Михаил Наумович Герчик

Ветер рвет паутину

Я и тополь

Возле нашего дома растет тополь. День и ночь заглядывает он в мое окно. Когда налетит свежий рассветный ветерок, тополь начинает тихонько скрестись в вымытые стекла шершавыми, скрюченными пальцами-ветками. Тогда я приподнимаюсь на кровати, открываю окно и впускаю его в комнату. Тополь входит ко мне осторожно, самыми кончиками ветвей, я подолгу глажу его тугие, покрытые серой пылью листочки, по которым разбегаются ручейками тоненькие жилки: мы здороваемся, как самые лучшие друзья.

Мама не раз просила дядю Петю спилить длинные ветки, которые упираются в окно, потому, мол, что они забирают очень много света. Но я обычно поднимал такой шум, что она, сердито поджав губы, оставляла тополь в покое. И он по-прежнему каждое утро чуть слышно скребется в наше окно, и на моей кровати, на полу от него лежат густые тени, запутанные, как рыбачьи сети.

За окном на пустыре мальчишки гоняют мяч. Вместо ворот они сложили горкой битые кирпичи и сегодня играют почти полдня. По-моему, счет 15:13. Но я в этом не уверен, мне не совсем хорошо видно, что делается у ворот справа.

Вот рыжий лохматый парнишка в выгоревшей клетчатой ковбойке и в ботинках с добела облупившимися носами — центр нападения левых — получил мяч и ведет его по полю. Навстречу ему мчатся защитники, но он обводит их одного за другим и стремительно летит к воротам. Мяч, кажется, прикипел к его ботинку. Вот уже рыжий вышел один на один с вратарем. Я повисаю на руках на подоконнике. Вратарь растерянно мечется в воротах. Удар! Гол! 16:13!

Я никому не завидую. Пока я не мечтаю, как все мальчишки, стать инженером, капитаном дальнего плавания или даже пилотом первого космического корабля, который полетит на Марс. Потому что я знаю — все это для меня неосуществимо. Единственное, о чем я сейчас мечтаю, — чтобы встать с кровати и хоть часок погонять с ребятами мяч на пустыре за нашим окном. Чтобы обогнать рыжего, обвести его и забить в ворота его команды гол. Один гол, один-единственный…

Только и об этом мне сейчас лучше не мечтать. Почему? Потому что я не могу встать. Четыре года тому назад я заболел полиомиелитом и с тех пор уже не поднимался с кровати. И не играл в футбол. И не бегал, как этот веселый растрепанный парень, который за целых полдня еще ни разу не присел. Он — единственный человек в мире, которому я теперь завидую. И мне становится так тоскливо, что я натягиваю на голову простыню и тихонько плачу. Но только тогда, когда дома никого нет. Ведь мне уже скоро четырнадцать, а в четырнадцать стыдно распускать нюни, будто ты какая-нибудь девчонка. Вскоре я вылажу из-под простыни, и глаза у меня совсем сухие — за четыре года болезни я успел ко многому привыкнуть и научился сдерживаться.

Утром мама уходит на работу, и в комнате остаюсь я один. Я и тополь. Как только он постучится ко мне, я раскрываю окно и подолгу разговариваю с ним. Я рассказываю ему о больницах, в которых лечился, о ребятах и докторах, о белом санатории на берегу большого и синего моря. Меня вывозили к морю на коляске; я лежал в ней и смотрел, как с тихим шелестом набегают волны на загоревший под солнцем песок, а над ними кружатся горластые чайки, легкие, как хлопья взбитой прибоем пены. Там, на берегу, я читал книги и мечтал о том дне, когда избавлюсь от ненавистной коляски и зашлепаю босиком прямо по воде. Я уйду далеко-далеко, и острые песчинки будут покалывать мне пятки. Иногда мне казалось, что вот-вот случится чудо: надо просто опереться на поручни коляски, приподняться и шагнуть. И тогда уже меня ничто не остановит. Я уйду, и нянечки будут долго-долго разыскивать меня. И совсем на меня не рассердятся.

В такие минуты я замирал от счастья и, вцепившись в подлокотники, приподнимался в своей коляске, готовый встать и шатнуть. Но мои ноги, тяжелые, неподвижные ноги, упрямо тянули меня вниз. Руки не выдерживали напряжения, я падал, и тогда море и небо сливались в огромный круг и начинали разноцветным волчком крутиться перед моими глазами. Больше мне не хотелось смотреть на волны, на чаек, и я просил, чтобы меня отвезли в палату.

После того как заболел, я целый год, бесконечно долгий год, лежал в больницах: сначала в Минске, потом в Москве. А затем — почти три года — в санатории. О больницах мне вспоминать не хочется: было очень больно, и все. А в санатории нас не только лечили, но и учили. Там я окончил шесть классов и перешел в седьмой. Там были всякие книги, шахматы, кино. И еще в санатории никто не играл в футбол. Понимаете? Никто.

Около месяца тому назад мама привезла меня домой, в Минск. Меня не хотели отпускать из санатория. Врачи говорили, что у меня начинается восстановление движений, что оно протекает очень медленно и мне нужен строгий режим, что через несколько лет я вернусь домой совсем здоровым. Но она настояла на своем. Она сказала, что я буду лечиться дома, у профессора Сокольского. Он создал какое-то новое лекарство — галантамин, оно лечит последствия детских «параличей. У нас в санатории галантамина еще не было, врачи сказали, что его вот-вот должны получить, но мама все-таки уговорила их отпустить меня. Помогло и то, что я сам попросился домой.

Теперь мы живем совсем не на той улице, где жили когда-то. У нас новая квартира. Вернее — комната, потому что в нашей квартире живут еще дядя Егор с тетей Таней и сыном Ленькой. Но о них я расскажу позже.

Комната у нас хорошая. Окно, возле которого стоит моя кровать, — широкое, большое. И в него заглядывает кончиками ветвей мой тополь. Как это славно, что строители, когда строили дом, не срубили его. Мне без него было бы очень скучно — я подолгу лежу один, и мне еще мама не принесла книг. А старые, которые привез из санатория, я прочитал по два раза. Да и их мама куда-то спрятала.

У профессора мы еще не были. Когда мама отнесла в медицинский институт историю моей болезни, ей сказали, что в Японии сейчас свирепствует эпидемия полиомиелита и Сокольский поехал туда со своими новыми лекарствами. В Японию уехали лучшие доктора всего мира, они помогают японским врачам спасать от страшной болезни тысячи детей. Как только профессор вернется, он тут же, в тот же самый день, приедет к нам и назначит мне лечение.

Ну что ж, будем ждать профессора. Боюсь только, что, если Сокольский сам к нам не приедет, мы к нему никогда не попадем — я знаю, что мама не любит докторов и не верит им.

Все это мой тополь, наверно, запомнил уже наизусть. Сейчас жара, и я целыми днями не закрываю окно. А он внимательно слушает меня и тихонько шевелит пыльными листьями.

Незаметно наступает вечер. На пустыре — ни души, игра окончена. Интересно, сколько еще голов забил рыжий? Пожалуй, ему тоже лет четырнадцать, как и мне. Хороший, наверно, парень…

На лестнице раздаются шаги. Я отличил бы их от всех других шагов в мире. Медленно, чуть шаркая, стучат каблуки. Одна ступенька, две, три… Затем щелкает замок и в комнату входит моя мама.

Моя мама

Моя мама вечно чем-то озабочена. Не успеет прийти с работы, отдышаться, разложить на буфете кульки, как тут же начинает что-то делать. Несет мне разогретый суп, перетирает пол, хотя он и так блестит, будто покрытый лаком, или что-нибудь шьет.

— Мама, милая, да посиди ты хоть немножко, — иногда не выдерживаю я.

И тогда она садится ко мне на кровать и подолгу смотрит на меня. Она маленькая и очень усталая, и руки у нее красные от частых стирок. А глаза большие и серые, и возле глаз — тоненькие морщинки, такие тоненькие, как будто их процарапали иголкой. Мама подолгу смотрит на меня, и у нее начинают мелко вздрагивать губы. Тогда она уходит на кухню. Но через несколько минут я опять зову ее и рассказываю о профессоре Сокольском и его галантамине, который ставит на ноги таких ребят, как я. Честное слово! И мама гладит меня по перепутанным волосам и чуть заметно улыбается. Я изо всех сил расхваливаю новое лекарство — мне не до футбола, только бы улыбалась мама.

Мама работает швеей-мотористкой на швейной фабрике. Шьет костюмы, пальто, платья. Иногда по вечерам она рассказывает мне о своей фабрике, о какой-то лекальщице Зойке, которая опять сделала не совсем точное лекало, и поэтому забраковали целую партию костюмов. Мама здорово ругает эту Зойку, а потом, словно спохватившись, жалостливо говорит:

— Господи, грех-то какой! Молодая она еще… Только-только школу окончила. Научится.

— Конечно, научится, — солидно подтверждаю я. — Но и вы за ней повнимательнее смотрите. Шутки ли, столько брака!

И мама улыбается снова.

Я очень люблю, когда она улыбается. Тогда у нее на подбородке появляется ямочка и сухие поджатые губы становятся мягкими и добрыми. Когда-то улыбка просто не сходила с ее лица. Но это было давно, до дяди Пети, до того, как я заболел.

Началось все у меня с насморка. Потом заболело горло. Я как раз окончил четвертый класс, и в тот день мы с Костей Ястребовым съели по пять порций мороженого. «Наверно, простыл», — решил я. Назавтра, в воскресенье, мы должны были отправиться всем классом в трехдневный поход в Зеленый бор. Я уложил рюкзак, но встать утром уже не смог: не было сил.

На подоконнике лежал термометр. Я сунул его под мышку — температура была за тридцать девять. Страшно болели голова, горло.

Мама встревоженно щупала мой лоб и клала на него мокрые полотенца. Холодным обручем сдавливало голову.

— Позови доктора, — задыхаясь, сказал я и облизнул пересохшие губы. — Мама, слышишь, позови доктора. Очень больно.

Она, схватила косынку и бросилась к двери. Но у самого порога остановилась.

— Не надо доктора, Сашенька, — отвернувшись к окну, неуверенно сказала она. — Не надо… Это злой дух в тебя вселился. Ты лучше помолись, сынок, и я за тебя помолюсь. Вот тебе и полегчает. Господь бог тебе поможет, а не доктора. Все в воле господней.

Спотыкаясь, она подошла к дивану и упала возле него на колени. Волосы у нее рассыпались по плечам; раскачиваясь взад-вперед, она торопливо забормотала какую-то молитву, время от времени тревожно поглядывая на меня воспаленными глазами.

Помолись… Эх, мама, мама, опять она за свое… Мне больно, а она — помолись! И эта история тянется уже несколько лет. С тех пор, как в нашем доме появились тетка Серафима, а затем дядя Петя. По вечерам мама стала часто уходить с ними на моления, оставляя меня одного. Возвращалась она поздно, когда я уже спал, и по утрам я не мог ее узнать — такая она была бледная и усталая. У нее мелко дрожали руки. Камни они там грузили, что ли?

Однажды она попробовала и меня туда затащить. Но я сказал, что скорей убегу от нее и попрошусь в детдом, чем молиться. Она отлупила меня и оставила в покое. Потому что сама не раз говорила, — меня не переупрямишь.

Вот с той самой поры все реже и реже стала улыбаться моя мама. На золотистые косы она набросила черный платочек и завязывала его под подбородком тугим узлом. И от этого доброе, ласковое лицо ее стало чужим, и строгим, и далеким, как самая далекая звезда.

Но если бы она только ходила и молилась! А то ведь, от всего этого совсем никудышная стала у меня жизнь. Бывало, чуть стемнеет, мама спешит в молитвенный дом, куда-то на окраину города. Иногда у нее не хватало времени даже сварить поесть. Но это еще что! Посыпал кусок хлеба сахаром — и ладно. И за то, что она врачей перестала вызывать, когда мне случалось заболеть, — все стояла возле моей кровати на коленях и молилась, — за это я тоже на нее не обижался: я всегда боялся уколов. Хуже, что она совсем перестала давать мне деньги на кино. «Греховное это зрелище, Сашенька, — говорила она. — Нечего тебе там делать». И я из-за этого не смог посмотреть даже «Красных дьяволят». И вообще в четвертом классе почти за год я был в кино только один раз — нам старшая вожатая билеты купила, за металлолом. Хорошо, что мама не узнала, — побила бы.

Потом мама стала забирать книги, которые я приносил из библиотеки. «Сына полка» забрала, унесла куда-то. Даже дочитать не успел. А меня за это из библиотеки выписали, как неаккуратного читателя. На «Пионерскую правду» мне подписаться не разрешила. Вот как все это оборачиваться для меня стало.

Когда я в последний раз заболел, мама молилась целый день. И назавтра мне стало лучше. Температура с утра была нормальной, и мама просто сияла от радости.

— Вот видишь, Сашенька, услышал господь мои молитвы, пожалел тебя, непутевого, — говорила она, заботливо поправляя на мне одеяло.

Я лежал и тихонько посмеивался: при чем тут бог? Просто спала температура — и все. Но через день меня скрутило так, что я уже не мог ни ахнуть, ни вздохнуть: можно было подумать, что маминому богу надоело со мной возиться.

Мама плакала, молилась, но по вечерам продолжала оставлять меня одного и за врачом не посылала. А мне то становилось лучше, то хуже, и это тянулось чуть не целую неделю.

Однажды мама уже совсем решилась вызвать врача — температура у меня поднялась до сорока, но пришёл дядя Петя.

— Бог спасет, — ласково сказал он. — С открытым сердцем молись, сестра. Усердней молись.

И мама снова никуда не пошла.

А потом к нам заглянула Вера Николаевна, наша учительница. Она с ребятами вернулась из похода и зашла узнать, почему я не поехал со всем классом.

— Врача вызывали? — спросила учительница, положив руку мне на лоб.

Она знала, что моя мама недолюбливает врачей.

Мама отвернулась и кивнула.

Вера Николаевна посмотрела на меня.

— Нет, — с трудом разлепив пересохшие губы, прошептал я.

Она тут же выбежала из дому, а через несколько минут примчалась «скорая помощь». Старенький доктор в незастегнутом халате и белой шапочке, из-под которой выбивались редкие седые волосы, бегло осмотрел меня и хрипло сказал длинное, непонятное и страшное слово:

— Полиомиелит.

Взъерошенный, бледный, доктор резко повернулся к маме.

— Когда он заболел?

— С неделю уже, — беззвучно ответила она.

У доктора трубка, которой он меня выслушивал, вылетела из рук.

— И вы только сейчас вызвали врача?

Мама до хруста сжала пальцы и прикусила губу. Глаза у нее стали глубокими и сухими.

Доктор переглянулся с учительницей, она кивнула. Тогда он в упор посмотрел на маму и беспощадно сказал:

— На кого вы надеялись? Учтите, если мальчишка останется калекой, виноваты в этом будете только вы. — Он повернулся к санитарам: — Возьмите мальчика.

Я потерял сознание.

Меня разбил паралич, отнялись и руки, и ноги.

Когда я лежал в больнице, мама приходила ко мне каждое воскресенье. Мне было очень плохо, но я видел, что ей еще хуже, и бодрился, как только мог. Она осунулась, возле глаз и в уголках губ у нее добавилось морщинок. И мне до слез было жалко ее, сгорбленную, в черном платочке, узлом завязанном под подбородком, и в эти минуты я ненавидел старого толстого доктора, который несколькими словами пригнул ее плечи так низко, что она никак не могла выпрямиться.

Через две-три недели у меня начали оживать руки. Мама гладила меня по тонким пальцам и беззвучно плакала.

— Поправляйся, сынок, — шептала она. — Все братья и сестры наши днем и ночью за тебя молятся.

Я кивал головой, чтобы не огорчать мать, хотя в душе больше верил в сердитого старого доктора с его лекарствами, чем в маминых «сестер» и «братьев», которые за меня молились.

Еще тогда она хотела забрать меня из больницы. Я слышал, как в коридоре она шепотом долго уговаривала нашего доктора, но он не отдал меня.

Мать ушла, а доктор долго еще не мог успокоиться.

— Фанатичка, — бормотал он, меряя палату маленькими быстрыми шагами. — Какая фанатичка! И откуда только берутся такие люди…

Тогда еще я не понимал этого слова — «фанатичка».

Когда я лежал в больнице в Москве, а затем в санатории, мама иногда приезжала ко мне. Писала она мне часто. Письма были длинные, от них у меня начинало покалывать в горле. Эти письма — все до одного, двадцать семь штук — лежат в чемодане под моей кроватью. Когда мама уходит, я иногда перечитываю их. Многие письма написаны карандашом, буквы на них стерлись и стали почти незаметны, но все равно нет слова, которое я не мог бы прочитать. Эти письма — мое самое большое сокровище, потому что, как там ни говори, а я очень люблю свою маму. Ведь ей так тяжело со мной…

…Из санатория в Минск я уехал охотно. Откровенно говоря, там мне порядком надоело. Но сейчас я думаю, что лучше бы все-таки меня оттуда не отпускали. Тогда, может, через несколько лет я сыграл бы с рыжим в футбол. А так — вылечит меня профессор Сокольский или нет?..

На кухне мама сердито гремит кастрюлями. Вечером она снова уйдет с дядей Петей. И я останусь один. Я и тополь, который шумит сейчас за окном на ветру.

Мой папа. Тетка Серафима

О папе я могу рассказать очень мало. Я помню, как он водил меня за руку в детский сад. Он был большой и кудрявый и, когда у нас собирались гости, пел и играл на гитаре. Пел прямо как артист.

Он был шофером и часто уезжал в далекие рейсы. Надолго. Тогда по вечерам мама тихонько плакала. И мне было непонятно, что такой большой папа может обижать такую маленькую маму. И еще: почему она обижается, ведь у папы такая работа.

В последний раз он уехал, когда мне было лет семь. Больше я его не видел. Мама сказала, что он уехал в другой город. С тех пор мы говорили о нем все реже и реже. А когда я спрашивал, мама сердилась и плакала. Тогда я перестал спрашивать — не хотелось ее расстраивать.

Когда мама первый раз приехала ко мне в санаторий, она сказала, что папа умер. Простудился, заболел и умер. И мы плакали с нею вместе. Папа хорошо пел песни и играл на гитаре. А когда приезжал, привозил мне иногда машины, книги с рисунками, всякие инструменты. И мне его было очень жалко. Потому что я уже видел, как умирают.

Едва мы вернулись в Минск, к нам пришла тетка Серафима, наша бывшая соседка. Она меня помнила еще «во-от такусеньким». Мама побежала в магазин за угощением, а пока она бегала, тетка Серафима, поохав над моей болезнью («Так, значит, совсем-совсем ходить не можешь?»), по секрету («Только чур — маме ни слова!») рассказала мне, что папа мой совсем не умер, а просто ушел от нас, а мама это от меня скрывает. Она сидела возле меня, сложив на коленях пухлые руки с короткими и толстыми, как сардельки, пальцами, и говорила протяжно и ласково, а я лежал и думал: зачем она мне все это рассказывает? И вспоминал сад тетки Серафимы. Сад был огорожен высоченным забором, утыканным гвоздями, а вдоль забора по проволоке лениво бродил бульдог, бренча длинной цепью. У бульдога был добродушный вид и мертвая хватка. Однажды он чуть не загрыз насмерть Костю Ястребова, моего дружка, который перемахнул через забор, чтобы забрать наш мяч. Мы знали: если мяч не забрать, больше нам его никогда не увидеть. А уж чтобы яблоко или там клубничку сорвать в саду у тетки Серафимы — таким подвигом не могли похвастать даже самые отчаянные мальчишки с нашей улицы.

Я еще хорошо помню то время, когда мама, как и все соседи, терпеть не могла тетку Серафиму.

Зачастила к нам соседка после того, как уехал папа. Сначала мама встречала ее неприветливо, старалась поскорее выпроводить. Но тетка Серафима так жалостливо ахала над ее горем, так искренне вздыхала и плакала, так горячо предлагала деньги, когда у мамы не хватало до получки, что мама становилась с нею все добрее и добрее, все внимательнее начинала прислушиваться к ее словам. А говорила тетка Серафима о том, что папа уехал потому, что в его сердце нет бога, да и маму бог за грехи наказал. И ей надо молиться, а бог услышит ее молитвы, и снова все станет хорошо. Потом тетка принесла толстую книгу, она называется «Библией», и дала ее маме почитать. Мама читала, плакала и бормотала какие-то непонятные слова.

Однажды вечером мама сказала, чтоб я ужинал один, она вернется поздно. Тетка Серафима зашла за ней, и они ушли. Мама пришла только к утру. Я ждал ее и не слал. Я спросил, где она была. Она ответила — на молении. И стала уходить чуть не каждый вечер. А тетку Серафиму начала называть не спекулянткой и сквалыгой, а «сестрой». Мама даже начала помогать ей в саду и на огороде и копалась там все воскресенья. А когда-то по воскресеньям мы ходили с ней в парк, в кино…

…Я не видел ее четыре года, нашу бывшую соседку, и совсем забыл о ней: было о чем вспоминать! И вот она сидит рядом со мной в шуршащем шелковом платье с огромными красными цветами и неторопливо, смакуя каждое слово, рассказывает разные гадости о моем отце и моей маме. Зачем? Неужели она не понимает, что теперь мне будет еще тяжелее — ведь я уже как-то привык к мысли, что мой папа умер, что его нет. Конечно, она понимает это. Вон как масляно светятся у нее глаза! Она рада, что мне будет труднее. Мама не раз жаловалась ей, что я не признаю их бога, не верю в него. И тетке страшно хочется убедить меня, что все люди — подлецы и сволочи, что только те хороши, кто хранит бога в сердце своем. Например, она, дядя Петя… Ну, еще мама.

Но я не верю ей, не верю ни одному ее слову. Я познакомился с нею, когда заболел и ко мне не вызвали врача. Я приподнимаюсь на локте и, глядя ей прямо в глаза, твердо говорю:

— Уходите отсюда.

Она отшатывается, растерянно мигает коротенькими рыжими ресницами, и у нее начинают медленно краснеть уши. Кажется, они вот-вот вспыхнут. Ей еще не верится, что я осмелился так сказать, она еще думает, что ослышалась, но я повторяю:

— Убирайтесь отсюда!

И угрожающе тянусь к банке с компотом, которая стоит возле меня на тумбочке.

Тетка Серафима торопливо вскакивает, оглушительно шурша своим платьем, и, брызгая слюной, шипит:

— Ах ты, змееныш безногий… Ах ты, тварь мерзкая, богом проклятая!

Я хватаю банку и изо всех сил швыряю ей прямо в перекошенное от ярости лицо. Она отшатывается, банка попадает в стену, по всей комнате разлетаются сливы и осколки стекла. Оглушительно хлопнув дверью, тетка Серафима выскакивает из комнаты с такой скоростью, будто ей за пазуху напихали крапивы. Еще на лестнице и под окном она продолжает кричать, но эта брань меня не трогает, я просто не слышу ее. Опустившись на подушку, беззвучно смеюсь, и у меня дрожат от возбуждения руки. Но спустя несколько минут я успокаиваюсь.

Я лежу и думаю о том, что рассказала тетка Серафима. Так… Значит, мама мне сказала неправду. Значит, отец жив. Что ж, это очень хорошо, что он жив: нашей бывшей соседке не удалось меня огорчить. Конечно, лучше, если бы он был с нами. Мне было бы веселее, да и мама перестала бы часами стоять на коленях и бормотать молитвы. Но его нету. Значит, нечего об этом говорить.

Мама пришла, нагруженная свертками, и растерянно остановилась на пороге. Посмотрела на стул, на котором сидела тетка Серафима, на сливы, на осколки стекла, на меня… Я не отвернулся к стене, я просто чуть приподнял голову и смело встретил ее взгляд. Тогда она молча отнесла свертки на кухню и принялась убирать комнату.

Догадалась ли она, о чем рассказала мне ее «сестра во Христе»? Думаю, догадалась. Но она ни о чем не спросила у меня, а я молчу. Я знаю — ей и без этого тяжело.

Дядя Петя

Я его ненавижу. Когда он приходит, я отворачиваюсь к стене и не разжимаю кулаков. А мама перед ним никнет, становится какой-то незаметной, серой, и у нее все падает из рук.

Впервые его привела к нам та же тетка Серафима. Он снимал у нее комнату, а дом у тетки был похож на гостиницу: там вечно жила целая куча квартирантов. Правда, большинство из них очень быстро съезжало: не по нраву им, видно, были ни тетка, ни ее бульдог. А этому, наверно, месилось совсем неплохо, потому что я не помню случая, чтобы тетка кричала на него, как вечно на всю улицу кричала на других квартирантов. Наоборот, когда он говорил, она смотрела ему прямо в рот, называла Петром Ивановичем и лебезила перед ним, как будто он был тем самым милиционером, который гонял ее каждое утро на базаре за спекуляцию.

В тот вечер они сидели все втроем — мама, дядя Петя и тетка Серафима — и разговаривали. Я тогда ходил только во второй класс, но хорошо это помню. Потому что как раз передавали радиопостановку по повести Гайдара «Чук и Гек». Я сидел возле радио и ловил каждое слово. Очень интересная была постановка. А они разговаривали громко. И я попросил, чтобы говорили потише — плохо слышно. Тогда дядя Петя сказал, что слушать радио — это большой грех, что надо слушать голос бога, а не голос сатаны. Он встал, оттолкнул меня и оборвал у нашего репродуктора провод. Потом достал из кармана складной нож и деловито отодрал розетку.

Радио замолчало.

От горькой обиды, от того, что я не узнаю, чем окончится путешествие Чука и Гека, я расплакался.

— Что вы делаете! — сквозь слезы закричал я. — Зачем вы поломали радио? Разве оно ваше?

Дядя Петя угрюмо посмотрел на меня, потом на маму, и вместо того, чтобы выгнать его, она так отлупила меня, что я назавтра не смог пойти в школу. А он смотрел, как она меня бьет, и приговаривал:

— Вот хорошо, вот славно… Это тебе наука — не дерзи старшим.

И похлопывал оборванным шнуром от радио по голенищу сапога.

Таким я и запомнил его — со шнуром, как с плеткой, в руке.

Потом он стал появляться у нас часто. Я узнал, что его фамилия — Сачок, что работает он где-то на бондарном заводе, где делают бочки. И еще я узнал, что у сектантов-пятидесятников он самый главный, его называют пресвитером.

Он явился к нам назавтра же после того, как мама привезла меня из санатория, и теперь заходит чуть не каждый вечер. Я еще ни разу не видел его побритым. Он вваливается в нашу комнату до самых глаз заросший колючей щетиной, и от него удушливо пахнет потом. Он гремит тяжелыми сапогами по чисто вымытым половицам и говорит тоненьким бабьим голоском. Раньше я совсем не замечал этого, теперь, когда он говорит, у меня начинает звенеть в ушах. Откуда у взрослого мужчины такой противный, визгливый голос?

Меня он называет Александром, как будто мне двадцать лет. «Ты, Александр, опять отворачиваешься, — тянет он, и глаза у него становятся маленькими, как щелочки, они буравят мне спину. — Смири, смири гордыню-то свою. Все под богом ходим, души наши и животы в руках его. Вот пожелает господь — и сотворит чудо: оживут ноги твои. Ты молись ему, с открытой душой молись».

И зачем-то потирает большие, как лопаты, руки.

С каким наслаждением запустил бы я еще одной банкой с компотом или чем-нибудь потяжелее в его противную рожу с отвисшей, мокрой губой. Ведь это из-за него мама вовремя не вызвала врачей, когда я заболел, забрала меня из санатория, не приносит книг, хотя мне так скучно по целым дням лежать одному! Но он — не тетка Серафима. Если я брошу в него банкой, он убьет меня, я это знаю точно. И все-таки когда-нибудь я непременно решусь: запущу в него чем-нибудь изо всех сил.

Дядя Петя сидит с мамой за столом под розовым абажуром с тяжелыми кистями и, посапывая, отхлебывает с блюдечка чай. Блюдечко он держит на растопыренных пальцах с обломанными грязными ногтями и говорит, как всегда, об одном и том же: что люди перестали верить в бога, а потому вот и ниспослал он на них всякие страшные болезни вроде рака и паралича. Что вообще скоро придет конец света, и каждому надо теперь подумать о спасении своей души. Мама слушает его, уставившись в нетронутый стакан, и у нее поджимаются губы, и яснее, чем всегда, проступают морщинки у глаз. Под тоненький дяди Петин голосок хочется спать, но я приподнимаюсь и перебиваю его:

— Чепуха это все, — насмешливо говорю я. — Выдумки. Вот ведь делают сейчас прививки против полиомиелита, и почти никто им не болеет. Вакцину такую ученые нашли. Ученые, а не бог.

Торопясь и волнуясь, я рассказываю ему о том, о чем сам десятки раз слышал в больнице и санатории. Об американских ученых Джонасе Солксе и Альберте Себине. О русском профессоре Михаиле Петровиче Чумакове. Они первыми начали искать вакцину от страшных вирусов полиомиелита, которые вызывают у детей паралич.

Дядя Петя сидит насупившись и, прихлебывая чай, слушает мой рассказ.

Я рассказываю, как в 1956 году в нашей стране был создан институт по изучению полиомиелита — этой тяжелой болезнью начали болеть дети Риги, Алма-Аты, Караганды. Советские ученые во главе с профессором Михаилом Петровичем Чумаковым несколько лет искали вакцину, которая могла бы надежно защитить детей, и вместе с американскими учеными нашли ее.

— А теперь, — с торжеством говорю я, — детям дают белые, голубые и розовые горошины, сладкие, как конфеты. В них запрятана вакцина, которая убивает вирусы полиомиелита. Понятно? И если бы я успел принять три такие конфеты, я бы никогда не заболел. Вот так-то, дядя Петя. И уж если надо на кого-нибудь молиться, так на ученых, — насмешливо заканчиваю я. — Только они не разрешат, пожалуй, на себя молиться, они ведь неверующие!

— На ученых, говоришь?

Дядя Петя ставит на стол блюдечко и вытирает тыльной стороной ладони рот.

— А почему же эти ученые тебя не вылечили? Что, молчишь? Сопляк ты еще, вот что, и не разумеешь ничего. Драть бы тебя на добрый толк надо, да вот мать не позволяет.

— Драть? — зло говорю я. — Сами, небось, твердите: «Люби ближнего своего, как самого себя», а меня — драть… Хороша любовь, нечего сказать.

Он бычится на меня из-под сведенных на переносице косматых бровей, потом тяжело поворачивается к матери.

— В страхе сына, Анюта, расти, балованный он у тебя, — комаром звенит тоненький голосок. — Не зря его господь наказал.

Мама с готовностью кивает и испуганно просит меня замолчать. Мне становится противно. Сжав зубы, я снова отворачиваюсь к стене. Разве его в чем-нибудь переубедишь!

Посидев час-полтора, дядя Петя уходил. Мама шла его провожать, а я торопливо открывал окно. Вместе с тополиными ветвями в комнату врывался свежий ветер, и мне становилось легче дышать.

Хлопала дверь, входила мама. Она садилась ко мне на кровать и, закрыв лицо руками, чуть слышно причитала:

— Сашенька, ластонька моя! Ну потерпи ты его, сынок, он ведь добра тебе желает. Сегодня опять говорил, какая-то пророчица исцелила от паралича мальчонку, изгнала из него сатану. — И с тоскливой надеждой добавляла: — Господи, а может, и правда? Да я не то богу — черту душу продала бы, чтобы тебя на ногах увидеть. — И, спохватившись, бормотала: — Тьфу, тьфу, грешная, что говорю-то…

И торопливо гладила меня по голове, по щеке мягкой горячей рукой.

Я прижимался к этой руке и засыпал. Эх, мама, мама! Нет, уж если профессор Сокольский мне не поможет, то ни на бога, ни на черта, ни на дядю Петю со всеми его пророчицами мне надеяться нечего.

Наши соседи

Тетя Таня зовет дядю Егора — «усатый».

— Усатый, — басом кричит она из кухни, — накрывай на стол, обедать будем.

И дядя Егор послушно начинает бренчать ложками и ножами.

Сколько я его помню, он всегда с усами, они у него большие и пушистые. Усы свисают к самому подбородку, и, когда дядя Егор задумывается, он тихонько покусывает их порыжевшие от табака кончики крупными желтыми зубами.

Когда-то дядя Егор жил через дорогу от нас в стареньком домике с двумя окнами, которые глядели в палисадник. В палисаднике росли цветы: высокие густые кусты белой сирени, тюльпаны, астры. По вечерам, вернувшись с работы, дядя Егор возился в цветнике с лопатой или лейкой, и мы, все ребятишки улицы, приходили ему помогать. Потому что он никогда никому не жалел цветов, как тетка Серафима. Теперь-то я понимаю, что мы ему больше мешали, чем помогали, но он не кричал на нас, а, наоборот, каждому находил дело: одним поручал носить воду, другим — рыхлить землю, третьим — подкрашивать низенький заборчик, который отделял палисадник от дороги. И всем было интересно.

А еще мы любили дядю Егора за то, что он мастерил нам игрушки. После того как работа в цветнике заканчивалась, он делал нам машины, планеры, самокаты. Мы подавали ему нож, молоток, гвозди и, затаив дыхание, следили за тем, как обыкновенные дощечки превращаются в его руках в замечательные вещи, которые он дарил нам, как добрый сказочный волшебник.

Однажды, когда я еще не учился в школе, помню, целый день шел дождь. К вечеру прояснилось, по нашей улице бежали веселые ручьи. Дядя Егор сделал нам водяную мельницу. Мы перегородили ручей плотиной и установили мельницу. Вода ударила в лопасти колеса, оно начало крутиться, и мы, промокшие, перемазанные, хлопали от радости в ладоши, как будто сидели в цирке.

Дядя Егор и тетя Таня часто заходили к нам, особенно после того, как мама подружилась с теткой Серафимой. Они приглашали маму в кино, в театр, подолгу разговаривали с ней. А незадолго до моего возвращения домой дядя Егор получил новую трехкомнатную квартиру. И он предложил маме перебраться к ним и занять самую большую, самую светлую комнату.

— Зачем нам такие хоромы на троих? Вместе веселее будет.

Мама сначала упиралась, не хотела переезжать, но наша старая квартира была совсем плохой, сырой и темной, а все врачи в один голос говорили, что мне нужно много солнца и света. И мама согласилась. Я приехал уже прямо сюда.

Кроме мамы да моей бывшей учительницы, дядя Егор был единственным человеком, которого я вспоминал в санатории. Я сразу узнал его. Увидел, как, он покусывает свои усы, и узнал. И вспомнил все — цветы, игрушки, водяную мельницу. И обрадовался, что теперь мы будем жить вместе с ним.

Дядя Егор называет себя «потомственным пролетарием». Он работает слесарем-инструментальщиком на мотовелозаводе. И отец его там когда-то работал. Правда, тогда еще завода не было, а были маленькие ремонтные мастерские. И сын дяди Егора Ленька тоже там работает, и тетя Таня. Обо всем этом «усатый» рассказал мне в первый же вечер, когда я приехал домой. Он сидел на краешке моей кровати, а говорил так громко, будто был за полкилометра. Иногда в комнату заглядывала тетя Таня и грозно тянула: «Его-о-р!» Тогда он весело улыбался и шепотом объяснял:

— Привычка, брат. В цеху шумно, вот и гремлю я, как иерихонская труба. А Татьяна Семеновна, — он смешливо косился на дверь, — она этого не любит.

Но шептать дяде Егору моментально надоедало, и он снова начинал грохотать. Мне это нравилось: раньше дядя Егор никогда не говорил мне о своей работе, и вообще вокруг меня почему-то больше говорили тихонько. А что такое «иерихонская труба», я не знал, но решил, что это какая-то особенно зычная труба.

Рассказывал дядя Егор о заводе, о разных марках мотоциклов и велосипедов, которые там делают, а потом — о войне, о партизанском отряде, в котором сражался, о танковой бригаде, с которой после соединения с частями Советской Армии освобождал Прагу. Я очень устал с дороги, но все-таки слушать его было так интересно, что совсем не хотелось спать. Назавтра он притащил мне целый ящик всяких инструментов: пилочки, лобзик, отвертки, стамески, угольники и несколько кусков фанеры.

— Вот, занимайся, — сказал он, покусывая усы. — Времени у тебя много, а книгами мать тебя, вижу, не очень балует. Да и вредно весь день читать-то. Надо, брат, чтобы у человека не только голова, — он покрутил своей головой, — но и руки работали. Во, смотри! — И он протянул мне большие тяжелые руки с въевшейся в них металлической пылью. Обе мои руки свободно поместились в одной ладони. Она была твердой и бугристой, а длинные цепкие пальцы все были иссечены морщинками. И мне почему-то стало стыдно, что мои руки мягкие и пухлые, как у девчонки. Я торопливо отдернул их. К счастью, дядя Егор этого не заметил.

— Я этими руками что хочешь сделаю, — улыбаясь в усы, весело говорил он. — Не веришь? Честное слово. Любой инструмент сделать? Сделаю. Опять же по плотницкому делу или столярному? Тоже могу. Машину отремонтировать или, скажем, часы? И это делали. Вот только электричества боюсь, — рассмеялся он. — Я еще мальцом был, пальцы в патрон сунул. Ну, меня как тряхануло, с тех пор и боюсь его, электричества. Пробка перегорит — и то жду, пока Ленька поставит. Вот так-то, брат. Руки у человека, скажу я тебе, это штука важная. После головы первое место занимают.

В это время из кухни опять доносится грозный бас тети Тани:

— Мели, Емеля, твоя неделя! Оставил бы ребенка в покое. Совсем задуришь ему голову своими рассказами.

Дядя Егор замолкает и делает страшные глаза. Потом вдруг озорно подмигивает мне и мы оба беззвучно хохочем.

— Ты не бойся, Сашка, — шепчет он мне таким страшным шепотом, что слышно, наверно, во всем нашем четырехэтажном доме. — Тетя Таня, она, брат, не злая. Она больше так ворчит, для порядка. Генерал. Любит, чтобы во всем полная дисциплина была.

Дверь распахивается, и в комнату входит тетя Таня. В руках у нее целая тарелка румяных пирожков. Она свирепо смотрит на хохочущего дядю Егора, а потом и сама улыбается. И от этой улыбки в нашей комнате становится еще светлее и радостнее.

— Вот я тебе сейчас задам — «генерал», — передразнивает она дядю Егора и протягивает мне тарелку. — На, ешь, Сашок, свеженькие.

Голос у нее густой, гулкий, действительно генеральский. Интересно, как бы она разговаривала, если бы поработала в цеху дяди Егора? И каково ей разговаривать у себя в конструкторском бюро, где всегда, наверно, стоит такая тишина!

Я уже и сам знаю, что, несмотря на свой грозный вид, тетя Таня очень добрая и ласковая. Когда мама, дядя Егор и Ленька уходят на работу, она еще остается дома и до десяти возится на кухне с обедом, или стирает, или бегает по магазинам. Ко мне заходит по нескольку раз за утро: разогреет завтрак, поправит подушку или просто так станет, облокотившись на спинку кровати, и смотрит на меня. Глаза у нее большие и как будто выгоревшие — никак не пойму, какого они цвета. Иногда она просит меня поиграть, и сама достает из футляра гармошку и обтирает ее передником. И я тихонько играю, а она этим же передником вытирает глаза.

Я знаю, почему она плачет. Старший сын дяди Егора и тети Тани — Андрюша — служил в армии. Года два назад, когда я лежал в санатории, он погиб, обезвреживая склад с боеприпасами, которые оставили во время войны фашисты в каком-то городе на Днепре. Дядя Егор сам показывал мне газету, где был напечатан Указ о награждении Андрюши посмертно орденом Красной Звезды.

Андрюша хорошо играл на баяне. Этот баян и сейчас стоит у тети Тани на столике. И я понимаю, почему она часто просит меня играть, и играю, хотя порой мне становится так тоскливо, что хочется поломать свою гармошку. Я видел Андрюшу давно, почти пять лет назад, но хорошо помню, как вместе с дядей Егором и ребятишками с нашей улицы он сажал в палисаднике цветы, как играл по вечерам на баяне, как всегда толпились вокруг него парни и девушки. Я горжусь им, он был настоящим человеком.

Тетя Таня насухо вытирает краешком передника глаза и кладет руку на меха моей гармошки. А через полчаса она уходит на работу — высокая, полная и седая. Совсем седая, хотя я знаю, что ей еще нет пятидесяти. Мама говорила, что поседела она за несколько дней, после смерти Андрея.

А еще говорила, что Ленька очень похож на Андрюшу. Он в прошлом году окончил школу и работает вместе с дядей Егором, только на карусельном станке. Я думаю, что Ленька тоже настоящий человек и на месте Андрюши он не сробел бы.

Буду учиться!

Приближалось первое сентября. В санатории в этот день начинались занятия. Учителя приходили к нам в палату, к кроватям на специальных шарнирах прилаживались большие наклонные доски. На них можно было читать и писать. Чернильница ставилась рядышком, на стуле. И мы чувствовали себя совсем как тысячи других ребят, которые отправлялись в это утро на уроки.

А в этом году я не буду учиться. И вообще, наверно, не буду.

Первого сентября в школу побежит рыжий футболист со всей своей командой. И побегут все ребята и девочки по всей стране. А я останусь дома. И в «Пионерской зорьке» будут рассказывать про уроки, а я не услышу этой передачи, потому что и в новой квартире дядя Петя оборвал розетку, и у нас нет радио. И этот день, 1 сентября, будет самым тоскливым днем в моей жизни.

Я медленно считаю в календаре листки. Нахожу сентябрь. Первое число. Интересно, почему его не печатают красной краской, как другие праздники? Ведь для всех ребят это праздник. А для меня — нет. Я вырываю из календаря листок и рву его мелко-мелко. И выбрасываю за окно. Ветер подхватывает бумажки и уносит их далеко-далеко, на пустырь, но несколько клочков запутываются в листьях тополя. Ну и пусть. Пройдет дождь и смоет. И первого сентября не будет. Сразу второе. И, может, от этого мне будет немножко легче.

Настроение у меня совсем кислое. Я плохо ем — ничего не лезет в горло. Даже пирожки тети Тани, которые всегда сами тают во рту. А тут еще профессор Сокольский не приезжает. Сейчас он работает на острове Хоккайдо вместе с другими советскими врачами. Мне об этом прочитал в газете дядя Егор. Прочитал с такой гордостью, как будто это не профессор Сокольский, а он сам воюет со страшной болезнью и побеждает ее. Пусть побеждает, я могу обождать. Я так и скажу профессору Сокольскому, когда он приедет, что совсем-совсем не обижаюсь, что мне пришлось его так долго ждать.

Мама просто извелась. По утрам она встает с головной болью, а под глазами у нее синие круги. И что хуже всего — дядя Петя зачастил, и по вечерам они допоздна сидят за евангелием, читают по очереди и рассуждают о боге.

Дядя Егор и тетя Таня не любят дядю Петю, как и я. Когда он появляется, на кухне сразу же замолкают разговоры и тетя Таня уходит в свою комнату. А назавтра она горячим шепотом убеждает маму:

— И чего только он привязался к тебе, Анюта? Гони ты его прочь, пока не поздно. Скользкий он человек, нехороший. Никогда в глаза прямо не посмотрит, все в сторону. Ведь в беду он тебя втянул, Анюта, неужто не видишь?! Я их, святош этих, знаю: раз такой мужик о боге вспомнил, значит, не один грех у него на душе.

— Да что вы, Татьяна Семеновна, — слабо оправдывается мама. — И ничего тут особенного нету. Ну, приходит человек, так ведь не выставишь его на улицу. Посидит, чайку попьет и уйдет. А что верующий он, так это вы не троньте. У всякого своя вера: у вас — своя, а у нас — своя. А какая из них истинная, один только господь знает.

Тетя Таня с размаху швыряет на плиту сковородку и уже не шепчет, а басит:

— Задурили тебе голову сектанты, совсем света белого не видишь. Извини, краем уха слышала, какие вы речи ведете. Страшные они люди, Анюта, загубят они тебя. Ни за грош загубят. А ты ведь молодая, вся жизнь у тебя впереди. Сына хоть пожалей, если себя не жалко. Худо ведь мальчонке разговоры ваши слушать. Отравите вы его. И так ведь уже искалечили Сашку, забыла разве?!

Мама не отвечает. Она входит в комнату, глаза у нее сухие, и губы туго поджаты. Я приподнимаюсь на локте и говорю ей:

— А ведь права тетя Таня. Прогони его, мамка, милая! Прогони! Ну зачем он тебе? Знаешь, как мне по вечерам без тебя скучно!

— Цыц ты! — резко кричит мать, и голос у нее незнакомый и грубый. — Не лезь куда не просят, щенок!

Она валится на кровать, зарывается лицом в подушку, и плечи ее начинают мелко-мелко трястись.

Я поворачиваюсь к стене.

Так приближается первое сентября.

Мама об этом дне не говорит.

Молчу и я.

