Мэри Хиггинс Кларк, Джули Хайзи, Ли Чайлд, Нэнси Пикард, Томас Х. Кук, Брендан Дюбуа, Джон Л. Брин, Бен Х. Уинтерс, Анджела Земан, Н. Джей Айрес, Маргарет Марон, Джудит Келман, Т. Джефферсон Паркер, Джастин Скотт, С. Джей Роузен, Джеффри Дивер

Манхэттенское безумие (сборник)

Mary Higgins Clark

The ManhattАn Mayhem

MANHATTAN MAYHEM © 2015 by Mystery Writers of America, Inc.

© Данилов И., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Предисловие

В 2015 году творческий союз «Ассоциация детективных писателей Америки» (MWA) отпраздновал 70-летний юбилей. Он был основан в марте 1945 года, в последние дни Второй мировой войны. Группа его основателей состояла из десяти женщин и мужчин, писательниц и писателей, а к концу первого года его деятельности число его членов возросло почти до ста человек. Я помню, как в тот год, когда я вступила в члены MWA – а это было более пятидесяти лет назад, – для ежегодно устраиваемого банкета в честь новых лауреатов Премии имени Эдгара По (Edgar Awards) потребовалось всего десять столиков; это было гораздо более интимное мероприятие, нежели сегодняшние блестящие празднества.

Тогда у нас в ходу была шуточка о человеке, который пришел на коктейль-пати, и один из приглашенных спросил его, чем он занимается.

– Я писатель, – ответил он.

– Ох, как чудесно! А что вы пишете?

– Криминальные романы.

Пауза. Ледяной взгляд. А затем – уничижительный отлуп:

– Я читаю только хорошие книги.

Так было тогда, так остается и сегодня. Нынче криминальные и приключенческие «триллеры», как их именуют англичане, завоевали себе место в мире книг как уважаемая и достойная восхищения область литературы. И MWA выросла вместе с этим жанром. С того убогого начала, когда те десять авторов встретились на Манхэттене, чтобы создать свой творческий союз – то, что сегодня известно как MWA, эта весьма почтенная организация сильно разрослась – в ней теперь насчитывается более 3500 членов по всему миру.

Семидесятая годовщина создания союза «Ассоциация детективных писателей Америки» – это особая дата. С момента своего создания наша организация, не жалея сил, поддерживала и продвигала авторов приключенческих и детективных романов, действуя в союзе и сотрудничестве с ними, равно как с издателями и библиотеками, с целью возвысить и сам жанр, и его авторов. Именно поэтому Барри Земан, наш прежний неутомимый исполнительный вице-президент и нынешний председатель издательской комиссии, вместе со мной задумал издать специальный сборник, посвященный этому юбилею, а также Манхэттену, где был задуман и создан союз МWA.

Данный сборник – третья антология детективного и криминального романа, подготовленная и изданная MWA. И хотя я горжусь каждым из этих изданий, это последнее занимает в моем сердце уникальное место. Я пригласила участвовать в нем поистине звездную коллекцию авторов, включая тех, кто уже осветил своим умом и талантом мои предыдущие антологии и ныне по-прежнему активно работает в MWA, а также авторов, с которыми я до сего момента не имела удовольствия сотрудничать. Каждого из них мы попросили выбрать для своей истории какой-нибудь известный, так сказать, канонический уголок Манхэттена. В результате получился чудесный сборник рассказов о том, что происходит в разных местах этого городского района, начиная с Уолл-стрит и до Юнион-сквер, от Сентрал-парк до Гарлема и от Таймс-сквер до Саттон-плейс-Саут, а также в одиннадцати других памятных местах Нью-Йорка.

Некоторые авторы решили обратиться к прошлому Манхэттена, например, Н. Джей Айерс в своем рассказе «Переодетые», берущей за душу истории о копах и гангстерах в период сразу после Второй мировой войны, или Джеффри Дивер в рассказе «Булочник с Бликер-стрит». Брендан Дюбуа предпочел писать о выдающемся событии в истории города, о праздновании Дня победы над Японией на Таймс-сквер. Анджела Земан выбрала для себя другой период, начало суматошных и суетливых 1990-х годов, поместив в это время свой рассказ «Родео на Уолл– стрит», историю об уличных мошенниках из мошенников, что играют в свои гнусные игры на улице, провозглашенной финансовой столицей всего мира.

Другие авторы придумали истории, охватывающие большие периоды времени, часто целые десятилетия. Джон Л. Брин в своем рассказе «Серийный благодетель» повествует о серии нераскрытых преступлений, имевших место быть более полувека назад. Т. Джефферсон Паркер в «Я и Микки» увлекает нас в путешествие по темным закоулкам истории криминальных семейств Маленькой Италии[1] с 1970-х годов до сегодняшних дней. В рассказе «Таинственное исчезновение на Саттон-плейс» Джудит Келман соединяет опасности и западни, какие только может таить написание криминальных историй, с исчезновением некой представительницы манхэттенского высшего общества, дело которой положено в долгий ящик на несколько десятилетий… или не положено? Сам рожденный на Манхэттене, Джастин Скотт в рассказе «Всегда» закручивает один из самых занимательных сюжетов и добивается впечатляющего эффекта, переходя от одного преступления к другому и смело пересекая пространство и время. Я тоже предлагаю читателям свой рассказ. «Пятидолларовое платьице» – рассказ-предупреждение о том, как мы можем заблуждаться насчет самых близких нам людей.

Но, конечно же, даже сегодня Манхэттен – это рассадник как воображаемых, так и совершенно реальных преступлений, тайн и загадок. В некоторых наших рассказах центральным местом преступления является семья. Нэнси Пикард в «Трех словечках» описывает часто недоброжелательный и злопамятный нрав некоторых обитателей Большого Яблока[2] и то, что случается, когда некая женщина пытается выступить против него. Старая мамаша, любительница разгадывать тайны и мать детектива Линды Чинь, героини серии С. Джей Роузен, в рассказе «Чин Йон-Йун делает шиддах» берется распутывать дело о похищенной девушке, о которой сообщил ее сынок. А в истории члена MWA и Великого Магистра MWA, мастера детектива Маргарет Марон «Рыжая падчерица» рассказывается о жутком соперничестве сводных сестер, которое вполне может конкурировать со всем, что только могут себе вообразить взрослые. Томас Х. Кук в своем рассказе «Вредный ребенок», где действие происходит в одном из облагороженных ныне районов города вроде Хеллз Китчен[3], рассказывает о том, как семейные отношения могут привести к очень печальному концу, а Перша Уокер в «Диззи и Гиллеспи» повествует о склоке между соседями по многоквартирному дому в Гарлеме, в которой оказалась замешанной любящая дочь одного из них.

Все это – отличные истории, и мы здесь лишь едва раскрыли их содержание. Современный странствующий рыцарь Джек Ричер из рассказа Ли Чайлда «Портрет одинокого едока» делает остановку в Большом Яблоке, где всего лишь выход из поезда подземки на какой-то станции затаскивает его в историю с такой закрученной интригой и опасностями, которых хватило бы на целый роман. Солнечный день в Сентрал-парк оборачивается печальным концом, по крайней мере, для одной преступницы – это в рассказе Джулии Хайзи «Белый кролик». А Бен Х. Уинтерс в рассказе «Попался!» уводит нас в мир мошенников из бродвейских театров.

Наш уважаемый издательский дом «Квирк Хаус» великолепно издал данную антологию, выпустив этот сборник как уникальный дар, как роскошное подарочное издание в честь нашего замечательного клуба и не менее замечательного города.

Мы надеемся, что чтение этих рассказов и историй доставит вам радость ничуть не меньшую, чем испытывали мы, когда их писали.

Мэри Хиггинс Кларк

От имени клуба «Ассоциация детективных писателей Америки»

В связи с семидесятой годовщиной создания MWA мы хотели бы воспользоваться случаем, чтобы от имени нашей организации выразить наше глубочайшее восхищение деятельностью Мэри Хиггинс Кларк. С того момента, когда Мэри, еще молодой автор, присоединилась к нашему союзу, она всегда оставалась неустанным подвижником, постоянно содействуя работе MWA, его членов и авторов детективных романов во всем мире.

Мэри всегда готова протянуть руку помощи во всех наших начинаниях. В дополнение к множеству задач, решаемых ею от имени и по поручению MWA в течение более чем десяти лет, когда она была членом Национального совета директоров, а также в качестве президента национального отделения клуба, Мэри служила как неутомимый и не имеющий себе равных лидер и представитель нашего жанра. Кроме этого, она взяла на себя еще одну обязанность – в течение двух лет занималась организацией, а затем и председательствовала на Международном конгрессе авторов криминального романа в 1988 году, этом звездном съезде, который собрал авторов детективного и приключенческого жанра со всего мира и продлился целую неделю.

Если этого недостаточно для отдельного человека, отдающего нашему делу свое время и таланты, Мэри также была составителем и редактором трех ежегодных антологий MWA, а также внесла свой вклад во многие другие наши начинания.

Она талантливый и пользующийся огромной популярностью автор, и ее неоценимый вклад в развитие этого жанра был должным образом признан и отмечен, когда она была удостоена титула Великий Магистр MWA за выдающиеся достижения в этой области, за постоянный выпуск книг самого высокого качества в течение всей ее замечательной карьеры.

Многое изменилось с тех пор, как Мэри стала одним из нас, но она, следует отдать ей должное, по-прежнему остается столь же милой, доброй и заботливой, какой была всегда, и все мы от этого только выигрываем. Безусловно признанная Королевой саспенса, здесь она известна как Королева наших сердец.

Мы выражаем глубочайшую и самую искреннюю благодарность Мэри за многолетнюю бескорыстную и самоотверженную работу на благо союза «Ассоциация детективных писателей Америки» и за помощь всем авторам детективного жанра во всем мире. И надеемся на еще больший приток подобных авторов.

Барри Т. Земан,

председатель издательской комиссии

Тед Херцел-мл.

исполнительный вице-президент

Мэри Хиггинс Кларк

Пятидолларовое платьице

Был ранний августовский вечер, и солнце отбрасывало косые тени на всю Юнион-сквер в Манхэттене. «Странный какой-то нынче день», – подумала Дженни, выйдя из подземки и повернув на восток. Сегодня был последний день, когда ей требовалось посетить квартиру бабушки, умершей три недели назад.

Она уже убрала эту квартиру, сложила и упаковала бо́льшую часть бабушкиных вещей. Мебель и все предметы домашнего обихода, а также одежду в пять часов заберут и отправят в благотворительный фонд местной епархии.

Отец и мать Дженни были педиатрами и работали в Сан-Франциско. И оба были вечно жутко заняты. А Дженни, уже успевшая окончить юридический факультет Стэнфордского университета и сдавшая экзамены на звание адвоката, была свободна и могла заняться этой разборкой. Со следующей недели у нее начиналась работа в должности помощника окружного прокурора в Сан-Франциско.

На Первой авеню, дожидаясь разрешающего сигнала светофора, она посмотрела вверх. Отсюда ей были хорошо видны окна бабушкиной квартиры на четвертом этаже дома номер 415 по Восточной Четырнадцатой стрит. Бабка, поселившись здесь в 1949 году, стала одной из первых жителей этого дома. «Они с дедом переехали в Нью-Джерси, когда маме исполнилось пять лет, – вспоминала Дженни, – но потом бабка вернулась сюда, когда дед умер». Это было двадцать лет назад.

Полная воспоминаний о бабушке, которую она обожала, Дженни не заметила, как на светофоре вспыхнул зеленый свет. «Такое ощущение, словно я вижу ее в окне, и она наблюдает, как я иду к ней, как она всегда делала», – думала женщина. Какой-то нетерпеливый пешеход толкнул ее в плечо и проскочил вперед, и она осознала, что свет снова стал зеленым. Дженни пересекла улицу и быстро прошла короткое расстояние до подъезда бабушкиного дома. Там она замедлила ход, еще более неохотно набрала шифр на кодовом замке, открыла дверь и направилась к лифту, затем вошла в кабину и нажала нужную кнопку.

На четвертом этаже женщина вышла из лифта и медленно двинулась по коридору к бабкиной квартире. На глазах выступили слезы, когда она начала вспоминать о тех бесчисленных случаях, когда бабушка ждала внучку возле уже открытой двери, заметив ее внизу, когда та переходила улицу. С трудом проглотив образовавшийся в горле ком, Дженни повернула ключ в замке и отворила дверь. И тут вспомнила, что, дожив до восьмидесяти шести лет, бабка давно была готова уйти из жизни. Она не раз говорила, что двадцать лет – это слишком долгий срок, чтобы жить одной, без мужа, деда Дженни, и что она очень хочет воссоединиться с ним.

У нее тогда начали проявляться первые признаки старческого слабоумия, она стала толковать о какой-то женщине по имени Сара… о том, что это не Барни ее убил… это сделал Винсент… и она когда-нибудь это докажет.

«Вот чего бабка ни за что себе не пожелала бы, – подумала Дженни, – так это того, чтобы превратиться в слабоумную старуху». Глубоко вздохнув, она осмотрелась по сторонам. Коробки, в которые Дженни сложила все барахло, стояли в углу. Книжные полки пустовали. Со столешниц все было убрано. Вчера она завернула и упаковала доултонские фаянсовые статуэтки[4], которые бабка так любила, а также убрала семейные фотографии в рамках – их она потом отошлет в Калифорнию.

Ей осталось только одно дело. Нужно было разобрать бабушкин сундук, в котором та когда-то хранила свое приданое.

Сундук этот был особенный. Дженни прошла по коридору в маленькую спальню, которая служила бабке еще и кабинетом. Хотя она была в свитере, ей вдруг стало холодно. «Интересно, – подумала она, – неужели все квартиры и дома становятся такими холодными после того, как умер живший в них человек?»

Войдя в комнату, она присела на раскладной диван, который служил ей постелью с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать. Это было в первый раз, когда ей разрешили лететь одной из Калифорнии и погостить у бабки целый летний месяц.

Дженни вспомнила, как бабка открывала этот свой сундук и всегда доставала оттуда какой-нибудь подарок, когда Дженни к ней приезжала. Но она никогда не разрешала внучке в нем рыться. «Там лежат кое-какие вещи, о которых мне не хотелось бы никому рассказывать, – говорила она. – Может, когда-нибудь я позволю тебе взглянуть на них. Или, возможно, просто выброшу их. Не знаю пока что».

«Интересно, бабка их выбросила, эти столь секретные вещи?» – спросила себя Дженни.

А сундук из-под приданого теперь служил в спальне кофейным столиком.

Дженни присела на диван, набрала полную грудь воздуха и подняла крышку сундука. И сразу поняла, что бо́льшую его часть занимали тяжелые толстые одеяла и стеганые покрывала, те, что давным-давно были заменены на более легкие и теплые.

«И зачем только бабка хранила все это барахло?» – подумала Дженни, с трудом вытащила одеяла наружу и сложила их стопкой на полу, чтобы потом выбросить. «Может, кому-то они смогут понадобиться, – решила она. – Кажется, они и впрямь очень теплые».

Следом за одеялами она извлекла льняные скатерти и наборы салфеток, тех, по поводу которых бабушка всегда шутливо приговаривала: «Нынче почти никто не пользуется льняными скатертями и салфетками, разве что на День благодарения[5] или на Рождество. Миром нынче правят химчистки.

«Когда я выйду замуж, бабушка, то буду ими пользоваться в память о тебе – на Рождество и на День благодарения, а еще в особых случаях», – пообещала ей тогда Дженни.

Она уже почти добралась до дна сундука. Следующей вещью оказался альбом со свадебными фотографиями в белой кожаной обложке с надписью золотыми буквами «День нашей свадьбы». Дженни открыла его. Фотографии были черно-белые. На первой красовалась ее бабка в своем подвенечном платье, она стояла перед церковью. Дженни охнула. «Бабка показывала мне это много лет назад, но я тогда не сознавала, что буду так похожа на нее, когда вырасту». Те же самые высокие скулы, точно такие же темные волосы, черты лица. «Словно в зеркало смотришь», – подумала она.

И еще она вспомнила, что когда бабка показывала ей этот альбом, то всегда рассказывала про людей, которые были запечатлены на этих фотографиях. «Вот это – лучший друг твоего отца… А это подружка невесты, твоя двоюродная бабушка… Видишь, каким красавцем был твой дедушка? Тебе было всего пять, когда он умер, так что ты, конечно, его не помнишь».

«Что-то я все же смутно помню, – подумала Дженни. – Как он меня обнимал и целовал, а потом цитировал пару стихотворных строк о какой-то девушке по имени Дженни… Надо будет как-нибудь найти, из какой это поэмы».

Между последними страницами альбома среди наклеенных фотографий попалась одна незакрепленная. На ней была изображена бабка и еще одна молодая женщина – обе в одинаковых платьях для коктейля. «Ох, какая прелесть!» – подумала Дженни. Платья были с изящным вырезом «лодочкой», с длинными рукавами, сильно приталенные и с пышной юбкой до щиколоток.

«Гораздо красивее, чем все, что сейчас есть в продаже», – подумалось ей.

Она перевернула фото и прочитала надпись на прикрепленном листке:

Сара демонстрировала это платье на показе мод в магазине Кляйна всего за несколько часов до того, как ее там и убили. Я ношу второе такое же. Меня держали в резерве на тот случай, если первое, оригинальное, получит какие-нибудь повреждения. Дизайнер, Винсент Коул, назвал его «Пятидолларовым платьицем» поскольку именно за такую цену его намеревались продавать. Он заявил, что потеряет на этом кучу денег, но это платье сделает ему имя. Оно и впрямь стало хитом на том показе, и покупатель заказал тридцать экземпляров, но Коул – после того, как Сара была в нем убита – отказался продать ему даже одно. Он требовал, чтобы и я вернула ему выданное мне платье, но я отказалась. Мне кажется, что причина, по которой он желал отделаться от этого платья, заключалась в том, что Сара была именно в нем, когда он ее убил. Если бы только нашлись доказательства этому! Я подозревала, что она тайком бегает к нему на свидания.

Дженни дрожащей рукой вложила фото обратно в альбом. Впавшая в старческий маразм бабушка за день до смерти повторяла эти самые имена: Сара, Винсент, Барни… Или это она просто впала в состояние бреда?

Рядом с альбомом лежал большой пакет из толстой манильской бумаги. Ярко-желтый цвет от времени сильно выцвел. Открыв его, она обнаружила внутри три отдельные пачки рассыпающихся газетных вырезок. «Здесь неподходящее место, чтобы это читать», – решила Дженни. Сунув пакет под мышку, она прошла в столовую и села за стол. Осторожно, стараясь не порвать вырезки, вытащила их из пакета. Глянув на дату в верхней части первой вырезки, поняла, что все они сложены в хронологическом порядке.

«Убийство на Юнион-сквер» – так была озаглавлена первая вырезка, которую она прочитала. Вырезка была датирована 8 июня 1949 года. Далее следовала сама заметка:

Тело двадцатитрехлетней Сары Кимберли было обнаружено сегодня утром в дверях универсального магазина Кляйна на Юнион-сквер. Ее убил ударом ножа в спину неизвестный преступник или преступники. Убийство произошло между полуночью и пятью часами утра…

«И зачем это бабка хранила у себя эти вырезки? – задалась вопросом Дженни. – И почему никогда не рассказывала мне про это, особенно когда узнала, что я собираюсь заниматься уголовным правом? Понятно, что с мамой она об этом, видимо, не говорила. Иначе бы мама мне сказала».

Она разложила остальные вырезки на столе. Расположенные последовательно, по датам, они рассказали ей о расследовании этого убийства с самого начала. В тот вечер Сара Кимберли выступала на показе мод, демонстрируя то самое платье, в котором было обнаружено ее тело.

Вскрытие показало, что Сара, когда ее убили, была на шестой неделе беременности.

Винсента Коула, восходящую звезду модельного бизнеса, допрашивали несколько часов подряд. Было известно, что он, кроме всего прочего, встречался с Сарой. Но его невеста, Нона Бэнкс, грядущая наследница огромного состояния владельцев «Универсальных магазинов Бэнкса», под присягой показала, что они всю ночь провели вместе в ее квартире.

«Интересно, а что бабка сделала с тем вторым платьем, что ей досталось? – задумалась Дженни. – Она же сама говорила, что это было самое прелестное платье из всех, которые у нее когда-либо были».

Компьютер Дженни стоял на столе, и она решила поискать, что можно найти в Сети об этом Винсенте Коуле. То, что она обнаружила, ее просто шокировало! Винсент Коул переменил имя – теперь он именовался Винченцо и стал теперь известным кутюрье. «Да он же нынче на самом верху, рядом с известными модельерами Оскаром де ла Рента и Каролиной Эрнера!» – подумала она.

Следующая стопка газетных вырезок рассказывала об аресте некоего Барни Додда, мужчины двадцати шести лет, который имел привычку часами просиживать в парке на Юнион-сквер. Человек с задержкой умственного развития, он проживал в хостеле Христианской ассоциации молодых людей и работал в похоронном бюро. Одной из его обязанностей являлось облачение усопших и укладывание их в гроб. В свой дневной перерыв и после работы Додд обычно устремлялся прямиком в парк, захватив с собой бумажный пакет с ланчем или ужином. Читая вырезки, Дженни поняла, почему он попал под подозрение. Тело Сары Кимберли было уложено так, как укладывают умерших в гроб. Ее руки были сложены на груди, волосы аккуратно причесаны, а ворот платья тщательно разглажен.

Судя по имевшимся сведениям, Барни, как известно, любил затевать разговоры с оказавшимися рядом красивыми молодыми женщинами. «Но это ничего еще не доказывает!» – подумала Дженни. Тут она поняла, что уже думает как помощник окружного прокурора, должность которого вскоре займет.

Последняя вырезка содержала двухстраничную статью из «Дейли ньюс». Она была озаглавлена «Триумф справедливости?» с подзаголовком «Дело о пятидолларовом платьице», как назвал его автор. С первого же взгляда становилось понятно, что он включил туда длинные выдержки из протоколов судебного заседания.

Барни Додд во всем сознался. Он подписал протокол с показаниями, подтвердив, что в ночь убийства около полуночи находился на Юнион-сквер. Из-за сильного холода в парке никого не было. Додд заметил Сару, когда та переходила через Четырнадцатую стрит. Он последовал за ней, а потом, когда она отказалась с ним целоваться, убил ее. Потом оттащил тело к дверям универмага Кляйна и оставил его там. Но уложил убитую девушку так, чтобы она выглядела хорошо и пристойно, точно так же, как он укладывал усопших в своем похоронном бюро. Нож Барни выбросил, равно как и одежду, что была на нем в ту ночь.

«Слишком все здорово сходится, – с презрением решила Дженни. – Такое впечатление, что тот, кто проводил расследование и получил это признание, постарался хорошенько прикрыться со всех сторон… Вот и говори после этого о правосудии!»

Барни, несомненно, не имел отношения к беременности Сары. Интересно, а кто был отцом этого ребенка? И с кем была Сара в ту ночь? Почему она оказалась одна в полночь (или позже) на Юнион-сквер?

Было ясно, что судья тоже решил, что с признанием что-то нечисто. Он выступил с заявлением, предлагая признать Барни невиновным, и назначил ему общественного защитника.

Дженни с нарастающим раздражением и неудовольствием читала протоколы суда. Ей казалось, что, хотя общественный защитник сделал все от него зависящее, чтобы оправдать Барни, он был явно не слишком опытен. Ему никоим образом не следовало позволять, чтобы Барни заставили давать показания под присягой. Бедняга же все время сам себе противоречил! Он признал, что сознался в убийстве Сары, но только потому, что был голоден, а полицейские, которые его допрашивали, пообещали ему сэндвич с ветчиной и сыром и еще батончик «Херши», если он что-то там подпишет.

«Вот это здорово! – подумала она. – Это должно было произвести впечатление на присяжных!.. Нет, должного впечатления это не произвело, – поняла она, читая дальше. – Особенно в сравнении с выступлением окружного прокурора, который представлял в суде это дело».

Он предъявил Барни фотографию тела Сары, сделанную на месте преступления.

– Вы узнаете эту женщину?

– Да. Я ее часто видел в парке, когда она там завтракала или шла домой после работы.

– Вы с нею когда-нибудь разговаривали?

– Ей не нравилось со мной разговаривать. А вот ее подружка была добрая. Она тоже красивая. Ее звали Кэтрин.

«Это ж моя бабка!» – поняла Дженни.

– Вы видели Сару Кимберли в ту ночь, когда произошло убийство?

– Это в ту ночь, когда я видел ее лежащей у входа в магазин Кляйна? Руки у нее были сложены на груди, но не так аккуратно, как на этой фотографии. Вот я их и поправил, уложил, как следует.

«Его адвокат должен был потребовать сделать перерыв и заявить судье, что его клиента явно запутали!» – в ярости подумала Дженни.

Но адвокат-защитник позволил окружному прокурору продолжать свой допрос в том же духе, добивая Барни.

– Значит, это вы уложили тело?

– Нет. Это сделал кто-то другой. Я только руки поправил.

У защиты было два свидетеля. Первой оказалась сестра-хозяйка хостела Ассоциации молодых христиан, где жил Барни.

– Да он и мухи не обидит! – заявила она. – Если он обращался к кому-то, а тот не желал с ним разговаривать, Барни никогда больше к нему не приставал. И я точно никогда не видела у него ножа. У Барни и одежды-то совсем немного. Я все его вещи знаю, и ни одна из них не пропала.

Другой свидетельницей была Кэтрин Ривз. Она показала, что Барни никогда не проявлял никакой враждебности или агрессивности по отношению к ее подруге, Саре Кимберли.

– Если мы случайно располагались на ланч в парке и Сара не обращала на Барни внимания, он разговаривал только со мной, пару минут, не больше. А на Сару больше и не смотрел.

Барни был признан виновным в предумышленном убийстве и приговорен к пожизненному заключению без права на помилование.

Дженни дошла до последнего параграфа статьи, в котором говорилось:

Барни Додд умер в возрасте шестидесяти восьми лет, отсидев в тюрьме сорок лет за убийство Сары Кимберли. Так называемое «Дело о пятидолларовом платьице» еще много лет обсуждалось среди специалистов. Личность отца нерожденного ребенка Сары так и не была установлена. Она была убита в коктейльном платье, которое демонстрировала в тот день. Может, у нее было романтическое свидание с кем-то из ее почитателей? С кем она встречалась в тот вечер и куда потом отправилась? И БЫЛ ЛИ КОНЕЦ ЭТОЙ ИСТОРИИ НАСТОЯЩИМ ТРИУМФОМ ПРАВОСУДИЯ?!

«Я бы сказала, ничего подобного!» – Дженни просто кипела от злости. Тут она подняла глаза и увидела, что тени удлинились.

А в самом конце бабка пустилась в напыщенные и многословные рассуждения насчет пятидолларового платья и Винсента Коула. Может, это потому, что она в глаза его уже не могла видеть? Может, это Винсент приходился отцом нерожденному ребенку Сары?

«Ему сейчас, должно быть, лет восемьдесят пять», – подумала Дженни. Его первая жена, Нона Бэнкс, была наследницей сети универсальных магазинов. Одна из вырезок оказалась посвящена ей. В интервью журналу «Вог» в 1952 году Нона заявила, что это она первой высказала предложение, будто имя Винсент Коул звучит «недостаточно экзотично» для настоящего дизайнера и модельера, и настояла на том, чтобы муж усилил свой имидж, сменив имя на Винченцо. К интервью прилагалось фото роскошного свадебного торжества в поместье ее деда в Ньюпорте. Оно состоялось 10 августа 1949 года, через несколько недель после убийства Сары.

Брак продлился всего два года и был расторгнут по причине адюльтера.

«Интересно…» – подумала Дженни. Она снова обратилась к компьютеру. Файл Винсента Коула – Винченцо – был еще открыт. Она начала поиск, просматривая ссылки, пока не наткнулась на то, что искала. Винсент Коул, двадцати четырех лет от роду, на момент убийства Сары проживал в паре кварталов от Юнион-сквер.

Ах, если б в те времена уже существовал анализ на ДНК! Сара жила всего в нескольких кварталах оттуда, на Авеню С. Если она была в ту ночь в его квартире и сообщила ему, что беременна, он без труда мог последовать за ней в парк и там убить. Коул, вероятно, знал про Барни, имевшего определенную известность в районе Юнион-сквер. Мог ли Винсент Коул так уложить тело, чтобы навести подозрения на Барни? Может, он видел его в ту ночь в парке?

«Это мы никогда не узнаем, – подумала Дженни. – Но совершенно ясно, что бабка считала виновным Коула».

Она встала из-за стола и вдруг поняла, что просидела здесь очень долго. Спина затекла, и все, чего ей сейчас хотелось, – убраться из этой квартиры и устроить себе длительную прогулку.

«Грузовик из благотворительного фонда должен прийти через пятнадцать минут. Надо сперва с этим разделаться», – подумала она и пошла обратно в бабкину спальню, она же кабинет. Две коробки с барахлом были оставлены открытыми. Одну – с этикеткой магазина Кляйна – Дженни обследовала первой. И нашла внутри то самое пятидолларовое платье, которое видела на фото. Оно было завернуто в тонкую синюю бумагу.

Дженни достала его и расправила. «Это, должно быть, то платье, о котором бабка говорила пару лет назад. Я тогда купила себе платье для коктейлей точно такого же цвета. И бабка сказала, что оно напоминает ей платьице, которое было у нее самой в молодости. И добавила, что дедушке не нравилось, когда она его надевала. «Одна девушка, с которой я работала, носила точно такое же, и с нею произошел несчастный случай, – сказала она. – Вот он и решил, что оно приносит несчастье».

Во второй коробке лежал темно-синий мужской костюм. Пиджак на трех пуговицах. Почему он показался ей знакомым? Дженни перелистала свадебный альбом. «Ага! Можно быть уверенной, что именно в нем дедушка был в день их свадьбы, – подумала она. – Ничего удивительного, что бабка его сохранила. Она никогда не вспоминала о нем без слез».

Она вспомнила о том, что говорили на поминках ее старые подруги. «Твой дедушка был самый красивый мужчина, какой только может встретиться. Он учился на вечернем отделении юридического факультета, а днем работал продавцом в универмаге Кляйна. И все девицы в магазине за ним бегали и вешались ему на шею. Но как только он познакомился с твоей бабушкой, у них вспыхнула любовь с первого взгляда. Мы все тогда страшно его ревновали».

Дженни улыбнулась при этом воспоминании и стала выворачивать карманы костюма – вдруг там что-то было забыто? Первым делом она обследовала карманы пиджака. Левый внутренний карман оказался пуст, но ей показалось, что она нащупала что-то твердое под гладкой атласной подкладкой.

«Может, у него там имелся какой-то потайной кармашек? – подумала она. – У меня самой был костюм с таким же».

Дженни оказалась права. Клапан этого кармана был почти незаметен, но он там действительно обнаружился.

Она сунула пальцы внутрь, извлекла сложенный листок бумаги и, развернув его, прочла написанное.

Это оказалось сообщение, адресованное Саре Кимберли. Медицинская справка, в которой сообщалось, что она беременна, и срок составляет шесть недель.

Книги МЭРИ ХИГГИНС КЛАРК являются бестселлерами во всем мире. Только в Соединенных Штатах их тираж превышает 100 миллионов экземпляров. Она – активный член общества «Литераси волантирз». Из-под ее пера вышли тридцать три приключенческих и детективных романа, три сборника рассказов, исторический роман и две детские книжки. Она замужем за Джоном Конхини и живет в Сэддл-Ривер, штат Нью-Джерси.

Джули Хайзи

Белый кролик

Молодая женщина, сидевшая на скамейке, перестала крутить прядь своих белокурых волос, подстриженных «под эльфа». И удивленно подняла голову, прикрыв глаза от солнца.

– Простите?

– Я спросил, не пытаетесь ли вы снова вернуться в детство.

Мужчина, задавший этот вопрос, протянул руку вниз и постучал пальцем по уголку книги, лежавшей у нее на коленях. У него было круглое лицо и короткая стрижка, как у маленького мальчика, – мужчины обычно расстаются с такой еще до того, как им стукнет тридцать. Также у него обнаружились очки в черной оправе и кустистая каштановая борода, а еще небольшой выпирающий животик. В руках он держал потрепанную сумку, с какими обычно бегают курьеры.

– Интересный выбор для чтения, – сказал мужчина. – Особенно принимая во внимание окружение. Меня зовут Марк, кстати.

Молодая женщина напряглась и ухватилась за ворот своего свитера. Почти все скамейки, окружавшие эту популярную у публики площадку, были не заняты, хотя этот уголок Сентрал-парк отнюдь не пустовал. Туристы толпились и фотографировались на фоне главной здешней достопримечательности – одиннадцатифутовой статуи Алисы в Стране чудес, – включая три молодые семьи и группу молодых людей студенческого возраста, активно щелкающих фотоаппаратами и сравнивающих получившиеся результаты.

– Не имею привычки разговаривать со странными незнакомыми людьми, – заявила она, переводя взгляд на двух едва научившихся ходить малышей в неоново-ярких курточках, которые пытались взобраться на огромную бронзовую статую. Их папаша прислонился к Белому Кролику и уставился в экран своего мобильного телефона.

– Я вовсе не чужой и не странный, – Марк уселся на скамейку рядом с ней и положил свою сумку на колени. – Но ваш ответ вызвал у меня некоторое любопытство. А вы сами-то не странная?

Она не ответила.

Один из малышей, забравшийся на шляпку невысокого гриба и разлегшийся там плашмя, потерял равновесие, его пухлые ручонки разжались, и он съехал вбок, тяжело ударившись о землю. Спустя долю секунды его пронзительные вопли привлекли внимание папаши. Тот сунул мобильник в карман и поднял малыша с земли.

Марк ткнул в них пальцем:

– А им разве не надо ходить в школу?

– Нет, они еще слишком маленькие, – ответила она. – Послушайте, я не хочу быть грубой и невежливой…

– Вот и не будьте. – Он поставил локоть на спинку скамейки, положил ногу на ногу, громко выдохнул и положил другую руку на сумку. – Успокойтесь. Мы с вами сидим рядом с местной достопримечательностью посреди кишащего людьми парка, и нынче солнечный октябрьский денек. Так что от легкой беседы никакого вреда не будет.

Она подняла свою книгу.

– Будет, если это отвлекает меня от чтения.

– Вот только вы не читаете, – заметил он.

– А что это, по-вашему, такое? – На сей раз, приподняв книгу с колен, она даже помахала ею. – Доска для серфинга?

Тут он указал ей на ступеньки рядом, где сидела молодая женщина, склонившаяся над книжкой в бумажном переплете, которую держала в левой руке, грызя при этом ноготь на большом пальце правой.

– Вот она читает, – он вытянул руку, ткнув пальцем в двоих бегунов, огибающих пруд для запуска моделей кораблей. – А вот они не читают, – и с веселым выражением лица добавил: – Выдающаяся наблюдательность, не правда ли? Да еще и умение пользоваться дедуктивным методом. – Он развел руки в стороны: – Настоящий дар!

– Я бы сказала, что вы занимаетесь самолюбованием.

– И не стали бы первой, кто это отметил. Погодите-ка.

Марк снова ткнул пальцем, на этот раз в небо. Подняв лицо, повернул его в сторону налетавшего на них свежего ветерка и сделал глубокий вдох носом.

– Вы уловили этот запах? – и продолжил почти без паузы: – Это же такой знакомый запах – он как раз вовремя до нас донесся. Вы узнали его, не правда ли? Запах смерти и нового начала, и все это в одном нежном дуновении. Запах опавших листьев и затрепанных страниц старых записных книжек. Он появляется каждую осень, как по расписанию. Иногда он чувствуется по нескольку дней; иногда исчезает еще до того, как вы успеете выдохнуть.

– Очень поэтично, но это не ответ…

Он провел пальцами по корешку ее книги.

– Вы сидите здесь целый час с книгой «Алиса в Стране чудес» на коленях, но не перевернули ни единой страницы.

Она даже повысила голос:

– Вы следили за мною?!

Марк почесал шею.

– Слово «следили» делает из меня что-то вроде охотника или следака. Я этого не терплю. Скажем просто, что вы возбудили мой интерес.

– Если это у вас такой подходец, чтобы меня «склеить»…

– Нет. Скажем, я просто любопытный. Скажем, я просто заинтригован.

– Скажем, вы просто странная личность.

Он рассмеялся.

– Тouche![6] Как вы сказали, вас зовут?

– Ничего я вам не говорила.

– Ох, да. Вы очень осторожны, – он усмехнулся, произнося это слово врастяжку. – Вы опасаетесь, что Марк-заявившийся-в-парк может соблазнить вас вылезти из вашего уютного мирка. Не беспокойтесь, – он сделал рукой отметающий жест. – Мне просто нравится узнавать, как зовут разных людей, вот и всё. Такой вот у меня заскок. Кроме того, я полагал, что вы из людей, способных оценить остроумное высказывание, – он поправил очки, подняв их чуть выше. – На вид вы отнюдь не из малодушных или чего-то всегда опасающихся. По всей вероятности, я ошибся, полагаясь на стереотип, на сложившееся клише… – Он снова коснулся ее книги. – На основании этой книги.

Она с хлопком закрыла книгу.

– Мне пора идти.

– Нет, не пора, – сказал он. – Вы чего-то ждете. Или кого-то. Угадал?

– Причины, по которым я здесь, вас не касаются.

– А как тогда насчет вот этого? – Он похлопал по своей курьерской сумке. – Вы ведь не уйдете отсюда, потому что хотите узнать, что у меня там, внутри.

– Да какое мне до этого дело?

– Давайте-ка лучше посмотрим…

Марк медленно раскрыл сумку, улыбнулся, медленно отстегнув кожаный наплечный ремень и отложив его в сторону. Сунул внутрь руку, ухватил нечто тяжелое и солидное и аккуратно вытащил его наружу.

– Ну-ка, посмотрим, какие у меня шансы вас поразить, – сказал он и выложил ей на колени экземпляр «Алисы в Стране чудес». Синяя обложка. Тисненное золотом название. Книга, идентичная ее изданию.

Она даже вздрогнула от удивления.

– Что происходит?! Что это вы затеваете?

– Ух ты, извините, – ответил он. – Я просто подумал, что это интересное совпадение, и ничего более. А единственное, что я затеваю, это легкую беседу. Просто потрепаться захотелось.

– Ничего у вас не выйдет. Как вы это проделали? Сбегали в ближайший книжный магазин и купили ее? Да, вы действительно охотник и следак. Сталкер.

– Да ладно вам… – Когда она никак на это не отреагировала, он сказал: – О’кей, даже если я решился на столь радикальные действия, ответьте мне: с какой целью? Вы, кажется, хорошо знаете, что такое нью-йоркские улицы, соображаете, чего здесь следует опасаться. Немного паранойи, конечно, но это же Нью-Йорк, так что подобное поведение вполне простительно. Что же это был за гнусный и мерзкий план, во исполнение которого я притащил сюда эту книжку?

Она прошлась пальцами по тисненному золотом названию книги, но ничего не ответила.

– Ну вот, теперь, когда вы наконец поняли, что причины, по которым я затеял с вами этот разговор, совершенно невинные и благородные, мы можем начать снова, не так ли? Привет, меня зовут Марк.

Она отдала ему книгу.

– Я… Джейн.

Он улыбнулся.

– Рад с вами познакомиться, Джейн. – Он открыл книгу, перелистал несколько страниц и добрался до иллюстрации с изображением Чеширского Кота. – Это мой любимый персонаж.

– Этого и следовало ожидать.

Марк захихикал.

– Ну вот, видите? Мы всего десять минут знакомы, а уже можем шутить и понимать шуточки друг друга. И я вовсе не так ужасен, не правда ли?

Джейн не ответила. Папаша с двумя малышами уже ушел, равно как и туристы, большие любители фотографироваться. Вместо них появилась дюжина детей лет пяти; все они начали бегать, кричать и взбираться на статую под наблюдением двух женщин в одинаковых свитерах с эмблемами какого-то детского садика. На скамейке, стоявшей напротив, сидели и трепались три профессионалки лет по двадцать с чем-то, потом они подняли свои стаканчики с кофе в крайне живописном тосте, слова которого унес ветер.

– Можно? – спросил Марк.

Джейн потребовалась целая секунда, чтобы понять, что он тянется к ее книге. Она резким движением прижала книгу к коленям обеими руками.

– Не трогайте!

– Извините, – он пожал плечами, словно это не имело никакого значения. – Я подумал, что надо бы сравнить время их издания. Поглядеть, какая из книг вышла раньше. Я вовсе не хотел вас обидеть.

– Они совершенно одинаковые. Видно с первого взгляда.

В эту минуту мимо них прошаркал какой-то бородатый старик. На нем было пальто с потрепанным воротником, а в руках он нес грязный бумажный стаканчик и кусок потрескавшегося картона. Сначала старикан подошел к воспитательницам детского сада, заработав парочку исполненных злости взглядов, прежде чем успел отойти подальше. Ничуть не обескураженный, он повернулся и шаткой походкой направился к Джейн и Марку, протянул женщине свой стаканчик и позвенел насыпанной туда мелочью. На куске картона было грубо и небрежно намалевано: «Пожалуйста, поделитесь!» И ниже: «Очень болит!»

Джейн отвернулась, пробормотав:

– Я не подаю.

Марк достал из своей сумки бумажник, вытащил оттуда пару однодолларовых бумажек и засунул их в стакан нищего. Старик крякнул и зашаркал прочь. И уселся на скамейку позади статуи.

– Вы понимаете, что он наверняка пропьет вашу подачку? – спросила Джейн.

Марк пожал плечами. Потом поднял очки и продолжил листать свою книгу, останавливаясь на секунду-две, чтобы рассмотреть очередную иллюстрацию. Когда он снова поднял голову, то спросил:

– Так почему вы сидите здесь? – Сделал жест в сторону бронзовой Алисы, сидящей на шляпке гигантского гриба с кошкой Диной на коленях. – И на что вам эта книга? Это имеет некое особое значение?

Она подергала ворот свитера.

– А вам какое дело?

– Извините, – Марк поднял обе руки. – Не думал, что это вас так заденет. И все-таки… Двое взрослых людей. Одно и то же место, одно и то же время, та же самая книга. Черт знает, какое совпадение! Я-то знаю, зачем я здесь оказался. А вот вы у меня вызываете любопытство.

– Так зачем вы здесь? – спросила она.

– День рождения, если хотите знать, – снова с улыбкой сказал он. – Я взял на работе отгул, чтобы сделать себе какой-нибудь особый подарок.

– С днем рождения! – сказала Джейн с некоторой теплотой в голосе.

Марк кивнул.

– А что, сидеть с «Алисой» в Центральном парке – это и есть «особый подарок»? – спросила она.

– В этом году – да. – Он перевернул еще несколько страниц. – Я сделал себе такой подарок – приятные воспоминания.

– Стало быть, это вы здесь пытаетесь вернуться в детство?

– Что-то в этом роде. Не могу сегодня не вспомнить своего отца. Он не всегда понимал, как ему себя вести с детьми. Но вот если дать ему книжку и попросить почитать вслух, тогда этот старикан превращался в шекспировского актера с роскошным глубоким баритоном. Конечно, я, мальчишка, понятия не имел о том, что такое шекспировский актер или что такое баритон, но я до сих пор помню, как звучал его голос. – Он поднял свой экземпляр «Алисы». – Эта книга была его любимой.

Джейн пригладила свою прическу «под эльфа», как будто убирая волосы за уши.

– А ваш отец… его больше нет?

– Умер в прошлом году, – ответил он.

– Извините.

Марк поднял лицо и посмотрел на статую, на которую забирались и заползали ребята из детского садика.

– Он любил приводить нас сюда, когда мы были детьми. И читал нам. У меня это место всегда с ним ассоциируется.

Джейн молчала.

По-прежнему глядя на детей, Марк сказал:

– Это первый мой день рождения с тех пор, как… – Тут он встряхнулся. – Ладно, хватит этих моих грустных рефлексий. Расскажите, что вас-то сюда привело. Надеюсь, ваши мотивы более счастливые, нежели мои.

Джейн не спешила с ответом.

– Я и не знаю, почему сюда пришла. Правда, в самом деле… – Она посмотрела вниз, на книгу у себя на коленях, подняла взгляд на статую, затем перевела его на Марка. – Можно сказать, самое лучшее объяснение, которое я могу предложить, это то, что я пришла сюда сегодня для завершения некоей истории.

– Звучит не слишком весело.

Она отвернулась.

– Вы, наверное, знаете… не раз слышали про то, что преступники всегда возвращаются на место преступления?

– Да.

– А как же получилось, что вы никогда не слышали того же самого о жертвах преступлений? Никто ведь никогда не говорит об их страданиях, об их стремлении вернуться на это место…

– Ох, да, понимаю, – выдохнул Марк. – Очень жаль такое услышать. Если вы не против, я хотел бы узнать, что с вами случилось. Иной раз разговор с чужаком помогает.

– Вы, кажется, утверждали, что вы не чужой.

– Поймали! Хорошо подмечено! – Он улыбнулся. – Стало быть, вполне возможно, я наврал вам насчет своих приемчиков «склеивания» девиц.

– Со мной они все равно не сработают, уж извините.

– Ладно, хорошо. Забудьте про все это. Больше никаких глупых игр. Уверен, вы уже заметили, что я могу вас до смерти заговорить. Но я еще и хороший слушатель.

Джейн уж четыре раза приглаживала волосы, убирая несуществующие пряди за уши. Она прикусила губу.

Марк прочистил горло.

– Центральный парк большую часть времени вполне безопасен, а эта площадка имеет склонность всегда кишеть детьми и туристами. – Он немного помолчал. – Но, конечно, здесь не так уж и безопасно. Особенно если вас здесь обидели… ранили… причинили вам боль.

– Не мне, – она покачала головой и провела пальцами по обложке книги вверх, потом вниз. – Вы, случайно, не помните историю про молодую женщину, которую убили здесь, в парке, год назад?

– Здесь кого-то убили? – Он удивленно свел брови. – Здесь?

Джейн судорожно вдохнула воздух.

– Мне трудно об этом говорить.

– Ничего, не торопитесь.

– Удивительно, что вы это не помните… История получила широкую огласку, потому что ее отец был какой-то шишкой в департаменте полиции.

– Ох, да, погодите! – воскликнул Марк. – Точно, я вспомнил. Я про это слышал. Это было какое-то особенно жестокое убийство, не так ли?

Джейн кивнула.

– И этого парня так и не поймали, верно?

Она помотала головой.

– Как я понимаю, вы ее знали? – спросил Марк. – Это была ваша подруга, да? Или даже ваша сестра, не так ли?

С трудом переведя дыхание, Джейн зажмурилась. Когда она снова открыла глаза, то сумела лишь прошептать:

– Я ее любила.

– Ох! – выдохнул Марк. Потом погладил бороду. – Вы хотите сказать…

– Да, я хочу сказать то, что вы думаете, что я хочу сказать. Мы любили друг друга.

– Я не помню, как ее звали, – сказал Марк. – Мне очень жаль.

У Джейн все внутри сжалось.

– Ее звали Саманта.

– Я вам очень сочувствую, это такая потеря… – Марк сглотнул и снова оглянулся по сторонам. – Вы с нею долго были вместе?

– Мы не были вместе, – ответила Джейн. – У меня никогда не было возможности сказать ей, что я чувствовала.

Рядом появилась группа тинейджеров – сплошные размахивающие руки, болтающиеся ноги и громко выкрикиваемые ругательства. Они окружили статую, вытеснив оттуда пятилеток, которые выражали свое неудовольствие громким плачем. А когда один из этих молодых людей глотнул чего-то из фляжки, детсадовские воспитательницы собрали своих подопечных и, подталкивая, поспешно увели их прочь.

Марк забарабанил пальцами по своей сумке.

– Мне очень жаль, – снова произнес он. – Вы сказали, это произошло около года назад?

– Ровно год назад, – ответила Джейн. – В этот самый день год назад.

Марк испустил тихий свист.

– Теперь понимаю. Это у вас вроде как заупокойная молитва по вашей подруге. А я вам помешал… – Он с минуту помолчал, потом сказал: – Не могу себе представить, как это, должно быть, тяжело… я имею в виду приходить на место, где она была убита.

– Это произошло не здесь, а дальше, в глубине парка, – сказала Джейн. – В том уголке, который, как говорят в полиции, имеет скверную репутацию.

– В районе Рэмбл? – спросил он.

– Именно там, – ответила она. – Кажется, оно пользуется популярностью среди любителей наблюдать за птицами, а еще у любителей быстро снять девку. Сама я туда никогда не заходила.

– Возле Рэмбл есть такая дорожка рядом с озером, так там в последние годы было несколько нападений на людей. Это там произошло?

Она подняла обе руки:

– Не имею понятия.

Марк почесал голову.

– Вроде как необычно наглый поступок со стороны убийцы… Как он это сделал?

Джейн процитировала протокол судмедэксперта:

– Удар по голове тупым предметом. Так сказали в полиции. Они нашли там сук со следами крови.

– Тупым предметом. Чуть менее мерзкий способ сообщить, что ей размозжили голову. Мне очень– очень жаль, что с нею такое случилось, – Марк покачал головой и откинулся назад. – Я видел достаточно фильмов про копов, чтоб знать, какое это гнусное дело – убийство. Тот парень, который ее убил, это или какой-нибудь гений злодейства, или ему просто здорово повезло.

– Повезло, надо думать, – Джейн вздрогнула и выпрямилась. – Да, вы были правы. Иногда поговорить – это помогает.

– Расскажите мне о Саманте.

Их прервал раздавшийся неподалеку крик. Женщина-полицейский поднималась по ступенькам к подножию статуи и орала на выпивающих тинейджеров. Женщина, читавшая книжку в мягкой обложке, даже не вздрогнула и, кажется, ничего не заметила, когда женщина-коп прошла мимо нее.

Тинейджеры бросились прочь, прежде чем та достигла верхней ступеньки. Часть перепрыгнули через низкую стену и рванули на восток, остальные рассыпались по парку к северу от статуи.

Джейн наблюдала за происходящим.

– Эти копы вообще не в состоянии кого-либо поймать, не правда ли?

– Не думаю, что она уж очень старалась, – ответил Марк.

– Я это и хотела сказать. Они на самом деле совсем не стараются.

Вокруг восстановилось спокойствие. Женщина-полицейский неторопливо обозревала окрестности. Она медленно обошла вокруг статуи Алисы и чуть прикоснулась к полям шляпы Безумного Шляпника.

Джейн глубоко вдохнула и выдохнула.

– Я познакомилась с Самантой всего за две недели до того, как ее убили. Она работала в кафе рядом с моим офисом. Знаете, как это бывает, когда вы просто сразу же находите с кем-то общий язык и нравитесь друг другу?

– Да, знаю, – Марк улыбнулся. – Я вот сейчас именно это и чувствую… – Он вскинул руки. – Я не пытаюсь флиртовать, клянусь.

По-прежнему глядя на статую, Джейн продолжила:

– Как бы то ни было, я прямо вся загорелась, прямо вспыхнула, так мне понравилась Саманта. Ну, прямо как в любовном романе, когда героиня понимает, что ее жизнь рассыпалась на мелкие кусочки и никогда больше не станет прежней. Без того, другого человека. Я прежде никогда ничего подобного не испытывала.

– Это прекрасно!

– Мы всего несколько минут с нею поговорили, и мне показалось, что и она испытывает точно такие же чувства по отношению ко мне. Только вот она была такая изумительная, такая поразительная, что я даже испугалась. А что, если я ее неправильно поняла? Я боялась, что если заговорю, то могу все испортить.

– А что было дальше?

– Я стала чаще заходить в это кафе. Я уже поняла, что ей хочется как следует со мною поговорить, по душам – а мне хотелось того же самого. Но всякий раз, как только мы начинали такой разговор, нам мешала толпа посетителей, – Джейн приложила руку к груди. – У нее было замечательное ожерелье – такое же, как у Белого Кролика.

– А кто был ее любимым персонажем? – спросил Марк. – И еще – Саманта не имела привычки хронически опаздывать?

– О, нет! Саманта была очень аккуратна и точна, тактична и внимательна, – Джейн улыбнулась. – Она любила приходить сюда в хорошую погоду. Всегда с книгой. Думаю, это было ее самое любимое место во всем городе.

– Вам это помогает говорить о ней, не так ли?

– Это все так странно… и что вы здесь сегодня оказались… и с этой книгой… Это вроде как знак, понимаете? И вы и впрямь хорошо умеете слушать. – Джейн снова сунула пальцы в волосы, но вдруг замерла и нахмурилась. – Я еще не привыкла к этой прическе. Только сегодня утром подстриглась.

Марк положил ладонь на сиденье скамейки между ними и чуть наклонился к ней:

– Вы сделали себе эту прическу сегодня? – переспросил он. – В годовщину убийства вашей подруги? Погодите, не отвечайте, я уже понял: у Саманты была точно такая же прическа, верно?

– Откуда вы узнали?

– Просто догадался. – Марк выпрямился, по-прежнему не сводя с нее взгляда. – Прекрасно, но должен спросить: зачем?

Джейн подергала ворот свитера.

– Это помогает мне чувствовать себя ближе к ней. – Она опустила взгляд. – Я все время думаю, что если б я только была посмелее и поговорила с нею откровенно, все сложилось бы совсем иначе.

– Вам не стоит себя винить за то, что случилось.

– Это не имеет значения. Просто я именно так чувствую. – Джейн сжала зубы. – Я бы все отдала, только чтобы вернуться в прошлое и все исправить.

Марк прищурился от ветра.

– У меня есть идея, как вам помочь, – сказал он. – Хотите узнать, что я придумал?

Джейн пожала плечами, потом кивнула.

Он почесал щеку под бородой.

– Когда вы были ребенком, вы когда-нибудь сжигали записки со своими секретами?

– О чем это вы?

– Была раньше такая вроде как игра или придумка. Может, и сейчас еще есть. Что-то вроде ритуала очищения или избавления. Вам это знакомо?

– Нет, совсем нет.

– Ладно, сейчас все объясню, – Марк откинулся на спинку скамейки, вытянул ноги и скрестил лодыжки. Потом поднял руки, выставил локти в стороны, сцепил пальцы на затылке и начал рассказывать. – В летнем лагере, когда мне было пятнадцать, наши воспитатели раздавали нам листки бумаги и говорили записать на них свои страхи или то, что мы хотели бы изменить в самих себе. Никому ничего не говорить. Никому ничего не показывать. Полная тайна. А потом устраивали торжественную церемонию со всякими клятвами и заверениями, и мы по очереди швыряли записки в костер и смотрели, как они горят и превращаются в ничто. Было очень здорово, когда это проделывал кто-то другой, но вот…

Он поднял обе руки в воздух, потом опустил их обратно на голову и продолжил:

– Ну, вы уже поняли, что это такое. Выявить и определить самые ужасные свои страхи и затем – символически – уничтожить их. И это должно было убедить нас в том, что мы обладаем властью над собой. Что можем контролировать свои импульсные порывы, а не наоборот.

– И это срабатывало?

Уронив руки на колени, он наклонился вперед.

– Да, срабатывало. Наверное, именно поэтому я все так хорошо помню, даже сегодня. Это было такое восхитительное чувство освобождения! Теперь, когда я уже стал взрослым, я оглядываюсь назад и понимаю, что именно тогда по-настоящему осознал, что это такое – уметь все разделять по частям, рассортировывать по категориям. И хотя я, возможно, не могу так уж легко сжигать свои негативные порывы и поступки, я все же могу их контролировать, когда с ними сталкиваюсь. – Он чуть помолчал, потом добавил: – Может быть, вам стоит подумать о таком же символическом жесте, чтобы справиться со своим горем.

Вокруг стало совсем тихо и спокойно, как не было ни разу за все прошедшее после полудня время. Рядом играли и смеялись двое ребятишек. Старый попрошайка подошел к их родителям и был вознагражден горстью мелочи.

Джейн оглянулась по сторонам.

– Не думаю, что здесь стоит разводить костер.

Марк засмеялся.

– Не думаете? Но что-то мы все же можем сделать? Идеи есть?

– Нет.

Мимо проскочили две белки.

– А у меня есть, – сказал Марк. – Отличная идея, точно вам говорю!

– И какая же?

– Что, если вы скажете Саманте, что чувствуете? Я имею в виду, откроете ей всю душу. Это даст вам облегчение? Принесет завершение этой вашей истории? – Прежде чем она успела ответить, он продолжил: – Нас тут каким-то странным образом свело вместе, но на это была какая-то причина. Мне кажется, что это странное желает, чтобы у вас в душе воцарился мир.

– Не уверена, что это возможно.

– А что, если… – Марк наклонился ближе к ней. – Что, если вы посетите ее могилу? Там вы можете изливать душу столько времени, сколько вам нужно.

Джейн продолжала трепать воротник свитера.

– Ее кремировали.

– Ох! – Марк снова замолчал. Минуту спустя он сказал: – Тогда как насчет какого-нибудь тихого уголка в парке?

– Здесь?

– Ну, не в этом самом месте… Но она ведь погибла в парке, и это превращает его в своего рода священное, памятное место. Давайте отыщем какой-нибудь тихий уголок, холмик, милую лужайку… – Он поводил пальцем по губам. – Вы знаете, где находится Седар-Хилл, Кедровый холм? – И опять, прежде чем она успела ответить, продолжил: – Это возле Глэйд-Арч. Совсем недалеко отсюда, и как только мы устроимся там, я обещаю оставить вас в одиночестве. Пойдемте.

Он встал и предложил ей руку.

Джейн откинулась назад.

– Не думаю, что меня привлекает эта идея.

У Марка сделался грустный вид.

– Вы мне не доверяете?

– Дело не в этом.

– А в чем?

Она не ответила.

– Вы не можете вернуться в прошлое, в нужный вам момент, но я вам обещаю, что вы найдете там завершение этой истории.

Она продолжала сидеть, не двигаясь.

– Мне кажется, вы должны это сделать, – мягко сказал Марк. – Думаю, Саманта не возражала бы против такого поступка.

Он несколько мгновений смотрел на нее сверху вниз, потом двинулся вокруг статуи, к дорожке, что начиналась позади нее. Джейн оставалась неподвижной еще довольно долго, можно было бы неспешно досчитать до тридцати. А когда в конце концов встала со скамейки, то погладила книжку и прошептала: «Завершение».

Старик-нищий в пальто поднял голову, когда она проходила мимо, и сделал слабую попытку попросить милостыню, зазвенев монетами в стаканчике. Женщина ничего не сказала, не обратила на него никакого внимания.

Марк ждал ее в начале дорожки.

– Вот и хорошо. Умница!

Она остановилась и уставилась на него.

– Я могу это сделать.

Они прошли не более ста ярдов, когда она прошептала:

– Этот нищий за нами следит?

Марк обернулся.

– Вероятно, надеется, что я отслюнявлю ему еще пару баксов.

– Надо полагать, – сказала Джейн. – Вам не кажется, что он передвигается быстрее, чем прежде?

Он рассмеялся:

– Я все равно могу его обогнать.

Марк свернул влево и пересек Ист-драйв. Они сошли с пешеходной дорожки и углубились под сень деревьев.

– Куда мы идем? – спросила Джейн. – Мне казалось, что мы должны направляться к Седар-Хилл.

– Так быстрее.

Она последовала за ним и заторопилась, чтобы не отстать.

– Зачем вы так быстро идете?

– Вы же хотели оторваться от этого нищего, не так ли?

Они шли дальше по неровной местности, обходя выступающие корни деревьев, которые торчали из земли, как гигантские кулаки. Джейн дважды оступалась и едва не падала на каменистой тропинке.

– Мы уже прошли лодочную станцию, она осталась вон там, – она ткнула большим пальцем себе за левое плечо. – Вы уверены, что мы правильно идем?

– Вон туда, – сказал он, увлекая ее дальше в глубь зарослей. Земля здесь была мягкая и покрытая перемещающимися слоями красного и золотистого. Хрупкие листья кувыркались и падали, пересекая яркие пятна света там, где прорехи в листве позволяли солнечным лучам проникнуть внутрь.

– Вы уверены? – снова спросила Джейн, поддерживая тот же темп ходьбы.

Марк, не отвечая, продолжал с хрустом и шорохом пробираться дальше, топча кучи листьев.

– Осторожнее, – он указал на упавший сук у нее на пути, почти закрытый опавшими листьями.

Обойдя его, Джейн снова спросила:

– Мне кажется, мы идем не туда.

Марк обернулся.

– Вдохните этот аромат, – сказал он, поднимая лицо и шумно вдыхая. – Распад, разложение и освобождение. Нет ничего слаще.

Джейн замедлила шаг. И оглянулась по сторонам.

– Мы по-прежнему идем на запад. Не пора ли повернуть к северу?

Марк подождал, пока она его догонит. Положив руку Джейн на спину, он указал ей куда-то в глубину зарослей.

– Там есть уединенное местечко, дальше впереди. Думаю, это идеальное место для вашего ритуала.

Сопротивляясь нажиму его руки, Джейн чуть отступила назад.

– Я думала, что мы идем на какой-нибудь холм, поросший травой.

– Там слишком много народу, – сказал Марк. – А ритуал, подобный нашему, привлечет внимание. Я знаю одно тихое местечко на склоне каменистого холма позади гигантской сикоморы. Там гораздо лучше изливать душу.

Она остановилась.

– Куда вы меня ведете?

– Если вы действительно страстно хотите освободиться от прошлого, Джейн, – прошептал он ей на ухо, – тогда это ваш единственный путь.

Хотя Марк произнес это мягким, уговаривающим тоном, вперед, в заросли ее двинула его рука, подтолкнувшая ее в спину.

– Вон туда, за деревья.

– Стойте! – Она вся напряглась. – Зачем вы меня сюда привели?

Джейн посмотрела вверх, потом по сторонам, как маленькая птичка, попавшаяся в ловушку. Затем, плотно прижав к груди книгу, уставилась ему за спину и покачала головой.

– Нет, дальше я не пойду. – Ее отказ прозвучал хрипло и тихо. Она попыталась сказать это еще раз: – Пожалуйста, не надо.

– Вы лучше туда посмотрите. – И Марк указал ей вглубь плотных зарослей, туда, где виднелся каменистый выступ, торчавший из-за массивного ствола дерева. – Отсюда его уже видно. Подходящее место, вы согласны? Вроде как освященное.

Джейн снова отрицательно покачала головой.

Он ухватил ее за руку.

– Да пойдемте же, мы все проделаем вместе.

– Не заставляйте меня туда идти.

– Разве Саманта не хотела бы, чтобы вы были смелой?

Джейн хрипло вдохнула.

– Откуда вы знаете место, где погибла Саманта?

Выдернув руку из его захвата, она не стала дожидаться ответа и бросилась бегом назад, по тому пути, по которому они сюда пришли, но успела пробежать не более двадцати шагов и остановилась с испуганным воплем.

Путь ей преградил старик в потрепанном пальто.

Марк с шумом пробрался сквозь кучи листьев и встал рядом.

– Мне кажется, более уместно задать другой вопрос: откуда вы его знаете?

Старик, теперь уже чисто выбритый, держал свою бывшую бороду в руке, а в другой у него был револьвер.

– Что происходит?! – закричала Джейн. – Что это такое?!

Марк протянул руку.

– Дайте мне вашу книгу.

– Но… это все, что у меня от нее осталось, – сказала она.

– Нет, – сказал Марк. – Это все, что у нас от нее осталось. Давайте ее сюда.

Джейн расслабила пальцы на синей обложке и протянула ему книгу.

Марк снял очки, сунул их в карман, откинул обложку и прочитал вслух:

– «Лоре, – уголки его губ опустились вниз. – Пусть жизнь будет для тебя Страной чудес. С любовью, папа».

– Я не знаю, что это должно означать, – сказала Джейн. – Саманта никогда не объясняла мне, что значит эта надпись.

– Да как она могла? – спросил старик. – Она же была уже мертва, когда вы забрали у нее книгу. – Он сунул револьвер себе под пальто. – А звали ее вовсе не Саманта. Ее звали Лора.

– Кто вы? – спросила она.

Он распахнул воротник достаточно широко, чтобы стало видно ожерелье Белого Кролика.

– Я ее отец, вот я кто.

– Отец Саманты? – У нее отвалилась челюсть. – Начальник полиции?

– Отец Лоры, – поправил он. – И всего лишь инспектор.

– Он хитростью заманил меня сюда, – Джейн указала на Марка. – Это он ее убил. Кто еще мог знать место, где она погибла?

– И в самом деле, кто? – произнес старик. – Но вот чего я не понимаю, так это того, как вам удалось заманить сюда мою дочь. Сама она никогда бы сюда не забралась. Никогда.

– Это она сама последовала сюда за мной! – Джейн яростно замотала головой. – Вы должны мне верить! Я бы никогда не сделала Саманте ничего плохого! Она была для меня всем! Всем! Я всего лишь взяла у нее эту книгу; я хотела, чтоб она со мной поговорила!

– Она последовала за вами сюда? – Голос старика сорвался. – Потому что вы украли ее книгу?

Джейн продолжала мотать головой.

– Но оказалось, что это вовсе не моя Саманта! Моя Саманта никогда бы меня не оттолкнула! Она никогда не сказала бы мне тех ужасных слов!

– Она последовала за вами сюда? – повторил старик и выхватил книгу из рук Марка. – Из-за этой книги?

Он уронил голову на грудь, ухватил себя пальцами за переносицу и прикрыл ладонью глаза.

– Как вы не понимаете, это же была ошибка! – Джейн развернулась лицом к Марку: – Это он! Он ее убил!

Марк успокаивающим жестом положил руку на дрожащее плечо старика.

– Мы боялись, что никогда не найдем того, кто убил Лору. Но вы были правы, – сказал он Джейн. – Жертвы тоже возвращаются на место преступления. Особенно если это их единственный шанс поймать убийцу.

– Это вы убийца! – завизжала Джейн. – Должно быть, она рассказала вам, что чувствует по отношению ко мне! Вот так вы и узнали, что я приду сюда сегодня… – Обернувшись к старику-полицейскому, она выкрикнула: – Да неужто вы сами не видите? Он купил эту книгу, чтобы меня подставить! Это его надо арестовать!

Пока старик застегивал наручники на запястьях Джейн, Марк вытащил книгу из своей сумки. И откинул обложку. «Марку, – его голос задрожал, глаза заблестели от слез. – Всегда будь любопытен, когда жизнь разворачивает перед тобой свои чудеса. С любовью, папа». Он дождался, когда старик снова поднял взгляд.

– Эта книга хранилась у меня очень долго, не правда ли?

Челюсти полицейского были плотно сжаты.

– Да, очень долго.

Джейн с трудом сглотнула.

– Я ничего не понимаю…

– У моей сестры был такой ритуал – в свой день рождения читать эту книгу перед статуей Алисы, каждый год, – сказал Марк.

– Но… откуда же я могла это знать? Она не захотела со мною разговаривать.

– И это, вы полагаете, может оправдать ее убийство?

– Я вовсе не хотела причинять ей вред, – сказала Джейн. – Но она так рассердилась на меня… Я никак не могла заставить ее понять… А когда она попыталась убежать, я просто вышла из себя. Я хотела только остановить ее, задержать, чтобы она меня выслушала!

– Да, вы ее и впрямь задержали, в лучшем виде.

– Я бы никогда не сделала ничего дурного моей Саманте! – закричала Джейн. – Это была случайность, несчастный случай!

Старик уставился ей прямо в лицо красными глазами, обнажив зубы.

– Пошли, – сказал он.

– Но он же обещал дать мне шанс рассказать ей, что я чувствую! – Голос Джейн звучал тонко и пронзительно. Она повернулась к Марку: – Вы же обещали! И про завершение говорили!

– Ее звали Лора, – сказал полицейский. – А завершение для вас будет в суде, – он дернул ее за наручники. – А для нас завершение произошло сегодня.

Марк обхватил старика за плечи.

– Хорошо, что ты снова рядом, папа.

ДЖУЛИ ХАЙЗИ – автор многих бестселлеров по списку «Нью-Йорк таймс», она была удостоена множества премий за свои детективные романы – «Энтони», «Барри», «Дерринджер эуорд». Сейчас она работает над двумя историями о сыщике-любителе для программы «Беркли прайм мистериз»: «Тайны шефа Белого дома» и «Тайны Мэнор-Хаус». Ее любимые занятия в свободное время – путешествия вместе с мужем и прогулки на природе вместе с детьми. Проживает недалеко от Чикаго.

Ли Чайлд

Портрет одинокого едока

Джек Ричер вышел из поезда линии R на Двадцать Третьей стрит и обнаружил, что ведущая к выходу в город лестница перекрыта пластиковой полицейской лентой ограждения. Лента была полосатая, синяя с белым, и натянули ее между перилами с обеих сторон. Она колыхалась под ветром, дующим из подземки. На ней висела табличка: «Полиция. Проход закрыт». Проход Ричеру, в сущности, не требовался. Ему-то нужно было не пройти, а выйти. Но вот для выхода Джеку предстояло подняться по этой лестнице, что создавало некоторую лингвистическую сложность. И в этом контексте он вполне сочувствовал копам. У них просто не имелось других лент и табличек для ситуаций иного рода. Надписи «Полиция. Проход для выхода закрыт» в их запасах не имелось.

Поэтому Ричер развернулся и прошел половину платформы к следующей лестнице, которая также оказалась перегороженной лентой с табличкой «Полиция. Прохода нет». Синей с белым лентой, чуть трепещущей от порывов ветра, поднятого отошедшим от станции поездом. Странно. Джек был готов поверить, что первая лестница могла стать местом, представляющим какую-то опасность, одну-единственную: возможно, на нее свалился кусок бетонного перекрытия, или кто-то разбил себе нос, споткнувшись о разбитую ступеньку, или произошло что-то еще, опасное для жизни и чреватое телесными повреждениями. Но не на обеих же лестницах! И тем более одновременно! Какие еще возможны варианты? Может быть, проблемы возникли на тротуаре наверху? Проблемы, протянувшиеся на целый квартал. Может, дорожно-транспортное происшествие. Или автобус сломался. Или самоубийство – прыжок из окна верхнего этажа. Или стрельба из проезжавшей машины. Или бомба. Может, тротуар стал скользким от крови и завален трупами. Или деталями автомобиля. Или и тем, и другим.

Ричер повернулся и посмотрел на противоположную платформу по ту сторону пути. Выход располагался прямо напротив, и тоже был перекрыт лентой. И следующий, и тот, что за ним. Все выходы были перекрыты. Белой с синим лентой. «Полиция. Проход закрыт». И выход тоже. В этом-то и заключалась проблема. Бродвейская Локальная линия была очень подходящей линией, а остановка «Двадцать Третья стрит» являла собой отличный экземпляр этого типа станций. Ричер не раз спал в гораздо более гнусных местах, но сейчас у него были неотложные дела и совсем мало времени, чтобы с ними разобраться.

Он прошел обратно к первой лестнице и поднырнул под ленту.

По ступенькам он поднимался очень осторожно, вертя шеей и глядя вперед и вверх, особенно вверх, но не видел ничего необычного. Никаких упавших обломков бетона, никаких торчащих наружу прутьев арматуры, никаких разбитых ступенек, никаких ручейков крови, никаких разбросанных кусков тела на плитках пола.

Ничего.

Ричер остановился на ступеньках, когда его нос оказался на уровне тротуара Двадцать Третьей стрит, и осмотрел окрестности справа и слева.

Ничего.

Он поднялся еще на одну ступеньку и развернулся и посмотрел на ту сторону Бродвея, на горбатые силуэты высоких зданий и на Флэтайрон-билдинг позади них. Куда он направлялся? Джек посмотрел налево и направо. И ничего не увидел.

Даже больше, чем ничего.

Ни одной машины. Ни одного такси. Никаких автобусов, никаких грузовиков, никаких микроавтобусов, поспешно мчащихся по своим делам, сверкая торопливо намалеванными на их задних дверях названиями фирм. Никаких мотоциклов, никаких мотороллеров «Веспа», выкрашенных в обычные для них пастельные тона. Никаких разносчиков из ресторанов, едущих на велосипедах, никаких курьеров. Никаких молодых людей на скейтбордах или роликовых коньках.

Никаких пешеходов.

А ведь стояло лето, время приближалось к одиннадцати вечера, и было еще совсем тепло. Перекресток Пятой авеню и Бродвея располагался прямо перед ним. Впереди виднелся район Челси, позади находился Грамерси, слева была Юнион-сквер, а справа возвышался Эмпайр-стейт-билдинг, нависая над окрестностями подобно несокрушимому монолиту, каковым он и являлся. Здесь сейчас должны были толпиться сотни людей. Или даже тысячи. Или десятки тысяч. Парни в кедах и футболках с короткими рукавами, девушки в коротких летних платьях; одни должны были куда-то медленно брести, другие торопливо пробегать, направляясь в клубы, которые вот-вот распахнут свои двери, или в бары, где им готовы подать водку какой-нибудь новой марки, или на последний, полуночный сеанс в кино.

Здесь сейчас должна была кишеть огромная толпа народу. Здесь сейчас должен был звучать смех и громкие разговоры, стук и шарканье подошв по тротуару, выкрики и вопли, какие довольная и радостная толпа издает обычно в одиннадцать часов в теплый летний вечер, а еще сирены и гудки автомобилей, и шорох шин, и рев моторов.

Но ничего этого не было.

Ричер спустился по ступенькам обратно и снова поднырнул под полицейское ограждение. Он прошел под землей к северу, к месту, где предпринял вторую попытку выбраться на поверхность, и на этот раз перешагнул через ленту, поскольку она здорово провисла. По ступенькам Джек поднимался так же осторожно, но быстрее, и вышел наружу прямо на углу напротив Мэдисон-сквер-парк, огороженного черной железной решеткой и битком набитого темными деревьями. Но ворота были все еще открыты. Правда, в них никто не входил и через них никто не выходил. И вообще вокруг не было ни души. Ни единой.

Ричер вышел на тротуар и остановился рядом с ограждением вокруг спуска в подземку. Позади большого квартала, тянущегося к западу, он рассмотрел мигающие огни проблесковых маячков полиции. Сбоку был припаркован патрульный автомобиль полиции, он стоял боком, перегораживая улицу. И заграждение. «Проход закрыт». Ричер повернулся и поглядел на восток. То же самое. Сине-красные огни всю дорогу до самой Парк-авеню. «Проход закрыт». Двадцать Третья стрит была перекрыта. Заблокирована. Равно как и множество других поперечных улиц, в этом нет сомнений, а также Бродвей, Пятая авеню и Мэдисон-авеню – видимо, в районе Тридцатой стрит.

