, как современная молодежь говорит об том, об чем мы в наше время никакого философского понятия не имели, а любили по старинке, без рассуждений. И слышу: «А скажи-ка мне, Андрей, как ты относишься к госпоже Бовари?» Чья же, думаю, это такая госпожа и почему советский комсомолец должен к ней относиться?.. А он, недолго думая: «Неважная, говорит, была особа Эмма, пустая…» Немка, думаю, раз Эмма. «А Манон Леско?» — наседает на него Неточка. Батюшки, думаю, и эту не знаю. Вот тебе и председатель райисполкома!.. Наверное, думаю, тоже иностранка… «Да что это ты, говорит, сегодня, Неточка, неужто на тебя так французский фильм подействовал?» — «А ты отвечай, раз тебя женщина спрашивает». И слышу, в голосе у ней струнка задрожала. «Красивая, обаятельная, говорит, даже в своем непостоянстве Манон, но в жены себе я бы не пожелал такую». Не дала она ему и мысли закончить. «Дурачок, говорит, ты мой, блаженненький, Андрюшенька!.. А ну, подвинься ко мне поближе!..» И такой у нее в голосе воркоток, такая искусительная завлекательность! Я даже сел на своей кушетке. Ну, думаю, и бес же ты в юбке! Да с каких же ты лет, негодяйка, всю эту науку прошла?.. А они заговорили, заговорили о чем-то шепотом — ничего не разобрал я. Только вдруг опять слышу Неточкин голос: «Так любишь, значит?» — «Люблю, отвечает, очень люблю!» — «Ну а коли любишь, так дай сейчас же, сию же минуту, дай честное слово, что никогда не упрекнешь ни в чем». Поднял Андрей вот так голову, смотрит на нее в упор и говорит: «Ну, этого я не могу сделать, Неточка, потому что, если дело принципиальное, тут я…» А она бровки свела, насупилась, как гроза, — и каблучком в пол: «Не смей так отвечать! Говори сейчас же: даю честное слово безо всякого там «ну»… Как ты не понимаешь, что это я закаляю характер, власть свою испытываю над слабым мужским полом. Приказываю: го-во-ри!» И снова, как коза, — топ ножкой! Сбледнел с лица Андрей — и снова вперекор: «Нет, этого я не скажу тебе! Хоть и очень люблю тебя, а не требуй такого от меня, если дорожишь… если…» Вскинулась она и убежала, заперлась в комнате. А он весь вечер проходил черней ночи. И не ужинал. Мать спросила: «Что с тобой, Андрюша?» Он не ответил и ушел к себе.

— Я говорила тебе, что ей бы, бесстыжей вертихвостке, только в куклы играть…

— Куклы-то они куклы, да тут что-то уж не куклами пахнет.

* * *

На вокзал приехали на трех машинах. Провожали друзья-однополчане Корнева — два, как братья, похожих друг на друга толстяка полковника с женами, Алексей Николаевич, бережно державший под руку вконец ослабевшую Ольгу Иннокентьевну, Неточна с двумя бесцветными, еще ярче оттенявшими и без того ослепительную ее красоту подругами по студии и отец, не отходивший от сына.

— Постарайся хотя бы в районный центр к деду… А может быть, знаешь, я все-таки позвоню, а? — непривычно робко спросил сына генерал.

— Нет, папа!.. Разреши уж с первых шагов мне… самому…

— Ну, хорошо, хорошо… — поспешно согласился отец, и мужественное его лицо как-то обиженно сморщилось.

Лицо матери было в слезах. За дни сборов Ольга Иннокентьевна заметно сдала. Пропала гордая ее осанка, живые золеные глаза утратили всегдашний блеск и, точно подернутые голубоватым пеплом, потухли, как угли в перегоревшем костре.

— Из Москвы в Сибирь… добровольно… — До самой последней минуты Ольга Иннокентьевна считала это непоправимой глупостью и приписывала все только слабости своего характера и потворству мужа.

Алексей Николаевич склонился к плечу генеральши и что-то говорил ей, но она только отрицательно качала головой и все смотрела на сына.

Минуты перед отъездом тянулись нестерпимо: разговор не клеился. В купе было тесно: решили выйти в коридор. Полковник извлек из огромной, словно чемодан, сумки своей супруги бутылку коньяку и нарезанный ломтиками лимон. Раздвинув серебряную походную стопку, он осторожно наполнил ее пахучей золотистой влагой и торжественно произнес:

— По русскому обычаю — посошок, а по-казачьи — стремянную!.. Иначе не будет удачи молодому агроному на целине. Твое здоровье, Андрей!..

Выпили все. Даже Неточка и ее подруги отхлебнули.

Подошли последние минуты. Ольга Иннокентьевна прижала голову сына к своей груди:

— Береги себя, Андрюшенька, и пиши с каждой большой станции, хотя бы открытки…

Алексей Николаевич повел ее к двери.

— Ни о чем не прошу, ни о чем не предупреждаю: все знаешь сам… — Поцеловав сына, генерал глуховато закашлялся и, ссутулясь, не оборачиваясь, пошел из вагона.

Неточка была непроницаема. Дома она сегодня и играла и пела больше, чем обычно, сейчас примолкла, но не смущенно, а с каким-то, как казалось Андрею, дерзким вызовом. К нему она подошла последней и молча протянула руку. Андрей напряженно ждал этого момента. Все эти дни ему хотелось подойти и грубо, прямо сказать ей все. Но он только крепче стискивал зубы, подавляя в себе это желание. И вот она протянула ему свою узкую руку. Андрей задержал ее тонкие пальцы, в упор взглянул на нее. Лицо Неточки оставалось непроницаемым, и он молча выпустил ее пальцы, даже не пожав их.

Вздох облегчения вырвался из груди Неточки, и она заспешила к выходу. Вот она открыла дверь в коридоре, еще миг он видел ее, и дверь закрылась.

Стало пусто. И эта пустота властно поселилась в его сердце.

Поезд тронулся. Поплыли перронные фонари. Андрей удержался от непреодолимого желания посмотреть на провожающих в окно.

— Ну, вот ты и поехал! — по привычке говорить вслух в минуты сильного волнения произнес Андрей.

В купе были люди, но Андрей не рассмотрел их как следует. Как тяжелобольного, его сейчас не интересовали никто и ничто, кроме болезни. Проводник внес постели, разобрал и заправил их. Андрей лег и закрыл глаза…

Что-то жгучее проползло под веками. Он отвернулся к стенке, проглотил подступившие слезы и лежал, прислушиваясь к мучительной боли в сердце. Чтобы как-то утишить эту боль, он, зло сцепив зубы, стал шептать: «Черт с тобой!.. Черт с тобой!»

Колеса, казалось, тоже мерно выстукивали: «Черт с тобой! Черт с тобой…»

Глава II

Начальник отдела кадров краевого управления сельского хозяйства, круглолицый здоровяк, молча поднялся из-за стола и, заложив руку за борт кителя, с минуту пристально рассматривал то диплом Андрея, то его самого. Наконец он заговорил приятным, мягким голосом:

— Специалисты с законченным высшим образованием сейчас вот как нужны, — и он ребром ладони провел по полной своей шее. — Вакантных мест главного агронома у нас, как говорится, воз и маленькая тележка: предоставим вам выбор из пяти точек.

Начальник подошел к карте и указал помеченные значками МТС.

— Вот эти точки. Запишите, подумайте и через час скажите… — Движением головы он дал понять, что разговор окончен.

Андрей выбрал самую большую по объему работ и самую отсталую в крае МТС — Войковскую, Маральерожского района. Директора в этой МТС менялись чуть ли не ежегодно. Когда-то неплохие колхозы после трехлетней засухи до крайности захудали. Агрономов на восемь крупных колхозов, обслуживаемых МТС, только три. Главным агрономом работал немолодой и неплохой практик. Недавно его сняли с этой должности за какую-то ошибку в агротехнике.

Все это Андрей узнал от своего деда, «неожиданно» появившегося в Барнауле. Андрей понял: Гордея Мироныча об этом телеграфно попросила мать. Дед настойчиво советовал внуку остановить свой выбор на расположенной в районном центре Маральерожской МТС («чтоб жить вместе»), но Андрей оставался непреклонен:

— Войковская сложней, крупней и хуже других. Значит, только туда. Разве ты не согласен со мной, товарищ председатель райисполкома? — ядовито спросил он деда.

Старик усмехнулся.

— Ну что ж, тебе видней, — сказал он и, гордый за внука, подумал: «Правильно решил!»

Стояла та золотая пора осени, которую по яркости красок, по нежнейшей голубизне утреннего неба да по кристаллической прозрачности воздуха, приближающего далекие хребты гор, можно сравнить только с весной.

Дорога в Войковскую МТС почти все время шла долиной порожистой, грозно ревущей на перекатах реки. Порой дорога перескакивала реку жиденьким деревянным мостом, порой оборванные концы ее соединял утлый паром, а иногда она взбегала на обрывистые бомы и оттуда снова ныряла в долину, петляя бок о бок с капризно изгибающейся, прозрачной до дна рекой. Долину река рассекала надвое. По обе стороны рыжая от сжатых хлебов и ометов свежей соломы, стиснутая далекими горами степь. Потом горы опять придвинулись ближе, степь кончилась, пошли увалы в светлых березовых перелесках.

Андрей сидел в машине рядом с шофером и не отрываясь смотрел в ветровое стекло. Шофер, совсем еще молодой парень с крупным носом, со смоляным чубом, выбившимся из-под запачканной, утратившей первоначальный цвет фуражки, вел «газик» без малейшего напряжения. Время от времени он косил озорным глазом в сторону молчаливого спутника и многозначительно улыбался в висевшее перед ним зеркальце.

Улыбка предназначалась молоденькой загорелой девушке, помещавшейся на заднем сиденье.

И всякий раз, когда он озоровал так, девушка хмурила черные, чуть выгоревшие брови и строго сжимала маленький, властно изогнутый рот. Весь вид ее в эти мгновенья говорил Ваське Лихарю, как все звали в Войковской МТС директорского шофера Василия Лихарева: «Перестань! Не видишь, человеку не до нас!» Но предупреждения девушки были совершенно напрасны: Андрей не замечал, что творится рядом. Он смотрел на знакомую по дням минувшего детства долину, на меняющуюся с каждым поворотом реку, на утесистые, крутые ее берега, унизанные темно-оливковыми узкоперыми пихтами и пылающими, точно свечи, березами да налившимися рдяной ярью калиновыми кустами. С каждой минутой на душе молодого агронома становилось легче, спокойнее. Словно чья-то ласковая рука утишила боль. Неясные, смутные голоса звали его к новой жизни, что-то обещали, нашептывали ему, как нашептывает лепет горного ручья истомленному жаждой и зноем путнику, возвращающемуся в отчий дом.

Андрей всегда считал Алтай своей родиной, хотя родился он в людном подмосковном селе, переполненном суетными дачниками.

На Алтае родились его отец, бабка и дед, здесь он прожил все годы Отечественной войны, тут его водили товарищи по горам и лесам, как когда-то его отец, Никодимка, водил по этим местам отца Неточки, Алешу Белозерова. Деревенские друзья научили его ловить в горных ключах и речках шустрых, осторожных хариусов, охотиться на тетерева и белку, взбираться на верхушки исполинских кедров за липкими кедровыми шишками… Вместе с ребятами он любовался с вершины горы Глядена круглым, как татарская чаша, озером Хан-Алтай и водопадом Сорвенок.

Ни в какой сказке не слышал, ни в одной книжке не читал Андрей о подобной красоте земли и вод!

А как менялись оттенки степей, гор, ручьев и речек в разные часы дня весной, летом и осенью! В какое безмолвие погружалось все это зимой! Даже привыкшие к родным местам деревенские ребята как-то затихали на этих вот величественных высотах, а что же сказать об Андрейке-москвичонке, как его прозвали тут! Он становился глухим ко всему и подолгу стоял, точно завороженный.

Влюбленный в чудесную эту страну, и решил он стать здесь агрономом, чтобы еще пышней украшать родной край, будить спящие пространства, трудом преображать землю отцов. «Алтай» — уже в одном этом слове ему виделись и ширь степей, и подоблачная синь окутанных бирюзовой дымкой горных хребтов с темными кедровыми лесами, и белопенные реки, и безудержно-буйное под щедрым солнцем цветение медвяных трав.

Забыв о присутствующих, Андрей негромко, радостно засмеялся. Васька Лихарь повернул к нему голову, а девушка улыбнулась глазами. Улыбка хорошо изменила тонкое, загорелое до медных отблесков молодое лицо ее и долго потом не уходила из серых больших глаз.

Вдруг шофер остановил машину, выскочил, поднял капот и стал «колдовать» в моторе.

Рядом с дорогой — роща. Пожелтевшая, трепещущая на ветру листва, кружась, сыпалась наземь. Андрей не сводил глаз с рощи. Меж скорбных берез у самой опушки молодая рябина с рдеющей кроной — точь-в-точь Неточка в шелковой красной косынке…

На вершину рябины сел дрозд, клюнул — понравилось, и он довольно закивал головкой, гулко, призывно затрещал. И тотчас откуда-то из глубины рощи возникла шумная стайка дроздов, покружилась и с радостным криком упала на закачавшиеся гроздья.

Андрей снова вспомнил, как с оравой ребят носился он по звонким осенним рощам. Тогда так же вот трещали веселые дрозды. Андрей любил собирать грибы, приносить их в дар матери и Неточке и наблюдать, как они, горожанки, внимательно рассматривали каждый гриб, точно драгоценную находку.

Шофер снова сел за руль, и машина понеслась вдоль перелесков.

В Войковскую МТС, расположенную в километре от села Предгорного, приехали вечером, когда в конторе уже не было никого, кроме подслеповатой старой немки-уборщицы, высокой, сухопарой Матильды. Она подметала сильно затоптанные коридоры и широкое крыльцо.

Васька Лихарь с шоферским шиком, впритирку подкатил к самому крыльцу и, распахнув дверцу, сказал:

— Пожалуйте!

Все еще объятый воспоминаниями, ничего не замечая вокруг, Андрей шагнул из машины. И именно в эту минусу старуха, разогнувшись, метнула с крыльца полную заслонку мусора. Андрей на мгновенье ослеп и расчихался. Заметив свою оплошность, Матильда выпустила из рук заслонку и веник и, коверкая русскую речь, запричитала:

— Ах, батюшки! Пильни в кляз немношка…

Оскалив крупные белые зубы, Васька Лихарь захохотал. Выскочившая из машины девушка с упреком сказала ему:

— Ты никак не можешь без дурачеств… — И, обратившись к немке, спросила: — Матильда, дежурный уже ушел?

— Тавно ушель.

— Надо вот товарища главного агронома устроить куда-нибудь на ночь, да чаю ему, а то из столовой девчата теперь, конечно, тоже ушли, — закончила она, уже не обращаясь ни к кому.

— Описатель, Вера Алексайн, описатель! — засуетилась сухопарая немка.

Сконфуженный Васька Лихарь стал вытаскивать из машины тяжелые чемоданы.

Андрей мельком взглянул на девушку и только тут заметил на ней кричаще-зеленый, нелепый джемпер.

Взяв у шофера оба чемодана, он понес их по крутым ступеням в пустую обшарпанную контору.

Девушка проводила его глазами, потом пружинисто-легко перепрыгнула изгородь и пошла к раскрытым дверям мастерской. И не только медно-красный загар лица, но и что-то быстрое, легкое в каждом движении ее ног и рук — все говорило о том, что выросла она на вольной волюшке степей и гор.

— Вера! — окликнул ее Васька.

— Кому Вера, а тебе Вера Александровна. Ну что? — В ее голосе Васька почувствовал скрытую неприязнь к себе.

Озорно взглянув на Веру — ее широкие плечи, тонкую талию, серые, с легкой синевой и от этого казавшиеся особенно светлыми на загорелом лице глаза, — он не торопился с ответом.

— Ну что? — уже не скрывая раздражения, повторила девушка.

— А он с чудасинкой, наш новый-то главный! Такую царь-девицу, в эдаком новеньком зеленом джемпере в упор не увидел… Одним словом, ноль внимания… Смотрю я, а он глазами мимо вас, Вера Александровна… — Васька оскалил зубы.

— Только за этим и остановил? — строго спросила она шофера.

— А то зачем же еще! Чую, прищемил он вас, многоуважаемая Вера Александровна… Это вам не наш брат филька.

Вера не нашлась что сказать злоязыкому Ваське, повернулась и пошла летящей своей походкой.

Глава III

— Сегодня супот, — сказала Матильда, когда стелила агроному постель в конторе на письменном столе.

Андрей лег на жесткую подстилку.

В пути он утратил представление о времени. И то, что еще и завтра, в воскресенье, придется томиться ожиданием, расстроило его.

— Ну, завтра видно будет, — вслух сказал Андрей и с удовольствием потянулся: в «газике» по выбоинам грунтовки его порядком растрясло.

Но лишь только смежил он веки, как перед ним встала Неточка. Притеняя глаза своими удивительными ресницами, она щурилась, точно силилась заглянуть к нему в душу. Припухшие, красные ее губы что-то шептали, но что — он не мог разобрать, хотя и напрягал слух. Ему начинало казаться, что он чувствует даже тонкий запах ее волос.

— Дьявольщина!

Андрей сел. Чтобы отвлечься, стал смотреть во тьму за окном.

— Хоть бы заснуть поскорее! — Его раздражало, что даже здесь, на новом месте, он не может освободиться от мыслей о ней. — Должно быть, и сам ты так же пуст и безволен! — не боясь быть подслушанным, громко сказал Андрей.

«Это все от вынужденного безделья», — думал он, мечтая о работе как о средстве избавиться от неотвязных воспоминаний о Неточке.

«Сегодня со мной ехала какая-то девушка в ядовито-зеленом джемпере. Кто она такая?» Андрей убедился, что, хотя видел ее всего лишь несколько часов тому назад, не запомнил ничего, кроме дикого цвета бумажного джемпера.

Тут он спохватился, что не написал домой ни одного письма и даже не вспомнил о родителях. А если и поговорил в Барнауле с дедом об отце с матерью, то только потому, что о них спрашивал Гордей Мироныч.

«Вот она какая бывает, любовь-то! Но дудки, завтра же возьмусь за работу».

Андрей прислушался к тишине и только сейчас обнаружил, что доносившийся ранее из ремонтной мастерской шум работавшего движка давно прекратился.

«Не особенно же старательно трудятся здешние механизаторы по субботам!»

Стал думать, с чего начнет в понедельник. «Перво-наперво попрошу карту колхозных земель. Потом — полей севооборота, потом для составления рабочих планов поеду знакомиться с почвами и границами в натуре. На всякий случай — ружьецо прихвачу. Тут, конечно, дичи до черта…»

Заснул Андрей так крепко, что проснулся, только когда к нему заглянула смешная Матильда.

— Доброе утро, товарищ главный агроном! А я к вам с чашечкой свежего кофе.

Она сказала это, по обыкновению уродуя слова, и Андрей не сразу понял.

— Доброе утро, Матильда! — Он рассмотрел, что глаза у немки ясные и добрые. — Доброе, доброе утро, Матильда, — с удовольствием повторил он и, лишь только уборщица вышла, стал одеваться.

Кофе был необыкновенно вкусен, а утро такое ясное и прохладное, что отдохнувший за ночь Андрей повеселел.

Он вышел на крыльцо и осмотрелся.

На юге и юго-востоке полукольцом громоздились заросшие густым лесом и частью голые «мягкие» горы. На севере и северо-западе раскинулась широкая долина с горбатыми увалами, по которой он проехал вчера. На горизонте долина переходила в степь. С юга на север все это необычайное сплетение степей, долин и гор пересекала поблескивающая на солнце порожистая река.

В километре от МТС, вдоль реки, в одну-две улицы растянулось большое, старой стройки село Предгорное, полное утреннего гомона птиц, рева выгоняемого на пастбища скота, разноголосого лая собак — всей той обычной мирной деревенской прелести, к которой так тянулась душа Андрея.

— Вот… вот где тебе, дорогой друг, придется сражаться на урожай! — сказал он, жадно вдыхая бодрящий воздух утра.

Свою профессию Андрей считал самой важной, самой интересной из всех, какие только существуют на свете.

«Смотри! Любуйся на просторище! Это тебе не канцелярия!»

Сияющими глазами агроном смотрел на село и на поля, как-то по-новому открывшиеся ему сегодня. Он не мог бы связно выразить своих ощущений сейчас, но в них была и радость молодого, полного кипучих сил человека, начинающего самостоятельную жизнь, к которой он давно готовил себя, и робость: «А вдруг не справлюсь? В книгах — одно, в жизни — другое», — и жажда поскорее начать работу, и гордость за богатство и красоту родной земли.

Не спеша Андрей пошел в поля, на доносившийся из-за увала рокот мотора.

Поля начинались почти сразу же за МТС. Они были уже убраны. По чахлому жнивнику, по пересохшей, растрескавшейся и побуревшей от солнца земле молодой агроном определил, что небывалая в этих краях трехлетняя засуха испепелила и землю и надежды механизаторов и колхозников. Редкая на солнцепечных буграх низенькая пшеничка с крошечными, как запятые, колосками кое-где была брошена: не оправдывался расход горючего на уборку. «Вряд ли вернули и семена», — подумал Андрей.

Начинался длинный изволок. Андрей невольно стал прикидывать, как расставить зимой на этом увале щиты для снегозадержания, а потом посеять кулисные полосы подсолнечника, чтобы удержать каждую горсть снега, выдуваемого северными ветрами.

Книги по агрономии, которые он так старательно изучал в свое время, лежали в чемодане. Там же были программные «Луговодство», «Почвоведение», «Животноводство».

«Ведь это же Алтай-батюшка, и пшеницы здесь должны стоять стеной», — думал Андрей, все убыстряя и убыстряя шаг.

В это раннее прохладное утро Андрею все казалось простым и легким. Может быть, потому, что он хорошо отдохнул и родная природа отодвинула от него образ Неточки?

— Главное, дорогой друг, научиться управлять временем. Все даст нам Родина, но не даст, никогда не вернет лишь одного — впустую потраченного времени! — вслух высказал он не то вычитанную где-то, не то родившуюся в его голове фразу. Эта фраза ему нравилась, а как только он произнес ее вслух, то сразу понял, что выразил ее кричаще-выспренне, чего не любил ни у себя, ни у других. И ему стало неловко. Андрей даже опасливо поглядел по сторонам: «Не слышал ли кто такой надутой фразы?»

Но он был так бодро настроен в это утро, так приятно пахло перезрелой полынкой и бражно-хмельным духом недавно заскирдованной соломы, что молодой агроном вскоре успокоился и со счастливым выражением на лице принялся следить за парящим в высоком небе орлом.

Рокот трактора, слышавшийся за увалом, быстро нарастал. «Повернул назад», — понял Андрей и пошел навстречу.

Вскоре он увидел приближающийся комбайновый агрегат. У штурвала развевался красный флажок. «Ого, отличник!» Андрей заспешил наперерез агрегату.

Весело было смотреть на плывущий в хлебах комбайн. В просторной котловине золотое поле хлебов колыхалось от утреннего ветерка. Частые копны соломы за следом комбайна говорили о незаурядном в этот засушливый год урожае.

«Увалы защищали от суховеев глубокую котловину, потому и вымахала и налилась пшеничка в полную силу!» — думал Андрей, идя навстречу комбайну.

За этой мирной картиной агроном видел довольство колхозников, звонкий смех детей и радовался, что захватил хоть конец уборки, и, как на счастье, на замечательном поле!

Трактор, обдавая маслянистым теплом лицо Андрея, на большой скорости протащил комбайн.

Агроном сорвал фуражку и помахал ею черномазому трактористу и стоящему у штурвала рыжебородому комбайнеру.

Рядом с комбайнером была та самая загорелая девушка, которая вчера ехала с Андреем в машине. Она была уже не в зеленом джемпере, а в темно-малиновом спортивном костюме, подчеркивающем ее рост и сильную, стройную фигуру. Лицо ее Андрей и сегодня не рассмотрел: когда комбайн проходил мимо, она почему-то нагнулась к бункеру и не подняла головы, пока агрегат не удалился.

«Дочка штурвального, наверное, — подумал Андрей, провожая быстро уходящий комбайн. — Но почему он гонит на четвертой скорости?» Андрей тревожно взглянул на стерню: срез был непомерно высок, на жнивнике колосья.

— Да что же это они делают с таким хлебом?! — Андрей закричал: — Стой! Стой! — Но за шумом трактора его, конечно, не услышали. Тогда он замахал рукою.

Знаки агронома заметила девушка, и комбайн остановился.

В первую минуту подбежавший Андрей только запаленно дышал и строго смотрел на комбайнера.

— Это кто же… Это куда же… Да вы на пожар, что ли, гоните по такому хлебу? — заговорил он наконец.

Рябой, с лисьей рыжеватинкой в бороде комбайнер Никанор Фунтиков спустился на жнивник и, расправив грудь, подошел к Андрею. На запыленной, выгоревшей гимнастерке агроном заметил орденскую ленточку.

— А какой ты такой левизор будешь? — заплетающимся языком спросил Никанор Фунтиков.

— Я главный агроном МТС, Корнев. И меня интересует, кто вам разрешил подобное бракодельство?

— Извиняюсь, товарищ главный агроном, но мы нонича все время на таких скоростях…

— По выжженному, редкому хлебу, может быть, и имеет смысл на четвертой скорости, а тут… Разве вы не видите, что барабан явно не промолачивает этот густой хлеб?

Комбайнер молчал.

— А почему косите на таком высоком срезе? Смотрите, сколько колоса на земле. — Андрей нагнулся и взмахом раскрытой в пальцах ладони захватил со стерни сразу несколько колосьев. — Вы это видите, товарищ комбайнер?

Фунтиков молча теребил реденькую бороденку. Его молчание взбесило Андрея.

— Вас что же, никто не контролирует? Вы как работаете? Вас этому учили на курсах?

Фунтиков молчал.

— Я спрашиваю: кто-нибудь контролирует вашу работу?

Вконец растерявшийся комбайнер оглянулся на Веру Александровну, но ее уже не было у бункера. Девушка сбежала по ступенькам и встала рядом с Фунтиковым.

— Я агроном, Вера Стругова… Я разделяю ответственность за этот брак, — глядя Андрею прямо в глаза, горячо заговорила она. — Потому что не сумела… Потому что дважды предупреждала, а он не послушал… Грозился столкнуть с мостика… — Побледневшие губы девушки прыгали.

— Вы агроном? Агроном? — переспросил Андрей и, точно не веря своим ушам, отступил на шаг. — Да как же вам не стыдно? Да вы же в таком случае не агроном, а огородное чучело!

Девушка как-то по-мальчишески лизнула сухие, обветренные губы и повторила:

— Да, я и агроном и комсомолка, и вы совершенно справедливо… Но я тоже только недавно… еще не привыкла вот с такими… Он тут, — она гневно кивнула в сторону Фунтикова, — знатный специалист, орденоносец…

Вере было мучительно стыдно. Губы ее дрожали, серые, казавшиеся особенно светлыми на загорелом лице глаза налились слезами. Она не смогла больше говорить и, как-то жалко сгорбившись, убежала за комбайн.

Андрей почувствовал себя неловко. Горячность спала. Но Фунтиков, сам того не желая, снова подпалил молодого агронома:

— Я столько лет хожу в передовиках, а тут — учить сороку плясать вприсядку…

Андрей круто повернулся к нему:

— Я вас не вприсядку плясать учу, товарищ комбайнер. Товарищ Стругова!

Смущенная девушка вышла из-за комбайна.

— Вот вам метр площади, — Андрей отметил каблуком границы. — Сосчитайте потерянные колосья и проверьте зерно в соломе.

К комбайну подкатила грузовая машина. Из кабины вылез высокий, черный, курчавый, добродушный человек с детски наивными глазами.

— Наш Поль Робсон, — указывая на шофера, с улыбкой сказал тракторист.

Андрей поздоровался с «Полем Робсоном».

— Приглашаю и вас. Я вынужден составить акт о бракодельстве. Как ваша фамилия, товарищ шофер?

Высокий, кудряво-черноволосый, красивый шофер широко улыбнулся и густым басом сказал:

— Морозоустойчивый гибрид с юга: деды с Одесщины, я же урожденный предгорненец Иван Анисимович Шукайло. За голос и за обличье Полем Робсоном прозвали…

Андрей невольно улыбнулся: Иван Шукайло и в самом доле был разительно похож на Поля Робсона.

Шукайло повернулся к комбайнеру:

— Видно, Никанор Алексеич, пошла Настя по напастям… А я разве не говорил тебе, что напрасно за гектарами в ущерб качеству уборки гонишься? — И обратился к Андрею: — Вы, товарищ главный агроном, посмотрите, что у него в бункере… Его зерно завсегда в два раза сорнее, чем у других. Перехваленный Никанор Алексеич повсегда решетья второй очистки из своего комбайна вытаскивает и в бункер сплошной сор валит…

— Двадцать два колоса на квадратном метре, — сообщила Вера Стругова.

Но Корнев уже не слышал ее. Он взобрался на комбайн и, заглянув в бункер, убедился, что зерно было действительно с необычной примесью сора. Проверил решетья второй очистки.

— Хорошенькими делами занимаетесь, товарищ передовик! И кто-то умный красным флажком вашу машину отметил… — Андрей замолк и мрачно задумался.

В эту минуту он понял, что работать ему будет здесь нелегко. Кадры, видимо, разболтанные… Не совершил ли он ошибку, не послушавшись Гордея Мироныча?

Но Андрей Корнев принадлежал к той категории людей, которые не терпят даже и минутной слабости ни в ком другом, ни тем более в самом себе.

«Вздор! Не на легкую ты работу рассчитывал здесь… Отец двенадцатилетним парнишкой в разведку в тылы белых ходил. В Отечественную — изрешечен весь. Деда бесстрашным партизаном в отряде звали, а твой, Андрей, фронт — целина! Изволь драться за хлеб, как они дрались за твою власть…

Одернуть! Сразу же одернуть, чтоб другим неповадно было…»

Молчание затянулось.

Все вокруг тоже молчали. Даже весельчак «Поль Робсон» потупился, словно и он считал себя виноватым.

Андрей поднял голову и сказал:

— Составимте акт, товарищи. И на комбайнера и на агронома Стругову. За попустительство.

Напряженность момента сломал все тот же шутник «Поль Робсон». Он снова показал ослепительные свои зубы в доброй улыбке:

— Кого один раз хорошо обдерет медведь, тот и пня бояться будет. Так-то, Никанор Алексеич. Плакали, видно, твои премиальные.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала, — огрызнулся комбайнер, и на бледном его лице еще отчетливее проступили корявины.

Вера Стругова подошла к Андрею и, глядя на него в упор своими чистыми, светлыми глазами, хотела что-то сказать, но в самый последний момент не решилась и так застыдилась этой новой своей робости, что у нее покраснели маленькие уши.

И снова выручил веселый шофер.

— Ничего, товарищ Стругова, без спотычки и конь не бегает. Ну, а ты хоть и отворотила от пенька, да по молодости, видно, наехала на колоду. Ничего! — И шутник отечески похлопал девушку по плечу.

Первый воскресный день в Войковской МТС запомнился Андрею на всю жизнь.

С полудня пошел мелкий затяжной дождь. В мокрых полях было пустынно, неуютно, но еще неуютнее показалось ему большое запущенное здание конторы, куда он вернулся.

Долго разбирал Андрей сваленные в углу комнаты, пропыленные агрономические журналы за несколько лет, а вечером вышел на высокое затоптанное крыльцо. Темнело. Горы заволокло не то туманом, не то сеткой дождя. На душе было невесело.

Рядом с конторой, на занавоженном, грязном дворе, — ларек сельпо с гостеприимно распахнутыми дверями. У стойки толпились комбайнеры, трактористы, мастера ремонтной мастерской из ночной смены, прибывшие на усадьбу МТС по разным делам, бригадиры. «Грелись» у стаканов зеленого стекла.

Над стойкой горела висячая лампа с железным абажуром. В свет ее подходили незнакомые Андрею люди. Каждый со своей повадкой, с шуткой.

— А ну-ка, залей мне двести с прицепом! — Судя по проворному выполнению заказа продавщицей, это означало стакан водки и кружку пива.

— А мне триста сразу, пожалуй, многовато, а двести маловато, так ты уж для начала налей три раза по полтораста… Выпить на том свете не поднесут…

У стойки становилось шумно.

К ларьку на большой скорости подкатил трактор. Из кабины выскочили два немолодых, измазанных, пропыленных тракториста и испуганно закричали:

— Выглохтали! Все выглохтали! Оставьте нам, братцы!

Андрей вернулся в контору, и Матильда принесла ему кофе. Он достал московские запасы, поужинал, угостил старуху мамиными крендельками и, как вчера, лег на жесткое свое ложе.

За окном слышались громкие разговоры, озлобленная ругань, чавкающие удары, чьи-то пьяные слезы…

Просунув в дверь голову на длинной сморщенной шее, добрая Матильда сказала:

— Ви, тофарищ клавни акроном, не пугайте… Там пьяный мусик полсаит…

Этот ползающий пьяный мужик за окном долго не давал Андрею спать.

В понедельник молодой агроном познакомился с директором МТС Игнатом Петровичем Кочкиным.

Андрей вошел в кабинет, когда Кочкин из графина, прямо через горлышко, пил принесенный ему Матильдой мутный огуречный рассол. Опорожнив графин, Игнат Петрович крякнул и так тяжело опустился в старое кресло, что пружины застонали.

— Будем знакомы, товарищ главный агроном. Мне и Матильда доложила и вообще сказывали, — вяло, точно ему стоило это большого труда, произносил каждое слово флегматичный Кочкин. Крупное, безусое, какое-то мягкое, бабье лицо его, казалось, не знало, что такое волнение.

Помолчали. Андрей попросил разрешение поселиться в маленькой, в одно окно, комнатке конторы. Раньше в ней были свалены журналы и устаревшие бланки отчетности.

— Поставлю стол, стул, койку, под койку — чемодан. Матильда выбелит, и мне будет удобно.

Преимущество жизни здесь, а не в большом селе Предгорном, где жили все работники МТС, для Андрея было бесспорно.

— Всегда на работе — раз… — он загнул мизинец левой руки.

— Это не плюс, а минус, — вяло улыбаясь, возразил Игнат Петрович. — После работы отдых требуется, а тут вам одни телефоны покою не дадут…

Не слушая директора, Андрей загнул безымянный палец.

— Постоянная телефонная связь с преседателями колхозов, с агрономами — два, электрический свет и радио, чего нет в селе, — три…

— Габер суп из семи круп в столовой МТС, — лениво пошутил Кочкин, — четыре… В нашей столовой, Андрей Никодимович, в лучшем случае щи и каша, а в деревне вам хозяйка и оладушек, и яишенку, а то и пирожишко какой-нибудь завернет… У нас даже слесарята и те из дому завтрак в добавку к столовским обедам прихватывают. А в праздники? Ведь столовая в выходные дни вообще закрывается! — Этот аргумент Игнат Петрович приберег к концу и считал его неотразимым.

— Ну, в праздники мне Матильда будет кофе варить, а хлеба, в крайности пряников каких-нибудь, я и в нашем ларьке достану. Ведь ларек-то по выходным дням торгует…

— Когда же ему и торговать, как не по выходным? — многозначительно улыбнулся Кочкин. — Вообще не возражаю, Андрей Никодимович. Должно быть, верно мне «Поль Робсон» сказал: «Молодость на крыльях летает и мечтой питается…» Есть у нас здесь свой доморощенный прибаутошник. Мужик на все руки. И что вообще удивительно — водку не пьет… — Кочкин раздумчиво пожевал толстыми, мягкими губами, еще раз окинул Андрея большими бесцветными глазами с какими-то тяжелыми, как у вола, веками и закончил: — Уж больно вы ему понравились.

Всегда хмурый, необщительный, директор ласково посматривал на Андрея. Вспоминал ли Кочкин свою юность, или и ему понравился рассказ Ивана Анисимовича Шукайло о случае у комбайна с прославленным на весь район Никанором Фунтиковым, только он искренне отговаривал главного агронома от такого, как ему казалось, чрезмерного усердия.

Но настойчивость Андрея победила.

— Вообще-то я не возражаю, — после продолжительного молчания повторил Кочкин, — только думаю, что вы это по неопытности так рассуждаете. Что же касается меня как директора, то, по совести скажу, мне даже выгодно иметь в конторе круглосуточного ответственного работника: вечерами и даже ночами частенько из райкома, из райисполкома звонят, а к телефону и Матильда-то не всегда случается… Да и вообще, вы представляете, как старуха говорит по телефону: ее только безъязыкий да святой не пошлют к черту.

Андрей Корнев в тот же день еще раз увидел Кочкина.

— Игнат Петрович, мне кажется, вы допустили большую ошибку в МТС…

Лениво вскинув на агронома набрякшие, воловьи веки, Кочкин не спеша спросил:

— Какую?

— Как это можно было ларек с водкой относить на пять метров от крыльца конторы? Его следует поставить в коридоре и как раз против окошечка кассы, чтобы пьяные трактористы осенью и весной ползали бы не в грязи и на холоде, а хотя бы под крышей.

Кочкин еле заметно улыбнулся.

— Пьют здесь вообще зверски. Пьяные гробят технику, с опохмелу по нескольку дней не выходят на работу. Пьяные возчики горючего загоняют лошадей, случается, и бочки теряют… А вообще-то насчет ларька вы как сговорились с Лойко — это лучший председатель лучшего нашего колхоза, — он мне, знаете, то же самое сказал: «Уберите, говорит, этот соблазн подальше от трактористов…»

От непривычки говорить много директор долго отдувался, точно поднялся на высокую гору.

— Да, как видите, у нас не все плохо: есть и у нас той колхоз-миллионер, «Знамя коммунизма» называется. Из равнинных он самый дальний. И в нем, на удивленье, не только председатель, а и рядовые колхозники, почитай, все трезвенники. Так эти самые лойковцы смеются над красноурожаевцами, говорят: «Люди в «Урожае» хорошие, да только рот у них плохой». — Директор попыхтел, помолчал, подумал и, тряхнув головой, закончил: — Не скрою: вообще и я пью. Глушь. Кино раз в два месяца.

Андрей не стал больше вести речь с директором на эту тему: опухшее с воскресного перепоя лицо Кочкина говорило само за себя.

Но пьянка в выходной день меркла перед гульбой в дни получек и особенно в торжественные праздники.

Андрею сказали, что молодой учитель школы-семилетки и его жена, тоже учительница, попытались начать борьбу с пьянством в Предгорном и даже написали об этом заметку в районную газету, но пьяные хулиганы пригрозили избить их до полусмерти, и они опустили руки. Пили тут действительно «зверски». Не рюмками, не стопками, а чайными стаканами, соревнуясь, кто больше выпьет. Закусывали, как образно выражались пьяницы, «мануфактурой» — рукавом. В этом установился какой-то свой, предгорновский шик.

Вот почему даже на почту, чтобы послать домой поздравительные телеграммы, Андрей не пошел. Да, гулял и почтарь, в обычное время тихий и скромный человек. На дверях почты три дня висел замок. Лишь на четвертый в ремонтные мастерские явились рабочие, но и они больше «углублялись» в сладостные воспоминания о празднике, чем занимались ремонтом.

Как ни вызывали отдельных мастеров, не помогало. Гулял главный инженер Шпанов, пил и не показывался в контору опухший, с багрово-сизыми подтеками под глазами, директор Кочкин. В конторе МТС, кроме секретарши Кати, уборщицы Матильды и двух сторожих, никого не было.

Потрясенный молодой агроном написал письмо в райком партии. В письме были слова о чудовищном разрыве между производственной дисциплиной на заводах и в таких МТС, как Войковская, в таких колхозах, как «Красный урожай».

«Судьбы колхозников, благополучие страны — в руках механизаторов. Но почему в такое напряженное время, когда дорог каждый день, на полях простаивает техника МТС? Почему безнаказанно гуляют главный инженер и директор?

Рабочий день нашей Родины — большое, весомое мерило. В один день Алтайский тракторный завод выпускает около пятидесяти отличных тракторов. И каждый трактор в одну только смену может вспахать шесть — восемь, а иногда и двенадцать гектаров. И можно пропьянствовать этот день, а сев на трактор — вывести машину из строя, пустить на ветер труд большого человеческого коллектива».

Закончил письмо фразой: «Товарищи партийные руководители, помогите!!!»

Глава IV

Андрей знал, как важно рабочие планы в колхозах составлять заблаговременно, чтобы подготовку к севу начать сразу же по окончании зяблевой вспашки. Поэтому до снегов он спешил ознакомиться с колхозными посевными площадями и сенокосами. Вместе с агрономом Верой Струговой, прикрепленной к колхозу «Красный урожай», он с утра до вечера находился в полях.

И рельеф, и почвы, и растительность в восьми колхозах зоны Войковской МТС, на ста двадцати тысячах гектаров, были разные: ровные, как пол, степи в северо-восточной части, елани и гривы — в лесостепных южных предгорьях, глубокие лога и высокогорные крутые склоны — на лесном юго-западе. Отменно тучные, интенсивно-черного цвета черноземы сменялись каштановыми почвами, серопесками. На северо-восточных границах зоны поражало обилие старых залежей, заросших густой, могучей полынью. Она напоминала подлесок, сообщавший всей степи светло-сизую окраску.

«Уж и лисиц же здесь, наверно!» — подумал Андрей.

Кое-где поднятые пары и зябь, черные с лоснинкой пласты целины в серой смушке бурьянов выглядели жалкими заплатками на неоглядных полынных просторах залежей: старосибирская система земледелия! От горького духа полыни кружилась голова, першило в горле и щипало глаза.

Андрей хмурился: его раздражало лежащее втуне богатство.

— Вот эти полынные джунгли в первую голову выводить придется. Каждый гектар — закром хлеба. Эдакий капиталище пропадает!

Вера так быстро повернулась в седле, с такой готовностью кивнула Андрею, что горячий рыжий жеребец Курагай вздрогнул и рванулся вперед.

— Балуй! — одернув Курагая, грозно прикрикнула девушка и для острастки обожгла коня поводом.

Жеребец взвился на дыбы, попытался сбросить всадницу — сделал длинный прыжок, но, осаженный сильной рукой, пошел вперепляс, зло кося огненным глазом, жуя удила и отфыркиваясь пеной.

Андрей, ехавший сзади, невольно залюбовался спутницей, мягко покачивающейся в седле.

— Вы где же казаковать выучились?

Вера натянула поводья, и Андрей поравнял буланого своего маштака с Курагаем.

— На практике, Андрей Никодимыч, где ж больше? Два лета подряд я была в колхозе-миллионере. А конеферма у них… Я таких и не видывала больше… Там я и подружилась с конюхами. Мне они даже «дикарей» объезжать доверяли. Не раз падала, конечно. — Вера счастливо засмеялась. Она смеялась не только воспоминаниям о практике, но и тому, что услышала похвалу Андрея.

Залежи и полынь кончились, начались холмистые серопески, заросшие проволочно-жесткой просянкой и темно-зеленым даже осенью катуном, или, как еще называют это растение-шар, перекати-полем.

Андрей дотронулся рукой до фуражки, чуть надвинул ее, что было, как установила Вера, явным признаком: сейчас заговорит. И Андрей действительно заговорил: о катуне, о том, как, гонимый осенним ветром по степи, он высоко подпрыгивает, напоминая шарахнувшегося от пули дикого зверя. И несется, несется вскачь, покуда с разбегу не залетит в яму, в озеро, в куст и, плотно прицепившись колючками, останется там на всю мокрую осень и снежную зиму…

Почему-то всегда на грустный лад настраивал Андрея этот бесприютный, влекомый по степи холодным ветром катун. О мокропогодице, безлюдных, осиротелых полях, раскисших дорогах, близких зимних вьюгах напоминал он ему.

Андрей оборвал рассказ и задумался.

Лошади шли стремя в стремя, в такт ходу поматывая головами. Поскрипывала кожа седел.

Раскрасневшаяся от езды, с выбившимися из-под клетчатой косынки черными вьющимися волосами, Вера была красива. Но Андрей, казалось, не замечал ничего, кроме почвы и засохших, поблекших на ней растений.

Простой, скромной девушке Вере присуща была своя женская слабость: порисоваться красотой рук и ног. И сейчас руки ее были затянуты в узкие желтые перчатки, а ноги в маленьких, надетых на шелковый чулок сапожках. На осеннем ветру руки и ноги сильно мерзли, но она и мысли не допускала, чтобы надеть толстые вязаные рукавички или большие сапоги на теплый, шерстяной чулок. Выставляя напоказ руки, она часто перебирала, подтягивала поводья, дразня и без того горячего Курагая.

Андрей же ехал по землям «Красного урожая», а мысленно видел Москву, парк имени Горького, Сокольники, куда они часто уезжали с Неточкой слушать музыку… Обычно они шумно врывались в квартиру, проголодавшиеся, веселые, и, пока Дарьюшка накрывала на стол, Неточка садилась за рояль и пела, а он устраивался рядом, смотрел на нее и всегда отыскивал в ней что-нибудь новое. И вот рядом с Неточкой возник танцор, по-хозяйски взявший ее под руку.

«Теперь уже тебе не в чем больше отказывать мне, моя златокудрая Диана!» — снова послышалась та же фраза, так оглушившая его тогда.

Андрей тряхнул головой, но видение не исчезло. Он стиснул зубы и с силой пришпорил коня стременами. Меринок рванулся. Андрей осадил его, и покорный маштак растерянно затоптался, затряс толстой, тяжелой головой.

«Отчего ты злишься? Ну можно ли так?» — мысленно упрекала главного агронома Вера. Несколько встреч, включая и обидный случай у комбайна, прочно привязали ее к Андрею. Он казался ей старым другом, с которым она увиделась после долгой разлуки. Но его слова: «Да вы же в таком случае не агроном, а огородное чучело!» — долго не давали ей покоя. «Ведь я не только агроном, но и девушка! И ты не имел права так грубо обзывать меня…» Но потом она оправдала и этот его поступок: «Будь я на его месте, поступила бы в точности так же. Конечно, он горяч, но это только хорошо, тепленьким здесь быть нельзя…»

Вере было тягостно его молчание. Хотелось как-то развеселить Андрея, отвлечь от мрачных дум, которые, как она замечала, часто не давали ему покоя.

— На этих песках только арбузы сеять. Вырастут, как мой дед говорил, — «под один кавун пару волов запрягай». Правда, Андрей Никодимыч?

Андрей молча кивнул головой.

Вера отвернулась и закусила губу: «Ну чего надулся?» И через минуту заговорила снова:

— А красноурожаевцы никогда не сеяли бахчи. Я интересовалась: почему? Говорят, земля неподходящая. Давайте посмотрим поближе, какая она…

Неожиданно, словно падая с седла, всадница склонилась вправо, решив, не останавливая коня и не слезая с него, достать горсть земли. «Достану — все будет отлично, не достану — ничего не будет», — загадала Вера.

Свесившись до предела, казалось, вот-вот готовая выскользнуть из стремян, она рывком схватила полную горсть земли и, с налившимся пунцовой краской лицом, с рассыпавшимися по плечам кудрями, торжествующе протянула землю Андрею:

— Вот смотрите!

Андрей обратил внимание на красивую, затянутую в перчатку руку Веры. «Такая маленькая и такая сильная», — подумал он и с руки невольно перевел взгляд на оживленное лицо девушки.

«Достала! Достала!» — ликовала Вера.

Справа показался холм. Андрей повернул к нему. Кони легко взобрались на его вершину. С холма открылась широкая картина степи.

— Давайте позавтракаем здесь. Я захватил кое-что из московских запасов.

— Я с радостью! — сказала Вера чуть приглушенным грудным голосом и тихонько чему-то улыбнулась.

Они спешились. Вера спутала, разнуздала коней и пустила их на попас, потом сняла с головы косынку и расстелила ее на земле.

Андрей вынул из сумки сверток со сдобными кренделями и ломтиками твердой московской колбасы, и они принялись за еду.

Черные, в крупных завитках волосы Веры шевелил ветер. Они падали ей на шею, на уши.

Радость, не покидавшая девушку во время поездки, все нарастала. Ей казалось, что ее душа готова навсегда вобрать в себя и эту необозримую даль степи, и небо, и терпкие запахи осенних трав. Она готова была сидеть на этом холме долго-долго и слушать, как растет, ширится ее душа, но Андрей поднялся.

— Ну вот, а теперь поедемте дальше, Вера.

— Поедемте, — слабо отозвалась девушка.

Они спустились с холма и поехали по равнине.

— В этой засушливой части степи преобладают узколистые злаки. Вот смотрите, Вера: невысокий типчак и серенький тонконог. А вон и перистый ковыль-волосатик… Замечательное, высоковитаминное степное сено дадут эти низинки, если мы к ним приложим руки. — Андрей сделал какие-то отметки на своей карте. — Это не то, что вымахивающая в рост человека лесная травища: в ней много клетчатки, но мало протеинов…

Они ехали по степи около часа, а Андрей все говорил и говорил об особенностях засушливых почв, о способах их увлажнения, о засухоустойчивых культурах и травах. Все изученное, познанное им за многие годы послушно вспомнилось, как будто он прочел об этом только что.

Степные кустарники — таволга, дикий миндаль-бобовник — все привлекало его внимание, обо всем он говорил и увлекательно и ново для Веры.

— Борьба! Какое чудесное это слово, Вера! Бороться за то, чтобы на выжженных этих пространствах вместо ненужной таволги зацвели сады, заколосились хлеба, расплеснулись бахчи… Агрономы не боги, но им подвластно то, что не подвластно богам. — Андрей засмеялся.

Засмеялась и Вера.

Наконец он повернул коня к горам. Отсюда они казались синим табуном туч. Андрей не отрываясь глядел вдаль.

— Мы с вами, Вера, богачи, — возобновил он прерванный разговор. — Да, да, богачи как агрономы: такое редчайшее сочетание почв, рельефов, растительности, как в нашей МТС, трудно встретить где-нибудь еще. Видите вон ту темную границу леса?

Вера кивнула.

— Выше ее — альпийские луга. На них я десятки раз бывал еще мальчишкой, когда жил в этих краях. Ну, это уже сплошные ковры цветов. Крупные темно-голубые аквилегии, ярко-оранжевые огоньки, фиалки, крупноцветные горечавки, душистые ирисы… Кажется, рука художника-цветовода создает на этих лугах гигантские мозаичные газоны. Не случайно один из писателей, впервые побывавший здесь, сказал: «Сравнивать силу и глубину впечатления от земли, от красок, от звуков, от запахов горного Алтая ни с чем нельзя. Природа здесь все устроила на «превосходную степень». Можно только сказать, что в этой жемчужине Сибири сочеталось лучшее, чем гордится Тироль: лесные ущелья, горные реки, водопады, — с лучшим, что есть у Швейцарии: озерами, снеговыми вершинами и долинами цветов». Алтайские сыры, вырабатываемые из молока коров, пасущихся на этих цветах, превосходят прославленные на весь мир швейцарские. Вы заметили, Вера, — Андрей всем корпусом повернулся к девушке, — что мы, агрономы, совсем по-иному смотрим на природу и на окружающий нас пейзаж!.. По крайней море я, — поправился он и замолчал, а Вера снова не могла скрыть радостной улыбки, так чудесно преобразившей загорелое ее лицо.

— Говорите, говорите, Андрей Никодимович… Вы так изумительно, так поэтично рассказываете обо всем…

Андрей не переносил лести: комплимент восторженно настроенной Веры в этот момент показался ему ненатуральным. Может быть, только потому, что весь этот день его мучила тоска. Он сердито нахмурился: «Как же она все-таки бестактна!» И ему захотелось сказать резкость. Но он удержался и только, подстегнув меринка, с места поскакал в галоп.

Возвратились они поздним вечером. На отвороте дороги к Предгорному Андрей довольно сухо попрощался. Вера так растерялась от этого подчеркнуто сурового прощанья, что не нашла сил стронуть коня. «За что?» Сознание чего-то непоправимого охватило ее. «Такой чудесный день вдвоем, и вдруг это холодное: «Прощайте, Вера Александровна».

В течение дня ей все хотелось спросить Андрея о Терентии Мальцеве, показать главному агроному, что и она, несмотря на то что окончила только техникум, тоже следит за передовой мыслью, но все почему-то робела, стыдилась.

И вот сейчас, когда Андрей уже порядочно отъехал от нее, Вера, сама не зная, как это произошло, крикнула:

— Андрей Никодимович, на минуточку!

Андрей повернул коня и, все такой же хмурый, подъехал к ней.

Вера не знала, с чего начать, и в ее взгляде было столько страха, смущения и трепетной нежности, что Андрей удивленно поднял брови.

— Вы, конечно, отлично знаете, Андрей Никодимович, Терентия Семеновича Мальцева… — волнуясь и спеша, заговорила Вера, вовсе не вдумываясь в то, что говорила, и только пристально следя за нахмуренным лицом Андрея.

Андрей внезапно покраснел. Он силился вспомнить, что слышал о колхозном самоучке в министерстве, но, вспомнив, заговорил развязно:

— Ах, это вы об этом доморощенном изобретателе деревянного велосипеда! Он просто вульгаризатор.

— Андрей Никодимович, не говорите так! Прошу вас, не говорите! — неожиданно страстно воскликнула Вера. — Я два раза еще студенткой ездила к нему…

Андрей засмеялся.

— Вера! Ваша страстность в защите Мальцева мне нравится, но в науке я привык доверять проверенным авторитетам. И эмоциями меня не поколеблешь.

Андрей видел, как лицо Веры потускнело. Ему показалось, что ей стало и больно и стыдно за него.

— Статьи его я, конечно, прочту, — поспешно добавил он, — и мы с вами еще вернемся к Мальцеву. До свиданья, Вера.

— До свиданья, Андрей Никодимович, — отозвалась Вера.

Ночью Андрей попытался найти в журналах что-нибудь из статей Мальцева или хотя бы о Мальцеве, но ничего не нашел. «Придется попросить у Веры. На сбережения от стипендии два раза ездила…»

Впервые Андрей видел Веру такой взволнованной.

«А как вскинулась! Как засверкали глаза! Вот ты, оказывается, какая!» — подумал Андрей, опускаясь на свою жесткую койку.

Глава V

Агрономов в подчинении у Андрея на восемь огромных колхозов только три. Одного из них, Петра Павловича Творогова, бывшего до этого главным агрономом, назначили плановиком МТС.

Творогов не имел специального образования, но был неплохим практиком. Болезненный, желчный, рано состарившийся, Петр Павлович знал все о всех в МТС. Труженик, худощавый, со сморщенным, маленьким личиком и густыми бровями, он, не разгибаясь, днями и ночами сидел за составлением отчетов.

Крайсельхозуправление завалило МТС бумагами. Андрей подсчитал, что в среднем ежедневно поступало до десяти пространных запросов. Ответ на каждый многовопросник иной раз занимал полдня.

— Андлей Никодимыц, бумазное дело лекомендую соследотоцить у меня: мне уз заодно пылиться… — Творогов не выговаривал «р», прицокивал и присюсюкивал.

Андрей с радостью согласился с его предложением.

Умный старик в первые же дни оценил горячую заинтересованность молодого агронома в деле и без особого труда распознал, что Андрей лишен опыта.

«Поклонишься и кошке в ножки: твое время, Петр Павлович, прошло, — не без горечи размышлял старик. — Ты и стар и опытен, но у тебя ни образования, ни диплома, следовательно, помогай молодому влезать в оглобли. Только подсказывай незаметно: горяч, не стал бы взбрыкивать…»

И Петр Павлович чем мог помогал главному агроному. Из женщин, кроме Веры Струговой, в зоне Войковской МТС была еще агроном Татьяна Михайловна Ошкурникова, девица тридцати трех лет, нервная, рано остывшая и, очевидно, разочаровавшаяся в своей профессии. Выглядела она всегда какой-то скорбной, обиженной. При встречах с Андреем ее печальное, «великопостное», как говорил о ней не лишенный юмора Творогов лицо нервно передергивалось, и она поднимала истерический крик:

— Увольняйте! Сейчас же увольняйте меня, не то сама сбегу! Я без организаторских способностей!

По-детски коверкая слова, Творогов объяснил Андрею:

— Мать у нее в городе, вот она и рвется туда… Ей в кино хочется и на работе кабинет, хоть немудрященький.

Многие из подсказок Творогова Андрей принимал с благодарностью, а кое с чем не только не соглашался, но и яростно восставал против и делал по-своему.

Целые дни главный агроном разъезжал по полям, а ночами разбирался в таблицах севооборотов.

— Переходки ломаны-переломаны, без пол-литры не разберешься, — снисходительно улыбаясь, пояснил Творогов. И тоном старшего заключил: — А потому рекомендую строго держаться последних таблиц.

— Но ведь они же филькина грамота, Петр Павлович!

— Филькины эти грамоты составлял я. Вы, Андрей Никодимыч, теоретик, я — практик. У меня вот за этими самыми плечами, — Творогов показал на свою сутулую спину, — агрономической работенки двадцать три годика, как одна копеечка, уложены.

— И все равно я не могу помириться, Петр Павлович, чтобы на одном и том же поле четыре года подряд зерновые сеять. Как не соглашусь и с тем, чтобы планы составлял один плановик. Неужто я вам должен еще доказывать, что в составление колхозных планов нужно вовлекать массы колхозников?

И таблицы севооборота, и рабочие планы Андрей начал переделывать, как того требовали правила агротехники и изученные им почвы ближайших колхозных полей. В эту работу главный агроном вовлек и председателей колхозов, и полевых бригадиров, и стариков землеробов, отлично знавших каждую пядь своей земли.

На одной из таких встреч Андрея с практиками в колхозе «Красный урожай» белобородый семидесятилетний Агафон Беркутов, все еще крепкий, прямой старик, сказал:

— Чужая душа не вода в ковше, сразу не разглядишь. А вот тебя, сынок, насквозь видно. Не робей, дело у тебя пойдет.

— Это по чему же вы определили, Агафон Микулович? — спросил Андрей, покраснев до самых корешков волос.

— По ноздре! — Старик помолчал и разъяснил: — Ноздря у тебя чувствительная, а это хошь в коне, хошь в человеке — первое дело.

Вера Стругова за осень еще больше загорела и похудела — «выездилась», как говорила о ней ее подруга, жившая с ней на одной квартире, учительница Валя Теряева.

Действительно, Вера не слезала с седла: территория ее трех колхозов занимала несколько десятков квадратных километров. План пахоты под зябь ей хотелось выполнить и высококачественно и раньше других, чтобы своевременно поставить тракторы на капитальный ремонт.

«Ему, бедняге, и без моих колхозов забот хватает. Пусть хоть за меня-то, свою помощницу, не мучился бы», — думала Вера об Андрее. Первая из агрономов она организовала изготовление щитов для снегозадержания и вовлекла в это дело учащихся старших классов. «Ему будет приятно, что до снега у нас уже все готово», — радовалась она.

Вера полюбила Андрея с первого взгляда. В любви, утверждают психологи, «первый взгляд» — второе зрение. Ей казалось, что уж если такой человек, как Андрей, скажет «да», так это действительно будет «да».

Думать об Андрее, находить в нем все новые и новые качества Вере, как всякому любящему человеку, доставляло огромную радость.

«Любви, огня да кашля от людей не спрячешь…» Как ни пыталась Вера скрыть свои чувства, любовь ее люди приметили. Ничего не замечал только Андрей. Он ценил старательность Веры, ее жадность к знаниям. Для него это была норма, без которой он не представлял себе человека, отдавшегося пытливому, творческому делу агрономии. И то, что Вера Стругова, быть может, чаще других заглядывала к нему в кабинет, Андрей считал естественным. Встречам с ней он радовался, но, как ему казалось, с деловой точки зрения.

Для Веры же ее любовь была напряжением всех сил, могучим взрывом энергии, когда кажется, что нет ничего невозможного. Смех ее звучал счастливей, чем прежде, а в словах было больше тепла. Вера на глазах расцветала, как расцветает под ярким солнцем весна.

Агрономия была страстью Веры с детства. Зародилась эта страсть, когда Вера была юннаткой: вместе с подругой, девятилетней Галей Зайцевой, она вырастила в школьном саду луковицы весом по триста граммов. Пытливых юннаток в сороковом году отправили на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Там Вера и решила стать агрономом.

Отец ее, старый судоремонтный рабочий Александр Стругов, мечтал видеть единственную свою дочь капитаном парохода, мать — врачом. Старики до ожесточения спорили о будущем дочери.

— При ее росте ты только представь нашу Верушу на капитанском мостике большого, белого, как лебедь, пассажирского парохода! «Отдай чаа-алки-и-и!» — Старик рупором складывал у рта руки и басом командовал: — «Носо-о-ву-у-ю-у отда-а-ай!» Вся наша струговская порода у судов, на воде, выросла.

— И где это видано, — возражала мать, — чтоб образованная, красивая девушка в капитанах ходила! Чего доброго, еще и косы обрезать заставят, и фуражку на голову нахлобучат… Нет и нет! То ли дело, войдет она в белом накрахмаленном халатике, в белой, чуть подсиненной косыночке, с кожаным чемоданчиком в дом: «А где у вас тут больной?» — «Проходите, товарищ доктор», «Пожалуйте, товарищ доктор!..»

Но Вера стала агрономом.

В разговорах с Андреем ей не приходилось скрывать свои заветные мысли: каким-то тайным чувством она всегда верно угадывала, как он охотно отзывается на все, связанное с работой. А говорили они почти всегда только о работе. И в этом не было никакой искусственности. Говорить о семенах, об удобрениях, о почвах и их обработке было для нее такой же потребностью, как для музыкантов говорить о музыке, для литераторов — о книгах.

Встречались они довольно часто. И хотя говорили почти всегда только о работе, дома Вера вспоминала каждое слово, сказанное им.

Еще недавно Валю Теряеву Вера считала и веселой и остроумной, а теперь она совсем не слушала ее болтовни: подруга казалась ординарной, скучной.

Однажды Валя, заглянув в окно, пошутила:

— Верка, к нам Андрей идет!

Вера вздрогнула и, побледнев, выбежала на улицу. Долго она стояла на холодном ветру, ждала. «Я с ума схожу», — думала она, стыдясь возвращаться в комнату.

Как-то Андрей попытался заговорить с Верой о последней из нашумевших книг, но попытка его оказалась неудачной: она даже и не слыхала об этой книге.

— Как можно, ну как можно не следить! — невольно вырвалось у него.

Вера густо покраснела, а Андрей замкнулся и уже больше не начинал разговора о книгах.

Узнав о том, что Андрей любит художественную литературу, Вера тоже стала брать книги в библиотеке и внимательно читать их, стараясь, как и он, о каждом из прочитанных произведений составить собственное мнение, хотя бы оно и шло вразрез с мнением Вали и ее подруг-учительниц, — Вера не раз убеждалась, что девушки не имеют своего суждения о книгах, а повторяют вычитанное из газет. Ей это было так же противно, как щеголять в чужом, не по фигуре сшитом платье.

Еще в первые дни, поймав ироническую улыбку Андрея, Вера спрятала свой зеленый джемпер. Ей хотелось делать только то, что нравится ему.

Заметив, что Андрей прямо и резко высказывает свои мысли людям в глаза, Вера решила поступать так же. Как-то, выслушав восторженную тираду Вали о музыке, она сказала:

— Твоя болтовня о музыке — поза. Музыку ты не чувствуешь и не любишь. Твои любимые пластинки, все эти сладкие романсы, еще не музыка!

Как и Андрей, Вера незаметно для себя в разговорах с трактористами и колхозниками стала часто повторять любимую его фразу: «Трудно сделать только то, что мы не хотим сделать».

Они возвращались с проверки зяблевой вспашки. Андрей ехал молча и вдруг оживленно заговорил:

— Я перечитал все статьи Мальцева. И мне стыдно… — Андрей взглянул Вере прямо в глаза. — Мне очень стыдно того, что я тогда нагородил вам о Мальцеве… Не доверять тому, что доказано практикой, нельзя. Я… просто болтал тогда о нем с чужих слов: в министерстве так его поносили… Нынче мы уже запоздали, а с будущего года я обязательно, обязательно добьюсь разрешения на опыты по безотвальной пахоте… Я уже написал ему письмо…

Вера старалась скрыть свою радость и не могла.

Ехали по давно убранным полям, а ни на одном из них стерня не была взлущена. Андрей замолчал, лицо его нахмурилось, и Вера поняла: рассердился, что поля не взлущены сразу после уборки.

— Казалось бы, такая азбучная истина, — заговорил Андрей с раздражением, — а потом сами же плачут: «Сорняки задавили!»

Пытаясь отвлечь его, Вера завела речь о любимейшем его ученом, Тимирязеве, о котором Андрей всегда говорил охотно и как-то особенно радостно:

— Я вчера снова перечитывала главу Климента Аркадьевича о росте. Помните, Андрей Никодимович, как она начинается? Я дословно помню: «В поэтических сказаниях некоторых народов Севера богам и вещим людям приписывается способность не только видеть, даже чутким ухом «слышать травы прозябание»…»

Расчет Веры оправдался: Андрей быстро повернулся к ней и заговорил с увлечением:

— Меня больше всего потрясают четвертая и пятая главы — о корне и листе растения…

В эту минуту спокойный буланый меринок Андрея неожиданно подпрыгнул и рванул в сторону так, что чуть не сбил с ног горячего, норовистого Курагая. Андрей вылетел из седла на скользкую, глинистую, усыпанную мелкими камнями тропинку крутого спуска. Правая его нога застряла в стремени.

Под крутиком шумела речка Бобровка, вздувшаяся после осенних дождей; она сорвала мост, и на его месте зиял провал с кипящей меж валунов водой. Вскидывая задними ногами, маштак волочил Андрея к провалу.

Вера спрыгнула с Курагая и повисла на поводу взбесившегося буланого конька. Мгновение ей казалось, что она вместе с волочащимся в стремени Андреем и храпящим маштаком скатится в пролом. Но вот ноги ее уперлись во что-то твердое, и она, напрягая все силы, почувствовала, что удерживает на своей груди непомерную тяжесть.

Близость провала Вера ощутила только тогда, когда ей удалось повернуть скользящего с крутика коня на отвороток к броду и когда она высвободила из стремени ногу Андрея. Остальное происходило словно во сне. Как промывала Андрею раны и, разорвав косынку, бинтовала ему голову, Вера плохо помнит.

Доставить раненого ей помогли возвращавшиеся по той же тропинке с колхозной пасеки два старика. С трудом усадив Андрея на лошадь, пасечники хотели везти его в больницу, но он неожиданно запротестовал и успокоился, только когда Вера сказала:

— Хорошо, хорошо… — Вере хотелось добавить «милый», но она сдержалась. — Я повезу тебя домой.

У пойманного буланого меринка обнаружили несколько ран под брюхом: оказывается, конь наступил на конец колючей боярышниковой ветки, и она, спружинив, ударила маштака по животу.

— Бывает, что и до кишок распарывает таким случаем, В рубашке, видать, родилась, дочка, уберегла мужа. На эдаком крутике в таком разе только бы мокренько осталось, — сказал старый пасечник.

Она ничего не ответила старику, лишь опасливо покосилась на Андрея. Но тот, казалось, ничего не слышал.

В сумерках добрались до МТС. Всю дорогу Вера поддерживала ослабевшего Андрея, ощущая под своей рукой каждое движение его сильного, горячего тела. Старики помогли Вере снять больного с седла и ввести в комнату. Она готова была ухаживать за ним, кажется, всю жизнь, но приехала врач Софья Марковна. Опытная женщина лишь только взглянула в глаза Веры — и поняла все.

Глава VI

Присланного вместо пьяницы Шпанова нового главного инженера, курносого белокурого Игоря Огурцова, все мастера ремонтной мастерской, точно сговорившись, стали звать «Огурцом». В его «зелености», в наивной доверчивости, в манере лихо носить шапчонку — во всем его облике было что-то задорное, как у молодого петушка. И, как петушок, он часто срывался с голоса.

Уж очень он был молод, не только годами, а и сердцем и характером, обидно неустойчив: быстро соглашался с чужим мнением, если только оно было высказано авторитетным тоном. За всякое дело Игорь брался, не обдумав его как следует, но с неизменным жаром.

— Мигом! Эт-то мы мигом! — говорил он обычно.

И только много позже убеждался, что дело, за которое так легко брался, «мигом» сделать нельзя. И когда ему намекали на это, он смущенно краснел и забавно, по-ребячьи, шмыгал носом.

Многое искупал юношеский его задор, горячее желание как можно быстрее наладить захламленное, расстроенное хозяйство ремонтных мастерских. И частые ошибки прощались ему за искренность добрых намерений.

— Старанье-то у него золотое, а вот розмыслу не хватает. Разок-другой расшибет нос — повзрослеет. У молодого учеба на боках, — говорили о нем механизаторы.

Хозяйство же Игорю Огурцову действительно досталось «аховое». Мастерская — четыре стены. Тракторный парк в подъем зяби наполовину не работал. Надвигалась зима. С покрытых первым снегом полей трактористы потащили «Огурцу», по фигуральному выражению мастеров, «трактора в мешках» — на ремонт. А над мастерской — морозное небо.

Стали «мигом» крыть крышу, делать и вставлять рамы и двери в большой кирпичный корпус. Но нагрянула новая беда.

Своего предшественника, горького пьяницу, мстительного, вконец разложившегося человека, доверчивый Огурцов оставил на должности контролера по ремонту. И Шпаков с первых же дней стал обдуманно пакостить.

— Начинай ремонт с колесных тракторов, — посоветовал Шпанов Игорю.

— Очень хорошо! — согласился Огурцов и отдал приказ о ремонте колесных тракторов.

Мастерские завалили деталями разобранных колесных тракторов, и тут оказалось, что к ним нет запасных частей, заявку на которые составлял Шпанов. Все наличные средства он загнал на «неликвиды». Одних только «шпор» выписал пятьсот штук, а их требовалось всего пятьдесят.

Шпанов посоветовал Огурцову оборудовать мастерскую новыми верстаками и стеллажами. Огурцов загорелся: «Мигом!» — и приказал все старые верстаки и стеллажи выбросить. Выбросили, а новые сделать было не из чего. И «Огурец» отдал новый приказ: «Затаскивать старые верстаки и стеллажи».

— И вот, Андрей Никодимович, денежную статью мы на ненужные запчасти ахнули: остались, как говорится, без копья. Да и нужных запчастей в Гутапе, будь он тысячу раз проклят, этот распронесчастный Гутап, никаких нет. Кочкин уехал на совещание в край. По слухам, чертит на свободе спирали. — Игорь любил щегольнуть подхваченным на лету хлестким словцом. — Что мне теперь делать, Андрей Никодимович?

— Первым долгом выбей из мастерской Шпанова. Второе — немедленно иди к секретарю партийной организации. Собирайте всех партийцев, комсомольцев, стариков мастеров, — одним словом, большой хурал. Посоветуйтесь. Выход найдется.

Все еще сильно припадавший на правую ногу, Андрей, поддерживаемый Верой, направился в мастерскую, откуда доносился гул множества голосов.

О кадрах надежных механизаторов, о ремонте тракторного парка главный агроном не раз думал во время своей болезни.

«На Игоря надежда маленькая, значит, и на этот участок необходимо налечь. Главный агроном с хромающими тракторами в посевную — все равно что командир с подбитыми пушками…»

С волнением Андрей открыл дверь мастерской. Собравшиеся разместились на верстаках, на грудах тракторных деталей. Посредине — стол, за столом — председательствующий Огурцов в сбитой на затылок шапчонке, рядом — секретарь партбюро слесарь Евстафьев и несколько усатых стариков в засаленных до блеска фуфайках. Тут же был и курчавый черноволосый «Поль Робсон» — Шукайло.

На скамье потеснились: Андрей с Верой сели за некрашеный, испачканный маслом стол.

В мутные окна мастерской били струи сухого, сыпучего снега: разыгрывалась первая пурга. Вместе с входящими она врывалась в большое помещение облаками морозной пыли.

Холодно и грязно было на дворе, холод и грязь царили в неотапливаемой мастерской. Пар от дыхания людей вспыхивал султанчиками и таял. Механизаторы негромко переговаривались. Кое-кто пробовал шутить, но веселья не было: все отлично понимали серьезность положения МТС. Игорь объявил собрание открытым.

— Слово предоставляется секретарю партбюро товарищу Евстафьеву.

— Он, конечно, пообедал и теперь разведет на два-три часа, — услышал Андрей насмешливый бас Шукайло. Видимо, он имел в виду Евстафьева.

Губастый, с обветренными темными скулами, невозмутимо спокойный, Евстафьев неторопливо снял кепку и положил ее на стол. Потом выжидательно помолчал и, не повышая голоса, точно читая по написанному, начал:

— Партийная организация совместно с комсомольцами и беспартийным активом ставит перед вами, товарищи механизаторы, вопрос о ремонте тракторов. Положение на сегодняшний день, товарищи механизаторы… — и утомительно подробно стал перечислять то, что было известно всем. — Тракторы надо ремонтировать, потому что уже сейчас колхозы каждый день требуют подвозить корма… Потому что тракторы надо…

— В постный понедельник в погребе зачала тебя мама! Что надо, это мы и без тебя знаем, — опять услышал Андрей тот же насмешливый бас Шукайло.

Злился на Евстафьева и Андрей.

«Не с того конца… Не так. Нет у тебя ни огня, ни соображения», — нервничал главный агроном.

— Темпов мы набрать не можем, — продолжал меж тем докладчик. — Партия и правительство в сентябрьском решении говорят нам…

Наконец Евстафьев сел, и все облегченно вздохнули, задвигались, негромко заговорили.

— А ну-ка, Игорь, дай мне словечко! — раздался молодой женский голос.

К столу быстро пробиралась маленькая девушка с приятным лицом. Стремительная энергия сквозила в каждой ее черте, в изломах тонких губ, в подвижных темных бровях. Несмотря на ватник и тяжелые сапоги, она выглядела собранной, легкой и стройной. На загорелом ее лице выделялись умные, строгие глаза.

То была назначенная вместо Шпанова на должность механика-контролера бригадир комсомольско-молодежной женской бригады Маша Филянова.

Имя Маши Филяновой уже хорошо было известно в Алтайском крае: год тому назад ее бригада завоевала первенство. Тогда Маша работала в другой, передовой МТС, теперь переехала в отсталую Войковскую, но добрая слава шла за ней следом и опережала ее.

— А ну-ка, Маша, белый груздок, поживей, поконкретней, — не удержался опять Шукайло и оскалил зубы в улыбке. — А то тут ехал Ананьин внук из Великих Лук… У меня от его бурды что-то в животе закрутило, — под общий смех закончил Иван Анисимович.

Огурцов и Евстафьев сердито покосились на шутника, но тот, казалось, не замечал их взглядов и продолжал улыбаться, то ли Маше Филяновой, то ли тому, что, как всегда, нашел в себе мужество сказать в глаза «присяжному водолею»: «Болтун!»

— Нет, товарищи, бобы разводить и рассаду садить я не буду, — начала Маша. — Я скажу по-комсомольски: худо у нас дело, все видим, а вот с какого конца к худу приступиться? — Маша оглядела внушительную рать механизаторов. — По-моему, надо начинать с создания человеческих условий для работы людей на ремонте.

— Справедливо, Машутка! — закричал сивоусый токарь Созонтыч; его, как и Шукайло, любили за прямоту и резкость. — В мастерских сейчас волков морозить: без рукавиц ни резца, ни ключа в руки не возьмешь. В кузню к горну греться бегаем. Стоят люди, как у костра в пещере, и закоченевшие пальцы над огнем оттаивают. Каменный век какой-то, — сердито сверкнув глазами из-под мохнатых серых бровей, закончил Созонтыч.

— Как в пещере! Картинно отмочил старик! — крикнул кто-то из трактористов с места.

— Котельная у нас есть, а трубы нет, — перекрывая шум, усилила голос Маша. — Поставим трубу, отеплим мастерские…

— В самый клин бьешь, Машенька! — не утерпел Шукайло.

— Второе: прекратить ремонт колесных тракторов и начать с дизелей. Шеф — Алтайский завод — запасные части даст.

— Правильно.

— И надо, товарищи, немедленно браться за укрепление производственной дисциплины… Предлагаю ввести заводские бирки явки и ухода, время приучаться по-заводскому счет вести — на минуты, а не на дни, как это делается у нас…

Машу Филянову проводили дружными аплодисментами.

Игорь Огурцов, в начале собрания растерявшийся, теперь был неузнаваем: озирал всех с видом победителя.

— Чуешь, как расшевелили рабочий класс? — склонившись к Андрею, шептал он. — Вот подожди, я еще подбавлю пороху в заключительном.

Услыхавший эти слова Шукайло попросил:

— Не надо, Игорь Романович! А то еще начнешь чересчур густо кадить — и святых закоптишь.

— Оно и верно, что, пожалуй, нечего теперь на долото рыбу удить, — охотно согласился Игорь. И, поднявшись, сказал: — Товарищи механизаторы! Вносите деловые предложения.

Мастерские отеплили. В начале декабря девятнадцать тракторов вышли из ремонта и были отправлены в колхозы на подвозку кормов.

Окрыленный Игорь Огурцов снова носился из цеха в цех. Андрей радовался не менее Огурцова: он уловил более ускоренный ритм жизни МТС. Ему уже виделось то большое, что должно было прийти на истомленные трехлетней засухой алтайские поля.

В эти дни главный агроном работал над новыми картами полей севооборотов; приближалась пора разобраться с семенами. Но как ни был он занят, ежедневно заходил в мастерские.

— Самое главное — наращивать темпы, друзья, — говорил он Маше Филяновой, Игорю и особенно полюбившемуся ему переведенному в мастерские опытному ремонтнику Ивану Анисимовичу Шукайло, державшемуся всегда почему-то поблизости от Маши.

Андрея «Поль Робсон» встречал шуткой:

— Не засохли еще за планами? А Маша тут без вас тосковала, убивалась, да с горя и родила двойню сегодня…

На языке Ивана Анисимовича это значило, что механик-контролер Филянова выпускает из ремонта сразу два трактора.

— Воздух у вас тут здоровый, рабочий: звон, шум, маслом, железной окалиной попахивает. Весело, как на заводе! — подбадривал Андрей промасленных с ног до головы людей, возившихся в синих пыльных сумерках мастерской у разобранных тракторов.

Но первый маленький успех был омрачен язвительной наметкой, напечатанной в районной газете под кричащим заголовком: «Ни туда ни сюда». В заметке был разруган главный инженер Огурцов за нераспорядительность, техническую неграмотность и неудовлетворительный ремонт тракторов. Попало и Маше Филяновой за отсутствие достаточного контроля за ремонтом.