Вечером 29 августа к, нам зашли дядя; Егор и Ленька. Ленька только что вернулся с работы и даже не успел переодеться. Он был в синем комбинезоне и клетчатой рубахе, а на лбу у него чернел след от машинного масла.

Ленька тряхнул короткими выгоревшими волосами и спросил:

— У тебя как в этом году со школой будет, Сашка?

— А никак, — равнодушно ответил я. — Какая уж тут может быть школа.

И кивнул на свои ноги, прикрытые простыней.

— Ну, это ты брось, — возмутился Ленька. — Что значит «никак»? Тебе в какой надо? В седьмой?

— В седьмой, — неохотно ответил я.

— Вот и будем заниматься дома. Доску к кровати тебе батя приделает, чтоб писать можно было, мы с ним уже говорили. А программу за семь классов я как-нибудь осилю. Что, не веришь?

И широко улыбнулся.

— Верю, — хмуро ответил я. — Только все это, Леня, ни к чему.

— То есть как это «ни к чему»? — вступил в разговор дядя Егор. — Ленька дело говорит, ты его слушай. Помнишь, я о руках как говорил? А все-таки голову на первое место поставил. Вот он и возьмется за твою голову, а я за руки. И сделаем мы, брат, из тебя мирового человека.

И дядя Егор прикусил свой ус.

— А через пару недель приедет профессор Сокольский, и меня, наверно, в клинику положат, — неохотно ответил я. — И вся моя учеба полетит, как будто ее и не было. Так что уж лучше и не начинать.

— Чепуха, — улыбнулся Ленька. — Никуда она не полетит. Начнем.

— Нет, не начнете, — резко поднимается с дивана мама. — Нечего мальчишке голову забивать. И без вашей школы проживем. Ему о душе думать надо, а не о школе.

— Вот как! — Дядя Егор распрямляется, становится даже как будто выше ростом и в упор смотрит на маму. — Ну, Анюта, знаешь, ты эти штучки брось! — грозно говорит он, раздувая усы. — Брось, понятно? Сама можешь хоть в бога верить, хоть в черта, а мальца мы тебе в обиду не дадим. Ему учиться надо. Разумеешь?

— Кто это «мы»? — вспыхивает мама. — Что это еще за хозяева над ним?

— Мы, советская власть, — чеканя каждое слово, говорит дядя Егор. — Нет такого закона, чтобы детей в секты вовлекать, жизнь им мутить. И не будет. И если тебе голову так заморочили, что ты ни о чем думать не хочешь, то мы о Сашке подумаем. А попробуешь ему учиться запретить, мы тебя, милая, быстро к порядку призовем. По всем советским законам. Ты это крепко запомни.

И он выходит, нервно покусывая ус. За ним, осторожно прикрыв дверь, выходит Ленька. Мама растерянно глядит им вслед.

Да, видно, здорово разозлился дядя Егор, если так резко заговорил с мамой. Раньше он с ней добрый был. Все о жизни толковал. Газеты приносил, радио сам починить брался, которое дядя Петя оборвал. Только мама его и слушать не хотела. Одно твердила: «У вас своя вера, у меня — своя». А теперь сразу притихла, как воды в рот набрала. Видно, надо было раньше ему с ней так вот поговорить — сурово да прямо. Может, ей бы это помогло. Сразу, небось, задумалась.

Я улыбаюсь, мне это нравится.

Назавтра Ленька притащил мне все учебники для седьмого класса, целую гору тетрадей и ручек. Дядя Егор на кухне оборудовал мастерскую — ладил доску, на которой я мог бы писать. Мама с ними не разговаривала. Она завернула в платок библию и ушла. Наверно, снова на моленье.

Я взял учебники и стал их рассматривать. Они были совсем новенькие и еще чуть-чуть вкусно пахли типографской краской. И мне так захотелось пойти завтра с ними в школу! Но все равно я был рад. Пусть дома, но и я начну учиться! По программе седьмого класса. Как все мои одногодки. Вот здорово!

Постукивая молотком и бормоча что-то про себя, дядя Егор прилаживал к моей кровати доску. Большие и такие на первый взгляд неуклюжие руки его были необычно проворны. Не глядя, он находил ими маленькие гайки, отвертку, клещи, наждачную бумагу. Он приделал рычаг, и доска стала подвижной; я мог легко придавать ей любой наклон. В ней была сделана жестяная держалка для чернильницы и для ручки, она легко снималась и устанавливалась, и когда я сказал, что у нас в санатории доски были гораздо хуже, дядя Егор довольно улыбнулся в усы и горделиво расправил их тыльной стороной ладони.

— Ну вот, Сашок, — сказал он, собирая инструменты, — дело сделано. Берись, брат, за науку. Очень, понимаешь, хочется нам, чтобы получился из тебя какой-нибудь профессор или там другой ученый человек. Скажем, доктор, например. Чтобы победил ты эту проклятую хворь, которая тебя к постели привязала, и всякую другую тоже.

Он вздохнул, ласково потрепал меня по плечу и ушел. А я еще долго не мог заснуть. Ворочался на постели и смотрел то на доску, приставленную к спинке кровати, то на стопку книг и тетрадей, темневшую на стуле, и думал о том, почему они так возятся со мной. Ведь никому из них: — ни тете Тане, ни дяде Егору, ни Леньке — я даже не родня. Мы всего-навсего их соседи. Они — наши соседи, а тетка Серафима — наша бывшая соседка. Только она хотела, чтобы я всем на свете перестал верить, чтобы ей одной верил. А они мне книги купили, тетради, о том, чтобы я учился дальше, думают. Они приходят ко мне и разговаривают со мной, как со взрослым, о самых разных делах — чужие люди, наши соседи. А чужие ли? Нет, не чужие. Это дядя Петя чужой. И тетка Серафима. А они — родные. Самые родные.

Рыжий и его команда

Утром я проснулся раньше всех и первым делом распахнул окно. Тополь тут же забрался ко мне, чтобы поздороваться. Ночью прошел дождь, и на его листьях блестели капельки воды. Они градом сыпанули мне на лицо, на простыню, и я засмеялся. Небо, наверно, выгорело за лето — оно было блеклым и далеким-далеким. Солнце в упор било по стеклам, вымытым дождем, и дробилось, и плавилось в них, и на них было больно смотреть.

На пустыре возле нашего дома деловито урчал экскаватор. Он с лязгом швырял в подходившие самосвалы землю, и они приседали под ее тяжестью. Я подумал, что футбольное поле пропало, скоро на его месте вырастет новый дом, такой, как наш, а может, еще больший, и мне стало обидно за рыжего нападающего. Ну где еще, как не на нашем пустыре, он сможет заколотить в чужие ворота два десятка голов, не выбив ни одного стекла! И где еще я смогу посмотреть из своего окна такую замечательную игру!

А вскоре я увидел рыжего и всю его команду. Ребята шли в школу. Мудрено было узнать в этих чистеньких мальчишках в новых костюмах, с новыми портфелями и яркими галстуками моих растрепанных, грязных футболистов. Где их подранные башмаки и выгоревшие за лето ковбойки! И шли они так чинно, так неторопливо, как будто весь мир сейчас с завистью смотрел на них из окон своих квартир. Если бы не огненно-рыжий хохол капитана, который, видно, даже сегодня не смогла взять никакая расческа, я бы просто не узнал в них тех самых ребят, которым я так мучительно завидовал все это время и чьи ошибки замечал лучше, чем самый строгий судья.

Но вот они увидели экскаватор и… Нет, это все-таки были они, футболисты с нашего пустыря! Куда девалась вся их выдержка, вся солидность! Они так припустили к машине, что только пыль закружилась. А уже через две минуты экскаваторщик, высунувшись из кабины, отчаянно ругал рыжего, который лез под самую стрелу. Но рыжий не унимался.

— Дяденька, — слышал я его жалобный голос. — Ну пустите в кабину! Хоть на минуточку.

— В школу опоздаешь, — орал экскаваторщик. — Еще чего выдумал — в кабину его пусти! А на Луну, случаем, не хочешь?

— Хочу, — под оглушительный хохот столпившихся шоферов кричал капитан. — Только еще ракета не готова. Сначала в кабину пустите!

— Да пусти ты его на секунду, Дмитрий, — вмешался пожилой шофер в соломенной шляпе. — Все равно ведь, паршивец, работать не даст. И в школу опоздает, и нас задержит. Знаю я ихнего брата, у самого двое таких растут: пристанут — не отвяжешься.

— Ладно, лезь, — махнув рукой, хмуро согласился экскаваторщик, и рыжий, швырнув ошеломленным ребятам портфель, спрыгнул в котлован. — Только больше никто не подходи, а то милиционера позову.

Рыжий одним прыжком залез, в кабину и положил руки на рычаги. Круглое лицо его сияло от радости, ребята, столпившиеся у котлована, с завистью смотрели на него.

Экскаваторщик чуть оттеснил капитана и потянул на себя рычаги. Ковш опустился и, с лязгом вгрызся в землю. Шофер в соломенной шляпе подал самосвал, и земля, перемешанная с битым кирпичом, с грохотом обрушилась в кузов.

— А теперь вылазь, — приказал экскаваторщик, когда самосвал был заполнен землей.

Рыжий неохотно выпрыгнул из кабины и, цепляясь за края ямы, вылез из котлована. И опять весело захохотали шоферы, и вся команда засмеялась вместе с ними. И было отчего. За одну минуту рыжий успел основательно вымазаться. Даже отсюда, из окна, я видел большое черное пятно на его тщательно отутюженных синих штанах. А про руки уже и говорить нечего. Но капитан все равно счастливо улыбался.

Шофер в соломенной шляпе вылез из кабины, смочил в бензине свой носовой платок и, что-то сердито ворча, стал оттирать рыжему пятно. А он вертелся у него в руках и не сводил глаз с экскаватора.

— После уроков, приду, — пообещал капитан, подхватив свой портфель.

— Попробуй только! — экскаваторщик показал ему вымазанный маслом кулак величиной с добрый кочан капусты. — В школу лучше беги, опоздаешь.

И ребята помчались в школу. Вскоре они исчезли за поворотом.

А я подумал о том, как, наверно, интересно дружить с этим самым неугомонным рыжим парнем. Вот бы у меня был такой друг!

Часов в двенадцать с работы пришел Леня. Он никогда не приходил на обед, вместе с дядей Егором обедал в заводской столовой, потому что от завода до дома добрых полчаса езды. Я думал, что Леня поест и мы начнем заниматься. Но вместо этого он долго плескался в ванной, а потом зашел ко мне в новом синем костюме, в белой рубашке с ярким галстуком.

— Куда это ты так нарядился? — спросил я.

— Да так, по делу, — уклончиво ответил он. — Ты, Сашок, не скучай, я скоро приду.

Легко ему сказать «не скучай». В окно мне уже смотреть надоело. Больше никто не просился к экскаваторщику в кабину, разве что редкие прохожие останавливались на минутку, чтобы посмотреть на его работу. И он работал, заставляя машины приседать под тяжестью земли, и они уходили одна за другой, натужно ревя моторами.

«Вот сейчас в школе прозвенел звонок, — думал я. — В седьмой класс вошла учительница географии. Все ребята встали, а она положила на стол журнал и сказала: «Сегодня, дети, мы с вами начнем изучать географию нашей великой Родины», — и повесила на стену карту».

Я взял в стопке учебник географии и раскрыл его. Затем раскрыл атлас. Положил их на доску, которую сделал дядя Егор. Начал читать.

Читал я долго — час, если не больше. Прочел, наверно, уроков на пять вперед. И вдруг в коридоре услышал какой-то топот. Я поднял голову. В нашу комнату входил Ленька. За его спиной в дверях теснились… рыжий и его команда.

Мне показалось, что внутри у меня что-то оборвалось. Я приподнялся на кровати. Рыжий уже вышел из-за Ленькиной спины. Он подошел ко мне, протянул руку, перемазанную маслом и чернилами, и сказал:

— Здравствуй. Меня зовут Венька. Я председатель совета отряда 7-го «А» класса. А это, — кивнул он на вошедших в комнату пионеров, — наши ребята.

— Здравствуй, — ответил я и сжал его руку. — Здравствуйте, — сказал я ребятам и облизнул пересохшие губы. — Меня зовут Сашей.

Хороший день

Я быстро познакомился с ребятами и спустя несколько минут уже знал их всех по именам. Они уселись на стульях и на диване, Веньке места не хватило. Пока Леня ходил на кухню за табуреткой, он удобно устроился рядом со мной на подоконнике и свесил ноги.

— А я сегодня на экскаваторе работал, — прищелкнув языком, сказал он.

— Видел, — улыбнулся я.

Все дружно захохотали. Венька выглянул в окно, затем посмотрел на меня и, видимо, тут же прикинув, что я действительно все мог наблюдать, покраснел.

— Ну ладно, — протянул он. — Не работал, а только в кабине посидел. Но Дмитрий Иванович сказал, что научит меня. Честное слово! Я после уроков по его поручению в магазин за газировкой бегал. Мы с ним теперь друзья.

Венька соскочил с подоконника и забегал по комнате. Он вообще не мог сидеть на одном месте.

— Так ты, может, и как мы в футбол играли, видел?

Я кивнул.

— Ничего?

— Здорово!

— А теперь нам играть негде, — с грустью сказал Венька. — Во дворах цветы, беседки, деревья… Придется ходить в парк Горького, там футбольное поле есть. Как ты думаешь, разрешат нам там играть?

— Не знаю, — уклончиво ответил я. — Может, и разрешат.

— Ладно, футболист, — перебила его Тома Яковцева. — Ты сейчас как начнешь о стадионе, до вечера не кончишь. А Саше еще заниматься нужно. И нам тоже.

Она откинула за плечи коротенькие желтые, как солома, косички с белыми бантами и подошла к моей кровати.

— Ты теперь будешь в нашем 7-ом «А», — сказала она и добродушно улыбнулась. — В моем звене. Ты пионер?

— Пионер, — ответил я. — Только галстука у меня нет.

В пионеры меня приняли в третьем классе. Когда я в расстегнутом пальто, из-под которого выбивался новенький красный галстук, который мне повязали на торжественном сборе, прибежал домой, мама совсем не обрадовалась. Она сказала, что галстук — это «петля антихриста», и велела мне тут же его снять. А когда я не послушался, она отлупила меня, забрала галстук и спрятала в шкаф под замок.

Помню, весь вечер проплакал я от горькой обиды. Я ведь так радовался тогда на линейке, что стал пионером! Так спешил домой! А завтра все придут в класс в галстуках, только у меня галстука не будет. И все удивятся, и спросят: почему? А что я им отвечу? Что галстук — это «петля антихриста»? Да ребята меня просто на смех поднимут!

Ночью, когда мама заснула, я на цыпочках подошел к ее кровати и вытащил из-под подушки ключи. Сердце у меня стучало так сильно, что я просто понять не могу, как она не проснулась от этого стука. Но, к счастью, она спала крепко. Стараясь не скрипнуть дверцей, я достал из шкафа галстук и спрятал его в портфель между книгами, а ключи положил на место.

Мама не заметила пропажи. А может, заметила, но промолчала. Во всяком случае, с тех пор по дороге в школу я каждый раз забегал в какой-нибудь подъезд и, оглядываясь, завязывал галстук. А после уроков снимал и снова прятал. В школе никто ни о чем не догадывался, а мама была довольна.

Когда меня забрали в больницу, галстук так и остался в портфеле. Он исчез вместе со всеми моими книгами.

…Я не рассказал об этом ребятам: ведь мы только-только познакомились. Я просто повторил:

— У меня нет галстука.

— Это не беда, — сказал Венька. Он быстро снял с шеи свой галстук. — Ну-ка, приподнимись.

Я приподнялся и застегнул верхнюю пуговицу рубашки. Венька ловко повязал мне галстук и отложил воротничок. И широко улыбнулся.

— А как же я буду пионером вашего звена? — растерянно спросил я, поглаживая галстук. — Я ведь…

— Очень просто, — перебил меня Венька. — Мы сами будем к тебе приходить. И сбор здесь проведем, и еще что-нибудь придумаем. Правда, Тома?

— Правда. А потом ты поправишься. И придешь к нам в школу. В 7-ой «А». Договорились?

В комнату заглянула тетя Таня. Ребята встали.

— А-а, у тебя гости, — сказала она. — Ну, сидите, я вам сейчас чайку сготовлю.

И вышла.

Венька бегал по комнате, пока не увидел гармошку.

— Играешь? — спросил он.

— Немножко…

— Ну-ка, сыграй.

Я сыграл «Картошку», потом «Барабанщика».

— Здорово! — воскликнул Венька. — Вот, ребята, у нас наконец и своя музыка есть. Хватит 7-му «Б» задаваться. Теперь мы им докажем!

— И что ты им докажешь? — улыбнулся Алеша Вересов. Он сидел на краешке дивана, сложив на коленях длинные руки, высокий, почти на голову выше Веньки, загорелый, в белой рубашке с короткими рукавами. — Всегда тебе, Вень, кому-нибудь что-то доказывать надо. Ты его не слушай, очень уж он у нас беспокойный, — повернулся Алеша ко мне. — Музыка нам действительно нужна. Один Генка Козлов на пианино играет, да и того не допросишься. Захочешь — будешь играть, а доказывать здесь нечего. — Он достал из портфеля дневник. — Слушай, ты в алгебре силен?

Я пожал плечами:

— А что?

— Нам Григорий Яковлевич примеры тут задал. Я над ними все перемены просидел — и ни в зуб. Давай вместе посмотрим.

Тома уступила Алеше стул возле меня, я потянул рычаг, и над кроватью пологим углом поднялась доска. Мы положили задачник и начали смотреть пример.

— А вы тоже занимайтесь, — повернулся к ребятам Алеша. — Можно им за стол сесть?

— Конечно, — спохватился я. — Садитесь.

Венька, Тома, Генка Козлов и Слава Кирильчик уселись вокруг стола и разложили на нем учебники и тетради. В комнате стало тихо. Только за окном гудел экскаватор, с лязгом вгрызаясь в землю, да ревели моторы самосвалов.

Примеры были совсем не сложные. Я даже искоса посмотрел на Алешу: уж не смеется ли он надо мной? Но Алеша не смеялся. Он впился глазами в книгу и беззвучно шевелил губами.

Леня уже давно оставил нас, тетя Таня давно перестала греметь на кухне. В приоткрытую дверь я видел, как она на цыпочках прошла в свою комнату. Я быстро набросал решение и заглянул в ответ. Сошлось. Алеша тоже что-то торопливо чиркал карандашом.

— Уже? — шепотом спросил он, перехватив мой взгляд.

Я протянул ему листок. Смешно вздернув брови, он просмотрел его и хлопнул себя ладошкой по колену.

— Правильно! А я вот где напутал. Вместо плюса поставил минус. Ну и путаник. Ладно, давай переписывать начисто.

Я взял из стопки верхнюю тетрадку и потянулся к Алешиной:

— Дай-ка твою.

Он подал.

Тогда я взял ручку и на обложке своей тетради аккуратно вывел, как у Алеши: «По алгебре ученика 7-го класса «А» Александра Щербинина».

В эту минуту я действительно чувствовал себя учеником 7-го «А» класса.

Потом тетя Таня принесла чай и печенье, и Венька рассказывал мне о нашем отряде.

— Ребята у нас мировые, ты не думай. Вот Алеша, например… — Венька скорчил забавную рожу. — Архимед! И, между прочим, первый ворчун во всей школе. Как начнет критику на все наводить — только держись.

Алеша добродушно показал Веньке из-под стола кулак, и Венька тут же перешел к Славе. От неожиданности тот даже поперхнулся чаем.

— Слава — наш лучший вратарь. Из ста мячей пропускает от силы девяносто девять. А еще он пионер-инструктор по электровыжиганию. Слава, ты Сашку выжигать научишь?

— Научу, — с достоинством ответил смущенный Слава и отодвинул пустую чашку. — Завтра электровыжигатель принесу, фанеры и научу. Хочешь, присоединяйся к нам.

— Не хочу. Я сейчас учусь по проволоке ходить. И еще экскаватор. Куда уж мне выжиганием заниматься! — притворно вздохнул Венька.

— Это верно, — засмеялся Слава. — Тут, брат, терпение нужно, а у тебя его кот наплакал.

А Венька не унимался. Он рассказал мне обо всем классе, да так, что я, казалось, своими глазами видел, как Гриша Скворцов строит модель подводной лодки, которая под воду ушла, но назад не всплыла, как Лена Черноусик, когда 7-й «Б» перегнал наш отряд по сбору металлолома, притащила в школу два керогаза и новенький медный таз. В тазу бабушка варила варенье, его пришлось вернуть, и все об этом очень жалели — сколько уплыло прекрасного цветного металла. И Сенька Григорьев в тот день как бы побывал в нашей комнате, хотя увидел я его только через три дня. Но он точно таким и оказался, каким я представлял его по Венькиному рассказу, — толстым, лохматым и очень добродушным.

Ребята ушли только к вечеру. Экскаваторщик уже окончил работу, и машина его стояла в глубокой яме, мирно положив железную пасть на рыжую землю.

— Так ты и не побывал сегодня еще раз на экскаваторе, — задумчиво сказал я Веньке, глянув в окно.

— Ничего, побываю завтра, — весело тряхнул он огненно-рыжим чубом. — Экскаватор от меня не уйдёт. Понимаешь, я решил непременно научиться на нем работать. Непременно…

Ребята долго жали мне руки, и вскоре их шаги уже затихли в подъезде. Приподнявшись, я видел, как они остановились у парадного, а затем разошлись в разные стороны. Венька с Алешей пошли вместе.

Они ушли, а я снова остался один. Мне еще нужно было прочесть параграф из истории, но я решил это сделать попозже. Я закрыл глаза и представил себе всех, кто у меня был, — Веньку, и Генку, и Алешу, и Тому, и Славу. Я мысленно рассадил их на те места, где они сидели, а Веньку устроил рядом с кроватью, на подоконнике. Я вспомнил, как боялся этого дня — первого сентября, как вырвал из календаря листок, чтобы забыть о нем, и улыбнулся. Хороший день, ну просто замечательный день! И мне захотелось поблагодарить Леньку, который отпросился с работы и все это так здорово придумал. Но его не было дома. Тетя Таня сказала, что он ушел отрабатывать в ночную смену.

Пришла мама. С порога она внимательно посмотрела на меня и, кивнув на галстук, строго сказала:

— Это еще что такое?

— Пионерский галстук, — ответил я. — Видишь ли, мама, у меня праздник. — Я приподнялся и погладил галстук. — Сегодня первое сентября. И я стал пионером первого звена и учеником 7-го «А» класса. И ты только не проси — я галстук все равно не сниму. Никогда.

Мама прикусила губу, швырнула на диван сумку и вышла на кухню. А я гладил струящийся шелк Венькиного, вернее, теперь уже моего галстука, заботливо отглаженного сегодня утром, и на душе у меня было легко и спокойно.

Самое главное

Из медицинского института позвонили маме на фабрику и сказали, что вернулся профессор Сокольский. Он приедет к нам завтра в пять — в институт меня везти не нужно.

Назавтра мама не пошла на работу, ее отпустили. Она помыла пол, постелила свежую скатерть, сменила салфетки и занавески, и наша комната просто заблестела.

День тянулся медленно, как будто время остановилось. Я даже не мог открыть окна — по стеклам хлестал дождь. Это был осенний дождь, холодный и мелкий, и я думал, что тополю под ним сейчас, наверно, очень зябко и неуютно. Вон даже желтые листочки на ветвях появились. Раз, два, три, четыре… Пока еще немного. Но с каждым днем их будет все больше и больше, а однажды я проснусь, и тополь постучит мне в окно не мягкими и зелеными ладошками, а черными озябшими пальцами. И я не смогу погладить их, потому что за окном будет зима.

А в котловане по-прежнему шла работа. Экскаватор аккуратно укладывал в кузова самосвалов горы земли, и машины медленно выбирались из ямы по скользкой и липкой каше. Время от времени какой-нибудь самосвал застревал. Тогда шоферы выскакивали под дождь и вытаскивали его на буксире. И, мокрые, грязные, забирались назад в кабины.

На душе у меня было тревожно и как-то муторно. У мамы — тоже. Она сидела на диване и молча смотрела на меня. Но я был готов поспорить на что угодно, — она меня не видит. Какое-то шитье, кажется рубашка, лежало у нее на коленях, но она уже давно про него забыла.

О чем она думала? Конечно, о том же, о чем и я. Что вот приедет сейчас профессор, осмотрит меня, выслушает и молча покачает головой. И тогда уже не останется никаких надежд, что я когда-нибудь встану на ноги, буду бегать по двору, ходить с ребятами в походы, купаться в прохладной реке. И мама всю жизнь будет поправлять мне простыни и подавать еду. И в глубине души жалеть о том, что когда-то не вызвала ко мне врача, — может, тогда бы все было по-иному, — а только молилась, молилась… Я уверен, что она и теперь жалеет об этом, несмотря на то что была в институте только один раз, когда мы приехали: отнесла всякие медицинские справки и решила, что там обо мне забудут. Но там не забыли. И она, видно, рада этому, иначе чего бы осталась дома и так вздрагивала всякий раз, когда в подъезде хлопала дверь.

А может, он скажет совсем другое, этот профессор, который спасал от полиомиелита японских детей! Какой он? Наверно, старый и лысый. Профессора все старые и лысые. А еще бывают старые и седые. И носят очки с золотыми дужками. Когда они их снимают, на переносице остается выдавленное красное колечко. А пальцы у них длинные и холодные. Прикоснется — и тут же вздрагиваешь. Словно током дернет.

Да-а… А дождь все идет и идет. На черном блестящем тротуаре подпрыгивают высокие фонтанчики. А пузырей нет. Пузыри вскипают весной, когда дождь теплый и крупный. Земля в котловане раскисла, и самосвалы совсем выбиваются из сил. Мне их так жалко, что, кажется, если б мог, я выбежал бы сейчас и подталкивал их плечом, чтоб они быстрей выбирались на дорогу. А экскаватор ничего, ползает на своих гусеницах, и ему, наверно, все равно — идет дождь или светит солнце. Замечательная: машина, недаром Венька так мечтает научиться на ней работать!

А вдруг профессор Сокольский не приедет? Стоит ему тащиться в такую погоду! Даже если в машине, и то, пока вбежишь в подъезд, вымокнуть успеешь. Да и где это видано, чтобы профессора к больным домой ездили?

Раздается резкий звонок. Я вздрагиваю и смотрю на часы. Еще только два, это не профессор. Но кто же?

В комнату входит Венька. Он останавливается у порога, и тут же у его ног образуется лужица. На нем нет сухой нитки. Рыжие волосы слиплись и шапкой надвинулись на глаза, они кажутся черными.

— Тетя Нюра, дайте, пожалуйста, тряпку, я подотру, — жалобно сморщив нос, говорит он и звонко чихает. — Здравствуйте!

Мама подбежала к Веньке и начала стаскивать с него мокрую куртку.

— И как это ты в такой дождь решился, — сердито ворчит она. — Добрые люди по домам сидят, одному тебе покоя нет. Так ведь и воспаление легких схлопотать недолго.

Мама уже знакома с Венькой и считает его шалопутом и сорвиголовой. Она вообще недолюбливает моих товарищей: ведь это они принесли мне галстук, книги, рассказывают новые кинофильмы. Мама говорит, что за это бог не пошлет мне исцеления. Но ребят она не трогает: должно быть, подействовала угроза дяди Егора. Просто, застав их у нас, садится на диван и угрюмо смотрит. От этого взгляда всем нам становится не по себе, и ребята начинают смущенно прощаться. Что ж такое случилось сегодня с моей мамой, как это она заговорила с Венькой? Пусть сердито, но заговорила, встала со своего места, подошла к нему… Может, и она обрадовалась его приходу — очень уж тяжело нам молча ждать Сокольского.

Но Венька как будто не замечает в ней этой перемены.

Ох и притвора!..

— Я дождя не боюсь, — улыбается он, а зубы у него мелко постукивают от холода. — Я, тетя Нюра, здоровый. — И он гулко хлопает себя по груди. — А прийти к вам мне нужно было обязательно. Сегодня по алгебре новый материал объясняли, вот мы с Сашкой и разберемся.

И он лукаво подмигивает мне.

— А то завтра не смогли бы разобраться, — уже совсем несердито говорит мама и достает из шкафа мою рубашку и штаны. — Иди-ка на кухню переоденься. Я сама подотру, — одними глазами улыбается она: очень уж огорченно глядит Венька на огромную черную лужу, которая растеклась по чисто вымытому полу.

Спустя несколько минут Венька возвращается. Моя рубашка ему великовата, и я вижу, что у нашего председателя совсем не такие широкие, как мне всегда казалось, плечи, а шея так и вовсе тонкая.

Мама уходит на кухню, чтобы разложить на батарее Венькину одежду, а я, кивнув на окно, спрашиваю:

— Слушай, а ведь на самом деле можно было переждать дождь…

— Ха, — отвечает Венька. — А если он не перестанет до самой ночи?

— Ну и что? Не пришел бы сегодня, и дело с концом.

Улыбка исчезает с Венькиного лица.

— Как это «не пришел бы»? — недоуменно говорит он. — Я ведь ребятам сказал, что буду у тебя. Алешке или Томке идти куда дальше: мы с тобой почти соседи.

— Подумаешь, — возражаю я. — «Сказал…» А если бы сейчас не дождь, а метель была? И мороз градусов в сорок?

— А какая разница? — удивляется Венька. — Я же сказал.

И вдруг у него начинают краснеть уши: Венька догадывается, что я не очень верю ему. Он засовывает руки в карманы и грозно говорит:

— Слушай, ты… Ты брось эти разговорчики, понял? Хватит с меня Алешки — мораль читать. И запомни: раз я сказал, значит — все!

Он поворачивается к этажерке. А я смотрю на него и беззвучно смеюсь. Сегодня впервые за долгие годы кто-то всерьез обиделся на меня и пригрозил мне! И этот кто-то — Венька. Здорово, ребята, ой как здорово! Значит, он ходит сюда не потому, что просто жалеет меня или выполняет общественное поручение.

— Ладно, — примирительно говорю я, а самому так и хочется запеть от радости, — давай свою алгебру.

И целый час добросовестно решаю все эти «a+b», а Венька сидит рядом, довольно улыбается, и веснушки сияют на его лице, как будто их оттерли мочалкой.

— Вот, понимаешь, дела, — говорит он и заливисто смеется. — Пока тебе объяснил, сам все понял. Завтра, если вызовут, как пить дать пятерку получу. Ну и удивится Григорий Яковлевич!

Растолковав мне алгебру и записав остальные уроки, Венька переодевается в подсохшую одежду, долго трясет мне руку и уходит. Дождь еще не кончился, мы с мамой уговариваем Веньку посидеть, но он страшно занят. В четыре — секция бокса, пропустить занятия нельзя, к соревнованиям могут не допустить. А Венька хочет не только участвовать в соревнованиях, но и непременно выиграть свой первый бой. И вот Веньки уже нет. Только просохший чуб полыхнул жарким пламенем у подъезда, но тут же косые потоки дождя погасили его.

— Сумасшедший, — качает головой мама и набрасывает на плечи теплый платок. — И куда только его родители смотрят?

Я молчу. Кажется, я начинаю понимать, почему ребята выбрали Веньку председателем совета отряда.

Гулко и размеренно начали бить на стене часы. Я сосчитал удары. Пять. В эту же минуту у подъезда, завизжав тормозами на мокром асфальте, остановилась машина. Я глянул в окно. Из старой каштановой «Победы» вышел человек в плаще и шляпе. В руках он держал маленький чемоданчик; Человек быстро пересек тротуар и зашел в подъезд. И я почувствовал, что сердце у меня начало стучать громко и быстро, необычно громко и быстро. И не в груди, а где-то выше, чуть не в горле.

Раздался звонок, и мама бросилась к двери. А через несколько минут профессор Федор Савельевич Сокольский уже ходил по нашей комнате и смотрел на меня большими, чуть навыкате, серыми глазами.

Он был совсем не таким, каким я его себе представлял. Вот разве только руки — большие, с длинными гибкими пальцами. Когда он положил их мне на плечи, я вздрогнул: даже через рубашку я почувствовал, какие они холодные. Федор Савельевич тут же отнял руки и начал потирать их.

Я еще никогда не видел таких молодых профессоров. Было ему лет тридцать пять — сорок: выглядел он куда моложе дяди Егора. Над правой бровью у него вился широкий шрам. Он пересекал высокий шишковатый лоб и терялся в густых пепельно-серых волосах — наверно, когда-то они были черными. Лицо у профессора было строгое и озабоченное, а губы — толстые и добродушные. И когда он читал историю моей болезни, он шевелил ими точь-в-точь, как Алешка Вересов, когда мы решали задачку по алгебре.

Никаких очков Федор Савельевич не носил — с такими глазищами, как у него, они, наверно, ни к чему.

Наконец Сокольский отложил папку с моими бумагами. «Сейчас будет задавать вопросы, а потом осматривать», — подумал я. Но вместо этого он подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу, по которому стекали струйки дождя, и ни с того ни с сего сказал:

— А в Японии, Сашка, сейчас ночь. Начало двенадцатого. И, наверно, тоже идет дождь. Такой же, как у нас, — мелкий, холодный… Рыбаки домой вернулись. Усталые, угрюмые. А море шумит, шумит… — Федор Савельевич зябко повел плечами и вздохнул. — У тебя как с учебой? Сам дома занимаешься?

Он взял с тумбочки раскрытую алгебру и начал рассеянно листать ее.

— Почему сам? — ответил я. — У меня друзей много. Весь 7-ой «А». Вот даже сегодня Венька приходил. Он мне алгебру объяснил.

— А это кто такой? — заинтересовался Федор Савельевич.

— Это Венька-то? Он председатель совета отряда. И капитан футбольной команды. Вот как-то здесь, на пустыре, игра была, я из окна видел, так он сам штук пятнадцать голов забил, — похвастался я за Веньку.

— Неужто пятнадцать? — брови у профессора круто взлетели вверх.

— Правда, правда, — заверил я его. — А Алешка только три.

— И с каким же счетом окончилась игра?

— 19:13 в нашу пользу.

— В вашу, говоришь? — громко засмеялся Сокольский. — Это хорошо, что в вашу.

— Хорошо, — вздохнул я и спросил: — Федор Савельевич, а в Японии вы много детей вылечили?

Сокольский так нахмурился, что у него покраснел шрам над бровью. Тяжелые воспоминания, видимо, вызвал у него мой вопрос.

— Много, Саша, очень много, — глухо сказал он. — Только не всех, брат, вот что горько.

Я прикусил губу: не нужно было задавать этого вопроса.

Профессор посмотрел на меня, сжал кулаки и быстро прошел по комнате.

— Но теперь, Сашка, дети больше не будут болеть этой страшной болезнью. Понимаешь? Никогда. Мы уничтожаем ее. Это очень нелегкое дело, но оно идет к концу. Полиомиелит исчезнет, как исчезли черная оспа, чума и другие болезни. Вот так. А сейчас мы начнем воевать за тебя. И я, и твой Венька, который по пятнадцать голов забивает, и эта алгебра, и дядя Егор, что смастерил тебе такую хитрую доску. Только воевать нам придется долго, я тебе это сразу говорю, и ты должен набраться мужества. Обыкновенного, понимаешь, человеческого мужества. Ну, а там… Я, конечно, не обещаю, что через несколько лет ты станешь чемпионом по бегу или капитаном футбольной команды. К сожалению, пока это не в наших силах. Ты заболел в позднем возрасте, и первый период болезни был упущен. Да и вообще протекает она у тебя тяжело. Но все-таки мы ее победим. Победим? — И Федор Савельевич положил мне на плечо свою тяжелую руку.

— Победим, — хрипло ответил я. — Обязательно победим!

Сокольский крупно зашагал по комнате, большой и сильный, а мама сидела, забившись в угол дивана, и с надеждой смотрела на него, а слезы одна за другой быстро скатывались по ее щекам. И тетя Таня, которая неизвестно когда зашла в нашу комнату, молча гладила ее по руке.

Осмотр был недолгим и совсем не утомительным — не то, что в больнице. Федор Савельевич выписал целую кучу лекарств и сказал, что дважды в неделю мне нужно ездить в институт. Там мои ноги будут лечить новыми препаратами. В эти дни за мной будут присылать его машину.

— Но я хочу, чтобы ты запомнил: лекарства, массаж, лечебная физкультура — это не самое главное. Самое главное — чтобы тебе очень хотелось поправиться, победить свою болезнь. Понимаешь? Очень хотелось! А по-моему, это так и есть.

И он ласково взлохматил мне волосы. И рука у него была совсем не холодная, а теплая и мягкая. И откуда это я взял, что она холодная?

Ракета никуда не улетела

Все новые лекарства, в том числе знаменитый галантамин, которым меня лечат в институте, пока помогают мне очень мало. Правда, Федор Савельевич ходом лечения доволен, но мне от этого не легче. Я и сам не собираюсь стать чемпионом по бегу или капитаном футбольной команды, но неужели мне так и придется всю жизнь пролежать привязанным невидимыми веревками к этой проклятой постели? А если нет, то сколько еще это может длиться? Год? Два?

— К весне начнешь ходить. Правда, пока на костылях, но начнешь, — уверенно сказал Сокольский во время последнего осмотра.

Как трудно в это поверить! Ведь я почти не чувствую ног.

Меня очень тревожит мама. С каждым днем ей становится все хуже. Она осунулась, стала раздражительной и злой и ни за что ругает меня. Она перестала ходить на работу, целыми днями слоняется из угла в угол и часто плачет. Когда она поворачивается ко мне, глаза у нее пустые и страшные.

Оживает она только тогда, когда приходит дядя Петя. С каждым днем я ненавижу его все сильнее и сильнее. Зачем он ходит к нам? Что ему надо?

Он пьет чай и вытирает краем полотенца пот с приплюснутого лба.

— Все эти профессора — одна только видимость, — хрипло говорит он и буравит меня холодными, как ледышки, глазами. — Что они разумеют в человеческом организме? Вот у нас в селе святой брат Маврикий — это, скажу я тебе, профессор. Божьим словом да святой водичкой от всех хворостей лечит. Народ к нему валом валит, никого милостью своей не обходит. Враз из любого сатану изгоняет.

Дядя Петя хлюпает носом, тоненький голосок его начинает дрожать, он смотрит на мать тяжелым упорным взглядом, и она пригибается к столу. Довольный, он растягивает в улыбке мокрые губы, резко поворачивается ко мне и торжественно говорит:

— Надо и тебя, Александр, к нему везти. Одна надежда на него. Крещение примешь, от суеты богопротивной отрешишься, — он кивает на книги, сложенные на тумбочке, — и явит тебе господь милость свою. Так-то, брат Александр.

Я отворачиваюсь к стене — говорить с ним мне не хочется. «Чтоб ты под трамвай попал, зараза!» — с тоской думаю я. Но назавтра он приходит вновь и вновь о чем-то толкует с матерью, и они вместе листают библию — две угрюмые тени огромными черными пауками медленно колеблются на белой стене.

Несколько раз к нам приходили с маминой фабрики. Увидев кого-нибудь в окне, она тут же ложилась в постель, жаловалась, что заболела. Я слушаю ее, и мне становится противно. Сколько раз она мне говорила, что библия учит — не лги, не обманывай, а сама… Хочется закричать, что она врет, что ей непременно нужно на фабрику, к людям, потому что, когда она работала, она не была такой, но я сжимаю зубы: ведь это моя мама! И люди уходят, на прощание озабоченно спрашивая, не надо ли чем помочь, и желая ей поскорее поправиться.

Ребята бывают у меня каждый день, а Венька даже два раза в день. Утром, торопясь в школу, он останавливается у нашего окна и, заложив пальцы в рот, оглушительно свистит. Я подтягиваюсь на руках и выглядываю, он машет мне и убегает.

Побывали у меня и учителя. Мне очень понравилась учительница русского языка Анна Петровна и математик Григорий Яковлевич, наш классный. Ребята втихомолку зовут его «плюс на минус». Он проверил все мои тетрадки по алгебре и геометрии и расставил в них большущие жирные тройки, четверки и пятерки. И ни одной двойки. А потом два часа гонял меня по всему учебнику, покручивая на пальце свое пенсне на черном шелковом шнурочке, и еще здорово отругал за то, что я подзабросил устный счет.

Григорий Яковлевич ругал меня, а на голове у него смешно вздрагивал седой хохолок:

— Можно подумать, что я никогда не был в вашем возрасте! (Интересно, он всех называет на «вы» или только меня?) Мальчишки, бредят космическими кораблями, мечтают строить обитаемые искусственные спутники и не умеют быстро помножить в уме двузначное число на 101. Это же просто обсурд. Нет-нет, прежде чем лететь к звездам, нужно научиться считать. Да, считать! Между прочим, Юрий Алексеевич Гагарин и Герман. Степанович Титов очень любили математику. Вы не согласны?

И он с удивлением вглядывался в меня беспокойными близорукими глазами, хотя я лежал тихо, как мышь, и даже не думал возражать.

— Согласен, Григорий Яковлевич, — поспешил я заверить его. — Я что… Я ничего…

Теперь, когда в классе начинали новую тему по алгебре, физике или геометрии, вместе с ребятами приходил ко мне и он. Длинный пиджак его всегда был перемазан мелом, и хохолок воинственно торчал на макушке, а на шнурочке болталось пенсне — два стеклышка и дужка. Он садился возле моей кровати и уходил только тогда, когда я без запинки мог доказать ему теорему, объяснить физический закон или, решая пример, применить любую формулу.

Вскоре я начал готовиться к первому сбору своего отряда. Назывался он «Сорок секретов, сорок учеников и сорок учителей». Тома и Венька рассказали мне о сборе за полмесяца. К сбору каждый должен был что-нибудь смастерить своими руками. Но только от других держать это в секрете. А потом принести на сбор, показать и рассказать, как сделал. И других научить. Вот и получалось, что сорок ребят были и учениками, и учителями. И у каждого было по секрету.

— А ты можешь нам сыграть, — сказала Тома. — Это ведь тоже дело.

— Ну какое это дело? — возмутился Венька. — И какой секрет? Ведь все знают, что он играть умеет. Пусть что-нибудь стоящее сделает. Посмотри, сколько у него инструментов.

И он вытащил из-под кровати ящик с инструментами — подарок дяди Егора. Инструменты были разбросаны: вчера весь вечер мы с дядей Егором делали полочку для ванны и я не успел их сложить, но ребята так и прикипели к ящику, а Алешка даже с завистью прищелкнул языком.

— Можешь брать любые, — сказал я ему. — И ребятам передайте: кому что нужно — пожалуйста. А насчет сбора я подумаю. Может, что-нибудь соображу. Но ведь это секрет?

— Секрет, — засмеялись Алеша и Венька. — Ладно уж, думай.

Однако прошла неделя, а у меня ничего не придумывалось. Венька прибегал озабоченный и то уговаривал дядю Егора помочь ему проверить какие-то расчеты, то выпрашивал куски плексигласа и какой-то особый клей, который нельзя было достать в магазине. Свою работу он держал в самом строгом секрете. Алешка не расставался с «Книгой юного автолюбителя» и подолгу рассказывал мне, как сделать автомобиль с реактивным двигателем и почему такой автомобиль будет лучшим, чем все нынешние машины. О его «секрете» я догадывался. У Томы портфель всегда был набит старыми потрепанными книгами, и мы почти наверняка знали, что она вместе с Ленкой Черноусик эти книги переплетает и приводит в порядок, но вида не подавали. Все ходили как заговорщики из старинного романа: куда ни повернись — кругом тайны. И только я ничего не делал.

День сбора приближался. Как же быть? Неужели вместо сорока «секретов» в нашем отряде будет всего тридцать девять?

Тогда я позвал Леню и попросил у него помощи. Ведь это был мой первый сбор!

— А ты сделай модель ракеты, — подумав, посоветовал Леня. — Я тебе принесу оцинкованной жести и научу с нею работать. Потом мы укрепим ракету на подставке и посадим в нее Стрелку и Белку. Собак можно вылепить из пластилина. Здорово придумано?

— Здорово, — согласился я.

— Тогда берись за чертежи, а завтра начнем работу.

Весь вечер я рисовал ракету. Но художник из меня неважный, и получалась ракета пузатой и неуклюжей. К счастью, несколько дней тому назад Венька принес мне из школьной библиотеки книгу «Путь к звездам», и я вспомнил о ней. Там на обложке был нарисован настоящий космический корабль. Перерисовать его и увеличить уже было нетрудно.

Утром, уходя на работу, Леня занес мне полуметровую березовую чурку.

— К вечеру приготовь из нее болванку. Сделай корпус, стабилизаторы, разметь ступени ракеты, — сказал он. — Тогда можно будет работать с жестью.

Легко сказать «приготовь»!

Вместо верстака у меня была только наклонная доска дяди Егора. Работать на ней маленьким рубанком я не мог. Оставался всего один инструмент — кухонный нож. И я стругал им, пока на руках у меня не появились волдыри. Но чурка, видимо, была не из березы, а из железа. Она никак не хотела принимать сигарообразную форму. Я пропотел над нею три часа, засыпал весь пол и всю постель стружками, а чурка выглядела так, будто ее просто немножко погрызли козы.