И никого вокруг.

Ричер снова посмотрел на Флэтайрон-билдинг[7]. Узкое, треугольное в плане здание, острым углом выступающее вперед. Напоминает острый клин или скромный кусочек торта. Но Ричеру этот угол представлялся носом огромного корабля. Словно это был огромный океанский лайнер, медленно плывущий навстречу. Не слишком оригинальная мысль. Джек знал многих людей, которые думали точно так же. Даже при наличии на первом этаже застекленной оранжереи, очень похожей на паровозный скотоотбрасыватель (которая, как считали многие, только портила этот эффект, но, по его мнению, наоборот, его лишь усиливала), поскольку оранжерея выглядела как выступающий вперед подводный бульбообразный выступ какого-нибудь незагруженного супертанкера.

И тут он заметил человека. За двойным стеклом окна похожей на скотоотбрасыватель оранжереи. Женщину. Она стояла на тротуаре Пятой авеню и смотрела куда-то на север. На ней были темные брюки и темная рубашка с короткими рукавами. И она что-то держала в правой руке. Может, мобильник. А может, пистолет «глок-19».

Ричер оттолкнулся от ограждения и пересек улицу. На красный сигнал светофора, вообще-то, но движения-то на улице не было. Это напоминало проход через город-призрак. Словно он – последний живой человек на земле. Если не считать ту женщину на Пятой авеню. К которой он приближался. Ричер нацелился на некую точку в этом скотоотбрасывателе. Его каблуки в тишине громко стучали. Скотоотбрасыватель представлял собой треугольную в плане железную раму, этакую миниатюрную копию самого здания, к которому он был приделан. И напоминал маленькую лодочку, пытавшуюся удрать от преследующего ее лайнера. Рама была выкрашена в зеленый цвет и походила на мох, и на ней там и здесь виднелись причудливые завитушки и узоры, как на имбирном прянике. Все, что не являлось металлом, было стеклом – огромные стеклянные панели, длинные, как автомобиль, и высокие, больше роста человека, выше головы и до колен.

Женщина заметила его приближение.

Она повернулась в его сторону, но отступила назад, словно подзывая к себе. Ричер понял ее намерение. Она хотела, чтобы он сдвинулся южнее, в тень. Он обошел выступающий угол скотоотбрасывателя.

В руке у нее был телефон, не пистолет.

И она спросила:

– Кто вы такой?

И Ричер ответил вопросом на вопрос:

– А кто спрашивает?

Женщина повернулась спиной к нему и выпрямилась – все одним гибким движением, как будто это был финт в баскетболе, но этого хватило, чтобы он успел увидеть желтые буквы ФБР на спине ее рубашки.

– Отвечайте на мой вопрос, – сказала она.

– Просто прохожий.

– И что вы здесь делаете?

– Смотрю на этот дом.

– На Флэтайрон?

– Нет, на эту его часть, что на фасаде. Стеклянную.

– Зачем?

– Я что, слишком много времени проспал? – осведомился Ричер.

– Это что должно означать? – спросила женщина.

– Может, какой-нибудь спятивший старый полковник произвел государственный переворот? И мы теперь живем в полицейском государстве? Видимо, я все это проспал и пропустил.

– Я федеральный агент. И имею право выяснить ваше имя и потребовать документы.

– Меня зовут Джек Ричер. Среднего имени не имеется. У меня есть паспорт – лежит в кармане. Хотите, достану?

– Очень медленно.

Так он это и проделал, очень медленно. Ногти у Джека были коротко обстрижены, как у вора-карманника, и он кончиками пальцев вытащил тоненькую синюю книжицу и выставил ее перед собой, достаточно далеко от тела, и подержал так достаточно долго, чтобы она разглядела, что это такое, а потом передал ей. Женщина раскрыла паспорт.

– Почему вы родились в Берлине? – спросила она.

– Я никак не мог контролировать передвижения своей мамаши, – ответил он. – Я в то время был всего лишь зародышем.

– А почему она оказалась в Берлине?

– Потому что там находился мой отец. Мы представляли собой семейство морских пехотинцев. Мать говорила, что я чуть не родился на борту самолета.

– Вы тоже из морской пехоты?

– В данный момент я безработный.

– А перед этим чем занимались?

– Был безработным. В течение многих предыдущих моментов.

– А перед этим что было?

– Армия.

– Какой род войск?

– Военная полиция.

Она отдала ему назад его паспорт и спросила:

– Чин?

– Какое это имеет значение? – ответил Ричер.

– Я имею право знать. – Она посмотрела ему за спину.

– Я был уволен в чине майора.

– Это хорошо или плохо?

– По большей части, плохо. Если б я отличился, будучи майором, меня бы оставили в армии.

Она ничего на это не сказала.

– А как насчет вас? – спросил Джек.

– А что насчет меня?

– Какой у вас чин?

– Специальный агент. Старший агент, глава группы.

– Вы и нынче вечером возглавляете эту группу?

– Да.

– Потрясающе.

– Вы откуда вышли? – спросила она.

– Из подземки, – сказал Ричер.

– Разве там не было ленты ограждения?

– Что-то не помню.

– Вы пролезли через нее.

– Сверьтесь с Первой поправкой[8]. Я совершенно уверен, что имею право ходить там, где хочу. Именно это сделало Америку великой страной, не правда ли?

– Вы здесь мешаете.

– Чему?

Женщина по-прежнему смотрела куда-то ему за спину.

– Не могу вам сказать, – ответила она.

– Тогда нужно было сообщить машинисту, чтобы он здесь не останавливался. Одной ленты недостаточно.

– У меня не было на это времени.

– Это почему же?

– Не могу вам сказать.

Ричер ничего на это не сказал.

А женщина вдруг спросила:

– А что именно вас интересует в этой стеклянной части здания?

– Я вот подумываю, не предложить ли мне им свои услуги в качестве мойщика окон? Это могло бы помочь мне снова встать на ноги.

– Ложь федеральному агенту – это уголовное преступление.

– В эти окна каждый день смотрят миллионы людей. А им вы этот вопрос задавали?

– Я спрашиваю вас.

– Мне кажется, Эдвард Хоппер[9] именно здесь писал своих «Ночных ястребов».

– А это что такое?

– Картина. Весьма известная. На ней изображено, как будто поздно ночью смотришь сквозь окна в чью-то столовую и видишь там одиноких ужинающих людей.

– Никогда не слышала, чтобы ужинающих людей называли «ночными ястребами». Во всяком случае, не здесь.

– «Ночные ястребы» в данном случае – это люди, ночные воры. А ужинавшего человека звали Филлис.

– Никогда не слыхала, чтобы ужинающего человека вообще как-то звали.

– Не думаю, что там вообще кто-то был.

– Вы сами только что сказали, что был.

– Я думаю, что Хоппер увидел это место и вообразил себе ужинающего человека. Или, по крайней мере, закусывающего у стойки в ланч-баре. Вид точно такой же. Если смотреть с этого места, где мы с вами стоим.

– Кажется, я знаю эту картину. На ней три человека, верно?

– Плюс еще один за стойкой. Он вроде как нагнулся, возится с чем-то в раковине. А позади него два кофейных автомата.

– На переднем плане супружеская пара, они сидят рядом, но не касаются друг друга, а дальше одинокий парень, сидит сам по себе. Спиной к нам. В шляпе.

– Все мужчины носят шляпы. У женщины рыжие волосы. Она выглядит грустной. Жуткое одиночество там изображено, такое жуткое, какое я когда-либо видел.

Ричер посмотрел сквозь настоящее стекло. Было нетрудно представить себе сияющий внутри яркий свет флуоресцентных ламп, от которого люди кажутся пришпиленными к своим местам, как слепящими лучами прожектора, выставляющими их самым безжалостным образом на обозрение любого, стоящего на темной улице снаружи. Разве что сейчас темные улицы вокруг пусты, так что их никто не мог видеть.

И на картине, и в реальной жизни тоже.

– Во что это я вляпался? – спросил он.

– Вам следует стоять тихо и смирно там, где вы стоите, и не двигаться, пока я не скажу, что можно.

– Или что?

– Или вы отправитесь в тюрьму за вмешательство в операцию сил национальной безопасности.

– Или вас выгонят со службы за продолжение этой операции после того, как в ее проведение внезапно вмешается некий штатский.

– Операция проводится не здесь, а в парке.

Женщина бросила взгляд по диагонали через перекресток, на котором встречались три крупные уличные магистрали, и на массу деревьев позади него.

– Так во что я вляпался? – снова спросил Ричер.

– Не могу вам это сказать, – ответила она.

– Думаю, я сталкивался кое с чем и похуже.

– Военная полиция, да?

– То же, что и ФБР, но с более куцым бюджетом.

– Мы нацелились на одного человека. Он сидит на скамейке в полном одиночестве. Ждет кого-то, а тот никак не приходит.

– И кто он такой?

– Один негодяй.

– Из вашей конюшни?

Она кивнула:

– Да, один из нас.

– Он вооружен?

– Он никогда не носит оружия.

– А почему его связник не приходит?

– Он погиб час назад в ДТП. Водитель не остановился. Его номер никто не заметил.

– Хорошенький сюрприз!

– Как оказалось, это был русский. Госдепартамент должен уведомить их консульство. Как оказалось, этот парень там и работал. Случайное совпадение.

– Ваш человек общался с русскими? Разве кто-то еще рискует с ними встречаться?

– Все больше и больше людей. И это с течением времени становится все более серьезной проблемой. Некоторые говорят, что мы вернулись обратно в восьмидесятые годы. Но они ошибаются. Мы возвращаемся обратно в тридцатые.

– Стало быть, этот ваш парень не заработает титул лучшего работника месяца.

Женщина не ответила.

– И где вы намерены его прихватить? – спросил он.

Она чуть помедлила с ответом. Потом сказала:

– Это все конфиденциальная информация.

– Все это? Все что? Он же не может направиться сразу во все стороны.

Она не ответила.

Немного помолчав, Ричер спросил:

– Думаете, он направится туда, куда вам нужно?

Она не ответила.

– Так да или нет?

– Нет, – сказала она.

– Это из-за высоких чинов?

– Как обычно.

– Вы замужем?

– А какое это имеет отношение к вам?

– Так да или нет?

– Я вот здесь зависла.

– Значит, вы та самая, что на картине, с рыжими волосами.

– И что из этого?

– А я – тот парень в шляпе, что сидит спиной к нам, в полном одиночестве.

– И что это должно означать?

– Это означает, что я сейчас пойду дальше. Гулять. Как и следует в соответствии с Первой поправкой. Это означает, что вы останетесь здесь. Как следует умненькой и хорошо понимающей тактику агентессе.

Он повернулся и пошел прочь, прежде чем она успела возразить. Обогнул выступ скотоотбрасывателя и направился по диагонали через центр этого сложного перекрестка, двигаясь быстро и не сбиваясь с темпа у бордюрных камней и линий дорожной разметки, игнорируя запрещающие знаки «Проход запрещен», вообще не замедляя ход, и в итоге прошел прямо в парк через юго-западные ворота. Впереди виднелся пересохший фонтан и закрытый ларек, где продавали бургеры. Влево, заворачивая, уходила главная центральная дорожка, явно следуя какой-то придуманной дизайнером схеме, характерной большими овалами, напоминающими беговую дорожку стадиона.

В парке слабо светились причудливые фонари на столбах, а сияние Таймс-сквер отталкивало вверх облака, как горящая магниевая осветительная ракета. Ричер отлично видел все вокруг, но единственное, что он разглядел, это пустые скамейки – по крайней мере, в самом начале изгиба дорожки. По мере продвижения дальше можно было увидеть и другие скамейки, но они тоже стояли пустые по всей длине дорожки до самого дальнего конца овала, где высился еще один пересохший фонтан и виднелась детская игровая площадка. За ними продолжалась дорожка, описывавшая очередной овальный изгиб и направлявшаяся обратно к исходной точке. Там тоже стояли скамейки.

И одна из них была занята.

Крупным мужчиной плотного сложения, с красным лицом, лет пятидесяти на вид, в темном костюме. С пухлым лицом и редеющими волосами. Человеком, который выглядел так, словно его жизнь прошла мимо.

Ричер остановился рядом, и мужчина поднял голову, но потом отвернулся, но Ричер все равно уселся рядом с ним. И сказал:

– Этот Борис, или Владимир, или как там еще его зовут, не придет. Вас раскрыли. Им известно, что вы не вооружены, но они пустились во все тяжкие и очистили от людей примерно двадцать кварталов вокруг. И это означает, что они будут в вас стрелять. Вас вот-вот расстреляют. Но не начнут, пока я здесь. Свидетели им не нужны. И еще: так случилось, что спецагент, командующая операцией, совсем не рада этой перспективе. Но на нее давят сверху.

– И что? – спросил мужчина.

– А то, что это будет мое доброе дело на сегодняшний день. Если вы хотите ей сдаться, я провожу вас к ней. Весь путь до самого конца. Вы можете рассказать ей, что вам известно, и сможете потом до конца жизни иметь в тюрьме по три плотные кормежки в день.

Мужчина ничего не ответил.

– Конечно, вы, вероятно, не захотите отправиться в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Может быть, вам стыдно. Может быть, самоубийство с помощью копа для вас лучше. Кто я такой, чтобы судить об этом? Стало быть, моим самым добрым делом на сегодняшний день будет просто уйти, если вы хотите, чтоб я ушел. Выбор за вами.

– Тогда уходите, – сказал мужчина.

– Вы уверены?

– Я уже не могу на это смотреть.

– Зачем вы это сделали?

– Чтобы стать хоть кем-то.

– Что вы могли бы сообщить этой спецагентессе?

– Ничего особо важного. Их главный приоритет – определить степень нанесенного ущерба. Но они уже знают, к чему именно я имел доступ, так что им уже известно, что я мог передать противнику.

– И вам нечего к этому добавить, ничего стоящего не осталось?

– Ничего. Я ничего больше не знаю. Мои связные вовсе не глупцы. Они знают, что может случиться.

– О’кей, – сказал Ричер. – Я ухожу.

Когда он уходил из парка через северо-восточные ворота, то слышал бормотание в кустах радиопереговоров, сообщавших о его уходе. Потом добрался до пустого квартала на Мэдисон-авеню, где подождал, прислонившись к сложенному из песчаника основанию огромного здания. Четыре минуты спустя услышал приглушенные звуки выстрелов – было израсходовано одиннадцать или двенадцать патронов, целый залп, сопровождавшийся тупыми ударами, словно по столу хлопали телефонной книгой. А потом он уже ничего больше не слышал.

Ричер оттолкнулся от стены и пошел по Мэдисон-авеню в северном направлении, представляя, как сидит у стойки в ланч-баре, в шляпе, прижав к бокам локти, и лелеет в душе новую тайну жизни, которая и без того полна старых тайн.

ЛИ ЧАЙЛД был уволен с работы и сидел на пособии по безработице, когда ему в голову пришла сногсшибательная идея написать роман-бестселлер и спасти свою семью от нищеты. Роман «Поле смерти» имел мгновенный успех и положил начало серии книг, продажи которых постоянно росли и прибавляли ему популярности с выходом каждой новой книги. Герой его серии, Джек Ричер, несмотря на то что это полностью выдуманный персонаж, получился вполне добросердечным малым, что оставляет Ли массу времени, чтобы читать, слушать музыку, болеть за команду «Нью-Йорк янкиз» и английский футбольный клуб «Астон Вилла». Зайдите на сайт LeeChild.com, и вы получите полную информацию о его романах и рассказах, фильме «Джек Ричер» и о многом другом. Или зайдите на Facebook.com/LeeChildOfficial или в Twitter.com/LeeChildReacher или на YouTube.com/leechildjackreacher.

Нэнси Пикард

Три словечка

Присцилла истерически рассмеялась, когда врач заявил, что жить ей осталось всего несколько недель.

Даже когда она увидела шокированное выражение на его красивом лице, то просто отмахнулась, как бы отбрасывая его озабоченность, и продолжала громко хохотать, прямо как четырехлетний малыш, которому только что поведали самую сногсшибательную историю, какую он только слышал в своей коротенькой жизни. А поскольку она работала воспитательницей в дошкольном учреждении, то отлично знала массу таких вот сногсшибательных историй, особенно про всяких стучащих в дверь пришельцев, да и четырехлетних малышей тоже.

Тук-тук! Кто там?

Это не я!

Да, несомненно, у нее был редко встречающийся случай смертельно опасного и быстро приводящего к смерти рака.

Именно так, несомненно! Вот такая замечательная выдалась у нее неделя. Месяц. Год. «Смерть может только улучшить мою жизнь», – подумала она и снова дико захохотала.

Когда Присцилла наконец разделалась с изначальным приступом истерики и заплакала уже совсем другими слезами, доктор протянул ей коробку с бумажными салфетками и большой блокнот. Она схватила то и другое и держала блокнот в руке, пока сморкалась.

– А это для чего?

– Некоторые мои пациенты составляют список того, что им непременно нужно успеть сделать напоследок.

– Ох, боже мой! – сказала она, закатывая глаза. Потом уставилась на него. – Вы что, держите у себя в столе пачку таких блокнотов? Вот глупость-то! Значит, это списочек того, что следует проделать в последние минуты жизни, да? Купить бананов, но не слишком зрелых. Забрать вещи из химчистки, только вот зачем? И забыть про очень большие пачки стирального порошка.

Она смеялась и рыдала одновременно.

– Нельзя мне умирать, Сэм! – Присцилла уже долгое время была его пациенткой; он принимал ее регулярно – обычные периодические осмотры и внезапные заболевания. Он всегда звал ее по имени, да и она давно уже дала ясно понять, что тоже будет обращаться к нему так же. – Я ведь даже ни с каким похоронным бюро не успела договориться, даже в предварительном порядке!

Сэм не засмеялся.

– Еще не поздно, – заметил он.

– Только в этом уже не будет ничего предварительного, не так ли?

– Не будет, – подтвердил врач еще более мягким тоном.

– Странно, верно?

– Нет.

– Нет, странно! И в итоге у меня в этом списке будет всего один пункт.

– Какой?

– Прожить подольше.

У Сэма был такой вид, словно он сейчас заплачет.

– Извините, – сказала Присцилла – ей стало стыдно. Обычно ее юмор был более мягким; приближающаяся неизбежная смерть сделала ее более колючей. – Вы-то ни в чем не виноваты.

– Никто не виноват, – сказал он, качая головой и вытаскивая платок, чтобы вытереть глаза.

Никто не виноват? В этом она не была так уж уверена.

Как насчет загрязненного воздуха, которым она дышит, как насчет всей этой химии в питьевой воде? И как насчет стрессов? Разве все это не убивает? Ну, видимо, да, хотя она, вероятно, не сможет доказать это своему вечно ввергающему ее в стрессы начальнику, своим вечно действующим ей на нервы родителям, своей вечно давящей ей на психику сестрице, своему вечно раздражающему ее бойфренду, вызывающим сплошные стрессы родителям ее подопечных в детском садике «ДэйГлоу» с этими вечно орущими и замученными стрессами детишками, вызывающей стрессы бабе с вызывающей стрессы собакой из соседней квартиры, этому вызывающему сплошные стрессы развозчику ее любимых хот-догов, не говоря уж обо всех этих пешеходах, что вечно налетают на нее на улицах, или о такси, что вечно сигналят ей на перекрестках.

И еще докторам, которые сообщили ей, что она скоро умрет.

– Если лекарства перестанут вам помогать… или хирургическое вмешательство, или радиотерапия… чем вы намерены занять то время, что у вас осталось?

– Мне всего двадцать шесть, – прошептала Присцилла. Все запасы смеха у нее уже закончились.

– Я знаю. – Глаза Сэма снова наполнились слезами, но он сумел выдавить из себя ободряющую улыбку. – Значит, в вашем последнем списке будет гораздо больше веселых и забавных пунктов, чем в том, что составила одна моя пациентка, которой уже стукнуло сто лет.

– Стукнуло сто лет? – завистливо переспросила она. – Хотела бы и я…

– Ничего в этом хорошего нет. Для нее самым большим удовольствием было пить клюквенный сок, на который у нее была аллергия. Придумайте и себе что-нибудь в этом роде, Присс! Придумайте что-то получше, чем клюквенный сок. И не отступайте. Кто может знать? Может быть, полученное удовольствие вас вылечит.

Он и сам в это не верил.

Да и она тоже.

Но в качестве способа убить время в последующие две недели, прежде чем время убьет ее, это было все-таки лучше, чем застрелиться. Именно это она и сказала Сэму, отчего тот состроил недовольную гримасу.

– Можно я воспользуюсь вашей ручкой?

Он протянул ей ручку и стал смотреть, как Присцилла пишет три словечка в верхней части страницы блокнота. Она с силой нажимала на ручку и писала печатными буквами, проводя каждую линию по нескольку раз, так что даже с противоположной стороны стола он мог видеть толстые черные буквы.

Присцилла перевернула блокнот, чтобы он мог их прочитать.

ГОВОРИТЬ ТОЛЬКО ПРАВДУ

Сэм удивленно поднял брови.

– Я ожидал чего-то большего из серии «покататься на русских горках» или «слетать в Париж». – Он ткнул пальцем в блокнот. – А это может и навредить.

– А может и пользу принести, – возразила Присцилла.

Когда она выходила из его кабинета, Сэм велел ей проверяться у него каждый день.

– Чтобы знать, как действуют болеутоляющие? Или чтобы знать, когда мне нужно будет отправляться в хоспис?

– Да, – ответил он и обнял ее.

Она на секунду прильнула к его белому халату.

– Спасибо за то, что сказали мне правду, – прошептала она и с храбрым видом вышла.

Присцилла являлась к нему на прием в течение трех следующих дней. А на четвертое утро заплаканная секретарша доктора Сэмюэла Уотерфорда принесла ему газету, заметка в которой объяснила ему, почему не следует ждать в этот день ее нового визита.

* * *

В предыдущую ночь Присцилла Уиндзор была убита ударом ножа, когда в прохладных сумерках шла – бегать она уже не могла – по Риверсайд-драйв. Деревья багряника расцветут на следующее утро, распустят свои розово-лиловые цветы, но она их уже не увидит. Присцилла надеялась прожить достаточно долго, чтобы дождаться весны, но все же боялась ее увидеть, опасаясь, что это наполнит ее невыносимым страстным желанием пожить еще, подольше. В ночь, когда ее убили, бутоны были еще плотно свернуты и походили на маленькие боксерские перчатки, словно не хотели наносить ей удары и причинять горько-сладкую боль при виде их раскрывающихся лепестков.

Свидетели видели, как она пошатнулась возле газона для выгула собак, видели человека в спортивном костюме с натянутым на голову капюшоном, видели, как он наклонился над нею, пытаясь поднять, видели, как они на секунду прильнули друг к другу, видели, как он помог ей выпрямиться, видели, как он прислонил ее к дереву, видели, как он потрепал ее по плечу, видели, как он продолжил свою пробежку. И подумали: «Ах, какой хороший малый!» И улыбнулись в ничем не примечательную спину, а он побежал быстрее, чем прежде. Когда он свернул за угол, они наконец вновь посмотрели на женщину, которой он столь дружелюбно помог.

И увидели, что она закачалась, а потом сползла по стволу дерева и больше уже не поднялась.

– Ох, боже мой! – воскликнула одна женщина, дернув за поводок и подтягивая к себе свою собаку.

Другие бросились осматривать упавшую женщину; все были в шоке, когда увидели кровь, испытали ужас, рассмотрев нож, потом пришли в замешательство и никак не могли решить, кто из них должен звонить по телефону 911. Аппер-Уэст-Сайд – это район Нью-Йорка, известный добрососедскими отношениями своих жителей, и хотя они не были лично знакомы с этой молодой женщиной, но отлично понимали, что хотят ей помочь.

– Вы уверены, что это был мужчина? – спросил один из них, когда они стали сравнивать свои впечатления от того, что успели заметить. – Я вообще-то подумал, что это женщина.

– Но мы все согласились с тем, что он был белый. Или это все же была она?

Однако и в этом пункте они так и не пришли к согласию. И даже по поводу роста – высокий он был или средний, плотного телосложения или худого – и разошлись во мнениях даже в том, подошел ли преступник к женщине, когда она уже упала, или же в действительности сам стал причиной этого падения. Свитер с капюшоном, как оказалось, был черный, серый, красный или темно-синий. Свидетелей было пятнадцать, и копы потом шутили, что можно было подумать, будто все они смотрели в разные стороны на пятнадцать разных женщин, которых убили пятнадцать разных преступников. Один из свидетелей клялся, что преступников, которые остановились, чтобы ей «помочь», могло быть двое.

Преступление имело все признаки случайного убийства случайным психом. Так говорили все. Просто жертва оказалась не в том месте и не в то время. И эта самая случайность – в публичном месте, перед глазами многих людей и в прекрасный вечер – именно это особенно пугало. Говоря по правде, все они чувствовали бы себя в гораздо большей безопасности, если б убийца с заранее обдуманным преступным умыслом вознамерился убить именно эту конкретную женщину, а вовсе не просто случайно встреченную прохожую, которую нетрудно было пырнуть ножом.

* * *

Сэм Уотерфорд редко бывал на похоронах своих пациентов и сейчас нервничал, отправляясь на эту церемонию. На одной такой церемонии много лет назад он подвергся нападкам семейства умершего; они орали и визжали, и он не желал, чтобы такое повторилось снова. Это семейство на следующий день подало на него в суд, обвинив в преступной небрежности при лечении. Дело они проиграли, потому что он не допустил никаких ошибок. Но с тех пор Сэм не желал напоминать другим пораженным горем семействам о своих неудачах или о том, что они таковыми считали.

Церковь на Уэст-Энд-авеню была забита народом, что отражало высокий социальный статус родителей Присциллы, которые возглавляли известную брокерскую компанию (ее отец) и еще более известный благотворительный фонд (ее мать). Врач на секунду задержался в задней части храма, потом прошел вперед по центральному проходу, проскользнул между двумя парами и пробрался на скамейку недалеко от алтаря. Когда он посмотрел направо, то не опознал стильно одетую пару, что дала ему пройти. Но глянув налево, увидел, что оказался лицом к лицу с очень загорелой пожилой женщиной, которая уже ему улыбалась.

– Доктор Уотерфорд! – сказала она. – Вы меня в одетом состоянии узнаете?

– Миссис Дарнелл, – сказал он, улыбаясь так, словно не слышал эту шуточку миллион раз. Ее имя было Банни, но он никогда им не пользовался, обращаясь к ней. – Как поживаете?

– Думаю, вы узнаете это, когда я явлюсь к вам на следующий медосмотр.

Он снова улыбнулся. Миссис Дарнелл была богата и выглядела роскошно, как дорогой шоколадный торт, но худа, как человек, никогда тортов не евший, и именно поэтому великолепно смотрелась в своем черном костюме от Шанель, превосходном одеянии для похорон.

– Бедняжка, – пробормотала она, имея в виду, надо полагать, умершую, а не его самого.

Тут зазвучал орган и началась заупокойная служба.

Все время службы Сэм провел, глядя на семейство Присциллы и ощущая смутное беспокойство.

С того места, где он сидел, врач ясно видел их в профиль. Было нетрудно выделить среди толпы ее элегантную мамашу и дородного папашу, мужчину средних лет, младшую сестру, которая смотрелась как более жесткая и неприятная копия Присциллы.

Примечательные люди, подумал он.

Из заполнившей церковь толпы доносились приглушенные рыдания, вокруг царило напряженное ощущение трагедии, все сидели строго прямо и с сухими глазами. Миссис Уиндзор не касалась рукой мистера Уиндзора, не обнимала его. Мать ни разу не посмотрела на дочь. Ни один из них не вытер ни слезинки. Было затруднительно представить себе человека, который плохо относился к Присс, однако сейчас впечатление создавалось такое, что либо ее семейство захвачено вихрем печальных эмоций, либо же они ненавидели дочь и сестру, которую только что потеряли. Сэм не раз видел такое и раньше – в больницах, при смерти пациентов, которых родственники точно не любили.

В конце службы миссис Дарнелл сказала, не слишком тихо:

– Ну вот! Разве это не самые странные похороны, на которых вам приходилось бывать?

Сидевшая впереди них женщина обернулась.

– Самые что ни на есть странные, – подтвердила она.

Сэм, крайне удивленный, вопросительно посмотрел на свою пациентку.

– Что? Разве вы ничего не заметили? Они о ней почти ничего не сказали! Даже имя ее едва упомянули! Такая прелестная девушка, такая щедрая и великодушная… А они и словом об этом не обмолвились! Ничего не вспомнили из ее детства, ни слова о ее образовании – а она ведь училась в прекрасных школах, можете мне поверить. Знаю-знаю, очень многие похороны нынче оборачиваются сущим кошмаром, тонут в жутком море сентиментальностей, но вот эти уж слишком сухие и бесчувственные. Да, конечно, я понимаю, есть некоторая сдержанность, однако здесь все выглядело так, словно им совершенно наплевать на смерть собственного ребенка! Когда вы в последний раз были на таких похоронах, где человек пятнадцать всяких там двоюродных и троюродных родственников не вставали бы один за другим и не произносили бы речи о том, какими близкими друзьями они были с покойным или покойной, не рассказывали бы всяких семейных историй, – и чтобы никто при этом не всплакнул?!

Она была права, Сэм это отлично сознавал. Сам он настолько погрузился в теоретические размышления по поводу семейства Уиндзоров, что едва заметил, что заупокойная служба, в сущности, состояла из одних лишь гимнов, чтения отрывков из Священного Писания, молитв и проповеди, быстренько произнесенной священником, который, кажется, даже не был знаком с Присциллой. Эту странность тут же объяснила миссис Дарнелл, сообщив:

– Это ведь, знаете, даже не их церковь! Может, в свою они просто не смогли попасть, но могу поклясться, что эта церковь получит теперь роскошные пожертвования на приобретение полного набора одежд для их хора. Или еще на что-то… Однако какая же это безликая служба! Знаете, даже в моей церкви людям дозволяется подходить к гробу и говорить всякие возвышенные и льстивые речи в адрес усопшего, а это ведь епископальная, англиканская церковь!

Они уже поднимались со скамьи вместе со всеми остальными, когда раздался громкий мужской голос:

– Подождите! Подождите! Я хочу сказать о ней несколько слов!

Все замерли на месте и уставились друг на друга.

– У-ух! – высказалась миссис Дарнелл. Вид у нее был злобно-торжествующий и очень довольный.

– Она была настоящим ангелом! – заявил этот мужчина. – Почему никто тут ни словом не упомянул, каким она была ангелом?! Сядьте! Сядьте! Дайте мне рассказать, как она помогла мне, что она для меня сделала!

– Пакистанец, как вы думаете? – прошептала миссис Дарнелл.

Люди сели обратно на скамейки, несколько озабоченные и недовольные, бросая взгляды в сторону семьи покойной, сидевшей в первом ряду. Сэм заметил, как сестра Присциллы обернулась, чтобы рассмотреть выступавшего человека, но быстро повернулась обратно, как будто мать, сидевшая рядом, рывком вернула на место. Левое плечо отца сильно дернулось, но это было все. И все они, все трое, снова застыли, как статуи.

– Она всегда покупала у меня хот-доги – по крайней мере, пару раз в неделю, – и так было весь последний год, – заявил этот мужчина таким голосом, который, казалось, достигал самых дальних уголков помещения церкви. – Она говорила, что у меня самые лучшие хот-доги во всем городе, во всем Нью-Йорке! А я обращался с нею, как со всеми своими покупателями, – кричал, чтоб быстренько делала свой заказ и двигала дальше. А она мне в ответ улыбалась. А вот я никогда ей не улыбался. Она всегда говорила «спасибо», а я – никогда. А потом, однажды, за день до того, как ее убили – всего за день! – она рано подошла к моей тележке и сказала… – Тут его голос дрогнул. Он достал носовой платок и высморкался. – Она сказала, что даст мне пять тысяч долларов, если я целый день буду вежливо обращаться со всеми своими покупателями.

В аудитории раздались хорошо слышные удивленные возгласы.

– Пять тысяч долларов! – повторил он, разделяя со всей толпой удивление и скептицизм, хотя в городе было всем отлично известно, что Присцилла Уиндзор раздала три миллиона долларов, которые унаследовала от своего крестного отца. – Сумасшедшая, подумал я тогда, – признался мужчина. – Но пять тысяч долларов – это пять тысяч долларов. Вот я и спросил: а что я должен делать? И она сказала: вы должны быть добрым с людьми, вам нужно им улыбаться и разговаривать вежливо. Нужно благодарить их за покупку, и не надо в них ничем кидаться.

Он помотал головой.

– Иной раз, сказать по правде, я ненавижу людей, которые расплачиваются медяками и никелями[10]. Иной раз, сказать по правде, я швыряю их в покупателя.

Остальную часть своей истории он поведал быстро. Как она дала ему для начала половину упомянутой суммы, как принесла с собой одеяло, расстелила его на газоне и уселась там, чтобы наблюдать за ним, как улыбалась ему и показывала большой палец, пока его поведение в этот день становилось все более и более вежливым. И как в конце этого дня она отдала ему вторую половину обещанных пяти тысяч долларов, а он бесплатно выдал ей хот-дог.

– Она была сущий ангел! – провозгласил он, обращаясь к ее семейству, чьи лица уже повернулись к нему. – Она в тот день изменила всю мою жизнь! Даже моя жена говорит теперь «спасибо»!

По залу прошли тихие смешки.

– Я просто хочу сказать вам всем, как мне жалко, что она… Я был в таком шоке, когда увидел…

Голос у него сорвался, и он сел.

Но тут же снова вскочил.

– Кто-нибудь должен сказать что-то еще об умершей! – провозгласил он. – Она всегда говорила «будьте добры» и «спасибо».

Он сел с пылающим от возбуждения лицом.

Тут встала молодая и красивая женщина.

– Он прав. Присс и в самом деле была настоящим ангелом. И такая веселая и забавная! Мы с ней ехали в такси за два дня до ее гибели, и как только мы сели в машину, водитель стал все время давить на клаксон, прямо ужас какой-то! А Присцилла наклонилась вперед и сказала, что даст ему сотню долларов, если он не будет сигналить до самого конца нашей поездки…

Под сводами церкви раздались взрывы смеха – в толпе было немало постоянных клиентов такси.

– И он не сигналил! А когда мы выходили из машины, он ей улыбнулся и сказал: «А что вы мне дадите, если я не буду сигналить весь остаток дня?»

При этом рассмеялась почти вся толпа; это был добрый, искренний смех, от которого плачущему и горюющему человеку становится легче.

– И что Присс ему ответила? – спросил какой-то мужчина.

Молодая женщина обернулась к нему. На ее дрожащих губах играла слабая улыбка, а глаза блестели от слез.

– Она сказала, что и она сама, и еще несколько миллионов человек в Манхэттене ответят ему вечной благодарностью. – Толпа снова взорвалась смехом. – А потом он сказал, водитель то есть: «А это будет о’кей, если я нажму на сигнал, когда мне нужно будет кого-то подпихнуть, когда на светофоре зажегся зеленый?» А Присцилла рассмеялась и сказала: «Да неужто вы думаете, что пятнадцать машин, что остановились позади вас, сами не попробуют вас подпихнуть и рвануть вперед?»

Раздался смех и аплодисменты, но, как отметил Сэм, не со скамьи, на которой сидела семья. Их плечи не тряслись от смеха, они, как и раньше, не вытирали с лиц слезы. Что бы ни давило их изнутри, наружу это не пробивалось.

А когда с места поднялся еще один из пришедших на похороны и начал излагать свою историю, Сэм увидел, как миссис Уиндзор сделала резкий знак священнику, стараясь привлечь его внимание. Потом кивнула в сторону органиста, давая ясно понять, что ей нужно. И почти тут же вступила музыка, сразу достигнув баховских высот, и заглушила все хвалебные речи в адрес покойной. В разных концах помещения быстро возникли прислужники и начали выпроваживать из церкви большую и теперь уже шумную толпу.

Потрясенный, Сэм только сейчас понял, что, по всей видимости, только что слышал живое свидетельство того, что было записано в последнем, предсмертном списке Присциллы Уиндзор: «Говори только правду». «Интересно, – подумал он, – если она именно так вела себя с незнакомыми людьми, что тогда было в ее списке для людей, которых она хорошо знала?»

– Ну вот, это уже на что-то похоже, – одобрительно высказалась миссис Дарнелл, когда они поднялись со скамьи. – Пусть даже Мэгги это страшно не понравилось. Вы заметили, как быстренько она заставила священника действовать?.. Ну, по крайней мере, мы получили небольшое развлечение, да и бедная девочка была бы довольна, я точно знаю. Вы идете на прием, на поминки?

– Нет. Меня не приглашали. Я не знаком ни с кем из ее семьи.

– Ох, да ладно вам!.. К черту эти глупости. Просто согните калачиком руку в этом вашем элегантном пиджаке и позвольте мне уцепиться за ваш локоть, и я проведу вас туда, словно вы там свой человек. Как я полагаю, Присцилла была вашей пациенткой, хотя и понимаю, что вы в этом никогда не сознаетесь. Вы, врачи, знаете нас лучше, чем наши мужья, и это делает вас, по меньшей мере, близким ей человеком, таким же близким, как семья. Даже более близким, в случае с ее семьей; только никогда никому не говорите, что я это вам сказала!

Сэм улыбнулся ей:

– Не скажу.

Не доходя нескольких рядов скамеек до выхода, он сумел освободиться от миссис Дарнелл, когда она посмотрела в другую сторону, и затеряться в толпе. Он хотел последовать за последним мужчиной, который поднялся с места и тоже хотел выступить, – за тем самым, речь которого заглушила музыка Баха.

* * *

Платье в цветочек, пышная прическа, круглое лицо.

Он заметил и узнал ее, когда она стояла между двумя другими, более молодыми женщинами, и тут же интуитивно догадался, кем они могут быть, – воспитательницами в том самом дошкольном учреждении, где работала Присцилла, в детском садике, таком немодном, что у него даже не было листа ожидания, списка желающих когда-нибудь устроить туда своих детишек. Они и сами выглядели немодно в этой с шиком разодетой толпе. Старшая из них выглядела как добрая тетушка, в объятия которой с радостью бросится любой ребенок.

Она не улыбнулась, когда Сэм сказал:

– Извините меня…

– Да?

– Вы встали со скамьи в церкви и начали что-то рассказывать о Присцилле…

– Да.

– Мне очень жаль, что вам не дали продолжить. Вы не могли бы рассказать мне, что хотели там произнести?

– А вы кто?

– Извините. Меня зовут Сэм Уотерфорд. Я был ее врачом.

– Ох! – У нее был усталый и опустошенный вид; сейчас, вблизи, она отнюдь не выглядела такой, которой можно было бы броситься в объятия. – Я всего лишь собиралась сказать, что дети и родители в нашем садике ее просто обожали. Я думала, это поможет нам раскрутить наш бизнес. У вас есть внуки?

Сэм был несколько ошеломлен ее холодным, острым взглядом и резкими словами – а также тем, что она приписала ему наличие внуков – досрочно.

– У меня сын в четвертом классе.

– Неужели? – Это единственное слово, произнесенное удивленным тоном, оскорбило его, как будто ее бесило, что у мужчины такого возраста имеется столь юный сын. Сэм решил, что она бестактна и неприятна; ничего удивительного, что в ее детском саду нет листа ожидания.

– Мне она нравилась, – сказал он, как бы заступаясь за Присс. – Очень нравилась. Вот я и подумал, что вы хотите рассказать какую-нибудь связанную с нею веселую или забавную историю.

Тетушка засопела и уставилась на молодых женщин по обе стороны от нее. Чего она не видела, так это того, как они смотрели друг на друга, когда она повернулась обратно к нему.

– История, которую я хотела рассказать, не слишком хорошая, – заявила она. – Я ее уволила неделю назад.

Тут она наконец улыбнулась, но улыбка эта получилась несколько глупой и самодовольной.

– Наверное, не самая подходящая история для похорон, а? А какой вы доктор, по каким болезням?

– Акушер-гинеколог.

– Ох! А мне показалось, что вы сказали, что психиатр.

Она снова самодовольно ухмыльнулась и пошла прочь.

Одна из более молодых женщин пошла вместе с нею, но вторая осталась стоять на месте и спокойным тоном сообщила:

– Не обращайте на нее внимания. Она вечно ревновала Присциллу; ей было не по нраву, что дети и их родители любят Присс больше, чем ее. И она все еще бесится по поводу того, что сделала Присцилла.

– А что она сделала?

– Она зачитала парочке родителей нечто вроде Закона о мятеже[11]. Они прямо-таки на это напрашивались!

– И когда это случилось?

– В тот день, когда она погибла, – ее глаза наполнились слезами. – Это так ужасно, что ее последняя мысль, связанная с нами, была об увольнении, но, мне кажется, она знала, что всем нам этот ее поступок страшно понравился. Сьюзен, – она ткнула большим пальцем себе за спину, в ту сторону, куда удалилось платье в цветочек, – ни за что и ни по какой причине не желает сердить родителей наших детишек, поскольку не хочет потерять деньги, что они ей платят. А нас это просто бесит. Та парочка, на которую Присс наорала, они взяли манеру забирать своих детей в любое время, когда им вздумается, даже на два часа позже или даже больше! И никогда не звонили, не предупреждали, никогда не согласовывали с нами свои планы. Ни в грош нас не ставили вообще; а их бедные детишки чувствовали себя брошенными, хотя мы им врали и убеждали, что их мамочка и папочка вовсе не такие уж дрянные негодяи, какими они были на самом деле.

– А Присс… Присцилла их отругала?

– Да еще как! Это было просто прекрасно! Задала им жару! И так нас порадовала! Они тут же забрали своих детишек из нашего садика, даже при том, что Сьюзен уволила Присс в их присутствии и потом долго перед ними извинялась, да так, что мне блевать хотелось!

– Присс что-нибудь говорила вам насчет своего последнего списка?

– Это такой список, какой люди иногда составляют, когда узнают, что скоро умрут? – Она прижала ладони ко рту. – Ох, боже мой! Вы думаете, у нее было такое предчувствие?

– Нет-нет, я просто…

– Она и впрямь говорила, что всегда хотела как следует отругать тех родителей. Ну, не то чтобы всегда… ну, вы понимаете, что я хочу сказать.

Для Сэма это звучало как один из пунктов последнего, предсмертного списка, особенно в сочетании с историями продавца хот-догов и о таксисте.

Он хотел задать молодой женщине вопрос, который должен был прозвучать грубо независимо от того, как он его сформулирует, так что сказал прямо и просто:

– А почему Присцилла пошла работать именно туда, вы не знаете?

Женщина чуть улыбнулась.

– Вы хотите сказать, при том, что имела все это? – Она сделала рукой широкий жест, описав ею круг, словно указывая на все признаки больших денег, что их окружали, на богатые одежды, на цвет волос, на адрес церкви, на лимузины и такси, ждущие у тротуара своих пассажиров.

– Да, наверное, именно это я и хотел сказать. И еще… – Врач ткнул пальцем в направлении, куда удалилось платье в цветочек.

– Ох, да она всегда добрая и хорошая, когда с людьми разговаривает, – сказала молодая женщина. – Сплошные сладости и мягкие игрушки. И только потом вы начинаете понимать, что она представляет в действительности. Мы никогда не знали про все это, – ее взгляд обратился к толпе гостей. – Мы думали, что Присс такая же, как и все мы, – она снова улыбнулась доброй, нежной улыбкой. – Все, что мы знали, – что у нее была ученая степень в области детского дошкольного воспитания и что ей нужна работа, в точности как нам. Ну, как я понимаю, не то чтобы очень нужна, однако она хотела ее получить. У меня появилась такая теория, после того как я на все это поглядела…

Сэм склонил голову набок, как всегда делал, желая подбодрить пациентов, чтобы те подробно описали все свои симптомы.

– Я думаю, она пришла в наш садик «ДэйГлоу» и увидела, что там на самом деле происходит: ведьму-хозяйку и то, какое воздействие это оказывает на детей. И решила это изменить. Я думаю, она пошла туда работать, потому что была из тех людей, от присутствия которых другим сразу становится хорошо, только оттого, что они рядом.

– И она добилась этих изменений?

Женщина кивнула.

– Постепенно. Но это происходило. Мы, штатные воспитательницы, стали гораздо лучше себя чувствовать. Детям теперь было более весело, и они стали гораздо лучше учиться. А Сьюзен всему этому препятствовала, да и некоторые родители вроде тех, которых Присс отругала… – Тут она совсем расплакалась. – Как же мне будет ее не хватать!

Если бы она была его пациенткой, Сэм бы ее обнял.

Но он все равно ее обнял.

* * *

– Ну, пошли?

Он обернулся на голос миссис Дарнелл и ответил, что готов идти.

– Кто такая эта юная красотка?

– Она воспитательница в том детском садике, где работала Присцилла.

– Ага, – ее лицо и голос впервые смягчились. – Присс была прекрасным ребенком, – тут ее лицо снова исказилось в злой гримасе. – И как она получилась такой в этой семейке, никогда мне не понять! – Она искоса взглянула на него. – Ох, я ведь многое могу вам рассказать!

– И очень хорошо. Жду с нетерпением.

– Правда? Никогда не думала, что вы слушаете сплетни о своих пациентах и сами о них сплетничаете. Это, знаете ли, одна из причин, по которой мы к вам обращаемся. Вы держите наши секреты в тайне. И что, вы теперь намерены изменить мое отношение к вам как к идолу, которому все поклоняются?

– Избави бог! – Сэм улыбнулся. – Но я не из тех, кто сам будет рассказывать о ком-то, и никогда не стану эти истории кому-то передавать.

– Ага, – она хмыкнула. – Хорошо сказано. В таком случае, садитесь в машину и приготовьтесь услышать шокирующие истории.

* * *

Но шокирован он отнюдь не был. Ни историями о темных делишках отца Присциллы, ни историями о том, как ее мамаша щедро назначала огромные зарплаты себе и своим штатным холуям и подхалимам вместо того, чтобы расходовать все это на благотворительные дела, которыми и должна была заниматься возглавляемая ею организация. Даже когда миссис Дарнелл сообщила ему, что Присцилла в шестнадцать лет умудрилась забеременеть, он вовсе не был удивлен.

– Вас это совсем не удивляет?

– Я же был ее врачом. Даже у тинейджеров остаются следы растяжек.

– И вы вполне могли их заметить.

Сэм не стал подтверждать это ее заявление.

– Она не рассказывала вам, что родители однажды выгнали ее из дома? Если хотите знать, за помощью она пришла ко мне. Я приняла ее, снабдила карманными деньгами. Но потом, прости меня Господь, я оставила ее со своей экономкой, а сама сбежала в Европу и не возвращалась до тех пор, пока эта история не закончилась. А она, знаете ли, подала документы на удочерение. Это было для нее ужасное время, я уверена, она ведь была совсем одинока.

Сэма позабавило, что миссис Дарнелл употребила выражение «если хотите знать», словно он принуждал рассказывать все эти вещи, что потоком выливались из нее, как будто она долго держала их под замком и теперь была счастлива наконец высказать их вслух.

– А почему она к вам обратилась за помощью? – спросил он.

Она, кажется, удивилась этому вопросу.

– Ну, потому что я была ее крестной матерью. Вы разве не знали?

Сэм и впрямь это знал. Именно поэтому и сел в церкви рядом с нею.

– Видимо, я просто забыл.

Он взглянул на ее мужа, который молча вел «Ягуар» через Сентрал-парк с запада на восток.

– Тогда… – Сэм оставил этот неудобный вопрос неозвученным.

Миссис Дарнелл рассмеялась.

– Вы думаете о том, кто был ее крестным отцом, который оставил ей в наследство три миллиона? Это был мой первый муж, Джордж. Ему было нелегко расставаться с деньгами. Мне практически пришлось пригрозить убить его, если он не включит ее в свое завещание. Родители-то вычеркнули дочь из своего завещания. А мне хотелось, чтобы у нее было что-то свое, даже если ей понадобится долго ждать, чтобы это получить. А потом, когда Джордж заболел, мне пришлось сказать ему, что она не очень-то и торопится это получить. Но было уже поздно. Он ушел от нас, и она больше не была нищей.

– Но потом она все это раздала.

– Мне бы следовало раньше понять, что она способна на такое. Она не желала быть такой, как ее родители, включая богатство. И еще она близко к сердцу принимала те строки из Библии, от которых многие из нас так беспокоятся, что плохо спят по ночам.

– Какие именно?

– Те, которые утверждают, что богатому попасть в рай столь же трудно, как верблюду пролезть в игольное ушко.

Ее муж улыбнулся, глядя на машины впереди них.

Сэм уставился в окно.

– Как вы думаете, она попала в рай?

– Хорошо бы, если б попала. Иначе зачем нужен рай, если туда не принимают ангелов?

– А сами вы хотите в итоге оказаться в раю?

– А зачем, как вы думаете, мы все время таскаемся в Египет? Я разыскиваю там верблюдов-пигмеев!

Сэм засмеялся:

– Но им все равно требуется очень большое игольное ушко, не так ли?

Тут в первый раз заговорил ее муж:

– А вы разве никогда не слыхали про небоскреб Спейс-Нидл, Космическая Игла, в Сиэтле?

Сэм снова рассмеялся. Ему нравились эти люди.

Через секунду он сказал:

– Теперь я понимаю, почему вы не выносите ее родителей.

Миссис Дарнелл кивнула.

– Отвратительные, гнусные люди. Никакого милосердия, никакой жалости. Ни у них по отношению к ней, ни у нее по отношению к ним.

* * *

Муж Банни Дарнелл волшебным образом нашел место для парковки возле музея Фрика[12], а затем благополучно провел все их трио мимо швейцара в лифт, который доставил их прямо в пентхаус Уиндзоров.

– Буфет с закусками по правому борту, – уведомила Сэма миссис Дарнелл. – Бар – по левому, хозяин и хозяйка принимают гостей на шканцах, напротив окон. Обратно поедете с нами?

– Нет, спасибо. Я лучше домой.

– Нет проблем, как нынче выражается молодежь, – сказала миссис Дарнелл. – Лучше бы они этого не делали. И куда только подевалось простое и любезное «как вам будет угодно»?

После чего она удивила его, легонько положив руку ему на плечо, чтобы поцеловать в щеку.

– Если вам повезет, они вас не запомнят, – прошептала женщина, заставив его повернуться лицом к ней так резко, что он на секунду лишил ее равновесия. Сэм ухватил ее за локоть, чтобы не дать упасть.

Он извинился, а все собравшиеся вокруг уставились на нее озабоченно, а на него – осуждающе.

Банни Дарнелл посмотрела ему прямо в глаза и сказала тихо, но твердо:

– Не надо сожалеть о том, что вы сделали, и извиняться, Сэм.

Он смотрел, как она отходит в сторону, потом повернулся к окнам.

Когда Сэм сумел снова ясно мыслить, то присоединился к цепочке людей, дожидающихся своей очереди поговорить с родителями умершей девушки. Со всех сторон до него доносились восклицания, выражавшие восторг видом, открывающимся из окон на Сентрал-парк. Он тоже посмотрел сверху на его деревья и дальше, на свой любимый Уэст-Сайд, и пожалел, что он сейчас не там, с женой и сыном, со своей счастливой семьей, вместо того чтобы торчать здесь, в Ист-Сайде, в доме семьи несчастной.

Когда официант в белой куртке прошел вдоль цепочки людей с серебряным подносом с бокалами вина, Сэм испытал искушение выпить, но решил, что лучше будет сохранить мозги трезвыми.

* * *

– Я был ее врачом, – тихо сообщил Сэм ее матери.

– Я знаю, кто вы такой, – холодным тоном ответила она.

Она тоже была его пациенткой, давно – только до того дня, когда она привела к нему Присс для теста на беременность.

– Можно будет поговорить с вами наедине? – спросил он.

Женщина отступила на шаг, кивком головы дав понять, что он должен последовать за нею к окну позади нее.

– Вы простите, что я задаю вам вопрос, который вроде как не имеет ко мне никакого отношения, но я хотел выяснить, не разговаривала ли Присцилла с вами в последние дни?

– Разговаривала с нами? Если вы хотите сказать, не приходила ли она сюда без предупреждения после стольких лет, в течение которых она не обменялась с нами ни единым словом, то да, приходила и разговаривала. Если вы хотите сказать, не повторяла ли она те жуткие слова, что говорила нам много лет назад, то да, повторяла. И, я полагаю, она говорила их так же и вам, иначе вы не пришли бы сюда и не задали бы этот вопрос. Следует отдать вам должное, доктор. По всей видимости, вы никогда и никому эти слова не передавали, потому что иначе, мне кажется, мы бы про это узнали, если б вы нарушили свою клятву соблюдать конфиденциальность. Поэтому я и доверюсь вам, доктор, и сообщу, что моя старшая дочь была чудовищным, отвратительным лжецом, а вовсе не ангелом, каким считали ее некоторые.

Сэм почувствовал, как у него в душе закипает злость, одновременно с ее вспышкой злобы. Он-то намеревался лишь спросить, знала ли она о смертельной болезни дочери. Ему казалось, что это может их как-то утешить, если они узнают, что это вовсе не убийца отнял у Присциллы жизнь, не он лишил ее возможности выйти замуж, сделать успешную карьеру, иметь детей, заполучить новых друзей, прожить многие, полные смысла годы. Это рак должен был украсть у нее все это, невзирая ни на что.

Но сейчас он утратил желание произнести хоть одно слово утешения.

У него сложилось впечатление, что Присс дала своему семейству последний шанс. Она сказала правду, и они снова отвергли и правду, и ее саму.

Сэм чуть наклонился к миссис Уиндзор.

– Если вы когда-нибудь пожелаете узнать настоящую правду, миссис Уиндзор, то у меня хранится результат анализа ДНК ее ребенка. Все, что от вас потребуется, это привести с собой вашего мужа с анализом его…

И тут она ударила его по лицу.

* * *

– Эй, подождите!

Сэм остановился, замедлив свой быстрый проход к лифту, и обернулся. До сих пор пребывая во взвинченном состоянии, он ощутил, как вся кровь отхлынула у него от лица, так что, как он полагал, след от пощечины выделялся на его бледном лице прямо как картинка маслом.

Молодая женщина, бросившаяся следом за ним, выглядела настолько похожей на его покойную пациентку, что у него чуть не вырвалось: «Присцилла!..»

Но тут она подбежала к нему, и это жутковатое сильное сходство исчезло; девушка была моложе Присс, но выглядела старше.

– Ха! – воскликнула она. – Вы на минуточку подумали, что я – это она, не правда ли? Я так нынче немало народу перепугала. Это так здорово! А вот интересно, чем это вы так обозлили мою мамашу?

– Я сообщил ей кое-что такое, что она не хотела услышать. Вы младшая сестра Присс?

– Ага. Меня зовут Сидни, – она снова засмеялась. – Надеюсь, у вас имеется еще что-нибудь гнусное в запасе, чтобы сообщить моей мамочке. Это было так здорово! А кто вы такой?

– Я был ее врачом.

– Мамочкиным?

– Ну да, когда-то. Но я хотел сказать – вашей сестры.

Сэм заметил, как на ее лице мелькнула тень отвращения.

– А вы знаете, что если б она не раздала все те деньги, я могла бы сейчас быть на три миллиона богаче?

– А что заставляет вас думать, что она оставила бы их вам?

Сидни бросила на него острый взгляд.

– А к вам-то это каким боком относится?

Когда он ничего на это не ответил, она заявила, выпятив челюсть и с неприятной ухмылкой:

– По крайней мере, она оставила мне в наследство своего бойфренда. Хотя, если по правде, я его у нее увела еще раньше.

Сэм проследил ее взгляд, направленный на темноволосого молодого человека, нескладно прислонившегося к стене. Подошва его левого башмака упиралась при этом в роскошные обои, а руки он скрестил за спиной и опирался на них. Эта приставленная к стене нога заставила Сэма почувствовать себя чем-то вроде старого ворчливого склочника и скряги; он понял, что его первая мысль при этом была: «Какие скверные манеры, никакого уважения к чужому имуществу! Выходит, он просто дрянь, да еще и позволил одной сестрице украсть себя у другой!» Ему стало больно за Присциллу, но потом он подумал, что она, наверное, оказалась в итоге в выигрыше. Украденный бойфренд и склонная к кражам сестрица вполне стоят друг друга.

– А почему ваши родители не стали проводить заупокойную службу в вашей обычной церкви? – спросил он.

– Потому что наш священник мог сказать о Присцилле что-то хорошее.

– Ух ты!

– Да ладно! Ей еще повезло, что они не заказали службу прямо в похоронном бюро.

– И все это в наказание за то, что она оказалась незамужней несовершеннолетней беременной девицей?

Сидни кинула в него разъяренный взгляд, который Сэм встретил точно таким же, отразившим его злость по отношению ко всем им.

– А как насчет вас? – спросил он совсем тихо.

– А что насчет меня?

– Ваш отец…

– Заткнитесь! Если произнесете еще хоть слово, я тоже дам вам по морде!

Сидни развернулась так резко и быстро, что ее длинные волосы хлестнули ее по плечам.

Видя враждебные взгляды всех окружающих, Сэм пошел дальше к лифту и спустился вниз, пребывая в кабине в царственном одиночестве, поскольку никто не пожелал ехать вниз вместе с ним.

* * *

Оказавшись на улице, Сэм проверил свой телефон.

Оказалось, что его секретарша прислала текстовое сообщение: «С вами хотел побеседовать какой-то полицейский». Она не сообщила никакого имени, но дала номер телефона, который врач немедленно набрал.

Мужчина, который ему ответил, сказал:

– Доктор Уотерфорд, спасибо, что позвонили. Я хотел побеседовать с вами в связи с убийством Присциллы Уиндзор. Вы где сейчас находитесь?

– Только что ушел с поминок в квартире ее родителей.

– Так; это удачное совпадение, потому что я нахожусь рядом на улице. Вы, случайно, не высокий и красивый мужчина с возмутительно пышной гривой серебряных волос и в отлично сшитом сером костюме?

– Думаю, вы спутали меня с Ричардом Гиром. Я среднего роста, пятидесяти с лишним лет и с седеющими каштановыми волосами.

– Ох, о’кей, теперь вижу. Наверное, не все могут быть похожими на Ричарда Гира. Однако, сказать по правде, вы очень напоминаете Джорджа Клуни.

– Послушайте, детектив…

– Пол Кантор. Повернитесь влево, бросьте взгляд на десять ярдов дальше и увидите лысого невысокого парня в синем костюме, который он не позволяет своей жене выбросить на помойку.

* * *

Они пожали друг другу руки, пересекли улицу и вышли на тротуар, идущий вдоль Сентрал-парка, потом нашли свободную скамейку, где и уселись спиной к парку и лицом к уличному движению.

Не говоря ни слова, детектив вручил Сэму длинный и тонкий листок из блокнота с фамилией Сэма и адресом и телефонами его офиса вверху. Под тремя словами ГОВОРИТЬ ТОЛЬКО ПРАВДУ шел список со звездочкой перед каждым пунктом.

*Парень, продающий хот-доги

*Дама с собакой

*Водители такси

*Сидни/Аллен

*Отвратительные родители

*Другие отвратительные родители

*Дастин

Все пункты, кроме последнего, были зачеркнуты, словно каждый из них был уже выполнен и затем вычеркнут. Дальше вниз по странице следовали и другие звездочки, но при них не значилось никаких пунктов; Присцилла либо хотела добавить что-то потом, или решила, что и этого достаточно.

– Где вы это взяли, детектив?

– В ее сумочке. Вы знаете, что это такое?

– Это ее предсмертный список, – сообщил Сэм, после чего проинформировал детектива о болезни, которая должна была убить Присциллу, если бы некто ей не помешал.

– Ага. Это немного объясняет то, что случилось на ее похоронах.

– Думаю, да.

– Парень, продающий хот-доги… Поразительно!

– Она и сама была поразительная молодая женщина.

– Пять тысяч баксов! Жаль, что я тоже не успел ей нагрубить.

Сэм рассмеялся.

– Она вам нравилась? – спросил коп.

– О да! Она была исключительно милая и приятная особа.

– Кому могло понадобиться ее убивать?

– Что такое? Разве это не было случайное убийство?

– У нас есть свидетель, который видел возле ее дома человека, одетого в спортивный костюм для пробежки. Он стоял, прислонившись к стене, как будто кого-то ждал. А когда она вышла на улицу, он тут же выпрямился и пошел, как будто следуя за ней. Когда она перешла через улицу, он тоже перешел, повернул туда же, куда свернула она, и продолжал идти за ней. В тот момент это вовсе не выглядело странным и вроде как не таило никакой опасности, как уверяет наш свидетель. Вполне обычно выглядело. Но это черт знает какая обычность – такое совпадение, что он вроде как случайно болтался возле ее дома.

– Не знаю даже, что вам на это сказать… Н-да! Это, – тут Сэм уставился на проходящий мимо транспорт, – и впрямь ужасно! Не могу себе представить, кому…

Коп пожал плечами.

– Не думаю, что это был тот парень с хот-догами или водитель такси.

– Ага, – Сэм поглядел на детектива. – Я кое-что узнал, чего вы наверняка не знаете. Помните ту женщину, что встала в церкви и хотела что-то рассказать, но ей не дали?

– Там было полно народу, они повсюду торчали. А я сидел сзади и мог видеть их всех. Которая это была?

– Платье в цветочек. Среднего возраста. Сидела недалеко от первого ряда.

– И что она хотела рассказать?

– Что она уволила Присциллу в тот самый день, когда та погибла.

– И она собиралась рассказать об этом?!

– Да нет, конечно. Она собиралась сообщить, что все маленькие дети очень любили Присциллу.

– Тогда почему она ее уволила?

– За то, что та говорила правду. – И Сэм рассказал детективу всю историю со слов тех двух женщин – в точности так, как она была рассказана ему.

– Значит, как я понимаю, это соответствует пункту «Отвратительные родители». А кто такие «Другие отвратительные родители»?

– Ее собственные, я думаю. Или наоборот.

– Стало быть, это и объясняет на редкость безликую похоронную службу. Никогда в жизни не видел ничего столь бездарного. Все эти роскошно одетые люди собрались там и не услышали о ней ни единого доброго слова! По крайней мере, до того момента, когда этот парень возмутился и прямо-таки восстал!

– Восстал, – кивнул Сэм. – Именно так оно и было.

– А ее мамаша и папаша смотрелись так, словно зашли на похороны какого-то чужого им человека.

– Я получил пощечину от одного из них.

У детектива широко распахнулись глаза.

– И что же вы такое сделали? Сказали им, что она вам нравилась?

– Я сообщил ее мамочке, что если она когда-либо возжелает точно выяснить, не приставал ли ее муж к их дочери и не был ли он виновником ее беременности, то у меня имеется результат анализа ДНК, который может это подтвердить или опровергнуть.

– Бог ты мой, доктор!.. Ладно, давайте пройдемся, и вы расскажете мне все подробно.

Они встали и пошли к входу в парк. Детектив снова ткнул пальцем в предсмертный список Присциллы.

– А вы знаете, кто такие Сидни и Аллен?

– Сидни – это ее сестра, которая ненавидела Присс за то, что та истратила три миллиона долларов на благотворительность; а Аллен, я думаю, это бойфренд Присс, который обманывал ее с ее же собственной сестрицей.

– Боже мой, о боже! – высказался детектив. – Какая же все-таки удача, что вы дали ей этот листок бумаги с вашим именем на нем! – Он печально засмеялся. – А что насчет последнего пункта? Кто такой Дастин?

– Не знаю, – ответил Сэм. И солгал.

Когда они прощались, детектив сказал:

– Вы не беспокойтесь. Мы поймаем ее убийцу, это будет нетрудно – камеры наружного наблюдения все зафиксировали.

У Сэма быстро забилось сердце.

Его беспокоила именно эта возможность.

Он спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Камеры в парке?

– Нет, на улице, напротив ее дома.

Впервые за весь этот день Сэм почувствовал себя совершенно без сил: он уже не нервничал, не беспокоился, он был страшно напуган. Когда врач, прощаясь с детективном, пожал тому руку, то очень надеялся, что ладонь у него не такая потная, как он этого опасался.

В самый последний момент Сэм все же набрался смелости спросить:

– Вы уже видели это?

– Видео? – Коп помотал головой. – Нет, но как я слышал, запись хорошая… Ладно, док, еще увидимся. Вы мне здорово помогли. Спасибо.

Сэм с трудом справился с дыханием, после чего позвонил домой, просто чтобы услышать голос жены. Она была архитектором и работала дома.

– Ну, как твои штучки? – обычной их шуточкой ответила она на его приветствие.

– О’кей. А как вы с Эриком?

У них был десятилетний сын, единственный свет в окошке. Они могли бы его должным образом усыновить, если б повели дело в соответствии с принятыми процедурами. Если б Сэм не подсунул нужные бумаги прямо под нос своей пациентке и тут же не выдернул, едва Присцилла успела их подписать, после чего сунул в машинку для уничтожения бумаг. Никто не должен был даже заподозрить, что ее ребенок – дитя инцеста; Эрик, возможно, узнает потом, что его настоящая мамочка очень его любила, но не могла содержать и воспитывать. А когда придет время и он станет спрашивать о ней, она уже исчезнет, растворится в бюрократических далях. И он никогда не узнает, где она, и она никогда не узнает, где он, и все будут довольны и счастливы.

Присс назвала его Дастин.

И, конечно же, он должен был быть включен в ее предсмертный список.

И, конечно же, она хотела непременно увидеться с ним перед смертью, пусть даже издали. Именно это предсказывала жена Сэма, Кэссити, когда он сообщил ей о диагнозе Присциллы. Кэссити, такая умная и такая чувствительная, тут же расплакалась и заявила, обреченно и отчаянно: «Она обязательно захочет с ним увидеться, Сэм! И это сломает ему всю жизнь!»

И нам тоже, в тот же момент понял Сэм.

Сначала он пытался убедить себя, что ничего такого особенного не случится, поскольку Присцилла не найдет никакой информации, даже если будет пытаться искать; у нее не осталось копий тех бумаг, к тому же она была слишком юна, чтобы о них подумать и потребовать.

Сэм, однако, понимал, что если она вознамерится увидеть сына – а он знал, что она вполне способна на решительные действия, – то непременно явится к нему и потребует ответа на вопрос: где мой ребенок?

И что он ей тогда скажет? Он может солгать, но это лишь приведет ее в агентство по усыновлению, где о ней никогда и не слыхивали. Он может сказать ей правду – что обманул ее и забрал ребенка себе, – но это откровение легко может привести к беде.

«Возможно, она будет только рада узнать, что я так поступил, – пытался он убедить себя. – Может, решит, что так будет только лучше».

Но что, если нет? Могут ли они так рисковать?

Они ведь могут потерять Эрика!

Лишение медицинского диплома будет самым меньшим из наказаний, что грозят Сэму; потеря же Эрика будет самым худшим из них. А помимо этих последствий будут еще и обвинения в похищении ребенка – и против него, и против его жены.

– Милый, – сказала Кэссити, перебив его испуганные мысли, – он же еще в школе. Ты что, был так занят, что потерял счет времени?

– Да, наверное. Кстати… пора бы мне ехать. Я вас люблю, ребята.

– И мы тебя тоже, доктор.

* * *

Владелица собаки никак не могла успокоить своего терьера.

Собака лаяла и лаяла. Владелица заорала. Собака залаяла снова, потому что на нее накричали. Владелица заорала снова, потому что собака залаяла. Так оно и продолжалось без конца, лай и крики, и все из-за того, что в дверь кто-то постучал.

– Кто там? – закричала она, повернувшись к входной двери.

– Полиция! – ответил ей мужской голос.

– Ох, боже мой, Бадди, замолчи!

Она отперла и открыла дверь одной рукой – другой удерживала собаку.

– Погодите. Дайте мне сперва надеть на него этот чудный ошейник, тогда он заткнется. Надо полагать, мне следует все время держать его в ошейнике.

В дверях стоял коренастый мужчина в синем костюме. Женщина подхватила собаку на руки и поспешно убежала в свою крошечную столовую, нашла там ошейник и с трудом нацепила его на пса.

– Это эвкалиптовое масло, – сказала она копу, стоявшему в дверях. – Вот, полюбуйтесь!

Ей с трудом удалось надеть ошейник на пса.

Бадди попытался яростно броситься к двери и уже открыл пасть, чтобы залаять, но через секунду замолчал.

– Ну, видите? – вскричала владелица. – Чудный, волшебный ошейник, точно вам говорю!

– А в чем тут дело? – спросил коп в синем костюме и сделал шаг внутрь. – Почему он перестал лаять?

– Ошейник испускает запах эвкалиптового масла! А он его просто ненавидит!

– Никогда про такое не слышал. Поразительно! Где вы его взяли?

– Это моя соседка, эта бедная милая девочка дала мне его за день до того, как ее убили. Вы ведь поэтому ко мне пришли, не так ли? Поспрашивать насчет Присциллы? Чудная была девочка! Я знаю, что лай Бадди страшно ее бесил. Он и меня с ума сводит. Но она где-то узнала про эти чудесные ошейники и принесла мне такой.

– Мне тоже нужно будет купить такой для нашей собаки.

– Они дорогие и не на всех собак действуют, как я слышала.

– Но на эту он точно действует.

– О да! А Бадди просто сущий демон, когда начинает лаять.

Коп наклонился, чтобы получше рассмотреть пса, отступил на шаг.

– Ага, я его издали услышал.

– Я ничего не знаю про то, как она была убита, разве что это было просто ужасно, и я просто сломалась, узнав про это.

– Она вам ничего не говорила, что ее кто-то преследует, следит за ней?

– Ох, право же, нет! Ничего такого я от нее не слышала. А оно именно так и случилось? – Она не дала ему времени ответить. – А вот я вам лучше скажу, что сама слышала. Когда она зашла ко мне, чтобы передать этот ошейник, то была вся на нервах, пугливо так вздрагивала. И сказала, что хочет кое-что сделать, чего вроде бы делать вовсе не должна.

– Что?

– Она сказала, что у нее был ребенок, когда ей было всего шестнадцать, и родители выгнали ее из дому, а к тому времени было уже поздно делать аборт, вот она и подписала отказ от него и дала согласие на его усыновление, а теперь хочет попытаться найти этого ребенка, просто чтобы взглянуть на него. Это все, что ей нужно, сказала она, просто увидеть его хотя бы раз, прежде чем она умрет, убедиться, что о нем хорошо заботятся. И еще сообщила мне, что у нее рак. Какая злая ирония судьбы, не правда ли?! Ей в любом случае совсем немного оставалось жить, и тут какой-то монстр ее убил и отнял у нее единственный шанс хоть разок увидеть своего ребенка! Как все это печально и ужасно! И как же ей не повезло! Такая несправедливость, а она ведь была прекрасным, милым человеком… Я теперь все время буду ее вспоминать, когда Бадди не будет лаять.

* * *

Сэм дрожащей рукой положил ключи на маленький резной столик в прихожей их дома.

– Кэссити? – окликнул он жену. – Я сейчас переоденусь, и идем бегать.

– О’кей! – крикнула она из своего кабинета.

Через несколько минут они встретились в прихожей, и она улыбнулась, приветствуя его. Улыбка выглядела насильственной; в ней было что-то горькое и отчаянное – так она улыбалась с тех пор, как узнала про убийство Присциллы. Ему было больно видеть это у нее на лице и слышать отзвуки того же, когда она с ним разговаривала. Только в присутствии Эрика жена по-прежнему выглядела самой собой, такой, как раньше.

Она была высокого роста и спортивного сложения, у нее были еще в университете накачанные плечи (она занималась толканием ядра) и ноги, способные быстро топтать беговую дорожку, как если бы на финише ей светила олимпийская медаль.

– Очень хочется побегать, – сказала Кэссити, хотя ее голос звучал устало.

Она уже надела спортивные туфли для пробежки и спортивный костюм; свои длинные волосы она собрала на затылке в «конский хвост». «Какая же она красивая! – подумал Сэм. – И какая прекрасная мать!» Они поженились поздно и потом долго и безуспешно старались завести ребенка, которого оба хотели. Но ничего не получалось, однако их брак становился все прочнее, чувства – все глубже, хотя у многих все было бы наоборот. Сэм горячо ее любил, считал ее смелой и нежной, умной и вообще прекрасной. И чувствовал себя виноватым все эти годы, когда они старались завести ребенка, потому что их подводила именно его биология. Когда они в итоге решили взять приемного ребенка, прошло уже немало лет, так что их возраст стал проблемой для официального усыновления.

И когда судьба предоставила им шанс заполучить то, чего они так страстно хотели и что выглядело бы как доброе дело, Сэм тут же ухватился за эту возможность. А теперь у него вдруг заныло сердце, когда она крикнула в глубь дома:

– Эрик, милый, мы с папой отправились на пробежку. И я, как всегда, его обгоню! Если пойдешь играть к соседям, оставь записку, о’кей?

– Хорошо, мам! – крикнул в ответ их сын. – Ступайте!

– Мы тебя любим! – крикнул Сэм, несмотря на ноющую боль в сердце. – Иди к соседям прямо сейчас, чтобы мы о тебе не волновались! – Он немного подождал. – Эрик! Идешь?

– О’кей, родители!

Сэм повернулся к жене и кивнул.

– У тебя новые спортивные шмотки?

Она сделала перед ним пируэт:

– Нравятся?

– Хорошо на тебе смотрятся. А где твоя старая серая футболка с капюшоном?

– Выбросила, что давно надо было сделать.

– А куда ты дела те темно-синие спортивные штаны, которые тебе так нравились?

– Туда же, куда и футболку. Они все были в дырках. Ну, ты готов?

Кэссити проскочила мимо него и спустилась с крыльца еще до того, как он закрыл за ними дверь и запер ее на замок. А когда обернулся к ней, то подумал: «Эрика у нас отнимут! И скажут ему правду о том, как он появился на свет и как попал к нам. И он тоже пойдет по пути тех ужасных людей. А я попаду в тюрьму за похищение младенца. А она попадет в тюрьму за убийство его матери, которая все равно должна была умереть».

И понял, что тщетно ищет оправдания для Кэссити.