«…А новый главный агроном Корнев с первых же дней приезда на работу занялся охотой. На охоте упал с лошади и сломал себе ногу. Дела в Войковской МТС, как говорится, «ни туда ни сюда». Подпись: «Г. Мухоморов».

Прочитавший заметку первым, веснушчатый токаренок Витька Барышев прибежал с газетой к Огурцову:

— Смотри, как тут нас возвеличивают!

Игорь прочел и с газетой поспешил к Андрею. Еще на пороге он закричал:

— Братка!.. (Последние дни Игорь часто называл Андрея «браткой».) Братка! — потрясая газетой, повторил Игорь. — Прославились! На весь район прославились! На, читай!

Гнев и стыд охватил Андрея, когда он дважды перечитал заметку: «Сейчас эту гнусную ложь читает множество людей!»

— Как ты думаешь, кто это состряпал? — ничем не выдавая своего волнения, спросил Андрей Огурцова.

— И думать нечего: Шпанов.

— Этот пьянчужка?

— И еще, братка, — не в силах больше таить, перебил Огурцов, — свеженькая новость. — Как всегда, когда собирался сказать что-либо особенно важное, Игорь округлил глаза, таинственно помолчал и только тогда досказал: — Наш Кочкин получил по шапке. Едет новый директор.

Андрей выжидал: по глазам Игоря он видел, что тот еще не все сообщил ему.

— Говорят, инженер Ястребовский с АТЗ и с ним шефы шлют чуть ли не два вагона нового оборудования и запасных частей! — выпалил Огурцов.

Новость так обрадовала Андрея, такие розовые дали открылись за ней, что он мгновенно забыл и о Мухоморове и о заметке.

— Как говорится, не бывать бы счастью, да несчастье помогло: видно, кто-то и впрямь поверил в заметку Шпанова и распорядился насчет директора (о своем письме в райком Андрей не говорил никому). Это здорово, Игорище! — Андрей на радостях встряхнул Огурцова. — И новый директор, и новое оборудование, и запасные части. Спасибо Мухомору! Теперь жми на все педали! Жми! — и Андрей шутливо подтолкнул Игоря к двери.

С Огурцовым на пороге столкнулась Вера с тем же номером газеты в руках. Впервые Андрей увидел девушку такой возмущенной: брови Веры сбежались к переносью, в трясущихся от гнева руках она комкала газету.

— Что случилось?

Вера швырнула газету на стол.

— Нет, какой подлец! Эт-то же Шпанов…

— Вера!

Но Вера, казалось, не слышала Андрея. Все негодовало в ней, все было оскорблено: умный, деятельный, чистый Андрей, которого она любила, который казался ей самым талантливым агрономом и самым нравственным человеком… Андрей, весь смысл жизни, все желания которого, как казалось ей, сводились к единственному — работе, — и вдруг его поносят как бездельника!..

И кто? Отъявленный негодяй. Вера готова была сейчас же бежать к Шпанову и тащить его к прокурору.

— Слушай, Верочка! Игорю звонили: едет новый директор, везет оборудование… Заметка Шпанова выеденного яйца… Верочка!

— Нет, ты должен, Андрей! — закричала Вера. — Ты обязательно должен написать опровержение. Ведь это же вылазка, это же на весь район!

«Нет, какая, какая она!..» — думал Андрей, невольно любуясь горячностью Веры. Он улыбнулся: гнев его окончательно прошел: зачем волноваться по поводу явно лживой заметки, когда вместо алкоголика Кочкина едет новый директор, идут запасные части и оборудование, когда в МТС есть такие люди, как старик Созонтыч, Иван Анисимович Шукайло, Маша Филянова и вот эта взбешенная Верочка Стругова?

Но он видел взволнованное лицо Веры и, решив успокоить ее, с улыбкой сказал:

— Клеветника, Вера, мы, конечно, поставим на место…

— Нет, ты должен, ты обязательно должен написать опровержение! — твердила Вера.

Андрей подошел к ней вплотную и положил ей руки на плечи.

— Успокойся! Хотя Пушкин и сказал: «Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца!» — но мы его так оспорим, что и другим неповадно будет.

Глава VII

В воскресный день Андрей и Вера в легонькой кошевочке с впряженным в нее Курагаем по первому пушистому снегу ехали по полям и определяли, куда направить выходящие из ремонта дизели на снегозадержание и где на выдувах необходимо поставить щиты. Лошадью управляла Вера: она все еще держала Андрея на положении больного и решительно отобрала у него вожжи.

Вера была одета в черненую, охватывающую ее тонкую талию меховую поддевку, отороченную по бортам и у карманов мраморно-серой мерлушкой, в такую же мерлушковую шапочку, в валенцы и меховые рукавички.

И первый ослепительной белизны снег, и выезд в поле после двухнедельного лежания в постели, и Вера, как-то по-новому выглядевшая в зимней своей сряде, — все это настраивало Андрея по-мальчишески озорно. Хотелось опрокинуть кошевочку, вывалить в снег Веру, затеять игру в снежки.

В передке стояла бескурковка Андрея. С особым удовольствием сегодня утром он протер зеркально чистые стволы и несколько раз вскинул ружье к плечу. «Говорят, тут и тетеревов и лисиц видимо-невидимо», — улыбнулся Андрей, вспомнив захлебывающийся рассказ охотника, токаренка Витьки Барышева.

…Уже порядочно отъехали от МТС. Белые косогоры с седыми, припорошенными снегом гривами бурьянов, вытянутые изложины и круглые, точно фарфоровые чаши, лога поглотили их.

В торжественной тишине всходило солнце. Тянул влажный южный ветерок. Кошевка бесшумно плыла по мягкому снегу, оставляя атласисто-розовый след. Андрей слушал тишину в природе и тишину в своем сердце. Он был одет поверх куртки, перепоясанной патронташем, в бараний тулуп внапашку (чтобы можно было быстро скинуть его), в шапку-ушанку и новые, жесткие валенки.

Левее длинной гряды обындевелых бурьянов, недалеко от кошевки, на снежной глади вынырнул прерывисто четкий след. Вера по-охотничьи скосила на след глаза и, пригнувшись к самому уху Андрея, выдохнула:

— Смотри!

Блаженно улыбавшийся чему-то своему, Андрей и вздрогнул, повернул голову и, с загоревшимися глазами, тоже полушепотом сказал:

— Лисица!

Склонившись через борт кошевки, Андрей внимательно рассмотрел сине-голубоватую в глубине оследий стежку.

— Свежехонький! На мышковье отправилась… Ветерок, тепло. Вот-вот наткнемся… — Андрей взял из передка кошевки заряженное ружье и скинул ставший вдруг тяжелым и жарким бараний тулуп.

Они ехали тихим шагом и больше уже не говорили. Щекочущий холодок подкатил к сердцу охотника, оно гладко замирало. Настроение Андрея передалось и Вере: она зорко смотрела вперед и по сторонам и так ловко правила лошадью рядом со следом, что казалось, понимала каждую мысль своего спутника.

Подъем на изволок кончился, и на обширной, залитой розовым утренним солнцем полосе, метрах в восьмидесяти, они увидели лисицу.

Огнисто-золотая, распушив хвост, вытянувшись в струну, она кралась к кому-то. Каждое ее движение на сверкающей глади снежного поля было законченно красивым, полным неповторимой звериной грации. Временами она так низко пригибалась к снегу, что спина ее совершенно сливалась с полузасыпанным жнивником.

«К кому это она?» — напряженно думал Андрей, слыша биение своего сердца. Приподнявшись, он увидел остожье соломы и понял: «К зайцу или куропаткам на остожье!»

Лиса кралась к добыче тоже из-под ветра.

«Может, подъедем?» Может, подъедем?» — настойчиво билась одна-единственная, отдававшаяся в висках мысль.

Андрей взглянул на Веру. Она, казалось, тоже забыла обо всем на свете. Подавшись вперед, с побледневшим лицом, девушка видела только лисицу. Как и для Андрея, для нее сейчас мир замкнулся на этом звере.

Неожиданно лиса остановилась, подняв, как собака на стойке, переднюю лапу. «Напугаем!» — просекло сознание Андрея. Но в тот же миг послушный вожжам Курагай остановился и тронулся, лишь когда лиса снова пошла. Теперь стало уже заметно, что кончик пушисто-белого хвоста лисицы дрожит.

Андрей вскинул ружье: в обоих стволах у него была трехнолевка, пересыпанная крахмалом.

«Можно?.. Нет, нельзя!.. Можно? Нельзя! Еще с десяток… с пяток метров…» — точно нашептывал кто-то в уши Андрею. Но лиса опять легла, и жеребец снова недвижно замер.

— Веронька, дорогая!.. — беззвучно зашептал Андрей, не спуская горящих глаз со зверя, совершенно слившегося с жнивником. Из бурой щетки только, чуть видные, выступали треугольные черно-бархатные уши. — Веро-онь-ка-а! — Андрей задыхался от нетерпеливого азарта. — Еще три метрика…

Курагай фыркнул, и, точно подкинутая пружиной, взвилась лисица. Раз за разом охотник выстрелил по ней.

Андрей и Вера во весь рост стояли в кошевке и понукали скачущую лошадь. Припадая на правую ногу и неестественно вихляя задом, лисица мчалась быстро, но уже через минуту стало ясно, что она ранена и сдает.

— Верочка, милая!.. Еще! Еще!.. — молил Андрей.

Бараний тулуп давно упал с кошевки. С головы Веры свалилась каракулевая шапочка, а она, ничего не замечая, кроме лисицы, все гнала и гнала Курагая, кидающего в передок кошевки ошметья снега из-под копыт. Лиса стремилась к гряде бурьянов, но Вера, поняв маневр зверя, побочила и погнала на «перестриг».

Трясущимися пальцами Андрей рвал застежку патронташа. На скаку, в ныряющих взметах кошевки он силился вставить новые патроны в стволы и совал их мимо патронников. Наконец, вставив, закрыл ружье.

Лиса вдруг легла. Вера сдержала жеребца, и Андрей спрыгнул в снег. Трясясь от возбуждения, старался унять дрожь, но мушка и стволы качались. На мгновенье он поймал треугольную голову зверя и нажал гашетку. Выстрела Андрей не слышал. Забыв о больной ноге, он скачками побежал к добыче. Вера, не доскакав нескольких шагов до вытянувшейся на снегу лисицы, осадила жеребца. Выскочив из кошевки, она повернулась к Андрею и, вспомнив о его больной ноге, испуганно закричала:

— Тише! Тише, ты, сумасшедший!..

Андрей очнулся. Пьяными от азарта глазами взглянул на Веру и, соблюдая охотничье достоинство, пошел к убитому зверю шагом. Не спеша склонился над лисой и поднял ее за толстый пушистый хвост. Это оказался матерый, досиза выкуневший, горевший на солнце, как грач, лисовин. С лаково-черного носика, с жестких усов его сбегали рубиновые капли.

Андрей осторожно положил лисовина к ногам Веры.

— Это тебе моя первая лисица, — сказал он и опустил счастливые охотничьей удачей глаза.

Глава VIII

Новый директор, Илья Михайлович Ястребовский, приехал рано утром. В конторе, кроме Матильды да усевшегося уже за работу главного агронома, никого еще не было.

Высокий, чуть сутуловатый, длиннолицый человек, в тулупе, в черной шапке и в валенках, прошел мимо уборщицы по коридору и открыл дверь кабинета. Матильда подбежала к незнакомцу и схватила его за тулуп.

— Нелься! Тилектоль не плишоль…

Длиннолицый человек с непобритой бородой, с утомленными красными веками молча вошел в кабинет. Выпуклыми голубыми глазами осмотрел грязную, обшарпанную комнату с продавленным диваном и десятком колченогих стульев, с допотопным телефоном на стене и тяжело опустился в кресло за директорский письменный стол.

Растерянная Матильда побежала к Андрею.

— Там какой-то пришел и ситит… Я убирала, а он пришел, и прямо — пуф!.. — Матильда показала, как незнакомый человек сел в кресло.

«Новый директор!» — догадался Андрей и, одернув пиджак, поспешно направился в кабинет.

Ястребовский, не снимая ни тулупа, ни шапки, все так же сидел за столом и озирался по сторонам.

Андрей рассмотрел немолодое лицо нового директора и по выражению глаз, по тому, как он барабанил пальцами по столу, понял: «Не в большом он восторге от нового назначения!»

За окнами по-утреннему синел снег. Голые тополя, уныло раскачиваясь от ветра, постукивали мерзлыми ветками в рамы и стекла. Ветер завывал в трубе: не на шутку разыгралась декабрьская непогода.

«Конечно, невесело с замечательного завода, от семьи, из благоустроенной квартиры…» — думал Андрей и быстрыми шагами направился к столу.

— Товарищ Ястребовский? — спросил он.

— Правильно, Ястребовский, — приподнявшись и, как показалось Андрею, с тяжелым вздохом сказал новый директор.

Андрей крепко пожал протянутую ему руку с длинными тонкими пальцами и, приветливо улыбаясь, представился:

— А я главный агроном Корнев. Рад…

Ястребовский снова тяжело плюхнулся в кресло. Оба незаметно рассматривали друг друга.

«Видать, не из разговорчивых… Ну и я помолчу…» — решил Андрей.

Прошло не менее минуты, а новый директор даже не предложил главному агроному сесть и не выразил желания поговорить с ним.

«А, ты вон из каких! Ну и мы не из поклонливых…» Андрей направился к выходу.

— Куда же вы? — окликнул его Ястребовский. — Рассказывайте, вводите в курс: я дьявольски устал в дороге, всю ночь не спал. Садитесь, Андрей Никодимович. Так ведь?

Андрей вернулся, сел.

— Я уже слышал о вас в районе. Рад, что горячо взялись за дело. Да, да, рад… Я, понимаете…

Ястребовский помолчал, пытливо, с каким-то смущенным прищуром посмотрел Андрею в глаза, очевидно собираясь сказать ему что-то особо доверительное, и, выкинув на стол белые узкие руки и похрустев сцепленными пальцами, точно разом решившись, заговорил:

— Закоренелый инженер-производственник. Не скрою: с немалым стажем. Еще до войны на Челябинском тракторном начинал… Человек, так сказать, сугубо городской… — Ястребовский смолк и потом еще энергичнее продолжил: — До страсти люблю дело, от которого сталью, железом, машинным маслом пахнет. Обожаю грохот и шум завода, мастерских. Знаю, — он тут же поправился, — мне кажется, что знаю душу рабочего, люблю слесарей, токарей, — сам начинал слесаренком, люблю умных, дотошных механиков. Одним словом, людей, создающих машины, и все связанное с созданием машины. Но, — он тяжело вздохнул, — ни о земле, ни об агротехнике никакого понятия не имею. Понимаете: ни-ка-кого! Таким вы меня, как главный агроном, и принимайте, — с облегчением закончил Ястребовский, высказав Корневу, очевидно, тяготившую его мысль.

Андрея пленила искренность нового директора, и он, взволновавшись, быстро обошел стол и, точно желая успокоить этого большого, по всей вероятности, хорошего инженера и доброго человека, по-юношески простодушно и тепло улыбнулся ему.

— Спасибо, Илья Михайлович, за откровенность!

…В тот же день новый директор согласовал с райкомом назначение отстраненного Кочкина заведующим ремонтной мастерской.

Из бывшего своего кабинета Игнат Петрович вышел точно из бани — потный и красный. Не глядя ни на секретаршу Катю, ни на толпившихся в коридоре трактористов, опустив тяжелую, большую голову, он прошел мимо и отправился в Предгорное.

— Набаловался в машине, теперь с непривычки пехтурой-то далеко покажется.

— Каков-то новый будет? Дайте, братцы, я сплаваю на разведку, посмотрю, что он за птица. У меня и заделье есть… — переговаривались в коридоре механизаторы.

Ночью Андрей долго думал о новом директоре. За день он, кажется, присмотрелся к нему.

Ястребовский внимательно слушал людей, докладывающих о разных делах МТС, не спеша, «в ощупку», как больной после тяжелой болезни, делал первые шаги.

«Умен и как будто трезвенник: очень, очень важно! — думал Андрей о Ястребовском. — Надо будет обязательно подкинуть ему что-нибудь по агрономии. Без этого ему будет очень трудно разобраться… Да и может попасть в неловкое положение перед людьми…»

Андрей всей душой хотел помочь Ястребовскому. Со свойственной ему широкой русской доброжелательностью к людям он старался видеть в новом директоре только хорошее, но что-то и смущало, тревожило его все время. Андрей всячески отвлекал себя от этих «других» мыслей о новом директоре, но они все настойчивее лезли в голову.

«Конечно, нехорошо, что он исключительно инженер-цеховик… Трудно ему будет понять и полюбить то, что любим мы, земледельцы».

Андрей знал, что не уснет до тех пор, покуда не придет к чему-то определенному. «Но ведь сейчас столько требуется людей… А где же их взять, влюбленных в природу и агротехнику?.. Мало ли случаев, когда потомственные заводские рабочие, например двадцатипятитысячники, становились и колхозными вожаками и страстными землелюбами. — Сон, казалось, окончательно отлетел от Андрея. — И семью не думает перевозить. Говорит: «Назначен я временно исполняющим и, по всей вероятности, ненадолго; обещали другого подыскать… Жена работает, получает около трех тысяч в месяц, дети учатся, квартира хорошая…» Как же это он будет разрываться надвое, когда здесь все заново создавать?..»

Электрическая лампочка, трижды мигнув, погасла: вторая смена рабочих расходилась на отдых.

«Надо будет поговорить с Верой, на ней проверить впечатление о Ястребовском: она девушка с острым глазом…»

При мысли о Вере Андрей как-то сразу успокоился, точно, вспомнив о добром друге, невольно переложил на него свои заботы.

Глава IX

Неделю присматривался к людям не вылезавший из мастерских Ястребовский. Потом сделал кое-какие передвижки станков, по-иному организовал ремонт тракторов, переведя все на прогрессивный «узловой метод», завел табель явки и ухода с работы.

Первым нарушил дисциплину бывший директор Игнат Кочкин. В тот же день всей МТС стало известно, что ему объявлен строгий выговор.

«Машину видит насквозь. Механику любит до невозможности; готов с утра до вечера около ремонтников крутиться», — говорили о Ястребовском механизаторы.

Веселее стало в мастерских. Оборудование и запасные части действительно пришли. Начали устанавливать новые станки. Директор окончательно переселился к ремонтникам. Кабинет его пустовал.

Рабочие подтянулись. Даже Кочкин, к удивлению всем, стал являться на работу трезвым. Отечно-желтое бабье лицо его заметно посвежело, безвольные, мягкие губы отвердели.

— Хорошенький резон! Из гвардии — да в гарнизон, из директоров — в заведующие мастерской! А тут еще и контузия по карману, вот и одумался: решил лучше мед пить, чем битым быть, — сказал о Кочкине Шукайло.

Нового директора вскоре вызвали на совещание в краевой центр, потом в районный, а через две недели снова в краевой: большие перестройки, как правило, начинались с совещаний, заседаний, собраний.

Игнат Кочкин к грязи в мастерских относился, как говорили комсомольцы, «веротерпимо».

— Это вам не больница! — говорил Кочкин. — Испокон веков в мастерских грязь. Вы бы еще белые халаты себе потребовали…

Поход за чистоту, за новый порядок в мастерских возглавила молодежь. Вчера комсомольцы выбрали новое бюро, в которое вошли: Андрей Корнев, Маша Филянова, Вера Стругова, Игорь Огурцов и токаренок Витька Барышев.

— Может ли Войковская МТС с теперешним ее личным составом и вооружением стать главной силой в сельскохозяйственном производстве? — Андрей вопросительно посмотрел на членов бюро.

Не выдержал самый младший из членов бюро, семнадцатилетний Витька Барышев:

— Взять наш токарный цех… Если б у нас дисциплинка не прихрамывала…

Сидевшая рядом с Витькой Вера тихонько дернула его за ватник и шепнула:

— Помолчи.

Андрей продолжал:

— А во что может обойтись нам варварское хранение машин, грязь на рабочих местах? Недавно из-за плохого ухода чуть не сгорел генератор. А случись это несчастье — замрут мастерские.

— Андрей, запиши ответственность за чистоту в помещении генератора на меня… — При этих словах Витька раскраснелся, но смотрел на всех строго.

Сдвинув на затылок шапчонку, вскочил Игорь Огурцов.

— Вопрос о хранении машин, братка, пиши на меня. Уж я — то, радист, знаю, что многие детали машин, под дождем и снегом портятся быстрее, чем в работе. Каменный век какой-то! — повторил Игорь слова старого токаря Созонтыча, и ребята улыбнулись. — Перпетуум-мобиле настоящий получается: государство нам дает машины, а мы их гробим. — Игорь внимательно оглядел ребят. — Государство нам снова дает машины, мы их снова гробим… Я поговорю с директором. Если надо будет, поеду в райком. Мигом!

Все дружно засмеялись. Ох уж это «мигом»!

Слова попросила Вера. При этом она посмотрела на Андрея такими влюбленными глазами, что он остолбенел.

«Неужели? Но ведь я же… Но ведь это же…» — бессвязно пронеслось в его голове. И он сухо и строго сказал:

— Говори, Вера.

— Я с осени готовлюсь открыть в колхозе «Красный урожай» трехлетние курсы мастеров сельского хозяйства. Подобрала пособия… Запишите за мной эту работу… — И осеклась. Ее напугала металлическая нотка в словах Андрея. Она низко склонилась над столом и уже больше не слышала, что говорили ребята.

А говорили горячо. Особенно самый младший из членов бюро — Витька Барышев:

— Мы, комсомольцы, — хозяева. Значит, мы и должны возглавить. Я так понимаю свою должность: всегда драться за лучшее.

Комсомольцы — тот же генератор, и бездействовать не должны… Наши батьки вон каким чертям рога посшибали, а тут Кочкин с его грязью!..

На самом деле, а вдруг крякнет генератор, и мастерские замрут?!. С кого за это голову сорвать? С нас: недоглядели… Значит, и сами мы, войковские комсомольцы, — неважный генератор…

Наше правительство вон на какое дело размахнулось, значит, и нам на подхват надо, как всегда подхватывали комсомольцы… Вот как я понимаю комсомольскую свою должность…

…Когда вышли на мороз, разом опьянели от зимнего воздуха, от луны, от звезд.

— Братцы! В такую ночь влюбленным… — Игорь взглянул на Веру и Андрея, — гулять и целоваться, гулять и целоваться… Правда, Маша?

— Ты, кажется, и с Матильдой не прочь целоваться? — засмеялся Барышев.

— Витька, побью! Да понимаешь ли ты, молокосос, что в таких делах несовершеннолетние не имеют голоса! Пошли, Маша! А ты, Витенька, иди целуйся с генератором. Прощай, пиши, в крайности телеграфируй.

Андрей и Вера остались вдвоем. Молчали.

— Погуляем? — предложила Вера.

— А потом мне провожать тебя?

— Не возражаю… — Вера засмеялась. — Я тебя тоже провожу! Ночь-то какая, смотри!

Было тихо. Только где-то в Предгорном визгливо потявкивал одинокий щенок да искристый снег хрустел под ногами.

Вера шла быстрой, упругой походкой. Раскрасневшаяся, под призрачным лунным светом, она выглядела сегодня какой-то особенно одухотворенной, чистой и легкой.

Андрей шел и думал: «Как она сказала — «Я тебя тоже провожу…» Он был потрясен этой фразой, как признанием.

— Славные у нас ребята, — заговорил он. — Даже Игорь… Правда, Вера?

— Конечно, правда. Даже и Игорь. У него одна беда — он, как ни старается, никак не может выйти из мальчишечьего возраста… А вообще-то, конечно, хороший… — думая о чем-то своем, тихо отозвалась девушка.

Андрей замолчал и стал незаметно наблюдать за Верой. Летящая ее походка вдруг отяжелела, лицо изменилось: печать глубокой, мучительной сосредоточенности залегла в изломе бровей. И ему вспомнилось, как она стояла в кошевке, когда догоняли раненую лису. «Какой у нее взгляд был тогда! Изумительная девушка! И дельная. С агрошколой одна, без всякого шума… Но я не имею права… Я должен рассказать ей о Неточке… Я до сих пор еще…»

Но как об этом скажешь? Андрей не мог начать говорить, словно кто-то сжимал ему горло. «Я должен, должен, — твердил он себе, — это же совершенно необходимо!»

Он не спрашивал себя, почему это необходимо. «Надо. Я должен сказать…» И молчал. Прошли уже с километр от МТС. Показались окраины Предгорного. Молчать дольше было нельзя.

Андрей остановился, и Вера подняла на него испуганные глаза.

— Вера! Я не могу больше скрывать от вас… от тебя… — Андрей хотел рассказать ей все о себе, но в измученных глазах девушки, в невольно выкинутых к нему руках он увидел такой ужас, что не решился. — Поздно уже, пойдемте.

— Пойдемте… — чуть слышно произнесла она.

Глава X

Вера открыла свою школу.

Записавшихся поначалу было тридцать, но вскоре восемь человек отсеялось. Остались девушки и женщины да семидесятилетний Агафон Микулович Беркутов. Записываться в школу он пришел одним из первых.

Вера принялась нервно оправлять волосы и не могла подыскать слов, чтобы, не обидев Агафона Микуловича, отсоветовать ему браться за агроучебу в таком преклонном возрасте.

— Ты не гнушайся мной, дочка, после спасибо скажешь. Ей-богу. Ты думаешь, я иструх, как пень? Нет, я еще козырной! Не гнушайся…

— Да я не гнушаюсь, только… — Вера вскинула глаза на обступивших женщин и девушек, точно ища у них поддержки.

— Принимай, в учебе стыда нет. Зазорно незнамство. Сыны и внуки на тракторах да на комбайнах, а я, кроме конного плуга до бороны, ничего не ведаю…

На лицах колхозниц Агафон Микулович заметил откровенные иронические улыбки. Самая же разбитная, не старая еще вдова Авдотья Тетерина, подмигнув свинцово-белесым, как оловянная пуговица, глазом, сказала:

— Тебе бы, дед, не об учебе теперь думать, а с правнучонками на печке пахать… Покачивай-ка лучше люльки снохам, их ведь у тебя не перечесть.

Старик по-молодому круто повернулся к вдове и, окинув ее с высоты своего роста презрительным взглядом, протянул:

— Евдо-ошка-а! Балабо-ошка-а! А знаешь ли ты, Евдоха, — старик как-то встряхнулся, подобрался весь, — что я вдов? И если бы, скажем, задумал жениться, то ты для меня перестарок: помоложе, поядреней искать бы стал. Мужика, Евдоха, по бороде не суди!

Старик повернулся к Вере:

— Пиши! Верно говорю, после спасибо скажешь. А что под годами, так в нашей беркутовской природе не было случая, чтобы кто-нибудь из мужиков за сто лет не перевалил. Покойничек дедушка Автоном на семьдесят девятом году на двадцатисемилетней девке женился… Батюшка Микула Автономович ста семнадцати годов скончался. И я еще поживу. А на Евдошку-балабошку ты, дочка, не смотри. Она у нас, как мой внучонок, бригадный тракторист, об ней говорит, «с пол-оборота заводится».

Пришлось записать старика.

В преподавательскую деятельность Вера ушла с головой, и чем больше занималась в агрошколе, тем больше ей нравилась ее дополнительная зимняя нагрузка.

Казалось, все на свете забыла. Даже в редкие наезды кинопередвижки Валя Теряева не могла вытянуть ее в клуб.

— Ты, Верка, сама на себя не похожа стала… Скажи, что у тебя с Андреем вышло?

— Ничего.

А сама все ждала, что Андрей придет как-нибудь посмотреть ее школу: ведь главный агроном!

К занятиям Вера готовилась с такой тщательностью, что Валя поражалась ее усердию.

«Как рассказать, чем подкрепить, чтобы поняли все, даже туповатая толстуха Козлюкова?» На жену колхозного счетовода, с сонными, заплывшими жиром голубенькими, как бирюза, глазками, Алену Козлюкову, и равнялась в своей подготовке к занятиям Вера. Заранее она определяла все трудные места очередной своей беседы, представляла лица слушателей и особенно Алены: «Тут она начнет зевать… Непременно начнет. Надо что-то придумать…»

Зато, приготовившись, Вера приходила в школу с просветленным лицом.

Чемоданчик ее обычно был нагружен до отказа. Там были и пробирки с ядами для протравки семян, и образцы почв, и колосья хлебных культур, и засушенные и нашитые на листы сахарной бумаги сорняки, и сделанные ею самой чертежи и схемы. Две толстые трубки плакатов Вера приносила связанными и перекинутыми через плечо, как носят чемоданы носильщики.

— А когда ты нам, Вера Александровна, мелкоскоп принесешь? Хочу полезную бактерью поглядеть, — уже несколько раз говорил дед Беркутов.

Веру поражала жадность учащихся. Слушали ее всегда в полной тишине. На неосторожно повернувшегося, кашлянувшего, скрипнувшего стулом Агафон Микулович смотрел как на врага и по-гусачиному приглушенно шипел:

— Шило под тобой, что ль?

В перерывах учительницу засыпали вопросами. Не ладилось у слушателей только с выговором мудреных названий.

Алена Козлюкова внесла рационализаторское предложение:

— Вера Александровна, ты уж мне разреши этот самый, будь он троетрижды через коленку проклятый, сай-сап попросту сватом звать. А то я каждый раз ломаю язык и никак выговорить не могу…

— А я категорически насупротив выскажусь, — поднялся дед Беркутов. — Никаких замен! Раз ученость, так ученость! И мне даже завлекательно этот самый суперфосфат в свой шалабан уложить. И я его каждое утро натощак раз по двадцать твержу и в разлюбезном виде вытверживаю. А чтобы окончательно разгрызть такие орешки, я исхитрился мудреные слова в тетрадку списывать. Кончит внучка уроки, а я на ее место. И вот пишу, пишу. Ну, тут уж мной она командует. «Не так, говорит, деда, сидишь. Сядь, говорит, прямо, а то у тебя искривление прозвоночного столба может получиться…» Внучка у меня непременно учителкой будет! — И старик гордым взглядом окинул улыбающихся слушательниц. — Да, вот еще, к примеру, ухватил я в свою тетрадку слово «гранозан». Вот это слово! Скажешь — и ажно мурашки по коже… Вот это наука! — Старик лихо взмахнул рукой. Помолчал, подумал и, видя, что его не прерывают, продолжал: — А все-таки, — лицо Агафона Микуловича расплылось в плутоватой улыбке, он смотрел на учительницу и на колхозниц с едва сдерживаемой ребячьей озорноватостью, — все-таки и чудного много в этой самой науке. Скажем, есть такое слово «фе-ка-лий». По-научному черт те што как форсисто, а разберешься — тьфу!

…После памятной ночи Вера готова была загрузить себя какой угодно работой, лишь бы забыться. «Ты хотела работы, вот и работай… И мысли не допускай о бегстве из Предгорного!» — убеждала она себя.

Вера словно повзрослела за эти недели. Что-то новое залегло в изломе черных, тонких, как росчерк пера, бровей и в складках губ.

В конторе МТС она не показывалась совсем. Пропустила два заседания бюро. Но и работа в агрошколе не спасала ее от бессонницы в долгие зимние ночи. Не один раз вспоминала Вера слова матери, уже в ранней юности словно провидевшей то, что переживала она сейчас: «Верочка, Верочка! Сколько слез прольешь ты со своим характером, если полюбишь! Какой кровью будет исходить горячее, нежное твое сердце! Сколько безумств можешь наделать! Но и уберечься трудно от этого, доченька…»

«А может, бросить все и перевестись в другую МТС?» — приходила иногда отчаянная мысль. Нет, нет, этого она не сделает. Это малодушие.

— Ну и пусть тяжело, пусть больно, — шептала она, кусая губы.

Глава XI

Однажды, когда Матильда заканчивала топку печей, а Андрей собирался пить кофе, дверь с шумом растворилась, и в облаке морозного пара и ворвавшейся пурги в контору вошел человек в засыпанной снегом шинели, в фуражке и тяжелых армейских сапогах. У порога, громко стуча о пол застывшими до звона сапогами, вошедший снял шинель и начал стряхивать с нее снег.

Со стаканом кофе в руках Андрей смотрел, как незнакомый человек зябко передернул покатыми, толстыми плечами, сорвал с черноволосой, пробитой сединою головы фуражку, отряхнул ее и сказал вполне добродушно:

— Так, чего доброго, Андрей Никодимович, невзначай и замерзнуть можно. У меня уже, кажется, ноги к подошвам пристыли.

Вошедший был чуть выше среднего роста. Защитная суконная гимнастерка плотно, как резиновая, облегала развитые мускулы плеч и высокую, объемистую грудь. Офицерский ремень туго схватывал талию.

— Ну вот, а теперь давайте знакомиться. Секретарь райкома Леонтьев. Письмо ваше о здешнем пьянстве читал. Давно. Узнал, что и живете вы в конторе, а вот за недосугом все не удавалось к вам заглянуть.

Андрей пожал твердую, все еще холодную ладонь Леонтьева.

— Я тоже наслышан о вас, Василий Николаевич, — сказал Андрей. — Пойдемте в мою берложку, погреетесь с мороза. Матильда! Принесите, пожалуйста, еще стакан кофе:

— Пожалуйста, еще два. У меня шофер. Он, бедняга, больше моего измучился…

— Два стакана, Матильда, и потом… — Андрей чуть тише добавил: — Сварите поскорей с десяток яиц и… чудесного вашего кофейку!

— Это я бистро-бистро! — И Матильда заспешила к себе.

— Заплутались мы уже в полукилометре от МТС. По-настоящему заплутались. Столбов не видно, чувствую — едем полем. Вылез из машины — метет, воет на тысячи голосов… Покрутил носом — из-под ветра ухватил дымок. И в точности как пушкинский Пугачев, на дымок — к самому крыльцу…

— Только в шинели-то вместо гриневского заячьего тулупчика скучновато в такую погоду…

— Другой одежды с войны не признаю: волшебница! Зимой не жарко, осенью в самый раз.

Василий Николаевич в последний раз встряхнул намокшую, потемневшую шинель.

— Ну вот, а теперь пойдемте, с дороги я с наслаждением попью крепкого горячего кофейку. Вы, Андрей Никодимович, конечно, хорошо помните фразу Тимирязева, когда он в вашей любимой книге…

— А откуда вы и это знаете, Василий Николаевич?! — не выдержал пораженный Андрей.

— Хорош бы я был секретарь, если бы не знал, что любят и чего не любят мои работники в районе, — хитровато-загадочно улыбнулся своими проницательными глазами Леонтьев. — Так вот, это из того места, где Климент Аркадьевич переходит к ознакомлению с формой растения: «Для того чтобы понять действие машины, нужно знать ее устройство». И в вопросе, так взволновавшем нас, надо хорошо знать причины, так сказать, истоки зла…

Леонтьев расстегнул воротник гимнастерки: после кофе в жарко натопленной «берложке» Андрея было душновато.

— А может, приоткрыть форточку, Василий Николаевич? Как вы насчет сквозняков?

— Я охотник и в недавнем прошлом военный, а охотникам и военным кое-что, как говорят, не положено по штату, — засмеялся секретарь.

Андрей открыл форточку: Струя морозного воздуха вместе со снежинками бушевавшей на дворе пурги хлынула в комнату.

— О пьянстве я задумывался не раз. Не видеть пьянства нельзя.

Секретарь замолк. Андрей успел уже хорошо рассмотреть и большой открытый его лоб и очень быстрые карие глаза, в которых временами вспыхивали горячие искры.

— Нельзя не видеть этого зла! В нашем отсталом районе решительная борьба с пьянкой — дело, не терпящее отлагательства. И сглаживать углы тут преступно. Вы, конечно, слышали о моем предшественнике?

— Как не слыхать! Он-то, как мне передавали, и был душой и вдохновителем «пьяного стиля».

— Да, это был уникум в своем роде. Таких секретарей ни до него, ни после я не встречал. Трезвым он не сделал ни одного доклада, даже на пленумах райкома. Представляете приезд такого секретаря в колхоз! А каковы были председатели? Впрочем, есть они еще и сегодня. — Секретарь задумался, точно перебирая в памяти уцелевших в районе пьяниц — председателей колхозов.

— Кое-что сделано, как говорится, по искоренению пьянства. Но многое еще предстоит сделать.

Леонтьев прищурился, потом снова заговорил:

— Престольные праздники в колхозе в разгар страды. Колхоз объединяет два села — Старую Медведку и Новую. В Старой «престол» в воскресенье, в Новой — во вторник. Села в трех километрах одно от другого. И вот решили: «Колхоз слился — слить и «престолы»: гулять без роздыху, сначала ваш, потом наш…» Скупили всю водку в обеих лавках сельпо, наварили браги и загуляли. Урожай, хотя и прихваченный засухой, бросили на неделю: «Праздничное винцо не пшеничка, упустишь — прольешь, не подберешь». Комбайнер-коммунист сообщил в райком: «Хлеб осыпается, техника стоит, механизаторы пьянствуют. Из пяти комбайнов работает один; но и ему вовремя не подвозят ни горючего, ни воды…»

Председатель сельсовета пытался сколотить актив на борьбу с пьянкой, но не сумел и, махнув рукой, напился сам. «С горя: каково одному трезвому среди пьяных?» — объяснял он потом. С гулебщиками мы встретились еще на окраине Старой Медведки. Стоял погожий, знойный день. Машина поднялась на изволок. Внизу, в долине, расплеснулись два села. Окраину ближнего застелила густая пелена. Сначала думал — пожар. Разглядел — пыль. От тракторов. На окраине села загадочная картина прояснилась: оказывается, пьяные трактористы устроили гонки на тракторах. Приз — четвертная бутыль водки. «Бежали» три машины: два «натика» и «ДТ-54». Сразу же со старта, с гребня увала, вырвался вперед «ДТ-54», управляемый бывшим фронтовиком. Отставшие в пыли сбились с курса. Один из «натиков» попал на кладбище и, ломая кресты и ограды, несся напропалую. Второй тракторист в спортивном пылу налетел на стоящую на отлете избу, протаранил саманные сени, попортив машину, и только чудом уцелел сам. Я спросил первого же попавшегося колхозника: «А кто же хлеб за вас убирать будет?» Тот, ломаясь, ответил: «Заслужил солдат отдых или не заслужил?»

Леонтьев неожиданно оборвал рассказ и, помолчав, продолжал уже другим тоном:

— Вы спрашиваете, когда и как начали борьбу? Избрали меня в райком, и в ближайший же партактив вижу: кое-кто явился вполпьяна, а некоторые и того хуже. Дисциплины никакой. Не слушают, разговаривают, ходят. После перерыва немногим больше половины осталось. Вижу в окно — прут в закусочную. И начал я, что называется, без стеснения в адрес и убравшихся и присутствующих: «Так мы, говорю, будем поднимать самый отсталый в крае район? Так выполнять решения сентябрьского Пленума?» Говорю, а все во мне, как бывало в атаке, зашлось. Что называется, земли под собой не чую. И все напрямки выложил. Почему пьют такие-то председатели колхозов? На какие черепки? Взятки. Да, да, брали взятки. Гуся или поросенка, как в гоголевские времена, не принесут, знают, что за это в морду могут плюнуть, а на водку и на закуску кто-нибудь позвал — пожалуйста! Пол-литра председателю выпоил, а потом — лошадь огород вспахать, дров, сена привезти… Как это назвать иначе, если не взяткой! И кто обычно такие взятки подсовывает? Те, кто не работает в колхозе, у кого трудодней нет… И выходит, дающий взятку неколхозник живет лучше честного колхозника. Понимаете, куда клонится?

Вот с того партактива и началось создание нашего общества трезвости. Не было заседания, чтобы не били на конкретных примерах пьянчуг-взяточников. Одного члена райкома за пьянство из партии исключили. Вышибли из партии пьяницу-ворюгу председателя райпотребсоюза. Вижу, трезвыми стали являться и на актив и на работу, слышу, закоренелые пьянчужки заговорили: «Правильно жмет секретарь. Пить можно, да только чтоб в меру». Я снова: «Вредная теория! Пьяница никогда не проведет границы между «мерой» и «чрезмерой».

Василий Николаевич прошелся по комнате, постоял у окна, вернулся и продолжал:

— А вот еще тоже жанровая картинка. Приехал я в один колхоз, зашел к председателю. Слышу, он жене наказывает: «Пошли Нюрку…» Вскоре Нюрка бежит по улице и закрытую платочком поллитровку несет. Налил хозяин чайные стаканы всклень, а жена щей налила тоже вровень с краями. Взял я тарелку со щами — ем. Подвинул он мне стакан. Я вскинул на него глаза, спрашиваю: «А водка для чего?» Вы думаете, он меня понял?

Несколько минут сидели молча.

— Мы не аскеты. Мы знаем, что бывают случаи, когда нельзя не выпить рюмку-другую. А здесь до чего дошли! Соревнуются, кто больше выпьет! «Литру выпил — и не упал». — «А я могу и полторы, ежели сливочным маслом закусывать…» — Секретарь взглянул на часы. — Однако мы увлеклись. Вам, наверное, и спать пора?

— Что вы, что вы, Василий Николаевич! — заспешил Андрей. — Об этом я, признаться, в одиночку думал, а обсудить с кем-нибудь не доводилось.

В окно белым крылом билась пурга.

— Разговор без страсти — обывательская болтовня. Тоже и книга, если написана без любви к людям, — не стоит на нее и бумагу расходовать. Из русских писателей больше других понимал это Лев Толстой. Его страстность, готовность броситься в любую драку, чтоб защитить попранную справедливость, потрясает меня. Помните, Андрей Никодимович, «После бала»? Мне особенно врезалась в память вот эта фраза после сцены истязания солдата: «На сердце была почти физическая, доходившая до тошноты, тоска…» Когда я читал ваше письмо, вернее ваш крик о помощи, то почувствовал, что и на вас сцены пьянства в Предгорном произвели такое же действие… Борьбу с пьянчужками и здесь начнем…

Все утро Леонтьев ждал Ястребовского в его кабинете. К директору приходили и приезжали из колхозов люди, но, не дождавшись, уходили. Несколько раз настойчиво долго звонил телефон. Раза два Леонтьев брал трубку, но что он мог сказать за директора МТС? Председатели колхозов жаловались:

— Голодный скот грызет ясли. Кони не ходят, подвезти корма не на чем…

Наконец Леонтьев не выдержал и пошел разыскивать Ястребовского. Нашел в ремонтной мастерской, у разобранного трактора. Директор был весь измазан автолом. Вместе с лучшим мастером, стариком Созонтычем, он подгонял какую-то деталь в моторе.

Леонтьев несколько минут стоял молча и наблюдал за всем, что происходило в мастерской. По огромному помещению с озабоченным видом сновали слесари и трактористы. То и дело они останавливались около директора, что-то спрашивали. Ястребовский отрывался от работы, выслушивал, отдавал какие-то распоряжения, и люди отходили от него.

Рядом со входом в мастерскую дверь с надписью: «Глав. инж.». Леонтьев заглянул. Там за письменным столом сидел Игорь Огурцов и не отрываясь читал газету.

Наконец кто-то из рабочих обратил внимание директора на незнакомого человека в шинели. Ястребовский оглянулся и, прищурившись близорукими глазами, стал рассматривать секретаря райкома. Узнав, заспешил навстречу.

— Вы что же это, Василий Николаевич, инкогнито?

— Здравствуйте, Илья Михайлович! Узнаю, узнаю хорошего инженера! Однако не могу согласиться с вами как с директором МТС. Не могу! — резко подчеркнул Леонтьев и, оглянувшись на высунувшегося из своего кабинетика Огурцова, добавил: — Это вот его, а не ваша работа. Пойдемте-ка отсюда, поговорим.

Вышли на простор широкого двора и остались одни.

— Вы что-то и семью до сих пор не выписали… Каждую неделю в город к жене ездите? Суббота, воскресенье и до полудня понедельника МТС без директора? И это перед тако-о-ой весной!

— Прежде всего, Василий Николаевич, я не директор, а врид директора.

— Ну, это совсем не важно, Илья Михайлович.

— Нет, очень важно, Василий Николаевич. Еще в первый наш разговор я сказал вам, что я инженер, а не хозяйственник и не земледелец. Мне уже поздно переквалифицироваться. Душой и телом прирос к заводским цехам. В кабинете я сдохну через полгода. Вы мне тогда сказали: «Хотя бы временно, покуда подыщем». Ведь сказали?

— Сказал, но…

— Ну вот, я семью и не перевожу.

— Пойдемте к вам в кабинет и там будем ругаться, — предложил Леонтьев.

Глава XII

В Войковской МТС и в колхозах, обслуживаемых ею, секретарь райкома пробыл десять дней. Андрей сопровождал его.

Многое дали эти десять дней Андрею Корневу. Только позже он узнал, что Леонтьев в каждую свою поездку по району всегда кого-нибудь с собой прихватывал, чтобы и человека нужного узнать поближе, и научить его кое-чему, и у него поучиться.

За эти десять дней у Андрея было столько встреч с разнообразными людьми, столько интересных бесед с Леонтьевым в машине и на ночевках!

«Да, учиться у него есть чему!» — с радостью думал молодой агроном. В числе других хороших качеств Леонтьева Андрей заметил и умение признавать свои ошибки. А что секретарь, несмотря на его большой жизненный опыт, иногда ошибался, в этом Андрей убедился еще в МТС.

— Поспешил я с рекомендацией Огурцова и Ястребовского, — с горечью сказал секретарь райкома за вечерним чаем. — Уж больно у вас тут плохо было, вот и поторопился. Правда, и выбирать не из кого было, и край напирал: «Назначай специалистов с высшим образованием…» Между прочим, против рекомендации Ястребовского меня очень отговаривал предрика Гордей Мироныч. Он советовал послать Ястребовского главинжем. Кстати, Гордей Мироныч не родственник ли вам?

— Дед.

— Неплохой у вас дед! — сказал Леонтьев и уже больше к этой теме не возвращался.

— Завтра покажу вам примечательного председателя, Андрей Никодимович. Такого ни в литературе, ни в жизни я еще не встречал. Мне о нем сигналили не раз, но я не верил. «Сказки, — думаю, — из зависти люди чернят». Но сигналы все поступали, и, наконец, получил я большое письмо.

Секретарь посмотрел на насторожившегося Андрея и, словно предчувствуя его удивление, продолжал, улыбаясь глазами:

— «Бугай» — значится он в моей записной книжно. Фамилия его Боголепов, звать — Константин Садокович. Вырваться мне в дальние эти края никак не удавалось: район огромный, запущенный, увяз я по маковку в ближних колхозах. Давай, думаю, вызову, посмотрю. Вызвал, посмотрел… — Василий Николаевич замолк, словно испытывая разгорающееся нетерпение Андрея. — Да, это, я вам доложу, мужчина! Голос Боголепова я услышал еще в приемной. Эдакий, знаете, малиново-бархатный басище… Мне почему-то всегда казалось, что такой голос непременно темно-вишневого цвета, — густой, пахучий и крепкий, как медовуха, настоянная на малиновом соку… Открыл он дверь и вошел. Я как сидел, так и прирос к креслу. Видели ли вы, Андрей Никодимович, скульптуру Самсона? Так вот, у порога стоял Самсон — колосс двух метров роста, из тех, о которых говорят и пишут — «косая сажень в плечах». С крупной лепной головой, величественно посаженной на мускулистую шею, с вьющимися сизо-черными, как вороново крыло, волосами, с прямым, греческим носом и такими огромными жгучими глазами, что позавидовала бы и записная персидская красавица. «Здравствуйте, товарищ секретарь райкома!» — и повел в мою сторону собольей бровью. Поднялся, отвечаю: «Здравствуйте, товарищ Боголепов», — и протянул ему руку. Подшагнул он как-то пружинно-легко, быстро и бережно взял мою руку в свою. Я невольно взглянул на его ручищу, а она по меньшей мере в три моих будет. А ну, думаю, если давнет? Нет, подержал и выпустил. «Садитесь, говорю, Константин Садокович», — и указал на кресло у стола. Но он только посмотрел на кресло и остался стоять. «Да садитесь!» — повторил я. Он еще раз опасливо покосился на кресло — и тем же хмельным, медовушно-малиновым басищем: «Боюсь, товарищ секретарь, не выдержит креслице: во мне почти полтора центнера». О себе он сообщил застенчиво и даже покраснел по-девичьи. «Почти полтора центнера?!» Я поразился: геркулесище не только не казался уродливой громадиной о семь-восемь пуд весу, но выглядел стройным, легким и быстрым. Нет, ни до, ни после не видывал я подобной мужской красоты! И одет просто: в темно-синие суконные штаны, заправленные в смазные сапоги, и в обыкновенную, как у меня, суконную гимнастерку, перетянутую наборным, черненого кавказского серебра поясом. Стоим. И я первый раз в жизни словно бы растерялся, даже не знаю, как приступить к нему. Ну как эдакого богатыря, с такой классической головой и как наковальня грудью, начать крыть за половую распущенность?

Неслыханную, — усилил Леонтьев, — чудовищную распущенность! Мне сообщили, что в его донжуанском списке, как образно выразился писавший, чуть ли не все одинокие женщины колхоза: вдовы, девки-вековушки… И всех этих «сильфид» он якобы ублажает, хотя у самого семья: двое ребят-погодков и маленькая, рыжевато-перепелесая, — как тоже сообщил мне мой обстоятельный корреспондент, — безбровая жена Елизавета (Боголепов ее нежно зовет «Лизок»), беременная уже третьим. «Лизок» якобы знает о всех похождениях своего мужа и не только не скандалит с «сильфидами», но даже и виду не подает, будто бы даже с гордостью говорит: «Моего Костеньки на всех хватит». Смотрел я, смотрел на него и спрашиваю: «Ну как в колхозе, Константин Садокович?» А он отвечает: «Буду прямо говорить, хвалиться нечем, но в общем как у людей: хлебушко, сами знаете, погорел, собирать было нечего, со скотом тоже неважненько…» И так это сказал беспечно и успокаивающе и даже с каким-то, как мне показалось, ликованием в голосе, что по его выходило: «Чего же тут огорчаться, когда надо радоваться, раз «хлебушко погорел от засухи и со скотом неважненько…» Чувствую, начинаю закипать: уж очень оскорбил меня этот его ликующий тон. «А с кормами?» — спрашиваю и смотрю ему прямо в глаза. Не отводит глаз, не юлит, а, как показалось мне тогда, издевательски-нагло смотрит на меня, на новичка, и тем же своим успокаивающе-беспечным тоном ответствует: «И с кормами, товарищ секретарь, буду прямо говорить, как у всех: если зима не затянется, как-нибудь доживем… Есть еще и листовник первоиюньского укосу, для телят оставлен, не сено — овес!..»

Как сказал он о листовнике, я и сорвался. Мне, видите ли, доложили, что колхозный их счетовод, из пьянчуг пьянчуга, из плутов плут, вместе с обольстительным председателем гнилую осоку высококачественным сеном в сводке показали. А в действительности хорошего сена в колхозе было заготовлено всего лишь десять процентов… Сверх всего эти деятели приписали в сводке две тысячи семьсот центнеров сена, которого вообще не было. Спросите — зачем? А чтобы выскочить в передовые по заготовкам кормов! Можете представить, как я накинулся на геркулеса, — пух и перья из него полетели!

Леонтьев замолчал. Улыбка против воли выплыла откуда-то из самой глубины и затопила все лицо секретаря: очевидно, он вспомнил, как все это происходило у него в кабинете.

Видели бы вы, как изменился вдруг сей донжуан! Как вскинулся, как закричал: «Я трижды в райкоме был, в краевой центр ездил, доказывал — и ничего не добился! Как в стенку! Думал, говорит, вы свежий человек, а вы туда же!» Тут я окончательно взбесился. «Да что, говорю, вам район или край корма заготовлять будет?» А он как оглушенный бык смотрит на меня и глазами хлопает. А когда разошелся я из-за кормов, тут уж заодно и ухажерские его дела поднял: раскипелся, как самовар, рта ему раскрыть не даю. И уж совсем готов был ударить кулаком по столу и крикнуть: «Поплатишься партийным билетом!», как увидел, что какая-то усталая безнадежность и озлобленность проступила у него на лице. Ни с того ни с сего он вдруг резко взмахнул рукой и крикнул: «А ну вас всех! Измазали грязью по самый воротник! До чего вы меня довести хотите?!» Повернулся и в один миг исчез из кабинета. Как я ни разыскивал его в тот день — не нашел. Вот и еду теперь все выяснить. Если подтвердится, буду рекомендовать колхозникам другого председателя.

Дорога все поднималась. Поднимались к облакам и колхозные поля. «Как же они завозят семена на такие кручи? Наверное, верхом! А сеют, конечно, вручную…»

Бедный колхоз, как и колхоз-миллионер, тоже видится издалека. Колхоз имени Жданова был действительно слаб. Необычная для этих мест многолетняя засуха и ежегодно меняющиеся председатели доконали неплохое до войны хозяйство. Лишь Константин Боголепов на председательском посту держался прочней других: «ходил в председателях» уже четыре года. До войны он был хорошим бригадиром тракторной бригады.

До войны же на околице тогдашний хозяйственный председатель Архип Грач построил каменные дворы ферм и обсадил их тополями и американскими кленами. За войну их начисто вырубили, и теперь дворы заваливало снегом по кровлю.

Близ деревин, у закопченной колхозной кузницы, свалены ржавые конные плуги и деревянные бороны — немые свидетели первых лет коллективизации. Тут же валялись рассохшиеся колеса, разбитые телеги. За кузней, в глубокой узкой долинке, начиналась деревня.

С тяжелым чувством смотрел Леонтьев и на «инвентарь» у кузницы и на убогие избенки. Секретарь думал о возможном кандидате в председатели колхоза имени Жданова бывшем агрономе, инструкторе райкома Семене Рябошапке, пожелавшем работать в самом отдаленном колхозе. Андрей думал о своем. Его раздражали поля. Разбросаны на крутых склонах гор, не поля — заплатки.

Андрею очень хотелось заговорить с секретарем об этих «несподручных» массивах, но Леонтьев был мрачен. «Поговорю потом», — решил главный агроном. И снова стал смотреть на крутые карнизы, по которым были разбросаны разнообразные заплаты. «По этим полатям только овец и коз пасти. В крайности, рогатый скот, но пашня…»

Занятый своими мыслями, молодой агроном не заметил, как подъехали к центру деревни и остановились у опрятно побеленного домика с новыми тесовыми воротами, где жил присланный сюда неделей раньше инструктор райкома Рябошапка. Домик принадлежал председателю сельсовета Михаилу Павловичу Костромину.

Гостей встретила жена председателя Аграфена Парамоновна, видная, подбористая женщина в новых калошах на босу ногу. Она только что помыла полы, и они сияли желтой краской.

— Мы натопчем вам, — сказал Леонтьев, осторожно ступая на половичок у порога.

— Руки свои, подотрем, — кротко улыбнулась миловидная молодая женщина.

Русую ее голову оттягивала заплетенная по-девичьи, в кисть толщиною коса. Большие серые, как показалось Андрею, очень правдивые глаза женщины и какая-то осанистость рослой фигуры напомнили ему Веру.

Из горницы вышел свекор Аграфены — краснощекий, будто нарумяненный, старичок Павел Егорович Костромин. У него была голая, желтая, удлиненная, как дынька, голова и быстрые, мечущиеся глаза. Смотреть на него без улыбки было невозможно. Казалось, эти беспокойные глаза все время пытливо высматривают у собеседника что-то, чтобы незаметно стащить и спрятать. И небольшой остренький нос старичка был тоже какой-то неспокойный. Он будто все время принюхивался к чему-то и определял: «Откуда дует?»

Дед оказался из тех говорунов, которые языком и «капусту шинкуют, и тарелки трут, и рубли куют». В один миг он поведал, что сын и «постоялец-инструхтор» с утра где-то мыкаются, что невестка — из донских казачек, «бабочка хозяйственная, только вот почему-то деток нет…». Сообщил, сколько у сына оставлено на зиму кур и что две овцы объягнились, а корова налила вымя — вот-вот будет… Казалось, старик никогда не остановится. Его перебила вошедшая в горницу сноха:

— Папаня, людям, может, отдохнуть с дороги… Вы бы в кухню вышли…

— Ужо, ужо, дочка, — нехотя отозвался старик, но не тронулся с лавки.

Молодая женщина, словно извиняясь за свекра, с той же милой улыбкой обратилась к Леонтьеву и Андрею:

— Боюсь, заговорит он вас. Он всегда больше всех знает. А чего не знает, придумает и за правду выдаст. Ой, боюсь!

— Что вы, что вы, хозяюшка! Напротив, нам все это очень интересно, — успокоил ее Леонтьев.

Завявший было старичок оживился:

— Разве я не знаю, дочка, как с хорошими людьми… Я с кем на своем веку… Я с самим…

— Папаня, с дороги-то спокой бы дать… А то начнете опять про генерала Покровского, у которого вы в драбантах служили…

— А ты не бойся, не бойся, доченька! Я разве не знаю, об чем с ними… — и старик умоляющими глазами посмотрел на сноху.

Аграфена Парамоновна безнадежно махнула обнаженной полной рукой и вышла на кухню, а старик одернул рубаху, беспокойно задвигал носом.

— Так, значится, товарищ секретарь, наслышан я, вы подлегчать, извиняюсь за выражение, выхолостить хотите нашего бугая? Хорошее дело! А прежний-то, значится, районный секретарь с нашим-то председателем дружок был. Как, бывало, приедет, и сразу же категорически требует: «Вози меня развлекаться!» И обязательно с гармонью, с Фотькой-бубначом, подале от села, к дояркам, на молочную ферму… И еще счетоводишка Кузька Кривоносов увяжется с ними. И чего там у них вытворяется!

Слово «вытворяется» старичок сказал как-то особенно значительно и при этом сделал широкий взмах рукой.

— Чего вытворяется, — продолжал он, — одному господу известно! Из любопытства, прости ты меня, матушка пресвятая богородица, выйдешь вечерком за околицу — сыздалька слышны песни, пляс, бубен: гук-гук-гук… — Старик, взмахивая кулачком, показал, как гукал бубен. — Песни, музыку прежний-то секретарь шибко любил. А председатель наш — гармонист, песенник, плясун… Одним словом, обоюднай! На всю губернию обоюднай! Ему спеть, сыграть — как орех раскусить… — Старик раскрыл рот и с чаканьем зубов быстро закрыл его. — Сам, значится, играет, сам поет, а бубнач Фотька-троегубай (верхняя губа у него заячья, раздвоешка), из пропьяниц пьяница, в бубну бьет… Пропляшут, ой, пропляшут колхоз! Кто их усчитывает, на чьи гуляют, — учет ведет черт… А секретарь, сказывают, подопрет голову, и смотрит, и слушает, а у самого слезы в три ручья текут. И правильно: есть на что посмотреть и есть кого послушать. Пляшет наш председатель — до земли не дотыкается, запоет — мурашки зачепят тебя от пяток до самого затылка, заиграет — слеза просекёт… «Я, говорит, в этой глуши, глядя на тебя, Боголепов, только и отдыхаю, как в московском киятре…» И действительно, — старичок прищелкнул пальцами, присвистнул губами и изобразил на лице восхищение. — Жизнь прожил, а другого такого красавца, песенника, гармониста и плясуна не видывал и не слыхивал. Огонь и дым! Мужика опаляет и с ног валит, а бабу… — старик презрительно махнул рукой. — Доярки, телятницы подобрались одна к одной — без мужиков, вдовы да старые девки, Христовы невесты… Ну, они тоже и пьют, и пляшут, и коленца разные вывертывают… Кто устоит перед таким красавцем?

Старик покосился на кухню, где гремела самоваром невестка, и, чуть умерив безудержный говорок, продолжал:

— А уж до бабьего полку наш председатель — стыд сказать, грех умолчать — солощ! Ну тут, значит, корпусность Боголепову дозволяет… Одним словом, кряж! — Старик с явным восхищением закрыл глазки. — И они, значится, бабенки эти самые, не потаюсь, тоже до него желанны. Ух, желанны!..

Леонтьев и Андрей с удивлением слушали старика: у него был бесспорный талант рассказчика. Помимо слов, у дедка не менее убедительно живописали и глаза, и лицо, и руки. И если в речь его порой впутывалось что-то маловероятное, то прыткие, бегающие глазки в этот момент были полны такого простосердечия и подкупающей детской искренности, что закравшееся у слушателей сомнение исчезало само собой. Единственный заметный недостаток этого сказителя происходил от его темперамента: старик часто переметывался с одного на другое. Чувствовалось, что избыточный талант его перехлестывает через край.

— Набаловался наш председатель с войны. С войны, судари мои, с войны! Тогда он молодым еще парнем был. И вдруг, значится, призыв. Садок Созонтыч (это его отец) — головастый мужик, ничего не скажешь, безграмотный, а дальнего ума человек — тайком от сына налил бадейку меду — и в район, к докторице. Была в те времена такая белая-пребелая, словно крупчаточная, вдовица-докторица Гусельникова, в обхват толщиной. Но смелая! Ух, смелая! За взятку зрячего слепым сделает, без взятки — калеку в строй направит. А покойничек Садок Созотыч и прознал про эту ее смелость, ну и того, не выдержало родительское сердце… Да хоть бы и до меня доведись. Значится, и подмазал он по губам Гусельничихе. Медком подмазал, ну, и, как водится, еще посулил «чего-нибудь»… Конечно, посулил. Не иначе, как посулил!

Старик на мгновение умолк, и бегающие глазки его тоже остановились. Потом вдруг вспыхнули и засияли подкупающим детским восторгом.

Растелешился Кистинтин вместе с другими новобранцами и стоит среди них, как дуб. Стоит, значится, и ладони в горстку держит… А в комиссии Гусельничиха и с ней другая докторица, помоложе, потоньше, по фамилии Сивякова. Ладно. Дошла очередь до Кистинтина. И увидела Гусельничиха, значится, юную натуральную его наготу. — Старичок дробненько захихикал, затрясся, увел белки под лоб. — И подступила к Кистинтину… Щупает его, как цыган коня, а потом и говорит: «Плоскоступие, Ольга Максимовна… Ослушайте сердце». Сивякова подставила табуретку, вскочила на нее и тогда только вровень с грудью Кистинтина оказалась… А там грудь! — рассказчик развел обе руки до отказа… — На ней только камни дробить! Положила ручку на шею — на шее ободья гнуть! Держится за него, слушает в трубочку. Послушала, послушала — соскочила: «Не годен! Явно выраженный порок!» Тут Костёнка и рявкнул на всю комиссию: «Да вы что, с ума сошли? Я же совершенно здоров!»

— Так он, значит, рявкнул все-таки? — не выдержал Леонтьев.

— Как перед господом, рявкнул! — старик истово перекрестился. — А они две в один голос: «Одевайся! В этом деле мы больше тебя понимаем». Вылетел Костёнка от них как пуля: еще бы, голому перед бабами! Выбежал, значится, Кистинтин, а Гусельничиха в спину ему: «Завтра зайди!» Ну, зашел, да с тем и остался: месяц с неделей в районе и выжил…

Глазки и лицо старика опять изобразили простосердечие ребенка.

— Вернулся — глаза да нос… Одним словом, высший курц сдал. А война тянется год, два, три; вдовух молодых — полдеревни. Потихоньку, помаленьку и стал он им утирать слезки. «Агашенька, не тоскуй!», «Фелицатушка, не убивайся», а голос у него как у змея, что совращал в раю Еву… У баб, видно, слушок прошел, и началась карусель. Спохватилась мать, оженила Костёнку. А после войны явился нашему Кистинтину Садоковичу другой сомуститель… — Старик сокрушенно вздохнул, посмотрел на слушателей затуманившимися глазками. — Районный секретарь! Н-да… Вдовец, а молодой еще. Судите сами, при положении, при деньгах… А при таком высоком положении, хоть бы и до меня доводись, что человеку в первую очередь требовается? — Павел Егорович выжидательно посверкал хитренькими глазками. — Разгульность… Веселье требовается…

Тут старик упустил нить рассказа и, замолкнув, растерянно забегал глазками. На оживленном еще секунду назад лице его изобразилось страдание. Он мучительно вспоминал, о чем говорил только что.

— Да! — обрадовавшись, что вспомнил, продолжал он. — Да, так вот, значится, пондравился секретарю наш Кистинтин, а он уже тогда бригадёром тракторным был: с детства Костёнка к машине рвался. И такой до нее смышленый, что кажется, все ее нутро навылет видит… Пареньком еще у сенокосилок и лобогреек крутился… Как его, бывало, ни гонят, как уши ни рвут, а он все у машин. Попозже, когда первый трактор в наши горы пришел, парнишка и вовсе с ума спятил… Бывало, дозволит ему тракторист — и он разбросает весь трактор на части, вычистит, смажет и соберет с превеликой радостью. Просит только об одном: дать ему кружок объехать, в крайности хоть за баранку подержаться…

Да, так, значится, пондравился районному секретарю Кистинтин, и, как он ни упирался, как ни отбивался, секретарь его из метееса в председатели… А сам чуть не каждую неделю к нам. И вот, значится, стал Костёнка опять прихватывать на стороне… И то, скажите, как он только ладит с бабами? Не иначе, слово такое знает. Все за него стеной стоят. Как перевыборы — ихняя большина! Есть у него что-то такое, у пса, — старик перешел на таинственный шепот, все время опасливо поглядывая на дверь кухни, — Вот не дожить мне до светлого воскресения — есть! — И, поймав недоверчивую улыбку Леонтьева, покачал головой. — Не знаю, как вы его теперь и сымать будете. Ой, не знаю!

Самовар поспел: его бурное клокотание было слышно в горнице. Павел Егорович, опасливо взглянув на дверь в кухню, снова завелся:

— Одним словом, тяжелая, тяжелая положения в нашем колхозе. Возьмите в твердый разум рассуждение трезвого мужика: председатель — распутник, секретарь — бабощуп. Кому будешь жалиться? Попробуй с длинным языком высунуться — под корень отрежут! Из печеного яйца живого цыпленка выведут… А теперь, — старик высоко вскинул лысую голову, — теперь многие прибодрятся… Большая завтра будет битва!

На пороге появилась Аграфена Парамоновна, и свекор заторопился:

— Я беспременно первый явлюсь. Я ему, Кистинтину-то Садоковичу, хороший гостинчик приготовил… Я его этим гостинчиком, как быка молотом, по кучерявому затылку хлобыстну…

— Кушать пожалуйте, дорогие гости! — пригласила хозяйка. — И дед-то вас замучил, и я заморила… Извиняйте.

Огорченный старик тяжело вздохнул и тоже поднялся с лавки.

— Папаня, а вы малость повремените, дайте людям чайку спокойно попить. Наказание с вами…

Павел Егорович сконфузился было и забормотал привычное «ужо, ужо», но скоро оправился и заспешил к столу вслед за гостями. Аграфена Парамоновна свела черные брови и раскраснелась.

— Ему дело, а он — собака съела! Вот так у нас каждый раз. Знающие люди уже избегают и заезжать к нам: никому слова вымолвить не даст!

— А ты, дочка, не серчай. У меня теперь одна, может, эта сладость только и осталась! Поговорю — и как меду напьюсь.

Но отходчивая сноха, очевидно, уже перестала сердиться на свекра и, взглянув на него с обычной своей милой улыбкой, сказала:

— Садитесь, папанюшка, и вам налью. А не то, не приведи бог, умрете, всю жизнь каяться буду: не дала наговориться старичку.

После чая Андрей отправился в колхозные амбары проверить хранение семян и провозился там до вечера. Когда вернулся, Леонтьева на квартире не было.

— Партийный актив приказал собирать, — сообщила Аграфена Парамоновна.

С актива секретарь райкома пришел поздно. Был молчалив и зол. От ужина отказался. Хмуря брови, долго ходил по горнице.

Андрею хотелось поговорить с ним о полях колхоза, но решил отложить. «У него, кажется, с этим колхозом и без моей брани неприятностей хоть отбавляй…»

Глава XIII

Общеколхозное собрание назначили в полдень, но народ повалил в сельсовет с утра.

— Верный признак — жаркое будет собрание, — сказал за завтраком Василий Николаевич.

— Я предвещал, я предвещал… — тотчас же вступил в разговор всезнайка Павел Егорович.

Молодой Костромин и инструктор райкома Семен Рябошапка ушли тоже до завтрака.

Старик жадно припал к окну.

— Смотрите, смотрите, Варварка Фефелова! Ускребается — пар из ноздрей… Не иначе, дернула для храбрости. Коренник это у него! Одним словом, закоперщица: язык — бритва. Не вдовенка — яд. Одним словом, жгучая крапива! Я б на вашем месте, товарищ секретарь, по причинности дикого карахтеру удалил ее с собрания. У ней — вот не дожить мне до светлого праздника! — в пазухе пол-литры припасены…

— Удалять с собрания заранее мы никого не можем, Павел Егорович, — строго сказал Леонтьев.

— И напрасно! Она, ежели чего, на любую рогатину, как ведмежица, полезет. Кто-кто, а уж я — то знаю Варварку: от нее покойничек Евстигней Емельяныч с первого часу женитьбы и до самой смертыньки навзрыд плакал… — Бегающие глазки старика остановились, как бы замерев в испуге, потом опять зашмыгали. — Да ведь она же не постыдится… Ничего не постыдится!

— И что это вы, папаня, такой неприличный страх на людей загодя нагоняете? Дивлюсь я, отчего это вас, старичка преклонного, на такие склизкие вопросы потягивает? Ведь совестно же со стороны: диви бы молодой, а то… — Аграфена Парамоновна, застыдившись, махнула рукой. — Ну, допустим, любят они Константина Садоковича, стоят за него, так он-то тут при чем? А стоят они и за него и за справедливость. Это только ваш дружок Колупаев все сваливает на бабью любовь к нему… — Как показалось Андрею, Аграфена Парамоновна говорила теперь, обращаясь не к свекру, а к секретарю райкома.

Молодой агроном изумился этому новому повороту дела с Боголеповым. Фамилия какого-то Колупаева, неожиданно примешанная к ясному для него вопросу, смутила его, он растерянно посмотрел на Леонтьева и поразился: секретарь был не только спокоен, но, казалось, уже совершенно утратил всякий интерес к неудержимой болтовне старика.

— А ты, дочка, помалкивай, я дело говорю. Удалить ее надо, эту Варварку, раз тут вопрос обчественного интереса касается. Она — будь испрепроклятая! — одного нервенного инструктора, начавшего наводить крытику на ферму, с трыбуны за галстук сдернула. А тут сколько их, тигриц, соединится… Удалить, непременно удалить! А то хватишься шапки, как головы не станет… — Старик забавно схватил себя за желтую удлиненную головку. — Одним словом, поопасайтесь, товарищ секретарь. Наши дуры хоть и без пастуха пасутся, а в стаде сурьезны, — ох, сурьезны!

— Папаня у нас наговорит, только слушай. А мне Митя и Семен Рябошапка совсем другое про Боголепова сказывали. Да и сама я не дура — вижу, как и что. Не в Боголепове тут дело…

Леонтьев с интересом посмотрел на Аграфену Парамоновну и еще больше нахмурился. Андрей заметил: насколько вчера Василий Николаевич жадно слушал старика, настолько сегодня не обращал на него внимания.

А Павел Егорович, казалось, ничего не замечал.

— Эх, дочка, дочка! И ты, товарищ районный секретарь! Мне на восьмой десяток перевалило, но я таких женщинов, как наши… — Старик огорчительно покачал головой. — Ни в одном лесу нет столько поверток, сколько у них, у отпетых, уверток. На мой бы крутой карахтер, будь я у власти, я б их, эдаких распробесстыжих, на медленном огне сказнил, чтобы не застрамляли честное женское сословие. Стыд они еще в зыбке потеряли. А бесстыжая баба… — Старик презрительно плюнул и вышел из горницы.

— А может, и впрямь, Василий Николаевич, надо что-нибудь предпринять, пока не поздно? — осторожно спросил Андрей.

Леонтьев вскинул на агронома глаза с каким-то незнакомым ему осуждающе-строгим выражением. Видимо, он хотел сказать Андрею что-то поучительное, но раздумал. И не ответить было неудобно. Леонтьев отделался, как показалось тогда Андрею, общими фразами.

— В жизни, как и в искусстве, — заговорил он минуту спустя, — умение мешать правду с ложью тонкое дело. Попасть на эту удочку горячему человеку — дважды два. До седых волос вот дожил, а попался, как мальчишка… Бойтесь как огня предвзятых суждений о человеке. Преданность понуждает нас видеть человека не таким, каков он есть, а таким, каким заставили вас его видеть.

Леонтьев вынул записную книжку, нервно полистал ее и, отыскав фамилию «Боголепов», жирной чертой перечеркнул слово: «Бугай», а ниже крупно, четко написал: «Механизатор».

… Появление секретаря райкома в переполненном помещении сельсовета было встречено аплодисментами. Особенно дружно хлопали женщины. Плечом к плечу они сидели и стояли перед самым президиумом и отчаянно били в ладоши. Леонтьев поморщился: он не считал эти аплодисменты заслуженными.

«Коноводки» Варвара Фефелова и Парунька Лапочкина были, вопреки предсказаниям Павла Егоровича, трезвы и ратовали за порядок на собрании. Особенно старалась Варвара Фефелова. Еще до прихода Леонтьева эта здоровенная сибирячка с широким, квадратным лицом вскочила на скамью и закричала:

— И это где такое, как у нас, делается? На собраниях шум, крик, прямо гусиное займище… Чтобы этого не было сегодня!

Леонтьев и Андрей сняли шапки и пошли по узкому проходу между скамеек. Василий Николаевич входил на собрания всегда со сдержанным волнением. Казалось, он готовился к самому серьезному, ответственнейшему выступлению.

Молодой агроном озирался по сторонам и видел только множество незнакомых лиц, с любопытством рассматривающих его. «Что потребуется, то и сделаю», — решил он и, сев на кромку скамьи в президиуме, как-то сразу успокоился. Лишь тогда невдалеке от себя он увидел Боголепова.

Василий Николаевич был прав — нарисовал он бледную копию. Помимо огромной физической силы, помимо редкой красоты лица и глаз, была в этой фигуре какая-то беспокойная другая сила, привлекающая внимание окружающих, — может быть, рвущаяся наружу энергия. Боголепов напоминал Андрею клокочущий под парами, наглухо завинченный котел. «Направь горячую его силу куда нужно — и он гору свернет. Упусти — натворит бед…»

И как-то сразу настроение «громить» этого человека у Андрея прошло. По глазам колхозников, смотревших на своего председателя с надеждой, он понял, что и они не собираются его громить. Андрей ощутил в душе недоверие ко всему, что он слышал о Боголепове. «Что-то тут не то, не то!»

Как и большинство молодых людей, Андрей Корнев был высокого мнения о своей проницательности. Сейчас он пытливо взглядывал то на Боголепова, то на колхозниц. Среди женщин, сидевших в первом ряду, выделялась одна — высокая, черноволосая, с тонким, одухотворенным лицом. Она неотрывно смотрела на Боголепова, ловила малейшие его движения и, видимо, сильно волновалась за все, что произойдет тут сегодня. Женщина была одета по-городскому. На матово-бледном, удлиненном лице ее выделялись большие, карие, печальные глаза. Что-то матерински чистое было во всем ее облике.

Андрей нагнулся к соседу и, указывая глазами на красивую женщину, тихонько спросил:

— Кто эта в черном, пятая с краю?

Сосед, немолодой колхозник, негромко ответил:

— Жена Константина Садоковича, Елизавета Матвеевна, учительница здешней школы. Замечательная учительница! — добавил он.

«Какая же она маленькая и перепелесо-безбровая? — чуть не воскликнул Андрей. — Это же явная клевета!» — ему вспомнились слова из рассказа Леонтьева. Андрей невольно повернулся к секретарю. Леонтьев о чем-то горячо говорил с Рябошапкой и председателем сельсовета Костроминым. Почувствовав на себе недоуменный, спрашивающий взгляд Андрея, он обернулся в его сторону, но ничего не сказал, только улыбнулся и стал писать в блокноте.

Андрей вновь уставился на высокую черноволосую женщину, и перед ним почему-то возник образ Веры. Казалось, это она сидит и смотрит преданными глазами, но не на Боголепова, а на него, Андрея Корнева.

«И какая же это славная пара!» — думал он о чете Боголеповых, а видел себя с Верой. «Какая пара, какая пара!» — шептал Андрей. «Говорите, говорите, Андрей Никодимович! Вы так изумительно, так поэтично рассказываете обо всем…» — почему-то припомнились вдруг слова Веры. Тогда они показались ему ненатуральными, а теперь… Теперь, глядя на Елизавету Боголепову, Андрей видел Веру Стругову. То видел, как она, склонившись с седла, доставала горсть земли, то, как стоя во весь рост в кошевке, управляла Курагаем, когда они мчались за раненой лисицей. Что-то новое, волнующе-горячее зарождалось в его душе.

Он уже не мог не думать о Вере:

«А как она всегда внимательно слушает… Как смотрит…»

Что-то невыразимое словами, какая-то счастливая немота, доходящая до сладкой боли, все подступала и подступала к сердцу Андрея, властно заслоняя все его другие ощущения и мысли.

— Слово для отчетного доклада предоставляется товарищу Боголепову…

Боголепов поднялся, молодцевато тряхнул глянцево-черными волнистыми волосами, большой и быстрый, и легкой походкой направился к трибуне.

— Хвалиться нам в этом отчетном году, я буду прямо говорить, нечем, — густым, сочным, действительно темно-малиновым басом начал Боголепов. — Осенью мы повесили себе на шею добавочный нищий кошель: к нам влился еще более высокогорный, чем мы, колхоз имени Крупской. Этот нищий, буду говорить прямо, потянул нас на три года назад… По закрепленной за этим колхозом огромной, погектарно облагаемой продуктами полеводства и животноводства площади земли он из года в год не оправдывал себя перед государством: был всегдашним его должником. Урожаи в четыре-пять центнеров ржи собирали вручную. Из-за этого недозаготовляли корма, и животноводство хромало на все четыре ноги. И вот этот-то, буду прямо говорить, кошель нам и надели в добавку к трехлетней засухе…

— Эдак, эдак, Кистинтин Садокович! — слабеньким голосом подтвердил поднявшийся подслеповатый, седенький старичок. — Мы спокон веку хлебов не сеяли, а с равнинных деревень его завозили, и намного это нам дешевле обходилось. А теперь допахались до тюк, что ни хлеба, ни муки… — Старичок заморгал выцветшими, слезящимися глазами. — Планы на посев спущают непосильные, а на гору один мешок семян на седле лошадь еле везет. Сеем вручную, жнем серпами, как при Николашке, вот и заедают нас эти самые, будь они прокляты, ржаные планы…

Старичок сел, и Боголепов продолжал:

— За границей в сходных с нами горных местах давно перешли на высокопродуктивное животноводство. Возьмите альпийские хозяйства Швейцарии, Баварии и некоторые части северного побережья Франции. Я, буду прямо говорить, узнал об этом из учебника, когда готовился к зачету в техникуме механизации.