Выспавшись после ночной смены, ко мне зашел дядя Егор. Несколько минут он исподлобья наблюдал за моей работой и покусывал усы.

Наконец не выдержал:

— Дай-ка мне эту палку, я ее на кухне в два счета отстругаю. Ты только покажи как.

Я поплевал на горящую ладонь и крепче сжал, нож.

— Не могу, дядя Егор.

— Это почему? — удивился он.

— Так ведь к сбору надо все делать своими руками. Как же я вашими буду?

Дядя Егор лукаво прищурился и, оглянувшись на дверь, сказал:

— А кто узнает, чьими руками ты делал: моими или своими? Венька со своей командой еще не скоро заявится, как раз управимся.

«Верно, — мелькнуло на мгновение в голове, — управимся в самый раз. А то ведь руки уже так болят — мочи нет. И все равно до вечера не кончу».

Дядя Егор выжидающе смотрел на меня, в глазах у него мелькнула и погасла хитринка. Я покачал головой и вздохнул:

— Спасибо, дядя Егор, нельзя. Ну и что с того, что никто не узнает? Сам-то я знать буду.

Дядя Егор негромко засмеялся и хлопнул себя по колену.

— Ладно, шут с тобой, дай хоть нож тебе поточу.

Ножом уже нельзя было отрезать даже хлеба. Дядя Егор наточил его так, что он стал как бритва. Дело пошло веселее. К полудню болванка трехступенчатой ракеты с дюзами и легким оперением была готова. Я сунул ее под подушку. Тетя Таня, сердито ворча себе под нос что-то про старых и малых, которые только тем и занимаются, что мусорят без конца, убрала в комнате.

Венька задержался на заседании совета дружины. Пришли Алеша и Генка Комаров. Они принесли мне проверенные, тетради по русскому и белорусскому.

Тетради по алгебре Григорий Яковлевич обычно проверял у нас.

Здороваясь, Алеша сильно сжал мою руку, и я ойкнул.

Он испуганно посмотрел на мои распухшие ладони и пошутил:

— Ты что, наждаком их тер?

— Секрет, — уныло пробормотал я, дуя на зудящие ладони.

— Сашка хочет поразить мир, он сооружает пирамиду Хеопса, — засмеялся Генка. — Я предпочитаю работать головой.

— Не шибко-то ты ею работаешь, — оборвал его Алеша. — А уж руками и гвоздя в стену забить не можешь. Голова…

Я не люблю Генку, хотя за все время видел его только два раза. Он единственный человек в классе, которого я не люблю. А почему — не знаю. Он меня тоже не любит. Я это чувствую по тому, как он сидит на самом краешке стула, как тонко улыбается, поджав в узкую полоску губы, как поправляет меня, когда я вдруг неправильно произношу какое-нибудь слово. Впрочем, поправляет, он не только меня, а всех ребят, даже Веньку, и так, что все почему-то сразу краснеют и стушевываются.

Генка похож на девчонку — у него вьющиеся волосы и длинные ресницы. Когда он закрывает глаза, кажется, что под ними кто-то провел черные дужки. Он очень аккуратный и всегда ходит в поглаженных штанах. Не то что Алешка, у которого на коленках вздулись пузыри. Генка — вечный отличник, третий год подряд член совета дружины.

Кажется, за что его не любить? А вот не люблю, и все.

Ребята не засиживаются — Генке пора на английский. Кроме школы, он занимается английским с учительницей дома, и из кармана пиджака у него всегда торчит какая-нибудь английская газета. Когда мы начинаем спорить о классе, об отрядных делах, он отходит, садится на диван и разворачивает ее. Спорить он не любит.

Вечером Леня принес серебристой жести, и мы гремим на всю квартиру. Мама сердится, тетя Таня жалуется на головную боль, дядя Егор раскатисто хохочет и покусывает усы. И так — несколько дней подряд.

Ракета получилась замечательная. После того как мы достали и выбросили болванку, я масляными красками написал на ее борту «СССР-1» и нарисовал звезду. В иллюминаторы, которые мы сделали из слюды, можно было видеть Стрелку и Белку. В кабине пилота мы установили три лампочки. Тонкие проводки от них шли к батарейке. Стоило замкнуть цепь — и лампочки вспыхивали. Ярко освещенная ракета улетала к чужим мирам.

Тетя Таня перестала жаловаться на головную боль.

— Ох и фантазеры, — говорила она. — Ох и выдумщики!

До сбора оставалось два дня. На ночь я поставил ракету на стул возле кровати и несколько раз просыпался, чтобы посмотреть на нее.

Большая, серебристая, она неясным пятном белела в темноте.

А назавтра вечером к нам заявился дядя Петя. Я сразу не узнал его. Он был побрит, в черном отглаженном костюме и белой рубашке, расстегнутой на груди. Из прорези виднелась волосатая грудь. Он принес мне гостинец — коробку шоколадных конфет, которую я тут же запихнул под кровать, — и весь вечер о чем-то шептался с мамой. Она сидела раскрасневшаяся и растерянная и комкала в руках салфетку.

Сквозь дремоту, как сквозь вату, я слышал тоненький голосок дяди Пети. Знай я, какую роль в моей, жизни сыграет этот разговор, я бы не заснул. Но я ничего не знал. И поэтому до меня долетали только бессвязные обрывки рассказа о том, что на общину ополчились «слуги дьявола», что сейчас всех «братьев» и «сестер» подчистую будут судить и отправлять в Сибирь, а ему, слава богу, повезло, он вырвался из «когтей сатаны» и должен на какое-то время исчезнуть.

«Вот и замечательно, — засыпая, подумал я. — И убирайся ко всем чертям, чтоб тобою здесь больше не пахло».

Тогда я не знал еще, что над дядей Петей собрались тучи.

Он решил скрыться и взять с собой нас.

Мама слишком много знала о его делах, и дядя Петя боялся, что она его выдаст.

Обо всем этом я узнал гораздо позже, когда уже ничего нельзя было изменить.

Утром дядя Егор, тетя Таня и Ленька ушли на работу; мама, отвернувшись в сторону, сказала мне, что сегодня мы уезжаем с дядей Петей к святому Маврикию, который меня вылечит.

Я плакал, кричал, я уговаривал маму оставить меня здесь, где у меня уже столько хороших друзей, или хотя бы положить в клинику к профессору Сокольскому — ведь он обещал поставить меня на ноги, но все было напрасно. Мама отворачивалась от меня и вытирала краем платка глаза. Тогда я подтянулся на руках и свалился с кровати. Я хотел подползти к ней, схватить ее за руки и уговорить остаться, но только больно ударился.

В этот день мама не пустила Веньку и Алешу в квартиру, и они стояли у нас под окном и недоуменно переглядывались. А у меня даже не было сил разбить окно и крикнуть им, что меня увозят. Я просто лежал и кусал пересохшие губы. Мама лихорадочно вязала узлы.

И все-таки у меня еще оставалась надежда, что все обойдется. В пятом часу придут с работы тетя Таня, дядя Егор и Ленька и уговорят мать остаться и вышвырнут дядю Петю на улицу. И я его больше никогда не увижу.

Но дядя Петя не стал ждать пятого часа. Он специально все рассчитал так, чтобы не встретиться с дядей Егором, тетей Таней и Ленькой: знал, что они никогда не отпустили бы с ним ни меня, ни маму. Он появился у нас в три часа вместе с двумя здоровенными грузчиками, которые тут же перетаскали в крытый грузовик наши вещи. Дядя Петя сгреб со стола мои книги и швырнул их в пустой угол, где только что стоял шкаф. Ракета, моя серебристая ракета упала на пол. Он наступил на нее, и она расплющилась под его огромным, заляпанным грязью сапогом.

Ракета никуда не улетела…

Мама натянула на меня пальто, закутала ноги в одеяло и понесла в машину. И там, у кабины, я увидел Веньку и Алешу.

Они посинели от холода, но не уходили.

— Сашка, куда ты? — растерянно крикнул Венька, когда дядя Петя запихивал меня в кабину маме на руки. — Надолго?

— Ребята, ребята, я не хочу уезжать! — изо всех сил закричал я.

Мама зажала мне рот рукой. Ребята озадаченно переглянулись. Заревел мотор, и машина, набирая скорость, помчалась по улицам города. А вскоре он уже растаял за поворотом, и только телевизионная вышка еще долго маячила вдали, словно навсегда прощалась со мной.

Дорога

Наша машина медленно ползет по раскисшему и разбитому проселку. Швыряет так, что я то и дело стукаюсь головой о крышу кабины, и мама изо всех сил прижимает меня к себе. Сильно пахнет бензином, от этого запаха меня мутит.

Шофер курит и сплевывает в приоткрытое окно. В узкую щель тянет сырым и холодным воздухом. И все равно я задыхаюсь.

Медленно тлеет папироса. Огонек ее то высвечивает угрюмое лицо шофера, перепутанные волосы под маленькой, плоской, как блин, кепкой, то его грязные руки, крепко лежащие на баранке. Он все время поворачивает ее из стороны в сторону, и машина то проваливается в какую-то яму так стремительно, что у меня холодеет в груди, то, гремя всеми своими болтами и гайками и цепляясь за скользкую грязь, лезет на косогор. И тогда кабина наполняется едким удушливым дымом, от которого у меня слезятся глаза, а мама надсадно кашляет, прикрыв рот кончиком платка.

Иногда машина останавливается. Шофер дергает за рычаг, нажимает на педали, крутит баранку, но все напрасно. Мотор то протяжно воет, то захлебывается и начинает звонко чихать, а грузовик дрожит, от напряжения, и похож он на старую уставшую лошадь, которую уже сколько ни бей, с места не стронешь.

Тогда шофер с треском открывает дверцу и зычно кричит:

— Петро, а Петро! Вылазь пособлять. Опять засели.

И вытаскивает из-под сиденья топор и лопату.

Затем слышится злой и торопливый стук топора, и придорожные березки и топольки летят под колеса. Деревца совсем небольшие, посадили их, видно, каких-нибудь года два назад. А сейчас колеса мнут, крошат их, обдирают с них скользкую блестящую кору и втаптывают в грязь обожженные осенним пламенем листья. И наша машина опять ползет вперед, выхватывая фарами из темноты черную, как деготь, воду в лужах и редкие, страшно одинокие километровые столбы.

Тошнота подступает к горлу все сильнее, я отчаянно сжимаю зубы и торопливо сглатываю вязкую слюну. «Эх, путь-дорожка фронтовая», — сердито напевает шофер и снова закуривает. Я закрываю глаза, и передо мной появляется рыжий хохочущий Венька. Он лезет на экскаватор, и экскаваторщик молча уступает ему свое место. Венька тянет за рычаги, ковш медленно вгрызается в землю. А вот он уже поднимается выше, выше… И тут появляется дядя Петя. Он стоит прямо под ковшом, задрав голову, и лениво почесывает свою волосатую грудь. «Давай!» — изо всех сил кричу я Веньке, и он нажимает на какой-то рычаг, и целая гора земли с битым кирпичом обрушивается с огромной высоты на дядю Петю. А Венька хохочет. И шоферы, столпившиеся у котлована, тоже хохочут, и солнце хохочет, и тополь, мой тополь, тоже трясется от смеха всеми своими листочками. Но вдруг куча земли начинает шевелиться, и дядя Петя вылазит из нее и машет Веньке тяжелым кулаком. Венька исчезает, и сиплый голос шофера будит меня:

— Петро, а Петро! — кричит он. — Хватит дрыхнуть! По этой дороге не на машине — на тракторе ездить надо. Вылазь, опять засели.

Мама беззвучно плачет, и слезы ее капают мне на лицо. Соленые и крупные, они стынут у меня на лбу, а я снова закрываю глаза. Пусть плачет. Мне ее совсем-совсем не жалко. Так ей и надо. Я всегда жалел ее, а теперь ненавижу так же, как и дядю Петю. Даже еще сильнее.

Дядя Петя… Мама… Куда, зачем они увозят меня? Они мне не нужны. Я выброшу все мамины письма и уеду в санаторий. Напишу дяде Егору, и он меня заберет. А когда она приедет ко мне, я скажу врачам, чтоб ее не пускали. Что я не хочу ее видеть. Эх, лучше бы у меня не было рук, чем ног. Тогда я мог бы вот сейчас выпрыгнуть в открытую дверку и убежать в лес. И никто никогда меня бы не нашел: ни мама, ни дядя Петя. Я вернулся бы в Минск — к Веньке, к Алешке, к Григорию Яковлевичу, который ругал меня за то, что я подзабыл устный счет. Я был бы свободным человеком, свободным, как ветер. А так я что? Кукла, которую закутали в одеяло и держат на руках. Куль соломы. Куда захотят, туда отвезут, где захотят, там выбросят.

И опять ныряет машина в колдобины, и опять смыкаются у меня глаза.

Наконец я слышу, как мама осторожно трясет меня за плечо.

— Проснись, сынок, приехали, — почему-то шепотом говорит она и дрожит мелкой дрожью. — Проснись.

У машины шофер и дядя Петя ожесточенно торгуются.

— Ну, пятерочку, пятерочку хоть сбрось, мил человек, — тоненько скулит дядя Петя. — Ну что тебе стоит… Всего ведь пятерочку.

— Черт с тобой, живоглот, — мрачно говорит шофер и ругается. — Гони монету.

Потом дядя Петя и шофер дружно колотят кулаками в ставни низкого приземистого дома. Сквозь щели я вижу, как в нем зажигается свет. Сухо лязгают запоры, и на пороге появляется старуха с лампой в руке. Она подозрительно смотрит на нас и говорит:

— Чего стучите-то, всех собак поднимете. Проходите.

Мать вносит меня на руках в комнату и опускает на широкую деревянную кровать. Дядя Петя с шофером таскают узлы и мебель. Мама сидит возле меня, бессильно сложив руки. На потолке качается желтый круг от лампы. Я проваливаюсь в какую-то бездонную пропасть.

Хутор Качай-Болото

И кто мог дать хутору такое дурацкое название, ума не приложу. Сколько ни допытывался — никто не знает. «Качай-Болото» — и все. Оба слова пишутся с большой буквы и через черточку. Почему? Этого не знает, наверно, даже Анна Петровна, моя бывшая учительница русского языка. А может, она знает? Только до нее далеко, не спросишь.

Это название просто мучает меня, и я целыми днями лежу и пытаюсь хоть как-нибудь его объяснить. И ничего не могу придумать. Ну, «болото» — это еще ясно. Мама говорила, что тут кругом непроходимые болота. Полесье. А вот почему «качай»? Кто и зачем его качает, это болото? Просто загадка какая-то, да и только.

Дом, в котором мы живем, стоит на отшибе, у самого леса, и из окна мне хорошо виден весь хутор. Он маленький, всего шесть дворов, и лепятся они по правую сторону широкой грязной дороги, на, которой пробита глубокая колея. Дома как будто сторонятся друг друга, разделенные огородами и садами, с которых ветер уже содрал все листья. По утрам над домами, появляются шапки дыма. Он растекается по крышам и оседает на землю, прихваченную первой изморозью. На все голоса кричат петухи; лениво и гулко, видно, просто для порядка, лают собаки. Наша Мурза — огромная, как теленок, немецкая овчарка с широкой грудью и сильными длинными лапами — никогда не отзывается на их лай. Она сидит на ржавой цепи, которая скользит по проволоке, протянутой вдоль дома, готовая в любую минуту прыгнуть и вцепиться в горло каждому, кто зайдет к нам во двор. По утрам старуха выносит ей миску похлебки, и она ест, жадно и громко чавкая, а потом ложится возле конуры, вытянув передние лапы, и сторожко поводит ушами.

Дом очень старый, все бревна в нем источены какими-то жучками. Окна маленькие и низкие, почти возле самой земли, без форточек. Чтобы посмотреть на улицу, здесь мне даже не нужно приподниматься. Повернул голову и смотри. Крыша покрыта толстым слоем почерневшей соломы. На ней растет мох. Когда мама выносит меня на двор подышать свежим воздухом, я подолгу смотрю на него. Это какой-то удивительный мох. Кругом все черно и серо, а он зеленый, как будто сейчас не поздняя холодная осень, а весна.

За домом — сарай с большими деревянными воротами. Там живут рябая корова Лысуха, у которой обломан один рог, и три прожорливых кабана. По вечерам дядя Петя часто обсуждает со своей матерью, бабкой Марилей, сколько он за них выручит денег, когда отвезет под Новый год в Минск. Получается много. И дядя Петя тоненько смеется и взвизгивает и потирает от удовольствия руки.

Я смотрю на него и удивляюсь, как может мама верить этому обманщику. Вспоминаю минские вечера, блюдечко с чаем на растопыренных пальцах у дяди Пети и его тоненький голосок. Он зудит о том, что не надо обзаводиться хозяйством — все равно, скоро придет конец света, что нельзя есть мясо, молоко, а только всякие овощи. Вспоминаю, как отдавала мама ему все наши деньги «на святые дела». Ослепла она, что ли, не видит, сколько кабанов он держит да как сало трескает — аж оттопыренные уши взад-вперед ходят?! Не видит, что никакого греха он не боится?! Конечно, видит. Почему же молчит, почему не скажет ему, что он обманщик?

Когда я однажды спросил дядю Петю, не боится ли он, что бог после смерти отправит его прямиком в ад за то, что он пьет самогон, хотя это — самый страшный грех, он облизал мокрые от сала губы и добродушно ответил:

— Не боюсь, брат. Бог — он добрый, я в своих грехах ему покаюсь, он меня и простит. Так-то священное писание учит. И ты его чтить обязан.

В доме — кухня, большую часть которой занимает русская печь с черной, закопченной беззубой пастью, и две комнаты — одна большая, другая маленькая. Бабка Мариля спит в кухне на печи, я — в маленькой комнате. Моя кровать здесь тоже стоит возле окна. Рядом с ней — хромоногий столик. А еще в комнате стоит огромный, окованный полосами железа сундук, на котором висит пудовый замок. На сундуке себе по вечерам стелет мама.

Когда бабка думает, что я сплю, она тихонько заходит ко мне в комнату и, поминутно оглядываясь через плечо, отмыкает сундук. Она влазит в него чуть не до пояса, и долго копошится там, перекладывая что-то с места на место, и беспрерывно бормочет себе под нос, шамкая беззубым ртом. Из сундука так пышет нафталином, что, когда она уходит, подергав за дужку замка и проверив, хорошо ли он закрылся, я открываю окно. Даже если на улице идет дождь. Хоть на минутку. Иначе просто нечем дышать.

Ключ от сундука бабка Мариля прячет за пазуху. Она не доверяет его никому, даже дяде Пете. По крайней мере, я ни разу не видел, чтобы он открывал ее сундук.

Носит бабка серую толстую кофту и длинную, чуть не до пят, заляпанную грязью юбку. Мама часто стирает ее, но стоит бабке выйти во двор — и подол у нее опять в грязи.

Бабка худая и длинная. На лице у нее желтая кожа, морщинистая, как печеное яблоко. Крючковатый нос нависает над губой, а грязно-серые волосы закрывают уши. Она их скалывает кое-как алюминиевым гребешком и тугим узлом завязывает под острым, выпяченным подбородком платочек с блеклыми горошинками. Точь-в-точь баба-яга.

До самых заморозков бабка ходила босиком. Теплые ботинки, которые ей привезла в подарок мама, она спрятала в сундук. Туда же пошло и новое платье. Ноги у бабки такие черные, что, по-моему, отмыть их просто невозможно. На пятках — глубокие, забитые землей трещины. Когда стало совсем холодно, она надела обрезанные валенки с бахилами из красной резины.

Целый день она топчется по дому. Кормит скотину, топит печь, чистит сарай. Мама ходит на работу в колхоз. Дядя Петя сказал, что так надо, потому что иначе могут забрать сотки. Чем он сам занимается, я не знаю. Знаю только, что время от времени он исчезает иногда на неделю, иногда на две. Возвращается домой веселый, пьет самогон, даже не думая скрываться от моей мамы, и поет тоненьким голоском песни. И Мурза громко подвывает ему. А мама отворачивается или вовсе выходит из дому — делает вид, что ничего не замечает.

Почему?..

По целым дням у нас никто не бывает. Утром из окна я вижу, как по улице с портфелями и сумками в школу спешат ребята — четыре мальчика и две девочки. Они совсем маленькие, наверное, второклассники. Идти им два километра, до деревни Сосновка. Это центр колхоза. Там школа, клуб, больница. В клубе показывают кино и приезжают артисты. И там есть библиотека. А у меня — ни одной книги.

И почему среди этих ребят нет Веньки! Он, наверно, не знает, что я тут лежу совсем один. А если бы и знал! Все равно он ко мне не придет. Попробуй приди, когда Мурза, оскалившись, сидит на цепи и глаза у нее, как два раскаленных зеленых угля.

Надо мной нависают тяжелые четырехугольные потолочные балки. Иногда мне кажется, что они вот-вот обрушатся и придавят меня. И пусть бы обрушились! Мне совсем не хочется жить. Совсем!

Где вы, ребята, дорогие вы мои друзья? Где вы, дядя Егор, тетя Таня, Ленька? Профессор Сокольский, где вы? Заберите меня отсюда, из этого проклятого Качай-Болота! Заберите меня, я не могу тут больше!

У меня нет ни конверта, ни бумаги, чтобы написать им письмо, рассказать, где я. Я несколько раз просил маму купить тетрадь, конверты и карандаш, но она все время забывает. Она приходит с работы и сидит, уронив руки на колени, и глаза у нее холодные и пустые. Она все реже подходит к моей кровати, все реже разговаривает со мной. По вечерам она целыми часами стоит на коленях с закрытыми глазами, шепчет какие-то бесконечные молитвы, а потом, как пьяная, падает на кровать. И лицо у нее вытянутое и белое, и синие дужки стынут под глазами.

Иногда, словно от толчка, она как бы просыпается и опять становится моей мамой. Она обнимает меня, гладит мои волосы, достает мне чистую рубашку и плачет, закрывая лицо руками. И я тоже плачу и уговариваю ее уехать отсюда, бросить все и уехать. И тогда в ней опять что-то защелкивается на замок. Лицо вытягивается, а губы сжимаются в тонкую полоску. И она становится чужой и далекой, совсем далекой…

— Потерпи, сынок, — каким-то заученным голосом говорит она, — для тебя ведь стараюсь. Вот крещение примешь, а там объявится в селе отец Маврикий, говорят, уехал он месяца на два куда-то, глядишь, и вылечит. Молиться тебе надо, сынок, молиться. Просить бога, чтоб вернул тебе здоровье. Как вот я, да дядя Петя, да бабка за тебя просим.

Ее слова обжигают меня ледяным холодом. Молиться… Принять крещение… Этого еще не хватало. Я съеживаюсь под одеялом, натягиваю его на голову.

— Чего расселась, барыня? — шамкает бабка, заглядывая в дверь. — Возьми-ка вилы да из сарая навоз повыкидай. Неча сидеть руки сложимши. Жратъ, небось, любишь! А работать за тебя кто будет?!

И мама покорно уходит выбрасывать навоз. А я приподнимаюсь на постели и кричу этой бабе-яге в лицо:

— Не смейте так разговаривать с моей мамой, слышите, не смейте! Она вам не батрачка!

— Да пропади ты пропадом вместе со своей мамой, — злобно шипит старуха, брызгая слюной и шамкая беззубым ртом. В тусклых глазах ее зажигаются холодные огоньки, она сжимает в кулаки костлявые пальцы. — Явились тут на мою голову! Больно ждала я вас, ироды треклятые.

Старуха выходит, с трудом переставляя ноги. Голова у нее трясется, как у заводной куклы, но дверь она захлопывает с треском.

Под отставшими выгоревшими обоями шелестят тараканы. Ветер швырнул в окно горсть грязных листьев, и один — большой, лапчатый, видно, тополиный, — приклеился к оконному стеклу. Протяжно и тоскливо завыла Мурза.

Качай-Болото, Качай-Болото, и кто тебя только выдумал!

«И никогда не поверю!»

Я уже говорил, что по целым дням к нам никто не заглядывает, — и люди, и дорога обходят наш дом стороной.

Но по воскресеньям дядя Петя с вечера запирает Мурзу в конуру. Мама скребет полы и кладет у порога охапку еловых лапок, а на стол застилает белую скатерть. Потом наливает в лампу керосин. Мы ждем гостей.

Ждать их приходится довольно долго, они не любят ходить засветло. Наконец темнеет. По хутору вспыхивают электрические огоньки. Бабка Мариля от электричества отказалась — мол, доброго. Да и зачем ей свет, если ложится она с курами. Радио у нас тоже нет, нет ни газет, ни журналов.

Ради гостей бабка нарядилась: надела широкую, черную юбку, обшитую внизу вытертой лентой, и черную кофту с большими перламутровыми пуговицами. Но на ногах у нее, как всегда, обрезанные валенки с красными, режущими глаза бахилами! Длинная жилистая шея торчит из широкого ворота кофты, как коричневый ствол какого-то засохшего дерева, и мерно, словно подсолнечник под ветром, покачивается птичья голова. Мама и дядя Петя тоже одеты в черное; колючая дядина борода дерет тесный воротничок белой, в полоску, рубахи, застегнутой под самым горлом.

Старуха зажигает лампу и закрывает ставни. За печкой пронзительно звенит сверчок, в трубе чуть слышно — у-у, у-у — гудит ветер. Ровно тикают старенькие ходики, гоняя стрелку по жестяному циферблату. Все трое молчат и вслушиваются в тишину за окном. Наконец кто-то невидимый мышью скребется в дверь. Дядя Петя, опрокинув на ходу табуретку, идет открывать. Гость долго возится в сенях, кряхтит, плюется, потом входит в дом. С порога он низко кланяется нам. Мама и бабка отвечают ему поклоном. Дядя Петя, который стоит, вытянув шею, за спиной гостя, помогает ему снять кожух.

Мама перенесла меня в большую комнату на кровать, и я могу его хорошо рассмотреть. Это высокий лысый старик с расчесанной надвое и крупными кольцами спадающей на грудь бородой. Резиновые сапоги его облеплены грязью — видно, пришел издалека. Он проходит к столу, припадая на левую ногу, и на желтом полу остаются черные, рубчатые, как после тракторных гусениц, следы. Садится, гулко кашляет, брызгая во все стороны слюной, и смотрит на меня в упор круглыми, как у совы, слезящимися глазами из-под красных век. Дядя Петя суетливо достает из шкафа потрепанную, засаленную библию в коричневом кожаном переплете и подает ее старику. Мама зажигает свечи в высоких медных подсвечниках и ставит их на стол. Старик садится, раскрывает книгу и погружается в чтение. Читает он, наверно, по слогам — медленно-медленно шевелятся его губы. Это «брат» Гавриил, проповедник здешней общины пятидесятников.

За стариком гости начинают идти густо, — дядя Петя только успевает вставать и открывать дверь: Дряхлые деды, старухи, какие-то молодые женщины в платочках, неуловимо похожие на мою маму, даже не знаю чем: то ли бледными вытянутыми лицами с поджатыми ниточкой губами и синими дужками у глаз, то ли тяжело опущенными, плечами и большими усталыми руками. Они бесшумно усаживаются на скамейки, на табуретки и настороженно поглядывают на старика и дядю Петю, которые сидят за столом. У двух женщин на руках маленькие дети. Вскоре народу набивается полная комната. Вот-вот начнётся моленье.

Как они молятся, я уже видел несколько раз. Когда-нибудь, я об этом еще расскажу. А сейчас о другом: двумя неделями раньше произошло событие, которого я никогда, не смогу забыть: меня заставили принять крещение. Теперь дядя Петя говорит, что я — полноправный член общины, такой, например, как он или «брат» Гавриил. Меня они тоже, называют «братом» — «брат Александр».

Вскоре после нашего приезда в Качай-Болото дядя Петя зашел в комнату, где я лежал, и сказал, что в ближайшее воскресенье они собираются меня крестить.

— И не думайте, — сказал я. — Я не верю в бога, я ведь вам об этом уже раз сто говорил. Можете делать со мной, что хотите, только ничего у вас не выйдет. Креститесь сами, если вам хочется, а меня оставьте…

Дядя Петя потемнел и изо всех сил стукнул кулаком по спинке кровати.

— Не богохульствуй, щенок, — просипел он. — Это тебе не в Минске. Здесь я хозяин. Как сказал, так и будет.

— Ничего не будет, — отрезал я и раздельно, по слогам, повторил: — Ни-че-го!

В это время в комнату вошла мама. Она принесла мне завтрак — яичницу с салом и ломоть хлеба. Дядя Петя вырвал у нее из рук сковороду и растянул в улыбке узкие губы:

— А ты полежи, подумай. Может, тебе пустое брюхо божье слово быстрей услышать поможет. — Он сжал зубы так, что под кожей у него выступили широкие скулы. — И запомни: пока не скоришься, корки, не получишь. С голоду подохнешь. — И повернулся к матери; — Понятно?

— Понятно, брат Петр, — испуганно прошептала она и съежилась, как будто ожидая удара.

— То-то…

Он толкнул сапогом дверь и вышел со сковородой в руках, а мама осталась. Как я ни отбивался, она обняла меня, прижала к себе и, задыхаясь, зашептала:

— Сашенька, скорись, солнышко мое, скорись ты ему. Прими водное крещение. Не сможет без этого брат Маврикий исцелить тебя, говорил мне брат Петр сегодня. Ну что тебе стоит, сынок, ведь минута какая — и прикоснулся к божьей благодати. Вылечат тебя, поставят на ноги — на край земли уйдем отсюда. Сынок мой дорогой, Христом-богом тебя молю…

Я резко оттолкнул ее и со злостью ответил:

— И не проси даже. Да я скорее с голоду подохну… Уходи и не говори лучше со мной об этом.

Мама встала, выпрямилась, и в глазах у нее я опять увидел тот исступленный огонь, который появлялся после долгих молений.

— Ну так подыхай, — хрипло сказала она и, пошатываясь, медленно вышла из комнаты.

Прошел час, второй, третий… Я ничего не ел со вчерашнего обеда — вечером очень болела голова, ничего не лезло в горло. А теперь захотелось есть. Но я постарался не думать о еде. Я закрыл глаза и стал вспоминать, как вместе с Ленькой делал ракету. Потом начал думать о том, как прошел у ребят сбор. Вот и не раскрыли они все сорок «секретов». Только тридцать девять. А сороковой я увез с собой на хутор. Удастся ли мне раскрыть когда-нибудь перед ними свой «секрет»?

Скрипнула дверь, я открыл глаза. Снова вошел дядя Петя. В левой руке он держал огромный ломоть хлеба с розоватым салом, в правой — большой складной нож. У меня тут же заныло в животе. Я постарался незаметно сглотнуть слюну, но это мне не удалось: дядя Петя смотрел на меня в упор маленькими тусклыми глазами.

— Ну как, еще не передумал? — насмешливо спросил он и аккуратно отрезал ножом кусочек сала.

Я сжал зубы и отвернулся к стене. Он отправил сало себе в рот и начал громко чавкать. Меня стало мутить. Ел он долго и неторопливо, сало пахло чесноком и перцем, и нестерпимо вкусным был запах хлеба. Я натянул на голову одеяло, чтобы не слышать этих запахов, но они проникали сквозь него, как проникало чавканье дяди Пети. Кончив есть, он щелкнул ножом и ласково сказал:

— Ну-ну, полежи, подумай. А я пойду Мурзу покормлю. Тоже живая тварь, пищи просит.

Я даже не повернулся. Я лежал, закрыв глаза, и считал до тысячи — пытался заснуть. В конце концов это мне удалось.

Проснулся я оттого, что почувствовал, как кто-то тормошит меня за плечо. Открыл глаза — мама. Боязливо оглядываясь на закрытую дверь, она пихала мне под одеяло два больших ломтя хлеба с маслом.

— Поешь, Сашенька, поешь, милый, — шептала она, а из глаз у нее — кап-кап — непрерывными цепочками катились слезы.

Спросонья я схватил мягкий, душистый хлеб и поднес ко рту. И сразу все вспомнил. Я приподнялся и положил хлеб на кровать. И, глядя маме прямо в глаза, сказал:

— Не возьму. Ничего не возьму. Лучше не носи.

Несколько раз еще, когда бабка и дядя Петя выходили из дому, мама пыталась меня накормить. Но я ничего не мог взять из ее рук. Она меня предала. Предала этому гаду, дяде Пете. Не буду! Лучше умереть.

Я ничего не брал в рот несколько дней. И каждый день дядя Петя заходил ко мне, устраивался на сундуке и ел. Ел долго-долго — и куда только в него лезло! Однажды он привел в дом Мурзу и стал кормить ее возле моей кровати. Собака грызла кости, а дядя Петя довольно посмеивался и спрашивал:

— Не надумал еще? Ну, думай, думай, мне спешить некуда.

В пятницу я уже не накрывался от него с головой одеялом. Мне совсем не хотелось есть. Во рту было сухо, голова болела так, что я не мог ее повернуть. Снова вспыхнули боли в пояснице.

Сколько я еще смогу продержаться? День? Два? Но я знал, что скорее умру, чем покорюсь дяде Пете. И я бы не отступился. Но в субботу вечером мама опустилась на колени возле моей кровати и чуть слышно сказала:

— Саша, пожалей меня. Прими крещение, сынок. Откажешься — прямо сегодня руки на себя наложу. Нет мне больше жизни, не могу я.

Я повернул к ней голову, и нестерпимая боль захлестнула меня. Мама смотрела на меня сухими бездонными глазами, руки у нее бессильно повисли, а лицо застыло и было серым и страшным. Я не боялся умереть от голода, но здесь я струсил. Не знаю, поймут ли меня когда-нибудь ребята, простят ли? Но мне так жалко стало маму, что я прикусил губу, чтобы не закричать. Не может быть, чтобы в конце концов она не увидела, сколько горя принес нам дядя Петя.

— Хорошо, — с трудом прошептал я, — делай что хочешь.

Меня крестили в воскресенье, когда вся община собралась на одно из первых после нашего приезда: молений. Посреди комнаты поставили что-то вроде большого корыта — это называлось купелью, мама взяла меня на руки и окунула в тепловатую воду. А дядя Петя протянул над бочкой руки и пискливо сказал:

— Крестится раб божий Александр…

Все стояли вокруг на коленях и читали молитвы. И были страшно довольны, что еще одна «грешная душа пришла к богу», и хвалили дядю Петю, который помог мне найти «истинный» путь.

Они молились, а я был готов сгореть от стыда. «Крестится раб божий…» Нет, я не раб! Я никогда не буду рабом. Ни у людей, ни у бога! Мне надо только вырваться отсюда вместе с мамой, только вырваться! И тогда я обо всем расскажу Веньке, Алешке, Томе… Они поймут меня, они поверят мне.

Катерина

Сегодня на моленье какая-то тетка притащила с собой девочку лет двенадцати. Я вижу ее впервые, хотя тетка у нас уже бывала. На ногах у девочки грязные резиновые сапоги. Она сидит на самом краешке моей постели и ногами не достает до пола. Сапоги у нее то и дело соскальзывают, и она испуганно болтает ногами, чтобы не дать им упасть.

Иногда, когда ей кажется, что я на нее не смотрю, девочка бросает на меня из-под длинных, чуть загнутых ресниц быстрый взгляд, но раскосые глаза ее равнодушны и словно запорошены тоненьким слоем серого пепла. Перемазанные чернилами руки в красных, словно от ожога, пятнах лежат на коленях. Лицо у девочки строгое и скучное, как у маленькой старушки.

Медленно тянутся минуты. Жарко. Люди сидят плечо к плечу. Удушливо пахнет воском, от оплывающих свечей к потолку ползет сизый дым. Бабка вопросительно смотрит на дядю Петю, он молча кивает ей: все уже в сборе. Тогда она выходит в сени и долго лязгает там запорами. Женщины перестают шептаться. У девочки соскальзывают сапоги и мягкими лягушками шлепаются на пол. Она нагибается, чтобы подобрать их, но тетка шикает на нее сквозь редкие, выкрошенные зубы, и девочка замирает, так и не успев выпрямиться и обуть сапоги.

Дядя Петя выходит из-за стола и торжественно говорит:

— Слава нашему господу, дорогие наши братья и сестры во Христе, что господь милостью своей даровал нам быть на сем месте и благодарить и славить творца неба и земли, который доселе сохранил жизнь нашу и дарует нам научиться от слова его.

Он переводит дух, дергает себя за тугой воротничок и начинает читать евангелие. Читает долго и уныло, тоненький голос его звенит и чугунной тяжестью плавает в духоте: Его сменяет «брат» Гавриил. Он объясняет все, что прочел дядя Петя, и от этого все становится еще туманнее, непонятнее и страшнее. Потом старик становится на колени. И всех точно ветром сдувает со скамеек и табуреток, все начинают петь какую-то молитву, закрыв глаза и прижимая к груди сложенные руки.

Молитву они поют на мотив «Подмосковных вечеров», и это так странно, что просто не знаешь, что делать: смеяться или плакать.

Девочка тоже спрыгнула с кровати и стала на колени. Но ей, наверно, жалко было нового платья в синие горошины, и она чуть приподняла его. И слов молитвы она, наверно, еще не вызубрила, потому что все время тянула одно и то же: «Ох ты, господи, ох ты, господи, ох ты, го-о-о-о-споди». Как попугай. А голос у нее был чистый и звонкий, и я подумал, как здорово она пела бы в школьном хоре. Интересно, там она поет?

Я нагнулся и дернул девочку за тоненькую косичку. Я уже хорошо знал, что если все эти «братья» и «сестры»., завелись, то ты их хоть кипятком ошпарь — не заметят. Девочка вздрогнула, словно ее ударили, но не оглянулась. Она прижимала к лицу ладошки в чернильных пятнах, один чулок у нее сполз, а другой был рваный, и из дырки, выглядывала желтая пятка.

Я дернул сильнее. Девочка сердито оглянулась и, не отнимая рук от лица, прошептала:

— Чего тебе?

— Идем ближе, дело есть, — шепотом ответил я.

— Нельзя, мамка прибьет.

— Да она не заметит, — успокоил я ее. — Смотри.

— И спаси, и помилуй нас, — исступленно выкрикивала ее мать, раскачиваясь взад-вперед и протягивая к потолку руки с растопыренными пальцами. И такая надежда была в ее голосе, такое ожидание чуда…

Посмотрев на мать, девочка тоже сообразила, что ей сейчас не до нас, и, подхватив подол, на коленках переползла ко мне поближе.

— Как звать тебя?

— Катерина, а что? — шепотом ответила девочка и скосилась.

— А меня Сашей. Слушай, ты в школу ходишь?

— Хожу, а что?

— В какой класс? В пятый?

— В седьмой, а что?

— Чего ты чтокаешь, как сорока, — разозлился я. — Говорить не умеешь?

— Умею, а что?

Тут Кате показалось, что мать оглянулась на нее. Она быстренько сунула лицо в ладошки и снова затянула: «Ох ты, господи…»

— У вас в школе интересно? — спросил я.

— А что там интересного? — Катя круто повернулась ко мне. — Дразнятся все. Вчера Танька Копылова залезла на парту и кричит: «Один глаз на Кавказ, а другой на север». Интересно, да?

У меня заныло сердце.

— И не совестно ей?

— Выходит, не совестно, — вздохнула Катя. — Слушай, а ты откуда приехал, а? Что-то я тебя раньше не видела.

— Из Минска, — ответил я. — И я тебя не видел.

— А я почти месяц болела, — сказала Катя. — И сегодня еще надо бы лежать, да вот мамка не дала. — И без всякого перехода: — А Минск красивый город?

— Красивый, — с жаром ответил я. — Очень красивый город Минск.

— И у нас здесь красиво, — сказала Катя и улыбнулась. — Особенно весной, когда черемуха цветет. Черемухи у нас в Волчьем овраге целые заросли. Как зацветет — будто снег выпадет, так все бело. — Катя задумчиво улыбнулась и провела рукой по глазам. — И школа у нас хорошая, ты не думай, — помолчав, сказала она. — У нас в классе такие ребята есть — Митя Анисов, Севка Крень!.. Они меня никогда не обижают. Даже заступаются… А Танька… Эх, что тут говорить…

Катя замолчала и прикусила, нижнюю губу. И снова стала похожа на маленькую старушку. И в раскосых глазах ее запрыгали злые огоньки.

— А вот я сейчас помолюсь боженьке, и он меня вылечит, — хрипло прошептала она. — И стану я красивая-прекрасивая. И никто не будет меня больше дразнить. А Танька станет уродиной. Вот как ей будет. — Катя упала на коленки, даже забыв приподнять платье, и горячо забубнила: — Господи, господи, пошли на Таньку Копылову всякую хворь. И сделай ее горбатой и беззубой, и чтоб уши у нее висели до самых плеч, и волосы бы повылазили все до одного. И чтоб стала она страшной, как жаба.

Ох, какая же это была несусветная чепуха — все, что бормотала Катя. И мне стало смешно и страшно. Нет, вы только подумайте. Вон дядя Петя, старик, моя мама лбы готовы рассадить, чтобы для всех людей божьей благодати выпросить, а Катька хочет Таньку в жабу превратить! Ее бы отругать как следует на сборе отряда, и делу конец. А зачем ее — в жабу?

Я снова потянул Катьку за косы. Зло у нее уже прошло, но дышала она часто и прерывисто.

— Садись ко мне, — сказал я.

Катя села на кровать.

— Слушай, Кать, зачем же это ты так, — с горечью сказал я.

— Зачем? — вспыхнула Катя, и у нее задрожал голос. — А она зачем? Думаешь, мне не обидно, да?! Я ведь ее не трогаю, стороной обхожу. Чего ж она дразнится?

— А того, что глупая, — ответил я и убежденна повторил: — Глупая.

Катя улыбнулась.

— И верно, глупая она, Танька. Ни одной задачки сама решить не может. За нее Петька Шмырев решает. И шпаргалки на контрольных ей передает. А она как пойдет в клуб на танцы, так только с большими парнями танцует, а на него и не смотрит. И у нее туфли на каблучках есть. Вот на таких, — показала она большой палец.

Я засмеялся.

— Ну вот, проси, значит, бога, чтоб он ее в жабу не превращал.

— А чего его просить, — махнула рукой Катя. — Ничего он ей не сделает. Я вон сколько за себя просила, помог он мне, бог-то? Как хворобе кашель. Мама тоже за меня просит, гляди, как убивается. Одна я у нее, — со вздохом сказала Катя, глядя на раскачивающуюся мать. — Любит она меня. Я маленькая была, она меня пальцем не тронула. А сейчас бьет…

Тут Катя замерла и соскользнула на пол. Молитва окончилась. Люди вставали с колен, тихонько усаживались, вытирали потные лица.

Старик снова раскрыл библию и начал ее читать сухим дребезжащим голосом.

Теперь он читал про конец света. Что будет убивать отец сына, а брат брата. И придет какой-то антихрист, и тогда только держись. И так это все было страшно, что тетки плакали, а мужики сидели хмурые и тяжелые, как вывороченные пни.

Я посмотрел на свою маму. Она вся скорчилась, словно не словами, а камнями кидал в нее плешивый старик с красивой волнистой бородой и красными веками. И мне самому стало страшно. Неужели и правда придет конец света, и не будет ни солнца, ни людей, ни нашего дома в Минске с тополем под моим окном? Не будет ничего… Только ночь и ветер, который сейчас тревожно посвистывает в трубе…

Дядя Петя сквозь растопыренные пальцы исподтишка поглядывал на людей. И чем больше все пригибали головы, тем ярче разгорались в его маленьких глазах холодные довольные огоньки; Вот он глянул на меня, и я натянул на голову одеяло. Кажется, сейчас начнется самое страшное.

И верно, старик захлопнул книгу. У Катьки мелко-мелко трясутся плечи. Ее мать уже причитает во весь голос; пронзительно орет на руках у женщины малыш. Она прижимает его к груди так, что кажется, сейчас раздавит, и кричит над ним, растрепанная, худая…

Дядя Петя снова запевает какую-то песню, и все подхватывают ее, и мне кажется, что совы со всех наших лесов слетелись сюда и хлопают своими крыльями. У Катькиной матери на губах пузырями вскипает пена. Она гулко бьет себя в грудь сухими кулаками и причитает, как по покойнику. У старика стеклянные глаза вот-вот вылезут из орбит, он кричит, широко открывая рот, из которого торчат редкие зубы. Бабка Мариля сорвала с себя платок и изо всех сил колотит головой об пол.

Бешеные, и среди них — моя мать. И я чувствую, что сам тоже схожу с ума. Надо накрыться с головой одеялами, иначе я тоже начну кричать, как все они. Но как же тогда Катя? Я свешиваюсь с кровати и отчаянно тяну ее к себе.

Катя тоже как будто не в себе. Раскосые глаза ее смотрят на меня со страхом, зубы отбивают дробь. Потом это проходит, и она тяжело садится на кровать. Я глажу ее по волосам и стараюсь не смотреть туда, где сходят с ума большие, взрослые люди.