– Давай пробежимся вдоль реки, – предложил он, догнав ее.

Уже опускалась ночь, и скоро между освещенными улицами возникнут длинные темные пространства.

Нет, он не мог позволить, чтобы все эти ужасные события произошли в действительности; и более всего он не мог позволить, чтобы Эрик узнал правду о себе и о своем рождении и настоящей семье. Даже если он останется один-одинешенек на всем свете, это будет лучше, чем знать все ужасные факты, которые он в таком случае узнает об обеих своих семьях.

Тут у Сэма зазвонил телефон. Он почти решил не обращать на это внимания, но привычки, выработанные в ходе долгой врачебной практики, в особенности привычка ожидать очередных родов у очередной своей пациентки, заставили его остановиться и принять вызов, пока Кэссити подпрыгивала на месте рядом с ним.

– Док? Это опять тот же коп. У вас компьютера под рукой случайно нет? Я хочу переслать вам съемку с видеокамеры наружного наблюдения. Посмотрите, не выглядит ли тот человек похожим на кого-нибудь из тех, что были в ее списке.

– Детектив, я же не со всеми ними знаком…

– Вы знаете их больше, чем я.

– О’кей. Прямо сейчас?

– Ага. Прямо сейчас, если вы не возражаете. Или даже если возражаете.

– Подождем? – спросил Сэм у жены.

Та кивнула, продолжая бег на месте.

К тому времени, когда Сэм добрался до своего компьютера, съемка уже пришла по электронной почте. Он включил просмотр и смотрел на экран, а сердце между тем билось так, словно колотилось в каждой клеточке его тела, словно было способно забиться так сильно, что могло забить его до смерти.

Качество было паршивое, но одно было видно четко и ясно.

Фигура в футболке с капюшоном и спортивных штанах стояла, прислонившись к стене дома, скрестив руки между телом и стеной и опираясь на них, а левая нога упиралась подошвой в стену.

Сэм чуть не свалился от испытанного облегчения, но удержался: детектив был все еще на связи. А когда отключился, Сэм рухнул прямо на ковер, поставил локти на колени, опустил лицо в ладони и разрыдался.

Тут вошла жена, увидела, что происходит, и бросилась к нему и обняла.

– Что случилось? Сэм, милый, в чем дело?

– Это был ее бойфренд. Присциллу убил ее бойфренд.

И жена рухнула прямо на него, тоже плача.

– Ох, слава богу, это был не ты, Сэм!

* * *

Прошла целая неделя, прежде чем он сумел рассказать ей всю правду, которую узнал у детектива: Присс разругалась со своим бойфрендом, когда тот стал проявлять невыносимо собственнические замашки и жутко ревновать – так сообщила полиции ее сестрица Сидни. После чего эта же Сидни стала подталкивать его все дальше и дальше по тому же пути: чтобы окончательно настроить парня против Присциллы и расположить к себе, она рассказала ему обо всех прежних бойфрендах Присциллы, значительно преувеличив их количество, чтобы еще сильнее поперчить рассказанное. И добавила, что двое или трое из них все еще болтаются поблизости от ее сестры, хотя она уже встречается с ним. А затем, чтобы поджечь последний запал к его уже и без того израненному эго и еще больше его разозлить, заявила: «И могу на что угодно спорить, она никогда тебе не рассказывала, что у нее был ребенок от другого мужчины».

Рассказы Нэнси Пикард были отмечены наградами и премиями «Энтони», «Агата», «Барри», «Макавити» и «Американ шорт стори» и входили в состав многих антологий, выходивших под рубрикой «Лучшие рассказы года». Она была финалисткой конкурса на премию «Эдгар эуорд» за свои короткие рассказы и три из ее восемнадцати романов. Нэнси работала членом национального совета директоров MWA и является одной из основательниц и бывшим президентом клуба «Систерз ин крайм». Живет поблизости от Канзас-Сити и сейчас работает над романом и обдумывает свои будущие рассказы. Ее любимый рассказ – «Там, где чисто и светло» Эрнеста Хэмингуэя, потому что в нем сказано все, что должно быть сказано, и это пробуждает в читателе самые глубокие чувства и понимание, а еще проделывает все это (по ее мнению) в чистых и хорошо освещенных предложениях.

Томас Х. Кук

Вредный ребенок

Ее тело нашли в ветхой и неряшливой квартирке в Бронксе, где она проживала последние семнадцать месяцев. Это была квартирка в полуподвальном этаже, и в ней имелось всего два маленьких окна, но она сделала ее еще более темной, задернув все занавески. Внутри было так темно, что первый коп, который прибыл на место, долго бродил и спотыкался в поисках выключателя. В конце концов он его нашел, но лишь для того, чтобы убедиться, что она успела вывернуть все электрические лампочки, даже те, что свисали с потолка, и снять флуоресцентные трубки по обе стороны от зеркала в ванной комнате. Соседи потом сообщили полиции, что они уже больше месяца не видели ни единой полоски света, пробивающейся из этой квартирки. Создавалось такое впечатление, что эта ужасная страсть к разрушению, которую я в ней заметил много лет назад, наконец стала настолько сильной, чтобы поглотить ее целиком и полностью.

Детектив по фамилии О’Брайен сообщил все эти мрачные подробности по телефону – рассказал о наполовину разложившемся теле (и это была наиболее живописная часть его рассказа) и о запахе, из-за которого соседи и подняли тревогу. Потом он попросил меня встретиться с ним в полицейском участке неподалеку от моего дома. «Это всего лишь стандартная процедура, – уверил он меня. – Вам не о чем беспокоиться».

Мы согласовали день и время встречи, и вот теперь я снова имею дело с Мэддокс, как уже не раз бывало раньше.

– Итак, расскажите-ка мне, какие у вас были отношения с этой молодой женщиной? – осведомился детектив О’Брайен, едва мы успели обменяться приветствиями и я сел на металлический стул возле его стола. Сказал он это вполне обычным деловым тоном, но в слове отношения таился некий скрытый смысл, наводящий на мысль о чем-то незаконном.

– Мы взяли ее к себе, когда она была маленькой девочкой.

– Насколько маленькой?

– Ей было десять лет, когда она стала у нас жить.

Это было двадцать четыре года назад. Моя семья жила тогда в районе, называемом Хеллз Китчен, Адская Кухня, и тогда там действительно было кое-что адское – секс-шопы и дешевые гостиницы, где можно было снять номер на пару часов (их еще называют «отели с горячими простынями»), а еще потасканные проститутки, предлагавшие себя на углу Сорок Шестой стрит и Восьмой авеню. Теперь там сплошные театры и рестораны, чартерные автобусы выгружают хорошо обеспеченных почтенных пожилых граждан из Коннектикута и Нью-Джерси. Когда-то там был жилой район, пусть и со скверной репутацией. Теперь же это сплошные аттракционы и соблазны большого города.

– У нас? – переспросил детектив О’Брайен, по-прежнему с намеком на то, что он пытается выудить что-то непристойное. Может, я приставал к этой девочке, совратил ее? И именно поэтому она так полюбила темноту? К счастью, я-то точно знал, что это не имеет ничего общего с реальным положением дел.

– Да, с моей женой и мною и нашей дочерью Ланой, которая была всего на год моложе Мэддокс, – ответил я ему. – Она прожила у нас почти год. Мы планировали, что она останется у нас на неопределенное время. Лана всегда хотела иметь сестренку. Но, как оказалось, мы не были готовы жить с такой девочкой.

– Какой такой?

Я решил не пользоваться словом, которое сразу же пришло мне в голову: опасной.

– Трудной, – ответил я. – Очень трудной.

Вот я и отправил ее обратно к ее матери-одиночке и ее буйному старшему братцу и с тех пор едва ли про нее вспоминал. И вот теперь эта негодяйка, эта паршивая овца вернулась ко мне, и весьма эффектно, просто захватывающе эффектно.

– Прежде всего, как это получилось, что она стала жить с вами? – спросил О’Брайен.

– Ее мать была старым другом нашей семьи, – ответил я. – И ее отец тоже, но он умер, когда Мэддокс было два годика. И тут еще ее мать потеряла работу. А у нас было все в порядке, у моей жены и у меня, вот мы и предложили забрать Мэддокс в Нью-Йорк, платить за частную школу для нее – наша дочь тоже там училась. Мы рассчитывали обеспечить ей приличную жизнь.

Выражение лица О’Брайена сказало все остальное: Но вместо этого…

Но вместо этого Мэддокс закончила жизнь в морге.

– Вы знали, что она в Нью-Йорке?

Я отрицательно покачал головой:

– Ее мать снова вышла замуж и уехала в Калифорнию. После этого мы не общались. В последний раз, когда я что-то слышал про Мэддокс, она жила где-то на Среднем Западе. После этого мы не имели представления, где она живет и чем занимается. Кстати, чем она занималась?

– Работала кассиршей в кафе на Ган-Хилл-роуд, – сообщил мне О’Брайен.

– Мэддокс была умненькая девочка, – сказал я. – И могла… любую работу выполнять.

Глаза детектива сообщили мне, что он уже и раньше слышал подобные истории; умненький ребенок, у которого были большие шансы неплохо устроиться в жизни, но он их упустил.

Я же не мог не задать ему следующий вопрос:

– Отчего она умерла? По телефону вы сказали мне просто, что ее тело нашли в квартире…

– Судя по ее состоянию, от недоедания, – ответил О’Брайен. – Никаких следов наркотиков, никакого насилия.

Он задал мне еще несколько вопросов, хотел выяснить, не слышал ли я чего-нибудь о Мэддокс в последние несколько месяцев, не знаю ли о местонахождении других членов ее семьи – вопросы, которые сам он именовал «рутинными». Я отвечал, конечно, вполне правдиво, и он, кажется, нормально воспринял все мои ответы.

Через пару минут О’Брайен поднялся на ноги.

– Ну ладно. Спасибо, что пришли, мистер Гордон, – сказал он. – Как я уже говорил вам по телефону, когда просил подойти к нам, это просто потому, что ваша фамилия всплыла в ходе расследования.

– Да, вы так сказали. Но не сообщили, как именно всплыла моя фамилия.

– По-видимому, она иногда упоминала ее в разговорах, – пояснил О’Брайен с вежливой улыбкой. – Извините, что побеспокоили вас, – добавил он, протягивая мне руку. – Уверен, вы все понимаете.

– Конечно, – сказал я, а затем встал и направился к двери, сожалея, что жизнь Мэддокс закончилась так рано и так скверно. Но затем напомнил себе, что даже если я, в конечном итоге, оставил все усилия ей помочь, то это произошло по ее вине – она, в сущности, не предоставила мне иного выбора.

При мысли об этом я живо представил ее себе: маленькая девочка, под дождем, ждет такси, которое отвезет ее в аэропорт, и тот взгляд, который она бросила на меня час спустя, когда уже направлялась к трапу самолета, и ее губы, пытавшиеся произнести последнее слово, которое она мне тогда сказала: «Извини».

«Извинить за что?» – спросил я себя тогда, поскольку на тот момент ей очень даже было в чем признаваться.

* * *

– Ты видел ее тело?

Я помотал головой.

– Не было такой необходимости. Управляющий домом уже ее опознал.

– Странно, что твое имя вообще всплыло, – сказала Дженис. – Что она… вообще о тебе упоминала.

Мы с женой сидели с вечерними бокалами вина и пялились вниз, на Сорок Вторую стрит, которая теперь совсем не походила на то, какой она была, когда Мэддокс жила с нами. Опускалась ночь, и под нашим балконом на двенадцатом этаже люди шли к Бродвею; среди них было несколько семей с детьми, и они, несомненно, торопились в кино, на мультфильм «Король Лев».

– Значит, она вернулась в Нью-Йорк, – сказала Дженис своим обычным задумчивым тоном, как философ, обдумывающий очередную идею. А еще через минуту ей пришла в голову еще одна идея, мрачная. – Джек?

Я повернулся к ней.

– Как ты думаешь, она… следила за нами?

– Конечно, нет! – ответил я, отпил глоток вина и откинулся назад, стараясь расслабиться. Но тут же понял, что замечание жены о том, что Мэддокс, в сущности, вполне могла устроиться где-нибудь поблизости от дома, в котором мы когда-то жили и где по-прежнему проживали с Дженис, меня странно нервирует. Могло ведь так случиться, что по прошествии всех этих долгих лет она вернулась в Нью-Йорк, имея в голове какой-нибудь план мести? Могло ведь так быть, что она никогда не забывала о том, как я отправил ее обратно к матери? И по мере того, как она скатывалась по наклонной плоскости, могла она прийти к тому, чтобы винить в этом меня?

– Это какая-то гнусная мысль, от которой мурашки бегут по спине, что она могла прятаться где-нибудь поблизости, – сказала Дженис.

– Нет никаких данных, что она этим занималась, – ответил я тоном, который и самого меня убедил в отсутствии таких данных. И, тем не менее, вдруг представил себе, как Мэддокс наблюдает за мной, скрытно пристроившись где-нибудь на улице, – призрачное, мертвенно-бледное лицо, с ненавистью уставившееся на меня из-за какой-нибудь уличной пальмы в кадке.

Дженис отпила вина из своего бокала и медленно прикрыла глаза.

– Кстати, Лана звонила. Я ей рассказала про Мэддокс.

Лана теперь была замужем и жила в районе Аппер-Уэст-Сайд. Двое наших внуков посещали ту же самую жутко дорогую частную школу, где учились и Лана, и Мэддокс; Лана успевала с некоторым трудом, а Мэддокс имела полный набор проблем: кражи, обман, ложь и прочее.

– Мы с Ланой договорились вместе поужинать, пока ты будешь в Хьюстоне, – сказал я.

Дженис улыбнулась.

– Очень милый выход в город отца с дочерью. Хорошо придумали!

Она глубоко и спокойно вздохнула, как вздыхает женщина, в жизни которой примечательно мало проблем, которая любит свою работу и имеет прекрасные отношения с дочерью, чей брак протекает так гладко и спокойно, как того и следовало ожидать.

Имея такую жену, решил я, следует придерживаться принципа, что чем меньше она знает о некоем периоде нашей жизни, когда все это благополучие было поставлено под угрозу, тем лучше.

– Лана восприняла это известие тяжелее, чем я ожидала, – сказала Дженис. – Она ведь хотела иметь сестренку, помнишь? И, конечно, считала, что Мэддокс может стать ей такой сестрой.

– Лана прекрасно справлялась со своей ролью единственного ребенка, – заметил я, принимая меры, чтобы не высказать вслух более горькую правду, что моей дочери, по сути дела, очень крупно повезло, что она вообще осталась в живых, потому что тот год, когда Мэддокс жила у нас, был полон опасностей, особенно для Ланы.

– Мы были слишком наивными, когда решили взять Мэддокс к себе, – сказала Дженис. – Подумать только, мы были уверены, что это очень легко – забрать маленькую девочку, увезти ее от матери, из привычного района, из ее школы, и полагали при этом, что она без труда адаптируется ко всему новому. – Ее взгляд переместился в сторону Гудзона. – И как мы только могли рассчитывать, что она будет нам по крайней мере благодарна?

Так оно и было – правда, я и сам отлично это понимал. В течение первых девяти лет своей жизни Мэддокс не видела ничего, кроме трудностей и проблем, неизвестности впереди и отчаяния. И как это мы могли полагать, что она не притащит с собою всю свою неуравновешенность и скверный нрав?

– Ты права, конечно, – тихо и мягко сказал я, допивая вино. Этим простым движением я хотел отбросить эту мрачную мысль, что она приехала в Нью-Йорк с некоей психопатической мечтой нанести мне удар исподтишка, улыбаясь, как маньяк, и занося для удара длинный острый нож.

* * *

Да-да, вот так я и пытался отбросить, отмести эту вызывающую дрожь отвратительную мысль, заглушить собственную параноидальную реакцию на новое появление в моей жизни этой женщины, которая, несомненно, приехала в Нью-Йорк потому, что дошла до последнего предела, а этот город предлагал ей себя в качестве ненормального утешителя, вроде как способного решить все проблемы ее жизни, которая все в большей и большей степени катилась под откос. Я старался представить все воспоминания о ней просто как мучительный эпизод из жизни нашей семьи с непрестанными вызовами к директору школы «Фэлкон экедеми», которые всегда заканчивались строгим предупреждением, что если Мэддокс «не исправит свое поведение», то почти наверняка будет из этой школы исключена. «Тебе этого хочется?» – спросил я ее после одного такого внушения. Дечонка лишь пожала плечами в ответ. «Просто от меня всегда бывают неприятности», – заявила она. И точно, бог свидетель, неприятностей от нее было выше крыши; и могло быть еще больше, уж в этом-то я был совершенно уверен.

Да-да, я вполне мог бы вообще выкинуть ее из памяти после нашего короткого, хотя и беспокоящего нас обоих разговора с Дженис в тот вечер, когда солнце уже стояло над Гудзоном, а мои воспоминания о Мэддокс все больше уходили куда-то вдаль, пока она не превратилась всего лишь в огромный комплекс неприятных давних событий, какой накапливается у любого из нас по мере течения жизни.

А потом, откуда ни возьмись, к нам пришло по почте письмо в небольшом конверте. Пришло оно из Бронкса, и в конверте я обнаружил записку: «Мэддокс хотела, чтобы вы кое-что от нее получили». Подписана она была кем-то по имени Тео, который предложил сам доставить нам то, что оставила для меня Мэддокс. А если я пожелаю «узнать больше», то должен позвонить этому Тео и договориться о встрече.

Я встретился с ним через три дня в местном винном баре и должен признать, что ожидал увидеть одного из тех парней, кто накачал себе мышцы в тюремном спортзале, вытатуировал инициалы на руках и наделал столько пирсинга в губах, языке и бровях, что любой металлодетектор в аэропорте тут же забил бы тревогу. Так я всегда представлял себе уголовного типа, в объятия которого Мэддокс непременно должна была угодить, поскольку была обречена стать Бонни для какого-нибудь ублюдка Клайда. Но вместо этого я оказался в обществе вежливого и учтивого молодого человека, спокойного и весьма информированного.

– Мэддокс снимала квартиру в моем доме, – сообщил мне он после того, как я представился.

– Вы тот управляющий, который обнаружил ее?

– Нет, я владелец этого дома, – ответил Тео.

Я на секунду вообразил, что мне сейчас предъявят неоплаченные счета, оставленные Мэддокс.

– Мы с нею иногда разговаривали, – продолжал он. – Обычно она была не слишком расположена к беседам, но иногда, когда я встречал ее в коридоре или во дворе, она останавливалась поболтать со мной.

Он сделал паузу, потом добавил:

– Она заплатила за квартиру авансом, за несколько месяцев вперед, и сообщила управляющему, что скоро ненадолго уедет. Он решил, что именно так она и поступила, просто ненадолго уехала, так что не заподозрил ничего неладного, когда она перестала появляться.

– Она планировала это, вы хотите сказать, – заметил я. – Свою смерть.

– По всей видимости, да, – ответил Тео.

«Стало быть, – подумал я, – кого-то она все же в конце концов убила».

Тео положил на стол магнитную нашлепку, какие обычно крепят к холодильнику, и пододвинул ее ко мне.

– Вот что она хотела, чтобы вы получили.

– «Красавица и Чудовище», – тихо произнес я, удивленный, что Мэддокс сохранила у себя, как реликвию, этот сувенир – и, несомненно, пораженный тем, что она по какой-то странной причине пожелала, чтобы он достался мне. – Я однажды водил ее и свою дочь на этот спектакль.

– Я знаю, – сказал Тео. – И это был самый счастливый день в жизни Мэддокс. Она потом вспоминала, как вы купили ей этот магнитик, вложили ей в ладонь и прижали пальцами. Вы так нежно это проделали, сказала она, прямо как любящий отец.

Я бросил на магнит быстрый взгляд, но не прикоснулся к нему.

– Значит, она рассказала вам, что некоторое время жила в нашей семье.

Он кивнул.

– К сожалению, я вынужден был отослать ее назад к матери, – напрямую сказал я ему, потом взял магнитик и медленно покрутил в пальцах. – Она все время врала, – добавил я. – Обманывала и списывала контрольные работы или, как минимум, пыталась это проделать. И крала вещи.

«И это было еще не самое скверное», – подумалось мне.

Все это, кажется, удивило Тео, так что я заподозрил, что Мэддокс его здорово провела, и он даже влюбился в тот типаж, который она изображала, чтобы им манипулировать. Она и со мною пыталась проделать нечто подобное, но я к тому времени уже знал, насколько она опасна, и вел себя соответствующим образом.

– Итак, я отослал ее назад, – повторил я. – Уверен, что именно этого она все время и хотела.

Тео некоторое время молчал, потом сказал:

– Нет, она хотела остаться у вас.

«Возможно, в самом конце Мэддокс и впрямь хотела остаться у нас», – подумал я. Но если даже так, это всего лишь означает, что она в любом случае проделала бы все то, что ей было нужно проделать, чтобы добиться этой цели. В общем и целом, решил я, именно это, видимо, и послужило причиной того, что она проделала в тот вечер на станции подземки.

– Она была способна на все, – решительно заявил я Тео.

В этот момент я вообще-то и впрямь собирался рассказать ему всю эту историю, но потом обнаружил, что не могу это сделать.

А Тео кивнул на магнитик и сказал:

– В любом случае он теперь ваш.

* * *

– И что ты намерен с ним делать? – спросила Дженис, когда я показал ей магнитик со сценкой из «Красавицы и Чудовища», и изобразила свой привычный и знакомый мне жест, намеренно усилив его. – Выглядит это как нечто вроде… обвинения.

И тут мне внезапно все стало понятно.

– Это просто способ, с помощью которого Мэддокс в последний раз пытается меня надуть, – сказал я. – Заставить меня чувствовать себя виноватым за то, что отослал ее назад к матери. Только это ведь она сама сделала для себя невозможным оставаться и дальше в нашей семье… – Я яростно замотал головой. – Ну ладно, я просто перестану о ней думать, вот и все!

Именно это я и хотел сделать. Но не мог.

Почему? Да потому, что для меня это никогда не было положением «быть или не быть, вот в чем вопрос». Это то, чему человек может научиться или не способен научиться во время своего пребывания на земле. По этой причине я не мог не гадать, сумела ли Мэддокс хоть в малой степени понять и осознать, чего я надеялся добиться, взяв ее в свою семью, а также могла ли она взять на себя хоть какую-то ответственность за то, что я вынужден был отказаться от этой затеи. А теперь, когда она умерла, как мне это выяснить? Где искать ключ к этой головоломке? Ответ на вопрос был малоприятный, но простой, так что прямо на следующий день я отправился подземкой в Бронкс.

Мэддокс жила в одном из старых домов на Гранд-Конкурс. Адрес я получил у детектива О’Брайена, у которого были на уме более важные проблемы, а женщина, уморившая себя голодом, больше не имела для него никакого значения.

Когда я туда добрался, то обнаружил Тео во дворе. Он явно удивился, увидев меня.

– Вы уже кому-нибудь сдали квартиру Мэддокс? – спросил я.

Он покачал головой.

– Не возражаете, если я туда загляну?

– Нет, – небрежно ответил Тео.

Он отцепил нужный ключ от огромной связки болтающихся у него на поясе ключей и сообщил:

– Завтра приедут убрать оттуда все ее барахло.

– Не знаете, у нее был дневник или что-то в этом роде? Может, письма остались?

Он покачал головой.

– У Мэддокс вообще было маловато вещей.

Это было именно так. Она жила по-спартански, экономно, и это еще мягко сказано. По сути дела, если судить по ободранной подержанной обстановке, как я понял, бо́льшую часть того, что у нее там было, она подобрала на улице. На кухне я обнаружил щербатые тарелки. В спальне увидел матрас без кровати, а также разбросанные повсюду простыни и полотенца. Когда она жила у нас, то всегда была неряхой, и теперь я смог убедиться, что эта ее характерная черта ничуть не изменилась.

– Тот день, о котором вы мне говорили, – спросил я у Тео после краткого посещения квартиры Мэддокс, – тот день, когда мы ходили на спектакль «Красавица и Чудовище»… Она вам не говорила, почему это был самый счастливый день в ее жизни?

Он отрицательно помотал головой.

– Нет, но было понятно, что этот день очень многое для нее значил.

Я-то помнил «тот день» очень хорошо и, возвращаясь поездом подземки на Манхэттен, вспоминал его снова и снова.

Это был отнюдь не единственный день, который вдруг вернулся ко мне. Я припомнил многие трудные недели, которые ему предшествовали, отчего у меня оставалось все меньше уверенности в том, что Мэддокс приспособится к Нью-Йорку, что будет успешно учиться в «Фэлкон экедеми», а после нее пойдет в хороший колледж, и это станет для нее дорогой в счастливую жизнь, лишенную препятствий и трудностей, как у Ланы.

Сначала Мэддокс вела себя просто примерно, хотя позднее некоторые ее приемчики показались мне чисто подхалимскими и нацеленными на манипулирование людьми. Она похвалила стряпню Дженис, сделала комплимент прическе Ланы, похвалила меня за умение здорово играть в «Монополию». В первый день в школе она, кажется, очень хотела быть хорошей ученицей; кажется, даже гордилась своей новенькой школьной формой. «Я в ней чувствую себя какой-то особенной», – заявила она в то утро, после чего сверкнула улыбкой, такой, которой всегда пользовалась в подобных случаях, как я вскоре понял, улыбкой, которую я сперва принял за искреннюю, каковой она вовсе не являлась. Но осознание этой мрачной действительности приходило медленно и постепенно, а когда я вел Мэддокс и Лану к школьному автобусу в тот первый учебный день, а потом весело махал рукой им вслед, когда автобус отъехал, – тогда я был уверен, что теперь у меня две дочери, и обе они милые, добрые и хорошие.

* * *

Дженис еще была занята своей работой, когда я вернулся домой после визита в квартирку Мэддокс. И успел выйти на балкон с бокалом вина в руке, когда она подошла ко мне. К тому времени солнце уже село, так что жена обнаружила, что я сижу в темноте.

– Я сегодня ездил в Бронкс, – сообщил я ей. – Был в квартире Мэддокс.

Она посмотрела на меня очень сочувственно и тихонько сказала:

– Ты не должен думать, что виноват в том, что с нею случилось, Джек.

С этими словами Дженис повернулась и направилась в спальню. С того места, где я сидел в темноте, я слышал, как она раздевается, сбрасывает свои изящные туфельки и снимает ювелирные украшения, а потом донесся звук шагов ее ног, уже одетых в сандалии, и жена вышла на балкон с бокалом вина в руке.

– Ну, и зачем ты туда поехал? – спросила она.

Я никогда никому не рассказывал про «тот день» и не видел причин делать это теперь.

– Думаю, мне просто было любопытно, – ответил я.

– Ты хотел что-то узнать?

– Да, о Мэддокс, – ответил я. – Хотел узнать…

Я замолчал, потому что эти слова показалось мне глупыми, но я так и не смог найти более точных.

– Хотел узнать, не стала ли она лучше.

Дженис, кажется, удивилась.

– Мэддокс была совсем ребенком, когда уехала от нас, Джек, – сказала она. – Она же тогда еще не окончательно… сформировалась.

Но она ведь не просто «от нас уехала», если пользоваться словами Дженис. Это я ее отослал назад и теперь не мог не чувствовать, что Мэддокс должна была знать почему, должна была понимать то, что стало ясно мне в «тот день».

«Тот день» случился в конце ужасных и мучительных восьми месяцев сплошных трудностей и неприятностей, и даже когда я покупал билеты на «Красавицу и Чудовище», то подозревал, что вариантов дальнейшей жизни у меня становится все меньше и меньше, имея в виду, что Мэддокс останется жить с нами.

Проблемы в «Фэлкон экедеми» нарастали лавиной, и Мэддокс все время приходилось оправдываться и опровергать сыпавшиеся в ее адрес обвинения. Нет, она никогда и не думала красть у Мэри Логан ее супермодную авторучку «Монблан»; она просто взяла ее, чтобы получше рассмотреть, но потом по ошибке сунула к себе в сумку, а не в сумку Мэри. В конце концов, эти две сумки настолько одинаковы на вид, да и лежали они рядышком в школьном кафетерии.

И вовсе она не врала насчет того, каким образом к ней попал лист с ответами на вопросы по истории, подготовленные к предстоящему проверочному тесту, потому что он просто выпал из кармана учительницы, мисс Гилбрет, а она это заметила и подобрала его, чтобы тут же вернуть учительнице, но та уже далеко ушла по коридору, ну и вот, вполне естественно, она сунула его себе в карман юбки, чтобы потом отдать, в конце учебного дня. Да и в любом случае…

Мэддокс изобретала объяснения на все случаи, что с нею происходили, по большей части едва ли правдоподобные и приемлемые, что она, должно быть, и сама понимала, и это во все возрастающей степени настраивало меня против нее. Дело было не столько в том, что она все время крала, врала и обманывала; суть заключалась в том, что делала она все это так умненько, что в каждом случае обвинения против нее кончались одним и тем же знаменитым шотландским вердиктом: «Невиновна за отсутствием доказательств». Ведь разве так не бывает, что листок с ответами на экзаменационные вопросы выпадает из кармана учителя… да все остальное тоже? Выслушивая ее объяснения и прочие эпические повествования, я чувствовал себя как Гимпел-Болван из известного рассказа И.Б. Сингера. Мог ли я тогда, подобно этому Гимпелу, верить всей той лапше, которую она вешала мне на уши? И не подсмеивалась ли Мэддокс (втайне, конечно) над этой моей доверчивостью, но так же жестоко, как крестьяне в том рассказе издевались над Гимпелом?

Я пребывал в мучительных раздумьях, пытаясь понять характер Мэддокс, пока стоял в очереди в театральную кассу. При этом мне мешал еще один дополнительный момент. Мэддокс в последнее время все чаще ссорилась с Ланой. Их комната, которая прежде казалась достаточно большой, чтобы в ней жили две юные девочки, в последние несколько месяцев превратилась в кипящий котел взаимного недовольства, в котором все время повышалась температура. У них постоянно возникали споры по поводу того, куда были брошены или где были развешаны разные вещи, в частности предметы нижнего белья. Спорили и ссорились они и по поводу оставленных после еды крошек или пустых бутылок; Лана всегда была аккуратисткой, Мэддокс – неряхой. Мне приходилось терпеть крики и плач Ланы и мрачное молчание Мэддокс, но я не желал вмешиваться в эти кипящие страсти. «Сами между собой разберитесь!» – велел я им однажды в момент очередной ссоры, ожидая, что они именно так и поступят.

А потом – и это случилось впервые – нашу относительно мирную жизнь потрясла драка.

Раздалась пощечина, и раздалась она как кульминационный пункт в долговременном процессе нарастающей враждебности между Ланой и Мэддокс. Соревнования по перекрикиванию друг друга переросли в злобные перешептывания за столом во время завтрака или ужина, в мелкие тычки и пинки, которые я отказывался замечать, но все это с течением времени превратилось в настоящий постоянный «белый шум» гнусных взаимных издевательских насмешек. Канули в вечность те дни, когда Мэддокс выдавала комплименты по поводу прически Ланы или когда Лана притворялась, пусть и не слишком убедительно, что считает Мэддокс сестрой.

И все же, как иногда отмечала Дженис, они вели себя точно так же, как большинство родных сестер. Моя жена никогда особо не ладила со своей старшей сестрой, и я знаю, что то же самое можно было сказать и по поводу других наших бесчисленных родственничков. И все же мне хотелось, чтобы в моем доме царили гармония и согласие, и от того, что отношения между Мэддокс и Ланой стали какими угодно, только не гармоничными, у меня постоянно болела голова. Сказать по правде, в тот день, когда я стоял в очереди за этими билетами, я чувствовал себя уязвленным и оскорбленным, может быть, даже жертвой конфликта между Ланой и Мэддокс. В конце-то концов, разве я не оказался человеком, который совершенно бескорыстно взял в семью чужого ребенка и который, вместо того чтобы получить духовное одобрение и дружеское похлопывание по плечу за столь благородный поступок, пожинал совсем другие плоды – ежедневные бури, которые разрывают мой дом и семью на части? И эти бури вчера вечером в конце концов привели к взрыву. К акту насилия.

Если б я не услышал звук пощечины, то, вероятно, так никогда и не узнал бы, что там у них случилось. Но как только я его услышал, все прежние намерения не вмешиваться исчезли – ведь это разваливалась моя семейная жизнь.

Дверь в их комнату была открыта. А они сидели каждая на своей кровати, Мэддокс, забравшись на нее с ногами, а Лана лежала лицом вниз, прижавшись к подушке.

Когда она подняла голову, я увидел на ее щеке ярко-красный след, который там оставила ладонь Мэддокс.

– Что случилось? – спросил я, еще стоя у дверей.

Ни одна из них не ответила.

– Я не уйду отсюда, пока не узнаю, что случилось, – сказал я.

Я подошел к постели Ланы, сел там и повернул к себе ее лицо, чтобы получше рассмотреть отметину. Потом в ярости уставился на Мэддокс.

– У нас в семье не принято бить друг друга! – рявкнул я. – Тебе это понятно?

Мэддокс молча кивнула.

– Не принято! – заорал я.

Мэддокс что-то прошептала, но я не расслышал. Она сидела, опустив голову. И не смотрела на меня.

– Вне зависимости от причин! – злобно добавил я.

Она подняла голову. Глаза у нее блестели.

– Всегда я все не так делаю, – тихо сказала Мэддокс.

Я вдруг понял, что не в состоянии больше выносить все это – ни ее слезы, ни ее плаксивые самообвинения, которые все же носили признаки извинений, пусть и невнятных. «Нет, – решил я, – ты все время только и делаешь, что голову мне морочишь!» И, сделав это мрачное заключение, вдруг осознал, что все прежние обвинения в ее адрес были совершенно справедливыми, а все объяснения – сплошной фальшью. Она водила меня за нос, играла со мной, как отпетый мошенник играет фальшивыми картами. Я был ее марионеткой, идиотом.

И, тем не менее, несмотря на все это, я понимал, что назад ее не отошлю.

Нет, нужно было найти способ помочь Мэддокс.

Кроме всего прочего, времени у меня было предостаточно.

В попытке все изменить и отрегулировать я решил, что нам всем следует глубоко вдохнуть, перевести дыхание, попробовать начать все сначала, предпринять совместные усилия, сделать что-то вместе, что-то такое, что свидетельствовало бы о доброте и о способности человека смотреть и видеть суть, невзирая на внешние проявления.

И вот тогда я подумал о спектакле «Красавица и Чудовище».

* * *

Когда я вошел в ресторан, Лана уже сидела за угловым столиком. Одета она была тщательно, волосы аккуратно убраны, каждый волосок на месте. Ее жизнь сложилась очень хорошо. У нее была хорошая работа, отличный брак и двое милых маленьких сыновей, которые, кажется, обожали своих родителей. С самого раннего детства и до самого последнего времени, напомнил я себе, присаживаясь рядом, она получала все, что хотела.

Кроме сестренки.

Эта мысль тут же вернула меня к истории с Мэддокс, к тому, как прав я был, вышвырнув ее из своего семейного круга.

Я не стал сообщать Лане последние новости, и за ужином мы просто болтали о том о сем; как идут дела на работе, как растут мальчики, какие имеются планы на отпуск и на все прочее. Мы уже заказали кофе и десерт, когда она сказала:

– Мама сказала мне, что ты вспоминаешь Мэддокс.

Я кивнул:

– Да, вспоминал.

– Я тоже, – призналась Лана. – Особенно тот день.

– Когда мы ходили на «Красавицу и Чудовище»? – спросил я.

Лана, кажется, удивилась:

– А разве тот день был какой-то особенный?

Я пожал плечами:

– О’кей, а ты-то какой день имела в виду?

– День, когда Мэддокс меня ударила.

– Ох! – сказал я. – Этот день…

– Дело в том, что я ее спровоцировала, – сказала Лана. – Я же была еще ребенком, а дети часто бывают жестоки. Я вижу это у своих мальчишек. Что они иной раз говорят друг другу.

Я осторожно спросил:

– И что ты ей тогда сказала?

– Я сказала ей, что она оказалась у нас потому, что больше никому не нужна, – сказала Лана. – Своей матери не нужна. Своему брату не нужна. Я сказала, что даже тебе она не нужна.

Она помолчала, потом добавила:

– И тогда она меня ударила, – и медленным движением приложила ладонь к тому месту, куда угодила та давно забытая пощечина. – Я это заслужила.

Мне показалось, что Лана дошла до того, что теперь винит себя в том, что я принял решение отправить Мэддокс назад к матери. Если это так, то она глубоко заблуждается. Решение это было принято вовсе не из-за того, что Лана что-то там сделала или сказала. Вина за него лежала целиком на самой Мэддокс.

– Мэддокс нужно было отослать, – резко бросил я, по-прежнему не в силах избавиться от впечатления, которое произвел на меня тот злобный дьяволенок, которого я увидел вдруг на станции подземки и который окончательно убедил меня, что Мэддокс следует отослать.

Что меня сейчас поразило как самое странное, пока Лана невозмутимо попивала свой кофе, это то, как славно и мило выглядело все, что предшествовало этому ужасному происшествию. «Красавица и Чудовище» дошли до своего рвущего сердце финала, и мы вместе со всей остальной публикой направились к выходу из театра – Лана справа от меня, Мэддокс слева. Когда мы дошли до дверей, Лана внезапно бросилась вперед, туда, где продавались разные сувениры, связанные с этим спектаклем. Мэддокс же осталась рядом со мною.

– Мне очень понравилось, – тихонько сказала она и с этими словами взяла меня за руку и нежно ее пожала. – Спасибо!

Я улыбнулся.

– На здоровье! – ответил я, и на сердце стало тепло и легко, и в нем снова зародилась надежда, что все будет хорошо. Окрыленный этой надеждой, я шагнул к прилавку и купил две магнитные нашлепки на холодильник. Одну я вручил Лане, которую, кажется, больше интересовали майки, а вторую – Мэддокс.

– Спасибо, – тихо сказала та. – Я всегда буду ее хранить.

Тут она обернулась в сторону супружеской пары, которая выходила из театра. Они тянули за собой маленькую девочку, каждый держа ее за руку.

– Вот чего мне всегда хотелось, – сказала Мэддокс тем странным тоном, каким иногда говорила. При этом она смотрела куда-то вдаль и произносила это так, словно разговаривала сама с собой. – Быть единственным ребенком.

Лана тем временем уже добралась до выхода.

– Может, зайдем в «Джейкс», а, пап? – спросила она, когда мы ее нагнали.

«Джейкс» именовалась пиццерия в Гринвич-Виллидж[13], где мы нередко ужинали в те дни, когда оказывались в центре города и нам не хотелось мчаться домой и что-то готовить.

Я посмотрел на Мэддокс и спросил ее, все еще пребывая в счастливом настроении:

– Ты не против отправиться в «Джейкс»?

Она в ответ улыбнулась своей самой милой улыбкой и коротко ответила:

– Конечно.

Станция подземки располагалась всего в нескольких кварталах. Мы дошли до нее пешком, пробираясь сквозь обычную для Таймс-сквер толпу народа – в это время дня здесь была странная и любопытная смесь неопределенно-уголовного бедного люда и пораженных видами туристов.

Мы сели в поезд – Лана по одну сторону от меня, Мэддокс – по другую. В таком же порядке мы и продолжали двигаться, когда вышли из поезда и направились в ресторан. За столом Лана очень живо обсуждала спектакль «Красавица и Чудовище», а Мэддокс молчала, ела свою порцию пиццы, медленно запивала ее, а напряженный взгляд был обращен внутрь себя, словно она обдумывала некий тайный план.

С пиццей мы покончили за полчаса. Ресторан располагался неподалеку от Вашингтон-сквер, так что мы немного прогулялись по парку. Лана смотрела вверх, когда мы проходили под аркой, а вот Мэддокс уставилась прямо вперед все тем же напряженным и обращенным внутрь себя взглядом, который я у нее заметил в ресторане.

– У тебя все в порядке? – спросил я ее, когда мы вышли из парка и направились к станции подземки.

И она снова нежно и тепло мне улыбнулась.

– Все отлично.

Мы спустились по лестнице, потом по одному прошли через турникет и пошли по длинному проходу к платформе, откуда поезда шли из центра в дальние районы города. Мы прошли уже полпути, когда я услышал отдаленный грохот приближающегося к станции поезда.

– Пошли быстрее, девочки, – сказал я и инстинктивно рванул вперед, быстрее, чем мне казалось, но понял это, лишь когда оглянулся назад.

Поезд еще не дошел до станции, но я уже видел его огни, когда он показался из темного тоннеля. Лана и Мэддокс бежали по платформе ярдах, наверное, в десяти от меня. Лана неслась по самому краю платформы, а Мэддокс – справа от нее, всего в нескольких дюймах. Я посмотрел на поезд, потом снова на девочек и тут заметил, как Мэддокс оглянулась через плечо. Должно быть, она увидела выезжающий из тоннеля поезд, потому что сразу же снова поглядела вперед и в ту же секунду чуть отклонилась влево, толкнув плечом Лану, так что та покачнулась, наклонилась в сторону путей, но каким-то чудом сумела удержаться и восстановить равновесие.

А в голове у меня снова прозвучали слова Мэддокс: «Быть единственным ребенком».

Та маленькая девочка, что чуть не стала жертвой жестокого и кровожадного намерения Мэддокс, теперь превратилась во взрослую женщину, и у нее были собственные дети, так что мне стоило только посмотреть через стол, чтобы еще раз убедиться в том, что я поступил совершенно правильно, отправив Мэддокс назад к матери. Если б я поступил иначе, это поставило бы Лану в опасное положение. Конечно, дети частенько делают страшные вещи, и тот страшный эпизод в подземке убедил меня, что Мэддокс тоже способна на подобное зло. Она ведь сама заявила, чего ей больше всего хочется в жизни, а потом безжалостно попыталась этого добиться. И я не имел понятия, не попробует ли она снова осуществить эту попытку, но на такой риск я идти не был намерен, особенно ввиду того, что предполагаемой жертвой была моя собственная дочь.

– Мэддокс нужно было отослать, – повторил я еще раз.

Лана не стала с этим спорить.

– Я помню тот день, когда ты повез ее в аэропорт, – сказала она. – Тогда шел дождь, и она была в том жутком плащике, который привезла с собой с Юга. – Посмотрела на меня. – Помнишь? В том, с капюшоном.

Я кивнул и сухо заметил:

– В этом плащике она выглядела еще более мрачно и зловеще.

Лана вопросительно взглянула на меня:

– Зловеще? Это не то слово, каким я воспользовалась бы применительно к Мэддокс.

– А какое слово ты использовала бы?

– Убогая и несчастная, – ответила Лана. – Побитая жизнью, вот как я бы сказала.

– Возможно, – сказал я. – Но Мэддокс и сама не раз причиняла другим вред и ущерб.

– Какой, к примеру?

– К примеру, она украла листок с ответами на вопросы по истории в «Фэлкон экедеми», – сказал я. – И один из одноклассников это видел.

– Ты имеешь в виду Джесси Тэйлора? – Лана рассмеялась. – Его самого недавно поймали на мошенничествах с налогами.

Она отпила из чашки.

– Джесси у нас в школе был известный подлиза и ябеда, сплетник, который из кожи вон лез, чтобы снискать расположение учителей и директора.

– И мог даже наврать про Мэддокс? – осторожно осведомился я.

– Он о ком угодно мог наврать, – сказала Лана. Она тут же заметила, как озадачил меня ее ответ. – В чем дело, папа?

Я наклонился вперед:

– Так он наврал про Мэддокс?

Лана пожала плечами.

– Да не знаю я. – Посмотрела в сторону улицы, где перед зданием театра когда-то стояли две маленькие девочки. – Она, кстати, потом извинилась. Мэддокс, я хочу сказать. За то, что меня ударила. Не на словах, правда, – сейчас она выглядела так, словно радуется какому-то счастливому воспоминанию. – Но я-то знала, что она имела в виду, когда это сделала.

– Сделала что? – спросил я.

– Подтолкнула меня, – ответила Лана. – Это был у нас такой способ сообщать друг другу, что мы сожалеем о сделанном и извиняемся. И хотим снова быть как родные сестры.

Она разгладила складку на безукоризненно отутюженном рукаве и добавила:

– После пиццы в «Джейкс». В подземке. Мы бежали к поезду, и Мэддокс бросила на меня такой злобный и враждебный взгляд, какой всегда бросала, когда она надо мною подшучивала, а потом просто толкнула меня плечом, и это был ее способ извиниться за то, что она меня ударила, и показать, что понимает, что я тоже сожалею о сказанном тогда.

Она посмотрела мне в глаза.

– И, раз мы обе сожалели и извинились, все должно было теперь быть о’кей.

С этими словами Лана прикончила свой кофе.

– В любом случае, очень грустно, что это произошло с Мэддокс, – она сложила свою салфетку и аккуратно положила ее рядом с тарелкой. – То, что она так и не обрела душевного равновесия после того, как уехала от нас. – Улыбнулась. – И, в конце концов, она… просто… сбилась с пути и пропала.

– Сбилась с пути и пропала, – тихонько повторил я.

Вскоре мы распрощались – Лана поехала домой, к мужу и детям, а я вернулся в нашу квартиру, где мне придется несколько следующих дней провести в одиночестве, поскольку Дженис в отъезде.

Бо́льшую часть времени я провел на балконе, глядя вниз, на спокойные улицы бывшей Адской Кухни; в основном мое внимание привлекали семьи, весело и радостно устремляющиеся в сторону сверкающих огней Таймс-сквер, папаши и мамаши со своими детишками, которых они, прилагая немалые усилия, тащили за собой или направляли в нужную сторону, лавируя в колышущейся толпе. И в каждом этом маленьком личике я видел Мэддокс и вспоминал то нежное пожатие ее ручонки, ее тихое «спасибо» за маленькую магнитную нашлепку на холодильник, которую она теперь мне вернула. Последнее мое доброе дело, прежде чем я выбросил ее из нашей жизни навсегда…

Была ли она действительно такой лживой, вечно всех обманывающей и воровкой? Не знаю. Может быть, я совершенно неправильно понял смысл того толчка плечом, чуть не сбросившего Лану на рельсы в тот день, когда они обе бежали на поезд? Опять-таки, не знаю. То, что дети осознают и вспоминают много лет спустя, может здорово отличаться от того, что знают взрослые… или считают, что знают. Возможно, она уже была обречена жить так, как жила после того, как от нас уехала, и умереть так, как она умерла, – в мрачном, лишенном света логове. А может, и нет. Не знаю. Трудно сказать. А знаю я только то, что для меня – как и для всех родителей – искусство контролировать поведение ребенка, особенно вредного ребенка, это искусство, которое мы применяем на практике вслепую, в полной тьме.

ТОМАС Х. КУК – лауреат множества международных литературных премий и автор более тридцати книг. Он восемь раз номинировался на премию «Эдгар эуорд» клуба «Ассоциация детективных писателей Америки» в пяти разных категориях. Его роман «Дело было в Четэмской школе» принес ему в 1996 году премию «Бест новел эуорд». Он дважды становился лауреатом премии «Мартин Бек эуорд» Шведской академии детектива – единственный писатель, добившийся такого успеха. Его произведение «Отцовство» заслужило «Геродот прайз» за лучший исторический рассказ. Его книги переведены на более чем двадцать языков.

Брендан Дюбуа

День после победы

На Таймс-сквер, что в городе Нью-Йорк, в эту среду 15 августа было семь часов утра, когда Леон Фосс, медленно маневрируя, толкал свою мусорную тележку – с двумя огромными колесами и с двумя лежащими в ней метлами – по тротуару неподалеку от перекрестка Седьмой авеню и Сорок Шестой Западной стрит. Он сокрушенно качал головой, обозревая огромное количество мусора, валяющегося перед ним и перед другими уборщиками из коммунальной службы города. На нем была обычная униформа «белого ангела» – белые штаны, белая куртка и фуражка – еще жесткие, почти новые. Никогда в жизни он не видел такого количества мусора – его залежи доходили ему почти до колен.

Машины через площадь двигались медленно – «Паккарды», «Олдсмобили», старые фордовские грузовики, развозящие товары; они разбрасывали в стороны обрывки бумаги, серпантин из тиккерной ленты и газет, набросанных здесь вчера во время торжественного празднования Ви-Джей-Дэй, Дня победы над Японией и окончания войны.

Его глаза скользили вдоль тротуара, отмечая знакомые ориентиры – аптеку Рексалла, бар, ресторан, забегаловку под названием «Спайкс плейс». Окна в ней были темными, над входом висела не работающая сейчас неоновая вывеска, а входная дверь, расположенная в небольшом алькове, была закрыта.

Немногие пешеходы осторожно двигались по захламленным тротуарам, а вообще сейчас казалось, что весь Нью-Йорк еще дрыхнет после вчерашнего празднества, самого роскошного и многолюдного со времени… ну, скажем, с давних-предавних времен, какие только можно вспомнить. Какие были торжества! Вот только Леон ничего этого не видел. Вместо того чтобы в них поучаствовать, он, сидя в квартирке на третьем этаже без лифта в Вашингтон-Хайтс, слушал трансляцию по радио, по каналу Эн-би-си, который принимал его старенький приемник[14]. Сидел там, в своей маленькой комнате, курил «Честерфилд» и прислушивался к гнусавой и монотонной миссурийской болтовне Трумэна[15] – ничего похожего на культурную речь ФДР[16], – которая все тянулась и никак не кончалась. Прошло уже несколько месяцев со дня смерти ФДР, а ему по-прежнему здорово не хватало голоса этого великого человека… Так он вчера сидел и курил свою сигарету, когда вдруг раздался телефонный звонок.

– Леон? – раздался в трубке женский голос.

– Да, Марта, это я, – ответил он сестре. В трубке раздавался какой-то механический шум. Марта работала на военном заводе в районе Лонг-Айленда. – Как у тебя дела?

– Перерыв у меня. Думаю вот, сколько еще времени у меня будет работа. Ты радио-то слушаешь?

– Да.

– Ну, все, значит, кончилось, так ведь?

– Ага, так они сказали. Леон… ты уже слишком старый, чтобы с этим возиться. Бросай это дело. Все кончилось. Пожалуйста, брось свою работу.

– Марта, это очень мило, что ты мне позвонила, – сказал он в ответ. – Смотри, не задерживайся, не то опоздаешь к своему конвейеру, о’кей?

Он повесил трубку, затянулся своим «Честерфилдом» и еще немного послушал Трумэна.

* * *

И вот Леон опять начал свою утреннюю работу, сметая большой метлой мусор с тротуаров на проезжую часть, откуда его потом соберут другие мусорщики. Бумага, разбитые пивные бутылки, разбитые бутылки из-под джина, бесчисленные страницы «Дейли мейл» и других газет, с огромными заголовками «Экстренный выпуск!». Шварк, шварк, шварк. Еще обрывки бумаги. Форменная шапочка морского пехотинца. Леон поднял ее, заглянул внутрь, рассмотрел поспешно и небрежно написанную фамилию какого-то парня на кусочке картона, заткнутого за пластиковый отворот. Потом прошел несколько шагов по тротуару и аккуратно насадил шапочку на синий с белым почтовый ящик – просто на тот случай, если этот парень вернется сюда, чтобы ее отыскать.

Просто на всякий случай.

Держа метлу в руках, он вернулся к своей тележке и увидел возле нее еще одного мусорщика – старше, тяжелее, в грязной белой униформе. Его лицо покрывала черная щетина, и Леон решил, что он так торопился нынче утром на работу, что забыл побриться.

– Эй! – сказал тот.

– Эй! – сказал в ответ Леон, и мусорщик заявил:

– Господи, а ты кто такой, черт побери? Ты ж не наш, не отсюда. Я тут всех знаю.

Леон опустил метлу на землю и снова принялся за работу.

– Ты погляди по сторонам, Мак. Мусора тут столько, сколько во всем мире не наберется, и его надо убрать. – Шварк, шварк, шварк. – Я обычно работаю на Стейтен-Айленде. Но вчера мне позвонил босс и велел нынче утром ехать на Таймс-сквер, и вот я тут.

– Ага, – мужик наклонился и заглянул в тележку Леона. Черт побери, Леона чуть удар не хватил! Но тот уже выпрямился, ничего не заметив, и сказал:

– Вот дерьмо-то! Ты, видать, только что начал.

– Это точно.

Второй мусорщик начал было толкать дальше свою тележку, но остановился. Поднял голову, оглядел все высоченные здания, впечатляюще возвышающиеся вокруг Таймс-сквер.

– Самый классный город в мире, верно?

– Не буду с тобой спорить.

– Нет, ты только подумай! Все эти города мира – разбомблены, разрушены или оккупированы. Лондон, Париж, Берлин, Москва, Токио… И только один никак не пострадал. Наш город. – Он сплюнул на землю. – Я пару лет был в гражданской обороне. Повязку мне выдали на руку и белый шлем. Подготовочку прошел, как первую помощь оказывать, как гасить зажигательные бомбы. И еще пивка вволю попил. Бог ты мой, нам ведь здорово повезло! Понимаешь, я ведь не такой уж религиозный, но, надо думать, Господь защитил и сберег нас, как думаешь?

– Верно, – сказал Леон, продолжая работать.

– Все фонари и огни снова горят, карточная система кончается, ребята возвращаются домой. И мой парень тоже… он сейчас в Бельгии и скоро вернется. А это место в ближайшие годы здорово поднимется. Попомни мои слова! Поднимется!

Леон ответил ему холодной улыбкой, словно отмахнулся.

– Ага. Поднимется.

Мусорщик пожал плечами и толкнул свою тележку вперед.

– Ладно, приятель, еще увидимся.

Леон повернулся обратно, чтобы продолжить мести тротуар, и увидел, что перед ним, в алькове у входной двери в «Спайкс плейс», стоит мужчина и курит сигарету.

Леон на секунду замер, но потом снова принялся за работу.

Шварк, шварк, шварк.

* * *

Еще рваная бумага, еще битое стекло. С той стороны площади доносился нарастающий шум работы других мусорщиков. Тиккерная лента, страницы, вырванные из телефонной книги. Бледно-розовый бюстгальтер. А потом розовые же женские трусики. Пара, что ли? Может быть. Он был уверен, что они свалились с какой-нибудь симпатичной девицы в момент радости и счастья, оттого что все убийства уже закончились, что больше не будет раненых и никого не будут брать в плен. Что все те долгие дни ужаса в ожидании телефонного звонка или стука в дверь, прихода телеграммы, списков погибших в газетах, все те дни теперь – наконец-то! – позади.

Шварк, шварк, шварк.

Леон остановился перед «Спайкс плейс», где стоял и по-прежнему курил тот мужчина. На вид ему было лет, наверное, под тридцать, может, чуть за тридцать, крутой и резкий. Отличные начищенные черные ботинки, темно-серые брюки, темно-синий блейзер. Белая рубашка, стильный галстук, модная мягкая шляпа «федора». Он посмотрел на Леона, потом отвернулся. Леон оперся на свою метлу.

– Эй! – сказал он.

Парень прокашлялся в ответ.

– Какой был праздничек, а? – сказал Леон. – Самый потрясный. Вы тут были?

Парень блеснул улыбкой. У него были отличные белые зубы, они здорово смотрелись на его загорелом лице.

– Не-а. Ходил в гости, там был частный прием. И здорово надрался.

– Ага, здорово, – сказал Леон. – Классом повыше, чем тут, на улице, надо думать, и повеселее небось было… – Он вытянул руку. – А тут, знаете, народу было – битком, не протолкнуться. Едва можно было пройти. И пьяных полно, и драки были. Девушек целовали. Пройдет пара лет, и останется куча фильмов и фотографий, и все будут рассказывать, как все тут было отлично… а про драки, про жуткий перегар, про пьяных, что блевали прямо вам на ноги, забудут.

– Ага, надо думать.

Леон перехватил метлу и снова принялся за работу. Шварк, шварк. И вдруг остановился.

– Эй! – сказал он. – А ведь я вас знаю!

Парень еще раз затянулся.

– Нет, не думаю. Не думаю, что мы когда-либо встречались.

– Да-да, я лица никогда не забываю, – сказал Леон. – Так моя жена, Донна, всегда говорила – «я лица никогда не забываю». Умерла она пару лет назад.

Парень продолжал просто стоять, где стоял, но ему явно было немного не по себе. И тут Леон щелкнул пальцами:

– Вспомнил! Я ваше фото видел пару раз! Вы ведь Санни Делано. Так ведь?

Делано усмехнулся:

– Вы что же, коп, переодетый мусорщиком?

Леон улыбнулся в ответ:

– Думаете, я коп, мистер Делано? Ха, хорошенькая шуточка… – Он махнул метлой. – От меня неприятностей не ждите… это я просто так… черт возьми, ну, понимаете, это ж вы, мистер Делано! В последние годы про вас, знаете ли, много раз писали в газетах. Вас по крайней мере раз десять полиция зацапывала, но вы всякий раз выходили сухим из воды. Верно?

На лице молодого человека снова появилась усмешка.

– Верно. Окружной прокурор и копы так ни разу и не сумели что-нибудь мне пришить.

– Вот и хорошо, – сказал Леон. Он поднял метлу и постучал ею о край тротуара. – Трудно поверить, правда? Почти четыре года все это шло, а теперь вдруг кончилось. Войне конец. Мирный договор подпишут недельки через две. Странно это, не так ли?

– Что вы этим хотите сказать? Что тут странного?

Лион снова оперся на метлу.

– А вы сами подумайте, мистер Делано. Позавчера, если вы были джапским[17] матросом или солдатом, вас вполне могли убить, просто взять да убить. – Леон даже прищелкнул пальцами, подчеркивая свои слова. – А теперь нет больше смертей. Война кончилась. Не прошло и сорока восьми часов, и вы уже не цель, а что-то совсем другое. И вы тоже, между прочим.

– Да ну?

– Ну, не хотел вас обидеть, мистер Делано, но вы ж сами понимаете… все эти дела, в которые вы были вовлечены… Я хочу сказать, дела, про которые полиция и газеты писали, что вы в них вовлечены. Продажа сахара и мяса на черном рынке. Кражи автомобильных шин. Изготовление фальшивых талонов на бензин. Могу спорить, что всего пару дней назад копы еще шли по вашим следам. Но теперь война кончилась. Я читал, что очень скоро придет конец и карточной системе. И вы уже чистый, против вас уже никаких обвинений. И вы, должно быть, очень этому рады. Все те дела, которыми вы, возможно, занимались во время войны… ну, на вас их уже не повесят. Кому теперь охота наседать на вас по этому поводу?

Ответом ему была странная слабая улыбочка и клуб дыма от сигареты.

Леон продолжал:

– Ну, вот. А чем вы теперь собираетесь заняться, мистер Делано?

Тот стряхнул пыль с рукава.

– Да кто знает? Война кончилась, а с нею исчезли и все возможности для крутых ребят, желающих быстренько заработать доллар-другой. Наши парни возвращаются домой с карманами, полными денег, намереваются жениться, делать детишек, строить себе дом… Да-да, будет мощный бум, вот увидите.

– И вы в нем поучаствуете и заработаете еще доллар-другой, так ведь?

– Все-то вы знаете.

Леон несколько секунд занимался своим делом. Шварк, шварк, шварк. Потом снова поднял глаза на Делано.

– А знаете – не примите в обиду, – выглядите вы очень здорово. В хорошей форме. А почему вы не попали в армию?

У Делано сузились глаза, взгляд из равнодушно-нейтрального превратился в ледяной.

– Я освобожден от воинской обязанности, – чуть ли не выплюнул он. – По четвертому пункту, категории Ф. По здоровью, значит.

– Ох! Доктора так сказали, да?

– Ага. Мотор пошаливает. Да вам-то какое дело, черт побери?

– Извините. Как говорила моя жена, вечно я пасть разеваю невовремя. Понимаете, очень многие проделали точно такую же штуку. Помните ту историю в прошлом году, как вся команда пловцов штата Пенсильвания получила отсрочку от призыва по медицинским показателям? Ну, вот, так эта система и работает. Одних ребят забирают в армию, и они идут служить, а другие, у кого есть возможность воспользоваться блатом, остаются дома.

– Да так оно во всем мире работает, дружище.

– Ну да, надо думать.

Леон двинулся подметать дальше, оставив «Спайкс плейс» позади себя. Он уже хрипло дышал, голова разболелась. Слишком много кофе, сигарет и дум в прошлую ночь не давали ему заснуть. Шварк, шварк, шварк. Продолжая махать метлой, он вернулся обратно, к «Спайкс плейс», где еще стоял Делано. Конечно, он все еще стоял там и ждал. Леон на это и рассчитывал.

– Ну и работенка у вас тут, – заметил Делано.

Леон пожал плечами:

– Работа как работа. Понимаете, меня выкинули с прежней работы, потому что я слишком старый и слишком медленно работаю. Но мне нравится быть все время занятым, нравится, так сказать, вносить свой вклад.

Делано покашлял.

Леон сказал:

– Вы только поглядите на этот город! Лучший город в мире! А знаете, как он живет и работает? По большей части люди действуют совместно, кооперируются, сотрудничают. Да-да, занимаются бизнесом, делают деньги, строят что-то; но мне хочется думать, что по большей части это честные люди, которые хотят жить честно и правильно. Вот так оно и работает. Вот так оно только и может работать.

Делано посмотрел на часы, нетерпеливо переступил на месте и снова глянул на часы. Леон продолжал, тщательно подбирая слова:

– Но всегда находятся паразиты, прилипалы всякие, такие, кто едет на чужом горбу, кто ухитряется заполучить что-то задаром или почти задаром. Вроде тех ловкачей, что уклоняются от призыва, пробивных проходимцев, воров… вроде вас.

В глазах Делано снова появилось то же самое ледяное выражение, как у убийцы.

– Пора бы тебе снова заняться работой, мусорщик! – сказал он.

– Вы про Батаан[18] когда-нибудь слыхали? – спросил Леон.

– Да кто ж про него не слыхал, черт возьми!

– Многие про это уже забыли, – заметил Леон. Слова давались ему с трудом. – Мой сын был там, сражался на Филиппинах, сражался за США, сражался за вас, мистер Делано. Разве у вас не возникает чувство… ну, я не знаю… чувство благодарности за то, что сделал он и сотни тысяч других? Чувство уважения? Вины?

Делано швырнул окурок на землю.

– Подбери, старик, и оставь меня в покое, черт тебя дери! Я должен встретиться тут с одним важным человеком.

Леон достал окурок метлой и отмел его обратно к ногам Делано.

– Ну, конечно, с важным. Можно догадаться. С Таем Малкахи, верно? Он связан с профсоюзом докеров. И собирался с вами тут встретиться, потому что очень скоро в нашу прекрасную гавань начнут приходить сотни кораблей с солдатами, и вы с Таем желали прикинуть, какие денежки можно было бы сделать на всех этих приходящих сюда кораблях и солдатах.

Делано сделал шаг вперед, выйдя из алькова:

– Откуда ты, черт бы тебя побрал, это узнал?!

Леон улыбнулся и оперся на свою метлу.

– Вам это очень понравится, мистер Делано. Понимаете, я ведь так и не сказал вам, чем я занимался до того, как заявился сюда в качестве метельщика. А я работал на правительство. Департамент юстиции. Когда я там начал работать, это называлось Бюро расследований, но теперь и вы, и все остальные, кто слушает радио, именуют это ФБР.

* * *

Он уже подумал было, что Делано сейчас бросится бежать, и был рад увидеть, что тот по-прежнему стоит на том же месте, словно не был готов смыться отсюда.

– Какого… черта?!

– У меня друзья-приятели остались в здешнем отделении Бюро. Вот я и потянул за ниточки – понимаете, точно так, как вы сами попользовались нужными знакомствами, – и получил сведения, что Тай Малкахи собирается встретиться с вами здесь, в «Спайкс плейс». Только Тай не придет. Он, наверное, отсыпается после пьянки в Хеллз Китчен. Не-а, Тай вовсе и не собирался с вами встречаться, а вот я, черт меня возьми, точно собирался!

– У вас ничего на меня нет.

Леон рассмеялся.

– Ха-ха, расскажите мне, чего я не знаю! Я и ребята в синей форме годами за вами гонялись, до того самого момента, когда меня вынудили выйти в отставку. Точно так гонялись, как Том Дьюи и Фрэнк Хоган, губернатор и окружной прокурор Нью-Йорка. А ведь вас не зря в прошлом году назвали врагом общества Нью-Йорка номер один! И хотели проделать с вами то же, что проделали с Лаки Лучано[19], – арестовать и поставить в очередь на высылку из страны. Вот только так этого и не добились. Вот вы и стоите сейчас здесь, все еще свободный человек. И что, отлично себя чувствуете? Довольны собой?

Мимо них с грохотом проезжало все больше грузовиков и легковушек. Кое-кто нажимал на клаксон, весело и задорно, сообщая всем, что нет больше войны, нет смертей, что никто больше не ждет дурных вестей.

– Ну, что, язык проглотили? – спросил Леон. – Нет, правда? Давайте-ка поговорим о реальности. Последнее известие, что я получил от сына, – черт возьми, тут его голос сорвался, а он ненавидел такое состояние, когда в нем слышны слезы, – это было в письме от него, которое он отправил перед самым падением Батаана. Я, должно быть, тысячу раз его перечитывал за один год, а там всего одна страничка. Больше писем я от него не получал. А потом Макартур[20] высадился на Филиппинах, и в январе они освободили главный японский лагерь для военнопленных. Я все ждал и ждал и наконец получил телеграмму от Красного Креста. И знаете, что в ней сообщалось? – Делано сделал шаг в сторону, намереваясь уйти, но Леон преградил ему путь. – Там сообщалось, что мой Джимми умер за месяц до освобождения их лагеря. За один месяц! За тридцать проклятых дней!

У Леона снова перехватило спазмом горло.

– Ладно, я оставлю тебя в покое. Но только если ты ответишь мне на один вопрос.

– Я вовсе не обязан отвечать ни на какие вопросы, старик!

– Может быть. Однако, может быть, это в твоих же интересах – ответить мне, сынок. Может быть, ты ответишь на этот вопрос, и я оставлю тебя в покое, и ты продолжишь свое паразитическое существование.

Делано одернул пиджак и поправил свой роскошный галстук.

– Ладно, задавай свой чертов вопрос!

Леон кивнул.

– Ты хоть раз – с самого начала, с самого дня Перл-Харбора… хоть раз испытал чувство вины? Тебе было жаль того, что ты сделал? Тебе не было стыдно того, что ты жил за счет войны, за счет того, что твое место занимали другие сыновья и отцы? Сыновья и отцы, у которых вполне могло оказаться плохое зрение, плоскостопие или глухота, но их, тем не менее, призвали в армию и послали на фронт, потому что у них не было нужных связей, они не умели действовать так, как действовал ты. Ты когда-нибудь испытывал чувство вины за это?

Делано сунул руку в карман, достал пачку «Кэмел» и золотую зажигалку. Прикурил сигарету, сделал глубокую затяжку и сунул пачку обратно в карман; то же он проделал и с зажигалкой, закрыв ее крышечку с довольным щелчком. Клик!

– Нет, – ответил он, ухмыляясь. – Ни единой минуты, черт побери! Я-то жил, а эти идиоты умирали, и, по мне, это было совершенно правильно.

Леон снова кивнул, сделал несколько шагов к своей мусорной тележке, сунул туда руку и из мятого бумажного пакета – из того, на который тот мусорщик не обратил никакого внимания, – достал пистолет «кольт М1911» 45-го калибра с трубчатым глушителем, навинченным на дуло.

– Неверный ответ, – сказал он и направил пистолет в грудь Делано.

БРЕНДАН ДЮБУА живет в Нью-Гемпшире. Он лауреат многих литературных премий и автор семнадцати романов и более 135 рассказов. Его последний роман – «Кровавая пена» из серии о приключениях детектива Льюиса Коула. Его короткие рассказы печатались в журналах «Плейбой», «Эллери Куиннз мистери мэгэзин», «Алфред Хичкок мистери мэгэзин», «Мэгэзин оф фэнтези энд сайнс фикшн», а также в многочисленных антологиях, включая «Бест Америкен нуар оф зе сенчури» (2010 г.). Его рассказы дважды получали «Шеймус эуорд» клуба «Прайвит Ай Райтерс оф Америка», а также трижды были номинированы на премию «Эдгар эуорд» клуба MWA. А еще он победитель телеигры «Джеопарди!». Посетите его сайт в Сети BrendanDuBois.com.

Джон Л. Брин

Серийный благодетель

Для начала должен сообщить, что мне уже стукнуло сто лет, что зовут меня Себастьен Грэйди и я пока что полностью в здравом уме. Мой нынешний адрес – «Плэнтейн-Пойнт», дом престарелых на побережье Калифорнии, в котором проживает множество постояльцев, выходцев из мира развлечений. Чтобы вы получше могли представить себе нашу обитель, могу сообщить, что президент нашей ассоциации именуется Топ Банана[21], хотя большая часть проживавших здесь артистов эстрады уже умерли.

Как вы понимаете, я видел много молодых поколений, взрослевших и старевших на моих глазах, и нынешняя их толпа, кажется, не слишком стремится осуществить переход к взрослой жизни. Не спрашивайте меня, виню ли я их за это.

Эван – это моя любимая правнучка. Вот уж никогда не ожидал, что буду так любить девушку, носящую мужское имя, но в этот ваш век – мой-то век был прошлый, – надо полагать, одно и то же имя годится для всех. Я не виделся с нею с тех времен, когда она была еще младенцем, и вдруг Эван заявилась ко мне, чтобы расспросить о нашей семейке – такое у нее было задание в школе, составить генеалогическое древо своей семьи. Я же остался последним, самым старым из всех ее родственников. Но даже после того, как этот ее доклад был подготовлен, сдан и оценен, она все равно продолжала ко мне приезжать. Кажется, ей нравилась мое общество.

Ей уже шестнадцать, и она, по нынешним стандартам, вполне взрослая. В некотором смысле Эван – типичный представитель своего поколения, включая постоянную подключенность к всевозможным портативным средствам связи, какие только можно приобрести, но она умная девочка, редко произносит слова вроде «типа» или «как бы», разве что тогда, когда это действительно требуется. Она ведет активную общественную жизнь, общается с множеством людей, и кое-кто из них живые и деятельные люди. Она занимается спортом, имеет хорошие отметки, любит разгадывать головоломки и готова принять любой вызов. Ее ум всегда в движении. Я бы без колебаний субсидировал ее участие в соревнованиях по судоку[22] на время.

В один из ее последних визитов мы с нею уселись на моей открытой веранде восьмого этажа, выходящей на Тихий океан. Покончив с семейными новостями и текущими событиями, я небрежно (но с тайным намерением) сообщил:

– А у меня для тебя есть новая головоломка, моя милая.

– Здорово! И что это такое?

– Там имеется несколько предложений, которые нужно проверить по словарям и справочникам, сказать, что они означают, откуда они взялись и что между ними общего, если это общее имеется. Ты можешь воспользоваться Интернетом, поискать их в «Гигл» или в «Гарбл»[23], или как оно там еще называется. Много времени это у тебя не займет.

Эван, продемонстрировав схваченные брекетами зубы, выдала мне широченную улыбку, от которой у меня всегда тает сердце. Она отлично знает, что я вовсе не такой уж неграмотный, каким иногда притворяюсь. Она сама научила меня пользоваться Интернетом, когда ей было восемь лет; у меня имеется собственный компьютер, а в «Плэнтейн-Пойнт» есть Wi-Fi.

– Это имеет отношение к одному из твоих расследований?

– О чем это ты толкуешь?

– Дедуль, я же знаю, что ты детектив-любитель!

– Ничего подобного не существует, разве только в книгах.

– Не забывай, я ведь читала все твои мемуары!

Только те, что были опубликованы, а неопубликованных-то было еще больше, и я надеялся, что она никогда их не увидит. Ну, может быть, когда станет постарше.

– О’кей, ты меня заинтересовал. Если в этом списке и впрямь есть какая-то тайна, я скажу тебе про него все, как только ты мне его покажешь.

Я протянул ей листок с аккуратно написанными предложениями, я их сам писал, своим все еще твердым почерком.

Массачусетс далеко от Нью-Йорка.

Она хочет бежать марафон.

Ты даже не способен отличить «хазард» от «грина»[24].

Тебе не изменить погоду, хоть тыщи у тебя доходу!

Она добыла себе мужа, но муж-то был чужой, вот ужас!

Это не самое высокое место в городе.

– Какие-нибудь мысли возникают? – спросил я.

– Не-а, никаких. Сколько у меня времени?

– Постарайся решить задачу, пока я еще жив.

– Дедуль, ты ж еще полон сил!

– Давай решай, и я расскажу тебе самую жуткую историю, какую ты когда-либо слышала и в которой каждое слово – правда.

– Я тебе завтра все ответы принесу, – пообещала Эван, и я знал, что так и будет. А между тем мои мысли уплыли в тот единственный век, в котором я действительно чувствовал себя как дома.

* * *

Теперь, когда я преодолел столетний рубеж, мой старый приятель Дэнни Креншоу уже не кажется мне таким уж потрясающим рекордсменом, каким казался раньше. Он-то дожил только до девяноста четырех. Но в последний раз, когда мы с ним виделись – а это было в 1978 году, в том же году, когда он умер, – Дэнни выглядел, как обычно, счастливым и занятым.

С ним я познакомился еще в конце 1920-х годов. Он тогда был одним из самых популярных актеров на Бродвее, и его сманило на Запад появление звуковых фильмов. Маленький человечек, но с жутким запасом нервной энергии, всегда играл роли более молодых, чем он сам, и, кажется, не слишком менялся с течением лет. Разносторонне одаренный и талантливый, Дэнни был и актером, и певцом, и танцором, и сочинителем песен, так что режиссеры, кажется, так никогда и не поняли, как лучше использовать его в своих фильмах, а он к тому же страшно скучал по Нью-Йорку.

– Себ, – говорил он мне однажды, когда мы с ним сидели в кафетерии киностудии, – ты слышал последние сообщения насчет Эмпайр-стейт-билдинг? Они там собираются поставить причальную мачту для дирижаблей! И тогда смогут принимать и выгружать пассажиров на высоте тысячи двухсот пятидесяти футов над землей!

– По мне, так это идиотская затея. А как быть с ветрами?

– Они там все уже рассчитали.