С каждой минутой Андрей проникался все большим и большим уважением к докладчику: «Оказывается, он и в техникуме механизации учится!..» А тот говорил уже о никому не нужных, разорительных посевах по горным склонам, приводил разительные цифры, называл и обобщал факты…

Доклад открыл Андрею глаза на земледелие в горных районах. Такое «земледелие» под корень рубило животноводство и не давало хлеба.

Андрей стал записывать мысли по этому поводу, но сидевший справа колхозник дотронулся до его плеча и передал ему записку от Леонтьева: «Обратите внимание на крайнего слева в президиуме. Это заместитель председателя колхоза — Колупаев. Метит в председатели. Талантливый клеветник. Коварный Яго. Вместе с безвольным счетоводом-пьяницей Кривоносовым, как лилипуты Гулливера, они опутали Боголепова тысячами нитей».

Андрей отыскал глазами Колупаева. Он сидел, поставив локти обеих рук на стол и подперев ладонями большую голову на тонкой шее. Казалось, не поддерживай Колупаев свою голову, она непременно свихнулась бы набок. «Живые мощи», — подумал о нем Андрей.

Голый череп Колупаева с сильными западинами на висках был туго обтянут пергаментно-блеклой кожей. Острый, сморщенный подбородок и большие хрящеватые уши напоминали увеличенное изображение летучей мыши. Ни усов, ни бороды на лице Колупаева не росло. С одинаковым успехом ему можно было дать и под сорок и за шестьдесят. В провалившихся глазницах сверкали желтые, лисьи глаза с расширенными зрачками.

Колупаев бесстрастно смотрел куда-то поверх голов сидящих и, казалось, не слышал ни слова из того, что говорил докладчик. Но так только казалось. В действительности он весь был напряжен до чрезвычайности. Мефодий Евтихиевич (так звали Колупаева) подсчитывал своих сторонников и с секунды на секунду ждал ошарашивающих реплик с их стороны, чтобы, сбив докладчика, затеять обычный галдеж, подтверждающий справедливость многочисленных сигналов в райком о пьянстве и распутстве Боголепова, о буйстве его сторонниц.

«Сейчас, вот сейчас ахнут его обухом между глаз».

Но Боголепова никто не прерывал.

«Неужто слова, оброненные мной на собрании актива о тройной итальянской бухгалтерии в правлении, отнесены Леонтьевым не к Боголепову? — с напряжением думал Мефодий Евтихиевич. — Все может быть! Но ведь бабы-то налицо! Они и сегодня ему в рот смотрят… С кормами труба: скот падает… Неужто и с кормами разнюхали?»

Доклад близился к концу. Боголепов говорил о перспективах быстрого роста колхоза при условии, если новому правлению удастся добиться снижения плана посевов ржи и пшеницы.

— Я буду прямо говорить: трижды по этому вопросу ездил в район, один раз — в край. Набил шишек на лбу, а ничего не добился. Но, товарищи, во что бы то ни стало, а добиваться этого надо…

Докладчик повернулся к президиуму и говорил теперь, глядя в лицо Леонтьеву:

— Арифметика тут, товарищи, я буду прямо говорить, простая, и рано или поздно, а мы докажем это плановикам… Уборка ржи вручную и лобогрейками сокращает и без того короткие сроки заготовки кормов по крайней мере на три недели. А сколько отрывает прополка! Да выбросьте всегдашние июльские наши дожди и посчитайте… Что остается на сенокос? Остаются рожки да ножки. А рожь подпирает уборка пшеницы, и выходит, что за сенокос мы снова беремся лишь в конце сентября — в октябре. Ну, а какая уж в ту пору трава, я буду прямо говорить, это не трава — дрова…

— Эдак, эдак, Кистинтин Садокович! Дрова, перерослые дудки! — вставил опять знакомый уже Андрею старичок с выцветшими глазами. — С них, с этих дудок, только навоз, а молочка — шильцем хлебать. Обязательно унизить надо ржаные планы!

Боголепов хотел было продолжать, но поднялся рослый колхозник с окладистой бородой цвета монетной меди, Фрол Седых, по прозванию Наглядный Факт.

— Я, товарищи, скажу только одни наглядный факт, — начал он. — Справедливо говорит Садокович: засекает нас эта самая пустоколосая рожь… — Фрол ребром ладони, как ножом, полоснул себя по дремучей бороде. При этом глаза его закрылись на мгновенье, точно и на самом деле он получил смертельный удар. — Комбайн ее, завсегда полеглую, дуром выбуревшую, завсегда сорную, в наших чертоломных крутиках не берет — это же наглядный факт! А попробуй-ка скосить ее косами! И еще наглядный факт, товарищ секретарь райкома: какой мы заготовляем силос? — Фрол уставился на Леонтьева. — Силосуем мы, как нищий кусочки под окнами собирает Христа ради, по логам, по сограм, за много километров от фермы, по невыездному крутоложью, топчем силос в земляные ямы, и получается у нас в сводках центнеров много, а силос дрянь — наглядный факт! И главное еще, что не под руками он, а у черта на куличках — по логам, и забивает его зимами снегом до пяти метров, не докопаешься. Я, товарищи, три года работал в совхозе «Горный скотовод». И там ученые зоотехники пшеницы и ржи этой на зерно горсти не сеют — это же наглядный факт! А сеют они только ячмень и овес на фураж, рожь — на зеленку да корнеплоды. Эдакую агромадную вкусную кормовую овощу, что ее при нужде и сам бы ел… Так у них кормов, — Фрол поднял руку выше головы, — завались!

Седых говорил увлекательно, собрание слушало его «во все уши».

— А мы каждый год, — бородатое лицо Фрола болезненно скривилось, — с марта свистим в кулак: роняем скотину. И захудает она у нас, сердешная, так, что половину лета только свое потерянное тело набирает. Совхозовцы берут от своей коровы-барыни на середыш двадцать пять — тридцать центнеров молока за год, а мы от нашей захлюстанной бедолаги — двенадцать. Это же наглядный факт!

Бородач сел, довольный, что его не прервали, и снова с тем же страстным убеждением заговорил Боголепов:

— С высоты птичьего полета, я буду прямо говорить, сплошная ерунда получается. Партия решениями сентябрьского Пленума поставила задачу об улучшении сельского хозяйства, о достижении скорой зажиточности колхозников, а наши плановики в крае и в районе решили всюду одинаково увеличивать посевные площади. Я прямо скажу: ничего не понимают в деле такие горе-плановики. С таким «планированием», буду прямо говорить, не будешь богат, а станешь горбат. Мед, молоко, масло, сыр и мясо нам так же нужны, как и хлеб… Увеличивайте, товарищи плановики, посевы на равнинах, а мы в горах будем развивать скотоводство и увеличивать пасеки. С медом, с мясом, с сыром и хлеба человеку меньше потребуется.

За кого считают нас эти канцеляристы? За детей? Почему они связывают нам руки в делах, в которых мы заинтересованы кровно? А им во что бы то ни стало сей, а что получишь от жилетки рукава — это их не касается. Если же себестоимость одного пуда хлеба при нашей дьявольской уборке, буду прямо говорить, мы вгоним в непосильную денежку, а из-за этого недодадим государству сотни центнеров меда и масла, мы ни сельского хозяйства не поднимем, ни скорой зажиточности колхозника не добьемся!

Что стране нужен хлеб — это верно, но пора же, наконец, понять, что и не просто хлеб, не любой ценой, а дешевый!..

— Правильно!

— В самую точку! — закричали со всех сторон колхозники. А женщины вскочили с мест и начали так дружно аплодировать, что даже и могучего боголепского баса стало не слышно.

Андрей невольно взглянул на жену Боголепова. От переполнявшей ее любви, от счастья за мужа из больших печальных ее глаз катились слезы, а полные нежные губы что-то шептали.

Окончив доклад, Боголепов сел рядом с Леонтьевым, вытер платком раскрасневшееся лицо и откинул со лба взмокшие черные кудри.

Первой попросила слова лучшая доярка колхоза Анна Михайловна Заплаткина. На трибуну вышла худенькая, скуластая женщина в ватнике, повязанная серой шалью. Большими темными руками она поправила шаль и робко улыбнулась собранию. Потом сняла шаль и положила ее на трибуну.

— Жарко будет, — объяснила она, волнуясь и не зная, очевидно, с чего начать.

Притихшее собрание следило за каждым ее движением. Анна Михайловна открыла рот, но слова потерялись. Она сделала глотательное движение. Многие дружески заулыбались ей. Все отлично понимали, как непривычно и трудно говорить с трибуны простой женщине.

— Ей легче сотню коров передоить, — сказал кто-то негромко.

— И вот, товарищи, — сдавленным голосом начала наконец Заплаткина, — я так думаю: уж если сказывать, так только чистую правду. Я никогда перед народом речей не говорила, а вот сегодня решилась. Константин Садокович не побоялся выложить правду в глаза районному начальству: что нас держит в бедности, что мешает работать, особенно после слияния… — Заплаткина облизнула сухие, рано выцветшие губы. — А какой же колхозник не мечтает? И вот я тоже мечтаю…

Анна Михайловна взяла шаль с трибуны и, помяв ее, снова положила. Она думала, как лучше выразить необыкновенно важную мысль, пыталась найти какие-то особенные слова и не нашла.

— А сильно еще тоже мешает зажиточной справности колхозников распроклятая наша пьянка. Посудите сами: запили вы нынче, Мефодий Евтихиевич, — Заплаткина повернулась к президиуму и в упор уставилась на побледневшего вдруг заместителя председателя, — с вечера пятого ноября. Так ведь, Мефодий Евтихиевич?

— Не знаю, тебе видней, с какого ты числа запила. Меня никто никогда не видел пьяным! — обрезал Колупаев.

— В том-то и дело, что ты и пьешь скрытно, как монах. Это верно, тебя никто не видел пьяным, кроме меня. Но я — то, твоя соседка, знаю, что и в этом году и в прошлом, когда Константин Садокович был в заочном техникуме, ты самовольно хозяйничал, пьешь вмертвую у себя дома, а через закадычного своего дружка, беспутного Кузьку Кривоносика, спаиваешь кого тебе надо для обделки разных дел…

— Это клевета! Это что же такое?! — исступленно закричал Колупаев, но его остановил председательствующий Костромин:

— Не мешай, Мефодий Евтихиевич. Мы и тебе дадим слово.

— Какая уж тут клевета, когда я тебя самолично не один раз чуть тепленького со двора в избу затаскивала.

Анна Михайловна вновь взяла шаль в большие темные руки, подержала и опять положила на трибуну.

— Так вот, запили вы, значит, пятого. Приходим с зоотехничкой Надеждой Васильевной, — вот она здесь, не даст соврать, — приходим на ферму — никого! И давай мы вдвоем с ней и корма возить, и скот кормить, и поить, и доить… И так до десятого! А вы подумайте, раздорогие товарищи, каково скотинке шесть дней без хозяев! И главное — каких дней! Скотина только что с пастбища, и дворы без крыш, корма не подвезены, дороги — ни на санях, ни на телеге… Коровушки голодные, злые, порются. И вот выголодается, вымерзнет скот за неустроенное это время, и весь летний нагул собакам под хвост. Настанет март, и коровы будут шататься, как пьяные, и падать, и мы их будем на веревки подвешивать…

Анна Михайловна выкинула свои темные, узловатые руки:

— Вот они, мозоли от проклятых этих веревок! Закостенели! Сами подумайте: лежало у нас нонче весной двадцать пять коров. Корова не овца, ну-ка, понадувайся, поподнимай их! Поднимешь, подвесишь на веревках к матицам — они стоят, едят; наедятся — и снова похилятся на бок. За утро наподнимаешься, к полудню разогнуться не можешь… Так ли я говорю, бабочки?

— Так! В точности так.

— А раз так, то таких руководителей, как запивошка Мефодий Евтихиевич, и близко к колхозному управлению допускать нельзя! Вот это я и хотела сказать.

Дрожащими руками Анна Михайловна долго не могла накинуть на голову шаль, а накинув, повернулась лицом к бледному, с посиневшими губами Колупаеву и сказала:

— Хоть ты и ловко хоронишь концы, да от народа не скроешься. Не нами сказано, Мефодий Евтихиевич: неправдой свет пройдешь, да домой не воротишься. — И пошла с трибуны.

Казалось, ветер ворвался в рощу, качнул высокие деревья: зашумели, закачались они.

— Ай да Анна Михайловна!

— Как она его измочалила!

— А что, на самом-то деле, наглядный же факт! Он хочет и с неба упасть и на дыбки встать! Знаем мы его: он вечно исподтишка клинья вбивает. Плут, наглядный факт!

Андрей различал отдельные голоса и радовался посрамлению Колупаева. Он больше не сомневался, что это Колупаев оклеветал Боголепова.

Мефодий Евтихиевич внешне казался совершенно спокойным. Выдавали его только тонкая, длинная шея и хрящеватые уши: они налились кровью, как петушиный гребень. Должно быть, Колупаев знал за собой эту особенность и потому отвернул воротник поддевки, как будто ему вдруг зябко стало.

А к трибуне уже шла грузная, сутулая, немолодая, решительного вида женщина.

— Настасья Тихоновна… — вполголоса заговорили кругом. — Калабушиха… Ну, эта сейчас беспременно что-нибудь про свиней отмочит!

— И отмочу! — сказала Настасья Тихоновна Калабухова, утвердившись на трибуне и оглядывая собравшихся веселыми проницательными глазами.

Все тот же сосед по скамье склонился к Андрею:

— Горя перевидела на своем веку эта женщина — на десятерых хватило бы… А веселая! И в партизанах была. В двадцатых годах они с мужем первые вошли в коммуну. Пахали с винтовкой за плечами. Убили Игната белобандиты как раз под пасху, и осталась она с четырьмя сынами. Всех подняла, а в первый год Отечественной двух старшаков в одну неделю потеряла, танкистами были. Никто не видел слез у Калабушихи. Только сгорбилась, а все еще, видите, какая могутная… А уж хозяйка! А свиней любит!.. Она у нас фермой заведует…

Заговорила Настасья Тихоновна громко, весело, слова произносила с расстановкой, точно один к одному речные голыши укладывала:

— Кто-то распустил слух, будто нашего Константина Садоковича хотят сместить и на его место — Колупаева. Кому только в ум такое взбрело? Если нам поставят преподобного Евтихиевича, тогда, бабочки, и свиньи мои захохочут… — И Калабухова первая засмеялась своей шутке. — Да ведь он куда ни приходил до этого, так всюду раздор пустил. У него, как тут говорил Наглядный Факт, чесотка на языке: он не может терпеть, когда люди дружно живут. Ему обязательно надо клин вбить, смуту пустить. Евтихьич как мизгирь — из себя нитку тянет, клевету разную… А так как я была при его председательстве свинаркой, то скажу, что у нас тогда было. Не свиньи, а борзые собаки! С ними только на охоту ездить, лисиц травить. Поросят они рожали по одному, по два, и тех съедали. Ну, сами посудите, как ей, длиннорылой свинье, справной быть, раз она этим рылом траву скусывать не может?.. А кто купил на приплод борзых свиней? Колупаев! А Константин Садокович первым долгом тупорылых свинок завел. И стали они нам по двенадцать, по одиннадцать и восемь десятых поросенка на свиноматку давать.

Калабухова повернулась к Андрею Корневу:

— Теперь метеесовскому главному агроному тоже выложу правду-матку… Одно горе нам с такой «механизацией»…

Андрей покраснел, но не отвел глаза от строгого лица Калабушихи.

— Горе горькое нам с подобной нашей метеес: никакого облегченья от нее в заготовке кормов. На равнинах, сказывают, все машинами; даже по целой копне зараз на стог поднимают. Мы же на плечи, на руки, на деревянные вилы наговариваем. Скажите там этим городским ученым: пусть они к нам в покос хоть на один жаркий денек под стоговые вилы в сеноуборку припожалуют, тогда узнают, на чем свинья хвост носит. Вот и все мое слово! Понимайте, как хотите. — И с чувством исполненного долга, тяжело ступая, она не спеша пошла с трибуны.

Колупаев беспокойно заозирался, ища союзников, но они точно провалились. Даже всегдашний непременный оратор дедок Костромин, припасший, как было известно Колупаеву, «камень за пазухой» для Боголепова, не только не подавал едких реплик и не просил слова, а спрятался так добросовестно, что его и не отыскать.

А в зале уже смеялись и кричали:

— Подколупнула Колупая Калабушиха!

— Пусть теперь Колупай почухается!

О, как понимал эти насмешки Мефодий Евтихиевич! Больше он уже не мог выдержать и поднял руку.

— Слово Мефодию Евтихиевичу, — объявил председатель, и в помещении разом стало тихо.

В окна с мягким, дробным стуком билась снежная крупа. На улице разыгрывалась очередная пурга.

— Выходит, виноват во всем один Колупаев! — тонким голосом заговорил Мефодий Евтихиевич. — Выходит, скот малоудойный — виноват Колупаев, кормов недостача — виноват Колупаев, свиньи захудали — Колупаев…

— Да, ты, шкура, ты! — перекрывая фальцет Колупаева, тоже пронзительно-тонким голосом закричал неизвестно откуда появившийся вблизи трибуны маленький мужичишка с опухшим от пьянства лицом, с вывалянными в птичьем пуху, нечесаными волосами.

Незабываемое лицо было у этого колхозника. Андрей смотрел на него как на сказочного карлу. Самым же примечательным в лице этого карлы был нос — крошечный, круглый и совершенно красный, похожий на редиску.

— Кто это? — спросил Андрей своего соседа.

— Счетовод Кривоносов. Бобыль безродный, пьяница, но в счетном деле собаку съел…

Кривоносов был одет в затертый до глянца коротенький полушубок и в не по росту большие растоптанные валенки.

Изъяснялся он какими-то донельзя изуродованными словами. Казалось, Кривоносов и не произносил их, а они самосильно вылетали из его огромного рта.

— И ты лучше смывайся с дебета! — кричал он Колупаеву. — Тебя давно надо списать в расход, потому что ты распроарчибил египетский! Ты липовые сводки о кормозаготовках принуждал меня! И ты людей против председателя наканифоливал. Незамедлительно испаряйся, а не то я такие преступно-уголовные твои фуговки расконспирую, что все ахнут. И сам очищу баланс!

Кривоносов выкрикивал устрашительные слова так громко, рот его был раскрыт так грозно, что Колупаев, стоя на трибуне, онемел. Всего ожидал он, но только не предательства со стороны своего закадычного дружка.

— И ты разинкассируйся, исчезни! Я хоть маленько и приверженный к спирто-водочному тресту, но еще не пропил совесть. Нет, не пропил! И я в последний раз предъявляю тебе окончательный счет: ух-хо-о-ди!

Маленький, взъерошенный, полупьяный счетовод ринулся с кулаками на онемевшего Колупаева.

Только что решивший «драться до последней капли крови», приготовивший убедительное опровержение Заплаткиной и Калабушихе, готовый от обороны перейти к наступлению, Мефодий Евтихиевич при словах Кривоносова откровенно испугался: «Он может! В горячности все может!» На голом черепе Колупаева росинками проступил пот. Он стал пятиться от разъяренного счетовода.

Поднялся смех. Женщины схватили Кривоносова за руки и посадили на скамью.

— Продолжайте, Мефодий Евтихиевич! — предложил председатель.

Но Колупаев с оскорбленным видом нахлобучил шапку и медленно пошел к выходу. Перед ним расступались. Он шел, не глядя ни на кого, запнулся о чью-то подставленную ногу и чуть не упал.

— Держись за землю! Находку — пополам!

Обвальный хохот, как освежающий гром, прокатился по переполненному помещению. Когда же дверь за Колупаевым закрылась, кто-то крикнул:

— Духота! Перерваться бы!

— Переры-ыв!.. Перерыв!

Во время перерыва Леонтьев подошел к Андрею. По лицу секретаря райкома было видно, что он доволен ходом собрания.

— Ну, а ваше мнение, Андрей Никодимович, по вопросу, всплывшему совершенно неожиданно?

— Вы это об основном направлении хозяйства ждановцев? — радостно встрепенувшись, подался Андрей к Леонтьеву.

Василий Николаевич, смеясь, положил руку на плечо молодого агронома.

— Пока не надо… Давайте-ка лучше я познакомлю вас с. Боголеповым. По всей вероятности, вам с ним близко работать придется… Константин Садокович! — крикнул он Боголепову, стоявшему с Рябошапкой и Костроминым.

Боголепов в два шага очутился рядом с Леонтьевым.

— Познакомьтесь, Константин Садокович: главный агроном МТС Андрей Никодимович Корнев, рьяный ваш сторонник в вопросах животноводства и… вообще, — устремив хитровато-улыбающиеся глаза на Андрея, отрекомендовал его секретарь.

Андрей с удовольствием протянул руку, показавшуюся ему вдруг такой маленькой по сравнению с боголеповской. Он с нескрываемым восхищением смотрел на геркулеса: юношеское преклонение перед физической силой еще прочно властвовало над душой Андрея.

Боголепов бережно взял руку молодого агронома, как подушкой, накрыл ее сверху левой рукой и обласкал его и дружеским касанием рук, и взглядом черных глаз.

— Рад познакомиться. Все поджидал. Думаю, свежий человек. А новая метла чисто метет… — Боголепов, показав снежную белизну зубов в улыбке, как-то братски-доверчиво посмотрел на секретаря райкома и на Андрея, точно говоря: «Принимайте меня таким, каков есть, а кривить душой я не буду». — Заглянут же, думаю, когда-нибудь и руководящие партийные работники и эмтээсовцы к нам, на нашу памирскую крышу…

— Еще до снегов собирался ознакомиться с почвами и с рельефом ваших полей, да не справился и с ближними колхозами, — смутился Андрей.

— Конечно, мы не под руками у эмтээс, мы бедны, натуроплаты с нас не много, значит, зачем к нам в первую очередь… — Великан помолчал немного. — Вот так всегда и получается с нами, горцами, — грустно заключил Боголепов. Во время разговора он не отводил глаз в сторону, а смотрел, как когда-то учил Андрея отец, в глаза собеседнику. — Буду прямо говорить: прежний главный агроном за все годы ни разу к нам не заглянул. Как-то даже слышал я такой разговор стариков… — Боголепов осмотрелся по сторонам и чуть утишил свой бас: — «Почему это оттудова, с самого верху, никто не приедет к нам, не посмотрит, как мы с обманной этой пустоколосой, туманом хваченной пшеницей да с полеглой рожью мучаемся?.. Ездят все к Гринькову, к Серенкову, к Лойко, — одним словом, к миллионщикам. А у них и без того всего полно, а к нам даже и районные работники редко заглядывают… Тракторы и те дают нам в последнюю очередь и всегда самые заплатные…» Вот что говорит народ. И, буду прямо говорить, верно рассуждают. Мы тут больше бумажками руководствуемся. А бумага…

— …бумагой и останется, — закончил фразу за него Леонтьев. — Народ у вас отличный. И колхоз свой, видать, горячо тут любят. А это самое главное. С таким народом и горы понизить можно…

— Народ-то, буду прямо говорить, хороший, но очень меня волнует ваша точка зрения на пересмотр посевных планов по нашему колхозу. Прежние руководители боялись и заикнуться об этом в крае. Говоришь с ними — соглашаются, поддакивают, а как до дела — в кусты. Хребтюк, видно, жидковат, смелости маловато, что ли, Василий Николаевич? — не сводя глаз с Леонтьева, наседал на него Боголепов. Чувствовалось, что вопрос этот не дает ему покоя.

Андрею очень понравилась чуждая политиканства прямота Боголепова. Он вместе с ним волновался: «А какую позицию займет Леонтьев?»

Секретарь райкома отлично понимал волнение Боголепова и главного агронома и продолжал все так же улыбаться, точно испытывал их терпение.

— Я слышал, Константин Садокович, что вы о машинах сильно тоскуете? — вдруг спросил он Боголепова.

— Тоскую! Даже очень. Да и как не тосковать о машинах человеку, который понюхал масляного, машинного воздуха мастерской! Не верите, все еще коробки скоростей, шатуны да магнето снятся. Да что там, буду прямо говорить, недавно увидел целую картину. Будто кошу я сцепом двух комбайнов… Пшеница — по грудь! — Боголепов отмерил высоту хлеба. — Колос к колосу, как перемытая! Четыре трехтонки на ходу с трудом управляются с бункерами. И так мне радостно глядеть на комбайны и на поле! А уж поле — с мостика не оглянешь… И вдруг — не шумело, не гремело — черная-пречерная, с белым подбрюшьем градобойная туча. Близится, наплывает: уже холодом, как с ледника, пахнуло… А я жму и жму! И вдруг слышу, молит меня Лизок: «Да пусти! Пусти же, Костя!» Вот она, техника-то, как заедает нашего брата!

После перерыва в прениях выступил секретарь райкома. Слушая его выступление, Андрей думал, что в работе агронома недостаточно знать все связанное с обработкой земли, важно научиться понимать людей, уметь «читать в их душах», как говорил сейчас Леонтьев.

— Из того, что я услышал здесь, ясно видно, что новую обстановку, сложившуюся после сентябрьского Пленума ЦК нашей партии, вы все отлично понимаете: хорошо знаете, к чему стремиться, видите свой завтрашний день, знаете, что мешает вам… И на мой взгляд, — секретарь приумолк, как бы еще раз выверяя свои мысли, — на мой взгляд, верно намечаете путь дальнейшего развития вашего колхоза как животноводческого. На серпе, косе и лобогрейке к коммунизму путь дальний…

Андрей и Боголепов, сидевший после перерыва рядом, переглянулись и облегченно вздохнули: «Василий Николаевич за нас!»

Леонтьеву очень хотелось сейчас же прямо заявить дорогим ему людям: вертеть тракторы по «заплаткам» в два-три гектара, втаскивать комбайны на крутики — нелепо. Это похоже на анекдотическую бывальщину о предприимчивых пошехонцах, затаскивавших корову на баню, потому что на крыше бани росла трава… Но он этого еще не мог сказать сейчас: «План — закон. Надо суметь обоснованно, как это сделал сегодня Боголепов, доказать в крае неразумность такого планирования».

— Однако… — секретарь окинул внимательным взглядом ждущих от него помощи людей. — Однако пренебрегать и живым тяглом и простейшей машиной, как лобогрейка, тоже нельзя. Когда нам было трудно, мы пахали и на коровах, жали серпами, косили литовками. Но мы всеми силами будем добиваться изменения порядка планирования посевов в горных районах…

Когда выдвигали кандидатов в новое правление колхоза, колхозники дружно закричали:

— Боголепова!

— Константина Садоковича!

Секретарь райкома вновь попросил слова.

— Районный комитет партии рекомендует на должность председателя вашего колхоза хорошо известного нам по работе, выступавшего сегодня перед вами инструктора райкома, агронома по образованию, Семена Семеновича Рябошапку, — и Леонтьев дал подробную характеристику выдвинутому им кандидату.

Андрей видел, как колхозники недоуменно заозирались, вполголоса заговорили между собой.

— А что же Константин Садокович? Чем он провинился? — громко спросила Варвара Фефелова.

— Константин Садокович, как специалист, заочно окончивший техникум механизации, предполагается к выдвижению на более ответственную и близкую его душе работу, связанную с подъемом и вашего колхоза.

…Собрание близилось к концу. В новое правление колхоза вошли: Рябошапка, Заплаткина, Калабухова, Фрол Седых и совсем еще молоденькая телятница комсомолка Анюта Суховерхова.

В этот момент и появился в передних рядах музыкант Фотька-бубнач. Андрей с удивлением рассматривал озорноватого вида мужичонку с заячьей губой-раздвоешкой, в вытертой солдатской шинели.

Фотька-бубнач о чем-то оживленно разговаривал с доярками. Андрей видел, как во время разговора кончик языка и два длинных желтых зуба бубнача мелькали в мясистом красном разрезе губы. Вдруг Фотька выдернул из-под полы шинели бубен и со всей силой грохнул в него кулаком над головой крепко спящего на скамейке счетовода. Кривоносов сорвался со скамьи и, тараща растерянно глаза на колхозников, закричал:

— Где свадьба? Кто угощает?

Все дружно рассмеялись. И долго еще слышался смех колхозников, расходившихся по спящим улицам родной деревин.

Постель Андрею Аграфена Парамоновна постелила на лавке, у окна, Леонтьеву и Рябошапке — на полу.

Усталый Андрей заснул сразу, лишь только положил голову на подушку. На рассвете проснулся, а Леонтьев и Рябошапка, лежа в постелях, все еще обсуждали колхозные дела. Разговаривали они вполголоса, но Андрей слышал их притушенные голоса, видел бледно-голубоватые от зимнего рассвета лица.

С Рябошапкой Леонтьев говорил как со старым, близким другом, и невольная зависть к этому суховатому на вид человеку шевельнулась в душе молодого агронома.

— Так что, Семен, ты теперь понимаешь, как мне было стыдно, когда я слушал его слова: «Говоришь с ним — соглашается, поддакивает, а как до дела — в кусты: хребтюк, видно, жидковат, смелости маловато».

Леонтьев долго лежал молча, потом приподнял на локоть голову и заговорил громче:

— Нелегкая это будет битва, Семен. Но вот тебе мое слово: или я партийного билета лишусь, или добьюсь. Но могу я видеть этих забитых фанерой, заткнутых соломой окон в избенках. — И опять замолк.

Рябошапка закурил.

— Народ тут добрый. Для этого народа, Василь Николаич… Эх, да что там! — немногословный Рябошапка махнул рукой.

Леонтьев подвинулся к новому председателю колхоза:

— Работай уверенно. Будут, будут и ждановцы миллионерами!

Андрей неосторожно повернулся на своей лавке, она скрипнула. Леонтьев поднял голову и взглянул в окно.

— Спать, спать, Семен. Только сам я не засну теперь… — Леонтьев закинул руки за голову и широко открытыми глазами уставился в потолок.

«Вот он какой, этот Василий Николаевич!» Андрей понял, что теперь уже и сам он не заснет до раннего деревенского завтрака.

Глава XIV

Поездка с Леонтьевым по району обогатила молодого агронома: он прожил как будто лишний десяток лет.

Лежа в постели, по укоренившейся со школьных лет привычке, Андрей решил разобраться в знаменательном для его жизни «отрезке времени».

«Что я увидел и приобрел за эти дни?» Перед ним встал Василий Николаевич Леонтьев. Потом его обступила целая толпа доярок, свинарок, телятниц, полевых бригадиров, председателей колхозов, с которыми он познакомился во время поездки. И, словно раздвигая их всех, на переднем плане — Боголепов. Андрей не мог забыть юношеского восторга, который испытал, когда первый раз увидел богатыря. Думать о Боголепове было приятно.

И это его «я буду прямо говорить», и внешность, и черты характера, которые, как показалось Андрею, он рассмотрел до дна», — во всем было так много яркого, привлекательного.

«А вот Василий Николаевич опять чуть было не попался на удочку клеветникам. Конечно, и он человек, и у него бывают ошибки… С Игорем поспешил, с Ястребовским, по сути, тоже ошибся, с Боголеповым чуть было не ошибся. «Чужую душу — не ковш с водой, сразу не разглядишь», — вспомнились слова старика Беркутова.

«Допустимо ли так часто ошибаться секретарю? В книжках — недопустимо, а в жизни, как видно, случается. Вот о чем поговорю с Верой… Как хорошо, что я вернулся домой!»

Андрей сел на постели.

За окном лениво занимался мутный зимний рассвет. Предметы в комнате выступали все отчетливее. С каким-то новым ощущением Андрей осмотрел маленькую, в одно окно, комнатушку. Она уже стала мила ему, напоминала о первых днях его приезда в МТС, о планах, которые строил он в бессонные ночи, о встрече с Верой Струговой.

«Нет, все-таки, что ты приобрел, мой друг, за это время? — вновь заставил он себя вернуться к разбору пережитого. — С кем соприкасался ты в министерстве? С инструкциями, с мертвыми столбцами цифр в таблицах. Ну, положим, не с мертвыми, — поправил себя Андрей, — но все же с цифрами только. Со знакомыми-перезнакомыми, высохшими над составлением сводных таблиц «чиновными» агрономами… А тут только Леонтьев и Боголепов чего стоят! А жена Боголепова Елизавета Матвеевна! А донская казачка Аграфена Парамоновна! Но почему и та и другая показались мне так похожими на Веру?

Опять отвлекся! На чем я остановился? А, Леонтьев! Чем он берет? У него нюх на дельных людей.

Да, как замечательно все-таки, что я выбрал именно Войковскую с такой дьявольски сложной экономикой… Здесь каждый день несет новое. Например, сегодня я увижу Веру Стругову… Какая красивая, однако, фамилия: Стругова! И почему я никогда раньше не думал, что у нее такая звучная фамилия…»

Андрея удивляло, что в дороге он много раз думал о Вере, а не о далекой Неточке. Но тогда мысль о Вере заслоняли новые люди. Теперь же он был бессилен отогнать думы о ней, как ни старался сделать это. Захотелось поделиться с ней мыслями о Леонтьеве, о Боголепове, о Заплаткиной, о Наглядном Факте.

«Вечером пойду к ней в школу и просижу до конца занятий… Главный агроном обязан интересоваться агротехническими курсами». У Андрея стало радостно на душе, как в детстве, когда, бывало, в день рождения он просыпался и, лежа в постели, раздумывал о том, что подарят ему родители.

Андрей вскочил, натянул валенки и выбежал во двор, чтобы обтереться свежим, выпавшим за ночь снегом. Радостное душевное состояние усилилось от приятно бодрящего ощущения.

Натянув на разгоряченное тело нахолодавшую рубаху, он побежал к поленнице дров. Обычно Андрей вместо утренней зарядки любил наколоть и наносить дров, очистить крыльцо от снега. Ему нравилось наблюдать довольное лицо доброй немки. Кофе после такой зарядки всегда казался необыкновенно вкусным.

Вот и сейчас, когда заспанная Матильда после десятидневного отсутствия Андрея впервые увидела его и, изумленно вскрикнув, бросилась варить свой «коф», агроном окончательно почувствовал себя дома. Он несколько раз глубоко вдохнул морозный, пахнущий расколотым спелым арбузом воздух и засмеялся.

На работу после поездки главный агроном набросился с жадностью. В конторе скопился ворох бумаг, к которым Творогов, при врожденной его осторожности, не решался приступать «без хозяина».

Теперь знакомые по Москве собратья, «чиновные агрономы», незримо обступили Андрея. Но сегодня обилие предписаний и давно известных указаний не раздражало его.

— Это что, опять о снегозадержании? В который уж раз! Вот нечего людям делать… Сообщите им, Петр Павлович, что даже на выдувах снег у нас нынче метровой толщины.

— Андрей Никодимыч, у Ошкурниковой с председателем опять перепалка из-за коня вышла. Уж и закатила она ему концерт!

Не переставая работать, Андрей выслушивал рассказы плановика (Творогов любил позлословить). Ворох бумаг таял.

— А как вы думаете, Петр Павлович, — добродушно улыбаясь, спросил он старика, — насчет того, чтобы искоренить еще одну застарелую вашу косность: начать подготовку семян немедленно?

Лицо Творогова вытянулось, губы обиженно скривились.

— Вы что-то, Андрей Никодимыч, фантазируете, — попробовал отшутиться Петр Павлович.

— То есть как же фантазирую, когда две зерноочистительные машины всю зиму ржавеют, а очистку семян по старинке относим чуть ли не на канун сева?

— Помилуйте, кто же согласится сейчас дать рабочие руки?

— А мы попробуем! Я вот сегодня же переговорю об этом с Верой Александровной. И уверен, красноурожаевцы начнут первыми. Полевые бригадиры привыкли собак кормить, когда на охоту ехать, а мы с вами, Петр Павлович, должны вырабатывать у них совсем другие навыки. — И, вспомнив слова Леонтьева, Андрей добавил: — То, что можно сделать сегодня, никогда не откладывай до завтра.

Было всего только четыре часа, хотя Матильда уже включила свет.

«Черт знает, что это со временем сегодня! — Андрей откинулся на стуле. — Целую вечность не видались!»

Милые серые глаза… Казалось, только любовь и нежность жили в них. Залитые счастливым румянцем щеки, черные, с синеватым отливом локоны…

Андрею не хотелось вспоминать о размолвке с Верой в тот вечер, когда она провожала его, не хотелось думать, что она обиделась и, вероятно, поэтому не появлялась в конторе МТС.

Пережитое с Верой в первые месяцы казалось ему сейчас таким расчудесным, что лишиться всего этого так, за здорово живешь, было бы ужасно глупо.

«В сущности, я же ничего обидного не сказал ей тогда… А Неточка теперь совсем, совсем для меня не существует. Да, наконец, я расскажу ей о Неточке. Конечно, расскажу…»

Андрей посмотрел на часы. Было без пяти минут пять. «В пять у нее начало. Пока соберусь, пока иду…»

Но, как ни старался он убедить себя, что между ними не произошло решительно ничего, чувство неловкости не проходило.

«Держался я тогда довольно глупо… Перешел даже с ней на «вы» и, кажется, не простился… Но ведь Вера умница, и не может же она до сих пор не простить мне этой заминки?.. Да и в чем я, собственно, виновен?.. Я только хотел чистосердечно сказать ей… сознаться, что когда-то был… — Даже с самим собой Андрей не мог, не хотел назвать сейчас свое чувство к Неточке любовью. — Как я мог любить такую… И совсем это не любовь была, а какой-то сплошной туман».

И все-таки холодок подступал к сердцу Андрея, когда он шагал по сильно выбитой, сугробистой дороге к Предгорному.

Надувы снега из белых на глазах становились сиреневыми, густо-фиолетовыми, голубыми. Высыпали звезды, из-за хребта выкатилась луна. Зимний вечер стремительно переходил в ночь. Деревня точно бежала навстречу. Через квартал — Верина школа. В домах зажглись огни. Свет из окон золотыми снопиками падал на пушистые белые завалинки. Как-то по-особенному хорош был этот безветренный лунный вечер. Леса и горы словно придвинулись к селу, манили в заколдованную свою глушь. Ими властно завладела зима: великая тишина царила там. Никогда в жизни лесистые горы, омытые лунным светом, не казались Андрею такими прекрасными.

«Взять бы сейчас две пары лыж и махнуть с Верой вон в тот глухой распадок! Только угонюсь ли за ней? Ведь я все-таки горожанин. А если отстану? Ну и пусть. Пусть обгонит… Даже рад буду…»

…Правление колхоза выросло перед глазами неожиданно.

Гулко и часто билось сердце.

Чтобы успокоиться, Андрей прошел мимо и вернулся. Окна в доме были ярко освещены. «Занимается, а я как неприкаянный шатаюсь». Но желание увидеть Веру было так велико, что Андрей решительно направился к крыльцу. «Вот сейчас открою и увижу».

Он уже держался за холодную дверную ручку. «А люди?.. Они уже по глазам, по лицу поймут все». И Андрей решил еще раз пройти мимо дома. «Если подождать, когда она кончит, и потом встретиться, будто случайно? И проводить…» Но он отверг эту мысль. «Что еще за комедия? Нет, лучше я погуляю часок и к концу занятий зайду. А потом вместе домой…» Андрей пошел на другую окраину села. Он совсем не чувствовал мороза, не замечал ни домов, ни встречных: перед ним все время стояло лицо Веры, каким оно запомнилось в последний вечер.

И вот он снова у дверей. Во рту пересохло, дышать трудно. За обшитой войлоком дверью тихо. «Ну, раз, два…» Андрей осторожно потянул на себя дверь, и она с пронзительным скрипом отворилась.

Прямо против входа, в большой комнате, где обычно проходили общие собрания колхоза, Андрей увидел Веру. Она держала в руках какой-то плакат. Сидящие спиной к вошедшему люди повернули головы.

«Мешаю! Дернуло же ввалиться до перерыва!» Но деваться было некуда: Андрей прикрыл за собой дверь и снял шапку.

Вера уронила плакат, наклонилась за ним, подняла и опять выпустила из ослабевших рук. В ее светлых глазах, как утренняя росинка на солнце, блеснула слеза и тотчас исчезла. К счастью, никто, кроме Андрея, не заметил этого: все смотрели на главного агронома.

Андрей молча, с достоинством поклонился и сел на заднюю скамью.

— Продолжайте, Вера Александровна, я посижу, послушаю. Я зашел… Мне очень интересно… Хочется ваш опыт распространить… — Чувствуя, что весь багровеет, Андрей опустил глаза.

Вера забыла, о чем она только что говорила. Мучительно силилась вспомнить, но, так и не вспомнив, словно проверяя внимание слушателей, спросила Наташу Бахареву:

— Ну, вот хоть вы, Наташа, скажите, на чем я остановилась?

Круглолицая, румяная девушка встала и от растерянности только моргала глазами.

— Ну, как же это так, Наташа? — Вера укоризненно покачала головой.

Со скамьи поднялся дед Беркутов.

— Вера Александровна, дозволь внучку выручить.

— Пожалуйста, Агафон Микулович.

— Ты говорила о квадратно-гнездовой посадке картошки и показывала, как пропашной трактор «Белая Русь» обрабатывает промежрядья, — ответил дед и, довольный, сел.

— Правильно. Я только что демонстрировала вам продольное и поперечное рыхление междурядий картофеля, посеянного картофелесажальной машиной марки «СКГ-4». Ну, а теперь, Наташа, не припомнишь ли, почему я стала показывать вам этот плакат, и вообще все начало моей беседы…

— Теперь вспомнила, Вера Александровна, — обрадовалась Наташа. — Нынешней весной мы будем сажать картошку квадратным способом. И даже не только картошку, а и подсолнушки и кукурузу. Как есть он, этот квадратный способ, наибольше доходчивый, а также дозволяет ослобонить колхозные руки от прополки тяпкой и возлагает все это на чугунные крыльцы машин…

— Не крыльцы, а плечи, и не чугунные, а стальные, — уточнила оправившаяся от смущения Вера. — Но беседу ты, Наташа, поняла хорошо.

Довольная похвалой учительницы, еще более порозовевшая, девушка опустилась на скамью.

Андрей невольно смотрел на молодую колхозницу: в ее глазах было столько радости оттого, что она, Наташа Бахарева, принимает участие в большой и важной работе! «Замечательная девушка! Как же я не разглядел ее раньше… Вот из таких и сколачивать актив».

Вера вела беседу, не глядя в сторону Андрея, но все время чувствовала на себе его взгляд. «Пришел все-таки! — пело в ее душе. — Я докажу тебе, что за зиму мы не теряли времени напрасно…» И Вера перешла ко второй теме сегодняшнего занятия — «Кукуруза и квадратно-гнездовой посев».

— Вы только всмотритесь в этот сочный зеленый лес! — говорила Вера. — Хорошо выхоженный стебель кукурузы достигает четырехметрового роста, а корень ее проникает в землю до полутора метров. До полутора! — повторила Вера. — Из злаковых кукуруза, без преувеличения, растение-гигант. В мировом земледелии она занимает второе место после пшеницы. Как же мы будем выхаживать эту драгоценную для животноводства культуру? А вот как… — и Вера подробно начала рассказывать о посевах кукурузы.

— Вот она какая, матушка-кукуруза!

Андрей понял, что слушатели горячо полюбили Вору. Да и сам он, как ему показалось, впервые по-настоящему увидел тут эту девушку. Что-то строгое, величественное было и во всей ее фигуре и в лучистых глазах.

«Не сорвись! Только не сорвись, милая!» — начал почему то волноваться за Веру Андрей.

Но опасения его были напрасны: учительница в совершенстве владела материалом.

Вера не была хорошим оратором. Порой ее речь как бы засекалась, точно девушке не хватало воздуха, но она вкладывала в то, что говорила, столько души, так глубоко была убеждена в необходимости агротехнических мероприятий, что внимание слушателей не ослабевало.

«Какая, нет, какая она! А я, идиот, о такой белоручке мечтал! Да и можно ли вообще сравнивать?»

Вера взглянула на часы и спохватилась: время занятий давно кончилось.

— На сегодня достаточно. Будем собираться домой, — произнесла она обычным голосом, но Андрей радостно вздрогнул от этих слов. «Сейчас все уйдут, и мы останемся вдвоем!..»

Но все получилось по-иному. Слушательницы и даже дед Беркутов не тронулись с места, пока Вера не спеша собирала и скатывала в две большие трубки плакаты. Только когда она оделась и потушила лампу — «молнию», все одновременно, как говорят на Алтае, «в одну дверь», вывалились на морозный воздух.

«Ну, теперь-то уж разойдутся!» — подумал Андрей, но Наташа Бахарева и Авдотья Тетерина, державшие в руках по свертку плакатов, пошли вместе с Верой и Андреем, позади них.

Андрей собрался было начать разговор о подготовке семян, но сразу возникло затруднение: в «тот» вечер они расстались на «вы», а теперь ему хотелось сказать: «Мне с тобой, Веруша…» И не мог.

Молчали. Только Наташа и Тетерина беспечно смеялись по всякому поводу.

«Заговорю о Леонтьеве, — решил Андрей. — Но как?»

Все внимание он, казалось, сосредоточил на том, как удобнее пройти по глубокому рыхлому в переулке снегу.

«Как ему тяжело со мной! — думала меж тем Вера. — Но что я могу поделать?»

Дом, где жила Вера, был уже близко, и она убыстрила шаги. Ей хотелось как можно скорее покончить с этим тягостным молчанием.

«Сейчас они проводят ее и уйдут», — думал Андрей.

— Какая нынче снежная зима, Вера, — нашелся он наконец.

— На редкость снежная, Андрей Никодимович.

И опять замолчали.

У ворот Вера остановилась.

— Ну, девушки, давайте мои плакаты. Теперь уж я как-нибудь сама справлюсь. — И Вера попыталась улыбнуться.

— Вера Александровна! А вы обещали нам выкройку кофточки. Той, с прошивочкой…

— Верно, верно. Заходите, девушки… До свиданья, Андрей Никодимович. Спасибо, что заглянули в школу, — и Вера протянула ему холодную маленькую руку. Андрей крепко сжал ее, стараясь вложить в это короткое рукопожатие все, что скопилось в его душе.

Хлопнула калитка. В соседнем дворе залаяла собака, и не стало слышно удаляющегося скрипа Вериных валенок.

«Поговорили, называется!» Андрей надвинул шапку на горячий лоб и медленно побрел домой.

Глава XV

В незабываемую зиму 1953/54 года страна двинулась в поход за изобилие — на Алтай, в Казахстан, в дальнюю путь-дорогу на освоение целинных земель Москва провожала лучших своих сыновей и дочерей. По почину столичных комсомольцев движение разрасталось: на веками дремавшую целину наваливались всем миром.

Молодых людей увлекала романтика преодоления трудностей, неукротимая жажда деятельности, святая готовность первыми броситься в самое жаркое место схватки.

— На целину зовет партия, так как же я могла усидеть?! Только, чур, на Алтай, на Алтай, девочки! Вот уж где степи, горы, леса, красота! — Груня Воронина говорила захлебываясь, спеша, точно боясь, что ей помешают рассказывать все, что она знала об Алтае из книжек и газетных статей.

Но подруги не перебивали, слушали, загораясь ее восторгами.

— А озера, а водопады, а реки Чарыш, Бия, Ка-а-ту-нь! — протянула Груня. — Подумайте, по-алтайски Катунь значит девушка! Влюбленная девушка, понимаете? И такая есть легенда про эту реку — чудо! — Груня упоенно махнула рукой.

Коренастая, но обидно маленькая, с лицом подростка, комсомолка Груня Воронина с двумя подругами — Ниной и Леной Гридневыми — шла в райком комсомола за путевками на алтайскую целину. Все с Московского завода малолитражных автомобилей: Груня — технический контролер, Нина и Лена — токари по металлу.

Все эти дни Груня и работала и спала плохо: грезился Алтай. Не закрывая глаз, она видела себя глухой ночью на диком скакуне с важным поручением от МТС. Путь ей преграждают то дымящиеся пропасти, то бурные речки; конь стрижет ушами, храпит; Груня рвет поводья, пригибается к самой его шее, и только ветер поет в ушах… А по степи рыщут волки… Страшно! Мурашки бегут по телу… Но будь что будет, Груня не повернет вспять, не выполнив поручения, от которого зависит подъем целинных земель!

…То, что произошло в райкоме, оглушило Груню. Сестер Гридневых оформили, ей отказали. Уж как просила Груня, как требовала, даже плакала, — не помогло.

— Детей на целину не посылаем. Подрасти, — с улыбкой сказал ей председатель комиссии, рослый и даже длинный парень с толстым и, как показалось Груне, на редкость несимпатичным лицом.

— Кка-ак подрасти?! — у Груни помучнело лицо.

Но парень не склонен был ни слушать, ни объяснять.

— Следующий! — крикнул он.

Проплакавшись, Груня с нескрываемой злостью сказала поджидавшим ее подругам-сестрам:

— Везет же блондинкам!

В тот момент Груне почему-то показалось, что, будь она тоже блондинкой, ее оформили бы. Ведь вот же перед ней двум блондинкам путевки дали, а сухонькой, болезненного вида брюнетке, машинистке, тоже отказали…

«И все равно завтра снова пойду!.. Не примут — до ЦК дойду, а добьюсь!» Но ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю оформиться ей не удалось.

Тогда она пошла на хитрость: надела туфли сестры на высоченных каблуках, поверх ватной телогрейки натянула замасленный комбинезон, нахлобучила на голову папаху, нос, щеки и руки вымазала машинным маслом и назвалась токарем. Но и маскарад не помог. Председатель комиссии, тот же угрюмый здоровяк, засмеялся:

— Ты эти штучки брось! Я тебе сказал — подрасти! Такие недоростки на целине не нужны.

И тут произошло неожиданное. Груня схватила своего мучителя, взметнула вверх и снова посадила. Лицо девушки при этом побагровело, короткая шея напружинилась.

— Сам ты недоросток! — зло выдохнула она. — Не дашь путевку — драться буду!

Все засмеялись и хохотали долго, на весь райком. Потом «недоросток», председатель комиссии, выписал Груне путевку.

По длинным очередям, толкучке, по возбужденному оживлению в райкоме комсомола казалось, что на целину едет вся молодежь Москвы.

— Алтайцы-целинники — это, черт возьми, звучит гордо!

— А чем хуже солнечный Казахстан?!. Где еще есть такие ковыльные степи?! А какая там охота!..

— Нет, мы на голубой Алтай!..

Они познакомились в райкоме комсомола.

К Груне Ворониной и сестрам Гридневым, рассматривавшим свои путевки и громко разговаривавшим про Алтай, подошли три девушки-трактористки из подмосковных МТС: строгая, как сразу определила ее Груня, «застегнутая на все пуговицы», светловолосая Фрося Совкина, ее напарница, такая же замкнутая, Валя Пестрова и полная противоположность им — подвижная, веселая, с небольшим миловидным, чуть тронутым оспой личиком, говорунья Маруся Ровных.

— Давайте, девочки, будем дружить… И чтобы обязательно в одну МТС, — затараторила Маруся.

— Ну, конечно, конечно, чего там! — чуть приокивая, веско сказала маленькая Груня и пожала руки трактористкам.

В этот момент и появился высокий худенький парень с большими голубыми глазами.

— На Алтай, девушки?

— На Алтай! — за всех ответила Маруся Ровных.

— Александр… Сашка Фарутин… Тоже туда, — отрекомендовался парень. — Тракторист… Принимайте в свою компанию, — чуть тише закончил он и окинул девушек такими обрадованными глазами, как будто дружил с ними уже много-много лет и только что вернулся откуда-то издалека.

— Пожалуйста, — опередив Марусю, согласилась Груня Воронина и первая протянула Сашке руку.

Пожимая жесткую его ладонь, девушка не отводила взгляда от глаз молодого тракториста. Казалось, Груня утонула в них: так они были глубоки!

— Для скрепления дружбы вношу предложение вместе сходить в кино, — сама дивясь своей смелости, сказала Груня и уставилась на Сашу.

— В кино, в кино! — подхватила Маруся Ровных.

— Там когда еще доведется… Да и будет ли… На целину едем… — с явным удовольствием произнося слова «на целину», говорила Груня.

И они всей гурьбой направились в ближайший кинотеатр.

В эту ночь Груня спала без сновидений, как в детстве. Проснулась и в постели запела.

…На вокзале собрались все заводские. Приехала и старшая сестра Люсечка в крохотной зеленой шляпке с огромным ярким пером и дорогой сумкой в руках. Груне почему-то было стыдно своей «расфуфыренной» сестры, и она не познакомила ее ни с кем из целинников.

Гремел оркестр. Парни и девушки плясали, пели. Некоторые, обнявшись, стояли парами и не стесняясь целовались — прощались.

— По вагонам, товарищи! Отходим!

Под звуки марша поезд медленно тронулся. Ребята и девчата стояли на подножках и махали шапками, платками, кепками.

Груня никого из провожающих не искала глазами, как это делало большинство отъезжающих. «Он» ехал вместо с ней.

Громыхая на стрелках, поезд набирал ход. Нина Гриднева, стоявшая рядом с Груней, сказала:

— Когда-то увидим тебя, Москва… Милая! — добавила она и смахнула слезу.

Потом начали разбирать и укладывать вещи. Чемодан Груни оказался тяжелее всех.

— Да что у тебя в нем, Грунька? — спросила Фрося.

— Книги. Там, я слышала, ничегошеньки… Сама понимаешь — целина.

Что-то большое, светлое трепетало в душе Груни: начиналась новая жизнь!

В марте в Войковскую МТС приехал новый директор Константин Боголепов.

— Орел вернулся в свое гнездо, — обрадованно сказал по этому поводу друг Боголепова еще по тракторной бригаде добродушный «Поль Робсон».

Когда-то о дружках говорили: «Верблюды: запряги парой в тракторные сани — «С-80» перетянут».

Врид директора Илья Ястребовский назначался главным инженером, а радисту Игорю Огурцову поручалась организация диспетчерской связи со всеми двадцатью четырьмя тракторными отрядами. Через неделю прислали и секретаря райкома партии по зоне МТС ленинградца Тимофея Павловича Уточкина.

Ястребовский отпросился у нового директора на несколько дней к семье в город. Как человеку, связанному с тракторным заводом, ему была поручена отгрузка в МТС крупной партии новых машин.

Игорь Огурцов, в простоте душевной считавший, что понижен в должности из-за молодости, отпустил жиденькую белесую бороденку, начал курить трубку и глубокомысленно хмуриться.

— Давно бы нашего Огурца в радисты перевели! Теперь бы у него и разумности поднаперло и борода бы, как у старовера, до пупка вымахала, — смеялся Шукайло.

В Москву, на Двенадцатый съезд комсомола, поехала назначенная бригадиром женской молодежно-комсомольской тракторной бригады Маша Филянова.

Иван Анисимович сразу же после ночной смены добровольно вызвался отвезти Машу до железнодорожной станции. И отвез и вернулся на работу минута в минуту.

— Ой, прищемила Машутка нашего верзилу! — подсмеивались над Шукайло.

А тот, казалось, не слышал, не понимал намеков. Новенькие тракторы, сеялки, тракторные плуги прибывали и прибывали. На подъем целинно-залежных земель молодежь ехала уже не только из Москвы, но и с Кубани, с Украины, с Урала. Размещать людей было негде. Временно их устраивали в колхозах. На площадке МТС спешно начали сборку трех стандартных домов, здания столовой, общежития.

Новый директор спал у себя в кабинете на старом, продавленном диване. Как и Андрею, Матильда готовила ему «коф». Директор и главный агроном завтракали вместе и за кофе не переставали говорить о подготовке к первой «целинно-залежной», как все называли ее, весне.

Под влиянием ли Андрея или по своей инициативе, но хорошо знакомый войковцам, когда-то и сам «наступавший на пробку», бывший бригадир Костюха Боголепов приказал вынести с территории МТС ларек с водкой.

— На босу ногу теперь не завернешь, не заправишься, — шутили трактористы и ремонтники.

А зима, казалось, и не собиралась свертываться: даже в начале апреля трещали морозы, падал снег, завывала вьюга. Кое-где в колхозах уже потравили и гнилую солому с крыш. Начался падеж скота. Сказались и прошлогодняя засуха, и небывало суровая зима, и запаздывающая больше чем на месяц весна.

По гиблой осени, по завальным снегам, по вьюгам да по красному огню в печках весна должна быть поздняя, а лето мокрое, градобойное, говорили старики.

1954 год входил в летопись земледелия на Алтае как необычный по размаху намеченных работ, по тяжелой борьбе за спасение поголовья скота.

Директор собрал механизаторов в кабинете. Справа от него за столом — еще совсем юный, смущающийся своей молодости секретарь райкома по зоне МТС Тимофей Павлович Уточкин; слева — большой, на полголовы только пониже Боголепова, Шукайло, рядом с Уточкиным — главный агроном Корнев. На передних рядах разместились бригадиры тракторных бригад, диспетчер-радист Огурцов с неизменной трубкой в зубах. Вера Стругова в низко опущенной на лоб морозно-дымчатой каракулевой шапочке, четыре, как на подбор, крупные девушки, только что приехавшие из Одесского сельскохозяйственного института, вернувшийся из города главный инженер Ястребовский и плановик Творогов. А у стенки — ввалившиеся скопом мастера-ремонтники, заведующий ремонтной мастерской Кочкин и сменивший Машу Филянову целинник-москвич механик толстяк Колобов.

Это было первое собрание в МТС под председательством Боголепова. Иван Анисимович Шукайло и Андрей волновались: «Какой возьмет тон?»

Директор поднялся.

— На повестке вопросы: качество ремонта машин и борьба с падежом скота. По первому разрешите мне…

Боголепов улыбнулся, но сведенные брови его не разошлись, а, казалось, сдвинулись еще больше. Такая «улыбка» не предвещала ничего хорошего ремонтникам и заведующему мастерской, и они беспокойно задвигались.

Директор крутил карандаш.

— Я буду прямо говорить: качество ремонта тракторов и прицепных орудий не-удовле-етворитель-ное! — и голосом и ударом огромной своей ладони по столу усилил он последнее слово.

«Правильно начал: нельзя давать спуску в этом деле», — одобрил Андрей.

Буду прямо говорить: с отъездом Филяновой в Москву, а главного инженера — в командировку новый контролер, — директор остановил суровый взгляд на покрывшейся капельками пота лысине толстяка Колобова, — проявил недопустимую беспечность. Не этого мы ждали от москвича, прибывшего по зову партии на подъем целинно-залежных земель. Нет, не этого! Не до конца еще, видимо, ты, Григорий Григорьевич, осмыслил свою роль в деле.

Механик вытащил платок и начал поспешно вытирать им взмокшую лысину.

— А товарищи ремонтники, буду прямо говорить, безответственно отнеслись к святому своему долгу: выпущенные из ремонта тракторы и прицепные орудия имеют серьезные изъяны. Моторы у тракторов после ремонта, буду прямо говорить, хрипят, как простуженные, прицепные орудия хромают на все ноги… И это называется ремонт! Халтура! Мое мнение… — Директор неожиданно повернулся к главному агроному: — Немалую долю вины несет за это и наш товарищ главный агроном…

Вся кровь прихлынула к лицу Андрея.

Андрей Никодимович, увлеченный подготовкой семян, планировкой и отводом целинно-залежных площадей в колхозах, за последнее время был редким гостем в ремонтной мастерской. А вам ли, Андрей Никодимович, как специалисту не знать, что получается, если не отрегулированы диски или неисправны высевающие аппараты!

Боголепов ни на секунду не отрывал горячих глаз от смущенного лица Андрея, а тому хотелось немедленно вскочить, попросить слова и оправдаться. Но он подавил это желание и продолжал сидеть.

— Если мы и дальше так же будем готовиться к получению высокого урожая, — продолжал директор, — то, я буду прямо говорить, высокого урожая нам не видать и посевную площадь — около ста тысяч га — вовремя не освоить… Второе… — Директор снова обратился к собранию, и главный агроном облегченно вздохнул. — Буду прямо говорить: увлеклись обновками. Дескать, дают и еще дадут! Махнули рукой на старые машины, без разбору начали валить их в лом. Иван Анисимович! — Услышав свое имя, Шукайло уставился на Боголепова. — Говорят, это по твоей вине уже рядом с кладбищем оказался выбракованный «С-80». А таких ли инвалидов мы с тобой поднимали в Отечественную войну? Я хорошо осмотрел машину. Нужно сменить только поршневую группу да муфту сцепления, трактор станет в строй и еще не одну тысячу гектаров вспашет…

Черное, всегда улыбчивое лицо весельчака Шукайло посерело, в больших умных глазах были и смущение и стыд.

— Вот так-то, Иван Анисимович! Предлагаю, — уже спокойнее продолжал директор, — создать комиссию для строжайшей проверки отремонтированных машин… — Боголепов взял со стола бумажку и прочел: — «Главный инженер Ястребовский, главный агроном Корнев и вновь назначенный бригадиром первой тракторной бригады Шукайло». Думаю, товарищи учтут все, что я сказал. Кто еще желает по первому вопросу повестки?

Андрей дернулся, чтобы попросить слова. «Ведь я же делал свое, главного агронома, неотложное дело… Не так-то просто было зимой, под снегом, изыскать дополнительных десять тысяч гектаров под пашню…» Он вспомнил напряженные дни и бессонные ночи, когда и сам и Творогов валились с ног от усталости. Но другая мысль остановила его: «А что получится, если неисправные машины в разгар сева откажут? Правильно высек меня директор. Надо успевать всюду».

Главный агроном потупился и долго сидел, не поднимая головы: ему казалось, что все смотрят только на него. Тяжелее всего было взглянуть в третий ряд, где сидели девушки с Верой Струговой в центре. Андрей понимал, что Вере сейчас так же больно и стыдно, как и ему. И когда он, наконец, поднял голову, то поразился: все девушки смотрели на Боголепова, вытирающего белым платком лицо. Только Вера, словно не видя никого, глядела на него, на Андрея.

Поднялся Шукайло.

— Мне кажется, братишочки, сама себя раба бьет, коль не чисто жнет! Попало нам с легкой рученьки товарища Боголепова… — Шукайло покосился при этом на мощную руку Константина Садоковича. — А нам и крыть нечем: прав. При нужде, как говорится, и по яйцам пройдешь — ни одного не раздавишь, а мы и на ровном споткнулись. — Шукайло оглядел собравшихся. — Но, видно, на крепкий сук — острый топор. И этим топором, товарищи, мы действительно должны зарубить себе на носу. Главное…

Иван Анисимович помолчал, собираясь назвать то, что нужно зарубить на носу.

— А главное для нас — высокое качество весенних полевых работ. За этим будет следить весь народ. А народ, как говорится, и сквозь жернов видит… Прошло времечко, когда наша забота сводилась только к тому, чтобы как можно больше вспахать «мягких» гектаров. Не для натуроплаты, а для ради высокого урожая наша работа. На то кузнец и клещи кует, чтобы руки не жечь. Партия выковала нам хваткие клещи — материальную заинтересованность в высоком урожае и тракториста и колхозника. И государству и нам с вами нужны не только гектары, а прежде всего высокий урожай. Вот тут я и кончу, по своему обычаю, шуткой: на чужую работу глядя, сыт не будешь, а давайте-ка мы все до единого так начнем ремонтироваться, чтоб не краснеть…

Иван Анисимович сел. Боголепов взглянул на часы.

— Я буду прямо говорить: предпосевное время дорого, штаны просиживать по этому вопросу больше не будем. Все ясно. Слово имеет товарищ Уточкин.

Секретарь райкома встал, полистал блокнот и закрыл его. Потом поднял к потолку глаза и, казалось, принялся рассматривать на нем хорошо оструганные сосновые доски.

Андрей уставился на Уточкина: он хотел определить этого незнакомого ему еще человека на глаз. «Умен или глуп? Вспыльчив или сдержан? Хвастлив или скромен? Образован или невежда?»

По возвращении из памятной поездки с Леонтьевым Андрей решил вырабатывать у себя уменье определять характер и способности человека по внешним признакам, но успеха пока не имел. И сейчас, глядя на обычное безусо-молодое лицо с небольшими голубенькими глазками, правда довольно светлыми и живыми, на невысокий, явно не сократовский лоб, на дробненькую фигурку, он мучился: кто же перед ним? Ординарная ли особь, чиновничьим усердием по части составления отчетов и радужных сводок выдвинувшаяся на ответственный пост, или это молодой, но уже смелый орленок, расправляющий крылья для самостоятельных смелых полетов?

«Бесцветный истолкователь чужих докладов, — решил Андрей. — Пороха не выдумает…» И он еще раз взглянул на Уточкина сбоку. «Ой, ошибусь! Опять ошибусь!»

— Товарищи! — чуть слышным голосом начал секретарь и тут же осекся.

Андрей беспокойно задвигался на стуле. «Да что он, как Евстафьев, жилы-то выматывает!»

— Товарищи, — немного громче повторил Уточкин и, покраснев до шеи, прокашлялся. — То, что я узнал здесь за несколько дней о животноводстве в колхозах, настолько потрясло меня, что я попросил директора включить… вызвался выступить… Честно сознаюсь: я не совсем готов, не собрал еще всех цифр, не все еще выяснил по всей зоне. Но дело настолько не терпящее отлагательства, что…

Голос Уточкина, вначале сиплый и неуверенный, от фразы к фразе очищался, крепчал, наливался волнением.

— Я думаю, вы простите мне неподготовленность. Во многих колхозах гибнет скот, падают рабочие лошади, супоросные свиньи, дорогие тонкорунные овцы… — Уточкин по-юношески облизнул спекшиеся губы. — Сегодня мне рассказали, как плакала доярка Анна Михайловна Заплаткина из колхоза имени Жданова о павшей корове-рекордистке… — У оратора как-то нервно передернулось лицо. — И это, товарищи, в год, когда партия подняла в поход за подъем всех отраслей сельского хозяйства! — Уточкин оглянул людей беспокойными глазами.

«Вот он, оказывается, каков, наш секретарь!» В глазах Уточкина, и беспокойных и гневных в одно и то же время, Андрей увидел горячего, страстного коммуниста, готового пойти на все за интересы народа, верным сыном которого он являлся.

«Этот, конечно, сам вызвался на целину!.. Таких, только таких сюда и надо, а не ожиревших Колобовых», — думал Андрей, почему-то с первого же дня невзлюбивший всегда равнодушно-спокойного толстяка Колобова, назначенного контролером вместо Маши Филяновой.

Андрею показалось, что Тимофей Павлович вырос на голову. Даже плечи его как будто стали шире. «Ошибся! Опять ошибся!» — радостно думал об Уточкине молодой агроном.

А секретарь райкома уже разбирал причины, вызвавшие такой падеж скота в горных местах, где, бывало, несмотря ни на какую засуху, по крутым логам и лесным полянам можно было заготовить кормов с избытком.

— Наш район больше чем наполовину животноводческий, горный… В погоне за товарным зерном его вот уже много лет карьеристы-очковтиратели искусственно стараются обратить в полеводческий… Нынешний падеж скота в горных колхозах — результат неумного планирования. Горе-плановики не желают учитывать ни недостатка рабочих рук в колхозах, ни невозможности производительно применять машины при обработке посевных площадей в горных местах.

Андрей и Боголепов многозначительно переглядывались. «Сам ли он так быстро разобрался, или это Леонтьев ввел его в курс?» — думал каждый из них.

— В падеже скота виноваты и мы, механизаторы. Да, товарищи, виноваты! До сего времени первостепенными мы считаем работы, связанные с полеводством. Представьте на одну минуту, — Уточкин вышел из-за стола, — какая поднялась бы кутерьма, если бы где-либо в области погибал выращенный в течение пяти месяцев урожай. А молочный скот и лошади растут, как известно, не пять месяцев. И вот сейчас дохнет скот, а тревоги никакой. Не могу допустить, чтобы никто, кроме меня, не видел, не понимал нелепости положения с животноводством в горных районах. Вывод: необходимо драться за упорядочение этого… — Уточкин нервно сжал кулак.

Боголепов наклонился к Андрею и шепнул: «Характер-то, видать, у парня!» Андрей кивнул.

— Но сейчас, товарищи, не время заниматься анализом причин падежа в Алтайском крае: необходимо принять экстренные меры к спасению наличного поголовья. — Уточкин взял со стола какую-то бумажку. — Вот тут мы, посоветовавшись с директором, набросали кое-что для начала…

С Верой до собрания актива Андрею так и не удалось увидеться. Не раздумывая о «неловкости», он подошел к ней, стоящей в коридоре вместе с девушками из одесского института.

— Каков зональный-то секретарь, Веруша!

Вера подняла засиявшие глаза и, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе, ответила:

— И секретарь и директор… Такой хозяин и тракториста и агронома всякий огрех на полосе лопатой вскопать заставит…

Подошел Игорь Огурцов. Не вынимая трубки изо рта и глубокомысленно наморщив лоб, он молча поклонился всем и встал против хорошенькой, курносой хохотушки Люды Хруниной. С отъездом Маши Филяновой, вокруг которой, по выражению Витьки Барышева, Игорь вертелся, как «округовелый баран», влюбчивый Огурцов успел уже «втюриться» в Люду.

Девушки говорили о директоре: он поразил их воображение атлетической фигурой и красотой.

— А вы обратили внимание, девочки, какие у него черные-пречерные и густенные-прегустенные брови! Ну, словно кто кисть в голландскую сажу макнул и со всего размаха раз вправо, раз влево! А руки — мать ты моя родная! Расперли гимнастерку, круглые, как футбольные мячи, мускулищи! Да если он этими футболами хоть один разок обнимет… — и Люда звонко захохотала.

Все время молчавший Игорь вынул наконец трубку изо рта.

— Сколько нынче снегу на нолях… Обязательно урожай будет!

И так эти его слова всем показались некстати, что даже хохотушка Люда вначале опешила и, только оправившись, сердито отрезала:

— Я думала, ты сейчас, Игорь, глубокую философскую истину откроешь миру, а ты — молоко скисшее суть простокваша… — И она снова залилась на всю контору.

Андрей и Вера стояли рядом. И, смеясь, они все время смотрели друг на друга, как после долгой разлуки.

«Куда делся твой чудесный загар? А глаза еще больше стали… Как похудела-то!» — думал Андрей.

А Вера ни о чем не думала. Сердце ее было переполнено до краев: он назвал ее, как прежде: «Веруша».

Глава XVI

30 марта радио сообщило, что в Кремле, на съезде комсомола, бригадир женской комсомольской тракторной бригады Маша Филянова приняла вызов на социалистическое соревнование от бригадира тракторной бригады комсомольца Алексея Казарина, прибывшего из Тамбовщины на целинные земли Казахстана. Номера газет, в которых были напечатаны об этом статьи и портреты Маши Филяновой и Алексея Казарина, войковцы рвали друг у друга из рук.

— Дайте, братишочки, и мне поглядеть на Машу! — запыхавшись, сказал прибежавший в мастерскую Иван Анисимович Шукайло. Он осторожно взял газету в узловатые черные пальцы и долго смотрел на снимок девушки.

— Люблю за смелость! Не где-нибудь выговорить эдакое — в Кремле! Со всесоюзной вышки: «Обязуюсь вспахать не менее тысячи пятисот гектаров… собрать урожай не менее ста пудов с каждого гектара!» А косички-то, косички-то заплела! Ай да Машенька! — Иван Анисимович был счастлив, хотя изо всех сил старался не показать этого.

Игорь Огурцов, потеряв напускную серьезность, носился по цехам, как прежде, без трубки, с ошалело счастливым видом.

— Я всегда говорил, далеко шагнет моя Машенька! Андрей, братка! — закричал Игорь входившему в мастерские главному агроному. — Бюро! Не откладывая ни минуты, готовиться! Ты понимаешь, что это такое?

Андрей взял «Комсомольскую правду» и на первой странице увидел тоненькую Машу Филянову рядом с лобастым, крепким пареньком в сапогах и в пиджаке.

— Ну что ты, секретарь, на мое предложение скажешь? Ты-то, надеюсь, понимаешь, что это не мое только личное торжество, хотя и всегда говорил, что моя Маша…

Между Андреем, Шукайло и Игорем точно из-под земли вырос веснушчатый, как перепелиное яйцо, Витька Барышев. Презрительно сощурившись, он заглянул Игорю в глаза и издевательски зачастил:

— «Моя Маша», «моя Людочка», «моя Матильдочка», «мои испанки», «мои англичанки»… Ты хоть и бороду отпустил, Игорь, а все тот же — Ветер Ветродуевич… Неужто без тебя не знают, что надо бюро? Даже Витька Барышев и тот отлично понимает, что теперь только держись наша комсомольская организация! Теперь и захотел бы вздремнуть — не дадут, повалят со всей страны и корреспонденты и разные фоторепортеры… — Витька помолчал и, подмигнув Андрею и Шукайло, закончил: — На твою окладистую бородищу будут любоваться и спереду и сзаду да на твою трубку, раз уж знаменитая Маша — твоя…

Это было уж слишком. Снисходительно улыбавшийся Игорь не выдержал и только хотел было схватить озорника за оттопыренное ухо, как тот нырнул за широкую спину «Поля Робсона».

— Я тебя, конопатая тля, все равно оттреплю! — покраснев до кадыка, пригрозил Игорь.

Андрей, точно не замечавший перепалки между двумя вечно ссорящимися членами бюро, сказал:

— Ты прав, Игорь. Надо собрать всех трактористок и прицепщиц из Машиной бригады и разъяснить им значение соревнования. И немедленно начинать подготовку. Витя правильно сказал: теперь повалят к нам со всей страны…

Витька вышел из-за спины Шукайло и, толкнув локтем Игоря в бок, прошипел:

— Слушай, сердцеед несчастный, что про Витьку секретарь говорит, и мотай на бороду… Мотай, тебе говорят! — Витька взял газету и приблизил ее к самым глазам Игоря: — Смотри, каким он возле нее козырем! А она и глазки опустила… Отбил у тебя Машу Алексей Казарин.

Но ни Игорь, ни Андрей, ни нахмурившийся Шукайло не отозвались на шутку Витьки, и он замолк.

Андрей думал о словах Ивана Анисимовича: «Нелегко будет Маше работать с почти незнакомыми девушками…»

— Тут пишут, — Андрей указал на газету, — что Казарин уже принял новенькие тракторы. Ясно: ни комсомольская, ни партийная организации там спать не будут.

— А мы? Я, — Витька Барышев ткнул кулаком себя в грудь, — я и то понимаю, на какую вышку поднялась Маша. Ну как же можно позволить ей упасть оттуда?! Тогда и нам позор на веки вечные… Забивай меня, Андрей, как гвоздь, куда угодно, по самую шляпку…

Его прервал Игорь Огурцов:

— Расхвасталась гречневая каша! Что о вашем ремонте Боголепов говорит? Иди-ка ты лучше к станку, теперь каждая минута дорога.

Андрей и Шукайло переглянулись: «Ай да Огурец!»

В помещении, где зимой Вера Стругова проводила занятия, было шумно. Там собралась увеличившаяся теперь втрое комсомольская организация Войковской МТС. Нежданно появились Боголепов и Уточкин. Первым заметил их Витька Барышев и по школьной привычке негромко прошипел:

— Ди-рек-ция!

Андрей, Вера, Игорь и Витька подвинулись на скамье. Гости, сбивая на ходу снег с одежды и валенок, сели, с любопытством оглядывая комсомольцев. Картина и впрямь была живописная. Большая комната пестрела платками, беретами, яркими кофточками и рубахами. Смеющиеся лица раскраснелись от жары, от радостного возбуждения. Повсюду виднелись вихрастые чубы: и черные, и рыжие, и светлые, как пшеница. Мелькали быстрые, сильные руки.

Когда движение улеглось, Андрей сказал высокому худенькому пареньку Александру Фарутину:

— Продолжай, Саша… Хотя обожди минутку… — Андрей повернулся к гостям. — Саша Фарутин в пургу, когда его тракторы на приколе, сделал две ездки за кормами и прямо с машины, заглушив ее под окнами, прибежал к нам, чтобы послушать и снова ехать. — Андрей волновался. — А почему мы это затеяли? Про прибывших на целину москвичей в Предгорном пустили дурную славу: «За длинным рублем погнались, а сами пьянствуют, дескать, хулиганят, бегут от трудностей…»

А дело обстояло так: прибывший в Войковскую МТС по путевке московского комсомола тракторист Семен Кузнецов неожиданно скрылся. Еще в дороге он дебоширил, а на третий день по приезде пристал к заведующему кадрами: «Отдай трудкнижку! Не отдашь — оставлю на память». И уехал. Трудкнижка у него вся в пометках: «Уволился по собственному желанию».

За Кузнецовым сбежал буян и пьяница шофер Некрылов: ему заработок мал показался.

Отсюда и пошло. Комсомольцы-москвичи потребовали поставить на бюро вопрос «о стиле работы целинников-москвичей».

— Вот Саша Фарутин и рассказывает о себе, что его привело на Алтай и как он собирается работать, — пояснил Андрей. — Продолжай, Саша.

Смущенный Фарутин переминался с ноги на ногу.

— Чего забуксовал, Сашка? Дуй на третьей скорости!

— Ну ладно… — Фарутин поднял брови. — Я из деревин Хлопки Московской области. Работал в МТС. И отец, и мать, и дед — в колхозе. Услышал я по радио призыв партии на целинные земли и думаю: «Вот тебе, Сашка, и твой передний край!» Поговорил с дедом, с матерью. Мать — в слезы: «Куда ты, в пустыню!» Уговорил. Одним словом, прибыли мы в Барнаул, спрашиваем: где больше трудностей? Вот и выбрали Войковскую… Смешно, как вспомню про страхи некоторых: «В снега, к волкам, к медведям едем…» На третий день привезли нам койки с сетками, подушки, одеяла… Не терпелось — вышли на ремонт. А утром двадцать седьмого марта я принял новенький «ДТ-54» и двадцать седьмого же оправился в первый рейс. Бюро комитета интересуется про душевное состояние? Кривить не буду: родители есть родители, а родной край — родной край… Но уже начинаю привыкать: чувствую себя как дома. Народ такой же, машины такие же, только что родственников нет. — Фарутин виновато улыбнулся. — Когда ехали, все смотрели в окна вагона и поражались: сколько земли гуляет! Степи — глазом не окинешь! И ровные как стол! И где-то, бог знает где, горы маячат. Загляденье!