— Ты говоришь, тебя мать бьет? — кричу я Кате в ухо, потому что за шумом, который стоит в комнате, разговаривать невозможно, а говорить о чем-то нужно обязательно. — За что?

Катины глаза торопливо набухают слезами. Она вытирает их рукавом, размазывая по щекам, сглатывает слюну и отвечает:

— Еще как бьет. Вот видишь, какие косички жиденькие стали. — Она берет в ладошки косу. — А были в руку толщиной. Все волосы повыдирала. У меня от этого голова начала болеть. Так болит иногда — вся кожа горит. Спасу нет. А за что? Да вот за это самое, — кивает Катя на комнату, где несколько теток уже лежат на полу и трясутся, как в падучей. — Я ведь пионеркой была. Галстук носила. Мама веселая была, добрая. А как помер батя, ну, тут и пошло. Связалась она с этими и меня с собой таскать стала. Галстук в печь бросила. Я полезла доставать — все руки обожгла. Вот видишь? — Катя подтянула рукава, и я увидел, что на кистях у нее кожа стянута узкими рваными шрамами. — Только она все равно сожгла галстук. Потом я новый купила. В школе повяжу, а иду домой — сниму. А Танька ей со зла сказала. Ну, она мне так дала, что я два дня с постели подняться не могла.

— Гадина, — сказал я и сжал кулаки. Да, почти так все было и у меня с матерью, когда я впервые галстук надел. — Эх, наших бы ребят сюда! — вспомнил я Веньку и Алешку. — Они бы тебя в обиду не дали!

— А я своим не рассказывала про галстук. Потому что тетка Глаша, вот та, с маленьким, видишь, сказала мне, что за это маму могут под суд отдать, а меня в детский дом. Страшно. Что я там буду делать, в детском доме? Да и маму жалко. Посадят ее в тюрьму, помрет она там…

— А мне маму не жалко, — сжав кулаки, сказал я и посмотрел в угол, где, хватая открытым ртом воздух, протяжно стонала моя мать, выкрикивая какие-то непонятные слова. Сказал и почувствовал, что вот-вот заплачу.

— И все-то ты выдумываешь. Как же можно маму не жалеть?

— Все равно я отсюда уеду, — хрипло сказал я. — Назад уеду, в Минск. К дяде Егору, к Веньке, к Алеше… Катя, послушай, принеси мне бумаги, карандаш и конверт… Я письмо напишу, чтобы меня забрали отсюда, а ты на почту отнесешь. А то эта старая карга, — я кивнул на бабку Марилю, которая все еще колотила себя в грудь, — от меня все спрятала. Принесешь?

— Принесу, — пообещала Катя. — Правда, живу я далековато, на Михалевских хуторах, но все равно принесу.

Несколько часов подряд колотились, кричали и плакали взрослые, словно сошедшие с ума люди. Хорошо, что мы были с Катькой вместе, иначе и мы не выдержали бы. Очень уж страшно все это выглядело.

Наконец люди начали приходить в себя. Они тяжело дышали, вытирали пот, поправляли платки, стягивали порванные рубахи. Женщина подхватила с пола своего ребенка и начала его укачивать. И только моя мама лежала ничком на полу и выкрикивала какие-то жуткие слова: «тала», «лата», «латата». Я уже знал, что это назывались «беседовать с богом на ином языке». А старик переводил эти слова на «понятный» язык.

Бедная моя мама… Еще несколько таких «бесед» — и она совсем заболеет. А я ничем не могу ей помочь.

— Поднимите ее, — приподнявшись на руках, кричу я. — Что вы делаете?!

Люди растерянно оборачиваются ко мне. Катя проталкивается вперед и поднимает маму.

Но дядя Петя хватает девочку за плечо и отбрасывает к порогу.

— Не тронь, — свирепо говорит он Катьке. — За него, несмышленыша, просит она бога, — и он пальцем показывает на меня. — Чтобы вылечил его господь, дал силу ногам его и веру душе.

Вскоре мама приходит в себя. Она поднимается с пола и бессильно садится в угол. Все тело ее вздрагивает….

Дядя Петя ставит на стол поднос.

— А теперь жертвуйте, братья и сестры, на дело божье кто сколько может, — ласково говорит он. — Оскудел наш молитвенный дом, надо его в надлежащий вид привести.

На поднос летят смятые, грязные бумажки. Дядя Петя зорко следит за тем, кто сколько кладет.

— А ты, сестра Алена, — подходит он к Катиной матери, — чего свою лепту не вносишь?

Алена съежилась, на ее щеках вспыхнул жаркий румянец.

— Нету, брат Петр, денег у меня, ни гроша нету, — растерянно говорит она. — Вчера вот на последние Катьке платье купила. Большая ведь девка уже, а одежонки никакой, всю дорвала.

Дядя Петя грозно нахмурился.

— О мирском думаешь, Алена, о боге забываешь. Беса тешишь, губишь душу свою и дитяти своего. Смотри, гореть вам обеим в геенне огненной. Близится день страшного суда, скоро затрубят ангелы в золотые трубы. Что тогда скажешь?

Алена затряслась и полезла за пазуху. Она вытащила смятую пятирублевую бумажку и положила ее на поднос.

— Прости ты меня, грешную, за ради бога, брат, — заплакала, она, целуя волосатую дядину руку. — На валенки ей собирала, бес попутал. Душу пусть спасает и босиком проходит.

— Бог простит, — смягчился дядя Петя. — А говоришь ты истинно. Всем помнить надо: там, — показал он пальцем в потолок, — ждет нас вечное блаженство средь кущ небесных, и молить господа должны мы, чтоб скорее прибрал он нас, грешных, в царствие свое.

Тетка Алена размазала по лицу слезы и дернула Катю за руку:

— Пошли.

Пошатываясь, цепляясь ногами за скамейки и табуретки, люди начали расходиться. После них остались зашарканный пол, кислый овчинный запах и горка смятых денег на подносе.

Мать сидела на скамейке, прижав кулаки к груди, и всхлипывала. Дядя Петя повернулся к ней.

— Убирай, — коротко приказал он, и мать бросилась к кровати. Она перенесла меня, загремела ведром: начала мыть пол.

Дядя Петя и старик сидели за столом и тихонько шелестели бумажками: считали деньги.

О чем свистел самовар

Утром я проснулся от тихого и протяжного посвиста зеленовато-желтого с глубокой вмятиной на боку самовара. Когда он закипал, то всегда свистел сипло и грустно.

Серый, пасмурный, сочился сквозь забрызганные грязью стекла день. Ветер гонял по двору золотистую солому и ерошил перья на воробьях, которые целой стайкой копались в ней. Перегоняя друг друга, к лесу спешили лохматые облака. Они стлались над самой землей и клочьями сырой грязной ваты повисали на зеленых ветвях сосен и елей. По дороге растекалась грязь, застывая острыми тусклыми бугорками. Ее взрывала глубокая колея: на днях по дороге проехали тяжело груженные машины, повезли кирпич, доски, бревна. Мама говорила, что в Сосновке новую школу строить начали.

Мама уже ушла на работу, бабки тоже не было слышно. В большой комнате за стеной чаевничали дядя Петя и старик, которого я узнал по частому глухому кашлю. Старик тихонько позванивал в стакане ложечкой.

Я закрыл глаза, чтобы попробовать снова уснуть. Больно уж хороший сон перебил мне мятый самовар: будто собрались к нам на сбор ребята из 7-го «А» и я им свой «секрет» открываю — ракету показываю. И все охают и восхищаются, особенно Венька.

— Расскажи, — кричит, — как ты такое чудо сделал?

И как раз в эту минуту я проснулся. И не успел рассказать, как строгал березовую чурку, как гнул вместе с Ленькой серебристую жесть. Хорошо бы заснуть снова, чтобы весь сон начался сначала!

Но тут я услышал такое, отчего сразу забыл и про сбор, и про Веньку, и про ракету. Говорил дядя Петя, тоненько и зло:

— Несправедливо, брат Гавриил, поступаешь, не по-божески. В прошлый раз больше половины прикарманил и в этот норовишь. Так ить я по миру пойти могу: на хлеб насущный не хватит.

— Не пойдешь, — лениво возражал старик, громко прихлебывая чай. — И бога ты в эти дела не вмешивай, не поминай всуе имя его. А деньгу гони: богу — божье, а кесарю — кесарево. Так-то; голубчик.

— Не дам, — взвизгнул дядя Петя. — Хоть режь, хоть коли — не дам. За что же я дом-то сдаю, неудобства терплю? Треть получай, а больше и просить не моги.

— А на что мне тебя резать-то, мил человек? — ласково ворковал брат Гавриил. — Вот наговоришься ты вдосталь, а я пойду куда надо, шепну словцо — и нет тебя, раба божьего Петра. Понял? — Старик заговорил тише, но голос его стал сухим и жестким. — Да ты сиди, сиди, не хватайся за стакан-то, горячий больно, руки обожжешь.

На несколько минут в комнате установилось молчание. Было слышно только, как хрипло, с придыхом сопел дядя Петя да посвистывал, захлебываясь паром, самовар.

Старик опять зазвенел ложечкой.

— Вот так-то и лучше, голубок, — затянул он ровным масляным голосом. — А идти я никуда не пойду, ты не бойся. Ишь, сердешный, аж сбелел весь. Одной мы с тобой веревочкой связаны, по гроб ее не развязать. Но и порядка рушить тебе не дам. Вот помру, все тебе оставлю, в могилу с собой не понесу. А теперь — ни-ни.

— Как же, очень ты спешишь помирать, — ядовито сказал дядя Петя. — Раньше нас на тот свет отправишь.

— Все мы в руках божьих, и воля его, кого к себе раньше призвать, — смиренно ответил старик и потянул из блюдечка чай.

Дядя Петя захрустел бумажками.

— И зачем тебе, брат Гавриил, денег столько? — помолчав, недоуменно спросил он. — Одинок ведь, зельем не балуешься, а за рупь человека удавить готов.

— И удавлю, — ласково согласился старик. — И ты удавишь, и я удавлю. А деньги мне на святое дело нужны. Продавщица Низковского сельпо растрату сделала. Промотала казенные денежки, а сейчас в пору в петлю лезть. Вот мы ей и подкинем, покроем ее грех. И придет она к нам дорожкой ровной. А это, брат Петр, великое дело. Служба у нее такая, весь день меж баб. Одной святое словцо скажет, другой шепнет, глядишь, и поболе станет божьих овечек в нашем стаде.

— А ты их и острижешь, — довольно захихикал дядя Петя. — Ох и хитрый же ты, брат Гавриил! Золотая у тебя голова, хоть и плешивая, а золотая.

— Ты мою плешь не трогай, — обиделся старик. — Я дело говорю. Только дело это далекое. Когда там рыбка клюнет, а мошна моя совсем опустела. С энтих вот, — он пошелестел на столе бумажками, — не шибко разживешься. Мало стали жертвовать люди, мало. Да и самые, богатые отошли. Манька Спиридонова, скажем, или там Илья Гурнов. Теперь его в молитвенный дом на веревке не затянешь, шибко грамотным стал. А от тех, кто остался, много ли соберешь?

И опять тяжелое, как облако за окном, повисло в комнате молчание. Даже самовар не нарушал его, весь изомлел паром.

Дядя Петя встал и осторожно направился к моей комнате. Я натянул на голову одеяло и замер. Он приоткрыл дверь, посмотрел на меня так, что даже под одеялом оцарапал своими маленькими прищуренными глазками, и вернулся назад.

— У меня тут мысля одна есть, — зашептал он, и я прижался ухом к холодной стене, чтобы лучше расслышать его слова. — Поубавилось в народе веры, это ты правильно говоришь. Надо кровью стадо наше от грехов суетных очистить, чтобы трепет всем внушить перед всевышним. А то заглохла община наша, пока меня здесь не было, ни видения, ни чудесного исцеления никакого… Надоедает людям одни и те же молитвы тянуть да криком изводить себя, сам понимаешь.

— Эт верно, — задумчиво протянул старик, — надоедает. Только кровь — она не водица. Где возьмешь? Глашкиного ребеночка не тронь: она за него тебя как раз под стенку подведет. Хоть и давно к нам ходит, а не приняла еще слова божьего в сердце свое. А много бы страху кровушкой невинной нагнать на овечек наших можно, ой много. И пошатнувшиеся в вере укрепились бы; шатаются, брат, люди-то, совсем молодые от нас отошли. Год-другой — и останемся мы с тобой сам-два…

— А на что мне Глашкин, коли у меня свой звереныш лежит, — засипел дядя, Петя. — Анюту-то я так согнул, из нее веревки можно вить, слова не скажет. А он мне уже горло переел. Зырит волчонком, того и гляди вцепится. Знаешь, сколько я с ним бился, пока крещение принять заставил? Да если он об одном этом кому-нибудь расскажет, не миновать нам беды. Не раз я уже думал: кончать надо с ним.

У меня с гулом оборвалось сердце, и я ладонью зажал себе рот, чтобы не закричать. И плотнее прижался ухом к холодной стене.

Старик долго сморкался и кашлял, затем сказал:

— Ну что ж, дело доброе. Мальчонку ни на хуторе, ни в деревне, окромя наших, никто не видал, глядишь, без лишнего шума и обойдется. А это, брат, главное. Малейший шум — и конец нам с тобой, Петро. Сам знаешь, пощады ждать нечего. — Старик помолчал и закончил: — Значит, в воскресенье Яшке-дурачку видение будет — жертвы искупительной просит господь. Истолкую я, что кровью Анюте надо от грехов очиститься. А если она на это дело не пойдет — сам ей по-братски помоги. Понял?

— Понял, — глухо ответил дядя Петя, — помогу. Только давай сейчас наперед уговоримся: меньше трех четвертей не беру.

— Бог с тобой, — ласково ответил старик, — грех сейчас о таких делах толковать. Ну, спасибо за хлеб-соль. Я по селам пойду, надо поболей людей-то собрать. Да и ты займись этим. Слух пустим — в воскресенье света конец. Пусть дома продают, коров, одежонку. С деньгами пусть идут, у тебя, мол, в доме святом, сядем да будем конца ждать. Все равно, разделаешься с мальчонкой да соберешь деньги, уходить нам отсюда надо. Честно тебе скажу: страх меня в последнее время одолевает. Даже в сорок четвертом такого страха не было, как сейчас. Спать по ночам перестал. Так и кажется, вот-вот заскрипит дверь, и придется нам с тобой за все разом ответ держать. Разумеешь, что это, брат, такое?

— Разумею, — хрипло пробормотал дядя Петя.

Старик встал, с хрустом потянулся и вышел, шаркая своими резиновыми сапогами. Вскоре за окном мелькнул его кожух и потертая шапка с оборванным ухом. Ветер кудрявил его пышную окладистую бороду.

Дядя Петя снова заглянул ко мне; убедившись, что я сплю, потоптался по комнате и негромко проворчал:

— Как же, дождешься, ты, черт лысый, от меня денег, держи карман шире! Давно по тебе уже верёвка плачет. Все равно, семь бед — один ответ.

И вышел, осторожно прикрыв дверь.

Я остался один. В соседней комнате остывал самовар. Я прикусил губу и со страхом подумал, что было бы со мной, не разбуди он меня сегодня своей тоскливой, сиплой песенкой! И что еще со мной будет?!

Люди, где вы…

Меня хотят убить. Эти страшные люди — дядя Петя и старик — хотят убить меня в воскресенье, когда «бешеные» вновь заполнят наш дом, чтобы дождаться конца света. За что они хотят убить меня, за что? Я никому не сделал ничего плохого. Я не лазил в чужие сады и не бил чужих окон. Не ломал деревьев и не мучил птиц. Не был подлизой и фискалом. И если я кого-нибудь когда-то обидел, так это только маму. Обидел тем, что уже четыре года не могу встать с постели. Но я ведь этого совсем не хочу, разве за это можно обижаться? Она вот привезла меня сюда, в эту берлогу, и то я не могу на нее долго обижаться — ведь это моя мама!

Эти нелюди убьют меня, чтобы заграбастать побольше денег. «Кровью очиститься от грехов…» Но почему за эти грехи должен расплачиваться я? Да при чем тут грехи! Они только говорят о них. Они дурачат всех, а сами не верят ни в бога, ни в черта, за деньги они готовы убить не только меня, но любого. За деньги дядя Петя готов убить своего лучшего друга — «брата» Гавриила. А я не хочу умирать! Я обязательно должен жить. Обязательно!

Я рву зубами одеяло, чтобы не закричать изо всех сил. Какое они имеют право меня убивать, эти фашисты! Я живу в советской стране, и даже это Качай-Болото — советская деревня, а не фашистский концлагерь. Сейчас я закричу, и отовсюду сбегутся люди. Они схватят дядю Петю и старика и отведут их в тюрьму. И за маму, и за меня, и за какие-то старые дела, о которых говорил «брат» Гавриил. Не зря ведь от страха он не может по ночам спать!

Я весь дрожу от бессильной ярости. Слезы катятся у меня по щекам, но я не замечаю их.

Я стучу кулаками по железной спинке кровати и, захлебываясь, кричу:

— Люди, где вы? На помощь! Спасите, люди!

С грохотом отворяется дверь, и мама подбегает ко мне.

— Сашенька, что с тобой? — испуганно спрашивает она и хватает меня за сбитые в кровь руки. — Что с тобой, сынок?

Я прижимаюсь к ее теплым ладоням, пахнущим кислым хлебом, и плачу навзрыд, не в силах сказать ни слова. Она приносит мне воды. Я пью, а вода ручейками льется мне на грудь, и жестяная кружка стучит о зубы. Наконец я успокаиваюсь и рассказываю ей все. Я рассказываю, а она слушает и гладит меня по голове. Как когда-то, тысячу лет тому назад, в Минске. Маленькая, сгорбленная, совсем поседевшая за эти несколько месяцев, что мы живем здесь. На ней грязный ватник и теплый платок, из-под которого выбивается седая прядка, а морщины у глаз стали широкими, и почти совсем не видно поджатых, высохших губ.

— Да это померещилось тебе, соколик ты мой, — ласково говорит она и смотрит на меня большими глазами, из которых так и брызжут тоска и страх. — Приснилось это все тебе, глупенький. Ну кто это сейчас людей убивает? Дядя Петя — он добрый, он хороший, ты его, как родного отца, почитать должен. Кормит он тебя, поит, святого человека того обещался привести, который чудеса-то творит. Глядишь, и вылечит он тебя.

— Вылечит? — отчаянно кричу я. — Не вылечит, а убьет. И тебя убьет! Всех!

Мама глубоко вздыхает и бессильно опускает руки на колени. И я прижимаюсь к ним, целую их и, задыхаясь, бормочу:

— Мамочка, родненькая, увези меня отсюда. Слышишь? Ничего не приснилось мне, своими ушами слышал. Миленькая, увези…

Но она выдергивает руки и вытирает рукавом щеки! Лицо у нее становится вытянутым и злым, под набрякшими веками гаснут глаза.

— Не блажи, Сашка, слышишь, не блажи, — сухо говорит она. — Четырнадцать ведь тебе уже, не к лицу, такому большому парню мать изводить-то. И так уж извелась я, дальше некуда. А с Петром Иванычем я поговорю насчет твоих страхов. Пусть он тебя сам успокоит.

Она выходит и возвращается с завтраком. Я отворачиваюсь к стене и глухо, надсадно плачу. И тогда она наклоняется надо мной и тоскливо говорит:

— Эх, Сашка, Сашка, завязала я свою бабскую долю в тугой узелок. И порвать бы его рада, да мочи нет. Моченьки у меня, сынок мой дорогой, нету. Поломанная я вся, ничего от меня не осталось. Тень одна, да и той уже недолго землю топтать.

И, пошатываясь, спотыкаясь, выходит из комнаты.

— Мама! — кричу я ей вслед, но она не оборачивается.

Постепенно я начинаю успокаиваться. Утренний разговор мне самому кажется просто страшным сном. Но как же свистящий самовар? Мама ведь только что вынесла его на кухню. И блюдечко вынесла, из которого старик чай прихлебывал. Нет, не сон, не сон это! Мама ничего не соображает. Не зря дядя Петя сказал, что из нее веревки можно вить. Совсем она запуталась, и помощи мне от нее ждать нечего.

Я подтягиваюсь к подоконнику и опять изо всех сил кричу в окно:

— Люди, где вы! Помогите, люди!

Кричу, пока голос у меня не начинает сипеть, как наш самовар. И — ни души. Неужели на всем, земном шаре не найдется людей, которые услышат меня и выручат из этой страшной беды? Наверно, нет. Наш дом стоит на отшибе, у самого леса, и дорога обходит его стороной. Да и нет на ней никого, на этой дороге. Только ветер подтирает лужи клочьями грязной соломы.

И тогда я вспоминаю о Кате. Она придет, она ведь обещала. Я расскажу ей все, она пошлет дяде Егору телеграмму и соберет народ. Она обязательно придет! Она не даст, чтобы меня убили.

…Только бы не пришла она слишком поздно.

Пожар

Понедельник, вторник, среда… До воскресенья осталось всего три дня. А там… Почему так быстро летят дни? Раньше они тянулись медленно-медленно. А теперь летят.

Кати нет. Наверно, Танька Копылова опять стала дразнить ее, и она переживает свои обиды и молится богу, чтоб он превратил Таньку в жабу. А обо мне совсем забыла. И даже не знает, что с утра до ночи я не свожу глаз с дороги и жду ее больше всех на свете — эту раскосую Катьку в резиновых сапогах, с жиденькими льняными косичками.

Дяди Пети тоже нет. Как исчез в то утро, в понедельник, так и не появлялся. Вместе с бабкой угнал куда-то продавать кабанов и корову: ведь после воскресенья он должен отсюда навсегда исчезнуть. А мама на работе. Она работает на ферме, за шесть километров, и днем домой не приходит — с утра на столике оставляет мне и завтрак, и обед. И совсем не хочет меня слушать, хотя я вновь и вновь пытаюсь ей рассказать все, о чем говорили в то утро дядя Петя и «брат» Гавриил. Она не верит ни одному моему слову, плачет и шепчет свои молитвы.

Я лежу на кровати. Мурза сидит на цепи. Она тихонько повизгивает. Видно, мама забыла ее накормить. Она тоже не любит Мурзу, как и я.

Осталось три дня, всего три. Я уже не плачу и не кричу — после понедельника я могу разговаривать только шепотом. Сорвал голос. Я лежу и думаю. О чем? Обо всем на свете.

Почему одни люди добрые, а другие злые? Вот тетя Таня, например, или дядя Егор. Они добрые. Тетя Таня и ругалась на меня иногда, а все равно она добрая. И Ленька. Как он мне ракету помогал делать! Почти целую неделю по вечерам из дому не вылазил. Дядя Егор над ним даже посмеивался, говорил, что убежит его девушка к другому. А Ленька краснел и невпопад колотил молотком.

Я знаю Ленькину девушку. Она к нам приходила. Ее зовут Глаша, Глафира Филипповна. Она дружит с Ленькой еще со школы, учились вместе. Теперь она моя вожатая, старшая пионервожатая нашей школы. Это она посоветовала Леньке привести ко мне Веньку и его команду.

Глафира Филипповна несколько раз приходила к нам узнавать, как идут у меня дела, а сама все время косилась на дверь, за которой тяжело топтался Ленька. И мне было смешно, что она такая большая, а скрыть ну ничего не может.

Венька нашу старшую вожатую немного недолюбливает. Но я думаю, это потому, что он слишком горячий и ему иногда от нее попадает. Как за ту историю с металлоломом, когда ребята из дому керогазы да медные тазы притащили, а Венька не приказал им тут же разнести этот «лом» обратно.

Венька, Венька… Я никогда не забуду, как прибежал он ко мне в тот день, когда мы ждали профессора Сокольского. Как стоял, смущенный, у порога, а вода с него лила в три ручья, и по полу растекалась настоящая лужа. И сам Венька стал не рыжим, а черным. А как он к экскаваторщику пристал? И экскаваторщик тот хороший. Не прогнал его все-таки, дал за рычаги подержаться…

Интересно, научился Венька управлять экскаватором или нет? Наверно, научился. Он ведь потом самым лучшим другом у экскаваторщика стал. Прибегал чумазый, весь в масле. И все рассказывал, как он дома сам свои рубашки стирает. Его мама так и сказала: «Хочешь мазаться — пожалуйста, но грязным чтоб я тебя не видела». И он стирал рубашки в ванной. Так стирал, что дырки протирал. А потом она учила Веньку штопать эти дырки.

Вот и мама у Веньки хорошая, хотя я ее ни разу не видел. А моя мама? Моя тоже была хорошей. Давно-давно, миллион лет назад. Сейчас она злая, глаза у нее запали. И что-то в ней поломалось. Она сама сказала.

И бабка злая, как старая ведьма. И сундук у нее угрюмый. Вон как замком оскалился. И дядя Петя злой, и старик, хоть и говорит таким ласковым, неторопливым голосом. И все «бешеные», наверно, злые. Иначе чего бы они здесь орали и корчились?

Хотя нет, видно, все-таки не все. Вон ведь Катькина мама, даром что косички ей повыдергивала, а пять рублей на валенки прятала. А тетенька с ребенком? Как она его потом целовала да укачивала…

А дядя Петя не только злой, он хитрый. Опутал мамку мою и всех опутал. И старик… Как он про магазинщицу говорил…

Так почему же все-таки одни люди добрые, а другие злые? Рождаются они такими, что ли? Это волки рождаются, злыми, как ни крути, кого-то они резать должны, иначе с голоду подохнут. А люди? Вот работала мамка на фабрике, и все у нас было. Или дядя Егор. Ну зачем ему кого-то за глотку хватать, если у него все что надо есть, и все заработанное. Как это он себя называл? «Потомственный пролетарий»! А дяде Пете заработанного мало. Да и сроду я не слышал, чтоб он о своей работе говорил. С тех пор как мы сюда приехали, вообще ничего не делает. Только болтается где-то да подсчитывает, сколько за кабанов наторгует. А добра у него с бабкой полон дом. Вон сундучище какой! Наверно, трактор не увезет. И денег, я однажды подсмотрел в щелку, у дяди Пети тьма. Он их пересчитывал, когда дома никого не было, и у него тряслись руки. Значит, он и есть самый настоящий волк. И бабка… И старик. Как же им прожить, если они других грабить не будут?..

А время бежит. Вот уже и полдень. Тихонько стучат старые жестяные ходики, шуршат за обоями тараканы. Два с половиной дня у меня осталось, всего два с половиной. А Катьки нет.

Что делать?..

Я отворачиваюсь от окна и смотрю на тумбочку. На ней между тарелок стоит стеклянная лампа на высокой ножке и лежит коробок спичек. Это мама оставила, чтоб я не лежал один в темноте, если она придет поздно. Я знаю, что сделать. Сейчас я подожгу дом, выбью окно и выкинусь на грядки. А потом немного отползу. На пожар сбегутся люди. Я расскажу им обо всем, и они меня спасут. Они схватят дядю Петю и старика, довольно им ходить по нашей земле.

Решение приходит внезапно, оно такое простое, такое надежное, что я замираю от радости. Я не раздумываю, беру лампу, дрожащими пальцами откручиваю головку и лью керосин на пол и на стену подальше от своей кровати. И жалею только об одном — что в лампе совсем мало керосина: мама хотела утром подлить, но бабка куда-то спрятала бидон.

Пол и обои темнеют. Я чиркаю спичкой… И тут же гудящее пламя взлетает к потолку, и меня обдает нестерпимым жаром.

Я обматываю голову одеялом, подтягиваюсь на руках и, как тараном, бью головой по стеклам. Они со звоном сыплются наземь. Пересиливая боль в пояснице, я ползу, ложусь животом на подоконник, протискиваюсь через раму и падаю на грядки с побуревшей травой.

И в то же мгновение кто-то подхватывает меня и разматывает одеяло. Со стоном я открываю глаза и вижу над собой испуганные, прыгающие Катькины глаза. С Катькой — двое мальчишек. Один из них выдирает раму и прыгает в комнату. Второй переваливается через подоконник за ним.

Катька подхватывает меня под мышки и тянет к забору. Мои, ноги бессильно волочатся по земле. Она набрасывает на них одеяло и, подобрав платье, тоже прыгает в огонь.

Держись, Сашка!

Пожар не успел разгореться: керосина оказалось маловато, вспыхнули только обои, и ребята одеялом сбили огонь. Когда они спустя несколько минут через окно втащили меня в комнату, только черное пятно, растекшееся по полу, обгоревшие стены, смятая кровать да перевернутая тумбочка напоминали о том, что здесь произошло.

Ребята перенесли меня в другую комнату, положили на кровать и укрыли — меня трясло.

— Что же это такое, Сашка? — тормошила меня Катя. — Как это ты?

Жиденькие косички совсем растрепались, лицо было в саже. Один из мальчишек сосал обожженные пальцы и во все глаза смотрел на меня; второй тер новую шапку, на которой темнела бурая подпалина. У него были белесые брови и красные, должно быть от дыма, глаза.

— Я ждал тебя, — прохрипел я, — я тебя очень ждал, Катька.

И заплакал.

Мальчишки сконфузились и отвернулись. Катька растерянно замигала глазами.

— Я не могла раньше, Саша, — жалобно сказала она. — Ну никак не могла. У меня мамка заболела. Лежит пластом. Я и так соседскую Ольку попросила присмотреть за ней. А это вот, — кивнула она на мальчика, который с сожалением рассматривал дыру на шапке, — Митя Анисов. А вот тот — Севка Крень. Я тебе про них рассказывала.

Митя подошел ко мне и протянул руку. На ладошке у него я увидел большой волдырь.

— Больно? — спросил я.

— Чепуха, — сморщился Митя и плюнул на ладонь. — До свадьбы заживет. — И с гордостью добавил: — А ловко мы пожар потушили. Еще немного, и пошел бы ваш дом гудеть. Никакая пожарная не залила бы.

— Ладно, расхвастался, — осадил его Севка. — Ты расскажи, Саш, лучше, как начался пожар? Что-то я ничего не понимаю. Лампу ты, что ли, разбил нечаянно? Так зачем ее зажигать в полдень?

— Не разбил, — глухо ответив я. — Я сам… дом поджег.

— Сам?

Ребята вытаращились на меня, как будто я прилетел с Луны.

Митя опять начал терзать свою шапку, а Севка сунул в рот обожженные пальцы.

И тогда я рассказал им обо всем: о дяде Пете, о старике, о разговоре, который я подслушал в понедельник утром. Митя перестал дорывать свою шапку, Севка криво улыбался: наверно, думал, что я сочиняю. И только Катька глядела на меня с испугом и размазывала по щекам липкую черную сажу.

— Вот поэтому я и поджег дом, — прошептал я, окончив свой рассказ. — Думал, сбегутся люди, помогут мне. А вы мне поможете?

И я с надеждой посмотрел на ребят.

Севка перестал улыбаться.

— Спрашиваешь, — сказал он. — Да мы сейчас всю деревню на ноги поднимем. Председателя Артема Павловича сюда приведем. Да мы… — он задохнулся и сжал кулаки. — Да мы этот паршивый дом по бревнышкам раскатаем. Не зря, смотри, по деревне говорят, что лихие тут, у живоглота этого, дела творятся! Ах, гад, что придумал!.. Фашист проклятый!..

— Мне телеграмму надо послать, — перебил я его. — Молнию. Сделаете?

— Сделаем, — напялил Митя на голову прогоревшую шапку. — Я сейчас на почту. Ты, — кивнул он Севке, — беги за председателем. А ты, Кать, оставайся здесь, с ним. Если что, зови народ. — И наклонился надо мной: — Куда телеграмма-то? И что писать?

— В Минск. Улица Кленовая, 14, квартира 3. Егору Сергеевичу Зенченко. Напиши: «Приезжайте немедленно». И укажи адрес, как в Качай-Болото доехать. Молнию пошли.

— Ясно, — коротко кивнул Митя. — А как подписать?

— Саша Щербинин. Только… — замялся я.

— Что «только»?

— Денег у меня нет. Ни гроша. А молния, наверное, дорого стоит?

— Обойдемся, — отрезал Митя. — У меня есть: хотел фонарик китайский купить. Будет сделано. Пошли.

Дом был заперт. Митя с Севкой пошли в мою комнату и выпрыгнули через выбитое окно.

Мы с Катей остались одни.

Она стояла, облокотившись на подоконник, и исподлобья смотрела на меня — вздернутый нос, перемазанные сажей щеки, растрепанные косички: И вовсе не была она похожа на старушку. Так, длинноногая девчонка в коротком красном пальто, из рукавов которого торчат руки со следами старых ожогов.

— И как это ты, Сашка, решился на такое?! — испуганно говорит она, а в глазах у нее восторженные звездочки. — Ведь занялся бы дом, ну куда бы ты уполз?! Сгорел бы!

— Подумаешь, — равнодушно отвечаю я. — Все равно в воскресенье… — на большее выдержки у меня не хватает, предательский комок подкатывает к горлу.

Катя молчит, потом с завистью произносит:

— Ух и отчаянный ты! Я бы не смогла так. Ни за что не смогла бы! А Митя, наверно, смог бы. Он тоже отчаянный. Недавно с Севкой ракету смастерил. Знаешь, Митька говорил, что она даже взлететь должна была. Напихали в ракету всякой дряни — пленки старые из фотоаппарата, спичек коробок десять, а потом ка-а-к подожгли!

Глаза у Кати становятся большими и круглыми, и я не знаю, чего в них больше — осуждения или восхищения.

— Ну и что? — заинтересованный, спрашиваю я.

— А она как взорвется, ракета эта! — возбужденно говорит Катька и хохочет так заразительно, что даже я начинаю улыбаться. — Как взорвется! Митька хлоп на землю и ноги кверху. А Севка как струсит да во весь дух в школу. «Скорей! — кричит. — Там Митька для науки разорвался!» Прибежали мы к Митьке на двор, а он уже очухался. Сидит весь красный, как помидор. Мы к нему: «Митька, что с тобой?» А он и отвечает: «Затычки, — отвечает, — из дюзов вынуть забыли. Выхода газам не было. Вот она и взорвалась». Так его после этого просто извели ребята. Все спрашивали, как это он про затычки забыл.

Я вспомнил свою ракету, серебристую и легкую, вспомнил, как она хрустнула и сплющилась, под сапогом у дяди Пети, и снова какой-то сухой ком начал царапать мне горло.

— Митька у нас вообще мастеровой, — продолжала болтать Катька. — Его батя тракторист в колхозе. Митька возле него на тракторе работать выучился. Весной нам пришкольный участок весь чисто вспахал. А батя только стоял и командовал. Митьке даже девятиклассники завидовали. Они пока все больше теорию изучают, на тракторе только в десятом работать начнут. А Митька уже умеет.

— Да ну? — удивляюсь я, представляя себе маленького круглоголового Митьку в шапке с прожженной дыркой за рулем трактора. — А ты не того?..

— Не веришь? — обиженно моргает Катька, и на лбу у нее появляется морщинка.

Я вспоминаю, как метнулся Митя легкой тенью в разбитое окно, из которого валил дым, как мял в руках свою шапку, и говорю:

— Верю, верю! Он хороший парень! Смелый!

— Отчаянный, — как эхо отзывается Катька. — Самый что ни на есть отчаянный во всей деревне.

— Ты с ним, верно, дружишь? — с завистью спрашиваю я.

Катька отворачивается к окну, и я вижу, как даже сквозь размазанную сажу проступает на ее щеках румянец, а уши вспыхивают, как подожженные. Она теребит выгоревшие хвостики косичек и, запинаясь, отвечает:

— Ну, дружу… — и торопливо добавляет: — Ты не думай, он со всеми дружит, не только со мной.

И глубоко, как взрослая, вздыхает.

Мы замолкаем. Я нетерпеливо поглядываю в окно. Поскорей бы пришли ребята!

Медленно-медленно тянутся минуты. Ходики остановились, свинцовая гирька опустилась к самому полу. Катька выходит в мою комнату. Я слышу, как она передвигает там кровать, тумбочку.

Наконец она влетает ко мне.

— Бежит! — кричит она. — Митя бежит.

А спустя минуту Митя, тяжело дыша, протискивается через выбитое окно.

— Послал, — задыхаясь, говорит он. — Все в точности, как ты сказал. Молнией. Минск, Кленовая, 14, квартира 3. Егору Сергеевичу Зенченко. Приезжайте немедленно хутор Качай-Болото, Далековского района. Автобусом до Сосновки. Саша Щербинин. Так? Держи квитанцию.

— Так, — отвечаю я и изо всех сил трясу Митю за руку. Он морщится и прикусывает губу. Я отпускаю руки и смотрю на его ладони. На них, как подушки, вздулись волдыри.

— Прости, Мить, — говорю я.

Он конфузится и бормочет:

— Ладно уж. Подумаешь, важность какая…

А лицо у него бледное, и я знаю, что это больно.

Я отворачиваюсь к стене и чувствую, как трясутся у меня плечи.

У дома, протяжно взвизгнув тормозами, останавливается машина.

— Сюда, Артем Палыч, в окно, — слышим мы Севкин голос, и кто-то добродушно отвечает ему:

— Да ты что, очумел, парень? Разве я с моей комплекцией пролезу?

— Председатель, — торопливо говорит Катя. — Молодец, Севка, самого разыскал!

Я вспоминаю, что мама всегда кладет ключ над дверью, и кричу:

— Над дверью ключ! Над дверью пошарьте.

— Вот это другое дело, — басит Артем Павлович.

Лязгает замок, скрипит дверь, и он входит в комнату. Севка проскальзывает вслед за ним.

— Ну, где тут ваш самый главный поджигатель? — спрашивает председатель колхоза и внимательно смотрит на меня из-под надвинутой на самый лоб папахи.

Артем Павлович невысок и толст; когда он садится у моей кровати, табурет под ним жалобно взвизгивает. Глаза у него карие, брови густые, как пшеничные колосья. Пока я коротко рассказываю ему о своей жизни, брови эти непрерывно шевелятся: то круто изламываются, то лезут под папаху, то сходятся на широкой переносице. Когда я говорю о минувшем воскресенье, у него темнеет лицо. Он рывком расстегивает пальто и срывает с шеи шарф.

— М-да, — покусывая губы, говорит он и до хруста сжимает пальцы в тяжелые кулаки. — Ах, гады! — И поворачивается к Катьке: — И ты тут была?

— Была, — чуть не плача, шепотом отвечает она. — Только я, Артем Павлович, больше не пойду.

Он несколько минут раздумывает, прикрыв глаза тяжелыми, разрисованными тоненькими жилками веками, а потом говорит:

— Нет, Катерина, пойдешь. В последний раз пойдёшь. Мы ведь давно знаем об этом гнезде. Зачахло оно в последние годы, вся молодежь из секты ушла, только несколько древних старух осталось. Вот мы и успокоились, махнули на них рукой: их-то уж ни в чем не переубедишь. И прозевали, как Сачок снова паучьи сети свои развесил, снова начал в них слабых людей ловить. И до чего же озверел, гад, ребенка готов под нож!

Артем Павлович тяжело постукивает себя кулаком по колену. Большой и суровый, он ласково смотрит на меня, ерошит у меня на голове волосы и медленно, словно подбирая слова, продолжает:

— Ну что ж, надо исправлять ошибку. Да только так, чтоб открыть людям глаза, показать им, какие черные дела тут готовились. На них это лучше, чем целая сотня антирелигиозных лекций, подействует. А иначе, ребята, что получится? — словно советуясь с нами, говорит Артем Павлович. — Сачка да старика этого, Фокина, турни сейчас — корни-то паучьи в людских сердцах останутся. Да они же их в святых превратят, паразитов этих. Как же, за веру, мол, пострадали. А надо, чтоб видели — не за веру, за изуверство, за бандитизм, за то, что людей калечат. Чтоб все поняли, куда завели их святоши эти, что они именем бога прикрывают. А для этого тебе, Сашка, придется потерпеть еще, друг. План у меня такой есть, кажется, хороший план.

И Артем Павлович рассказывает нам о своем плане. Потом он уезжает, захватив в «Победу» ребят. На прощанье крепко сжимает мою руку и говорит:

— Держись, Сашка! Держись, браток! Слышишь? Держись!

Вечером мама долго и нудно ругает меня за то, что я так неаккуратно обращаюсь со спичками, и заколачивает выбитое окно листом фанеры.

— Так ведь и сгореть недолго, — растерянно говорит она, разглядывая обгоревшие обои. — И как ты только огонь потушил?

— Одеялом сбил, — отвечаю я и отворачиваюсь. Хорошо еще, что нет старухи. О ребятах и председателе маме я не говорю ни слова. «Так будет лучше», — сказал Артем Павлович.

Я ему верю.

Разговор с дядей Петей

В воскресенье утром я проснулся и выглянул в окно. Сверкающая белизна так полоснула по глазам, что я зажмурился. Ночью выпал, снег, и Качай-Болото изменилось, словно какой-то добрый волшебник взял да и перекрасил его белой краской.

Снег был всюду; далеко, у самого горизонта, расплывались края праздничной пушистой скатерти, наброшенной на землю, на дома, на деревья. Она запрятала под собой разбитую, заплывшую жирной грязью дорогу, прикрыла побуревший бурьян под нашим окном, испятнала крыши и собрала у забора — откуда только они появились? — целый базар отчаянно орущих сорок. Снег загнал Мурзу в конуру, пес выглядывал оттуда, принюхивался к сухому морозному воздуху, и морда у него была не свирепой, а глупой и растерянной. Петух отважно прошествовал мимо него, тряся пламенным гребнем и оставляя за собой четкую цепочку следов, а он его даже не облаял.

И в комнате, где я лежу, где всегда стоял затхлый и кислый воздух, а половина окна в последние дни была заколочена фанерой, стало светло и запахло снегом.

Синий-синий стоял невдалеке лес, синий-синий расстилался у густых елочек снег, и солнце выбивало из него золотистые искры. Они вспыхивали острыми льдинками и гасли, чтобы через мгновение снова запылать таким нестерпимым жаром, что казалось, вот-вот осядет, почернеет под ними снег и побежит по полю звонкими голосистыми ручейками.

Грачиные гнезда на высоких липах, разбежавшихся вдоль дороги, надели пушистые шапки, черные тени разлиновали снег, и каждая ветка, каждый сучок четко отпечатались на нем. И дым из труб не прижимается к земле, а штопором ввинчивается в озябшее небо и тает там, под самым солнцем, колючим и ярким.

Здравствуй, зима! Здравствуй, солнце! Долгонько же ты не появлялось этой осенью. Видно, хорошо отоспалось за низкими облаками, хорошо умылось холодными дождями, хорошо расчесалось звенящими осенними ветрами! Так свети же сейчас, — слышишь! — во всю силу свети, потому что сегодня я вырвусь отсюда, потому что сегодня — конец осиного гнезда, которое свили себе на отшибе, в стороне от дороги и от людей дядя Петя, «брат» Гавриил с красными, как у кролика, слезящимися глазами и бабка Мариля.

Вчера вечером вернулся дядя Петя. Видно, он был не очень доволен своим походом, потому что сбросил поддевку, выпил бутылку рыжего самогона и прямо в сапогах завалился спать, никому не сказав ни слова. Бабка явилась днем раньше. Она два часа перемывала мне косточки за пожженные обои и выбитое окно, а потом долго-долго копалась в своем сундуке и что-то без устали бормотала себе под нос. И опять я давился и чихал от густого нафталинового облака, которое невидимкой расползлось по комнате. А ей хоть бы что! Сунула голову в сундук, а лопатки под черной кофтой так и ходят, так и ходят, как два кривых ножа. Эх, подложить бы под ее сундук магнитную мину. Интересно, что бы из него вылетело?

А вот дядя Петя встал, хрипло требует рассола. Вот он сопит над ковшом и довольно, икает. Потом с хрустом потягивается и, гремя сапогами, идет ко мне. Сегодня я не прячусь с головой под одеяло — я не боюсь его.

Он заходит хмурый, обросший злой черной щетиной, садится на испуганно хрустнувший табурет и принимается неторопливо рассматривать меня. Он впервые смотрит на меня в упор: раньше его глаза всегда бегали по сторонам. Я заглядываю в них, в колючие, как репейник, глаза, вытянутые узкими щелочками, и зябко повожу плечами — такие они жестокие и холодные.

Он замечает это и вдруг улыбается. Вернее, улыбаются у него только губы, они растягиваются и чуть заметно дрожат, глаза же остаются застывшими и неподвижными.

— Вот ты скажи мне, Сашка, — неожиданно говорит он и начинает скрести пальцами по волосатой груди. — Вот ты скажи мне, для чего живет человек?

И облизывает отвисшую мокрую губу.

Я растерянно пожимаю плечами. Дядя Петя, видно, вчера здорово хлебнул. Иначе чего ради стал бы он говорить со мной на такие темы?

Я отворачиваюсь. Но он пересаживается ко мне на кровать и настойчиво допытывается:

— Нет, ты скажи, слышишь, ты скажи! Вот для чего ты живешь? И мать? И все прочие люди? Ты ведь много книг прочитал, я знаю. И очень мне интересно узнать, что ты на сей предмет думаешь.