– О’кей, – сказал я. Конечно, в конце концов из этой затеи ничего не вышло, но тогда более умные парни, чем я, считали, что может и выйти.

– Себ, мне нужно вернуться на Бродвей. Я хочу играть для людей, которых я вижу и слышу, а вовсе не для банды студийных техников. И еще я хочу увидеть этот небоскреб.

К тому времени, когда Кинг-Конг затащил Фэй Рай на самую верхнюю точку этого идиотского сооружения, придуманного Элом Смитом[25] и названного его именем, чтобы там его расстреляли с самолетов, Дэнни уже вернулся в Готэм-сити[26] и остался там. В последующие годы я всегда наносил ему визит, когда работа приводила меня в Большое Яблоко, видел его на сцене, когда он выступал, и дома, когда он отдыхал. Обычно я бывал там по делам студии «Классик пикчерс», моего основного работодателя в те времена, и в те дни, когда принадлежал сам себе, а не нянчил какого-нибудь избалованного актеришку, то останавливался в не слишком роскошной гостинице, с которой студия имела долгосрочный договор. Она располагалась в двух шагах от более классного отеля «Макалпин» на углу Бродвея и Западной Тридцать Четвертой стрит, где в качестве постоянного обитателя десятилетиями проживал Дэнни. Его апартаменты на верхнем этаже были достаточно роскошными и вполне соответствовали его успехам, но он-то выбрал это место из-за открывающегося из окон вида на Эмпайр-стейт-билдинг, который стоял чуть дальше по улице.

Солнечным днем 1946 года я шел по Манхэттену из своей гостиницы в отель «Макалпин». Проходя через центр Гармент-дистрикт[27], я пригибался и маневрировал, пытаясь увернуться от этих огромных стоек и подставок с одеждой, которые ньюйоркцы в спешке обычно распихивали вдоль тротуаров. Как и водители такси, они как-то умудрялись маневрировать в этом хаосе и добираться до места назначения без особых происшествий.

Отель «Макалпин», когда его построили в 1912 году, был самым большим отелем в мире. Он производил впечатление своим вестибюлем высотой в три этажа, отделанным в стиле итальянского Ренессанса, украшенным мрамором и фресками с изображениями похожих на драгоценности женщин. Но самый потрясающий вид имел расположенный в цокольном этаже гриль-бар «Марин-Грилл», куда Дэнни пригласил меня однажды на поздний ланч в перерыве между представлениями. Как знаменитый постоялец, он по договоренности с администрацией всегда имел туда свободный доступ.

Кормили там просто прекрасно, но все, что я помню из тогдашнего нашего меню, это устрицы – Дэнни жутко любил устрицы, и именно их ему так не хватало на Западном побережье. Все помещение гриль-бара с его сводчатыми потолками было декорировано разноцветной керамикой, и я никогда не забуду прекрасную стенную роспись, изображающую историю нью-йоркского порта. Особое впечатление на меня произвело изображение четырехтрубного океанского лайнера.

– Оно тут с самого открытия? – спросил я.

– Конечно, думаю, что да, – ответил Дэнни.

– А это, случайно, не «Титаник»? Я хочу сказать, какая ирония судьбы – «Титаник» и двенадцатый год, когда он потонул…

– Вообще-то, они на самом деле открылись в тринадцатом году, а в конце двенадцатого был только предварительный осмотр и прием для всяких VIPов. Так что расслабься. Это «Мавритания».

Пока мы ели, Дэнни рассказал мне про военный самолет, который в прошлом году заблудился в тумане и врезался в его любимый Эмпайр-стейт-билдинг. И еще он, неумеренно восхищаясь, поведал о шоу, которое собирался выпустить на сцену в конце года. Продюсером его, сообщил он, будет Беласко.

– Дэвид Беласко?[28]

– Нет, Элмер. Дэвид помер. Ты с ним потом познакомишься. С Элмером, я имею в виду.

Когда мы поднялись потом наверх, в апартаменты Дэнни, уже наступил ранний вечер. Дэнни сообщил, что пригласил «заскочить» нескольких друзей, чтоб познакомиться с приезжим из Города звезд, то бишь из Голливуда, да еще и жена его тоже обещала забежать. Количество жен Дэнни (четыре или пять, я точно не помню) не являлось чем-то необычным в шоу-бизнесе. Что было более необычным, так это то, что он до самого конца жизни, кажется, любил всех своих бывших, и, насколько мне известно, они к нему относились точно таким же образом.

Теперешнюю его жену звали Милдред, и, оглядываясь назад, я полагаю, ее он любил больше всех, хотя именно она доводила его до безумия. Подобно всем другим женам Дэнни, она была мила и красива и, подобно большинству остальных, выше его ростом. Роскошные, блестящие волосы морковного цвета были самой выдающейся чертой ее внешности, однако ее мягкие манеры здорово контрастировали с принятым стереотипом поведения рыжеволосой женщины. В тот день она вошла в апартаменты, нагруженная покупками, и явно не ожидала застать там компанию, но, как я полагаю, хорошо зная Дэнни, Милдред всегда была к этому готова. Одета и причесана она была очень модно, в принятом тогда стиле: шляпа с широкими полями, украшенная спереди цветами и бантом сзади, платье с мягкими «плечиками», сумочка-клатч, облегающая фигуру юбка с защипами на талии, длиной чуть ниже колен, туфли на толстых каблуках с перепонкой на подъеме. Она сердечно со мной поздоровалась, и с этого началась наша вечеринка.

Первым «заскочившим» гостем оказался высокий и тощий малый с маленькими усиками. По небрежной и дружеской манере, с какой Дэнни и Милдред его приветствовали, я понял, что это частый здесь гость.

– Себ, познакомься с Джерри Кордовой, – сказал Дэнни. – Он мой старый партнер, еще по комедии «Обеденные выкрутасы».

– А что это такое? – спросил я.

– Это переработка старой постановки «Столовка за кулисами». Мы выступали перед рабочими оборонных заводов и верфей в их обеденный перерыв.

– Мне заплатили сущие гроши, – заметил Джерри. – А Дэнни вообще выступал бесплатно, это был его вклад в работу для фронта.

– Экий паразит, а? – сказал Дэнни и подмигнул.

– Ведущие артисты, все хедлайнеры, выступали бесплатно, – пояснил Джерри. – А я не хедлайнер и не такой популярный.

– Но в один прекрасный день ты станешь вторым Гершвином[29].

Следующим явился Роузи Паттерсон, театральный агент и мой старый приятель – в наших соответствующих ролях пастырей актеров и актрис мы однажды, в начале 1930-х годов, оказались косвенным образом вовлечены в некое дело об убийстве, имевшем место прямо здесь, на Манхэттене. Он не был так компактно сложен, как Дэнни, но был таким же гиперактивным, вечно в движении. Я, помнится, подумал тогда, что это может кончиться сильным стрессом и нервным шоком – оказаться между ними двумя одновременно. Роузи обнял меня в самых лучших традициях шоу-бизнеса и заявил, что хочет поведать мне замечательную детективную историю, о которой он только что прочитал. Но в дверях уже появились еще двое высоких мужчин, так что шанса выступить ему так и не представилось.

Тот, что постарше, обладал мощным телосложением бодибилдера; он ухватил меня за руку еще до того, как его представили, и заявил:

– Значит, вы Себ, связной Дэнни в Голливуде. А я – Элмер Беласко. – Тут он махнул рукой в сторону мужчины помоложе: – А это мой бездарный сынок, Артур.

– Не такой уж бездарный, – заметил Артур. – Я вот только что стал отцом. Дочка родилась. Правда, в данный момент без работы.

– Вы, ребята, не родственники ли Дэвиду Беласко? – спросил я.

– Только когда это нам на руку, – ответил Артур. – Раньше, в двадцатые годы, когда отец работал на Фло Зигфелда[30], он думал, что эта фамилия может ему помочь.

– Ни чуточку не помогла, – заметил Элмер. – Скорее наоборот.

– Более вероятно, она напоминала Зигфелду о силаче Сэндоу[31].

По всей видимости, подобные спонтанные сборища были для Милдред обычным и регулярным явлением. Она отлично понимала, что мы будем пить и сплетничать, перебивая друг друга, и снова пить – ох, как мы тогда пили! – и то, что началось ранним вечером, наверняка протянется до поздней ночи.

В настоящую вечеринку наше сборище превратил Джерри Кордова. В одном отношении он и впрямь напоминал своего покойного кумира, Джорджа Гершвина. Если Джерри заходил в комнату, где имелось пианино или рояль – а Дэнни Креншоу просто не мог обойтись без такового, – то его непременно просили что-нибудь сыграть, и даже если его об этом не просили, он все равно садился что-нибудь сыграть и при этом пел своим тонким и пронзительным голосом, напоминавшим манеру Коула Портера[32]. Вскоре после прихода Джерри таки сел к пианино, хотя никто его не просил, сел так, словно именно для этого его сюда и пригласили, что, вполне возможно, так и было.

Артуру Беласко только что исполнилось двадцать два года. Он уже начал пытаться вторгнуться в театральное сообщество в качестве актера какого-нибудь бродвейского театра, хотя его отец постоянно ворчал, что у него нет никакого таланта. Отец и сын постоянно пикировались, обменивались всяческими оскорблениями, которые звучали весьма резко и едко, но, по всей вероятности, не должны были восприниматься всерьез.

– Мне нужно было найти способ попасть в семейный бизнес, – сообщил Артур. – Мой старик настаивал на этом. Утверждал, что медицинский институт – это тупик.

– От него было бы меньше вреда на сцене, чем в операционной, – буркнул Элмер. Все это звучало как давно отработанная мизансцена, и все воспринимали ее как безобидную шуточку. Разве что кроме Милдред, у которой на лице появлялось обиженное выражение всякий раз, когда отец и сын обменивались подобными колкостями.

В более поздние годы, вспоминая Милдред, Дэнни любил повторять:

«Это была самая милая, самая добрая женщина из всех, кого Господь когда-либо посылал на землю. Только представь себе даму, лишенную чувства юмора, чтобы она так долго и терпеливо выносила такого клоуна и любителя пошутить, как я». У Милдред было добрейшее сердце, всегда готовое сочувствовать и сопереживать, только вот тонкости восприятия она была лишена, нюансов не видела.

В тот день в 1946 году я и сам стал свидетелем чего-то подобного. Джерри Кордова запел «А нам плевать!..» из мюзикла «О тебе я пою», написанного братьями Гершвин в самый разгар Великой депрессии 1929–1930 годов. Милдред слушала с явным одобрением и присоединилась к аплодисментам, когда он закончил петь.

– Это было прекрасно, Джерри! – воскликнула она. – Только мне всегда здорово не нравилась эта песенка.

– Ох, боже мой, кажется, я обидел хозяйку дома! – сказал Кордова.

– Нет, не говорите глупости. Прекрасная мелодия, но вот слова мне не нравятся. Они какие-то злые, противные, подлые…

– С чего ты это взяла, Милдред? – спросил Роузи Паттерсон.

– Ты сейчас пожалеешь, что задал этот вопрос, – предупредил его Дэнни.

– Вот эти строки… «А нам плевать, мы не моргнем и глазом,/ Пусть банки в Йонкерсе[33] и лопнули все разом!». Ну да, во время Депрессии лопнуло много банков. И нам пришлось вступить в войну, чтобы выбраться из этой ямы. Но когда я это слышу, то начинаю думать обо всех тех людях, которых знала и которых не знала, о тех, кто держал свои деньги в этих лопнувших банках и кто, вероятно, потерял все. Как же можно говорить «а нам плевать», когда банки лопнули и в Йонкерсе, и в других местах?

– Я пытался ей это объяснить, – заметил Дэнни, изобразив на лице вроде как страдальческое выражение. – Бэби, люди, о которых эта песенка, стараются прорваться сквозь трудные времена, в которых все мы тогда оказались. Они рассчитывают на силу своей любви, которая поможет им прорваться. Что бы ни случилось, они смогут с этим справиться, потому что они любят. В этом-то все и дело! Это же песня о любви, не правда ли? И она не имеет никакого отношения к тем, кто потерял деньги в лопнувших банках.

– Но все равно это просто неправильно – так бесцеремонно и высокомерно говорить об этом, вот и все, – заявила она. – Лучше спойте что-нибудь еще, Джерри.

– Дайте мне минутку, чтоб проверить все слова песен, что имеются у меня в памяти, – ответил тот.

Все засмеялись. Кроме Милдред, которая вообще редко смеялась, но она была слишком воспитанной дамой и хорошей хозяйкой, чтобы портить вечер, и даже устроила импровизированный ужин, заказав холодные закуски из ближайшего гастрономического магазина, когда стало очевидно, что никто не собирается расходиться и все будут сидеть за полночь.

Мы, наверное, успели в тот вечер поговорить обо всем. Обсуждали ли мы тему перехода к мирному времени, атомную бомбу, наши отношения с Советским Союзом, перспективы возвращения домой ветеранов, исполнение своих обязанностей президентом Трумэном, игру команд «Янкиз», «Джайантс» и «Доджерс»?[34] Кажется, да. Но мы ведь были люди с Бродвея, так что по большей части говорили именно о Бродвее и театрах. Сможет ли Теннесси Уильямс повторить успех, которого добился со своим «Стеклянным зверинцем»? Мнения были разные, но большинство считало, что не сможет. Насколько нынешняя постановка «Гамлета» Мориса Эванса отличается от постановок его предшественников? Роузи Паттерсон клялся и божился, что постановку Бэрримора никто превзойти не в силах, а Дэнни горячо выступил за Джона Гилгуда, тогда как Милдред упомянула Лесли Хауарда[35]. Кто самый замечательный композитор из сочинителей бродвейских мюзиклов? Джерри преданно выступал за Гершвина, другие противопоставляли ему Джерома Керна или Ричарда Роджерса, а Элмер Беласко поразил всех, настаивая на том, что лучшим был Курт Вейлл[36]. Верно ли, что Адель Астер была более талантлива, чем Фред? Дэнни заявил это с каменным выражением лица, и большинство «стариков» с ним согласились, но когда он заявил, что Гаммо – самый смешной из братьев Маркс[37], я усомнился, что он утверждал это на полном серьезе.

Еще одна тема казалась мне неизбежной в тот день для всего театрального люда. И меня здорово удивляло, что мы уже проглотили по два или три коктейля, а никто об этом еще не вспомнил.

– Ну, как понимаю, все уже слышали про Клода Ансельма, – наконец сказал Роузи.

Все дружно закивали.

– А что, собственно, произошло? – спросил Артур Беласко. – Его действительно убили?

– Газеты утверждают, что его ударили чем-то по голове и ограбили, – ответил Роузи. – Темный переулок, поздний вечер и все такое прочее. Он собирался навестить какого-то художника-авангардиста, который остановился в отеле «Челси» в Гринвич-Виллидж вместе с другими богемными ребятами.

– Антона Ле Мастера, – добавил Дэнни. – Ансельм собирался поручить ему оформление его следующей постановки. Считал, что его сюрреалистический стиль хорошо подходит его креативной концепции.

– Что болеет важно, – добавил Роузи, – его работа недорого стоит.

– Ага, старина Клод обычно выдавал кучу всяких обещаний, апеллировал к тщеславию и себялюбию подыхающего с голоду художника, да еще и к его тощему кошельку. Думаю, кто-то успел предупредить Ле Мастера, какой на самом деле ублюдок этот Ансельм, вот он и послал его подальше. А тот не успел отойти и пару кварталов от «Челси», когда ему врезали по башке и убили насмерть.

– Бедняга! – сказала Милдред. – Я, конечно, знаю, как он обращался с людьми, но все же…

– Никто здесь вовсе не собирается оплакивать этого типа, – заявил Джерри Кордова, наигрывая мелодию «Я буду рад, когда ты сдохнешь, ты, негодяй, ты!», но избавив нас от необходимости слушать его подражание Луису Армстронгу.

– Он был самый ненавистный тип для всех на Бродвее, – заметил Дэнни.

– По крайней мере, во всем, что относилось к постановке и режиссуре, – сказал Роузи. – Тот, кто обманывает моего клиента, обманывает меня. А он обманывал не только актеров. Он еще и спонсоров, драматургов и директоров театров надувал. И всегда ухитрялся улизнуть, вовремя смыться. А теперь захотел еще и художника-оформителя прибавить к коллекции своих трофеев…

– Я с ним много раз встречался на поле для гольфа, – сказал Элмер Беласко, – но, слава богу, ни разу с ним не играл.

– Он был слишком хорош для тебя? – насмешливо осведомился Артур. – Папочка может одним ударом забросить мяч аж на целую милю, но вы бы видели, с какого расстояния он загоняет мяч в лунку!

– Эй, а не лучше ли тебе отправиться учить текст своей роли, а не выступать тут, нападая на старших?

– Ты на что это намекаешь? Я уже всю пьесу наизусть вызубрил!

– Это правда, – сказал нам Элмер. – У парня фотографическая память. Он мог бы всего «Гамлета» вам тут зачитать, если б наконец научился играть. Ансельм был таким же скверным игроком в гольф, каким скверным актером является мой сынок. Совсем не умел играть, но почему-то продолжал махать клюшкой. Думаю, высматривал такого противника, который играет еще хуже. Или же просто делал вид, что такие могут появиться.

– Очень жаль, что его угробил какой-то неизвестный грабитель, – задумчиво произнес Дэнни. – На Бродвее нашлось бы немало людей, кто захотел бы с ним разделаться.

– Я уже предвкушаю, как завтра в газетах появится целая куча некрологов, – сказал Роузи. – Типа «Огни Бродвея погасли при известии о трагической гибели этого выдающегося театрального деятеля». И в добавление к ним еще и множество высказываний от скорбящих и оплакивающих его, которые на самом деле жутко радуются.

Элмер покивал:

– Негодяи дохнут, а вот честные люди еще живут.

У Роузи появился в глазах хитрый блеск.

– У меня есть идея. Давайте представим, что это я был тем грабителем, который укокошил Ансельма, в виде мести за моих клиентов и всех других жертв этого ублюдка. Меня никто не видел, я замел все следы и вообще принял меры, чтоб это выглядело как обычный уличный грабеж.

– Мои поздравления! – сказал Джерри, наигрывая отрывок из песенки «Он добрый и славный малый».

– Ага, здорово, только мне кажется, что тут кое-чего не хватает.

– Чего именно? – спросил я. – Роузи очень любил, чтобы ему подыгрывали, как партнер комика подает тому нужные реплики.

– Одного того, что этот малый подох, недостаточно. Я бы хотел, чтобы это ставили в заслугу именно мне.

– Ага, и потом поджариться на милом и комфортабельном электрическом стуле, который имеется у них в тюрьме «Синг-Синг»?

– Ну нет, я бы проделал это как-нибудь иначе, незаметно, соблюдая анонимность. Совсем необязательно ставить под этим собственное имя, но я все же хотел бы, чтоб мир знал, что его казнили от имени театрального мира Бродвея и всех тех людей, чьи карьеры и жизни он растоптал и загубил.

– И покончив с этим замечательным начинанием, ты разве смог бы остановиться всего на одном? – спросил Артур Беласко.

– Да уж, – подхватил эту мысль Дэнни. – Могу предложить вам еще и других паразитов и мерзавцев, обретающихся в нашем замечательном театральном мире, которые заслуживают этого ничуть не меньше.

Я до того момента не вносил особого вклада в разговор, поскольку не принадлежал к театральному миру Бродвея, как эти ребята, но тут решил включиться в эту забавную игру.

– Роузи, твоя идея очень привлекательна, но нужно все тщательно продумать. Ошибка, которую обычно совершают все эти умные убийцы в детективных романах, заключается в том, что они слишком умничают, и это вовсе не идет им на пользу. Перегибают палку. И дают сыщику шанс сцапать их в последней главе романа. Зачем нарочно оставлять след, который может привести прямо к тебе?

Роузи пожал плечами:

– Ну, можно послать анонимное письмо копам или в прессу. Или подписаться псевдонимом. Например, «Закулисный Мститель», а?

– Ну, думаю, газетчики сами за тебя это сделают и придумают что-нибудь получше, – заметил Дэнни.

– Джек Потрошитель сам придумал для себя прозвище, – возразил я.

– Давайте ближе к делу, к самому важному моменту, – сказал Дэнни. – Роузи, кого бы ты выбрал в качестве следующей жертвы?

Милдред все это время сидела молча. Но тут подняла руки, словно сдаваясь.

– Ребята, не люблю я подобные разговоры! Может, сменим тему? Или, может быть, Джерри нам еще что-нибудь сыграет…

Джерри заиграл мелодию из «Плавучего театра»[38], и разговор на этом иссяк.

На следующий день в колонках личных объявлений вечерних газет появилось загадочное послание, набранное сплошь заглавными буквами, а таких тогда в Нью-Йорке печаталось множество. ТЫ ДАЖЕ НЕ СПОСОБЕН ОТЛИЧИТЬ «ХАЗАРД» ОТ «ГРИНА». В то время никто не понял, что оно означает, и ни у кого не возникло оснований как-то связать его со смертью Клода Ансельма. А к тому времени, когда кто-то такую связь заподозрил, еще трое бродвейских мерзавцев погибли насильственной смертью.

* * *

Как я и предполагал, Эван появилась у меня на следующий день с готовыми ответами. Когда я стал подшучивать, что она заявляется ко мне второй день подряд, и заметил, что здешнему начальству придется зачислить ее в штат и платить зарплату, как всем прочим санитаркам, медсестрам, социальным работникам и этим собакам-терапевтам, она лишь нетерпеливо закатила глаза.

– Я разобралась с ними в том порядке, в котором ты их записал. Порядок имеет какое-либо значение?

– Не то чтобы имеет… Ну, давай показывай в этом самом порядке.

Таблица, составленная Эван

– О’кей. Массачусетс далеко от Нью-Йорка. С этим пришлось повозиться. Я все время зацикливалась на измерении расстояний между разными городами Массачусетса и Нью-Йорком, но потом вспомнила, что можно воспользоваться известным трюком, включив поиск. Чтобы получить ответ, нужно просто заключить все эти слова в кавычки. И тогда все легко получится. Это строка из песенки «Лиззи Борден», ее написал Майкл Браун. Кажется, эта Лиззи Борден была знаменитая убийца, а, дедуль?

– Многие так считают, если только убийца может быть знаменитой.

– Тут я решила, что остальные предложения тоже могут иметь отношение к убийцам, но это было не так. И скоро я поняла, что́ между ними общего. Это все строки песен из старых бродвейских постановок. Вот я и вытащила кое-какую информацию о каждой, еще не зная, что там важное, а что нет. И в итоге приготовила для тебя вот такую таблицу, – и она протянула мне лист бумаги.

– Отличная работа, Эван! Очень здорово ты поработала! И что думаешь об этих песнях?

Она скорчила гримаску.

– Я же просто одни стихи прочитала. В этой вещице Галлахера и Шона говорится, что один из них не знает, что это за игра такая – гольф, а его партнер за это над ним насмехается. Но сам партнер считает, что это называется лаун-теннис. Неужели в те времена люди считали, что это смешно, а, дедуль?

Я пожал плечами:

– Думаю, тебе самой надо было туда попасть.

– Так, – сказала она. – А когда ты намерен рассказать мне про Бродвейского Палача?

– Да откуда ты про него узнала? – Я и впрямь был крайне удивлен, но она тут же напомнила мне, что удивляться мне совершенно нечему.

– Неужто ты подумал, что если я могу отыскать в «Гугле» все стихи этих песенок, то не смогу выяснить, что они были уликами в деле о серийных убийствах? Ссылки на это дело появлялись все время.

– Тогда, надо полагать, ты знаешь и все остальные подробности.

– Нет. Я хотела сегодня же отдать тебе эту таблицу и решила, что ты сможешь рассказать мне про эти убийства больше, чем можно найти в Интернете.

– Спасибо за комплимент, это теперь большая редкость.

Рассказ я начал с той импровизированной вечеринки в апартаментах Дэнни Креншоу. Потом вкратце поведал об убийствах, которые за этим последовали.

– Второй жертвой стала Моник Флоре. Я ее никогда не видел, но мне говорили, что это была очень красивая женщина и скверная актриса. Иной раз, как говорили, она пользовалась французским акцентом, но сама-то была родом из Нью-Джерси; не помню, как ее звали на самом деле. Она пользовалась на Бродвее дурной славой как специалист по разбиванию чужих браков.

– Ничего себе хобби! – сказала Эван. – Но как долго такое могло продолжаться?

– В случае с Моник это длилось довольно долго. И вот однажды вечером она отправилась в танцевальный зал отеля «Савой» в Гарлеме. Это было потрясающее местечко, Эван, высший класс, пристанище любителей джиттербага и линдихопа[39]. В течение долгого времени это было поистине единственное место в Гарлеме, где не существовало расовых предрассудков. В «Коттон-клаб» обслуживали белых посетителей, но не приветствовали появление черных лиц, разве что на сцене. А вот в «Савое» принимали всех. Там все время звучала музыка, у них было две сцены и два больших джаз-банда; пока один играл, второй отдыхал. Тогда, в 1930-х годах, шла знаменитая битва джаз-бандов – между оркестрами Чика Уэбба и Бенни Гудмена – черная банда против белой банды; и выступали они перед смешанной аудиторией, которая любила музыку и которой было наплевать, кто ее исполняет, пока исполняет хорошо.

– Стало быть, эту Моник там и убили? – спросила Эван, как обычно стараясь не уходить от основной темы.

– Нет, это произошло позже, но в тот же вечер. Множество свидетелей видели ее на танцах, но никто не мог точно сказать, то ли ее кто-то провожал, то ли она ушла одна, что маловероятно в ее случае. Ее смерть списали на самоубийство – решили, что она сама прыгнула под поезд подземки. Но в тот же день, еще до того, как она погибла, в колонках личных объявлений появилось сообщение: ОНА ДОБЫЛА СЕБЕ МУЖА, НО МУЖ-ТО БЫЛ ЧУЖОЙ, ВОТ УЖАС! Те, кто обратил на него внимание, видимо, решили, что это часть какой-то весьма креативной, но тонкой и искусной рекламной кампании. Никто не связал его с убийством, и уж тем более не полиция.

– А кто был третьим? – нетерпеливо осведомилась Эван.

– Ксавье Эстерхази, модный режиссер с дурной славой человека, у которого имелась специальная кушетка для отбора молодых и многообещающих талантов. Обоих полов, кстати. Он был как бы зеркальным отражением Моник Флоре. У него было множество врагов, и не только в результате его сексуальных похождений. Его обнаружили насмерть замерзшим в сугробе после той мощной метели, что случилась сразу после Рождества тысяча девятьсот сорок седьмого года. В его случае сообщение в газетах в тот день, когда он погиб, было: ТЕБЕ НЕ ИЗМЕНИТЬ ПОГОДУ, ХОТЬ ТЫЩИ У ТЕБЯ ДОХОДУ!

– Между этими двумя жертвами прошло много времени.

– Да, а следующая появилась только летом сорок девятого года. Это был Нэт Сперлок, не слишком удачливый продюсер, который имел, правда, парочку более или менее удачных постановок, но бо́льшую часть денег заработал на перепродаже своей доли в финансировании спектаклей и прикарманивании разницы в их стоимости после того, как они проваливались.

– А разве такое возможно?

– Возможно, но, повторяю, сколько времени это может продолжаться? Он уже попал под расследование, что вела контора окружного прокурора, и тут его и застрелили. Тело обнаружили под одной из этих стоек с одеждой, от которых мне вечно приходится уворачиваться и пригибаться, когда я пробираюсь через Гармент-дистрикт. На сей раз это было явное убийство, но оружие не нашли, так что дело осталось нераскрытым. А сообщение в газетах в тот день появилось такое: ОНА ХОЧЕТ БЕЖАТЬ МАРАФОН.

– В предыдущих случаях можно видеть какую– то связь, – сказала Эван. – Неграмотный игрок в гольф, воровка чужих мужей, ссылка на погоду в случае с типом, брошенным в снежном сугробе… Но что должно означать это? Может, оно имеет какое-то отношение к Нью-Йоркскому марафону? Моя подружка Гвен три раза участвовала в марафоне в Лос-Анджелесе и хотела поучаствовать и в этом, но мамаша ей это запретила. Может, то место, где обнаружили тело, располагалось где-то на трассе марафона?

– Нет. Нью-Йоркский марафон впервые проводился в семидесятом году. Но один из мюзиклов, на котором Нэт Сперлок заработал кучу денег, когда тот провалился и сошел со сцены, назывался «Бостонский марафон».

– А у полиции на этот раз не возникли какие-то подозрения?

– Даже если и возникли, они так никогда и не признали, что имеют дело с серийным убийцей. Потом один писатель, занимавшийся расследованием и описанием реальных случаев убийств, где-то уже в пятидесятых годах обнаружил эту связь между всеми ими и выпустил книжку обо всех этих делах. И нашел подходящую кличку для убийцы – Бродвейский Палач. Так сказать, навесил на него ярлык. Он там все на свете переврал и перепутал, книжка получилась бездарная – в Голливуде это назвали бы «подтасовкой фактов в собственных интересах». Но кличка пристала, и эти случаи до сих пор приводятся в книгах о нераскрытых убийствах в качестве типичных примеров.

– Погоди минутку, дедуль. У нас остались еще два отрывка из песен. Как насчет них?

– Доберемся и до них. Но сперва я хотел бы рассказать тебе о еще одном своем визите к Дэнни Креншоу.

* * *

Всякий раз, когда я посещал Дэнни в его отеле «Макалпин», мы обсуждали это дело. И одно из самых интересных таких обсуждений – нечто вроде аутопсии – имело место в конце 1951 года, примерно в то время, когда Бродвейский Палач проделал свой последний выход на сцену. Дэнни, как всегда, был страшно занят; теперь он выпускал сплошь телевизионные постановки и брюзжал при этом, что прямой эфир на ТВ соединяет в себе самые худшие черты драматического театра и художественного кинематографа, но, кажется, хорошо на этом зарабатывал.

– Себ, – спросил он меня, – ты помнишь ту маленькую вечеринку, что случилась здесь в то время, когда произошло первое убийство?

Тут в гостиную заглянула его уж-не-помню-какая-по-счету жена. Эту звали Сьюзи, блондинка, милая, модная, в стиле 50-х годов, и жутко веселая и забавная. По крайней мере, таковой ее считал Дэнни.

– Эй, а мне можно к вам присоединиться? – осведомилась она. – Обожаю разговоры про убийства!

– Конечно, милая, – ответил он. – Но это серьезный разговор.

– Так я тоже могу быть серьезной, – пообещала она.

– У меня имеется некая теория насчет этих убийств, – сообщил Дэнни. – Ты помнишь, кто тогда был здесь, Себ?

– Конечно. Думаю, что вспомню всех.

– У тебя были какие-нибудь контакты с кем-нибудь из них?

– Нет. Роузи Паттерсон был единственным, с кем я был хорошо знаком, а я и с ним уже несколько лет не виделся.

– Роузи всегда доводил меня до бешенства, – заявил Дэнни. – Вся эта его избыточная энергия вечно действовала мне на нервы.

Я улыбнулся. Дэнни и сам действовал на людей точно с таким же эффектом.

– Как бы то ни было, все они все еще здесь. Роузи, правда, уже не носится как оголтелый, как это было раньше, но успешно держится за нескольких клиентов, которые приносят ему хорошие деньги. Элмер Беласко по большей части отошел от дел, но все еще в добром здравии, насколько мне известно. Его сынок Артур в конечном итоге послушался совета своего папаши, бросил актерскую профессию и занялся всякими работами «за сценой». Последнее, что я про него слышал, был слух, что он получил работу по подготовке к постановке какого-то шоу, какого-то сатирического ревю с участием каких-то еще неизвестных талантов. Джерри Кордова работает на какую-то студию звукозаписи, и я по-прежнему время от времени встречаю его то там, то здесь – на вечеринках, где он, как и прежде, работает под Гершвина. Что касается Милдред…

– Бедная Милдред! – вздохнула Сьюзи. – И как она только с тобой уживалась, не могу себе представить!

– Вы с нею знакомы? – спросил я.

– Конечно, – ответила Сьюзи. – Мы время от времени встречаемся за ланчем и сравниваем свои впечатления. Мне иногда кажется, что все бывшие жены Дэнни должны встречаться. Чтобы расширять наши горизонты. Сколько нас уже набралось, Дэнни?

– Ты вовсе не бывшая жена, бэби. И никогда таковой не будешь.

– Ну и чем Милдред теперь занимается? – спросил я.

– Благотворительностью, – ответил Дэнни. – Ее нынешний муж мог бы сто раз купить меня всего со всеми потрохами… Ну ладно, вернемся к нашей теме. Мы тогда обсуждали смерть Ансельма, и кто-то заметил, каким он был скверным игроком в гольф. И на следующий же день в колонках личных объявлений появилось это первое сообщение. После чего последовали три убийства и три новых сообщения. И каждое из них, что последовали за первым, было опубликовано гораздо ближе ко времени убийства, не более чем через два дня. Иногда эти сообщения, должно быть, помещались в газетах заранее, до самого убийства. И что это должно означать, а, Себ?

У меня уже возникло подозрение, что я знаю, куда он клонит, но я все же хотел услышать это от него самого.

– Не знаю. А что это означает?

– Все убийства Бродвейского Палача были задуманы здесь, в этих самых апартаментах, вот что! Я не знаю, кто убил Ансельма. Может, какой-то его личный враг, может, случайный грабитель… Но кто-то из тех, кто тогда был здесь, на нашей вечеринке, заразился идеей убийства всяких театральных негодяев – с самыми добрыми намерениями. Вот он и опубликовал это сообщение в газетах, сам ли он совершал это первое убийство или нет, а потом продолжал в том же духе и, видимо, получал большое удовольствие и здорово веселился, когда это проделывал. Кто-то из тех, кто сидел тогда в этой комнате, взял эту идею на вооружение и пошел ее осуществлять. Может, Джерри. Может, Элмер. Может, Артур. Может, Роузи. – Он вдруг улыбнулся. – Может, я. Может, ты. Может, Милдред.

– Нет, только не Милдред, – заявила Сьюзи. – Она бы следующим убила тебя.

– Ага, скорее всего.

Дэнни был явно одержим этой мыслью, этим делом. Он даже ухитрился проверить, имелось ли алиби у всей этой полной комнаты подозреваемых – не понимаю, как ему только это удалось? К сожалению – в опровержение его теории, – ни один из этих подозреваемых не мог совершить все убийства. Это неопровержимо вытекало из проверок Дэнни. Элмер и Роузи в то время, когда убили Флоре, находились за границей. Было почти невозможно себе представить, как Милдред физически могла бы уделать Эстерхази, а я вообще не мог ее себе представить в роли серийного убийцы. Артур был в Лондоне, когда погиб Эстерхази. Джерри работал во Флориде, когда получил свое Сперлок. Что касается меня, то я все это время пребывал в Голливуде. Дэнни ни словом не упомянул про собственное алиби. И я на минуточку даже решил, что вот сейчас он во всем сознается. Но этого не произошло.

К своим детективным расследованиям Дэнни отнесся очень серьезно, а я – нет. Я не был даже уверен, что Бродвейский Палач существует в действительности, хотя меня крайне озадачивало то, каким образом – если, конечно, не считать это результатом действия потусторонних сил – этот ловкач умудрялся публиковать в колонках личных объявлений все эти поразительно подходящие сообщения.

В тот же самый день, когда мы с Дэнни игрались с разными теоретическими предположениями, Палач вдруг объявился на Кейп-Код[40] и завалил свою пятую жертву, Джастина Джентри, стареющего актера и любимчика женщин, который был широко известен тем, что вынуждал руководство увольнять второстепенных актеров, работников сцены, режиссеров, костюмеров и всех прочих, кто был ему не по вкусу. При подготовке одного спектакля он даже пытался избавиться от драматурга, автора пьесы. Погиб он в результате несчастного случая на воде (лодка перевернулась), но не нужно забывать про сообщение в газетах, которое гласило: МАССАЧУСЕТС ДАЛЕКО ОТ НЬЮ-ЙОРКА.

* * *

– Итак, – сказал я Эван, – этим убийством завершилась карьера Бродвейского Палача – по крайней мере, насколько я знаю.

– Но это же еще не всё! Как насчет последнего отрывка, про не самый высокий этаж? Кого убили под эту мелодию?

– Насколько я знаю, никого.

– Тогда почему он попал в твой список?

– Потому что это еще не конец истории.

* * *

Дэнни отошел от театральных дел, но по-прежнему продолжал изредка делать что-то для телевидения, теперь уже на видеопленке, пока не умер в 1978 году, как раз в то время, когда хозяева его любимого отеля «Макалпин» собирались перестроить его и превратить в многоквартирный дом. Ну, по крайней мере, он не присутствовал при том, как раздолбали и разнесли «Марин-Грилл», а лет через десять возвели на его месте универсальный магазин «Гэп». При одной из наших последних встреч Дэнни заметил, что Макс Бялысток, игравший главную роль в «Продюсерах» Мела Брукса, вполне мог вдохновляться примером Нэта Сперлока, хотя и выглядел более смешным и совсем не таким гнусным. Дэнни не дожил до появления на сцене мюзикла с Натаном Лэйном, но ему нравился этот фильм с участием Зиро Мостела[41].

А жизнь шла себе и шла, и я с годами почти забыл про Бродвейского Палача. Происходило множество всяких других событий. Восьмидесятые годы, вероятно, были для меня более насыщенными, чем семидесятые. И только пару лет назад, уже проживая свои последние дни счастливым столетним старикашкой в «Плэнтейн-Пойнт», я вдруг вспомнил про наш с Дэнни общий интерес к тем убийствам и подумал, а не попробовать ли снова расследовать эти дела и попытаться их раскрыть, просто в виде интеллектуального упражнения, конечно. Так я и сделал, некоторым образом.

Я собрал воедино некоторые улики и следы и получил в итоге довольно шаткую теорию, которая самому мне казалась вполне стройной, но вряд ли смогла бы убедить кого-то другого – и, безусловно, рассыпалась бы в прах в любом суде. Кроме всего прочего, все мои подозреваемые, участники той вечеринки в Нью-Йорке, уже умерли… Все ли? Ну, не совсем. Артур Беласко, сын Элмера, в последние четверть века сделал очень приличную карьеру в качестве продюсера на Бродвее – честного и порядочного продюсера, должен добавить. Он все еще продолжал работать, и весьма активно – да почему бы и нет, он ведь совсем еще молодой, ему только перевалило за восемьдесят, а тут он еще и заявился в Калифорнию в рамках пропагандистской поездки, рекламируя свои недавно изданные мемуары. В «Плэнтейн-Пойнт» проживало много постояльцев из шоу-бизнеса, вот я и предложил нашей молодой и энергичной организаторше культурных программ, вечно старающейся разнообразить жизнь своих подопечных гериатриков, позвонить ребятам из команды Артура и устроить так, чтобы он заглянул к нам во время поездки по Калифорнии, может, выступил бы коротенько перед нами, подписал и продал бы несколько книг. А как только он оказался в нашем городе, я позвонил ему в отель и пригласил заехать ко мне, пока он здесь.

Некоторые люди с годами меняются очень мало в отличие от остальных, и на морщинистом лице Артура я читал ту же самую дерзость и нахальство двадцатидвухлетнего парня, с которым встречался в 1946 году. Он тоже меня помнил, хотя с тех пор мы с ним не виделись. Артур огляделся вокруг, осмотрел все напоминавшие о былой деятельности вещицы, заполнявшие мою гостиную, и заявил, что это вызывает воспоминания. Я же хотел вызвать одно-единственное воспоминание и обсудить его за бокалом «Реми Мартен ХО».

Когда он увидел в моей «галерее известных преступников» фото Дэнни Креншоу с дарственной надписью, я небрежно заметил:

– Думаю, вы помните ту вечеринку у Дэнни в сорок шестом году?

– Отлично помню! Отель «Макалпин». Теперь это называется «Хералд-тауэрс». Они сбили все те потрясающие фрески и стенную роспись в ресторане в цокольном этаже. Кажется, они теперь украшают какую-то станцию подземки… Не станешь же спорить с прогрессом, не так ли?

– Можно и поспорить, только прогресс не станет нас слушать. Вы подробности той вечеринки включили в свои мемуары?

– Нет, они туда никак не лезли, так что в итоге были отрезаны на монтажном столе, как сказали бы в Голливуде. Мы их, конечно, записали. Мы – это моя дочь Элинор и я, она помогала мне готовить эту книгу. А те события так запечатлелись у меня в памяти, что я смог их почти подробно восстановить, слово в слово, и записать на магнитофон. Ничего не пропустил.

– Насколько я помню, Элинор тогда была совсем еще младенцем. Но она тоже присоединилась к семейному бизнесу, не так ли?

– Да еще как! Она гораздо более талантливая актриса, чем ее папочка, как мой отец беспрестанно мне напоминал. Много работает на телевидении, в театре, в кино.

– Но вернемся к тому вечеру в апартаментах Дэнни. Я знаю, что у вас отличная память, но сомневаюсь, что вы дословно помните все разговоры, которые вели, и все вечеринки, на которых успели побывать со времен Второй мировой войны.

– Конечно, нет, но тот вечер мне не забыть ни за что. Особенно обмен мнениями о той песенке старика Гершвина между Дэнни, его женой и Джерри Кордовой. Элинор этот кусок страшно понравился.

– Вы не могли бы прислать мне распечатку этой записи? Она могла бы мне пригодиться.

– Конечно, пришлю. С радостью. А откуда вдруг такой к этому интерес, Себ?

– Я считаю, что именно тогда вы и ваш отец задумали поиграть в Бродвейского Палача.

Глаза Артура Беласко сперва расширились, потом сузились. Он огляделся вокруг, как затравленное животное. Потом заговорил нараспев, словно речитативом, и в его голосе звучала угроза:

– Себ, я не знаю, что вы думаете или знаете и каким образом вы это узнали. Но если вы рассчитываете, что все еще будете дышать, когда я отсюда уйду, то нам следует прийти к взаимопониманию, договориться…

И его рука потянулась к оттопыренному карману пиджака.

– Ничего у вас не выйдет, – сказал я. – Вы же не будете стрелять в меня в моих апартаментах.

– Есть и другие способы, – заявил он, и его глаза засветились безумным блеском. – Я же специалист в этом деле, не так ли?

Я сохранял непроницаемое выражение лица так долго, как только мог. Потом все же рассмеялся.

– Ваш папаша был прав. Вы бездарный актер.

Тут он тоже засмеялся и достал из кармана трубку.

– А я вас все-таки провел, хоть и на минутку, а?

– Может быть, только на минутку, – согласно кивнул я.

– Ну, на минутку и вы меня провели. Я, знаете ли, слыхал про эту сумасшедшую теорию Дэнни, и, возможно, в этом что-то есть. Но чтобы убийцами были мой старик и я? Притянуто за уши, и я рад, что вы всерьез так не думаете.

– А вот и думаю! И всерьез, – сказал я. – Артур, мы с вами отлично понимаем, что шансы на то, что можно будет предъявить кому-то обвинение в серии убийств, которые полиция даже не признает уголовными преступлениями, да еще и после стольких лет, равны нулю. Кроме того, нет никаких доказательств, чтобы подкрепить эту мою теорию в суде. И еще мы понимаем – что бы я сейчас ни сказал, вам нечего бояться, и у вас нет причин вытаскивать свою «пушку», чтобы шлепнуть меня, да еще и в такой приятный день. Но я был бы рад, если бы вы – просто между нами – признались в этом и рассказали, как вам удалось все проделать.

– Ну вы и нахал! – сказал Артур, все еще принимая это за шутку. – Прежде всего, какие у вас имеются доказательства?

– О’кей, сейчас представлю. Первое – все эти песенки. Две из тех, что содержали указания на убийства, были взяты из постановки «Капризы Зигфелда», а всем известно, что ваш отец в тот момент работал на «Зигфелда».

– Ну-ну. И что с того?

– А вот и еще кое-что. Бо́льшая часть песен, если не считать Ирвинга Берлина, это песенки незначительных и малоизвестных бродвейских композиторов. Никакого тебе Гершвина, Портера, Роджерса или Керна. Вместо них – Шон, Блицстайн и Браун. Но одна песня принадлежала Курту Вейллу, и именно его ваш отец назвал тогда лучшим бродвейским композитором.

– Фило Ванс и Чарли Чан[42] отбросили бы это как несущественное.

– О’кей, но давайте посмотрим на ваши алиби. Элмер не мог совершить все эти убийства. Вы не могли совершить все эти убийства. Но попеременно вы оба могли все их совершить. Вы с Элмером шутили по поводу того, что он желает, чтобы вы вошли в семейный бизнес. А не могло ли так случиться, что он позвал вас и в это дело, в этот свой проект?

– Ох, если б он и впрямь был серийным убийцей, то, вероятно, так и поступил бы. Прекрасный он был семьянин, мой папаша… Ну, что еще у вас имеется?

– В сообщении перед убийством Нэта Сперлока говорилось о ком-то, собирающемся бежать марафонскую дистанцию. Связь сразу не очевидна, как в других случаях. Но Нэт Сперлок и Элмер Беласко вместе работали над провалившимся мюзиклом под названием «Бостонский марафон».

– Я его помню. В Бостоне он и провалился, где ж еще?

– Может быть, Элмер стал тогда одной из жертв Нэта.

– Ну, мы его достаточно сильно ненавидели. И, тем не менее, все это слишком хило.

– Ну и пусть себе будет хило. Но самую лучшую улику я приберег напоследок. Те строки насчет Массачусетса и Нью-Йорка взяты из шоу под названием «Новые лица»; оно было выпущено в пятьдесят втором году, но на сцене не появлялось до мая того года. А в конце пятидесятого, когда произошло убийство Джастина Джентри, вы работали над сатирическим музыкальным ревю, в котором должны были выступать разные юные таланты. По мне, так это и были «Новые лица».

– Так оно и было. Я горжусь тем, что работал над этим шоу. Невероятный подбор актеров! Пол Линде, Эрта Китт, Кэрол Лоуренс, Эллис Гостли, Мел Брукс! Но на что вы намекаете?

– А вот на что. Перед самой премьерой, когда еще шли репетиции, сколько людей знали текст этой песенки про Лиззи Борден? Только те, кто был связан с подготовкой спектакля. И тот, кто поместил эту строку в колонку личных объявлений, чтобы предсказать убийство Сперлока, должен был участвовать в подготовке этого шоу еще до премьеры.

– Вот это уже лучше, Себ, должен признать. Но все равно, это всего лишь необоснованные подозрения. Откуда вам знать, сколько народу слышали эту песенку еще в период подготовки, да мало ли кто еще мог слышать этот текст? Автор мог, например, целый год перед этим распевать ее на каких-нибудь бродвейских вечеринках. Джерри Кордова мог ее сыграть, это мы легко можем себе представить.

– О’кей, это лишь предположение. Спекуляция. И я вовсе не ожидаю, что смогу кого-то этим убедить и удовлетворить. Я просто хочу удовлетворить собственное любопытство. Так почему бы вам просто не признаться мне, что это сделали вы? Вы и ваш отец?

Артур помотал головой.

– Извините, Себ, но должен вас разочаровать. Вы выстроили умную теорию. Роузи Паттерсону она бы страшно понравилась. Но мой отец и я не были убийцами. – Секунду помолчав, он хитровато улыбнулся. – Мы, конечно, могли это сделать, и если б сделали, это не было бы преступлением. Это было бы услугой обществу. Помните ту книжку, что написал О. Джей Симпсон[43]?

– Где он заявил, что не делал этого, но если б сделал, то сделал бы это именно так?

– Совершенно верно. Идея! Вот я, просто для развлечения, приготовлю для вас такой номер в стиле О. Джея Симпсона на тему о Бродвейском Палаче.

– Начиная с Клода Ансельма.

– Ох, это, видимо, проделал бы папочка, в одиночку. Допуская, конечно, что это был и впрямь первый номер в той серии, а не просто нападение случайного грабителя, как все тогда полагали. Папаша люто ненавидел Ансельма. Они работали вместе, так что он знал, как тот обычно действует. Он бы выследил этого мерзавца и убил бы его, а потом смылся бы оттуда, зная, что его никто никогда не станет подозревать. Но, предположим, я узнал бы об этом. Может, я виделся с ним сразу после убийства и заметил что-то, что навело бы меня на такую мысль. Может, когда он избавлялся от орудия убийства. Окровавленная клюшка для гольфа вполне подошла бы. Ну, и заставил бы его рассказать мне правду, и он заставил бы меня согласиться держать язык за зубами. Конечно, у меня не было бы никаких проблем в смысле моральной стороны дела. А потом эта бредовая выдумка Роузи вдохновила бы нас и инспирировала продолжение. Папаша ведь однажды такое уже проделал, не так ли? Так почему бы ему не повторить это, особенно если я буду ему помогать? Да еще и опубликовать на следующий день в колонке личных объявлений ту строчку из песни, намекнув на то, что Ансельм был скверным игроком в гольф. В те времена ничего не стоило тиснуть такое объявление анонимно. А потом, после этого, мы бы поставили перед собой более сложную задачу, и это был бы настоящий вызов. Например, предсказать убийство в газетах еще до того, как мы его совершим. Может быть, у меня возникло такое желание, чтобы доказать папочке, что я и впрямь хороший актер, что я могу нацепить какой-нибудь жуткий парик и совершить праведное убийство и отлично замести все следы… Слушайте, а ведь из этого может выйти отличная история, забойный сценарий! Я уже почти жалею, что это не происходило в действительности. Ну, посмотрим, что там у вас есть еще?

– Моник Флоре.

– Ах да, та сучка… Это могла быть лично моя работа. Я бы изменил внешность, так чтобы никто меня не узнал, – актеру это сделать нетрудно; даже бездарному, как сказал бы мой папочка. Может, начернить лицо?.. Нет, в Гарлеме так рисковать нельзя. Но можно наклеить усы, волосы зачесать как-то иначе, подкрасить их под седину, чтобы выглядеть старше… Я отправился бы в «Савой» и танцевал бы там с нею под оба джаз-банда…

– А откуда бы вы узнали, что она будет в «Савое»?

– Я бы назначил ей там свидание, представился бы чужим именем, обронил ненароком несколько известных имен, чтоб она решила, что я тоже из театрального мира, предложил бы помочь в дальнейшей карьере или еще что-нибудь, сообщил бы, что моя жена меня не понимает. Моник перед этим вздором ни за что не устояла бы. Она однажды даже пыталась подставить и захомутать моего папашу. Вы про это не знали, да? Если б она преуспела, это убило бы мою мать, но он умудрился вылезти из этого дерьма до того, как оно его полностью накрыло. А потом мы бы вместе вышли из «Савоя» и пошли гулять по улицам, и я высматривал бы удобный случай и возможность, а потом столкнул бы ее под поезд подземки.

– В это вечернее время на платформе не было бы много народу. Вы бы здорово рисковали.

– Ну, раз уж мы пришли к этому решению, неужели вы думаете, что мы бы так уж беспокоились насчет риска? Как бы то ни было, у меня были все шансы проделать это и позже, если в тот момент платформа оказалась почти пустой. Но нужно было проделать это именно в тот вечер, ведь сообщение уже появилось во всех газетах, а вряд ли стоит платить за рекламу спектакля, а потом его отменять.

– А как насчет Эстерхази?

– Это сделал бы папочка. Меня в то время и в городе-то не было. Эстерхази любил всякие истории в духе плаща и кинжала. Если б папочка позвонил ему и договорился тайно встретиться в какой-нибудь дешевой и малоизвестной гостинице, он явился бы туда, несмотря на землетрясение. И никому бы про это не сказал ни слова. Я получил кое-какие знания о воздействии разных лекарственных препаратов во время своего краткого пребывания в медицинском институте, и они пригодились бы, чтоб изобразить естественную смерть. Я объяснил бы папаше, как все это проделать, и это стало бы моим вкладом в общее дело. Папаша напичкал бы его снотворным, вытащил бы его оттуда через черный ход и зарыл бы его в снегу, как покойника. Причина смерти: обморожение.

– Трудная задача для человека его возраста.

– Себ, вы же должны помнить, какой сильный был мой папочка. А Эстерхази был размером с мелкого жокея. Так что папа вполне мог справиться.

– А как со Сперлоком?

– Хм-м… да, это было посложнее, не правда ли? Застрелен насмерть, оружие не найдено, копам пришлось признать, что это убийство… И как, черт побери, мы сумели бы это проделать?!

– Хотите сказать, что вы в тупике?

– Нет-нет, дайте минутку подумать… Здорово получается, правда? Нам и в случае со Сперлоком пришлось бы действовать вместе. И опять-таки папаша был вполне в состоянии устроить встречу тайком, может быть, в гостинице возле Гармент-дистрикт.

– В «Макалпин», например?

– Ага, надо признать, это был бы весьма подходящий ход. Но скорее где-нибудь подальше, чтобы не так бросаться в глаза. Ну-ка, посмотрим… Я бы купил целую стойку с одеждой, набитую длинными пальто, чтобы потом спрятать за ними труп, и спрятался бы в каком-нибудь укромном месте – например, за мусорными баками позади отеля. А папаша тем временем занимался бы отстрелом Сперлока, незаметно для окружающих выманив его на лестницу черного хода, а потом помог бы мне спрятать тело. Мы могли бы даже подвесить его на стойку между этими пальто, но, наверное, это не сработало бы. Если б кто-то начал толкать стойку, чтобы поставить ее туда, где ее потом обнаружили, он сразу понял бы, что она какая-то необычно тяжелая, так что его вполне могли потом принять за убийцу или соучастника. Эти стойки – вполне привычное зрелище на улицах в том районе, любая из них совершенно не бросается в глаза, почти невидима, как почтальон в известном рассказе Честертона. Мне пришлось бы толкать стойку и высматривать себе путь скорейшего ухода с места преступления, а потом я оставил бы стойку и предоставил бы копам полную возможность найти тело и потом чесать в затылке. А папочка мог бы избавиться от револьвера любым доступным способом.

– Остается один Джентри.

Тут Артур широко и насмешливо мне улыбнулся.

– Вам придется устроить спиритический сеанс, чтобы выяснить про него. Я был далеко от места убийства, так что папочке пришлось бы справляться самому. Тут можно только сказать, что у него был опыт работы на воде и вообще он был сильный, несмотря на возраст. Он вполне мог найти подходящий способ. Ну, вот вам и все дела. Именно так все это и могло быть проделано – если б это проделали мы.

– Но вы это не проделывали.

– Черт побери, конечно, нет.

– Ну, продолжая наши гипотетические предположения, подумаем, почему вы остановились, если уж все это проделали, и проделали успешно?

– Черт, я и не знаю… Может, мы планировали кое-что еще, но так и не осуществили. Могу спорить, нашлось бы немало других мерзавцев, которых нам хотелось бы прикончить, но мы не смогли придумать способа, как это сделать безопасно.

– Безопасно для вас?

– Для невинных посторонних людей. Сами-то мы никогда не были в полной безопасности. Это отчасти и вызывало такое возбуждение! Мы могли бы уделать кого-то еще в память о Дэнни, в апартаментах которого и зародилась мысль об этой серии убийств. А как это лучше всего проделать, если не столкнуть, например, какого-нибудь мерзавца с верхнего этажа Эмпайр-стейт-билдинг, чтобы он расплющился о тротуар внизу? Конечно, такое трудно осуществить, да и не могли мы позволить, чтобы наша жертва прихватила с собою нескольких несчастных пешеходов внизу. Это превратило бы нас в убийц, а не в благодетелей общества, не так ли? Но если б мы сумели проделать такую штуку с Эмпайр-стейт-билдинг, то непременно опубликовали бы в газетах ту строчку из мюзикла «За счет города». Там, помните, моряк получает увольнение на берег на двадцать четыре часа и читает в своем путеводителе, что непременно должен посетить Вулворт-тауэр, откуда открывается самый лучший вид на город, а женщина-водитель такси говорит ему: «Это не самое высокое место в городе».

– Если б так оно и произошло, как вы считаете, кто-нибудь мог бы вас вычислить?

– Только не копы и не какой-нибудь писатель-детективщик, это уж точно.

– Нет, кто-то из близких. Ваша дочь Элинор, например. Она ведь тоже из бродвейского театрального мира.

– Она выросла от ролей инженю до ведущих ролей, а потом от ролей мамаш до древних старух, и видела все лживые театральные штучки, которыми мы пробавлялись. Хорошее слово – лживые. Сплошь «Кошка на раскаленной крыше». Ее бы это отнюдь не шокировало, она бы нас не выдала. Если б все так и было, вы ж понимаете… Можно мне еще бокал этого бренди, Себ?

Мы в тот день расстались совершенно по-дружески. Признался ли Артур, хотя бы косвенным образом, во всех убийствах, совершенных Бродвейским Палачом, или это была просто игра двоих старых чудаков, забавлявшихся, чтобы весело провести время? Артур уже умер – а ведь в тот день в «Плэнтейн-Пойнт» он казался мне таким здоровым и полным сил! Так что никто из участников той вечеринки у Дэнни не дожил до сего времени, кроме меня самого. Если это был еще один способ связать нас с моей правнучкой, мне это вполне подходило. Эван начала проявлять интерес к музыке, созданной задолго до ее появления на свет, стала прослушивать старые записи с участием тогдашних звезд на любых нынешних устройствах для прослушивания, что были в ее распоряжении, открывая для себя биг-бэнды, свинг, классический джаз. Именно на это я и рассчитывал, когда задал ей задачку с теми старыми песенками.

А потом однажды утром я прочитал в одной из газетенок со скверной печатью некролог, посвященный некоему банкиру и инвестору с Уолл-стрит, Эджертону Мейкпису, у которого руки были по локоть в крови во время последнего финансового кризиса, но которого, конечно же, никогда ни в чем не обвиняли, не преследовали и не возбуждали никаких исков. Он недотягивал до класса Берни Мейдоффа[44], но был близок к этому. Он финансировал некоторые постановки на Бродвее, однако, что более важно, кое-кто на Бродвее потерял при его содействии тонны денег. Он погиб, утонув в Ист-Ривер во время посещений «Саут-стрит сипорт», своего рода тематического морского парка, посвященного XIX веку и располагающего целой флотилией исторических кораблей. И мне пришло в голову, что это снова принялся за работу Бродвейский Палач, но новый, представитель следующего поколения, дочка и помощник при подготовке мемуаров, Элинор Беласко, может, при содействии какого-нибудь соучастника. Но я быстренько отбросил эту мысль.

Однако в тот же самый день Эван заявилась ко мне с очередным визитом, очень возбужденная.

– Дедуль, – сказала она, – это все разошлось в виртуале. Все это постят и перепостят, в жутких количествах!..

– Попробуй сказать это нормальным языком, – попросил я.

– Это разошлось по всему Интернету, и никто не понимает, откуда оно взялось.

– Что именно?

– Цитата. «А нам плевать, мы не моргнем и глазом,/ Пусть банки в Йонкерсе и лопнули все разом!»

ДЖОН Л. БРИН является автором восьми романов, два из которых вошли в шорт-лист претендентов на «Дэггер эуорд», а также более сотни рассказов. Его последняя книга – это «Угроза ностальгии и другие истории». Он уже давно выступает в качестве обозревателя и колумниста журналов «Эллери Куинн мистери мэгэзин» и «Мистери син», он дважды лауреат премии «Эдгар эуорд» по категории литературных критиков. Проживает в Южной Калифорнии, но, тем не менее, очень любит Нью-Йорк.

Бен Х. Уинтерс

Попался!

Одноактная пьеса с разоблачением в конце

Место действия

Студия L, ничем не примечательная репетиционная студия в огромном муравейнике ничем не примечательных репетиционных студий, известных под общим названием «Студийный комплекс Мейерса-Питтмана», расположенная на шестнадцатом этаже высоченного невзрачного здания в Челси, в двух кварталах к югу и на одну длинную авеню дальше от Управления порта. Стены все в сплошных зеркалах; пол размечен цветной лентой; столы и стулья расставлены так, чтобы представлять декорации реальной постановки.

На авансцене – стол с реквизитами, заваленный самым разнообразным оружием. Пьеса, которая сейчас репетируется, – бродвейский триллер «Смертельная ловушка» Айры Левина, и на столе выложена отличная коллекция оружия, необходимая для данного спектакля, то есть куча револьверов, наручников, булав, мечей и боевых топоров.

Действующие лица

ПАТРИК УОЛФИШ, помощник режиссера; он в черных сапогах, в черной одежде и в черном настроении. Сидит, сложив руки на груди, и злобно хмурится, являя собой сочетание образа административного могущества, социальной неуклюжести и незащищенности, что есть явный признак принадлежности к техническому персоналу.

ЭЛСИ ВУДРАФФ, режиссер, молодая и энергичная. Пока остальные разговаривают, она кивает и хмурит брови, словно рассматривая высказанные идеи и оценивая их по собственной шкале от единицы до четырех. Когда говорит она сама, то здорово жестикулирует, словно полагает, что должна постоянно всем руководить.

ЛЬЮИС КЭННОН, красивый молодой актер, играющий роль Сидни Брула; он носит солнечные очки даже в помещении, а за ухом у него неприкуренная сигарета. Говорит медленно и напыщенно, с преувеличенным чувством собственного достоинства, приличествующим звезде более крупного калибра, нежели он.

МАРКУС ВОУВЕЛЛ, красивый молодой актер, играющий роль красивого молодого драматурга Клиффорда Андерсона; слишком театральный даже для человека из театрального мира. С виду очень мужественный, с мускулистыми руками и выдающейся нижней челюстью, но в целом производит впечатление крайне претенциозного человека, правда, чрезвычайно приятного в первые тридцать секунд игры.

Детектив МА ВОН служит в отделе по расследованию убийств Городского департамента полиции Нью-Йорка. Манера вести себя у нее весьма деловая и строгая, что резко отличается от глупого и часто бессмысленного поведения всех остальных, кто ее окружает.

Поднимается занавес. Детектив ВОН задумчиво стоит возле стола с реквизитами, листая свой блокнот. Через секунду включается еще один прожектор и освещает правую часть сцены у задника и сидящего там на стуле ПАТРИКА УОЛФИША со скрещенными на груди руками, что означает раздражение и неудовольствие. Их диалог здорово отдает импрессионистскими штучками, поскольку они оба обращаются напрямую к аудитории.

ВОН: «Смертельная ловушка». Это что, пьеса?

ПАТРИК: Да. Это пьеса. Об убийстве. Вообще-то, это пьеса про пьесу об убийстве. Молодой драматург посылает свою первую пьесу более пожилому драматургу, а тот ведет творческий семинар, в работе которого принимает участие молодой драматург. Это описание пьесы внутри пьесы, но это то же самое, что и сама пьеса. Обе пьесы называются «Смертельная ловушка». Очень метафорично. Ее особенность… вообще-то, первая из особенностей…

ВОН (поднимает руку, останавливая его): Я просто хотела получить подтверждение, что это пьеса.

ПАТРИК: Да. Это пьеса.

ВОН: Тогда это объясняет наличие оружия.

ПАТРИК: Ага. Это все есть в авторских ремарках к пьесе. «Комната оформлена театральными афишами в рамках и украшена коллекцией оружия, наручниками, булавами, мечами и боевыми топорами».

ВОН: А вы можете всю пьесу наизусть прочесть?

ПАТРИК: Это моя работа.

ВОН: Вы помощник режиссера?

ПАТРИК: Да. Это моя работа – знать текст наизусть. И еще организовывать и проводить репетиции, обеспечивать безопасную и продуктивную рабочую обстановку, и…

ВОН (поднимает руку): Я просто хотела услышать подтверждение, что именно вы – помощник режиссера.

ПАТРИК: Да.

ВОН: И вы в прошлом работали с продюсером, с Отто Клейном?

ПАТРИК: Девять постановок и бухгалтерия.

ВОН: Ну, значит, девять. Мистер Клейн был избит до смерти, вы помните, мистер Уолфиш? Его тело было обнаружено нынче утром, оно было засунуто между автоматом с закусками и… (она заглядывает в свой блокнот) и автоматом, продающим газировку «Доктор Пеппер».

ПАТРИК: Точно. Ага. Я помню.

ВОН роется в кармане и достает мобильный телефон.

ВОН: А вам известно, что это такое?

ПАТРИК: Телефон.

ВОН: Это телефон мистера Клейна. Прочтите, пожалуйста, что там, на экране.

Она поднимает телефон выше; ПАТРИК наклоняется вперед и прищуривается, читая текст.

ПАТРИК: Но… но я это ему не посылал! Зачем мне было посылать ему такое?

ВОН: У меня к вам тот же самый вопрос.

ПАТРИК: Но я это не посылал! Серьезно! Я свой телефон вчера потерял.

ВОН: Где?

ПАТРИК: Здесь. Во время репетиции.

ВОН: Вот как! Кто-то с вашего телефона отправил мистеру Клейну сообщение, попросив его приехать сегодня утром на час раньше, и, когда тот приехал, этот человек ударил его дубинкой по голове и убил, а тело засунул за автомат с «Доктором Пеппером». Но это были не вы, потому что (очень демонстративно перелистывает свой блокнот) вы потеряли свой телефон. Вчера.

ПАТРИК (вставая): Да. Да! Ну, вообще-то, я его не терял. Его у меня кто-то украл. Убийца!

ВОН: Сядьте, пожалуйста.

ПАТРИК (по-прежнему стоя): Спросите у моего мужа! Спросите у Питера! Когда я вчера вечером вернулся домой после репетиции, я там все облазил, разыскивая этот проклятый телефон! Спросите у него!

ВОН: Хорошая мысль. Где он сейчас?

ПАТРИК: Сейчас? Он работает. Он актер.

ВОН: Он участвует в этой репетиции?

ПАТРИК: Нет, нет. Он… он сейчас не участвует ни в каком шоу. Он должен был танцевать свинг в мюзикле «Медовый месяц в Вегасе», но тамошний хореограф его просто ненавидит!

ВОН: Ну и где же он?

ПАТРИК: Он поет на улице. И еще ездит на поезде и поет песенки из репертуара Гилберта и Салливана[45].

ВОН: Ну хорошо. Я пошлю кого-нибудь, чтобы его разыскать, и мы все это проверим. (Достает свой телефон, чтобы сделать звонок.)

ПАТРИК: Послушайте, детектив. Детектив! Я никогда в жизни никого не убивал!

ВОН: В таком случае вы свободны.

ПАТРИК: Правда?

ВОН: Сядьте, пожалуйста.

Луч прожектора, направленный на ПАТРИКА, теряет яркость, и он неохотно садится, а ВОН продолжает стоять в пятне света. Выдав в телефон инструкции, она перемещает внимание на левый задний край сцены, куда падает новый луч прожектора, освещая МАРКУСА ВОУВЕЛЛА, перевозбужденного и чрезмерно изображающего жуткие эмоции.

МАРКУС: Я просто… Я просто… Я просто не могу поверить! Мертвый? Клейн мертв?! Не может он быть мертвым! Я хочу сказать, у меня такое ощущение, что он сейчас здесь, в этой самой студии!

ВОН: Вообще-то, мистер Воувелл, мы еще ждем приезда коронера. А мистер Клейн все там же, рядом с автоматом с «Доктором Пеппером», если вам хочется его увидеть.

МАРКУС: Ох, бог ты мой, нет уж, спасибо! Я такого не выдержу. Просто это так печально, так ужасно странно! У меня раньше никто из знакомых не умирал. Мой друг Ригоберто был однажды серьезно болен, и он был уверен, что у него рак. Он со всеми нами распрощался, со всеми по очереди, а потом доктор сказал, что это у него несварение желудка и ему просто нужно получше пережевывать пищу. А ведь он был так близок к смерти! Ужасная история!

ВОН: Мистер Воувелл, кто вчера присутствовал на репетиции?

МАРКУС: Вчера, вчера… О’кей, давайте поглядим… Мы репетировали второй акт, вторую сцену. Такая отличная сцена! Сидни выдает эту свою шокирующую речь, а потом поворачивается к Клиффорду, смотрит на него и продолжает: «Всё. Мой монолог закончен. Теперь твоя очередь говорить». И тогда Клиффорд – это я, я играю роль Клиффорда – такая прекрасная роль! – я говорю: «Надеюсь, ты пожалеешь это прелестное личико!» Мне страшно нравится эта фраза. Страшно нравится! Это такая прекрасная пьеса!

ВОН: Никогда ее не видела.

МАРКУС: Ох!

ВОН: Я не часто хожу в театр.

МАРКУС: А жаль!

ВОН: Я видела фильм «Король Лев».

МАРКУС: Ох! Не правда ли, роскошный фильм? Не правда ли, просто потрясающий?

ВОН: Э-э-э… Чтобы львы пели? Нет, я в такое не верю. Итак, кто вчера присутствовал на репетиции?

МАРКУС: Верно, верно, верно, верно. О’кей. Я, это очевидно, плюс Льюис Кэннон, он играет Сидни. Вы про него слышали.

ВОН: Нет.

МАРКУС: О’кей, ладно. Он актер. Потом Патрик Уолфиш, конечно, он же помощник режиссера. И Элси, она режиссер. И мистер Клейн. Продюсеру вовсе не обязательно присутствовать на репетициях, но он всегда тут. Ага, всегда. Но вот теперь он мертв – нет, не могу поверить, что он мертв! Это так… так…

ВОН: Печально, да, вы уже это говорили. Маркус, вы получили вчера вот такое сообщение?

Поднимает телефон, как в прошлый раз.

МАРКУС (читает, сперва поражен, потом приходит в ужас): Нет! Погодите… погодите. Ох, боже мой! Патрик убил Клейна! Патрик его убил! Это чистое безумие! Он убил его? Помощник режиссера убил? Да зачем ему это делать?!

ВОН: Хороший вопрос. У вас есть идеи, почему мистер Уолфиш мог желать смерти мистера Клейна?

МАРКУС: Нет! Мистер Клейн был потрясающий человек! Прекрасный человек! Прекрасный! Его все любили! Все!

Свет гаснет, оставляя плачущего Маркуса, а на авансцене слева мы видим Элси Вудрафф.

ЭЛСИ: Этот человек был настоящим чудовищем. Совершеннейшим чудовищем. Если б мне пришлось составлять список самых отвратительных людей в мире, я бы первым поставила Клейна, а вторым – того парня из церкви, который пикетирует похороны солдат, потому что, видите ли, считает, что Господь ненавидит голубых. Или, возможно, вторым был бы Башар Асад[46], а потом этот малый из церкви. Но Клейн точно был бы первым!

ВОН: Значит, вы рады, что его убили, мисс Вудрафф?

ЭЛСИ: Этого я не говорила. Смерть – это отвратительно! Но я не стану по этому поводу рвать на себе волосы, это все, что я хочу сказать. Он был скверный продюсер и скверный человек.

ВОН: А почему же тогда вы стали с ним работать?

ЭЛСИ: Ну, детектив, вы когда-нибудь слыхали про деньги? Это такие тонкие зеленые бумажки; людям они нужны, чтобы платить за разные вещи. Я вот живу в Уильямсберге, в доме без лифта, и это мне обходится в две штуки в месяц. Мне нужна работа. Кроме того, мне нравится эта пьеса. Клейн был безмозглый идиот, но сама идея возобновить постановку «Смертельной ловушки» в качестве экспериментальной малобюджетной драмы и не на Бродвее была отличной. Правда, некоторые были с ним не согласны.

ВОН: Да неужели? И кто такие были эти некоторые?

Яркий луч прожектора, падавший на Элси, ослабевает, а освещавший Патрика, наоборот, становится ярким. Патрик здорово раздражен.

ПАТРИК: А я никогда и не скрывал своего мнения! Возобновить постановку «Смертельной ловушки» было неверным решением. Это было сентиментальное решение Клейна, ему очень нравилась эта пьеса, но у него не было никаких шансов заинтересовать ею современную аудиторию.

ВОН: И почему?

ПАТРИК: А она устарела, вот почему. Там сплошь электрические пишущие машинки, копии текстов, напечатанные через копирку, домашние телефоны… Кому это теперь интересно?

ВОН: Вы полагаете, что современная публика не знает, что такое домашний телефон?

ПАТРИК: Ну, конечно, знает. Но это делает пьесу несовременной. Она уже стала ограниченной и скучной. Я говорил Клейну: давайте поставим что-нибудь такое, что зацепит зрителя. Я говорил ему: хотите поставить триллер, так давайте поставим Мартина Макдонаха. Или Белбера. Давайте поставим Сару Рул[47]. Давайте поставим «Гамлета», черт побери!

Луч прожектора снова перемещается на Элси.

ЭЛСИ (закатывает глаза): Неужто он полагает, что в «Гамлете» нет никаких устаревших понятий? Вы когда в последний раз ели поминный пирог, детектив? Когда вы в последний раз дрались на рапирах и кинжалах?[48]

ВОН: Что-что?!

ЭЛСИ: Вот именно! Для сведения: я вовсе не удивлена, что Патрик убил Клейна.

ВОН: Я не говорила, что это он его убил.

ЭЛСИ: Что?

ВОН: Вы считаете, что артистические разногласия могут стать достаточным основанием для убийства, мисс Вудрафф?

ЭЛСИ: Нет. (Внезапно поняв, что ее загнали в угол.) А почему вы спрашиваете?

ВОН (листает свой блокнот): Как у вас складывались рабочие отношения?

ЭЛСИ: С Клейном? Почему вы об этом спрашиваете? Вам кто-то что-то сказал?

Свет прожектора, освещавший Элси, меркнет и ярко освещает Льюиса Кэннона. Тот смотрит поверх своих солнечных очков с таким видом, словно сейчас раскроет важную тайну.

ЛЬЮИС: Они хорошо сработались, ладили друг с другом? Нет, мадам, они вовсе не сработались. Точно не сработались. И вот еще что. Я за многие годы навидался трений между людьми и плохих актерских составов. Этот состав был плохой. Очень плохой.

ВОН: Извините, погодите минутку. Вас зовут мистер Кэннон, верно?

ЛЬЮИС (не веря своим ушам): Ух! Это шутка, что ли? (Не глядя на Вон.) Нет? Бог ты мой, это просто невероятно! С вашей стороны, я хочу сказать. Для вас невероятно. Невозможно! Ну ладно, о’кей. Хорошо. Да, меня зовут Льюис Кэннон. Я получал множество наград. Я был удостоен премий Драматического клуба. (Снова смотрит мимо нее.) А вы даже не знаете, что это такое. Я просто в ужасе! Послушайте, милочка, я в прошлом году получил Первый приз зрительских симпатий!