Мечтательными глазами Саша окинул притихших слушателей.

— Вроде высотных зданий… Да, да, — заметив улыбки ребят, оживился Саша. — Бескрайная ровность — это как бы обширные первые этажи, широкие залавочные елани и гривы — вторые, третьи, десятые, одиннадцатые, а там, уж без числа, этажи самые верхние — каменные, лесистые, подоблачные шпили, один другого выше… Такая красота мне никогда и во сне не снилась. Раньше читал про Алтай и не верил: прикрашивают, думаю… А теперь убедился, дда-а!..

— А ты, случаем, стихов не пишешь, Саша? — крикнула из угла Груня Воронина.

Фарутин повернулся к ней и без всякого смущения, просто ответил:

— Пишу, Груня. Плохие, но пишу.

Все засмеялись. Фарутин выждал, пока отсмеются, и продолжал:

— На самом деле: в нашей подмосковной эмтээс раздольности трактористу мало. Поле с полушубок, лесок как в парке, дичи в нем не жди: на каждом шагу дачник. Не поля — огороды. Какое уж тут душе раздолье!

Фарутин задумался.

— Приехали мы в замечательный район страны. И много здесь хороших людей, надо учиться у них. Вот я и учусь у Ивана Анисимовича Шукайло. А теперь, когда узнал про летунов Кузнецова и Некрылова, дал комсомольское слово: «Буду работать за троих». Сегодня вместо одной ездки три хочу сделать. На том до свиданья! — Фарутин нахлобучил шапку и пошел к двери.

Через минуту все услышали рев мотора под окном.

— Завел!

— Теперь пойдет газовать!

К столу подошла одетая в новенькую ватную стеганку и ватные штаны маленькая коренастая девушка с широким, мужским лбом. Коротко остриженные черные волосы были прямы и жестки, угловатое лицо обветрено. Казалось, природа безжалостно обидела девушку, не дав ей ни одной привлекательной черты. Но когда Груня, волнуясь, заговорила, никто уже не думал о ее внешности. В ее грудном красивом голосе было столько задора и страсти, что она с каждой минутой нравилась присутствующим все больше и больше.

— Конечно, я мечтала о героизме, как те ребята, которые строили город на Амуре, или комсомольцы гражданской войны, с песней умиравшие за советскую власть. И мечтаю: целину я понимаю не просто как землю, которую надо пахать и сеять, а как отчаянно смелый прыжок в лучшее будущее, когда все-все наши люди будут не только сыты, обуты, одеты и богаты, но и по-настоящему культурны. Да, да, именно культурны! — словно споря с кем-то, горячо повторила она. — Душой-то я широко мечтаю, а высказать вот не могу, слов, каких надо, нету… — Груня была так искренне огорчена своей беспомощностью, что даже махнула рукой. — Одним словом, я думаю, вы поняли меня, ребята… А приехали сюда, и пришлось нам, как тут говорят, «слонов продавать». Хорошо Саше: газанул и поехал навстречу буре… А я была на заводе контролером и в сельском хозяйстве, что называется, ни бум-бум… И вот мы, десять здоровенных девах и пятеро парней, ходим целыми днями как на именинах. Да ведь это же пытка, товарищи!

Слово «пытка» Груня произнесла с такой страстью, столько вложила в него обиды и негодования, что в переполненной комнате стало тихо.

— А вечерами еще тошнее — хоть в гроб! Ночь — двенадцать часов. Свету нет. В клубе ослабевших овец разместили. Кое-кто из наших парней ошалел, к водке прислоняться стал. Решили мы требовать работы. — Груня оправила ватник. — Нас поразило, до чего же здесь не умеют ценить время…

Чувствовалось, что Груне мучительно тяжело говорить о всех неурядицах, с которыми встретилась молодежь по приезде.

— Придем в правление к восьми. Ждем. А люди собираются к десяти, а то и к половине одиннадцатого. И как будто бы так и надо!.. Я решила поработать до посевной дояркой. А колхозницы мне: «Да ты и доить-то, поди, не умеешь?» А я и вправду ни бум-бум. Но все же стала помогать. Доярки ходят злые и не своим голосом на голодных коров орут — кормов-то нет! Ну, тут одна наша девушка и предложила поехать в поле да по одоньям стогов в снегу порыться…

Груня не назвала фамилии этой девушки, потому что говорила о себе.

— К вечеру привезли три здоровенных воза… Оказывается, зимой возчики-лодыри так плохо откапывали стога и выбирали сено, что одонков оставалось не менее чем по возу, а то и больше. Назавтра уже шесть лошадей запрягли. И давай-ка мы после таких безруких работников возить сено да голодных коров кормить! — Лицо Груни внезапно распустилось в заразительно радостной улыбке.

— А ты, Груня, расскажи, как и почему из Москвы надумала уехать на целинные земли? — попросил Андрей.

— Я уже сказала: мечтала о геройских делах. А еще подстегнула меня ненависть к Люсечке…

— То есть как же это ненависть? И кто такая Люсечка?

Груне, очевидно, не хотелось касаться этого вопроса, и она стояла потупившись. На выпуклом лбу прорезалась еле видимая морщинка, а руки машинально потянулись к пуговицам ватника. Но, упрямо тряхнув головой, она все же решила рассказать.

— В день, когда партия объявила поход на целинные земли, прибегает ко мне на новоселье — накануне я в новом доме комнату получила — моя родная сестра Люсечка… — Лицо Груни передернулось. — Расфуфыренная в пух и прах. Сумочку мне на новоселье принесла и говорит: «Ты, поди, дуреха, тоже подумываешь, глаза выпуча, к черту на рога?» — Груня произнесла эти слова очень быстро. — А я и впрямь подумывала, но ни к чему еще не пришла: новая комната, которую я так давно ждала, сильно меня удерживала. Но как сказала мне те слова Люсечка, так я и решила: «Поеду! Раз Люсечка говорит «не надо», значит, поезжай, Груня! Поезжай, и к дьяволу эту комнату!» — Тут девушка перевела дух и пояснила извинительно: — Люсечка у нас красавица. Лицо белое, волосы светлые, а душа черная. Уже дважды замуж выходила и дважды развелась. Все ищет мужа с «Победой» и с большой квартирой… Одним словом, кроме как о своем благополучии, ни о чем не думает…

Выговорив эти слова, Груня брезгливо сморщилась и замолчала. Все поняли, как она ненавидит Люсечку.

— Спасибо, Груня.

…Разговор затянулся. Особенно тщательно обсуждалось все связанное с бригадой Маши. Все хотели помочь ей в большом соревновании.

Попросил слова Боголепов.

— Бригаду Маши Филяновой советую прикрепить к колхозу «Знамя коммунизма». И вот почему. Первое, — он загнул огромный, как огурец, палец, — рельеф, сходный с казахстанским; второе — целинные и залежные площади в большом количестве; третье — председатель колхоза Павел Анатольевич Лойко — мужик трезвый, хозяйственный, он создаст подходящую обстановку трактористам. И еще одно предложение, тоже имеющее немалое значение для бригады Филяновой…

Боголепов как-то особенно пристально посмотрел на Веру Стругову и Андрея, сидящих рядом. Еще не понимая, в чем дело, оба агронома вспыхнули.

— Рекомендую Веру Александровну Стругову перебросить из «Красного урожая» в «Знамя коммунизма». А за полями красноурожайцев — они рядом с эмтээс — присмотрит сам главный агроном. — Константин Садокович потрогал черный ус и сощурился в улыбке. Уточкин также улыбался. — Тогда можно ручаться, что и на полях колхоза «Знамя коммунизма», как ни далеко они от эмтээс, главный агроном найдет время побывать и присмотреть за качеством работы.

Андрей и Вера не поднимали головы.

Близ полуночи шумной ватагой комсомольцы вывалили на улицу. На дворе неистовствовала пурга, как будто был не апрель, а январь. Пурга еще больше прибавила молодежи веселья. Хотелось петь, смеяться, играть в снежки или попытать силу и ловкость на поясах.

— Про такую весеннюю вьюгу моя бабка говорит: «Черт женится, бесы за ведьмой поскакали!» — сказал Витька Барышев и, налетев на своего дружка Огурцова, опрокинул его в сугроб.

— Трубку! Трубку, конопатая тля! — закричал Игорь.

Но и самого Витьку повалила на Игоря ухватистая, сильная, хоть и маленькая, Груня Воронина. К барахтающейся на снегу группе подскочило сразу несколько девушек-москвичек, и они затеяли такой визг, что переполошили всех собак в переулке.

Андрей и Вера с улыбкой смотрели на озоровавших ребят.

Боголепов сел в машину и крикнул в сторону главного агронома:

— Садитесь, подвезу!

Но Андрей будто не слышал его приглашения, и машина, оставляя глубокий рубчатый след на снегу, укатила. Лишь только фонарик растворился в метельной коловерти, Андрей повернулся к Вере. Она без слов поняла его, и они пошли. Вера взяла Андрея под руку; он обрадовался, крепко прижал ее локоть и заглянул ей в лицо. Как сквозь зыбкую молочную сетку, разглядел длинные, таинственно мерцающие глаза, мягкий росчерк бровей, маленький, решительно сжатый рот. Все это было так близко и так далеко!

С замиранием сердца Вера ждала, когда заговорит Андрей.

За околицей, у выметнувшейся кузницы, буря неистовствовала еще сильнее, но они, клонясь вперед, точно слитые воедино, шли и шли навстречу пурге. Молчали. Только изредка Андрей приближал свое лицо к лицу Веры и тогда чувствовал ее горячее дыхание, встречал ее таинственно мерцающий взгляд.

— Ты не устала?

— О, что ты, что ты! Да разве я когда-нибудь устану с тобой!

…Сколько раз они возвращались от околицы Предгорного до МТС, ни Андрей, ни Вера не смогли бы сказать. Словно на земле их было только двое да воющая на все голоса пурга. Когда останавливались, Андрей заслонял Веру от бури.

— Говорят, расставаться легче всего в гневе, — шептала Вера. — Чем бы мне рассердить тебя, Андрюша? Но я не знаю…

И они опять шли, опять останавливались и говорили, говорили… А то надолго замолкали.

— Еще походим?

— Да…

К утру пурга стихла. Из-за размытых ветром облаков выкатилась полная луна. Снег поголубел и заискрился. Они стояли у калитки Вериной квартиры. Андрей распахнул полы своего тулупа: ему было жарко.

Утром первый обратил внимание на ошалело-счастливый вид Андрея Шукайло. День был воскресный. Иван Анисимович пришел навестить Боголепова. А тот куда-то уехал. В коридоре Шукайло встретился с Корневым.

— Что это вы сегодня сияете, как новый гривенник? — спросил Шукайло. — Уж не птицу ли любовь поймали? Ой, чую, поймали Настеньку в шубейке красненькой!

Андрей так откровенно обрадовался встрече, таким добрым и сердечным показался ему Иван Анисимович, что он обнял его и, подталкивая к своей двери, сказал:

— Зайдемте ко мне… Я давно вас… Мне действительно сегодня… Вместе кофе попьем…

Они сидели друг против друга и говорили. Вернее, говорил Шукайло, Андрей слушал.

— Моя Люба и Боголепова Лиза — учительницы-подружки были, водой не разольешь! Мы с Константином — трактористы и тоже друзья. Зарегистрировались по уговору в один день и час. Свадьбу справляли вместе… Была Люба тонюсенькая, как струнка, а лицом очень похожа на Машу Филянову… — Шукайло опустил глаза. Около темных скул выступила легкая краска. — После второго Люба умерла при родах. Сыны в нее — светловолосые. У обоих короткие верхние губки, как у Любы… Но золу ворошить — глаза порошить, не буду… — Шукайло горестно ссутулился. — А вот про Константина расскажу, чтобы вы о нем правильное понятие имели. В школе еще узнал я «Горе от ума». А Люба, бывало, целые страницы на память шпарила… Так вот, если бы я имел хоть малюсенький талантишко, я бы, клянусь, про Константина целую комедию написал под заглавием «Горе от красоты». И все бы на фактах, без какой-нибудь прикраски.

Иван Анисимович отодвинул стакан и расстегнул верхние пуговицы косоворотки, точно они мешали ему рассказывать.

— Как уже сказал я, холостяжничали мы с ним вместе и поженились на подругах, а после несколько лет работали неразлучно, то все происходило на моих глазах. Скромности он непомерной, а ведь вот же пустили про него грязную славу! Началось с директорши сыроваренного завода Маланьи Андреевны Саврасовой. Лет тридцати, глазастая, легкого ума, — одним словом, сумасбродная бабенка. Безделье, скука — ни клуба, ни кино. У нее только и развлеченья, что расслабительные романсы под гитару да увлекательные романы до одури. Вот и врезалась она в Константина, как кошка. Увидела его на полянке — плясал он — и запылала… И уж на какие только хитрости не шла, каких ему намеков не делала! Устоял Константин. Другой бы кто ни за что не выдержал, а он устоял. А почему? Лизу любил и на технике помешался. Ну ладно. Вскорости женился он на Лизе, и тут обозлилась Саврасиха! А в Лизу, на беду, без памяти втюрился завхозишка, как мы звали его, «Скипидар Купоросыч» — Мефодий Евтихиевич Колупаев. И вот начали они в две грязные глотки про Константина судачить. И с той-то он живет, и с этой-то путается. Шире — дале, кто и не верил, стал верить. Шелудивым душам чистота в диковинку. И пошло, и пошло… Какие только они клинья не вбивали! На весь район ославили! Вот какие художества, Андрей Никодимович, из-за красоты бывают!

— Теперь понятно, из какого источника черпал свои легенды исказитель дедок Костромин… — в раздумье сказал Андрей.

— Как, как — исказитель? Вот уж верно так верно! Это, я доложу вам, такой исказитель, что только руками разведешь: черное белым представит, белое — черным! И поверишь. — Шукайло засмеялся, но круто оборвал смех, и лицо его снова стало сосредоточенным. — Страшное дело — клевета: скольких честных людей она погубила! И не просты эти люди, клеветники, ой, не просты, Андрей Никодимович! С виду кажется прост, а на деле такой дурью оброс, что у него в одной бороде, как в чужом лесу, заблудишься. А уж в душе такого «мудреца» и днем с огнем не разберешься. А на Константина, как на крупного, хорошего человека, такие смердящие псы стаей набрасываются…

Андрей слушал и с грустью думал об этой странной истории красивого, целомудренного человека, преследуемого нехорошей молвой. Рассказ Ивана Анисимовича как-то сам собой завершил круг всего, что Корнев услышал за эту зиму о Боголепове.

Глава XVII

За утренним кофе директор заметил, что главный агроном чем-то сильно озабочен.

— Какой у вас на сегодня план, Андрей Никодимович?

Андрей ответил не сразу. Он поставил стакан и нервно помешал в нем ложечкой.

— Не успеваю я, Константин Садокович. Посевная на носу, а у меня еще не везде организованы протравка и тепловой обогрев семян… Сегодня наметил побывать в двух колхозах, но чувствую — не успею. Опять не успею!

Боголепов нахмурил брови и глуховато кашлянул.

— Я давно собирался сказать вам, Андрей Никодимович, да все присматривался, откладывал…

Андрей насторожился: в тоне Боголепова он уловил осуждающие нотки.

— Буду прямо говорить: не умеете еще вы работать как главный агроном…

— То есть, как не умею?

— А вот так. Ну какой же вы главный агроном, когда сами норовите всю работу сделать… Зачем у вас агроном Людмила Хрунина? Что вы о ней знаете? Только то, что она в котиковом манто прогуливается да нраву веселого. А в другом колхозе Надежда Зубавина… В горячие предпосевные дни от утра до вечера приключенческие романы читает. И вы, главный агроном, за нее семена ядами травите, воздушный обогрев проводите. Буду прямо говорить: ерунда, Андрей Никодимович. Вы молоды, горячи, у вас уйма энергии, но это не значит, что вам надо все самому делать. Нет, не значит!

Андрей хотел что-то сказать, но директор предупредил его:

— Не оправдывайтесь!.. Я знаю, это не от недостатка старанья, а от отсутствия опыта. Буду прямо говорить, не далее как вчера мне за это же самое, чуть не такими же словами Леонтьев взбучку задал. — Боголепов улыбнулся во все лицо. — Приучайте к самостоятельности своих помощников, нечего им за вашу спину прятаться. Вот так-то, Андрей Никодимович!

Боголепов встал и пошел в мастерскую.

Андрей долго следил за ним в окно. Вот он остановился у разборной сеялки, возле которой работали два москвича, что-то сказал им, потом отобрал у одного ключ и стал быстро им орудовать. «Видно, просто советовать, да не просто совету следовать: не вытерпело сердце…»

Все, что делал Андрей в МТС до сих пор и что раньше не без гордости считал своим достижением, теперь показалось ему незначительным. «Ни черта еще ты не сделал и ничего еще не умеешь как следует, и правильно ткнул тебя директор, как щенка в молоко… Ну, подожди, Людочка, я заставлю тебя снять котиковое манто! И вас, Надежда Григорьевна, запрягу так, что не только приключенческие романы читать, а и нос утереть некогда будет…»

И все-таки главный агроном опять пробыл в колхозах два дня, пока окончательно не убедился, что и тут дело с семенами «не подведет». Вечером усталый, но счастливый Андрей вернулся домой. Матильда встретила его на крыльце.

— Пошалуйте, пошалуйте… — Руки старуха спрятала за спину, а лицо было настолько подчеркнуто таинственным, что Андрей понял: «Письмо! От Верочки!»

— Давайте, давайте скорей, Матильда Генриховна! — бросился он к старухе.

— Плишить! Тотшас! Плишить! — приказала она, улыбаясь всеми своими морщинами.

Андрей притопнул ногой, ударил по голенищам ладонями, и старуха церемонно подала ему из-за спины сиреневый, с голубыми каемками конверт. Андрей узнал любимый мамин почерк.

— Плишить! Еще плишить! — потребовала Матильда.

Второй конверт был изящный, бледно-розовый, из толстой атласной бумаги и сильно надушенный. Но запаху духов и по раскидистому, неровному почерку Андрей безошибочно определил: «От Неточки».

Матильда смотрела в глаза Андрея, пытаясь разгадать впечатление, произведенное на него изящным, надушенным письмом, но Андрей все внимание сосредоточил на письмо матери.

Старуха тяжело вздохнула и протянула ему еще одно письмо — в дешевеньком сером конверте. На этот раз она уже не требовала никакого выкупа. Но Андрей, как только увидел это письмо, мгновенно выхватил его из рук уборщицы и заплясал, запрыгал на крыльце. Потом схватил старуху, приподнял ее и закружился вместе с нею.

— Спасибо, милая Матильда Генриховна! — и быстрыми шагами направился в свою комнату.

Матильда последовала за ним.

— А где же телеграммы, Матильда Генриховна?

— У директор. Сказал: «Слушай, Матильда, я сам отдам телеграмм». Я слушал.

Андрей положил письма на стол и сел. Маленькая комнатка, топящаяся плита, залитый чернилами жалкий письменный стол — все это снова показалось ему таким дорогим, как будто он жил тут долгие годы… Взгляд задержался на сером простеньком конверте, исписанном твердым, четким почерком. За этим почерком Андрей увидел загорелую руку Веры и чуть склоненную кудряво-черноволосую ее голову.

Матильда присела у плиты и, помешивая клюкой головешки, ждала, когда «клавни акроном» начнет читать пленившее ее розовое душистое письмо. Но Андрей, покосившись на уборщицу, первым вскрыл письмо матери. И сразу же на него пахнуло родным домом, Москвой…

«Весна у нас нынче холодная. Ни я, ни Неточна не снимали зимнего пальто…» Андрей пропустил несколько строк. «… Неточна собирается в турне на целинные земли… к тебе, потому что…» Андрей опять перескочил через несколько строк. «… Надеюсь, теперь ты уже можешь считать себя спокойным: долг целине за это время ты с честью отдал. Тебя ждет Москва, дорога ученого, любовь талантливейшей, очаровательнейшей актрисы. Ждут и твои тоскующие по тебе, одинокие, горячо любящие тебя родители…

Алексей Николаевич тоже безумно тоскует по тебе, обнимает и крепко целует. Как и Неточка, он считает тебя героем…»

Три четверти письма были посвящены Неточке и Алексею Николаевичу Белозерову; Андрей перевернул страницу.

«…Больше всего я боюсь, как бы тебя, мой чистый, доверчивый мальчик, не пленила какая-нибудь «целинно-залежная» Дульцинея. Ты ведь такой наивный Дон-Кихот… Да, да, Дон-Кихот, в этом я убедилась. В деревне же такие распущенные нравы! Милая добрая Неточка так очаровательно горюет по… Ты бы видел, как она расцвела!»

Андрей снова пропустил строчки о Неточке и стал читать много ниже: «… Она уже объехала ряд крупных городов… А каким колоссальным успехом пользуется на эстраде! На ее концерты… Я, как мать, не желала бы иметь лучшей дочери и невестки…»

Андрей взглянул на конец письма и так и впился в него глазами. Там сильным, угловатым почерком была сделана приписка: «Обнимаю тебя, мой Андрей! Дед доволен тобой, и я счастлив. Материных опасностей насчет распущенности деревенских нравов не разделяю. Знаю, где бы ты ни был, ты останешься самим собой. Твой отец».

Андрей перечитал несколько раз эти скупые строчки и долго сидел задумавшись.

Матильда все ждала, когда же главный агроном начнет читать душистое письмо. А он все сидел и думал. Наконец он взял в руки узенький розовый конверт, подошел к печке и, не распечатав, бросил его в огонь.

— Ах! — вскрикнула испуганная немка. Округлившимися глазами она смотрела, как толстое розовое письмо изогнулось на углях, задымилось и вспыхнуло синим пламенем.

Андрей терпеливо дождался, когда уборщица, помешав прогоревшие угли в плите, закрыла трубу и ушла. Плотно прикрыв дверь, он взял письмо Веры и осторожно вынул согнутый вдвое убористо исписанный лист. Затем заглянул внутрь конверта, но там ничего больше не было. Тогда Андрей развернул письмо: он и Вера остались вдвоем.

Ночами Андрей подолгу вспоминал лицо Веры, слова, сказанные ею, жест, когда она, задумавшись, прикладывала пальцы к бровям. Представлял ее с удивительной яркостью.

Вот идут они вдвоем по автомобильному следу в снежную заметь. «Чем бы мне рассердить тебя, Андрюша? Но я не знаю…»

Думая о Вере, вспоминая все встречи с ней, Андрей с радостью убеждался, что они не говорили (как это было у него с Неточкой) о своих чувствах друг к другу, а жили этими чувствами. То, что было в Москве в дни увлечения Неточкой, — совместные посещения театров, просмотры кинофильмов, бесконечные разговоры о книгах, в которых описывается любовь, — все это казалось ему теперь ненатуральным, словно бумажные цветы. А здесь все было естественно, просто и совершенно необходимо для жизни: «Не могу я без воздуха, также и без Веры. И совершенно непонятно, как раньше я мог жить без нее…»

Андрею почему-то казалось, что к его размышлениям о Вере всегда примешивается какое-то неосознанное чувство боязни, что он не увидит ее больше. Вот и сегодня он ощутил страх, когда Боголепов позвонил ему в колхоз «Знамя коммунизма», где он проверял качество семян и надеялся вечером увидеться с Верой.

— Вам две телеграммы и письмо из Москвы. И вообще, я буду говорить прямо, необходимо провести предпосевное совещание. До каких же пор вы за ваших помощников будете работать?..

Глава XVIII

Обшарпанный, видавший виды вездеход остановился на берегу большой, окутанной утренним туманом реки. Перевозчиков еще не было: они спали на противоположной стороне.

— Придется обождать, — косясь на необычных спутников, негромко сказал Васька Лихарев.

Короткий, толстый Иван Петрович Иванов из-под полей низко надвинутой фетровой шляпы недовольным взглядом окинул Неточку, показавшуюся ему сегодня необыкновенно бледной и жалкой.

Даже пышные золотистые волосы Неточки, о которых он с гордостью собственника говорил многочисленным ее поклонникам: «Природный цвет и мамина завивка», — даже волосы потускнели. «Глупая затея! Каприз взбалмошной девчонки… И ты, толстый балбес, не сумел отговорить ее!»

От конечной сибирской станции администратор Иван Иванов и новая, «стремительно восходящая звезда», уже объехавшая ряд крупных городов, Аннета Белозерова направлялись в село Предгорное. Тут Неточка решила дать концерт и заново, как думала она, покорить Андрея, чтоб вместе с ним вернуться в Москву.

«Утрите неутешные слезы и получайте вашего любимца, — скажет она Ольге Иннокентьевне. — За зиму он там одичал, захудал, опустился, не совсем респектабелен, но мы с вами приведем его в норму…»

С поезда пересели в тряский, забрызганный грязью вездеход, высланный за ними из МТС, и по ухабистой дороге понеслись «к черту на рога», как определил невыспавшийся и оттого злой Иван Иванов.

Неточка ждала, что Андрей сам приедет ее встречать и они со станции поедут вместе, но он не приехал, и это обескуражило ее. А тут еще такая дорога.

Загорелый чубастый шофер, как бы извиняясь, сказал с улыбкой:

— Это только до парома такая тряска, дальше шоша будет лучше.

Пассажиры молчали. Неточку душила злость: «Не встретил!» Администратор, исколесивший с гастролями всю страну, чертыхался в душе и на отвратительное сырое утро, и на дьявольские выбоины, и на цыгановатого шофера, похожего на разбойника: «Бандюга какой-то!»

Подпрыгивая в вездеходе, администратор кипел негодованием: «На кой дьявол бить бока о каждую кочку в этом собачьем бескультурье, когда в любом городе, где бы мы ни появились, нас на руках носят?..»

Машина всем передком вскочила в залитую вешней водой яму. Толстяку показалось, что у него отшибло все внутренности. Неточка презрительно отвернулась и свела брови. Легко пришедшая слава неузнаваемо изменила Анну Белозерову. Печать гордого величия и капризной самонадеянности «баловницы судьбы» сквозила в каждом ее движении. «Я хочу!.. Я требую!.. Никаких «нет»! Молчать! Извольте с радостью подчиняться!» Казалось, мир был создан для нее одной.

«Черствая эгоистка… Мучительница», — думал администратор. И, когда на следующем толчке и она стукнулась головой о борт кузова, Иван Петрович злорадно подумал: «Так тебе и надо, сумасшедшая девчонка!»

Чтобы успокоиться, Иванов попытался смотреть на живописные долины, замкнутые цепями гор. Каменными шпилями горы вонзались в небо, и к ним, как к причалам, грудились табуны туч.

Опережая весну, невысоко над землей, вторым ярусом зловеще-черных туч, с криком летели грачи. Под облаками, пересекая мир с юга на север, с хрустальным звоном неслись первые табуны лебедей. Голые, продрогшие за зиму березы и осины в предчувствии близкого тепла и солнца медленно оживали, покрывались весенним глянцем. В безлюдных еще полях кое-где белел снег. Местами до горизонта поля были залиты талой водой, и лишь дымились горбатые гривы да древние могильные курганы, точно в черной их глубине горели жертвенные костры.

Иванов смотрел на все это, но красота алтайской природы его не трогала. «Потомственный москвич» не любил никакой другой природы, кроме прославленных курортов. А какие же в Сибири курорты?!

Вдруг в глазах администратора запрыгали веселые огоньки, а толстые, мягкие губы растянулись в насмешливой улыбке. Он вспомнил: залитая светом люстра, сверкающая золотом церковь и Неточка в венчальном наряде (хлопотливый толстяк разыскал этот наряд в театральном реквизите местной оперетты). «Напрокат? В церковь?» — удивился костюмер. Но Иван Иванов уговорил его «не шуметь». Церковный хор, содрогая своды, торжественно пел: «Гряди, гряди, голубица!» Опустив глаза, с застенчивой полуулыбкой, с букетом белых роз в руках (цветы Иван Петрович заказал своему другу в Москве, и их оттуда доставили самолетом) шла Неточка к венцу.

Да, ничего не скажешь, спектакль вышел на славу. Веселый толстяк вспомнил жениха — красивого молодого цыгана из театра «Ромен». Неточка влюбилась в него «до безумия», как говорила она, и захотела непременно обвенчаться. Иван Петрович пробовал отговорить свою повелительницу («Венчанье повредит карьере!»), но ничего не помогло.

…И вот хор поет «Гряди, голубица», а Неточка, натурально разыгрывая роль невинной невесты, не идет — плывет, как белая лебедь, в венчальном своем платье… Свадебный пир длился семь дней.

«Семь дней пили, три дня жили, месяц разводились…» Иван Иванов не смог удержаться и громко захохотал при воспоминании об этой эстрадной «хохме» собственного сочинения. Сколько стоило трудов и ему и Неточке сохранить в тайне эту злополучную свадьбу!

— Семь дней пили, три дня жили, месяц разводились, — вслух сказал толстяк и, колыхаясь всем жирным телом, опять громко расхохотался.

— Что такое? — Неточна взглянула на него с удивлением.

— Я вспомнил нашу свадьбу в Свердловске, — продолжая смеяться, пояснил Иван Иванов.

— Идиот! — выругалась Неточка, но тоже засмеялась.

— Гению все дозволено. Ты же Шаляпин в юбке! — полушутливо сказал льстивый толстяк, хотя Неточка и без него была убеждена, что она «гений» и что ей все дозволено.

…Из тумана, откуда-то с середины реки, показался пляшущий на сильной весенней волне паром. Задремавший шофер встряхнулся.

— Ну, катит наш крейсер, теперь как по воздуху перелетим.

…«Газик» остановился у недавно собранного, пахнущего смолой стандартного дома общежития, где были комнаты для приезжающих в Войковскую МТС.

— Приехали! — торжественно сказал Лихарев и распахнул дверцу автомобиля.

Опираясь на руку администратора, Неточка легко выпрыгнула из машины. Шофер подхватил два огромных чемодана. Гостей окружила стайка ребят. Они с любопытством рассматривали необычных приезжих. Коротконогий, толстый человек в мягкой шляпе, в «нерусском» клетчатом плаще казался им необыкновенно смешным. Странной показалась и тоненькая девушка в светло-сером пальто и в таких же серых туфлях, с маленькой шляпкой на золотистых кудрях.

От Васьки Лихарева ребята узнали, что это артисты из Москвы. Мальчишка в женских ботинках опасливо подошел к Ивану Иванову и спросил:

— Дяденька, а концерт сегодня?

— Сегодня, — ответила за администратора Неточка. При виде даже этой «публики» лицо ее приняло выражение беспечной веселости.

Пошли в небеленую, не обжитую еще комнату. Шофер поставил чемоданы в угол и сказал:

— Приятно отдыхать с дороги! Повариха вам принесет молоко и яйца — кушайте… Начальство наше в бригадах и в колхозах, вернется в эмтээс толичко к вечеру. До свиданьица! — Лихарев сорвал замызганную кепку, помахал ею и вышел.

Неточка остановилась посреди комнаты, сведя тонкие черные брови и опустив глаза. Узкой маленькой рукой, затянутой в замшевую перчатку, она нервно открывала и закрывала замок дорожной, перекинутой через плечо сумочки.

«И здесь не встретил! Увлекся какой-нибудь ударницей…»

Лицо и вся поза Неточки выражали такой упадок духа, что Иван Иванов сразу же решился: «Пора». Он подошел к своей повелительнице с осторожностью любящей няньки и стал ее раздевать. Еле касаясь волос, снял с головы шляпку, с плеч — сумку, с холодных, несопротивлявшихся рук — перчатки, потом так же осторожно снял пальто.

Делал он все это молча и бесшумно, сохраняя на некрасивом своем лице умиротворенную кротость. При этом живые, умные глаза светились искренним сочувствием. Раздев и усадив Неточку, Иван Иванов раскрыл один из чемоданов и достал для певицы атласную пижаму и атласные же туфельки-шлепанцы.

— Не надо хмуриться, веселинка моя! — ласково мурлыкал толстяк.

Неточка, уткнув голову в мягкий его живот, давясь слезами, спросила:

— Иванчик! Почему он меня не встретил?

— Ай, ну его, дрянь мальчишка, — ворчливо, как бабка любимой внучке, сказал Иван Иванов. — И кроме того, он агроном… В поле. Это ж тебе не что-нибудь, а целинно-залежные земли!..

Уверенный тон Ивана Иванова и заботливая его возня успокоили Неточку. Встретив смеющийся взгляд ее синих глаз, заботливый администратор проговорил улыбаясь:

— Вот и развеселилась, моя снегурочка! Отдохни от мерзкой дороги, а я переоденусь и займусь завтраком.

Несмотря на тучность, Иван Иванов двигался очень быстро: в одну минуту он сменил дорожный костюм на желто-зеленую пижаму (у толстяка было пристрастие к ярким цветам), накинул на плечи шотландский плед и поспешил к выходу. Квадратный, он напоминал пестрый тюк, до отказа набитый чем-то мягким.

На кухне Иван Иванов околдовал своим галантерейным обхождением повариху Марфу Дормидонтовну. Он с таким отеческим беспокойством сокрушался о здоровье «райской птички», которая «вот уже два дня ничего не ела», с таким ужасом передавал все неудобства тяжелого пути и так отчаянно и ловко врал о гастролях по Европе и о мечтах «райской птички» выступить перед тружениками целинных земель, что даже равнодушную ко всему Марфу Дормидонтовну разобрало любопытство: она заторопилась с ужином, чтобы не опоздать на концерт.

Рассказывая, Иван Иванов успел выспросить у простодушной женщины все, что нужно, о руководителях МТС и, вернувшись к Неточке, зачастил:

— Сейчас, детка, все будет! И сливочки, и гоголь-моголь… Покушаешь, и я приведу к тебе твоего агронома.

Втайне он считал, что только приторной нежностью и еще своей исключительной практической сметкой он и мог держать в плену «талантливейшую, бескорыстнейшую» молодую актрису. К щедрым же дарам «восходящей звезды» он относил и ее царственное дозволение ему, немолодому, толстому и некрасивому, любить ее.

Иван Петрович протиснулся в дверь, снял шляпу и одним взглядом окинул комнату. «Коттедж не из роскошных. Ни кровати, ни дивана… Голытьба!»

У стола сидели молодой человек и девушка.

— Я имею удовольствие видеть Андрея Никодимовича Корнева? — чуть склонив голову, со сладкой улыбочкой спросил Иван Иванов. Глаза его, казалось, впитывали и удивление девушки, своеобразную красоту которой он успел отметить, и недоумение на обветрившемся, с разлетистыми черными бровями лице молодого человека.

— В чем дело? — спросил Андрей с досадой: Вера приехала из колхоза всего на два дня.

Девушка поднялась и сказала:

— Садитесь, пожалуйста. У нас только два стула, и если кто придет, то и усадить некуда, — а сама прислонилась к подоконнику.

— Я администратор Иван Иванов, из Москвы… Концертное бюро, в порядке шефства, посылает свои лучшие артистические силы для организации концертов на целинных землях… В наши планы входит и ваша эмтээс…

Как всегда, Иван Иванов делал несколько дел сразу: и говорил, и оценивал собеседников, и строил планы. «Как видно, смуглянка любит его. И, конечно, не выпустит из своих рук…»

— Артистка Аннета Алексеевна Белозерова, как вам должно быть уже известно, прибыла. Она привезла вам письмо от вашей мамочки.

— От мамы? Вы принесли письмо?

— Нет, — не меняя тона, с той же сладковато-грустной полуулыбкой ответил администратор. — Аннета Алексеевна желает лично вручить вам это письмо и очень просит, чтобы вы зашли к ней сейчас же.

— Видите ли, — хмуря брови, не глядя на Веру, но чувствуя на себе ее пристальный взгляд, заговорил Андрей, — я очень занят… Может быть, вы бы просто передали мне это письмо?

— Но почему, Андрей? Конечно, пойди! Аннете Алексеевне, может быть, еще что передать надо…

— Конечно, конечно, — радостно подхватил Иван Иванов. — Мы привезли вам посылочку. Не сомневаюсь, что-нибудь вкусненькое… — Администратор встал. — С вашего разрешения я передам Аннете Алексеевне, что вы зайдете к нам, в комнату для приезжающих, в течение ближайшего часа. До свиданья. — Иван Иванов поспешно раскланялся и вышел.

— Ну, девулечка, вставай, одевайся. Твой целинно-залежный генерал выразил желание навестить тебя.

Неточка вскочила, кинулась к толстяку на шею, поцеловала его и завертела по комнате.

— Довольно, довольно, моя колибри! Зачем расходовать столько энергии, прибереги темперамент до встречи с другом детства… — запыхавшись, проговорил счастливый администратор. — Слышишь? Ну, хватит же, озорница! — притворно строго прикрикнул Иван Иванов. — А я сейчас приготовлю тебе душ и, пока ты совершаешь свой туалет, вступлю в связь с публикой. — При этом он прищурился и так хитровато подмигнул, что Неточка не выдержала и звонко расхохоталась.

Но вскоре лицо ее приняло озабоченное выражение.

— А скажи, он очень обрадовался?

— Чуть до потолка не подпрыгнул! То есть так обрадовался, так обрадовался, невозможно сказать!

— Он был один?

— Нет, у него была какая-то работница…

— Работница? — Неточка взглянула на администратора расширенными глазами.

— Грубая девка какая-то… Вот в эдаких, — Иван Иванов широко развел в стороны руки, — рыжих солдатских сапожищах.

— Несчастный Дрейкин! — нежным голоском пролепетала Неточка.

Умный друг-администратор до тонкости знал свою «пленительницу»: в любой момент он умел и успокоить и обрадовать ее. Через минуту Неточка уже весело рылась в чемодане.

— Итак, адью, иду общаться с публикой. Всего, детка! — толстяк помахал шляпой и вывалился из комнаты.

Неточка вспомнила, что Андрей любил запах ландышей. Первый его «взрослый» подарок ко дню ее рождения — духи «Ландыш». «Он с детства безумно любил меня. Надо только взяться за него как следует, и он снова мой…»

«Мне нечего тебя учить, — вспомнились ей наказы Ольги Иннокентьевны. — Пусти в ход все и привези, привези мне его в Москву! Предупреждаю: соперница у тебя есть, но это до тех пор, пока он не увидел тебя. Увидит, и, если захочешь, Андрей наш». Неожиданно для Неточки Ольга Иннокентьевна уткнулась ей в плечо и горько заплакала.

Проплакавшись, она рассказала, что дед писал об Андрюшиной невесте: «Она агроном, девица видная, серьезная».

— Да и тебе, доченька моя любимая, тоже пора замуж, а лучшего, чем Андрей, мужа не найти… Не найти! — убежденно повторила Ольга Иннокентьевна.

Неточка поняла: Андрей как муж действительно очень удобен: «И в турне можно ездить, и дом открытый, и отец генерал, и мать — женщина свободных взглядов. Хорошо после гастролей вернуться под родную кровлю… А тот случай… — она улыбнулась. — Вымолю прощение. Скажу начистоту: глупое девичье любопытство, кто перед богом не грешен… Андрей великодушен, добр…»

Опрыскивая себя из пульверизатора духами «Ландыш», она любовалась своим телом, отраженным в зеркале.

Андрей злился на себя за то, что уступил настояниям Веры и пошел к Неточке. Зачем? Легкомысленна, лжива. Можно ли забыть сцену у Никитских ворот?.. «Теперь уж тебе не в чем больше отказывать мне, моя златокудрая Диана!..»

Как это было подло, низко… Ведь она же заверяла меня, что… А, ну ее к дьяволу!.. Полгода не виделись, и хорошо. Ведь ничего же, ровно ничего не осталось, кроме стыда за нее и презрения…» — так он думал, идя к Неточке. И в то же время ощущал дрожь в коленях. Да, ничего не поделаешь: ему хотелось увидеть Неточку… Это бесило Андрея, унижало его в собственных глазах.

Он пытался разобраться: «Почему? Оскорбленная гордость? Ненависть? Не то, не то». Андрей почувствовал, как в его душе, откуда-то из глубины, поднимается, подступает к сердцу невыносимая мука.

«К черту! — чуть не вскричал он. — Бездушная! Пустоколосая!»

Андрей решительно постучал.

— Войдите, — не сказал, а пропел высокий, звонкий голос.

Неточка стояла у окна, чуть склонив голову, вытянув вперед руки. Она прекрасно продумала и прорепетировала сцену встречи. Но если Неточка знала Андрея, то и Андрей знал ее. «У окна встала с умыслом — солнце золотит волосы…»

Он остановился у порога и молча смотрел на нее. Неточка поняла, что репетицией многое не предусмотрено, и с отчаянной решимостью кинулась к Андрею с криком: «Дрейкин!» (так раньше любила она называть его), обняла за шею и повисла, уронив голову ему на грудь. С поджатых ног со стуком свалились на пол атласные туфельки.

— Дрейкин! — чуть тише повторила Неточка, и Андрей почувствовал с детства знакомый ему запах ландыша. Он напрягал мышцы, чтобы не обнять ее. «Актриса… фокусы!»

— Надень туфли и встань как следует, — тяжело дыша, выговорил наконец Андрей.

Пряча недовольство под кроткой улыбкой, Неточка постаралась вложить в свои слова всю искренность, на какую была способна:

— Прости меня, Дрейкин. Но пойми, ведь я же люблю тебя… Я так измучилась… Мама просила поцеловать тебя…

Андрей сделал вид, что не слышал последних слов.

— Как мать? Отец?

Неточка опустилась на край кровати.

— Садись, — с грустью произнесла она и указала место рядом. — Стулья тут как булыжники.

— Стулья как стулья… — Он присел на кровать, хотя ему казалось, что удобнее было бы сидеть на стуле. «Возьму письмо и уйду…»

— Мамочка очень, очень просит тебя вернуться в Москву. — Неточка молитвенно сложила руки. Андрею показалось, что ее глаза наполнились слезами. — Письмо там, — Неточка вытянула тонкую руку по направлению к столу. — Вон там, где ландыши… Помнишь ландыши, Андрюша?

Неточка сидела, положив ногу на ногу и играя болтающейся на кончиках пальцев туфелькой. Вдруг туфелька упала на пол, и Андрей увидел узкую розовую ступню.

Пока Неточка рассказывала о матери и об отце; он смотрел на стол со знакомыми ему безделушками. На видном месте, в хрустальном стакане с колокольчиками, точно отлитыми из белого воска, красовалась веточка ландыша. На Андрея нахлынули воспоминания: все, что он любил с детства…

Неточка заметила, как суровость на лице Андрея растворяется, тает… «Еще немножечко — и ты мой, мой!»

— На одном концерте я познакомилась… Ну, ты знаешь, с кем, я тебе писала… Я сказала ему, что ты мой жених, что мы с детства любим друг друга, но что мы в разлуке, что ты здесь и я измучилась… Пойми и прости меня, Андрюшенька… Это была страшная ошибка, которую я искупила страданием… — Неточка положила руки ему на плечи и, закинув голову, подставила полураскрытые губы. — Ну же, ну, Андрюша.

Андрей вскочил.

— Не лги! Не верю я тебе! Не верю! — Он ясно видел ее всю, с ее вечным притворством и грубой чувственностью.

— Я пришлю за письмом, — выкрикнул он уже в дверях.

Растерянная и взбешенная Неточка кинулась было за ним, но остановилась… Через минуту вошел Иван Иванов и иронически улыбнулся: он видел, что его «хозяйка» потерпела поражение.

— Ну, мой дорогой фейерверк… — примирительно начал он.

— Дурак! Старый идиот! — пронзительно закричала Неточка.

Администратор попятился к двери и только у порога залепетал жалобно и кротко:

— Дурак… Старый идиот… Верно, я старый идиот… Бей меня по идиотской лысой голове! Да, тысячу раз дурак, что пустил к тебе этого целинно-залежного хама…

— Убб-и-и-рай-ся к ччер-ту-у-у!

Глядя на нее, Иван Иванов — в который уже раз! — подивился тому, как быстро может это нежное существо превращаться в фурию.

— К черту, к черту! — вскинув над головой сжатые кулачки, неистово топала ногами Неточка.

— Иду, иду, мой ангел, — покорно заговорил Иван Иванов, приближаясь к ней. — Вот я и пришел к своему очаровательному черту… — И решительно обнял Неточку. — Успокойся, моя бедная девочка! Обидели тебя, мою доверчивую, светлую горлинку…

Неточка как-то вдруг вся обмякла и, опустив голову на плечо утешителя, заплакала — тихо и горестно, как плачут глубоко обиженные дети.

— Ну не плачь, не плачь, маленькая. Уже приехал твой аккомпаниатор и ждет сигнала, чтобы зайти… В этой дыре даже и инструмента нет, все приезжавшие до нас пели под баян… Придется и тебе…

— Под ба-а-ян? — всхлипывая, спросила Неточка и подняла мокрое от слез лицо. В глазах ее было столько страдания, что у влюбленного толстяка заныло сердце.

— К сожалению, детуленька, под баян… Успокойся, приведи себя в форму… О чем ты горюешь? Ты Аннета Белозерова, которой принадлежит весь мир! А что тебе даст твой агроном? Ну такой ли муж и друг нужен тебе? Что он такое? Мелочь! Червяк навозный! Зачем он нам? Мы свободны… Нам рады всюду. Ты ехала в эту дыру, мечтала о любви… Ласковое, нежное дитя! Эти грубияны — разве они понимают любовь? Перед тобой весь мир! Теперь, радость моя, переоденься в рабочий костюм, а я побегу за аккомпаниатором. Он очень милый парень, лучший пианист в Бийске. Бедняга будет счастлив аккомпанировать тебе хотя бы и на баяне. Договорились?

Неточка кивнула головой.

«Концертный зал» — старая длинная столовая для трактористов, она же и «клуб механизаторов» — был переполнен. Люди толпились у окон, рассчитывая услышать, а может быть, и увидеть певицу хотя бы одним глазком.

Витька Барышев стоял на контроле и то и дело хватал «зайцев».

— Витенька, пропусти… Ну, хоть на порожек! — умоляли «зайцы» из-за двери.

— Ни на полпорожка!

Какими несчастными чувствовали себя эти незадачливые поклонники искусства!

За ярко освещенными окнами сразу же начинался выгон, степь. Холодная, темная, с секущим косым дождем ночь укрывала и МТС, и ближние горы, и большое село Предгорное. Тихо в опустевшем селе, еще тише в степи. И из села, и с полевых станов люди собрались на концерт московской певицы — такие новости распространяются здесь с быстротой телеграфа. Пусть завтра предстоит какой угодно тяжелый труд под проливным дождем, на пронизывающем ветру, но сегодня весь вечер слушать и наслаждаться! Спектакль, концерт, кинопередвижка — большое, радостное событие в отдаленной Войковской МТС.

Неточка, сидя в своей «уборной», в уголке за печкой, отгороженной ситцевой занавеской, нервничала. Она все еще не могла оправиться от перенесенного удара. Но быть прекрасной во что бы то ни стало, показаться во всем блеске, не уронить своего достоинства, петь так, чтобы очаровать всех и «его» первого, — этого Неточка хотела страстно. И знала, что петь будет с таким же подъемом, как пела в самых лучших концертах. «Казнись, смотри, кого отвергаешь!»

Покончив с прической, Неточка стала пристально рассматривать лицо. Сознание незаурядной своей красоты всегда успокаивало ее. Иван Иванов стоял за ее спиной, держа наготове длинное, затканное серебром платье.

— Ну, и кто, кто может конкурировать с тобой?! — замурлыкал он, встречаясь в зеркале со взглядом Неточки.

— Клипсы! — приказала артистка.

Покорный администратор повесил платье, вынул из футляра жемчужные подвески и с ловкостью театральной костюмерши прикрепил зажимы к розовым мочкам ее ушей.

— Ах, этот жемчуг только для тебя! — вынув из футляра двойную нитку жемчуга и окружая им белую шею, разливался Иван Иванов.

— Брильянты тоже неплохо, — небрежно отозвалась Неточка, словно не замечая услуг администратора, поворачиваясь и осматривая свой убор.

— Ну, брильянты! — в сладчайшей улыбке расплылся Иван Иванов. — Не беспокойся, моя радость, твой верный друг достанет тебе такие брильянты, каких никто не имеет!

— Кажется, хорошо? — спросила Неточка и поднялась со стула. Быстрым движением плеч она сбросила белую пелерину и вытянулась во весь рост.

— Сама весна! Чудесная северная весна! — зашептал Иван Иванов, замирая от восторга.

…Вера и Андрей вошли в переполненный зал.

— Вера Александровна, Андрей Никодимович! — крикнул им Боголепов. — Я занял для вас места. Страсть как люблю музыку! Когда слышу, самому запеть, заиграть хочется.

— А вы бы когда-нибудь спели, Константин Садокович.

— Что вы, что вы, Вера Александровна! Какое уж пение перед посевной. Вот соберем урожай, ну тогда, может быть, на радостях… — засмеялся Боголепов.

Вера говорила с директором и следила за лицом Андрея. Тревога сжимала ее сердце.

…Иван Иванов, одетый в щегольской смокинг с белоснежным крахмальным пластроном, и баянист, бледнолицый, болезненного вида молодой человек, вышли на сцену.

В «артистическую» к Неточке долетел самоуверенный тенорок администратора:

— Начинаем наш концерт из цикла «Московские артисты — деятелям целинно-залежных земель». Первым номером нашей программы… — Дальше Неточка уже не слышала. В «глазок» занавеса она осматривала переполненный зал. Увидела Андрея и рядом с ним смуглую, гладко причесанную, скромно одетую девушку. «Ничего особенного…» Глаза шмыгнули дальше и остановились на атлетически широких плечах Боголепова, на глянцево-черных его волосах, на классическом профиле.

«Дьявольски красив!» — определила Неточка и, подойдя к зеркалу, сделала поклон, слегка улыбаясь своему отражению.

Пока пианист играл вступление к «Руслану и Людмиле», Неточка репетировала «выход на сцену»: небрежный, даже равнодушный взгляд в сторону Андрея и лучезарная улыбка — публике.

«Конечно, я еще с ним встречусь. Должен же он получить мамино письмо и посылку… — думала она об Андрее, а в глазах неотступно стоял величественный профиль черноволосого красавца. — Андрей перед ним — цыпленок! Но откуда в этой дыре такое чудо?»

— Ну, радость моя, сейчас твой выход, — прервал ее мысли втиснувшийся в закуток администратор.

— Как, Иванчик? — спросила Неточка, чувствуя, что сердце ее, как всегда перед выходом на сцену, мучительно замирает: певица ждала «дружеской поддержки» и, конечно, получила ее.

— Кажется, если бы ты и захотела, то не могла бы стать прекрасней. И знаешь, здесь хоть и порядочная дыра, но этот твой концерт будет иметь большое значение. Я договорился. Наше выступление будет зафиксировано на официальном бланке, за подписью начальства, с печатью. Понимаешь? «Артистка Аннета Алексеевна Белозерова выступила перед работниками целинно-залежных земель». Это для твоего рабочего профиля что-нибудь да даст.

Аплодисменты стихли.

— Пошли! Что на первое? Антониду? — спросил Иван Иванов.

Неточка кивнула.

Когда певица с опущенными ресницами, в парчовых туфельках возникла перед зрителями, словно серебряное облачко, опустившееся на землю, по залу пронесся гул одобрения.

Иванов объявил номер, сделал шаг назад и, призывая публику к аплодисментам, так усиленно захлопал в ладоши, что даже присел, чем и вызвал дружный смех в зале.

Певица подняла черные, загнутые вверх ресницы и взглядом, наивно-задумчивым, уже в образе Антониды, кротко посмотрела на публику и легким кивком головы дала знак аккомпаниатору.

Не о том скорблю, подруженьки,

Я горюю не о том,

Что мне жалко воли девичьей,

Жаль покинуть отчий дом…

Мелодия, полная бесконечной любви, смертельной тоски и боли, наполнила зал.

Взяли в плен они родимого,

Сотворят над ним беду… —

с искренней взволнованностью пела Неточка.

Иван Иванов не видел лица певицы, но лица загорелых, здоровых мужчин, женщин, парней и девушек точно отражали каждое ее душевное движение. Все они были во власти покоряющей силы ее таланта.

Иван Иванов отыскал взглядом агронома Корнева. «Пропал, как швед под Полтавой! Да и кто устоит против такой молодости, красоты и таланта?»

…Чтобы не мучить Веру, Андрей твердо решил, не смотреть на Неточку, а только слушать. «Но как же она правдива и искренна в искусстве! И как все это уживается с грязью и подлостью?» Андрей не удержался и взглянул на Неточку. Как и все в зале, он увидел прелестное лицо, грустное и трогательное.

Вера следила за Андреем. «Я не существую для него. И зачем я заставила его идти на этот проклятый концерт!» Вере казалось, что их будущее счастье летит в пропасть. Желание отвратить несчастье охватило ее с такой силой, что она порывисто прижалась к плечу Андрея. Андрей повернул к ней невидящие глаза и показался далеким и чужим.

…Неточка не была начинающей актрисой, которая в увлечении не различает отдельных зрителей, а видит перед собой только сплошную многоликую массу. Исполняя арию и передавая точные, тысячу раз выверенные оттенки чувства, она видела смятенные глаза Андрея, подметила ревнивую зависть на тонком смуглом лице его соседки и откровенное умиление красавца великана. И в придачу к общей обворожительной улыбке она — специально для неистово аплодирующего атлета — наклонила голову, придавая этому своему поклону сугубо интимное выражение.

— Вот это да! Вот это поет! — услыхала Неточка слова, сказанные Андрею атлетом. — Бис! Браво! — кричал он, хлопая огромными ладонями.

Из-за спины раскланивавшейся певицы вынырнул сияющий администратор и объявил, что Аннета Алексеевна исполнит арию Людмилы из оперы «Руслан и Людмила».

Слова конферансье вызвали новую овацию.

Все, затаив дыхание, ждали первых звуков хрустально-чистого голоса.

И снова, опустив глаза, Неточка робко и стыдливо запела:

Под роскошным небом юга

Сиротеет твой гарем.

Возвратись! Твоя подруга

Нежно снимет бранный шлем.

Неточка торжествовала, задержав взгляд на Андрее: «Вот и снова ты в моих руках, Андрюшенька! Захочу — и никуда ты от меня не уйдешь!»

О мой милый Руслан,

Я навеки твоя!..

Теперь ее взгляд был устремлен на черноволосого атлета. Никогда еще ни один мужчина не производил на Неточку такого сильного впечатления. Точно из бронзы отлитый, великан заслонил от нее и Андрея и весь мир.

Концерт шел без антракта. Неточка удалялась на минутку и снова возвращалась. Лишь дважды сменял ее баянист вальсами.

— Не устала, соловушка? — спросил ее Иван Иванов, когда артистка вошла в закуток и села перед зеркалом. Она отрицательно качнула головой и спросила:

— Что за девушка сидела рядом с Андреем?

— Та самая, что толклась у него в комнате, когда я заходил к нему.

— Его любовница?

— А я знаю?

— А этот… — с деланным равнодушием спросила Неточка.

— Который этот? — В глазах Иванова мелькнуло беспокойство.

— Ну, такой огромный, черный, рядом с Андреем?

И, хотя она сказала все как бы между прочим, чуткое ухо администратора уловило в звуках ее голоса нечто большее, чем простое любопытство.

— Этот библейский Голиаф, который с таким азартом аплодировал тебе? — Проницательный толстяк взглянул на Неточку в зеркале и шутливо погрозил ей пальцем. — Проказница! Ой, проказница! Это директор эмтээс Боголепов. Говорят, гроза всех молодых женщин района…

— То есть? — Неточка быстро повернулась к своему оруженосцу и посмотрела на него с таким откровенным любопытством, что догадливый толстяк негромко свистнул.

— То есть по себе можешь судить, какое впечатление он производит на женщин, — лукаво отшутился администратор, а сам подумал: «Надо немедленно увозить ее отсюда». — Береги свои силушки! — сказал он вслух. — Я думаю объявить сейчас «Широка страна моя родная». А на сладкое «Едем мы, друзья». И завтра утречком — в Бийск. Там у меня запланировано…

— Иди объявляй!

Концерт окончен. Вера поднялась со стула.

— Ты проводишь меня, Андрюша?

Андрей рассеянно взглянул на нее.

— Да, конечно.

Обида и унижение горьким комом подкатывались к горлу Веры. Да самого Предгорного шли молча.

— Ты, может быть, хочешь пойти к этой… Белозеровой? — сдавленным голосом спросила она.

— Нет, пойду домой.

— Зачем ты лжешь мне?! — вспылила Вера. — Ты, конечно, пойдешь к ней! Пойдешь! — выкрикнула Вера и, низко наклонив голову, побежала к калитке.

— Вера! Ве-ро-чка! — Андрей устремился за ней. Вернуть ее, объяснить все, что его мучает! Но калитка была уже заперта. — Этого еще не хватало! Это черт знает что такое! — твердил он, вконец расстроившись.

Певица и администратор остались одни.

— Ну, малютка, пойдем.

— Куда?

В зале слышался топот выходившей публики.

— Как куда? В целинно-залежный отель!

…Неточка шла быстро. Расстроенный администратор еле поспевал. Он отлично понимал душевное состояние актрисы.

Она вошла в комнату и молча остановилась у порога.

— Ну, птичка моя, раздевайся, будем ужинать.

— С кем? — зловеще-тихо спросила Неточка.

— Как с кем? С любящим, верным твоим Иванчиком, мое солнышко… Надо будет и аккомпаниатору подбросить парочку бутербродиков. Бедняга так старался…

— Это безобразие! — закричала Неточка, давая полный простор своему возмущению. — Я думала, хоть поблагодарить зайдут!

— Ты все время забываешь, радость моя, что это тебе не Ялта, не Свердловск и не Тбилиси. Это же целинно-залежные земли! Одна их туалетная комната чего стоит! Ты видела их туалетную комнату? — Иван Петрович спешил хоть как-нибудь рассеять мрачное состояние Неточки.

— Замолчи!

Иван Иванов сник.

— Вот что… — Поднимаясь с табуретки и глядя на растерянного «друга», она закончила властно: — Сейчас же иди к этому… Ну… — она нетерпеливо щелкнула пальцами, — к Боголепову и скажи ему, что я хочу его видеть. Пусть сейчас же придет ко мне.

— Но, дорогая моя детка…

— Ивва-а-но-овв! — раздельно и властно произнесла Неточка и так угрожающе посмотрела в покорные глаза несчастного толстяка, что тот задрожал.

«Вот с таким же лицом в Москве она войдет в дирекцию, вытаращит свои синие глазищи и скажет: «Дайте мне другого администратора. Этот толстый Иванов меня раздражает! Я не могу с ним работать!»

— Ну, дай я хоть лакировки сниму, ведь темно же, грязь!.. — пробормотал Иван Петрович.

— Мма-а-рш! — крикнула Неточка и с неожиданной силой вытолкнула администратора за дверь.

Иван Петрович, очутившись в темноте холодной ночи, зябко поежился, второпях влип в какую-то жижу.

«Запорол лондонские лакировки!» — с сокрушением подумал Иванов, но, вспомнив о своей миссии и подумав о взбешенной Неточке, он забыл о лакировках.

…Боголепов жил в таком же новеньком, пахнущем смолой, бревенчатом и тоже еще не обставленном домике, он сидел за немудреным дощатым столом. Иван Петрович невольно залюбовался обнаженными плечами и руками «Голиафа» с тугими, выпуклыми мускулами. Защитная праздничная гимнастерка и узкий кавказский пояс висели на спинке простой железной кровати.

«Голиаф» улыбался всем своим крупным прекрасным лицом. Как видно, он только что с аппетитом поужинал: на столе стояла тарелка с остатками соленых огурцов и помидоров.

Боголепов, очевидно, все еще пребывал под впечатлением изумительного концерта и прочитанного письма от жены, писавшей, что у него родился давно ожидаемый им сын… «Я его назвала Константином», — писала еще слабой рукой Елизавета Матвеевна.

— Добрый вечер и приятного аппетита! — вкрадчиво сказал Иван Петрович, снимая шляпу, и, осмотревшись, бережно положил ее на некрашеный подоконник.

— Добрый вечер!

— Ну как вам понравился наш концерт? — загадочно улыбаясь, спросил Иван Петрович.

— Знаменитый концерт! Я буду прямо говорить — обалдел! Меня как обухом по голове ударили!.. — восторженно заговорил Боголепов.

— Очень, очень рад! — все так же льстиво улыбаясь, заговорил Иван Петрович, относя восторг великана к его увлечению артисткой, и решил прямо приступить к делу. — Я пришел к вам вестником радости, — сказал он, придвигаясь ближе, понижая голос и оглядываясь, не слышит ли их кто. Но, удостоверившись, что они одни, Иван Петрович осмелел: — Анна Алексеевна приглашает вас к себе…

— Что? — Боголепов перестал улыбаться и серьезно посмотрел на улыбающегося администратора.

— На рандеву… — пояснил Иван Петрович.

— Ч-то-о та-ко-е? — Константин Садокович поднялся с табуретки и, выпрямившись во весь богатырский свой рост, сверху вниз взглянул на маленького толстяка.

Поднимаясь, Боголепов для чего-то взял со стола письмо жены и сунул его в карман штанов.

— Ну, рандеву — свидание то есть, — снисходительно пояснил Иван Петрович.

— Свиданье? Это зачем же? — сказал Садокович, краснея так, что могучая шея налилась кровью, побагровела.

— Странный вопрос!.. Зачем молодая красивая женщина ночью назначает свидание молодому красивому мужчине?! Она ждет вас в комнате для приезжающих…

— Во-о-о-он! — во всю глотку рявкнул Константин Садокович и с таким грозным видом и так быстро шагнул к помертвевшему от страха администратору, что он опрометью кинулся к дверям, позабыв на подоконнике дорогую итальянскую шляпу. — Сводник!.. Жирная сволочь!

Иван Петрович не помнил, как он перепрыгнул через все ступеньки крыльца, как несся через грязь в кромешной темноте ночи.

И хотя от природы администратор был до чрезвычайности нахален, но нахальство его не заменяло ему храбрости: даже захлопнув наружную дверь и вскочив в комнату к Неточке, Иван Иванов все еще продолжал дрожать, испуганно озираться и прислушиваться, не гонится ли за ним озверевший великан Боголепов.

…Андрей знал, что сегодня он не уснет, и потому не торопился домой. Его больно ранили слова Веры. «Ей нет дела до того, что мне трудно…» Он силился понять, почему ему трудно, и не мог. Ясно было только одно: трудность в Неточке, и эта трудность возникла сегодня, на концерте. «Зачем она приехала? Любит? Любит! Что же «тогда» случилось с ней? А если и в самом деле то была ошибка? И ведь есть в ней хорошее, есть!» Андрей зло усмехнулся. «Вот теперь и мучайся… И пусть… Может быть, только пройдя через это, ты и станешь такой, какой я знал тебя раньше, какой верил…»

Ему вдруг показалось, что он обязан сказать ей все это. Именно он и именно теперь, когда между ними ничего уже быть не может. «Открыть ей глаза на самое себя. Помочь… Ведь никто этого не сделает так, чтобы она поверила, поняла всю свою мерзость. А какая, какая была хорошая!..» Он круто повернул к дому для приезжих. Приняв решение, Корнев почувствовал, как владевшее им весь вечер беспокойство исчезло.

Андрей действительно знал и хорошее в Неточке. Знал, как никто, с детства. Это хорошее были ее исключительная доброта, участливость в чужом горе, готовность в любую минуту помочь всякому.

Еще девочкой за ее склонность лечить всех, начиная от кукол и котят, звали ее «наш семейный доктор». В семилетнем возрасте, не умеющая плавать, весною она бросилась в ледяную воду за слепым щенком — утонула бы, если бы ее не спас Андрей.

«И так она прижимала его к груди!..» Все, все вспомнилось, покуда шел к ней Андрей Корнев.

Неожиданно за своей спиной он услышал тяжелый, хлюпающий по грязи бег человека. Кто-то точно спасался от погони. Андрей невольно отступил в сторону. Мимо пронеслась странная фигура. Он заметил, как развевались полы пальто, тускло мелькала голая голова. Андрей вдруг признал администратора.

«Что случилось? Может быть, с Неточкой что-нибудь?» Издалека он услыхал, как в доме для приезжих хлопнула дверь, — это вернулся Иван Иванов. Окна Неточкиной комнаты были освещены.

Андрей подошел и заглянул в одно из них: занавеска была задернута, виднелась только верхняя часть бревенчатой стены. На стене закачалась широкая темная тень. Андрей понял: администратор сел.

Ему стало неловко, что подсматривает, и он тихонько отошел от окна. Очень хотелось зайти и поговорить. Андрей в нерешительности присел на крыльцо.

Потеплело. Заморосил дождь, с полей потянул густой, влажный весенний ветер. Чудился в нем и горьковатый дух прошлогодней полыни, и прель осинового листа, и еще что-то неуловимо терпкое и волнующее, как первый подснежник, пахнущий не то волглой, холодной еще на глуби землей, не то пресной зеленью только что родившейся травы. Поскрипывал жестяной флюгерок на коньке крыши. «Боголепов украшает все новые дома флюгерками, — мелькнуло в голове Андрея.

Свет в Неточкиных окнах погас. Дождь усилился. Андрей вернулся домой, зажег лампу и долго ходил по комнате. Потом взялся было за книгу, но читать не смог. Когда проснулся, солнце уже светило вовсю, а лампа еще горела. Андрей потушил ее и поспешно вышел. «Пойду к ней!..» Недалеко от дома для приезжих столкнулся с Боголеповым.

Лицо директора светилось таким восторгом, столько в нем было гордости и радости, что Андрей, как в первую встречу, невольно залюбовался им.

— На ловца и зверь, Андрей Никодимович! Я к вам. Поздравьте, сын родился! Понимаете, сын! Лизок пишет: крупный, здоровый, плачет басом — вылитый я! — Боголепов схватил агронома за плечи и в приливе чувств легонько сжал его.

Андрей качнулся, но устоял, а Боголепов все говорил и говорил без остановки:

— Первые-то две — девочки, а вот сейчас — сын. И Лизок назвала его Костей… Константин Константинович! Еще вчера, после концерта, хотел было сбегать к вам, да толстый дьявол всю мою радость испакостил… Понимаешь, явился звать к этой…

— Кто? К кому звать?

Боголепов снял тяжелые руки с плеч агронома. Сияющее счастьем лицо его померкло, налилось кровью.

— Да этот самый администратор, Иван Иванов, как написано в афишке. Я так озлился, что, буду прямо говорить, чуть не отвалтузил подлого сводника. Его счастье, что удрал со своей шлюхой, а то я бы и отделал их!

— Кто удрал? — страшась догадки, спросил Андрей.

— Да эти артисты! Я буду прямо говорить, вот уж именно «артисты»!

Андрею, казалось, дали пощечину — такой он ощутил стыд.

— Это, я тебе скажу, такие типы, такие… Идем в контору, по дороге расскажу.

Пошли.

— Понимаете, ночью вваливается ко мне этот толстый плешивый негодяй и приглашает к певице на свидание. По правде сказать, я еще на концерте заметил, как белобрысая шельма подмигивала, когда пела, но мне это как-то тогда ни к чему было. Думаю, по ходу действия, по игре положено. И вдруг… — и Константин Садокович подробно рассказал о ночном визите администратора.

«Так вот почему он бежал!» Лицо Андрея запылало.

— А какова стерва! Такая любого доброго человека и головы и совести лишить может! А ведь девчонка! Совсем еще девчонка! Я ей в отцы гожусь! — бушевал Боголепов. — Сколько к нам приезжало артисток — и ничего подобного! Чудесные люди, святое дело делают! А это… Их счастье, что спозаранку удрали, я бы им…

— Уехали? — Андрей все еще не верил этому.

— Улизнули, черт бы их побрал! Толстый этот сводник чуть свет разбудил Марфу Дормидонтовну, а Дормидонтовна в четыре часа растолкала Ваську. Васька ко мне: «Артисты срочно требуют машину!» Я говорю: «Вези их ко всем чертям! И прихвати вот эту шляпу, толстяк-то шляпу забыл». Да что с вами?

— Всю ночь… читал… — Андрей опустил глаза.

— Ночью спать надо. Сегодня у нас, я буду прямо говорить, дел выше головы… Да, там этот толстяк посылку какую-то для вас оставил. Вчера, говорит, не успел передать. У Марфы Дормидонтовны посылка. — Боголепов помолчал. — А она все же хоть и распутная, а как поет, как поет! Ну, да черт с ней!.. Я, Андрей Никодимович, в бригаду Маши Филяновой, — уже обычным тоном заговорил Боголепов. — На всякий случай кое-каких запасных частей думаю подбросить: соревнование, сами знаете…

Андрей ничего не ответил и направился к себе.

«Ушел к ней! И весь вечер был не со мной, а с ней…»

Захлопнув и закрыв на засов калитку, Вера вбежала в сарай, упала вниз лицом и заплакала. Плакала она так громко, что ее всхлипывания были слышны на улице. В отчаянии Вера билась головой о что-то твердое, кусала губы и все-таки не могла умерить боль. По улице проходили люди: то предгорненцы возвращались с концерта. Потом стало все тихо.

Никогда еще Вера не испытывала такой острой, такой унизительной горечи и бессилия. Вся ее природная гордость, вся женская сущность была оскорблена, потрясена до онемения.

«Что мне теперь делать? Уехать!»

— Да, уехать, — вслух сказала Вера.

С распухшим, обезображенным лицом, полуслепая, вошла в конюшню. Курагай заржал, привычно потянулся к ней замшевыми, пахнущими сеном губами: ждал ласки. Вера толкнула жеребца в бок, вывела из конюшни и заседлала.

Мысли все время возвращались к Андрею, и как она ни прогоняла их, ничего не могла поделать: «Сейчас они целуются».

С трудом Вера села в седло и выехала со двора. Разве могла она видеть теперь Андрея? Никогда!

Конь не понимал, куда так рано направилась его хозяйка и почему она не правит поводьями. На одном из отворотков дороги Курагай остановился. Вера сердито пнула его стременами, и он снова пошел, не зная куда.

В стороне темнели громады гор. В канавах шумела вода. От полей несло живительным духом талой земли. Но ничего этого Вера не видела, не ощущала. Ссутулясь, с опухшим от слез лицом, она сидела в седле, точно захлебнувшаяся болью.

Часть вторая

Глава I

С оглядкой, с продолжительными «отзимками», но все же шла на Алтай весна. Робкие ее шаги были заметней на солнечных склонах гор. Мертвенной синевой там наливались снега. Неожиданно, в одну ночь, оголялись гребни и гривы и дымились парком: земля «раскрывала глаза», дышала легко и радостно, как проснувшийся ребенок.

Страстный охотник Витька Барышев показывал на свои густо высыпавшие веснушки:

— Пришла! Вот она, голубушка! Видишь, как испятнала…

Он клялся, что на хребте у Соснового холма уже затоковали косачи, запели глухари.

— Своими глазыньками, собственными ушами… Шалашей наделал, в любой садись… Птицы — тьма! А уж токуют, бьются — не растащишь!

И сам Витька — с горящими глазками, с порывистыми тостами — напоминал ошалевшего от весны токующего тетерева.

Андрей не мог больше выносить одиночества. Но и на людях было ему трудно. Даже с Матильдой, относившейся к нему по-матерински, он чувствовал себя неловко, казалось, старуха догадывалась о чем-то и связывала брошенное в огонь розовое душистое письмо с приездом Неточки, и ее концерт — с нелепой размолвкой Андрея с Верой.

Из сборного домика, в котором он собирался поселиться с Верой, Андрей вернулся в узенькую комнатушку в конторе. Со стыдом и болью вспоминал он теперь, с каким радостным волнением вносили они с Верой в «свой дом» свою первую мебель: стол и два стула.

«Хоть бы сев скорее…»

Россказни Витьки о начавшихся токах подогрели Андрея: «Схожу-ка я в горы, весну послушаю, постреляю, забудусь…» Но собирался он на ночь к Сосновому холму без обычного охотничьего волнения: что-то словно надломилось в его душе.

«Но почему, почему я не удержал ее тогда?.. Господи, как ужасно, как глупо получилось все!»

…Подъем шел широкими, частью открытыми, но больше заросшими осинником еланями. Терпкий, чуть внятный душок струился от поголубевших голых осин, весенней свежестью и влагой пахнул пронизанный южным ветром снег. Узкой тропкой Андрей медленно поднимался в горы. Солнце падало за хребет, тихо было в лесу. Чуть слышные, долетали сюда мерные хлопки генератора, однако они не только не нарушали, а как бы подчеркивали предвечернюю тишину леса. Вскоре пропали и эти последние звуки: осинники, березняки, овраги полонили охотника.

Андрей лез выше и выше. Ему стало жарко; он снял шапку и расстегнул меховую куртку, но не остановился, не присел: физическим напряжением прогонял он то, что все время не давало ему покоя, как бы убегая от самого себя.

Теперь по обе стороны тропинки теснились уже не осины, а высокие гладкоствольные березы. Берестяная рубашка на них по-весеннему залоснилась, порозовела — в оживающей сердцевине деревьев двинулись соки. Андрей знал, что достаточно выстрелить в березу дробью или сделать легкий надрез ножом, и тотчас же из раны польется сладкий пахучий сок: пей сколько хочешь. Но он этого не сделал, хоть и мучила его жажда. Казалось, он сознательно причинял себе физические страдания, чтобы заглушить душевную боль.

За последним поворотом открылся Сосновый холм — глухой массив с высокими, точно из меди выкованными, вековыми деревьями в мохнатых густо-зеленых шапках. Вокруг лежали сугробы. «Наврал Витька! Какие еще тока!»

И вдруг охотничье ухо уловило какое-то бульканье. «Тетерев? Нет, ручей… Нет, тетерев. Конечно, тетерев!» Андрей невольно прибавил шагу. Задыхаясь, он уже почти бежал по тропе. За одним из поворотов тропинки, на солнечном припеке, увидел обнажившийся из-под снега скалистый утес.

«Ручей!»

Андрей с наслаждением опустился на пень.

Рожденный на крутом горном склоне первый весенний ручей вырвался из-под снежной толщи. Прозрачно-чистый, прыгая с уступа на уступ, он устремлялся в долину.

Ручей звенел у самых ног Андрея. Узенькое ложе его было усыпано белыми камешками кварца. Ударяясь о них, крохотные волны издавали музыкальный плеск, так похожий на бульбуканье токовавшего тетерева. Но это не только не огорчило охотника, а, напротив, обрадовало и взволновало его.

Андрей долго слушал детски милый лепет ручья, представлял себе, сколько препятствий встретится на пути этого первого гонца весны, как будет уходить он в глубь снежных надувов, обегать мертвые валуны, скрываться и между кочек, и в земле, чтобы снова вырваться на поверхность и звенеть молодым, победным звоном.

…По рассказам Витьки Андрей безошибочно нашел его становье — тепло укрытый лапником балаган, в котором охотник собирался коротать весенние ночи, и несколько «засидок» — шалашей вблизи обнажившихся из-под снега полян.

Андрей улегся на душистый лапник, закинув руки за голову, но лишь только он смежил глаза, как из темноты тотчас же возникло лицо Веры.

«Не усну… И сегодня не усну…»

Андрей решительно поднялся и принялся собирать сушняк. Он любил огонь в лесу и всякий раз, когда бывал в нем, раскладывал костер. Еще с детства ему запомнились слова деда-партизана: «С огнем в лесу, как с близким другом: от него и тепло и на душе радостно…»

Но сейчас и костер не радовал Андрея.

«Зачем ты лжешь мне?!» — вспомнил он слова Веры и ясно представил себе, как она, наклонив голову, побежала к калитке.

Андрей швырнул сосновый пенек в пламя, и огонь золотым роем взметнулся выше балагана.

Он посидел еще немного, разбросал головни, затоптал угли и снова лег.

Тихий Сосновый холм ожил: закачались, зашумели деревья, влажный южный ветер заметался меж высоких рыжих колонн. Андрей выглянул из балагана. Тучи завалили небо; слышно было, как падали тяжелые комья снега с ветвей. Потом зашуршал по кронам сосен теплый спорый дождь. Не переставая, он шел несколько часов и стих только перед рассветом. Когда Андрей вылез из балагана, небо расчистилось. У темной стены Соснового холма запылала крупная, отменно яркая звезда. «Утренница! — вспомнил Андрей дедово название Венеры. — Теперь уж скоро».

И вдруг издалека, с большого мохового болота, полились серебряные звуки, словно через все небо потекли прозрачные ручьи. Чище и чище льются на весь лес ликующие звуки: то проснулась прилетевшая этой ночью первая стайка журавлей и протрубила утреннюю свою побудку.

Пора!

Андрей вложил патроны в ружье и, разбрызгивая мертвый жидкий снег, пошел на облюбованную с вечера гриву, где, по словам Витьки Барышева, был самый центр глухариного токовища.

Еще раз протрубил в моховом болоте журавль и смолк. Стало так тихо, как только бывает перед зарей. Андрей невольно остановился: ему не хотелось, чтобы шум шагов или даже звук его дыханья нарушали предутреннюю тишину старого леса… Стоял он несколько минут. И справа и слева захлопали крылья опускающихся тяжелых птиц. «Тетерева на ток…» — подумал Андрей, сжимая шейку ружья.

Прилетевшие птицы замерли: слушали.

«Ччууффшш!» — как боевой клич к началу единоборства, раздалось среди токовища.

«Ччууффшш!» — тотчас же отозвались разом несколько петухов и, шурша крыльями по сухобыльнику, бросились на грозный вызов. Через одну-две секунды донесся шум ударившихся грудь о грудь птиц.

Но не тетерева с их шумными драками и бурными брачными песнями привлекали Андрея. Глухари, древние таинственные птицы, — вот о ком мечтал он еще в Москве! Отец не раз говорил: «Не убивший глухаря — не охотник!» Понятно поэтому, что, когда Андрей услышал, наконец, «вступление» к глухариной песне — легкие удары верхней части клюва о нижнюю, — он забыл обо всем на свете.

Любовная песня лесного великана нежна, как шелест сухой травы. Будто бы слабая, она покрывает все звуки леса. «Шепчущая песня!» — зовут ее охотники и безошибочно различают глухариное токованье даже в ветер, под шум и скрип раскачивающихся деревьев.

Глухарь пел где-то совсем недалеко. Под его песню Андрей сделал несколько десятков прыжков и почувствовал, что певец очень близко. Сердце билось так громко, что охотник боялся, как бы оно не «подшумело» глухаря. Андрей жадно вдыхал зоревой, чистый воздух. Было еще темно, и как ни силился охотник — рассмотреть птицу не мог.