Я молчу. Я на сей предмет не думаю ничего. Я очень хочу жить! Я хочу жить и хочу, чтобы рядом были дядя Егор и Ленька, Венька и Алеша, Григорий Яковлевич и Катька… А для чего? Для того, чтобы профессор Сокольский вылечил меня. Чтобы окончить школу, а потом стать… Кем же? Конечно, доктором. И победить все болезни на свете. Все до одной. Вот для чего хочется жить. И еще для того, чтобы никогда больше на нашей земле не было таких людей, как он, как старик.

Но разве ему это объяснишь!

Мама гремит на кухне подойником. Солнце высекает из снега золотистые и синие искры. Дядя Петя хочет меня сегодня убить. Чтобы я не видел этого снега. Чтобы я не построил снова ракету. Чтобы собрать побольше денег и потом шелестеть до поздней ночи смятыми троячками и пятерками. Так что ему нужно, чего он лезет ко мне со своими разговорами?

— Ага, не знаешь, — мелко-мелко похохатывает он и застегивает рубашку. — А я, брат, знаю. Человек живет, чтобы помереть.

Так вон он куда клонит! Ах, паразит! Уговорить, видно, меня решил, чтоб я нынче вечером не очень упирался.

— Точно, точно, чтобы помереть, — тоненько звенит он, заметив, как я сжал губы. — Вот ты сам посуди. Родился, скажем, я или ты на свет божий. И только родился, уже знай — помрешь. Будь ты министр, будь ты мужик, все одно помрешь. Прошагаешь, что тебе сверху отмерено, и — тю-тю! И никакими запорами, никакими уговорами от этого дела не спасешься.

Мне становится холодно, и я натягиваю до подбородка одеяло. Ушел бы он, что ли! Но дядя Петя сегодня необычно разговорчив. Он торопливо потирает руки и говорит:

— А ты знаешь, отчего к нам люди идут, почему к духу святому приобщиться хотят? Не знаешь? Оттого, что смерти боятся. Страшно, ой страшно людям думать, что как ни крутись, а уходить нужно. Только куда уходить — вот вопрос. Вы, значит, говорите: в землю, в энтот самый… круговорот природы. А мы говорим: в вечное житье бессмертной души. Ну, посуди сам, кому охота в круговорот? Никому, понимаешь, неохота. А в вечное житье — это, понимаешь, все-таки полегче, все-таки веру дает. Человек, он, брат, верой жив, без веры человек, что дерево с гнилой сердцевиной: ствол корнями за землю еще цепляется, а дерева уже давно нет. — И вдруг наклоняется надо мной: — Вот ты, скажем, во что веришь?

— Я — в светлое будущее, — отвечаю я и приподнимаюсь на подушке.

— А ты лежи, лежи, — говорит дядя Петя и задумчиво жует нижнюю губу. — В будущее, значит? А какой тебе, мил человек, прок от этого самого будущего? Ты ить калека, на тебя дунь — ты и погас, ровно свечка.

— А я для себя особого прока и не ищу. Я хочу, чтобы всем людям хорошо было. Понимаете? Не мне, а всем, всем до одного.

— И мне, значит? — оскаливает дядя Петя мелкие почерневшие зубы.

— Вам нет, не пустят вас туда, — решительно отвечаю я.

— То-то и дело, что не пустят, — охотно соглашается дядя Петя. — А поскольку до твоего будущего еще далеко, нужно мне, выходит, в этой жизни устраиваться, потому как хоть и короткая она, а прожить ее хорошо хочется. Хорошо хочется жизнь прожить.

И дядя Петя, прищурившись, смотрит на меня.

Сейчас он меня ударит. Сейчас он схватит меня за горло своими короткими толстыми пальцами с обломанными ногтями, и… это будет конец. Ну и черт с ним! Все равно я не могу молчать!

— Сволочь вы, дядя Петя, — хрипло говорю я. — Сволочь и гад, самый распоследний гад.

Но он не бросается на меня. Нет, он снова довольно улыбается, будто я ему сказал, что он самый лучший человек на свете, и только под глухой щетиной у него, набухают скулы, и тонкие, плотно прижатые к сплюснутому черепу уши медленно наливаются кровью. Он хлопает себя по волосатой груди, и хриплый смех булькает у него в горле.

— Угадал, ей-богу, угадал, — наконец говорит он. — Сволочь я и есть. А все почему? Да как раз потому, что хорошую жизнь люблю. Не там, — он показывает тупым пальцем в потолок, — не на небе, а здесь, на земле. А что нужно для того, чтобы на земле прожить в полное свое удовольствие? Деньги, брат, нужны, вот что! А где их взять, позволительно мне спросить?

— Заработать, — коротко отвечаю я.

— Ну, это уж дудки. Я ведь толковал тебе, что жизнь человеческая — миг перед лицом господним. Так что ж, выходит, я этот миг должен тратить на то, чтобы в навозе копаться или там за станком стоять? Шалишь, брат. А денег мне нужно многие тыщи. Чтоб я жил, значит, в полное свое удовольствие. И не в этой хате, а где-нибудь возле моря теплого. И чтоб было у меня… ну, чего только душа захочет: шкафы всякие, комоды, выпивка, закуска. И забор чтоб был. Здоровый, до самого неба забор. Чтоб ни один человек через него заглянуть не смог, ни одна блоха не пересигнула. — Он глубоко вздыхает, и глаза у него начинают блестеть, словно их смазали маслом. — Вот так, Сашка. Была б эта красивая жизнь у меня, и ничего бы я больше у господа-бога нашего не просил. А деньги, это, брат, главная сила. Агромадная силища! Потому как за них все можно очень даже запросто купить — тряпки всякие, почет, уважение, солнце даже купить можно. Завел себе такую лампу — кварцевая, что ли, — и грейся в полное свое удовольствие. А уж людей-то, и-их! Помани только рублем — враз побегут. Давить друг дружку будут, топтать, за горло хватать, а побегут. И всяк норовить будет себе кусок побольше урвать. Так-то, мил человек.

Я приподнимаюсь на кровати и, задыхаясь, говорю:

— Побегут, говорите? Такие, как вы, побегут. И брат Гавриил. И бабка. А дядя Егор не побежит! И Венька не побежит! Он за экскаватором побежит, а за рублем — ни в жизнь. Потому что плевать он на ваш этот самый рубль хочет!

Дядя Петя хмурится.

— Егор… Н-да, — озадаченно бормочет он, — этот, пожалуй, не побежит. Но он ведь не от мира сего, твой Егор. Для себя ни-ни, все для других. Квартирку-то ему на одного давали, а он комнату матери твоей уступил. «Потеснимся, — говорит, — пока, а то у Анюты совсем никудышная квартира. А ей дитя — это тебя, значит, — забирать из санатория надо». И уступил. Сам в райисполком ходил, ордер выправлял. — И с силой добавляет: — Дурной он, твой Егор! А сколько их, таких?

— Это дядя Егор дурной? — презрительно говорю я. — Нет, врете! Он умный. Он очень умный. И честный. И таких, как он, миллионы. А вот таких, как вы со стариком, верно, — раз-два и обчелся.

Я выпаливаю ему в лицо эти слова, а сам просто дрожу от радости: вот тебе, гад, получай!

Дядя Петя скребет чугунный затылок.

— Брешешь, — убежденно отвечает он. — Брешешь. Всяк человек себе тянет. Ну-ка, глянь на свою ладонь. Почему пальцы к себе идут, а не от себя? От бога!

— Дядя Петя, — говорю я, облизнув запекшиеся губы. — А ведь не верите вы ни в бога, ни в черта. Ну зачем вы об этом говорите?

— И это верно, — прищурившись, неожиданно подтверждает он. — Я уже говорил тебе: в рупь я верю.

— Дешевая ваша вера, — зло смеюсь я, приподнявшись на кровати. — И не рупь даже — грош ей цена.

Он поворачивает голову и смотрит в окно, на дорогу, на которой машины уже успели расписаться рубчатыми следами. По горлу у него, вспарывая желтую кожу, взад-вперед бегает острый кадык.

И вдруг я начинаю понимать, почему он сегодня так со мной разоткровенничался. Ведь я для него больше не существую. А поговорить хочется. И не с кем. Со стеной? Скучно. А со мной даже интересно: я огрызаюсь. И никому не расскажу, о чем он здесь толковал. Потому что жить мне, по его расчетам, осталось от силы часов десять-двенадцать, да и на эти часы я привязан к кровати в комнате с обгоревшими обоями и куском фанеры, в окне.

Ах, если бы люди, которые соберутся к нам сегодня, могли услышать его речь! Ведь одно это могло бы вылечить их лучше, чем все лекарства в мире. Не зря Артем Павлович говорил, что непременно надо им увидеть этого бандита без маски, когда он к ножу потянется!

Мама приносит мне завтрак, и дядя Петя уходит, шаркая тяжелыми сапогами по желтым доскам пола.

Пауки

Снег за окном, сверкающий чистый снег. Венька со своей командой сегодня, наверно, играет в снежки. Или делает снежную крепость. А может, уже лыжи из кладовой достал?..

— Мама, — прошу я, — принеси мне, пожалуйста, немного снега.

Мама с недоумением смотрит на меня, и прозрачная пелена задергивает ей глаза. Она выходит, приносит мне целую миску снега и, прикусив, губу, возвращается в свою комнату.

Я погружаю в снег горячие пальцы. Снег сухой и легкий, как пух, и просачивается сквозь пальцы тонкой мукой. Я размазываю его по лицу, по лбу; снежинки попадают мне за ворот, и маленькими иголочками покалывают тело, и застывают капельками воды, а я боюсь пошевелиться, чтобы не растерять их.

Идет время, снег в миске оседает, чернеет, по краям выступает грязная водичка, и я ставлю миску под кровать. Нет, там, за окном, снег лучше, ярче, он голубой и лиловый, черные на нем только тени от старых развесистых лип.

Мама на минутку заходит ко мне, чтобы поправить постель, и растерянно шепчет:

— А что мне вчера померещилось, Сашка, даже сказать тебе не могу. Иду я это, значит, с работы, а навстречу мне «Победа» председателева катит. И вроде рядом с ним сидит… Ну кто бы ты думал? Сам дядя Егор. Сидит и за ус себя дергает. Только глянула я, а машина и промчалась. Больно шибко шла. — Мама вздыхает и ловко взбивает мне подушку. — И надо же, чтоб до того похожая личность была! Прямо обомлела я вся.

У меня гулко стучит сердце, его стук, наверно, слышен по всему дому. Значит, дядя Егор здесь! Значит, приехал. И все будет так, как сказал Артем Павлович!

Мама приподнимает меня и кладет на подушку.

— Ишь, побелел-то как, господи! — говорит она, и у нее по-привычному мелко дрожат губы. — Да обозналась я, откуда ему тут взяться-то, дяде Егору. Далеко он, ох далеко.

— Конечно, обозналась, — как можно равнодушнее отвечаю я. — Наверно, начальник какой-нибудь усатый приехал, вот ты и подумала, что дядя Егор. Я ведь сколько раз хотел написать ему, а ты мне даже листа бумаги и конверта жалеешь.

— Да не жалею я, Сашенька, — тихонько говорит мама и, прижав руки к груди, мягко ходит по комнате. — Господи, не жалею. Он, — и она испуганно кивает на стену, за которой сопит дядя Петя, — он не велит. Правду тетя Таня говорила: заел он жизнь мою, совсем заел.

Мне хочется обнять ее, разгладить горькие морщинки на ее лице, — столько их появилось за эти два месяца! — погладить ее красные, распухшие в суставах руки, сказать, что сегодня все это окончится, что скоро мы уедем в Минск, домой… Я тянусь к ней, но пронзительное: «Анюта!», которое доносится из-за стены, срывает ее с места. Сгорбившись, шаркая, как старуха, ногами, она уходит.

Дядя Петя занят сборами. Он принес откуда-то из сарая большой желтый чемодан, и теперь мать мечется по комнате, подавая ему рубахи, белье.

— Куда это ты снова собрался? — жалобно спрашивает она.

— А тебе какое дело? — огрызается он. — Принеси лучше сала соленого да в чистую тряпицу заверни. Ну, живо!

И мама послушно бредет в кладовую за салом. Я лежу и сжимаю зубы так, что они начинают ныть. Надо терпеть. «Потерли, — сказал Артем Павлович, — недолго тебе терпеть осталось, Сашка». Но как утерпишь, если рядом так обижают твою мать, так издеваются над нею? И я колочу кулаками в тонкую перегородку и кричу:

— Фашист проклятый! Фашист!

— Анюта, уйми своего щенка, а то я ему сейчас голову откручу, — говорит дядя Петя и тяжело ударяет по столу. Жалобно звенят стаканы, а мама вбегает и закрывает мне рот скользкой от сала рукой.

— Сашенька, — шепчет она бледными, потрескавшимися губами. — Сашенька…

Я с горечью отталкиваю ее руку.

…Все длиннее и длиннее становятся тени лип за окном, и золотые и синие искры не вспыхивают больше в снегу. Холодный ветер лепит одну к другой потускневшие снежинки, и тени, как очумелые, мечутся по гладкому белому простору. И лес уже тоже не синий, а черный, и вершины елей и сосен где-то на самом горизонте острыми пиками вспарывают промерзшее блеклое небо.

Вечереет. Хрипло рычит Мурза. Протяжно хлопает дверь. Пришел старик — «брат» Гавриил. Дядя Петя хлопочет вокруг него, снимает с него полушубок, а он отдирает с бороды звонкие льдинки и бросает их в угол. Скоро начнут собираться люди, чтобы ждать конца света. И мне становится страшно.

А вдруг Катька сегодня не придет? Ведь план, который придумал Артем Павлович, во многом зависит от нее. А если она заболела? Лежит теперь, и у нее температура. А на улице холодно. Ветер. Куда она пойдет?

Нет, она не может не прийти! Она не может заболеть. Венька бы пришел, приполз бы. И она придёт. Она славная, Катька. Настоящий друг!

Все чаще и чаще хлопает набрякшая на морозе дверь, и холодные струйки воздуха проползают в мою комнату. Мама переносит меня в зал, где уже начали собираться люди. Сегодня в первый раз за все время я не упираюсь. Я должен быть там.

Старик сидит за столом и вполголоса читает библию. Время от времени он поднимает красные веки и, искоса поглядывая на меня круглыми ласковыми глазами, улыбается в пушистую бороду. Пухлые маленькие руки его бережно переворачивают страницы, губы медленно шевелятся, открывая почти беззубые десны. Рядом с ним — дядя Петя. Пауки ждут своего часа.

А люди все идут и идут — хмурые, усталые, озабоченные люди. Старики в потертых полушубках, дряхлые бабки в черных, узлом завязанных под подбородком платочках и подшитых валенках. Вот женщина с маленьким ребенком, закрученным в толстое одеяло, и еще одна молодая, краснощекая, в тугой юбке и хромовых сапогах, в накинутом на широкие круглые плечи белом пуховом полушалке. Я вижу ее здесь впервые, она растерянно оглядывается вокруг и покусывает ярко-красные губы. Вот ввалился дурачок Яшка, здоровенный парень лет двадцати с огромными руками и сонными, как у рыбы, глазами. Он хихикает и трясется от холода — на Яшке рваный пиджачок, а вокруг шеи намотано грязное полотенце. Он смирный и никого не трогает, ухаживает за колхозными лошадьми и живет в маленьком домике вместе с матерью. Вернее, только считается, что он там живет, потому что обычно он днем и ночью пропадает на конюшне. И пальто свое он, верно, накинул на какого-нибудь коня, а сам пришел раздетый.

О Яшке мне рассказывала мама. В детстве он переболел менингитом и с тех пор помешался. К нам Яшка приходил каждое воскресенье, сидел в уголке и что-то бормотал себе под нос. А когда люди начинали кричать и кататься по полу, дядя Петя объявлял, что на Яшку сошел «святой дух». И Яшка плясал, и кривлялся, и выкрикивал всякие непонятные слова. Это поддавало жару, и все начинали выть и орать еще громче.

А Катьки все нет и нет… У меня начинают стучать зубы, хотя в комнате так душно, что огонь в лампе то и дело вздрагивает. Лохматые тени, как паучьи сети, бродят по стенам и потолку, ледяными огоньками пырскают дяди Петины глаза, беззвучно шевелит толстыми губами старик. Вот он осторожно кашлянул в кулак, и я обмираю. Все! Сейчас начнется молитва.

Катька не пришла.

И в это время я слышу ее звонкий голос.

— Господи, спаси и помилуй нас, — говорит она и, тяжело дыша, останавливается у двери. Ее мать пробирается вперед, к столу.

Я пристально смотрю на Катю. У нее скучное вытянутое лицо, и пальцы, как всегда, в чернилах. Смиренно потупившись, она ждет только одного — когда начнется молитва. Меня она не замечает.

Проходит минута, другая. И вдруг обожженные ресницы ее взлетают вверх, она подмигивает мне и снова замирает. Бабка Мариля, которая проходит мимо, чтобы запереть в сенях дверь, обшаривает ее настороженным взглядом. Но Катька не смотрит на нее. Маленькая, робкая, в коротком пальто, которое она еще не успела снять, Катька жмется к спинке кровати, и глаза у нее сонные и равнодушные.

Начинается молитва. На этот раз она: тянется особенно долго, кажется, ей не будет конца. Затем дядя Петя дергает маму за рукав, и она запевает песню. Голос у нее дрожит и тонет в хриплых голосах старух.

Молодая женщина в хромовых сапогах растерянно вертит головой и поднимается с колен. Я чувствую, что ей страшно, что ей хочется убежать отсюда. Но старик тут же оказывается рядом с нею. Насупившись, он взглядом снова пригибает ее к полу, и тогда я догадываюсь, кто эта женщина. Это, наверно, та самая продавщица, которая сделала растрату, а старик ей дал деньги. Теперь она боится его.

Старухи уже плачут. Они раскачиваются на скамьях, протяжно кричат и бьют себя в грудь сухими кулаками. «Бу-бу-бу-бу!» — ласково бормочет Яшка-дурачок.

Меня начинает трясти, как в лихорадке. Я поворачиваюсь к двери — Катькина макушка исчезла. Весь обратившись в слух, я улавливаю, как тихонько скрипнул большой засов.

Скрипнул, или мне это только показалось?

Катька, Катька, славная девчонка с перемазанными в чернила тонкими пальцами и выгоревшими жиденькими косичками! Каким же надо быть по-настоящему смелым человеком, чтобы стоять, как ты сейчас, в темных холодных сенях и, сдерживая дыхание, снимать тяжелый, настывший на морозе засов! Каким смелым надо быть, чтобы, как ты, выхватить из огня красный галстук! И никто не знает об этом, потому что смелые никогда не бывают хвастунами: Катька никому, кроме меня, не рассказала о галстуке и — я это точно знаю — никому не расскажет о том, как сейчас выручает меня. Но я обязательно расскажу о ней. Надо, чтобы все ребята знали, откуда появились у нее розовые рубцы на руках. Потому что это очень здорово — знать, что рядом с тобой живет и учится самая обыкновенная девчонка, которая готова пойти в огонь и в воду за своего товарища. И не в годы войны, а в самые мирные дни.

Я закрываю глаза. Сейчас скрипнет дверь, и дядя Петя сразу догадается, что Катька неспроста ходила в сени. Он ведь может убить ее куда раньше, чем меня, если почует, что скоро, скоро призовут его люди к ответу. Но дверь почему-то не скрипит. Долго-долго, А когда я открываю глаза, над спинкой кровати я снова вижу Катькину макушку. И сухой, колючий ком — в который раз за последние дни! — застревает у меня в горле, и я торопливо сглатываю его и не могу сглотнуть.

А «бешеные» уже расходились не на шутку. Сплошной вой рвет потолок, колеблет тусклый язычок пламени в лампе. У стола — Яшка-дурачок. «Святой дух» уже сошел на него, он вертится на месте, размахивает длиннющими руками, а на губах у него закипает, пузырится пена. Старухи, как черные тени, ползут к нему на коленях, в исступлении протягивая руки.

— Тырлы, бырлы, мырлы! — выкрикивает Яшка, и я чувствую, как на мне замирает холодный, цепкий взгляд дяди Пети. Глаза у него запали, ворот рубашки разорван, по отвисшей губе течет слюна.

— Кровью младенца невинного очиститься от грехов своих велит господь сестре нашей Анюте, — глухо говорит он, и на мгновение жуткая тишина окутывает комнату. У продавщицы враз отвисает челюсть, она дико оглядывается вокруг. Мама отшвыривает ее в сторону, подбегает ко мне, заслоняет мою кровать своим телом и пронзительно кричит:

— Не да-а-а-м! Господи, не да-а-а-м!

Лопается и исчезает тишина.

— Дай, дай, дай! — орут обезумевшие от долгой молитвы и криков люди, и крючковатые пальцы со всех сторон тянутся к маме. — Дай, дай, дай!

Я чувствую, что от ужаса вот-вот потеряю сознание. Я вижу Катьку. Она стоит рядом с мамой и ногами бьет по протянутым рукам. Я вижу дядю Петю… И в это время с треском распахивается дверь.

— Стой! Ни с места!

Целая толпа людей вваливается в комнату. Среди них я замечаю Артема Павловича, дядю Егора, профессора Сокольского, совсем незнакомых мне женщин, мужчин…

Упав на мою кровать, взахлеб плачет и ломает руки мама. Дядя Егор обнимает ее за плечи и прижимает к себе. И снова тишина, страшная тишина повисает в доме.

И вдруг я слышу голос профессора Сокольского. Он пристально смотрит на дядю Петю, который стоит, низко пригнув голову, возле стола, и неуверенно говорит:

— Позвольте, позвольте… Яковицкий? Неужели Яковицкий? Да нет, не может быть!

Дядя Петя резко оборачивается, хватает со стола библию и швыряет ее в лампу. Лампа гаснет, по комнате со звоном рассыпается стекло. И вслед за тем снова слышится звон стекла. Это, воспользовавшись суматохой, дядя Петя выбил окно и выпрыгнул в огород. Несколько человек бросаются за ним, кто-то зажигает фонарик, и тонкий луч торопливо шарит по лицам сгрудившихся в углу.

А потом далеко за окном, там, где темнеет лес, долго мелькают красные точки. Это люди с зажженными факелами ищут дядю Петю. Только к утру, усталые, разгоряченные, они вваливаются в дом. И среди них — Сачок. Затравленным волком смотрит он на людей, с ненавистью и презрением смотрят на него люди.

Расплата

В колхозном клубе в Сосновке судят дядю Петю — Петра Ивановича Сачка, бандита и изменника Родины. Судят старика Гавриила, бывшего фашистского старосту, который шестнадцать лет скрывался от кары за свои преступления. Уже третий день идет суд.

Клуб большой, но нынче здесь не повернуться. Люди сидят на подоконниках, плотно прижавшись друг к другу, стоят в проходах, толпятся у открытых дверей и в коридоре. Они пришли из окрестных деревень, приехали оттуда, где в годы войны хозяйничали дядя Петя и старик. Они пришли, чтобы судить их. Весь народ судит, бандитов.

В первом ряду те, кто часто ходил к нам. Они многого еще не знают про людей, которым верили и которые жестоко лгали им.

По утрам Артем Павлович на машине привозит меня в клуб. Я полулежу в глубоком кресле на сцене, и мои ноги закутаны одеялом. Отсюда я хорошо вижу лица тех, кто сидит в первом ряду, — растерянные, угрюмые лица. В центре — моя мама. Дядя Егор хотел сразу же отвезти ее в Минск, но она отказалась.

— Есть и у меня о чем людям рассказать, Егор Сергеевич, — спокойно сказала она. — И послушать есть что. Виновата я перед людьми да перед Сашкой так, что самой в пору с этими выродками сидеть. Пока не кончится суд, никуда не поеду.

Вчера на суде выступал профессор Сокольский. Федор Савельевич оказался в Качай-Болоте совершенно случайно. Вскоре после того, как мама и Сачок увезли меня на хутор, он уехал в Москву, в институт по изучению полиомиелита, где начали испытывать его новое лекарство. Испытания прошли успешно, но они задержали профессора почти на два месяца. А когда Сокольский вернулся в Минск, он поинтересовался, как идут дела у меня. Врачи рассказали ему, что я перестал лечиться и куда-то уехал вместе с матерью.

Куда — этого никто не знал.

Сокольский в тот же день заехал к нам домой. Дядя Егор рассказал, как удивились они с женой, когда, вернувшись с собрания, застали нашу комнату пустой. Мама ведь никому не сказала, что собирается куда-то из Минска. А тут пришли Венька с Алешкой.

От них дядя Егор и тетя Таня узнали, как мама несла меня в машину и как я кричал, что не хочу уезжать.

В тот вечер дядя Егор и тетя Таня крепко поспорили. Тетя Таня сказала, что нужно тут же обо всем заявить в милицию, потребовать, чтоб меня нашли. Дядя Егор был против.

— Боится Анюта Сачка, не видишь, что ли? Совсем он ее запугал. Так просто ее от него не оторвешь. Обождем от Сашки весточки. Не может быть, чтоб не написал.

Дядя Егор рассказывал Федору Савельевичу, как он искал нас, но мы словно в воду канули.

Их разговор прервал рассыльный, принесший мою телеграмму, которую послал Митя Анисов. Дядя Егор прочел телеграмму, подал ее Сокольскому и тут же начал собираться. Профессор повертел телеграмму в руках и сказал:

— Послушайте, Егор Сергеевич, это же Качай-Болото. Пинщина, понимаете? Я ведь партизанил в тех местах. Давайте-ка поедем вместе. У меня несколько свободных дней выдалось. Отдохну, а заодно и с юностью своей повстречаюсь. Кстати, на моей машине и доберемся быстрее. Идет?

— Идет, — с радостью согласился дядя Егор.

Через несколько часов они выехали в Качай-Болото. Нашли Артема Павловича. А о том, что произошло дальше, вы уже знаете.

Так вот, вчера выступал профессор Сокольский. Он вцепился в края трибуны так, что у него побелели пальцы, а Сачок смотрел на эти пальцы из-под прикрытых век и не мог оторвать от них взгляда. И люди замерли, прислушиваясь к глухому, неторопливому голосу Федора Савельевича, который рассказывал, как он встретился с Сачком и Фокиным — «братом» Гавриилом.

— Я тогда был студентом третьего курса мединститута, — рассказывал Федор Савельевич. — Летом приехал в Слободскую больницу на практику. Когда началась война, ушел в партизанский отряд. Там я и услышал впервые о Казимире Яковицком и Александре Малявко.

Казимир Яковицкий — так до войны звали Сачка — жил в деревне Слобода, в Западной Белоруссии. В 1939 году, по приходу Красной Армии, отец и сын подались в леса, стали бандитами. Скрывались они долго, больше года. Из-за угла нападали на тех, кто начинал строить на бывших «восточных кресах» новую жизнь, поджигали клубы, грабили сельмаги. А больше отлеживались, окруженные непроходимыми болотами, которые не замерзали даже зимой.

Но крестьяне провели чекистов через болота. Бандиты отстреливались до последнего патрона, только двоих из девяти удалось взять живыми — Казимира и Малявко, который после войны стал Фокиным. Их судили. А в июле 1941 года фашисты выпустили обоих из тюрьмы. Малявко стал старостой Слободы, Казимир — полицаем.

Рассказал мне все это наш комиссар, бывший школьный учитель, у которого Яковицкий и Малявко расстреляли мать, жену и двоих детей. И позже не раз приходилось нам слышать, как выдавали они карателям партизанские семьи, как убивали невинных людей, жгли их дома. Вольготно чувствовали себя предатели под охраной фашистского гарнизона, который стоял в Слободе.

А потом вдруг исчез из тех мест Яковицкий. Гестаповцы снабдили его партийным билетом советского лейтенанта Кольцова, которого замучили в Ветковском концлагере, и дали задание проникнуть в партизанский отряд, который действовал в Нарочанских лесах.

Предателю удалось пробраться к партизанам. Была весна 1942 года, тысячи и тысячи людей брались тогда за оружие и уходили в леса. Как ни проверяли их партизаны, вместе с честными людьми иногда проникали изменники.

Случилось так, что в Нарочанские леса наше командование направило и меня. Надо было помочь организовать там госпиталь, не хватало врачей. Там я и встретился с Яковицким-Кольцовым. Партизаны верили ему. Да и как было не верить, если пришел парень в отряд раненым, сумел даже в концлагере сохранить партийный билет, а о побеге его немцы напечатали в газете, посулили большую награду тому, кто поможет им поймать лейтенанта Кольцова…

Сокольский отхлебнул из стакана, который кто-то предупредительно поставил на трибуну, и все видели, как дрожала его рука, рука, не дрожавшая даже при самых сложных операциях. Шрам над правой бровью у него побелел, на высоком лбу выступили крошечные капельки пота. Но он не замечал этого, он рассказывал о том, как Яковицкий предал партизанский отряд, о том, сколько хороших друзей потерял Федор Савельевич, когда они с боями прорывались сквозь вражеское кольцо.

— А Казимиру удалось уйти, — немного помолчав, продолжал профессор. — Фашисты назначили его начальником полиции, они высоко оценили заслуги предателя. И после этого он еще не раз уходил от партизанской пули, а вот мне — Федор Савельевич потрогал шрам, — свою метку оставил. Поздней осенью, когда партизаны разгромили несколько крупных фашистских гарнизонов, а сами ушли в леса, Сачок приказал согнать в деревню Низки заложников. Полицаи арестовали более ста женщин, стариков, детей — тех, кто не успел или не смог уйти с бригадой, — и заперли их в школе. А по всем деревням начальник полиции разослал приказ: не сложат партизаны оружия, не сдадутся — все заложники будут сожжены. И срок указал — трое суток, семьдесят два часа.

В первую же ночь мы пошли на штурм Низков. Фашисты стянули туда крупные силы, они знали, что мы попытаемся с боем выручить своих близких. Но мы напали на деревню с той стороны, откуда они нас не ждали, — старый лесник дед Казаник провел бригаду через непроходимые болота, которые с юга подступали к Низкам. Разгорелся тяжелый бой. Вместе с ударной группой я пробивался к школе. И вдруг мы услышали страшный крик. Это Сачок, смекнув, что деревню фашистам не удержать, поджег школу.

Не обращая внимания на пули, мы бросились к школе, над которой уже взвилось пламя. Прикладами сбили с дверей замки и часть ребят, стариков, женщин еще успели спасти.

Остальные погибли под рухнувшей крышей…

Сокольский напряженно посмотрел куда-то поверх людских голов, словно видел вдали дрожащий отблеск пожара.

— Я столкнулся с Сачком возле крайней хаты, лицом к лицу. Хотел живым взять гада, чтобы судить его партизанским судом. Но он успел выстрелить раньше, чем я выбил у него из рук пистолет, и скрылся. Долго не удавалось с ним рассчитаться. Зато теперь, — голос у профессора Сокольского зазвенел от волнения, — теперь он нам за все ответит. И он, и Малявко. Хоть и сменили они по десятку имен да фамилий, имя им одно — предатели, убийцы…

За окном, медленно кружась, идет снег. Один за другим выступают свидетели. Выступают родственники, знакомые тех, кого убили, замучили в застенках, кого предали фашистам «святые братья». А эти двое слушают и затравленно озираются.

И вдруг со своего места встает тетя Глаша. Та самая тетя Глаша, что приходила на моленья с маленьким ребенком и громче всех призывала «святой дух» сойти на нее. Худая, усталая, с лиловыми мешками у глаз, в черном платье и черном платочке, затянутом тугим узлом под острым подбородком, она отстранила милиционера, подошла к Сачку и плюнула ему в лицо. Потом повернулась и вышла из зала. И люди в проходе молча расступились перед ней. А бабки в первом ряду плакали, и горько плакала, прижав к лицу руки, моя мама. Теперь ты мне поверила, мама?

Теперь ты веришь мне?

— Свидетель Александр Щербинин, — говорит судья, — что вы можете рассказать суду по делу Яковицкого-Сачка и Малявко-Фокина.

Я могу рассказать много, очень много. О том, как тот, кого я называл дядей Петей, не дал мне когда-то дослушать радиопостановку про Чука и Гека. Как он не разрешил маме вызвать ко мне врача, когда я заболел. Как из-за него и тетки Серафимы моя мама перестала петь и улыбаться. Не пускала меня в кино и запретила носить красный галстук. Рвала мои книги и увезла от друзей. Я могу рассказать о том, как он кормил Мурзу возле моей кровати, а мне не давал есть, потому что я не хотел принять крещение. Как сговаривался со стариком убить меня, забрать у людей все деньги и удрать отсюда, чтобы жить за забором до самого неба. И я говорю обо всем этом, и люди слушают меня так же внимательно, как слушали профессора Сокольского, Катькину маму, лесника из Низков — деда Казаника — и многих других свидетелей. Я говорю о Митьке и Севке, а больше всего — о Катьке, о смелой и доброй девчонке Катьке, моем верном, дорогом друге. Отсюда, со сцены, я вижу, с каким удивлением, с какой нежностью смотрит на нее ее мама. Смотрит так, как будто впервые увидела. И моя мама смотрит на меня, и, наверно, у меня, как и у Катьки, сейчас горят уши.

А потом был перерыв, но люди не выходили из зала. Наконец молоденький милиционер звонко выкрикнул:

— Встать! Суд идет!

Все встали, и я тоже насколько мог выпрямился в своем кресле. Поднялись со своей скамьи и Фокин с Сачком. Судья торжественно и сурово, чеканя каждое слово, читает:

— Именем Белорусской Советской Социалистической Республики…

Я не слушаю приговора — знаю, он будет заслуженным.

Я с ожиданием гляжу в зал.

И зал взрывается аплодисментами. Вместе со всеми аплодируют Катькина мать, и Катька, и старухи — все, кого я видел на моленьях.

…А за окном, чистый и мягкий, идет снег и белым ковром устилает землю.

* * *

Сегодня я и профессор Сокольский уезжаем. Маму дядя Егор повез в Минск сразу после суда: она тяжело больна.

Возле нашей машины — весь Катин класс. Катя наклоняется надо мной, и светлые косички ее щекочут мне лицо. Я смотрю на нее и шепотом спрашиваю:

— Будешь писать?

— А ты? — говорит она.

— Конечно, — отвечаю я. — А летом мы приедем к вам. Всем отрядом. Я тебя познакомлю с Венькой, с Алешкой, с Томой… Это замечательные ребята! Замечательные!

Федор Савельевич садится за баранку машины. Катя аккуратно захлопывает дверцу. Я открываю стекло и высовываю голову. Ребята машут мне. Машина трогается. Катя, Севка и Митя бегут за ней и что-то кричат. Я не могу им ответить: у меня перехватило горло, а ветер выжимает из глаз слезы.

До свидания, славные мои, хорошие мои друзья! Я обязательно приеду к вам, обязательно! Я люблю вас, слышите? И всю жизнь буду любить.

Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза.

Письмо Кате

«Здравствуй, Катя!

Вот уже скоро месяц, как я лежу в клинике медицинского института у профессора Сокольского. Вчера Федор Савельевич сказал, что на днях меня выпишут и я буду продолжать лечиться дома. Он приходит ко мне каждый день рано утром, а иногда еще и вечером. Выслушивает, осматривает и долго мнет мои ноги сильными пальцами. И всякий раз с надеждой спрашивает:

— Больно?

— Нет, — отвечаю я и вижу, как у него мрачнеет лицо. Он ерошит на голове волосы и что-то говорит врачам на непонятном языке. Наверно, на латинском. Потом как ни в чем не бывало подмигивает мне и потирает рукой шрам над бровью. И говорит:

— Ну что ж, брат, надо продолжать.

— Надо, — соглашаюсь я и тоже подмигиваю.

И мы оба улыбаемся.

А продолжать, Катя, это шесть уколов в день, через каждые два часа, и еще массаж, и гимнастика, и всякая всячина, такая скучная, что о ней просто не хочется рассказывать.

Уколов я не боюсь, привык. Плохо только, что очень часто. Едва начнешь читать или писать, а тетя Даша, наша медсестра, толстая такая, в белой шапочке и в таком белом халате, что смотреть больно, уже тут как тут.

— Поколемся?

— Поколемся, — вяло соглашаюсь я.

А читать и писать мне, Катя, приходится очень много — нужно догонять ребят. Но я лучше тебе все расскажу по порядку.

Профессор Сокольский привез меня из деревни прямо в клинику. Сказал, что я за последнее время здорово сдал, все леченье придется начинать сначала. Помнишь, какой я был? Бледный, худющий, голова «ступеньками» острижена… Положили в палату, Федор Савельевич выслушал меня, осмотрел, с врачами поговорил. Сказал тете Даше, чтоб книг мне принесла, и собрался уходить. А я остановил его и говорю:

— Федор Савельевич, как бы это Веньке сказать, что я в Минске?

— Какому Веньке? — удивился Сокольский.

— Аксенову Веньке. Другу моему. Он в 7-ом «А» учится, в нашей школе. Здесь совсем недалеко, по улице Пушкина. Большая такая школа, четырехэтажная.

— На улице Пушкина? — переспросил он и вдруг, улыбнулся. — А-а, это тому футболисту знаменитому, который по пятнадцать голов за одну игру забивает? Знаешь, Саша, я сейчас скажу, чтобы тебе принесли ручку, бумагу, конверт. Напиши своему Веньке письмецо. Некогда мне, брат, по школам ездить. Работы невпроворот. Сегодня напиши, а завтра он к тебе прибежит.

Тут Сокольского позвали, и он вышел. А я решил не писать. Думаю, придет завтра дядя Егор, попрошу его, пусть сходит в школу. А то пока письмо дойдет да пока его Веньке передадут… И домашнего адреса его я, как назло, не знал. Улица Коммунистическая, а вот какой дом, квартира?.. В голову как-то не приходило спросить.

Да… Вот лежу я, значит, и скучаю. В палате нас двое: я и Женя Багров. Он совсем еще маленький, лет десяти, черный, как галчонок. Женя, как и я, болел полиомиелитом, а потом тоже не мог ходить. Но только совсем недолго, его быстро вылечили. И теперь он не сидит в палате ни минуты, бегает все время по клинике, и даже помогает сестрам записки и передачи разносить. Он еще чуть-чуть на левую ногу прихрамывает, но Федор Савельевич сказал, что это скоро пройдет и он будет совсем-совсем здоровым. Вот ведь как хорошо, а?

Мне повезло — и здесь моя кровать у окна. А за окном скверик, весь в снегу. Дорожки расчищены, а там, где были клумбы, настоящие сугробы. Ребятишки бабу лепят. Здоровую такую бабу! Снег мокрый, катается хорошо, вот они и лепят. Один ком на другой поставили, а третий никак не поднимут — высоко. Вот бы им помочь…

Тетя Даша книги принесла. Мои любимые. «Тимур и его команда», «Дети капитана Гранта». А мне читать не хочется. Качай-Болото вспоминаю, тебя, Митьку с Севкой. Вдруг слышу — шум на лестнице. А потом по коридору кто-то как припустит! Не иначе, Женька. «Ох и задаст ему сейчас тетя Даша за беготню», — думаю, а самому даже завидно немножко; Я бы, наверно, тоже так бегал, если б вылечился!

А топот к нашей палате приближается. Обрадовался я. С Женькой в шахматы сыграю, все веселее будет. Он хвастался, что здорово играет, всех здесь обыгрывает, даже взрослых. Сейчас проверим — я в санатории тоже был не последним шахматистом.

И вдруг открывается дверь, и в палату влетает… Ну, кто бы ты думала? Венька! Рыжий, растрепанный, а за ним халат по полу тянется. Как увидел он меня, как заорет:

— Сашка!

И ко мне. Схватил за плечи, трясет, а в глазах у него золотые искорки так и прыгают.

А следом за ним вошла тетя Даша. И прямо с порога строго сказала:

— Молодой человек, немедленно убирайтесь отсюда.

— Это почему? — как воробей, взъерошился Венька.

Тетя Даша всплеснула руками от возмущения и уперла кулаки в бока.

— Нет, вы только посмотрите на него! — воскликнула она. — Без разрешения ворвался в больницу, промчался по ней так, что задрожали стены, опрокинул в коридоре стол и после этого еще «почему»? Убирайтесь!

Она широко распахнула дверь и отошла, словно уступая Веньке дорогу.

— Да не опрокидывал я вашего стола, — взмолился Венька. — Чуть задел только. Я же не виноват, что вы его в самом проходе поставили.

Но тетя Даша молча показала ему на дверь.

Вот тебе раз!

— Тетя Даша, ну разрешите ему побыть, — попросил я. — Он больше не будет.

— Не буду, — мрачно подтвердил Венька.

Тетя Даша была неумолима.

— Вот я возьму да сейчас же вызову… дежурного врача, — сказала она, и лицо ее покрылось красными, пятнами. — Стыдно, молодой человек! (Это Венька-то молодой человек!) Больница, между прочим, не стадион. И вообще, где вы взяли халат? Приемные часы давно окончены.

И смотрит на Веньку, прямо как на какого-нибудь жулика. А он стоит красный как рак и галстук свой за кончик дергает.

«Вот влип», — думаю я, а самому аж заплакать хочется. Выгонит она его сейчас, как пить дать выгонит! Сто лет не виделись, и даже поговорить не даст. А спорить нельзя: больница в самом деле не стадион, и на этот счет тетю Дашу не переспоришь.

— Иди, Веня, — говорю, — завтра придешь.

— И завтра не придет, — отрезала тетя Даша. — Хулиганам здесь делать нечего.

…Тетя Даша, тетя Даша, что вы такое говорите! Разве Венька хулиган? Я от этих слов чуть с кровати не свалился.

Не знаю, чего бы я ей от обиды наговорил, если б в это время в палату не зашел Федор Савельевич.

— Уже прибежал? — говорит он Веньке и улыбается. А потом поворачивается к тете Даше: — Это я приказал халат ему дать. Пусть приходит после обеда в любое время.

— Пусть приходит, — растерялась тетя Даша; — Я… ничего. Пожалуйста, Федор Савельевич… Только уж сами ему расскажите, как себя в клинике вести нужно, а меня от этого дела увольте.

Она неприязненно посмотрела на Веньку и вышла, сердито шурша накрахмаленным халатом.

Тогда профессор подошел к Веньке и положил ему руку на плечо.

— Слышал, что тетя Даша сказала? Заметил, что она в мягких тапочках ходит? Ну так запомни: здесь лежат больные люди. Им нужны тишина и покой. И если ты еще раз вздумаешь так греметь и орать…

— Никогда! — перебил его Венька. — Честное пионерское.

Я облегченно вздохнул.

Проговорили мы до самого вечера. Я рассказал Веньке о вас, о своей жизни в Качай-Болоте, он мне — о нашем классе.

Говорил он шепотом и время от времени испуганно оглядывался на дверь.

— А как ты узнал, что я уже вернулся? — спросил я.

Оказалось, что Федор Савельевич поехал за ним сам. Прямо из клиники. В школе он Веньку не застал, занятия уже окончились. Тогда профессор взял Венькин адрес, но его не было и дома. Разыскал он его в Доме пионеров и прямо оттуда привез в институт. Внизу профессор задержался, а Венька, подобрав полы длиннющего халата, помчался ко мне: Федор Савельевич еще по дороге сказал ему номер палаты.

…Дважды тетя Даша приоткрывала дверь и заглядывала к нам, а мы не могли наговориться. Наконец она принесла коробку со шприцами и ампулы и посмотрела на Веньку так, что он тут же начал собираться.

— Завтра приду, — шепнул он мне, а когда тетя Даша отвернулась, показал ей язык.

Назавтра Венька пришел вместе с Григорием Яковлевичем, нашим классным. Халат по-прежнему волочился за ним по полу, но шел он на цыпочках и вежливо поздоровался с тетей Дашей. Она не ответила, видно, никак не могла простить ему вчерашнее.

Григорий Яковлевич сидел на стуле, крутил свое пенсне и щурил близорукие глаза. Венька, наверно, успел все рассказать ему, потому что он ни о чем не расспрашивал. Потом вышел в коридор, о чем-то потолковал с Федором Савельевичем, вернулся и сказал:

— Профессор разрешил тебе заниматься здесь. Ты здорово отстал, Саша, поработать придется серьезно.

— Поработаю, — охотно согласился я. — Вечером дядя Егор придет. Учебники принесет, тетрадки, и начну.

Григорий Яковлевич нацепил пенсне на нос и недоуменно посмотрел на меня:

— Зачем же вечером? Сейчас и начнем.

Он встал, придвинул к моей кровати табурет, положил на него карандаш и тетрадь, которые вытащил из кармана.

— Запиши тему по геометрии: «Теорема Пифагора».

И мы целый час занимались геометрией, пока я не понял, почему квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника равен сумме квадратов катетов. А Венька в это время показывал Жене «теневой театр», и тот взвизгивал от удовольствия: больно уж занятные фигурки получались у Веньки.

Когда они уходили, Григорий Яковлевич записал; мне на листке условия четырех задач по алгебре и велел к следующему дню все решить.