ВОН: А что это такое?

ЛЬЮИС: «Парни и девчонки»[49]. Опять снова-здорово? (Напевает тихонько:) «А у меня тут лошадь есть…» Не знаете?

ВОН: Я не люблю театр.

ЛЬЮИС: Неужели?

ВОН: Когда я смотрю какую-нибудь пьесу, то думаю, что если бы эти люди и впрямь были так хороши, они выступали бы по телевидению.

ЛЬЮИС: Вы поосторожнее, моя милая! А не то вас тут кто-нибудь прибьет.

ВОН: Итак. Вы сказали, что отношения между мистером Клейном и режиссером, мисс Вудрафф, были несколько напряженными.

ЛЬЮИС: Напряженными? Это не то слово. Они были отвратительными! Они были… ну, я вам сейчас расскажу. Я одно время работал в театре «Паблик» с Тони – это Тони Кушнер, – и мы репетировали, и я ему кое-что новое предложил…

ВОН: Извините. (Достает свой телефон.) Алло?

ЛЬЮИС: А Джордж – то есть Джордж Вулф – очень возбудился и разозлился от наших посторонних разговоров, и все стали ожесточенно спорить…

ВОН: Извините, мистер Кэннон, одну минутку…

ЛЬЮИС: А тут входит Стритчи – это Элейн Стритч, я зову ее Стритчи…

ВОН: Пожалуйста, помолчите минутку.

Она с минуту слушает, что ей говорят по телефону, а свет тем временем перемещается с Льюиса на Патрика.

ВОН: У моих помощников проблемы – они не могут найти вашего мужа. Вы можете дать нам описание его внешности?

ПАТРИК: Он шести футов ростом и с бородой. Он поет песенку «Бедный маленький лютик» на поездах линии А. Думаю, его нетрудно будет найти.

ВОН: Мы постараемся, сэр.

Свет смещается с Патрика, когда Вон поворачивается к Элси.

ЭЛСИ: Вовсе и неплохие у нас были отношения. Просто он всем мешал своим присутствием, понятно? И это всё.

ВОН: Что вы хотите этим сказать – мешал своим присутствием?

ЭЛСИ: Я хочу сказать, что когда он тут находился, все шло наперекосяк. Он вечно стоял позади меня, пока я пыталась руководить репетицией, и подавал всякие возбужденные реплики. Актеры – люди впечатлительные. Они такие хрупкие. С ними нужно обращаться осторожно, мягко, как с лошадьми. Я говорю им: «У вас отлично все получается, вы почти добились нужного эффекта…» А тут мистер Клейн, стоя позади меня, раздражается по поводу своей потухшей сигары, и все сразу начинают трястись от страха. Он губит спектакль, а если спектакль проваливается, продюсер берется за другой спектакль. А что происходит с режиссером? Ведь режиссер – это капитан корабля. И если корабль тонет, режиссер тонет вместе с ним.

ВОН: Значит, репетиции шли плохо?

Элси открывает рот, чтобы ответить, и свет перемещается на Льюиса.

ЛЬЮИС: Да! Полный провал! Вот поэтому я и пытался уйти.

ВОН: Простите?

ЛЬЮИС: Это было прямо-таки крушение поезда, самая ужасная катастрофа, в которой я когда-либо участвовал, а я ведь однажды участвовал в мюзикле о крушении поезда, он так и назывался: «Крушение поезда»! И он с треском провалился, это было настоящее крушение поезда. Хотя Элан – это Элан Камминг…

ВОН: Мистер Кэннон…

ЛЬЮИС: А Элан привнес в роль кочегара свое обычное joie de vivre[50]. Они с Саттоном…

ВОН: Мистер Кэннон! Что вы имели в виду под словами «хотел уйти»?

ЛЬЮИС: Ох! Да ничего особенного. У меня было… другое предложение. Еще одна возможность получить роль.

ВОН: А что вы имели в виду под словом «пытался»?

Луч прожектора смещается на Маркуса, который охает.

МАРКУС: Ох, боже мой, ну конечно! И как я только об этом забыл! Да, ему был звонок – это случилось прямо посреди репетиции. В понедельник, кажется. Или во вторник? Ему позвонили, он послушал… Ох, боже мой, это был Льюис! Это Льюис Кэннон убил Клейна! Чудовище!

Луч прожектора перемещается на Элси.

ЭЛСИ: Ага. Да. Я была там, когда ему позвонили. Мы были как раз на середине сцены нападения, это в конце первого акта. Это жуткая драма, жуткие эмоции, и тут у Льюиса зазвонил телефон, и он достал его и стал слушать. (Вздыхает.) Ох уж эти мне актеры, вот что я вам скажу!

ВОН: Продолжайте, пожалуйста.

ЭЛСИ: Он слушает, что ему говорят, у него расширяются глаза, все больше и больше, и все понимают, что он сейчас отключится и сообщит нам что-то чрезвычайно для него важное – в эгоистическом плане, с заботой о собственных интересах. Это сразу было видно.

Прожектор освещает Патрика.

ПАТРИК: А он просто говорит (очень хорошо имитирует речь Льюиса): «Всего три слова, ребята. Цыганка. Брод. Вей».

ВОН: И как вы на это отреагировали?

ПАТРИК: Я сказал ему, что Бродвей – это одно слово, а потом добавил: «Вернемся к нашей работе, ребята».

Прожектор перемещается на Элси.

ЭЛСИ: После репетиции мы пошли к Клейну, который, конечно же, взбесился. И напрочь отказался отпустить Льюиса, аннулировать его контракт. Напрочь отказался. Встал там и стал пыхтеть своей отвратительной сигарой и говорит: «Нет-нет, решительно нет!» Я сказала Клейну, что он вполне может разрешить ему сыграть Голдстоуна – он будет здорово играть в этой постановке, если будет чувствовать себя связанным, как будто у него на руках наручники, простите за каламбур. (Смотрит мимо Вон.) А там есть наручники? В той пьесе? Ой! Послушайте, дело-то все в том, что Клейн считал Льюиса знаменитостью – правда, исключительно мелкой знаменитостью, которая только может помочь поднять кассовые сборы.

Прожектор снова освещает Льюиса, который снимает свои темные очки и злобно смотрит на Вон.

ЛЬЮИС: Так. Отлично. Поймали. Да, я хотел уйти. Я даже накричал на него. И что? Это означает, что я его убил? Что я вам, какой-нибудь Суини Тодд?[51] Ни с того, ни с сего? (Слышна барабанная дробь.) Это убийца. Но в пьесе. Кончайте это, хватит!

Свет теперь падает на Маркуса, который снова пребывает в своем нервно-возбужденном состоянии.

МАРКУС: Я что хочу сказать: я просто не могу поверить! Это же безумие какое-то! Сперва подозревают недовольного помощника режиссера, теперь – закатывающуюся бродвейскую звезду… Это прямо как будто все убивают Клейна!

Свет перемещается на Элси.

ЭЛСИ: Знаете, что это напоминает? Это похоже на один из тех старых бродвейских триллеров! «Газовый свет». «Наберите М в случае убийства». «Мышеловка». Все в этом же жанре, дань которому и отдал Левин в своей «Смертельной ловушке». Кого-то убивают, аудитория всю дорогу следит за обнаружением улик, но при раскрытии все всегда оказывается более сложным, чем сперва казалось. И там всегда присутствует какой-нибудь полицейский. Обычно тупой, скучный и занудливый. Прошу без обид.

ВОН: Ничего, всё в порядке.

Свет падает на Льюиса.

ЛЬЮИС: Эй, у меня есть предложение. Детектив Вон? Если вы хотите выяснить, кто убил этого малого, возможно, нужно начать с того человека, который буквально произнес слова: «Я мог убить этого парня».

ВОН: И кто этот человек?

Свет смещается на Маркуса, который перестает плакать, поднимает голову и делает длительную паузу, прежде чем заговорить.

МАРКУС: Да. Строго говоря, да. Да, строго говоря, я сказал это. Но совсем не так! Я не сказал ничего типа «я собираюсь его убить». Я сказал, типа «я мог бы его убить!». Вроде как «ну, ты меня достал!». Вы, что, никогда не говорили, что хотите кого-то убить?!

ВОН: Нет, никогда.

МАРКУС: Но кто-то, несомненно, говорил такое про вас.

ВОН: Простите?

МАРКУС: Ладно, ничего. Забудьте. Я не убивал мистера Клейна. Я не… я не мог это сделать!

ВОН: Потому что?..

МАРКУС: Потому что… потому что…

ВОН: Да-да?

МАРКУС (вскакивая со стула): Потому что я любил его! И он тоже меня любил! Он не мог это сказать, но он любил меня. Это было ясно мне всякий раз, когда я смотрел ему в глаза. Он мог сказать: «Доброе утро, Маркус», но в это время его сердце говорило: «Я люблю тебя, люблю тебя, люблю!»

ВОН: Интересно.

МАРКУС: Интересно? Я перед вами душу раскрываю, а вы говорите «интересно»? У вас что, человеческих чувств не осталось, детектив? И души нет? Мы с этим человеком разделяли скрытую страсть, которая пылала у нас в груди, как горящие угли в костре, а вы только и можете сказать «интересно»?!

ВОН: Очень интересно.

МАРКУС: Ох, боже ты мой!

ВОН: Может, вы сядете? Пожалуйста! (Маркус послушно садится, медленно, а Вон тем временем сверяется со своими записями.) Как я понимаю, мистер Клейн был женат.

МАРКУС: Да. Верно. «Женат». На «женщине». Его «жена» – «косметолог-визажист», и она «часто находится в разъездах».

ВОН: Мне следует принимать ваши ремарки как индикатив или как выражение скептицизма?

МАРКУС: Да он спрятался, засел в стенном шкафу, вот что я хочу сказать! В самой задней части стенного шкафа, где прячут зимнюю одежду! Вот это меня и бесило! Эй, слушай, мистер Клейн! Двадцать первый век уже наступил! Ты ж работаешь в шоу– бизнесе, мистер Клейн! А не на телевидении. В театре! Это же Нью-Йорк! Это Челси! Давай, двигай вперед, будь геем, как все!

ВОН: Стало быть, все дело в том факте, что вы признались ему в любви, а он вас отверг.

МАРКУС: Надо думать, да. Думаю, что если все, что вас так заботит, это «факты», – тогда да.

ВОН: Извините меня. (Достает свой телефон и некоторое время слушает.) Хорошо. Хорошо. Ну, ладно. О’кей.

МАРКУС: Что? Что это было?

В течение следующих мизансцен луч прожектора превращается в общее освещение, и мы видим весь актерский состав в разных положениях по всему помещению студии. Вон переносит внимание на того, с кого начинала, на Патрика, а остальные наблюдают за этим.

ВОН: Ну вот, мы его нашли.

ПАТРИК: Питера? (С явным облегчением): Слава богу!

ВОН: И… он ничего не знает ни про какой пропавший телефон.

ПАТРИК: Что?!

ВОН: Питер сказал моему помощнику, что ваш сотовый телефон вчера вечером был точно у вас. Он говорит, что вы весь вечер посылали и получали всякие сообщения.

ПАТРИК: Что?! Но это… этого не может быть!

МАРКУС: О боже! Патрик убил Клейна! Опять то же самое.

ПАТРИК: Но я… я не убивал. Не убивал я его. Я никогда никого не убивал. Мой телефон… телефон у меня украли…

ВОН: Да, так вы сказали.

ЭЛСИ: А вот напишу-ка я мощную пьесу обо всем этом!

ЛЬЮИС: Итак, тайна раскрыта? Мы можем расходиться?

ВОН: Не совсем.

ЭЛСИ: Это будет немного старомодно, но продюсерам здорово понравится. Небольшой актерский состав. Практически никаких декораций…

Патрик бросается к столу с реквизитом и хватает боевой топор.

ПАТРИК: Никто никуда не пойдет!

ЭЛСИ: …шокирующая развязка.

ВОН (невозмутимо): Я думала, что все это лишь реквизит.

ПАТРИК: Не всё. При подготовке я выяснил, что изготовить поддельный боевой топор будет стоить столько же, сколько стоит настоящий боевой топор. А еще я добыл настоящие полицейские наручники – через он-лайн аукцион, чтоб не пришлось переплачивать за поддельные. (Угрожающе замахивается топором на Вон.) Я хороший помреж!

ВОН (доставая табельный револьвер): Положите это, пожалуйста. Я уже позвала своих офицеров, они будут здесь с минуты на минуту.

ПАТРИК: Но я не убивал его! Зачем мне это?! Он же был моим билетом в будущее!

ВОН: Он был вашим чем?

ЛЬЮИС: Да-да. Что это должно означать?

ПАТРИК: Это означает, что я у него крал, ты, придурок!

ВОН: Что-о?

ПАТРИК: Зачем мне было его убивать, если я его нещадно грабил все эти годы?!

ЭЛСИ (делая записи): Ох как интересно! Фантастика!

МАРКУС: Крал! О, мой бог! Патрик – вор! И растратчик! Х-м… Вообще-то, думаю, это все же не так гнусно, как убийство.

ВОН: Вам бы лучше объясниться, мистер Уолфиш.

ПАТРИК: А что тут объяснять? Я представлял ему фальшивые счета. Присваивал деньги из статьи «мелкие расходы». Годами. Годами! Клейн – тупица, он на это внимания не обращает, а это полтора десятка лет давало мне средства жить! Почему, как вы думаете, я хотел, чтобы он поставил шоу, способное привлечь публику, которая хорошо платит?! Мы с Питером только что купили дом на Гудзоне, черт побери! Если Клейн мертв, как я буду платить по закладной?!

Из-за кулис раздается громкий веселый голос.

КЛЕЙН: Да! Как?!

Дверь в студию распахивается. Входит Отто Клейн, весь сияющий, на ходу отпивая из бутылки «Доктор Пеппер».

КЛЕЙН: Нет, в самом деле, как?

ЛЬЮИС: Черт бы меня побрал!

ЭЛСИ: Вот это поворот сюжета!

Маркус подбегает к Клейну и пылко его обнимает.

МАРКУС: Вы не умерли! Вы не умерли! Как это потрясающе! Он не умер, слышите все?!

КЛЕЙН: Нет. Я не умер, мой мальчик. Хотя мне черт знает как всю шею свело! (Обращаясь к Вон.) В следующий раз, когда я буду умирать, напомните мне, чтобы я делал это лежа в гамаке.

ВОН: Сделаем.

ПАТРИК: Но я… я… не понимаю…

КЛЕЙН: Конечно, ты не понимаешь. Но я давно за тобой слежу, Патрик, и все знаю. Мне только нужно было, чтобы ты сам все сказал! И, что еще более важно, мне было нужно все это записать на свой мобильник. (Поднимает повыше свой айфон и улыбается.) Свои объяснения ты теперь представишь в суде.

ПАТРИК: Но… (Резко поворачивается к Вон.) Неужели копам больше нечем заняться, кроме как помогать в таких вот… представлениях?

ВОН: Понятия не имею. Я не коп. Я…

ЭЛСИ: Погодите! О-ох! Погодите! Я, кажется, догадалась! Вы – его жена!

ВОН: Точно. В яблочко.

Вон и Клейн обнимаются.

ЭЛСИ: Отлично! Мне ужасно понравилось!

МАРКУС: Ну, это совсем неправдоподобно! И совсем не весело, и совсем не как у геев! Честный гетеросексуал и женат на липовой полицейской! Боже мой, ну что за люди… А-а-а!!!

Он вскрикивает, когда Патрик проносится мимо него, отшвырнув боевой топор, и в ярости набрасывается на Клейна. Клейн и Вон отступают, готовясь защищаться, но Льюис мягким движением перехватывает Патрика и бросает его на пол мощным ударом слева в челюсть, а потом хватает наручники, швыряет их в Патрика и усаживается на него. Все аплодируют.

ЭЛСИ: Ух ты!

МАРКУС: Браво!

КЛЕЙН: Отлично сработано, Льюис! Отлично! Спасибо!

ВОН (пряча телефон): Настоящая полиция будет с минуты на минуту.

КЛЕЙН: Хорошо. Очень хорошо! Ну, ребята, все отлично сработало.

ПАТРИК: Это нечестно! Нечестно, черт бы вас побрал! Меня заманили в ловушку! И я попался!

ЭЛСИ (Льюису): Погоди, погоди. Ты что, коп под прикрытием или как?

ЛЬЮИС: Нет. Ты шутишь, что ли? Богом клянусь, нет! Это же все из пьесы «Уличные огни Гарлема», в котором я играл вместе с ЛаБиринтом на Бэнк-стрит… Бог ты мой, в каком же году? В девяносто втором? Или в девяносто четвертом? (Все тут же теряют к нему всякий интерес, зевают и достают свои сотовые телефоны.) Как бы то ни было, Стьюи – это Стивен Эдли Гиргис, я его Стьюи зову – он сам выбрал меня на эту роль; так вот, Стьюи сказал, что в интересах правдоподобия и достоверности…

Занавес падает, пока он продолжает что-то говорить.

КОНЕЦ

Посвящается Эрику Джексону, человеку театра

БЕН Х. УИНТЕРС – автор недавно вышедшей трилогии «Последний полицейский», которая получила две награды – «Эдгар эуорд» и «Филипп К. Дик эуорд» как выдающееся произведение в жанре научной фантастики. Он также является автором романа «Разум и чувства и гады морские», вошедшего в число лучших сатирических бестселлеров по списку «Нью-Йорк таймс», а также романа «Тайная жизнь мистера Финкельмана», выдвигавшегося на премию «Эдгар эуорд». Прежде чем написать эти романы, он много лет выступал в качестве поэта-песенника и либреттиста. Он живет в Индианаполисе и обитает на сайте BenHWinters.com.

Анджела Земан

Родео на Уолл-стрит

– Мистер Эмиль Бауэр, я так рассчитывал встретить вас здесь! Особенно сегодня!

Я нынче столкнулся в подземке с горбуном. Случайно, конечно. Я ведь не грубиян какой-то, чтобы толкнуть бедолагу нарочно. Кроме того, всем известно, что удача нередко улыбается при случайном соприкосновении. Стало быть, вы понимаете, почему я так возбудился. А после этого я буквально споткнулся о юного Джеймса, прямо здесь, когда он уронил прямо передо мной пятидолларовую бумажку. И не говорите мне, что это не удача! Итак, я толкнул его вместе с его деньгами. Подтолкнул к Эмилю.

– Познакомьтесь, пожалуйста, с моим другом, только что, можно сказать, определившимся, хе-хе-хе, в здешних местах. – Я сделал широкий жест рукой в сторону ребенка. – Это мистер Джеймс Коннер.

Эмиль бросил на мальчика смутный взгляд:

– Сколько ему лет?

Мальчик, хоть и одетый в рванье, учтиво поклонился:

– Восемь лет, сэр.

– Ага. Воспитанный ребенок, – пробормотал Эмиль, и это прозвучало как собачье рычание. Он переместился поближе к постаменту статуи, порвав при этом на заду свои старые штаны о грубый бетон. Не знаю уж, что меня больше всего поразило: то ли то, что ребенок поклонился, то ли рычанье Эмиля.

Последний, кажется, проглотил какой-то комок в горле и сказал:

– Проныра Ник! Ты в порядке?

– Просто Ник, будь так любезен. В полном порядке, как видишь. Спасибо.

Я выплюнул все это, оскалив зубы в качестве улыбки. У Эмиля слишком скверное зрение, чтобы понять истинное выражение моего лица. Я жутко ненавидел, когда меня называли кликухой, данной мне этим сбродом, с которым я больше не знаюсь. Ревность, что ж еще! Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, я ухитрился смягчить выражение лица и улыбку.

– Так, мистер Джеймс, – старина Эмиль прищурился, глядя на мальчика, потом опустил взгляд на пятерку в его протянутой руке. – Ага. Эт’ для миня?

Он не потянулся за банкнотой. Его корявые, шишковатые и кривые пальцы оставались сомкнутыми на его старой трости, которую он держал прямо, зажав между колен. Вид денег вызвал у него какие-то воспоминания, и его водянистые и выцветшие глазки начали моргать. Эмиль, кажется, забыл о нашем присутствии. Вот что делает с человеком вид денег. Пятерка или цент – без разницы, и его мозги тут же начинают уплывать в воспоминания о давних прошедших лучших днях.

Я предупреждал мальчишку, что так оно и будет, но беспокоиться по этому поводу не надо. Я нахмурился. Вид у него был вовсе не обеспокоенный. Может, он мне поверил, а может…

– Парень… а ты точно не из Мерфи, не из этих ирландцев? Оч’ похож, ващще-то.

Мальчик пожал плечами, но продолжал смотреть в сторону, избегая моего взгляда. Точный признак того, что он врет. Я изучающе его осмотрел, постукивая носком ботинка по кирпичам. Хм-м! Какой-то ирландец совершенно точно наградил его этими рыжими волосами. Его мать, наверное. Тут в округе, в многоквартирных домах ютятся тысячи этих Мерфи, прямо как ракушки на днище старой баржи. Бог ты мой! Лучше бы мне его не обижать. Никакие деньги не стоят риска разозлить всех этих Мерфи. Меня аж передернуло всего.

Сам я, хоть и не ирландец, упаси господи, провел несколько неудачных ночей на улице, за что крайне благодарен своим замечательным добродетелям, а именно способности принимать людей любыми, вне зависимости от их положения и состояния. Кроме всего прочего, у Джейми были деньги. А у меня их не было. Именно поэтому я и озаботился свести с ним знакомство и вытащить его на Уолл-стрит.

– А эта история стоит пятерки? – спросил меня Джеймс с такой ухмылочкой, какую я должен был признать просто великолепной, особенно для восьмилетнего ребенка. У него явно и прежде, случалось, мошеннически выманивали денежки. И сейчас его ладонь уже смещалась поближе к безопасному карману джинсов.

Я сделал вид, что разозлился, нахмурился и сказал:

– Такой юный, а уже такой циник! Ц-ц-ц!

– Так я вас даже не знаю! – Он так же сердито посмотрел на меня. Если б у меня не было такое доброе сердце, я бы сказал, что он точно оскалился на меня и зарычал. Я потрепал его по его умненькой кругленькой головке и вытер ладонь о штаны. Тут вокруг сплошные насекомые-паразиты в нашем возлюбленном Нью-Йорке, особенно по весне.

Потом я перехватил его ручонку и разжал потные пальчики, а затем подтолкнул его руку к Эмилю.

– Это стоит пятерки, только чтоб заставить его начать, – сообщил я Джеймсу. – Можешь мне поверить.

Я погладил свою растрепанную козлиную бороденку и постарался повернуться спиной – в моральном смысле, разумеется – к возможным тайным смыслам слов «можешь мне поверить», сказанных восьмилетнему ребенку неким незнакомцем. Я ведь тоже когда-то был маленьким мальчиком. Так что слова матери искаженным эхом все еще звучали у меня в башке: «Ты не такой ловкий и сообразительный, как вон тот малый!» Ох уж эти мне матери! Что они вообще понимают? Но тут я весь передернулся, словно ее призрак со скалкой в руке вдруг появился и навис надо мною.

Нам нужно было заставить старину Эмиля разговориться. Лишние денежки – это такая редкость в наши дни, если не говорить об этих жирных паразитах с бриллиантовыми булавками в галстуках, которые скорее сопрут ваши бабки, чем поделятся своими. Банда скряг и живодеров, все до единого.

– Послушай, Эмиль. Этот мальчик хочет услышать историю про ту официантку из бара и роликовые коньки. Верно, Джеймс?

Мальчик кивнул несколько неуверенно, но потом повторил за мной:

– …роликовые коньки.

Попал!

Я ткнул носовым платком себе в глаз, чтобы поймать невольную слезу по поводу легковерия и доверчивости этих бедных крошек. Ох! Потом убрал эту тряпицу с глаз долой. Нет, никогда мне не понять эту неисчерпаемую привлекательность роликовых коньков. Это ж просто непостижимо!

– Ты об этом не пожалеешь!

Сделав вид, что уже добился согласия Эмиля, я быстренько обежал его и пристроился на ступеньке рядом с ним. Он любил посидеть на нижних ступенях при входе в здание Федерального суда у ног статуи Отца Нации, подремывая и доживая свою старость. Ну, он, конечно, не мой отец, ничего подобного, но зачем попусту играть словами? Джордж Вашингтон, навеки запечатленный в бронзе на радость голубям. Заняв эту удобную позицию, Эмиль мог опереться своей артритной спиной о нагретый солнцем пьедестал и в полном комфорте радостно любоваться зданием Фондовой биржи, расположенным через улицу.

– Эмиль раньше здесь работал, – сказал я, указывая на биржу. – До своего… э-э-э… преждевременного выхода в отставку.

Джеймс бросил искоса взгляд на старика, чьи холмы задрапированной в выношенный до основы твид корпуленции, казалось, навсегда прикованы к подножию Джорджа.

– А почему вы досрочно вышли в отставку, Эмиль?

Его юный голосок звучал немного грубее, чем должен звучать голос такого малыша. Интересно! Может, он уже курит? Что-то не верилось.

Помолчав, Эмиль все же ответил:

– Чтоб насладиться прелестями тридцатилетних каникул, мой милый Джеймс. Возле реки. Там воздух здоровее.

Мы с Джеймсом поглядели друг на друга, одновременно. Я-то знал, что это не так, а Джеймс просто ему не поверил.

Я уже открыл рот, чтобы попросить Джеймса не продолжать, но он уже выдал:

– «Синг-Синг»?

Эмиль кивнул.

– И сколько вы украли?

Эмиль пожал плечами:

– Не помню. Старый я уже.

– Бедняга. – Я отвернулся от Эмиля и одними губами сообщил Джеймсу: – Три сотни штук.

У Джеймса сузились глаза. И он – тоже одними губами – спросил:

– И за это – тридцать лет?

Я скорчил жуткую рожицу:

– Он их не у того парня спер.

Джеймс оставался стоять, но ему же было всего восемь, так что его лицо было на одном уровне с нашими, и мы выглядели как трио бродяг, в снежный буран склонившихся к горящей в бочке нефти.

– Как мы уютно тут устроились! – воскликнул я. – Как старые друзья, собравшиеся вместе, верно, Джеймс? Можно я буду звать тебя Джейми?

Эмиль отвалился подальше от меня, словно мой вопрос показался ему неделикатным. Джейми выкатил на меня глаза, но кивнул, желая продолжения, видимо, из-за денег.

Я наклонился к Джейми.

– Чтоб ты понял, – хрипло прошептал я, – если он вспомнит, куда запрятал все то добро, я буду рад возместить тебе эту пятерку. Но остальное все мое! Понял?

Он повернул ко мне свою головку, торчавшую на шее, больше похожей на прутик, и буркнул:

– Посмотрим.

Я мог бы сейчас укусить его! Но фортуна сейчас улыбалась именно ему, к тому же Эмиль наконец заговорил.

– Все нынче жалают узнать пра роликовые коньки, бидолаги, – задумчиво произнес он своим высоким, немного хриплым голосом, пошлепал своими сухими губами и пристально посмотрел на меня. Видимо, просчитал содержимое моего бумажника по тем дырам, что украшали мой пиджак, потому что тут же вздохнул и отвернулся. – Был’ бы ниплохо выпить сичас еin bissсhen bier[52].

Я не стал отрицать. С моей бороды капало, как из промокшего коврика. Очень непривлекательное зрелище.

– Апрельская погода, – пробормотал я.

Эмиль поудобнее пристроил свои конечности на ступеньке и обхватил руками колени. Трость свою он выпустил из рук, и она упала на широкий тротуар перед нами. Джейми рванулся было, чтобы ее поднять, но я помотал головой.

– Это такая у него игра, – тихо сказал я ему, прикрыв рот ладонью.

Джейми посмотрел на меня, немного удивленный. Потом сместился чуть в сторону, чтобы дать Эмилю простор продолжать эту свою игру, если это произойдет. Догадливый мальчик.

Я не раз видел игру Эмиля в действии и решил, что это еще одна причина, почему он проводит свои дни на этих ступенях, опираясь спиной на президента Вашингтона. Банкиры и брокеры не из той породы мягкотелых людишек, которые станут восклицать «да как вы посмели!», но при этом еще и краснеть. Если они случайно оступятся или, что еще лучше, упадут, споткнувшись о трость Эмиля, все до одного, то, скорее всего, настучат ему по башке или пнут старого бедолагу в отместку за то, что пострадала их гордость – эта самая хрупкая из всех частей их тела. То есть продолжаться это будет до тех пор, пока Бык[53] не остановит этот спектакль и не заставит жертву вывернуть карманы, чтобы заплатить за причиненную Эмилю боль и утешить его. А потом Бык пошлет этого козла отпущения следовать дальше своим путем, и они с Эмилем поделят добычу. Кстати, о добыче…

Тут на нас упала здоровенная тень.

– Привет, Бык! – сказал Джейми.

– Ух ты, да вы знакомы! Какой сюрприз! – Я произнес это с хорошим «светским» выражением.

Джейми бросил на меня покровительственный взгляд:

– Да тут все знают Быка!

Он-то имел в виду этого Быка с Уолл-стрит, который – я в этом совершенно уверен – на самом деле человеческое существо. Тот, другой, весит семь тысяч фунтов и не двигается с места, хотя, кажется, готов рвануть вперед: он сопит и хрипит, его бронзовые рога угрожающе пригнуты вниз и выставлены вперед. Туристам страшно нравится этот уолл-стритский «Атакующий» Бык. Его творец, художник Артуро Ди Модика, однажды ночью в прошлое Рождество установил его прямо напротив Фондовой биржи, под большим деревом – в качестве подарка. Городской совет потребовал убрать этот «подарок». Но туристы громко высказались за него и проголосовали своими долларами. Как я слышал, город отказался купить Быка у Ди Модики, но чтобы доставить туристам удовольствие, скоро переместит его – быка, а не его создателя – на Бродвей и поставит перед входом в небольшой Боулинг-Грин-парк, но мордой в сторону от центра. Оба они – и он, и коп, которого мы назвали Быком… ну, кое-какое сходство, конечно, имеется – это все, что я могу сказать в этой смешанной компании.

Эмиль затрясся, поскольку тень закрыла ему солнце, потом поднял взгляд и посмотрел на Быка, закрывшего ему свет. И лицо Эмиля расплылось в улыбке полного удовольствия.

– Бык, мой мальчик! Садись! – (Как будто Бык способен сложить свою огромную массу и усесться на узкую ступеньку. Эмиль частенько не совсем продумывает свои предложения.) – Я как раз сабираюсь рассказать этим двум жентельменам пра роликовые коньки.

Бык кивнул, словно это произвело на него какое-то впечатление. Даже его тонкие губы изогнулись в уголках рта, словно пытались вспомнить его раннюю молодость, когда он еще умел улыбаться.

– Да-а? Это отличная история. Тебе понравится, Джейми. Не возражаете, если я тут пристроюсь и тоже послушаю?

Бык был огромный, что полностью соответствовало его имени, и еще он занимался той профессиональной деятельностью, которую это имя предполагало, – он был копом с Уолл-стрит. Полицейское управление Нью-Йорка постоянно меняло полицейских на других постах на Уолл-стрит, но Бык по какой-то причине постоянно находился здесь. Может, потому, что вскоре ему предстояло выйти на пенсию? Это лишь предположение. Данное имечко также отлично подходило к его работе, поскольку если здесь происходило нечто, что было ему не по вкусу, он легко мог выбить из негодяя всю дурь. Однако лично меня он никогда и пальцем не трогал, могу вас уверить. Но, подобно многим другим, Бык никогда не мог наслушаться историями, что рассказывал Эмиль. Я так думаю, что именно поэтому он никогда не отходил от старика дальше чем на двадцать футов. Трогательно, не правда ли?

Бык, демонстрируя редкостное расположение, похлопал Эмиля по плечу.

– Спасибо, но я лучше постою. На всякий случай. Сам понимаешь – служба.

О да! Бык – защитник и оберегатель Уолл-стрит – должен быть всегда готов и на ногах, чтобы догнать вырванный ветром зонтик или дать нужные указания туристам.

Эмиль кивнул и выразил сочувствие.

– Служба всегда на первом месте, Бык. Храни тебя Господь.

Я отвернулся, внезапно обрадовавшись, что пропустил ланч.

– Ладно, хватит! Меня ждет куча дел по дому.

У меня аж брови полезли на лоб. Джейми уже выступает с требованиями? Чего-то требует от Эмиля? От меня? И хватает же у него нахальства, у этого щенка! У меня в груди проснулись остатки былой гордости.

Джейми скрестил руки на груди. Банкнот по-прежнему был зажат у него в кулаке. Он подтянул свои тощие ножки и выпятил челюсть. Парнишка явно был настроен по-деловому.

Бык поднял брови и подмигнул Джейми.

– Он серьезно говорит, Эмиль. Он каждый день доставляет в клуб девочкам одежки, что чинит его мать. Этим они и живут.

Эмиль улыбнулся Джейми:

– Ну, тогда я постараюсь побыстрее, сынок. Хороший мальчик.

Я похлопал Джейми по плечу.

– Скоро все станет ясно и понятно. Можешь мне поверить. – О господи! Как же я ненавижу эту фразу! – Отдай пятерку Эмилю.

Он сперва не хотел… но потом все-таки отдал. Если б ему не было всего восемь лет, я бы опасался сердить его в любом деле. Но, слава богу, ему было всего восемь.

Эмиль взял банкнот и понюхал его.

Я прочистил глотку:

– Это же деньги, Эмиль! Это несъедобно.

Тот чуть склонил голову.

– Привычка. С прежних времен. – Он похихикал над собой, потом вытянул свои длинные руки и глубоко вдохнул, заполнив легкие воздухом. И наконец начал: – Эт’ молодая женщина…

Я перебил его:

– Это было давным-давно, верно, Эмиль? – Бык хмуро глянул на меня, но мне было наплевать. Эмиля нужно было направить в нужную сторону.

– О да-а! Давным-давно. Сорок лет прошло, мне кажется. Ее звали Роуз. Это из-за ее волос, вы, наверное, понимаете, – это он адресовал Джейми, который покивал, сдвигая с глаз грязную рыжую челку. – Вишь ли, эта молодая леди была настоящая леди, можишь мне паверить, а коли уж нам всем нада вкалывать, чтоб на столе всегда было пиво, она тоже вкалывала. Работала в музыкальном баре, но вместо того, чтоб бегать от столика к столику, раскатывала на роликовых коньках, прям по диривянному полу. В те вримина эт’ было новшество.

Джейми изумленно открыл рот:

– Правда? Хотел бы я поглядеть!

Эмиль наклонился вперед и ухватил Джейми за одну из его лапок.

– Такому хорошему сынку, как ты, я ни стал бы врать, – он откинулся обратно назад и вздохнул. – Но аднажды ана… ана… э-э-э… умерла.

Я чуть не упал на мостовую.

– Да не умерла она! Она вышла за тебя замуж! Ты вспомни, Эмиль!

Эмиль посмотрел на меня, его глаза на мгновение затуманились. Но тут же прояснились.

– Ага. Ты прав. Эта милочка Роуз сагласилась стать маей жиной. Она забросила свои ролики и стала работать по дому, устраивать нам хорошее семейное гнездышко. И мы оба надеились, что у нас будит сын… – Его голос затих на грустной ноте. – Такой, как этот милый мальчик…

– И у тебя их было несколько, не так ли? – попробовал я его подтолкнуть дальше.

Бык снова хмуро глянул на меня. Я поднял обе руки, давая ему понять, что кому-то же надо направлять Эмиля в нужную сторону. Бык кивнул. Он знал про украденное добро, затерявшееся где-то в глубинах памяти Эмиля, и еще он знал, что я тоже про это знаю. Вот он и остался на месте и стал молча ждать продолжения этой истории.

– А как звали твоих сыновей, Эмиль? – Это могло бы помочь, если, конечно, он еще их всех помнит.

– М-м-м… – Эмиль посмотрел себе на ноги. Надеюсь, он думал.

– Уолтер? – подсказал я.

– Не-а, не Вальтер. Жизель была первой.

– Но это ведь девчачье имя, – заявил Джейми и посмотрел на меня. – Уж это-то я знаю!

– Ага, точно, – согласно кивнул Бык и пнул меня носком ботинка. – Вообще-то, у Эмиля все были девочки.

Я недовольно отряхнул пыль со штанины.

– Ну и ладно. А ты-то откуда это знаешь?

– Да конечно же Бык знает! – сказал Эмиль, хмуро глянув на меня. Потом хмурость пропала. Бык тяжко вздохнул, и я понял, что память Эмиля опять подвела его, увела куда-то в сторону.

– Извини, что я помянул про это, – сказал я Быку. Именно это я и хотел ему сказать.

Бык покачался на своих мощных ногах и шепнул Эмилю:

– Элис.

Это имя прямо-таки подбросило Эмиля, его как током ударило, оживило и подтолкнуло.

– Да-а! Да-а! Элис! Элис это была!

Он улыбнулся Быку, который сказал:

– Очень милая была девочка. А кого еще ты помнишь?

Эмиль глубоко вздохнул, делая над собой усилие и пытаясь что-нибудь вспомнить.

– Ва… э-э-э, Ванесса. Ага. Ага, мая красавица Ванесса! Танцивать она любила, как и ее мать. – Это воспоминание явно привело его в счастливое состояние.

Бык чуть сместился вбок.

– Значит, Эмиль, сколькими же дочерьми благословил вас Господь, тебя и красавицу Роуз?

Эмиль помотал головой.

– Так давно это было… Семь маленьких девочек у нас было. Маленькие такие девочки, с красивыми рыжими волосами и в красных платьицах. Туфельки им всем были нужны. Ножки маленькие, а потом всё расли и расли. И сами девочки тоже расли, – он вздохнул. – Они всегда на меня сердились. Им всегда были нужны чулки, школьные учебники, а я не мог сибе это все позволить… Вот поэтому я и предложил им сваи услуги – вон тем, – и он мотнул головой в сторону биржи. – Я был очинь хороший бухгалтер, – возбужденно добавил он.

О’кей. Кажется, теперь мы уже подходили к чему-то конкретному. Я прокашлялся.

– Несомненно. Но теперь твои милые красавицы-дочки уже взрослые женщины. Не так ли, Эмиль? – Тонкий подход. Никаких грубостей. Я гордился собой.

Но Эмиль лишь пожал плечами:

– Да я ни знаю…

Джейми склонил голову набок:

– Да нет же, вы должны помнить! Вы же их папа, вам нужно было их растить и воспитывать, а потом выдавать замуж за каких-нибудь ребят, чтобы уже те покупали им платья и еду. А потом у вас появились внуки…

Я уставился на Джейми.

– Сюрприз за сюрпризом! Ты меня просто поражаешь, пацан!

Эмиль собрал в складки свой морщинистый рот. Что-то его явно беспокоило. Я снова выступил, надеясь, что мои слова направят нас к правильным воспоминаниям, к тем, которые мы хотели услышать.

– Так. А теперь вот что. Как сказал Джейми, твои красавицы-дочки все вышли замуж за приличных и красивых джентльменов… – Мне пришлось сделать паузу, потому что на Быка напал приступ кашля, который звучал очень подозрительно и напоминал смех. В конце концов он успокоился, но лицо у него все покраснело. – Всё? Закончил? – вежливо спросил я его. Он кивнул, и я вернулся к Эмилю. – Итак, они все вышли замуж, не так ли?

И снова Эмиль пожал плечами:

– Я ни знаю.

Джейми придвинулся поближе:

– А почему вы не знаете? Это ж ваша семья. Верно?

Эмиль испуганно глянул на Быка. Потянулся за своей тростью. Его огромные руки тряслись и дрожали. Джейми поднял трость и вручил ее ему. Эмиль злобно ее схватил.

– Я ни знаю, потому что ни знаю. Если б знал, тада знал бы, что это Проныра Ник и Бык жалают от миня услышать. А я ни жалаю вспоминать!

Мы с Быком попытались его успокоить, но Джейми никак не унимался.

– Разве ж вы не живете со своей семьей?

Эмиль обернулся к нему. Голова у него жутко тряслась.

– Нет-нет. Я ни знаю.

– Тогда кто о вас заботится? Вы вроде как чистенький, вы не на улице живете, это и любому ясно. И сами поглядите, какой вы жирный! Кто-то же вас кормит, а? Так кто?

Эмиль широко раскрытыми глазами уставился на Джейми сверху вниз.

– Я ни знаю.

И несмотря на то, что его всего качало и шатало, он попытался обойти Джейми.

Но тот передвинул свое тельце, похожее на пожарный гидрант, и преградил ему путь. Эмиль зарычал на него, но на мальчишку это не произвело никакого впечатления. Голос его звучал четко и жестко:

– Послушайте. Вы ж не бросили свою семью. На вид вы вполне о’кей, особенно для бывшего заключенного. Семьи всегда принимают таких обратно, в любом случае. Эт’ значит, у вас есть семья, как говорит моя ма.

Эмиль вдруг замер на месте и уставился на мальчика. Очки он никогда не носил, но могу спорить, они бы ему не помешали.

– Твая мамаша так сказала?

Джейми энергично покивал.

– А у тебя… у тебя… есть папа? – спросил Эмиль.

Пацан склонил голову набок.

– Конечно. У каждого мальца есть папаша, хоть где-нибудь. Ма так говорит, вот как.

– Ага, ага, так, значит… Он, значит, в одной квартире с вами не живет?

Джейми помотал своими растрепанными волосами. Что означало «нет», надо полагать.

– Он слишком занятый, так ма говорит. Думаю, он от нас просто сбежал. Вообще-то… ну, я думаю, что это только к лучшему. Лучше для мамаши, я хотел сказать. И для нас.

– Для нас? – осведомился Эмиль.

Джейми кивнул:

– Для меня и моих братьев.

Эмиль оперся на свою трость. Его качало, трость тоже шаталась, но, несмотря на все эти колебания, он, кажется, усиленно что-то обдумывал. Я бросился к нему и ухватил его за локоть.

– Эмиль!

Он вырвал у меня руку, но остался стоять на том же месте. О’кей. Может, он все еще думает.

– Мистер Джеймс, – вдруг сказал Эмиль. – Можно я сегодня пойду с вами к вам домой?

Джейми, кажется, опешил, но лишь пожал плечами:

– Конечно. Ужинать уже скоро, в любом случае. Ма всегда наготавливает столько, что на цельную армию хватит. По привычке, как она говорит.

Мы с Быком стояли и смотрели, как они уходят, шаркая и держась за руки, идут по Уолл-стрит в восточном направлении. Мне страшно хотелось последовать за ними, но как избавиться от этого мощного типа, что стоит рядом со мной?!

Мы стояли и смотрели на эти две фигуры, пока они не свернули на север, на боковую улочку и не скрылись из виду.

– Ну ладно, Бык. Рад был с тобой повидаться.

Бык посмотрел на меня сверху вниз, и на его лице появилась широченная улыбка.

– Ну, надо думать.

И он пошел прочь. По своим служебным делам, несомненно.

Я подождал, пока Бык, по моим расчетам, не убрался достаточно далеко, чтобы увидеть, что я делаю, и бросился в погоню со всей возможной быстротой, как никогда в жизни не бегал, стараясь догнать Эмиля и Джейми. Я носился и мотался по боковым улочкам, но безуспешно. Некого мне уже было догонять – они пропали. Черт побери, пропали!

* * *

На следующее утро мне не попался ни один услужливый и любезный горбун. И валяющихся на земле банкнотов тоже не попалось. Я оседлал бордюрный камень напротив стриптиз-клуба – тихое местечко в этот утренний час – и попытался выработать новый план действий. Я все-таки полагал, что возможно, у меня еще остались остатки надежды после вчерашнего. Может, мне еще повезет.

И тут в уши мне ворвался какой-то посвист, как будто это свистит некая истерзанная певчая птичка, – и я тут же узнал мелодию из какой-то театральной постановки, основную музыкальную тему. Джейми вышел прямо на меня, сморщив губы. В руках он держал здоровенный тюк с одеждой – шмотки, предназначенные его матери для починки, как я догадался.

Он не остановился. Ясное дело, милый мальчик меня просто не видел. Я вскочил, отряхивая от пыли зад штанов.

– Джейми! Слышишь, Джейми, сынок!

Он притормозил, увидел меня, потом развернулся и подождал, пока я его нагоню.

– Привет, Проныра, – сказал он.

Мне потребовалось время, чтобы разжать стиснутые зубы.

– Мальчик мой! Мне так жалко, что Эмиль так и не рассказал до конца свою историю про леди на роликовых коньках! Но, возможно… мы могли бы сегодня попробовать снова?

– Зачем? Вы где-то денежку нашли? – И поганый малец засмеялся.

Я остановился и посмотрел на него. Он не двинулся с места. Я не двинулся с места. Он выглядел как-то странно, в глазах у него появился некий непонятный блеск. И все равно ни один из нас ничего не говорил и не двигался с места. В конце концов он тяжко вздохнул.

– Мне идти надо. Извините, Ник.

И он начал отступать от меня, кивнул мне в знак прощания, потом повернулся и продолжил свой веселый поход, пересекая Сорок Вторую стрит. И тут вдруг обернулся и прокричал:

– Мистер Эмиль нынче на Уолл-стрит не придет!

– Почему?

– Я просто подумал, что надо избавить вас от бессмысленного ожидания. Мистер Эмиль нашел себе… э-э-э… более интересное местечко, чтоб там сидеть, понятно?

– Нет, не понятно!

Я повернулся спиной к мальчишке и пошел прочь. Но я все понял, очень хорошо понял!

Я подавил вздох и направился на восток. Кто-то говорил недавно, что возле реки все мирно и спокойно. Кто это сказал? Ах да, Эмиль. Там, где-то возле тюрьмы «Синг-Синг», должно быть, течет река. Можно было бы попытаться успокоиться. Потому что я хорошо знаю, что Эмиля, равно как и «Атакующего» или «Опасного» Быка (сами выберите, какого именно Быка), на Уолл-стрит мы вскоре больше не увидим. Я ж не ребенок; мне все мгновенно стало ясно и понятно… ну, после того, как я снова встретил Джейми. Выражение его личика все мне сказало, и я все просек, как это называется в просторечии, на грубом сленге.

Потом я сидел на стенке набережной, болтая ногами и наблюдая за маленькими, весело раскрашенными буксирами, которые тянули и толкали монструозные баржи вверх и вниз по Ист-Ривер, и внезапно понял, что это была за подсказка, которую я проворонил. Рыжие, почти ярко-красные волосы! Я не обратил внимания на сигналы собственной интуиции, вообще их не заметил! Вторая подсказка: необычайно широкие (для меня) познания Быка в смысле дочерей Эмиля. Третья подсказка… ну, не в таком порядке, наверное… Эмиль сказал, что если б он помнил свою семью, то должен был бы «знать», что именно все хотят заставить его вспомнить. А вот это уже была точная подсказка!

И самая точная подсказка: Джейми сообщил, что его ма сказала, что семья должна принять человека обратно, даже если он возвращается домой в качестве бывшего заключенного. А если вспомнить при этом, как эти слова буквально сплющили бедного Эмиля…

Но в чем была моя первая ошибка? Удача, которую сулило мне столкновение с горбуном, явно предназначалась Джейми. Внуку Эмиля. Одному из многих, могу поспорить. Роуз, в этом нет никаких сомнений, одарила своих девочек своим оттенком рыжих волос, а Эмиль затеял мошенничество, кражу денег, чтобы всех их обеспечить и поддержать финансово. А потом, уже с помощью Джейми, Эмиль узнал, что все еще может обрести свою семью, и та будет рада его принять.

Я встал, снова почистил зад своих штанов и побрел по направлению к очень красивым парусным кораблям, стоящим там на якоре, предоставив бризу и приятным видам улучшать мне настроение. Но все еще сомневался и раздумывал: на которой из его дочерей женился Бык? И если Эмиль все-таки «вспомнит» – на радость и благо его прекрасной и столь любящей семье, – куда он запрятал украденные денежки, сможет ли Бык сдать этого древнего и милого старика властям?

Не-а. Не сможет.

АНДЖЕЛА ЗЕМАН не раз заявляла, что в ее историях всегда есть место уму и сообразительности, они там никогда не умирают, а вот остальные формы жизни должны сами о себе позаботиться. Она работает во множестве жанров и суб-жанров. В 2012 году издательство «Отто Пенцлер» вновь выпустило ее первый роман «Ведьма и жемчужина Боршта» и подборку связанных с ним рассказов в виде электронной книги, а также в виде заказного издания. Ее работы публикуются в журналах «Мистери пресс», «Альфред Хичкок мистери мэгэзин» и в различных антологиях. Она член клуба «Ассоциация детективных писателей Америки», «Интернешнл триллер райтерс», «Прайвит ай райтерс оф Америка» и «Интернешнл крайм райтерс ассошиэйшн/Норт Америка». Узнать о ней и ее работах больше можно на сайте AngelaZeman.com.

Н. Джей Айрес

Переодетые

– Эти вонючки, эти крысы, эти их разведчики, переодеты в наши мундиры! И они направляют наших ребят не туда!

Голоса под деревьями, да еще и на фоне грохота разрывов, далеко не распространялись. Сержант Сэм Рабинович смотрел, как рядовой Джейкобс выскочил из джипа и бросился к нему, чтобы повторить это сообщение.

– Придержи коней, рядовой, – сказал Рабинович.

– Мне это только что сказал водитель грузовика!

Джейкобс был назначен в передовое охранение, наблюдать за перекрестком с другими парнями из военной полиции. Их отделению было поручено направлять движение машин союзников на юг от бельгийского города Бастонь. Рабинович приказал отделению разойтись. Он знал, что в военное время слухи частенько используются обеими сторонами в качестве стратегического оружия. Сержант велел своим людям сложить снаряжение на снег и на сваленные в кучу ветки и разрешил натянуть брезентовый верх джипа, чтобы парни смогли выпить горячего, подогрев свой кофе на двигателе машины.

Рабинович сел на большой невысокий камень рядом с Марони, радистом. Связь была паршивая – сплошные статические разряды, потом пять слов, потом два, потом опять статические разряды, а потом вообще ничего. Пока Марони работал, Рабинович вытащил штык-нож из ножен на поясе, отрезал шмат салями от куска, что лежал у него в рюкзаке, и предложил его Марони, а потом отрезал кусочек и для себя.

Подкладка сапога вся промокла. Боль почти не чувствовалась, нога онемела – явный признак того, что дело может дойти до обморожения. Рабинович попытался не обращать на это внимания. Их взвод понес гораздо более серьезные потери, нежели опухшие ноги во время наступления по всему восьмидесятимильному фронту, которое позднее из-за его географической конфигурации назвали Битвой на Дуге[54].

Рядовой Майк Келли ввалился обратно в группу своих, сбегав в кусты помочиться, и привел с собой еще одного солдата, которого они раньше не видели. Новичок сказал, что его направили обратно на фронт после того, как он отстал от своего отделения. Сержант Рабинович спросил, откуда он, и задал еще пару вопросов, после чего переключил внимание на работу рации.

Рядовой Келли, усевшийся в пределах слышимости от сержанта, предложил новичку полкружки кофе. И когда этот солдат улыбнулся в знак благодарности и постучал пальцем по донышку кружки и что-то сказал, все было кончено. Он сказал: «Кверху дном».

«Кверху дном» вместо «пей до дна».

Рядовой Иззи Джейкобс никогда не ругался. Он был воспитан в ортодоксальной еврейской семье. Но после того, как они скрутили этого немецкого шпиона, содрали с него украденные трофейные шмотки и связали по рукам и ногам, Иззи и Майк Келли оттащили его ярдов на десять от их стоянки и усадили на поваленное дерево. После чего сержант Сэмюэл Рабинович высадил врагу сердце из своего «кольт коммандо» калибра 38, которым во время Первой мировой войны[55] пользовался Альфред Хершель Рабинович. Покачиваясь с ноги на ногу, Иззи заявил, что он и сам бы с удовольствием выполнил эту работу. Сам их фюрер приказал, чтобы любого вражеского солдата, захваченного в немецком мундире, расстреливали на месте. «Что годится для гусыни, годится и для гусака», – сказал сержант Рабинович. И солдаты его отделения вернулись к своим делам, но с новым страхом в глазах.

* * *

Это было всего пять лет назад. Сэмми Рабинович и Майк Келли сидели в спальне Иззи и слушали джазового гитариста Эдди Кондона в записях на двенадцатидюймовых пластинках на 78 оборотов, а сами собирали модели самолетов. Мальчишкам было по четырнадцать лет, и между их днями рождения было менее шести недель. Майк Келли сказал, что Эдди Кондон глух на одно ухо, а Иззи сказал, что Майк просто спятил. Как же он может так здорово играть, если это так?

Сэмми собирал модель бомбардировщика В-17 «Летающая крепость», которую ему подарил дядя, горячо его поздравив. И еще он удивил Сэмми, вручив ему последний выпуск журнала «Модел эйрплейн ньюз». Остальные ребята завидовали Сэмми и его удаче, ревновали его и к журналу даже не притронулись. Иззи просто забросил журнал на кровать рядом с карточным столиком, поверх потрепанного выпуска «Эйр трэйлз».

У Иззи и Майка Келли были только модели планеров, над которыми они и трудились. Иззи сказал Сэму, что они нашли эти наборы с деталями планеров в переулке позади магазина игрушек мистера Гессела на Орчард-стрит. Майк качнул Сэму головой так, чтобы Иззи не видел. Это было не в первый раз, когда их приятель стащил что-то, что ему не принадлежало.

Квартира располагалась на пятом этаже в доме без лифта, и окно его спальни открывалось наружу, чтобы впустить свежий воздух. Проблемы начались, когда мать Иззи в тот день раньше времени вернулась с работы из прачечной на Авеню Б. Когда она открыла дверь в спальню Иззи и унюхала то, что унюхала, и увидела на столе бутылочки, то просто взбесилась. Этикетки на бутылочках гласили «Эйрплейн доуп»[56]. По ее мнению, это было как раз то, за что арестовали ударника из оркестра Бенни Гудмена, этого, как его там звали, Джина Крупа, кажется, у которого вечно были сонные глазки, и он постоянно ронял свои палочки посреди исполнения очередной песни.

Иззи сидел у дальней стороны стола. Это означало, что он был дальше всех от двери и стал последним, кто получил от своей мамаши залп ударов по голове и по плечам. Даже топот ног, когда парни скатывались с лестницы, не мог заглушить шум и грохот, с которыми миссис Джейкобс разносила комнату сына и дочери, маленькой девочки, которой приходилось спать перпендикулярно изножью кровати Иззи, поскольку ее собственная комнатка была слишком мала. Когда ребята выскочили на улицу, на тротуар, Сэмми заметил, как блеснули на солнце две стеклянные бутылочки, вылетев из окна Иззи и прочертив параболу по чистому синему небу под вопли и завывания этой мешуги[57]. Парни добежали до Томпкинс-парка и, смеясь, рухнули на траву. Да так и смеялись, пока Сэмми Рабинович не сказал то, что сказал по глупости. «Иззина мамаша совсем дура. Иззина мамаша совсем ду-у-ура!» Он повторял и повторял это, трясясь от смеха.

Ну, Иззи, естественно, врезал ему разок. А потом Сэмми врезал ему в ответ, но он был быстрее, так что превратил нос и губы Иззи в кровавую распухшую массу. Может, все это просто так сложилось, время пришло. Может, они довели друг друга, слишком уж они были разные. Но с того дня Изадор Джейкобс и Сэмми Рабинович избегали друг друга, насколько это было возможно, и обменивались не слишком резкими оскорблениями, если сталкивались в школе или на улице.

* * *

Седьмой полицейский участок в Лоуэр-Ист-Сайд был одним из самых маленьких на Манхэттене, но располагался в их районе, так что Сэм с радостью стал обходить свой патрульный участок, когда ему исполнилось девятнадцать, минуя стариков и продавцов и маленьких детишек, которые допоздна торчали и играли на улице в приглушенном сумеречном свете. Именно там его отец служил копом, да и старший двоюродный брат тоже, это было еще в 1920-е годы.

Отец Сэма умер в возрасте тридцати девяти лет, когда самому Сэму было шестнадцать. Сестры его матери после похорон все находились в их квартире. Его мать заявила тогда одной из них, что хочет последовать за Арни, что не может без него жить. Сэмми до этого момента сидел в темном углу, поставив локти на колени и опустив лицо в ладони. А тут он поднял голову, и мать перехватила его взгляд. «Ох, нет, Сэмми! – сказала она. – Я не то хотела сказать. Я никогда тебя не оставлю! Долго еще не оставлю, помоги мне Господь!»

Теперь это стало его заботой – зарабатывать денежки, чтоб помочь семье. Мать шила для людей, но у нее были проблемы с ногами, она не могла долго сидеть. Сэм работал разносчиком у местных торговцев, мотался по всему району. Шло время, его каким-то образом не призвали в армию, а сам он добровольно туда не стремился. Он хотел стать копом, вот и всё. Герои и защитники должны всегда быть среди гражданского населения, не так ли?

Но в последнее время, когда Сэм-Коп Рабинович заходил в гастрономический магазинчик Катца на углу Хьюстон– и Ладлоу-стрит, он не только натыкался на стены, сплошь увешанные фотографиями актеров кино и театра, но видел еще и плакат, который терзал ему совесть: «Пошли салями своему парню в армии!» Этот призыв продолжал донимать его, даже когда он снова оказывался на улице.

Всю стену позади прилавка продовольственных товаров занимали висящие палки салями, короткие и длинные, толстые и тонкие; они были подвешены за кончики оболочки и висели там даже после того, как была введена карточная система. Всегда найдется способ обойти ограничения, особенно если живешь в правильном городе. Ароматы исходящего паром копченого мяса, корнбифа и хот-догов, жарящихся на решетке, завлекали людей с улицы, а те даже и не знали, что голодны, пока не начинали чуять эти запахи. В тот день в ноябре 1944 года Сэмми купил четыре палки салями и притащил их домой. И попросил мать отослать их в действующую армию. «Да откуда мне знать, как это нужно сделать?» – спросила та.

На следующий день, патрулируя свой участок, Сэм принял решение. В окне лавки он заметил Иззи Джейкобса и Майка Келли, с жадностью поглощающих шарлотку. Майк всегда оставлял напоследок кусочек, пропитанный вишнево-миндальным ликером.

Сэм вошел в лавку, с грохотом развернул стул, поставив его задом наперед, и положил руки на его спинку. И так, словно с момента окончания школы прошло совсем немного времени, заявил:

– Привет, ребята, – и посмотрел на часы. – К трем часам я отправляюсь на медкомиссию и записываюсь в армию. Кто со мной?

Ни Иззи, ни Майку не нужно было ни красить стены, ни разносить товары, не надо было обслуживать швейную машину, стачивающую кожаные детали обуви. Работу в те дни найти было трудно. Хозяев вполне устраивали женщины-работницы, им можно было платить меньше, чем мужчинам, которых они заменили, а женщины, в отличие от них, были рады любым платежным чекам. Предложение Сэма записаться в армию сработало легко и сразу. И они все трое тут же отправились на призывной пункт.

* * *

В тренировочном лагере «Кэмп Гордон», расположенном к юго-западу от города Огаста, штат Джорджия, молодые рекруты обнаружили еще одного парня из своего района – Тино Карузо. Он жил в доме на пересечении Авеню Д и Шестой-стрит. Это обеспечивало ему прямой доступ в Ист-Ривер-парк, если ему хотелось туда попасть – там не было слышно шумных ребят, игравших на улице в стикбол или в ступбол[58], или девчонок, играющих на тротуаре в дочки-матери. Сэм любил вспоминать, как однажды так врезал палкой от метлы по высоко взлетевшему мячику, врезал с такой силой, что тот выбил окошко в полуподвальной квартире напротив дома Иззи. Прямое попадание! Очко! Но звон разбитого стекла и злобный вопль изнутри квартиры заставили всех ребят броситься прочь по Авеню С, прямо по проезжей части, лавируя между машинами, чьи водители вовсю нажимали на свои клаксоны. Все это было страшно весело, но иной раз он был не прочь прогуляться по парку… может, даже с девушкой.

Все трое парней прошли курс обучения и боевой подготовки в Корпусе военной полиции. Сэм сразу получил звание сержанта из-за того, что служил в городской полиции, хотя и недолго. Иззи и Майк тоже неплохо устроились. Тино Карузо был немного копуша, он всегда последним проходил полосу препятствий и последним сдавал письменные работы. Они попросили, чтобы их распределили в одно подразделение, и страшно удивились, когда их просьба была выполнена.

На третий день пребывания здесь, к югу от Бастони, сержант Сэмюэл Рабинович брел по снегу глубиной в два фута вместе с рядовым Карузо. Зимой на Манхэттене тоже, бывало, выпадал снег, но здесь у Сэма все кости тряслись от холода и непрерывных взрывов, рева двигателей над головой и воя атакующих на бреющем полете самолетов. Но это было не воздушное прикрытие авиации союзников, а немецкие «Штуки»[59], прячущиеся за пеленой белых облаков. У противника было топливо для самолетов, тогда как авиация союзников сидела на земле с почти пустыми баками. Только позже они узнали, что немецкие разведчики, владеющие английским и одетые в трофейные мундиры, причиняли гораздо больше вреда, нежели просто направляли машины не туда. Они нападали на тыловые коммуникации союзников и нарушали снабжение критически необходимыми материалами, взрывая поезда, грузовики, склады.

В тот день, когда Сэм и Тино тащились по едва различимой дороге, они вдруг разглядели впереди высокую скалу, за которой можно было укрыться и передохнуть. Но не успели они к ней приблизиться, как раздался щелчок выстрела, и в правую щеку Сэма что-то шмякнулось. Он вытер лицо тыльной стороной перчатки и увидел, что Карузо пошатнулся, но тут же восстановил равновесие и указал рукой туда, где Сэм и сам уже высмотрел гнездо снайпера – на дереве ярдах в тридцати от них. Всего через пару секунд снайпер уже валялся трупом на земле. И когда Тино обернулся, чтобы сказать «спасибо», Сэм понял, что то, что шмякнулось ему о щеку, было большей и лучшей частью носа Тино Карузо.

* * *

Карузо, конечно, не погиб, выжил. Все парни из Лоуэр-Ист-Сайд, попавшие в одно подразделение, остались живы. И после окончания войны все они вернулись в свой район и нашли там надежное убежище. Сэм временно поселился у матери. Ей требовалась помощь, а он мог пока что подождать, поглядеть, что будет дальше. Он снова нацепил полицейский значок Седьмого участка, что обламывалось отнюдь не каждому бывшему копу, вернувшемуся с войны.

Он был рад и благодарен за это, но очень скоро ему стало как-то тревожно и беспокойно. Он не мог все время не вспоминать кое о чем – о заснеженных лесах Бельгии, где он приказал расстрелять вражеского солдата, одетого в трофейную форму американской военной полиции, за то, что тот менял дорожные указатели и посылал машины союзников не туда, куда следует, вообще в неизвестном направлении. Не то чтобы Сэму требовалось и сегодня принимать подобные решения, но здесь, патрулируя район на машине или пешком, он целыми днями только и занимался тем, что ляпал штрафные талоны на лобовые стекла неправильно припаркованных автомобилей или составлял протоколы о несчастных случаях.

Дома многое изменилось. Все разговоры теперь вертелись вокруг трудового законодательства. Докеры, объединившиеся в профсоюз, пикетировали порт, отчего сотни рабочих мест попросту пустовали. Пятнадцать тысяч городских лифтеров отказались нажимать свои кнопки и возить людей наверх, в их квартиры и офисы. Потом объявили забастовку экипажи портовых буксиров. Итальянцы и ирландцы больше, чем обычно, лаялись друг с другом, бог знает, по какому поводу. Все больше евреев забрасывали свои тележки уличных торговцев, начинали успешно вести всякие виды малого бизнеса и переселяли свои семьи в более престижные предместья.

А мелкая преступность продолжала процветать – если это можно так назвать. Самый главный окружной прокурор пытался с ней бороться, используя все больше полицейских «под прикрытием» для пресечения проституции, азартных игр и ползучей наркоторговли. Но что до Сэмюэла Рабиновича, то он покамест мог лишь патрулировать свой участок, следить, чтобы машины не занимали платную стоянку дольше оплаченного времени, и отмечать мелом нарушителей, да еще держать под наблюдением всяких мелких негодяйцев, высматривающих что бы где стащить.

* * *

Так прошел год и добрая половина следующего. Он начал посещать храм после того, как очень долго там не бывал. И там познакомился с девушкой по имени Рут. Она влюбилась в него. Он тоже старался в нее влюбиться.

Однажды днем они с Рут зашли в магазинчик Катца и сели за столик. Только когда им принесли их заказ, он заметил, что через два стола от них сидят Иззи и его сестра. Сестра… Бог ты мой, как она изменилась! Сколько ей сейчас, семнадцать, восемнадцать? Салли. Так ее звали. Салли. А над ней висел все тот же плакат: «Пошли салями своему парню в армии». Желтый, прямо за спиной Салли Джейкобс с ее светло-каштановыми кудрявыми волосами. Прямо как корона.

Сэм подвел Рут к их столику, они поздоровались. Иззи пригласил их сесть к ним, притащить свою еду. Все остальное время, пока они сидели за их столиком, Сэм уже не обращал на Рут никакого внимания.

Рут это заметила. Потом стала жаловаться. Потом ушла от него.

Неделю спустя Сэм и Салли уже гуляли вместе по улицам, заглядывая в витрины, а однажды в воскресенье отправились в кино на фильм «Джентльменское соглашение». Это была история нью-йоркского журналиста по имени Филипп Грин, который взял себе имя Филипп Гринберг, чтобы на личном опыте понять, что такое антисемитизм. Сэм и Салли потом долго обсуждали это его превращение. Она сказала, что никогда бы не сумела такое проделать, притвориться другим человеком, перейти на другую сторону, а он все повторял, что для настоящего дела нужно делать все, что необходимо.

И, конечно, он думал – но ей-то не сказал про это ни слова – о том фальшивом военном полицейском в лесу к югу от Бастони, который гордо сидел на поваленном дереве, забрав подбородок и выпрямив спину и шевелил губами, восхваляя своего Бога или любимого фюрера, так чтобы новоявленный претендент на руку Салли – Сэмми Рабинович – мог получше прицелиться ему в грудь и высадить этому юному немцу сердце.

* * *

В тот день Сэм не находился на службе и был не в полицейском мундире. Он сидел в своем любимом местечке и завтракал – вгрызался в ломоть хлеба, щедро намазанный мягким сливочным сыром, с ломтиками лосося, пикулями и кольцами лука сверху. С соседнего стула он взял оставленную кем-то газету и стал ее читать. И тут в заведение вошли Иззи и Майк Келли. Сэм теперь редко встречал кого-то из прежних времен. Правда, в последнее время видел Иззи по два раза в неделю.

Салли уже говорила Сэму, что ее брату не слишком нравится то, что она бегает к нему на свидания. «Иззи иногда странно себя ведет», – сказала она. У него, подумал Сэм, все всегда слишком легко получалось. Легко! У самого-то Сэма отец умер слишком рано, так что ему пришлось надрываться на разных работах, чтоб помочь матери. Однажды он даже работал в вонючей мясной лавке.

Майк сразу направился к их столику. Он по-прежнему стригся коротко, как в армии, и его рыжий ежик отлично смотрелся на голове и соответствовал телу, набравшему некоторый вес. На брюках была безупречная стрелка, как всегда, а рубашка… от ее белизны можно было просто ослепнуть!

– Тебя отставили от патрулирования улиц? – спросил он. – Они разве не понимают, что от тебя будут одни неприятности?

Не слишком смешно, но Майк всегда пытался шутить, хоть и неудачно.

– Они иногда выпускают коня из конюшни, – ответил Сэм. – Как дела, приятель?

Майк ответил, что продает меховые изделия в магазине своего дяди в Стайвисенте[60].

Иззи вполне мог быть Сэд Сэком[61] из комиксов, такой уж он был неуклюжий. Он поглядел на заголовок газеты, которую Сэм все еще держал в левой руке, и сказал:

– Только не говори мне, что ты читаешь этот кусок туалетной бумаги.

Сэм пожал плечами и не стал ничего объяснять.

У Иззи сморщилось лицо. Он сказал Майку:

– Давай сделаем заказ. У нас еще дел полно.

Заказ им сложили в пакет. Выходя на улицу, Иззи бросил на Сэма такой взгляд, который должен был бы того обеспокоить, но необходимое для этого усилие потребовало бы гораздо больше энергии, чем то, которое он уже успел заполучить от проглоченного с кофе кофеина. А вот старина Майк не подвел, он даже сумел пробормотать: «Извини».

Сэм сложил газету и положил ее на соседний столик первой полосой вверх, чтобы название стало всем видно. Это был первый раз, когда он читал «Дейли уоркер»[62], газетенку, разрушившую не одну семью и рассорившую многих друзей.

В следующий раз, когда Сэм увиделся с Салли, она рассказала ему, каким сердитым был ее брат после того, как в прошлый раз виделся с Сэмом в заведении Катца. «Это все из-за газеты, которую ты читал», – сообщила она.

– Он думает, что я несерьезно настроен насчет тебя, вот в чем дело. Вот пойду и поговорю с ним. Он когда бывает дома?

Ее брат по-прежнему жил с их матерью; правда, они переехали вниз, на первый этаж. На следующий день Сэм в обеденный перерыв нажал на кнопку звонка у их двери.

Когда Иззи открыл дверь, он помолчал, а затем сказал:

– Проваливай отсюда. Мне тут грязные комми[63] не нужны.

Он чуть отклонился влево, и Сэм успел разглядеть что-то желтое, промелькнувшее в щели за дверными петлями. Дверь отворилась пошире, и Иззи продемонстрировал ему, что держит в руке свою старую биту для стикбола.

– Ей со мной хорошо и безопасно, Иззи.

– Тебе хочется сохранить в целости свои вонючие коленки? Тебе нравится ходить вокруг в своей полицейской форме? Так вот что я тебе скажу. Продолжай ходить. В том направлении, откуда пришел.

Сэм ушел, но только из-за матери Иззи. Она сидела на зеленом диване перед окном, выходившим на улицу, придерживая ризкой кружевную занавеску. Салли говорила ему, что врачи поставили ей диагноз: нервный срыв. Их отец проживал отдельно от них, в отдельной квартирке по соседству, у него теперь была своя жизнь. Седые волосы миссис Джейкобс тощими прядками свисали на воротник. Ее рот приобрел форму скобы с опущенными вниз концами.

* * *

Шесть месяцев спустя Сэм добился перевода в Девятый участок. Ему и там предстояло еще некоторое время топтать мостовые, но участок патрулирования был теперь больше. Если все будет складываться удачно, сказали ему, его могут перевести в отдел расследований и даже немного повысить жалованье. Он с самого начала дал понять, что очень этого хочет, но понимал, что может пройти целый год, прежде чем это произойдет.

Сэм по-прежнему каждый день, направляясь в Девятый участок, напевал очередную модную песенку, например, «Молочное небо» или «Узник любви». А когда отправлялся на свидание с Салли, в квартирке, которую она сняла вместе с подругой, а подруга на это время уходила погулять, он даже пытался спеть ей «До конца времен», как это пел Дик Хаймес[64], так он был счастлив.

Салли заполучила себе работу оператора на телефонной станции; хотя ей здорово не нравилось то, что она оставляет мать, ей все же надоело спать на диване, и она хотела хотя бы иногда побыть подальше от больной, нуждающейся в постоянной помощи. Ее квартира находилась всего в двенадцати кварталах от матери, а с матерью все будет в порядке, поскольку Иззи по-прежнему живет дома. Она часто изображала Сэму телефонных операторов, чтобы его посмешить, и рассказывала всякие интересные истории. Однажды вечером после таких историй он сказал ей: «Если ты не выйдешь за меня замуж, то я стану сущим мальцом-страдальцем». Это было в первый раз, когда он ей такое сказал.

– Мальцом-страдальцем? Это даже не рифмуется, – ответила она и захлебнулась хохотом. Ему потребовалось делать свое предложение еще два раза, прежде чем он вынудил ее наконец сказать ему «да».

* * *

Сержант, начальник Сэма, вызвал его и сообщил, что в округе имеется некий крупный негодяй и рэкетир по имени Гарри Гросс, который взимает дань с владельцев местных магазинов и баров.

– Если мы его не остановим, то сами не заметим, как он станет мэром.

Смешно, подумал Сэм и даже рассмеялся, но и сам понимал, что это легко может произойти. Сержант также сообщил, что переводит Сэма в отдел расследований.

– Детективу Брайану Хиршу из отдела расследований требуется больше людей, чтобы взять этого парня. Тебе нужно пройти письменные тесты, а потом, конечно, будет испытательный срок, но ты без труда это пройдешь.

Еще он сказал, что Хирш взял Сэма на заметку, когда тот помогал полицейскому под прикрытием при поимке наркодельцов, в которой участвовали люди из двух участков, и Сэм был одним из двоих копов, обеспечивавших прикрытие операции. Хиршу понравилось его умение держать себя в руках, а потом, когда он проверил послужной список Сэма, это ему тоже подошло. Сэм даже не знал, кто такой этот детектив, однако поблагодарил сержанта и выразил свое сожаление по поводу перевода. Но когда вышел на улицу, то послал небу воздушный поцелуй.

Недели летели быстро. Сэм успешно прошел все тесты, да почему бы и нет? Он даже похвастался Салли. И они решили насчет дня свадьбы – он будет осенью.

* * *

Детектив Хирш облокотился на побитый стол, который даже не был его, он вообще был ничей, просто стол, на который все сваливали свои вещички. Этот человек, который выглядел очень похоже на отца Сэма и у которого линия волос давно забыла свое прежнее место, а все остальное было так намазано бриллиантином, что блестело и отливало синим, а светло-карие глазки могли просверлить человека насквозь и обнаружить ложь, которая, как тот наивно полагал, могла вытащить его сухим из воды; человек, у которого были ручищи, которые, казалось, принадлежали совсем другому парню, способному выбросить за канаты ринга двоих борцов сразу.

– Взятки! – сказал Хирш. – Слишком у многих наших парней рыльце в пуху. Не знаю, как насчет тебя, но сам-то я вовсе не для того нацепил полицейский значок, чтобы заниматься побочными промыслами и брать денежки у уголовников. Ты на моей стороне?

Сэм легко ответил «да».

– Тут есть один гониф[65], который, скажем так, занимается переубеждением тех, кто сопротивляется Гарри Гроссу.