В стороне, на гриве, токовали тетерева, придушенно-хрипло хоркали пролетающие, отыскивающие самок вальдшнепы. Но Андрей не слышал ничего, кроме пения глухаря. А небо все светлело и светлело. Потом оно стало наливаться киноварью и янтарем. На полянку, на жидкий снег, упали пурпурные блики зари. Андрей уже отчетливо различал соседние кроны сосен и на самой ближней, на толстом голом суку, увидел желанного глухаря. Большая птица, веером распушив хвост и подняв голову на толстой шее, медленно передвигалась по суку: в алом пламени зари глухарь казался огромным и черным, словно вырезанным из мореного дуба.

Певец был виден теперь во всем весеннем брачном блеске: дикой ярью были налиты его малиново-огненные глаза; над карминно-красными бровями синей плавленой сталью переливались перья… Прилетевшие с рассветом глухуши стали призывно квохтать, звать его, а он пел и пел. Андрей стоял и смотрел на певца, не решаясь вскинуть ружье к плечу.

Одна из глухарок подлетела и села на маленькую сосенку так близко от охотника, что Андрей разглядел даже ее нежную пеструю грудь, отливающую палевыми тонами.

Глухарка вытягивала шею, поворачивалась к петуху то одним боком, то другим и, приспустив хвост, как-то вся приседала на качающейся под нею ветке и квохтала. Это был не то вздох, не то стон… Андрею открывалась сокровенная жизнь птиц, «тайное тайных» векового леса.

А чарующая, древняя, как мир, песня все лилась и лилась с высокой кроны сосны.

Андрей пытался уловить мелодию глухариной песни и не мог. В простой на первый взгляд, как просто все в природе, глухариной песне, в то же время ему чудилась такая поэтическая глубина, в каждом колене ее было столько тончайших оттенков, что ни запомнить, ни тем более воспроизвести ее действительно не было никакой возможности.

Неизвестно, сколько бы еще времени любовался Андрей певцом и глухушей, если бы сбоку не грянул оглушающий выстрел. Глухарь дрогнул, на секунду задержался на сучке и упал в жидкий, фонтаном брызнувший снег.

Витька Барышев, с дымящимся стволом крупнокалиберной берданки, подскочил к поверженному петуху и поднял его за поникшую голову.

Гул выстрела нарушил очарование леса. Все замерло, даже тетерева смолкли, а конопатое лицо Витьки сияло радостью. Андрей тяжело вздохнул. «Не будет покоя», — подумал он и шагнул навстречу молодому охотнику.

Никогда еще Андрей так нетерпеливо не ждал тепла, наступления настоящей весны. Он верил, что в горячке полевых работ обмелеют и тоска и боль, забудется то, что никак не забывалось сейчас. Но настоящая весна, как назло, не наступала, хотя давно прилетели крылатые ее вестники: грачи, жаворонки, журавли. А Витька Барышев видел и первых уток. Появилась даже синица, но и она, против обыкновения, не принесла на хвосте настоящей весны. День тепло, неделю холод.

— На хромом пегом быке едет нынче на Алтай весна. В прошлом году в эту пору разгар сева был, нынче без шубы и на задворки не выйдешь, — говорили местные крестьяне.

— Зато и снегов! Нынче ухватывай, сей не жалей, окупит землица-матушка!

— Мы-то спешим, да она не торопится. Будто чует целина, что доживает последние денечки; как ленивый тракторист, глаз продрать не хочет, — шутили механизаторы.

— Пусть не торопится, пусть будет поздняя, да вода спорая — верное это дело к урожаю!..

Примет незаурядного будущего урожая было много. Накопленные поколениями наблюдательных землеробов, они радовали сердца людей. И о чем бы ни говорили и колхозники и трактористы, а обязательно возвращались к посевной, к урожаю: так хотелось, чтоб после многолетней засухи припожаловал бы наконец этот долгожданный урожай-батюшка.

…Тракторные отряды вышли в поле по снегу. «Задерживать талые воды, прибивать влагу» — так говорилось в приказе директора МТС.

Радовались выезду в поле беспокойные тракторные бригады. Так радуются рыбаки перед началом путины, охотники — при сборах в тайгу. Неискоренима в душе человека весенняя тяга из жилья под просторный купол неба.

— Пусть даже померзнешь немного, зато увидишь, разберешься, что у тебя есть, чего не хватает.

Но нынче тракторные отряды мерзли в поле больше чем следует…

И вот, наконец, после нудной «сивой перемежицы» выдался безветренный, теплый вечер. Задымились, запаровали поля, залились в благословенной лазури жаворонки. Казалось, небо потрескивало от их пения. Из прокопченных бригадных станов на солнечный угрев вылезли трактористы, прицепщики, повариха; разнежились, засмотрелись на широкий простор.

Река заливала луга. За лугами, в дымчатой дреме — лес, за зубчатую его гриву садилось солнце. Пожаром запылали и облака и верхушки деревьев на горизонте. Мечтательный Саша Фарутин смотрел на синь леса, и ему казалось, что зубчатые стены его стерегут неизведанный манящий край, куда они, молодые механизаторы, должны найти дорогу. Обязательно должны — пусть с боем, с великими трудностями, но найти!

«Поход в будущее! Я — в голове колонны… — Сашка начал было складывать стихи, но, почувствовав их убогость, бросил. — Буду лучше смотреть и мечтать…»

На тополь у стана сел скворец, вытянул шейку в сторону уходящего солнца и залился на разные голоса.

Бригадир Шукайло поднял чернокудрую голову:

— Оттаял, сердяга! А то все сидел, напялив черненый свой полушубчишко на самые глаза, и думал, наверное: «С такого бы холоду сто грамм тяпнуть!»

К трактористам подошел старый чабан из колхоза «Красный урожай», пасший овец на целинной гриве.

— Чему радуетесь, мужики?

— Весеннему ворожею — скворцу, — ответил за всех бригадир.

— Да что-то они нынче ворожат, ворожат, а наворожить не могут: упирается весна, да и только. Я вот собственными глазами суслика видел. А уж если этот стервеныш макушку из норки покажет, значит, пришла она, матушка. Нынче же смотрю и не верю: «Обманет!» — Старик замолчал и тоже засмотрелся на жаркий золотой закат.

А весна на разные голоса продолжала уверять, что она пришла. Перекликались остановившиеся в полях на ночевку легкоперые казарки, радуя сердца охотников, жирным баском гоготали гуменники; со свистом, как пущенные из пращи, неслись утки разных пород. А под самым куполом неба, на широких спиралях, роняя грозный клекот, плавал властелин воздушных и степных просторов, узорнокрылый беркут-балобан. Черный, белохвостый, он в отблесках зари то занимался пламенем, то краснел, как живой флаг. Степь казалась безмерной, молитвенно тихой. В таком же безмерном покойном небе проплывали румяные облака. Хмельным весенним маревом курилась непросохшая целина. Она дышала ароматами старого ковыля, духмяной горечью полыни.

И гомон птиц на солнцезакате и терпкие запахи земли волновали трактористов.

— Марит-то, марит-то, батюшки! Ночью того и гляди первый дождичек соберется. — Опьяневшими глазами Иван Анисимович окинул медленно гаснувший закат и пошел. Он не мог усидеть у будки, ему хотелось с глазу на глаз побыть с весной.

Шукайло сел на кротороину и стал «пытать грунт». Земля на глуби была тверда и мертвецки холодна, но корочка уже отмякла и ожила. На прогретой дернине, приподнимая бурую ветошь, уже пробивались чуть заметные ворсинки изумрудной травы. Острые, как шильце, с первой же минуты своего рождения они набирали силу: неудержимо тянулись к теплу, к солнцу!

22 апреля над полями прокатилась невиданной силы гроза. Широкая и внезапная, какими обычно бывают грозы в степях, с фиолетово-голубыми огненными разрядами, она громыхнула с такой обвальной силой, что перепугала отары мериносов. Овцы рассыпным строем неслись по степи с такой же стремительностью, с какой в небе летели гонимые ураганным ветром тучи. Казалось, и земля и небо взбесились и мчатся куда-то в клокочущую пропасть.

Через полчаса ливень стих. Овцы остановились, засияло солнце, заискрилась зеленым пламенем мгновенно выметнувшаяся из земли обмытая молодая трава.

Тимофей Павлович Уточкин с перевязанной щекой (он страдал от воспаления надкостницы) поспешно вошел к директору. Он был в резиновых, забрызганных грязью сапогах, в защитной, военного образца фуражке и в коротенькой бобриковой куртке. Несмотря на мучившую его зубную боль, Уточкин все время проводил в тракторных отрядах и только что вернулся с полей.

— Подходит земелька! Этот ливень смыл последний снег. А мы с тобой, Константин Садокович, не готовы.

— Как не готовы?

— Первачей не определили.

— Каких первачей?

— Лучших трактористов в отрядах, которым можно поручить первую борозду на целине.

— Ах, ты вон о чем!..

— Давай договоримся, Константин Садокович, с первых же шагов поощрять трудовое рвение. Честь провести первую борозду на целине — великая честь! Историческая весна!

Боголепов пристально посмотрел на Уточкина.

— Да, весна эта, буду прямо говорить… Ну что ж, давай посмотрим, кто у нас достоин такой высокой чести.

…Вечером в МТС позвонил Леонтьев. К телефону подошел Андрей.

— Скоро начнете?

— Завтра, Василий Николаевич.

— Где?

— У красноурожаевцев.

— Добро! С рассветом к вам Гордей Миронович будет.

Через полчаса позвонил председатель райисполкома.

— Кто у телефона?

— Главный агроном Корнев.

— Андрюша!.. — Разговор пресекся: старик закашлялся в трубку.

Со звуками этого родного голоса, с которым была связана вся юность Андрея, в его душе из какого-то канувшего в вечность далёка сразу выплыло: большое село Маральи Рожки, спускающийся с гор вечер, кипящий на крыльце самовар, пахучий дым из трубы, шум водопада Сорвёнка, большая рука деда на голове… Андрей даже глаза закрыл.

— Андрюша! Ну, как ты?.. Свирепствуешь? Не позоришь корневскую породу? Как у вас с первой-то бороздой?

— Завтра у красноурожайцев, Гордей Миронович, — постеснявшись назвать деда дедом, ответил Андрей.

— Слава богу, наконец-то!.. С нынешней весной не только вы, молодежь, а и мы, старики, зубы до десен съели… Жди меня с бабкиными постряпеньками. Слышишь?

— Слышу, дедушка, слышу…

Честь вести первую борозду на целине в Войковской МТС выпала Саше Фарутину. Это была премия за усердную его работу в тяжелые дни спешного ремонта тракторов и подвозки кормов в колхозе.

В этот торжественный день молодой тракторист и бригадир первой тракторной бригады Иван Анисимович Шукайло проснулись задолго до общей побудки.

— Чувствуешь, Сашок, какая тебе предстоит нынче почетность?

— Чувствую, Иван Анисимович. Ночь спал плохо, дважды к машине выскакивал, все казалось, чего-то недосмотрел… А она как рысак перед заездом: и вычищена до блеска, и копыта смазаны… И чудно, Иван Анисимович… — Собираясь сказать заветное, Саша пристально поглядел бригадиру в лицо. — Так я это в душе чувствую, что даже дух в груди спирает, а вот высказать… Стихами бы, да слов таких не найду… Такая размазня получается…

Шукайло понимающе улыбнулся.

— Это ничего, Сашок, слова потом найдутся, главное, что в душе чувствуешь, что к машине ночью выскакиваешь… На словах-то иной как гусь на воде, а на деле — оторви да брось… А вот настоящее, душевное слово не каждому дается. Да и не всем же птицам щелкать по-соловьиному. Я тоже плохо спал сегодня. А уж я ли за пятнадцать лет не напахался! Поднимать целину — это, брат, дело историческое! Об этом песни складывать будут.

Иван Анисимович был необычно серьезен. Он волновался — и не скрывал этого. Шутка ли, — вся страна следит за целинниками. Газеты полны сообщений: там подняли первые гектары, там вспахали уже сотню, там — тысячу гектаров…

Передавали, что секретарь крайкома партии уже несколько раз летал над полями на самолете.

Шукайло хлопнул тяжелой рукой мечтательного тракториста по плечу и сказал:

— Чтоб борозда была как по шнуру! Уточкин говорит: в историю войдет эта твоя первая борозда.

Фарутин вскинул на бригадира глаза и хотел было ответить ему что-то, но Иван Анисимович предупредил его:

— Не надо, Сашок! Знаю, что не подгадишь. Поди полежи еще, сосни для точности глаза, а я тем временем вешки на загонке проверю.

Первая бригада завтракала на восходе солнца. Ели, как всегда, усердно, в молчании. Не нарушал распорядка и подкативший к стану директорский «газик».

Озорной Васька Лихарев остановил машину у самого котла и быстрым движением открыл дверцу прямо против бригадной поварихи.

— Как раз к кулешу! — сказал он и подмигнул разбитной, языкастой вдове.

Повариха сердито вздернула жидкую белесую бровь, сверкнула оловянными глазами и отрезала:

— Кому как раз, а кому и бычий глаз! Ты бы еще, чубатый кобель, ко мне в котел въехал!

— В другой раз, Авдотьюшка! — захохотал Васька.

— Уж я тебя тогда употчую половником промеж ушей, жеребца стоялого!

Из машины вышел огромный Боголепов и маленький, серый, очевидно, не выспавшийся, с подвязанной щекой Уточкин.

— Хлеб да соль, товарищи механизаторы! — покрывая могучим своим басом препирательство поварихи и шофера, поздоровался директор.

— Милости просим с нами кушать! Подвиньтесь, ребятишки, — за всех ответил поднявшийся навстречу гостям бригадир.

Боголепов, Уточкин и Васька сели. Повариха поставила перед ними дымящиеся миски.

— Откушайте нашего бригадного кулешу. Не знаю только, хорош ли. Что-то все уткнулись, едят, молчат. Не ругаются — значит, думаю, угодила.

Васька Лихарев поддел полную ложку и сказал:

— Такой кулеш и при коммунизме поешь, да еще из твоих распрекрасных рук, Евдокеюшка! Я, не подняться мне с этого места, заявку подаю на большую-пребольшую добавку…

— Задабриваешь, чубатый цыганище, — заулыбалась вдова.

Бригадир ел не спеша. Когда он наелся сам и увидел, что наелись все, в том числе и гости, положил ложку.

— У нас, Авдотья Трофимовна, два неписаных правила в бригаде, и ты их как повариха должна знать: первое — есть молча и досыта, работать без устали и дотемна; второе — положили ложки и сразу же на ножки. У тех же, кто после еды отдыхает часок, завертывается сала кусок да лени мешок… На ножки, товарищи! — скомандовал бригадир.

Трактористы и гости разом поднялись из-за длинного стола.

Правила в бригаде Шукайло хотя были и не писаны, но соблюдались строго: механизаторы тотчас же занялись делом.

Ни полевого бригадира Кургабкина, ни председателя колхоза Высоких еще не было и никто не мог сказать, когда они появятся, — вечером их видели пьяными.

— Пробовали наваренную к пасхе брагу да вино, не прокисло ли оно, и напробовались, — сообщила знающая все колхозные новости повариха.

— Наш завтрак в пять, их — в десять. На них равняться, с тоски облысеешь. Будем начинать, Константин Садокович? — спросил бригадир.

— Начнем.

В это время со стороны Предгорного показалась легковая машина.

— Гордей Мироныч катит! Вон откуда приехал, а наши колхозные руководители ждут, когда жены им горячих лепешек напекут… Я буду прямо говорить: кончать надо с этим, Тимофей Павлович! — Боголепов разломил вышелушенный кукурузный початок и с силой швырнул его в сторону.

Уточкин ничего не ответил, только болезненно сморщился. Молодое лицо его было землисто-серым: Тимофей Павлович все еще страдал от зубной боли.

— Вот напущу я на них Гордея Мироныча, — погрозился Боголепов, — он проведет с ними душеспасительную беседу…

Зарокотал и трактор. Боголепов насторожился, слушая работу мотора. «Настроили, как гитару!» — удовлетворенно подумал он и заулыбался.

— А этот большеглазенький москвичок у тебя, Иван Анисимович, видать, с музыкальным ухом…

— Старается, Константин Садокович. Знает, что соберутся сегодня старые «музыканты».

Автомобиль председателя райисполкома остановился у трактора. Старик Корнев с трудом выбрался из машины, снял шапку и помахал ею.

— Приветствую первую бригаду и ее славного бригадира!

Вслед за стариком выскочил одетый в короткий черненый полушубок, осунувшийся за последнее время главный агроном МТС.

— Здравствуйте, мужички-полевички! — здороваясь с каждым за руку, весело заговорил Гордей Мироныч. — Я вот ему, вашему главному агроному, говорю: «Спят, поди, еще шукайловцы, будить придется», — а он молчит, но вижу — бровь у него дергается: смеется над стариком. А потом и утешил. «Если, — говорит, — кто спит, так это председатель колхоза Высоких и полевой бригадир Кургабкин, а шукайловцам совесть не позволит спать до восхода солнца». Вижу, по его и вышло. Где же они, главные-то наши хозяева? На полатях еще? А ведь не нами сказано: «На полатях лежать — хлеба не видать…»

Председателя райисполкома обступили механизаторы.

— Да заглушите его ненадолго! — Гордей Мироныч указал на работающий трактор. — Ведь гривенники в воздух летят. — Гордей Мироныч, словно застеснявшись, чуть тише проговорил: — Когда вижу, где можно сэкономить, а не экономят, у меня такое настроение, будто в штанах карман прохудился: хожу, а деньги из него сыплются.

Андрей впервые видел деда на работе и с удовольствием наблюдал за ним. Ему нравилась простота, с какой он начал беседу. Молодой агроном знал, что люди, живущие на полевом стане не одну неделю, бывают рады приезду свежего человека и душевному разговору.

За осень и зиму Андрей Корнев успел убедиться в том, сколь умны и наблюдательны эти простые, малозаметные на первый взгляд работники МТС, как точно и безошибочно определяют они высокомерно поучающих руководителей.

Повариха принесла табуретку, смахнула с нее фартуком пыль.

— Пожалуйте, товарищ председатель райисполкома, на мое креслице.

Гордей Мироныч сел и с удовольствием вытянул страдающие от застарелого ревматизма ноги.

— Вот так-то будет способней, — улыбнулся старик сгрудившимся вокруг него трактористам. — На чем бишь я остановился?

— На армии механизаторов, — подсказал Саша Фарутин.

— Да, да, так вот: хоть и велика ваша армия, но каждый боец в ней на счету. Хорошие тракторист и прицепщик на крюке своего трактора везут колхозу богатство, плохие — нищету. К стыду нашему, есть еще у нас и бракоделы. «Борона все закроет», — рассуждают они. Но от глаз хорошего полевого бригадира и честного, понимающего агронома ни мелкая пахота, ни огрехи не ускользнут. Вот, скажем, повариха, — Гордей Мироныч повернулся к Авдотье Тетериной. — Некоторые ее считают маленькой спицей в колеснице. Неправильно это! В большой армии, как в сложной машине, каждый винтик важен. Легли голодными трактористы и прицепщики — какие же они будут работники! Не подвез водовоз воды — стоит трактор. Как видите, все важны, все главные…

Неожиданно оказавшись в центре внимания, Евдокия Тетерина, казалось, помолодела на десять лет. Необычного цвета ее глаза подернулись влагой и так победно озарили механизаторов, что Васька Лихарев, подтолкнув горючевоза и указав на вдову, шепнул:

— Гляди, Евдоха-то на седьмом небе! Теперь от этой похвалы она такие вам кулеши будет закатывать…

— Но как же все-таки при таком большом зачине нет ни Высоких, ни Кургабкина? — Гордей Мироныч посмотрел на дорогу Предгорного, точно поджидая запоздавших руководителей колхоза.

Но дорога была пустынна. Старик огорченно вздохнул.

— Константин Садокович, пошли своего молодца, пусть сейчас же хоть без штанов, но доставит их в бригаду.

Боголепов повел бровью Ваське, и тот в два прыжка очутился у машины. Когда шум «газика» замолк, Гордей Миронович посоветовал «начинать дело». Как сказал он: «Ленивых ждать — самим ленивыми стать».

Фарутин побежал заводить мотор, а Гордей Миронович, старчески кряхтя, поднялся и, взяв под руку Боголепова, отвел его в сторону.

— Константин Садокович, я все собирался спросить: как у тебя со сборкой домов для специалистов? И что это твой Ястребовский семью из города не перевозит? Неужто он думает отвертеться и снова в город, а?

Боголепов молчал.

— Илья Михайлыч, конечно, дельный инженер, но не давай ты ему озираться на город. Я знаю, у него там квартира с удобствами, но если мы так, то… Я до него доберусь, до твоего Ястребовского! И ты тоже, ежова голова! Построил бы для него домишко в первую очередь, цветник бы перед окнами разбил…

Боголепов слушал старика и чуть заметно улыбался: беду своего главного инженера он отлично знал. О ней рассказал ему сам Илья Михайлович.

О приличном «своем гнезде» супруги Ястребовские мечтали со студенческих лет, но жить им все время приходилось то в полуподвале, то в светлой, но в одной комнате коммунальной квартиры. И только год назад они получили отдельную квартиру в благоустроенном доме. А сколько было ухлопано сбережений на обстановку, на подбор библиотеки! И вдруг — Войковская МТС! «Ночь эту ни я, ни жена не спали. Решил ехать один. Не тащить же семью в дикие условия. Как представлю зиму, колку дров, носку воды из колодца, Соню у русской печки… Нет, не могу! Думаю, буду работать, как зверь, отбуду год, в крайности два — и домой…»

«Не в цветниках тут дело, — думал директор. — Надо, чтоб он влез в работу по уши, полюбил бы МТС. Тогда…»

Саша Фарутин поставил трактор у первой вешки. Таловые прутья мережкой убегали к горизонту. Тракторист уже знал этот пепельно-серый, от века не паханный массив. Вместе с бригадиром исходили его, размерили и по границам участка и по глубине. Трижды Саша приходил один. В блеклых ковылях, в чернобыльнике гнездились жаворонки. На выжженных солнцем проплешинах встречались жилые норки теплолюбивых сусликов. В голубом полынном островке каждый раз поднимал Саша поджарого, клочковатого зайца и пару серых куропаток. «Придется вам, граждане, спешно менять квартиры».

Хорошо знал Саша Фарутин свою первую целинную стогектарку. А вот сегодня, перед запашкой, показалась она ему новой, словно увидел ее впервые. После вчерашнего проливного дождя раннее весеннее солнце стоцветно играло на дымчатых от росы бурьянах, на войлоке прошлогодних ковылей, на первом радостно-зеленом плюше новорожденной травы.

«И здравствуй и прощай, родная!» Перед глазами Саши картина за картиной пронеслась тысячелетняя уныло-однообразная жизнь степи. Зимами засыпали ее снега, бесновались над ней вьюги, мышковали в бурьянах лисы-огневки, прорыскивал бирюк-волк; веснами, на краткий срок, благостно ликуя, пышно расцветала степь узорными коврами подснежников и ветрениц, а с первым зноем чахла, умирала до глубокой слякотной осени. Летом, сквозь огнедышащее зыбкое марево, понуро проходили по степи отары овец, стада рогатого скота, пощипывая скупой, низкотравный ее покров. В нечастые «мокрые» годы по узколистому мятлику, пырею, по пахучему проволочно-крепкому буркуну, реденько покрывавшим растрескавшуюся от солнечных ожогов землю, стрекотали сенокосилки, собирая небогатые укосы степного сена. Втуне лежала накопившая за миллионы лет животворную силу крепкодернинная алтайская степь.

И вот пришли посланцы комсомола будить спящую красавицу.

Голубые, как горные озера, глаза Саши Фарутина, видели уже иную степь: стена хлебов расплеснулась без конца и без края. Ходят по ней, как по морю, зыбкие волны. В полуденные часы важевато летают седые острокрылые луни и ржаво-коричневые коршуны, дрожат в небе, словно подвешенные за нитки, серые крестики кобчиков. Милые сердцу земледельца пашенные птицы, точно верные стражи, охраняют хлеба от сусликов и хомяков… Гулом машин, голосами людей наполнена освещенная вечерними кострами, напоенная запахами спелого зерна черноземная алтайская степь.

А вот перед взором Сашки Фарутина уже не степь, а новые, невиданно прекрасные города: алтайская пшеница обернулась в стадионы, в каналы, в гладкие, как стекло, асфальтовые дороги, спирально убегающие к вершинам зеленых гор… Бегут по дорогам разноцветные, как елочные игрушки, автомобили с веселыми, счастливыми девушками и парнями, и в одном из них — он и рядом с ним, в белом платье, она, самая умная, самая честная, самая добрая, самая маленькая Груня Воронина… Но как, как все это сложить в стихи?

…И директор и гости замешкались на стане: оттуда доносились громкие голоса. Должно быть, председатель райисполкома парит прибывших наконец Высоких и Кургабкина…

Саша рад был, что начальство задержалось немного: ему так хорошо было мечтать!

— Нина! — высунувшись из кабинки трактора, крикнул он прицепщице. — Ну как, волнуешься?

— Есть немножко, — созналась девушка и беспокойно задвигалась на сиденье.

— Самое главное — не суетись, не делай рывков.

— Знаю, Саша, а все-таки волнуюсь.

Наконец к трактору подошли все.

— На склоне переключи, посмотри, как он отзовется на вторую скорость, — сказал Саше Шукайло.

Дизель дрожал, как горячий конь, ожидающий команды. Дрожь прокатывалась и по телу казавшегося каменно-спокойным тракториста.

— Ну, в добрый час! — сняв пыжиковую шапку, махнул председатель райисполкома.

Саша дал газ. Трактор, сминая вешку, рванулся на загонку. Бледная, со стиснутыми зубами, Нина Гриднева дрожащими руками повернула штурвал полевого колеса и запустила плуг в дернину. Толстые сальные пласты всползли по отвалам лемехов и один за другим тяжело, будто нехотя, опрокинулись навзничь.

Среди пепельной степи зачернелся удлиняющийся на глазах пятиленточный след.

Люди пошли за трактором и, дойдя до блестящих на линиях среза зернистых черных пластов, склонились над ними: от только что раскупоренной целины шел острый, пьянящий дух.

— Настоялась, матушка! — жадно вбирая спиртовый запах вспоротой земли, сказал обмякший, подобревший Гордей Миронович и окинул увлажненными глазами стоящих в торжественно-строгом молчании механизаторов.

— От души поздравляю с первой бороздой, Константин Садокович! — старик крепко пожал большую руку Боголепова.

От бригадного стана мчался на подпрыгивающем по кочкам мотоцикле человек в кожаном шлеме.

— Ястребовский! — обрадованно сказал Боголепов. — Не вытерпело-таки сердце!

Директор и бригадир, а потом и подъехавший Ястребовский стали напряженно вслушиваться в ритмические звуки удаляющегося на первой скорости трактора. Все трое уловили изменение в тоне и переглянулись.

— Пробует вторую — не получается, — определил Боголепов.

— Не тянет, жалко! — подтвердил Шукайло.

А на отсвечивающую на утреннем солнце узкую жирную ленту поднятой целины уже летели неизвестно откуда появившиеся стайки грачей и галок. Извечная степь на глазах превращалась в поле, привлекающее к себе спутников земледельца — пашенных птиц.

После того, как Фарутин еще несколько раз безуспешно пытался переключить скорость, Боголепов, Шукайло и Ястребовский окончательно убедились: «ДТ-54» на второй скорости пятикорпусный плуг не тянет. Это было печально: планировали именно вторую скорость.

Подошел Гордей Мироныч.

— Не получается на второй?

— Не тянет…

— Снимем пятый корпус — потянет, — уверенно сказал Ястребовский.

— Как, как? — заинтересовался Гордей Мироныч.

— Я сегодня плохо спал — все гадал: «Потянет, не потянет?» И вот что придумал: если на второй не потянет — а нам теперь ясно, что не тянет, — снимем пятые корпуса. На второй скорости и четырьмя норму выполним.

— А выполните ли, Илья Михайлович? — усомнился председатель исполкома.

— Выполним, Гордей Мироныч.

Подошли Андрей и Уточкин.

— Сегодня же докажем это на деле, — загорячился Ястребовский. — И вот еще, что пришло мне в голову, — главный инженер как-то загадочно посмотрел на окружающих, — снятыми мы увеличим на один корпус плуга к более мощным тракторам «С-80», и они как миленькие потянут шестикорпусные по любой дернине, не только на второй, а и на третьей скорости.

— А чем же ты его, шестой-то корпус, к пятикорпусному приклеишь? — с волнением вступил в разговор Боголепов.

— Нужда, Константин Садокович, и железо гнет, а это — плевое дело! Сделаем даже и в полевых условиях. Поставим на болты накладку к раме, а к ней шестой корпус.

— И выдержит?

— Головой ручаюсь!

Гордей Мироныч одобрительно похлопал Ястребовского по плечу.

— А я было собрался ругаться с тобой… Выйдет, Илья Михайлович, по-твоему, — не знаю, что для тебя сделаю!.. Это если удастся, а я чую, что непременно удастся, — вновь заговорил Гордей Мироныч. — Надо будет в нашу районную газетку…

Старик развеселился.

— Слушайте, расскажу вам случай со мной… Дело было лет пятнадцать тому. Я тогда еще совсем молодой был, первый год на партийной работе. А в технике, как говорится, ни в зуб ногой. Тракторов были единицы, и зябь мы пахали до белых мух. Приезжаю однажды на отдаленное поле — и вижу, стоит трактор и около него тракторист мается… — Гордей Мироныч загадочно покосился на Ивана Анисимовича Шукайло. — А уж стужа была. Ветер с ног валит, снег слепит. Меня, только я вылез из машины в ватном пальтеце, насквозь пробило… Как сейчас помню, молоденький, лет восемнадцати — девятнадцати тракторист был, а здоровяк — на голову меня повыше. Лицом черный-пречерный и курчавый, как баран… Н-да… Стоит весь измазанный, в солидоле, в бензине, со сбитыми в кровь пальцами, с синими от холода губами и злым лицом. Оказывается, уже полсуток он бьется и не может исправить остановившийся в борозде трактор. Поздоровался, спрашиваю: «Что стоишь? В чем дело?» — «Сам не знаю, в чем. Должно, заболел мой трактор». — «А чем заболел?» — «Черт его знает чем. Похоже на грипп — и кашляет и чихает, а ни с места…» Покрутился я возле трактора, покрутился и пошел от него, в машину, а бедолага в поле на холодном ветру около трактора остался, возможно голодный как волк. И разобрало его тут: зло выругался он от всего сердца и проворчал: «Ездиют тут, мешают только, казенные машины бьют, бензин жгут…»

Старик покосился на Шукайло, и тот покраснел. Все повернули головы на смущенного Ивана Анисимовича.

— Много времени прошло, а как вспомню про этот случай, всегда говорю: «Прав был парень». Ездить нашему брату и не помогать народу — значит жечь понапрасну бензин и, главное, обманывать себя и других.

Глава II

Не одну бессонную ночь провел Андрей со дня отъезда Неточки. Ему казалось, что о его позоре узнали в МТС все и что дольше оставаться ему здесь нельзя. Потом, когда немного оправился, пришла тупая тоска. У людей с пылким воображением ошибка превращается в преступление. Так было и с Андреем. Прежде всего он чувствовал себя виноватым перед Верой. Написал ей два письма, но ответа не дождался.

— Позвоню!

Но и дозвониться не удалось. К телефону подходила Маша Филянова и, как казалось Андрею, подчеркнуто холодно и неправдиво отвечала: «Вера Александровна в поле…» Дважды он порывался попасть в колхоз «Знамя коммунизма», но разлившаяся река отрезала работавшие в этом колхозе отряды от МТС.

Оставаясь один, Андрей мысленно все время возвращался к Вере. Вспоминал полный страдания взгляд девушки, ее крик: «Ты, конечно, пойдешь к ней! Пойдешь!»

Работать… Только работать!

И Андрей ушел в спасительную работу. Он метался по пахотным массивам, помогал колхозным агрономам организовывать подвозку семян, проверял работу полевых и тракторных бригад. Большие и малые дела делал с одинаковым жаром. Ему казалось, что там, где появлялся он, убыстрялись темпы пахоты и сева.

Но первая же пятидневка разочаровала молодого агронома. Андрей был уверен, что во всех бригадах, наученных тяжелым опытом прошлых лет, начнется борьба за сжатые сроки сева, высокое качество работ. «Пришла весна — тут не до сна». В действительности же тракторы и сеялки простаивали. То не подвезли семена, то люди явились в бригаду лишь к одиннадцати часам, то с водовозкой что-нибудь случилось, то обед опоздал, то запасных частей не оказалось в наличности. Неполадкам не было числа.

План сева, расписанный Андреем не только по дням, а и по часам, летел кувырком. «Может быть, во всем этом повинен только я? Не умею организовать народ?» — думал главный агроном. Он вставал до солнца, так же как и Боголепов, спать ложился не раньше одиннадцати, а число неполадок не уменьшалось.

С тайной завистью наблюдал Андрей за работой директора. Боголепов делал все играючи просто. Иногда с бранью, иногда с шуткой, но всегда уверенно и споро. Вот он, большой, сильный, красивый, направился в строительную бригаду на строительную площадку — «Площадь целинной весны», как называли ее москвичи-комсомольцы, прибывшие в МТС со второй партией, — издали зорким глазом окинул «площадь», заметил происшедшие за день изменения и сейчас же сообразил, что от него, от директора, требуется…

Боголепов вдруг убыстрил шаг и уже не идет, а бежит к клубу. Через минуту Андрей увидел его наверху размахивающим руками. Рядом с ним — бригадир строительной бригады, проворный, узкоплечий комсомолец-москвич. Он что-то объясняет директору и тоже машет рукой.

Андрей подошел ближе, стал слышен бас Боголепова:

— А еще техник! Да тут и без ватерпаса, на глаз видно… Мал угол: кровля получится плоской. Зимой ее продавят снега, весной и осенью прольют дожди — и тес сопреет вдвое быстрее. Круче ставь стропилины!

А через минуту широкая спина Боголепова мелькнула у столовой, и уже там он дает указания каменщикам, растворяющим известь, плотникам, врубающим дверные косяки. «Откуда у него, у механизатора, опыт прораба?» — дивился главный агроном.

Андрей любил бывать на строительной площадке. В заметно определяющихся ее контурах он, как и строители-комсомольцы, уже видел будущую «Площадь целинной весны» с газонами в центре, с тротуарами у домов, у клуба, у магазина. Любил слушать разговоры строителей-плотников, рослых, большеруких, веселых ребят. «Что-то простое, прочное и красивое в них», — думал Андрей. Ему нравились новые слова и поговорки, которыми сыпали строители: «Вязать венцы», «Класть матицы», «Срубим — как чашу выточим, хоть воду наливай — не потечет»… Но задерживаться на площадке в дни посевной главный агроном не мог. Он отправлялся в ближние от центральной усадьбы бригады, где тракторы поднимали целину и залежь, а сеялки стояли, ожидая, когда соберутся «засыпальщицы».

Шли дожди, дули резкие северные ветры. А если стихало, то с ближних гор в долины, в степи наплывал такой туман, что в десяти метрах ничего нельзя было рассмотреть.

Задумавшись, Андрей стоял на крыльце конторы. Подошел Огурцов.

— Не весна, а сплошная перепелесица! — блеснул он подхваченным где-то новым словцом.

Андрей посмотрел на Игоря, одетого в какой-то несуразно длинный бешмет и в растоптанные валенки, на смешную его козлиную бородку и не сдержал улыбки.

— А ты, вместо того, чтоб на весну сердиться, разозлился бы на свою связь. И вчера и сегодня от семи отрядов сведений не поступало. И живем мы с твоей связью, как в тумане. Рассердись-ка! — И пошел в степь: природа всегда умиротворяла его.

Он бродил и думал: «Как заставить людей почувствовать ответственность за простой техники, за срыв сроков сева?»

Встретился знакомый чабан Семен Яковлевич. Высокий немолодой мужик, в бараньей папахе, в ватнике и резиновых сапогах, брел с пустым ведром и толстой книгой в руках. Поздоровались.

— А ведро зачем? — спросил Андрей.

— Норку суслика встречу — залью. За десять шкурок трудодень начисляют. И между делом — посидеть, почитать… Степь-то весной мокрая.

Андрей посмотрел заглавие: «Петр Первый».

— Книги — моя страсть, людишек не люблю…

— За что же вы их не любите, Семен Яковлевич?

— За хитрость. Только и норовят, как бы от работы отбиться, попьянствовать, на легкую ваканцию пристроиться… А работай бабы, извиняюсь, женщины… Урожай на девках да на бабах только и выезжает. Зимой кто скот спасал? Девки и бабы. Сейчас кто на сеялках под кулями? Девки и бабы. А теперь и бабы у мужиков учатся хитрить.

— То есть как же это хитрить, Семен Яковлевич?

— А так. Еще и сорок не стукнуло, а она уже норовит справку достать: «пятьдесят пять», чтобы по преклонности лет от работы отбиться.

Андрей с явным огорчением смотрел в степь. Чабан уловил его взгляд и замолк. Молчали долго.

— Может быть, это только в «Урожае», — сказал чабан. — Мне кажется, хуже этого «Урожая» во всей стране колхоза нет. Дисциплинки никакой. Председатель и полевой бригадир — пьяницы, трудодень легкий, незавлекательный; вот народишко больше на свой огород и норовит. Три года была засуха — оборвались, обносились. Ну, а рядом рабочие эмтээс. Они живут: хлеб, жалованье получают. Вот колхозничек и соображает, как бы и ему на жалованье. Потому и мужиков в деревне нет, а одни бабы да девки. Если бы не бабы — закрывай наш «Урожай»… И еще беда — сознательности мало. Гибнут нынче овцы, решили их по домам раздать — никто не берет: «Сколько начислите?» А в овцах — наше спасение. Матки захудали, от ветра качаются. Ягненок еще в утробе затощал, родился и кончился… Сено гнилое: заготовляли спустя рукава, а возили и того хуже — половину под снегом в остожьях оставили.

— Что в «Красном урожае» плохо, я давно знаю, — отозвался Андрей. — А что же вы, Семен Яковлевич, не критикуете руководство на собраниях?

— Насчет самокритики оно, конечно, хорошо бы… Да как? Критикнул я здешнего председателя раз-другой, а он меня потом с хлебом так прижал, что я чуть богу душу не отдал… — Чабан посмотрел на огорченного агронома и решил его ободрить: — Теперь вся надежда на правительство: большие льготы дает колхознику и техники нагнало видимо-невидимо… На целину-матушку надежда: земелька уважительная. И вот уж если уродит — а надо думать, уродит, — все будем с хлебушком и с деньгами. Тут и сознательность и дисциплина приподнимется. Думаю, придется тогда обратные справки здешним бабам брать, «обмолаживаться».

Чабан улыбнулся:

— Народ, милачок, как и везде, разный. Есть и хитрецы, и лодыри, и пьянчужки бросовые, а есть и труженики, у которых мозоли в горсти не умещаются. Для таких колхоз — родной дом, и болеют они за него, как лойковцы. Извиняюсь, как колхозники из «Знамя коммунизма». По председателю. Я ведь тамошний, третий год только в «Урожае»: дочка замуж вышла в «Урожай», ну и меня перетянула. А тот, наш-то, вот скажу, колхоз, вот порядок! — Лицо чабана оживилось. — Отговаривал глупую девчонку, не послушалась. Ну что ж, не хотела шить золотом, бей молотом! От Лойки не побегут, к нему из «Урожая» до десятка семей уже прибилось. — И, утишив почему-то голос, чабан добавил: — Скажу по совести, заело меня, и дочку, и зятя… Думаем овец добрых развести и в «Урожае».

Старик засмотрелся в степь. Потом, спохватившись, словно вспомнив что-то, повернулся к Андрею.

— Вторительно говорю; не расстраивайся. Народ и здесь есть старательный. И ты, милачок, к простому народу жмись, учи его работать на самих себя. Он еще который есть темный, как пивная бутылка…

Андрей попрощался с чабаном и, не возвращаясь в контору МТС, отправился в дальние отряды. Там он провел пять дней.

…Контора колхоза «Новый путь» находилась на берегу. Река заливала луга. Коловертью ходила пена, в тальниках крякали дикие утки. Андрей любил половодье. В юности он часами простаивал на берегу. Сейчас спешил в контору.

В большой полутемной комнате за столами лениво щелкали костяшками две женщины — бухгалтер и счетовод. В уголке вязала чулок уборщица.

— Привет женщинам! — сняв шапку, весело сказал Андрей и поздоровался с каждой за руку.

Серые, точно присыпанные пылью, лица женщин оживились.

— Проходите, товарищ главный агроном, присаживайтесь, — пригласила бухгалтер.

— И рад бы посидеть с вами, да посевная, вот как некогда! — Андрей провел рукой по кадыку. — Патнев здесь?

Бухгалтер кивнула на соседнюю дверь и с ухмылкой ядовито сказала:

— Жизнь отрада — умирать не надо: в кабинете сидит, газетки с утра до вечера почитывает.

Щеголеватый, любивший пустить пыль в глаза, недавно демобилизовавшийся из армии Николай Николаевич Патнев сидел в некрашеном деревянном кресле и, склонив красиво причесанную черную голову, читал «Правду».

— Вы что же, Николай Николаевич, не организуете сев в две смены? — с ходу спросил Андрей. — Почему не выполняете распоряжений эмтээс?

— Людей нет, — с подчеркнутым спокойствием ответил председатель, не отрываясь от газеты.

— А ну-ка, давайте списки, поищем вместе.

Председатель неторопливо открыл стол и вынул списки. Поискали — нашли. Через полчаса из конторы пошли на работу бухгалтер, счетовод и уборщица. Нашлись люди в кузнице и в конюшие. За ночь вторая смена посеяла добавочные сто гектаров.

…В полевой бригаде Григория Николаева, мрачного, никогда не улыбающегося, заросшего черной щетиной мужика, Андрей застал агронома — веселую курносую одесситку Людочку Хрунину. Бригадир и агроном сидели на краю вспаханной полосы. Еще издали Андрей окинул поле и насчитал шесть незапаханных плешин. Он спрыгнул с коня и отправился к первой огрешине. На залежи были сложены скирды скошенной в прошлом году полыни. Зимой ее плохо подобрали, оставили метровый слой остожий.

Бригадир и агроном, заметив Корнева, подошли к нему.

— Этот заповедничек для развода сорняков и мышей оставили? — строго спросил Андрей посиневшую от холода, прятавшую в рукава новенького овчинного полушубка озябшие руки Хрунину.

— Да вот недоглядела, не сожгла… — залепетала Людочка.

— Ты недоглядела, не сожгла, полевой бригадир, тракторный бригадир недоглядели, а тракторист объехал, не запахал и не засеял. Несожженные сорняки заразят все поле. На шести остожьях, — Андрей махнул рукой в сторону, — не менее полугектара отличной залежной земли пропадает только потому, что нерадивый агроном и такие же бригадиры не подготовили землю к пахоте! — Андрей так был взбешен, что не стал слушать объяснений и, не попрощавшись, пошел с поля.

— Сожжем! — закричала вдогонку Людочка. — Я сейчас же сожгу, Андрей Никодимович.

Андрей вернулся. Злость распалила ему лицо.

— Не менее пяти центнеров будет стоить колхозу твоя оплошность, Людмила Анисимовна. А кто возместит? Сегодня же на бригадной летучке обсудим. Исправляйте хоть вручную. Такого поля я не приму.

Глава III

Обсуждение итогов сева за первую пятидневку происходило в Предгорненской школе. Собирались медленно. Многие и вовсе не приехали из-за распутицы. День был холодный: лужи рябило от северного ветра. У заборов кое-где еще лежал немощно-серый снег. Уже с утра у школы толпился народ. Механизаторы, полевые бригадиры сбились в кучку на вытаявшем бугре, на том самом месте, где в прошлом году стоял ларек сельпо.

— Сколько здесь водочки выпито, мужики! — завел разговор председатель колхоза «Красный урожай» Высоких.

— Он, этот бугорок, так проспиртовался, что еще надели две тому назад вытаял… — поддержал председателя его друг, бригадир Кургабкин.

Максим Васильевич Высоких выделялся опухшим синюшным лицом и сизо-малиновым, в склеротических прожилках носом. Несмотря на то что ему только-только перевалило за тридцать, у него уже, как у старика, тряслись руки.

«Заслуженный деятель бутылки» — титуловал его Шукайло.

Показалась машина директора МТС, и все повалили в школу. Размещаясь за партами, шутили:

— На заднюю, на «камчатку», Максим Васильевич, — ты у нас самый шаловливый!

— В первый класс записался, дед? — крикнул Шукайло Беркутову, не пропускавшему ни одного совещания актива.

— А я и вправду, сынок, запишусь осенью. В младости не довелось, так теперь запишусь. Читать — читаю и пишу сходственно, а вот деления и умножения с дробями — хоть голову оторви, не соображаю. А мне в моем агрономическом деле без дробей, как без рук. Недаром сказано: ученое телятко разумнее неученого дитятки. И вот я что тебе расскажу, Иван Анисимович… — К столу президиума подошли Боголепов с Уточкиным, и словоохотливый старик замолчал. Но ненадолго.

— Экой же, братцы, гренадерище уродился! И сам я росточком не изобижен — в лейб-гвардии его величества служил, — но он бы и в гвардии на правом фланге стоял, — сказал дед Беркутов о Боголепове.

Константин Садокович снял шапку.

— Как работают, так и собираются. Я буду прямо говорить: ни к черту!

Действительно, председателей колхозов, неудачно начавших сев, и прогульщиков бригадиров все еще не было. Кто-то взглянул в окно и обрадованно крикнул:

— Патнев приехал!

— Выбьют сегодня пыли из нашего красавчика!

Вошел щеголь Патнев в темно-сером пыльнике с светлыми пуговицами и в военной фуражке. На боку — новенькая полевая сумка с компасом. Черноусый, молодой, румяный председатель, не глядя ни на кого, прошел в первый ряд и сел.

— Не заблудился, — указывая на сумку с компасом, шепнул Андрею Шукайло. — Прямо к боголеповским кулакам выпер. Дадут ему духу!.

Но начал Боголепов не с Патнева, а с Высоких: тракторы и сеялки простаивали в его колхозе еще больше, чем у Патнева.

— Я буду прямо говорить, — глядя на Высоких, начал директор, — на севе в такую ответственную весну творятся преступления. Из трехсот гектаров поднятой целины у тебя, товарищ Высоких, засеяно только сто. Двести гектаров по твоей милости не засеяны. Сев, как правило, ты начинаешь со второй половины дня…

Высоких крутился на парте, порывался возражать, но сидящий сзади него многоопытный Кургабкин удерживал приятеля:

— Молчи, еще больше накладут!

После Боголепова выступали бригадиры тракторных и полевых бригад. Агроном Люда Хрунина, вырядившаяся в котиковое манто, жаловалась на Патнева: тот не выделил ей лошадь.

— Вот я и езжу на одиннадцатом номере. До полей семь километров да между тремя бригадами километров десять. Пока окружу разок — вечер. Где же тут следить за качеством? — Показывая хорошенькие ямочки на щеках, Люда мило улыбнулась собранию и пошла на место.

Игорь Огурцов жаловался на плохую работу учетчиков и на неаккуратную передачу сводок по радио. Из всех тракторных бригад только бригаду Шукайло, постоянно перевыполнявшую дневные нормы и регулярно дающую ежедневные сводки, диспетчер отметил как образцовую.

Игорь, как всегда, кому-нибудь подражал. Сегодня он играл под немногословного, глубокомысленного оратора. В левой руке держал трубку, правой пощипывал уморительную свою бороденку, глаза потуплены, брови нахмурены.

— Наша эмтээс дополнительно к плану должна поднять и засеять десять тысяч га целины и залежей… — сообщил он давно известные всем цифры и замолк. Казалось, сейчас он скажет что-то очень важное. — А вот бригада Ивана Мытного и вчера задержала сводку на четыре часа…

Люда не выдержала и громко сказала:

— Никак не скажешь, что умишка излишка. Молчал — на человека был похож, заговорил — унеси ты мое горе! И зачем только на трибуну вылезают такие?

Игорь постоял, нахмурился и пошел на место.

— Я кончил, — оскорбленно проговорил он на ходу.

Андрей с виду казался спокойным, но внутренне был напряжен до крайности. С момента приезда в МТС и особенно в первые дни сева капля по капле у него скопилось столько злости, что он уже не в силах был дольше носить ее в себе. «Такая весна! Дети, которые сейчас в школу бегают, потом будут завидовать нам, что не они, а мы поднимали историческую целину, а тут эдакая разболтанность!»

— Не то, не то… — шептал Андрей Ивану Анисимовичу после каждого выступления.

Шукайло не отзывался на его слова, и Андрей воспринимал это как полное согласие с ним.

Но когда главный агроном не удержался и выкрикнул: «Разменялись на мелочи!» — Шукайло сердито проворчал:

— А ты выступи по-крупному, если можешь. Мелочи-то, как худая трава, ноги оплели. Все крупное из мелочей составляется.

Это осуждение точно кнутом подстегнуло молодого агронома, и он крикнул:

— Прошу слова!

Андрей поспешно вылез из-за парты и, ощущая какую-то невесомость во всем теле, легкими, быстрыми шагами пошел по длинному классу. От волнения он заговорил запинаясь:

— Недавно в колхозе «Новый путь» на мое замечание о прорванных мешках колхозницы сказали: «У нас были и председатель и полевой бригадир и ничего не заметили. Видно, уж пригляделись». Так вот, мне кажется, что и мы ко многим, но уже не мелким, а серьезным безобразиям настолько пригляделись, что как бы уже и не замечаем их.

— Справедливо, сынок, — не удержался Беркутов, — не замечаем безобразиев разных. В нашем колхозе дыра на дыре, можно сказать, язва на язве, а мы что воскресенье, то новоселье, пьем-гуляем, ни о чем не тужим…

— Агафон Микулович, мы вам потом слово предоставим, — остановил деда Боголепов.

— Да я ничего, я только немножко поддержать хотел, — смутился старик.

— Что сорвало нам план первой пятидневки? Распущенность, расхлябанность известной части наших механизаторов и некоторых руководящих работников колхозов. — Андрей знал, что каждое сказанное им слово будут тщательно взвешивать, поэтому всячески сдерживал себя от резкостей. И все-таки не сдержался. — Начну с претензий диспетчера к тракторным отрядам — они совершенно справедливы. Ежедневные сводки необходимы: без них нельзя руководить большим хозяйством. Лошадь агроному Хруниной, товарищ Патнев, также надо выделить. Без лошади контролировать сев на таких массивах практически невозможно.

Люда победительно взглянула на покрасневшего Патнева.

— Агрономов называют организаторами борьбы за высокий урожай. А организовать — значит привести в движение все имеющиеся у нас силы и средства, использовать все резервы, поднять колхозников и рабочих эмтэзс на хорошую работу… А все ли сделано нами? Нет ли у некоторых из нас равнодушия, лени, глупости, самодурства? Есть! — воскликнул Андрей и заметил, как задвигались на скамейках. — Колхоз «Красный урожай» — один из самых отстающих в нашей зоне. Недалеко от него ушел и колхоз «Новый путь». А председатели этих артелей, товарищи Высоких и Патнев, не только не организовали вывозку минеральных удобрений со станции, а, как мне стало известно, даже отказались от них, и их удобрения забрал себе хозяйственный Лойко. Как назвать эти факты — безрукостью или глупостью?

Андрей помолчал, глядя то на Высоких, то на Патнева.

— А теперь о некоторых наших механизаторах. Три дня тому назад бригада товарища Захарова пахала без предплужников. Бригадир объяснил, что в первые весенние дни якобы трудно работать с предплужниками, но, когда агроном составил предупредительный акт, они поставили предплужники и работали отлично. Не преступное ли это самодурство, товарищи?

С нервно покашливающего, зябко ежившегося бригадира Захарова главный агроном перевел взгляд на маленького, с верткими глазками председателя колхоза «Заря» Черноозерцева.

— Председатель артели «Знамя коммунизма» товарищ Лойко, готовясь к севу подсолнуха, обеспечил себя семечками необыкновенной маслянистости: из пяти пудов — пуд масла, и предложил излишки семян вам, товарищ Черноозерцев. Вы отказались. А чем же собираетесь сеять? Агроном сообщила мне, что ваши семена и несортовые и наполовину невсхожие. Сводкой, хотите утешиться? Посеяли, мол, и с плеч долой? Что это — нерадивость, бесхозяйственность или преступление? Не могу обойти и еще одного обстоятельства, сильно помешавшего нашей первой пятидневке, — пьянства… — И снова Андрей заметил, как среди сидящих на партах людей дернулись, задвигались отдельные фигуры. — Повод у пьяниц всегда найдется. Таким поводом для некоторых, стыдно сказать, явился религиозный праздник пасха. Если не принять мер, то через два дня будет новый повод — Первое мая. А кому же неизвестно, что в сельском хозяйстве день год кормит?

И снова дед Беркутов поддержал оратора:

— Одним словом, кто пьет да гуляет, а кого бьют да гоняют. Есть такие, что ежели водку учуют, то даже и на коленках черта обгонят. А за таких питухов-бегунцов добрый колхозник отдувайся!

Люди зашевелились, зашептались: то, что происходило на собрании, было в диковинку и механизаторам и руководителям колхозов: о недостатках в колхозах в Войковском районе обычно не говорили ни работники МТС, ни сами руководители колхозов, ни тем более рядовые колхозники. Боялись, как бы не заподозрили в очернительстве. И вдруг совсем еще молодой главный агроном, комсомолец — рубит сплеча!..

Андрей подождал, пока все успокоятся, и продолжил:

— До каких же пор мы будем глумиться над техникой? То тракторы без дела стоят, то плуги только царапают залежь, как это делали в тракторной бригаде Мытного, то выворачивают наружу глину, как это было в бригаде Кобызева. И ни полевой бригадир Вострецов, ни сидящий здесь Кургабкин не только не забраковали плохую работу трактористов, но даже и замечаний бракоделам не сделали. Почему? Может быть, потому, что пригляделись? А может, потому, что вместе пьянствовали?..

Чувство полного освобождения, потребность высказаться до конца все росли и росли в Андрее.

— Почему товарищ Евстафьев, — все повернулись к сидящему с забинтованной головой секретарю партбюро, — почему товарищ Евстафьев не поставил вопрос о партийной ответственности председателя колхоза Высоких за двухдневную пьянку? Уж не потому ли, что сам Евстафьев пьянствует? Как же он будет разносить Высоких за разбитый колхозный «Москвич», если сам в эти же пасхальные дни в пьяном виде разбил собственный мотоцикл и собственную голову!

Шукайло захлопал в ладоши. Казалось, народ только и ждал этого первого хлопка: зааплодировали горячо и дружно. Андрей смотрел и думал, что сказать ему нужно еще очень многое, но враз всего не выскажешь.

— Товарищи! Пахота и сев только начало сельскохозяйственного года. А как мы справимся с уборкой? Можно ли оставить на нынешнем уровне политико-воспитательную работу в тракторных бригадах и в колхозах? Серьезная работа с молодежью ведется только в бригаде Маши Филяновой, а вот в перехваленной бригаде Никанора Фунтикова — из рук вон плохо. Эта раздутая знаменитость никак не может понять, что оценивать труд механизаторов теперь будут не только по количеству, но и по качеству работы, по урожаю. Бригада Фунтикова нынче чуть ли не на самом последнем месте. Я думаю, товарищ директор, — повернулся Андрей к Боголепову, — этой бригадой надо заняться в первую очередь…

— А вот вас-то, Андрей Никодимович, мы к фунтиковцам и прикрепим, — сказал Боголепов.

Фунтиков покраснел.

— Я же на себя возьму бригаду Семена Вострецова. И, я буду прямо говорить, мы посоревнуемся с вами, Андрей Никодимович, кто из этих тихоходов вперед вырвется, — под взрыв смеха закончил свою реплику Боголепов.

— Ну что ж, посоревнуемся, Константин Садокович, — без улыбки ответил Андрей и заговорил о необходимости проведения опытов обработки почвы по способу Терентия Мальцева. — Земли наших предгорий и особенно горные склоны изобильны влагой и азотом. Хлеба растут здесь высокие и обычно полегают. Как правило, они сильно засорены осотом, молочаем и березкой. Работа по-мальцевски очистит почву от сорняков. Необходимы опыты глубокой, безотвальной пахоты. Мы не можем повторять ошибок прошлого: наши предки, поднимая целинные земли, через несколько лет уже истощали их. Работать по старинке — значит своими руками разрушать плодородие целинных земель!

Андрей сел рядом с Шукайло и с сожалением сказал шепотом:

— Кажется, все скомкал…

— Что ты, что ты! Бил ты все козырными, и все в самое темечко! Я слушал и радовался, — горячо уверял Шукайло.

Андрей смотрел на бронзовое лицо «Поля Робсона», на оживленные, блестящие его глаза и думал: «Одинаково мы с тобой не устроены…» Вслух спросил:

— Как у вас с Машей?

— Никак… — оживление Шукайло вмиг пропало. — Не пара мы, Андрей Никодимович. Мне двоих ребят поднимать надо, а Маше — лететь! Можно ли ей крылья вязать?

Боголепов объявил перерыв, и Андрея обступили знакомые и незнакомые люди.

— По-московски рубанул, товарищ главный агроном!

— Божков не пощадил! Теперь будут ходить да оглядываться.

Стоявший неподалеку Фунтиков со злостью бросил на пол недокуренную папиросу, наступил на нее ногой и с силой растер.

— Ну, попадешься ты нам, святоша праведный, в темном месте, мы тебе подтянем пятки к затылку, — ворчал рябой Никанор вполголоса.

— Митинг развели, морали читают: как деткам жить, сколько пить, когда и с кем спать… Сукины дети! — уловил Андрей долетавшие до него чьи-то слова.

Молодой агроном чувствовал на себе озлобленные взгляды и Фунтикова, и Высоких, и Кургабкина. «Черт с вами, злитесь, — думал он, — а терпеть этого дальше нельзя».

После перерыва взял слово Уточкин.

— Люблю мужика — симпатяга. Все знает, как будто ни здесь родился. Хотя не важно, где он родился, а важно, что в дело годился, — по обыкновению каламбуря, громко сказал Шукайло. — Этот тоже выдаст кое-кому, — продолжил свою реплику «Поль Робсон» и посмотрел на Корнева.

Андрей заволновался: «Кажется, я для открытого собрания чересчур густо приперчил…»

Уточкин поправил толстый бинт на уродливо раздутой от флюса щеке, подошел к передней парте и очень тихо заговорил:

— Советское правительство сделало все, чтобы мы вышли нынче на передний край вооруженными до зубов. А мы, бойцы, не живем еще по-фронтовому. Больше того, мы заразились мокрыми, холодными настроениями. Кончать надо с этим, товарищи! Как? Об этом скажу позже. Сейчас же не могу не остановиться на вопросах, затронутых главным агрономом. Эти вопросы в нашей эмтээс действительно основные. В них упирается и трудовая дисциплина, и качество пахоты и сева, и сроки посевной…

Андрей облегченно вздохнул.

Весенний сев мы действительно проводим в исключительно трудных условиях. Однако первое и основное правило: несмотря ни на какие трудности, механизаторы не должны забывать о самом главном: о повышении урожайности. — Фразу эту Уточкин как-то особенно выделил, точно подчеркнул ее жирной чертой. — Одних карательных мер к бракоделам и нерадивцам, как этого от меня требовал в перерыве Агафон Микулович Беркутов, конечно, недостаточно. И они не могут быть главными… О Высоких и Евстафьеве мы поставим вопрос на бюро райкома по окончании посевной. Хорошей работой они в какой-то мере могут искупить свою вину. — Уточкин строгим взглядом окинул пьяниц и раскрыл блокнот. — Прежде чем предлагать ряд необходимых мероприятий, я должен сделать замечание. Товарищи, что это вы сидите точно на похоронах? Не чувствую я огонька, боевого духа не чувствую в вас, товарищи…

Уточкин как-то мучительно улыбнулся одними глазами.

— Чем труднее обстановка, тем быстрее надо перестраиваться на военный лад: спать поменьше, трудиться побольше. Ну разве можно в посевную начинать работу чуть ли не с полудня? Народу у нас сейчас вполне достаточно, но он плохо организован. Значит, надо немедленно браться за организацию. А кто же пойдет впереди, как не коммунисты и комсомольцы? Подошло время начинать массовый сев, а некоторые наши бригадиры чувствуют себя, как повар без поварешки, — ждут солнца, тепла и чуть ли не плачут. На солнце не рассчитывайте, товарищи. Я имею долговременный прогноз: до пятнадцатого мая тепла не будет…

Несмотря на то что секретарь райкома сказал неутешительные слова, Андрей по себе чувствовал, что все воспрянули духом. Каким-то шестым чувством главный агроном уловил перелом, который произошел в настроении актива.

«Вот вам и митинги, вот вам и морали… Важно дух поднять!» — вспомнив озлобленные пересуды, думал Андрей.

Глава IV

На следующий день после собрания актива Андрей составил ряд актов за упущения в пахоте и севе. На бригадных летучках обсудили нескольких прогульщиков, бракоделов и пьяниц.

— Не шумело, не гремело: откуда он такой упал нам на голову?.. Крутовато берет парень, укоротить надо, — перешептывались «легкачи», как презрительно звали в Войковской МТС любителей легкого заработка.

— Я еще в Предгорном выпил полмитрия — не берет, — жаловался Никанор Фунтиков своему дружку Ивану Кукушкину, по прозвищу Ванька Рыбий Глаз. — Ладно, полмитрия ушибем митрием, и заберет…

— Не в водке сила, Никанор, а невозможно переживать эдакого трескуна… Булыжный пластырь на таких горячих отрезвительно действует. — Рыбий Глаз многозначительно подмигнул приятелю. — Так заметано, значит? — неожиданно спросил он Никанора.

— Что ты! Что ты! Да разве можно эдак?! — Никанор испуганно откинулся от Кукушкина.

— А ты думал как? Ты когда-нибудь слышал, что можно сделать яичницу, не разбив яиц? — язвительно произнес Рыбий Глаз и засмеялся.

…Накануне Первого мая главный агроном вернулся домой поздно. Ларек был уже закрыт, и Андрей решил сходить за продуктами в предгорненскую «дежурку», а попутно завернуть в библиотеку и взять книги. В селе было шумно. На площади у магазина слышались песни, заводились пляски.

В «дежурке» не протолчешься. Продираясь с покупками сквозь толпу, Андрей почувствовал на себе чей-то прожигающе-злобный взгляд. Как от занесенного над головой удара, он вздрогнул, но не остановился, не обернулся, а только, ускорив шаг, вышел за дверь. Но облегчения не наступило: продолжало томить какое-то безотчетное беспокойство. Нечто подобное Андрей однажды пережил в детстве: он вовремя отдернул руку, протянутую к грибу боровику, возле которого лежала гадюка. Тогда, схватив камень, он размозжил змее голову.

Андрей отправился в библиотеку. Пока читал газету гнетуще-тревожное чувство прошло. Потом взял томик Стендаля и по лужам пошел домой. Погода всегда влияла на настроение Андрея. В эту темную, холодную, ветреную ночь накануне праздника у него было тяжело на душе. Он шел и думал о том, что и жизнь его не ладилась и работа шла не гладко. Как всегда в такие минуты, Андрей склонен был и к преувеличениям. «И ни черта ты еще не сделал! А смысл жизни только в деле… И правильно поступила Вера, отвернувшись от эдакого…»

Ветер бил в лицо. Изредка пролетали капли дождя. Андрей встряхивал головой, но мрачные мысли не покидали его: «Москва теперь залита светом, улицы переполнены… Отец, конечно, на торжественном заседании, мать с Дарьюшкой смотрят телевизор… В комнатах чистота, стол накрыт — ждут отца ужинать. А ты голодный, немытый…»

Под ногами чавкала грязь. «Как буду переходить, проклятую?» Андрей вспомнил о канаве на окраине села, у колхозной кузницы. Днем он перебирался через канаву по двум старым боронам. «Теперь они, наверное, обледенели, дважды два выкупаться».

Устойчивый запах жженого угля, копоти, подпаленных копыт почувствовал издалека. «Кузница!»

И снова, как в магазине, вздрогнуло сердце: Андрею показалось, что за стеной кузницы послышался шорох. «Скотина от ветра прячется, кому другому в эдакую непогодь?» И невольно прибавил шагу. Каждый нерв, каждый мускул натянулись, как струны, хотелось бежать от этого страшного места. «Спокойно! Спокойно!» — шептал Андрей, спускаясь к канаве по скользкой тропке.

Удар в затылок сбил его с ног в тот момент, когда он, весь подобравшись, собирался прыгнуть с одной бороны на другую. Перед глазами на мгновенье мелькнула черная бурлящая вода в канаве, край затоптанной обледенелой решетки бороны.

Сколько времени пролежал он тут, как выполз, как поднялся на ноги и, спотыкаясь, добрался до крыльца конторы, Андрей помнил смутно.

Увидав его, Матильда закричала дурным голосом. Вместе с прибежавшей на крик сторожихой втащила Андрея в комнату. Он был без шапки, в крови, в грязи. Очнулся, когда женщины обмывали ему голову и разбитое лицо.

— По… зво-о-ни Ве… е-е… — неподчиняющимися, одеревеневшими губами шептал Андрей Матильде.

А Вера Стругова в это время сидела в правлении колхоза «Знамя коммунизма» и вместе с председателем Лойко и Машей Филяновой обсуждала итоги первых дней сева в женской комсомольской бригаде.

Телефонный звонок прервал совещание. Не спеша Лойко взял трубку. И тотчас все сидящие в комнате услышали донесшийся из трубки дикий крик Матильды.

Вера вскочила. Сердце безошибочно подсказало ей то, чего нельзя было разобрать в телефонных выкриках старухи. Девушка вырвала у Лойко трубку, на мгновенье приложила к уху и тотчас выпустила.

— Андрея ранили… — и кинулась из комнаты. — Лошадь мне! — крикнула она не оборачиваясь.

Лойко поспешил следом.

— Пожалуйста, Вера Александровна, пожалуйста…

Вера выбежала на улицу, и все невольно бросились за ней. У коновязи стоял гнедой жеребец председателя Разбой. Конь зафыркал, закружился на месте.

— С левого боку, Вера Александровна, только с левого! — кричал Лойко.

Вскочив в седло, она с места пустила коня вскачь. Несколько минут еще был слышен топот копыт и собачий лай, потом все стихло.

Вернулись в правление.

— Ничего я не разобрал у этой немчуры, — заговорил Лойко. — Не то убили, не то убился, а вот она, видно, все поняла. Только успеет ли? Шутки в деле, в объезд двадцать пять километров крюку… Хотя у любви, говорят, ноги резвые. Не запалила бы жеребца…

Тяжело вздохнув, председатель опустился на свой стул.

С большака сразу же за околицей Вера свернула в луга. Ей и в голову не пришло скакать лишних двадцать пять километров на мост, когда была дорога каждая минута.

Вера выросла на большой сибирской реке, плавала, как утка, не раз видела смельчаков, переплывавших Обь рядом с конем. Правда, все это бывало летом и днем, а сейчас ранняя весна и ночь, но разве можно было раздумывать?

За три засушливых года река совсем не выходила из берегов, а нынче залила всю пойму. С кромки разлив был по щетку коню, и Вера скакала как посуху. Но вскоре разлив оглубел, и лошадь перешла на шаг.

За кустарниками расплеснулась пойма. Луна отражалась в реке. Казалось, она ныряла в воду, разбрасывая вокруг зыбкие светящиеся брызги.

Пойма становилась глубже. Кустарники, камыши стояли, наполовину залитые, и точно шевелились в призрачном лунном свете. В камышах тревожно переговаривались утки. Обеспокоенные кряковые селезни, придушенно шавкая, носились кругами над одинокой всадницей. Запоздавшие нереститься икряные щуки с громким плеском терлись в тальниках. На нерестилищах охотились норки. Щуки, извиваясь, бились у них в зубах, разбрызгивая фонтаны воды.

Но ничего этого не замечала Вера. Она смотрела только на показавшийся вдали стрежень речного русла.

Осадив коня, Вера крепко завязала пуховой платок, надвинув его до самых бровей, и снова двинулась в путь.

От одной мысли, что придется окунуться в холодную воду, по телу пробегала дрожь. Но, как всякому купальщику, страшно ей было, пока не окунулась. Жеребец попал в выемку и всплыл. Ледяной поток ожег девушку. Вскоре конь выбрался из глубины, стал на ноги и шумно побрел, разрезая грудью воду. От каждого его движения на поверхность всплывали гроздья сверкающих, как звезды, пузырей. Под луной они вспыхивали и гасли.

В русле река неслась стремительно. Издалека Вера услышала ее угрожающий рокот. Ближе, ближе… Напор воды становился все ощутимей. Пьяная сила полой реки заливала коня. Вот, наконец, и русло. Жеребец, вытянув голову и широко раздувая ноздри, поплыл. Рядом с конем, ухватившись за гриву, плыла Вера. И все, казалось, плыло вместе с ними: и дальний берег, и темные холмы на нем, и опрокинувшаяся в воду луна, и дрожащие звезды…

Казалось, Вера плывет уже бесконечно долго в этих сжимающих сердце ледяных струях. «Только бы не разжались пальцы, только бы не разжались…» Как будто она продиралась сквозь ледяные колючки и по пути оставляла кожу и мясо. Казалось, эта пытка никогда не кончится. Но жеребец зацепился за дно, из воды выступил его потемневший круп. С каждым шагом конь точно вырастал из воды.

Вера разжала оцепеневшие руки и, схватив повод, остановила жеребца. «Надо садиться: на берегу не влезу».

Разбой дрожал, испуганно храпел, нетерпеливо рвался из воды. Вера положила на луку негнущиеся пальцы и, оттолкнувшись, грудью упала на седло. Жеребец бросился в сторону. Девушка сорвалась в воду, но не выпустила поводьев. У нее хватило сил оттянуть коня в глубь реки.

Вновь оттолкнувшись, Вера вскарабкалась на седло, и Разбой прыжками вынес ее на берег.

Припав к гриве коня, без дороги, по целинной степи, через какие-то рвы и бурьяны, оледеневшая на холодном ветру, проскакала она последние километры. С каждой минутой залитые луной здания МТС приближались. На крик Веры из конторы выбежала Матильда, из будки — сторожиха. Они помогли девушке слезть с седла. Вера шагнула и упала: окоченевшие ноги не повиновались ей. Женщины подняли ее и под руки ввели в комнату. Тут на двух высоко взбитых подушках, с забинтованной головой и шеей лежал Андрей.

В жарко натопленной комнатушке было полутемно. Лампочку Матильда обернула синей бумагой, и от синего света разбитое, опухшее лицо Андрея выглядело мертвенно-бледным. Взглянув на него, Вера хотела сказать! «Андрей!» — и не выговорила, протянула только:

— А-а-а… — Лилово-синие губы ее прыгали, не подчинялись ей.

Женщины подвели Веру к кровати. Она опустилась на колени, прильнула к Андрею, а Матильда стаскивала с нее мокрую, холодную одежду…

Через некоторое время Андрей открыл глаза. Взгляд его был мутный. Он смотрел на Веру и не узнавал ее. Дышал тяжело, хрипло.

Дрожа от холода, Вера ждала.

— Вера… — Он сказал это беззвучно, но Вера поняла по движению его губ. — Верочка… — повторил Андрей и закрыл глаза. Из-под сжатых ресниц выползли слезы.

Сдерживая подступающие к горлу рыдания, Вера уронила голову на кромку кровати.

Матильда дотронулась до ее плеча:

— Мили дошенька… Мили дошенька… Стаканшик гораший коф… — Слабые руки старухи развязывали намокший узел пухового платка девушки.

Вера подняла голову. Напряженное выражение страха и ожидания застыло на измученном ее лице. Мокрые черные волосы крупными волнами падали на уши, и по щекам с них струилась вода.

Матильда принесла свое белье, старенькое платье и помогла Вере переодеться, подкинула дров в плиту. В комнате стало жарко, а Вера никак не могла согреться. Помог горячий кофе. Немного оправившись, она вновь опустилась на колени перед кроватью. Матильда придвинула ей некрашеный, залоснившийся от долгого употребления стул, но девушка продолжала стоять на коленях.

Андрей по-прежнему дышал трудно, с хрипами. Вера осторожно положила все еще холодную свою руку на его лоб. Голова горела.

Несколько раз в комнату заходила Матильда. Она молча смотрела на Андрея, на замершую перед кроватью Веру, снова и снова подвигала к ней стул, но Вера не замечала этого.

В полночь за окном прошумел директорский вездеход. Вера выскочила на крыльцо. Боголепов вылезал из машины.

— Константин Садокович, доктора! Скорей! — и бросилась обратно в комнату.

Боголепов, прыгая через две ступеньки, догнал ее.

— Что с ним?

— Не знаю… Он без памяти… Матильде сказал: упал, разбился. Только я не верю…

Боголепов думал, а Вера трясла его.

— Доктора, доктора же! Матильда бегала к Софье Марковне… Ее нет, уехала куда-то. Кого-нибудь другого, как можно скорее!

Боголепов побежал к машине, но Вера не могла ждать. Увидев телефон, она схватила трубку и потребовала соединить ее с квартирой председателя райисполкома.

— Гордей, Гордей Миронович… — всхлипывая, заговорила она. — Андрея Никодимыча… очень опасно… Врача или хоть фельдшера, кого угодно, только скорее! Ну да, в эмтээс…

Через час Боголепов привез откуда-то Софью Марковну. Она неторопливо и тщательно вымыла белые, в золотисто-рыжем пушку руки, осмотрела и перебинтовала раны Андрея, потом долго и внимательно выслушивала его сердце. Вера следила за движениями ее рук, за выражением глаз.

А Софья Марковна все выстукивала и выслушивала обнаженную грудь Андрея.

В это время и приехал на райкомовском вездеходе старый, иссушенный трудами и годами районный врач Аристарх Леонидович Горбунов. Вера так порывисто бросилась ему навстречу, в глазах ее была такая немая мольба, она так поспешно стала раздевать его, что многое перевидавший старик не выдержал и, отечески улыбнувшись ей, сказал:

— Да не волнуйтесь, голубушка! Вот мы сейчас с Софьей Марковной консилиум устроим. Как у него, Софья Марковна, со стороны… — И врач заговорил по-латыни.

Вера силилась понять, что они говорят, но так ничего и не поняла. Посовещавшись, врачи сообща стали осматривать и выслушивать раненого, потом долго и старательно мыли руки и уже ни о чем не разговаривали. Обтерев руки, вышли в коридор. Вслед за ними вышла и Вера, одетая в смешное, старомодное платье Матильды.

— Ну как? — сдавленным голосом спросила она.

Софья Марковна положила руку на плечо девушки.

— Сотрясение мозга… Отсюда и все последствия: головокружение, температура, бред, сонливость… Могут быть рвоты.

В глазах Веры застыл ужас.

Глава V

Посевная в колхозе «Знамя коммунизма» началась 28 апреля. За несколько дней до пахоты Маша Филянова вывела бригаду в поле. Вблизи старого колхозного стана девушки разбили огромную, похожую на госпитальную, палатку. В ней можно было разместить по крайней мере роту солдат. И палатку, и кровати с сетками, и матрацы, и простыни, и стеганые сатиновые одеяла для комсомолок достал Боголепов. Когда бригаду, погрузившуюся на огромные тракторные сани, провожали со двора МТС, директор сказал:

— Скоро шефы вагончик вам пришлют, а пока поживите в палатке. Ничего, одеяла теплые, ночью не замерзнете, а днем от работы жарко будет… Заботами вас не оставим. Но… — Боголепов многозначительно помолчал, — буду прямо говорить, девушки: за наши заботы ждем от вас хорошей работы! Верим, что вы за все сполна рассчитаетесь трудовой комсомольской доблестью. Так, москвичи?

Полевой стан девушки оборудовали быстро.

Оглядев чисто прибранное помещение, с особым усердием взбитые подушки на кроватях, Маша Филянова поздравила девушек:

— С новосельем вас!

А сама тревожилась. Ведь она почти еще не знала своих трактористок.

Брезентовая дверь палатки была откинута. Через поляну напротив — полевая кухня, рядом с ней — давний бригадный стан; в нем печка.

Бригадира сильно смущали брезентовые стены палатки: «Как раздуется сиверяк-сибиряк — замерзнут мои трактористки! Москвичи… непривычные…»

— Боюсь я, девушки, не простудились бы мы тут. Может быть, на стану разместимся? — предложила Маша. — Правда, в нем грязновато, но мы побелим. Зато там печка, тепло…

— В палатке! Только в палатке! — за всех ответила Груня Воронина. — Как на фронте! А то какие же мы целинники, если спать чуть ли не на перинах… К черту!.. И работать по двадцать часов. Или хоть бы по восемнадцать… По-фронтовому.

— Нашу Груню палаточная романтика заедает, но аллах с ней, а вот что касательно восемнадцати — многовато. Сбавь да двенадцати, Груня, и будет как раз, — серьезно, как все, что она говорила, посоветовала Фрося Совкина.

— Не согласна! Вспомните, как строили ребята Комсомольск-на-Амуре! Вот это были комсомольцы! А мы что? Москвичи или не москвичи?

Маленькая, крепкая, точно вытесанная из дикого камня, Груня и спорила с какой-то покоряющей, яростной силой.

— Да можно ли про живущих в рубленом теплом стану, как в любой обжитой деревне, героическую поэму сложить? Можно ли, я вас спрашиваю?

— Кончай трёп, Грунька! — прикрикнула на нее Фрося. — Ох, до чего же я ненавижу трескотню насчет этого героизма!

Груня вспыхнула:

— Как это «трёп»? Что значит «ненавижу»? Ненавидеть тут нечего. Каждый по-своему мечтает… — И, отвернувшись от Фроси, другим тоном: — Девоньки! Предлагаю дежурство по палатке начать с меня!

Тоненькая, совсем не похожая на бригадира, Маша Филянова носилась из конца в конец стана, распоряжалась, но больше все делала сама. Ей казалось, что никто, кроме нее, не сумеет разместить, уложить, поставить, как нужно. Но вот как будто уже и все сделано. Задымилась кухня. Маша пошла к полям. Позади нее резкий северный ветер бился о тугие зеленые стены палатки. Слышно было, как хлопали незастегнутые брезентовые двери.