Вот, такие дела, Катя. Вечером дядя Егор принес в палату мою старую доску и приделал ее к кровати. Венька притащил все учебники и повесил на стенку расписание уроков. И я теперь учусь.

По утрам, когда в палате только мы с Женькой, он диктует мне диктанты. Женьке понравилось быть учителем, и он нарочно искажает слова, чтобы я делал ошибки. Когда я кончаю писать, он берет мою тетрадку, заглядывает в книгу, поправляет ошибки и ставит красным карандашом отметки. Когда ему удается поставить двойку, он хохочет и приплясывает от радости. А я переписываю диктант еще раз и заучиваю слова, в которых сделал ошибки. На Женьку я не обижаюсь: он ведь еще маленький, второклассник.

Потом приходят Венька или Алеша Вересов. Они рассказывают, что было задано на дом. По истории, ботанике и литературе я почти догнал их, ведь как ни говори, времени у меня много. А по арифметике, физике и языку отстаю. Григорий Яковлевич и Анна Петровна присылают мне задания. Особенно достается от Григория Яковлевича. Он задает по четыре задачи и через день приходит в клинику сам. И гоняет меня совершенно беспощадно. Даже ребята удивляются, почему он мне столько задает.

И еще одна новость, Катя. Ленька — тот самый Ленька, с которым мы мастерили ракету, — стал нашим отрядным вожатым. Это было первым, о чем Венька рассказал. Он очень рад, говорит, что теперь в нашем классе должны дела пойти на лад. Я тоже рад: Ленька хороший парень, с ним всегда интересно.

Одним словом, Катя, все сразу не опишешь. Об остальном расскажу позже. А что слышно у вас? Как твоя мама? Ребята как? Напиши.

Саша Щербинин».

Только бы не отстать!

Дни бегут так стремительно, что не успеешь, кажется, ничего сделать, а тетя Даша уже гасит в палате свет. Десять часов, отбой. Я кладу учебник на тумбочку и еще долго не могу заснуть. Лежу, смотрю в окно. По улице беззвучно пролетают ярко освещенные троллейбусы. Окна в них разрисованы морозом и инеем, людей мне не видно. Над круглыми фонарями в сквере тихо кружатся снежинки. Кружатся и кружатся, как будто даже не думают оседать на землю. В центре сквера стоит высоченная снежная баба. Малыши все-таки слепили ее, какие-то веселые парни помогли им взгромоздить третий ком. Глаза у бабы сделаны из угольев, вместо носа огромная (и где только среди зимы нашли такую!) морковь, на голову вместо шляпы насажено ведро. Ведро сбито на затылок, и от этого у бабы лихой и забавный вид. Кажется, она вот-вот взмахнет метлой, которую ей ребятишки сунули в руки, и пойдет отплясывать «Лявониху» по расчищенным от снега дорожкам.

Люблю снег. Это неправда, что снег всегда одинаковый — белый. Утром он сероватый, как будто припорошенный пылью, а в полдень отливает синевой, под ярким солнцем в нем осколками стекла зажигаются и гаснут золотые искры. К вечеру снег становится фиолетовым, и за этой переменой красок я могу наблюдать часами. Порой мне хочется взять карандаши и нарисовать снег. И озябшие черные кусты. И бабу с красной морковью вместо носа. Но просто не хватает времени: надо заниматься арифметикой, алгеброй, физикой, географией… Очень хочется догнать ребят. Тогда и мне, и им будет интереснее. А так они повторяют со мной то, что сами уже знают, что давно прошли. А это, по-моему, не очень весело: снова и снова повторять одно и то же.

Идет к концу вторая четверть. Кроме ребят, у меня побывали все наши учителя. Тетя Даша жаловалась, что такого беспокойного пациента у нее не было за тридцать с лишним лет, которые она работает в клинике.

Анна Петровна диктовала мне диктант. Она сказала, что это тот же самый диктант, который ребята писали в классе. Запнулся я только в одном месте — не знал, как правильно написать слово «по-прежнему». Написал «по прежднему» и сделал сразу две ошибки. Смешно, правда? Получил четверку. И в правилах я немного запутался — не мог разобрать, какие глаголы совершенного вида, какие несовершенного. Это еще в 6-м классе проходят, я повторить не успел и сбился. Так что, честно говоря, я даже обрадовался, когда Анна Петровна поставила мне по устному тройку. Зато литературу я ответил на отлично. Рассказывал биографию Алексея Максимовича Горького и «Песню о Буревестнике». Я ее знал на память. Анна Петровна похвалила меня и сказала, что устный в третьей четверти я вполне могу вытянуть на четверку. Ничего сложного в этих глаголах нет. Надо просто хорошенько понять, что глаголы совершенного вида отвечают на вопрос «что сделать?», а несовершенного — «что делать?».

Григорий Яковлевич поставил мне по алгебре четверку, хотя я решил обе задачи и три примера, которые он задал. Решал я ровно сорок пять минут — он поглядывал на часы. А по химии и по физике у меня тройки: я ведь не сделал ни одного опыта.

— Выпишешься, сразу возьмемся за опыты, — сказал он.

Воображаю, что скажет мама, когда он принесет к нам всякие приборы.

Неплохо справился я с белорусским языком и зоологией. А вот по истории поплавал. Просто стыдно было. Один раз прочитал и думал, что знаю. Что тут, кажется, сложного — Иван Грозный, Петр Первый, Полтавский бой?.. А в хронологии как увяз, потом даже тетя Даша ругала. «Экий бестолковый, — ворчала она. — Люди к тебе ходят, стараются, время убивают, а ты мямлишь черт-те что. Наука — дело серьезное, понимать надо».

Я хотел ей сказать, что понимаю, да только почти два месяца совсем не занимался, разве наверстаешь за такой короткий срок. Но потом передумал. Пусть поворчит. Я ведь знаю, что она не со зла, а потому что за меня переживает.

Оставалась одна география. С учительницей географии Клавдией Ивановной я уже был знаком. Она навестила меня вскоре после того, как я вернулся из Качай-Болота, расспрашивала, что мы проходили, когда я занимался еще в санатории, осторожно, словно невзначай, просила перечислить моря, которые омывают берега Советского Союза, рассказать о промышленности Урала, много рассказывала сама. Клавдия Ивановна объездила всю нашу страну — была в Якутии и на Дальнем Востоке, в Фергане и в Эстонии. Она достала из своего портфеля целую пачку фотографий и разложила их на моей кровати. За какой-нибудь час я побывал вместе с нею везде, где она работала в географических экспедициях. Только на фотографиях Клавдия Ивановна была совсем молодой, с тяжелой косой, короной уложенной на голове, с рюкзаком за плечами, в шароварах и клетчатой рубашке с засученными рукавами, а рядом со мной сидела пожилая, коротко остриженная женщина в темно-синем платье с большим белым воротником, и разве только глаза у нее были такие же, как у той, на фотокарточке, — чуть прищуренные и внимательные. Казалось, они все время хотят рассмотреть что-то такое, чего другим еще не видно.

Прощаясь, Клавдия Ивановна как-то очень просто сказала:

— Знаешь, Саша, часто бывать у тебя я не смогу. Времени нет. Дел всяких много, иногда дня не хватает. К урокам по ночам, готовиться приходится. Так что ты занимайся сам. География — не математика, здесь все понятно. А я тебе книги кое-какие подберу, чтоб ты побольше узнать мог. Заниматься, между прочим, тебе нужно много — про Урал ты совсем мало рассказал, а мы это уже давно прошли. На карту внимание обрати, карту надо знать, как таблицу умножения. В конце четверти спрошу по всему материалу. Учти, никаких скидок не будет. Не ответишь — поставлю двойку.

— Постараюсь, — неловко улыбнулся я и спросил: — Клавдия Ивановна, сколько лет вы преподаете географию?

— Сколько? — задумалась она. — Много. Четверть века скоро. А что?

— И вы каждый день готовитесь к урокам? Вы же, наверное, все уже знаете.

— Далеко не все, Саша, — добродушно ответила она и тряхнула коротко остриженными волосами. — Ну, будь здоров.

Дня через два Тома принесла мне целый ворох книг: «Над картой Родины», «Наша Родина», «Иду по меридиану»…

— Клавдия Ивановна передала, — сказала она, укладывая книги на моей тумбочке аккуратной стопкой. — Там отмечено, что тебе нужно прочесть обязательно, а что — если успеешь.

Я со страхом посмотрел на толстенные книги, потом на свой тоненький учебник географии, и мне сразу стало не по себе. Ну когда я это все прочту? Разве что к весне, не раньше. Вторая же четверть, как известно, оканчивается не весной, а в декабре. А мне, кроме того, надо на карту подналечь, я ведь ее ни-ни не знаю. Вот тебе и история с географией… Такой, вроде, легкий предмет, а попробуй подготовиться.

Что же делать? Я не могу целыми днями читать только эти книги, даже если они и очень интересные. Надо ведь заниматься по другим предметам тоже. Если читать по учебнику, любую тему можно подготовить за полчаса. Даже Урал с его промышленностью. А над одной задачкой по геометрии иногда часа два пробьешься, пока сообразишь, что к чему.

Ладно, наконец, решил я, отложу географию вообще в сторонку. И книги уберу, чтоб глаза не мозолили. Все равно Клавдия Ивановна сказала, что заходить не сможет, придет только в конце четверти. А Григорий Яковлевич приходит чуть не каждый день. Возьмусь сначала за математику и язык, а там посмотрим.

…И вот уже математика и язык позади, а с географией… Я достал книги, которые прислала мне Клавдия Ивановна, из тумбочки и с тоской смотрю на них. Читать уже нет времени. И тогда я решаюсь попросить профессора Сокольского:

— Федор Савельевич, разрешите, чтобы принесли настольную лампу.

— Это еще зачем? — удивился он.

— Мне обязательно нужно ответить географию хоть на троечку… Клавдия Ивановна придет через несколько дней, а книг вон сколько. Да еще карта…

Тетя Даша тут же заметила, что зажигать свет после десяти не положено, да и Женьке электричество будет мешать. Но Федор Савельевич внимательно посмотрел на меня и махнул рукой:

— Пусть работает, работа ему не повредит. А Женька уснет и при лампе, поспать он любит. Только чур — гасить не позже двенадцати.

И сейчас я читаю, читаю, читаю… Книга «Над картой Родины» такая интересная, что я просто глотаю страницу за страницей.

Боюсь только, не очень много остается от такого чтения у меня в голове.

* * *

Этот день начался необыкновенно хорошо. Утром был осмотр. Федор Савельевич пришел к нам в палату и, как обычно, начал ощупывать мои ноги выше колен. Я уж не знаю, как он сжал пальцы, наверно, здорово. Но я вдруг почувствовал, что в меня словно иголки впились, так стало больно. От неожиданности я заорал на всю палату. Федор Савельевич даже отшатнулся и побледнел. Потом снова начал осторожно разминать ноги. И опять я закричал от боли.

Это может показаться смешным, но вы и не представляете, какое счастье — почувствовать, что у тебя болят ноги. Ноги, которых ты долгих четыре года не чувствовал вообще. Вы бы только посмотрели на Сокольского, на врачей, которые собрались в нашей палате! У профессора просто руки задрожали, а лицо стало таким радостным!.. И над большими серыми глазами зашевелились мохнатые брови.

— Я так и предполагал, — сказал наконец Федор Савельевич врачам, окружившим его. — Начался процесс оживления тканей. Только как далеко он пойдет?

Глубокая морщина пересекла его лоб. Он нахмурился, о чем-то вполголоса поговорил с врачами и повернулся ко мне:

— Скоро начнешь учиться ходить на костылях.

Ну, скажите после этого, что у меня плохо начался день!

А потом пришел Григорий Яковлевич. Он сказал, что директор школы просмотрел все мои работы, побеседовал с учителями и теперь я по-настоящему зачислен в 7-ой класс «А». И мою фамилию внесли в классный журнал. А против нее поставили все отметки, которые я получил за это время.

— Сегодня Клавдия Ивановна заглянет, — сказал Григорий Яковлевич. — У тебя как с географией? Подготовился? Ну, тогда, как говорится, ни пуха ни пера.

Как только он вспомнил про географию, у меня сразу же засосало под ложечкой. Я понял, что день, который так хорошо начался, кончится, видимо, плохо. Очень плохо. Я с ненавистью посмотрел на книги, на карты, перепоясанные, как бочка обручами, параллелями и меридианами, и зарылся лицом в подушку. Чего уж теперь читать, не наелся, — не налижешься.

Клавдия Ивановна пришла в сопровождении Веньки и Алеши. Пока они развешивают на стульях возле моей кровати карты, я лежу и, с трудом ворочая языком, отвечаю на вопросы Клавдии Ивановны о здоровье, о том, как идет леченье. О сегодняшнем осмотре я не говорю — не хватало еще, чтоб она поставила мне тройку просто из жалости, чтобы не расстраивать меня! Пусть лучше думает, что, у меня все, как раньше.

Карты развешаны.

— Ну, Щербинин, что ты можешь рассказать нам о Казахской Советской Социалистической Республике? — негромко говорит Клавдия Ивановна и протягивает указку.

На мгновение я задумываюсь, смотрю на карту. Вот он — четко очерченный границей далекий Казахстан. Что я о нем знаю? Северная часть входит в пределы Западно-Сибирской низменности. Климат резко континентальный. Рельеф неоднородный — пустыни, степи, высочайшие горные хребты…

Все, что я читал в учебнике о Казахстане, разом выскакивает у меня: из головы. Зато вспоминается совсем другое. Вместе со мной в санатории лежал смуглый скуластый мальчишка-казах. Звали его Асхат. По вечерам, когда все укладывались спать, он рассказывал нам о Казахстане, о заросших серебристым ковылем степях, по которым ветер гонял круглые колючие шары перекати-поля. Шары эти катились далеко-далеко, потому что степь плоская, ковыль мягкий, и им не за что зацепиться. Степь эту назвали целиной — на ней никогда ничего не сеяли. Но потом на целину приехали комсомольцы. Они приехали из разных городов и деревень нашей страны. Асхат тогда еще был здоровым, он хорошо помнил, как в метель, в буран прибывали на станцию эшелоны и комсомольцы уходили в степь, туда, где колышками были обозначены границы новых совхозов. Тракторы прокладывали комсомольцам дорогу, парни и девушки мерзли в палатках и согревались у походных костров, и даже самый сильный буран, когда в пяти шагах не видно ничего, кроме белесой мглы, не мог их остановить. А осенью перестали круглые шары перекати-поля метаться по целинной степи — запутались в колючей стерне убранных хлебов, попали под гусеницы тракторов, которые поднимали новые и новые тысячи гектаров целины, пушистыми котятами улеглись у стены выросших, как в сказке, домов.

Асхат часто читал нам письма, которые получал из дому. Его отец работал трактористом в совхозе «Минский». Когда Асхат узнал, что я сам из Минска, мы с ним очень подружились. Совхоз «Минский» создали белорусские комсомольцы, но вместе с ними работали и москвичи, и казахи, и латыши, и грузины. Асхат тоже мечтал, поправившись, вернуться домой и стать трактористом. Он уехал из санатория немного раньше меня совсем здоровым. Как он там живет сейчас, в совхозе «Минский»? Он ведь уже десятиклассник, ему до своей мечты рукой подать…

Я отвечаю урок. В учебнике ни про Асхата, ни про его родителей нет ни слова. Но, по-моему, Клавдию Ивановну это не очень огорчает. Она слушает меня, облокотившись на тумбочку. А за ее спиной стоят Венька и Алеша, они тоже слушают, как я отвечаю урок.

В палату бесшумно входит профессор Сокольский. Он садится возле Женькиной кровати, облокачивается и потирает лоб там, где его пересекает след от руки Сачка. Мохнатые брови у него сведены на переносице — он тоже слушает.

— Довольно, — говорит наконец Клавдия Ивановна, и губы у нее улыбаются, и теплеют глаза, как будто их изнутри чем-то осветили. — Это ты знаешь. А сейчас расскажи нам о Грузии.

В палату входит тетя Даша. Оглушительным шепотом она зовет Федора Савельевича к телефону. Он отмахивается: «Скажите, что я занят» — и сидит, подперев руками голову и закрыв глаза. Лучше бы он ушел. Потому что я начинаю плавать.

Клавдия Ивановна огорченно останавливает меня:

— Ты очень хорошо ответил на первый вопрос, Саша. Просто прекрасно. Не торопись, подумай.

Я замолкаю, делаю вид, что думаю. А в голове пусто. Федор Савельевич мрачнеет и выходит из палаты. Венька не выдерживает и свистящим шепотом пытается мне что-то подсказывать. Но Клавдия Ивановна оборачивается к нему, и он тут же прикусывает язык. Собственно, она могла и не оборачиваться, я все равно ничего не слышу, подсказки мне не помогут.

Клавдия Ивановна встает.

— Ничего, Саша, — говорит она, — ничего, дружок. Ты много успел сделать, очень много. Но отметку я тебе сейчас ставить не буду. Дело ведь не в отметке, а в знаниях. А знания у тебя непременно будут, я в этом уверена.

Клавдия Ивановна протягивает мне руку. Красный, как помидор, я подаю свою. На душе у меня скребут кошки.

Учительница уходит, Венька и Алеша задерживаются. Венька беззаботно мурлычет что-то себе под нос, я вижу — он бодрится изо всех сил. И вдруг мне становится смешно. Вот еще новости! Ну я не смог ответить географию. Так ведь Клавдия Ивановна сама сказала, что я много успел. Просто надо будет в третьей четверти больше позаниматься.

И говорю им это, и оба облегченно вздыхают. И мы как ни в чем не бывало начинаем толковать про Леньку, про отрядные дела: по совести говоря, меня сейчас это интересует больше, чем география.

Улица и три колеса

Утром 30 декабря, прорвавшись через могучий заслон в лице тети Даши, в палату влетает Венька.

— Ура! — шепотом кричит он, опасливо оглядываясь на дверь. — Федор Савельевич сказал, что сегодня тебя выписывают.

— Да ну?! — обрадовался я. — Когда это он тебе сказал?

— Да не мне, врачам. В коридоре. А я услышал.

Входит профессор.

— Уже успел, пострел! — шутливо грозит он Веньке пальцем и спрашивает у меня: — Ну как, рад?

— Очень рад, — улыбаюсь я. — Все-таки надоело здесь, Федор Савельевич.

— Тогда собирайся. Дальше тебе можно лечиться и дома.

Выписывают! Я обнимаю Веньку и смеюсь от счастья. Снова к маме, к дяде Егору, к Леньке! Снова домой! Хорошо!

Венька увязывает мои книги, и сборы на этом заканчиваются. Затем он исчезает, бросив с порога:

— Скоро приду!

Проходит час, и тетя Даша приносит мне одежду. С какой радостью сбрасываю я полосатую пижаму и больничное белье и натягиваю свою рубашку! Десять минут — и я уже одет. Снова заходит Федор Савельевич, а с ним дядя Егор и мама. Она поправилась уже, недавно начала работать на своей фабрике, несколько раз была у меня. Мама молчаливая, задумчивая и бледная. Она смотрит на меня и уголком платка вытирает глаза — на моленьях она столько плакала, что сейчас слезы сами катятся у нее. Но врачи говорили, что со временем это пройдет.

— Тебя внизу дожидаются ребята, — говорит профессор. — Они приготовили тебе хороший подарок. Нет, нет, не спрашивай, сам увидишь…

Дядя Егор берет меня на руки и несет вниз. В вестибюле — Григорий Яковлевич, Венька, Алеша и Ленька. Я здороваюсь с ними и краснею: все-таки неприятно, когда тебя, такого большого, несут на руках.

Мы выходим во двор, и я вижу подарок, который мне приготовили Ленька и его товарищи — заводские комсомольцы. Дядя Егор уже успел рассказать мне о нем. Оказывается, когда Леня в первый раз еще пришел навестить меня в клинику, профессор сказал ему, что мне надо чаще бывать на свежем воздухе, и написал записку на специальный завод, чтобы мне сделали такую коляску: три колеса и два рычага. Как у меня была, когда я лежал в санатории. Руками работаешь и едешь.

Ленька записку взял, но никому ее не показал. Вместо этого он пошел в комитет комсомола мотовелозавода и рассказал обо мне. И комсомольцы после работы соорудили мне не коляску, а настоящий автомобиль. Правда, у него было тоже три колеса и два рычага, но зато над ними высился настоящий кузов, серебристый, обтекаемый, и коляска была похожа на машину невиданной конструкции. Вокруг нее уже толпились мальчишки.

— Нравится? — спросил Ленька.

— Очень! — с восхищением ответил я.

Он откинул крышку кабины, и дядя Егор осторожно опустил меня на мягкое сиденье. Я положил руки на настывшие рычаги.

Как солнечный луч, бесконечная и прямая лежала передо мной улица. Теперь я не буду на нее только смотреть из окна нашей комнаты. Она моя! И эта, и та, что плавной дугой уходит за высокие дома к железнодорожному переезду. Мой снег — мне больше никто не будет приносить его в погнутой алюминиевой миске; мои деревья — я могу подъехать к любому из них и погладить его по шершавой коре; мой ветер — колючий, морозный, тихонько гудящий в проводах!

Венька отвернулся, слепил снежок и изо всех сил запустил им в ворону, которая уселась на столбе. Дядя Егор покусывает прокуренные усы. Мама оперлась рукой на кузов моей машины, и у нее мелко-мелко дрожат губы. Григорий Яковлевич рассеянно хлопает себя по карманам, наверно, ищет пенсне. Ленька ковыряет носком туфли снег. Алеша внимательно рассматривает след реактивного самолета, прочертившего небо.

Не надо, люди! Слышите? Не надо! Все в порядке. У меня есть улица и три колеса. И есть вы. А это самое главное.

Я нажимаю на рычаги, и моя машина медленно катит по тротуару. Какой-то карапуз с завистью щелкает языком: «Вот это да! Ракета!» — и сбивает на затылок ушанку с оторванным ухом. И все — мама, дядя Егор, Григорий Яковлевич, Венька, Алеша и Ленька — весело переглядываются. Совсем другое дело!

Я еду все быстрее и быстрее, притормаживая только на перекрестках. Рядом со мной — Алеша и Венька. Они раскраснелись, запыхались, но не отстают.

— Сашка, а Сашка, — говорит Венька, когда я останавливаюсь, чтобы растереть онемевшие с непривычки руки. — А ведь ты теперь запросто можешь в школу ездить.

— Конечно, — подтверждает Алешка. — По-моему, это будет просто здорово.

— Ничего не выйдет, — отвечаю я и дую на руки. — Как я спущусь, чтобы сесть в коляску? Как зайду в класс? На костылях ковылять я еще только начну учиться. Пока, ребята, с этим придется обождать.

— Нет, не придется, — решительно отвечает Венька. — Твое дело — ездить. Остальное мы берем на себя. Правда, Лешка?

— Это ты хорошо сказал, — чуть помедлив, подтверждает Алеша. — Остальное мы берем на себя.

Взрослые догоняют нас, и Венька говорит Григорию Яковлевичу:

— С третьей четверти Сашка идет в школу. Вместе с нами.

— Отлично, — говорит Григорий Яковлевич. — Я завтра же поговорю с директором, чтобы наш класс перевели с третьего этажа на первый, в самую крайнюю от вестибюля комнату. Откровенно говоря, когда я увидел, как лихо Саша помчался по улице, я об этом тоже подумал. Заходить за ним будете по очереди, всем отрядом…

И вот я снова в нашей квартире. Тетя Таня суетится у накрытого стола и сердито командует:

— Усатый, ножи неси… Ножи…

А глаза у нее смеются, а руки так и мелькают над тарелками.

Мы все вместе пьем чай с душистым вишневым вареньем и румяными пирожками, которые горками высятся на столе, а потом грызем запотевшие, словно только что с дерева, яблоки. Смеемся, говорим все вместе и никак не можем наговориться.

Венька сидит рядом со мной. Он наклоняется и просительно шепчет:

— Сыграй что-нибудь, а!

Услыхав его шепот, мама вздрагивает и испуганно смотрит на этажерку, где обычно лежала моя гармошка. Сейчас верхняя полка пуста. Мою старенькую гармошку, которая побывала вместе со мной во всех больницах и санатории, дядя Петя поломал в первый же день, как мы приехали в Качай-Болото.

— Духовные песни ты играть не хочешь, а другие играть — только беса тешить, — хмуро сказал он и выбросил в широко раскрытую пасть печи планки с черными пуговицами и разодранные меха.

Мама подходит ко мне и обнимает меня за плечи.

— Не горюй, сынок, — негромко говорит она. — Купим новую гармошку. Непременно купим.

Отсюда, со своего места, я вижу, как тетя Таня и дядя Егор молча переглядываются. Затем тетя Таня отодвигает от себя блюдечко и выходит из комнаты. Через несколько минут она возвращается, осторожно прижимая к груди перламутровый Андрюшин баян.

— На, играй, — говорит она и ставит баян мне на кровать.

Дядя Егор тоненько звякает ложечкой. У меня в груди что-то сжимается, я отдергиваю руки и отрицательно мотаю головой — говорить я не могу.

— Играй, — повторяет тетя Таня, и большие глаза ее смотрят на меня ласково и печально. Она подвигает ко мне баян и помогает забросить на плечи ремни.

Я осторожно растягиваю тугие меха и медленно, словно впотьмах, брожу пальцами по холодным пуговкам. Мне кажется, что не из баяна, а из самого моего сердца рвется сейчас какая-то непонятная музыка, которой я раньше не слыхал. О чем она? Не знаю. Я просто играю и играю. О звездах, которые зелеными льдинками стынут на фиолетовом небе. О людях, что сидят за нашим столом. О себе. Об улице и трех колесах. О тополе, моем старом дорогом тополе, который тихонько стучит в окно черными, озябшими на морозе пальцами. О Катьке, которая осталась на далеком полесском хуторе вместе с Митей и Севкой, хорошими моими товарищами…

Григорий Яковлевич подпер ладонью щеку и закрыл глаза. Наверно, ему моя музыка говорит совсем о другом. И дяде Егору тоже. Глаза его устремлены куда-то вдаль. Что он видит? Своих товарищей по партизанскому отряду, цех, где он работает, или заросшее злой щетиной угрюмое лицо Сачка? О чем думают тетя Таня, мама, забившаяся в уголок дивана и замершая там? Венька, который так и застыл с недоеденным яблоком в руке? Ленька, прислонившийся к двери и мечтательно улыбающийся чему-то, чего мы никогда не узнаем?

Я играю и играю, хотя у меня уже немеют пальцы. Потому что музыка — это пока единственное, чем я хоть как-то могу заплатить всем им за то, что они такие славные, такие замечательные люди, за то, что мне так хорошо с ними.

Расходятся все поздно вечером. Тетя Таня приносит футляр, бережно укладывает в него баян и ставит возле моей кровати. И выходит, неслышно ступая мягкими шлепанцами.

Мама несколько минут роется в открытом чемодане и достает из него мой разглаженный галстук, тот самый галстук, который мне подарил Венька. Я не видел его два месяца, долгих как два века. Как, почему сохранила она его там, в Качай-Болоте, когда боялась даже лист бумаги с конвертом принести мне, чтоб я мог написать письмо? Она приподнимает меня, сама повязывает мне галстук, и он жарко вспыхивает на моей груди. Я беру его струящиеся концы и прижимаю к щекам. И засыпаю.

И до самого утра мне снится прямая, как солнечный луч, улица, продутая колючим декабрьским ветром.

Дома

Никогда даже, не думал, что это так славно — быть дома. Слушать, как в водопроводном кране на кухне булькает вода. Как под домашними туфлями дяди Егора мягко поскрипывают половицы. Как за окном тоненько звенят на ветру покрытые наледью гибкие тополиные ветви… Знать, что ровно в два распахнется дверь и в комнату ввалится ватага румяных от мороза ребят. До хрипоты спорить с Венькой и Алешкой о том, какие ракеты лучше — с фотонными двигателями или атомными, а потом смотреть, как в углу переливается разноцветными огоньками пушистая елочка.

Елочку принесли нам Венька и Алешка. Вместе с дядей Егором мы сколотили для нее подставку. Ленька спаял лампочки в огромную гирлянду, а девчонки нанесли столько игрушек, что на елочке нет ни одной свободной ветки. Она такая сверкающая, такая нарядная, будто из сказки, и я то и дело поглядываю на нее — не исчезла бы куда-нибудь. А в комнате у нас пахнет снегом и хвоей. И, по-моему, это самый лучший запах на свете.

В пять приходит с работы мама, и мы отправляемся гулять. Я медленно передвигаю рукоятки своей машины, она легко катится по тротуару, а мама идет рядом со мной и жадно смотрит вокруг — на веселых нарядных людей, спешащих куда-то по своим делам, на разноцветные сполохи реклам над крышами домов и магазинов, на бесконечный поток машин, которые катят по Ленинскому проспекту, подмигивая на поворотах рубиновыми фонариками. На Центральной площади, где залит каток и гремит музыка, мы останавливаемся и смотрим, как с веселым хохотом вихрем носятся вокруг огромной елки конькобежцы в разноцветных свитерах. Смотрим, пока я не начинаю ежиться в своей машине — холодно…

Мама никак не может забыть Качай-Болото и все, что там произошло. Правда, за это время она посвежела, вся как-то выпрямилась, перестала носить свой черный платок. У нее даже морщинки возле глаз немножко разгладились, но руки еще висят бессильно, как будто она не знает, куда их девать. Однажды, когда мы вернулись с прогулки, она тяжело села на диван, сложила руки на коленях и, глядя куда-то в сторону, глухо сказала:

— Поломалось во мне что-то, Сашенька. Тот самый стержень, на котором человек держится, поломался. И ничем теперь его, наверно, не склеишь.

Я смотрел на маму и думал о таинственном стержне, на котором держится человек. Какой он из себя? И почему он не сломался у тети Тани, когда погиб Андрей? Ведь ей было труднее, а она живет, работает, ходит в театр, смеется, когда мы с дядей Егором начинаем рассказывать что-нибудь веселое. Неужели же никогда не улыбнется моя мама, неужели она всегда будет по вечерам так бессильно сидеть на диване, уронив на колени руки! Стержень сломался… Знать, из какого-то особого, крепкого сплава сделан он у тети Тани и дяди Егора, если не сломался, не согнулся от такой беды. Значит, как следует закалила его жизнь. А вот у моей мамы стержень, видно, не на том огне калился.

И все-таки придет весна, оттает моя мама, с надеждой думал я. Забудет про «бешеных», как про дурной сон забывают. И тогда по вечерам не будет у нас в комнате этой проклятой, как на кладбище, тишины.

Но тишины не стало гораздо раньше, чем я ожидал.

Во-первых, Венька, Алешка и все ребята, которые после уроков собирались у нас, шумели так, что на них ворчала даже тетя Таня. А во-вторых, к маме тоже зачастили гости. Они работали вместе с ней на фабрике: лекальщица Зойка, та самая, что когда-то запорола целую партию костюмов, потому что сделала плохие лекала, швея тетя Прасковья, закройщица Нина Герасимовна Глинская. Они приходили по вечерам и уводили маму то в кино, то в клуб. Сначала она немножко упиралась, отнекивалась, но они так весело ее уговаривали, и я тоже, что мама молча начинала собираться.

Первая картина, которую она посмотрела, была «Судьба человека». Домой мама вернулась с красными от слез глазами. В тот вечер она даже присесть не могла — все ходила по комнате, ходила… А потом начала мне рассказывать, какая нелегкая судьба выпала на долю русского человека Андрея Соколова. Фильм я уже знал во всех подробностях со слов Веньки, да и книгу я читал, но маму слушал, затаив дыхание. А она зябко кутала плечи в пуховый платок, хотя в комнате стояла жара, и рассказывала, рассказывала, ничего не пропуская. А потом оборвала себя и не сказала, а выдохнула:

— Господи, десять ведь лет в кино не была. Даже названия последней картины-то не помню. И как же это я так обокрала себя и тебя, сынок…

Она обхватила руками голову и, пошатываясь, вышла на кухню. И я слышал, как тетя Таня и дядя Егор ласково утешали ее, и долго-долго еще шел у них хороший разговор.

Когда мамины подруги не вели ее ни в кино, ни в театр, они усаживались на диване и толковали о всяких там выкройках, фасонах, тканях. И дружно ругали Зойку, которая еще нет-нет да и портила лекала. А Зойка — толстая, маленькая — трясла кудрявой головой и беззлобно отшучивалась.

Я замечал, что в первое время, когда они приходили, маме было очень не по себе. Наверно, она думала, что вот-вот начнутся расспросы о Сачке. Но никто из троих вовсе этим не интересовался, как будто они сговорились ничем не напоминать маме о прошлом. И как-то само собой получилось, что она начала с нетерпением поджидать их и иногда даже на прогулку отправляла меня с Ленькой или ребятами, чтобы быть к их приходу дома. Теперь она тоже понемногу стала принимать участие в разговорах, а однажды даже поспорила с тетей Прасковьей из-за раскроя какого-то фасона брюк.

Спокойнее, ровнее начала относиться мама к моим друзьям — Веньке, Алеше, Томе. Она уже не выходит из комнаты, когда они бывают у нас, а, наоборот, прислушивается к тому, о чем мы говорим, заботливо поит ребят чаем. Время от времени мама рассматривает мой дневник, тетради, книги, и я вижу, как у нее теплеют глаза.

— Хорошие у тебя друзья, Сашок, — как-то сказала она, когда Венька и Алешка допоздна просидели у нас, объясняя мне непонятную теорему, и чуть заметно улыбнулась. — Особенно этот… Венька…

— И Лешка не хуже, — вступился я за Алешу. — А у тебя разве плохие друзья?

— И у меня хорошие, — задумчиво ответила мама. — Так вот оно, сынок, и получается: куда ни посмотри — хороших людей больше, чем плохих. Очень много у нас на земле хороших людей.

В школе

Зимние каникулы пролетели, как большая перемена. Ленька проводил в нашем отряде соревнования по лыжам, а я помогал ему судить. Сидел на финише с секундомером и засекал время. Первым, конечно, пришел Венька. Алеша проиграл ему целых две секунды. А Генка Козлов пришел последним, хотя перед стартом и хвастался, что всех обгонит. Сказал, что у него крепления не в порядке.

А еще мы побывали на Ленькином заводе. Там такие огромные цеха, что по ним настоящая машина может пройти, не то что моя. И мы смотрели, как с конвейера сходят «Ласточки» и «Орленки». Венька и тут отличился — уговорил мастера дать ему проехать на новой машине по узкой асфальтовой дорожке, которая тянулась, у стены цеха. И тот дал. Венька подержал велосипед и вдруг сказал Шурику Бусыго:

— На, проедь.

А Шурик самый заядлый велосипедист у нас в школе. Он даже в сборной команде выступает. Только он робкий, ни за что не попросил бы.

Обрадовался Шурик — и за руль. А мастер засмеялся и говорит:

— Идемте на испытательную площадку, все прокатитесь. А так вы только друг дружке завидовать будете.

И мы пошли на площадку. И все ребята катались. А из девочек только Тома — на «Ласточке».

И я прокатился на своей машине. Она ведь тоже заводская.

— Наша марка, — сказал мне мастер и улыбнулся. — Ну, как она в эксплуатации?

— Лучше не надо, — ответил я.

— Нет, надо. — Мастер положил руку на руль. — Наши ребята к ней весной моторчик, приладят, чтобы мог ты хоть всю Белоруссию объездить. Хочешь, приду покажу тебе, как моторчиком пользоваться, как его ремонтировать? И вообще, Леонид, научил бы ты ребят мотоцикл водить, что ли!

— Малы еще, — улыбнулся Лёнька, — автоинспекция не разрешит. Класса с восьмого начнем. А пока я думаю с ними машину отремонтировать. Есть у них в школе трехтонка-развалюха. Вот бы ее на колеса поставить! Летом в путешествие бы поехали. В Беловежскую пущу. Или вот в Сашкино Качай-Болото. Места там очень интересные! Партизанский край. Отец говорил, еще землянки в лесу найти можно.

Мастер вытер куском пакли руки.

— Так за чем же остановка? — спросил он.

— За деталями, за двигателем. Там ведь, кроме рамы, ничего нет, даже доски на кузове ободраны.

— А ты с комсомольцами поговори. Не может такого быть, кабы что-нибудь не придумали.

Он подмигнул, нам и зашагал к конвейеру, высокий, в комбинезоне, из-под которого выглядывал светлый воротничок рубашки и синий узелок галстука.

Венька с восхищением посмотрел ему вслед и цокнул языком.

— Он кто, токарь?

— Мастер-сборщик, — ответил Ленька.

— Обязательно встану сборщиком.

— А как же экскаватор? — спросил Ленька.

Венька задумался. И верно, как же экскаватор? Он уже давно выкопал котлован на нашем пустыре, там сейчас выше забора поднялись стены будущего дома. И машину перегнали в другой конец города. В классе все знали, что Венька два-три раза в неделю ездит на троллейбусе в новый микрорайон, где работают десятки таких экскаваторов. Экскаваторщик Дмитрий Иванович уже давно не грозит Веньке милиционером. Он запросто пускает его в кабину и, когда самосвалы задерживаются, рассказывает ему о своей работе, об устройстве экскаватора. Правда, самого еще к рычагам не подпускает. Венька этого не скрывает. Но все же…

— Экскаватор? — переспрашивает Венька и трясет рыжим чубом. — А очень просто. Я и тому научусь, и другому. А потом, какое дело будет нужнее, тем и займусь.

И широко улыбается, довольный своим ответом. Ребята тоже смеются — ловко рассудил.

На заводе мы пробыли целых полдня, побывали в литейке, в кузнечно-прессовом, инструментальном цехах, на конвейерах. Решили посадить весной на территории завода цветы и поручили Томе уже сейчас начать собирать семена. Но больше всего мы говорили о машине. Алеша, так тот просто не отходил от Леньки. Он громко, перекрикивая гул моторов, расспрашивал, как называются недостающие части, размахивал руками и чертил на снегу какие-то чертежи, а глаза у него блестели от возбуждения. Куда девалась вся его выдержка, вся солидность! Медсестра тетя Даша сейчас, наверно, ни за что не узнала бы в растрепанном Алешке, расстегнувшем пальто и сбившем на затылок шапку, спокойного и сдержанного мальчика, который на цыпочках ходил по коридорам больницы и разговаривал приглушенным бесцветным шепотом, не то что Венька. И только когда Ленька пообещал Алешке, что сегодня возьмет его с собой в комитет комсомола, а там уже они вместе поговорят о нашей машине, он немного успокоился.

Я вспомнил, как увлеченно говорил Алешка о машинах, когда мы готовили свои сорок секретов, и позавидовал ему. А вот я еще ничем по-настоящему не увлечен.

— Слушай, — тихонько спросил я у Веньки, — он давно интересуется машинами?

— Интересуется? — широко улыбнулся Венька. — Это брат, не то слово. Алешка без памяти влюблен в машины. У него ведь отец шофер первого класса. Алешка автомобиль знает, как таблицу умножения. Вот только ему, как и мне, поработать еще не дают. Одна теория. А тут своими руками машину собрать! Да Алешка теперь обо всем на свете забудет, всех замучит, пока эту развалюху в настоящую машину не превратит.

Тогда я подкатил к Алешке и сказал:

— Возьмешь меня в помощники машину восстанавливать?

— А как же, — радостно ответил он. — Там, Саш, всем работы хватит. Настоящей работы… Ох, если б ты знал, до чего я ее люблю — настоящую работу!

…И вот я в первый раз отправляюсь в школу. Занятия начинаются в девять. В восемь двадцать за мной заходят Венька и Алеша. Я уже одет. Ребята складывают руки «мостиком», я обнимаю их за плечи, и мы спускаемся вниз. Трогаю холодные рычаги. Венька идет справа от меня, Алеша слева.

Вот и школа. Я уже видел ее. К ней я ездил в самый первый вечер, когда выбрался с мамой на улицу. Мальчишки и девчонки расступаются и с любопытством поглядывают на невиданную машину. На крыльцо высыпает весь наш класс. Венька и Алешка снова делают «мостик» и вносят меня в класс. Бусыго — я уже знаю, что мы с ним соседи по парте, — откатывает мой «транспорт» в школьный гараж, чтобы малыши не развинтили его на металлолом. Ребята помогают мне устроиться за партой. Впереди — Генка Козлов с Леной Черноусик, позади — Венька с Алешей.

По расписанию первый урок — география. До звонка еще минут десять. Дежурная Лена ушла в учительскую за картой, остальные сгрудились вокруг меня.

В который раз я рассказываю о Качай-Болоте, о том, как я поджег дом, о своих далеких друзьях Катьке, Мите и Севке, а ребята слушают и жадно расспрашивают о каждой мелочи. И Славка Кирильчик тихонько пыхтит надо мной — он всегда пыхтит, когда волнуется.

Я так увлекся, что, когда Генка Козлов перебил меня, сразу даже не понял, что ему нужно. А он, насмешливо прищурившись, переспрашивает:

— А тебя, когда крестили, совсем голого в воду окунали?

Кто-то из девочек растерянно захихикал, я изо всех сил вцепился пальцами в крышку парты. Зачем он у меня об этом спрашивает? Почему мамины подруги никогда не спрашивали у нее о том, о чем ей не хотелось бы вспоминать?

Я смотрю на Генкино круглое довольное лицо, аккуратно причесанные, вьющиеся волосы, длинные, как у девчонки, ресницы, из-под которых он разглядывает меня, как букашку для коллекции, — с брезгливым и спокойным любопытством, и яростно рву ворот рубахи, он душит меня, а пуговица, как назло, не расстегивается.

— У тебя там крестик под галстуком? — одними губами улыбается Генка. — Ну-ка, покажи, сроду крестиков не видел.

Тишина… Ну откуда такая тишина? Может, я оглох, и все звуки — скрип парт, дыхание ребят, шорох книжных страниц — перестали для меня существовать? Что же это такое, а?

Венька наваливается на меня и коротким прямым ударом бьет Генку в лицо. Раз, еще раз. Бьет изо всех сил — у Генки под носом появляется кровь, тоненькие ручейки мгновенно смывают с его лица улыбку, а от двери я слышу испуганное восклицание:

— Веня, что ты делаешь?!

С грохотом, цепляясь за парты, ребята разбегаются по своим местам. Клавдия Ивановна бросается к Генке, закрывшему лицо руками, и взволнованно говорит:

— К врачу. Скорее.

Обняв Генку за плечи, Клавдия Ивановна уводит его в медпункт. На Веньку она даже не смотрит. И я не могу к нему обернуться. Потому что чувствую — вот-вот расплачусь от неожиданной горькой обиды.

Через несколько минут Клавдия Ивановна возвращается.

— Что случилось? — сухо спрашивает она у Веньки. — За что ты его ударил?

Венька молчит. И весь класс растерянно молчит. И я молчу, хотя понимаю, что надо все немедленно объяснить, иначе будет поздно. Но что, собственно, объяснять? Разве это объяснишь?

— Никогда не думала, что ты можешь так безобразно постудить, — гневно говорит Клавдия Ивановна. — Ну что ж, иди к директору. Расскажешь ему о своем поступке. А нам нужно заниматься.

Венька хлопает нартой и выходит. Клавдия Ивановна начинает урок. Я так ждал его, свой первый урок по географии, а сижу как потерянный и не слышу ни единого слова. Я думаю о Веньке. О чем он говорит с директором? Что ему будет? И о Генке думаю: за что он меня так?

На перемене Алеша выскакивает из класса. Все остальные еще не местах. Через несколько минут он возвращается и, тяжело дыша, говорит:

— Веньки нет в школе, ребята. Я иду к директору.

В дверях его останавливает Григорий Яковлевич.

— Что у вас тут стряслось? — строго спрашивает он.

Алеша облегченно вздыхает. Григорию Яковлевичу можно рассказать все. Он ведь знает Веньку с первого класса. И Генку тоже. Он поймет.

— Венька не виноват! — горячо произносит Алеша, и тут все, перебивая друг друга, начинают говорить. Григорий Яковлевич никого не останавливает, он слушает, вертя в руках пенсне, и у него темнеет лицо.

Я отвернулся к окну. Я знаю, что сейчас и Григорий Яковлевич и все ребята смотрят на меня. Лучше бы я не ходил сегодня в школу. Полгода не был, и сегодня не нужно было идти. И Венька сидел бы в классе, а не бродил сейчас один по улицам. А уроки я мог бы подготовить и дома.

Григорий Яковлевич останавливается возле моей парты, седой хохолок вздрагивает у него на макушке. Он кладет свою руку на мою и говорит:

— Не огорчайся, Саша.

И уходит.

Остальные четыре урока я сижу как на иголках, — поскорей бы они кончились! Ребята разбирают предложения, читают стихи, учителя: объясняют новый материал, я переписываю какое-то упражнение с доски, но меня ничто не трогает: сразу же после звонка на урок я уже жду звонка с урока. Я ушел бы, если б сам мог уйти, но ничего не поделаешь, нужно ждать конца занятий.