Сэм кивнул и уточнил:

– Разбивает коленные чашечки, ломает ребра и все такое прочее?

– Ага. Кулаками, ножом, пинком по яйцам, – ответил Хирш. – И точно так же, как Гросс, который сам подобными штучками не занимается, этот парень тоже имеет нескольких горилл-головорезов. В один прекрасный день эти гады разобьют башку очередному клиенту, и Гросс со своими подручными заработает курс лечения на электрическом стуле. Мне бы хотелось уведомить об этом Гросса, пока он еще не перерос свои штаны. Этот гониф, что работает на Гросса, он всегда носит шарф и шляпу с широкими полями, чтоб скрывать свою поуродованную морду. Стукачи говорят, что это нетрудно заметить: у него морда как восковая маска. И форма носа каждый день другая. Нынче он прямо Джимми Дюрант[66], а завтра – Тихий океан.

– Погоди! Парень с фальшивым носом?

– Точно. Он…

– Тино Карло Карузо, – медленно произнес Сэм.

– Ты его знаешь? – спросил детектив Хирш.

– Возможно.

Нет, только не Тино, черт побери! Не тот самый Тино, который зацепился промежностью за колючую проволоку во время начальной боевой подготовки, потому что пытался пролезть под ней брюхом вверх, а не наоборот. Это из-за того, что он был на войне? Из-за того, что в тот день в него попал снайпер? Или Тино всегда был таким, на грани, а Сэм про это и не знал, потому что они все-таки росли порознь, не в непосредственной близости друг от друга? Коп, берущий взятки, – это одно. Но Тино, парень из их района – ну, не совсем, но в общем оттуда, – это причиняло Сэму настоящую боль, словно он сам несет ответственность за этого парня, словно он сам нес ответственность за то, что произошло на той дороге в Бельгии, в зимний день, когда от холода сводило ноги. В тот проклятый день Сэм велел ему прижать к лицу перчатку, пока они не добрались до медиков. Неужели Тино выжил вот для этого?!

* * *

Теперь единственное соображение, которое препятствовало выполнению плана Хирша, состояло в том, что Сэм был знаком с Карузо. Это означало, что ни о каком проникновении в банду под прикрытием не может быть и речи.

И тем не менее Сэм готовился к этому делу – когда и если оно будет осуществляться. Он качался, занимался со штангой, бегал кросс, был первым в спортзале, работая с боксерской грушей. Приемы рукопашного боя он освоил еще в армии, в тренировочном лагере, потом прошел курс ближнего боя в полицейской академии, а еще каждое воскресенье ходил к платному инструктору в Чайнатауне и по три часа занимался с ним борьбой па-куа, китайским боевым искусством, имитирующим поведение восьми животных. Сам он предпочитал ухватки льва и змеи. Его рефлексы и реакция были безупречны, и он быстро поднимался от одного пояса к другому.

Однажды субботним утром Салли вытащила его с собой в новый храм на Четырнадцатой стрит, в который теперь ходил Иззи. Сэм сделал вид, что ему нравятся монотонный речитатив кантора, очень молодой раввин и коротконогие дамы, уверяющие, что он очень красив. Но ему было трудно что-либо слушать, потому что Иззи, сидевший на скамье в пяти рядах впереди, очень громко читал молитвы, завывая так, словно у него мозги набок съехали. Сэм так и не понял, заметил его Иззи или нет.

Салли по вечерам училась в Сити-колледже, и ей приходилось много заниматься, так что они с Сэмом пообнимались и поцеловались немного в машине, которую она недавно купила и уже жалела об этом, а потом он отвез ее домой.

В воскресенье он поехал автобусом в магазин, где работал Иззи – торговал автомобильными шинами. Сэм знал, на какой улице он находится. Парковка была полностью забита до самого входа в магазин, так что ему пришлось пробираться между машинами. Иззи был снаружи, расписывался в накладной за доставку новенькой шины – она сейчас была прислонена к его ноге. Когда рассыльный уехал, Иззи секунду смотрел вслед его грузовичку, а затем поднял шину, отнес ее к машине, стоявшей в дальнем углу двора, открыл ключом багажник, поднял крышку и засунул шину внутрь. Потом закрыл багажник и снова оглянулся по сторонам. Сэм уже пригнулся, спрятавшись за машинами. На улице было слишком шумно, чтобы разговаривать. Нужно было дождаться, когда Иззи снова уйдет в магазин.

Из гаража вышел один из механиков, как раз в тот момент, когда Сэм отворил дверь, и спросил Иззи, не та ли это шина, которую они ждали. Иззи ответил, что нет, не та. И механик, ворча, ушел.

Когда Иззи обернулся и увидел Сэма, то спросил:

– Ты зачем сюда явился?

Сэм подождал немного, потом спросил:

– Зачем ты это делаешь, Из?

Иззи нагнул голову, посмотрел туда-сюда, потом встретил взгляд Сэма и ответил:

– Заткнулся бы ты, а? Тоже мне, праведник!

– Из, Из! Тебе что, бабок не хватает?

– Ну, не у тебя же мне их брать!

– Из, перестань! Нельзя так делать!

– А может, это совсем не то, что ты подумал?

– Может быть, – сказал Сэм.

И впрямь, правильно ли он оценил ситуацию? А что, если Иззи просто должен отвезти кому-то эту шину и это была совсем не та шина, про которую спрашивал механик?

Тут в магазин вошел покупатель. Сэм некоторое время болтался рядом, изучал всякие схемы и таблицы, а также маркировку шин. Покупатель заплатил остаток суммы за произведенный ранее ремонт, велев Иззи непременно передать от него благодарность хозяину за разрешение заплатить в рассрочку. Когда он наконец вышел, Иззи остался стоять за прилавком. И сказал:

– У меня к тебе один вопрос.

– Выкладывай, – ответил Сэм.

– Ты вонючий коммунист или нет?

– Послушай, Иззи, это вовсе не так, и ты прекрасно это знаешь. Иногда бывают всякие случайности – ты сам такого не ожидаешь. Мы с Салли любим друг друга, очень любим. У нас это уже год. Нет, семь месяцев, две недели и три дня – столько времени мы знакомы. Я хотел бы, чтоб ты был моим шафером на свадьбе. Ради нас обоих. Будешь? Свадьба за день до праздника святого Валентина. Так Салли решила, чтобы я никогда не забывал, когда отмечать очередную ее годовщину. Будешь шафером?

У Иззи кровь отхлынула от лица. Он сунул руку под прилавок и достал оттуда перемазанную маслом стальную монтировку, медленно положил ее на прилавок и сказал:

– Как тебе это понравится, сержант?

Слово «сержант» он произнес с преувеличенным презрением, таким, какого можно ожидать от плохого театрального актера. Сэму такое уже было знакомо – Салли несколько раз удавалось уговорить его поехать в центр города в театр, чтобы они тоже могли приобщиться к культурке.

* * *

Как вот сегодня. Сегодня они с Салли собирались рвануть на метро в центр, перехватить на бегу хот-дог прямо с тележки разносчика, чтоб успеть на постановку «Энни, хватай ружье». А после театра зайти в какое-нибудь симпатичное местечко и выпить. Мать Сэма помогала Салли с шитьем – Сэм не знал, что они там затевают, он понял только, что это будет новое платье. Пока они ехали в поезде подземки, Салли куталась в огромную шаль, плотно ее облегавшую, чтобы Сэм ничего не разглядел. Но когда они вышли на платформу, она сбросила с плеч эту светло-кремовую мягкую шаль, и у Сэма аж дыхание перехватило. Платье обнажало плечи, было присобрано в талии и падало к бедрам пышным колоколом, а потом лилось водопадом рубиново-красного оттенка, чуть прикрывая колени. На ногах у нее были черные туфельки на каблуках, украшенные сверху красными шелковыми розочками.

После спектакля и короткого забега в кафе в конце того же квартала перекусить ватрушкой они направились к метро. Погода стояла отличная. Было видно все звезды, даже несмотря на яркие отсветы реклам. Сэм жалел, что не может устроить так, чтобы ночь длилась бесконечно, дольше, чем те десять часов, которые она должна была тянуться. Но когда заметил телефонную будку в переулке, в паре шагов от себя и по пути к станции метро, то извинился и сказал, что должен позвонить, потому что Хирш любит, чтобы подчиненные докладывали ему о своих передвижениях.

Когда он вернулся, Салли спросила:

– Тебе нужно ехать, да? Тогда поезжай, милый. Я и сама отлично до дому доберусь.

– Нет уж, спасибо. Я хотел бы поцеловать тебя на прощанье прямо на ступеньках перед дверью.

По дороге к ее дому Сэм старался вести себя достойным образом; он помнил, что здорово вспотел, что от него несет по́том, так что держал руки при себе. Перед ее дверью он крепко ее поцеловал, отпустил ее и помахал ей рукой, когда она была уже за порогом и видела его только сквозь стекло двери. После чего отправился на место преступления – в старый многоквартирный дом на Авеню С, где жили мать Салли и ее брат Иззи. Он не знал точно, что там произошло, но в любом случае не хотел, чтобы она там оказалась.

* * *

Дом номер 216.

Детектив Хирш неспешно прошел по тротуару и поднялся на крыльцо, где поперек входа уже была натянута веревка ограждения, привязанная к перилам с обеих сторон. Он предъявил патрульному полицейскому свое удостоверение, потом увидел приближающегося Сэма и остановился подождать его. Другие полицейские сдерживали толпу любопытных и одну обитательницу дома, вернувшуюся с работы. Вокруг больше ничего не было, одни лишь полицейские машины у тротуара.

А вот внутри все было совсем иначе. Внутри было полно крови, целые лужи на деревянном полу, на стенах и на ковре. Пятно крови впиталось в подлокотник светло-зеленого дивана возле окна, в котором сидела миссис Джейкобс, придерживая занавеску, в последний раз, когда Сэм ее видел. Белые чехлы с подголовника и одного подлокотника были сорваны.

Тело Иззи лежало в кухне. Когда Сэм туда вошел, полицейский фотограф как раз делал снимок крупным планом лица Иззи, на котором возле рта был хорошо виден V-образный порез, доходивший до края нижней челюсти. Детектив Хирш заметил, что такую метку обычно ставят шестеркам в тюрьме, такой шрам используется в качестве абсолютно точной метки стукача. Но оставлять такой знак на трупе – это западло.

– Ты все записываешь, Рабинович?

Сэм уже достал свой блокнот, но зафиксировал только смазанное пятно крови на дверном косяке. Голова у него была словно заполнена желатином. Нет, в глазах не было слез, нет-нет. И в горле не стоял сухой комок.

Из! Стикбол – это Из! Модель самолета – это тоже Из. Товарищ по оружию рядовой Изадор Джейкобс. Который очень скоро должен был стать его шурином. Иззи. Как такое могло случиться? Мысли Сэма тут же переместились на Салли. Как она это переживет? Он сейчас думал только о ней, словно держал ее в своих объятиях, словно мог передать ей свою силу и стойкость. Боже, помоги ей держаться, если кто-то успеет сообщить ей об этом раньше него!

Детектив Хирш провел Сэма по коридору к спальне, указывая по пути на кровавые следы на уровне локтя.

– Он ее тут тащил. Видишь, какие следы на полу, – говорил он, тыкая пальцем на черные полосы. Старая дама Джейкобс всегда носила высокие шнурованные ботинки с черными подметками.

Войдя в спальню, Хирш кивком указал на кровать, на которой лицом вниз лежала миссис Джейкобс, свесив вниз голову, словно пытаясь отыскать что-то упавшее на пол. Сэму была видна ее щека, так что он сразу понял, что это она, хотя ее волосы были выкрашены в рыжий цвет, а не седые, как в последний раз, когда он ее видел. Рыжие, потому что в последние дни ее состояние настолько улучшилось, что Салли приехала сюда, чтобы помочь матери покраситься, и они чуть не проделали то же самое с волосами Салли.

– Подойди поближе, – велел детектив Хирш.

Сэм подошел, встал у ног миссис Джейкобс и тут понял, что именно он должен был увидеть, но вовсе не хотел этого. Хирш направил луч своего фонарика на ее бок, где под потеками крови были видны бледно-красные следы ушибов и царапины.

* * *

Когда Салли открыла Сэму дверь, она была еще в ночной рубашке. Вместе с Сэмом приехала тетка Салли, которая жила в Бруклине. Салли посмотрела на Сэма, на тетку, и ей уже не нужно было ничего говорить, она уже все поняла и была готова услышать что-то ужасное. Они отвели ее к дивану и сели рядом, и уже потом все сообщили и по очереди утешали ее, как ребенка, в которого она вдруг превратилась.

* * *

В участке Сэм засел в комнатке, вернее, в стенном шкафу, переделанном в комнатку, где полицейские могли писать свои рапорты. Детектив Хирш хотел, чтобы его ничто не отвлекало. Он велел ему записать имена и фамилии всех людей, с которыми, по его мнению, был знаком Изадор Хэдуин Джейкобс – со времен детского садика и до Краутленда[67].

Отца Иззи, конечно, тоже поставили в известность и велели явиться в участок на следующий день, чтобы дать показания, но Сэм сомневался, что тот имеет к этому какое-то отношение.

Сэм все время просил детектива Хирша направить кого-нибудь проверить насчет Майка Келли, чтобы удостовериться, что с его приятелем всё в порядке. Да почему бы и нет, спрашивал он себя, хотя все время видел их перед внутренним взором вместе – Майка и Иззи, Иззи и Майка. Они так и стояли у него перед глазами – вместе.

* * *

Поскольку мать Сэма уехала во Флориду на свадьбу какой-то своей приятельницы, он в тот вечер привел Салли к себе домой. Они лежали в постели, и она говорила и плакала, а когда встали и он приготовил ей что-то поесть, они снова говорили, а потом снова легли в постель и снова продолжали говорить. Рядом с кроватью Сэма стояла складная ширма с нарисованной с одной стороны ухмыляющейся физиономией. Сэм и сам не знал, как она сюда попала. Сейчас луна светила сквозь нее, и серые тени на этой роже как будто насмехались над ними. Потом они заснули. А проснулся он оттого, что Салли его поцеловала. Прошло совсем немного времени, и он овладел ею, а потом все повторял: «Прости меня, прости меня», а она шепотом отвечала: «Ничего, милый, я сама этого хотела, сама хотела».

Потом она встала и пошла в ванную. А вернувшись, сообщила, что у нее течет кровь. И он снова бормотал «прости меня», а она на этот раз ничего ему не ответила.

Несмотря на это, Сэм снова уснул. А когда засветилась утренняя заря, проникнув лучом света сквозь дырку в ширме, он почувствовал на щеке теплое дыхание Салли, а потом ее губы на своих губах и услышал, как она сказала: «Обними меня снова, Сэмми, обними покрепче, иначе я умру».

* * *

Боль от осознания того, что ничего не в силах сделать, может быть сильнее, чем понимание того, что дело сделано и с ним покончено. Это все равно что смотреть на умирающего человека, а не на саму смерть. Каждый прошедший день, когда так и не выяснялось, кто убил Иззи и его мать, становился для Сэма настоящей пощечиной. У него имелась куча своих полицейских обязанностей в участке, да и Салли занимала бо́льшую часть его свободного времени, поэтому он каждые пару дней надоедал детективам Седьмого участка, пока не стал подозревать, что они пользуются любым предлогом, чтоб не отвечать на его вопросы. Он виделся и с Майком Келли во время службы в храме и пытался с ним поговорить, но Майк всячески избегал прямых ответов, ходил вокруг да около и всякий раз только бледнел.

Прошел месяц со дня того двойного убийства, и тут в игровом заведении на Восточной Тринадцатой стрит, размещавшемся в подвальном помещении, убили двоих мужчин. Один из них был подручным хозяина заведения, другой – обычным игроком. Владелец лишился одного пальца – его отстрелили. Он заявил, что, по слухам, это были гангстеры, решившие повторить бойню в День святого Валентина[68]. Собаки, так он их назвал, переоделись в полицейские мундиры и сделали вид, что явились прикрыть его заведение. «Я увидел грязные ботинки, спускающиеся по лестнице. И еще у одного из этих гадов пуговица была оторвана. У наших копов такого не бывает!» Он, видите ли, гордился парнями из Департамента полиции города Нью-Йорк, даже будучи нарушителем закона. Он велел им убираться прочь, угрожая незаряженным дробовиком, который достал с полки, а этого ему делать как раз не следовало.

Детектив Сэмюэл Рабинович и его помощник, стажер, записали все показания. Стажер даже нарисовал схему места происшествия, указав стрелками все передвижения и месторасположение трупов. Сэм спросил владельца, не запомнил ли тот что-нибудь еще. «Ага, – ответил тот, – там был еще один, торчал сзади, возле лестницы. У него короткая стрижка и рыжие волосы. Очень бледный, прямо как альбинос. Он все время визжал и орал, когда его приятель, который стрелял, хватал мои денежки, а Джимми уже валялся на полу и стонал. Хороший парень он был, этот Джимми, он мне был прямо как сын! Я вот доберусь до них, я из них отбивную сделаю, вот увидишь!»

* * *

А разве Майк Келли единственный рыжий с короткой стрижкой во всем Манхэттене? Конечно, нет. Но Сэм, повинуясь импульсу, решил действовать, отталкиваясь от того, что узнал. И отправился на пробежку не по своему обычному маршруту патрулирования, а туда, где находился меховой магазин дяди Майка. Мистеру Келли пришлось впустить его только после звонка в дверь – как он пояснил, в последнее время участились случаи воровства, выноса товаров из магазина. Майк в задней комнате, сейчас он его позовет.

Майк и Сэм встали друг напротив друга в узком проходе, стиснутые с обеих сторон стойками с меховыми изделиями. У Сэма здорово чесался нос. Он даже не успел открыть рот, когда Майк, убедившись, что дядя их не слышит, сказал: «Не здесь, Сэмми». И попросил подождать его в Томпкинс-сквер-парке. «Тот здоровенный клен помнишь? В центре, тот, наполовину сожранный жучками? В девять вечера. К тому времени уже стемнеет».

Они встретились под уличным фонарем, свет которого дополняла полная луна, и Сэм изучающим взглядом уставился на сапожки Майка, когда тот сел на скамейку.

– Классные сапожки, приятель.

– Ага. Обувка для пампасов. И стоили немало, ага.

Сэм уже собрался выступить с комментариями по поводу рубашки Майка, но тот успел раньше, раскритиковав его собственную.

– Гавайки теперь носишь? Очень стильно! Работа в полиции, видимо, неплохо оплачивается.

Они утвердительно покивали друг другу и одновременно перевели взгляд на газон через дорогу, где парень с девушкой обнимались и целовались, валяясь на траве.

– Тебе хочется их прогнать? – спросил Майк. – Ох, ты же сейчас без значка!

– Майк. Что ты хотел мне сказать?

– Я там не был.

– Где ты не был?

– В том игровом зале, где стреляли. Мне тут сказали, что там видели рыжеволосого парня. Это был не я. Я только про это слыхал.

– Ты в последнее время Тино Карузо не видел?

Майк встал со скамейки и прошел до конца дорожки. И вдруг стал подпрыгивать. Затем, глупо смеясь, позвал Сэма и предложил ему тоже попрыгать.

Сэм подошел и ухватил его сзади за воротник. И толкнул обратно на скамейку.

– Я про Иззи. Что произошло с Иззи? Ты знаешь. Я знаю, что ты знаешь.

У Майка уже блестело лицо от выступившего пота. Брови у него изогнулись, как будто он улыбался. Но Майк не улыбался, он быстрым движением опустил голову и спрятал лицо в ладонях. И тихо заплакал.

Сэм все-таки вытащил из него информацию. Это Тино Карузо угрохал Иззи. Мать убирать не предполагалось. Когда Майк узнал, что миссис Джейкобс не только получила пулю в затылок, но ее перед этим еще и изнасиловали, он на два дня исчез, а потом сказал, что упал, споткнувшись о бордюрный камень, и у него отшибло память, так что он два дня провалялся в больнице без сознания и неопознанный. Это могло объяснить синяки и царапины у него на голове – якобы от того, что он ударился о стену, – а также черные круги у него под глазами.

– Он и меня пришьет, если узнает, что я тебе все рассказал.

– Он разве здесь живет? Почему мы именно здесь встретились?

– Он в предместье, возле Стайвисента. Он сейчас при деньгах, после разбойных нападений. Он работает на крупного дельца по имени Гарри Гросс. Кое-что делает и самостоятельно, так сказать, на стороне.

– А ты какого черта оказался в этом замешан, Майк?

– Он заставил меня пойти с ними в это заведение на Тринадцатой стрит. Клянусь, я понятия не имел, что там будет.

– А почему он угробил Иззи? И зачем так порезал ему лицо?

– Это не Тино сделал.

– Мне на это наплевать. Мне нужен тот, кто это сделал. Как его зовут?

– Его знают под кликухой Окорок. Иззи начал трепаться про новые подвиги Тино. И кто-то кому-то что-то сообщил. А тот был доносчик. Он сказал Тино. Я так боюсь, как никогда в жизни! Что мне делать, Сэмми?

– Тебе надо залечь на дно, Майк, сам ведь понимаешь.

– Спрячь меня, Сэмми! Они ж меня кокнут! Я уже почти что труп!

Тут он упал на колени и еще пуще расплакался; правда, это совсем не было слышно. Сэм оттащил его в сторону и притянул к себе, повторяя, что все будет в порядке, хотя, конечно, ничего этого не будет. Все теперь было не так. И никогда уже не будет так, как раньше.

Потом Сэм вывел Майка на улицу, где они должны были пойти каждый своим путем. И Майк сказал, что точно видел, как мимо них медленно проехала машина Окорока. Окорока, гориллы Тино. Того самого, который порезал Иззи и, кажется, так скверно поступил с миссис Джейкобс. Майк застонал, и тут его вырвало на траву.

Сэм достал носовой платок и дал ему, когда он выпрямился.

– Ладно. Пойдешь со мной, – сказал он.

Когда он привел Майка в участок, детектив Хирш, поглядев на него, убедил капитана поместить Майка в безопасную квартиру в Куинсе и держать там до того момента, когда его можно будет использовать в суде в качестве свидетеля обвинения.

* * *

Сигарета, когда детектив Хирш брал ее с пепельницы своими толстенными пальцами, выглядела не толще зубочистки. Сэму очень хотелось, чтобы и у него были такие же чертовски мощные и умелые орудия производства. Он рассказал Хиршу, что ему сообщил Майк, – что Тино рассчитывал использовать разгром игрового заведения в качестве стратегического маневра с целью послать предупреждение всем своим конкурентам.

– У Тино ума – как у мотылька. Я могу его быстренько найти. Этот кусок дерьма, который служит у него гориллой, именуется Фишел Гросс, он племянник гангстера Гарри Гросса. Его кличут Окорок. Разрешите мне пустить слух, что я хочу взять его за побоище, устроенное Тино. Устроим ему ловушку и возьмем тепленьким.

Детектив Хирш даже повысил голос, запретив Сэму действовать, пока он не соберет группу захвата.

– Пока что тебе приказано сидеть тихо и не дергаться, – заявил он.

Сэм ушел из участка с головной болью. Хирш ему очень нравился. Нравилась ему и его работа, его братья-копы, его полицейский значок. «Не делай этого», – повторял он сам себе.

Сэм уже знал от Майка, что по четвергам Тино обычно ужинал где-нибудь в городе, а потом ехал домой, вызывал к себе девицу, развлекался с нею до полуночи, а потом отправлял прочь, чтобы уснуть в одиночестве, почитав перед сном комиксы вроде «Капитан Америка» и послушав свой приемник «Магнавокс», круглосуточно настроенный на волну АМ-радиостанции WMCA. Сэм помнил, что Тино очень хорошо умел это делать.

Ночью в городе было душно, у всех окна были нараспашку. Сэм стоял и изучал дом, в котором располагалась квартира Тино, искал его окна. Потом воспользовался пожарной лестницей на северной стороне здания. Некоторые подпирали открытые окна деревянными клиньями, чтобы раму можно было открыть только на определенную ширину. Но не Тино. Он, видимо, считает себя неуязвимым, решил Сэм. Осторожно, даже не отодвигая в сторону портьеру, он вошел прямо в спальню.

Револьвер Тино лежал на ночном столике, где его мог взять кто угодно. Сэм засунул револьвер себе за пояс, потом наклонился и зажал ладонью рот Тино. И чуть не отпрянул – Тино спал с фальшивым носом на лице – с клоунскими очками, прицепленными к этому носу, как у Граучо Маркса, правда, без приклеенных мохнатых бровей. Интересно, а когда он с бабами, он тоже все это носит? Может, они полагают, что это круто?

Сэм зажал Тино рот, чтобы его разбудить, потом заставил его пересесть на стул. Тино, в одних трусах, обхватил себя руками, как будто никогда не стоял под холодным душем. Сэм сказал, что он может одеться, но быстро, за одну минуту. Затем присел на край кровати, пристроив руку с револьвером на колено, и решил, что не станет прямо сейчас и прямо здесь наваливаться на Тино. Вместо этого он сказал:

– Ты не нос тогда потерял, Тино. Ты душу потерял.

У Тино было изуродованное лицо, изуродованное даже больше, чем когда это сделала пуля снайпера. Он явно перенес несколько неудачных хирургических операций, ему, кажется, и щеки повредили; видимо, именно поэтому все говорили, что у него морда как восковая маска.

– Ты ничего не знаешь, – заявил Тино. – У тебя на меня ничего нету.

– Я знаю очень многое. – Сэм встал и сделал несколько шагов, встал лицом к нему и спросил: – Ты разве всегда был таким негодяем, Тино? Если б не война, разве ты решился бы убить друга и надругаться над старой женщиной?

– Ничего я такого не делал! – Тино на секунду отвел взгляд в сторону.

Именно в этот момент Сэм ощутил укол инстинкта, тень намека, неясное предчувствие опасности, такое же, как тогда, в Бельгии, в лесу, когда он ухитрился уйти от пули снайпера.

Как и тогда, сейчас, в спальне Тино, откуда-то к нему пришло это предупреждение об угрозе. И Сэм прижался спиной к стене.

И когда Фишел Окорок Гросс в одних трусах и носках и с пистолетом, который он держал на уровне груди, сделал два шага внутрь спальни, Сэм ухватил его за руку и выбил оружие, ударив Окорока по руке рукоятью своего служебного револьвера. Потом вывернул ему левую руку, завернул ее за спину и заставил его опуститься на пол, а сам пинком отправил пистолет в угол, к двери. Но кличку Окорок ему дали не зря. Он был огромен и упрям.

Тино между тем суетливо метался по комнате, натягивал брюки и пуловер, потом искал в ящике комода другой нос, а Сэму приходилось выполнять разные маневры, чтобы уложить Окорока на пол – он не хотел стрелять здесь, дырявить пулей пол или стену. В конечном итоге он застегнул наручники на запястьях Окорока, но только после того, как пнул его в коленную чашечку. В ответ на вопли и завывания распростертого на полу гангстера Сэм сказал: «Нана короби, йа оки», что по-английски означало «Семь раз упал, восемь раз поднялся», но потом добавил: «Черт тебя побери!»

Потом спросил у Тино, все еще стоявшего возле комода:

– Ты что же это, пустил его к себе отсыпаться? Не повезло ему. А баба там тоже есть? Или еще какие-нибудь сюрпризы?

Тино отрицательно помотал головой. Сэм заставил их обоих перейти в гостиную и знаком велел сесть в кресла. Окорок хромал и шаркал ногами, все время постанывая от боли в колене. От соседей уже доносились недовольные вопли. Кто-то даже постучал в стену, требуя утихомириться.

Оглядев комнату, Сэм обнаружил телефон и подошел к нему. Револьвер он переложил в левую руку и поднял трубку, но его отвлекал шум, и ему пришлось долго набирать нужный номер. И тут в одно мгновение Окорок своими скованными наручниками руками ухитрился, как арканом, охватить руки Сэма и прижать их ему к боку.

Бандит по-прежнему стонал от боли, но все же сумел оттащить Сэма обратно в спальню и подтащить к открытому окну. Сэм по дороге пытался дать ему подножку и сбить с ног, но, по иронии судьбы, выбитая коленная чашечка Окорока и, как следствие, его тяжелая хромота сработали против него.

Все это время Сэм видел Тино, который вскочил с кресла, тихонько открыл дверь, оглянулся и выскочил из комнаты.

Окорок, таща на себе Сэма, рванул к окну, и оба они, сцепившись, выпали наружу спиной вперед. Когда они ударились о решетку пожарной лестницы, Сэм воспользовался сотрясением от удара, чтобы развернуться и высвободить руки. Окорок с трудом поднялся на ноги, таща за собой Сэма. Потом поднял свои скованные наручниками руки и нанес удар сверху вниз, как дубиной. Сэм скользящим движением ушел вбок и избежал удара, но при этом перекувырнул Окорока через низкое ограждение. И услышал громкое «хлоп!» внизу, за которым тут же последовали мяукающие вопли совокупляющихся кошек, а затем издали донеслись завывания полицейских сирен.

Второе тело полицейские обнаружили по другую сторону здания, где лестница на плоскую крышу дома стала последней дорогой отчаявшегося Тони Карузо, приведшей его к бесславному концу.

* * *

Салли и Сэм не слишком долго спорили о том, какое имя должно стоять первым в их списке – Онора или Изадора, Изадора или Онора. Салли в этом споре победила, заявив, что это должна быть Онора, в честь ее матери: Онора Изадора Рабинович. И сообщила медсестре в роддоме, что следующим их ребенком, несомненно, будет мальчик, и его, видимо, назовут Аарон Сэмюэл или даже Аарон Алфред Сэмюэл Рабинович.

Бутоны на роскошном букете веток ивы-шелюги красной, перевязанных розовой лентой, были получены в подарок от детектива Хирша. Они стояли в хрустальной вазе на подоконнике. Солнечные лучи били прямо в хрусталь и превращали стены и потолок в сверкающий мрамор. Когда медсестра вошла в палату, чтобы взять у Салли анализы, и увидела довольные физиономии этих двоих после того, как вопрос с именами был улажен, она сказала:

– Вы прямо как парочка довольных котов в молочной лавке!

Так оно и было. И так оно продолжалось в течение пятидесяти еще более веселых, тревожных, духоподъемных и унылых лет.

Н. ДЖЕЙ АЙРЕС была в 2000 году номинирована на премию «Эдгар эуорд» за рассказ «Ночь пробуждается», вошедший в еще одну антологию под редакцией Мэри Хиггинс Кларк. Она также опубликовала три романа, повествующих о различных казусах в судебной практике. Главной героиней в них выступает бывшая стриптизерша из Лас-Вегаса Смоуки Брэндон. Кроме этого, у нее вышли книга стихов и многочисленные короткие рассказы. Уже более двадцати лет Айрес (Норин) пишет и редактирует технические пособия и инструкции для строительных компаний, работающих на Аляске, в Калифорнии, Техасе и в штате Вашингтон. Больше узнать о ней можно на сайте NoreenAyres.com.

Маргарет Марон

Рыжая падчерица

– Они близнецы?

В первый раз, когда Эбби услышала этот вопрос, ей и Элейн было по восемь лет, и они пытались вскарабкаться на скульптуру Алисы в Стране чудес в Сентрал-парке. Стоял июль, и она до сих пор помнила, каким теплым и гладким ей казался этот бронзовый гриб, как приятно было ее голым ногам и как солнечные лучи блестели на длинных и прямых волосах Элейн, когда она, толкаясь, ползла вверх мимо Эбби, стараясь первой добраться до Чеширского Кота.

– Не отталкивай сестру! – крикнула снизу КиКи.

– Она мне не сестра, – буркнула Элейн.

– Ох, извини, – сказала КиКи, оборачиваясь к молодой женщине, чей малыш дергал за куртку Безумного Шляпника. – Вы меня о чем-то спрашивали?

– Да, про ваших дочерей, – ответила мамаша малыша. – Они близнецы?

Женщина явно не услышала слова Элейн, отрицавшие сестринство Эбби, а Эбби прижалась к бронзовому ботинку Алисы, дожидаясь ответа КиКи.

– Они и впрямь смотрятся одинаково, не правда ли? Блондинка – моя, а рыженькая – дочь моего жениха.

* * *

Эбби заплакала, когда папа в первый раз сообщил ей об этом.

– Мачеха?! Как у Золушки?!

– Не говори глупости, Эбби, – ответил он. – Она не станет заставлять тебя скрести пол или сидеть в золе. Ты полюбишь КиКи, а она готова полюбить тебя. Кроме того, ты ведь уже знакома с Элейн – по школе. И у нас будет новая мама и новая сестра. И это будет просто здорово!

Здорово? С Элейн она едва была знакома. Хотя она была всего на три месяца младше, из-за своего дня рождения Эбби Октоубер не начала ходить в детский садик почти до шестилетнего возраста, так что Элейн в женской школе «Клаймер» опережала ее на год.

– Пожалуйста, – умоляла она тетю Джесс, старшую сестру отца, которая занималась ее воспитанием после того, как умерла ее мать, которую она совсем не помнила. По ее ощущениям, весь ее мир встал с ног на голову, перевернулся. Мачеха! Сводная сестра! Новая квартира. – Можно, я останусь с тобой?

– Я и сама хотела бы этого, дорогая, но твой папа хочет создать новую семью, новый дом для вас обоих. Кроме того, вы ведь всего лишь переезжаете через парк, в Ист-Сайд, а вовсе не на остров Пасхи! И мы по-прежнему будем видеться, когда ты захочешь.

Но в тот же вечер, немного позднее, лежа без сна и в полном отчаянии, Эбби слышала, как тетя Джесс сказала папе:

– Ты бы лучше не разрешал своей КиКи обращаться с нею как с рыжей падчерицей.

Папа рассмеялся:

– Трудновато такое обещать, Джесс. Эбби ведь и впрямь рыжая, и она действительно будет для КиКи падчерицей.

– Ты отлично понимаешь, что я хочу сказать, Дэниэл! Ты так занят своей работой, что иногда просто забываешь, что у тебя есть дочь!

– Именно поэтому для нее будет лучше, если при ней будет КиКи. Ей нравится быть домохозяйкой, матерью, которая всегда дома.

– За исключением того, что она не всегда торчала дома, не так ли? Где были ее дочь и ее муж, когда вы с нею проводили вечера вместе, в интимной обстановке?

– Я не намерен удостаивать ответом твой вопрос, Джессика. Но если ты хочешь продолжать видеться с Эбби, тебе лучше держать свои соображения насчет КиКи при себе.

* * *

– Они близнецы? – спросила консультант по брачным вопросам, когда КиКи явилась к ней в первый раз. С ее разводом все было уже улажено, и новая свадьба была назначена на конец лета – тихое, интимное мероприятие, на котором будут присутствовать только две девочки.

– А они и впрямь выглядят как близнецы, не правда ли? – ответила КиКи, но ее снисходительная, потворствующая улыбка предназначалась только Элейн, которая немедленно нацелилась на платья из пурпурной органзы. Эбби было всего восемь, но она отлично видела, что этот цвет резко не подходит к ее собственным густым кудрям, цвет которых больше напоминал морковь, нежели землянику. – Надеюсь, ты не против, милая? Сестры должны уметь идти на компромисс.

Если не считать того, что этот компромисс, кажется, всегда требовал больше уступок со стороны Эбби, а не Элейн.

КиКи мягко объяснила Эбби, почему им с отцом требовалось переехать из их комфортабельной жалкой квартирки в районе Западных Восьмидесятых улиц в более современный дом в Ист-Сайде.

– Это было бы неудобно, если б вы с папой переселились в мою маленькую квартиру, точно так же, как было бы неправильно по отношению к Элейн и ко мне, если б мы переселились к вам с твоей тетушкой. Слишком много старых воспоминаний для всех нас. Гораздо лучше будет завести новые воспоминания всем вместе, тебе не кажется?

Но Элейн и тут все делала по-своему. В первую же ночь в новой квартире она провела воображаемую пограничную линию посредине их спальни.

– Окно будет мое! – заявила она. – И ты не имеешь права в него смотреть!

Эбби на это было наплевать. Вид, открывавшийся из окна на трехполосную улицу со сверкающими многоквартирными домами, наводил скуку, от него ее еще больше терзала ностальгия по полному очарования, пусть и неряшливому району Аппер-Уэст-Сайд.

Когда тетя Джесс попыталась осторожно выяснить, как складываются их отношения, Эбби пришлось признать, что КиКи старается все делать по-честному.

– Но Элейн придает такое значение любой мелочи, что мне легче и проще уступить ей. По большей части это не имеет особого значения.

Потом возникла проблема с волосами Эбби – они у нее были такие густые, что девочка пока что не могла их самостоятельно как следует расчесать. КиКи скоро потеряла терпение, пытаясь с ними справиться, и той же осенью, через две недели после начала занятий в школе, она отвела Эбби в салон красоты, где ту обстригли, срезав все ее ярко-оранжевые кудряшки. Тетя Джесс, увидев ее в новом виде, пришла в ярость, да и папа был недоволен и даже зол.

– Прекрасно! – набросилась на него КиКи. – Пусть она их снова отращивает, но тогда ты будешь ее расчесывать по утрам!

Это была их первая ссора.

* * *

Через три года уже никто не спрашивал, близнецы они или нет.

К этому времени Эбби уже исполнилось одиннадцать, ее волосы начали приобретать золотисто-каштановый оттенок, но они по-прежнему оставались густыми и кудрявыми и по-прежнему были коротко острижены. А волосы Элейн больше напоминали сверкающий золотистый водопад и были такими длинными, что она даже могла на них сидеть. Она уже пробовала носить свой первый лифчик, пробовала общаться с мальчиками и насмехалась над плоской грудью Эбби. Никто из ребят из мужской школы Браунинга пока что не пытался коснуться ее в этом месте, как они старались потрогать Элейн, которая в ответ хихикала и шлепала их по рукам. Бедра Элейн тоже округлились, стали по-настоящему женскими – округлились несколько слишком сильно, по мнению КиКи. И она вскоре запретила держать в доме любые сладости.

– Если их не будет в доме, никто не будет подвергаться искушению, – заявила она, проводя пальцем по собственной сурово соблюдаемой талии.

Сама КиКи сопротивлялась искушению с тех самых пор, как достигла пубертатного возраста, и сейчас явно настало время и Элейн также к этому приучаться. КиКи проконсультировалась с диетологом в школе «Клаймер», и они выработали для Элейн специальное меню для ланчей и перекусов. К разочарованию КиКи, лишние фунты веса ее дочери отнюдь не рассосались, несмотря на особые упражнения, разработанные ее собственным личным тренером.

Папа сердито ворчал по поводу этого нового режима. Сам-то он любил съесть вечерком мороженое, но если Элейн нельзя было есть мороженое, то его не мог получить никто, хотя Эбби унаследовала от отца прекрасный обмен веществ.

– Только не говори КиКи, – предупреждал он Эбби, когда они иногда тайком выбирались из дому полакомиться пломбиром с орехами и фруктами в парке Серендипити.

– Не скажу, – всякий раз обещала Эбби. Она хорошо научилась хранить секреты и никогда никому не рассказывала о запасе карамелек, спрятанных в шкафчике Элейн.

– Слава богу, ты и мозги мои унаследовала, – заметил однажды папа, когда в соседней комнате разразился очередной скандал между КиКи и Элейн по поводу скверных отметок последней. – Две команды репетиторов мне не потянуть.

Что же касается самой Эбби, то у нее отметки всегда были настолько хорошими, что ее назначили помогать некоторым младшим осваивать искусство быстрого чтения. Но не успела она начать той осенью заниматься с новой девочкой, как одна из учительниц отозвала ее в сторонку.

– Следи за тем, чтобы Уитни все время не снимала свою шерстяную шапочку. И никогда не прикасайся к ней головой.

А когда Эбби подняла на нее удивленный взгляд, пояснила шепотом:

– У нее вши. Тебе не стоит беспокоиться на этот счет, если будешь соблюдать осторожность, когда занимаешься с нею или она тебе читает.

В школе «Клаймер» год назад имела место короткая вспышка педикулеза. Рассчитывая подавить все страхи еще до того, как родители начнут посматривать в сторону других школ – например, Чапина или Спенса, – директриса пригласила врача, чтобы тот прочитал лекцию в большом актовом зале школы и убедил всех, что гниды не могут перепрыгивать с головы на голову при отсутствии физического контакта и что в этом заболевании нет ничего зазорного или нечистого.

– Я надеюсь, что вы, родители учениц школы «Клаймер», будете следить за тем, чтобы ваши дочери вели себя по-доброму по отношению к заразившимся одноклассницам, – сказала им директриса. – Вшам безразлично чье-либо богатство или привилегии.

Родители девочек школы «Клаймер» хорошо понимали, что такое богатство и привилегии. Обучение в этой закрытой частной женской школе было лучше, чем в большинстве подобных учебных заведений, так что когда Элейн через неделю или чуть позже стала чесаться, КиКи пришла в ужас, а папа пришел в ярость. «Черт возьми, КиКи! Сорок пять тысяч в год, и в этой школе она заполучила вшей?!»

Он был не из тех людей, кто занимается проблемами ликвидации пауков в ванной или тараканов в кухне, поэтому заболевание Элейн совершенно выбило его из колеи. И несмотря на возмущенные протесты КиКи, папа тут же отправил Эбби обратно в Уэст-Сайд, пожить с теткой Джесс, пока у Элейн – по крайней мере, в течение недели – не будет обнаружено никаких гнид.

Эбби понимала, что ей не угрожает заражение вшами до тех пор, пока они с Элейн не пользуются одной щеткой для волос или одними головными уборами, но она с удовольствием приняла участие в этих спорах и обсуждениях, особенно после того, как папа стал ужинать вместе с ними по меньшей мере пару раз в неделю. Это было совсем как в прежние времена, и Эбби, когда обнимала его, прощаясь перед уходом, он, кажется, сожалел, что ему нужно уходить.

Настал праздник Хеллоуин, потом он прошел, прежде чем отец разрешил Эбби вернуться в квартиру, которую все еще именовал «новой». Она уже все знала про скучное и утомительное двухчасовое расчесывание волос с помощью частой металлической расчески как про единственное средство вычесать из волос всех гнид, если не прибегать к очистке каждого волоса по отдельности.

– Триста долларов за сеанс, – ворчал папа, сообщая об этом тете Джесс. – А у нее волосы такие длинные, что требуется три сеанса!

– А разве КиКи сама не может ее расчесывать? – спросила тетя Джесс.

– Я не хочу, чтобы она даже прикасалась к этим проклятым насекомым! Что, если она сама заразится? – Он содрогнулся при одной мысли об этом.

Ко Дню благодарения КиКи обнаружила еще больше вшей в волосах Элейн, хотя та клялась и божилась, что не надевала чужих шапок, пользовалась отдельной расческой и не касалась головой никого, когда позировала для групповых фотографий с подругами, которым теперь было запрещено приглашать ее к себе с ночевкой.

Папа уже угрожал подать иск против салона красоты, где Элейн в первый раз проходила сеанс вычесывания, и его хозяева согласились бесплатно провести еще одну серию таких вычесываний, если Элейн коротко острижет волосы. На сей раз возмущенные вопли Элейн не сработали, и ее длинные, золотистые, пораженные вшами волосы должны были в этот самый день вплотную познакомиться с ножницами парикмахера.

– Уверена, что ты просто счастлива, что уходишь, – кислым тоном сообщила КиКи Эбби, когда та застегивала молнию на своем рюкзачке; Элейн между тем валялась на постели, скребла себе голову и громко рыдала. – Может быть, если тебе повезет, ты и Рождество там встретишь.

Эбби ничего ей не ответила. Постоянные стычки и препирательства обоих взрослых уже всем надоели. Вспышки раздражения поугасли. Папа то испытывал отвращение к насекомым в волосах Элейн, то возмущался, а счета, которые КиКи приходилось оплачивать их кредитными картами, тоже примирению не способствовали. Эбби слышала, как он обвинял ее в том, что она вышла за него замуж из-за денег. КиКи в свою очередь то защищала Элейн, то негодовала по поводу его возмущения.

– Твой отец совершенно недопустимо к этому относится, – заявила она Эбби. – Я понимаю, у вас с Элейн часто возникали всякие разногласия и споры, но зачем он ведет себя так, словно она чуму подцепила?

Эбби остановилась у двери.

– Мне очень жаль, КиКи, что так получилось, – сказала она и обняла мачеху, что вообще-то случалось крайне редко. И нажала кнопку, вызвав лифт.

* * *

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы оба пришли ко мне на Рождество, – сказала тетя Джесс, когда папа закончил развешивать на елке разноцветные лампочки.

– Не говори ничего подобного, если на это нет никаких надежд, – мрачно ответствовал ей брат.

Новая квартира отнюдь не являлась в эти дни местом радости и веселья. Вши каким-то образом перебрались с головы Элейн на голову КиКи, и папа теперь спал на диване в своем кабинете, опасаясь и сам ими заразиться.

Тем не менее в результате потоков пролитых слез, обещаний, а также, видимо, секса, как с презрением думала Эбби, все изменилось. Папа встретил ее в школе, когда там начались зимние каникулы, и сообщил, что от вшей удалось полностью избавиться. И они проведут праздники в Манхэттене, в Ист-Сайде.

Эбби кивнула и передала ему свой рюкзачок.

– Мне нужно попрощаться с одной малышкой, с которой я занималась, – сказала она и поспешно бросилась обратно в здание школы.

К счастью, ученицы младших классов все еще были заняты надеванием пальто и повязыванием шарфов и были рады любой помощи в этом трудном деле. В раздевалке стоял шум – все радостно обсуждали предстоящий приход Санта-Клауса и подарки, которые они получат на Рождество, так что никто не обратил внимания на то, как Эбби уединилась с шестилетней Мирандой Рэндолф, которой на следующий день предстояло пройти второй сеанс вычесывания и которая уже привыкла, что кто-то копается у нее в волосах.

Эбби аккуратно и осторожно перенесла три взрослые гниды и несколько яиц в маленький пузырек из-под таблеток, который еще с осени начала постоянно носить с собой. Если повезет, этот рождественский подарочек папе станет последней каплей, которая наконец переполнит чашу его терпения.

МАРГАРЕТ МАРОН написала и опубликовала тридцать романов и два сборника рассказов. Она лауреат премий «Эдгар», «Агата», «Энтони» и «Макавити», ее работы входят в список современных книг, рекомендуемых для гуманитарных учебных заведений. Она избиралась президентом национальных отделений клубов «Систерз ин крайм» и «Мистери райтерс оф Америка», в которых в 2013 году получила титул Великого Магистра. В 2008 году она получила премию «Норт Кэролайна эуорд», высшую гражданскую награду этого штата. Посетите ее сайт: www.MargaretMaron.com.

Джудит Келман

Таинственное исчезновение на Саттон-плейс

В тот вечер ужин в кафе «Ауторе» состоял из телятины по-милански, трех убийств, налета полиции на наркопритон и кражи со взломом, совершенной неким смелым и удачливым вором драгоценностей по кличке Даймонд Слим[69].

Рубин Джефферс, туповатый репортер ежедневного онлайнового таблоида «Эй-Лист», поспешно царапал ручкой в своем блокноте. Его прищуренные глазки метались между смартфоном и блокнотом.

– Отличная идея, Джо! Мне жутко нравятся твои книги! Хватаю тут же, как только они выходят.

Джефферс обещал непременно быть на этом почтенном ежемесячном собрании самых известных нью-йоркских писателей-детективщиков (налететь, как муха на мед, как он выразился); правда, его присутствие там скорее походило на наличие мухи в супе.

– Ах! – Кроме нескольких десятков книг, вышедших четырьмя популярными детективными сериями, Джо Рэнсом, красавчик с худым длинным лицом и впалыми щеками, был скуп на снова.

Но не таков был репортер Джефферс.

– Вот что я тебе скажу. Этот типчик, Даймонд Слим, кажется, вышел у тебя лучше всех. Можно себе такое представить: грабитель, такой тощий, что может спрятаться в любом месте! Просто исчезнуть из виду! Просочиться в любую щель прямо как луч света! Наверное, был создан с помощью компьютера, да? Или это технология «грин-скрин»? Ладно, можешь не рассказывать. В любом случае отлично получилось. Когда ты начал про него писать?

– В восемьдесят втором.

Л.С. Крокер, с волосами, собранными в «конский хвост», и в очках, повернул к ним свой нос, похожий на клюв орла. Он не принадлежал к числу фанов Джефферса, который поместил свой последний обзор действий полиции в самое начало сводки новостей в «Эй-Лист» под заголовком «Самые худшие уголовные преступления». В «Ютьюбе» его собственная пародия на криминальные репортажи под названием «Шоковая терапия Л.С. Крокера» мгновенно разошлась по всему виртуальному пространству. Тем не менее Колин О’Дэй, самая яркая звезда на их профессиональном сияющем небосклоне, попросила Л.С. заключить мир, так сказать, «зарыть топор» (но не в черепе репортера, как она весело заметила) и позволить этому репортеру сделать репортаж о данном собрании. И почти никто не сказал Колин «нет».

– Запомни, Джефферс. Все, что мы тут говорим о любых незаконченных работах, не для печати!

Репортер направил на него указательный палец и сделал вид, что стреляет.

– Конечно, Л.С. Вас понял.

– И убери свой проклятый телефон! Никаких постов, никаких твитов! Capisce?[70]

– Все понял.

– Мне понравилась твоя серия про Даймонда Слима, Джо. Жду не дождусь следующей книжки. – Стивен Харрис, любезный малый и бывший агент ФБР, ставший детективщиком, описывающим реальные уголовные дела, осмотрел поле боя, запятнанное пролитым соусом и заваленное сломанными зубочистками, и поднял взгляд на царственное собрание по ту сторону стола. – А вы, Колин? Куда вы пропали? Над чем сейчас работаете?

Гранд-дама детективного жанра ответила заговорщическим тоном:

– Вы помните дело Битси Грейнджер?

– Смутно, – ответил ей Тони Бейкер, злорадный автор душераздирающих и вызывающих ночные кошмары романов-ужастиков.

Л.С. постучал по столу своими ухоженными пальцами.

– Это, кажется, дело о психиатре, чья пациентка насыпала ей стрихнина в чай с молоком?

– Нет, это была доктор Бетти Бэрринджер. А Битси Грейнджер – это молодая женщина, которая пропала без вести в начале семидесятых.

– Извините. Ничего не напоминает, – заявила Тоня Файнерман, обаятельная штучка двадцати с чем-то лет, чей роман «Забитый до смерти» купил для экранизации Спилберг, заплатив в качестве аванса семизначную сумму.

– Конечно, не напоминает, – Джефферс фыркнул. – Семидесятые годы – это было задолго до тебя, Тоня. Древняя история, откровенно говоря.

– Может, оно и так, – сказала Колин. – Но и древняя история может быть потрясающе интересной, особенно история, которая так и не получила никакого завершения. О которой невозможно рассказать полно и подробно. Вот мы и заполняем имеющиеся в них пробелы. Я так думаю, что это одна из причин, по которой многих из нас так привлекает писательское дело.

– Отлично сказано! – заметила Стефани.

– Понял вас. И не собираюсь возражать, мисс О’Дэй, особенно автору, который постоянно занимает верхнее место в списке бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс». Но почему вы вспомнили это дело? И почему сейчас? – Репортер повертел в руке свою ручку «Юниболл», демонстрируя всем ее фирменный знак. – И почему вы?

– Нелегко ответить на ваш вопрос, мистер Джефферс. Битси была моей подругой, так что, естественно, я была ужасно расстроена, когда это произошло. И ее исчезновение тревожило меня потом еще много лет. Но со временем острота боли в памяти стихает.

Однако потом, в октябре прошлого года, когда был этот ужасный ранний снегопад, я вдруг начала все больше и больше думать об этом случае, разбирая его в уме и так и сяк.

И однажды ночью Битси Грейнджер явилась мне во сне. Она была в потрепанном пальто из верблюжьей шерсти, а вокруг бушевала жуткая метель. Слипшийся мех по краям капюшона закрывал ей лицо, видны были только глаза. Завывания ветра заглушали ее слова. Но по извращенной логике сна я отчетливо ее слышала. «Помогите! Кто-нибудь, помогите! Пожалуйста!» Я откликнулась и попыталась до нее добраться, но ветер заставлял меня отступать назад. И я ничего не могла с этим поделать.

Я проснулась от собственных криков. Горло саднило, сердце жутко колотилось. Мне потребовалось несколько минут, чтобы отделить этот ужасный сон от реальности. Но как только оставшийся от сна в голове туман рассеялся, я поняла, что кое-что могу сделать. Я могу написать книгу, основываясь на истории Битси Грейнджер, и наконец раскрыть тайну ее исчезновения.

– Вы хотите сказать, что-то придумать, – сказал Джефферс.

– Конечно, и придумать, если понадобится. Я же пишу художественные произведения, выдумываю, в конце концов. Но потом, потратив несколько месяцев на изучение этого дела, я поняла, что с нею произошло.

– Неужели? А может, вы пытаетесь создать очередной ужастик? – Джефферс опустил свою ручку и захихикал. – Умница. Ну и какую историю вы придумали, к чему пришли? И кто была эта Битси Грейнджер, что за человек? И что это за имя – Битси? Звучит прямо как этакое глупое название какой-нибудь дворняги смешанной породы – как кокерман или пудбрадор.

Колин проигнорировала его реплику, как будто это был неприятный запах. И начала рассказывать под поскрипывание ручки Джефферса, напоминавшее царапанье куриной лапы.

– Битси была милейшая женщина, красивая внешне и с доброй душой. Когда она пропала, репортеры толпами хлынули в район Саттон-плейс, где она жила. Прятались в кустах. Рылись в мусорных баках. Один даже переоделся в ремонтника из газовой компании, чтобы попасть к ней в квартиру. Другой пытался подкупить ее домоправительницу и экономку. Муж Битси в конце концов стал прятаться, чтобы от них отделаться. Они же не имеют совести, не знают, что такое приличия и благопристойность. Для них это нормальное поведение, вроде как честная игра.

– Со всем уважением, должен заметить, – заявил Джефферс, – что все это действительно честная игра. Мне ведь не нужно напоминать вам о праве общественности все знать.

– А мне не нужно напоминать тебе о твоем праве молчать, – сказал Л.С. – Так что помолчи, черт побери, ладно? Продолжайте, Колин, прошу вас. На чем мы остановились?

– Я никак не могла отделаться от этих мыслей о ней. И как такое возможно, чтобы молодая женщина – яркая, талантливая, красивая, имеющая все на свете – просто взяла и исчезла? Это противоречит нормам жизни, логике и даже законам физики!

…Я познакомилась с Битси за два года до этого. Мой муж, Джеймс, проходил тогда специализацию в нью-йоркском госпитале и жил при больнице. И работал буквально сутками напролет. Жили мы довольно бедно, в маленькой квартирке на углу Пятьдесят Пятой стрит и Первой авеню. Я всегда мечтала стать писательницей, но в тот момент сомневалась, что смогу когда-нибудь осуществить эту мечту. Все, что я посылала издателям, возвращалось обратно ко мне с обычными письмами-отказами. Каждый издатель пользовался разными выражениями, но послание всякий раз было одним и тем же: Дорогой коллега! Спасибо за то, что позволили нам взглянуть на ваше драгоценное дитя. К сожалению, мы обнаружили, что оно крайне невзрачное и поэтому неприемлемое. Так что отсылаем вам его назад в несколько помятом состоянии и покрытым пятнами от пролитого кофе.

Нашему настоящему ребенку, Сэму, было всего несколько месяцев, и у бедняжки все время возникали жуткие колики. Спал он плохо, урывками, и все время орал, когда я пыталась его уложить. Лучше всего ему было на улице, на прогулке; и я каждое утро первым делом выносила его наружу в таком детском кенгурятнике, который крепится лямками. Так мы и ходили, часами, миля за милей.

В большинстве случаев я сразу направлялась на восток. Город в те времена находился в жутком состоянии – сплошные беспорядки, жуткая экономия во всем, жуткий рост преступности. В прессе появлялись бесконечные сообщения об избиениях, уличных грабежах, стрельбе из проезжающих машин, взломах, изнасилованиях. Саттон-плейс в сравнении с другими местами казался оазисом безопасности и спокойствия. Величественные небоскребы, элегантные таунхаусы, великолепные частные дома и наманикюренные лужайки вдоль всех узких улиц между Саттон и Ист-Ривер. Очаровательные маленькие парки, высаженные у основания моста на Пятьдесят Девятой стрит. Люди сидели на лавочках из планок, читали, любовались проплывающими лодками, загорали.

Однажды ранним осенним утром я, как обычно, вышла с Сэмом на улицу. Мы отошли всего на пару кварталов от нашего дома, когда вдруг налетел мощный порыв ледяного ветра. Небо заполнили страшные тучи, и его раскололи сверкающие молнии. Начался дождь, сперва несколько тяжелых капель, которые вскоре превратились в жуткий ливень. Я перепугалась и, пригнувшись, бросилась вниз по лестнице, а потом нашла убежище под арочным проемом, который прикрывал вход в какой-то таунхаус, но от пронизывающего ветра и там было не укрыться. Стучать в дверь я побоялась. Было еще слишком рано. Я представила себе владельцев дома – сонных, не до конца проснувшихся. Если они услышат стук в дверь, то наверняка решат, что это какой-нибудь незваный гость, а хозяин схватит свой дробовик и на цыпочках, тихо пойдет к двери.

Сэм проснулся и начал кричать. Я пыталась его успокоить, но он никак не утихал. Да и как его можно было винить? Бедняжка, ему досталась безнадежно не приспособленная к жизни мамаша. И почему я не узнала прогноз погоды? Почему не оделась как следует? Что у меня с головой?

В этот самый момент дверь открылась. И на пороге возникла Битси Грейнджер в белом шелковом халате. Она была босиком, без косметики, ее медного оттенка волосы были все спутаны, но она все равно поражала воображение. Бледная кожа лица, полные губы и совершенно замечательные глаза: серые, как лунный камень с маленькими-маленькими сверкающими голубыми искорками.

Дом у нее был просто великолепный, очень красивый. Восточные ковры, свежие цветы в высоких хрустальных вазах, антикварная мебель, поразительные произведения классического искусства. Всего несколько кварталов от нашей маленькой, убогой и забитой вещами квартирки, и мы совсем в ином мире.

Несмотря на столь ужасно ранний час, она была невероятно любезна. «О господи! Да вы совсем промокли! Заходите. Быстрее! Вы ж до смерти простудитесь!»

Битси суетилась вокруг нас, приносила полотенца, сухую одежду, притащила даже маленький синий трикотажный костюмчик, точно на Сэма. Он был предназначен для их будущего сынишки, которого они надеялись когда-нибудь завести, сообщила она с хитренькой улыбкой, от которой у нее на щеках появились милые ямочки.

Дождь к тому времени прекратился, но Битси настояла, чтобы я задержалась еще и выпила с нею кофе. На черном гранитном острове в кухне красовалась потрясающая кофейная машина – сплошная эмаль и хром. При нажатии на кнопку кофемолка начинала молоть кофейные зерна, потом в них заливалась кипящая вода, и наружу выходила порция густого эспрессо с шапкой пены. Она с огромным удовольствием сообщила мне, что ее муж, Гарольд, специально заказал это устройство в качестве подарка ей, поскольку знал, как она обожает капучино. Я, кажется, даже не слыхала до того момента про капучино, но кофе был великолепный, он был сдобрен корицей и посыпан сверху шоколадной пудрой. «Райское наслаждение, верно?» – сказала она. Это было одно из ее любимых выражений.

Утро из катастрофы превратилось в сущее наслаждение. Я была так рада и счастлива! Вот мне повстречалась эта чудесная незнакомая женщина. И я нашла убежище от дождя и ветра в этом замечательном доме. И, что еще лучше, едва Сэм рассмотрел ее, он тут же прекратил плакать, словно кто-то повернул в нем некий выключатель. Он хихикал, смеялся, гукал и заигрывал с нею, сплошные улыбки и радость. Воистину, это была любовь с первого взгляда. Битси тоже заигрывала с ним и ворковала. «Ты только взгляни на себя, мистер Сахарная Голова! Ты же просто сладкий пирожок, вот кто ты такой!»

После этого мы с Сэмом несколько месяцев подряд виделись с Битси почти каждый день. Она пристраивалась к нам, когда мы шли через их район, и всегда имела при себе капучино в термосе, для себя и для меня. «Эй, поглядите-ка, кто это к нам пожаловал? Эй, красавчик! Ну, как нынче поживает мой любимчик?»

С нею было легко разговаривать – всегда веселая и открытая и совершенно не склонная к высокомерию. Если судить по тому, как она выглядела и в какой роскоши жила, можно было бы подумать, что она родилась в дворянском поместье. А как оказалось, Битси была дочерью священника из какого-то маленького городишки в штате Миссисипи. Когда она вспоминала, как погано там бывает летом, ее глаза цвета лунного камня затуманивались. Сплошные болота, вечная жара и полно голодных москитов. «Наш городок Миртл был чуть больше деревни. Одна бензозаправочная станция, один светофор. Не оправдывал даже существования там церкви, слишком уж мало было в нем заблудших душ, чтобы ее заполнить. Правда, ее нетрудно было найти – поезжай прямо и сверни влево. Не самое лучшее место для девушки вроде меня – я-то любила повеселиться, да как следует. Конечно, у мамы и папы мнение на этот счет было совсем другое. Они считали, что я должна сосредоточиться на учебе, на церкви и домашних заботах. А я пренебрегала всеми этими тремя пунктами программы и убегала из дому с друзьями: татуированными парнями на огромных, похожих на кабанов, «харлеях» и мечтательными девицами, такими же, как я, которые полагали, что в свои шестнадцать уже знают и понимают все на свете». Она поведала мне, что влюбилась в Рэя Эдлена, здоровенного и мощного девятнадцатилетнего парня, которого выгнали из школы. Он всем объявил, что любит ее, и обещал всегда быть с нею. Заявил, что они вроде бы как помолвлены, так что все у них в полном порядке.

Битси четко и ясно представляла себе свое будущее. Она выйдет замуж за Рэя, и они поселятся в каком-нибудь большом городе – в Нью-Йорке, в Париже или в Уокешо[71], и она станет певицей. Или звездой в Голливуде, и будет выступать в мюзиклах, таких как «Завтрак у Тиффани». Или будет петь в сопровождении джаз-банда. А может, и то, и другое. И, конечно, станет выпускать свои записи на пластинках, как Аннет Фуничелло[72]. У нее был самый лучший голос во всей школе, и ее всегда выбирали на главные роли во всяких школьных постановках. А Рэй обожал все, что имело колеса, и у него имелся настоящий дар – он мог починить любой мотор. Он купит себе гараж и салон по продаже автомобилей. У них точно появятся кучи денег. И они будут делать все, что им захочется.

Когда она обнаружила, что беременна, папа вовсе не пал на колени и не стал молиться, как он всегда уверял, что следует делать, если попал в беду. Он зарядил свой дробовик «Ремингтон Вудмастер» и отправился разыскивать Рэя, угрожая вышибить ему мозги, если он когда-нибудь снова приблизится к Битси.

Битси была в отчаянии, ей страшно хотелось увидеться с Рэем. При любом удобном случае она набирала его телефонный номер, но трубку никто не снимал. Их общие друзья ничем помочь не могли. Нет, они не видели Рэя. Ни малейшего понятия, куда он делся. Как только узнают, сразу скажут ему, чтобы позвонил. «Я, в конце концов, поняла, что они просто боятся папу, – сказала мне Битси. – Его почти все всегда боялись. По воскресеньям, когда он служил в церкви, даже маленькие детишки стояли смирнехонько и вытаращив глаза».

И все же она была уверена, что Рэй придет за нею. В конце концов, он же обещал! Обещал всегда быть с нею – и это так и оставалось неизменным. И они убегут, и у них родится ребенок и… а дальше музыка, пение, Голливуд.

Родители держали Битси дома, как настоящую заключенную. Отец заставлял ее снова и снова чистить и полировать выцветший линолеум, словно это могло помочь ей унять душевную боль. И он все время читал молитвы и поучения, разглагольствуя о геенне огненной и об адских мучениях, о нищих духом и о слабости плоти.

Ее мать не говорила ей ничего. «У мамы всегда был такой пустой взгляд. Все ее занятия состояли в том, что она сидела в своей качалке на веранде, одетая в выцветшее синенькое платье, и тихонько напевала любимую песню «Мунривер»: «Лунная река, шириною больше мили…»

Битси непременно нужно было сбежать из дому. Она украла пятьдесят долларов из заначки, которую мать прятала в холодильнике за замороженной окрой, и собрала в чемодан кое-какие свои вещички. И как только выдался случай, прихватила все это и сбежала. Она была уверена, что Рэй, как обычно, торчит у ручья, где все их друзья собирались в жаркие дни, такие как этот. И точно, он был там, за зарослями кустарника и занимался тем, чем обычно занимаются помолвленные, – с ее лучшей подругой Вандой.

Все, что произошло дальше, было как в тумане. Каким-то образом Битси оказалась в автобусе компании «Грейхаунд», следующем в Нью-Йорк. К следующему вечеру она – с совершенно разбитым сердцем и с жуткой болью в животе – добралась до автостанции возле Управления порта. Дальше ей идти было некуда.

К ней тут же стали приставать какие-то негодяи, их там было полно, как клещей на дворняге. К счастью, Битси умела избавляться от таких приставал и сумела также убраться оттуда. Она сунулась в первую же церковь, что попалась ей на пути, свернулась калачиком и заснула на полу между скамьями. Через несколько часов она проснулась от жуткой боли. Вокруг нее была сплошная кровь. Воздух дрожал от завывания приближающихся сирен. Какие-то незнакомые люди погрузили ее на каталку и помчали в приемный покой больницы Святого Луки. Битси уже думала, что умирает, что это та самая расплата за грехи, которую предрекал ей отец. Она никогда не слышала про выкидыш.

Когда все это осталось позади, социальная работница больницы пришла к ней с кучей вопросов. Сколько ей лет? Где ее родители? Где ее дом? Есть ли у нее страховка? Какая у нее имеется страховка? Битси, следуя инстинкту, тут же сочинила целую историю. Заявила, что ей девятнадцать лет, хотя все говорили, что она выглядит моложе. Ее муж в отъезде – в армейском лагере подготовки резервистов (Рэй иногда туда уезжал). Он вернется через пару дней. А пока что о ней позаботится один друг, его зовут Пи Джей Кларк, и он проживает по адресу: 915, Третья авеню. Битси видела это имя и адрес в колонке объявлений в газете, пока тащилась автобусом в Нью-Йорк. Конечно, у них имеется армейская страховка, но полис у мужа. Она пообещала позвонить в больницу и сообщить номер полиса, как только сумеет.

Как ни удивительно, но социальная работница ей поверила. А Битси продолжала придумывать разнообразные истории, какие ей только требовались, стараясь избежать обнаружения и поимки и отправки домой. Она ни за что не желала возвращаться в Миртл. Папа ведь ее просто убьет! Рэй ее больше не любит… А может, вообще никогда не любил.

Она болталась по городу, зарабатывала то там, то здесь, отыскивала людей, которые хотели бы ее приютить. Разыскивала и находила разные нужные вещи в мусорных баках: выброшенные продукты, перчатки; нашла даже толстый зеленый шерстяной свитер с изображением огромного снежного человека на груди. Выглядел он нелепо, но был теплый. Битси представила себе своих бывших друзей, как бы они смеялись, надрывая животики, если б увидели ее в таком виде, но быстренько выкинула эту мысль из головы. Они больше для нее не существовали. Равно как и родной дом.

Через неделю после Рождества она забрела однажды вечером в какой-то бар, спасаясь от холода. Там было много людей, они пили и смеялись, обнимались и целовались. В задней части бара, в полутьме сидел тощий парень в рабочей спецовке и играл на раздолбанном спинете. Сыграв «Звездную пыль», он плавно перешел на мамину любимую «Мунривер». «Лунная река, шириною больше мили…»

Битси переместилась поближе к нему. Голова у нее просто пухла от разных неприятных мыслей: одиночество, боль, тяжкий груз разбитых мечтаний… Она даже не поняла, что уже поет, громко подпевает, пока к ней не подошел управляющий, жилистый мужчина по имени Час, как значилось на его бейджике. Она испугалась, что он сейчас выкинет ее на улицу, может, даже полицию вызовет. Но вместо этого он заявил, что ему нравится ее голос. Может, она ищет работу? А то у него певичка нынче не явилась, так что он может дать ей шанс попробовать. Она потом всегда улыбалась, вспоминая об этом. «Райское наслаждение, верно?»

После все быстро изменилось. У Битси была привлекательная внешность, и она быстро училась. Она избавилась от тягучего южного говора, научилась хорошо двигаться и играть на публику. Однажды я уговорила ее показать, что она умеет. Сэм тут же взорвался жутким хохотом, едва она приняла этакий знойный и страстный вид и запела этаким прокуренным голосом.

Потом ей удалось заполучить поклонников. Она избавилась от сожительниц по комнате и сняла себе отдельную квартирку. Одно следовало за другим, и к тому моменту, когда ей перевалило за двадцать, Битси уже пела в «Плазе» и выступала на частных вечеринках для богатых и известных людей. Она получила доступ на великолепные мероприятия, где было полно роскошных женщин в роскошных туалетах и изобилие претендентов на ее внимание. Битси не могла поверить в свою удачу, все это казалось ей совершенно невероятным. Она ощущала себя Золушкой, была уверена, что все эти фантастические преображения исчезнут, как только пробьет полночь. Она была в восторге от своих удач, но не сомневалась, что долго это не продлится…

– И потом раздалось «бам-м-м!», – сказал Джефферс, сделав соответствующий жест, как бы выпуская на свободу птичку.

Л.С. передразнил этот его жест – «бам-м-м!», но репортер, к сожалению, никуда не исчез.

Джефферс нахмурился:

– Господи, Л.С., дама же просто рассказывает свою историю! Продолжайте, Колин. Что произошло дальше?

– Битси познакомилась с Гарольдом Грейнджером на частном просмотре какого-то фильма. Они сразу понравились друг другу, но она не сразу пошла на сближение. Он был на десяток лет старше, вдовец, имел взрослых сына и дочь. После Рэя она с трудом могла кому-то доверять. Ее беспокоила и разница в возрасте и груз прошлого, который тянулся за ними обоими. Но более всего ее смущала огромная пропасть между ее миром и его. Битси рассказала Гарольду, откуда и как она тут появилась, но он, кажется, не придал этому серьезного значения. Однако в один прекрасный день он все же должен был осознать, что Битси собой представляет, что она, по сути дела, все та же сомнительная и убогая деревенщина. И тогда уйдет от нее.

Но Гарольд ее как-то переубедил. Они подружились и в конечном итоге стали больше чем друзьями. К тому времени, когда я познакомилась с Битси, они уже три года были женаты. Гарольд устроил сказочную свадьбу в отеле «Карлайл», а медовый месяц они провели на моторной яхте у побережья Далмации. В качестве свадебного подарка он купил таунхаус на Саттон-плейс и нанял самого модного дизайнера, чтобы его заново оформить и обставить. Битси описывала все эти события с пораженным и радостным видом ребенка, которому на Рождество подарили настоящего живого пони.

Я прямо-таки наслаждалась нашими встречами и разговорами. Но, как обычно случается, вскоре мы разошлись, пошли каждая своим путем. Сэм подрос, колики у него прекратились, он теперь спал по два раза в день, прямо как ангелочек. Я писа́ла, пока он спал, и – вот чудо из чудес! – мне начали приходить от издателей хвалебные и поощрительные отзывы вместо стандартных отказов. За этим последовали и первые публикации – мой короткий рассказ был напечатан в журнале «Эллери Куин».

Шеф Джеймса в его больнице получил место декана факультета в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и разрешил нам взять в субаренду его солнечную квартиру с двумя спальнями в Тертл-Бэй – за сущие гроши. Я по-прежнему высматривала Битси, когда выводила Сэма на прогулку, но встречались мы редко. А когда я все же на нее налетала, мы лишь быстренько здоровались. Каждый раз мы говорили, что надо бы встретиться, но это редко случалось.

Несколько месяцев спустя я нашла у себя под дверью фирменный конверт. В нем было приглашение от Битси, написанное ее летящим почерком. Ее соседи Броутоны устраивали вечеринку в честь Гарольда, и она приглашала нас принять в ней участие. Эти Броутоны жили в самом большом частном доме на Саттон-плейс, четырехэтажном кирпичном особняке в георгианском стиле, построенном когда-то для дочери миллионера Джей Пи Моргана, Энн.

Мы с Джеймсом сомневались, стоит ли нам туда идти. Мы же будем там как вороны, залетевшие в высокие хоромы, среди этих миллионеров, приятелей Гарольда. Нам нечего было надеть, соответствующего такому уровню, там же все будут в шмотках от-кутюр и в украшениях от Гарри Уинстона. Но в конце концов все же решили это приглашение принять. Ведь Битси все-таки считала меня своей близкой подругой. И всегда так по-доброму относилась ко мне и к маленькому Сэму. Ну как же можно было отказаться?

Моя сестра Морин и ее муж Фрэнк к этому моменту владели процветающим риелторским агентством и добились значительных коммерческих успехов. Морин настояла, чтобы я взяла ее любимое вечернее платье с длинной юбкой работы Оскара де ла Ренты. И дала мне также подходящие туфли и сумочку от Джудит Лейбер в виде красной розы. Я чувствовала себя как настоящая принцесса! А Джеймс был моим принцем – щеголял во взятом напрокат смокинге.

Вечер оказался необычайно теплым для начала апреля, дул лишь легкий ветерок, приносивший аромат лилий. Официанты в белых куртках разносили шампанское и канапе. Вечеринка проходила в саду, выходившем на Ист-Ривер. По ней туда и сюда плыли, следуя за буксирами, огромные баржи, между ними сновали катера. Низкая кованая ограда по всему периметру сада была уставлена маленькими фонариками. Струнный квартет играл приятную музыку – концерт Брамса, «Канон» Пашельбеля, «Император» Гайдна. Интересно, как такие детали западают в память. Исчезновение Битси оставило об этом вечере неизгладимую память, словно запечатало его в янтарь.