Невидимое солнце заплуталось в густых тучах. Безлюдно, тихо в мертвых, белых, только кое-где зачерневших полях. Маша вспомнила Москву, Кремль, Георгиевский зал, Алексея Казарина, свои трудные обязательства… Эти впечатления — на всю жизнь. С каким трепетом поднималась она в первый раз по ступенькам широкой лестницы в историческое здание Верховного Совета! А люди? Со всех концов страны. И все молодежь… В перерывах между заседаниями Филянову и Казарина отыскивали бывшие на совещании гости — индийцы, венгры, поляки — и горячо жали руки. «Теперь за нашим соревнованием все следить будут. Ох, Машка, Машка, сорвешься, — засмеют! Ведь это же действительно вселенский трёп получится, как говорит Фрося…»

Тревожно было на душе у комсомолки. Тревога незаметно перешла в робость, робость — в страх. «Подумать только, чего наобещала: с парнями в работе соревноваться! — Маша вспомнила Алексея Казарина. — И он сам, и ребята у него, наверно, один к одному. А я даже не знаю своих». И Маша снова стала мысленно перебирать девушек: «Фрося с Валей и Груня — эти, кажется, боевые. А другие? Да чего уж теперь — ввязалась в драку, не жалей волос!»

Прозорливцы называли Машу Филянову будущей Пашей Ангелиной. Окончив техникум, она поступила на заочное отделение сельскохозяйственного института, на инженерный факультет.

— Не Мария Яковлевна, а Маша! — с улыбкой, твердо сказала она приехавшему от краевой газеты корреспонденту.

От всего ее облика веет молодостью, искренностью, душевной чистотой.

— Люблю художественные книги, но читать их совершенно некогда, — рассказывала она Вере Струговой. — Работа, заочная учеба… Вырвешь минутку, а глаза уже слипаются. Все же почитываю. Больше всего понравилась мне «Анна Каренина». Вот трудная судьба!

Маша Филянова не всегда еще отличит Левитана от Шишкина, Чайковского от Бетховена, но работу мотора по звуку выхлопной трубы определит без ошибки и точно скажет, что машину выпустили из ремонта с непритертыми клапанами.

— Если не зазнаешься, далеко пойдешь, — сказала ей как-то Вера Стругова.

Маша засмеялась.

— А с чего зазнаваться-то? Пока только обещания, слова, работа впереди… Да и комсомолия не позволит зазнаться. Ведь вы все такие строгачи: чуть что, отбреете, хоть стой, хоть падай…

Девушки спали. За стенами палатки все так же завывал северный ветер. Маша склонилась к койке Веры, и они проговорили за полночь. И говорили на этот раз не о предстоящем соревновании… Обе любили, у каждой на пути к счастью стояли препятствия. Было о чем поговорить!

Действительно, за работой женской молодежной бригады следила вся страна. Письма сыпались отовсюду. Один летчик из Ленинграда обратился к Маше с просьбой: «Расскажите о самом важном. Ваше слово будет встречено всеми авиаторами, как песня жаворонка. Тем более что вы комсомолка, а у нас комсомольцев много, и они хотят знать, как вы осваиваете новые земли. Некоторые товарищи мечтают по окончании службы поехать к нам и вместе трудиться на благо Родины…»

Особенно обрадовала Машу огромная посылка с книгами. На каждой детским почерком было написано: «Марии Яковлевне Филяновой, вожаку лучшей комсомольско-молодежной бригады Алтая. От комсомольцев и пионеров средней школы № 30 имени С. М. Кирова Избаскентского района Узбекской ССР. 24.4. 1954 г.»

— Ой, да что ж это они тут написали! — воскликнула Маша. — Какая же мы «лучшая бригада», если и на поле еще не выходили?

Никто из девушек не сказал ни слова. Все снова начали разбирать присланные книги.

Во всех движениях Маши — порыв, энергия. Ей хочется все сделать самой, в этом ее недостаток.

— Ты мешаешь девушкам расти, не даешь шагу шагнуть, — упрекала ее Вера. — Нельзя же все время водить их за ручку!

— Умом я это понимаю, Вера, а сдержаться не могу. То же самое советовал мне и Ваня… Иван Анисимович… — оглянувшись на стоявшую вблизи трактористку Акулину Губанюк, созналась Маша. — А уж у него опыт! Ему не бригадиром — директором быть.

Вера посмотрела на раскрасневшееся лицо подруги и улыбнулась. Она понимала Машу, по себе чувствовала, что все ее существо наполнено сейчас переливающейся через край силой. И сколько бы она ни расходовала себя, силы ее будут все пополняться и пополняться, как неиссякаемые воды горного родника.

— Но ты все-таки старайся, Маша, сдерживать себя!

— Изо всех сил стараюсь, Вера, да ведь характер…

Неподалеку от трактора возится Акулина Губанюк. С первых же дней у нее все что-нибудь да не ладилось. Сейчас почему-то не заводится трактор, и Вера видит, как Маше хочется все бросить и подбежать к Акулине, сделать за нее. Покосившись в сторону Веры, Маша сдержалась и продолжала свою работу. Через несколько минут дизель зарокотал, и Маша облегченно вздохнула, а Вера поощрительно улыбнулась ей:

— Вижу, уроки на пользу!

Не ладилось поначалу в бригаде Маши Филяновой. Молодые трактористки, по словам бригадира, «не притерлись еще к машинам». Особенно подводила бригаду Губанюк. Она была местная, и ей все казалось, что наибольшее внимание в бригаде уделяется москвичам. «Спать — не пахать, посмотрим, какие вы в борозде окажетесь. А уж Акулина Губанюк покажет, почем сотни гребешков!» Она была старше других и, как сама думала, опытнее всех. На трактор «ДТ-54» Акулина перешла с машины иной системы и нервничала оттого, что недостаточно хорошо знает «ДТ-54». Один раз она сожгла муфту, в другой раз, подъезжая к плугу, растерялась, вовремя не отвернула и не затормозила, помяла плуг и чуть не задавила прицепщицу Груню. Это так расстроило трактористку, что она с первого же дня выбилась из ритма и не выполняла норму.

Сразу же уверенно пошли Фрося Совкина и ее сменщица Валя Пестрова. На их машине неизменно развевался красный флажок. Об их успехах веселая трактористка Маруся Ровных ежедневно складывала по частушке.

— Губанюк — жернов на моей шее, — жаловалась Маша Вере.

Вера, как могла, успокаивала подругу. Неожиданный разрыв с Андреем после злополучного концерта, страшные минуты, когда она переплывала разлившуюся реку, три мучительных дня, проведенных в больнице, — все это сильно повлияло на Веру.

Первой заметила в ней перемену Маша Филянова.

— Недешево ей это досталось, — поделилась Маша своими впечатлениями с трактористкой Марусей Ровных. — Зато закалилась. Один древний летописец Малой Азии, живший в девятом веке до нашей эры, рекомендовал такой способ закалки булатной стали: «Нагревать кинжал, пока он не засветится, как восходящее в пустыне солнце, затем охладить его до цвета царского пурпура, погружая в тело мускулистого раба… Сила раба, переходя в кинжал, придает металлу твердость». Наша Верочка чем-то напоминает мне тот кинжал. Словно перешла в нее сила Андрея, и вот она теперь не дает мне покоя с техникой. И вообще дырку у меня в голове сделала. По ее словам, я и бригадой руководить не умею, и воспитанием вашим не занимаюсь. За просвещение девчат сама грозит взяться. И так уж похудела — одни глаза, а еще новую обузу на себя взвалить хочет. Одним словом, бригада для нее как книга, от которой оторваться нельзя.

Действительно, Вера и дневала и ночевала в бригаде. Читала девушкам газеты, книги, вместе с учетчицей оформляла доску показателей, помогала выпускать стенгазету «Новости бригады».

Хорошо! Хорошо! Хорошо и надо.

Хорошо работает девичья бригада.

Чего только не было в этих «Новостях»! И юмористическая страничка «Мечты поварихи Кати Половиковой», и портреты отличниц, и карикатуры на отстающих. Сегодня в центре «Новостей» новая частушка Маруси Ровных:

Только Куля Губанюк отбивается от рук.

Акулина, подтянись, Акулина, не срамись!

Сев окончим дружно в ряд.

И поедем на поддержку

Мы в шукайловский отряд.

В бригаду иногда наезжал председатель райисполкома, и Маша хвалила Веру:

— Она мне лучшая помощница.

Гордей Мироныч одобрительно смотрел на высокую, легкую, всегда чем-нибудь занятую девушку-агронома. Что-то чистое, светлое было в ее глазах. Такой же свежестью веяло и от всего ее облика. Старик смотрел на нее и многозначительно улыбался в седые усы. Всякий раз, когда он бывал в бригаде Филяновой, ему вспоминалась собственная молодость и начинало казаться, что сейчас вот он так же беспечно начнет смеяться, как смеялась маленькая прицепщица Груня, перекинется ногами вверх и пойдет на руках, как одетая в комбинезон Маруся Ровных… Вот-вот, словно дым на ветру, улетучится тяжкое бремя лет, былой резвостью нальются ревматические ноги, почувствуют прежнюю силу руки…

Опустив голову, Гордей Мироныч долго молчал, потом взглянул на Машу и сказал с завистью:

— Все вы подобрались тут так, что и не знаю, которая из вас лучше… Одним словом, на старости лет я, как говорят шоферы, но самый дифер врезался в твою бригаду, Машенька. Вот разве эту Акулину — как ее, Грубанюк, Губанюк? — заменить какой-нибудь девахой поухватистей… Ты, Маша, подумай.

Гордей Мироныч нередко задерживался в бригаде девушек, не раз обедал и ужинал с ними. Загадочно улыбаясь, он говорил обычно какой-нибудь из них:

— А ну-ка, тащи из машины на круг бабкины постряпеньки. Она все внучонку Андрюшке гоношила, а вот мы возьмем и съедим, ведь вы мне тоже внучками доводитесь… Ваши бабки далеко, вот и побалуетесь сдобненьким… А Андрею я в другой раз привезу.

Припозднившись, Гордей Мироныч нередко и заночевывал на полевом стане Филяновой. Старик сильно тревожился за исход соревнования и, чем мог, помогал молодому бригадиру.

— Мне кажется, Машутка, у тебя и горючее на исходе, да и с аварийными частями бедновато. Позвони-ка в эмтээс. И поглядим, не лучше ли не с этого, а вон с того края начать залежь? Там, кажись, повыше, землица пораньше обтаяла, да гляди, по мерзлякам не поломали бы лемеха девчата.

Вечерами, после пересменки, Маша иногда проводила летучку.

Пересменка! Час этот всегда полон какой-то своеобразной волнующей прелести. У одних кончается напряженный трудовой день, и они предвкушают радость отдыха; другие, отдохнув, готовятся к ночной работе. Все с нетерпением ждут результатов замера выработки.

Первой подкатила к заправочному пункту с агрегатом сеялок, с развевающимся красным флажком на тракторе белокурая Фрося Совкина. Отцепив сеялки, она оглядела скопившихся у заправочной повозки людей. «Ого, на летучку собираются!»

Сегодня тут и председатель колхоза, строгий Павел Анатольевич Лойко, и смешной толстяк, его заместитель по животноводству, и агроном Вера Стругова, и полевой бригадир, и сеяльщики, и заступающие в смену трактористки, и прицепщицы. «Большой хурал!»

Спрыгнув с заглушенного трактора, Фрося отняла капот и стала тщательно обтирать детали горячего мотора.

Девушка работала сосредоточенно. Казалось, ничто в мире, кроме машины, не занимало ее сейчас. Но она отлично видела все, что делается вокруг.

Рядом встала на заправку машина Маруси Ровных.

— Что же вы, девушки, трактор не обтерли, а уже масло заливаете? — упрекнула Фрося товарок.

Маруся и ее прицепщица, смутившись, тотчас принялись обтирать машину. Работали молча и быстро.

А на горизонте полыхал закат. И поле, и тракторы, и разгоряченные лица девушек отсвечивали багровыми бликами. Над головой — теплые, чуть розовые, меняющиеся краски; небо затягивалось дымчатыми облаками. Между ними в разрывах уже сверкали звезды. Смолкали голоса птиц, вечерняя тишина мягко опускалась на землю. Все отходило ко сну…

А у тракторов, у сеялок, у плугов безмолвно, напряженно кипела работа. Люди готовили машины к ночной смене, когда и малое упущение может принести большой ущерб.

Летучка была короткой. Начала Маша:

— Дальше так работать нельзя, девушки! Опозоримся на всю страну.

Больше всех досталось Губанюк.

— Ты, Акулина, помимо того, что нормы не выполняешь, еще и злишься на весь мир, распространяешь в бригаде нездоровые настроения. То одной девчонке, то другой шепчешь: «Все мы на одну Филянову работаем, славу ей добываем!» Не стыдно? Запомни, Акулина, — не на Филянову ты работаешь, а на себя и на народ. Если выйдем в соревновании вперед, — а я верю, что выйдем, — значит, все будем впереди, вся бригада, а если опозоримся, то все опозоримся. Предупреждаю тебя, Акулина, в последний раз: не исправишься, пеняй на себя.

Большая, с крупным злым лицом Акулина Губанюк затряслась, побелела.

— Сознаю свою вину: муфту сожгла, плуг помяла, чуть Грушку не задавила… Все верно, только сама не знаю, отчего все это. Ну, и зло берет… Машина мне несвышная, на такой я прежде не работала… — Акулина замолчала; ее била лихорадка. Подавив дрожь, она снова заговорила: — И не могу я выносить, когда другие лучше меня работают, сама себя бы съела… — С этими словами Акулина отвернулась, и лопатки широкой ее спины задвигались.

Стало тихо. Потупились, задумались девушки.

Слова попросила Фрося Совкина.

Фрося чуть повыше Маши Филяновой, но такая же стройная, крепкая. Серенький пиджачок и серенькая же юбочка сидели на ней как-то особенно щеголевато. Узкие мягкие сапоги плотно обтягивали маленькую ножку. Несмотря на тяжелую работу, в конце смены она выглядела опрятной и нисколько не утомленной. Фрося любила свою профессию, гордилась ею и умела работать легко и радостно.

— Маша бригадир опытный и много за других делает, а вот на пересменках бывает редко. Помощницей у нее Матрена Кошколазко. Ее мы еще ни разу здесь не видели. Разве это порядок? Надо бывать на пересменках. Как раз тут и необходима помощь бригадира и ее помощника. Акулине тоже нужна помощь…

Маша покраснела.

— Характер-то у девахи: даже бровью не повела! — услышала Вера восхищенный голос старика горючевоза. Он кивал в сторону Маши.

Взыскательный председатель колхоза Лойко не критиковал бригаду, а только поблагодарил:

— Спасибо вам, девушки, за старание! Много я знал трактористов, а такого усердия не встречал. Одно слово — москвичи!

Маша закрыла летучку, и сменщицы бегом кинулись к своим машинам.

Звенящую тишину разбудил треск моторов, черноту ночи прорезали лучи фар. Тракторы двинулись в наступление на целину. Ни машин, ни прицепленных к ним агрегатов не видать, по полю движутся только зыбкие, качающиеся пучки света.

Утром следующего дня все девушки, кроме Акулины Губанюк, перевыполнили нормы выработки. Губанюк пришла к Маше и сказала:

— Откомандировывай меня в эмтээс: не ко двору я здесь.

Затяжной мелкий дождь перешел в ливень, а резкий северный ветер — в ураган. Поля обратились в лужи грязи. Сеять стало нельзя. Остановились бензовозы и ремонтные «летучки». Многие трактористы и прицепщики, побросав машины, разъехались по деревням или отсиживались в вагончиках, в полевых станах. Только в бригаде комсомолки Филяновой работа не прерывалась.

Посоветовавшись с агрономом и председателем колхоза, Маша перебросила все тракторы с сева на пахоту залежи.

«Невзирая ни на какую погоду — не ослаблять темпов, не снижать качества работы!» — крупным шрифтом написала Вера Стругова в «Новостях бригады».

От холода и ливня немели руки. Дождь пробивал даже брезентовые плащи. Поэтому очередной номер «Новостей бригады» Вера решила сделать «горячим». По ее просьбе Маруся Ровных сочинила стихи:

На полях и грязь и холод, слякоть, запустение,

А девчонки-комсомолки пашут в удивление.

Нам и в ливень и в пургу грезятся сады в цвету.

Верим, верим: зацветут, их создаст наш славный труд.

Стихи не очень складные, но всем девчатам понравились. Сидя под дождем на тракторах и прицепах, они тихонько распевали их, каждая на свой мотив.

Казалось, небо упало на землю: горизонт сузился, не видно было и половины загонки. Все застелила сплошная серая стена ливня. А в шумах ветра от залежной гривы к палатке долетал рокот работающих моторов.

— Не успею! Ой, не успею! — волновалась Катя Половикова, мечась по тесному помещению полевой кухни.

Повариха накинула фуфайку и выскочила за дровами. Порывом ветра девушку с такой силой бросило в сторону, что она упала в грязь. «Держись, Катька, держись!» — уговаривала она себя. Пока донесла охапку дров до кухни, насквозь промокла и продрогла так, что не сгибались руки, — не могла раскрыть коробок спичек.

В окно хлестала мутная волна ливня. За стеной выло, ревело, грохотало. «Должно быть, сорвало лист жести с крыши?» Казалось, полевую кухню с жалкой, прожженной трубенкой, с камельком и вмазанным в него котлом вот-вот опрокинет, как утлое суденышко в разбушевавшемся море.

— Катька, а ведь так тебе не разжечь! — с отчаянием сказала повариха. — Придется рубить какой-нибудь старый ящик, хоть и запретила это бригадирша.

Изо всех сил Катя плечом нажала на припертую ветром дверь и снова чуть не шлепнулась в грязь. Раздробив ящик, Катя все-таки затопила печь, и, когда загудело в трубе, на кухне потеплело. Сырые дрова шипели, сочились желтой пузыристой влагой, но все же не переставали гореть.

Вскоре вода в котле закружилась, запенилась, закипела. От котла потянуло вкусным, сдобренным луком и салом пшенным кулешом.

Но если трудно было в такую погоду сварить обед, то еще труднее доставить его трактористкам и прицепщицам в поле, за два километра. В одной руке повариха держала на весу обвязанное скатертью ведро с горячим пшенным кулешом, другой рукой управляла ленивой, ошеломленной секущим дождем клячей. Не раз в дорого Катя плакала, но этого никто не видел, а сама она никому не жаловалась. И если иной раз повариху выдавали заплаканные, красные глаза, то у кого же они не слезились в такой ветер?

Очень счастлива была Катя, когда смотрела, как ее подруги, забравшись в кабину, с аппетитом ели душистый кулеш со свиным салом и пережаренным луком.

Я б-бы тте-е-бе, Кка-атя, Зо-ло-тую Ззвезду Ггероя повесила, — стуча зубами о ложку и едва шевеля синими, дрожащими губами, шутливо проговорила маленькая прицепщица Груня Воронина. — С каждой ложкой чувствую, как оттаиваю…

Катя подняла глаза на промокшую Груню и, слабо улыбаясь, ответила:

— За кулеш, Грунюшка, Героя не дают… А вот уж если кому и вешать Звезды, так это прицепщицам. Трактористке что, она в кабине, а вот прицепщица — это да! Посиди-ка день-деньской под проливным дождем на таком буяне, покрутись, как сорока на колу! — Катя зябко передернула худенькими плечиками. — Давайте, девушки, подолью горяченького…

— Кулеш был, Катюша, министерский! — сказала Груня, хозяйственно завертывая в бумагу ложку и засовывая ее за голенище.

Блаженно потянувшись, девушка вылезла из теплой кабины на холод. Дождь сменился снежной пургой. Под ногами чавкало, хлюпало, снег месился с грязью.

— Чего доброго, снова застынет наша залежь, как ты думаешь, Поля? — обратилась Груня к трактористке.

— Не застынет. Погода знает, что нам сеять надо, — утешила трактористка.

Повариха отправилась к другому трактору, а Груня взобралась на железное сиденье плуга и стала ждать, когда Поля запустит трактор. Работая с Полей, Груня не волновалась: ежедневно их машина перевыполняла норму, хотя Поля никогда не торопилась, не кричала и не ругалась, как Акулина Губанюк. Сейчас Поля тронет трактор, Груня положит руку на рычаг, будет смотреть на лемехи и мечтать.

Когда думаешь о хорошем, всегда забываешь и о холоде и о времени. А пока трактор стоит, можно чуточку понежиться после сытного обеда и, может быть, даже на одну минутку вздремнуть. За пять часов так накачало, что и сейчас еще кажется, будто едешь. Еще полсмены, и потом в тепло — и спать… По раскрасневшемуся на ветру лицу девушки поплыла радостная улыбка.

Наконец заревел мотор. Маленькая прицепщица снова закачалась на железном сиденье, и снова хлестал ее ветер, швырял в лицо и за воротник снегом, пронизывал насквозь, леденил руки и ноги девушки. Но вот кончилась длинная загонка. Поля повернула трактор, а Груня подняла рычаг и перевела плуг в нерабочее положение. Пока трактор делал разворот и заходил в борозду с другой стороны загонки, Груня стряхивала с себя снег и утирала лицо. Теперь пурга била ей не в лицо, а в правый бок, и стало много легче. Оттого обратный путь показался ей вдвое короче, точно машина шла под гору.

Шипят под лемехами, опрокидываются маслянистые пласты, зыблется по черным волнам плуг, качается, как в лодке, прицепщица. Ветер и пурга злятся по-прежнему, но сейчас они менее страшны. Груня внимательно следит на глубиной вспашки, за рельефом залежи: в низинах заглубляет плуг, в гору приподнимает. Пусть агроном хоть с линейкой по пашне ходит, глубина везде одинаковая. Не затем Груня Воронина ехала из Москвы на Алтай, чтобы землю портить!

Пристроившись спиной к ветру, прицепщица отдается воспоминаниям.

Вот она, Груня Воронина, маленькая, не любимая в семье с детства. Все ласки, заботы матери и отца выпали на долю старшей сестры Люсечки. А потом мать умерла, и отец, токарь по металлу, стал пить. Часто он пропивал большую часть получки и в злобе бил Груню чем попало. Люсечку он никогда не бил, — в ней он видел покойницу жену. Груня помнит мать: красивое, надменно-холодное, с приподнятыми бровями лицо.

Люсечка, так же как это делала мать, отобрав у отца остатки получки, уходила обычно к подруге, а девятилетняя Груня оставалась с глазу на глаз с пьяным отцом. Он не раз сбивал девчонку с ног. И все-таки, все-таки она любила отца! Трезвый он бывал добр, а иногда и ласков. Груня помнит, как его внесли в комнатку замерзшим, с лицом и руками белыми, как бумага…

Груня пошла на завод, где работал отец, а Люсечка, бросив мужа, второй раз вышла замуж. «Могла ли я упустить такой редкий случай, дуреха! — говорила она Груне. — Ленечка и красив и молод, да ведь он же гол как сокол, мой распронесчастный лейтенантишка. К тому ж и его из Москвы направляют в дальневосточный какой-то городишко… А тут подвернулся солидный инженер. Правда, он немолод и у него старая, безобразная жена и двое детей — их он, конечно, кинул! Но уж состоятельный по настоящему! А уж как ценят его — можешь судить: квартиру старой жене оставил, так ему теперь новую дают!»

А через год Люсечка, разведясь и с этим мужем, выгнала его из новой квартиры и стала мечтать о более счастливом браке…

Впереди начиналась ложбинка. Груня заглубила плуг и с напряжением следила за лемехами. «К черту Люсечку! И тут она не дает мне покоя. Не желаю! Мы построим тут новую жизнь без такой дряни! Буду думать о Саше».

Груня прикрыла веки, и тотчас перед ней встал Саша Фарутин.

«Смешной он со своими стихами… Мы с ним чем-то походим друг на друга. Говорят, кому на ком жениться, тот в того и родится… Может быть, это потому, что он научил меня мечтать о хорошем. Что бы я делала, если бы ты не научил меня этому, милый Сашенька? Ах, опять этот бугорок! Вечно он не вовремя!» — недовольно прошептала прицепщица и приподняла лемехи.

Ветер как будто стал тише… Ей очень хотелось, чтобы ветер стих и чтобы хоть немножко потеплело. Но нет, это только показалось, что стих. Вот опять наваливается на правый бок, захлестывает в лицо… Но теперь уж скоро! Не более двух кругов — и смена. «Буду мечтать о новой жизни!» Груня прищурилась, представив себе эту новую жизнь.

«Мы, конечно, с Сашей… А что особенного? И квартира будет — настоящая, с удобствами, и свой автомобиль. Оба работаем, подкопим деньжонок и купим. Когда он за рулем, когда я. Нет, это слишком мелко, Грунька! Это что-то больно похоже на Люсечку… Нисколько не похоже! Ей до общественных интересов дела нет, а мы с Сашей… Да ведь и вся страна будет совсем-совсем иная: в садах, в цветах. Предгорное тоже будет в садах. А сейчас — грязная, серая, унылая деревушка. Ну как им не стыдно так жить! Смирились… Домишки подслеповатые, одни на другой похожие, как близнецы. Никакой фантазии! Ну погодите, все перетрясем! И Предгорное перестроим, и сады и цветники разобьем, и электричество, и музыку… Ой, батюшки, сколько же нам надо сделать!»

— Гру-у-ня! — услышала прицепщица крик высунувшейся из кабины Поли. — Груня! Уже полторы нормы, слышишь? Скоро пересменка!

— Слышу, слышу, — неохотно отозвалась прицепщица, отрываясь от своих счастливых и тревожных дум. И сразу почувствовала, как она продрогла. — Заходим на последний круг.

Пересменка проходила под проливным дождем и под тем же сбивающим с ног ураганным ветром. Вдруг выяснилось, что на тракторе Поли нет сменной прицепщицы. Говорят, девушка обварила себе ногу кипятком, и ее спешно отправили на перевязку…

Подменить Груню вызвалась Маша Филянова: она чувствовала себя виноватой — не сумела вызвать из МТС замену пострадавшей.

Крепясь изо всех сил, маленькая Груня на негнущихся, закоченевших и онемевших ногах подошла к Маше и с деланным смешком в голосе сказала:

— Если каждую вышедшую из строя прицепщицу будет заменять бригадир, надолго ли такого бригадира хватит? А сев еще впереди.

Превозмогая слабость, Груня занялась протиркой мотора. Все ждали агронома и учетчицу: они должны объявить результаты выработки за смену.

«Кем же, кем подменить Груню?» — мучительно размышляла Маша. Подменить было некем. Только самой занять место прицепщицы.

Угадывая мысли бригадира, Груня сказала:

— Я выдержу вторую смену.

Поля и Маша с недоверием уставились на нее.

— Ты? В такую погоду?

— Подумаешь, погода! Что я, неженка? Николай Островский, слепой, разбитый параличом, романы писал, молодогвардейцы перед казнью пели, а тут — погода! Что я, принцесса?

— Да ведь ты же с сиденья свалишься!

— А я привяжусь, — сердито возразила Груня. — И хватит об этом. Подумаешь, геройство!

В серой сетке ливня показались две фигуры. Это шли Вера Стругова и учетчица.

— Не работа — загляденье! — похвалила учетчица Полю и Груню.

Груня обычно радовалась таким похвалам, а сегодня как будто и не слышала слов учетчицы. Необычно возбужденно она закричала на замешкавшуюся сменную трактористку:

— Запускай, нечего время терять!

Маша Филянова отозвала Веру в сторону и что-то сказала ей. Вера помолчала, подумала и утвердительно кивнула головой. Если бы Груня была меньше возбуждена, то могла бы расслышать слова Веры:

— Это подвиг. Пример другим. Сейчас же прислать ей горячий ужин, а я свой плащ на нее накину.

Так прицепщица Груня Воронина осталась в ночь на вторую смену.

…Утреннюю пересменку Маша Филянова провела на полтора часа раньше обычного. Груню Воронину сняли с сиденья, и подруги повели ее к дрожкам. Она растерянно улыбалась посиневшими, одеревеневшими губами и с трудом передвигала ноги.

— Ну как? — негромко спросила она учетчицу.

— Выполнили! Да иди же ты, иди, садись вот на дрожки, повезу тебя скорее в тепло!

Груня с помощью девушек взобралась на повозку и тотчас закрыла глаза. Дрожки куда-то поплыли…

Долго ли ехали? Кажется, очень долго, но она этого хорошенько не помнит. Помнит только, как вошла в полевой стан; тут было очень жарко, как в бане. Но эта жара почему-то не согревала Груню. Ее бил озноб.

Девушки раздели ее. Катя Половикова стояла с дымящейся миской в руках. Но Груня не могла есть — не было ни сил, ни охоты. Она попыталась взобраться на печь, но не хватило сил. Подруги хотели помочь ей.

— Не надо, я сама, сама… поеду в Крым[41]. — И, не договорив, не подобрав ног, уснула.

Глава VI

В больнице Андрей пролежал неделю. Он измучился за эти дни — не столько от болезни, сколько от сознания, что в такую пору вынужден бездельничать. Ему казалось, что работа на полях без него остановится, а когда он поднимется, то вместо работы начнется прокурорско-следовательская суетня.

«Невезучий я! — злился на себя Андрей. — Первая весна — и такая неудача! Лежу колодой по милости какого-то дурака».

И, хотя Вера взяла с него слово выдержать предписанный срок, чтобы, как говорили врачи, «окончательно ликвидировать последствия черепно-мозговой травмы», он добился выписки из больницы на два дня раньше срока.

— Андрей Никодимович, да вы с ума спятили? — закричал на него Боголепов, когда тот появился в конторе.

— Замнем, дорогой Константин Садокович. Подумаешь, событие! Еррунда! В тридцатых годах в деда из обреза стреляли, а тут — по загривку камушком шибанули!.. А может, еще и сам споткнулся об борону… И лежать!.. Не могу я больше… Я там окосел с тоски. Хватит!.. Рассказывайте, что тут у вас.

Похудевшего, с желто-багровыми полосами на носу и на лбу, с отросшей черной бородой, Андрея трудно было узнать.

— Эх, нет на вас Веры Александровны… — вздохнул Боголепов. Он был убежден, что Вера сумела бы заставить Андрея полежать в постели еще несколько дней.

При имени Веры лицо Андрея загорелось, а Боголепов, как назло, не сводил с него глаз.

— Так, значит, ливни не давали сеять? Говорят, тракторы на пахоте тонули? А ну-ка, Константин Садокович, покажите сводочку по бригадам. Уж так я по этим показателям соскучился!

Директор вынул из стола сводку.

Злые шутки весны не кончились ураганным ветром и проливными дождями: в ночь с девятого на десятое мая повалил снег. От необычной белизны за окном в комнате стало светло. Андрей проснулся раньше положенного времени, оделся и вышел из конторы. Крыльцо, двор, крыши мастерских, комбайны, нефтяные баки — все засыпало снегом.

На рассвете ветер расчистил небо, ударил мороз.

Андрей долго стоял на крыльце, потом, оставляя глубокие следы на искрящемся снегу, пошел в поле. Он давно ждал всходов на первых полосах и теперь волновался за них. Степь была белая, мертвая. Словно вымело с ней птиц и все живое. Как в декабре, крутилась поземка, слепила глаза, секла, обжигала лицо.

Андрей повернулся к горам. Еще вчера казавшиеся ожившими, темно-зеленые громады их снова выглядели по-зимнему бесприютно.

Не задерживаясь, агроном направился к первой полосе. Впереди что-то чернело. Это был брошенный в поле культиватор. Его занесло до половины колес. Наструганный сугроб курился под ветром. Андрей разрыл снег на выгоне. Прижавшись к самой земле, зябко стелилась травка. Не очень застылая, мягкая, она как-то робко еще жила, зеленела, надеялась.

Андрей огляделся. Скрючившись от холода, понуро опустив головы по ветру, в засыпанные снегом поля шел голодный, худой скот. Мелкие лужицы, забитые снегом, схватило морозом, и они похрустывали под ногами. Из кромки лесной полосы выскочил давно перерядившийся в серый летний пиджачок заяц и поскакал по пороше. В теклинке, у куста полыни, Андрей увидел двух синиц. Чтобы не спугнуть птиц, он свернул в сторону, но синицы уже заметили его, вспорхнули и сели тут же, поблизости, на бровку. Ветер заломил синицам хвосты и распушил перышки. Андрей наклонился над полынком и у его корня, в крохотном гнездышке, увидел три пестрых яичка: синицы, видно, согревали их своим теплом от внезапно вернувшейся зимы.

…На стогектарке пшеницы Андрей разрыл рядок. Он не тревожился за проросшие зерна, так как знал, что они лишь быстрее отъяровизируются. Агроном опасался за зерна не проросшие, но разбухшие от чрезмерной влажности почвы: в мороз они могли лопнуть и погибнуть.

И вот оно, проросшее, беспомощное, как спеленатый ребенок, зернышко пшеницы, на ладони агронома. Десятки раз видел его раньше Андрей на опытных полях академии, но никогда зерно не волновало его так, как сейчас. Он внимательно рассматривал это хилое зернышко, оценивал мощность корешков, только-только возникших из «пуповины». В сморщенной желтой фляжке было еще материнское молочко. Восково-белый стебелек с острой и прочной зеленой головкой упирался в тяжелый потолок, рвался к свету…

Агроном долго рылся в снегу, в земле, пока не убедился, что временное похолодание не только не погубит, но даже не повредит посевов.

Точно камень свалился с души Андрея: «С Верочкой бы вместе порадоваться!»

Андрей живо представил ее себе, озабоченно склонившуюся над заснеженным полем.

«Великое это счастье, что я поехал сюда и встретил ее! Сколько в ней гордости, благородства и какого-то полного, беззаветного самоотречения!» — с нежностью думал Андрей о Вере, возвращаясь в контору.

На другой день на рассвете Андрей снова тревожно поднял голову с постели и заглянул в окно: черно — ни снежинки! «Оттеплело!» — радостно подумал он и, успокоенный, заснул. Проснулся от громкого говора в коридоре:

— Ну, сегодня снова зашумит степь!

Одевшись, как и вчера, главный агроном пошел на поля. Дул теплый, южный ветер. За ночь двор совершенно просох. У нефтебазы его поразило необычное оживление. Там скопились подводы горючевозов: шла погрузка бочек, гудели автомашины, расходясь по разным направлениям.

Боголепов был тут.

Из-за небывалой распутицы нехватка горючего могла помешать массовому севу. Вот почему и прибежал сюда с полуночи директор.

Константин Садокович был без шапки, в каком-то стареньком, выгоревшем пиджаке, пропахший бензином. От бессонницы глаза его были красны и злы. Его раздражали неповоротливые (в большинстве старики) горючевозы и слишком замедленная, как ему казалось, заливка бензовозов.

— А ну, дед, посторонись. — Директор отодвинул горючевоза, прилаживавшего жерди, чтобы закатывать по ним бочки с солидолом, взял бочку в беремя и поставил ее на подводу. Потом так же поставил другую и, крикнув изумленному старику: «Вваливай!», побежал к сгрудившимся у ворот трехтонкам.

— Сучок! Митя Сучок! — еще издали закричал директор шоферу. — Немедленно загружайся у чапаевцев семенами и — в Панькину бригаду: там зерна теперь не больше чем на три гона осталось… Мироненко! Накатывай вторую бочку! — обернувшись, крикнул он отъезжавшему уже было горючевозу. — По дороге сбросишь ефремовцам. Да прихвати магнето для Горбатовского.

Распоряжаясь в одном месте, Боголепов, казалось, видел, знал, что делается не только в другом конце нефтесклада, но и во всех двадцати четырех отрядах, разбросанных на огромной территории.

В воротах Боголепов столкнулся с Андреем.

— Андрей Никодимович! — обрадовался он. И тотчас: — Смотрите! Смотрите!

Андрей поднял голову. Невысоко, растянувшись веревкой, летели гуси.

— Всю ночь валом валила птица! Буду прямо говорить, изорвался я весь. А здорово бы — бах-бах!

Боголепов как-то по-детски озорно вскинул руки, изобразил прицел и, нажимая раз за разом на воображаемую гашетку, «сделал дуплет» по летящей стае.

Андрей смотрел на охваченное охотничьей страстью лицо великана и живо представил его себе на охоте таким же яростно-неукротимым, каким он был на работе.

— Так бы и маханул в заветное свое местечко, да вот все некогда. А уж до того истосковался! Но подождите, отсеемся и свое возьмем! Есть у меня одно драгоценное… — Боголепов успокаивающе потрепал агронома по плечу и направился в контору.

Андрей пошел к полям. Солнца еще не было видно из-за редких высоких облаков, но близость его возвещали бесчисленные жаворонки. Точно надутые южным ветром, они трепетно кружились над серыми своими подружками, и так был радостен многоголосый их хор, что казалось, только сейчас занимается розовая заря весны.

А вот брызнуло и вырвавшееся из долгого плена солнце. И, словно покрытая лаком, по-новому заискрилась намереженная узкими лесными полосами степь. По молодой яркой ее зелени рассыпным строем пошли отары сибирских мериносов. На лысом увале высунул из норки коническую головку суслик, жадно нюхая теплый, влажный ветер. Точно впервые после зимней спячки, он с любопытством осматривал мир черными быстрыми глазками.

У засыпанного еще вчера снегом культиватора гудел старый, черный, чиненый-перечиненый трактор. Три женщины прицепляли к крюку трактора-инвалида агрегат из культиватора и борон. На полосе было еще очень сыро, но им не терпелось. Агроном подошел к весело переговаривающимся колхозникам.

— Теперь только сей не робей, будут у Маланьи с маслом оладьи, — сказала одна из женщин.

Трактор местами пробуксовывал, натужно фыркал и, как старый мерин в гору, тянул агрегат по полосе на первой скорости. На его след неизвестно откуда тотчас же слетались синицы. Разные. И песочно-голубоватые, с черным подзобком и яично-желтые, как канарейки. Живым радужным шлейфом они перелетали вслед за агрегатом и что-то быстро склевывали со взрыхленной, жирной, угольно-черной земли.

Под шпорами высоких, облепленных грязью колес пролегали глубокие канавы. Женщины заботливо очищали зубья борон от полынной ветоши и колючих кустов прошлогоднего катуна, стаскивали все это в кучи, сжигали, а пепел разбрасывали по полосе. Наблюдая их работу, Андрей думал: «Какие люди! Какие замечательные люди! И это из самого отстающего колхоза! Да ведь с такими людьми, при умелой обработке наших земель, — весь земной шар хлебом засыпать можно!..»

Андрей заспешил к стогектарке пшеницы, посеянной «в первую горсть», как говорили деды. Земля, пробитая ростками, изумрудно зеленела под солнцем. Не отрываясь смотрел он на эти первые долгожданные всходы. Зоркий его глаз все дальше и дальше охватывал низкие еще, но уже победно торчащие ростки над черными полями, и молодому агроному, нетерпеливо дожидавшемуся «своих первых всходов», казалось, что они веселым зеленым пожаром все шире и шире разливаются по родной его земле. Что безбрежный их разлив, убежавший к самому горизонту, заполнив собою все на земле, ликующим зеленым флагом уже поднялся в небо, трепещет над раскинувшимися в степи деревнями, вселяет в сердца людей радостные надежды.

Андрей чувствовал себя еще не совсем хорошо: быстро утомлялся. Страдал от головных болей и отсутствия аппетита, но думал лишь о том, что мало успевает сделать. Сразу же после выхода из больницы он получил анонимное письмо, написанное печатными буквами:

«Убирайся из эмтээса, пока жив. Не послушашся — убем. А любовь твою Верку пропустим через очередь — так и знай».

Андрей с трудом дождался утра, заседлал коня и поехал в бригаду Фунтикова.

Никанор Фунтиков когда-то был примечательной фигурой районного масштаба. Малограмотный практик-водитель, выбившийся в трактористы и комбайнеры из прицепщиков, когда еще только создавались первые МТС, вышел в соревновании в передовики. Фамилия Фунтикова замелькала даже в краевой газете.

С того и пошло.

Ему и новая машина, и двойной комплект запасных частей, и удобные рельефы, и чистые массивы хлебов для уборки. У Фунтикова больше и вспахано и скошено. Никанором Фунтиковым козыряли в докладах. Отблеск его славы падал и на руководителей района и на дирекцию. О создании для Фунтикова лучших условий в соревновании заботились все, начиная от секретаря райкома и кончая кладовщиком МТС. При такой практике рвач, гоняющийся за длинным рублем, сходил за передовика. В сущности, это была порочная практика, плодившая зазнаек и лгунов, обманывающих народ, государство. И Фунтиков зазнался, обнаглел. Главный агроном Корнев первый подмочил его репутацию штрафом за бракодельство. Новый директор МТС Боголепов, еще раньше знавший плутоватого «рябого Никанора», окончательно нарушил его душевное равновесие.

Фунтиков, и без того приверженный к бутылке, стал все чаще и чаще появляться в «мокром виде». «У народа глаз зорок, а ум догадлив. И хотя горазды трутни на плутни, а разгадали, вот он и хлещет от злости…» — говорил о Фунтикове Шукайло.

Бригада — в бригадира: каждый думает, как бы побольше «зашибить», половчей обвести агронома и председателя колхоза. Боголепов ввел в бригаду Фунтикова несколько москвичей в надежде, что они оздоровят обстановку, но положение не изменилось.

Фунтиковцы, как и бригада Маши Филяновой, работали на полях колхоза-миллионера «Знамя коммунизма». Массивы девушек и фунтиковцев разделяла широко разлившаяся в половодье река. Ни у Веры Струговой, ни у взыскательного председателя колхоза Лойко заречные поля не под руками. Семена в отрезаемый половодьем полевой стан обычно забрасывались по дальнему объезду через мост. Редко кто заглядывал в эту бригаду, и Никанор Фунтиков чувствовал себя полным хозяином.

В горячку первых дней сева Вера, переправившись на рыбацкой лодчонке, побывала у Фунтикова, поругалась с ним, составила акт на плохое качество сева и больше туда не заглядывала: очень уж трудно было попасть в Заречье. Да и помнила она слова Боголепова: «Бригада Филяновой на виду у всей страны. За урожай на девичьих массивах ответ спросим с вас, Вера Александровна. Подведете, пеняйте на себя».

Лойко, готовый «вытрясти душу» из тракториста за каждый огрех, узнав от Струговой о неблагополучии на заречных массивах, рвал телефонные провода, грозился через все разливы добраться до «рябого пса» и успокоился лишь тогда, когда услышал, что в бригаду Фунтикова выехал главный агроном.

— Этот парень поставит ленивого храпоидола на место. Он его, рыжего лисовина, научит работать!

Павел Анатольевич Лойко с первой встречи проникся симпатией к Андрею Корневу. И Андрей ценил Лойко. Молодого агронома приятно поразило то, что в эту тяжелую зиму у Лойко сохранился весь скот. Дальновидный председатель осенью исполу выкосил все пустоши у соседей, выбрал и пустил в дело пожнивные остатки с полей. Соседи еще только собирались сажать лесные полосы, а у лойковцев деревья были уже — «глянешь — шапка с головы валится». Поэтому и снег у них зимою лежал на полях, как в закромах.

Из всего рачительный хозяин извлекал пользу. Особенно же богатели лойковцы на посевах подсолнечника.

— У него свой маслобойный завод. Кругом все сдают семечки по два рубля за килограмм, а он превращает семечки в масло и этот же килограмм в четыре рубля с полтиной вгоняет. У него каждая копеечка, как у гоголевского Костанжогло, рубль тащит.

И вот Андрей Корнев на самых дальних полях колхоза «Знамя коммунизма». Уже наметанный глаз агронома даже и весной отметил взыскательность Лойки. Поля у него нарезаны правильно, точно расчерчены рейсфедером. Ни бурьянов, ни межников. Границы стогектарок обсажены в несколько рядов высокими тополями, а в междурядьях — акацией. Сенокосные угодья тоже выглядели по-иному, нежели у нерадивых соседей: кочки срезаны, кустарники раскорчеваны.

В центре заречного массива, на живописном холме, большой стан, бригадный крытый ток, инвентарный сарай, амбары. Андрей было повернул к стану, но передумал и поехал к ближнему трактору с агрегатом сеялок. Но не проехал и сотни метров, как остановил коня и стал слушать. По звукам он пытался определить ритм работы бригады. «Как будто все нормально… Неужто Вера погорячилась и сгустила краски?» — думал он, вспоминая ее письмо в МТС.

…Андрею казалось, что он хорошо знает свой вспыльчивый характер, но сегодня вновь «сорвался с нарезов». Первая же засеянная по весновспашке стогектарка, которую он пересекал, настолько потрясла его, что он, не веря глазам, спрыгнул с коня и опустился на колени. Отборное, еще недавно золотисто-желтое, а теперь побуревшее от дождей и ветров зерно рядками лежало на поверхности почвы… Ведя коня в поводу, Андрей шел по засеянному полю и задыхался от возмущения. Всюду, куда хватал глаз, вправо и влево, виднелись рядки незаделанного зерна. «Ах, подлецы, ах, негодяи!»

Вскочив в седло, он обжег коня плетью и поскакал наперерез агрегату.

— Сс-то-ой! — закричал он еще издали.

Заметив всадника с нагайкой, немолодой тракторист Михаил Картузов остановил трактор и выскочил из кабинки. С тревогой окинув взглядом свой агрегат и, видимо, не обнаружив в нем никаких изъянов, он, приседая на затекших ногах, пошел навстречу скачущему главному агроному. А тот, на ходу спрыгнув с лошади, бежал к трактористу.

— Вы что-о? Вы что тут… грачей семенным зерном откармливаете? Как вы сеете?

Картузов остановился, для чего-то снял с коротко остриженной седой головы измазанную, вытертую шапчонку и принялся мять ее в руках. Изрезанное частыми морщинами, лицо его выражало испуг.

— Как сеете? — тише повторил Андрей.

Тракторист потупился, только шапчонка в его руках закрутилась быстрее.

— У вас где глаза? Вы что, не видите незакрытое зерно? — Андрей снял шапку с влажной, дымящейся головы.

— Так я же здесь ни при чем, товарищ главный агроном… Я сам вижу. Но поле-то пахал Ванька Рыбий Глаз, а он… — тракторист пренебрежительно махнул рукой.

— При чем тут Рыбий Глаз? Ведь не Ванька, а вы сеете так, что половина зерна не прикрыта.

— Да, товарищ главный агроном, я же говорю, что пахал тут дружок бригадира Ванька Рыбий Глаз. И вот видите, сплошные гребни…

Только теперь Андрей понял, почему зерно не закрыто. Первые лемехи плуга пахоту захватывали очень мелко, а последние глубоко, и теперь диски сеялки и сошники в гребнистых междурядьях не достают глуби земли, и высыпающееся зерно остается незаделанным.

— А куда тракторный и полевой бригадиры смотрели? А что агроном? — Андрей кричал громко, как перед толпой.

— Агрономша ругалась, акт составила, а поле-то уж испортили. И вот я теперь мучайся из-за чертей… Уж мы и так и эдак регулировали сеялки, толку мало, сеялки где засыпают зерно на непомерную глубину, а где плещут поверху…

Андрей надел шапку.

— Пойдем!

У агрегата сеялок главный агроном провозился около часа, пока не добился того, что и в гребневых междурядьях зерно равномерно стало закрываться землей.

— А если бы я не приехал? Куда смотрит Фунтиков?

— Фунтиков по целым дням в «очко» режется. Ребята зарплату и подъемные получили, вот он и повадился с Ванькой Рыбьим Глазом их в карты обыгрывать да пьянствовать, — решительно и зло ответил тракторист.

— В карты?

— Ну да, в двадцать одно. «Деньги ваши будут наши»… Только вы, товарищ главный агроном, на меня не ссылайтесь. — Голос и лицо тракториста утратили решимость. — А то они меня с Рыбьим Глазом в землю по самую шапку вобьют.

Трясущимися руками Андрей никак не мог отвязать повод лошади. Челюсти его были крепко стиснуты, скулы побелели.

— Негодяй! Ка-кой негодяй!

Тракторист еще что-то говорил, но агроном уже не слышал его. Он отвязал наконец повод и вскочил в седло.

…В большом, сильно загрязненном полевом стане игра была в разгаре, когда туда вошел главный агроном. Трактористы, прицепщики, сеяльщики, которые должны были отдыхать в эти часы, сгрудились вокруг стола. В центре с расстегнутыми воротниками сидели раскрасневшиеся рябой Никанор Фунтиков и его дружок — Иван Кукушкин, Ванька Рыбий Глаз. Его Андрей узнал по неподвижному, точно стеклянному, глазу и по похабной татуировке на открытой желтой груди.

На столе — деньги. Между Фунтиковым и Кукушкиным — наполовину выпитая литровка водки и тарелка с квашеной капустой. Банк метал бригадир. Рядом с ним — Рыбий Глаз. Он зорко следил за игроками, тщательно пересчитывал выигранные деньги. Напряженные, потные лица и горящие глаза играющих были устремлены на руку Фунтикова в золотисто-рыжем пушку и вылетающие из колоды карты.

— Очко! Деньги ваши будут наши! — то и дело выкрикивал Рыбий Глаз и пригребал в ворох, к центру стола, мятые десятки.

Банкомет был безмолвен, каменно спокоен. Рябое скуластое его лицо лоснилось от пота.

— Двадцать! У тебя девятнадцать: деньги ваши будут наши.

Игра шла по крупной. Проигравшиеся в пух и прах в стремлении отыграться ставили на карту «смену», «полсмены», праздничные сапоги, рубаху… Азарт был так велик, что главного агронома заметили, лишь когда он подошел к столу.

— Очко! Деньги ваши будут наши! — вскричал Кукушкин и поднялся за двадцатипятирублевкой, лежащей под картой партнера.

Андрей наложил правую руку на левую банкомета, в которой была колода карт, и негромко сказал:

— Отдай!

Никанор Фунтиков и Ванька Рыбий Глаз вскочили со скамьи. Повскакали и все другие участники игры и, как мыши от внезапно появившегося кота, бросились на нары, под одеяла. У стола остались главный агроном, бригадир Фунтиков и Рыбий Глаз.

— Отда-а-ай!

Осунувшийся, со впалыми, пожелтевшими щеками, но все такой же широкоплечий, высокогрудый и подбористый, главный агроном как клещами сжал кисть бригадира.

Фунтиков выронил карты, и Андрей положил их в карман. Вдруг он, точно от укола, быстро повернулся к Кукушкину, почувствовав на себе тот же прожигающий ненавистью взгляд, который ощутил в «дежурке» в канун Первого мая. «Он», — инстинктом угадал Андрей.

Кукушкин провожал каждое движение руки главного агронома и в то же время внимательно следил за выражением глаз Никанора Фунтикова. Андрей понял, что пьяный бандит ждет только знака бригадира, чтобы броситься на него сбоку. Мысль работала стремительно. Не обращая внимания на Ваньку, Андрей не отводил своих глаз от растерянного, испуганного лица Фунтикова.

— Вон какими ты делами занимаешься! Кроме покушений и сочинения гнусных писем ты, оказывается, пьянствуешь и обыгрываешь трактористов в карты! И это в дни посевной!

От потного рябого лица бригадира, казалось, отлила вся кровь. Губы его затряслись, рот раскрылся, но Фунтиков не мог и слова выговорить, а только моргал белыми ресницами и смотрел на Андрея остановившимися глазами.

— А ну, подымайсь, ребята! — скомандовал Андрей лежащим на нарах.

И все повскакали со своих мест.

— Вас, как маленьких, эти жулики обыгрывают краплеными картами, а вы?.. Вернуть деньги, — приказал Андрей, повернувшись к Фунтикову.

— Как вернуть?! — У Кукушкина по-волчьи вздернулась верхняя губа, и под ней угрожающе сверкнули желтые зубы. — Как это то есть вернуть? — выкрикнул он и, нагнувшись, выхватил из-за голенища финку.

Весь гнев, скопившийся в душе Андрея, — и за подлое нападение из-за угла, и за испорченное поле, и за карты, и за пьянство в бригаде — он вложил в свой молниеносный боксерский удар. Рыбий Глаз раскинул руки, словно пытаясь ухватиться за что-то в воздухе, выронил нож и грохнулся на нары.

— Вяжите его! — крикнул Андрей.

Первый на поверженного бандита бросился Фунтиков, а за ним и остальные.

— Вот это по-нашенски, по-московски, товарищ главный агроном! А то они тут нас до подштанников раздели… — разгибаясь, сказал крепенький белоголовый тракторист.

Сопротивляясь, Рыбий Глаз разбил ему нос. Кровь лилась на шею, на рубаху, но разгоряченный схваткой парень не обращал на это внимания и все твердил восхищенно:

— Вот это скапустили! Раз — и с каблуков долой!

Андрей подскочил к Фунтикову и закричал:

— Верни деньги! До копейки. Рыжая собака! А эту сволочь, — он указал на скрученного Кукушкина, — немедленно сдать милиционеру… Понял? А тебя…

— Да, товарищ главный… товарищ Андрей Никодимович! — Фунтиков умоляюще скрестил на груди трясущиеся руки.

Андрей устало опустился на нары.

Андрей договорился с Боголеповым и Шукайло о назначении Саши Фарутина бригадиром вместо Фунтикова.

— А куда же рябого Никанора? — спросил Шукайло. В рядовые разжаловали? Как же так? Ведь он такой грамотей, газеты курит!

— В рядовые, — подтвердил Андрей.

— Значит, начал Митрошка пить понемножку, а пиво его с бригадирства сбило. И выходит, что он теперь и пьян, и бит, и голова болит! — уже не сдерживаясь, захохотал Шукайло. Но смеялся он недолго. — Жалко мне моего Сашку, но, видно, тут уж ничего не попишешь.

В утреннюю радиоперекличку Боголепов сказал Андрею:

— Мои тихоходы вчера все, как один, норму выполнили. Клянутся обогнать твоих как миленьких. Смотри там! — Впервые директор сказал главному агроному «ты».

На перекличке, кроме учетчика, был и новый бригадир.

— Слышишь, Саша, что говорит директор? Теперь держись! Шевели мозгами, иначе…

Фарутин молчал. В больших его глазах была всегдашняя мечтательная задумчивость.

— Пойдемте в бригаду, Андрей Никодимович. Дело это всех касается, со всеми и говорить будем.

— Погоди, Саша. К ребятам мы успеем. Надо подумать, вдвоем подумать…

— У шукайловцев душа бригады — сам Иван Анисимович. От него окрика не услышишь. Он все больше шуткой действует. «С шуткой и жить и работать веселее», говорит он, а вот как-то пойдет у нас, Андрей Никодимович, — заговорил, наконец, молодой бригадир.

— Значит, Саша, и нам надо суметь отыскать в бригаде ту душевную силу, которая будет двигать ребят. Пойдем и будем думать на пару…

Бригада завтракала.

Обеденные столы новый бригадир приказал вынести из душного стана на вольный воздух, как это было у Шукайло. От полевой кухоньки наносило сладковатым душком горящих с змеиным шипением сырых таловых прутьев. Бригадная стряпуха металась с мисками от котла к столам и обратно. Трактористы, прицепщики, сеяльщики жевали не спеша, перебрасывались шутками.

— Добавить, товарищ Картузов?

— А вот переплыву мисочку, чтобы вёдро установилось и чтобы дома не журились, а там и добавь…

— Не разорвало бы! Ведь уж дважды добавляла!

— А ты не считай…

После завтрака, подавив тревогу, агроном коротко передал свой разговор с директором и, обращаясь к Фарутину, чуть торжественно провозгласил:

— Александр Николаевич! Теперь расскажи, как самые последние в эмтээс тихоходы грозятся обскакать вашу бригаду…

Из-за стола поднялся уже хорошо знакомый Андрею белобрысенький крепенький тракторист и, яростно сверкая девичьими синенькими глазками, негодующе выпалил:

— Да я в землю на два метра лягу, чем поддамся этим… — Застыдившись своей горячности, Алеша сел.

Бригадир Саша Фарутин нарочито медленно, со смешком в голосе, как это делал обычно Шукайло, проговорил:

— Хвалиться просто. И баран грозился забодать волка…

Андрей смотрел на трактористов. Даже мрачное лицо рябого Никанора Фунтикова передернулось в презрительно-гордой усмешке. Подняв голову, он сказал:

— Врут они, товарищ главный агроном, тамошние тихоходы нас не обскачут…

Тревожно было на душе у Андрея. Он сел в кабину с Михаилом Картузовым и решил прохронометрировать его работу и работу засыпальщиц.

Тянул горячий полудник. Согретая пахотина дымилась кудрявым, зыбким парком. Рябило в глазах. В весеннее небо, трепеща крылышками, поднимались жаворонки. Еле видные, достигнув зенита, они замирали в воздухе, как на приколе, и, словно привстав на цыпочки, обозрев дали, камешками падали в блеклые травы.

Поющее небо с незримыми жаворонками казалось необыкновенно высоким, словно оно распахнулось до самого купола, где натянуты тонкие струны. И звон их слушает заново нарождающийся мир. В душу Андрея вливались покой, тишина. Огорчения и тревоги словно улетучивались вместе с зыбким, поднимающимся от пахотины парком.

Картузов остановил трактор у пароконной повозки с семенами. Андрей засек время. Четыре засыпальщицы ведрами стали черпать зерно и заполнять им ящики сеялок.

На заправку семенами ушло двенадцать минут.

«Какая чушь!» — Андрей выскочил из кабины и, взволнованный, пошел следом за агрегатом.

Мерно постукивая, работали высевающие аппараты. С тихим шумом, похожим на шорох дождя, по семяпроводам текло зерно. Диски распахивали ему пуховое, теплое ложе, равнительные кольца укрывали семена.

В высоком, ясном небе все так же победно звенели жаворонки.

«Но ведь это же явная глупость!» Андрей даже остановился, постоял, подумал и бросился к засыпальщицам.

— Товарищи женщины! Немедленно возьмите у полевого бригадира мешки и насыпайте их до подхода сеялок на загрузку. На трех агрегатах мы сэкономим не менее десяти минут, на двенадцати заправках — два часа. За это время можно засеять десять гектаров.

— Так ведь, товарищ главный агроном, — возразила здоровенная вдова Матрена Белокопытова, — тяжело под кулями, спинушка заболит, не разогнешься…

— А если сроки сева упустим и землю высушим?

Вперед выступила немолодая колхозница с иссеченным морщинами лицом:

— Спина поболит-поболит и перестанет, зато на душе весело станет, Матренушка. На худой конец, можно и не под самое гребло в мешки сыпать…

«А если увеличить количество засыпальщиц? Это же еще более ускорит загрузку…» И Андрей побежал к полевому бригадиру.

Агрегат Михаила Картузова впервые выполнил норму. Саша Фарутин торжественно водрузил на картузовский трактор первый красный флажок.

Утром, во время заправки тракторов, молодого бригадира и главного агронома отозвал в сторону веселый белоголовый комсомолец Алеша Гребенников. Лицо парня выглядело решительным. Но начать разговор он долго не мог, все мял в пальцах ком земли и как-то виновато моргал глазами. Потом, пересилив себя, заговорил торжественно:

— Товарищи! Если мы москвичи, то, я думаю, нечего голову под крылышко прятать: ненастье напакостило крепко, и теперь сроков нам не соблюсти…

— Как это не соблюсти? — в один голос спросили бригадир и агроном.

— А так: сеяльщиков на вторую смену недохватка, а за одну смену — рви не рви, больше одной нормы не выполнишь.

— Так что же ты предлагаешь? — спросил Андрей.

— Предлагаю я, товарищи, работать две смены без роздыху.

— То есть как это без роздыху?

— А вот так. Мне доподлинно известно, что землячка моя, Груня Воронина, — Алеша озорновато взглянул на покрасневшего вдруг Сашу Фарутина, — что Груня на прицепе в самый ливень и стужу отработала две смены и не слиняла. Зато прославилась. Теперь про Груню девчонки песни складывают… Груню я еще в дороге приметил, — Алеша опять озорновато взглянул на смущенного бригадира, — боевая девушка! Ну, а мы, парни, в вёдро, в тепло, каких-то пять-шесть дней неужто не выдержим по восемнадцати часов? Пустяки! — Алеша Гребенников выговорил все это залпом.

Бригадир и агроном молчали.

— Для чего тогда мы и на целину ехали — спать, что ли?

— Подожди, подожди, Алексей, — перебил разгорячившегося комсомольца Саша Фарутин. — Работать по восемнадцать часов подряд — дело не шуточное.

— Ну уж не совсем подряд, — усмехнулся Алеша. — В обед, за едой — час роздыху…

— А как остальные думают? — Андрей окинул взглядом примолкших трактористов.

— Два агрегата полностью согласны, товарищ главный агроном, — сказал опять Алеша и подмигнул кому-то. — Ну, а несогласные пусть спят… если смогут. — Гребенников хитровато улыбнулся и махнул ребятам. Они окружили Сашу Фарутина и Андрея.

В стороне от трактора остался Никанор Фунтиков. Андрей взглянул на него, и рябой Никанор опустил голову. Раздались голоса:

— Что мы, песочные старички, что ли?

— А если бы на фронте?!

— Комсомолки могут, а мы что, слабей их?!

— Каждой бригаде лестно прославиться!

— Впрягемся и вытянем. Подумаешь, велика важность, неделю изо всех сил поработать!

— Ну что ж, дорогие друзья, — обрадованно подхватил Андрей, — будем бороться за первое место в соревновании. Вот только как Никанор Алексеевич?

Фунтиков смотрел в землю и молчал.

И тогда опять заспешил Алексей Гребенников:

— А что Никанор — его воля, пусть его агрегат курортничает до времени. А то он, бедняга, спит-спит — и отдохнуть некогда…

Фунтиков поднял голову:

— А я что? Я как все… с моей полной душой, я выдюжу.

…Сев прекратили около полуночи. Поужинав, легли тут же на полосе, у горячих еще тракторов, чтобы с первыми признаками зари снова начать работу.

Ребята уснули, лишь только отвалились от мисок. Андрей подложил в изголовье кусок теплой дернины и растянулся рядом с комсомольцами.

В соревновании «тихоходы» Саши Фарутина вошли в пятерку лучших бригад.

Глава VII

В канун закрытия весеннего охотничьего сезона сердце Леонтьева не выдержало: он вынул из чехла ружье и протер его от густой зимней смазки. «Так и стрелять, пожалуй, разучишься. Полгода в благословенных местах, а ни одного заряда не выпустил. Махану-ка я к Боголепову: он хвалился, что у него заветное местечко имеется!»

Всегда, когда он облачался в потертую, выгоревшую под цвет осенних камышей гимнастерку и такую же фуражку, надевал болотные сапоги, Леонтьев сам себе казался более молодым и жизнерадостным. Словно одним махом отрезанный от всех служебных забот, он еще дома видел себя в лесах, у веселого охотничьего костра.

Но сегодня даже предвкушение охоты в заветном местечке не изменило мрачного настроения Леонтьева. Он взял со стола телеграмму жены и десятый раз перечитал ее: «Зачеты сдала отлично Неожиданной экскурсией выезжаю Москву Дома буду через две-три недели».

«Неожиданная экскурсия?.. Что за экскурсия? Почему не написала письмо? И как ты могла после такой долгой разлуки уехать, не заглянув ко мне хотя бы на денек? Хотя бы на несколько часов, черт возьми!»

Василий Николаевич поспешно достал из ящика стола спрятанный еще женой, набитый папиросами портсигар и закурил. «Сколько стоило отучить себя — и вот!» — обиженно подумал он и пошел к машине. Дорогой Леонтьев сидел нахмурившись, не заглядывался, как обычно, на всходы, не приказывал шоферу сворачивать в бригады и колхозы.

Боголепов был в совершенной готовности и нетерпеливо поглядывал на гриву: не покажется ли вездеход гостя? Казалось, солнце уж очень быстро сегодня падало к закату, и Боголепов боялся опоздать на долгожданную зорю. А надо еще заехать за Корневым.

Не выдержав, Боголепов уложил ружья (свое и Андреево), продымленный охотничий котел, провизию и, чтобы сократить время ожидания, поехал навстречу Леонтьеву. Встретились они километрах в пяти от МТС. Райкомовскую машину отправили в гараж, а на директорской понеслись к бригаде Саши Фарутина за Андреем.

Малоопытного в охотничьих делах Андрея Боголепов и Леонтьев, эти обычно серьезные, степенные люди, сегодня поразили каким-то особенным возбуждением. Константин Садокович вырядился в огромнейшие, до самого пояса, резиновые, склеенные из автомобильных камер сапоги и в жесткую, точно склепанную из жести брезентовую куртку со множеством карманов. Необыкновенный костюм завершался «охотничьей» шапкой с квадратным, как у жокея, широким козырьком. Андрей не мог без улыбки глядеть на это домодельное убранство директора и прозвал его костюм «охотничьим комбайном».

Боголепов отшучивался. Он сидел за рулем и без умолку говорил, смеялся. Это был совсем не тот грозный Боголепов, каким знал его Андрей на работе. Что-то мальчишечье, озорное, таившееся на самом дне души этого великана, всплыло на поверхность и заслонило все его другие качества.

— Скоро кончится рям, а за рямом… Смотрите, смотрите! — закричал он, указывая на горизонт. — Это же шилохвости! Провалиться мне — шилохвости! И как по нитке на наше займище тянут!

Андрей и Леонтьев посмотрели в ту сторону, куда показывал Боголепов, и увидели большой косяк уток, ожерельем растянувшийся в небе.

— Теперь совсем близко, только вот дорожка, черт бы ее побрал! — Боголепов бросал машину то вправо, то влево, лавируя между кочек, пней и валежин. — Вот увидите, сколько ее там! И каких только пород! Убежден, и гуменничка прихватил!..

Константин Садокович посмотрел на спутников пьяными от охотничьего азарта глазами.

Андрей взглянул на часы: было всего только пять минут шестого, но он испугался: «Опоздаем! Ведь там еще идти, кажется, около часа!»

А дорога становилась все хуже и хуже. Но даже и эта тряская езда была приятна Андрею. «До охотничьей души надо дослужиться у бога», — еще в детстве прочел он в старом журнале «Природа и охота» и сейчас, глядя на старающегося за рулем Боголепова, на подпрыгивающего на сиденье оживившегося Леонтьева, вспомнил эти слова.

Андрей и раньше не раз думал, что очарование охоты при участии горячих, страстных спутников удваивается, что каждое ощущение от пережитого с такими товарищами усиливается до крайней степени, а тайны лесов и болот раскрываются глубже и ярче.

— Гу-си-и! — исступленно закричал Боголепов.

Андрей и Леонтьев жадно уставились на вымахивающий над блеклыми камышами табунок всегда волнующих охотничьи сердца сторожких, трудных к добыче птиц.

Кочки теперь уже пошли так густо, что ехать дальше было немыслимо, и Боголепов остановил машину.

— Приехали! — сказал он весело. — Вот тут, на полянке, у кромки займища, и лагерь разобьем…

Какое же это и впрямь оказалось глухое место!

Займище с неисчислимыми озерками и котлубанями по берегам тихой омутистой речонки Талицы, гектаров тысячи в три, было окружено широким поясом ряма — заболоченной березовой тайги — и не менее чем на километр непролазным кустарником, камышами и тополями. Казалось, попасть через них к заповедным местам не было никакой возможности.

— Двойным охранным кольцом отгородилась здесь птица от нашего брата охотника и потому, буду прямо говорить, чувствует себя как в крепости. Но я отыскал лазейку в эту крепость и столько туда валежнику для переходов натаскал!

Нет, скромный, застенчивый и строгий Боголепов был сегодня совсем-совсем другим человеком, решительно не похожим на того, к которому Андрей привык.

— Да, местечко, видать, богатое! — отозвался Леонтьев и не спеша стал вытаскивать из чехла тяжелое садочное, очевидно много послужившее ружье.

Андрей был уже целиком во власти того могучего, охотничьего азарта, когда люди теряют способность не только говорить, а даже и думать о чем-нибудь другом, кроме предстоящей охоты. Перепоясанный патронташем, с заряженным ружьем в руках (чего на стану никогда не допускают опытные охотники), он нетерпеливо ждал товарищей, и если бы не Боголепов и Леонтьев, то давно бы уж кинулся прямо на разноголосый птичий гам, доносящийся из-за кустарников и камышей.

А Боголепов и Леонтьев, щеголяя выдержкой бывалых охотников, неторопливо сортировали патроны, рассуждали о ружьях, о собаках…

И как ни был взволнован Андрей Корнев, как ни рвался на охоту, он все-таки отметил, что речь и Боголепова и Леонтьева стала какой-то особенно цветистой, что холодновато-тусклую обыденность просторечия сменили задушевные излияния, новые, незнакомые доселе Андрею эпитеты и остроты.

— На эти бы раздолья да осадистую крякушу! Я буду прямо говорить, за одну зорю наломал бы столько крякашей, что и не выволок бы их с займища…

— Имел я в молодости такую, Константин Садокович. Не крякуша — огонь! Ни раньше, ни после не приходилось видывать подобной Клеопатры. Мать у нее была чистопородная тулячка: лапки коротенькие, черные, с сизинкой, роста небольшого, но широконькая. И клювик, не поверите, вот эдакосенький, — Леонтьев показал сустав на мизинце. — На нёбе пять зарубинок. «Пятизубка!» — завидовали охотники. От дикого натоптыша снесла старуха тулячка семь яичек и вывела. Осенью выбрал я — и по статьям и по голосу — одну. И натаскал ее. Получилась такая вызоренная, такая редкостная уточка! Высокоголосая, с осадкой в три квачка. Но какой осадкой! Как даст, даст! Он, бедненький, от своей дикуши из-под облаков — турманом!

Василий Николаевич показал руками, как падал из-под облаков к обольстительнице утке селезень.

— И, заметьте, работать начала по второму полю. Взял я ее напровесне, усадил на озерцо, а она от налета первого селезня и затонула… Вытянулась, как щука, и не только чтобы манить к себе, а чую — ни жива ни мертва! Думала, видно, ястреб когтить ее собирается… Выстрелил я по селезню, а моя уточка сорвалась с приколышка — и наутек. Отчаялся было, думал, ничего не получится из нее, но обошлось. Погуляла она с селезнем, вошла во вкус. Вывела табунок и стала моя переходка на вторую весну такой сладострастницей, что любого, даже много раз стрелянного «профессора» из каких угодно крепей под самые стволы ружья подведет. И, понимаете, как собака, шла на свист: не привязывал я ее никогда. Отплывет на чистинку, охорашивается, а как зачует селезня — закрякает, и вот пятится, вот пятится: «ведет», а сама озирается на шалашик: дескать, стреляй!

Андрей и половины не понял из этого рассказа, пересыпанного старинными охотничьими словечками и оборотами, но ни в жизнь никому не признался бы в этом.

Солнце садилось. От займища потянуло гнилым запахом болота. Боголепов, словно невзначай, взглянул на небо и сказал:

— Ну что ж, пожалуй, пора…

Многоопытные охотники утверждают, что главная прелесть охоты — в ожидании неизвестного и потому особенно заманчивого, причем трудности не только не ослабляют, а еще и усиливают спортивное наслаждение. А тут, в заветном местечке, было уж слишком много трудностей, посильных только гиганту Боголепову. Когда Андрей и Леонтьев по еле заметной, очевидно волчьей, тропе преодолели густую стену камышей и зыбучие топи с перекинутыми через них скользкими трухлявыми березами, они измучились так, что казалось, и двигаться уж больше не могли. Константин Садокович утверждал, что центр, или, как он называл его на охотничьем жаргоне, «самый саз», был еще не близко; Леонтьев облюбовал себе переузинку между двумя болотами и решил остаться на ней.

— С меня довольно! — устало улыбнулся он и сел на пенек.

Боголепов и Корнев ушли дальше… Некоторое время Леонтьев еще слышал громкое чавканье их сапог. Потом все смолкло.

Вправо и влево от островка раскинулись неглубокие болотины с кочками, мшаником и пробившейся травкой. «Чудесная жировка — настреляюсь и здесь!»

Вскоре начался лёт птицы. Засевшие в камышах Боголепов и Андрей уже палили. После первого же выстрела («Наверно, Боголепов ударил!») Леонтьев увидел, как гусь на мгновенье застыл в воздухе и на закостеневших, распахнутых крыльях упал в займище.

Сам Леонтьев, не сходя с места, убил пару кряковых и одного пестрого, яркого, как радуга, селезня-широконоску. Собрал их, положил к ногам, закурил и задумался снова над тем, что не давало ему покоя с тех пор, как получил телеграмму: «Нет, как ты могла не заехать хоть бы на один день?!»

И перед его мысленным взором понеслись картины встреч с Надей с того памятного дня, когда худенькая, тоненькая девушка, почти подросток, вытащила его, тяжело раненного, с поля боя. В полубреду он смутно запомнил ее лицо. А через семь лет она разыскала его. Это была уже не девочка, а молодая, с внимательными темными глазами женщина, и он, вдовец, женился на ней. Тогда же и уехали в Сибирь…

Папироса давно потухла. Широко раскрытыми глазами Леонтьев смотрел на кружащиеся в глубине займища стаи уток, а видел Надю: то в момент прощания, когда она, оставшись в Барнауле на партийных курсах, провожала его в Маральерожский райком, то когда они по вечерам спорили о книгах, то когда строили планы совместной работы в деревне…

«Не горячись, — убеждал теперь себя Леонтьев, — разберись с позиций спокойного разума: ведь и у чувств свои законы… Мог ли бы ты из-за любой, даже самой увлекательной, экскурсии в Москву, не послав письма после полугодовой разлуки, уехать еще на месяц? Нет, я бы не мог. Но, может быть, у женщин это как-то иначе? Может быть, все от характера!»

Но чем больше думал Леонтьев, тем непонятней становился ему поступок жены.

Его размышления прервали охотники. Боголепов был нагружен целой связкой селезней, у пояса Андрея висел только один гусь. Но как он был счастлив этим первым трофеем, тяжелым, пепельно-дымчатым гуменником!

Боголепов взял у Андрея его добычу из рук, приблизил к Леонтьеву и сказал:

— Из гусей гусь! Кольценосный князек!

— Я его еще засветло сбил, — похвалился молодой охотник, — но он упал в такую крепь, что я всю зорю проискал его и уже совсем было отчаялся… Спасибо Константину Садоковичу…

— Поздравляю! — Леонтьев протянул Андрею руку. — Это на всю жизнь запомнится. Своего первого гуся и первого волка я до сих пор помню. Пойдемте, дорогой расскажу.

Но рассказать не удалось: ночь накрыла их в крепях займища так внезапно, а из набежавшей тучки хлынул такой ливень, что было не до рассказов. Леонтьев и Андрей промокли до нитки. Лишь Боголепов в своем «охотничьем комбайне» был сухой. Водонепроницаемая, из необыкновенно толстого брезента куртка его стала только еще более жесткой и на ходу, казалось, позванивала, как доспехи латника.

С дождем налетел северный ветер. О ночевке у костра не могло быть и речи. Ехать домой мокрыми, продрогшими, по глухому бездорожью тоже было рискованно. Шли по-волчьи, след в след, пригибаясь, борясь, с порывистым встречным ветром. Боголепов — головным. Чуть замешкайся — и впереди идущий уже невидим. Как всегда ночью, путь казался много длиннее, чем был на самом деле. Андрей думал, что они безнадежно заплутались. Леонтьев все чаще спотыкался о кочки.

Боголепов подождал отставших и сказал:

— Не растягиваться. Берег близко. Слышите, качаются, свистят березы?

Но ни Леонтьев, ни Андрей никакого качания берез не слышали.

— Дождь вот-вот стихнет. Выберемся и через полчаса будем в тепле, у рыбака Буланова…

Дождь действительно скоро прошел, а берег оказался близко. Северный ветер расчистил небо. Над займищем выкатилась полная луна. И как же изменилось все вокруг! Усыпанные каплями дождя кочки, камыш, бурая прошлогодняя осока, ржавые болотники — все светилось под луной.

Боголепов еще ускорил шаг. В затишке камышей согрелись. Но лишь только добрались до машины и поехали, зубы снова начали выбивать дробь. Боголепов взглянул на посиневшего Андрея и, озорно улыбаясь, сказал:

— Теперь бы, Андрей Никодимович, холодненькой ручкой да по горяченькой щечке похлопать…

Андрей и Леонтьев через силу засмеялись.

Охотников снова начало бросать из стороны в сторону в машине. Но Боголепов неожиданно быстро вырулил из приболотных кочек на какую-то едва заметную дорогу вдоль берега Талицы. Пошли заброшенные, заросшие голубоватой полынью поля. От машины шарахались совы, какие-то пичуги, зверьки. Глушь. Нежиль. А полынные заросли, взблескивая под фарами, все бежали и бежали навстречу.

Из отступивших наконец бурьянов машина вырвалась на широкое всхолмленное прилужье, постепенно опускающееся к пойме Талицы. В неглубоких логах и на развалистых гривах росли плохо различимые ночью какие-то исключительно густые травы. Выделялись лишь поднявшиеся над ними осыпавшиеся колоски житняка, пушистые метелки лисохвоста да прошлогодние ковыли.

В голубом лунном свете эти места поразили Андрея ширью и какой-то диковатой, первозданной красотой. За одним из поворотов дороги, на взгорье, охотники увидели плечистого, толстошеего волка. Насторожив уши, он стоял и смотрел на пробегавшую мимо машину. Сердца охотников дрогнули. От зверя их отделял широкий овраг.

— Эх, винтовку бы! — простонал Леонтьев.

— Может быть, одолеем овраг? Погоняем разбойника, а? — Андрей с мольбой смотрел то на Боголепова, то на Леонтьева.

Машина повернула на волка. В свете фар глаза зверя вспыхнули сказочными зелеными огоньками.

Боголепов нажал сигнал, волк взметнулся и неуклюжим галопом пошел по кромке оврага. Несколько раз он останавливался, поворачивался всем корпусом в сторону машины и, подняв лобастую голову, смотрел на улюлюкавших охотников. Потом снова срывался и бежал неловким, ныряющим галопом.

— Нажрался! Едва брюшину волочит. Попался бы ты мне в степи… — со вздохом сказал Боголепов.

Дорога, в последний раз круто вильнув, пошла под изволок. На пойме Талицы, у устья большого лугового озера, стояла крытая камышом изба-пятистенка. В окнах светился огонек.

Боголепов остановил машину, и тотчас на крыльцо выскочила молодая женщина в коротеньком старом зипунишке цвета ржаного хлеба. Радостно взвизгнув, она в ту же минуту скрылась, а из избы вышел босой коротконогий мужик, заросший бородою до самых бровей. Боголепов выпрыгнул из машины и поздоровался с рыбаком.

— Пустишь, Хрисанф Иванович, обогреться?