После уроков мы с Алешей отправляемся к Веньке. Домой он не приходил. Его нет ни в Доме пионеров, ни в спортивной школе. Его нет возле кинотеатра, на улицах и заснеженном парке. Мы совсем замерзли, разыскивая его, и наконец Алешка говорит:

— Айда по домам. Или ко мне, или к тебе он должен прийти.

Венька приходит ко мне под вечер, взъерошенный и растрепанный.

Устало, садится, молчит.

— Спасибо, — говорю я. — Ты поступил как настоящий друг.

Венька морщится, как от зубной боли: он терпеть не может громких слов.

А потом пришел Григорий Яковлевич. Увидев его, Венька насупился и отошел к окну.

— Садись! — сказал ему Григорий Яковлевич и принялся протирать пенсне платком. Протирал долго, до тех пор, пока Венька не сел. — Почему ты не зашел к директору или ко мне?

Венька насупился и принялся рассматривать какой-то сучок на полу.

— Почему ничего, не объяснил Клавдии Ивановне?

— А чего ей объяснять?! — взорвался Венька. — Я ее несколько раз просил, еще когда Сашка в больнице лежал, чтоб она зашла к нему. Мы ведь видели, что он сам географию не вытянет. А у нее один ответ — пусть работает больше, я занята. «Занята», — передразнил он Клавдию Ивановну. — Что же ей объяснять? Разве она поймет?

— Постой, постой, — остановил Веньку Григорий Яковлевич. — И ты считаешь, что Клавдия Ивановна неправа? Что она не ходила к Саше потому, что не любит его, что ли? И поэтому ты ей не рассказал, из-за чего подрался с Козловым?

Венька кивнул. Григорий Яковлевич посмотрел на него и улыбнулся:

— Ох и глупый же ты еще, брат ты мой. Хочешь обижайся, хочешь нет, а не ожидал я, что ты такой глупый. Неужели до сих пор не понял, что, прежде чем кого-нибудь осуждать, надо разобраться? А ведь Клавдия Ивановна потому и не ходила к Саше, что знала, как много у него работы по другим предметам. Знаешь, что она сказала? Что Саше алгебру нельзя запускать, языки. А по географии он в третьей четверти быстро подтянется — предмет все-таки сравнительно легкий. Как ты мог так подумать о ней, Веня?

Венька сидел бледный, на лице его можно было пересчитать все веснушки. И мне его так стало жалко, что я вам просто рассказать не могу. Вечно он из-за своего характера в какие-то неприятности попадает. Я уже хотел заступиться за него, но Венька вдруг вскочил с табуретки и встал напротив Григория Яковлевича, как нахохлившийся воробей.

— Все равно… Разве в одной географии дело? Почему вы пошли к Сашке, как только мы вам о нем рассказали? А ведь в тот день на перемене вы нам говорили, что идете на футбол, и даже показывали билет. Думаете, я не помню? Помню! Почему вы всегда находите время зайти к нему и домой, и в больницу, помочь решить задачу или просто так посидеть рядом? Почему вы каждый день расспрашивали нас, не узнали ли мы что-нибудь о нем, когда его увезли? Вы просили нас достать адрес и написать туда, где он живет, чтоб там, в школе, знали о нем. Да что Сашка! — Венька горько махнул рукой. — А мы? Когда Алешка в бараке жил и ему даже уроки негде было готовить, кто за них хлопотал, в райисполком ходил? Вы! Когда меня за побитое стекло хотели из пионеров исключить, хотя я совсем не виноват был, кто мне первым поверил? Директор? Клавдия Ивановна? Нет, вы. А уж стоит кому-нибудь уроки пропустить, кого в тот же вечер дома ждут? Вас! Мы ведь все знаем, вы не думайте. Так что же это получается? У вас времени на все хватает, а у Клавдии Ивановны и часа не нашлось?

Григорий Яковлевич отступил на шаг и с любопытством смотрел на Веньку. Седой хохолок шевелился у него на макушке, и на шнурке — тик-так — маятником болталось пенсне.

— Кончил? — наконец спросил он. — Садись.

Тяжело дыша, Венька сел на табурет. Григорий Яковлевич положил ему руку на плечо.

— Вы все знаете? — чуть заметно прищурился он, и какой-то туман на мгновение затянул его глаза. — Ничего вы не знаете, друг ты мой Веня. У меня ведь вся семья здесь, в Минске, погибла… — Он пожевал сухие губы и отвернулся. — Жена, два сына… Старший был как раз такой, как ты… Рыжий и бедовый. И его убили фашисты. Так что сейчас я совсем один, понимаешь? Кроме вас, у меня никого нет. Понимаешь? Сорок детей, и каждый мой…

Григорий Яковлевич замолчал и начал рассеянно протирать треснувшее пенсне: узкоплечий, в просторном, перепачканном мелом пиджаке и совсем седой. Наш учитель.

У Веньки нестерпимым огнем горели уши. Губы были упрямо сжаты. И только глаза, растерянные, беспокойные Венькины глаза говорили о том, как ему сейчас тяжело.

— Ладно, — сказал наконец Григорий Яковлевич. — Ты подумай над моими словами. И приходи завтра в школу. А перед Клавдией Ивановной извинись. Иначе я просто перестану тебя уважать.

И чуть заметно улыбнулся прищуренными выцветшими глазами. Венька поднял голову.

— Хорошо, перед Клавдией Ивановной извинюсь. Но перед Козловым — никогда. Даже если из школы выгонят.

— Никто тебя выгонять не собирается, — пожал плечами Григорий Яковлевич. — Драться, конечно, не стоило, это ты запомни на будущее. А сейчас, раз уж так случилось…

— Григорий Яковлевич, вы у нас дома были? — перебил его Венька.

— А как же? Конечно, был.

— Маме сказали, что меня с урока выгнали?

— Маме? Зачем? Нет, не сказал. У нас с ней и без этого нашлось о чем поговорить. Не хотелось мне огорчать ее. Ведь твоя мама — рабочий человек, Веня, ее беречь надо. Ты уже взрослый, в четырнадцать лет пора учиться самому отвечать за свои поступки. А у мамы и без того хватает забот.

Я почувствовал, что у Веньки отлегло от сердца. Он посмотрел на Григория Яковлевича, потом на меня и сказал:

— Ну, я пошел. Еще ни одного урока не сделал. До свидания.

Я тоже принялся за уроки.

Я иду!

Вернувшись с занятий, я учусь ходить. Мне не хочется, чтобы по утрам Венька и Алеша относили меня в коляску, а затем вытаскивали из нее и на руках несли в класс. Не хочется, чтоб малыши, которые всегда толпятся у крыльца, поглядывали на меня с жалостью и любопытством. Помощь — это здорово, но надо попробовать самому. Очень хочется самому!

Днем все на работе, в квартире я один. Я достаю из-под кровати костыли. Первые шаги на них я сделал в больнице, но по-настоящему начать тренироваться Федор Савельевич советовал попозже, к весне, когда немножко окрепнут ноги. А я не могу ждать. Я обязательно должен научиться хотя бы ковылять без посторонней помощи.

Я сажусь на кровать, и повернувшись всем телом, свешиваю на пол ноги. Затем беру под мышки костыли, упираюсь ими в пол и начинаю приподниматься. Костыли скользят, я падаю на постель, и все начинается сначала. До тех пор, пока у меня не начинают мелко-мелко дрожать руки.

Главное — подняться и сохранить равновесие. Дальше, наверно, будет легче. Но это главное мне упорно не дается. Нужно, чтобы меня кто-то поддерживал, а обращаться ни к кому не хочется, и я снова тяжело валюсь на кровать, а потом ползаю на руках по полу и подбираю разлетевшиеся костыли.

Однажды за этим занятием меня застала мама. Она пришла с работы на добрых полчаса раньше, чем обычно, и я как раз делал последнюю в этот день попытку стать на ноги. А поскольку попытка, как всегда, была неудачной, я не стоял, а лежал на полу и тянулся за костылем, который залетел под диван.

Мама сразу все поняла. Она не стала меня ругать, не стала, как когда-то, плакать. Она просто нагнулась, достала костыль, сунула его мне в руки, а затем приподняла меня. Я ухватился за костыль так, что у меня сразу онемели пальцы, прижал к боку второй и выпрямился во весь рост. И вдруг увидел, что я на целых полголовы выше мамы.

Мама поддерживала меня за плечи. Опершись всем телом на правый костыль, я осторожно передвигал левый чуть вперед. Потом наваливался на него и подвигал правый, слегка отталкиваясь ногами. За полчаса я прошел от кровати до этажерки в углу и обратно. Одиннадцать метров. У меня прилипла к спине рубашка, а под мышками горело так, словно их прижгли раскаленным железом. На ладонях вздулись мягкие, как подушки, волдыри. Но я прошел одиннадцать метров. Понимаете? Прошел.

— Только сам не ходи, — поставив на тумбочку обед, сказала мама. — Расшибешься. Лучше будем вместе понемножку учиться каждый день.

Представляю, как обрадуются Венька и Алеша, когда я сам утром выйду им навстречу! И я тренируюсь день за днем. Постепенно кожа на ладонях у меня становится жесткой, руки перестают дрожать от напряжения, и костыли не расползаются по полу. Ничего, скоро я с ними расстанусь. А пока шаг, еще шаг, еще шаг… До чего же они трудные, мои первые шаги! Но я не боюсь этого. Ну и что ж, что трудно! А разве Маресьеву, моему самому любимому герою, было легко?!

Эту книгу, «Повесть о настоящем человеке», мне подарил Григорий Яковлевич. Пришел, положил на тумбочку, помог разобраться в теореме и ушел.

— Книгу забыли, — крикнул я.

— Это тебе, — коротко ответил он.

Я прочитал «Повесть о настоящем человеке» залпом, за два дня. А то место, где Маресьев впервые стал на протезы и начал учиться ходить, я зачитал так, что теперь книга сама открывается на этих страницах. И, по-моему, я понял из этой книги самое главное: человек все может! Может победить любое горе, любую болезнь. Может растопить льды Гренландии и зажечь в небе искусственное солнце. Может превратить пустыни в сады и долететь до самых, далеких звезд. Человек все может! Особенно если рядом с ним, вместе с ним живут, работают, мечтают настоящие, хорошие люди. Такие, как комиссар. Как дядя Егор и Григорий Яковлевич. Как Ленька. Как Катька и Венька.

…Шаг, еще шаг, еще шаг… Еще сто тысяч шагов…

А назавтра, часов в семь, переваливаясь, как утка, к нам заходит… тетка Серафима. В шубе, в пуховом платке. Я даже не сразу узнал ее.

Мама растерянно встала с дивана. А тетка Серафима, не раздеваясь, хозяйкой прошла через комнату и уселась за стол.

— Ну, здравствуй, дорогая, — сбив на затылок платок, ласково сказала она и впилась в маму маленькими подпухшими глазами. — Как живете-можете?

— Ничего, — неохотно ответила мама. — А ты как?

— Твоими молитвами, — липко улыбнулась тетка Серафима. — Пока господь милует. Давно вернулась?

— Месяца два уже.

— Ай-яй-яй, — всплеснула руками тетка. — И до сих пор не зашла! И на моленьях я тебя не видела. Что ж это ты, сестра, от бога отступилась? Тяжкий грех на душу берешь. Пойдем, голубушка, пойдем попросим господа, чтоб простил тебя. Аккурат сегодня в божьем доме собрание.

— Никуда я не пойду, — негромко, но твердо ответила мама. — А ты уходи! Слышишь? И дорогу в мой дом забудь. Понятно?

— Нет, не понятно, — вскочила тетка Серафима. — Не понятно. Это зло в тебе говорит, обида. Оклеветали они, душегубы, Петра Иваныча-то, а ты и поверила. Опомнись, сестра, один раскаявшийся грешник богу милей ста праведников.

Услышав имя Сачка, мама вздрогнула, как от удара. Лицо у нее исказилось от ярости, она сжала маленькие кулаки и вплотную подошла к тетке Серафиме.

— Убирайся, тебе говорят, — выдохнула она. — Сволочь, спекулянтка, ты меня каяться зовешь?! Да я сейчас как возьму Сашкин костыль!..

Во второй раз тетка Серафима с позором удирала из нашей комнаты. Она пятилась к двери в своей черной шубе, толстая и неповоротливая, и шипела, брызгая слюной:

— Богохульница… Вероотступница… Гореть тебе в геенне огненной, гореть…

А мама наступала на нее и молчала. Спустя минуту в подъезде за теткой Серафимой тяжело хлопнула дверь.

Мама вернулась, поправила волосы и села на край моей кровати. Зашел дядя Егор.

— Что это за шум у вас? — спросил он.

Мама не ответила. Она встала, поправила постель и сказала:

— Ничего особенного, Егор Сергеевич. Саша ходить учится, а я — жить.

…Шаг, еще шаг, еще шаг… Так вот мы и делаем свои первые шаги в большую хорошую жизнь — я и мама. А вместе с нами шагают наши друзья. И, наверно, поэтому нам так хорошо идти.

Отряд принимает решение

Вот это новость! Председателем совета дружины в нашей школе был Димка Петрищев, долговязый веселый восьмиклассник, баскетболист и забияка. Его знали и любили все, от октябрят до выпускников-комсомольцев. Даже для Веньки его слово было законом: не помню случая, чтобы он с Димкой спорил. Но Димкин отец был военным, его перевели в другой город, и мы остались без председателя. А через несколько дней, как-то под вечер, Венька прибежал к нам и прямо с порога зло бросил:

— Знаешь, кого председателем совета дружины выбрали? Генку Козлова.

— Плохо? — спросил я.

— Плохо, — твердо ответил Венька.

— А ты где был? Ты ведь тоже член совета дружины. Чего не сказал?

— Не было меня, — огорченно вздохнул Венька. — Я на стройку ездил, мы с Дмитрием Ивановичем еще на той неделе договорились. Откуда же я знал, что они станут председателя выбирать? Вот и получилось, что из нашего класса никого не было. А Глафира Филипповна что о нем знает? Отличник, поговорить умеет… Вот и выбрали.

Я вспомнил, как Генка, насмешливо щурясь, спрашивал у меня про крестик, и вяло сказал:

— А чего теперь говорить? Пусть работает…

— Пусть работает, — махнул рукой Венька.

Назавтра Генка пришел в школу с тремя красными нашивками на рукаве.

— Уже нацепил, — презрительно пробормотал Венька и отвернулся.

Ребята бросились поздравлять Генку: что ни говори, а приятно, когда председатель совета дружины в твоем классе учится. Только мы втроем его не поздравили — Венька, Алеша и я. Но он, по-моему, даже не заметил этого. Он довольно улыбался и то и дело, словно невзначай, косился на свои нашивки. А потом, когда все успокоились, строго сказал:

— Вениамин, сегодня после уроков оставь отряд: Разговор есть.

И загадочно прищурился. Девчонки тут же принялись расспрашивать, о чем разговор, но больше из Генки не удалось вытянуть ни слова.

После той драки Генка впервые обратился к Веньке. Но как обратился! «Вениамин…» Сроду его никто так не называл, даже учителя. «Оставь отряд…» А что стоило просто сказать: «Ребята, давайте останемся, нужно поговорить». Неужели эти нашивки его за одну ночь говорить по-человечески отучили? Или он Веньке свою власть хочет показать?

Раздумывать над этим мне было некогда — начались уроки. А после уроков в классе остался весь отряд: Генка напустил на себя столько таинственности, что всем просто не терпелось узнать, о чем разговор.

— Строить на линейку отряд или так обойдется? — ехидно прищурился Венька.

— Обойдется, — махнул рукой Генка и уселся за учительский стол. Он обождал, пока ребята перестали возиться, усаживаясь, а потом торжественно сказал: — Дело вот какое. Вчера мы решили ко Дню Советской Армии присвоить нашему классу звание «отряда — спутника семилетки».

— Ура! — заорал Слава Кирильчик и изо всех сил бабахнул крышкой парты, а девчонки захлопали в ладоши. Генка просто расцвел: он, видно, ничего иного не ожидал.

— Погодите шуметь! — осадил всех Венька. — Кто это решил?

— Совет дружины, — приглаживая волосы, ответил, Генка. — А тебе что, не нравится?

— А предложил кто? — гнул свое Венька.

Генка покраснел.

— Я предложил, кто ж еще… в соседней школе знаешь сколько — десять «отрядов-спутников»! А у нас ни одного. Ну, я и предложил.

— И правильно сделал, — снова заорал Славка. — Первыми на всю школу будем! Ай да мы, ай да молодцы!

Венька побледнел и вышел из-за парты.

— Замолчи ты, молодец… — отрывисто бросил он. — Не на футболе. А вот ты, — Венька вплотную подошел к столу, за которым сидел Генка, — скажи: ты с нами посоветовался? Ты точно знаешь, что мы этого звания заслуживаем?

Генка с удивлением посмотрел на Веньку, потом на нас.

— А чего тут советоваться? — пожал он плечами. — Я же вас не на выговор тяну. Славка, небось, все сразу понял — первый «отряд-спутник» в школе! Всех ребят — в «Книгу пионерской славы»! Это ж почет какой! А ты, как всегда, ерепенишься. Самолюбие заело, что не ты, а я предложил?

Девчонки на задних партах зашушукались. Генка дело говорил. Всех в «Книгу пионерской славы»! Первый «отряд-спутник» в школе! Вот здорово!

— И чего ты к нему придираешься?! — крикнул Славка. — Он за весь класс болеет, а ты…

Но Венька на него не обратил внимания. Он наклонился над столом и, глядя Генке прямо в глаза, негромко спросил:

— Слушай, кого ты обманываешь?

Генка отшатнулся. Славка Кирильчик растерянно заморгал и прикрыл рот рукой.

— Никого я не обманываю! — вскочил со стула Генка. — Чего ты пристал? Я в жизни никому не врал, понял. Был бы вчера на совете дружины, сам послушал бы. «Присвоить отряду 7-го «А» звание «спутника семилетки». Решение совета дружины зачитать на торжественном сборе, посвященном Дню Советской Армии».

— Да я не об этом. — Венька криво усмехнулся. — Что такое решение было, я не сомневаюсь. Но зачем ты обманул совет дружины? Разве мы лучшие в школе? Разве мы достойны звания «спутника семилетки»?

В классе было тихо, ребята с интересом следили за разгорающимся спором. Я видел — за Веньку пока меньшинство, слишком заманчивым было то, о чем говорил Козлов.

— А разве недостойны? — Генка снова сел на свое место и достал расческу. — Какой первый закон у «отрядов-спутников»? «Из класса в класс — всем классом». А у нас с учебой совсем неплохо. И помогаем тоже. Ты вот, например, с Алешкой Саше Щербинину помогаешь. Опять же дела у нас всякие есть? Есть. По металлолому первое место, по макулатуре. Машину будем собирать. И еще тимуровцы…

— Это какие еще тимуровцы? — У Веньки круто взлетели вверх брови.

— Да вот Щербинин же… — Козлов кивнул в мою сторону.

От стыда я сквозь землю готов был провалиться. Значит, не дружба, а просто тимуровская работа, да? Лишь бы звание отряду, да? Но ведь неправда, неправда это!

— Ты Сашку не тронь, — с угрозой сказал Венька и сжал кулаки. — Ты его уже тронул недавно… Хватит! Славы тебе захотелось: был, мол, председателем совета дружины Димка Петрищев, ни одного «отряда — спутника семилетки» не было, стал Генка Козлов — сразу появились. Да вот еще Славке Кирильчику у знамени сфотографироваться захотелось и в «Книгу пионерской славы» попасть. А за что? За двойки по алгебре и физике? Или за то, что, когда все металлолом собирали, он в кино отправился? За это тебе, Славка, — Венька круто повернулся к Кирильчику, — почетное звание присваивать? Или, может, за то, что ты, — он снова в упор посмотрел на Генку, — отказался Лене Черноусик задачу по геометрии объяснить? Помнишь, почти весь класс тогда задачу не решил, и ты сказал, что не решил. А потом нам Григорий Яковлевич из-за тебя двойки поставил. Ведь ты на пятерку ответил, решена у тебя была задача. Это, по-твоему, и есть: «Все за одного, один за всех»? Мы по такому закону живем?

У Генки покраснели уши.

— Чего ты меня той задачей попрекаешь? — угрюмо сказал он. — Мне ведь потом Григорий Яковлевич пятерку на двойку переправил. При чем тут «отряд-спутник»?

— При том самом, — отрезал Венька. — Думаешь, я не хочу, чтоб наш отряд первым был? Только это один обман получается. А врать мы не хотим. Разве что Славка…

— Да отстань ты, — жалобно простонал Славка. — Ну вас с вашим «спутником» вместе! И так проживу.

— Нет, не проживешь, — сказал Алеша и тоже вышел к столу. — Правильно Венька говорит, ребята. Ну какая нам радость от этого звания, если мы его не заслужили? Да мне просто стыдно будет сказать, что я из «отряда-спутника». Дружбы у нас настоящей в классе нет, дела интересного — ни одного, больше разговоры. Надо, видно, совету дружины свое решение отменить. Подвел ты, Генка, ребят.

— Ничего не подвел, — огрызнулся Генка. — И вообще, что это вы такое развели? «Обман…» «Не заслужили…» Никто никого не обманывал. Есть указание создавать в каждой дружине «отряды — спутники семилетки». Вот мы и будем создавать. Я думал с нашего класса начать. Не хотите — не надо. Присвоим 7-му «Б». Или 5-му «А». А у них, думаете, лучше, чем у нас?

— А если не лучше, зачем же присваивать? — крикнула со своего места Тома.

— Я уже говорил, указание есть, — упрямо повторил Генка. — От районного совета пионеров.

— Что-то ты не то говоришь, — улыбнулся Алеша. — Знаем мы эти указания. Самым достойным звание «Спутников» присваивают. А мы еще, как видишь, недостойны. Нам соревноваться с другими классами надо, чтоб на «орбиту» выйти. Правильно? Вот и давайте подумаем, как соревноваться.

— А готовеньких липовых званий нам не нужно, — вставил Венька. — Вот как только Славка, не знаю. — Он никак не мог простить Славке его «ура!».

Славка аж позеленел от злости.

— Слушай, — заорал он, — ты вот меня еще раз тронь, я в тебя чернильницей запущу, понятно!

Генка постучал по столу. Он сидел бледный и кусал губы. Когда все успокоились, хрипло спросил:

— А как остальные? Согласны?

— Нет, не согласны. С тобой не согласны, — уточнила Тома. — Мы за Веньку и Алешу. Работать надо, а не о званиях думать.

— Правильно! — радостно крикнул я и хлопнул партой. — Молодец, Томка.

Генка зло прищурился:

— Ты бы лучше помолчал, работничек. В классе без году неделя… Хвалить нас будут или ругать — тебе все равно.

— Нет, не все равно, — давясь от несправедливой обиды, ответил я. — Мне, может, и несть пионерская, и отряд наш дороже, нем тебе, хотя ты с ребятами с первого класса учишься, а я их совсем недавно узнал. Понял? Потому что я их всех люблю, а ты никого. Ты только самого себя любишь, да и то, наверно, раз в год.

— Ну, себя-то он любит чаще, — презрительно сказал Венька. — Ладно, ребята, будем считать, что с этим покончено. Я сам сегодня же с Глафирой Филипповной поговорю, пусть совет свое решение отменит. А мы давайте действительно подумаем, чем дальше заниматься будем.

— Верно!

— Что ж, думайте, — пренебрежительно вздернул плечами Генка. — А мне еще в 6-ой «В» на сбор отряда надо.

Он встал из-за стола, взял портфель и, не попрощавшись, вышел из класса. Ребята молча смотрели ему вслед.

А потом мы всем отрядом составляли свои обязательства. Чего только в них не было! И с ученьем всем подтянуться, особенно Славке, и никому списывать не давать, и металлолом, и деревья. А про машину записали отдельно: собрать грузовик к концу учебного года и на сборке работать всем. Это Алеша предложил. И это будет наше самое главное дело.

Машину эту, между прочим, мы уже осматривали. Невеселое, я вам скажу, зрелище. За школьным гаражом стоит на чурках рама без кузова, с погнутой кабиной и сорванными дверцами. А под капотом вместо двигателя — целый сугроб снега. Наверно, надо быть такими отчаянными автолюбителями, как Ленька и Алешка, чтобы верить, что когда-нибудь это железо может превратиться в машину.

Алешка на ней просто помешался. По целым часам он роется в горе металлолома за сараем, совершает какие-то таинственные путешествия по гаражам, о которых нам почти ничего не рассказывает, а портфель и карманы у него вечно набиты всякими железками. Венька и Шурик Бусыго тенью ходят за ним и даже на переменках читают толстые автомобильные книги. С некоторых пор у нас все разговоры вертятся вокруг свечей, прокладок и заднего моста. Передний почему-то никого не интересует.

Девчонки фыркают и злятся, им скучно.

— Вы индивидуалисты, — с трудом выговаривая непривычное слово, кричит нам Томка, когда через несколько дней на большой перемене мы собираемся у машины. — И ничего у вас не получится. Вашу машину надо сдать на строительство нефтепровода «Дружба». Может, из нее металла хоть на двадцать сантиметров труб выплавят…

В глубине души я, да, наверно, и не один я, с ней согласен. По всем нам очень не хочется огорчать Алешу, Веньку, Леньку. Ведь даже мечтать о своей машине и то здорово!

Поэтому мы стоим и молчим. И только Козлов вдруг поддерживает Тому.

— Краше в гроб кладут, — насмешливо говорит Генка.

После того как мы отказались от звания «отряда — спутника семилетки», которое Генка для нас выпросил в совете дружины, он держится особняком. На каждой перемене уходит в другие классы, после уроков у него тоже куча всяких дел. Он — единственный, кто о машине никогда даже не заикался. Просто странно, что сегодня Генка к ней подошел. И высказался.

Алеша бледнеет от бешенства.

— Венька, скажи ему, — говорит он и отчаянно трет тряпкой, смоченной в керосине, бурую ржавчину на раме.

Венька разгибается и говорит:

— Это машина. Понял? И она будет бегать. Понял? И мы на ней поедем в путешествие. В Сашкино Качай-Болото. Это уже решено. А если не веришь, убирайся! Без тебя обойдемся. И без твоих указаний тоже.

Девчонок Венька успокаивает мгновенно:

— Чем орать, лучше бы за дело взялись. Нам ведь сорок вещевых мешков нужно будет. Ну, хоть бы тридцать. Вот и сшили бы. Машины в школьной мастерской есть? Есть. А ты, — он поворачивается к Томе, — шить умеешь, сам видел. И Ленка умеет. Вот и научите остальных.

— А материал где взять! — растерянно спрашивает Тома. — Нитки?

Венька задумчиво трет лоб, и все хохочут. На нем остаются длинные грязные полосы. Как когда-то, 1 сентября, когда он на экскаватор забрался.

— Сколько это будет стоить? — наконец спрашивает он. — Ну, катушки, нитки, материал?

Тома долго шепчется с девчонками, спорит, доказывает что-то и в конце концов называет такую цифру, что у Веньки брови взлетают под шапку.

— Слушай, — с изумлением говорит он, — а ты не того… Не из бархата ли их задумала шить, рюкзаки-то?

— Из сатина, — раздельно выговаривает Тома. — Меньше не получится.

Мы озадаченно переглядываемся.

— Что за шум, а драки нет? — слышим мы Денькин голос, и он входит в круг, к машине. — Держи, Алеша. — Ленька протягивает Алеше связку медных трубок, две лампочки и одну фару, а лицо у него чернее тучи. — Нашел двигатель, — говорит он, и Алеша подпрыгивает от радости. — Постой, постой, рано еще радоваться. Не дают. А двигатель хороший, после капитального ремонта.

— Где? — выдыхает Алеша.

— В тресте зеленых насаждений. Там у них машина стоит, ржавеет. Старая-престарая, еще хуже нашей. А двигатель — чудо. Сам смотрел.

— Ну и что? — подгоняет его Венька.

— А то самое, — отвечает Ленька. — Пошел к управляющему. Дайте, говорю, двигатель, пионеры машину собирают. А он ни в какую. Машина, говорит, еще не списана и числится как государственное имущество. А поскольку числится, отдать ее не имею никакого полного права. Вот ты с ним и толкуй, с бюрократом окаянным.

Ленька сбивает на затылок шапку и вздыхает.

— Придется в горком комсомола идти, — торопливо говорит Алеша. — Пусть оттуда нажмут. Если им двигатель не нужен, что ж он, ржаветь должен?

— Обожди, — останавливает его Венька. — Мы сами сходим к этому управляющему. А уж если не поможет, тогда и в горком пойдем. Верно я говорю?

— Верно, — соглашается Ленька. — В горком надо, ребята, в самую последнюю очередь идти. Уже когда совсем ничего больше сделать нельзя будет. Ну, а что у вас теперь стряслось, что вы так галдели?

Венька объясняет ему насчет рюкзаков. Вожатый прикидывает в уме и соглашается:

— Что ж, подсчитано правильно. Примерно столько и нужно. И еще четыре раза по столько, чтоб для нашего путешествия продуктами запастись, горючим. Даром ведь никто не даст.

— Ну, это мы соберем, — говорит Генка. — Мне мама десять рублей даст. А попрошу — и двадцать.

— А мне не даст, — резко отвечает Венька. — Да я у нее и просить не буду.

— И я не буду, — тихо говорит Тома.

— И правильно сделаете, — кивает Ленька. — Просить у родителей не будем. Что вы, маленькие, что ли?

— А где ж мы возьмем, если родители не дадут? — растерянно спрашивает Генка.

— Заработаете, — отвечает Ленька и весело смотрит, как вытягиваются у нас лица.

— Где? В школьной мастерской? — запальчиво говорит Венька. — Так мы же там пока одну стружку делаем. Берем кусок металла и превращаем его в стружку. За нее никто гроша ломаного не даст. Пользы-то никакой…

— На первых порах и это нужно. Ты что, хотел сразу сложнейшие детали делать? Сначала молоток научись в руках держать, напильник… А деньги мы заработаем не в мастерской, а на заводе радиодеталей, — выждав, торжественно говорит он. — Там нужны рабочие — упаковывать в ящики мелкие запасные части. Работа простая и легкая, два дня в неделю по два часа. Все сорок человек. За пять месяцев можно заработать и на рюкзаки, и на бензин. И даже на конфеты.

И Ленька оглушительно, совсем как дядя Егор, хохочет и подмигивает нам.

— А кто нас туда пустит, на завод? — уныло говорит Венька и с надеждой смотрит на Леньку.

— Пустят, — отвечает он. — Комитет комсомола завода попросил дирекцию, и вам разрешили. Только если будете работать как следует. Иначе раз-два вытурят.

Он расстегивает пальто, достает из пиджака узкую бумажку и поднимает ее над головой.

— Вот пропуск. На весь отряд. Через два дня на работу!

От радости все мы — и мальчишки, и девчонки — орем что-то невразумительное и тормошим Леньку так, что он вертится волчком. А потом торопимся в класс — даже отсюда слышно, как в школе оглушительно трезвонит звонок.

Загадка

Сегодня все пришли в школу в старой одежде. Ленька предупредил — детали в машинном масле, можно перемазаться. Только Генка, как всегда, явился в наглаженном костюме и белой рубашке. Интересно, пойдет он с нами или нет?

На перемене к нам вваливаются ребята из 7-го «Б». Они подозрительно смотрят на старенькую, выгоревшую Венькину ковбойку и спрашивают:

— За металлоломом пойдете?

— Да нет, во Дворец пионеров, — широко улыбается Венька. — Там сегодня маскарад. Будем изображать сценку «Трудовой день в отряде». А вы разве не пойдете? Говорят, там клоунов не хватает. Изобразите.

Мы оглушительно хохочем — накануне решено было про завод никому не рассказывать.

А на последней перемене Венька подходит ко мне и бодро говорит:

— Тебе, Сашка, дается ответственное поручение. Надо к утру выпустить стенгазету. Так что сразу же после уроков пойдешь домой и засядешь за работу. Вот заметки. — Он протягивает мне несколько торопливо исписанных листков. — Бумагу возьмешь в шкафу, краски тоже. Вопросы есть?

— Есть, — отвечаю я. — Только один вопрос. Почему ты не хочешь, чтоб я работал вместе с вами? Постой, и еще один. Ведь на завод мы будем ходить два раза в неделю. И ты всякий раз будешь специально для меня выдумывать поручения?

Венька медленно краснеет, отводит в сторону глаза, потом вдруг выпаливает:

— Выдумывать? Стенгазету ты считаешь выдумкой! Ну, знаешь…

— Знаю, — спокойно говорю я. — Стенгазету мы сделаем вместе. После завода. Вечером. Вопросы есть?

Венька смущенно моргает и заливается веселым смехом:

— Ладно, пойдем на завод. Нет вопросов. Нету!

— Вот и хорошо, — улыбаюсь я. — А жалеть меня, Венька, не надо. Терпеть не могу, когда меня жалеют. И работу ты мне дай настоящую, слышишь? Чтоб, как все…

Последний урок тянется долго-долго. Звонок раздается, когда уже мы перестаем его ждать. На завод с нами идут Григорий Яковлевич и Леня. Леня хитрый. Нам велел одеться похуже, а сам в праздничном темно-синем костюме и в белой рубашке с галстуком. Неужто Леня только смотреть будет, как мы работаем? Нет, на него это непохоже, на нашего вожатого.

Ребята строятся. Генка вразвалочку отходит в сторону и искоса поглядывает на нас.

— А ты разве с нами не пойдешь? — спрашивает у него Леня.

— Чего я там не видел? — пожимает плечами Генка.

— Многого, — отвечает вожатый. — Станков не видел, с настоящими людьми не встречался. Пойдем.

Генка ломается. Ему хочется пойти, но еще больше хочется, чтоб его попросили. Мы молчим.

— Как хочешь, — наконец говорит Леня. — Можешь не идти. Нам ведь там поработать придется, а ты, я слышал, работать не очень любишь.

Генка вскидывает длинные ресницы и зло прищуривается.

— Ну, это мы еще посмотрим! — бросает он и становится в строй.

…И вот мы работаем. Перед нами — конденсаторы, сопротивления, лампы, ящики и стопки промасленной бумаги. Несколько движений — и завернутая деталь ложится в ящик.

— Спешите, — посмеиваются над нами рабочие, — а то у нас автоматы устанавливаются, скоро они вас всех заменят. Даже на путешествие заработать не дадут.

— А мы другую работу найдем, — отшучиваемся мы.

— Разговорчики! — прикрикивает на нас Тома. — Венька, Генка, что вы там возитесь? Заснули никак? Ну-ка, кто быстрее!

Запасные части так и мелькают в проворных Томиных руках. Венька торопится, нервничает, хватается за одну деталь, за другую… Нет, не угнаться ему за Томой, куда там! И Генке не угнаться, хотя, должно быть со зла на Леньку, работает он быстро и ловко. Да и вообще девчонки нас обгоняют. Бумага у них так, кажется, и липнет к рукам. А ты пока возьмешь листок да согнешь…

Тома лукаво улыбается Веньке и, тряхнув головой, отбрасывает за плечи косички. Руки, нос, лоб у нее перемазаны маслом, но на стареньком платье нет ни пятнышка. И как это ей только удается?

Леня надел халат и тоже работает вместе с нами. Я вижу, что ребятам это нравится. Что у нас раньше за вожатые были! Пришлют какого-нибудь девятиклассника, он заглянет раза два в отряд — и будьте здоровы. А Леня по крайней мере рабочий парень. Разве мы без него попали бы когда-нибудь на этот завод! Да ни в жизнь!

Пустяковая на первый взгляд работа — заворачивать запасные части, но через два часа у всех начинают ныть руки. С радостью тащат ребята в склад полные ящики. Долговязый глазастый контролер ОТК придирчиво проверяет их.

— Молодцы, — наконец скупо роняет он и ласково треплет Веньку по плечу.

С завода уходить не хочется. Чуть не час плескаемся под кранами, отмывая въедливое масло. Договариваемся во вторник прийти снова.

— Придешь вечером стенгазету делать? — спрашиваю я у Веньки, когда мы неторопливо возвращаемся домой.

Он стирает рукавицей с моей машины какое-то пятнышко, а потом машет рукой.

— Да ну ее, газету, успеем и завтра выпустить.

И толкает коляску так, что я сразу же оказываюсь далеко впереди ребят.

А назавтра к нам в класс, взволнованная, бледная, не входит, а влетает старшая пионервожатая и, плотно прикрыв дверь, говорит, словно выплескивает на нас ведро холодной воды:

— Только что позвонили с завода. В партии деталей, которые вы заворачивали, не хватает пяти кристаллических диодов и нескольких выпрямителей.

Сидим и боимся смотреть друг на друга. Сидим и молчим. Что-то тяжелое, неожиданное обрушилось на нас, и мы не можем из-под него выкарабкаться. Что же это? Не может этого быть! Мы ведь так здорово работали! Это была не работа, а настоящий праздник. И не потому, что нам должны были заплатить за нее деньги, которых хватит на все путешествие, — что такое деньги по сравнению с той радостью, какой светились лица ребят, когда мы отнесли на склад ящики с деталями и контролер всех нас скупо похвалил! Неужели среди нас был вор? И он тоже улыбался, и тоже старался побыстрее заворачивать детали, а сам выбирал минутку, чтобы сунуть в карман эти диоды! Делайте что хотите, а я не могу в это поверить. Не могу, и все.

— А может, это ошибка? — наконец сдавленно говорит Венька и глядит на Глафиру Филипповну с такой надеждой, словно только от нее зависит, ошибка это или нет.

Старшая вожатая подходит к окну, долго смотрит на улицу и, не оборачиваясь, отвечает:

— Нет, не ошибка. Все проверено и перепроверено. Исчезло несколько деталей. Стоят они гроши, но дело не в этом. Детали унес кто-то из вас. Кто — узнайте сами. Иначе вас больше никогда не пустят на завод. А Леониду Егорычу, который за вас поручился, могут быть неприятности.

Круто повернувшись, она выходит из класса. Мы остаемся одни. Не вставая из-за парты, Венька, словно в пустоту, говорит:

— Ребята, кто взял эти детали?

Тихо, как в больнице перед врачебным обходом. За дверью в коридоре — топот, гул голосов, смех. Мы ничего не слышим. Нас сорок. Все сорок были на заводе, все укладывали и диоды, и выпрямители. Один из сорока их взял. Кто?

— А я что говорил? — оглушительно хлопает крышкой парты Генка. У него горят щеки и растерянно бегают глаза. — Очень нужно было с этим заводом связываться. Вот и влипли. Теперь на всю дружину пятно…

— Замолчи! — орет на него Венька, и Генка торопливо втягивает голову в плечи. — К тебе пятно не пристанет, ты чистенький.

На уроках мы сидим как сонные мухи. Венька даже не достал учебники, тетради. Он сцепил кулаки, да так и забыл их разжать. К счастью, учителя не вызывают его. Зато на остальных двойки сыплются, как из дырявого мешка. Даже Алеша не смог ответить по географии, хотя он знает географию лучше всех в классе.

— Что это с вами приключилось? — удивляется Клавдия Ивановна, когда вслед за Алешей начинают путаться у карты Тома и Славка. — Вы что, заболели все вместе, что ли?

Ребята угрюмо молчат.

Перед алгеброй я обнаруживаю, что у меня окончилась тетрадь.

— У тебя нет чистой? — оборачиваюсь я к Веньке.

Он достает портфель и сует его мне:

— Посмотри сам.

Я расстегиваю Венькин портфель, ищу тетрадь. Эта начата, эта тоже начата, а эта?.. Под руку попадается что-то твердое. Я торопливо ощупываю маленький, застегнутый на кнопку карманчик портфеля, и какая-то судорога сводит мне пальцы. Я отстегиваю кнопку. Это диоды. Раз, два, три, четыре, пять… А вот выпрямители. Ошибка? Нет. Я ведь вчера два часа заворачивал их, я не могу ошибиться. Кровь толчками стучит у меня в висках. Нет, неправда, это не диоды! Это какие-нибудь железки для нашей машины. Откуда в Венькином портфеле могут взяться радиодетали? Он ведь никогда не увлекался радиолюбительством. Футбол, экскаватор, машина — это да. А радио…

— Нашел? — спрашивает Венька. — Давай портфель.

— Сейчас, — с трудом разжимаю я губы. — Одну минуточку…

Не соображая толком, что делаю, я незаметно достаю детали и засовываю их себе в карман. Даже не заглянув в портфель, Венька кладет его на место.

Весь урок я сижу как в жару. Как это могло случиться? Не знаю и знать не хочу. Венька не мог взять эти детали. Они не нужны ему. Венька не вор. Это какое-то недоразумение. Окончится урок, он встанет и сам все объяснит. И это, конечно, будет просто смешно. Не больше.

Но проходит урок, и Венька снова хрипло спрашивает:

— Ребята, кто взял, детали?

Этот же вопрос в глазах у Григория Яковлевича, у Леньки, у Глафиры Филипповны. Они сидят вместе с нами и ждут нашего ответа. Вместе со всеми его ждет и Венька. Детали я нашел в его портфеле. Если их не вернут, ребят никогда не пустят на завод. Всех ребят… 7-ой «А»… Но это будет несправедливо. Ладно…

— Я взял детали, — громко говорю я и пугаюсь собственных слов. Но отступать поздно.

— Ты?

Весь класс оборачивается ко мне. Венька впивается в меня глазами и досадливо машет рукой:

— Да ну тебя…

Я достаю из кармана детали и показываю их ребятам:

— Вот они.

Тишина. Как в космосе. Ни звука. И затем короткое, хлесткое, словно удар по уху:

— Вор!

Это Генка Козлов. Я хорошо, слишком хорошо знаю его голос.

— Неправда! — кричит Венька и хватает меня за руки. — Ты не мог их взять, слышишь! Это какая-то чепуха!

Эх, Венька, Венька, дорогой мой друг! И как ты не понимаешь, что эти самые слова я сам хотел тебе сказать целый бесконечный длинный урок?

Я молчу. Тогда Венька наклоняется надо мной и тоскливо спрашивает:

— Зачем ты их взял, Сашка?

И в голосе его столько искренней боли, что я готов закричать от стыда. Зачем ты спрашиваешь это у меня, Венька? Пусть бы Генка спросил. Генка — это понятно, он всегда меня терпеть не мог, но ты, ты!..

— Эти… детали… взял… я, — запинаясь на каждом слове, говорю я. — Больше ничего у меня не спрашивайте, я ничего не скажу.

С какой радостью я бы сейчас выбежал из класса и помчался домой! Чтобы не чувствовать на себе презрительного Генкиного взгляда. Не видеть, как растерянно крутит пенсне Григорий Яковлевич. Как весь подался вперед и с горьким недоумением смотрит на меня Ленька. Не видеть Веньку, ошеломленного, взъерошенного, готового предать меня, как когда-то мама предала меня этому гаду Сачку. Но я не могу встать из-за парты, хотя рядом, у стены, стоят мои костыли. Сюда мне помогли прийти Венька и Алеша, сам я еще с трудом делаю всего несколько шагов. И я должен сидеть здесь и слушать все, что обо мне будут говорить.

Но обо мне ничего не говорят. Григорий Яковлевич подходит, собирает эти проклятые детали и отдает их Леньке. Потом устало произносит:

— Идите по домам.

Все мнутся, топчутся возле парт, но Григорий Яковлевич обводит класс тяжелым взглядом, и ребята начинают расходиться.

— Вы тоже идите, — кивает он Леньке и Глафире Филипповне.

Мы остаемся одни. Григорий Яковлевич садится на край парты против меня, смотрит мне прямо в глаза и говорит:

— Я тоже не верю, что эти детали взял ты. Саша, дорогой, я тебя очень прошу, объясни мне, что произошло?

Я прикусываю губу. Я вас очень люблю, Григорий Яковлевич. Я счастлив, что вы мне верите, но объяснить ничего не смогу. Это не мой секрет. Пусть все считают, что детали взял я. Я ведь тоже верю, что тот, кто взял их, сделал это не нарочно, что тут какая-то нелепая ошибка. Иначе зачем бы он таскал их в портфеле? Зачем сам дал мне этот портфель — ведь я просил только тетрадь! Может быть, время распутает эту загадку, а я ничего не могу сделать.

Мы сидим друг против друга и думаем каждый о своем. Думаем долго. Потом Григорий Яковлевич бережно обнимает меня за плечи и помогает выйти из класса к машине. Я сажусь в нее. Григорий Яковлевич подает мне руку, я ее вяло пожимаю и берусь за рычаги. За школьным забором меня ждут Венька и Алеша. Они становятся слева и справа, и мы втроем медленно движемся по улице. Потом Венька проходит вперед и загораживает мне дорогу.

— Ты не мог взять эти детали, — говорит он. — Я не верю тебе. Я работал все время рядом с тобой. Ты не мог их взять на заводе.

Венька — не Григорий Яковлевич, а Алеша — не весь класс. Сказать или нет? Скажу. Ведь если Венька может так говорить, значит, или он не виноват, или мне нужно о нем навсегда забыть.

И чем скорее, тем лучше.

— Я взял их у тебя в портфеле, Веня, — тихо говорю я.

Он отшатывается от меня и бледнеет. Почти незаметные зимой веснушки на его лице снова выступают, как нарисованные.