Там были и взрослые дети Гарольда. Трей выглядел более жесткой и грубой версией отца. На его руке повисла все время улыбающаяся блондинка в мини-платьице из золотистой парчи и сверкающих туфельках на каблуках, похожих на стилеты. Дочь Гарольда, Марисса, явилась одна, в джинсах, в свободной белой рубашке и ковбойских сапожках. Оба держались с ледяным, презрительным видом – явный признак семейного раздора.

Я старалась проникнуться и понять эту незнакомую мне среду и ее экзотических обитателей, когда наконец заметила Битси. Она стояла в тени огромного дуба и смотрела в сторону реки. Я заколебалась, решив, что она, может быть, хочет некоторое время побыть в одиночестве, но что-то заставило меня все же подойти к ней.

Я спросила, все ли у нее в порядке, и она обернулась и уставилась на меня этими своими глазищами цвета лунного камня.

– Тебе так повезло, что ты стала писательницей, Колин, – сказала она. – Ты сама решаешь, в каком направлении будут развиваться истории в твоих романах.

Я ответила, что это не совсем верно. Конечно, мне нужно выдумывать и изобретать, а потом проверять разные возможные направления развития сюжета. Но любая история должна иметь смысл. В ней все должно быть последовательно и достоверно, должна присутствовать внутренняя логика. Автор не может просто брести куда попало, как ему больше нравится, если хочет придумать нечто публикуемое, что примет читатель. Я сама иной раз оказываюсь в тупике, не имею понятия, что будет дальше, не могу даже представить себе, как свести концы с концами. Пока наконец не свожу…

Тут Джефферс засмеялся.

– И ничто так не помогает, как чек на хорошую сумму в конце радуги, чтобы заставить все течь куда надо, верно, Колин?

Л.С. заставил его замолчать, взглядом пустив отравленную ядом стрелу.

– Вскоре после этого нас пригласили к столу. Битси обняла меня, что было для нее необычно. И прошептала мне на ухо: «Благослови тебя Господь, моя милая. Благослови Он тебя и твоего милого маленького Сэма». И отправилась разыскивать Гарольда. Мы с Джеймсом прошли внутрь дома.

Едва мы успели рассесться, раздался телефонный звонок – звонила Рэйчел, нянька Сэма. Она лишь на секунду отвернулась, как ребенок упал и сильно ударился головой. Мне были слышны его отчаянные вопли. Мы с Джеймсом тут же бросились домой и спешно отвезли его в травмпункт на Ленокс-Хилл. Там его внимательно осмотрели и залепили порез на лбу мазью, после чего отправили нас домой. Все было в порядке. Вернее, мы так полагали.

На следующий день позвонил Гарольд. Он был в панике. Не видела ли я Битси? Не знаю ли, где она может быть? Он не видел ее с вечера. После ужина мужчины перешли в библиотеку выпить коньяку и выкурить сигару. Через некоторое время Битси заглянула к ним и сказала, что устала и идет спать. И попрощалась.

Когда Гарольд час спустя поднялся наверх, дверь в их спальню была закрыта. Ему не хотелось беспокоить Битси, так что он пошел спать в гостевую комнату. А когда проснулся на следующее утро, Битси дома не было. Их спальня выглядела точно так, какой они ее оставили, одевшись и отправившись принимать гостей. Упаковка и этикетки от ее красного шифонового платья от Халстона валялись скомканные на обитой бархатом кушетке. Баночки с косметикой, щетки и хрустальные пузырьки с духами с украшенными кисточками пробками были разбросаны по туалетному столику. Постель осталась нетронута, в ней никто не спал.

Я попыталась его успокоить. Может, она пошла прогуляться и потеряла счет времени. Битси любила побродить по городу. Но в глубине души я уже поняла, что что-то тут не так.

Три дня спустя на первых полосах газет появились сенсационные заголовки: «Жена миллионера пропала!» Ниже была помещена их свадебная фотография: Битси с сияющим лицом, с глазами цвета лунного камня, устремленными в светлое будущее. Последовало мощное расследование. Повсюду были объявления: «Вы не видели эту женщину?» Гарольд объявил награду в сто тысяч долларов за любую информацию о ее местонахождении.

Это исчезновение вызвало бесконечный поток слухов и сплетен. Может, ее убили, а тело сбросили в Ист-Ривер, и его унесло в море сильными течениями. Может, ей поставили смертельный диагноз, и она уехала умирать в одиночестве. Может, она сбежала с другим мужчиной или оказалась замешана в какие-то уголовные дела. Кое-кто придерживался теории, что ее похитил какой-то безумный, одержимый страстью поклонник. Почему ее красивая внешность, таланты и удачное замужество должны быть наказаны внезапной и жестокой смертью? Злые языки распространяли слухи о тайном похищении, о нервном срыве, о самоубийстве. Но неделя проходила за неделей, а никаких требований выкупа не поступало, тело так и не обнаружилось, равно как не нашлось никакой предсмертной записки, и вообще не было никаких следов и никаких улик.

Шло время, и эта новость перекочевала на последние страницы газет и в конечном итоге перестала быть новостью. Через несколько лет вышла книга «Пропала маленькая девочка» – об этом исчезновении. Автор утверждал, что Битси связалась с неким харизматичным основателем некоего нового культа и теперь живет, наслаждаясь полной свободой, в Адирондакских горах. Дальнейшее расследование не обнаружило никаких данных о том, что такой культ существует в действительности, и вообще ничего, что могло бы подтвердить эту выдуманную теорию. Было понятно, что автор просто вознамерился нажиться на этой мрачной истории. И, тем не менее, пресса в связи с этой книгой снова подняла шумиху. Саттон-плейс на некоторое время превратилась в недовольную хозяйку, вынужденную принимать новое нашествие средств массовой информации. Но, к счастью, после того, как книгу полностью дискредитировали, поднявшийся было фурор угас сам собой.

Я понимала желание Гарольда оставаться в стороне от всего этого и вообще уехать подальше. Я и сама долгое время избегала бывать в этом районе. Но потом, в одно прекрасное утро, когда Сэм был в детском садике, я заставила себя прогуляться к Саттон-плейс и взглянуть на их таунхаус.

За домом явно кто-то присматривал. В окнах были видны цветущие герани и лилии. Лужайка перед домом аккуратно подстрижена, кусты обрезаны. Стеклянные панели в окнах сияют чистотой. Когда я заглянула внутрь, то была поражена, обнаружив, что там ничего не изменилось. Сквозь арочный проход в кухню я даже рассмотрела драгоценную кофейную машину Битси. Под ее краником стояла фарфоровая чашечка, словно она сейчас подойдет и нальет себе любимого капучино. Тем не менее пустота и заброшенность ощущались прямо-таки физически. В доме никто не жил. Больше не жил.

Несколько недель спустя Джеймс закончил курс специализации в своей больнице и получил место врача общей практики в Гринвиче, штат Коннектикут. И мы переехали туда. Мой первый роман не оставил никаких следов, но второй, на удивление, стал бестселлером. Издательство «Кнопф» предложило мне договор на три книги с таким авансом, о каком я не осмеливалась даже мечтать. И мы заплатили первый взнос за дом на Лейк-авеню.

А наша семья росла. После Сэма и дочери Лилиан у нас появились близнецы, Люси и Патси, потом последовал Роберт, наш маленький последыш. Жизнь была напряженная, полная забот, но и веселого в ней тоже было много. Я бы все это ни на что не променяла.

А когда весь этот выводок повзрослел и отправился в собственное плаванье, мы с Джеймсом купили себе квартиру на Риверсайд-драйв. Мне нравилась мысль приобрести маленькую квартирку, этакую pied-a-terre[73] на Манхэттене, к тому же нам хотелось иметь вид на реку, но всякий раз, когда агент-риелтор предлагал что-то в Ист-Сайде, я отказывалась. Мне хотелось держаться подальше от Саттон-плейс.

И я держалась – до прошлой осени. Я тогда согласилась выступить на собрании клуба «Литераси партнерс», имевшем целью сбор средств. Мой издатель все организовал и подготовил. И пока я не оказалась в машине на пути туда, я и понятия не имела, что собрание будет проходить в пентхаусе через квартал от того места, где жила Битси.

Мы выехали заранее, потому что в городе был снегопад, так что прибыли на место за несколько минут до начала. Я попросила водителя медленно объехать вокруг квартала. И очень хорошо сделала, что попросила. Избегать посещения знакомых мест не значит стереть их из памяти.

Исчезновение Битси так и осталось трагическим фактом прошлого. Так что лучше уж смириться с этим, чем пытаться притворяться, что ничего такого не было. А вскоре после этого я вновь занялась этой историей и поняла, что мне необходимо написать о ней.

Я не ездила на Саттон-плейс, пока не погрузилась полностью в написание этого нового романа. К тому времени я успела съездить в Лондон на встречу с деловым партнером Гарольда, неким Ричардом Де Виттом, потом во Францию, где познакомилась с его братом, Грегори. Несколько друзей Гарольда переехали во Флориду, так что я провела пару недель в Палм-Бич и в Ки-Бискейне.

Дети Гарольда живут в своих квартирах в Беверли-Хиллз. Им уже обоим за шестьдесят. Трей дважды разведен, у него две взрослые дочери, а сам он помолвлен с очень молодой и очень красивой актрисой. Марисса и ее партнерша, художница по имени Элоиза, владеют картинной галереей на Родео-драйв.

Ни один из них уже много лет не видел Гарольда. После исчезновения Битси он осел в Коста-Рике. И вел там простую жизнь, практически в уединении. Лет десять назад он перенес серьезный инсульт и умер. Все состояние Гарольд оставил благотворительному трасту, целью которого является сохранение карибских дождевых лесов. Трей и Марисса наняли мощных адвокатов и пытались оспорить его завещание, но проиграли.

Последним местом, которое я посетила, был родной городок Битси. Миртл, штат Миссисипи, крайне мал. Население – пятьсот человек. Все знают всех и все такое прочее, и все готовы болтать. Отец Битси к тому времени уже умер, но я познакомилась с членами баптистской общины, в которой он проповедовал. Преподобный Юдис всегда любил виски; спиртное он принимал – вполне естественно – исключительно по медицинским соображениям. После того как Битси сбежала из дому, он стал еще больше налегать на бутылку. И однажды после многих, даже слишком многих порций в местной таверне Гаса он лоб в лоб врезался на своем пикапе в «Киа», в которой ехало семейство с двумя маленькими сыновьями. Не выжил никто.

Я разговаривала с человеком по имени Брент Грегорио. У него была ферма, он занимался выращиванием сои – его семья владела этой фермой на протяжении шести поколений. В старшей школе он учился вместе с матерью Битси, Дженни-Лу. Ужас тихий, что с нею потом стало, рассказывал он: горький пьяница-муж, жалкая жизнь… Через несколько лет после того, как Битси сбежала из дому, Дженни пропала. Ее тело нашли несколько недель спустя, оно плавало в ручье. Коронер пришел к заключению, что это был несчастный случай, но мистер Грегорио был уверен, что она покончила жизнь самоубийством.

Уже вышедшая к тому времени на пенсию учительница по имени Бобби-Джо Клайн преподавала английский в средней школе Уэст Юнион, где училась Битси. Она хорошо помнила Битси – это была красивая девочка, ее все любили, правда, по временам она становилась странно серьезной. Две из самых близких подруг детства Битси – Нора-Беа Стрэнг и Клара Эддисон – описывали ее точно такими же словами. Они любили развлекаться вместе, делать друг другу разные прически, болтать о всякой ерунде, а потом она вдруг становилась мрачной и серьезной, без каких-либо причин. Обе они уже стали теперь седыми и имели внуков. Только Битси так и осталась вечно молодой, словно застыла во времени…

Джефферс теперь еще быстрее делал пометки у себя в блокноте, время от времени опукая руку и набирая что-то на своем смартфоне, который бездарно прятал у себя на коленях.

– К этому моменту я опросила в Миртле всех, кто мог бы служить источником информации. На следующее утро я должна была лететь домой, и тут мне на мобильный позвонила женщина по имени Сиси Эдлен. Она узнала, что я в городе и расспрашиваю про Битси. Несколько лет назад она переехала в Джексонвилл, но готова была проехать три часа, чтобы встретиться со мною. Я согласилась встретиться с нею за ужином и поменяла билет на более поздний рейс.

Сиси могла много о чем рассказать. И все это было плохо. Ее сын Рэй влюбился в Битси еще в старших классах школы, и вскоре они стали близки. Сиси всегда отлично понимала, что эта девочка – с двойным дном. Она пыталась вразумить Рэя, но тот был ослеплен ее красивой упаковкой. А ведь он был таким хорошим мальчиком! Однако после близкого знакомства с этой «маленькой шлюшкой» – это ее собственные слова – он здорово изменился. Стал принимать наркотики. Начал воровать, чтоб добыть денег на это увлечение. И с того времени то и дело попадал в тюрьму. Через неделю после того, как его в очередной раз выпустили на поруки – это произошло в две тысячи четвертом году, – его застрелили насмерть во время драки в каком-то баре. После него осталась жена и четверо детей. И, конечно, во всем этом была виновата Битси. Никому не было никакого дела до того, что они с Рэем расстались после школы. Люди видят только то, что хотят видеть.

Джефферс похихикал.

– Расскажите еще, поподробнее.

– Сюжет этой истории у меня уже почти сложился. Я была уверена, что книга получится, но еще не была до конца удовлетворена собранной информацией. Мне нужно было еще раз посетить дом Битси. Жилище человека может многое рассказать о нем, выдать множество секретов, если знаешь, куда смотреть.

Моя ассистентка Эрин являлась большим специалистом по части всяких расследований. Она всегда здорово помогала мне, особенно когда мы рылись в муниципальных архивах, касающихся недвижимости и прав собственности. Таунхаус Грейнджеров успел к тому времени шесть раз поменять хозяев. Три года назад его продали нынешним собственникам – Кэролайн и Райану Мэтьюз. Неделю спустя я отправила им несколько сообщений на голосовую почту, испрашивая разрешение посетить их с коротким визитом. Все, что мне требовалось, это пройтись по комнатам первого этажа. Но они мне не ответили.

Это, конечно, было вполне понятно. Им вовсе не хотелось, чтобы их жилище ассоциировалось у кого-то с подобным трагическим событием.

– Понял вас, – сказал Джефферс. – Такое плохо влияет на стоимость недвижимости; но хорошо возбуждает любопытство людей, если хозяева хотят, чтобы дом стал привлекателен для любителей мрачных историй.

– Легко вообразить, какие еще планы могли у них возникнуть, – сказал Л.С., глядя на него в упор.

– Ну и что было дальше? – спросила Тоня.

Тут в разговор вступила Стефани:

– Вы до них дозвонились? Вы попали в этот таунхаус?

– Я оставила им еще одно сообщение, предлагая созвониться с моим издателем. А он подтвердит, что я действительно писательница, а не какая-нибудь самозванка. И, тем не менее, от них не было ни слуху ни духу. И я решила закончить книгу без посещения этого дома. Вместо этого я отправилась побродить вокруг, поглядеть на него хотя бы снаружи, может, что-то и удастся высмотреть. Именно этим я занималась в прошлый четверг.

У меня была назначена встреча с одной приятельницей – за ланчем, в ресторане «Фелидия». И после этой встречи я отправилась на Саттон-плейс. Пока я туда добиралась, небо потемнело, и начался дождик.

Остановившись на другой стороне улицы, я стала рассматривать этот таунхаус. В одном из наружных ящиков для цветов мордой вниз валялся плюшевый медведь. Возле перил крыльца стояла двойная детская коляска, для близнецов. К этому времени дождь усилился, но я этого почти не замечала. И подошла поближе к дому, перейдя через улицу.

Когда я подошла к тротуару, из дома выскочила молодая женщина, настоящая фея с волосами имбирного цвета и бросилась мимо меня спасать медведя и убирать коляску. Заметив меня, она удивленно обернулась, посмотрела еще раз.

– Ох, бог ты мой! Это ж просто невероятно! Вы ведь Колин О’Дэй, верно?

– Да, это я. Прошу меня простить за вторжение, – я признала, что это было неверно с моей стороны – приходить сюда после того, как она не ответила на мои сообщения. Это ведь ее дом, и она имеет полное право отказаться принимать всяких чужаков.

Она в ответ нахмурилась:

– Вы посылали мне сообщения? Но я ничего не получала. Впрочем, все равно, добро пожаловать. Заходите, пожалуйста.

Она усадила плюшевого медведя в детскую качалку и поставила коляску к стене.

– Меня зовут Кэролайн Мэтьюз, мисс О’Дэй. Очень рада с вами познакомиться, это так неожиданно! Вы – моя любимая писательница на все времена! Вы хотите осмотреть наш дом для своего нового романа? Как интересно!

То, что я ей рассказала, было почти правдой, хотя и замаскированной. Да, я пишу роман на основе одного «глухого» дела семидесятых годов. И его действие, как я предполагаю, должно будет отчасти разворачиваться в таунхаусе вроде этого. Но его конкретные детали и точное месторасположение будут скрыты. Кэролайн ответила, что будет счастлива мне помочь.

Она все время очень извинялась.

– Вы меня простите, у нас тут такой беспорядок! Наша обычная няня заболела – у нее воспаление легких, – так что нам пришлось позвать нашу прежнюю няньку, и она нас сейчас выручает. Должно быть, это она принимала ваши голосовые сообщения. Она все время убирает и прячет вещи в самые неподходящие места: под мойкой в кухне, за туалетным столиком… Няня Бет всегда была немного растеряха в подобных вещах, как будто витает в эмпиреях. Но она прекрасно обращается с детьми. Прямо Мэри Поппинс, только американка и старенькая. Плюс к тому, она еще и член семьи. Поверите ли, она была нянькой моего мужа!.. Она сейчас наверху, купает Сэмми. Он у нас такой грязнуля! Настоящий Джексон Поллок[74], только разбрызгивает йогурт и кашу. Вот, кстати, отнесу-ка я ему наверх медведя, а то они никогда не спустятся сюда, а ему уже пора спать… Пожалуйста, мисс О’Дэй, располагайтесь поудобнее, чувствуйте себя как дома. Осмотритесь, если вам хочется.

В доме все здорово изменилось. Мебель теперь была современная: синие французские яйцевидные кресла, красная софа, имитирующая форму губ Мэй Уэст[75]. Повсюду валялись всякие вещи, образуя веселый беспорядок – игрушки, одежда и прочее. У них было трое маленьких сыновей. Старшие двое уже посещали детский садик. Я слышала, как младший плещется в ванне и фыркает. Няня Бет что-то тихонько напевала; мелодия была знакомая, но я никак не могла вспомнить, что это. Как счастлива была бы Битси, если бы у нее был такой вот дом, полный жизни, богатства и радости! Мне нетрудно было представить себе, как она воскликнула бы сейчас: «Райское наслаждение, верно?»

Но это было практически все, чего я там добилась. Таунхаус не вызвал у меня никаких всплесков вдохновения. Я поднялась наверх, поблагодарила Кэролайн Мэтьюз и поехала домой.

Пока я ждала на тротуаре такси, у меня возникла новая идея. Я прошла дальше по улице, мимо дома, который когда-то принадлежал Броутонам, где я в последний раз виделась с Битси. Через год после ее исчезновения они подарили этот дом Организации Объединенных Наций, и с тех пор в нем проживал Генеральный секретарь ООН.

Перед домом стояла полицейская будка с затемненными окнами. Я свернула за угол, чтобы избавиться от этого невидимого наблюдения. И тут остановилась. Сквозь ветви японской бирючины мне был виден сад.

Этот вид перенес меня обратно в тот вечер, на ту вечеринку. Я вновь услышала призрачные аккорды «Канона» Пашельбеля, перекрывающие рокот идущей по реке баржи, звон хрусталя с шампанским и смех. И ощутила аромат лилий в налетавшем легком ветерке. Мягкий свет луны и освещенные им элегантно одетые гости. Я увидела Битси, стоявшую в тени под дубом и смотревшую на реку. Потом она обернулась и уставилась на меня своими зачаровывающими глазами. Тебе так повезло, что ты стала писательницей, Колин. Потом она обняла меня.

И тут вдруг все встало на свои места. Ответ все время был у меня перед глазами, только я его не видела.

Джефферс сердито нахмурился:

– Да? Ничего не понимаю!

– Тут, на мое счастье, подъехало такси. По дороге я позвонила своему зятю. Моя сестра Морин год назад проиграла свою битву с лейкемией, и бедняга Фрэнк пребывал в жуткой депрессии. Он почти ничего не ел и редко выходил из дому.

Я едва сдерживалась, но не хотела ничего открывать даже Фрэнку, пока сама не удостоверюсь, что моя теория верна. Я сказала ему, что мне нужно кое-что проверить в вещах Морин – это, дескать, необходимо мне для новой книги. И он махнул рукой, приглашая меня войти.

Фрэнк не захотел расставаться с вещами Морин. У них там все по-прежнему так же, как было при ней. И я тут же нашла то, что мне было нужно. Там оно и было, написанное черным по белому.

Джефферс почесал себя за ухом:

– Я все еще ничего не понимаю.

– Когда Битси обняла меня в тот вечер, она сунула записку в карман вечернего платья Морин. Там эта бумажка и лежала, пожелтевшая от времени. Никогда не забуду эти ее слова: «Я больше не могу выносить этот обман, эту ложь. Я не принадлежу этому миру, никогда не стану в нем своей. Всему теперь пришел конец. Я хорошо изучила течение реки – оно унесет меня туда, куда мне нужно. Пожалуйста, скажи Гарольду, что мне очень жаль. Скажи ему, что у меня нет другого выбора».

Л.С. громко перевел дыхание.

– Она покончила жизнь самоубийством? Ух ты! Я и предположить не мог, что так случится.

Джефферс выпучил глаза:

– Битси Грейнджер покончила с собой? Вы уверены?

– По крайней мере, мы в конце концов узнали, что тогда произошло, – Колин подняла свой бокал с вином. – За Битси Грейнджер! Она нашла единственный возможный способ покончить со своими страданиями. Пусть она покоится с миром!

Все собравшиеся хором торжественно повторили ее слова.

– За Битси Грейнджер!

Тут Джефферс вдруг вскочил с места:

– Извините! Мне нужно срочно выйти! Зов природы!

– Это не подлежит оглашению, Джефферс! Ты слышишь? – крикнул ему вслед Л.С.

Но репортер, отмахнувшись от него, поспешно бросился в сторону туалета. Л.С. с отвращением фыркнул:

– Гнусный червяк! Проныра! Сейчас выложит конец вашей истории в Интернет. Разошлет по всему свету и будет утверждать, что это его собственное сочинение! Я вот сейчас пойду и утоплю его проклятый телефон в унитазе!

Колин положила ладонь ему на руку:

– Всё в порядке, Л.С. Правда. Пускай себе.

– Но он же ленивый, гнусный и мерзкий слизняк! Никакого понятия об этике! Ему все равно, что и у кого красть и кому он при этом причиняет вред и боль.

– И в ответ получает то, чего заслуживает: пожизненное заключение наедине с самим собой.

* * *

На следующее утро Колин, кутаясь в пальто, чтобы защититься от утреннего холода, взяла такси и поехала на Саттон-плейс. И в последний раз прогулялась по району, где когда-то жила Битси, а потом направилась в очаровательную маленькую patisserie[76], которую обнаружила на Первой авеню. Там варили совершенно бесподобный капучино.

Она села на высокий стул перед маленьким столиком в задней части заведения и сделала заказ: любимый напиток Битси и круассан. И достала из сумочки смартфон.

Сенсационная публикация Рубина Джефферса заняла ведущее место в сегодняшнем выпуске «Эй-Лист». «Тайна исчезновения светской красавицы раскрыта!» – кричал заголовок. В публикации пересказывались все подробности, которые Колин рассчитывала там найти: детство Битси в Миртле, штат Миссисипи; предательство Рэя Эдлена и его последующее падение и гибель; переезд Гарольда в Коста-Рику и иск его детей в опротестование условий его завещания. И, что лучше всего, публикация включала в себя хорошо сделанную имитацию последней записки, которую якобы нашла Колин. Джефферс проглотил всю историю и выкатил ее на публику, ничего не проверив. Каким бы он ни был бессовестным, он мог бы сперва подумать. Ведь Колин пишет романы, выдумывает, не правда ли?

Но теперь пути назад уже нет. История Джефферса уже распространялась, ее перепостили все кому не лень, что было вполне предсказуемо, и, в конце концов она наберет такой вес и влияние, что вполне сойдет за правду.

Колин принесли ее заказ. Она проверила, не настало ли нужное время, расплатилась и вышла на улицу.

На углу стояла старуха в пальто из верблюжьей шерсти и с капюшоном, сгорбившись и сжавшись, борясь с холодом. Видимо, бездомная.

– Помогите мне, подайте… – бормотала она.

Колин подошла к ней.

– Вот, дорогая. Это тебе.

И протянула старухе капучино и круассан.

Та взяла чашку обеими руками и отпила глоток. Глаза, утонувшие в морщинах, еще больше сощурились от удовольствия, но Колин все же различила в них намек на цвет лунного камня.

– Благослови тебя Господь, подруга, – сказала старуха и отпила еще глоток. – Райское наслаждение, верно?

ДЖУДИТ КЕЛМАН – лауреат множества премий и автор семнадцати бестселлеров, трех документальных книг, десятков рассказов и сотен статей и эссе для крупнейших изданий. В 2008 году она запустила уникальную программу «Визибл Инк» (букв. «Видимые чернила») при Слоун-Кеттеринг Мемориал[77], которая дает возможность всем заинтересованным пациентам онкологических клиник пользоваться благами писательского труда и выражать свои мысли и чувства при содействии личного волонтера-помощника, обучающего их писательскому мастерству. Она живет в Нью-Йорке.

Перша Уокер

Диззи и Гиллеспи

Былая роскошь. Такими словами я всегда описываю мамину квартиру. По крайней мере, так я говорю тогда, когда ощущаю себя добродушным и щедрым человеком. А когда не ощущаю, то называю ее обветшавшим дерьмом. Но мама всегда любила свои апартаменты. Любила свои семь больших комнат, отходящие от этого похожего на тоннель коридора, как ветви от ствола дерева. Высокие потолки, дубовые полы и отдельное помещение для прислуги. Гостиная – это скорее зал или салон, он же и столовая – с окнами почти что от пола до потолка. Звучит здорово, не правда ли?

Дом, построенный в 1910 году, предназначался для богатых. Но это было тогда, а теперь это просто старый дом, даже более чем старый. Он навевает грусть и вызывает разочарование. Он пахнет плесенью и пылью, старым засохшим асбестом и дохлыми насекомыми-паразитами. Высокие потолки покрыты потеками, оставленными грязной водой, высокие стены все вспучены и перекошены, а полы покрыты предательскими трещинами.

Мама не то чтобы не видела всего этого. Просто ей было все равно. Квартира почти сорок лет служила ей домом. Она росла в период Великой депрессии, в бедности, в грязи и в голоде, в разваливающемся фермерском доме. Решительно настроенная убраться подальше оттуда и прорваться, она покинула Вирджинию, когда ей исполнилось пятнадцать, и села на автобус компании «Грейхаунд», идущий в Нью-Йорк. Это было в 1932 году, когда вся страна еще боролась за выживание, и шансы прорваться у цветной девушки с образованием в размере девяти классов практически равнялись нулю. Она нашла работу на Лонг-Айленде в качестве няньки в домах белых людей при деньгах. Не часто, но иногда она все же вспоминала их великолепные дома. И я иной раз задавалась вопросом: не напоминает ли ей эта квартира и все ее выцветшее величие те дома, в которых она когда-то работала? Может быть, на ее взгляд, потемневшие полы все еще сияют блеском, а просевшие стены по-прежнему стоят прямо, как штыки?

Маме девяносто лет. Она прожила в Гарлеме лет семьдесят с лишним и все еще гордится, что живет там, в этой легендарной Мекке чернокожих американцев. В нынешние времена множество бывших обитателей Гарлема перебираются обратно на Юг, где жизнь течет медленнее, а деньги стоят дороже. Но маме этого можно не говорить – она по-прежнему считает, что Гарлем – это единственное место, где можно жить.

Особенно она горда тем, что живет в Хэмилтон-Хайтс. Это исторический район с рядами величественных на вид и полных достоинства таунхаусов и каменных террас. Он служил жилищем разнообразному в этническом отношении сообществу актеров, художников, архитекторов, профессоров и иных интеллектуалов и представителей богемы. Несомненно, некоторые его кварталы выглядят просто прелестно.

– Это один из самых красивых районов города Нью-Йорка, – любила повторять мама.

И тогда я ей отвечала:

– Я не район критикую. Дело в самом доме.

И это, конечно, являлось самой наглой ложью. Потому что я совершенно точно была недовольна и тем, и другим.

Облагораживание и перестройка, что охватили Центральный и Восточный Гарлем, оставили Западный Гарлем в стороне. По крайней мере, нашу маленькую его часть. Это участок между 135-й и 145-й стрит и между Бродвеем и Амстердам-авеню. Он выглядит совсем грустно. Дешевые домовладения, жалкие, захудалые квартиры. На Бродвее еще осталась парочка приличных ресторанов, но и они, видимо, скоро закроются. Атмосфера свободно действующего рынка наркоты под открытым небом, несомненно, несколько подрассеялась, но иной раз возникает такое ощущение, что наркодилеры просто ушли в подполье.

Но, помимо этого, рядом существует и другой Хэмилтон-Хайтс. Вот там царит сплошное великолепие. Конвент-авеню, Хэмилтон-Террас, Шугар-Хилл – эти просто поражают воображение, впрочем, они всегда поражали воображение. Вплоть до самого последнего времени они оставались в числе самых тщательно хранимых секретов Гарлема. Даже при наличии такого всем хорошо известного заведения, как Сити-колледж на Конвент-авеню, Хэмилтон-Террас, к примеру, всегда избегала всеобщего внимания. Это был всеми забытый анклав. Город сам по себе. Даже воздух там другой.

Там. Вот так я это себе представляла. Это было там. А вот это было здесь, где народ держался из самых последних сил.

– Ну, если тебе здесь не нравится, уезжай, – говаривала мама.

А я в ответ только вздыхала. Потому что мы обе знали, что никуда я не уеду. Не имея приличной работы и без нее самой. Моей мечтой было заработать достаточно для того, чтобы нам обеим выбраться оттуда, но мама и слышать об этом не желала.

– Это мой дом, – говорила она. – Когда я умру, он будет твоим, и ты сможешь делать с ним, что тебе, черт побери, захочется. Но пока что он мой. И уеду я отсюда только на тот свет.

– Не говори так!

– А почему бы и нет? Когда-нибудь ведь это все равно случится, – отвечала мама, а затем добавляла с печальной усмешкой: – Это же должно когда-то случиться.

У нее было слабое сердце, слабое, но решительное. Это явствовало из ее электрокардиограммы – как оно почти останавливалось, словно заколебавшись, потом начинало трепетать и качать кровь, снова почти останавливалось, потом вновь начинало трепетать и качать кровь. Это поражало ее врачей и беспокоило меня. Но маму это лишь слегка озадачивало, приводило в некоторое недоумение. Иногда я слышала, как она плачет в своей комнате. Почему ей приходится продолжать жить, когда так много ее друзей и подруг уже ушли? Почему?

Дело было вовсе не в том, что она осталась в одиночестве. А в том, что она не могла заниматься тем, чем ей нравилось заниматься. Больше такой возможности у нее не было. Она не могла принимать гостей, развлекать их, давать обеды. Ее знаменитые пироги из сладкого картофеля были хорошо известны всем. Все обитатели нашего дома имели возможность время от времени получить кусок такого пирога, обычно по приезде или по возвращении или в качестве поздравления с праздником. Или просто чтобы им было хорошо. Она любила готовить и ходить вниз, к подножию холма – в бакалейную лавку. Но в последнее время мама стала слишком слаба, чтобы возиться на кухне или ходить по магазинам. И завела привычку сидеть в своей комнате. Часами. В темноте.

Я во всем винила этот проклятый дом. Он ее просто убивал.

Дело было не только в грязи, вони или тараканах. Дело было даже не в потолке в ванной комнате, который непременно обрушивался каждые полгода, осыпая тебя обломками покрытых слизью кирпичей, гнилого дерева и осколков штукатурки.

Дело было в мышах.

О, какие у нас были мыши!

Они были повсюду. Можно было в любой момент слышать, как они скребутся и бегают сквозь прогнившие стены, видеть, как проносятся по полу. Наша гостиная служила им главным шоссе. Как-то вечером, когда я валялась на диване, отдыхая после работы, я поставила на пол стакан с водой. И в следующий момент какая-то мышь встала на задние лапки и отпила из него! Однажды мама оставила на верхней панели плиты горячий пирог из сладкого картофеля, чтобы тот остыл. Потом повернулась к раковине, чтобы вымыть ложку, и повернулась обратно как раз вовремя, чтобы успеть заметить, как мышь кратчайшим путем направляется прямо к ее пирогу! Ух, как она спешила! Но, конечно, сразу же затормозила, как только увидела, что мама на нее смотрит. Мама уставилась прямо в эти ее бусинки-глазки, а та уставилась на нее. И кто из них был готов сделать следующий шаг?

Мама была быстра, но мышь оказалась быстрее. Мама хотела прибить мышь ложкой, но та мотнула хвостиком и была такова. Нырнула прямо в глубь кухонной плиты. «Прямо внутрь горячей еще плиты, как будто это ее родной дом! Интересно, кто еще там прячется?»

Эту историю она рассказала мне за ужином. Тот пирог отправился прямиком в мусорное ведро, а ужинать в тот вечер пришлось консервами.

Я жутко расстроилась и заявила ей:

– Если ты не хочешь переезжать, тогда по крайней мере попробуй избавиться от мышей.

Она знала, к чему я клоню.

– Никаких кошек я заводить не собираюсь. Ненавижу кошек! В этом доме их не будет никогда!

– Но…

– Это мой дом! – напомнила она. – Мой! Слышишь? И я уже сказала: никаких кошек!

И все осталось как было.

Пока в дом не въехал Мартин Милфорд. Конечно, тогда мы ничего не знали ни про какого Мартина Милфорда. Все, что нам было известно, так это то, что стены нашей квартиры внезапно начали вибрировать, и сквозь них к нам хлынул настоящий поток мышей. Дом начал сотрясаться от визга циркулярной пилы. Невозможно было понять, сверху он исходит или снизу. Сперва я пыталась не обращать внимания на этот шум, но потом он стал настолько невыносим, что мне пришлось идти выяснять, что это такое. Я поднялась наверх, в квартиру, расположенную над нашей. Там ничего необычного не происходило, так что я спустилась вниз, на первый этаж.

Дверь в квартиру под нами была открыта, и мне было видно, что внутри некто производит весьма значительные переделки.

Этот некто, как оказалось, и был Милфорд. Высокий и гибкий, с водянисто-голубыми глазами, редеющими светлыми волосами и короткой чахлой бороденкой. Он напоминал постаревшего хиппи. На нем была выцветшая белая майка с короткими рукавами и пропыленные джинсы, и он пытался с помощью электрической циркулярки спилить стену. Он увидел меня и прекратил работу и снял с лица маску, защищавшую его от пыли. Как только он понял, что я его соседка, он улыбнулся и пожал мне руку. Я-то была готова поскандалить, но он обезоружил меня своей доброжелательностью и всем прочим. И тут же начал рассказывать о себе.

Он фотограф, заявил он, фрилансер. И переехал сюда «снизу», из района южнее Девяносто Шестой стрит.

«Ох, значит, он один из этих!» – решила я. Из тех, кто раньше и не думал, что Гарлем достаточно подходящее для него место, пока не потерял работу или не лишился доходов, и это заставило его переменить свое мнение.

– Послушайте, – сказала я, указывая на циркулярку, – ваша…

– Я так рад, что наткнулся на этот дом! Очень долго искал что-нибудь подходящее, очень долго.

– Понимаю, однако…

– Некоторое время даже жил на улице. А когда наткнулся на это, сперва даже не поверил. Все время не везло, понимаете?

Еще бы я не понимала! Сама-то я едва сводила концы с концами, меняя одну работу на другую; я просто старалась выжить. Это было в самый разгар так называемой Великой рецессии, и зарабатывала я так мало, что хватало лишь для покрытия самых необходимых расходов.

– Послушайте, – снова попыталась я встрять.

– Продал даже свой «харлей», чтоб заплатить аванс. – Он покачал головой. – Вот уж никогда не предполагал, что придется его продать. Но все складывалось так скверно, что я…

– Понятно-понятно, – сказала я, уже переставая злиться. – Но послушайте, я хотела просто…

– Хозяин сказал, что сделает мне хорошую скидку, если я куплю эту квартиру. Здесь, правда, очень многое надо переделать, больше, чем я думал вначале, но мне нравится такая работа. Из гостиной можно сделать отличную фотостудию!

Я бросила взгляд вдоль коридора. Двери во все комнаты были распахнуты. Все помещения заливал солнечный свет. А он уже успел сменить паркет в коридоре. И новые паркетины сияли в послеполуденном свете. Приходилось признать, что он здорово потрудился, проделал такую работу, какую я очень хотела бы проделать в нашей квартире. Я внимательно посмотрела на него. На вид – вполне приличный человек, а я хорошо знала, что это такое – мечтать и осуществлять свои мечты.

– И вы намерены все тут переделать?

– Да нет, я почти закончил. Думаю, через недельку все завершу. А что?

Я лишь махнула рукой в ответ.

– Ладно. Ничего.

* * *

Ремонт и перестройка длились не неделю и не две, а все четыре. Целый месяц, черт бы его побрал!

Я пару раз пыталась с ним поговорить, и с каждым разом он становился для меня все более и более несимпатичным.

– Я от этого шума просто с ума схожу, – жаловалась я. – Пыль летит прямо облаками, проникает через ваш потолок и мой пол. И мыши! Шум сводит с ума не только нас, но и их! Они теперь повсюду торчат.

– Но я же не виноват, что у вас тут мыши!

– Я говорю…

– Я помню, что вы говорили. Но вы не можете указывать мне, что я могу или не могу делать в своей квартире. И я вовсе не намерен из-за вас прекращать свои работы.

Я еще раньше решила постараться сохранять хладнокровие, так что прикусила язык и не высказала ему то, что в действительности собиралась высказать. Продолжала оставаться вежливой.

– Послушайте, я не хочу ругаться и ссориться. Просто скажите, сколько еще это продлится?

– Столько, сколько потребуется, – ответил он и захлопнул дверь перед моим носом.

* * *

Я знала, что у него нет разрешения на все эти переделки, и даже не раз подумывала о том, чтобы сообщить кому следует о его нарушениях. Городская жилищная инспекция быстренько остановила бы все эти его работы. Если б работы вел сам хозяин, я бы не пожалела дайма[78], чтоб позвонить куда надо. Но в отношении соседа-квартировладельца этого делать нельзя. Во всяком случае, не в Гарлеме. Здесь соседи должны держаться вместе.

Так что нам с мамой пришлось проглотить раздражение и досаду по поводу постоянного шума – и по поводу мышей тоже. Ясное дело, перестройка, затеянная Милфордом, вынуждала мышей в буквальном смысле лезть на стену. Их численность удвоилась. У них рождались все новые детишки. Было хорошо слышно, как они пищат. Я пошла по магазинам и накупила крысиного яду, но мама не велела его раскладывать. Мыши нажрутся яду, заберутся в какую-нибудь щель и там сдохнут. И их маленькие трупики начнут гнить и разлагаться, и вся квартира этим провоняет.

С ума можно сойти!

О мышеловках мы даже и не вспоминали. Мы уже пробовали ими пользоваться. Но мышей это либо не привлекало, либо – и это было хуже всего – они в них попадали, но эти штуки не убивали их насмерть. Можно было зайти посреди ночи в кухню и обнаружить одну такую прямо посреди комнаты, очень даже живую и еще дергающуюся. А это означало, что убивать ее придется мне самой. Это было занятие не для мамы, но и, несомненно, не для меня.

Ну вот я и начала снова продвигать идею насчет кошек, но мама оборонялась все так же стойко. Нет, нет и нет!

Но это продолжалось только до того дня, когда она обнаружила мышь у себя в спальне – та играла у нее на постели, в простынях. И внезапно ей захотелось завести не одну кошку, а целых две!

На следующий день я заполучила их, взяла подкидышей из приюта для бездомных животных. Диззи и Гиллеспи[79], так мы их назвали. Умнейшие маленькие создания! И быстрые. И голодные. Через несколько дней мыши исчезли, как не бывало. По мне, отличный результат!

И по мнению мамы – тоже.

Но не по мнению Милфорда.

Вскоре мы услышали стук в дверь. Милфорд выглядел совершенно вымотанным.

– Что стряслось? – осведомилась я.

– У меня мыши, – заявил он. – Не несколько, а целые орды. Они забираются в стенной шкаф в спальне, в шкафы и полки на кухне. Намедни обнаружил одну дохлую в ванне. А вчера я готовился сделать фотопортрет, понимаете, в гостиной, и мышь пробежала прямо перед моей клиенткой! Та тут же удрала и теперь отказывается мне заплатить.

– Мне очень жаль это слышать, но…

– Ну вот, я и подумал, что вы тут что-то такое сделали… – Он опустил взгляд, и его глаза расширились. Я тоже посмотрела вниз и увидела Диззи и Гиллеспи – они стояли, как часовые, у моих ног и пялились вверх, на него.

– Кошки! – воскликнул Милфорд.

– Несомненно.

– Вам придется от них избавиться.

– Простите?

– Я говорю, вам придется избавиться от этих… зверьков!

Вот это наглость! Я ушам своим не верила.

– Да никогда в жизни! Это кошки моей матери, и они будут тут жить.

А они действительно стали ее кошками! А ведь это я так долго настаивала на том, чтобы их завести, но они привязались именно к ней. И она привязалась к ним. Это маме пришла в голову мысль назвать их Диззи и Гиллеспи – по имени знаменитого джазового музыканта 40-х годов. Это при маме эти две кошки устраивались на ночь, свернувшись калачиком. Это ее они любили, и было понятно, что она тоже их любит. Она стала лучше себя чувствовать и теперь находила в себе силы, чтобы дойти по коридору до кухни. Долго стоять у кухонного стола или у плиты и готовить мама уже не могла, но могла кормить своих кошек, все время причитая о том, что «этих зверей надо как следует кормить». А потом переходила в гостиную и усаживалась там вместе со мною и наблюдала, как они играют и шалят. Она говорила, что раньше боялась кошек, но теперь больше не боится.

– Они – нечто особенное! – говорила мама. – Такие красивые, такие умненькие! Слушай, они же понимают все, что я им говорю!

До этого мы перепробовали все лекарства, чтобы понизить у мамы кровяное давление; все они либо вообще не помогали, либо давали всякие побочные эффекты. А Диззи и Гиллеспи за одну неделю снизили его до нормального! В промежутках между своими играми и шалостями, от которых она без удержу смеялась, они лежали у нее на коленях и мурлыкали, успокаивая ей нервы, и она теперь чувствовала себя в полной безопасности, поскольку спала в постели, куда больше не лезли мыши. Словом, кошки приносили маме столько радости и так укрепляли ее здоровье, что я и вообразить себе не могла.

Стало быть, нет! Мы вовсе не намерены от них избавляться!

– А почему бы вам самому не завести кошку?

– Черт возьми, никогда!

И он заявил, что пожалуется на нас хозяину.

– Жалуйтесь, – ответил я. – Ему на это наплевать. Он на этом экономит – ему не нужно платить крысоловам-дератизаторам.

После чего я захлопнула дверь и почесала Диззи и Гиллеспи за ушком.

Мама пожелала узнать, о чем мы говорили.

– Мне казалось, ты говорила, что он приличный человек, – сказала она, когда я ей все рассказала.

Я пожала плечами.

– Тогда он мне показался приличным.

Она вздохнула.

– Если он такой же, как все остальные, кто нынче перебирается в Гарлем, тогда, конечно… – И она замолчала.

– Тогда что? Ты ведь не хочешь сказать, что собралась наконец переехать, не так ли?

– Нет, не хочу, – ответила она. – Это я о них говорю. Это им неплохо бы отсюда переехать.

* * *

Через два дня Милфорд снова постучался в нашу дверь. Открыла ему мама.

Я наблюдала за этим с другого конца коридора. Он поклонился и вручил ей букет цветов.

– Извините, – сказал он. – Не знаю, что это на меня нашло. Мне не следовало говорить то, что я сказал.

Мама приняла его извинения и цветы. Когда он ушел, она повернулась ко мне и сказала:

– Ну-ну. Кажется, он не такой уж плохой человек.

– Да ладно тебе, мама. Ты же сама знаешь, что произошло, равно как и я.

– Хозяин поделился с ним некоторыми своими соображениями?

– Конечно, поделился.

Следующие несколько дней прошли спокойно. Я выбросила из головы все мысли о Милфорде и вернулась к своим тревогам и заботам насчет работы. Мое беспокойство насчет мамы на некоторое время улеглось. Ее здоровье и впрямь стабилизировалось. Депрессия исчезла. Она все время говорила о Диззи и Гиллеспи, о том, какие они замечательные, милые, умные и вообще, наверное, самые лучшие кошки в мире.

А потом я однажды вернулась домой после очередного бесполезного собеседования с возможным работодателем и обнаружил маму в гостиной. Она сидела с Диззи на руках. И я тут же поняла, что что-то не так. Диззи была совершенно неподвижна, а Гиллеспи сидела у ног мамы и жалобно мяукала.

– Мама? – спросила я, кладя ей руку на плечо.

– Она ушла, – сказала мама.

У Диззи была открыта пасть, тельце скрючено. Видимо, умирала она в мучениях.

– Что случилось?

– Не знаю, – мама посмотрела на меня, и в глазах у нее было такое горе, что у меня сердце сжалось. – Только что была совсем здоровая и всем довольная, играла и прыгала вовсю. А потом у нее вдруг начался какой-то припадок. Потом ее начало рвать, и прежде чем я успела что-то сделать, она… вот как сейчас.

Диззи была такая маленькая, что поместилась в коробку из-под обуви.

– Только не выбрасывай ее в мусорный бак, – сказала мама.

– Не буду. Завтра отвезу ее к ветеринару.

– Поедем вместе.

– О’кей.

Но на следующий день, когда я вернулась домой, чтобы забрать маму, она была не в состоянии куда-либо ехать. Она сидела в своей спальне и на этот раз держала в руках Гиллеспи.

Смерть Диззи мама переживала очень тяжело, но гибель Гиллеспи совсем ее доконала. У нее просто было разбито сердце.

Я никак не могла это понять. Две здоровые кошки просто так не умирают. Я спросила у мамы, не хочет ли она, чтобы ветеринар произвел вскрытие, но она сказала – нет.

– Оставь все, как есть.

Я сказала, что так и сделаю, но поступила наоборот. И спросила у врачихи ветеринарной клиники, что произошло.

Она ответила одним словом:

– Стрихнин.

Другими словами, крысиный яд.

Я была поражена. Оказывается, это я во всем виновата! Я все рассказала маме.

– Должно быть, они как-то добрались до этого яда, что я тогда купила… Прости меня. Я-то думала, что хорошо его спрятала. Но надо полагать, недостаточно хорошо.

Я думала, что услышу от нее бранные слова, но мама ничего не сказала. Она просто сидела, вся поглощенная своим горем. Через пару дней мама вернулась к своей привычке сидеть в темноте.

– Два раза такое со мною случилось, – сказала она. – Не хочу, чтобы это случилось снова.

Она не объяснила, что именно имела в виду. Только велела мне убрать все, что имело отношение к кошкам.

– Не думаю, что это хорошая идея, – заметила я. – Даже если Диззи и Гиллеспи умерли, их запах может держать мышей подальше от нашей квартиры, по крайней мере, хотя бы некоторое время.

Но она уже приняла решение.

– Убери все это. Все. А потом вычисти и вымой все квартиру.

Так я и сделала.

Через несколько дней мыши вернулись. Мама еще больше погрузилась в депрессию, и у нее резко поднялось давление.

Доктор забил тревогу.

– Если мы ничего не предпримем… – Он замолчал, но все было и так понятно. – И это может произойти скоро, очень скоро.

Я попробовала уговорить маму взять еще пару кошек, но та не желала об этом слышать.

– Нет, – ответила она и покачала головой. – Больше этого не будет никогда.

Я не знала, что делать, так что обняла ее и прижала к себе.

– Все наладится, все будет о’кей, мама. Все будет о’кей.

Мы несколько секунд просто сидели в ее комнате, прижавшись друг к другу. Потом она что-то тихо сказала.

– Что? – переспросила я.

– Это я виновата, – хриплым шепотом ответила мама. – Я виновата, что они умерли.

– Как это?..

– Это я сделала.

Я замотала головой:

– Не понимаю!

Она не ответила.

Потом до меня дошло. Я в шоке даже рот ладонью прикрыла. Она их убила! Она убила Диззи и Гиллеспи. Я была не в силах этому поверить. Но потом, заглянув ей в глаза, я увидела в них не горе, но виноватое выражение.

– Ты?.. Это ты сделала? Но зачем? Мне казалось, что ты их любишь… Я…

– Сама не знаю, – она покачала головой. – Не знаю, зачем я так сделала… я просто… – Она умоляюще посмотрела на меня. – Я, наверное, просто хотела быть хорошей соседкой…

– Что это должно означать?

Но она ничего не ответила, не могла. Ушла в себя, в свой собственный мир.

– Мама?

Она отвернулась от меня, ломая руки.

– Я… я понимаю, что назад их не вернешь, – сказала она наконец. – Но я все исправлю. Все-все исправлю.

Так она и повторяла эти слова. И ничего мне больше не говорила, только повторяла эти слова.

Мне было больно, и я злилась. И не знала, что теперь предпринять. И как она только могла такое сделать?! Убить двух беззащитных зверьков?! Кошек, которых она любила?! И как она только додумалась до этого, как решилась на такое?! Я уже не могла находиться рядом с нею. Мне нужно было убраться куда-нибудь подальше. Я схватила пальто и сумку, рванула по коридору к двери и выскочила на улицу.

Я бродила несколько часов, думая, что мне теперь делать, как жить дальше. В тот вечер я домой не вернулась. Переночевала у знакомых и все старалась понять и как-то унять свою злость. Как мне хотелось сбежать из этого дома! Но это было невозможно, я оказалась в настоящей ловушке. Я не могла себе позволить снять еще одну квартиру, а она не могла жить одна. Мы были обречены существовать в этой квартире вместе – в этом гнусном запахе, среди плесени и мышей.

Я все хорошенько обдумала. Вот она я – взрослая женщина, и все, о чем я могу думать, это о том, как бы сбежать из дому! С ума, что ли, сошла? Всю ночь я об этом думала. К утру, совершенно измученная, я приняла решение.

Что бы там ни было, она – моя мать, и я ее люблю. И пока она остается жить в этом доме, я останусь с нею.

* * *

Поднимаясь по улице в гору от станции подземки, я увидела полицейские машины, вэн «Скорой помощи» и толпу, собравшуюся возле нашего дома. Это с мамой что-то случилось! Я знала, что это с моей мамой случилось несчастье! Она упала, или еще какой-то несчастный случай произошел! А меня рядом не было, и я ничем не могла ей помочь!

Последние несколько ярдов до дома я пробежала бегом и протолкалась к входу. В вестибюле стояла толпа соседей, а копы просили всех их разойтись.

– Пропустите меня! – кричала я. – Я ее дочь! Ее дочь!

Коп странным взглядом посмотрел на меня и спросил, в какой квартире я живу.

– В двадцать четвертой.

– Ну, это не там. – Он ткнул большим пальцем себе за плечо, и только тогда я заметила то, что должна была заметить с самого начала, если б не впала в такую панику.

Дверь квартиры Милфорда была распахнута настежь. Оттуда вышел фельдшер, стягивая на ходу с рук резиновые перчатки. Он что-то сказал одному из копов. Я не умею читать по губам, да это было и не нужно. Все сообщило мне выражение его лица.

– Что случилось? – спросила я у копа.

– Вы его знаете?

– Вроде того. Я хочу сказать – да, знаю. Он мой сосед. – Я оглянулась назад, на распахнутую дверь. Оттуда как раз выносили тело Милфорда, на носилках, засунутое в пластиковый мешок.

Я не верила своим глазам. Милфорд умер?!

– Что случилось? – снова спросила я.

– Мы пока не знаем. Вот что, давайте-ка я запишу, как вас зовут и номер вашей квартиры – на тот случай, если нам понадобится расспросить соседей.

– Конечно, – ответила я и дала ему все сведения. – А теперь мне, правда, нужно подняться к себе. У меня там мама, одна. Она старенькая, ей требуется помощь… И я…

– О’кей. Валяйте. Только идите прямо к себе.

– Хорошо.

* * *

Потом я вспомнила, что сразу, как только вошла, ощутила в нашей квартире какую-то странную пустоту, ужасную, предательскую неподвижность. Но в тот момент все, о чем я могла думать, было стремление немедленно поделиться новостью о смерти Милфорда.

– Мама! Эй, мама!

Ответа не было. Я заглянула в ее спальню, которая располагалась рядом с входной дверью, не увидела ее там и понеслась по коридору, продолжая ее звать. Дверь в ванную была открыта. Но ее и там не было. И в кухне тоже.

Она сидела в гостиной, вот где, сидела в своем кресле-качалке. Глаза у нее были закрыты, словно она заснула, а к груди она слабыми руками прижимала фотографию.

– Мама?

Ответа не последовало.

– Мама?!

* * *

В тот вечер, как только ее увезли, я просто упала на диван, не в силах даже думать. Не в силах заплакать. Все, о чем я могла думать, это о том, что она умерла в одиночестве. Несмотря на все мои усилия, все мои обещания оставаться с нею, в конце концов я все же бросила ее умирать в одиночестве. И еще я все время видела ее перед своими глазами, как она прижимает к груди эту фотографию, снимок ее самой в этом кресле-качалке, улыбающейся и держащей в руках двух толстеньких кошек, Диззи и Гиллеспи, под каждой рукой. Я много раз ее фотографировала, и кошек тоже снимала, но никогда – всех их вместе.

В конце концов я как-то сумела дотащиться до постели. Легла и закрыла глаза, но заснуть не смогла. Через час встала и направилась в комнату мамы.

Дверь была закрыта. Я постояла, набрала полную грудь воздуху, потом повернула ручку и вошла внутрь. Не знаю, что я там ожидала увидеть или что боялась увидеть, но там ничего не оказалось. Я не сломалась и не свалилась. Не уронила ни слезинки. Для этого я была слишком на взводе и, вероятно, слишком боялась дать себе волю.

Все таблетки мамы лежали у нее на туалетном столике; пузырьки выстроились в ряд, как игрушечные солдатики. Все, кроме седативов. Я проверила все пузырьки, потом снова проверила. Куда они подевались? Они же должны быть здесь! Я только намедни купила их по рецепту. Все остальное было на месте, не было только снотворного…

И тогда я все поняла. Поняла, куда подевались эти таблетки.

У мамы не просто отказало сердце. Она сама решила, что устала жить… и, помня о том, что сама запланировала, прежде отправила туда Диззи и Гиллеспи, вперед себя. Это я виновата, – сказала она мне. – Это я виновата, что они умерли. Это звучало совершенно безумно, но эти слова каким-то безумным образом имели смысл.

Вот тогда у меня хлынули слезы, когда я все поняла до конца. Как же я ее отпустила, как же я не сумела ей помочь, оказалась не в состоянии помочь ей восстановить надежды, вытащить ее из этой трясины депрессии… Да, я жутко ее подвела, потерпела полную неудачу.

* * *

В свидетельстве о смерти, выданном соответствующими властями, была просто указана «сердечная недостаточность». Снотворное там не упоминалось. Может, они просто поленились проверять. Может, просто поглядели на очень старую женщину и решили, что она умерла от естественных причин.

Похороны были простые, такие, какие и хотела мама, как она сама говорила. Несмотря на то что она полагала, будто осталась совсем одна, у нее все же сохранилось несколько друзей среди соседей. Они пришли на похороны, многие такие же хилые и слабые, как она. Все они были страшно добры и желали помочь и поддержать, и я была им благодарна за память и любовь к маме, которую они выказали.

В тот вечер один из этих друзей зашел ко мне. Это был мистер Эдгар Риз. Он жил двумя этажами выше, и хотя ему было за восемьдесят, он частенько выходил на улицу и вообще регулярно болтался в окрестностях. Я подозревала, что он когда-то был неравнодушен к маме.

– Я просто хотел вернуть вот это, – сказал мистер Риз и протянул мне мамино блюдо из-под пирога.

– Ох, спасибо, но когда она успела…

– Позавчера. Она попросила меня сходить в магазин. Я сказал, что схожу, если она испечет мне пирог.

– Правда?

– Вы хотите сказать, что не знали? Вам она пирог не пекла? А ведь я купил довольно всего, хватило бы и на два…

Я медленно покачала головой. Тот факт, что мама нашла в себе силы добраться до кухни и испечь два пирога, удивил меня не меньше, чем то, что она попросила мистера Риза купить необходимые для этого ингредиенты, а не попросила об этом меня.

Я поблагодарила его и уже закрывала дверь, когда он меня остановил.

– Еще одна вещь. Тут ко мне копы заходили… И задавали странные вопросы.

– О чем?

Мистер Риз пожал плечами.

– Это, наверное, пустяки, вам не о чем беспокоиться. Но они могут и к вам зайти.

Я подумала, что это как-то странно, что он так туманно выражается, но не стала на него давить. Мистер Риз повернулся, собираясь уйти, потом остановился и снова обернулся ко мне.

– Да, чуть не забыл вот это, – он сунул руку в карман пиджака и достал маленький пузырек. Это были пропавшие мамины снотворные таблетки. – Ваша мама дала мне это позавчера. Я случайно обмолвился, что плохо сплю, и она их мне дала. Я сказал, что мне столько не нужно, но она настояла на своем.

Я забрала у него пузырек, ничего не понимая, и закрыла за ним дверь. Мамино снотворное. Значит, это было не самоубийство. Она действительно умерла от сердечной недостаточности. Я пошла было по коридору, но тут обнаружила, что стою перед дверью в мамину комнату. Я думала о Диззи и Гиллеспи, о том, как она их любила.

Потом мне в голову пришла мысль о той фотографии.

Я похоронила ее вместе с мамой. Жаль, что я так сделала. Отчасти потому, что мне и самой неплохо было бы ее иметь – как напоминание о слишком коротком счастливом периоде нашей жизни.

И отчасти потому, что мне было интересно, кто же сделал этот снимок. Я-то знала, что это не я снимала. И попыталась вспомнить это фото, представить его себе.

И поняла, как удивилась, когда его обнаружила. Удивилась, потому что не знала, что у нее имеется такое фото. Потому что я даже не знала, что такое фото вообще существует. И потому… ну, этот снимок был сделан «Полароидом».

Кто это нынче еще пользуется «Полароидом»?!

Тут снова зазвонил дверной звонок.

Я подумала, что это мистер Эдгар или кто-нибудь еще из маминых соседей. Но вместо этого на пороге стояли двое детективов. Они предъявили мне свои значки и представились как Джейкоби и Рейнер.

– Да?

Они спросили меня про Милфорда, о том, какие у меня с ним были отношения.

– Да никаких. Мы были едва знакомы.

– Вы с ним не очень ладили, верно? – Это спросил Джейкоби. Его взгляд скользнул мимо меня в коридор, потом вернулся ко мне.

– А в чем дело?

– Где ваши кошки? – спросил Рейнер.

– Мои кошки? – Я переводила взгляд с одного на другого. – Они обе умерли. А что такое?

– Вы любите готовить? Печь пироги?

Это снова был Джейкоби. Он сделал движение, чтобы обойти меня и пройти в коридор. Я преградила ему дорогу.

– Ну, не то чтобы очень.

Он снова уставился на меня, и я встала поудобнее, отказываясь его пропустить. Ему это явно не понравилось. Он кивнул Рейнеру, словно давая понять, что оправдываются какие-то их подозрения.

– Отчего умерли ваши кошки? – спросил Рейнер.

Я не ответила.

– Мы слышали, что вы подозревали отравление, – продолжал он.

– И что вы полагали, будто это сделал Милфорд, – добавил Джейкоби.

Вообще-то, такая мысль мне в голову не приходила. Может, могла бы прийти, если б я тогда сразу же не решила, что сама случайно это сделала, или если б мама не сказала, что сделала это сама, по собственному умыслу.

– Вы зачем, собственно, пришли? Не расследуете же вы смерть двух кошек?

– Ну, это зависит… – сказал Джейкоби.

– От чего?

– От того, не было ли это мотивом для убийства, – ответил Рейнер.

– Убийства?

– Как выяснилось, Милфорд умер от отравления стрихнином.

– Да неужели? – переспросила я, стараясь говорить спокойным голосом.

– Да, точно, – Джейкоби смотрел на меня изучающим взглядом. – Как выяснилось, яд был в пироге из сладкого картофеля.

– И вы полагаете, что это я его испекла?

– А это вы его испекли? – спросил Джейкоби.

– Нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– А как насчет вашей матери?

– А что насчет моей матери?

– Как мы слышали, она пекла знатные пироги из сладкой картошки.

– Тогда вы, должно быть, слышали и то, что она умерла.

Это сразу же выбило у них почву из-под ног. Но не слишком сильно.

– Когда…

– В тот же день, когда умер Милфорд. Пока фельдшеры возились с ним внизу, пытаясь его оживить, моя мама была здесь, наверху, и умирала.

– А почему вы не позвали их на помощь? – спросил Рейнер.

– Меня здесь не было. Я была в городе. А когда вернулась, внизу как раз царила эта неразбериха, прямо как в цирке… ну, в связи с ним. И ваши копы не пропускали меня внутрь. А когда я наконец поднялась наверх, она уже умерла.

На это им сказать было нечего. Они спросили, нельзя ли им осмотреть нашу квартиру, но я ответила «нет». Детективы предупредили меня, что еще вернутся. Мне было все равно. Мне они смерть Милфорда пришить не могут, и они прекрасно это понимали.

* * *

Я снова пошла в мамину комнату. Мне вспомнилась еще одна подробность. Еще одна причина, почему меня так беспокоила эта фотография: из-за штампа с датой в правом нижнем ее углу.

Это был тот день, когда умерла Диззи.

Кто это нынче еще пользуется «Полароидом»?!

Фотографы! Вот кто! Они пользуются этой камерой, чтобы делать пробные снимки.

Милфорд. Должно быть, он был в нашей квартире.

Это я виновата, – сказала тогда мама. – Это я виновата, что они умерли.

У меня все внутри сжималось от боли. И как я только могла в это поверить?! Она не убивала этих бедных кошек, она всего лишь впустила этого мерзавца к нам в квартиру! Она хотела быть хорошей, доброй соседкой, вот и дала Милфорду еще один шанс, и он воспользовался им, чтоб отравить Диззи и Гиллеспи.

Убив их, он убил и ее. Потеряв этих кошек, она переступила грань. Конечно, врач сказал, что это у нее сердце отказало, от этого она умерла, но он вполне мог написать, что причиной ее смерти было «разбитое сердце».

Я понимаю, что назад их не вернешь, – сказала она тогда. – Но я все исправлю.

Она была бы сейчас еще жива, если б Милфорд не убил этих кошек, да и сам он тоже был бы жив.

* * *

Два месяца спустя я нашла хорошую работу, а еще через четыре месяца накопила достаточно денег, чтобы съехать оттуда. Наш район между тем менялся. Колумбийский университет строил себе неподалеку новый кампус, и все только и говорили, как теперь поднимется квартплата. Все мои друзья говорили, как мне повезло, что мне осталась мамина квартира и что с нею не следует расставаться. Что хозяин должен все там привести в порядок или выкупить ее у меня. Но я больше не могла там жить. Этого мне было не выдержать.

Мне потребовалось два дня, чтобы вычистить квартиру, освободить ее от скопившихся за сорок лет бумаг. Занимаясь этим делом, я нашла старую фотографию, которая, судя по ее виду, относилась к 1940-м годам. Это было фото мамы при полном параде. Она сидела в саду, прижимая к себе двух маленьких кошек. Я была поражена. Она же всегда говорила, что ненавидит кошек! Я перевернула снимок и обнаружила на обороте надпись: Я с Кэбом и Кэллоу. Незадолго до их смерти в марте 1945 года.

Кэб и Кэллоу?

«Два раза это со мной случилось», – сказала она тогда. Значит, у мамы и раньше были кошки, и они тоже умерли по неизвестной причине.

Я почувствовала, как в душе поднимается волна грусти, сладко-горькое ощущение потери.

Я отложила это фото в сторону. И решила его сохранить. В тот вечер я забрала его с собой, отправляясь в свою новую квартиру. Я нашла для него особое место на комоде, рядом с фотографией Диззи и Гиллеспи и фото меня самой с мамой.

«Мне так тебя не хватает!» – подумала я. Но тут же сделала шаг назад и еще раз окинула взглядом все вокруг. И меня снова словно ударила эта мысль. Мне так не хватало ее сейчас, но я точно совсем не скучала по нашей старой квартире.

Я села и обозрела все, вобрала в себя. Моя новая квартира. Новая квартира! Я произнесла эти слова очень громко, повторила еще раз и еще. Наконец-то я добилась своего. Переехала в один из этих таунхаусов на Конвент-авеню, и новая квартира была именно такой, какой я ее себе представляла.

Я выглянула в окно и вздохнула.

Хорошо, очень хорошо, что я теперь живу «там»!

ПЕРША УОКЕР – дипломат, бывшая журналистка, а также автор прославленных детективных романов. Три ее романа, действие которых происходит в Нью-Йорке в 1920-х годах, это «Гарлемский Редакс – Тьма», «Дьявол за моей спиной» и «Блюз «Черная орхидея». Она родилась в Нью-Йорке, говорит на нескольких языках и много лет прожила в Южной Америке и в Европе.

Т. Джефферсон Паркер

Я и Микки

Первое, что сделал мой кузен Микки по окончании школы, это забрал денежки, которые семья выделила ему после получения аттестата зрелости, и свалил в Калифорнию. Деньги были ему выданы, чтобы слетать в нашу бывшую родную страну, может быть, «прикоснуться к корням» или для чего-то еще в том же роде. «Корни» были в Реджо, в Калабрии, но Микки отправился совсем в другую сторону, прямиком в Голливуд. Это было в 1972 году. Ему стукнуло восемнадцать, и это был тощий, кожа да кости, парень, носивший на голове жуткие лохмы, как у хиппи, и – вам это должно особенно понравиться – он полагал, что у него имеется музыкальный талант. И он прихватил с собой свою гитару.

Я всего на два года старше Микки, но именно я должен был вернуть его домой, в Маленькую Италию. Он болтался в Голливуде с одним парнем, с которым вместе играл свои импровизации в школе. Семейство этого парня было тесно связано с нашим, с Лидекка. Так что его оказалось нетрудно разыскать. Микки никогда не владел даже основами искусства все делать тихо, не мог вообще ничего проделать так, чтобы об этом не узнал весь мир. Такое впечатление, что он таким родился – без какой-то важной части мозгов.

– Ты совершил ошибку, – объяснил я ему, перехватив его в терминале Эл-Эй[80]. – У тебя есть обязанности и ответственность, Микки. Кто ты такой, как ты сам думаешь?

Мне трудно было полностью сосредоточить внимание на нем, когда вокруг было столько молодых лос-анджелесских женщин. Сплошные блондинки. Сплошные мини-юбки. Как же я скучаю по семидесятым годам!

Микки кивнул. Он сейчас выглядел как собака, которую следует пнуть только потому, что она сама этого ожидает.

– Я тут все искал, что бы мне тебе сказать в ответ.

– И что это должно означать?

– Но так пока и не нашел.

– Я тоже. Так вот, делай то, что ты должен делать, Микки!

Возвратившись в Нью-Йорк, мы вернулись и к нашему бизнесу – в компанию «Лидекка бразерс фуд». Чтоб вы знали, фирма была основана в 1921 году. Сперва это была торговля только рыбой и морскими продуктами, потом мы перешли к другим сельскохозяйственным продуктам, в том числе молочным. И ко всякой прочей деятельности, какая только требовалась. Для меня и Микки работа заключалась в обслуживании торговых автоматов. У нас они имелись в пяти районах и населенных пунктах Нью-Джерси. Через них мы продавали сладости, закуски и содовую, но в некоторых имелись также горячий кофе и чай, и это означало, что требовалось время от времени загружать в них стаканы и извлекать, а еще отправлять на свалку непроданные товары и прокисшие сливки.

Микки всегда был перфекционистом, поэтому вечно тратил на эти дела кучу времени. Мне же к концу каждого рабочего дня хотелось как следует пнуть один из таких автоматов, продающих горячие напитки, да так, чтобы он рассыпался на части. У меня была подружка, она жила в Бронксе, и я встречался с нею, пока Микки возился с очередным автоматом, наводя чистоту, лоск и блеск, и с ее помощью эта работа становилась более переносимой.

Иногда мы после работы отправлялись к Микки домой, на Гранд-авеню. Это была старая квартира, в гостиной стояло пианино, а в холодильнике всегда имелось пиво. Маленькие сестры Микки – самые тощие и самые голосистые девчонки, каких только можно вообразить, однако еще и немного забавные – тут же несли нам пиво. Я почему-то нравился его мамаше, Кристине, сам не понимаю почему. Она играла на пианино. И делала самые вкусные вафельные трубочки с кремом, какие мне когда-либо приходилось пробовать. Но у нее имелись свои правила. Одно из них состояло в том, что если ты заводил разговор о гангстерах или о всяких крутых и успешных ребятах, то тут же получал здоровенную оплеуху и тебя выставляли вон. В прошлом году, в июне, я сказал что-то про Джозефа Коломбо[81], про то, что он получил то, что заслужил, и именно это она со мною и проделала. Было больно, но, что еще хуже, после этого я чувствовал себя маленьким и обиженным.

Однажды Микки закрыл дверь в их семейную комнату, отгородился ото всего своего семейства и достал из кармана здоровенную пачку денег.

– Я еду в Калифорнию, на год. Буду там играть и выступать и сделаюсь знаменитым.

– Где ты взял столько денег? – спросил я.

– От папаши получил. У нас с ним был разговор о том, чтобы я забрал деньги, причитающиеся мне по случаю окончания школы, и сгонял в Италию. Я ему все это верну. Но тут папаша меня удивил. Сказал, что понимает, что такое мечта, поскольку сам играл в младшей бейсбольной лиге за Филадельфию. Он там только год протянул, потому что так и не смог освоить скоростные проходы.

– Да-да, мы все это знаем.

– Ага, но дело в том, что ему потребовался год, чтобы как следует освоить игру и попытаться осуществить свою мечту. Он знает, что у меня есть такая мечта – стать музыкантом и прославиться, вот он и дает мне год, чтобы я этого добился. Может, к концу года я этого добьюсь. А если нет, тогда у меня будет возможность вернуться в «Лидекка бразерс» и делать карьеру в семейном бизнесе. А эти деньги для того, чтобы дать мне старт в мире музыки.

Должен признаться, я почувствовал приступ злости. Мне всегда нравился дядя Джимми, папаша Микки. Мой собственный папочка никогда бы так не поступил. Никогда. В нашей ветви семейства никакие мечты в расчет не принимаются. У нас есть только обязанности и ответственность.

– Ну что же, тебе здорово повезло, Микки!

– Ты можешь в любое время ко мне заехать.

– Нет уж, я останусь здесь и буду делать свою работу. И двигаться вверх по служебной лестнице, пока ты там валяешь дурака в Калифорнии.

Микки посмотрел на пачку денег, потом сунул ее обратно в карман и чуть улыбнулся. Я видел, что он страшно рад сбежать из Маленькой Италии. Он всегда был нервным и чувствительным малым. Когда мы были юными, ему не нравилось, как живет и общается друг с другом его семья – то, что нужно всегда уметь читать между строк. Мой папаша Доминик, дядя Микки, всегда твердил мне, что сами строки – это чушь собачья, а правда всегда между строк. Пока мы были юны, мы никогда не получали прямых ответов на прямые вопросы. На бо́льшую часть вопросов мы вообще ответов не получали. Я тогда пришел к выводу, что существуют два мира. Один – это тот, в котором я живу каждый день и каждый час, – и с этим все о’кей. И этим миром по большей части правят женщины. Но есть и другой, реальный мир – а я уже тогда осознал, что, может быть, смогу понемногу его понять, но только через годы и годы, но вот до конца, наверное, никогда. Мир мужчин. О нем никогда не говорили напрямую, пока мы с Микки были юными.

Вот, к примеру, папашу отправили в тюрягу по липовому делу, а мы – его собственные дети! – и не знали, что такое «липовое дело». Или один из наших кузенов – из семейства Мальоне – однажды пропал без вести, и никто его больше не видел и не заговаривал о нем, никогда. Или Ник, старый плейбой и наш двоюродный дедушка, который всегда носил сшитые на заказ костюмы. Его вечно окружали красивые женщины, которые на нем просто висли, ну и в один прекрасный день мы услыхали, что кто-то набил один из его костюмов рыбой, чтобы он имел такой вид, будто Ник там, внутри, а потом усадил этот костюм на тротуаре перед его любимым рестораном морепродуктов, и больше его тоже никто никогда не видел. От подобного дерьма у Микки выпучивались глаза, он бледнел и убегал в свою комнату и прятался там.

А я? А я только хотел стать частью этого мира.

* * *

Когда Микки уехал, я начал делать карьеру, подниматься наверх. Я обнаружил, что без него способен быстрее обслуживать эти наши торговые автоматы, без этих его вечных штучек типа «все должно быть в полнейшем порядке!». Что оставляло мне больше свободного времени – на подружек и на себя самого, а также на побочный бизнес папаши – он продавал итальянские вина в манхэттенские рестораны. У нас имелись связи кое с какими нужными людьми дома, в Италии, а те могли поставлять нам вино ящиками по гораздо меньшим ценам, чем платили другие импортеры, так что мы держали низкие цены и поставляли хорошую продукцию. А еще мы проявляли этакий творческий подход к работе с этикетками, но так, чтобы никто не заметил, исключая разве что какого-нибудь привередливого и надоедливого знатока, но от этих типов у нас никогда не возникало особых проблем. В ящиках с вином, запрятанные между бутылками, также приходили поддельные часы и дамские сумочки, которые в те времена еще действительно изготавливались в Италии, так отлично сделанные, что их было не отличить от настоящих, фирменных. Мы тоннами переправляли эти подделки в Нью-Йорк, месяц за месяцем. Это отнюдь не была та дешевая дрянь, какую продают на улице; это была дрянь, за которую платят полную цену в любом приличном магазине в центре города.