Не отвечая на вопрос, рыбак крикнул в избу:

— Солка, тряси самовар! Да разводи огонь, жарь рыбу! — И только тогда, повернувшись к Боголепову, ответил:

— Не в частом быванье гости у нас, Константин Садокович. Милости просим. Солка! Да я кому говорю, тряси самовар! Люди из займища, вымокли, перемерзли. — И пояснил приехавшим: — Не иначе, наряжаться бросилась… Проходите в тепло, товарищи, проходите, бога для.

Охотники вошли в просторную опрятную кухню.

— Солка! — закричал опять хозяин невестке. — Приготовь гостенькам Ваняткины низики и рубашки да выметайсь из горницы. Живо!

Рыбак пригласил гостей сесть и сам сел на лавку. Босые темные ноги его не доставали пола, — что сидит, что стоит, одного роста. Рыбья чешуя присохла и к штанам и к бороде.

— Как уловы, Хрисанф Иванович? — спросил Леонтьев.

— Не погневлю бога, товарищ… не знаю, как вас звать-величать… Поболе полусотни центнеров уже сдал государству. Председатель наш прижимать было стал, — на литровку вымогал, водяной, а я ему и говорю: «Перестань! Тут мой дед, и отец, и я сколько годов, тут, — говорю, — я хозяин…» Отшил его малость. Оно ведь кто в каком дело сноровист… У кого, значит, душа к рыбе, а у кого к пол-литру. Солка! — сорвавшись с лавки и приоткрыв дверь в горницу, закричал вдруг хозяин. — До каких пор ты там чепуриться будешь? Люди мокры, голодны, холодны, а ты красоту наводишь!

В горнице весело застучали каблуки, и на пороге показалась невысокая, плотная, похожая на цыганку женщина с сизым румянцем на смуглых, в легком пушку щеках. Выпуклые глаза молодайки блестели. Глянцево-черные, гладко причесанные волосы оттеняли небольшой лоб и маленькие розовые уши с дешевенькими сережками. Пестрое платье обжимало высокую, полную грудь и упругие бедра.

— Здравствуйте, гостечки! — тонким голосом пропела она, бесцеремонно оглядывая охотников. Взгляд ее задержался на Боголепове.

В повадке ходить мелкими шажками, высоко нести грудь и как-то зазывно улыбаться затуманенными глазами проглядывало неопреодолимое желание нравиться. Андрею почему-то казалось, что она вот-вот скажет что-то такое, от чего присутствующих бросит в краску. «Деревенская Неточка», — подумал он и нахмурился.

— Белье приготовила, — пропела молодайка. — Пожалуйте, кто мокрый, в горницу…

Леонтьев и Андрей прошли в холодноватую, сверкавшую подчеркнутой сибирской чистотой, просторную светлицу. Тем временем Соломея (так звали красавицу) проворно разжигала начищенный до блеска самовар и гремела посудой, а Хрисанф Иванович с корзинкой и ножом в руках пошел к седаку за рыбой.

Боголепов расстегнул негнущиеся створки своего многокарманного «комбайна», снял его и поставил в угол. Куртка так и осталась стоять, сохраняя форму плеч и рук, Боголепов посмотрел на свой «комбайн» и засмеялся.

— Забавняцкая у вас одежина! — у Соломеи засветились в зрачках игривые огоньки.

— Как говорится: пущай смеются, пущай ругают — мои глазоньки проморгают, — сказал Боголепов. — Но это же не куртка, а, буду прямо говорить, дом под черепичной крышей. Они вон мокрым-мокрешеньки, а я сухой…

Боголепов опустился на лавку. Соломея сейчас же села рядом.

— Спасибочко, что заехали! Сидим тут как в тюрьме. По неделям слова человечьего не слышу. Я в райцентре зросла, через день в кино ходила, а после картин беспременно танцы. Не жизнь — мечтательный сон! От женихов отбою не было. Бывало, приедут сватать — выряжусь в маркизетовое платье, прическу там и все другое, а маманя и скажет: «Одна в райвоне!»

Излияния молодайки прервал окрик:

— Солка, гляди за самоваром! Накрывай на стол!

— А ну тебя! — огрызнулась Соломея. — Не даст с человеком культурненько поговорить! — и заговорщицки искоса взглянула на Боголепова. — А бывало, плясать схлестнемся — до утра! Кровя у меня горячие! Не одного парня засушила. Придешь с полянки — ноженьки гудут. А теперь… Залез чертов барбос в глухомань! За что только красота-молодость моя пропадает?

— Солка, я кому сказал? — выставив бороду, рявкнул Хрисанф Иванович.

Но Соломея и бровью не повела. Пока Андрей с Леонтьевым переодевались в сухое, пахнущее мылом белье, она успела рассказать Боголепову чуть ли не всю свою девичью и замужнюю жизнь.

— Покойница маменька все, бывало, наставляет: «Во всяком разе пробойной будь, своего не упускай! Иначе в девках поседеешь, а в бабах землей подернешься…» — Соломея игриво прикоснулась плечом к Боголепову, и тот, смущенно покраснев, отодвинулся в угол.

Соломея поставила на стол шипящую сковородку с бронзовыми линями.

У голодных охотников заблестели глаза, все шумно задвигались. Боголепов развязал сумку с продуктами и достал обшитую солдатским сукном баклажку.

— Посылочка от жены, — пояснил он. — Самолично Лизок настаивала на лимонных корочках. Специально для этого случая берег, чтобы, по охотничьему обычаю, распить «на крови»…

Он готов был шутить и смеяться по всякому поводу, но его смущало откровенное приставание назойливой молодайки, расстроившее смирного хозяина, и мрачноватая замкнутость Леонтьева. «Что-то гнетет его. А что?..» — недоумевал Боголепов. Простому, доброму, веселому от природы, ему хотелось сломать это тягостное настроение товарища. Боголепов поднялся:

— Начнем с хозяйки. Соломея, как вас по батюшке-то?

— Денисовна, а для вас просто Сола… — и она метнула на Боголепова такой хмельной, обещающий взгляд, что Хрисанф Иванович отвернулся и что-то проворчал в бороду.

Константин Садокович наполнил стопку и протянул Соломее:

— Пьете?

— Не пьют, говорила маманюшка, только на небеси, а здесь — кому ни поднеси! — и лихо опрокинула водку в рот. Опрокинув, тряхнула перевернутой стопкой: глядите, дескать, не осталось ни капельки! Потом отщипнула корочку хлеба, понюхала и сказала: Дай бог не последнюю…

Мужчины тоже выпили не без удовольствия, но молча, и тотчас же принялись за жареных линей.

Хозяйка села напротив Боголепова и не сводила с него глаз. Лишь только гости очистили сковородку. Соломея сорвалась со стула, и, подрагивая бедрами, вышла. Через мгновение она внесла на вытянутых руках клокочущий самовар и, отворачивая в сторону пылающее лицо, сказала:

— А теперь я вас напою! — и рассмеялась воркующим, нежным смехом, хотя смешного в том, что она сказала, ничего не было.

Андрею казалось, что Соломея не вполне понимала и то, что говорит, и то, что делает. Как будто что-то темное, слепое властно распоряжалось ею.

— О горячем чае я еще в займище начал мечтать, — сказал Боголепов.

— Только о чае? — И снова игриво засмеялась.

— Убери сковороду и наливай! — прикрикнул Хрисанф Иванович. — Наливай, кому говорят?!

Соломея налила стаканы и опять уселась против Боголепова. Время от времени она вытирала концом платка потеющую верхнюю губу, покрытую темным пушком.

От настойки и горячего чая Андрей раскраснелся и сидел, опустив глаза на блюдечко. Чувственная, грубая откровенность Соломеи смущала его. Ему было совестно смотреть на хозяина, на Леонтьева, на Боголепова.

Василий Николаевич тоже, как казалось Андрею, чувствовал себя неуютно, хотя после первого стакана чаю он и продолжил разговор с хозяином о его жизни на этом глухом озере и о зимней рыбалке. Андрей понимал, что заговорил Леонтьев лишь для того, чтобы отвлечься от каких-то тревоживших его мыслей.

— Привычны мы к одиночности, товарищ секретарь, так что это нам даже и ни к чему. Только вот без меня в деревне жена скучает… — смущенно закончил Хрисанф Иванович.

При этих словах и Андрей, и Боголепов заметили, как Леонтьев оборвал разговор и задумался. Потом он встал из-за стола и начал ходить по комнате.

Соломея, очевидно, еще не теряла надежды. Она как-то щурилась, норовя встретиться со взглядом Боголепова. И глаза ее все время поблескивали зазывно. Но Константин Садокович как будто не замечал этого и смотрел куда-то в сторону. Подчеркнутое его равнодушие взбесило наконец Соломею. Она резко поднялась и заговорила язвительно:

— Гости-то, видать, после хлеба-соли о спокое без памяти мечтают… Стелить, что ли, тятенька?

— Стели, стели, нечего тебе тут… — Хрисанф Иванович повернулся к Леонтьеву и заговорил извинительно: — Конечно, скучает старуха… Тридцать лет прожили, поперечного слова между нами не было.

А Соломея стояла, слушала, но, занятая своими мыслями, ничего не слышала и бессознательным движением оправляла прическу.

— Я кому сказал?! — Хрисанф Иванович сверкнул на сноху злыми глазами.

Соломея обвела гостей хмельным взглядом, пожала крутыми плечами, как бы говоря: «Что с таким сивым мужиком сделаешь?» — и враскачку пошла стелить постели.

…Боголепов уснул, лишь только положил голову на подушку. Андрей лежал рядом на кошме и с завистью слушал богатырский его храп. Он чувствовал, что заснет не скоро. Перед глазами стояло глухое займище, чудились налетающие гуси… А Леонтьев продолжал молча ходить из угла в угол и думал о чем-то своем.

Вошла Соломея. Она, очевидно, тоже собиралась ложиться спать: верхние пуговицы пестрого платья расстегнуты. С негодованием она взглянула на спящего Боголепова и, круто повернувшись, вышла, сердито хлопнув дверью.

Леонтьев, внимательно наблюдавший за Соломеей, вдруг негромко, но убежденно-твердо сказал:

— Нет, не может! Не такая она… — и улыбнулся.

Андрей вопросительно посмотрел на Леонтьева, но тот не заметил его взгляда.

В кухне загремела посуда, послышались приглушенные сердитые голоса свекра и снохи. Потом что-то с грохотом покатилось по полу, и в горницу поспешно вошел Хрисанф Иванович. Отдуваясь, он сел на лавку. Леонтьев повернулся к нему, но рыбак не поднял глаз. Подвинув к себе недовязанную сеть, он привычными движениями начал мотать петлю за петлей. Наклоненное бородатое лицо его с сердито выпяченными толстыми губами было строго и значительно.

Леонтьев наблюдал, как загрубелые от воды и ветра пальцы рыбака с деревянным челноком быстро летали у оструганной дощечки, и чувствовал, что хозяин взялся за сеть, а сам прислушивался к тому, что происходит на кухне. Вот он не выдержал, отодвинул сеть и бесшумно подошел к двери на кухню. Послушал и вернулся на место.

— Не спит, — негромко сказал он Леонтьеву. — Теперь всю ночь не уснет. До чего же, прости господи, мучает ее это самое… — В голосе Хрисанфа Ивановича звучали и осуждение, и стыд, и жалость. — Что тут можно поделать, товарищ районный секретарь?

Он говорил раздумчиво, не спеша и не глядя на Леонтьева.

— Духовных запросов маловато. В юности не научили, как надо жить и работать, как бороться с необузданными страстями, — вот и вышла краля.

И в полуприкрытых глазах Леонтьева и в его словах о Солке Андрей уловил какой-то недосказанный смысл. Таким Андрей еще никогда не видел Леонтьева, говорившего обычно прямо и ясно. «В чем же тут дело?» — недоумевал молодой агроном.

А Леонтьев все с тем же отсутствующим взглядом стал развивать занимавшую его мысль:

— У каждого человека должны быть твердые моральные правила, переступать которые в угоду своевольному, низменному…

— Постой, погоди, Василий Николаич, — неожиданно прервал его все время напряженно думавший о чем-то рыбак. — Послушай про мое горе… — Хрисанф Иванович отодвинул сеть. — А кто виноват в том, что Солка на стенку лезет?

Леонтьев только было собрался ответить, но собеседник схватил его за руку и сказал:

— Нет, сперва досконально… Не хочу я, чтобы ты, районный секретарь, ошибся в моем вопросе… — Хрисанф Иванович замялся.

Леонтьев с любопытством смотрел на рыбака, взявшего снова в руки челнок и снова положившего его на лавку.

— Чтобы брякнул такое… Одним словом, раз такой случай, как говорится, у всякого своя грызь, и хоть крута гора, да миновать нельзя…

Лицо рыбака выражало непреклонную решимость.

— Врать не буду, господь убьет, — продолжал он минуту спустя. — Жили мы в нашем «Урожае» спроть людей не последние. Двух сынов вырастили, выучили. Старшего оженили еще до войны, сейчас он механиком в эмтээс. Отделили. Построился. Младший, Ванечка, прибыл со службы танкистом и тоже заступил комбайнером. Красотой, ростом он в мать. Двухпудовой гирей крестится: одним словом, осилок! А уж ловок — никто в области побороть не может. И повадился он в район. Как суббота — в Маральи Рожки. Попользовались слушком — влюбился намертво. Поехали, посмотрели: не девка — молонья! На все удалая. Трудодней — больше всех, из себя — ломоть с маслом. Не нравилось мне, что без отца выросла, не к душе была и мамонька: хвастлива. Ну, думаю, не с мамонькой жить Ивану. Высватали. Свадьбу сыграли. Присматриваюсь — хороша! И на ногу крута, и на разговор выносна. Правда, прихвастнуть тоже любит, а я до смерти хвастовства не люблю, хотя, как говорится, с хвастовства не тощают и не толстеют… Живут год — не нарадуемся. А потом трах — недород: выгорел хлеб. На трудодень по сто грамм. На другой год и того меньше… Зашатался наш «Урожай». А тут возьми и не поладь Ванечка с Кочкиным, это с бывшим-то директором эмтээс, — уволил он его. А у меня на беду руки опухли, — полгода не рыбалил. Побился, побился Иван и подался в город: не на картошке же сидеть! Устроился шофером такси. День работает, ночь спит у сродственников; теснота — в одной комнатушке семеро. Работает и живет он в городе, а Солка — с нами. Дело молодое — он без жены, она без мужа. И вот, чуем, пошло у них вперекосицу. Слышно, Ваня сударку завел. Крепилась Солка, крепилась и тоже сорвалась с нарезов: тому моргнула, этому улыбнулась. Какой остался холостяжник, притравился к нашему двору… Прямо со всего села, как на свадьбу. Плетни все повалили, овощу попритоптали…

Хозяйка у меня огородница, не дай не приведи! Ее пуще всего овоща тревожит. Пристала ко мне: «Вези Солку подале от греха. У нее кровь распалилась, может, там утихомирится». Ладно, увез. Весна, ручьи. Сам знаешь, какая пора: и земля весной в себя семя просит. Вижу, мается бабочка. Вечерами уставится в окно и смотрит на дорогу, а глаза тусменные-тусменные сделаются. «Меня, говорит, здешнее одиночество поедом ест». И, по совести сказать, правда, кровь-то кипит, куда от нее денешься? Вот ты теперь мне и скажи, товарищ секретарь: а почему все это проистекает?

Андрей не дышал: слушал.

Леонтьев только хотел было заговорить, но рыбак опять удержал его:

— Чуток еще повремени, Василий Миколаич, не все, не досконально выложил я тебе. Как говорится, своя боль больнее. Пусть Солка — баба безмужняя, а молодая баба без мужика — горох при дороге: кому ни надо, щипнет. Но оглядись кругом: сколько в нашей деревне девичьих сынов?

— Это каких же девичьих?

— Известно, без замужества прижитых. Тоже вопрос немаловажный. Парнишка чуть подучился — в город. Слов нет, и городу нужны люди, город нынче на деревню ой-ой как работает! Но ведь парней-то соковитых — один из десятерых. Вот тебе и загадка: садил пять, вынул шесть, а одного нет… Думал я, думал, искал виноватого, искал и понял: вся наша жизнь виноватая. Рассуди, сколько порушенных в войну и после нее семей? Безотцовщины? Разбойства? Хулиганского беспутства? Как все это привести в порядок? И вот через что приступил я к тебе с моим горем. Много хороших слов разных говорили нам краснобаи, а только хвастливым словам мужик не верит. Не любит народ хвастовства. О тебе же, обратно говорю, другая байка промеж людей прошла — поверили в тебя. Смотри не подведи. Шибко обидно будет!

Хрисанф Иванович наклонил голову, положил на колени натруженные, со множеством застарелых шрамов руки и выжидательно замолк. Молчал и Леонтьев. Чуть приоткрыв глаза, Андрей смотрел на них обоих, и тоже думал, и тоже с волнением ждал ответа Леонтьева.

Василий Николаевич, ссутулившись, заговорил негромко, как и рыбак, раздумчиво:

— Загадку ты мне загадал нелегкую: не просто ее сразу разгадать. Одно для меня, Хрисанф Иванович, ясно: отгадывать и решать ее мы будем всем миром, всем народом нашим.

Еще полчаса назад Солка вызывала только чувство стыда и отвращения в душе Леонтьева, а после рассказа умного мужика обернулась перед ним совсем иною стороной…

Сердце его приняло на себя ответственность и за Солку, и за тысячи подобных ей, лишенных семей молодых женщин. Он уже не мог равнодушно пройти мимо всего этого: Солка Буланова касалась лично его, секретаря райкома, у которого в районе столько еще и слабых колхозов, и «порушенных» семей, безотцовщины, разбойства, хулиганства, «девичьих сынов». И это его: «Смотри не подведи. Шибко обидно будет!» Ну как тут скажешь «красивые», хвастливые слова?

— Насчет твоего Ивана я поговорю с Боголеповым. Подумаем и о Соломее. Но дело здесь не в них только. Нужно как можно скорее поднимать ваш колхоз, менять и председателя и некоторых бригадиров, изыскивать новые статьи доходов, чтобы не бежали из деревни мужики и парни, а возвращались в них. Ведь тут каждый человек на счету!

Рыбак слушал внимательно, но по лицу его трудно было понять, каково его отношение к проектам секретаря, хотя он все время поддакивал:

— Это действительно… Ничего не скажешь… Гляди пожалуйста!

— И насчет нашего колхоза «Красный урожай»…

При этих словах Леонтьева хозяин оживился, в глазах его блеснул огонек.

— Я, Хрисанф Иванович, к тебе тоже решил за советом обратиться, потому что тебе, как старожилу, многое видней…

Говоря это, Леонтьев не подделывался к рыбаку: он твердо был убежден, что не только учить, но и всегда учиться надо у народа и что только такое взаимообогащение и помогает решать большие и малые задачи.

— Эх, Василий Миколаич, я что? Какой я советчик? Я, можно сказать, осиновый пенек… Деды были рыбаки, отец тоже, значит, и дети в воду смотрят… — заговорил явно польщенный и растроганный Хрисанф Иванович. — А вот есть у меня дружок — это действительно головастый по своему делу… Можно сказать, домышленный спец…

Рыбак уже не смотрел смущенно на босые свои ноги, а держался с секретарем райкома свободно, словно прожили они под одной крышей долгую жизнь.

«Подобрал ключ, отомкнул, — с удовольствием подумал Андрей. — А все потому, что в человеке видит человека, а не колхозную «единицу».

— Потомственный, споконвечный овчар, а по-теперешнему — чабан Семен Яковлевич Брусницын. Грамотей — куда тебе! С книжкой пасет, ест и пьет. Догадываюсь, и спит с книжкой. Каждую былинку понимает. И вот говорит он мне: «Хрисанф Иванович, голову прозакладываю! Лучшего места для овец, как здешние мелкосопошник, ложочки и гривы, по составу трав не найти. На здешних выпасах овцы и отменную волну нагуляют и двойнями котиться будут».

По происхождению мужик этот из лойковского колхоза-миллионщика, а дочка, вишь ты, к нам его перетянула: и дочка и зять тоже страшнеющие мечтатели об овцах. На тонкопородной шерсти наш «Урожай» думают поднять.

Да, так вот с этим книгочием Брусницыным не одну ночь мы проговорили. И ты бы видел, как плакался он о выгонах под Предгорным! Все распахали. Скотину и прежде-то негде было пасти, а сейчас хоть караул кричи! Можно бы вот тут, в большой отдаленности от кошар, содержать скотину, но ни тебе загонов, ни тебе крыши. Если б такое богатство, как тутошние места, да в руки хозяйственного Лойки! Он бы всю животноводческую бригаду сюда перебросил: выпаса на сотню тысяч голов, водопои в каждом логу, и вода — хрусталь! Проканавь займище, спусти в Талицу, и сена в самый засушливый год на сотню тысяч голов! «Вот, — толкует Брусницын, — где «урожаевские» мильены-то валяются, а поднять никто не хочет…»

Леонтьев раскрыл знакомую Андрею записную книжку и переспросил:

— Брусиицын?

— Семен Яковлевич, а фамилия дочки и зятя его — бродяжья, сибирская: Непомнящих.

В памяти Андрея возник образ сурового, умного мужика, с которым он не раз встречался ранней весной у отары овец.

«Почему он с Леонтьевым о таких важных делах говорит, а со мной нет? Значит, чуждается: не сумел подойти».

— Обязательно запиши, Василий Миколаич, — живо подхватил рыбак. — От такого мужика ума набираться. Он еще что рассказывал мне… — Рыбак вплотную подвинулся к Леонтьеву: — «Вычитал, — говорит, — я в достоверной ученой книжке, что один московский профессор дохитрился от овцы, как со свиньи, за один окот трех и даже до семи ягнят получать. Только будто затирают этого профессора в Москве другие профессора из Министерства сельского хозяйства». Возможно ли такое, Василий Миколаич, чтоб эдакое большое дело да затирали? — рыбак замолк, настороженно ожидая ответа.

— Сказать, что невозможно, — не могу: разные и в Министерстве сельского хозяйства профессора бывали, Хрисанф Иванович. Случалось, что и добрые начинания надолго затирали чиновные себялюбцы и карьеристы, но партия рано или поздно всегда разбиралась и помогала новаторам…

— Так вот и ты, партийный наш секретарь, хорошенько с этим чабаном поговори — умнеющий мужик! А я, по своему, по рыбацкому разумению, тоже скажу: если бы в наши благодатные озера да вместо рыбы-щепы, какую мы ловим сейчас, пустить на развод сазана или карпа — немалые бы доходы получили… Расшевелить только народ — горы поднимут!

…Луна садилась. Перед рассветом ветер сник: оттеплело. Кустарники и травы облились росой. Туман закутал и озеро, и ленивую, омутистую Талицу, и приречье. Плотный, волнистый, текучий, он походил на сбившееся многотысячное стадо белых овец. Было так тихо, что, казалось, вся вселенная погрузилась в непробудный сон.

Леонтьев сидел на крыльце и силился уловить какой-либо звук, хотя бы всплеск рыбы в озере, но не слышал ничего, кроме шума в ушах.

И вдруг в неясной, смутно различимой из-за тумана речной уреме раздался выщелк, похожий на короткое «чокррр»… Через несколько секунд — второй, и после такой же перемолчки — третий. «Зачокрыжил», — всплыло из далекого детства слово, определявшее соловьиный зачин.

Словно певец проверял свой голос и глухую тишину теплой туманной ночи: «Получится ли что в такой парной сырости?» И, уверившись, что получается, робкий выщелк перешел в многоколенчатый разлив, рассыпавшийся дробью. И сразу же, без промедленья, соловей ахнул таким победным раскатом, что казалось, дрогнула урема и заколыхался туман над озером: столько торжественности и силы было у этого державного властелина майской ночи!

«Певцу любви» тотчас же откликнулись «слесаря» — коростели: будто вооруженные напильниками, они начали драить железо. Не удержались, затеяли азартный бой и кутилы перепела.

Милые звуки пернатых спутников детства воскресили в душе Леонтьева давно забытое: подманенного на дудочку и накрытого сетью первого перепела… Сердце ловца, опьяненное охотничьей удачей, билось так же тревожно, как у пойманного смешного «куцехвостого гулебщика».

В разноголосом хоре птиц Леонтьев выделил и громкую флейту золотой, как луч солнца, иволги, и хрустальные колокольчики желтоголовой овсянки, и неистовых певунов зябликов. Беззаботно-радостно заливались в небе жаворонки. А соловей щелкал уже без останова. И странно: птичье многоголосье не только не мешалось с серебряным соловьиным сверканьем, но словно оттеняло и чудесно дополняло его.

По лицу Леонтьева плыла тихая улыбка.

Распустившаяся в уреме черемуха исходила терпким ароматом, заглушавшим все другие запахи.

«Вот когда наступила настоящая-то весна!» От росной свежести раннего утра Леонтьев зябко передергивал плечами, но не уходил с крыльца: весенний шум околдовал его.

За спиной скрипнула дверь. Из избы вышла невыспавшаяся, с бледным, злым лицом Соломея в рыжем зипуне и тяжелых сапогах. Она молча прошла в сарайчик к корове. Вскоре Леонтьев услышал ее гневный голос:

— Стой! Стой, язви те в живот, а то двину!

Над избой с захлёбистым, яростным кряканьем пронесся табунок чирков — селезней, гоняющихся за одной маточкой. Как ошалелые, они с плеском упали на озеро, подрались на воде и снова взмыли и закружились в воздухе с тем же любовным азартным кряканьем. С займища тоже доносились звуки весеннего брачного гомона гнездующейся птицы.

Узкая розовая полоса на востоке разрасталась. Побледневшая перед восходом солнца луна, казалось, линяла — таяла. «Время будить», — подумал Леонтьев и пошел в горницу.

…Он и спящий был красив, этот широкий высокогрудый Боголепов. На откинутой, обнаженной выше локтя правой руке вздулись могучие мускулы, полные губы под мягкими черными усами чему-то улыбались во сне. Было жаль будить этого человека с головой и корпусом былинного витязя. Но утро уже заглядывало в окно горницы, и Леонтьев чуть дотронулся до плеча Боголепова. Тот сразу же сел на кошме, как будто не спал. «Пора!» — негромко произнес Леонтьев. С кошмы вскочил чуткий Андрей, с лавки поднялся Хрисанф Иванович.

Глава VIII

Передышка между посевной и сенокосом была короткой: ее не хватило даже на то, чтобы спокойно отремонтировать конные и тракторные сенокосилки, наладить хотя бы примитивные стогометатели, облегчить рытье силосных траншей.

И Боголепов и Ястребовский не вылезали из мастерских.

— Наследство нам, Константин Садокович, досталось тяжелое, а колхозники после нынешней весны по настоящему поверили в технику и для кормозаготовок требуют машин, а их у нас нет. Приезжает ко мне вчера Лойко с претензией: «Колхозники возмущаются: неужто и нынче силосные траншеи мы врукопашную рыть будем?» И вот нынче ночью я надумал… — Директор насторожился: за словами главного инженера он почувствовал какую-то возможность облегчить работу по заготовке кормов. А Ястребовский замолчал, видимо не решаясь высказать надуманное.

— Ну, и что же вы надумали, Илья Михайлович? — не выдержал Боголепов.

— Дизель. На рытье траншей использовать силу дизеля. Дернинный слой поднимем обыкновенным пятикорпусным плугом, а для углубления траншеи приспособим старое комбайновое колесо.

— Колесо?!

— Да. Разрубим его пополам и приспособим. Это ускорит работу минимум в двадцать раз. Я сегодня же попробую.

— Илья Михайлович! Вы же… Я буду прямо говорить… — Боголепову хотелось сказать инженеру какие-то ласковые, поощрительные слова, но он, видимо, не нашел таких слов.

За поздней холодной весной пришло на редкость дождливое лето. На жирных, богатых азотом землях предгорий и особенно в горах все росло необыкновенно мощно и бурно. Дремавшие в почве три засушливых года мириады семян сорняков проросли и начали глушить всходы хлебов. Березка, молочай и особенно колючий, быстро растущий осот закрыли овсы, ячмени, первые полоски кукурузы, знаменитые стекловидные алтайские пшеницы, грозя задушить их, как удав спеленатое дитя.

Колхозники выбивались из сил, но сорняки по старопахотным землям были так густы, что в равнинной части предгорий на помощь жалким серпам и косам, которыми пользовались полольщики, по требованию главного агронома прислали самолеты с растворами, сжигающими сорняки и совершенно безвредными для посевов. Очищенные от растений-паразитов хлеба пошли в рост.

Но в горах и на крутых склонах применять химическую «прополку» было нельзя — самолеты могли разбиться, — и там продолжали мучиться.

Осот вымахал в три раза выше хлебов. Полольщики косили его косами, как траву, или запускали поверх хлебов конные сенокосилки и говорили при этом:

— Ему, чертову ежу, башку срубишь, а он пуще того — пухнуть, курчавиться начнет!

— Пахали, сеяли, натуроплату внесем, а посевы сорняки задавят…

«Прополка» сенокосилками угрожала хлебам, и главный агроном запретил ее. Вновь стали полоть вручную — серпами и косами.

Полуденный зной валил с ног, по люди не уходили с полос. «Прополоть! Спасти! Во что бы то ни стало спасти хлеб!»

А тут подоспело время сенокоса и закладки силоса. Яровые выметывались в трубку, а прополке в горных колхозах не виделось конца.

— С проклятым этим осотом весь сенокос упустим, а коровам опять, видно, газеты читать доведется.

Трудно было совместить все полевые работы: одно вытеснялось другим. Силосование начали с опозданием. Первый силос заложили только пятого августа, еще позже начали сенокос. А тут хлынули дожди: между косовицей и скирдованием образовался большой разрыв. В самый разгар заготовки кормов подоспела уборка ржи: травы «черствели», план сенокоса срывался. Даже самые лучшие колхозы в горной части района заготовили только половину потребного сена.

— У травы — и без сена, — говорили, сокрушаясь, колхозники. — Значит, снова будут налегать на соломку… А от соломки до падежа скота — один шаг.

На замечательных выпасах суточные удои составляли пять — семь литров. Отощавшие за зиму коровы до августа еще не набрали утерянного веса. Богатейший животноводческий район горного Алтая имел значительно меньше скота, чем его было на эту же пору в предыдущем году.

Стройка скотных дворов, свинарников, овчарен шла медленно: не хватало рабочих рук и материалов. В потребкооперации не было гвоздей, стекла, цемента, балок.

— Кошару за три года достроить не можем. Она уже гнить начала, а в ней еще ни одна овца не зимовала.

— Если даже и кормов запасем, а коров в морозы будем держать под открытым небом, все равно они начнут падать, — жаловались председатели колхозов.

Исполком районного Совета донимал краевое управление сельского хозяйства докладными о нелепости товарного земледелия в горах, о гибнущем животноводстве. Управление отвечало… увеличением планов сева в высокогорных колхозах.

— Ну, подождите, дорогие товарищи, дорвусь я до вас! — грозился Леонтьев.

Первая встреча с плановиком из края состоялась в районном центре. Сюда приехал представитель крайсельхозуправления.

Полный, красивый мужчина лет тридцати пяти, в легком чесучовом костюме и соломенной шляпе, с туго набитым портфелем, как в свою квартиру, прошел в кабинет Леонтьева мимо удивленной секретарши.

У Леонтьева, как всегда, были люди. Приезжий подошел к секретарю и жирным, начальническим баском произнес:

— Кожанчиков.

Василий Николаевич указал на стул и продолжал разговор с председателем райпотребсоюза. Кожанчиков не сел. Швырнув шляпу на стол секретаря райкома, он в вызывающей позе остановился рядом с креслом Леонтьева. Взгляд его говорил: «Я не намерен ждать, пока вы кончите разговор с этим замухрышкой. Я из краевого центра!»

Леонтьеву доводилось слышать фамилию Кожанчикова. Отпустив председателя райпотребсоюза, он взглянул на массивную фигуру франта. «Нахальный тип», — подумал Леонтьев и вслух сказал:

— Прошу садиться, товарищ Кожанчиков, — и вновь указал на стул.

Но тот не сел. Устремив голубые, с синеватым, стальным отливом глаза на секретаря райкома, он сразу же заговорил раздраженно:

— Что значат эти ваши настойчивые домогательства о свертывании посевных площадей? У нас, в краевом центре, эти домогательства расцениваются как беспрецедентные, как дикий курьез!

— Кто расценивает? — секретарь встал.

Кожанчиков был утомлен ездой в машине в жаркий августовский день, кроме того, из-за этой дурацкой командировки у него срывалась воскресная дружеская поездка на рыбную ловлю. «Теперь уж наверняка опоздаю…»

— Краевое управление сельского хозяйства, товарищ Леонтьев, расценивает! — В голосе Кожанчикова послышались грозные нотки.

Леонтьев отвернулся к окну. Перед его глазами встали и подслеповатый старик из колхоза имени Жданова, умолявший «унизить ржаные планы», и Анна Михайловна Заплаткина с ее шалью, и меднобородый Наглядный Факт, и богатырь Боголепов с неопровержимыми цифрами.

— Простите, — натянуто улыбаясь, Кожанчиков наклонил голову, — но я вынужден говорить резко. Может быть, слишком резко. Что делать, когда некоторые товарищи забывают, что государственный план — закон. Некоторые местные работники требуют снижения плана! Подумайте, можно ли говорить об этом спокойно?

— Товарищ Кожанчиков, — прервал плановика секретарь, — о серьезных вопросах прошу говорить серьезно.

— По-вашему, я говорю несерьезно? — Побагровевший Кожанчиков бросил на стол портфель, трясущимися пальцами расстегнул его и вытащил ворох бумаг. — Вот данные, положенные в основу планирования посевных площадей в вашем районе…

Леонтьев, полистав бумаги, отодвинул их и, сдерживаясь, спокойно сказал:

— Во-первых, у вас количество трудоспособных взято по устаревшим показателям, а сейчас картина иная.

— Позвольте, — перебил Кожанчиков, — но наша техника шагает не назад, а вперед! Вам, как секретарю райкома, должно быть известно, что задания государственного плана строятся на прогрессивных технико-экономических нормах…

— Во-вторых, — не слушая Кожанчикова, продолжал Леонтьев, — в горных колхозах неразумно, невыгодно сеять хлеб, а современную технику применять там нельзя…

— Позвольте…

— В-третьих, там чудесные пастбища и сенокосы, поэтому разумно и выгодно превратить горные колхозы в животноводческие… Ведь вы экономист, товарищ Кожанчиков? Как же вы планируете без учета местных условий?

Кожанчиков сощурился в иронической улыбке.

— Я надеюсь, — сказал он, — вы не собираетесь учить вышестоящие директивные органы?

— Собираюсь, — возразил Леонтьев, а про себя поду мал: «Какой смысл имеет этот разговор?»

За окном сверкал безветренный, знойный день. Тополи были недвижны. На полях решалась судьба заготовки кормов. «Сорвется моя поездка на покос…»

— Планы сева в горах, товарищ Леонтьев, помимо всего прочего, составлены с учетом страховки степных районов на случай засухи. Мы обязаны мыслить широко, по-государственному, а не с вашей маральерожской колокольни…

Но секретарь, казалось, не заметил этого укола.

— И все-таки, товарищ Кожанчиков, мы не перестанем доказывать, что планирование посевов товарного хлеба в горах, без учета экономики колхозов, бессмысленно и даже вредно. И вообще это не планирование, а разверстка. Да, да, казенная, грубая раз-вер-стка!

— Это, наконец, толчение воды в ступе! — закричал Кожанчиков. — Я заверяю: наши планы научно обоснованы в масштабе края… И вы, как партийный работник, не имеете права не понимать этого. «Да он же непроходимо туп… И такие руководят районами! Ну, погоди, мы тебе мозги вправим», — раскалялся Кожанчиков.

Леонтьев взял в руки тяжелое мраморное пресс-папье, нервно повертел его и положил. Попытался заглянуть в глаза Кожанчикову, но ничего, кроме раздражения, не нашел там. «Нет, этого не переубедишь. На таких чинуш действуют только приказы…»

— Я уже дважды просил создать авторитетную комиссию и не отступлю от этого, товарищ Кожанчиков.

— Хоть в третий, хоть в четвертый раз просите, но план подъема целины и вспашки зяби, в том числе и в высокогорных колхозах, потрудитесь выполнить. Повторяю: государственный план — закон!

Продолжать разговор не имело смысла. Леонтьев устало прошел к двери — к вешалке — снял фуражку и сказал:

— До свидания. Спешу на сенокос.

Глава IX

В горячку заготовки кормов, перед самой уборкой ржи, Андрея послали на Всесоюзное агротехническое совещание в село Мальцево, Курганской области.

Андрей вызвал к телефону Веру и закричал в трубку:

— Вера, порадуйся вместе со мной!

— Чему? Чему радоваться, Андрюша? — услышал он дорогой голос.

— Радуйся, тебе говорю, слышишь? — нарочито грозно сказал он и даже топнул ногой. Ему хотелось дурачиться, и он оттягивал сообщение новости.

— Да ну же?! — нетерпеливо спрашивала Вера.

— А что сделаешь со мной, если не скажу?

— А то: брошу силосование и, невзирая на опасность нахлобучки от главного агронома, прискачу в эмтээс и оттреплю тебя, противного, за волосы.

— Скачи, скачи, Вера! Будет очень кстати: на время моей поездки дирекция оставляет тебя за главного агронома. Скачи же, буду ждать тебя с нетерпением у развилки трех дорог.

Девушки бригады Маши Филяновой после ужина обычно занимались кто чем хотел. Вспоминали о Москве, о заводских ребятах и девчатах, вслух мечтали о будущем. Начинала обычно Груня Воронина.

И сегодня завела разговор она:

— Через каких-нибудь пять-шесть лет не узнаем мы наш Алтай, девчонки! Я чем дольше живу здесь, чем больше узнаю его, тем больше мне он нравится! Да он уже и сейчас в тысячу раз богаче и красивей хваленой Швейцарии! — хотя, разумеется, о Швейцарии она не имела никакого представления.

«Раз это наше, советское, значит, лучше», — искренне думала она.

— Вы только подумайте, — продолжала Груня, — в какой краткий миг, если прикинуть на исторические масштабы, подняли мы этакие неоглядные просторы целины!..

Подруги заметили, что с некоторых пор Груня Воронина стала выражаться как-то особенно «книжно». «Это она от любви к Сашке Фарутину, ведь он же для нее стихи пишет», — решили они. Но Груня и сама не скрывала своей любви к трактористу и вспоминала о нем довольно часто.

И сегодня она не преминула вспомнить о нем.

— А вы не улыбайтесь. Конечно, на исторический масштаб мерить, наша нынешняя весна — это какая-нибудь секундочка. А прикиньте, как культурно выражается Сашка, какими новыми диковинными машинами в атомный век обернется нам этот добавочный хлеб! Я так думаю, что скоро мы на атомных вертолетах на любой праздник в Москву летать будем.

— Смотри не вывались из новой-то машины, — иронически заметила Фрося Совкина, всегда охлаждавшая пыл Груни, но больше других любившая ее слушать.

— Не бойся, Фросенька, не вывалюсь… Ты думаешь, наши миллионы пудов хлеба на что пойдут? На новые сверхскоростные тракторы, комбайны, вертолеты. Да, да, на такие машины, о которых мы еще и понятия не имеем. Вот увидите!

Груню окружили подруги. Только Маша Филянова осталась на своей койке с учебником химии в руках.

— Ну до чего же, до чего же неисправима ты, Грунька! До завлекательной такой жизни на целине, как говорится, «семь верст до небес, и всё лесом…» А между прочим, — хитровато улыбнувшись, продолжала Фрося, — вы какой себе вертолет с Сашкой Фарутиным облюбовали: двухместный или семейный?

— Обязательно семейный! И не меньше, чем на семь персон! — расхохоталась Груня.

Час этот, перед сном, когда, умытые, переодевшиеся, собирались они после горячего дня в большой прохладной комнате, был любим всеми. Не было по вечерам среди них только Веры Струговой: она обычно уходила в правление колхоза передавать в МТС дневные сводки по колхозу.

И вдруг сегодня раньше обычного Вера не вошла, а вбежала в общежитие комсомолок. Не сказав никому ни слова, она кинулась к своему чемодану и принялась отбирать самое лучшее из немудреных своих нарядов. Маша Филянова положила книгу на тумбочку и удивленно посмотрела на Веру. Только хотела она спросить подругу: «Куда ты на ночь глядя?», как Вера оставила чемодан и полушепотом сказала:

— Машенька! Андрюша вызывает… Сейчас же, немедленно! Понимаешь, немедленно! Ждет у развилки трех дорог!

Вера даже не сообщила, что вызывает он ее по служебному делу. Она хватала то одну, то другую из своих вещей, поворачивала то так, то этак и отбрасывала в сторону.

«Не то, не то… Все не то! — Вера вспомнила необычайный Неточкин туалет. — И все-таки, все-таки он любит меня, а не ее! Меня, меня!»

— Выгладить бы, — вслух сказала Вера, разглядывая блузку.

Маша подошла к Вере и приказала:

— Дай сюда! Я поглажу. А ты вымойся как следует. Не в бригаду, на свидание едешь… У тебя и брови и ресницы серые от пыли…

С минуту Маша стояла задумавшись, потом вытащила из-под койки свой чемодан, порылась в нем и достала не распечатанный еще кусок мыла.

— На вот «Красный мак». В Москве покупала. Девушки, воды!

В общежитии начался переполох. Груня притащила воду, Поля — таз, Фрося вынула из тумбочки и поставила перед Верой флакон одеколона.

— «Гвоздика». Очень пахучий.

А тем временем Маша Филянова выгладила блузку и держала ее наготове.

— Хочешь мою голубую косыночку? — предложила Поля.

Ее перебила Валя Пестрова:

— Скажешь тоже, голубую! К ее волосам подойдет только моя, вишневая… Держи, Веруша!

Волновавшаяся больше всех Груня решительно приступила к Вере:

— Давай я тебя причешу! Садись. У меня заколок — как у московского парикмахера.

Груня расплела Верину косу и принялась сооружать модную, с напуском на лоб, прическу.

— Прическу эту Сашка называет: «Поцелуй меня с разбегу!»

Взглянув в зеркало, Вера замахала руками:

— Да он с ума сойдет, как увидит меня такую! Давай гребень!

Вера смочила густые вьющиеся волосы, расчесала и быстро заплела их в косу, а косу обернула вокруг головы и заколола.

— Надевай! — осторожно держа блузку, сказала Маша.

Трактористки одевали Веру как невесту. Все наивные ухищрения, какие только были знакомы и доступны этим скромным девушкам, были пущены в ход, — так захватил их азарт сборов подруги на свидание.

— Хочешь мое зеленое платье? Оно с разрезом, в седле будет очень удобно, — предложила Груня.

— Да оно же ей до колен! — засмеялись девушки.

— Спасибо, Груня. Я надену спортивный костюм: он очень нравится Андрюше… голубенькую блузку…

Счастливая, Вера заглянула в печальные глаза Маши Филяновой и смутилась: «Она же тоскует по «Полю Робсону»…» Но предстоящее было так прекрасно, душа так переполнена радостью, что Вера долго не раздумывала о печали подруги. Повернувшись на каблучках перед Машей, она спросила:

— Ну как, Машенька?

— Давно я не видела тебя такой, Веруша… Будь я на твоем месте… — Маша вздохнула и отвернулась к окну.

Вера подбежала к подруге:

— Ну, Машенька, ну, милая, ну что ты? Он же любит тебя!

— Нет! — Маша подняла налитые слезами глаза. — Не любит. Если бы любил, разве бы он… Не любит!

— Любит, не любит! — презрительно передразнила Фрося Совкина и со свойственной ей грубоватой прямотой громко, на всю комнату, сказала: — Он боится тебя, потому что не пара. На его шее семья, ему надо бабу лет тридцати пяти, чтобы ребятам мать была, а какая ты им мать? Девчонка? Выкинь ты из головы Шукайлу. А то — любит, не любит!

Девушки осуждающе посмотрели на Фросю. Вера же в глубине души была согласна с Фросей: правде надо смотреть в глаза, как бы ни была она тяжела.

…Ранним августовским утром Андрей и Вера шли в Предгорное. Лошади на длинных чембурах, пофыркивая, пощипывая на ходу траву, следовали за ними. Заглохшая тропинка извивалась по косогору. Задевая руками за головки цветов, они шли с отблесками занимающейся зари в глазах. Кажется, и волосы, и руки, и губы Веры пропитались запахами росного утра, смолистого леса. Молчали, словно боясь разговором измельчить, отпугнуть то, что переполняло их сердца.

Сбоку, в густых травах, хлюпал ключ. Внизу, в долине, невидимая из-за тумана, шумела река. За последним поворотом тропинки перед Андреем и Верой открылось Предгорное с зарозовевшими верхушками тополей и в стороне от него как на ладони — центральная усадьба МТС с белыми грибами нефтяных баков.

— Посидим, Вера.

— Посидим.

Сели. Вере хотелось о многом расспросить Андрея, но она молчала. Он положил голову ей на колени и счастливо закрыл глаза. В лесу что-то глухо ахнуло, загремело: то ли упало подгнившее дерево, то ли обрушилась подмытая весенними ручьями глыба земли.

— Что это? — сквозь дремоту спросил Андрей.

— Лежи, лежи…

И Андрей снова счастливо закрыл глаза.

Но дремать он уже не мог. Раскатившийся ли по лесу звук, минутное ли забытье окончательно прогнали усталость. Андрей хотя и лежал с закрытыми глазами, но ярче, чем когда-либо, видел Веру, ощущал ее близость.

Он вспомнил, о чем они говорили с ней в первые минуты встречи, и дивился ее простоте, естественности в каждом слове, движении.

«Ты долго ждал меня?.. Очень долго! И я скакала, а тоже казалось, плетусь пешком…»

Вера рассматривала его лицо. Оно было насквозь прокалено солнцем. Густые брови выгорели. В изломах губ залегли резкие складки. Сегодня он казался ей намного старше, мужественней. И это до озноба волновало ее. Вере очень хотелось заговорить с ним. Она чувствовала, что он не спит, а сквозь сомкнутые ресницы тоже внимательно наблюдает за ней. Лицо Веры пылало словно в огне. Она склонилась к самым губам Андрея и тихонько сказала:

— Ты ведь тоже не думал, что все будет так прекрасно? Правда, не думал?

Андрей утвердительно кивнул головой.

— Андрюша, ну скажи мне хоть что-нибудь! Ну хоть одно слово!

— Что же сказать, ведь ты же все знаешь сама…

— Нет, ты все-таки скажи!

— А мне кажется, если я скажу хоть одно слово об этом, то будет уже что-то не то… — Андрей только плотнее прижал голову к ее коленям.

— Может быть, ты и прав. Мне тоже кажется, что об этом вслух говорить нельзя, «чтоб люди не узнали и счастья не украли», как однажды сказала мне Фрося Совкина.

— Она сильная, Фрося Совкина! — восхищенно сказал Андрей и вдруг жадно привлек горячее лицо Веры к губам.

В дыму, в грохоте мчался экспресс. Влево и вправо, насколько хватает глаз, золотились поспевающие хлеба.

После обильных июльских дождей над сибирской равниной, над неоглядными, ровными, как скатерть, славгородскими, омскими степями, уходившими в такой же бескрайний ковыльный Казахстан, сияло солнце. Горячее, оно пылало, томило травы, подгоняло хлеба. Зажглась пшеничка, подсох граненый палевый колос. Тусклой бронзой отливало прозрачное зерно.

Высокая, крупноколосая, упругая стена хлебов вплотную подступила к сибирской магистрали, к большакам, бегущим вдоль полотна. Великим урожаем обернулись целинные степи. Хлебное половодье вытеснило на обочины тракта и даже на железнодорожную насыпь пропыленные кусты полыни, татарника, конского щавеля.

Море хлебов без межей! Только изредка промелькнут островки селений, совхозов, зеленые гривы лесов, голубые чаши озер да синие ленты степных ленивых речек.

Андрей не отрывался от окна: «Вот он, целинный урожай!»

Изредка прошумит широким, почти в ладонь, темно-зеленым листом густая, как лесная урема, недавняя в Сибири, но уже желанная гостья — кукуруза. Золотыми звездами закивают цветущие подсолнечники. И снова пшеницы, ржи, овсы, ячмени… Палило полуденное солнце. От пропитанной дождями, отягощенной хлебами земли маревом струился пар. Казалось, каждый колос дышал, и от этого дыхания тек густой дух зреющего зерна. Сладок этот дух!

На взлобках и гривах, в глубине хлебного океана, уже плыли комбайны, оставляя следом, словно волны, частые копны соломы: начиналась первая долинная страда.

Типичное зауральское село с деревянными домами и домишками, с птицей, поросятами и телятами на муравчатых улицах необычно запружено автобусами, легковыми автомобилями, народом. Андрей с трудом нашел место в наспех сооруженном павильоне.

Сдержанный многоголосый гул наполнял зал. Сновали суетливые фотокорреспонденты, и кинооператоры, устанавливающие свои юпитеры. Андрей ждал появления Мальцева, многолетним упорным трудом разбившего буржуазных теоретиков, установивших «закон убывающего плодородия почвы». Потомок суровых раскольников, от предков своих унаследовавший их фанатическое упорство, Мальцев вышел победителем и в борьбе с современными отечественными поборниками шаблона, самодовольными чиновниками — монополистами в науке.

«Да где же он? Скоро ли? Ага, вот!..»

На трибуну вошел человек с большим лбом, изрезанным первыми морщинами. Очень характерное лицо! В нем светятся пытливый ум и незаурядная воля.

Сильно окая, часто снимая и надевая очки, Мальцев заговорил негромким голосом. Внимательно слушали его академики, государственные деятели, агрономы, рядовые колхозники.

— Наша наука не стоит на месте, а непрерывно движется вперед, обобщая опыт развивающейся практики… Мичурин своей жизнью, работой и ее результатами дал образец того, каким должен быть советский исследователь: он должен быть одновременно и теоретиком и практиком. Этим примерам и мы должны стараться следовать в научно-исследовательской работе.

Потом Мальцев рассказал о сущности метода глубокой безотвальной вспашки пара один раза в четыре-пять лет. Андрей ловил каждое сказанное им слово и думал об этом человеке как о новом типе ученого, неразрывно связанного с практикой.

— Вот это полевод! Ей-богу, так еще никто не проникал в тайну земли! — услышал Андрей приглушенный возглас сидевшего рядом крестьянина в потертом пиджаке. Возможно, это был председатель колхоза.

Андрей доброжелательно посмотрел на него и улыбнулся. Тот понял его и ответно улыбнулся.

Слушая Мальцева, Андрей думал о себе. Академия дала ему только общее образование. Его нужно подкреплять опытом. «Смысл жизни — в деле. Только в деле! Мальцев никогда не умрет: он много сделал… А я еще ничего не сделал. Значит, я еще не жил…»

Утреннее заседание кончилось, и делегатам было предложено осмотреть поля колхоза «Заветы Ленина». Терентий Семенович Мальцев будет давать объяснения, как и почему получают здесь высокие устойчивые урожаи.

Пожалуй, это было первое Всесоюзное совещание, на котором в качестве «содокладчика» выступали поля. Высокие, чистые хлеба, ровное, колышущееся море пшеницы, выращенной на мальцевских парах. А вот и сами пары: черные, как овчина, без единой сорной травинки. Это ли не содокладчик?!

Бесконечная вереница автомобилей и автобусов. Все вышли из машин и устремились на поля, не знающие неурожаев.

— Здесь был естественный гербарий сорняков… — услышал Андрей усиленный переносным репродуктором голос Мальцева.

Молодой агроном смотрел на жемчужный разлив хлебов, а видел засоренные осотом, молочаем и татарником поля горного Алтая.

— Прозакладываю что угодно, — громко заговорил высокий, цыгановатого вида человек с азартно сверкающими агатовыми глазами, — тридцать пять центнеров с га!

«Вот это агротехника! — восхищался Андрей. — Вот за что бороться, вот для чего жить!» Андрей радовался, что «секрет» выращивания подобных хлебов открыт для всех, и он теперь создаст такие же поля на Алтае. «Домой, скорое домой!»

— …Основным условием обработки является пахота без предплужников и отвалов, без оборачивания пласта, без выворачивания нижних слоев на поверхность. Применение такой пахоты обусловливается тем, что верхний слой почвы содержит обычно основную массу корней и органических пожнивных остатков. Если их запахать вглубь, то верхние слои обеднеют органическим веществом и растения будут получать меньше питания в верхнем слое…

Андрей пробился ближе к Мальцеву.

— …Кроме того, при глубокой пахоте производится более полное уничтожение корнеотпрысковых сорняков, что в условиях Зауралья имеет особенное значение…

«Сколько же миллиардов пудов зерна потеряно для страны за те многие годы, когда Мальцеву не давали ходу! — думал Андрей. — Кто за это должен нести ответственность?»

После осмотра полей совещание вновь было перенесено в павильон. Развернулись прения.

Сильное впечатление произвела на Андрея речь секретаря Курганского обкома партии. Он говорил с огоньком.

— К методам Мальцева очень косо относятся многие научно-исследовательские учреждения, а также руководящие органы министерства сельского хозяйства и министерства совхозов СССР и РСФСР… Товарищ Мальцев — самоучка. Но можно прямо сказать, он обладает агрономическими знаниями, гораздо большими, чем некоторые дипломированные сотрудники научно-исследовательских учреждений. И мысли у него ясные, простые, доступные рядовым колхозникам. А вот содокладчики почему-то сочли за нужное говорить на языке, недоступном для многих присутствующих на совещании. Вам огласят письмо профессора Стрижевского. Профессор излагает свою точку зрения на методы Мальцева. Но излагает так, что трудно понять, полезно это дело или неполезно.

— Да ведь это тот самый Стрижевский, по учебнику которого учатся молодые агрономы! — услышал Андрей за спиной чей-то недоумевающий возглас.

…На вокзале Андрей столкнулся со знакомым по министерству агрономом. Тот что-то спешно записывал в блокнот. Потом сунул его в карман и, улыбнувшись Андрею, сказал:

— Как говорил мой отец: «Люби не люби, а почаще взглядывай». Так и Мальцев: сомневайся не сомневайся, а факт есть факт. То, что мы увидели, — факт большого значения.

И снова экспресс мчал Андрея на Алтай, снова в окнах вагона вдоль полотна дороги проносились сосновые леса, светлые березовые колки и хлеба, хлеба, уходящие за горизонт.

Сибирь! Леса и горы скопом,

Земли довольно, чтоб на ней

Раздаться вширь пяти Европам

Со всею музыкой своей…

Но теперь Андрей уже не сидел у окна, не любовался сибирскими пейзажами и хлебами: закинув руки за голову, он лежал и думал. Все, что он услышал на совещании в селе Мальцево, увидел на полях Шадринской опытной станции при колхозе «Заветы Ленина», произвело на него неизгладимое впечатление. Для Андрея это была вторая академия. Он был похож на человека, перед которым с высокой горы открылась такая заманчивая даль, что нельзя было оторвать взгляда. Многое для молодого агронома было еще в туманной дымке, но кое-что виделось очень ясно. Сорняки на Алтае — главный бич. Если их уничтожить по мальцевскому методу, урожаи резко поднимутся. Значит, не откладывая, начинать опыты…

Андрей вез от Мальцева два мешочка семян ранне- и позднеспелой пшеницы. Мысли о своей хотя бы маленькой опытной станции не давали ему покоя. Он думал о замечательной молодежи — о москвичах-целинниках. «Их надо заинтересовать. Они поймут и поддержат».

Дорога домой показалась вдвое длиннее: не терпелось Андрею поделиться с Верой планами: «Как же обрадуется она! Ведь это же ее идея: она меня свела с Мальцевым».

На мгновение всплыло лицо Неточки, но тотчас же бесследно исчезло. «Мог ли бы я заговорить с ней о безотвальной пахоте, о парах?! Господи, какая бы это была мука жить с ней под одной крышей…»

Милое, родное лицо Веры властно заслонило Неточку: «Андрюша, ну скажи мне хоть что-нибудь! Ну хоть одно слово!..» И так же, как и у развилки трех дорог, до дрожи жгучее ощущение радости залило все существо Андрея.

Глава X

В МТС Андрей вернулся в разгар уборки ржи. В конторе, кроме секретарши Кати, никого: все на полях.

— Вера Александровна четыре дня, как уехала в горный колхоз, — доложила секретарша. — Там рожь вымахала в два метра, и так ее поискрутило ветром и ливнями, что ни с какого боку комбайны взять не могут. Вот Вера Александровна самолично и отправилась налаживать. А вам просила передать это письмо.

Андрей поспешно ушел к себе.

Написанное на двух листках письмо все-таки показалось коротким. Андрей перечитал его несколько раз. Добрая половина письма была об уборке, о новых комбайнах и комбайнерах, прибывших с юга.

«Кое-кто из наших старых комбайнеров, такие, как Горбатовский и Аверьянов, всеми правдами и неправдами стараются отвертеться от полеглой ржи, затолкнуть на нее новичков: намолоты в пять-шесть центнеров с гектара их не устраивают… В уборке такой ржи старые комбайнеры видят один убыток и не хотят гробить отремонтированные машины, чтобы сохранить их до косьбы пшеницы. А на пшеничке и выскочить вперед, и заработать.

Уборка же полеглой ржи на крутиках, Андрюша, дело действительно трудное. Вчера по сводке колхоза имени Жданова четыре комбайна за четверо суток убрали всего только два гектара. Правда, мешали дожди, но дожди не главная помеха. Представь себе комбайн, ползающий по чертовым крутикам — «полатям», как их тут зовут. Чтобы он не перевернулся, к его молотильному аппарату привязывают жердь, на нее вешают «люльки», а в люльки сажают шестерых колхозников… На четырех комбайнах двадцать четыре добавочных человека! Пошел дождь, комбайн встал, и столько народу не у дела! Я решила каждому комбайновому агрегату придать по переоборудованной сенокосилке, чтобы на случай остановок машины «держальщики» и копнители вязали бы снопы. Может быть, и еще что-нибудь на месте придумаем с Ильей Михайловичем. А в общем, это не уборка, а сплошное издевательство, дискредитация техники».

Перечитав эти строки, Андрей задумался. «Что же это за рожь, если комбайн за смену убирает не больше, чем один крестьянин косой или удалая жница серпом? При таких темпах нам и до снега не управиться?»

Был еще только полдень, но в комнате стало вдруг темно. Андрей взглянул в окно. Небо завалило тучами. Не видно было ни села Предгорного, ни близких гор. По стеклам текли мутные потоки, не просыхающие с весны лужи подступили к самому крыльцу конторы.

«А что сейчас на токах?!» Натянув плащ, Андрей выскочил под дождь и, разбрызгивая грязь, зашагал на центральный ток колхоза «Красный урожай».

Сквозь сетку ливня Андрей вглядывался в окраину Предгорного, где — он был уверен — кипит сейчас работа: подходят и уходят машины и подводы с хлебом, шумят зерноочистительные агрегаты, дымит сушилка. Но, как ни всматривался, ни вслушивался он, никаких признаков «кипучей деятельности» на центральном току не заметил, хотя сушилка как будто и дымилась. «Да что они, обедают, что ли?» — с тревогой подумал Андрей и убыстрил шаги.

«В такой ливень, чего доброго, на крутиках комбайны поползут вместе с жнивником… Не придавило бы ее! — мелькнула мысль о Вере. — Не бережет она себя».

— Из-за пяти центнеров с гектара так насиловать технику! — вслух сказал он. — Нелепость! Идиотизм!..

Все раздражало сейчас Андрея: и дождь и грязная, разбитая дорога. «Льет и льет как нанятый!..»

Первыми вблизи тока встретились стада гусей. Погогатывая, они шли в том же направлении, что и главный агроном; туда же спешили и телята и свиньи. «Неужто Высоких до сих пор не огородил ток как следует?» Тревога переросла в злобу. Не замечая ни дождя, ни дороги, агроном уже бежал как на пожар.

Из пелены ливня возникли, наконец, темно-зеленые заросли крапивы, потом ажур полусгнившей изгороди… На перелазах звенья изгороди были повалены. Андрей миновал последний поворот дороги, и перед ним открылась поразившая его картина.

Среди рябых от дождя и ветра луж, на площади размером с полгектара, под открытым небом мокли вороха ржи. Густая щетка проросшего зерна по-весеннему зеленела по обочинам тока и по свободным от луж островкам в центре его. Табуны гусей, уток, телят, свиней, забравшись на крайние вороха, топтали и жрали рожь. Наевшиеся лежали тут же, зарывшись прямо в зерно. На противоположной стороне тока, среди таких же луж и ворохов хлеба, вблизи крытого навеса с возвышающейся над ним сушилкой под дождем вяло бродили какие-то люди. Их было человек пятнадцать. Трехтонка с зерном, пытаясь подъехать к одному из ворохов, буксовала с пронзительным воем. Шофер, высунувшись из кабины, что-то кричал людям у навеса.

К большому бурому вороху подбежали два мальчика, нагребли что-то в корзинки и стали сыпать в грязь под задние колеса трехтонки.

Андрей бросился на шарахнувшихся от него гусей, телят, свиней и с ожесточением стал разгонять обнаглевших нахлебников. «Твое ли это дело, главный агроном?» — подумал он и, ссутулившись, тяжело пошел к сушилке.

— Под суд, под суд! — в ярости шептал Андрей, шагая, словно по ковру, по толстому слою проросшего зерна, вмятого колесами телег и машин в разъезженную на току землю.

Ни ответственных за работу на току коммунистов, ни комсомольцев тут не было. Главного агронома встретила заведующая током, немолодая полная женщина Екатерина Локотко.

Она жаловалась на непрерывные дожди и от души радовалась, что урожай невиданно хорош, что «дело, слава богу, идет…». С круглого, румяного лица ее не сходила блаженная улыбка.

— Сушилку в среду исправили, и вот, видите, за три дня подработали и сдали государству без малого шестьсот центнеров. Спасибо району: двадцать пять душ из техникума нам прислали. Пятнадцать мы здесь оставили, а десять — на бригадные тока отправили. Дело-то и закрутилось. Колхозники посвободней вздохнули: у каждого ведь огород, вот и ухватывают… Председатель где, спрашиваете? Ну, он, бедняга, с вывозкой зерна запарился. На полях, рожь прямо на стерню ссыпают, а дождь как нарочно… Дороги так раскиселились, что ни одна машина не пройдет. В километре от парома пять трехтонок с зерном с утра буксуют. Надо бы трактор туда послать, выдернуть машины, да все тракторы на зяби… Что же касательно птицы и телят — не серчайте, это раз плюнуть: я свою Маньку от домашности оторву и приставлю с прутиком…

Андрей уже не слушал заведующую. Хлеба лежат, косьба трудная, к уборке в дождливую осень колхозы не подготовлены, о стройке крытых токов вспомнили только за две недели до косовицы, дороги вовсе упустили из виду…

Андрей был доволен только одним, что во время разговора с Локотко удержался от вспышки. «Она меньше виновата, чем я…» Прошел под навес к студентам. Они не спеша ведерками носили рожь в ларь сушилки.

— Здравствуйте, девушки!

— Здравствуйте, — вразнобой ответили молоденькие, одетые в одинаковые спортивные костюмы и оттого похожие друг на друга студентки.

— Отдохните, поговорим. — Андрей опустился на ворох ржи, и девушки окружили его.

Косынки, брови, ресницы их были густо припудрены хлебной пылью, руки испачканы. Кажется, девушек это смущало больше всего. Разглядывая грязные руки, они с любопытством ждали, о чем будет говорить с ними этот красивый молодой человек.

Андрей понимал: от того, как он сумеет подойти к ним, будет зависеть многое в работе на центральном току самого отсталого колхоза. На душе у него было пасмурно, но он улыбался.

— Комсомолки?

— Большинство, — за всех ответила широколицая, чуть скуластая сибирячка Люба Скворцова.

— Вы комсорг?

— А как вы узнали? — Серые от пыли брови и ресницы Любы дрогнули.

— По энергичному лицу.

— Догадливый! — засмеялась Люба, а с ней и все студентки.

— А я главный агроном эмтээс, Андрей Корнев. Вот мы и познакомились. Сегодня вернулся со Всесоюзного совещания и, как Чацкий, — с корабля на бал. Видите, какой порядочек на току? — Андрей махнул рукой в сторону мокнущих ворохов и нахмурился. Нахмурилось и приятное личико комсорга. — Зерна много, а машин и людей не хватает. Значит, надо как-то иначе организовать работу.

— А как? — спросила Люба.

— Давайте обсудим сообща, — предложил Андрей. — Я обещаю на очистку зерна добавить переоборудованную молотилку, на вас же, девушки, и особенно на вас, Люба, возлагаю ответственность — довести мощность сушилки до четырехсот центнеров в сутки. Спросите: как это сделать? — Андрей веселыми глазами окинул примолкших девушек. — А вот как. От ворохов ржи до сушилки примерно шесть метров. Из пяти девушек мы организуем живой конвейер и будем передавать ведра с рожью, как на пожаре. Понятно?

— Понятно, — за всех ответила Люба.

— Но человек с одинаковым напряжением не может трудиться весь день на одной и той же работе: через час-полтора темпы снижаются. Этого допускать нельзя. Значит, опять надо что-то придумать. Давайте вместе подумаем…

Андрей хитровато посмотрел на переглядывающихся студенток.

— Ничего не придумали? А я придумал. Вы, Люба, разделите свой отряд на три группы и меняйте их — то на засыпку зерна по конвейеру, то на передвижку ворохов из-под дождя под крышу навеса, то на трехвеялочный агрегат. Уверен, что так дело пойдет быстрее и интересное. Ну, кто со мной на живой конвейер? Только чур — рвать, как из огня: ведь хлеб спасаем!

Андрей сбросил мокрый плащ, фуражку и распахнул руки.

— Первая пятерка, ко мне!

Конвейер был создан.

— Люба, организуйте всех остальных девушек в пятерки и ставьте на другие работы. И давайте соревноваться, кто кого засыплет рожью… Начали! — Андрей зачерпнул ведром рожь и передал его соседке.

Ведра замелькали так быстро, что, казалось, поток их был непрерывен. Смотреть на веселую работу сбежались бывшие на току колхозницы, механик, истопник сушилки, мальчишки.

— Смотри, как забегали! — засмеялась толстая женщина. — Ишь, хитрец, придумал дубину на девичью спину!

— Подождите оскаляться, бабы. Для кого он придумал! Чей хлеб обихаживают? Совесть надо иметь! — возразила другая колхозница. — На своих огородах хлопочем, а хлеб гибнет. Наш ведь хлеб-то!

Ни Андрей, ни студентки, казалось, не слышали этого разговора. Захваченные ритмом работы, они соревновались в быстроте, в ловкости.

— Как весело-то, девочки!

Рожь с шумом сыпалась в питательный ларь сушилки. От разворошенного влажного зерна шел винный, хлебный дух. Андрей с наслаждением вдыхал этот сладостный запах свежей ржи. Раздражение его прошло. Что-то словно бы пело во всем его существе. Казалось, он всю жизнь готовил себя к этому захватывающе-увлекательному заключительному труду земледельца.

Красное лицо его заливал горячий пот, волосы падали ему на глаза, и не было времени ни смахнуть пот, ни отбросить со лба волосы. Лица девушек тоже раскраснелись и от этого еще больше похорошели. Студентки теперь уже не смеялись, работали молча, заботясь только о том, чтобы ведра с рожью шли непрерывной цепочкой.

Азартная работа заразила мальчишек. Побросав, как и главный агроном, фуражки, они таскали и сыпали рожь в ларь какими-то горшками и котелками.

Андрей по-крестьянски, рукавом, смахнул со лба пот и снова зачерпнул ведром рожь. По усталости, разливающейся по всему телу, он догадался, что работают они давно. Улучив мгновенье, взглянул на часы.

— Стоп! Люба, давайте новую смену.

И лишь только крикнул Андрей, пять студенток бросили лопаты и схватились за ведра. Образовался новый конвейер, а сменившиеся девушки охотно взялись за лопаты и стали к трехвеялочному агрегату.

Агроном проработал на току до вечера. Живой конвейер загрузил на полную мощность и сушилку и трехвеялочный агрегат. Прощаясь со студентками, Андрей сказал:

— Правильно, девушки, в «Войне и мире» написано: иногда рота бывает сильнее полка. И мы с вами сегодня, спасая хлеб, были сильнее самих себя. Держитесь на достигнутом уровне!

Домой возвращался в кромешной темноте. Дождь, начавшийся с полудня, не переставал и, судя по тучам, зарядил на всю ночь.

Андрей чувствовал большую усталость во всем теле, но шел в крошечную свою комнатку довольный. «Прожил день… Именно прожил, а не провел», — думал он и улыбался в темноту.

Глава XI

Уборка ржи на «полатях» до того расстроила Веру, что она, посоветовавшись с Рябошапкой, позвонила Леонтьеву:

— Василий Николаевич! Я решилась высказать вам всю горькую правду, иначе я не комсомолка… Бьемся мы здесь на этой полеглой ржи, как птица в силке, и безбожно ломаем технику. Расход горючего в пять раз превышает норму. Осот, молочай, татарник разрослись так, что ржи не видать. Солома зеленая, мокрая, хоть выжимай — не солома, силосная масса. Как же скирдовать ее? А не скирдовать нельзя: скошенные полосы надо немедленно пахать под зябь, планы сева в горах вновь увеличены. Может быть, вы опротестовали бы эти планы в крае? Ведь на ветер добра не напасешься… Это просьба и колхозников, и Рябошапки, и моя.

Леонтьев долго молчал. Потом сказал сухо, официально:

— Товарищ Стругова, убирайте рожь всеми способами. Пускайте лобогрейки, косите вручную, жните серпами, но убирайте, не прекращая работы и в дождь!

— Андрей Никодимович, я снова вынужден захватить вас к нашим памирцам, — секретарь райкома посмотрел на Корнева.

«Очень хорошо, что вынужден», — радостно просияв, подумал Андрей.

— Вчера звонила мне агроном Стругова, — продолжал Леонтьев. — «Вы бы, — говорит, — опротестовали в крае повышенные планы сева в горах», и, я чувствую, дрожит. Люблю молодежь, которая, уверовав в идею, готова переть на любую рогатину. — Леонтьев замолк и задумался. Потом заговорил уже другим тоном, как будто сам с собой: — Опротестовать… А если у меня кишка тонка? Недавно один директор эмтээс, Герой Социалистического Труда, двадцать лет проработавший в горных зонах Алтая, сообщил мне, что себестоимость центнера зерна в горах обходится около четырехсот рублей. Соображаешь, что это такое? Он же рассказал анекдот о горном хлеборобе. Встречаются два мужика весной. «Куда, сваток?» — спрашивает один. «В город, — отвечает другой, — маслица продать да семян купить: сев подходит». Встретились осенью. «Отмолотился, сваток?» — «Уж с неделю, как отмолотился. Собрался вот на базар, маслица продать да хлебца купить…»

Это было смешно, но ни Леонтьев, ни Андрей даже не улыбнулись.

Одолели уже два утомительных перевала. Чем ближе подъезжали к колхозу имени Жданова, тем теснее становились ущелья, а горы выше и каменистей. В прошлый раз секретарь райкома и главный агроном проезжали здесь зимой. Снега скрывали пни и камни. Теперь на желтеющие по уступам посевы ржи и зеленые, как лук, пшеницы страшно было смотреть: из хлебов выпирали обломки скал, обгорелые пни.

Дорога то срывалась в пенистые речонки, то уступами ползла в гору. Выбоины и камни, камни и выбоины… Путников бросало в машине из стороны в сторону.

— И на вездеходе хоть плачь, как же тут комбайны протаскивают? — ворчал шофер, качая головой.

Андрей наблюдал слабый пахотный слой, смотрел на жалкие, как можжевельник, березки, цепляющиеся за глыбки земли. «Процесс почвообразования здесь, конечно, далеко еще не закончен, — думал он. — Потревоженный плугом тонкий покров земли на камнях легко смоет дождями, сорвет ветрами, и вся созидательная работа природы будет отброшена на тысячу лет назад. Тогда эти районы станут непригодны и для скотоводства…»

— Комбайн! Смотрите, комбайн! — не то с испугом, не то с любопытством крикнул секретарь.

Действительно, по крутому косогору тащился комбайн. Леонтьев и Корнев вышли из машины и направились наперерез.

Обжатые кромки узкой полосы ржи были так причудливы, что полоса напоминала удлиненный неправильный многоугольник с самыми неожиданными углами. Трудно было представить тракториста, выпахавшего эти узоры меж камней и берез, но еще труднее было представить работу комбайнера: как он, бедняга, выкашивал все эти выемки, взлобки и косогоры? Право, комбайнер тут должен быть искуснее парикмахера, бреющего шишковатую голову… Выкручивай клинья, заходи то слева, то справа…

Медленно, сильно кренясь на один бок, комбайн приближался. Когда Леонтьев и Корнев оказались близко, то увидели не предусмотренное конструктором приспособление, о котором Вера писала Андрею: длинную торчащую жердь и на конце ее две висевшие люльки, похожие на качели. В каждой люльке сидело по три человека. Эти живые балансиры уравновешивали машину и не давали ей перевернуться в лог.

Карниз, по которому полз комбайн, становился все круче, и, несмотря на люльки, громоздкая машина кренилась все больше. Казалось, вот-вот опрокинется и загремит под откос.

Смотреть на комбайн было страшно, и только когда агрегат миновал особенно опасное место, секретарь нарушил молчание:

— Никаких выкладок и обоснований для разрешения нашего вопроса, Андрей Никодимович, не надо — нужно просто затащить сюда кожанчиковых из крайсельхозуправления и показать им эту «технику» с живым балластом, тогда все разрешится само собой.

Полоса была обжата только с краю. Дальше стояла рожь. Но ни слово «стояла», ни слово «рожь» применить к этому хлебу было нельзя: рожь лежала, стояли сорняки. Андрей смотрел на бурьянную полосу, а думал о жемчужных мальцевских полях и горько улыбался.

Леонтьев смахнул пот и, рассмотрев жнивник, ахнул:

— Да это что же здесь такое творится, Андрей Никодимович?!

Андрей огляделся. Жнивник местами был выше колен, а прибитая ливнями и ветрами, наполовину нескошенная рожь лежала на земле. Ничего не сказав, Андрей побежал к комбайну. От волнения и от бега по крутому косогору кричать он не мог, а только шептал что-то и угрожающе размахивал фуражкой.

Видавший виды комбайнер сразу понял негодование главного агронома и опустил хедер. Комбайн прошел метра три и остановился: зубья режущего аппарата обмотало вьюнком, хлынувшая на транспортер высокая рожь, смешанная с осотом, татарником и молочаем, сразу же забила горловину приемной камеры.

Шедшая рядом с хедером, вся в масле и пыли, загорелая досиза, в пропотевшей майке-безрукавке, Вера легла под режущий аппарат и руками стала очищать зубья от переплетенной массы сорняков и ржи. Мотовило работающего комбайна крутилось над самой головой девушки.

Андрей оцепенел: «Да она с ума сошла! Ведь ей может руки отрезать… голову раздробить…»

— Вы что… что делаете? — хрипло закричал он на Веру.

Подошел и Леонтьев.

Вера поднялась и, отряхиваясь, смотрела то на Андрея, то на секретаря райкома. В глазах, в лице ее были и радость встречи, и смущение за свой вид.

С соломокопнителя и с люлек спрыгнули шесть девушек и два парня, все такие же загорелые, пропыленные, с мякиной в волосах и бровях, как и Вера.

Секретарю райкома и главному агроному хотелось ругаться и за высокое жнивье, и за оставленную на земле рожь, и за недопустимый, опасный для жизни риск, но они только переглянулись и, поняв друг друга, решили сами проверить работу агрегата на пониженном срезе. Поднялись на площадку комбайна.

— А ну, товарищ комбайнер, давайте сигнал, — приказал Леонтьев.

Молодой осибирячившийся украинец с круглым улыбчивым лицом как-то отчаянно сбил на затылок кепчонку и, обращаясь к девушкам и парням, крикнул:

— По люлькам, дети! Продолжим эквилибристику… Подывытесь, подывытесь, товарищ секретарь райкому, и вы, товарищ главный агроном, якой мы акробатикой займуемся… Вера Александровна, вы тоже полезайте наверх, а то дывыться на вашу работенку под ножами, под мотовилом с непривыку не у всякого нервы сдюжат…

Комбайнер говорил о Вере и смотрел на нее особенно дружественно. Андрей и Леонтьев поняли: «Сбедовались».

— Мы с Верой Александровной уже натрынкались — второй день третий круг обойти не можем.

Все еще смущенная, Вера, опустив глаза, поднялась по лесенке и встала позади Андрея.

— Поднялись, Вера Александровна? — спросил Мыкола, хотя и видел, что она поднялась. — Падать — так вмистях. — И дал сигнал трактористу.

Комбайн тронулся. Накрененный под большим углом, он шел вдоль крутого карниза медленно, в «ощупку», как слепой. Стоящие на мостике невольно откидывались в противоположную наклону сторону и, как при езде над пропастью, старались не смотреть вниз.

Не проехали и десяти метров, зубья режущего аппарата и горловину приемника снова опутало и забило наглухо. Комбайн встал.

Андрей сбежал вниз. Вслед за ним сбежали Вера и Леонтьев. Втроем они стали проталкивать массу в приемник, очищать режущий аппарат. Промучались около двух часов, а проехали не более ста метров. В большой, тяжелой машине все шло вперекос. То и дело рвались цепи. В мякину зерна шло почти столько же, сколько и в бункер.

— От подобной уборочки такой председатель, как Лойко, после первого же круга с ума бы сошел, — сказала Вера и уже без всякого смущения взглянула на Андрея и на Леонтьева: теперь они тоже были измазаны и пропылены, как и она. — Илья Михайлович ускакал в эмтээс. Решил срочно переоборудовать режущие аппараты, поставить дополнительные неподвижные ножи вместо зубьев, чтоб не накручивало. У Шукайло и у Маши Филяновой применяют, хвалятся…

Вера помолчала.

— А может, это на равнинах только получается. Здесь еще не пробовали. Тут ведь не в одном режущем аппарате дело. По такому рельефу нужен другой, низкий комбайн, и чтоб молотилка у него всегда вертикально стояла, и захват ему много меньше надо, чтоб можно было вокруг камней и пней как маленькими ножницами выстригать. А с этим дуроломом… — Вера презрительно скривила губы.

Расстроенные секретарь и главный агроном не отозвались на ее слова: им было ясно, что дело здесь не только в режущем аппарате.

Верхом подъехал председатель колхоза Рябошапка.

— Вот так и маемся, Василий Николаевич, — сказал он, спрыгнув с седла. — Спасибо Вере Александровне да Илье Михайловичу — помогают, а то и этого бы не убрали.