— В моем портфеле? — задыхаясь, переспрашивает он.

Я киваю и трогаюсь с места.

Но Венька кладет руку на рычаг.

— Ты веришь, что я их не брал? — спрашивает он.

Я смотрю в его голубые, чистые, как лесные роднички, глаза и говорю:

— Верю.

— А ты? — Венька поворачивается к Алеше.

— Верю, — без колебаний отвечает тот.

— Это какая-то загадка, ребята, — недоуменно моргая, говорит Венька. — Вчера я делал уроки, в портфеле ничего не было. Хотя стой… Ты говоришь, в карманчике? Карманчика я не открывал. Загадка, честное слово. Что я в классе завтра скажу — в толк не возьму. Поверят мне ребята, как вы поверили, или нет?

— Поверят! — отвечаем мы с Алешей.

Алеша кладет Веньке на плечо руку. Надо ждать завтрашнего дня.

Ребята уже разошлись, а чтобы разобраться в этой истории, нужен весь класс.

«Мы тебе верим!»

— Я не знаю, как оказались эти детали в моем портфеле. Я не клал их туда. Я не брал их. Честное пионерское, не брал. Я ничем не могу этого доказать, но поверьте мне, ребята, я ни в чем не виноват.

Венька стоит перед классом и нервно крутит на куртке пуговицу.

— А что, они по щучьему веленью в твой портфель попали? — не глядя на Веньку, спрашивает Козлов.

Венька ловит его взгляд, но Генка не поднимает головы. С треском оторвав от куртки пуговицу, Венька отвечает:

— Не знаю. Может, подложил кто-нибудь. Просто в шутку подложил, а, ребята? — с надеждой обращается он к классу.

Все молчат.

— Хороша шутка, — морщится Генка. — За такие шутки из пионеров гнать надо.

— Надо, — как эхо откликается. Венька. — Но ведь бывает, сморозишь что-нибудь, не подумав, а потом смелости признаться не хватает. Конечно, по щучьему веленью детали в портфель попасть не могли. Но как?..

— Ножками, — жестко говорит Генка. — Ладно, хватит голову морочить. Или ты дружка своего Сашку выгораживаешь, или сам взял. Щербинин, ты в Венькином портфеле нашел детали или на заводе?

— А ты у Веньки спроси, — хмуро отвечаю я.

— Я уже ответил, — решительно говорит Венька. — Сашка растерялся, побоялся вам все рассказать, пока со мной не поговорит. Потому и взял детали. А были они у меня.

— Значит, ты и виноват, — вскакивает из-за парты Козлов. — Ты, и больше никто. И мы тебе не верим, ни одному твоему слову. Понятно?

— Кто это «мы»? — прищурившись, спрашивает Григорий Яковлевич. Он сидит у окна и протирает стеклышки своего пенсне. — В таких случаях, Козлов, не стоит, пожалуй, говорить за весь отряд. Ребята за себя сами скажут.

— Пусть говорят, — запальчиво отвечает Генка. — А у меня тоже есть право голоса. И я как председатель совета дружины считаю, что мы должны сейчас же переизбрать Веньку. Он больше не может быть председателем совета отряда. А всей этой историей пусть занимаются директор школы и милиция.

— Почему это милиция? — не выдержав, кричу я. — А мы тогда зачем? Мы сами должны разобраться. Я, например, никогда в жизни не поверю, что Венька брал эти детали!

— И я не поверю! — взволнованно говорит Алеша.

— И я…

— И я…

— Можете не верить, — густо покраснев, перебивает нас Козлов. — Я бы, может, тоже рад был не поверить, но факты — вещь упрямая. Так, кажется, говорят. А за фактами далеко ходить не надо. На заводе пропало несколько радиодеталей, а назавтра их нашли в портфеле у Аксенова. Этого вам мало, да? Вы хотите, чтоб нас всех из пионеров поисключали за то, что мы вора покрываем?

Услышав слово «вор», Венька краснеет и прикусывает губу. Вторая пуговица от куртки остается у него в кулаке. Венька сжимает кулак так, что я вижу, как у него белеют пальцы.

— Ты нас не пугай, — говорю я. — Мы не трусы.

— Трусы или не трусы, сейчас об этом спорить нечего, — засунув руки в карманы, говорит Козлов. — Я настаиваю на своем предложении: пока все не выяснится, снять Веньку с председателей.

…Почему молчит Григорий Яковлевич? Он же верит Веньке. Как я, как Алеша. Мы ведь вчера допоздна вместе с ним ломали головы над этой историей. Почему он не посадит на место Козлова, который хочет свести с Венькой счеты за давнюю обиду? Эх, будь здесь Ленька! Но он на заводе, сегодня он в первой смене. И Глафиры Филипповны нет. Как это она сказала: «Вы уже не маленькие, сами разберетесь».

Разберемся ли?

— Кто за то, чтобы Веньку с председателей совета отряда 7-го «А» класса снять? — говорит Козлов и первым поднимает руку.

Я и Алеша оборачиваемся к классу. Над Славкиной партой нерешительно поднимается рука. Она медленно тянется вверх и вдруг исчезает под партой: Славка начинает торопливо рыться в учебниках.

— Кто за то, чтоб оставить Веню председателем совета отряда? — спрашивает Григорий Яковлевич.

Сорок рук дружно взлетают над партами. Сорок, потому что я и Алешка подняли обе руки.

— Садись, Козлов, — говорит Григорий Яковлевич. — И ты, Веня, садись. Отряд тебе верит. И я убежден, что мы непременно решим эту загадку с деталями. Неприятную, по совести говоря, загадку.

Венька идет на место, он прикусил губу, а глаза у нашего председателя как-то очень подозрительно блестят. Словно он вот-вот заплачет. А Генка вдруг совсем спокойно садится за свою парту, и даже на затылке у него, мне кажется, написано: «Ну что ж, я вас предупреждал, вы меня не послушали. Теперь мое дело сторона».

— Что же дальше-то делать будем, ребята? — помолчав, задумчиво спрашивает Григорий Яковлевич. — На завод вас больше, пожалуй, все-таки не пустят.

— Я сейчас схожу туда. К директору. Я ему все расскажу, — торопливо, словно боясь, что его перебьют, говорит Венька. — Я попрошу его…

Он сует в карман оборванные пуговицы и выбегает из класса. Вслед за ним — Алеша и Тома.

— Правильно, — говорит Григорий Яковлевич. — А вы, — кивает он нам, — можете расходиться.

Но уходит только Генка Козлов. Мы остаемся на своих местах. Мы должны узнать, что сказал директор завода ребятам. Григорий Яковлевич понимающе смотрит на нас и вдруг улыбается:

— Хорошо, тогда доставайте тетради. Займемся алгеброй. Все время быстрее пройдет.

Но время как, будто остановилось, хотя столбики решенных примеров в тетрадях безмолвно говорят о том, что ему нет дела ни до наших радостей, ни до наших печалей. А потом постукивание мелка по доске вдруг заглушается топотом в коридоре. Запыхавшиеся, сияющие, Венька, Алеша и Тома влетают в класс.

— Мы так и думали, что вы здесь! — с порога кричит Венька. — Директор разрешил нам ходить на завод, ребята. Разрешил! Только приказал строго-настрого…

Что приказал директор, нам понятно. Мы перебиваем Веньку таким громовым «ура!», что оно, наверно, слышно на всех этажах школы.

Гурьбой стоим у школьного крыльца.

— Удивительное дело, — протяжно говорит Тома, — и почему это, ребята, расходиться не хочется?

Мы смущенно улыбаемся. Тома сказала то, о чем думал каждый из нас. И, по-моему, все мы знаем, почему нам еще хочется побыть вместе. Потому что за несколько этих трудных часов мы сдружились крепче, чем за целые годы, когда ребята вместе учились, проводили сборы, собирали металлолом. Конечно, не будь всего этого, кто знает, чем бы кончилась история с деталями, но сейчас нам действительно не хочется расходиться.

— Ребята, — говорит Алеша и лихо сбивает на затылок шапку. — Пойдемте в трест зеленых насаждений. За двигателем. Все вместе. День сегодня какой-то замечательный, может, повезет, а?

И он умоляюще смотрит на нас.

* * *

— А во-он пошел управляющий, — говорит нам старый вахтер, когда мы гурьбой подходим к серому зданию треста, и показывает на низенького толстого человека в белых бурках, высокой папахе и с толстым портфелем под мышкой.

Мы толпой, бросаемся за ним и окружаем его.

Управляющий огорошенно смотрит на нас и, наверно на всякий случай, прижимает локтем к боку свой портфель.

Алеша выходит вперед. Он раскраснелся от бега, из-под шапки у него выбилась и прилипла ко лбу прядка волос.

— Товарищ управляющий, — просительно говорит он. — Вы нас, пожалуйста, извините. Мы свою машину из старых частей собираем. Трехтонку. И у нас нет двигателя. А наш вожатый сказал, что у вас есть. И он вам не нужен.

Управляющий изумленно хлопает глазами:

— Какой такой двигатель? Какой вожатый? Ничего не понимаю.

— Да от трехтонки же, — пробирается вперед Венька. — Она у вас все равно без дела ржавеет, а нам двигатель во как нужен! — Он проводит ребром ладони по горлу.

Управляющий перехватывает портфель в другую руку, морщит лоб, словно что-то припоминая, и вдруг начинает хохотать. Он буквально трясется, приседает от смеха, у него дрожат толстые щеки и подбородок. Прохожие с интересом посматривают на нас: что это так развеселило пожилого и солидного мужчину с толстым портфелем и почему вокруг него собралось столько ребят?

Наконец управляющий перестает смеяться, вытирает глаза необъятным, как небо, носовым платком и с восхищением говорит:

— Вот это я понимаю! Прямо на улице! Приступом решили взять?! Ладно, зайдите ко мне на днях, мы этот вопрос утрясем.

— Дяденька, — жалобно тянет Алешка, и у него морщится нос, словно он вот-вот заплачет. — Товарищ управляющий…

Управляющий смотрит на Алешу, и губы у него снова начинают вздрагивать.

— Все ясно, — добродушно говорит он. — Зайти на днях — это вас не устраивает. Вам все подавай немедленно. «Будь готов!» — «Всегда готов!» Ладно, ребята, слово старого пионера, отдадим вам двигатель. Раз весь отряд просит, где уж тут отказать. Только не могу я в трест возвращаться, на совещание опоздаю. Придется вам на одни сутки терпения набраться. Договорились?

— Договорились… — Алеша произносит это таким унылым голосом, столько разочарования у него в глазах, что управляющий, крякнув, нетерпеливо щелкает замками, достает из портфеля лист бумаги и карандаш и протягивает портфель Веньке:

— Ну-ка, подержи, — потом кладет листок на портфель и быстро пишет несколько строк. — Можете завтра приехать и забрать. Разрешите идти?

И снова смеется, крутит большой головой, на которую надвинута каракулевая папаха.

— Разрешаем, — весело говорит Алеша. — Большое спасибо. А весной всем отрядом вам помогать придем.

— Приходите, приходите, — улыбается управляющий. — Будем рады. Работы хватит.

И уходит, помахав нам рукой.

— Вот тебе и бюрократ, — шепотом говорит Венька и восхищенно трясет рыжим чубом.

Мы вспоминаем, что именно так назвал Ленька управляющего, и улыбаемся. Пусть мы еще не знаем, как попали в Венькин портфель радиодетали, из-за которых всем пришлось столько пережить, все равно нам весело.

Без обратного адреса

Если бы на конверте был указан обратный адрес, я бы ни за что не вскрыл его: письмо было адресовано не мне, а маме. Но маме никто никогда не присылал писем. Мне писали Катя, Севка и Митя, ей — никто. Письмо было отправлено из Минска, я разобрал это по почтовому штемпелю. Корявые карандашные буквы неуклюже расползлись по конверту, такому измятому, словно его два дня носили в кармане. Я смотрел на этот конверт и думал, что в нем? Чья рука вывела на нем название нашей улицы, номер дома, квартиры? Обрадуется мама, когда прочтет его, или огорчится? И почему тот, кто отправил его, спрятался в заклеенном конверте, даже имени своего внизу не написал?

Конверт лежал на краешке стола, там, где его положила тетя Таня, — грязно-синий прямоугольник на белой скатерти. А я то подходил к нему, опираясь на костыли, то отходил, как будто он был намагниченным. При взгляде на него меня начинало знобить. И совсем не от любопытства. От какой-то неясной тревоги.

Мама и тетя Таня ушли в кино, после «Судьбы человека» мама не пропускала ни одного кинофильма. Ленька тоже куда-то ушел. Мы были одни. Я учил географию, дядя Егор, покусывая усы, ремонтировал наш будильник. Какая-то пружинка в нем упорно не хотела встать на свое место, и он загонял ее пинцетом так долго, что у меня бы, наверно, уже давно от такой работы лопнуло терпение. Я читал и искоса наблюдал за дядей Егором, удивляясь, почему он этот будильник не выбросит в форточку. А когда часы наконец затикали, дядя Егор поставил их на стол, расправил усы и сказал:

— А мама твоя, Сашка, молодец! Никогда я, откровенно говоря, от нее такого мужества не ожидал. — И уходит к себе.

Я решительно надрываю конверт. Я знаю, читать чужие письма нехорошо, нельзя, но не хочу, чтоб мама огорчилась, если письмо плохое. А если письмо хорошее, ну что ж, я извинюсь перед ней и больше никогда не буду этого делать.

Достаю листок в клеточку, смотрю на подпись. Может, мне и читать его не придется, это письмо? Может, это какой-нибудь знакомый? Тогда я тут же положу листок в конверт. Но подписи под письмом нет. Нет и адреса.

Сажусь. Читаю.

«Одумайся, сестра, на грешный путь вступила ты. Сама отступила от Бога и людей отвращаешь. Сеешь сомнение в душах на радость дьяволу. Раскайся. Ты ничто перед Богом, Бог свят, а ты греховна; представь радость небесам, покайся и обратись. И получишь ты вечную жизнь, вечное спасение, вечное блаженство. Помни, говорит Господь:

Когда я приду к вам на землю,

Дела всех людей разберу.

[текст утрачен]

[текст утрачен]

[текст утрачен] одумаешься, [текст утрачен] сами [текст утрачен] тебя. Не жить тебе на земле».

Листок выпал у меня из рук и, медленно кружась, лег на пол. Большие печатные буквы слились в мутные ручейки. «Сеешь сомнение в душах» — вдруг выплыла строка.

— Дядя Егор! — кричу я. — Зайдите ко мне.

Дядя Егор входит, и я подаю ему письмо. Он берет письмо и после первой строчки брезгливо оттопыривает пальцы. Читает, а под кожей у него перекатываются тугие желваки.

— Угрожать вздумали? — дядя Егор тяжело садится рядом со мной. — Знаешь, на кого они похожи? На осенних мух. Чуют свою погибель, вот и хочется побольней укусить. Не выйдет, — сжав мое плечо, говорит он.

— Это тетки Серафимы работа, — говорю я. — Была она тут, то же самое говорила. Мама ее за дверь выставила.

— По всему чувствуется, ее, — соглашается дядя Егор.

— Маме письмо покажем? — спрашиваю я.

Дядя Егор колеблется, дергает себя за ус. Решительно машет рукой.

— Покажем. Пусть она и это знает.

Вечером дядя Егор подает маме письмо, а я напряженно смотрю на нее. Вздрогнет? Побледнеет? Испугается? Смотрю — и не верю своим глазам: мама смеется. Смеется хрипловато, но так заразительно, что мы с дядей Егором тоже улыбаемся. Потом мама мнет листок, бросает и говорит:

— Пойду-ка я руки вымою. Словно в болото окунула.

И идет в ванную. Дядя Егор двумя пальцами подбирает письмо, расправляет его, весело подмигивает мне и уходит. А я вслух читаю маме книгу. Свою любимую. «Повесть о настоящем человеке».

Эх, машина, ты, машина…

В тот день, когда управляющий дал нам записку, двигатель мы не забрали: не было машины, да и погрузить на нее такую махину мы бы не смогли. Назавтра Ленька привел заводских парней, и мы вместе с ними отправились в трест. Завхоз поворчал, что двигатель вполне пригодился бы тресту, но потом расщедрился и дал к нему в придачу «дворники». Алешка от радости чуть его не расцеловал.

В школу мы ехали героями. А возле ворот нас ждал Женька Багров, второклассник, с которым я когда-то лежал в больнице. Он кинулся прямо под колеса, шофер еле успел затормозить, и на весь двор заорал:

— Ребята, вашу машину на металлолом забирают!

Одним прыжком Алеша спрыгнул с кузова, а следом за ним посыпался весь отряд. В кабине остался я один: в спешке ребята забыли обо мне, а сам я не мог из нее выбраться. Я даже чуть не заплакал от злости, что оставил дома костыли и теперь не могу быть рядом со всеми.

Только минут через двадцать взбудораженные, растрепанные ребята вернулись к машине. Все, кроме Алешки. Он остался там. Ленька велел всем успокоиться, но ребята орали так, что ничего нельзя было разобрать.

— Да расскажите вы толком, что случилось! — взмолился я.

Перебивая друг друга, Венька и Тома рассказали, что Глафира Филипповна решила сдать нашу машину на металлолом. Генка сказал ей, что нас обгоняет по сбору металлолома соседняя школа, а во дворе — гора железа. Если сдать машину, наша дружина сразу на первое место в районе выйдет. А что мы взялись отремонтировать машину, Глафира Филипповна не знала, мы это дело держали в секрете. Вот она позвала электросварщиков и попросила разрезать раму на куски, чтоб их было удобно грузить. Хорошо, что мы успели вовремя, конец был бы нашим мечтам о своей трехтонке, валялись бы сейчас от нее только железки на дворе.

— Хорошие ребята попались, сварщики эти, — облегченно вздохнув, сказал Венька. — Мы как облепили машину да как рассказали, что ремонтируем ее, так они только посмеялись и ушли.

— А Глафира Филипповна?

— Сказала, что обсудят Генку на совете дружины, — ответил Венька и подергал за галстук. — Он ведь знал, что не для лома мы раму драили. Все знал. И обманул Глафиру Филипповну. Знаешь, как она на Генку смотрела? Аж мне кисло стало.

…И вот мы устанавливаем двигатель. Вернее, устанавливают дядя Егор, Ленька, Алешкин отец Казимир Францевич, заводские комсомольцы, а мы только толпимся вокруг и изо всех сил мешаем им, иначе нашу помощь назвать никак нельзя. И после этого все наши дни заполняются от начала до конца машиной.

Сборка идет пока очень туго, хотя я уже не знаю людей, которые нам не помогали бы. Вместе с комсомольцами мотовелозавода мы поработали на воскреснике, убирали территорию. А потом в заводском клубе дали концерт самодеятельности. Концерт получился что надо. Я сыграл на баяне «Полонез Огинского» и «Реченьку», Венька читал стихи, Алешка показывал всякие фокусы, а Тома с девочками пела и танцевала. Хлопали нам здорово. А главное, подарили целую кучу запасных частей: аккумулятор, поршневые кольца, электрооборудование. Алешкин отец принес совсем новые крылья, навесил на кабину дверь.

— Это вам от нашего гаража, — вытирая паклей руки, сказал он. — А теперь, если хотите, создавайте кружок автодела. Будем изучать машину.

Алешка стоял и радостно улыбался. Это он сагитировал отца заниматься с нами. И сейчас три раза в неделю по вечерам Казимир Францевич приходит в школу. Собираются все наши мальчишки, даже Томка приходит.

— А что, я хуже вас, что ли? — смеется она и лезет поближе к Казимиру Францевичу.

Занятия проходят прямо возле нашей «машины». Тут мы особенно ясно видим, сколько еще не хватает ей, чтобы с полным правом называться этим словом. Казимир Францевич объясняет нам принципы работы двигателя, знакомит с электрооборудованием, системой охлаждения, тормозной системой, и его указка то скользит по частям, то повисает в воздухе. Тогда он принимается прямо на снегу рисовать чертежи. Чертежи он рисует часто, очень часто.

Когда Казимир Францевич уезжает в дальние рейсы, занятия ведет Алешка. Он действительно знает машину, как таблицу умножения, а рассказывает с таким ученым видом, как будто он по крайней мере автомобильный профессор, а не семиклассник. Конечно, даже когда мы все изучим машину, как Алешка, водительских прав, нам все равно не выдадут. В деревню нас повезет Леня и к баранке, наверно, даже не разрешит прикоснуться. А может, разрешит? Но заниматься все равно интересно. Даже из 7-го «Б» к нам ребята приходить начали. Пусть ходят, не жалко.

Однажды мы задержались в школьной мастерской, размечали доски для кузова. Толстые, звонкие доски мы тоже добыли на заводе. Пообещали, что весной отработаем, на всей территории посадим цветы. Вышли вчетвером: я, Алеша, Венька и Генка. Как случилось, что он пошел с нами, ума не приложу — Генка избегает нас и даже работать уходит в дальний угол мастерской.

Вечерело. Ветер гонял по тротуару колючие снежинки. Всем нам было по пути. Ребята шли быстро, я на своей коляске держался рядом с ними. Все четверо молчали: при Генке ни о чем говорить не хотелось.

Генка свернул на углу. Даже не попрощавшись. Мы уже к этому привыкли. Мы помнили все: как он ни за что обидел меня, как потребовал переизбрать Веньку, как обманул Глафиру Филипповну и чуть не превратил нашу машину в груду металлолома. Мы все помнили, и даже то, что он перестал быть председателем совета дружины и получил за машину выговор, не могло нас с ним помирить. Помнил это и Генка. Он почти не разговаривал с нами. Так, процедит что-нибудь сквозь зубы, и все. В мастерскую он ходил только потому, что доски для кузова мы подготавливали на уроках столярного дела и за это ставили отметки. Двойка даже по труду была для круглого отличника Генки страшней всего на свете.

Он свернул, а мы облегченно вздохнули: больно уж неуютно было с ним рядом. И вдруг мы услышали пронзительный Генкин крик. Какой-то здоровенный пьяный парень ни за что ни про что сбил его с ног. Покачиваясь, парень стоял перед Генкой и примерялся, куда бы еще его ударить.

Венька и Алешка бросились к пьяному. Венька изо всех сил толкнул его в грудь, он зашатался и отступил. Алешка подхватил Генку под мышки и помог ему встать на ноги. И тут парень ударил Веньку в лицо.

Спустя несколько минут прохожие оттянули пьяного от Веньки. Какой-то военный сжал ему руки и повел, сразу присмиревшего, в милицию. А Венька встал с тротуара и выплюнул на снег вместе с кровью выбитый зуб. Потом набрал горсть снега и прижал к правому глазу, вокруг которого набухал огромный синяк.

Генкин портфель валялся на снегу, но он даже не посмотрел на него. Он подошел к Веньке и неловко стал отряхивать с его пальто снег.

— Не надо, — криво улыбнулся Венька. — Пошли, ребята.

— Постой, — схватил его за руку Генка. — Я должен тебе сказать… Я должен…

Слова застревали у него в горле, он сглатывал слюну и весь дрожал.

— Что ты должен мне сказать? — в упор спросил у него Венька, вытирая с подбородка узенькую полоску крови и моргая правым глазом, который с каждой минутой заплывал все больше и больше. — Что ты подложил мне в портфель эти проклятые детали?

Генка молча кивнул.

Мы с Алешкой замерли.

— Ты это знал? — наконец хрипло выдохнул Генка.

— Знал, — облизнув губы, ответил Венька. — Когда Сашка сказал, что нашел детали в моем портфеле, я вспомнил, как ты возле портфелей крутился, когда мы ящики на склад понесли.

— Чего ж ты сразу ребятам не сказал?

— Доказательств не было. К тому же я верил, что раньше или позже ты сам им об этом расскажешь. Расскажешь?

Венька вплотную подошел к Генке и взял его за отвороты пальто. Генка посмотрел на его синяк и угрюмо ответил:

— Скажу…

Он рассказал обо всем утром, незадолго до звонка. Стоял у стола, как всегда, аккуратный и чистенький, и крошил в пальцах расческу. Он хотел тогда отомстить Веньке за то, что тот ударил его. Ударил за меня.

— Ты мерзавец! — крикнула Тома, когда он замолчал. — Тебе надо влепить выговор и выгнать из школы. Я не хочу с тобой учиться в одном классе.

— Можете дать мне выговор, — глухо сказал Генка и сунул поломанную расческу в карман. Ни кровинки не было в его лице, но глаз он не прятал, смотрел прямо на нас. — Можете дать мне выговор, но не выгоняйте. Я учился с вами шесть лет, ребята…

Генка прикусил губу и отвернулся. Тогда поднялся Венька.

— Ты не права, — жестко сказал он Томе, потирая черно-лиловый синяк. — Он учился с нами шесть лет, даже шесть с половиной, и мы тоже виноваты, что он стал таким. Мы всегда восхищались им: ах, какой вежливый, какой хороший… А что этот «хороший», кроме себя, никого знать не хочет, этого как будто и не замечали. Теперь что ж, он уйдет в другую школу, а мы умоем руки, да? Пусть он остается в классе и в школе тоже. Я во всяком случае буду голосовать, чтобы не исключать его. Пусть он запомнит сегодняшнее утро. И мы…

…И все-таки двое ребят подняли руки за то, чтоб Генку исключить из школы. Это были Тома и Алеша. Остальные поддержали Веньку.

Фарфоровая кошка

Это была сумасшедшая весна. Шел апрель, началась четвертая четверть. Нужно было заниматься, готовиться к экзаменам. Тогда еще экзамены сдавали в седьмом классе. А тут массу времени отнимали машина, работа на заводе, занятия автокружка. Мы совсем запарились. Однажды даже Алешка не выучил стихотворения и получил двойку. Правда, на другой день исправил, но после уроков Леня оставил нас и сказал, что занятия автокружка нужно свертывать. Есть машина, завод и подготовка к путешествию, — достаточно.

— И вообще, — он покосился на Алешу, — одна двойка — и больше никакой самодеятельности. Потому что грош нам будет цена, если кто-нибудь останется на второй год. А мы еще за звание «отряда-спутника» соревнуемся…

Разговор о машине и о походе отошел на второй план. Теперь на переменках мы разбирали правила, формулы, теоремы. Тома начала готовить уроки вместе со Славой Кирильчиком: он по-прежнему отставал по химии и немного по физике.

Алеша и Венька занимались со мной.

На завод мы ходили работать, как обычно, два раза в неделю, но Леня строго следил за тем, чтоб мы не задерживались там больше двух часов. Да еще два часа уходило на установку кузова.

Делать кузов нам помогали ребята из 7-го «Б» и из шестых классов.

Вначале Алешку это страшно обидело. Наша машина, машина 7-го «А», и вдруг стала общей, всей школы.

— Слушай, Леня, — ехидно спросил он, — а почему с первого дня вся дружина над ней не работала? Почему только на готовое хозяева находятся? Несправедливо это.

— Нет, справедливо, — отрезал Леня. — Справедливо, Алеша. Кто-то должен был это дело начать. А сейчас его поддержат все. Ну, а вам, поскольку вы поработали больше всех, будет предоставлено почетное право первыми поехать на этой машине в поход. Устраивает?

Нас это вполне устраивало. Алешу, наверно, тоже, хотя он и надулся. В конце концов, не все ли равно, будет принадлежать машина 7-му «А» или всем ребятам? Так даже лучше: может, удастся как-нибудь выйти из положения с резиной.

Резина тревожила Алешу с первых дней, когда мы только начали собирать машину. Сын шофера, он знал, что если и можно выпросить в каком-нибудь гараже или даже найти среди металлолома немаловажную запасную деталь, то резина на свалках не валяется. И действительно, сколько мы ни пытались вместе с Леней что-нибудь сделать, наша машина (теперь уже ее смело можно было назвать машиной) по-прежнему стояла на колодках. Даже директор, искренне сочувствуя нам, ничем не мог помочь: у школьной трехтонки было всего одно запасное колесо, не отдавать же его нам.

Вся наша затея повисла в воздухе. Алешка совсем пал духом.

«Где достать резину?» Теперь этот вопрос уже занимал не только нас: ведь даже первоклассники нет-нет да и подходили к машине и по-хозяйски похлопывали ее по радиатору.

В классе мы обычно собирались минут за тридцать до начала уроков. Это Венька такое правило ввел. Светало рано, а полчаса до занятий приносили всем пользу — вместе мы успевали разобраться во всех непонятных вопросах, сверить домашние задания. У нас был уговор: кроме уроков, в эти полчаса ничем больше не заниматься.

И все-таки Алеша всякий раз умудрялся вставить словечко о резине, хотя ругал его Венька за это беспощадно. Правда, после того как Алеша получил двойку, он стал снова хорошо учиться, но мы с Венькой знали, чего это ему стоит: он просиживал над учебниками чуть не до ночи. Весь день, несмотря ни на какие запреты, у него отнимали поиски этой проклятой резины.

…Так было и на этот раз. Алешка, снова вздохнув, сказал, что побывал в трех гаражах, а резины…

— Будет резина!

Как по команде, мы все обернулись к Генке Козлову. Это было так неожиданно, что Венька даже забыл прикрикнуть на Алешку за то, что он снова отвлекается. Лена Черноусик и Славка Кирильчик не решили сегодня домашние задачи по физике, и каждая минута сейчас на счету — скоро звонок.

С Генкой было трудно. Вроде и наказания ему никакого не было, как будто все сошло, но, видно, здорово грызла его вина перед ребятами. Он стал угрюмым, молчаливым. Не выскакивал на уроках раньше всех, почти все перемены сидел за партой. На заводе работал вяло, часто задумывался, прикусывал губу. После звонка тут же уходил домой. Несколько раз Леня пробовал поговорить с ним, как-то расшевелить, но потом с огорчением рассказывал мне, что разговора не получалось: Генка отмалчивался.

Мы видели, что живется Козлову очень неуютно. Никто не восхищался Генкиной коллекцией марок, никто не просил у него книг из «Библиотеки приключений», которой он так гордился, никто, кроме Веньки, не подсаживался к нему за парту поболтать. Венька чуть не силой тянул Генку на спортплощадку, но ни Томка, ни Алеша ни разу не отпасовали ему мяч. Все понимали, что долго это длиться не может. И вот сегодня Генка вдруг заговорил.

Что он скажет?

— Резина будет! — уверенно повторил Генка.

Он стоял в проходе между партами в старательно выглаженном костюме, из верхнего кармана пиджака у него торчал уголок белого носового платка, новенькие ботинки горели жаром, и раздутый портфель, лежавший на краешке парты, вовсе не был похож на затасканные и потертые портфели остальных ребят: Генка никогда не катался на нем с горок и не играл им в футбол. Был Генка таким же, как всегда, и все же не таким.

Он отстегнул замки в портфеле, достал огромную фарфоровую кошку и, твердо шагая, поставил ее на стол.

— Вот резина, — спокойно сказал он.

Ничего не понимая, мы переглянулись. Рехнулся он, что ли?

— Ну, на такой резине далеко не уедешь, — насмешливо протянул Алеша.

— Нет, уедешь, — уголками губ улыбнулся Генка. — Резину можно купить. А здесь, — он кивнул на кошку, — хватит на четыре колеса. И еще на запасное.

В руках у него откуда-то появился молоток, и он несколько раз ударил фарфоровое чудище по голове. Оно тут же рассыпалось, и из него на стол рекой хлынула начинка — рубли, полтинники, двугривенные…

Мы вскочили с мест.

— Где ты взял столько денег? — хрипло спросил Венька.

— Собрал, — ответил Генка. — Я с первого класса собираю. Хотел мотороллер купить. А сейчас не надо. Берите.

У Алешки радостно засветились глаза. Он пролез к столу, но Венька решительно отпихнул его назад.

— Эх и чудак же ты, Генка! — негромко сказал он. — Спасибо тебе за деньги, но только мы их не возьмем: все-таки они не совсем твои. Собрать — не заработать. А мы как-нибудь выкрутимся. Глафира Филипповна говорила, может, из тех, что за металлолом получили, на резину нам дадут.

Генка растерянно посмотрел на кучу денег, которая растеклась по столу среди фарфоровых осколков. В глазах у него что-то дрогнуло.

— Ребята, — заикаясь, сказал он. — Ребята… Да что же это такое, ребята? Я ведь от чистого сердца, для всех ведь… Не нужны мне эти деньги, слышите? Мне тоже машина нужна…

— Вот и хорошо, что нужна, — услышали мы с порога Ленин голос. — Будет машина, ребята!

Леня прошел к столу и положил Генке руку на плечо.

— Отряд правильно рассудил, не нужны нам эти деньги. Спрячь их и отнеси домой. А резина, ребята… — Леня сделал паузу и торжественно посмотрел на нас. — Резина действительно есть. Школа получает новый комплект, и его отдают нам. Вот так-то.

— Ура! — заорал Алешка и бросился к Лене. И мы вместе заорали что-то непонятное, но такое дружное, что Анна Петровна, дежурная учительница, заглянула к нам в класс и сурово погрозила пальцем.

Письмо от Кати

«…А хата, в которой вы когда-то жили, стоит пустая. После суда бабка Мариля спалить ее хотела, да люди не дали. Исчезла она куда-то вместе со своим сундуком, помнишь, здоровенный такой сундучище в твоей комнате стоял. И Мурза исчезла вместе с бабкой.

Артем Павлович приказал забить в хате досками окна и двери. Так и стоит она сейчас заколоченная. И люди ее обходят стороной.

Подумали мы с ребятами, подумали и придумали вот что. Приедете вы летом к нам. Вас ведь человек тридцать, наверно, будет? А что, если для всех палаток не достанете? Вот бы для вас эту хату взять! Пошли к председателю, поговорили.

— Забирайте, — сказал он. — Нам она ни к чему.

Так что приезжайте, Саша, жилье для вас уже есть. Мы с ребятами к вашему приезду хату вымоем, обоями поклеим, подремонтируем немного. А с осени откроем там пионерский клуб. Хата ведь большая и еще долго простоять может. Зачем же, чтоб она пропадала?

Ты спрашивал, как я с Таней Копыловой. Мы сейчас самые лучшие подруги. Я с ней по русскому занимаюсь, а она меня шить учит.

И никто меня в школе теперь не дразнит, ты не думай. У нас ведь ребята хорошие, дружные. А особенно мы после того случая сдружились, как тебя выручали.

Недавно у нас была большая радость. Нашу производственную бригаду премировали новеньким трактором «Беларусь» со всеми навесными механизмами. Митя, Севка, Петька Шмырев и другие наши ребята сейчас возле него и днюют и ночуют.

А меня, Саша, ребята выбрали звеньевой. Мы выращиваем на зерно пшеницу. Митя и Севка сами вспахали весь участок, скоро будем сеять. Семена подготовили уже, хорошие семена, отборные.

Мамка моя поправилась. Теперь я не прячу свой галстук. О сектантах после суда она и слышать не может. Только плачет, что из-за них здоровье свое подорвала да меня ни за что лупила. Теперь она меня и пальцем не трогает, жалеет.

А вообще у нас целая комедия. Ты ведь помнишь, как Сачок и старик всех к концу света подготавливали? Ну вот, некоторые тогда все до ниточки пораспродали: хаты, коров, свиней… Даже одежду соседям пораздавали. А сейчас и свет стоит, как стоял, и жить надо, а нет ничего. Хоть ты караул кричи. Хорошо, что колхоз помог да не успели жулики эти деньги унести, а то был бы им «конец света»!

Книги, которые вы для нас собрали, и игротеку мы получили. Спасибо. Игры всем очень понравились. Сейчас мы в своей мастерской делаем такие, чтоб всем отрядам хватило.

Саша, мы решили открыть в школе ленинский уголок. Написали уже во все музеи, на родину Ильича, старым коммунистам. Ждем ответов. Пока собираем вырезки из журналов, снимки, книги о Ленине. Если в вашем музее есть что-нибудь лишнее, пришлите или привезите, когда приедете.

Мы очень рады, что ты уже начал понемногу ходить и что у тебя такие хорошие друзья. Передай им всем от нас привет.

Ждем вас в гости.

Катя».

Ракета берет старт

Я никогда не забуду ракету, которая сплющилась под грязным сапогом Сачка. Тогда она так никуда и не полетела. Но вот сегодня ракета снова готова к старту. И сегодня она взлетит.

Мы стоим на ярко освещенной сцене клуба мотовелозавода, а в зале полно рабочих. В первом ряду я вижу по-праздничному одетых дядю Егора, тетю Таню, мастера, который дал нам когда-то велосипед, Леню.

Сегодня — 19 мая, день рождения пионерской организации. Сегодня, если мы достойны, бригада коммунистического труда, в которой работает Леня, присвоит нам звание «отряда — спутника семилетки». Так решил совет дружины. Пусть рабочие присвоят нам высокое звание, пусть они и спрашивают с нас за него. Многих из них мы уже знаем по именам. С будущего года у них в цеху мы начнем проходить производственную практику. А пока они сами приходят в наш отряд. Чертежница Дина Соколова помогала нам сделать карту-схему путешествия по Пинщине. Слесарь Костя Смирнов, лучший заводской альпинист, показывает, как ставить палатки, в дождь одной спичкой разжигать костер, предсказывать по форме облаков погоду. Шлифовщик Сергей Концевой, бывший матрос, учит мастерить модели яхт и линкоров, на слух читать азбуку Морзе, семафорить флажками. Этот же Сергей до десятого пота гонял Славку Кирильчика, когда тот, исправив двойки по физике и химии, вдруг получил две двойки кряду по алгебре. И Славка зеленел от злости, но занимался усердно, потому что Сергей — это тебе не Томка и даже не Алешка, он как посмотрит из-под бровей, до того стыдно становится, будто ты самый никчемный человек на земле.

И вот сегодня мы отчитываемся перед ними во всех своих делах за год. И взрослые люди, которые собрались в клубе, отстояв смену у станков, слушают нас внимательно и заинтересованно, как будто разговор идет о самых кровных, самых близких им рабочих делах. Мы это чувствуем по легкому шепоту, который прокатывается по залу, когда Алеша рассказывает, чего нам стоило собрать машину, по хохоту, который сопровождает всю историю поисков резины. По одобрительному переглядыванию, с которым встречают в зале Томино сообщение о том, что мы сами заработали для своего путешествия на заводе радиодеталей целых триста рублей.

Венька рассказывает о деревьях, посаженных нами в школе и на территории завода, о разбитых цветниках.

— Знаем! Молодцы! — отвечают ему из зала.

О книгах и играх, отправленных Кате и ее друзьям.

— Хорошее дело, — басит из первого ряда дядя Егор, и все улыбаются.

О том, что наш 7-ой «А» к экзаменам приходит без единого двоечника — Славка все свои двойки исправил. Нам аплодируют, а Славка, красный от смущения, прячется за спинами ребят. И мы радуемся вместе с ним.

Стоят ребята в торжественном строю. Опершись на костыли и прислонившись к стене, стою и я. Рядом — стул, его поставили специально для меня, но мне не хочется сидеть, когда весь отряд стоит и рапортует рабочему классу.

А потом со своего места поднимается дядя Егор. Разгладив усы, он выходит на сцену. Какое-то мгновение задумчиво смотрит на нас, а затем говорит:

— Многих из вас я знаю. И не только по делам вашим. По тому, как вы к Саше Щербинину отнеслись, знаю, какими верными друзьями в трудную для него минуту себя показали. И вот это самое главное. Самое главное, чтобы вы всегда были крепкими друзьями. Тогда из вас наверняка получатся хорошие люди, настоящие коммунисты. — Дядя Егор прикусывает порыжевший ус. — Мы вот посоветовались здесь со стариками, с ветеранами революции, потомственным пролетариатом. И с молодежью тоже. И решили промеж собой, значит, так: достойны вы звания «спутников семилетки». Потому что вы и есть наши самые настоящие спутники и помощники. И смена наша. И вы, хлопцы, никогда об этом не забывайте.

Мы долго и радостно хлопаем дяде Егору. Я смотрю на ребят: на Веньку, на Алешку, на Тому… Как они счастливы сейчас и как счастлив я, что рядом с ними!

На сцену поднимается комсорг завода Головачев. Он зачитывает постановление комитета комсомола о присвоении нам звания «отряда — спутника семилетки» и условия соревнования между нашим отрядом и первой бригадой коммунистического труда инструментального цеха.

В зале и на сцене — лес поднятых рук. И мы, и рабочие единогласно утверждаем условия соревнования.

А затем комсомольцы прикалывают нам значки, которые они сами сделали для нас, — серебристая ракета огибает земной шар.

Кто сказал, что моя ракета никуда не улетела? Она летит! Она летит, к звездам! И нет в мире такой силы, которая могла бы остановить ее полет!

До скорой встречи!

«…Катя, это мое письмо последнее, скоро мы увидимся и тогда наговоримся вволю.

Только что Григорий Яковлевич прочитал нам экзаменационные отметки по алгебре. Ни одной двойки. Все мы перешли в восьмой класс.

Последний экзамен был самым трудным. Мы очень волновались за Славку Кирильчика. У него ведь в последнее время с алгеброй нелады были, с ним даже Сергей Концевой занимался.

И действительно, Григорий Яковлевич записал на доске условие задачи и примеры, все начали решать, а Славка уставился глазами в потолок и ни гу-гу. Нам просто дурно стало.

— Решай! — шепотом приказал ему Венька.

Славка взял листок, почиркал, почиркал, обернулся к нам и головой качает. Не могу, мол, и все. Растерялся парень. Сидит, сопит, как паровоз, шпаргалки дожидается. А время-то идет…

Увидел Славка, что надеяться не на кого, сам решать начал. И что ты думаешь — только один пример решить не успел. Ему тройку поставили. А сразу взялся бы за работу, все решил бы.

Сейчас ребята разбежались, а я остался в классе, чтобы написать тебе письмо. Из окна я вижу, новенькую, сверкающую черной и зеленой краской машину. Алешка, Венька и Леня прикрепляют к ней номера — несколько дней тому назад наша машина прошла технический осмотр. Скоро она отправится в свой первый далекий рейс, в Качай-Болото. Я очень, понимаешь, рад, что его переименовали в Озерное, но все еще никак не могу отделаться от старого названия.

Между прочим, я почти не езжу на коляске, довольно сносно хожу на костылях. Профессор Сокольский говорит, что через год-полтора я совсем смогу с ними расстаться. А леченье я продолжаю. Правда, лекарств мне сейчас дают мало, основное — лечебная гимнастика и массаж. Всем этим я смогу заниматься и во время путешествия: Федор Савельевич разрешил мне ехать вместе с нашим классом.

Леня только отвезет нас и тут же вернется назад. У него много работы на заводе, и он хочет заочно поступить в пединститут. Решил стать учителем наш вожатый, вот как. Вместо него с нами будут Григорий Яковлевич и дядя Егор. Дядя Егор едет на весь свой отпуск. Знаешь, он ведь в ваших краях партизанил, так что будет нам с ним очень интересно.

Поездка наша рассчитана на целый месяц. Будем работать в вашей бригаде и вместе отдыхать. И непременно все вместе пойдем в поход по партизанским тропам.

…Когда-то давным-давно, лет сто, если не больше, тому назад, я лежал совсем один, привязанный болезнью к кровати, в нашей минской квартире, а потом в Качай-Болоте. Ничего не хотел я тогда, никому не завидовал. Я не мечтал стать инженером, токарем, врачом и даже капитаном первого космического корабля, который полетит на Марс. По правде говоря, не раз бывали минуты, когда мне вообще не хотелось жить. Казалось, что впереди у меня нет ничего, кроме вот такого одиночества и постели, с которой я никогда не поднимусь.

Я смеюсь теперь над этими своими мыслями, Катька! Я хочу жить, я очень, — ты слышишь? — очень хочу жить! И пусть я не стану чемпионом мира по бегу или пилотом-космонавтом: для этого, я понимаю, нужны особенно крепкие и здоровые люди. Но я стану человеком, я буду нужен другим людям, а дядя Егор и Григорий Яковлевич говорят, что самое главное — быть нужным другим. Я непременно найду свое место в жизни. Вот так, друг мой Катерина!

Я кончаю свое письмо, Катя, за мной зашли ребята, нужно идти домой собрать рюкзак. Через недельку ждите нас.

До скорой встречи!

Саша Щербинин».

1962 г.

Content

Михаил Наумович Герчик
Ветер рвет паутину

Я и тополь

Моя мама

Мой папа. Тетка Серафима

Дядя Петя

Наши соседи

Буду учиться!

Рыжий и его команда

Хороший день

Самое главное

Ракета никуда не улетела

Дорога

Хутор Качай-Болото

«И никогда не поверю!»

Катерина

О чем свистел самовар

Люди, где вы…

Пожар

Держись, Сашка!

Разговор с дядей Петей

Пауки

Расплата

Письмо Кате

Только бы не отстать!

Улица и три колеса

Дома

В школе

Я иду!

Отряд принимает решение

Загадка

«Мы тебе верим!»

Без обратного адреса

Эх, машина, ты, машина…

Фарфоровая кошка

Письмо от Кати

Ракета берет старт

До скорой встречи!