— Но разве это уборка? — зло спросил Андрей.

Семен Рябошапка высок, тонок, жилист. На красном узком лице — сухой, хрящеватый нос. Руки у него длинные, по-крестьянски широкие в запястьях. Говорил он мало и, по обыкновению, хмурился, как будто ругался. Вопрос Андрея Рябошапка оставил без ответа, только глазами сердито повел.

— А план подъема целины нам снова увеличили чуть не вдвое, — сказал он, повернувшись к Леонтьеву. — Теперь и вот эту дуру, — Рябошапка кивнул в сторону соседней островерхой горы, — будем пахать… Сколько лемехов поломаем, сколько горючего пережжем, сколько травы испортим, а хлеба не будет.

По тому, как говорил сдержанный Рябошапка, Леонтьев и Андрей поняли, сколько горьких дум передумал он.

— Сено не заготовляем, с рожью мучаемся, а кормов запасли только тридцать процентов… Василий Николаевич, ведь, право же, ерунда получается, слепому видно, что ерунда… Эти плановики догонят нас до сумы. Подумай, в равнинных колхозах скот на добрых рельефах пасут, а мы на гиблых крутоярах рожь сеем. Сенокосилками мы бы все эти горы на сено обрили. А какой рогатый скот можно тут развести!

Леонтьев не ответил Рябошапке. Промолчал и главный агроном.

— Торопите Илью Михайловича с переоборудованием комбайнов, — мрачно сказал Леонтьев после долгого молчания. — Как в равнинах, срочно ставьте дополнительные неподвижные ножи и колосоподъемники, косите, лобогрейками, ручными косами, но ни на минуту не останавливайте уборку… Сегодня же позвоню в соседнюю эмтээс, чтобы вам направили три жатки. А теперь собирайте народ на полевой стан.

Леонтьев и Рябошапка пошли вниз.

Андрей подождал, пока секретарь райкома и председатель скрылись за поворотом, и сказал:

— Пойдем и мы, Вера. — Андрей приблизил свое лицо к счастливым глазам девушки.

— Пойдем, Андрюша…

Возвращаясь от «памирцев», Андрей много говорил секретарю райкома о Мальцеве, об опытах, которые надо будет начинать в каждом колхозе.

Леонтьев молчал, и главный агроном не мог понять, слушает он его или думает о чем-то своем.

Прощаясь, Василий Николаевич задержал руку Андрея.

— Ну, а насчет акробатики с комбайнами в горах и всей этой чуши с планированием ждите телефонного звонка. На днях Гордея Мироновича в крайисполком вызывают на совещание. Там он даст бой. Со щитом иль на щите… — Леонтьев улыбнулся.

Через неделю ночью Леонтьев вызвал Андрея к телефону.

— Ну, как вы думаете: со щитом мы или на щите? Что вам подсказывает ваше чутье?

— Думаю, со щитом, — с замирающим сердцем ответил Андрей.

— С разбитой мордой… Деду вашему крепко попало. Но не огорчайтесь, мы не отступим. Будем ставить вопрос на бюро крайкома, а если понадобится, то и в ЦК.

Это был тяжелый удар для молодого агронома. Не сразу Андрей смог спокойно обдумать случившееся.

«Что-то тут неладно, — размышлял он. — Торжество тупоумия ничем нельзя оправдать. Конечно, мы не отступим: нельзя будет смотреть людям в глаза… Ведь все же мы глубоко убеждены, что правы, а раз так, значит, должны добиваться пересмотра. Должны!»

Андрей попросил Матильду сварить кофе. Но вкус его сегодня был почему-то неприятен. Недопитый стакан остыл, а Андрей все смотрел и смотрел в окно. Ему чудились огромные стада породистого молочного скота на замечательных альпийских лугах, вместо сорной, полеглой ржи — шумящие заросли высокой, густой, как бамбук, кукурузы…

«И всего этого нет из-за кучки бюрократов, связавших по рукам и ногам и мысль и энергию колхозников. Ну, погодите же! Вот управимся с хлебом — и двинем на кожанчиковых!»

Андрей глубоко верил, что общими силами они пробьют стену бюрократизма: ему стало легче. «Но, как говорится, на бога надейся, а сам не плошай. Напишу-ка я письмо в ЦК…»

«На трех китах стоит животноводство на Алтае. Первый — кормовая база, второй — содержание и уход за скотом, третий — племенная работа. Начну с кормов. Здесь творится сплошное безобразие. Я это вижу и, как агроном и как комсомолец, не могу не чувствовать ответственности за все, что происходит на моих глазах… Не имею права прятать голову под крыло. Этой весной я видел, как из-за бескормицы гибнул скот. Нельзя допустить, чтобы подобное повторялось из года в год…»

Письмо кончалось так:

«Полеводство в горах Алтая должно быть полностью подчинено интересам животноводства. Использование горных пастбищ для развития молочного и мясного животноводства в кратчайший срок даст стране много больше, чем она получает от зернового хозяйства в этих районах. Товарное земледелие в горах мешает развитию животноводства и ведет к разорению богатейшего края. Об этом здесь говорят все колхозники и руководители районов. Если деды и отцы наши в тяжелые годы победили голод, разруху, интервенцию, то мы обязаны убрать с дороги кожанчиковых всех мастей…»

Уже перед рассветом Андрей переписал письмо начисто, запечатал, надписал адрес. Можно бы соснуть, но сон бежал от него.

Глава XII

Тяжелый чемодан Груни Ворониной пригодился: книг по агротехнике и механике сельскохозяйственных машин на целине действительно не хватало. Груня начала читать их еще в поезде, который вез ее на Алтай, и продолжала в каждую свободную минуту. Механика давалась трудно, но это только еще больше подстрекало ее: «Одолею! Не школа выучивает, а охота».

Над ней подтрунивали:

— В главные инженеры метит наша Груня…

Но она не поддавалась.

— Советую и вам, девчонки, не терять времени. Нельзя быть безграмотными в деле, за которое взялись.

Только Саша Фарутин отлично понимал девушку и охотно помогал ей.

— Ме-ха-ни-за-ция! Ме-ха-ни-за-тор! Слова-то какие, Сашенька!

Мертвой хваткой вцепилась Груня и в технику и в Сашку — не отступит, пока не одолеет того и другого, — пересмеивались между собой девушки, а сами втайне восхищались упорством своей подруги.

К моменту уборки Груня уже неплохо разбиралась и в технике и в агротехнике.

— Пока вы вперегонки храпели да болтали о пустяках, я столько узнала из этих книг! — с гордостью говорила она подругам.

Эта жадность познания была порождена и охватившим девушку большим чувством к Саше Фарутину. «Подняться до него! Сравняться с ним! Быть достойной его!»

В посевную Груня научилась управлять трактором. Не раз прицепщица под предлогом «погреться в кабинке» садилась на место Поли и вела «ДТ-54». «Ура, веду! Управляю полсотней лошадей!» Груня смотрела вперед, а сама представляла, как за плугом по целинной бурой степи все шире и шире, словно огромный черный поток, разливается пашенное половодье. Пылкая фантазия уводила ее далеко. Она уже видела себя в безбрежном разливе желтых хлебов на комбайне. «Поначалу и плуг был страшен, а вчера трактор вела. Добьюсь — и к штурвалу встану. Захочешь добра — убьешь бобра», — писала она Саше.

Страсть Груни Ворониной к машине подметили Маша Филянова и Боголепов.

— Из этой Груни большой толк может получиться. Ты ее, Маша, натаскивай потихоньку. А в страду, буду прямо говорить, нам каждый такой работник дорог.

Готовить людей и машины к страде Боголепов начал с весны. Продумать всю технику уборки урожая в трудных условиях «мокрого» лета (а что лето будет дождливым, Боголепов не сомневался) — вот чем жили он и главный инженер Ястребовский.

— Насчет уборки в сырую погоду я уже кое-что придумал, Константин Садокович. И вот тебе мои соображения… — Илья Михайлович рассказал, какие изменения необходимо сделать в комбайнах, чтобы мокрая солома не накручивалась на битер, как переоборудовать хедер.

Илья Михайлович говорил и в то же время чертил рисунки кронштейнов, на которых будет укреплен дополнительный нож.

— Грешник, — умерив голос и покосившись на дверь, увлеченно заговорил Ястребовский, — не могу помириться с допотопными, черепашьими скоростями комбайна. А при нынешней конструкции чуть увеличь — барабан не промолачивает. Пять километров в час! Да это же темпы старого мерина! И вот я думаю, давно думаю над новым принципом работы молотилки в комбайне. Современная молотилка работает на дедовском принципе цепа, бьющего по колосу. А ведь можно же создать совсем иную молотилку, вылущивающую зерно из колоса стремительной струей завихренного воздуха!

Когда Ястребовский говорил о машинах, он неузнаваемо изменялся. Голубые, обычно грустноватые глаза его юношески разгорались, становились красивыми. Движения слабых, тонких рук — быстры и выразительны. Чем больше Боголепов работал с Ястребовским, тем больше инженер нравился ему. И чем глубже, как казалось директору, Ястребовский влезал в жизнь МТС, тем реже стал он ездить в город к семье.

— До зарезу необходима, Константин Садокович, вот такая практика инженеру! Если бы заводских конструкторов в обязательном порядке хоть на годочек в эмтээс, сколько бы они внесли нового в машины! Каждый конструктор должен в совершенстве знать агротехнику, чтобы к ней приспосабливать свои машины, а не нам, практикам, переделывать их машины. К требованиям агротехники…

— Илья Михайлович! Ты не обидишься на меня?

— Говори, не обижусь.

— Работаю я с тобой, слушаю тебя — душа радуется, а как подумаю, что одной ногой ты у нас, другой — в городе, буду прямо говорить, все во мне переворачивается. Решить надо и тебе и Софье Давыдовне…

Ястребовский откинулся на стуле.

— Уже решил, Константин Садокович. Теперь пусть решает она. Не могу я бросить эмтээс. Да я не только сам не собираюсь удирать, а и кое-кого из города думаю перетащить сюда… — Ястребовский замолчал, перевел взгляд на окно. — Софью же… Соню городская квартира не удержит. Дело и ей тут найдется. В Предгорном открывается десятилетка. Будет преподавать свою математику.

Боголепов ничего не сказал, только облегченно вздохнул. И оба снова углубились в работу. С особенным увлечением изучали они схему электрооборудования комбайнов для работы в ночных условиях. Предусмотреть все до мелочей — вот чем жили Боголепов и Ястребовский перед уборкой.

Но всего предусмотреть не удалось. Лето оказалось не просто «мокрым», как предполагали (с перемежающимися дождями), а летом небывалых ливней. Непрерывные дожди ученые объясняли протуберанцами на солнце, появляющимися примерно раз в сто лет. Но от этого объяснения не было легче механизаторам. Комбайнеры и штурвальные проклинали погоду.

— Весной хлебнули горя ложкой, а осенью — поварешкой.

Ливии сопровождались штормовыми ветрами и грозами. Некоторые утра были так ужасны, что ни пастух, ни хозяйки никакими усилиями не могли выгнать скот на поле. Крутя головами, напуганные, ослепленные дождевым водопадом, коровы устремлялись обратно во дворы и стояли голодными иной раз до полудня.

В редкое затишье с гор все ползли и ползли косматые туманы. И, точно под тяжестью их, никли до самой земли набухшие водой спелые, желтые колосья. От гор, от полей тянуло такой погребной, мозглой сыростью, что казалось, в природе стоял не солнечный, знойный август, а нудно влачился темный, слякотный октябрь. В болота обратились проселки. Бездорожье захлестывало Алтайский край. Машины с хлебом буксовали на жнивнике, в деревнях и даже на токах. Тракторы переключались на вспашку, но цифры поднятой зяби никого не радовали: наспевшие массивы редкостных по урожайности хлебов в равнинных колхозах стояли нетронутыми.

Андрею вспомнились строки, не забытые со школьной скамьи:

Не для того же пахал он и сеял,

Чтобы нас ветер осенний развеял?!

Нависла опасность потери богатейшего урожая. Прибывающая с юга техника не спасала положения.

Кое-кто из председателей, боясь попарить на токах хлеб, сознательно сдерживал косовицу: «Надо ждать вёдра. Да и пшеничка зеленовата. В хорошую погоду спелый хлеб смахнуть — раз плюнуть…»

Но ждать хорошей погоды, когда шел уже сентябрь, было нельзя.

Несмотря на дожди и бездорожье, равнинные колхозы все же убирали и сдавали зерно. А в горных «как на пенек наехали» — ни убирать, ни сдавать. При переездах комбайны тонули в сограх; под крутыми перевалами скопившиеся машины с хлебом простаивали по многу дней.

Андрей жил в полях. Дождь точно кнутом подстегивал его: «Гибнет хлеб!»

Среди ночи главный агроном садился в седло и ехал в бригады: проверял сторожей, исследовал вороха — не согрелись ли? Будил председателей колхозов, полевых бригадиров.

— Как можно спать в страду?! Почему не проверяете зерно на токах? Неужели не жжет вас горящий хлеб?

Больше всего раздражал Андрея председатель колхоза «Красный урожай» Высоких.

— Максим Васильевич, как вы кормите людей, приехавших к вам за шесть тысяч километров на уборку? Почему повернулись к ним спиной? Почему у Лойко и даже у Патнева и мясо и хороший хлеб, а вы трактористам ржаную замазку вместо хлеба даете? Почему у Лойко люди на простынях, на подушках, под одеялами, а у вас — в грязи и в соломе? Скоро наступят холода, что же, вы и тогда людей в соломе держать будете!

— Да, Андрей же Никодимович, дороги размокли… — ныл Высоких.

— Сами вы размокли! — И Андрей тащил Высоких к шоферам. — Вы с ними говорили? Советовались? Равнодушный вы человек.

Андрей недосыпал. Нередко ночь заставала его в седле, по дороге из бригады в бригаду. Ночные поля, прорезанные фарами работающих машин, нравились ему не меньше, чем днем. Пугая коня, взрывались жирующие в пшенице тетерева, шарахались из овсов дикие козлы. Нередко из массивов проса с тревожным гомоном поднимались косяки отлетных журавлей и уток. В такие мгновенья Андрей всегда вспоминал о ружье. Но разве можно было думать об охоте в страду?

Спал главный агроном чаще всего в ометах пахучей свежей соломы, у бригадных токов. Многое услышал он в короткие часы отдыха, когда поужинавшие колхозники, механизаторы, городские служащие и рабочие, приехавшие помогать убирать урожай, разговаривали у костров.

Разбрызгивая искры, жарко горел костер. От огня ночь казалась непроницаемо черной, а затихшие поля — таинственными. Какие-то пичуги сонно пересвистывались в них.

Зарывшись в теплую душистую солому по самые плечи, Андрей лежал на высоком омете и смотрел в беззвездное небо. Над головой бесшумно плыли низкие облака. Тяжелые, сырые, они, казалось, холодными своими подбрюшьями касались его лица, По сникшим, сонным хлебам, подступившим вплотную к стану, прокатывались шелестящие волны. Андрею чудилось, что он улавливает укоризненно-тревожный шепот колосьев.

И вдруг из глухой ночной тьмы, почти над самым ометом, возникла вереница гусей. Они летели ленивой, сытой раскачкой, по-ночному, еле слышно, гогоча, и, точно боясь потеряться, касались друг друга крыльями. Увидев за скирдой жаркий костер, они с испуганным криком взмыли, но тут же успокоились и вновь, снизившись и негромко погогатывая, улетели в глубь спящих хлебов.

Вскочив, Андрей долго смотрел и слушал, пока птицы не пропали со слуха. «На жировку… А на рассвете снимутся и дальше, к морю…» И почему-то, как в раннем детстве, ему самому тоже захотелось лететь в манящую даль. Вспомнил о Вере: «Где-то ты сейчас? Может, вот так же прикорнула в омете…» И хорошо и тоскливо у него было на душе в эту ночь.

У костра говорили, смеялись. Андрей повернулся, и ему стали видны отсвечивающие красной медью загорелые лица колхозников и горожан, слышны их голоса. Все звуки перекрывал бас сторожа бригадного тока деда Беркутова:

— Видать, оглянулся на нас господь — послал нам Кистинтина Садоковича… С Кочкиным бы дожили, что и ножки съежили. А этот смел и удал: в меня. За десятерых работает, ночей не спит и другим спать не дает. Крут и на ногу и на слово, не то что Кочкин. Тот заговорит, как сани по песку тащит или ровно бы кашу в лапти обувает. А у этого все горит! И еще то мило — пьяниц не любит…

Старик подбросил дров в костер, и в небо золотым кустом брызнули искры.

— Как-то попервости приехал ко мне на ток наш Высоких. Вижу, глаза красные, как у кролика, личность распухшая, словно бы его пчелы изжалили. И, на беду, шасть сюда Кистинтин Садокович. Вылез из машины — и к ворохам. А за ворохами Высоких присел на корточки и будто бы зерно щупает. Окинул его Садокович вот эдак глазами и спрашивает: «Пьян??» А тот поднялся, покачивается и говорит: «Не может быть!» — «А ну-ка, скажи: шестью шесть — тридцать шесть!» А Высоких: «Се-се-се…»

Слушатели дружно захохотали.

— И что бы вы думали? — спросил Беркутов. — Допек! Теперь наш Высоких стал на человека похож.

Тут рассказчика перебил незнакомый Андрею голос:

— Председатель — что, есть и рядовые колхознички у вас аховые: из деревни в поле на веревках не вытянешь.

— Не защищаю, есть которые и тугоуздые, — согласился дед Беркутов. — Роются на своих огородишках, — в страду лук вяжут, картошку копают. Одним словом, у всякого Гришки — свои делишки. А рассужденье у таких Иванов-хитрованов такое: метеес уберет, городские подсобят, пусть, дескать, протрясутся, разомнут рученьки. Но только нонешний урожай даже и самых заскорузлых должен расшевелить. А если еще и деньжонков им на трудодни подкинуть — удержу в работе не будет, помяни мое слово! Народ, мил человек, работу любит, если она не зряшная. Ну, само собой, иного сучковатого Фоку не возьмешь с левого боку, заходи с правого…

Сморенный усталостью, Андрей заснул. Проснулся он от взрывов смеха. «Наверное, Иван Анисимович приехал», — подумал агроном и не ошибся: Шукайло был тут, ну, а где появлялся Шукайло, там всегда смеялись. Веселый бригадир приехал от комбайна, работавшего ночью за дальней гривой.

Андрей вслушался.

— …ловит волчица, да ловят и волчицу. И вот тогда хитрый председатель за бабу-симулянтку второй раз оштрафовал мужика на пять трудодней. Мужик видит, что дело плохо, и давай бабу плетью стегать. А председатель (он вдовец) на мужика: «С ума сошел! Разве можно женщину бить?! Ночью уговори ее. Если не сумеешь, меня попроси, я уговорю…»

У костра снова засмеялись, а Андрей подумал: «Вот молола! И ведь все знают, что врет, что мужа за жену не штрафуют, а никто не осадит… Авторитет!»

В равнинных колхозах умолоты с гектара целины доходили до сорока центнеров. Такого не помнили в самые урожайные годы.

— Теперь-то уже поднимемся! — ликовали колхозники.

Но ливни и ураганные ветры прижали тяжелые колосья к земле, скрутили в жгуты и прибили так плотно, что порой не только комбайны, а и сенокосилки скользили зря по этой плотной, будто спрессованной массе.

— Все пропало! — закричали паникеры. — Природа против нас!

Боголепов метался по агрегатам: уговаривал, ругался, премировал. Как и главному агроному, ему казалось, что все смотрят на него как на виновника, не умеющего справиться с уборкой необыкновенного урожая.

— Кровь из носа, а уборку не прекращать. Или, буду прямо говорить, ты не комбайнер, Матвеич, а квашеная капуста!

— Буксует, Константин Садокович, — плачущим голосом оправдывался комбайнер.

— А грунтозацепы? Тебе зачем их прислал Ястребовский? Пойдем, я сам надену и сяду за руль.

Большой, разгоряченный, быстрый, он шел, надевал грунтозацепы и вел машину.

— Перервитесь надвое, а зерно вывезите на элеватор! — говорил он через час шоферам. — На колеса вяжите цепи, прихватывайте с собой доски, подкладывайте, где доведется, и — марш, марш! Или, буду прямо говорить, вы не шоферы, а пустомели. Ославлю вас на весь Алтай.

И везли. С муками, с бранью, но везли.

Казалось, вся огромная сила, таившаяся в Боголепове, взорвалась, пришла в движение. Все были подняты на спасение хлеба, даже учащиеся старших классов. Хлеба косили комбайнами, жатками, лобогрейками, вручную — косами, жали серпами.

Не хватало сушилок. Хлеб сушили в сараях, в избах на печках, в банях.

Однажды сторож Беркутов сказал Боголепову:

— Кистинтин Садокович, глупый, малый да старый всегда говорят правду в глаза. А я хоть и не считаю себя глупым или старым, а люблю говорить только правду. Так вот, вижу, замотался ты с этой вывозкой по бездорожью, то я и придумал…

Старик посмотрел в глаза директору и на мгновенье смолк, вроде усомнившись в чем-то. Потом заговорил снова уже другим голосом, торжественно:

— Еще отцы и деды наши не раз осенями, когда непролазная грязища, на баркасах и ладьях масло и мед по реке в Бийск сплавляли… Ныне в каждом колхозе, худо-бедно, до десятка добрых посудин найдется. Подберите-ка ловкого кормчего и с ним человек пяток поухватистей, загружайте и — с богом! Через шесть-семь часов река-матушка к самому элеватору хлеб предоставит. А вобрат, насупроть воды, пустые посудины моторчиком приведете…

Боголепов понял Беркутова с первых же слов.

— Спасибо, Агафон Микулович. Буду прямо говорить, это так важно, что я сегодня же позвоню в райисполком. А если нынче и не удастся почему-либо осуществить сплав, то на будущий год, уверен, обязательно баржонкой доставлять будем…

…Ни о ком из руководящих работников Войковской МТС не было по колхозам столько разговоров, сколько о секретаре райкома по зоне Уточкине. Передавали разговор Уточкина с Агафоном Беркутовым.

— Чего по дворам-то ходишь? — якобы спрашивал Агафон секретаря райкома.

— С людьми знакомлюсь, — отвечал Уточкин.

— Не разговаривать, а дело делать нужно, — посоветовал Агафон.

— Разговариваю, чтобы дело было.

На такие слова Агафон будто бы выругался: разговоры, дескать, так и остаются разговорами.

Но старик ошибся. В разговорах Уточкин выяснял, кто из колхозников дело делает, а кто от дела бегает.

В колхозе имени Чапаева столкнулся Уточкин со старухой Коврижихой.

— Говорят, будто веру подымаешь, сынок, — сказала Коврижиха. — Доброе дело, зачтется это тебе на том свете!

— Поднимаю, бабушка, веру, только не ту, о которой вы думаете.

— А какую же еще?

— Веру в свой колхоз, в свои силы, чтобы каждый почувствовал себя хозяином.

И бабка будто бы тоже выругалась, как и Агафон.

В высокогорных колхозах передавался рассказ о том, как Уточкин прогнал одного уполномоченного. Было ли это на самом деле, точно никто не знал, но уверяли, что «истинная правда». Возможно, колхозники выдавали желаемое за сущее, но это не столь важно.

— Приехал, слышь, в один колхоз плановик из краевого управления сельского хозяйства — с портфелем, в шляпе — и насел на бригадира:

«Отчего вон те склоны не пашете?»

«Градус не дозволяет, — отвечает бригадир. — У нас уже на таких крутиках больше трехсот гектаров пашни смыло, зачем же своими руками землю зорить?»

«Приказываю: паши!»

А Уточкин тут как тут. Поглядел на уполномоченного плановика и спрашивает:

«Товарищ, соображаете, что говорите? Во-первых, вы не имеете права приказывать, во-вторых, чепуху несете. — Поворачивается к бригадиру и говорит: — Не пашите».

«Кк-а-ак это не пашите?! — взревел уполномоченный. — А план?»

«А разве план подразумевает разор земли и народа?» — тихо спросил Тимофей Павлович Уточкин.

Ну, тот, дело известное, полез в бутылку — стал угрожать. Тогда Уточкин отвел в сторонку, взял вот таким манером за пиджак, потряс и говорит:

«Распромертвая, казенная твоя душа! Ты зачем сюда приехал? Помогать или палки в колеса вставлять?»

Вырвался уполномоченный, прижал портфель к боку да бегом к машине.

Кто знает, что тут правда, а что вымысел, — сам Уточкин ничего такого никому не рассказывал, но многие клялись, что так все и было. Во всяком случае, авторитет секретаря райкома по зоне в глазах колхозников был непререкаемым.

Уточкин хлопотал об организации в каждом колхозе детских яслей, сам подбирал нянь, куда-то звонил насчет манной крупы, сливочного масла, компота.

Кочевал из бригады в бригаду, собирал и инструктировал агитаторов, помогал выпуску боевых листков, оформлению досок показателей, возбуждал соревнование между бригадами, участвовал в оперативных совещаниях, в партийных и комсомольских собраниях.

— Спасать урожай — дело не легкое: тут без песни не обойдешься. А песня без запевалы не поется. Агитатор — запевала, и голос у него должен быть звонкий, — шутил Тимофей Павлович.

Евстафьева сняли с поста секретаря партийной организации МТС и на его место избрали сурового, требовательного старика Созонтыча.

Сам Тимофей Павлович обладал звонким голосом запевалы. Андрей услышал, как Уточкин учил агитаторов: «И целину поднимают и целинный урожай спасают не машины, а люди горячей души!»

Комбайнер Алексей Васильевич Свиридов косил в дождь, а Семен Перепелица стоял. Шофер Иван Хрисанфович Буланов делает по два рейса за день на придуманном им автопоезде, составленном из автомашины и трех двухколесных прицепов. Ежедневно он сдает государству по двадцать пять тонн зерна, а Матвей Сторчак и шести тони не вывозит. Можно ли обойти эти факты? Как не поднять их на щит агитации?

«Иван Хрисанфович Буланов… Иван Хрисанфович Буланов…» — твердил Андрей и силился вспомнить: кого напоминали ему эти слова, кого? Только вечером, когда на шоссе агроном встретил необыкновенный автопоезд и в просторной кабине — громоздкого, широкоплечего шофера со сросшимися над переносьем густыми черными бровями, а рядом с ним Солку из рыбацкой избушки, он вспомнил и охоту, и ночевку, и разговор Леонтьева с коротконогим рыбаком Булановым.

Солка тоже узнала Андрея. От его взгляда она стыдливо опустила большие, выпуклые, с расширенным черным зрачком глаза и прижалась к плечу мужа.

«Сдержал слово Василий Николаевич, спас семью», — благодарно подумал Андрей о Леонтьеве. Он долго смотрел вслед уходящему автопоезду и счастливо улыбался.

«Сколько дел у секретаря в районе, а не забыл и о Солке… А ты, Андрей Никодимович, в одной эмтээс запурхался… Нет, многому, многому еще тебе надо учиться, дорогой товарищ…»

Главный агроном повернул коня и поехал в колхоз «Путь Ленина». Там, так же как и в других колхозах, тысячи гектаров наспевших неубранных хлебов понуро стояло на корню. Ливни и ветры топтали их. Гибли надежды новоселов-целинников, вырастивших свой первый урожай, гибли надежды старожилов, мечтавших изжить нужду трехлетнего недорода. Колхозные тока замели пшеничные сугробы. Мокрый и сверху и снизу хлеб надо было перелопачивать, сушить, сортировать, возить в захлебнувшиеся зерном амбары.

И хотя дожди лили и лили, хлеб все же и убирали и сдавали: упорство людей оказалось сильнее непогоды.

В ночь с 19 на 20 сентября выведрило. Давно уже пропавшие луна и звезды снова появились на небе.

Казалось, насидевшееся в плену солнце решило наверстать потерянное время и заливало землю потоками горячего света.

Бесследно пропали тучи, небо взмыло над самыми высокими горами, и синеватый, прозрачный воздух запел счастливыми птичьими голосами.

За полдня высохли хлебные массивы: механизаторы вздохнули.

— Теперь смахнем! Только бы постояло!

А погода и впрямь установилась.

Глава XIII

«Косовица!» Слово это мечтательнице Груне Ворониной напоминало почему-то сечу. Большую сечу, в которой она, Груня, выйдет на решающую битву.

В канун косовицы плохо спали девушки бригады Маши Филяновой. Выверенные, приспособленные для круглосуточной работы даже на полеглых хлебах машины стояли на стогектарке наспевшего овса. Размеченные поровну загонки, отведенные для групповой работы четырех комбайнов, обкошены и осмотрены председателем Лойко, Машей Филяновой и комбайнерками. На концах каждой загонки далеко видный над белесыми метелками овса красный флажок.

Груня лежала с закрытыми глазами и ясно видела, как трактористка включает скорость, как первые удары лопастей мотовила по высокому кудрявому, чуть зеленоватому овсу пригнут первые колосья, как застрекочет нож и загрохочет молотилка комбайна.

С вечера Груня вплотную придвинула свою койку к койке Поли Цедейко. И хотя Маша Филянова запретила разговоры («чтобы все хорошенько выспались и были в форме»), Груня шепнула подруге:

— Хоть глаза коли не могу уснуть. Ты уж, Полюха, постарайся, завтра, а?

— Спи… — негромко ответила Поля и отвернулась к стене.

Груня слышала, как повариха Половикова начала растапливать печь — уже готовила завтрак. «Помочь бы ей, да Маша со света сживет…»

Чтобы отвлечься, Груня пробовала думать о Саше, но сегодня даже и на нем мысли не могли сосредоточиться. Тишина. Слышно, как на столике Маши тикал будильник да за полотняными стенами палатки немолчно скрипели кузнечики.

«После вчерашнего дождя утром роса будет, не стало бы накручивать на битер… Хорошо бы ветерок качнул хлеба перед утром…» Груня еще плотнее закрыла глаза и стала считать до ста. Но и это не помогало.

«А вдруг шоферы проспят? У меня полный бункер, даю сигнал, а грузовика нет… Ужас!»

Разбудил звонок будильника в ту самую минуту, когда, казалось, сон только-только смежил ей веки.

В полутьме в палатке, как по тревоге, Груня безошибочно хватала приготовленную с вечера одежду. К умывальнику поспела первой. Ей первой Катя налила миску пахучей лапши со свежей жирной бараниной. Но как ни вкусна была лапша, Груня вернула миску почти нетронутой — торопилась. Ей была непонятна медлительность подруг и особенно бригадира. «Фасонят… А у самих сердечко тоже прыгает…»

Наконец завтрак кончился. Маша окинула девушек взглядом и поднялась.

Восток розовел. Густой, пахучий ветерок тянул с юга. Было в нем и августовское тепло наспевающих хлебов, и горечь полыни, и родниковая свежесть мятной душицы, и еще что-то волнующее с детства, вечное, как земля.

— Девушки! — негромко, с хрипотцой, точно простуженная, произнесла Маша. — Говорить мне вам нечего… Дождались! Будем начинать… По машинам!

И вот Груня Воронина поднялась на мостик и положила руки на штурвал. Трактористка включила скорость, махина комбайн качнулся и пошел. Качнулась и загонка. Лопасти мотовила закрутились, подминая первые волны бегущего навстречу ножам овса. Срезанный он навзничь падает на движущееся полотно и, увлеченный им, уносится под штифты барабана. Ухо тотчас же уловило изменившийся, точно загустевший, рабочий ритм комбайна.

Груня уже не видела ни зарозовевшей от зари загонки, ни самой зари. Она, казалось, срослась с огромной машиной. Девушка напряженно следила за тем, как по полотну хедера бежит срезанный овес и скрывается в приемной камере. Она, не оборачиваясь, спиной ощущала, как бункер наполнялся зерном. «Пора? Нет, рано… Пора? Пора!»

Груня обернулась и тотчас же дала длинный позывной сигнал. «Так я и знала: нет!» Но навстречу комбайну уже катилась грузовая машина, и у девушки отлегло от сердца.

Трактористка сбавила скорость, шофер, развернувшись, подогнал кузов точно под выгрузной шнек. Быстрым взглядом Груня схватила эту величественную картину: толстая струя золотого в лучах утреннего солнца зерна хлынула в кузов. Покачиваясь, точно на волнах, комбайн сановито плыл по хлебному морю, а рядом с ним, будто пришитый к шнеку, катился и наполнялся искристыми брызгами овса грузовик.

Густой, высокий, местами наклонившийся, местами упавший овес поразил Груню умолотом: бункер наполнялся до краев каждые тринадцать-четырнадцать минут. Как будто машина черпала зерно из вороха.

В жизни каждого человека бывают незабываемые мгновения, когда все, все до мельчайших подробностей, врезается в память и бережно сохраняется ею навсегда.

Так запомнился Груне ее первый приход в большой, сплошь застекленный заводской цех. Грохот, звон, басовитый гуд, заполнившие все. Синий, густой, сладковато-маслянистый воздух, и в нем, как в дыму, ажурные краны, виадуки. Вдоль стен станки, станки, а у станков люди в комбинезонах… На пороге большого цеха — беспомощно-жалкая в скрежещущем железном аду — маленькая Груня Воронина.

И вот теперь — сыплющееся толстой золотой струей зерно и плывущий по безбрежному океану колышущихся хлебов комбайн рядом с бегущим грузовиком. А на мостике за штурвалом — она, Груня, управляет послушной, умной машиной…

Еще так недавно недоступная горожанке Груне Ворониной радость земледельца при виде переливаемого с загонки в грузовики богатства с такой силой охватила ее и такой увлекательно-поэтичной показалась ей новая профессия, что хотелось как-то выразить эту радость, поделиться ею с Сашей, с девушками, написать своим прежним друзьям, заводским комсомольцам… Груня крепче сжала штурвал и расширенными, увлажненными глазами смотрела на мотовило, на мелькающий нож, который валил все новые и новые волны овса, исчезающие в ненасытной гулкой пасти машины.

«Как хорошо! И это на всю жизнь! На всю жизнь!»

Груня не думала и не могла думать о том, что вместе с нею, вчерашней горожанкой, тысячи таких же, как она, вставших за штурвалы комбайнов, переходили на положение сельскохозяйственных рабочих, что отныне они связывают свою судьбу не с заводом и городом, а с землей, с новой деревней. Груня ощущала только, как ей хорошо, и понимала, что это на всю жизнь.

Полоса, как казалось Груне, на глазах уменьшалась. «Так пойдет — перевыполню!» Она видела, как с каждым кругом словно вырастал из массива овса трепещущий на ветру красный флажок. «Мой! Будет мой!»

Она не знала, сколько времени работает, не чувствовала ни усталости, ни голода. Легкость во всем теле такая, что, казалось, прыгни с мостика — и полетишь, как чайка, над этим зыбким хлебным морем в синюю даль, где ее ждет Саша…

Комбайн отбивал ритмическую, ликующую гамму, свитую из шумов срезанного ножами овса, шорохов на полотне соломы, из стука решетных станов, гула молотильного барабана, из рокота моторов. Сложная, слаженная симфония эта не только не мешала Груне думать, а, наоборот, настраивала на самые увлекательные мечты.

«А что, если с первого дня я вырвусь вперед? Ведь изучила же я машину как свои пять пальцев!» Груня с опаской взглянула на далекий соседний массив, где работала спокойная, неторопливая, но упорная Валя Пестрова, так же, как и она, впервые вставшая ныне к штурвалу.

Комбайн Вали, идущий, как было договорено, на первой скорости трактора, почему-то показался Груне плывущим много быстрее, чем ее, Грунин, и загонка уменьшилась значительно больше, чем у нее. «Обходит! Обходит Валька!»

Ликующее настроение Груни сменилось тревогой. Ей показалось, что она, осторожничая, косит чересчур долго, на половину хедера и на замедленных оборотах. «Пора увеличить и захват и скорость…» Увеличила. Ритм машины остался тем же, но казалось, заурчала она еще сытней, довольней. «Давно бы так: не отстала бы от Вальки!»

Неожиданно в высоких, густых овсах вывернулась площадка с полеглым и каким-то особенно завихренным хлебом. Груня только что хотела уменьшить захват и перейти на первую передачу, как в привычный ритм машины, подобно грому в ясном небе, ворвался треск. Еще не понимая, в чем дело, она дала тревожный сигнал, и агрегат замер. Груня сбежала с мостика. Навстречу ей — трактористка и девушка с копнителя.

— Что случилось?!

— Еще не знаю, — стараясь говорить спокойно, ответила Груня и поспешно стала осматривать комбайн.

К агрегату с тяжелой сумкой запасных деталей уже мчалась на мотоцикле Маша Филянова, а с соседней загонки бежала опытная комбайнерка Фрося Совкина.

Полетевшую цепь Груня нашла у переднего колеса и там же нашла расколотую звездочку транспортера.

— Вот… — дрожащими губами выговорила Груня, обращаясь к Маше.

— Так что же ты стоишь, деваха? — спокойным и как бы даже шутливым тоном спросила Филянова.

Фрося Совкина с деланным равнодушием сказала:

— Ну, Груня, дело это, как говорится, грошовое…

С заменой цепи и звездочки провозились, как показалось Груне, очень долго. Наконец вместе с Фросей она поднялась на штурвальный мостик, а Маша, вскочив на мотоцикл, умчалась на стан.

— Овес — стена. Как метелка — так горсть. К вечеру отволгнет, и шнеки забиваться будут. На завихрениях обязательно переводи на первую передачу, слышишь? — наклонившись к самому уху Груни, советовала Совкина.

Груня ничего не ответила, она нервничала. «Это Маша контроль поставила… Не доверяет…» Груня уже убавила и обороты и ширину захвата, во все глаза следила за прокосом и вела машину с таким напряжением, с каким не умеющий плавать одинокий путник переходит незнакомую ему реку. В ушах стоял звон, сердце билось громко и часто.

Фрося, понимая состояние Груни, вскоре покинула ее комбайн. А та, напуганная аварией, косила теперь на уменьшенном захвате даже по чистому стоялому овсу. Груня чувствовала, что уже далеко отстала от подруг и что они вот-вот кончат и уедут на другую загонку, а она останется здесь и с первого дня косовицы будет тянуться в хвосте.

«До утра проработаю: сдохну, а докошу!» — упрямо твердила она себе. От нервного ли напряжения или от непривычки, но руки, ноги, спина так гудели, словно проработала она, не сходя с мостика, несколько смен подряд.

А заветный красный флажок все еще был далеко. Да и куда теперь ей до флажка!..

Солнце село, и от овса потянуло свежестью. Девушки заканчивали свои загонки. Груня видела, как Валя Пестрова сбежала с мостика, и у ее штурвала затрепетал красный флажок.

«Счастливая! Сейчас повернет на дальний массив и до шабаша объедет еще круга два».

Стало быстро темнеть. Из нависшей тучи начал накрапывать дождь. «Этого еще недоставало!» — сердито проворчала Груня и включила свет. Включила свет и Поля на тракторе. Задняя фара бросала яркий сноп зыбкого света на хедер, на мотовило и на гриву радужно сверкающего намокшего овса.

Скошенный мокрый овес густыми, плотными валиками забивал горловину, заклинивался между штифтами молотильного аппарата. По изменившемуся рокоту машины Груня поняла все и снова дала короткий аварийный сигнал. Ей так хотелось, чтобы этого нового сигнала не услышал никто, кроме трактористки! Сбежав по лесенке и направив подачу, со стремительностью белки Груня взлетела обратно на мостик, и агрегат опять тронулся. В этот момент она и увидела идущие с ярким светом на ее загонку комбайны Вали Пестровой и Маруси Ровных. «На выручку! Милые, какие же они милые!» — зашептала Груня. Горячий клубок подступил к горлу. Она крепилась, но слезы против воли текли и текли по пропыленному, черному ее лицу.

В колхозе «Красный урожай» на все лады обсуждали случай с «выбеженцем» — братом Никанора Фунтикова плутоватым Елизаркой и его женой Фенькой-ворожейкой.

Недобрая гуляла слава о супругах Фунтиковых.

— Дальше от Фени — греха мене. Она своими картами да бобами не одну уж на бобах оставила, — говорили односельчане.

— Легкачи! Всю жизнь кнуты вьют да собак бьют.

Два года тому назад заколотили Фунтиковы избу в селе и ушли (или, как тут говорят, «выбежали») из колхоза в город. Елизарка устроился дворником в Барнауле, Фенька занялась цыганским ремеслом — гаданьем. Жили они в каком-то полуподвале и прожились, «прогадались». Узнав из газет о необыкновенном урожае в родных местах и о том, что члены артели, из которой они вышли, получили авансом по два кило пшеницы и по пять рублей деньгами на трудодень, супруги Фунтиковы явились на все готовенькое.

Елизарка такой же рябой и рыжий, как его брат Никанор, только не по-деревенски рано облысевший. («Конишка гнед, а шерсти на нем нет», — говорил о Елизарке старик Беркутов.) Одела Фенька своего супруга в праздничный пиджачок, подвязала ему галстук, сунула в карман поллитровку, перекрестила:

— Иди, Елизарушка, поклонись — с поклону голова не заболит, и все, как я обсказывала: рвись к зерну — сыты будем. — А сама с поллитровкой же — к бригадиру Кургабкину.

Дело было вечером. Председатель колхоза Высоких только что вернулся с поля. Встреча, как рассказал о ней старик Беркутов Уточкину, произошла в таком виде.

— Здрасьте, Максим Васильевич! — сказал, лебезя, Елизар председателю. — Натурально, такой резонт, к вам, можно сказать, до вашей милости… — И из кармана на стол пол-литра. — Братуха Никанор писал — с хлебушком не справляетесь. Вот мы с Феней, такой резонт, и пожалковали за родной колхоз, взяло нас за сердце: помочь надо!

Максим Васильич молчит, а сам красным глазом на пол-литра косится. Елизарка, конечно, это заметил и — раз под донышко, пробка в потолок, а председательша соленые огурцы на стол. Ну и заговорили!

Ушел Елизарка от председателя обнадеженный — в кладовщики выпросился. А кладовщик, по-старинному, приказчик. А уж этот приказчик — гривну в ящик, а рупь в карман.

— Вот и вникнете, Тимофей Павлович, — жаловался Беркутов Уточкину. — Прибежали в колхоз из города — это хорошо, а что плута в кладовку колхозную пустили — плохо. Этих Фунтиковых надо бы теперь во весь гуж запрягать, а председатель их, плутов, к народному добру припустил.

Уточкин выслушал старика и спросил:

— Так, значит, «выбеженцы» обратно в колхоз собираются?

— Начинают собираться, Тимофей Павлович. Учуяли улучшение, назад потянулись. Как говорится, тому виднее, у кого нос длиннее. Только и вы, товарищ секретарь райкома, политику поддержите: к кладовой Фунтиковых и близко не допущайте.

— Политику, Агафон Микулович, поддержим. Самое главное то, что «выбеженцы» домой возвращаются. Вернулись плохие, вернутся и добрые.

Глава XIV

Рдели бронзовые закаты. Утренниками на несжатых хлебах серебрился иней. Ночами полная луна плавала в холодном звездном небе. Близилась зима. Тревожно ревели комбайны, надрывно гудели грузовики, содрогались горы. Горько и остро пахло полынью и хлебной пылью — дули пронизывающие ветры. Дыхание зимы умыло зеленя всходов, нарумянило осины, зазолотило березы.

Андрей был в колхозе «Путь Ленина», когда его вызвал к телефону Боголепов.

— Андрей Николаевич, сегодня собираемся вручать переходящее Красное знамя бригаде Маши Филяновой. Первыми в районе закончили косовицу и сдачу хлеба. Уточкин, буду прямо говорить, запарился в отстающих колхозах. Пожалуйста, приезжай! Леонтьев звонил, обещал быть на торжестве с женой… А я, видать, опоздаю, так что без меня начинайте. Подскачу уж к танцам, к песням. Прямо скажу, поплясать — ноги зудят… — И, как бы оправдываясь за предполагаемое опоздание к торжеству, Боголепов добавил: — Хочется привезти девчонкам два подарка. Да, не забудь: передай благодарность Павлу Анатольевичу Лойко. Скажи, что на его механизированный ток, как на выставку, будем посылать экскурсии.

И вот Андрей вновь в угодьях «Костанжогло».

Он ехал обширными пойменными лугами, скошенными и убранными так чисто, со скирдами, так хорошо заметанными, огороженными и окопанными, что уже по одному этому можно было судить о заботливой хозяйской руке.

«И МТС одна и машины те же, а другой руководитель, и вот результат», — думал Андрей.

Дул северо-западный ветер; по небу плыли белые и черные тучи. Холодом веяло от них. Под тучами, испестрив небо, с тревожным криком шли косяки отлетной птицы. Обгоняя всех, со свистом неслись чирки, расчерчивая горизонт четким пунктиром; выше их широким рассыпным строем шла зажиревшая кряква. Сухой треск крыльев и немолчное кряканье еле улавливалось с земли. Длинными, как распущенные по небу плетеные вожжи, изгибающимися клиньями валила казара, а вверху, под самыми тучами, словно серебряные слитки, с нежными перезвонами вымахивали табуны лебедей. Андрей остановил коня у перелеска и смотрел на переполненное движением живое небо. Ехавший в луга на незаседланной кобыле в охлюпку русоволосый парень, поравнявшись с Андреем, сказал:

— Мяса-то, мяса-то летит, батюшки! Навести бы орудию и хряснуть сразу по всем, вот бы наварил каши!

Андрей с удивлением посмотрел на парня и ничего не сказал. Взволнованную величавым потоком отлетной птицы охотничью его душу ранили слова парня. Очарование пропало. С тоской Андрей взглянул на оголенные плечи рощи. С вершины тополя сорвался дряблый, отживший лист и тихо упал: вернулся в землю.

Агроном тронул коня. «Лебедь пошел, а уж лебеди, как говорит дед, всегда на крыльях зиму несут. Теперь нельзя терять ни часа…» И им снова завладели привычные мысли о спасении урожая, о покончивших с уборкой колхозах и бригадах, о хозяйственном Лойко. Вспомнил, как целинник Аристарх Златников, приехавший на Алтай с одного из крупнейших московских заводов, где он был руководителем хора самодеятельности, заявил Андрею, что возвращается в Москву. Этого высокого, узкоплечего, с бледным лицом, длинноволосого парня, всегда кутавшего в шарф длинную шею, Андрей раза два или три видел прежде в колхозе «Путь Ленина».

— Хватит! — сказал Златников трагическим тоном. — Отдал дань романтической глупости, наломал спину на току под кулями. Ни обещанных клубов, ни художественной самодеятельности…

Андрей пробовал урезонить его: «Клуб начали строить, построим и самодеятельность организуем…»

Но Златников и слушать не стал. Андрей понял: толку из него не будет.

— Уезжайте, — хлюпики на целине не нужны. Здесь место только сильным! — разгорячился Андрей.

Златников стал оправдываться:

— Я не тракторист, не комбайнер, не агроном, которым все равно где работать. Наконец, я и не бездарен, как ваша неуклюжая девчонка, энтузиазмом мечтающая поймать себе жениха, пресловутая Грунька Воронина…

Андрей физически страдал, слушая этого прощелыгу. А когда тот оскорбительно заговорил о Груне, не выдержал и закричал:

— Убирайся, мерзавец, или я тебе бока намну!

«Конечно, было глупо так горячиться, — думал Андрей. — Ужасно глупо! Главный агроном, секретарь комсомольского комитета, и — истерика! Стыд! Разве Уточкин унизился бы до такой горячности? Ни за что!»

Андрей ехал шагом. Ему не хотелось спешить: уж больно хорошо думалось в этот пасмурный день в угодьях колхоза-миллионера о будущем тех колхозов, которые пока еще были бедными.

Все радовало его здесь: и широкая равнина, и укатанная после дождей до глянца дорога с телефонными столбами, убегающими к горизонту. «Святая истина: о колхозе можно судить по подъездным путям к нему…»

Колхоз «Знамя коммунизма» показался издалека. Только Андрей поднялся на увал, и перед ним открылось большое село Отрадное со знаменитыми на весь район березовыми рощами и светлыми рыбными прудами.

Андрей знал, что у Лойко и фруктовый сад, и пасека, и птицеферма, и пилорама, и маслобойный и кирпичный заводы. Скотоводческие фермы, выметнувшиеся на окраину села, обозначались силосными башнями и скирдами уже свезенного на зиму сена.

Направо и налево от тракта шло жнивье. Густое, колкое, такое ровное и чистое, что самый придирчивый глаз не мог бы обнаружить ни оставленных комбайнами на заворотах кулижин, ни неубранных копен соломы, ни зияющих плешин от весенних просевов — всего того, что давно стало во многих колхозах признаком безрукости, бесхозяйственности, на которую все махнули рукой: «Где пьют, там и льют», «Лес рубят — щепки летят».

Размышления Андрея были прерваны донесшимся откуда-то с полей многоголосым гоготаньем. Приподнявшись на стременах, в полукилометре, на сухом золотистом жнивнике, Андрей увидел дымчатое стадо гусей. «На кормежку опустились», — подумал было он, но в ту же минуту в центре стада разглядел женщину с хворостиной. «Колхозные! С птицефермы, по жнивью пасут…»

Ближе к дороге, на бровке неглубокого оврага, тоже на жнивье, паслись куры. Точно хлопья снега, они усыпали большое пространство поля. «И куры на жнивнике! Да как же они доставляют их сюда с фермы? Неужто гоном?»

Андрей решительно направил коня к оврагу.

Нет, право, этот пасмурный, холодный день выдался на редкость радостным!

…Из просторного домика на колесах, покрытого легкой дранкой, выпрыгнул заведующий птицефермой Ксенофонт Дмитриевич Дроздов. Высокий, тонкий, лет тридцати пяти, с быстрыми черными глазами, с удлиненным лицом, он был удивительно подвижным. Казалось, Дроздов не мог и секунды оставаться в спокойном состоянии. Зоркие глаза его одновременно и наблюдали за пасущимися по жнивью курами и за воздухом (нет ли там ястреба?) и рассматривали Андрея, а ловкие загорелые руки все время обстругивали ножом какую-то дощечку. Он наблюдал, и работал, и говорил в одно и то же время.

— Лошадку, товарищ главный агроном, вот за эту скобку привяжите. А вы, — он обернулся на свое левое плечо, на которое только что взлетели две белые курицы, — вы отправляйтесь на попас. Нечего вам тут… — и осторожно ссадил кур на землю. — Это мои ударницы, — пояснил он Андрею. — Им еще и полгода нет, а уже кладку начали. И яйца по шестьдесят — семьдесят граммов.

Через пять минут Андрей уже знал, что Ксенофонт Дмитриевич окончил птицеводческий факультет в Казани, что Лойко переманил его из соседнего совхоза…

— Вцепился в меня, как бульдог. «Птица, — говорит, — при излишке у нас всяких отходов да при прудах наших — несметный капитал! А я, — говорит, — не могу спать спокойно, если вижу, что где-то чего-то колхоз недобирает. Мне, — говорит, — хочется, чтобы все волчком крутилось…» Ну, вижу, человек трезвый, умный, не нашим пустомелям чета, согласился. И не жалею.

У ног Ксенофонта Дмитриевича появилась крупная белая курица с рубиновыми глазками.

— Это моя старушка, баловница номер тринадцать. Видит, посторонний, — а экскурсанты у нас частенько, — вот и торопится блеснуть своим образованием. А ну, покажи номерочек!

Курица, казалось, только и ждала этой команды: взлетела на протянутую руку к Дроздову. Он ваял ее за окольцованную лапку, подержал, угостил конопляным семенем и отпустил.

— Дрессирую по методу Дурова. На редкость способны. У этой вот несушки высшее достижение — двести два яйца за прошлый год. Мы ведем строгий отбор. Куры, несущие меньше пятидесяти штук, убыточны. До меня яйцо колхозу обходилось — поверите! — в тридцать рублей штука. Сейчас — сорок пять копеек. Недооценивают еще многие председатели птицеводство. А ведь самая скороспелая отрасль животноводства и меньше всего требует капиталовложений. Это такая…

Договорить Дроздову не удалось: истошно закричал петух, залаяла собака, захлопали, зашелестели крылья, и куры снежной бурей со всех сторон понеслись к домику. Это ястреб упал на отбившуюся молодку.

Сторожевой петух подал сигнал бедствия, и остроухая собака — помесь овчарки с лайкой — помчалась к налетчику. Схватка была короткой. Когда Дроздов подбежал к месту происшествия, истемна-серый ястреб-перепелятник конвульсивно перебирал черными когтистыми лапами, а пораненная, перепуганная молодка, распушив крылья, отползла в сторону.

— Молодчага, Тучка! — Дроздов потрепал по спине собаку и всунул ей в пасть кусок сахару.

— И собаку тоже по методу Дурова дрессировали, Ксенофонт Дмитриевич? — спросил Андрей.

— Тоже. Тучка — хозяйка на птичнике. Затей драку петухи или гуси — сейчас же растащит их в разные стороны. Ну, кое-чего она и недопонимает: петуха с курицей тоже растаскивает, глупая…

Вернулись к домику. Залив раны помятой молодки йодом, Дроздов посадил ее в лечебное отделение.

— Оправится. На кладке это, конечно, отзовется, а раны заживут.

Дроздов знал «в лицо» любую курицу, безошибочно называл номер каждой и номер «родительницы»; петухов и гусаков различал по голосам.

— Видно, от фамилии у меня способности, — пошутил Дроздов. — С детства я до птицы охотник. Отец ворчал: «Топор под ногами валяется, ты не заметил, а пичугу за версту различишь, сизаря по шелесту крыльев угадаешь».

При воспоминании об отце Дроздов улыбнулся так светло, что строгое, суховатое лицо как-то обмякло и похорошело.

— Не скрою, и отец любил птицу. Только он больше гусей и индюшек водил: увесистость прельщала. От каждой гусыни приплод — два пуда мяса… Мы тоже начали с гусей. Видели наше стадо?

— Как же! Вначале за диких принял: уж больно далеко от села.

— В нашем колхозе и зернышко не пропадет. Сначала школьники колоски подберут, а вслед за ними куры и гуси. От пастьбы на жнивье — тройная польза: пропащее зерно перегоняется на мясо, на яйца и на пух-перо, уничтожаются сельскохозяйственные вредители, удобряются поля пометом…

Андрей обратил внимание на то, как говорил Дроздов: очень быстро, но каждую фразу произносил отчетливо. И всякое слово к месту. Быстрота в движениях дополнялась быстротой речи. Но ни в движениях, ни в словах не было той бестолковой суетливости, которая характерна для людей легкомысленных. Андрей слышал, что «куриный день» Дроздова нередко начинался с двух часов ночи, что кроме управления обширным птичьим хозяйством он успевает вести опыты. И на все у него хватает времени. «Вот откуда у него эта быстрота в движениях и словах!» — думал Андрей.

— А сколько же вас на птицеферме, Ксенофонт Дмитриевич?

— Двое.

— И справляетесь?

— Трудновато, но перемогаемся. Третий невыгоден. Мы ведь с яйца, с птичьей головы, с экономии кормов трудодни получаем. — И снова заговорил об исключительной выгодности птицеводства: — С птицей никакие отходы не пропадают. В прошлом году одну полоску овса у нас градом побило: двадцать процентов зерна на земле очутилось. Пропащее дело! А мы выпустили кур и гусей и до последнего зернышка с земли подобрали. «Птица, — говорит наш председатель Лойко, — все равно, что собака у хорошего хозяина, каждую кроху, каждую косточку на дворе подберет».

От дурного настроения Андрея не осталось и следа.

«Сколько же можно сделать, если всюду подобрать вот таких Дроздовых и Лойко? А какая неотразимая, наглядная агитация — такое хозяйство», — думал он.

Справа вдоль дороги потянулся завороженный осенней тишиной первый в районе фруктовый сад. Утративший былые краски, точно полинявший, полный глубокого покоя, с сладковатыми запахами запревших листьев, широко раскинувшийся на южном склоне гривы, сад по-своему был хорош и поздней осенью. Яблони заботливо укутаны колючим вереском, подсохший золотой лист кое-где еще уцелел и трепетал на ветру. Грустно поцвинькивали в нем синицы да поквохтывали дрозды, перелетая с кроны на крону.

За садом блеснул большой пруд, обсаженный точно погруженными в раздумье ивами вперемежку с тополями и березами. На пруду — колхозная мельница, с ее таким знакомым шумом, с табунами воробьев и голубей, с запахами теплого, только что раздавленного жерновами зерна. А за мельницей — «животноводческий городок» с длинными каменными дворами, построенными на века.

Радостно взволнованному сытым колхозным достатком Андрею весело было подъезжать к селу Отрадному. И в его памяти всплывало почему-то есенинское:

Каждый труд благослови, удача!

Рыбаку — чтоб с рыбой невода,

Пахарю — чтоб плуг его и кляча

Доставали хлеба на года.

Андрей проехал мимо новенького, построенного этим летом колхозного клуба и, в стороне от центральной площади увидев амбары, повернул к ним. Ему хотелось прежде всего взглянуть на гордость колхоза — крытый механизированный ток с раздвижной крышей.

У въезда, под высокой аркой, — автовесы: все поступающее сюда и увозимое отсюда взвешивается. Территория «зерновой фабрики», как называют свой ток лойковцы, обнесена штакетником. «Чего доброго, паспорт в проходной потребуют!» — с улыбкой подумал Андрей.

У ворот ему повстречалась садившаяся на мотоцикл Маша Филянова. Пожимая загрубелую, сильную руку девушки, Андрей внимательно смотрел на нее: перед ним была и та же и словно бы иная Маша. Те же светлые, родниковой чистоты глаза, но и что-то в них новое, серьезное; те же припухлые губы, но и что-то в них строгое, озабоченное. «Не легко, видно, досталась ей победа».

— Ну что вы на меня так смотрите, Андрей Никодимович? Постарела? Подурнела? — смутившись, спросила Маша.

«Похорошела!» — хотел было сказать Андрей, но Маша опередила его:

— Старушонкой становлюсь, Андрей Никодимович. Только что седины на висках не хватает, а морщины уже появились… — Никаких морщин, конечно, на ее лице не было. — Я как мать большущей семьи — хлопот полон рот с утра до ночи. И личная жизнь и заочный институт все кувырком. Из-за горячки со спасением урожая не смогла поехать сдавать зачеты… — Маша тяжело вздохнула и, как раненая птица, печальными глазами посмотрела на Андрея. — Как там Иван-то Анисимович? — тихо спросила она.

— Давно я его не видел, Машенька. Мы ведь в хорошие бригады редко заглядываем, больше на отстающие жмем.

— Та-аак… — протянула Маша. — А теперь у вас время есть? Присядем… — Она указала на скамеечку вблизи весов.

Присели.

— Вот, Андрей Никодимович, — заметила Маша, — читала я и о моих девчатах статейки в газетах… Пишут будто бы правильно, а мне почему-то все думается: «Не то, не то…» Ну, как бы это сказать: не о главном пишут… Наши девчонки, что были прежде, совсем не те. И писать о них надо бы не так…

— А как? — спросил Андрей.

Но Маша не ответила на его вопрос и продолжала:

— Вы, конечно, знаете, как Груня Воронина стала комбайнеркой и, соревнуясь с самой Фросей Совкиной, выполняла по две нормы… А качество уборки такое, что даже Лойко ни к чему придраться не мог. Груня все мечтала о том, как она, кончив свою работу, поедет к Сашке на подмогу. Признаться, и я мечтала помочь Ивану Анисимовичу… И вот завтра поедем. Понимаете, Андрей Никодимович, и радостно и боязно… Ведь Сашке это с Иваном обидно будет, что девчонки их на буксир берут. Зубы до десен поизгрызут. Вы только представьте «Поля Робсона», когда я со своими девчатами подъеду к его стану! А мне ведь обижать-то его не хочется. Ну, как тут быть, Андрей Никодимович?

Андрей рассмеялся.

— Да Иван-то Анисимович ошалеет от… — хотел сказать «от злости» и невольно сказал, — от счастья.

Маша залилась румянцем.

— Думаете, не обидится? Ну, пойдемте на ток, полюбуйтесь на нашу механизацию! — И, сорвавшись со скамейки, потянула Андрея за руку к току.

Механизированный ток колхоза «Знамя коммунизма» изумил главного агронома: большой лагерь машин — «зерноочистительный цех» — раскинулся на забетонированной площадке размером около гектара. По двум сторонам открытого тока — северной и западной — «глаголью», большие, под одну крышу, амбары, а дальше — крытый ток с тремя зерносушилками. Кажется, более всего поразила Андрея «веялка-гигант», построенная местными плотником и механиком из частей отжившей свой век молотилки.

— Стоимость всей этой затеи, — пояснила Маша, — с лихвой окупилась за один год. Вместо ста человек на току работают пятнадцать. Все на электроэнергии. — И указала на сеть проводов.

Маша внезапно прервала разговор о токе и задумалась. Андрей понял, что она хочет сказать ему что-то важное. И действительно, Филянова, неожиданно перейдя с ним на «ты», заговорила возбужденно:

— Жалко, Андрей, что ты только через год удосужился побывать здесь. Очень жалко: многое бы понял. Почему, как на дрожжах, поднимаются лойковцы? Думаешь, один председатель повинен в росте колхоза? О колхозниках я не говорю, это само собой… Ты посмотри его бригадиров! Каждый из них стоит двух средненьких председателей типа Высоких или Патнева. Ну скажи мне, могут ли такие малограмотные бригадиры, как Кургабкин или Вострецов, успешно руководить бригадами, когда у них и по тысяче гектаров посева, и люди, и скот, и инвентарь? Когда все их обращение с людьми построено на мате? Учета они поставить не могут, отсюда утечки, воровство, пьянство, утрата дисциплины. Мне кажется, сейчас одна из важных проблем в колхозах — бригадиры. Пойдем, вечером ты увидишь их в клубе.

…На рассвете главный агроном возвращался в колхоз «Путь Ленина». Дорогой он вспоминал все, что происходило в клубе. Обстановка была и сердечной, и торжественной. Бригаду Маши Филяновой пришли чествовать все полевые бригадиры, старики, ветераны колхозного движения, бывшие фронтовики, украшенные орденскими колодками, и все знатные колхозники и колхозницы. Одних Героев Социалистического Труда Андрей насчитал пять человек. Члены бригады Филяновой сидели в президиуме.

А разоделись-то, разоделись как девушки!

— Это же наш долгожданный праздник! — оправдывалась Груня. — Мы столько мечтали об этом дне! Жаль, Верочки с нами нет, — глядя на Андрея, добавила Груня.

После торжественной части началось веселье.

— Как работали до седьмого пота, так и плясать будем до утра! — сказала Груня Воронина.

И, как будто подслушав эти ее слова, в фойе зарокотал баян. Играл Боголепов. Вскочив со стула, Боголепов «рванул» русского и прямо с баяном пошел вприсядку. На середине зала остановился, выпрямился во весь рост, притопнул и вместе с ним вприсядку пошел по кругу точно из-под земли выросший «Поль Робсон». На них смотрел и улыбался Саша Фарутин.

«Вот, оказывается, с какими двумя подарками приехал к девушкам директор», — подумал Андрей.

Танцевали без перерыва. Наконец баян смолк, и зал огласился заразительным хохотом Боголепова. Смех его, густой, пьянящий, казалось, кружился и пенился, и невозможно было удержаться, чтобы не засмеяться вместе с ним. И все смеялись и кричали что-то бестолково-веселое, искристое.

Крики и смех перекрыл могучий боголеповский бас:

— Дорогие мои! Я буду прямо говорить: вы дружно поработали, а сейчас так же дружно веселитесь. Есть такая башкирская поговорка: «Человек с друзьями — степь в цветах. Человек без друзей — горсть пыли». Тут собрались коренные друзья. Так не жалейте же каблуков и глоток! Пляшите, пойте!..

На рассвете, выходя из зала, Андрей заметил «Поля Робсона» и Машу. Они стояли у стены, в стороне от других. Держась за руки, говорили вполголоса. Андрей расслышал слова Маши:

— Мне сказали, что тебе нужна не девчонка, а женщина средних лет. Посмотри на меня, Иван, за лето я догнала тебя годами…

Андрей, ступая на носки, поспешно вышел.

Теперь он ехал скошенными лугами и вспоминал, как его Вера скакала тут по весеннему половодью. Рядом со смуглым решительным лицом Веры всплывали лица ее подруг: праздничной, счастливой Груни, сияющей Маши, улыбающейся Фроси… «Это и есть настоящая человеческая красота!» — думал Андрей, и сердце его переполнялось гордостью. Да, он гордился ими. И каждая из них ему казалась сестрой Веры. И словно споря с их скромной красотой, перед ним возник другой образ — хрупкой блестящей Неточки. Холодный блеск. Никого не греющий бенгальский огонь.

— Права Маша, — отгоняя неприятные мысли о Неточке, заговорил вслух Андрей, — год назад следовало побывать у Лойко: сколько я плутал, как слепой.

Как и после зимней поездки по колхозам с Леонтьевым, Андрею казалось, что он многое увидел, осмыслил и только теперь начнет работать по-новому.

А дорога все поднималась и поднималась с лугов на гриву. Наезженная, сухая, она была тверда, словно кость. Наконец он выехал на развалистую гриву с полями колхоза «Путь Ленина» и невольно остановил коня. Далеко на горизонте, там, где под самые небеса уходили горы, на склонах которых разбросаны жалкие посевы колхоза имени Жданова, уже упала первая пороша. Розовое утреннее солнце, как зимой, багрово зажгло снега.

Со сверкающих хребтов тянуло холодом. «Прихватило пшеничку на горах… Я веселюсь тут, а Вера мучается…»

Первый снег был сигналом большой тревоги. Главный агроном обжег коня плетью и поскакал.

На Октябрьские праздники Гордей Миронович и Настасья Фетисовна пригласили Андрея с Верой в гости.

Для молодых людей это была счастливая поездка, запомнившаяся на всю жизнь.

Все было радостно: и как ехали туда в директорском «газике», и как неожиданно из набежавшей тучи повалил крупный мягкий снег, словно вверху ощипывали лебедей… Но снег шел недолго, и снова выглянуло солнце. Лебяжий пух растаял, а наезженная «кремневая» дорога заискрилась, как отлакированный ремень.

В Маральих Рожках Андрея и Веру ждал «сурприз», как сказала бывшая алтайская партизанка Настасья Фетисовна: рано утром «неожиданно» из Москвы прибыли родители Андрея с неизменным другом всей семьи Корневых, отцом Неточки, Алексеем Белозеровым.

— Неудержимо потянуло на родину… Шутки в деле, сынок, больше тридцати пяти лет не бывал… Захотелось посмотреть, походить, вспомнить юность… Вот мы с Алексеем и решили катануть на самолете до Барнаула… Мать, конечно, в слезы и тоже увязалась с нами… — неловко объяснял полураздетому, выскочившему в кухню Андрею «неожиданный» свой приезд генерал, а сам все смотрел на дверь соседней комнаты.

Мать же молча, стремительно бросилась к Андрею, прижалась к нему мокрым от слез лицом, крепко вцепилась в него, точно боялась, что какая-то сила, во много раз превосходящая силу материнской ее любви, оторвет сына от нее, как это случилось год тому назад в Москве.

А генерал все смотрел и смотрел на дверь. Глаза Алексея Николаевича тоже были устремлены на полураскрытую дверь смежной комнаты.

Взволнованный Андрей, уловив их взгляды, понял: «Ждут Веру». У него дрогнуло сердце: «Как же она, бедняжка, волнуется сейчас!..»

— Мама! Пусти на минуточку! — сказал Андрей и, легонько отстранив мать, заглянул в дверь. — Верочка сейчас выйдет, она у меня быстрая… — умышленно громко, чтоб услышала Вера, сказал он и снова подошел к матери.

Ольга Иннокентьевна отлично поняла сына: «Люблю! И никому не позволю обижать ее!»

Генеральша ждала этого и как ни протестовала против подобной «нелепой», в чем она была твердо убеждена, женитьбы сына, как заранее ни подготовляла себя смириться с фактом, тем не менее остолбенела: пол, казалось, поплыл у нее из-под ног.

— Отобрала! Отобрала сына! — обиженно сжав затрясшиеся губы, с тоской, с болью прошептала она и тяжело опустилась на подставленный Алексеем Николаевичем табурет.

Склонившись к тучной, еще больше располневшей за этот год, трудно дышавшей, угрожающе покрасневшей Ольге Иннокентьевне, Алексей Николаевич вполголоса стал успокаивать ее:

— Умоляю, не волнуйся, — пощади себя!..

Генеральша лишь вскинула на него страдающие глаза и снова опустила их.

Старики Корневы безмолвно наблюдали за всем, что происходило в их кухне, и вместе с Андреем напряженно ждали появления Верочки.

Вера действительно не заставила себя ждать долго. Последний раз оправив платье, бегло окинув гладкую прическу и заметно побледневшее, несмотря на прирожденную смугловатость, лицо, она распахнула дверь и решительно шагнула в большую, переполненную кухню.

Глубокая уверенность в своей любви к Андрею, в том, что она беззаветной преданностью ему заслужит любовь его родителей, поборола робость. Но, взглянув на отчужденно-холодное, настороженное лицо генеральши, смутилась на какую-то долю секунды. «Что ты?! Что ты?! Это же родители Андрюши… И конечно же они хорошие. Очень хорошие!» — подстегнула она себя, и, уже не раздумывая больше, метнулась к Ольге Иннокентьевне.

Как умная женщина, Вера заранее предвидела, что ожидает ее в семье мужа, особенно со стороны свекрови, и решила во что бы то ни стало самым горячим расположением «растопить лед предубеждения» у Ольги Иннокентьевны.

— Мама! Милая мамочка!.. — В эти обыкновенные слова Вера вложила столько чувства, вырвались они из такой глубины ее души, что не переносившая и малой фальшивинки, прирожденная актриса, добрая от природы Ольга Иннокентьевна по достоинству оценила искренний порыв невестки.

Какие слова говорила затем Вера Ольге Иннокентьевне, не разобрал даже Андрей. Возможно, и сама Верочка никогда не смогла бы повторить их потом, только вскоре и свекровь обняла невестку.

Из глаз прижавшихся друг к другу женщин хлынули слезы.

Генерал как-то сгорбился, что всегда служило признаком большого душевного волнения, глуховато закашлялся и, обняв Андрея, повлек его в глубину отчего дома. Следом за ними вошли старики Корневы и Алексей Николаевич. Через несколько минут туда же вошли свекровь и невестка.

Бабка Настасья Фетисовна и дед Гордей Миронович, «показывавшие» Веру генеральше, генералу, их неизменному другу Алексею Николаевичу и волновавшиеся за нее не менее Андрея, облегченно вздохнули.

— Ну, а теперь, дорогие мои гостечки, разбирайтесь, умывайтесь и за стол собирайтесь. Я этого случая ровно бы век ждала! — ликующим голосом сказала Настасья Фетисовна.

…И накрывала на стол и угощала гостей Верочка. Генерала — любимыми его пельменями. Генеральше сварила кофе и подала его со свежими подогретыми сливками. Алексею Николаевичу и всей семье Корневых Вера заварила в точности такой же крепчайший чай, искусством заварки которого так гордилась Ольга Иннокентьевна. К чаю подала топленное в русской печи до восковой желтизны молоко и варенные в масле, с детства любимые Никодимом Гордеевичем калачики, которыми славилась опытная печея Настасья Фетисовна.

Генерал с удовольствием смотрел на молодую женщину, так ловко орудовавшую за столом. Все нравилось ему в невестке. И то, как быстро она раскладывала по блюдечкам любимое его ежевичное варенье, наложив ему вровень с краями, как каждое чувство отражалось в ясных ее глазах, просвечивало на распылавшемся счастливом ее лице.

Ложась отдохнуть, Никодим Гордеевич сказал жене:

— Ну, генеральша, — так он называл Ольгу Иннокентьевну только в самые блаженные минуты, — как будто бы жаловаться на судьбу нам с тобой нечего. Похоже, по всем статьям неплохую отыскал себе женку и на целине наш Андрюшка. И красива, и душевна, и хозяйка будет отличная…

Так же, как и муж, ревниво следившая за каждым движением снохи во время завтрака, Ольга Иннокентьевна помолчала немного, потом тяжело вздохнула:

— Хороша, но… все же не Неточка… Нет у нее, знаешь, этого блеска… шарма: рюмку с портвейном взяла не эдак легко, изящно, а как-то всей горстью, словно булыжник…

Генерал заворочался на постели, глуховато закашлял и потом сердито возразил:

— То, о чем говоришь ты, не главное в жизни. Да и шлифовка, светскость, одним словом, городской ваш лоск — это уже ваше с Неточкой дело навести ей…

Сказал, отвернулся к стене и замолк.

В последний день праздника Андрей предложил Вере подняться с ним на гребень горы и посмотреть на село Маральи Рожки сверху.

— Поднимись, поднимись, Андрюшенька, поздравкайся с любимыми своими местами и Верочке покажи родительскую сторонку, — говорила Настасья Фетисовна. — Меня Гордюша тоже как привез, так сразу же и потащил на эту гору окрестности глядеть.

Гости вышли за ворота.

Дед и бабка смотрели в окно вслед молодоженам. Гордей Миронович сказал старухе с гордостью:

— Внук не сын: жену не по глазам, а по душе и уму выбрал. Молодец!

За воротами генерал, генеральша и Алексей Николаевич по сельскому обычаю сели на лавочку.

Подъем в гору начинался от самого дома. Андрей и Вера, взявшись за руки, легко и быстро, как по равнине, пошли по крутой, узенькой тройке, набитой еще со времен первозасельников.

Москвичи долго смотрели, как все уменьшались и уменьшались фигуры поднимавшихся в гору.

Никодим Гордеич глубоко вздохнул и сказал:

— Мы уж теперь с тобой, Ольга, не поднимемся. Нет, не поднимемся. А помнишь, Алексей, как в двадцатом году я, ты и медвежонок Бобошка так же вот, играючи, лезли по этой тропе, а взобравшись, смотрели вниз, и ты еще тогда читал мне свой первый стих?

Друзья вспомнили все, всех вспомнили. И любимого своего командира Ефрема Гавриловича Варагушина, и комиссара Андрея Ивановича Жарикова.

Притихшая Ольга Иннокентьевна слушала, думала и тоже вспоминала прокатившуюся свою молодость.

— Нам уже теперь ничего не остается больше, как вспоминать, — с грустью сказала она вслух и посмотрела на гору, пытаясь отыскать там Андрея и Веру, но уже не разглядела их: слезы ли, застилавшие глаза, мешали, или так далеко, под облака, взобрались Андрей и Вера.

…От крутого подъема колотилось сердце, стучало в висках; голова кружилась, и все кружилось перед глазами, как гигантская карусель. Над каруселью — небесная крыша из синего шелка. Под крышей — карниз хваченных осенней позолотой лесов.

— Сядем вон у тех трех берез, — мечтательно произнес Андрей. — С детства мои любимые… Закрой глаза, успокой сердце, а потом посмотри вниз. — И сам закрыл глаза.

Так они сидели с минуту.

— Можно? — спросила Вера.

— Открывай!

Большое село Маральи Рожки. Красивое. Умели старики выбрать место под сельбище. В привольной долине меж крутых гор раскинулось оно. С северной стороны, словно отлитые из серебра, упирались в небо две острые снежные вершины, как рога мараленка-сайка. У их подножья — круглое, словно татарская чаша, озеро Хан-Алтай, а с отвесного утеса дерзко бросается в горное озеро речка Сорвенок, разбиваясь о камни радужной пылью. В тихий солнечный день гул водопада кажется музыкой, будто гудит натянутая от земли до неба струна.

В пышной раме озеро Хан-Алтай. Нет счета его оттенкам: у берегов — бурое от водорослей, на глубинах — зеленое, как малахит, у песчаных кос — бело-кремовое, как чайки на гнездовье.

Андрей и Вера смотрели на село, на водопад, на озеро, на горы и улыбались. Андрею не надо было спрашивать Веру, понравились ли ей его родные места, — восторженный взгляд ее говорил больше, чем она могла бы сказать словами. Но Вера не выдержала:

— Таких чудес я еще нигде не видала! И не догадывалась, что есть такие места на свете.

Как всегда, на горах, в лесу осенью мир был полон звуков, невнятных шепотов, вздохов, точно каждое дерево открывало друг другу заветную свою тайну…

1954–1955

Алтай — Москва

Примечания

1

Жердяные кладки — мостик.

2

Сакма — след в травах, кустарниках.

3

Низики — кальсоны.

4

Джолдас — товарищ (казахск.).

5

Материк — волк самец.

6

Шалобан — голова.

7

Фарт — счастье.

8

Прави´ло — хвост.

9

26 октября старого стиля.

10

Мерлог — берлога.

11

Тороки — ремни у задней лука седла для привязывания вьюков.

12

Мохнашки — рукавицы.

13

Седунюшка-чертушка — «банный бес», по поверью живущий под банным полком.

14

На Алтае о лыжниках говорят не «ушел», а «убежал».

15

Белки´ — горы с нетающими снежными вершинами.

16

Гас — керосин.

17

Аскыр — соболь самец.

18

Нечто вроде заклинания, помогающего, по суеверным понятиям промышленников, добыть следующего зверя.

19

Черный зверь — медведь.

20

Дедова борода — таежное название мха.

21

Уставщик — служитель раскольничьей церкви.

22

Кулемки — ловушки, приготовляемые промышленниками в лесу.

23

Мета — место пуска скакунов.

24

Нáрыск — след.

25

Меховой — низкий сорт собольей шкурки.

26

Яманья — козлиная.

27

Подголовок — высокий сорт соболя.

28

Сибирка — шомпольная винтовка-малопулька.

29

Самолеты — паромы.

30

Чемерка и маралка — несъедобные травы.

31

По народному поверью, пить сорочьи яйца — значит знать все заранее.

32

Косьевище — держак косы.

33

Сборня — дом, в котором помещается сельсовет.

34

Шамшура — головной убор у замужних старообрядок.

35

Поедь — шелуха кедровых и пихтовых шишек.

36

Косач — тетерев.

37

Домовина — гроб.

38

Гнус — мыши.

39

Копалуха — глухарка.

40

В гагарью протоку — в тупик.

41

На языке прицепщиков «поехать в Крым» — забраться на горячую печь.

Content

Ефим Пермитин
Три поколения

Друзья

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLI

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Глава LI

Глава LII

Глава LIII

Глава LIV

Глава LV

Глава LVI

Глава LVII

Глава LVIII

Глава LIX

Глава LX

Глава LXI

Когти

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Глава LI

Глава LII

Глава LIII

Ручьи весенние

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Примечания