Микки звонил мне почти каждую неделю. Ему совсем не везло с его музыкой. У него появилась подружка-официантка, с которой он сожительствовал, она же певичка из его группы. Он сообщил мне, что однажды ночью подслушал, как она разговаривала с еще одним их гитаристом, и понял, что они держат его только из-за его денег. Это меня так разозлило, что я уже хотел полететь к нему и удавить этих двоих гадов, что так похабно обошлись с моим юным кузеном, использовали его в своих интересах, но, понимаете, я был точно так же зол и на Микки за то, что тот позволил им так с собой обращаться. Понимаете? Еще одна характерная черта характера, которой у него никогда не имелось. Не понимал он простой вещи: никогда не позволяй никому тебя толкать. Толкай первым. Толкай сильнее. Это тебе не детская игровая площадка.

Он рассказывал мне, как пытается сочинять песни и повышать мастерство игры, но это очень трудно, поскольку стоит зайти в любое кафе или бар на бульваре Сансет, а там любая официантка может сочинять песни и исполнять их, и они знают всех продюсеров, называют их по имени, а вон тот парень, что уплетает гамбургер, – друг знаменитого продюсера Фрэнка Заппы, и Заппа готовится выпустить его первый альбом, и вообще как это здорово – жить в городе, где у каждого есть музыкальный талант.

А потом однажды ночью он позвонил очень поздно. Я хочу сказать, что четыре часа утра это для меня очень поздно, а он был пьян и все рассказывал про вечеринку, на которой он был, и об этом композиторе-песеннике, который там играл на пианино и пел. Уоррен какой-то. И в конце Микки заявил, что понял наконец, что у него нет никакого таланта, и вообще ему нечего там делать, и он не понимает, зачем он там все еще болтается. Судя по тону, он испытывал даже некоторое облегчение. Его голос даже звучал, как у счастливого человека.

Две недели спустя Микки вернулся в Маленькую Италию.

* * *

Конечно, я по большей части не обращаю на него внимания, потому что не следует уезжать от семьи, а потом возвращаться к ней и вести себя так, словно ты всем тут владеешь. Его мамаша, папаша и сестренки, конечно, тут же буквально повисли на нем. А для соседей он, кажется, был настоящим героем, вернувшимся домой после всяких приключений. Он обрезал свою девчачью прическу и немного набрал вес, так что, наверное, стал выглядеть немного получше, но, по-моему, оставался все тем же безвольным и бесхребетным мальчиком-красавчиком, каким был всегда.

Мой старик и его старик велели нам снять на двоих отдельную квартиру, раз уж Микки готовился снова посвятить себя семейному бизнесу и, может, даже научиться его вести. Квартиру мы нашли приличную, на Малберри-стрит, на четвертом этаже и с видом на мост через Ист-Ривер. Там были две спальни в разных концах, гостиная и кухня, словно квартира предназначалась для людей, которые не очень любят друг друга, как я не очень люблю Микки. Но он все же был членом нашей большой семьи. И я оказался связан с ним одной веревочкой.

У меня все время были девочки – они начали приезжать сюда прямо с той минуты, когда мы получили ключи от квартиры, – а вот Микки прилагал все усилия, чтобы залезть под юбку давней знакомой нашей семьи, Реджины Строгола, видной девицы, этакой крутой крошки, которая всегда добивается того, чего хочет; если хотите знать мое мнение, он с самого начала был для нее слишком хорош.

Однажды вечером, когда я кончил возиться с очередной девицей, уже в третий раз, а она все еще была под впечатлением, так что мы еще немного с нею поболтали, я пошел в гостиную, где Микки пялился в телевизор. Дверь в спальню я оставил открытой. И мы с ним оглянулись в ту сторону, на мою девицу, лежащую в моей постели, и она тут же изобразила на личике такое приглашающее выражение. Блондинка, конечно, и волосы все разбросаны по моей подушке, по черной атласной наволочке.

– Если хочешь, она в твоем распоряжении, – сказал я Микки.

– Нет. Джина вот-вот приедет.

– И что?

– Сам понимаешь.

– А вот ты ни фига не понимаешь. У нас же еще работа впереди, нынче вечером.

– Когда?

– Когда ты закончишь с Джиной, – сказал я. – Так что особенно не задерживайся.

* * *

Я вел свою «Импалу». Мы пересекли Ист-Ривер по мосту Уильямсберг-Бридж и въехали в Куинс. Ночь была жаркая, а у меня кондиционер накрылся.

– Куда мы едем?

– Бороться с сельскохозяйственными вредителями, – ответил я. – Моя сестра Джули купила машину у одного парня, который здесь живет, а теперь он не желает отдавать ей назад деньги.

– А что не так с этой машиной?

– Она ей не нравится, Микки. Я говорил с ним по телефону, но он не желает ничего слушать. Уже прикупил себе «Кадиллак Эльдорадо». И у него теперь нет денег. Черный. Ну, сам понимаешь.

– Ты сделал ему предложение, от которого он имел право отказаться.

– Да, да, только заткнись.

Мы с Микки смотрели этот фильм по меньшей мере раз десять. Лучшая картина, какую они выпустили до «Лица со шрамом». Сплошные драки и стрельба, особенно то, как Санни учит Карло[82] уму-разуму. Микки пытался меня убедить, что это фильм о чести, о верности и о преданности, и меня это вполне устраивало, но когда они добрались до Санни на дороге перед пунктом приема дорожных сборов и уделали его, мне самому захотелось схватить «томми-ган»[83] и всех там перестрелять.

Микки не нравилось, что в этом фильме всегда в конечном итоге дело упиралось в деньги. В бизнес. «Добро пожаловать в реальный, мать его, мир», – сказал я ему. И еще сказал, что бизнес вполне может быть личным делом человека, что ему вовсе не обязательно быть его единственным занятием и что фильм слишком уж упрощает это понятие.

Добравшись до Джамайки[84], я помчался по скоростному шоссе. Повсюду была сплошная раста[85], на каждом углу. Здорово воняло дымом марихуаны. Мне было трудно найти нужную улицу – ветровое стекло забрызгало грязью. В конце концов я ее все же нашел, и, конечно же, вот он стоит, этот «кадди-эльдорадо» последней модели, черный и блестящий, с белыми бортами – именно то, что ожидаешь увидеть в сочетании с черным пижоном.

Я проехал чуть дальше, припарковался возле тротуара и с минуту осматривался.

– Щас мы ему эту тачку разнесем, – сказал я.

– Как? – спросил Микки.

– А вот увидишь, – я открыл багажник, мы надели лыжные маски и взяли по бейсбольной бите. Новенькие биты, алюминиевые. – Пошли. Щас повеселимся.

Мы пересекли улицу и подошли к машине сзади. В доме горел свет, но мне было наплевать. Я разбил левый задний фонарь, потом поворотник. От удара алюминиевой биты пластик прямо-таки взрывался. Заднее стекло «Кадиллака» потребовало больше усилий и больше ударов, поскольку безопасное стекло трескалось, но не разбивалось, как пластик.

К этому моменту Микки уже работал по другую сторону. Я лишь разок глянул в его сторону – он колотил по машине прямо как настоящий профессионал. Я уродовал водительскую дверцу, когда на крыльце зажегся свет и по ступеням скатился огромный черный пижон в спортивных штанах и двухцветной куртке. И с собственной бейсбольной битой, старомодной, деревянной. Он остановился в шаге от нас и поглядел на меня.

– Давай назад деньги, что ты прихватил за этот кусок дерьма, свой «Меркьюри», – сказал я. – Тогда мы прекратим это дело.

– Деньги ушли за «Кадиллак», который вы уродуете.

– Это твои проблемы, парень.

– Сейчас ты об этом пожалеешь!

Он пошел на меня каким-то странным образом, как-то боком, подняв биту над головой. Я отступил назад, делая вид, что растерялся, потом ушел нырком вбок и врезал ему по коленной чашечке. Он взвыл и тут же рухнул, а я ему еще добавил. И еще и еще. Потом подумал, что буду действовать, как Санни в фильме, и тоже пнул его ногой. Он был весь в крови и орал, а я никак не мог справиться с этим потоком адреналина, что бушевал у меня в крови. Прямо как поток электрического тока. Как нечто такое мощное, на чем я мог бы долететь до луны и вернуться обратно.

– Заканчивай с «эльдо»! – крикнул я Микки.

– А с ним уже покончено! Дело сделано! Поехали отсюда!

Я пнул этого типа еще раз в лицо и сказал:

– В ближайшее время отдашь девушке ее деньги!

Все, что он мог произнести, было «… тфою мафь!», отчего я лишь рассмеялся и пнул его еще раз. И пошел к своей машине.

Теперь машину вел Микки. А я так разговорился, что болтал все дорогу обратно до Малой Италии. Я так завелся, так возбудился от этого взрыва насилия, от треска разбиваемых фонарей, от треска его разбитой коленной чашечки, могучего чувства триумфа от победы над более мощным противником, триумфа от обладания такой силой и властью.

– Надо будет потом еще раз такое проделать, – сказал я. Во рту у меня пересохло, я задыхался.

Микки бросил на меня странный взгляд:

– Это все такое же гнусное дерьмо, Рэй.

– Что ты хочешь этим сказать – гнусное?

Он был бледен и выглядел каким-то изнуренным.

– Ладно, забудь.

Но мы такое с ним еще не раз проделывали. Много раз. Такое же, и даже еще похуже. А Микки – чем больше его засасывала силовая сторона нашего бизнеса, тем серьезнее и грустнее он становился. Однажды вечером он в пьяном состоянии сообщил мне, что такая жизнь гораздо хуже, чем он думал раньше, чего он боялся, когда был еще мальчишкой. Гораздо хуже. И он ее ненавидит.

Вот такой он у нас был, наш семейный бизнес.

А потом свадьба – у нас обоих. И дети, тоже у обоих.

И так пролетело двенадцать лет.

* * *

За это время папаша Микки, дядя Джимми, попал в тюрягу вместе с Мэтти Мальоне. Они получили по десять лет за взятку и последующую попытку вымогательства у владельца компании грузовых перевозок в Пенсильвании, который, как оказалось, был «радиофицирован». Кристина, мамаша Микки, умерла от рака. Мой папаша, Доминик, стал исполняющим обязанности главы семейного бизнеса. Пола Кастеллано взяли прямо перед Рождеством 1985 года, после чего потянулось судебное дело под предводительством так называемой Комиссии Конгресса по делам мафии. Прежний бизнес Коломбо теперь возглавлял младший Персико, что, естественно, сказалось и на нас, Лидекка, не слишком больших поклонниках покойного Джозефа Коломбо.

Что касается лично меня, то, по моему мнению, самым скверным явлением за все эти годы было то, что Маленькую Италию начали толпами заполнять китайцы, они тут теперь прямо-таки кишели. Казалось, за одну ночь все сюда нахлынули. Странные люди, дикие. Привозят траханых живых лягушек и черепах целыми цистернами – варить и жарить. И все эти их надписи, которые невозможно прочитать. Тут, кажется, итальянцев вообще не осталось. Только итальянский антураж – для туристов. Но это совсем другое. Ненавижу я все эти перемены!

Что касается лично меня, то я пытался придать делам хоть какой-то стиль, как это, к примеру, делал старина Джозеф. Я выбрасывал целые кучи денег на шмотки и парадные обеды. Я перезнакомился со всеми фотокорреспондентами из разных таблоидов, и, оказалось, я им нравлюсь. У меня отличные ровные зубы и вроде как округлое лицо, так что если выставить его над восьмисотдолларовым костюмом, то я выгляжу милым и порочным одновременно. Именно такой я и есть. Всегда вокруг девочки, но, конечно, никогда не жена. И еще я всегда разговорчив с репортерами, щедро делюсь с ними своими соображениями. Рассказываю, какие спортивные команды и казино мне нравятся и какие фильмы, какие хорошие вина и рестораны мне по вкусу, а я еще и при любой возможности поливаю грязью федералов и жалею их за тупость. С копами у меня было все о’кей, но федералы меня ненавидели. Они все время наседали на нашу семью и выдвигали против меня всякие обвинения, надеясь их доказать, но чего они никак доказать не могли, так это того, что я в чем-то виновен. Я всякий раз выходил из зала суда, оставляя позади хвост из аннулированных обвинений и с вердиктом «невиновен». Я наслаждался каждой минутой этих представлений.

Микки же пошел другим путем. Я крайне редко с ним виделся. Реджина ни с того ни с сего бросила его и отправилась на гастроли с бас-гитаристом из Джерси-Сити. Это буквально убило Микки, он ведь и сам однажды пытался стать музыкантом. Именно это и было ее целью, отметил я. Детей – Дэнни и Лиззи – она оставила ему, и это, кажется, был единственный добрый результат, который Микки заполучил за эти двенадцать лет.

Он позвонил мне на Рождество 1986 года. Как мне показалось, Микки был счастлив и расстроен одновременно.

– Мы уезжаем в Калифорнию и теперь будем жить там, – заявил он. – Дэнни, Лиззи и я. Я выхожу из дела, Рэй. Хватит с меня, я уже обо всем договорился с папашей и с дядей Домиником.

Я бросил трубку, потому что пришел в ярость.

В тот же день, позднее, отец сообщил мне, что они договорились отпустить Микки, позволить ему выйти из дела, но на время, пока жив Джимми. Итак, Микки перестал для меня существовать. Все это, очевидно, было так устроено из уважения к дяде Джимми, а вовсе не к его трусливому сынку. Единственное, что я смог сказать по телефону собственному отцу, было: «Мне очень жаль, папа, – жаль, что это именно я притащил Микки назад к нам, но не смог хоть немного научить его уму-разуму или хотя бы основным правилам жизни». Микки – это моя неудача.

Совсем немного времени спустя, летом 1987 года, Микки сделал еще кое-что, похуже.

* * *

Видеозапись мне прислал из Эл-Эй один старый приятель. Я сначала решил, что это какая-то вполне приличная порнуха из долины Сан-Фернандо, но нет, это оказался сюжет из новостной программы Пи-би-эс. В нем показывали какого-то типа, больше всего похожего на рубленую котлету, который идет через сцену в какой-то средней школе в городишке Ирвин, штат Калифорния. И эта рубленая котлета – Микки!

Зрительный зал полон детей. Микки раздобыл себе где-то дешевенький на вид костюмчик и белую рубашку, но не галстук. Он несколько прибавил в весе. На лице у него реально серьезное выражение. Какая-то толстая дама представляет его как Майкла Тикки, он выходит на авансцену и берет в руки микрофон. И рассказывает учащимся, что происходит из знаменитого в Нью-Йорке мафиозного семейства, где он сам родился и прожил всю жизнь, пока несколько месяцев назад не перебрался сюда, покончив с уголовными делами. Переехал в Калифорнию и стал законопослушным гражданином. Он не говорит, в чем состоит бизнес этого семейства. Он рассказывает, как он рос в Маленькой Италии, какое это было замечательное, просто чудесное место для мальчишки, но он всегда думал, что там что-то не так. Потом он рассказывает, как его прапрапрадедушка выстроил свой бизнес – «оптовую торговлю продуктами и прочими сельскохозяйственными товарами», но потом ею завладели «не совсем порядочные и честные люди». Вот он стоит там с этаким хмурым выражением лица и поливает дерьмом собственную семью. На публике, под телекамерами, обращаясь к банде ребятишек!

И всем видно, какие его одолевают эмоции. Глаза у него вроде как прищурены, и он делает руками всякие жесты, а голос дрожит и хрипит, когда он говорит о том, как «избили этого человека так, что он чуть не умер», или как «дядя Лу вышел из тюрьмы белый, словно привидение, но с выражением черной ненависти в глазах», или как это тяжело – чувствовать запах «крови другого человека на своих руках», а еще о том, «что это такое – жить в мире, в котором люди саму любовь подменяют любовью к деньгам, где деньги и власть – самое важное, единственное, что имеет какое-то значение, где нет никаких законов и никаких ограничений». Еще он заявил, что Маленькая Италия больше не существует, остался лишь скелет от того, что было когда-то, поскольку организованная преступность все там сожрала, «как раковая опухоль».

Я смотрел этот кусок, и у меня все сжималось внутри в тугой узел. Микки в конце концов придумал, что ему говорить. Если б не семья, я бы в тот же день рванул самолетом в Калифорнию. И удавил бы его собственными руками, да еще помочился бы прямо ему на рожу, когда его прикончил. Но положение вещей таково, каково оно есть: я ничего не мог сделать с Микки, пока жив дядя Джимми.

Прошло десять лет, и мне хотелось бы сказать, что я вовсе не думал о Микки, который торчал там, в Калифорнии. Но я думал о нем.

Я очень даже думал о нем.

* * *

Людям нравится думать, что Господь по каким-то своим соображениям и причинам позволяет разным событиям совершаться вроде бы как без Его участия. И они правы. Иначе почему наше семейство вдруг решило отпраздновать шестьдесят пятый день рождения дяди Джимми? И почему еще Микки Лидекка вдруг решил тайком вернуться и увидеться с отцом? И почему, когда он в то утро подошел к своему старому дому на Гранд-авеню, чтоб увидеться с отцом после одиннадцати лет разлуки, и нажал на кнопку интеркома у ворот, ему ответил сам Джимми и сам же, конечно, впустил его в дом? И почему, когда они уселись на старой их кухне, откуда давным-давно исчезли Кристина и девочки, сердце Джимми вдруг отказало? Почему он умер прямо там, на руках у Микки, за один день до своего шестидесятипятилетия? Ответьте-ка мне на все эти вопросы.

Я предложил Микки подвезти его до дома из больницы, куда медики в срочном порядке отвезли Джимми и Микки, просто на тот случай, если старика каким-то чудом еще удастся спасти. Но никакого чуда не произошло.

Микки посмотрел на меня долгим затуманенным взглядом.

– Спасибо, Рэй.

Я припарковал свой «кадди» возле их дома на Гранд-авеню.

– Тебе стоит кое на что взглянуть, Микки.

– На что?

– Идем. Это недалеко.

Мы пошли по Гранд-авеню, миновали Элизабет-стрит, Мотт и Малберри. Как проходили здесь миллион раз, когда были мальчишками. На улице было еще солнечно, но холодно. Микки тащился рядом со мной, глядя в землю.

– Ты тогда сказал по телевизору, что преступность все здесь сожрала, как раковая опухоль, – сказал я. – Но должен тебе сказать, что все это херня, Микки. Здесь стало меньше места, вот и все. Но это по-прежнему место для людей, таких же как мы.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А вот что. Это по-прежнему Маленькая Италия. Ты сказал, что она вымерла, но это не так. Она жива. Вон, смотри!

Я повел его в переулок позади музея «Китайцы в Америках». На мостовой стояли лужи – ночью шел дождь. Я обошел их, обогнал Микки, потом остановился и повернулся к нему лицом.

Переулок был длинный, и мы прошли только половину его. Вокруг были сплошные высокие дома. Микки остановился и посмотрел на меня, и я увидел, что он все понял. Наконец-то он кое-что понял. Правда, думаю, немного удивился.

– Теперь, когда Джимми умер, я могу говорить от имени всего семейства, – сказал я ему. – Это не просто бизнес. Это еще и личное дело.

Он повел себя правильно. Даже руки не поднял. Я застрелил его, и он упал. Я выстрелил еще два раза.

Я двинулся обратно, тем же путем, что мы пришли, обходя лужи, обратно к дому на Гранд-авеню. У меня было такое ощущение, что наконец-то удалось уладить старое недоразумение, что прежнее непонимание сменилось полным пониманием. Словно все, что он хотел сказать, он успел сказать.

Мне было жаль Микки, но таков конец для всех нас. И он тоже это получил.

Т. ДЖЕФФЕРСОН ПАРКЕР является автором двадцати криминальных романов, включая «Безмолвного Джо» и «Девушку из Калифорнии». Обе эти книги были награждены премией «Эдгар эуорд» как лучшие произведения этого жанра. В числе его последних шести книг особое место занимает роман «Пограничный секстет», в котором рассказывается о деятельности агента специального антитеррористического подразделения Чарли Худа, который пытается остановить поток контрабандного оружия из Соединенных Штатов в Мексику. Самый последний его роман, «Полной мерой», рассказывает о молодом человеке, который возвращается с войны в Афганистане в надежде осуществить свою мечту в Америке. Паркер проживает со своей семьей в Южной Калифорнии. Он очень любит ловить рыбу, гонять на велосипеде и пешие прогулки.

Джастин Скотт

Всегда[86]

Старк бежал по Восемьдесят четвертой стрит, направляясь на запад.

Эти идиоты, людишки не от мира сего, стремящиеся все облагородить, переименовали эту захудалую улочку в Эдгар-Аллан-По стрит. Он пересек Риверсайд-драйв, несмотря на красный свет светофора, издевательски показал средний палец водителю автобуса и бросил такой взгляд на таксиста, что тот тут же полез под переднее пассажирское сиденье за монтировкой. Стояла зима 1981 года; жизнь в Нью-Йорке и без того была трудная и суровая, а тут, когда уже казалось, что городу некуда скатываться дальше, она становилась еще опаснее. Старку приходилось удирать от полиции.

Он рванул в Риверсайд-парк, свернул с асфальтированной дорожки, испугал какого-то ребенка и стал взбираться на здоровенную скалу. Она была высокая, такая же, как четырехэтажные дома, стоявшие по ту сторону улицы. Старк сел рядом с валявшейся наверху древней стальной дверью, которую кто-то откуда-то стащил, и уставился на реку, на Гудзон.

Слинять от полиции можно двумя способами. Спрятаться в четырехзвездочном отеле на Багамах с чемоданом, полным бабок, – это хороший способ слинять. Но если дельце пошло наперекосяк, если твоя баба свалила на юг, прихватив с собой все заначенные тобой для ухода денежки, а свидетели сообщили копам, куда ты направился, это скверный способ слинять. Такой скверный способ означал, что надо идти на новое дело, вот прямо сейчас. Но кража со взломом без подготовки, экспромтом, означала посадку в тюрягу или поездку прямо в морг. К тому же результату может привести сидение на скале в ожидании, пока прибегут копы.

Древняя стальная дверь съехала в сторону, и из щели, которую она прикрывала, выбрался длинноволосый мужчина, больше всего похожий на оживший труп. Он уселся на дверь и уставился на реку, потом достал карандаш, оточил его карманным ножом и принялся что-то быстро писать в потрепанном блокноте в кожаном переплете.

– Ты долго тут будешь торчать? – спросил Старк.

– Прошу прощения?

– Я говорю, когда ты намерен убрать отсюда свою задницу и оставить меня тут одного?

Темные грустные глаза скользнули по грубому, изуродованному лицу Старка. Оценили его одежду, отметили небольшую рваную дыру на колене, тяжелые армейские ботинки и бугор под пропитанным потом габардиновым пиджаком, который предполагал наличие там либо оружия, либо опасной опухоли.

– Я полагаю, что пробуду здесь еще семь или восемь часов. А вы, сэр?

Старк ничего не ответил. Он уставился на Гудзон, раздумывая, не утратил ли окончательно былую хватку.

– По.

– Что?

Похожий на труп мужик протянул ему руку и повторил:

– По. Фамилия у меня такая – По. Эдгар Аллан По. А вас как зовут, сэр?

Старк ткнул пальцем в верхнюю страницу блокнота этого типа:

– Если твоя фамилия По, тогда почему ты написал тут «Бредовые мысли. Рассказ Э.П. Аллана»?

– Аллан – это мой nom de plume.

– Что-что?

– Мой псевдоним. Мне пришлось взять другую фамилию, чтобы издатели покупали мои рассказы.

Старк кивнул. Он тоже взял себе другую фамилию. Нынче утром. По причине провалившегося дельца в банке в Ист-Сайде. Это совпадение понравилось ему, и его охватило неожиданно теплое чувство людского братства и взаимной симпатии. Это было похоже на то, как ресторанный вентилятор выгоняет горячий воздух с кухни в зимний переулок и обдает тебя всякими дивными ароматами. Он протянул типу руку:

– Старк. Рад с вами познакомиться.

– Очень рад, – сказал По, обхватывая ладонь Старка ледяными и неожиданно сильными пальцами. – Я уже сообщил вам, что я писатель. Могу я осведомиться, чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Старк?

– Грабежом. Граблю банки и бронированные автомобили инкассаторов.

– Не думайте, пожалуйста, что меня пугает знакомство с вооруженным грабителем. Я привык общаться с литературными агентами и издателями.

– Я тоже мог бы стать писателем. И написать черт знает какую книжку про свою работу.

– А что бы вы написали в своей второй книге?

– Я мог бы написать десять книг. Я такие дела проворачивал, что вам и не снилось. Некоторые прошли хорошо, некоторые плохо. Человеческий фактор, ошибки, предательства, месть, колебания… И все такое прочее.

Старк, который с пользой употребил время в тюрьме для чтения, был рад, что повстречался с писателем. И он стал рассказывать По о делах, которые когда-то провернул, не называя имен, дат и мест. По вежливо слушал. И то и дело делал какие-то пометки у себя в блокноте. Старк уже заканчивал излагать отредактированную версию своей утренней неудачи, когда По его перебил:

– Извините меня, сэр, но мне нужно закончить этот рассказ, прежде чем закроется эта лавочка, где есть ксерокс. У них специальная цена при обслуживании ночью, делают вам три копии по цене двух. Один экземпляр для моего издателя. Один – для меня. И еще один – для девушки, что живет рядом со мною, напротив.

Тут Старк продемонстрировал некоторые познания, почерпнутые бог весть откуда:

– А как насчет вашего литературного агента? Ему не полагается отдельного экземпляра?

По с грустным видом чуть пожал плечами, склонился над своим блокнотом и продолжил писать. Старк наблюдал за ним некоторое время, а потом, когда карандаш перестал бегать по странице, счел момент удобным, чтобы задать следующий вопрос.

– А почему вам пришлось взять другую фамилию, чтобы продавать свои рассказы?

По поднял взгляд, поморгал.

– Что? Ах, это… Я пишу разные вещи. Поэмы. Романы. Короткие рассказы. Я хочу сказать, что не могу подписывать любовную лирику, романы ужасов и детективные рассказы для журнала «Мистери мэгэзин» одним и тем же именем.

– А какое отношение имя имеет к писательству?

По минутку обдумывал вопрос, который, кажется, привел его в некоторое замешательство.

– Не к писательству. А к продаже. К маркетингу. Читателя нельзя вводить в заблуждение.

– Не понял.

– Издатели говорят, что читателя нельзя вводить в заблуждение.

Старк провел достаточно времени за решеткой, чтобы понимать безжалостную логику и силу установленных правил.

– Ага. Понял.

У По закраснелись щеки. Он закрыл блокнот, заложив его карандашом, и сказал:

– Но это еще не все. Вот я вам сейчас покажу, – он перекинул ноги, спустил их в щель в камне и спрыгнул туда. – Идите сюда. Я сейчас вам все покажу.

Старк заглянул в щель. По спускался вниз по шаткой лестнице.

– Идите же! У меня не весь день в распоряжении.

Щель выглядела как самый отвратный способ слинять от полиции, как низшая форма существования; тут пришлось бы сидеть во тьме, свернувшись калачиком, в позе эмбриона. Но все же можно было рискнуть, надеясь на какой-то шанс: а вдруг там имеется тоннель, который проходит под Риверсайд-драйв и ведет прямо в квартиру, где совместно проживает несколько стюардесс авиакомпании «ПанАм»?

Старк последовал за По вниз по лестнице. Щель оказалась не такая уж глубокая, как ему сперва показалось. Он вскоре коснулся ногами дна. По повел его по дорожке, окруженной с обеих сторон каменными стенами, и вывел на узкую улицу, уставленную низкими кирпичными домами, стоящими в ряд. Мимо прогрохотала карета, запряженная лошадьми. Дым от горящего в печах угля перекрывал солнечный свет.

– Это что такое?!

– Гринвич-Виллидж, прошлый век, вот что! Мы пришли.

И еще там был другой Эдгар Аллан По; он шел, опустив голову, в группе тощих мужчин, которые внимательно слушали толстенького, преуспевающего на вид человека, этакого делового типа с толстой золотой цепочкой от часов, протянутой поперек живота.

По, который стоял рядом со Старком, пояснил:

– Тощие мужчины – это Эмерсон, Торо и Хоторн. Более молодой – Мелвилл[87]. А тот, кто говорит, это наш литературный агент. Послушайте, что он им говорит.

– Как мы сюда попали? – спросил Старк.

– Послушайте…

– Мы обратно-то сможем вернуться?

– Конечно.

Старк посмотрел туда-сюда вдоль улицы, потом обратно, на дорожку с каменными стенами, и понял, какая ему представилась отличная возможность исчезнуть. И его острые скулы и гранитная челюсть расплылись в мечтательном выражении, которое в последний раз возникало на его лице, когда мать кормила его грудью.

По улыбнулся.

– Буду ли я здорово не прав, – вкрадчиво осведомился он, – если предположу, что вы обдумываете, как бы вам стукнуть этого агента по голове и забрать у него цепочку вместе с часами и унести их в Риверсайд-парк, в одна тысяча девятьсот восемьдесят первый год?

– Я взломщик, а не уличный грабитель!

– Простите. Не хотел вас оскорбить.

– А банки здесь имеются?

– Полно. В центре, – ответил По. – Но когда мы вернемся в одна тысяча девятьсот восемьдесят первый год, желаю вам удачи, если вы попытаетесь потратить дензнаки, выпущенные Сберегательной ассоциацией мясников и гуртовщиков.

Выражение лица Старка сменилось на такое, какое бывает у человека, изучающего возможность попытаться расплатиться по счету в четырехзвездочном отеле с помощью мешка с золотыми монетами.

– Послушайте, как литературный агент наставляет писателей.

– Ситуация в издательском бизнесе меняется, – вещал агент. Он выдернул за цепочку часы, поглядел, сколько времени, и сунул большие пальцы в карманы жилета. – Никаких больше маленьких книжек! Никаких больше книг среднего объема!

Эмерсон, и Торо, и Хоторн, и Мелвилл начали фыркать, давясь от смеха. Потом обменялись высокомерными взглядами. Потом заговорили – все разом.

– Абсурд!

– Хорошая книга – всегда хорошая книга!

– Какая разница, большая она или маленькая?

– Длинная, короткая – ты кончил писать, и история готова!

Старк кивнул. Эмерсон, Торо, Хоторн и Мелвилл, кажется, были совершенно правы.

На улице появился сверкающий лаком экипаж, влекомый подходящими по масти четырьмя вороными лошадьми. Агент ленивым и вялым движением поднял руку, и экипаж остановился. С запяток спрыгнул ливрейный лакей и отворил ему дверцу.

– Меняйтесь, – бросил он писателям, залезая внутрь. – Меняйтесь, или вы исчезнете.

– Мы достаточно услышали, – сказал По. И повел Старка назад по каменной дорожке, потом вверх по лестнице на вершину скалы.

Старк некоторое время, щурясь, смотрел на Гудзон, переваривая случившееся. Буксиры и баржи, да еще и танкеры с нефтью для систем отопления тянулись в сторону Олбани – это были точные признаки, что он вернулся в свое время.

– Ваши приятели были правы, – сказал он. – Хорошая книга – всегда хорошая книга.

– Нет, – возразил По. – Прав был наш агент. Возьмите Эмерсона, Торо, Хоторна. Их больше нет, они мертвы. Мелвилл отправился плавать. Потребовалось сорок лет, чтобы на его «Моби Дика» обратили внимание. Никто не притронется к «Билли Бадду» даже шлюпочным багром, пока бедолага-автор не пробудет в могиле лет тридцать.

Старк кивнул. Если посмотреть с этой точки зрения, Эдгар Аллан По был прав.

– А как насчет вас? – спросил он.

По довольно долго молчал, прежде чем ответить.

– Я очень боялся исчезнуть, – наконец сказал он.

– Значит, вы изменились.

– Я написал большую книгу – там, как обычно, в центре сюжета тайна, но с элементами триллера, этакая история нескольких поколений, почти сага. Мой агент обозвал ее сагой и пригласил меня на ланч. А потом проинформировал меня, что не сможет продать эту большую книгу с моей фамилией автора маленьких книг на обложке.

– А какая фамилия стояла на маленьких книгах? – спросил Старк.

– Я написал несколько готических романов. Но готика, как и все другие жанры, приходит и уходит, иногда прочно держится в моде, правда, приносит мало денег – четыре штуки и обещание когда-нибудь после дождичка в четверг сделать книгу бестселлером месяца, – а потом этот ваш месяц в конце концов приходит, но как раз в тот момент, когда на сцену выходят любовные романы про красавцев-соблазнителей или научно-фантастические фантазии – и вышибают у готики почву из-под ног. Как бы то ни было, мой агент предложил мне взять псевдоним д’Арси де Шамбор. Издатель, который купил эту мистическую сагу, предложил мне переключиться на большие семейные саги. Д’Арси де Шамбор принес мне кучу денег. Я продал одну книгу в кино, что позволило мне купить дом с бассейном в Коннектикуте.

– Там и проводите свои уик-энды? – спросил Старк, который очень любил пустые дома.

– Приятель заезжает туда, чтоб покормить моих волкодавов.

– Э-э-э… Если вы зарабатываете столько денег на сагах, зачем вам тогда писать короткие рассказы под именем Э.П. Аллана?

– Но я же писатель! И мне нравятся короткие рассказы… А мой агент их просто ненавидит. И мои издатели их ненавидят. Вот я и пишу их втайне, как Э.П. Аллан.

– И это означает, что вам не приходится платить агенту комиссионные? – заметил Старк, чьи мозги всегда работали в этом направлении.

По обиделся.

– Прежде всего, комиссионные в размере сорока девяти долларов за рассказ – не бог весть какие деньги. Во-вторых, когда я начал делать большие деньги на сагах, мой агент поднял свои комиссионные до пятнадцати процентов.

Старк понимающе покивал.

– В моих рассказах действует один и тот же герой. Детектив по фамилии Блок. Я полагаю, что когда опубликую, скажем, восемьдесят таких рассказов, Э.П. Аллан начнет обзаводиться постоянной читательской аудиторией. Может быть, мне даже поступит предложение написать полноразмерную книгу для издания в бумажном переплете. Но в данный момент это просто хорошенькие маленькие истории, которые так здорово писать!

– И благодаря этим фамильным сагам вы можете позволить себе писать для собственного удовольствия.

– Как бы мне хотелось, чтобы так оно и было! К сожалению, фамильные саги снова вышли из моды. Последнюю мой агент так и не смог никому продать. Так что если я не вылезу с каким-нибудь новым вариантом большой книги, я разорен.

– Но вы всегда можете продать свой дом в Коннектикуте.

– Он заложен по самое не могу. Мне действительно надо что-то придумать, нужен договор на новую большую книгу.

– Мне знакомо это ощущение, – заметил Старк. – Мне и самому нужен еще один хороший скок со взломом. Вот эта дорожка, по которой мы шли в Гринвич-Виллидж… Куда еще она ведет?

– Интересно, что вы задаете такой вопрос, – сказал По.

* * *

На этот раз, когда они спустились вниз по шаткой лестнице, Старк поднял руки и надвинул стальную дверь на щель.

– Это чтобы нам никто не помешал.

По повел его по каменной дорожке.

– Куда дальше? – спросил он.

– Там было отделение Сберегательного банка эмигрантов, на Третьей авеню; я там уже раз осматривался, прежде чем меня посадили на несколько лет. Если мы можем отправиться в тысяча девятьсот семьдесят первый год, то мне там полностью все известно. Дельце для двоих. Все давно спланировано, приготовлено и отрепетировано. Быстренько внутрь, быстренько обратно.

По покачал головой:

– Это всего десять лет назад. Свидетели, копы, охранники будут еще живы, чтобы нас заложить.

– Мне нужно сперва посмотреть. Если там все так же, каким я это помню, мы быстренько зайдем и быстренько свалим, и никто нас не увидит.

– А если там все не так, как вы запомнили?

– Тогда поищем что-нибудь получше.

– Проблема в том, – сказал По, – что я не могу заниматься этим весь день. Мы уже прибыли в прошлое Гринвич-Виллидж. Если теперь отправимся на Третью авеню в семьдесят первый год и у нас ничего не получится, то у меня впустую вылетят по меньшей мере двадцать четыре часа. И я буду полностью вымотан.

– О’кей. Тогда отправимся в такое прошлое, свидетели из которого к нашему времени все перемрут от старости.

– Вперед, – сказал По. – Идем вперед.

– Почему это?

– Потому что они не смогут вернуться, чтоб нас достать.

– Отлично. Куда? В какой год?

– В одно место, я был там однажды.

Старк последовал за По по каменной дорожке со странным чувством, что у писателя имеется некий план. Они вышли на примыкающую к порту набережную на углу Двенадцатой авеню и Пятьдесят Первой стрит напротив небоскребов средней части города, сияющих ярким освещением, и спиной к пирсам манхэттенского круизного терминала. Потерявший всякую ориентацию Старк посмотрел вверх. Над собой он увидел только пустое ночное небо.

– А где же Уэст-Сайд-хайвей?

– Его снесли в восемьдесят девятом.

Старк оглянулся по сторонам. Силуэты машин выглядели совершенно незнакомыми.

– И какой тут год?

– Начало двухтысячных. Ноль пятый или ноль шестой. До того, как тут ввели новую валюту.

– И что они с ней сделали?

– Выпустили новую, которую труднее подделывать.

Старк пожал плечами. Фальшивомонетчики всегда работают в закрытых помещениях. Можно ведь и на какой-нибудь фабрике делать фальшивые денежки.

– То, что мы возьмем здесь, мы все еще сможем тратить в восемьдесят первом.

Перед ними, по ту сторону многополосного шоссе, по которому неслись легковые машины и грузовики, стояло двухэтажное, отделанное лепниной длинное здание, протянувшееся на целый квартал от Пятьдесят Первой стрит до Пятьдесят Второй. Оно как-то ухитрялось выглядеть немного в романском стиле, и это впечатление усиливалось лепниной и портиком с колоннами. На первый взгляд в нем вообще не было окон, и Старк, у которого всегда возникал профессиональный интерес к домам без окон, пришел к выводу, что в нем хранится нечто ценное. Много лет назад это, видимо, был какой-то склад, когда в порту еще кипела жизнь, а это означало, что внутри имеется много обширных открытых помещений. И они вполне могли соединяться с высоким многоэтажным зданием позади этого. Которое тоже не имело никаких окон.

В здании имелась единственная дверь, на углу, выходящем в сторону центра.

– И что это такое?

– Здесь проматывают денежки парни, которые делают себе состояния на Уолл-стрит.

Старк отметил наличие множества лимузинов, подъезжающих к этому зданию. Внутрь потоком устремлялись смеющиеся люди в хороших костюмах.

– Стриптиз-клуб, – сказал он.

– Ага. Для самых успешных денежных мешков. Они называют это джентльменским клубом.

– И платят здесь наличными, да? – спросил Старк.

– По большей части, – ответил По. – Пользуются, конечно, и кредитными картами, но в основном расплачиваются наличными. Чтобы их жены не узнали.

– Девочек тут много?

– По крайней мере сотня, особенно при таком наплыве посетителей, как сегодня. Плюс обслуга, официантки в коктейль-холле и в баре.

– Вы осматривали все помещения или просто болтались там? – спросил Старк.

– Обследовал внимательно. Я же писатель.

– Отлично, – подвел итог Старк и начал считать вслух: – Пять сотен посетителей тратят по пять сотен каждый. Четверть миллиона в одном здании. Минус сотня штук, запрятанных в комодах девиц. И все равно остается еще сто пятьдесят тысяч.

– В комодах в нынешние времена много не спрячешь, – заметил Эдгар Аллан По.

– Ну, они найдут местечко, чтоб прятать денежки.

По вдруг заволновался:

– Но вы же не станете грабить девочек, не так ли?

Старк ответил ему взглядом, от которого даже водка обратилась бы в лед.

– Даже если б мы захотели их ограбить, это было бы крайне затруднительно. Только представьте себе, как вы отнимаете денежки у целой сотни женщин, которые трудились, не покладая рук и ног, чтобы их заработать! Нет, мы сюда пришли не девочек грабить. Мы пришли, чтобы ограбить сейфы этого клуба.

– У них серьезная охрана, – предупредил По.

– Я бы тоже на их месте такую завел.

– Должен вам сказать, что часть этого бизнеса принадлежит мафии.

– Мафия контролирует стриптиз-клуб? – переспросил Старк. – Меня это просто шокирует!

– Я просто вас предупреждаю.

– Подождите здесь.

– Куда вы идете?

– Нам нужны униформы водителей, – ответил Старк и двинулся через Двенадцатую авеню.

* * *

По пребывал в беспокойном состоянии, пока дожидался своего напарника, размышляя, переоценил он этого грабителя или недооценил. Конечно, Старк не мог просто ограбить клуб и бросить его здесь на расправу копам. Как он тогда сумеет вернуться в 1981 год? Прошел час. Пошел второй, и По мрачно решил, что этот хитрец решил, видимо, навсегда остаться в 2005 году и ограбить клуб сам, в одиночку.

Вдруг у тротуара остановился длинный лимузин. За рулем сидел Старк в униформе водителя, которая отлично на нем сидела. Он слизывал кровь с костяшек пальцев.

– Садитесь назад.

По скользнул на заднее пассажирское сиденье, и Старк вывернул машину на проезжую часть. На сиденье лежал полный комплект шоферской одежды – куртка, брюки, фуражка с козырьком. Они оказались По в самый раз.

– Оружие у вас есть? – спросил Старк, когда По переоделся.

– Нет.

– Хорошо. Когда-нибудь прокручивали подобные делишки?

– Я десятки раз их описывал.

Старк уставился на него в зеркало заднего вида.

– Это мое первое. В реальной жизни, – сказал По.

– Тогда слушайте внимательно. Когда мы туда войдем, ваша задача – смотреть в оба и прикрывать мне спину. Увидите опасность – сразу говорите мне, в кого стрелять.

– Разве мы не будем туда врываться?

– Нет. Мы приехали с заданием вытащить оттуда наших криминальных боссов, потому что федералы получили наводку, что они сейчас в этом клубе. И минут через десять вломятся туда. Наши боссы все вооружены. Начнется перестрелка, пострадают и погибнут невинные люди, а это означает, что копы закроют клуб на очень долгое время. Если только преданные своим боссам водители не вывезут оттуда своих хозяев тихо и мирно.

– Охранники непременно спросят, как зовут этих наших боссов.

– В стриптиз-клубах наши боссы пользуются липовыми фамилиями.

– Охранники спросят, почему мы просто не послали им на мобильники текстовые сообщения.

– Что?

– Это же две тысячи пятый год! У всех там имеются сотовые телефоны, которые принимают голосовые и текстовые сообщения.

Старк некоторое время переваривал эту информацию, потом сказал:

– Мы не можем отправить им такие сообщения, потому что федералы прослушивают их сотовые телефоны.

– Федералы не могут прослушивать сотовые телефоны. На них нельзя поставить прослушку.

– Можно называть это как, черт побери, угодно, но я вам гарантирую, что федералы все равно прослушивают телефоны. В ваши древние времена они, наверное, перехватывали сетями почтовых голубей.

– В клубе имеются камеры видеонаблюдения, они просматривают все помещения. Они наверняка заставят нас пройти в кабинет их управляющего, а сами будут отыскивать наших боссов с помощью видеокамер.

– Вот теперь вы все поняли, – сказал Старк.

* * *

Старк вел лимузин по Двенадцатой авеню, пока По переодевался в шоферскую одежду, и подробно рассказывал писателю о предстоящей работе. Потом развернулся перед Четырнадцатой стрит и направил машину назад, к Пятьдесят Первой. В двух кварталах от стриптиз-клуба он подъехал к тротуару и включил аварийную сигнализацию.

– А это зачем? – просил По.

– Защита от копов.

Из-за угла на Пятьдесят Первую стрит вывернули патрульные машины со сверкающими проблесковыми маячками, и к дверям клуба рванула целая фаланга копов в синих мундирах.

– Что будем теперь делать? – спросил По.

– Ждать, пока они свалят отсюда.

– А что они там делают?

– Все, что им захочется.

– Охранники не поверят нашей истории, если копы уже там побывали.

– Еще как поверят! – сказал Старк.

Подъехала карета «Скорой помощи». Санитары и медсестры начали выкатывать на тротуар носилки-каталки.

– Ох, боже мой! Там перестрелка была! – заметил По. – Нам, наверное, лучше…

– Сидите спокойно. – Старк подумал, что По начинает опасно нервничать, а ведь ему предстоит прикрывать Старку спину. Вот вам еще одна причина не проворачивать ни одно дельце без предварительных репетиций. Он не сводил глаз со всей этой возни в двух кварталах впереди них и пытался как-то отвлечь писателя, чтобы тот не слишком впал в панику – тогда его вообще нельзя будет использовать. – Какую следующую книгу вы теперь намерены написать?

– Детективные романы снова входят в моду, – ответил По. – Даже бестселлерами становятся. Вот мой агент и полагает, что мы сможем найти издателя, способного по-крупному раскошелиться за подходящую книгу. И старается убедить меня такую книгу написать. И у меня уже есть ужасное ощущение, что мне придется этим заняться.

– Разве вам не нравятся детективные романы?

– Нравятся. Но я знаю, что никогда не получу «Эдгар».

– А что такое «Эдгар»?

– Литературная премия клуба МРА, «Эдгар Аллан По эуорд»

– А МРА что такое?

– «Ассоциация детективных писателей Америки». Это организация, занимающаяся продвижением детективов на книжный рынок и защитой их авторов. У них очень хитрый лозунг: «Уголовное преступление не приносит доходов – достаточных доходов».

– Чушь, – сказал Старк. – Уголовное преступление приносит очень хорошие доходы. Но над этим делом надо как следует потрудиться. Все спланировать. Подготовиться. Все отрепетировать. Если этого не делать, ты просто дешевый пижон и конченый человек. И самое тебе место в тюряге… Погодите-ка! Вы, кажется, сказали, что эта премия носит ваше имя?

– Писатели считают, что это я родоначальник детективного жанра.

– Черт знает, какая честь!

– Надо полагать.

– Полагать? Они же не назвали ее в честь Германа или Ралфа или – как звали Хоторна?

– Натаниэл.

– И в честь Ната они ее не назвали! Они назвали ее в честь Эдгара! Сколько бабок приносит эта премия?

– Никаких бабок. Огромная честь, и лауреат получает маленькую статуэтку – мою. Только я-то никогда ее не получу.

– Почему бы и нет? – спросил Старк, пребывавший в оптимистическом настроении, уже наполовину втянувшись в новое дельце, в новое ограбление.

– Уж слишком это неправильно. Извращение какое-то.

– Но ведь жанры то приходят, то уходят. Вы же сами так сказали. Саги, готика, любовные романы про «потрошителей корсетов»… И извращения тоже вернутся.

– Я хотел сказать, что это извращение меня самого. Я всегда пишу то, что мне нравится писать. И никогда не зацикливаюсь на одном и том же. А именно так склонны поступать победители. Авторы комедий пишут новые комедии, «крутые» авторы продолжают писать «крутые» вещи, они делают это снова и снова, пока кто-нибудь не обратит на это внимание. А я занимаюсь всем – детективами, научной фантастикой, романами ужасов. Извращенец я.

– Это больше похоже на безалаберность.

Медики из «Скорой помощи» и копы высыпались из дверей клуба, толкая каталку, на которой лежало большое и толстое тело, прикрытое простыней. Медсестра придерживала на его лице кислородную маску. Кокаин, подумал Старк. Некоторые вещи никогда не меняются. Миленькие девочки, мартини, кока-кола, закладные на дом, никакого спорта.

– О’кей, – сказал он. – Поехали. Вы готовы, Эдгар?

– Думаю, да, – ответил По. – Рекомендации какие-нибудь последуют?

– Быстренько внутрь, быстренько обратно.

* * *

Старк припарковал длинный черный «Линкольн» точно посреди квартала между Пятьдесят Первой и Пятьдесят Второй стрит. Они прошли оставшиеся полквартала до входа в стриптиз-клуб и обошли цепочку вышибал, выстроившихся позади бархатного каната, перекрывавшего проход. Остроглазый швейцар не упустил случая пошутить над ними:

– Эй, водилы лимузинов! Где же ваши лимузины?

– За углом стоят, – спокойно ответил Старк, потом нагнулся поближе, чтобы его слышал только швейцар. – Наши боссы тут, у вас. А за ними сейчас припрутся федералы. И нам надо их отсюда вытащить.

– Да ну? Как их зовут?

– Меня зовут Смит.

Швейцар повернулся к По:

– А вас?

– Смит.

Швейцар с сомнением уставился в список лиц, забронировавших места в клубе.

– У меня тут восемнадцать Смитов на сегодня.

– А нас всего двое.

– Пошлите им текстовое сообщение, что вы за ними приехали.

– Сообщение? – переспросил Старк. – Куда? Вы полагаете, что у них есть с собой мобильники?

Швейцар чуть мотнул головой, и несколько вышибал, крупных и мощных мужиков, крупнее даже, чем швейцар, тут же собрались вокруг них. Швейцар сказал:

– Ваша проблема – это не наша проблема.

– Почти что так, – сказал Старк. – Но не подумайте, что если при них нет мобильников, то при них вообще ничего нет.

– Что-что?

– Я сейчас вам нарисую картинку. В красных тонах. Такого цвета будет ваш клуб после того, как прекратится стрельба.

– В федералов никто не станет стрелять. С этим будут разбираться адвокаты. А вы перестаньте загораживать вход.

Старк снял свою фуражку и спокойно сказал:

– Парни, чьи задницы не могут спасти даже адвокаты, стреляют и в федералов.

Швейцар напряженным и озабоченным голосом что-то сообщил в микрофон у себя на плече, выслушал в наушнике ответ, сказал что-то еще и опять послушал. Потом сказал Старку:

– Я передаю вас ребятам из внутренней охраны. Рассказывайте свои истории им. И делайте в точности то, что они вам скажут, если не хотите ходить с битой рожей. К вам это тоже относится, – сообщил он Эдгару Аллану По.

– Мы сейчас быстренько зайдем и так же быстренько выйдем, – пообещал ему По.

* * *

Выглядело это так, как обычно выглядят подобные помещения – огромная комната, полная парней, снявших пиджаки и повесивших их на спинки своих стульев, и фигуристых голых женщин в туфельках на высоченных каблуках. Они пришли как раз вовремя, успели к началу Женского Парада, при котором все женщины этого заведения выстроились в пританцовывающую линию и медленно, извиваясь, двинулись вдоль стены под аккомпанемент гремящей музыки, освещаемые сверкающим светом.

Главный вышибала внутренней охраны сказал:

– Я не могу вам разрешить шататься по всему клубу и разинув рот глазеть на посетителей. Вы будете всем мешать, отрывать от игры.

– А у вас найдется место, откуда мы могли бы поискать их, не беспокоя всех остальных?

Вышибала прищелкнул пальцами:

– Точно. Верно. Отличная мысль. Пошли. Мы все помещения сейчас осмотрим. Их можно осмотреть на экранах мониторов службы безопасности.

– Пошли, – сказал Старк. – Федералы будут здесь с минуты на минуту.

– Надо только получить разрешение босса.

Он произнес несколько фраз в микрофон на плече и выслушал ответ. Старк стоял с безразличным видом. И был приятно удивлен, когда босс клюнул и купился.

В сопровождении вышибал – спереди, с боков и сзади – Старк и По были проведены вдоль стены через эту огромную комнату, потом поднялись по лестнице в задней части здания на второй этаж, потом по коридору к обыкновенной на вид двери, которая отворилась, едва они приблизились. Старк решил, что система безопасности здесь не на самом высоком уровне. Главный вышибала ввел их в это служебное помещение, всю стену которого занимали видеомониторы. В углу виднелась огромная железная воронка.

От доносившейся снизу музыки вздрагивал пол. Вокруг бродили женщины, на которых было надето чуть больше того, что на женщинах внизу; они выпивали и подшучивали над бодреньким типом в костюме, в котором Старк сразу же признал гангстера, владеющего этим стриптиз-клубом.

– Давайте быстро. Находите своих хозяев, и мы выведем их через черный ход.

Старк и По пошли вдоль стены мониторов, делая вид, что выискивают своих боссов, пассажиров своих лимузинов. Старк вдруг остановился, подозвал По и ткнул пальцем в монитор:

– Погляди, Эд. Это они, наши парни?

– Они там все одинаково выглядят, – ответил По.

– Видели эту воронку? – тихо прорычал Старк.

– Да. А для чего она?

– Воронка для того же, для чего налетчикам нужно быстро рвать когти, улетать, как на крыльях. Вот почему они нас сюда пустили. Вот почему девицы тут ходят-бродят туда-сюда. То, что сваливают в эту воронку, проваливается прямиком вниз, в подвал.

– Вы хотите сказать, что в подвале у них хранилище для денег и ценностей?

– Все правильно, Шерлок. Вот почему им не нужно отмыкать замки и открывать подвальное хранилище всякий раз, когда кто-нибудь приносит бабки на хранение, а это здесь делается регулярно, так что в самом помещении наличных денег немного – чтобы не привлекать парней вроде нас с вами.

– И что нам делать?

– Торчать тут, пока сюда не принесут следующую партию наличных, а потом хватать ее, пока они не спустили ее вниз.

– Но это же будет только малая часть того, что они держат в хранилище!

Старк уставился на него тяжелым взглядом:

– Вам хочется заполучить малую часть или вообще ничего?

– Эй! – крикнул им гангстер. – Нашли своих парней?

– Еще ищем, сэр!

– Ищите побыстрее!

Дверь в служебное помещение, которая и так то и дело открывалась, распахнулась снова, впустив внутрь двух по большей части голых женщин – брюнетку, которая несла к воронке брезентовый инкассаторский мешок, и прелестную блондинку с ярко-синими глазами, которая направилась прямо к По.

– Эдгар?

По, уже бледный как простыня, сделался еще бледнее, как снег.

Прелестная синеглазая блондинка выглядела смущенной.

– Эдгар? Что вы тут делаете в этой униформе? Вы же не шофер лимузина!

– Мы были на маскараде, – заикаясь, пробормотал По и добавил шепотом сквозь стиснутые зубы: – Я и не знал, что вы сегодня работаете.

Владелец заведения стремительно пересек комнату:

– Маскарад? Какого черта, о чем это вы? Энни, ты знаешь этого парня?

– Конечно, – ответила синеглазая блондинка. – Это один из моих постоянных клиентов, – и она одарила По сияющей улыбкой. – Мой самый щедрый постоянный клиент. Он обещал купить мне дом на берегу, прямо рядом с океаном. Послушай, милый, когда закончишь тут все свои дела, я жду тебя в Шампанском зале.

Владелец клуба повернулся к Старку, который уже понял, почему коннектикутский дом По был заложен «по самое не могу», и спросил:

– Что это ты там вытаскиваешь?

– «Смит энд Вессон», – ответил Старк, приближаясь к боссу и при этом прикрывая короткоствольный револьвер 38-го калибра, чтобы его нельзя было у него вырвать. – Эдгар, хватайте мешок, пока она не успела его утопить.

По бросился к брюнетке; та швырнула мешок в воронку. Он перехватил его на лету, и они побежали к выходу.

Главный вышибала перекрыл им выход в коридор. Он смеялся.

– В меня стреляли и из револьверов покрупнее, но и это не могло меня остановить!

– Это не просто револьвер, – ответил ему Старк, и прежде чем он успел закончить это предложение, револьвер и голова вышибалы встретились и столкнулись. Старк ухватил По за руку и заставил перепрыгнуть через тело вышибалы.

– Держите мешок покрепче! – сказал он и потащил По к лестнице.

– Не надо вверх! – крикнул тот. – Вниз! На первый этаж!

Где-то позади кто-то выстрелил им вслед.

Начали визжать женщины. Раздались еще выстрелы. Теперь и мужчины заорали в ужасе.

Старк протащил По вверх по лестнице, и они выскочили на крышу портика, проскользнув между двумя колоннами, и бросились через плоскую крышу здания к низкому парапету, что ее огораживал. Лимузин стоял припаркованный там, где они его оставили, в тридцати футах внизу.

– И как мы туда попадем?

– По веревке, – ответил Старк, разматывая толстую веревку, привязанную к вентиляционной трубе, и сбросил ее конец вниз. Конец повис футах в пяти над тротуаром.

– Откуда тут взялась веревка?

– Планирование. Подготовка. Репетиции.

Старк перекинул ноги через парапет, ухватился за веревку и, перехватывая ее руками, спустился на тротуар.

– Бросайте мешок.

По бросил мешок вниз и сам скользнул по веревке туда же. К тому моменту, когда он рванул через тротуар, на бегу дуя на свои обожженные ладони, Старк уже успел отпереть дверцу, влезть внутрь и завести мотор лимузина. По запрыгнул внутрь и сел рядом с ним.

– Пристегните ремень безопасности, – сказал Старк и утопил в пол педаль газа, с визгом выводя машину и вливаясь в поток транспорта, несущийся по Двенадцатой авеню. Затем он выехал на Генри-Хадсон-хайвей, то и дело посматривая в зеркало заднего вида.

– Все чисто. Давайте назад, в восемьдесят первый год.

– Отсюда не могу.

– Почему?

– Сперва нужно вернуться в то место, где мы входили.

– Угол Пятьдесят Первой и Двенадцатой авеню?

– Да, прямо напротив клуба.

– Жаль, что вы мне это раньше не сказали.

Старк снова глянул в зеркала, уже в десятый раз, и свернул на Семьдесят Девятую стрит. Сделал круг под эстакадой хайвея, поднялся по въезду и дал газу, направляя огромную машину к центру города.

– У нас будет примерно три секунды на Пятьдесят Первой, чтоб ты, черт тебя дери, успел вытащить нас отсюда.

По ответил не слишком уверенным тоном:

– Я сделаю все, что в моих силах.

Старк ударил по тормозам:

– Пошли!

И они одновременно распахнули дверцы. Но расчет Старка оказался слишком оптимистичным.

Через секунду клубный вышибала заорал:

– Они вернулись!

Через две секунды через Двенадцатую авеню уже на полной скорости неслись бесчисленные крупные и мощные мужики, направляясь прямо к Старку и По и выхватывая из-под пиджаков и из-за поясов брюк свои пистолеты.

Через три секунды часть из них остановилась, чтобы поточнее прицелиться.

Старк поднял руку, в которой не было мешка с деньгами. У него возникло ощущение безнадежности, он понимал, что ничего уже нельзя изменить. И услышал, как По сказал:

– Отступайте назад.

И они тут же оказались на каменной дорожке и так же внезапно обнаружили, что уже стоят у подножия той самой шаткой лестницы.

* * *

Взобравшись наверх, на скалу, они ощутили порыв свежего ветерка, дующего с реки. Солнце уже садилось. Вой сирены, сперва едва слышный, становился все громче. По смотрел в сторону реки.

– Это не «Скорая помощь», мистер Старк, – заметил он.

– Да я и не думал, что это она, – ответил Старк и начал подниматься на ноги.

– Вон там, в парке, стоит патрульный джип. Я бы рванул к нему, если б был молодым и спортивным малым.

– Мне казалось, что вы утверждали, что они не могут сюда за нами последовать.

– Это не вышибалы. Это копы. И они не из две тысячи пятого года. Это те, кто гоняется за вами с утра, из Ист-Сайда.

На лице Старка появились жесткие мрачные складки, как у недовольного человека, обозревающего скалу в поисках наилучшего сектора обстрела. На перекрестке с Восемьдесят Четвертой стрит появились три или четыре полицейские машины, а с набережной с ревом подъехал джип с копами, вооруженными винтовками.

– О’кей, давай вытаскивай нас отсюда. Назад, вперед, все равно, не важно. Просто прочь отсюда. Давай!

– Извините, – сказал По. – Я истратил все силы, чтобы переместить нас сюда из две тысячи пятого года. Когда в тебя стреляют, это отнюдь не облегчает задачу, понимаете? И теперь я не в состоянии никуда нас перетащить, пока не выпью вина и не просплю целые сутки, день и ночь подряд.

– В таком случае, мистер По, мне потребуется заложник.

– Я уже не так известен, чтобы стать хорошим заложником. Слишком много псевдонимов использовал. Они застрелят меня, а всю вину взвалят на вас. Нет, нам нужно более креативно подойти к решению этой проблемы.

– А что, у вас есть хорошие идеи? – спросил Старк. Сам он ощущал в мозгах сплошную пустоту.

– Одна имеется, – ответил По. – Я уже этим способом пользовался и надеюсь, что они эту мою историю не читали. Дайте мне ваш револьвер.

– Жалкие шансы!

– Положите его вон там. Я скажу им, что вы его бросили, когда убегали. Быстрее, они уже вылезают из машин! Давайте же! Револьвер вам теперь не поможет.

В этом По был прав. Копы уже доставали из багажников свои дробовики.

– Давайте сюда револьвер и возьмите мешок с деньгами. И спускайтесь вниз. Я буду прикрывать вас, пока они не уйдут отсюда.

С сомнением качая головой, Старк бросил револьвер на камень и скользнул в щель. Лестница выбрала как раз этот самый момент, чтобы сломаться, и он тяжело упал на пол щели, но не слишком сильно ударился, ничего себе не сломал. Небо над ним скрылось – По надвинул на щель стальную дверь.

– In pace requiescat![88]

– Что-что?

Ответ По, если он и прозвучал, перекрыл громкий стук, грохот и звон. Такое впечатление, что он засыпал дверь тяжелыми камнями. Старк слышал, как копы взбираются по крутому обрыву скалы, перекликаясь друг с другом и что-то крича По.

– Он вон туда рванул! – крикнул в ответ тот. – Глядите! Он бросил тут свой револьвер!

Старк слышал проклятия и топот резиновых подошв. И сирены. Потом стало тихо.

Ждать ему пришлось очень долго.

– Могу я уже вылезти? – спросил он в конце концов.

Молчание.

– Эй! По!

Опять молчание.

– Бога ради, По!

Он не мог дотянуться до двери. Потом все же связал обломки лестницы своим ремнем и осторожно поднялся по ее ступенькам. Сооружение держалось, пока он взбирался и пытался сдвинуть дверь. Но вес набросанных на нее камней оказался слишком велик, лестница подломилась, и Старк снова упал. Он тяжко приземлился, ударившись о дно щели всей спиной, и, лежа в этом положении, попытался сдвинуть дверь целым куском лестницы, пользуясь им как шестом. Камни и впрямь были очень тяжелые. Старк нажимал изо всех сил. Никакого результата. Он набрал полную грудь воздуху и собрал все силы, представив себе, что насаживает на эту лестницу Эдгара Аллана Покак на кол.

Дверь очень медленно приподнялась и сдвинулась в сторону. Он слышал, как с нее скатываются камни, как будто кто-то ногтями скребет по классной доске. И вдруг дверь стала совсем легкой и отлетела в сторону. И над ним вновь появилось небо. Старк еще раз связал обломки лестницы, прихватил мешок с деньгами и очень осторожно выбрался наружу. Солнце уже висело над самыми кондоминиумами Джерси-Сити, и река Гудзон в его угасающем свете казалась розовато-лиловой. Копов видно не было. По тоже.

Старк улыбнулся. Неплохой финал. Куда подевался По, остается загадкой, но теперь все денежки принадлежат ему. Единственное, чего он лишился, это револьвера, но теперь он может себе позволить приобрести другой.

* * *

Примерно через год Старк стоял перед газетным киоском и притворялся, что просматривает периодику. Киоск располагался через улицу от Национального банка Коннектикута. И тут он заметил эту фамилию – Э.П. Аллан, – отделанную сверкающей фольгой, на толстой книжке в бумажном переплете, обычном для детективных романов. Ба, да это же его старый приятель По, который тогда прикрыл ему задницу в Риверсайд-парк и помог оплатить замечательный зимний отдых на Багамах!

Книга «Быстренько внутрь, быстренько обратно» рекламировалась как первая из новой серии «поразительно реалистичных» детективных триллеров, в которых действует великолепный вооруженный грабитель, нападающий на банки и бронированные машины инкассаторов. Первая книга из запланированных десяти уже запродана в кино. Целая банда авторов бестселлеров уже выдала кучу блестящих суждений и отзывов, но то, которое привлекло внимание Старка, было взято из обзора готовящихся к выходу книжных новинок, опубликованного в еженедельном книжном обозрении «Киркус». Оно гласило:

Это больше, гораздо больше, чем просто превосходный и полный экшна, невероятно реалистичный рассказ о попытке ограбления банка в Ист-Сайде, которая так плохо закончилась. Книга создает впечатление, что вы сами там были, плечом к плечу с этим быстро соображающим и быстро действующим героем, про которого вам захочется читать снова, снова и снова. Так читайте и наслаждайтесь! Читайте, и гадайте, как это Э.П. Аллану удалось все это узнать. Читайте и плачьте!

ДЖАСТИН СКОТТ (он же Пол Гаррисон, он же Дж. С. Блейзер, он же Александер Коул) не раз номинировался на премию «Эдгар эуорд» в категории лучшего первого романа и лучшего рассказа. Он пишет детективные истории о похождениях Бена Эбботта, действие которых происходит в маленьком городке в Коннектикуте. Вместе со своим соавтором Клайвом Касслером он пишет рассказы о приключениях детектива Айзека Белла, помещая их в начало двадцатого века; «Ассасин», последний их роман из этой серии про Айзека Белла, вышел в свет в марте 2015 года. Его роман «Убийца кораблей» удостоился чести быть включенным в антологию триллеров клуба «Интернешнл триллер райтерс» и вошел в список «100 книг, которые вы должны прочитать». Его основной литературный псевдоним – Пол Гаррисон, под этим именем он пишет современные морские истории, а для изданий Роберта Ладлама подготовил книги «Команда Дженсона» и «Выбор Дженсона».

С. Джей Роузен

Чин Йон-Юн делает шиддах

У меня четыре сына и одна дочь.

Все мои дети хорошо понимают, что такое семейный долг, даже моя дочь, Лин Ван-Ю, которая по-американски называет себя Лидия. Она – частный сыщик. Такую профессию я не одобряю. И еще мне не нравится коллега моей дочери, ее деловой партнер, этот белый бабуин. Кроме всего прочего, мне не по душе, что такая работа требует общения со всякими уголовниками. Я бы возражала и против общения с полицией, но ее подруга детства, Мэри Ки – полицейский детектив, а это важная должность. Но, в общем и целом, могу сказать – и то только потому, что это истинная правда, – что моя дочь выполняет свою работу с большим умением. Она компетентный работник. И часто вполне успешный. Она еще молода. И, думаю, со временем найдет себе более подходящую профессию. Когда повзрослеет.

Особенно теперь, когда у нее есть время подумать над своим будущим, поскольку я начала помогать ей с некоторыми из ее дел.

Она говорит, что не хочет, чтобы я со всем этим связывалась, но, по сути дела, она просто старается защитить меня от нравов и грязи мира детективов. Как и все остальные мои дети, дочь не имеет понятия о том, какую жизнь я вела в Китае или в Гонконге, прежде чем вместе с мужем перебралась в Америку. Ничто в этом ее мире для меня не ново. Вот поэтому я и пыталась отговорить ее от общения с этой категорией людей, которых сама всегда старалась избегать. Но, как я уже говорила, она еще молода.

Из моих четверых сыновей старшие двое уже женаты на прелестных китайских женщинах. И каждый подарил мне по два внука. Мой третий сын любит мужчину. Они думают, что я ничего не знаю, но я знаю. Мне жаль, что при таком положении с этой стороны у меня не будет внуков, но этот мой сын художник, фотограф; он в любом случае, видимо, слишком увлечен своим делом, чтобы стать хорошим отцом. А его партнер – очаровательный вежливый молодой человек, который очень о нем заботится.

Остается еще мой младший сын, Тьен Хуа, который предпочитает, чтобы его называли американским именем Тим, хотя сама я, конечно же, так его никогда не называю. Он совладелец и партнер в крупной юридической фирме. Многие молодые люди его возраста уже устроились в жизни, обзавелись семьями, но мой сын пока что холост. И это нехорошо. Молодой человек, живущий один в огромной квартире, – это как-то неестественно. Он очень хорошо зарабатывает, но слишком много работает, часто допоздна, поэтому у него остается мало времени, чтобы завести себе подружку, герлфренд. Если бы он больше занимался этой проблемой, то немедленно нашел бы себе подходящую девушку, потому что – хотя его манеры могут счесть слишком официальными (моя дочь, закатывая глаза, утверждает, что он «настоящий сухарь»), – все мои друзья уверяют меня, что Тьен Хуа – прекрасная партия. Красивый, интеллигентный, хорошо зарабатывает, с хорошими карьерными перспективами в своей фирме. Я уже предлагала отвести его к старой Лу, свахе, которая могла бы познакомить его со многими милыми и хорошо воспитанными молодыми девицами. Еврейские бабушки в нашем центре для пожилых людей тоже так делают, есть у них такая традиция. Они называют это «сделать шиддах», сосватать. Я говорила об этом моему сыну, что это освященная веками традиция во многих культурах – так знакомить молодых людей. Но он всякий раз благодарит меня и говорит, что слишком занят, чтобы бегать на свидания.

И я ему верила – до тех пор, пока его телефонный звонок не вовлек меня в это дело.

Я была у себя на кухне, отвешивая рис и заправляя его в электрическую скороварку, когда зазвонил красный телефонный аппарат.

– Ма, мне нужно поговорить с Лидией, прямо сейчас. Она не отвечает по своему телефону.

– Твоей сестры нет дома. Она на работе.

– Но это вовсе не причина не отвечать на телефонные звонки.

– Может, это и есть причина.

– Ма! Она мне страшно нужна!

Голос моего сына, обычно сдержанный, звучал на удивление расстроенно и озабоченно.

– Что случилось?

– Не могу рассказать. Мне нужна Лидия.

Мои младшие дети не слишком близки. Даже в таком расстроенном состоянии, в каком он явно пребывал, Тьен Хуа не стал бы звонить Лин Ван-Ю, чтобы просто отвести душу. Я заподозрила неладное.

– Уж не собираешься ли ты нанять ее в качестве профессионального детектива?

– А что, если и так?

Его тон сообщил мне все, что мне нужно было услышать.

– В последний раз, когда ты предпринял такую попытку, это не слишком хорошо кончилось.

– Мне нужно с нею переговорить. Это и вправду очень важно. Я сейчас отправляюсь на встречу. И знаю, что она ответит на звонок, если ей позвонишь ты.

– Может, и ответит. Но иной раз и не отвечает. Расскажи, что это за дело.

– Нет. Позвони ей. Скажи, чтобы она мне перезвонила.

– Я могу до нее не дозвониться, а ты уже уйдешь на эту свою встречу. Говори, зачем она тебе понадобилась.

Он тяжко вздохнул. Потом в трубке раздался еще чей-то отдаленный голос. Кто-то еще, несомненно, тоже собирался отправиться на эту встречу. Я продолжала молчать. В конце концов он сказал:

– Валери Лим похитили.

Я ничего не ответила сразу. В голове тут же завертелось множество вопросов. Но в профессии детектива необходимо уметь первым задать самый важный вопрос.

– Откуда ты узнал, что случилось с Валери Лим?

– Мы с нею встречаемся. – Вот этого я и боялась, и нахмурилась, хотя он не мог меня видеть. – Ну, я хотел сказать, мы с нею вместе бывали в городе. Пару раз. Думаю, она считает меня скучным и заумным или чем-то в том же роде. Сама-то она, понимаешь, предпочитает спортивных ребят, но я рассчитываю… – Тут он замолк. Мой сын не только не способен лгать, но еще имеет склонность всегда выкладывать больше правды, чем требуется. Я иной раз задаюсь вопросом, как это он стал таким успешным адвокатом. – Ее мать позвонила мне сразу же после того, как ей позвонили похитители.

– Зачем?

– Она хочет, чтобы я сделал «сброс». То есть передал им деньги. Выкуп.

– Я знаю, что это значит! – Я, правда, не знала, но что еще это могло означать? – Ничего подобного ты делать не будешь! – Эта Лим Куи желает поставить моего сына в такое опасное положение? Это меня разозлило, но отнюдь не удивило. Такая уж она. – Сколько они требуют? – Мне просто стало любопытно.

– Двести тысяч долларов. Я бы заплатил на их месте, – сказал он. – Если это единственный способ вытащить Валери. Но разве они ее отпустят? Когда получат эти деньги… Если она еще… если еще…

– Если она еще жива, да, да. А зачем тебе понадобилась сестра?

– Я хочу поручить ей отыскать Валери.

– Это полная нелепость! Это же уголовное преступление, задача для полиции. Позвони Карлу Тину.

Карл Тин был другом моего сына в детстве – был до того, когда однажды, играя в песочнице, Карл Тин опрокинул ведерко с песком на голову Тьен Хуа. С тех пор они враждуют. Это странно, потому что они очень похожи друг на друга. Оба выросли и стали солидными молодыми людьми, причем Карл Тин еще более сухой и скучный тип, чем мой сын. Но Карл Тин, помимо всего прочего, полицейский детектив, такой же, как Мэри Ки.

– Никакой полиции! – закричал Тьен Хуа. – Похитители предупредили, что если Лимы позвонят в полицию, они убьют Валери!

– Лимы звонить не будут. Звонить будешь ты.

– Они все равно узнают.

– Откуда?

– Не знаю! Но это слишком рискованно… – Он помолчал. – Ма, если мама Валери узнает, что я это сделал, то даже если не случится ничего плохого, она меня убьет!

Рядом с ним снова раздался чей-то еще голос, звучавший еще более настойчиво.

Я вздохнула.

– Ну, хорошо, расскажи мне все подробно, потом отправляйся на свою встречу.

– Но ты позвонишь Лидии?

Тут снова возник голос рядом с ним:

– Мне кажется, нам следует поторопиться.

Мой сын сообщил мне все подробности, которые знал сам. Я записала все в маленький блокнот, который купила для подобных дел. После того, как он повесил трубку, я села. И посмотрела на свой блокнот. Посмотрела на часы. Посмотрела на скороварку с рисом, залила в нее воды и установила таймер на тот случай, если не вернусь домой, чтобы включить ее перед обедом. После этого полчаса раскладывала высохшее белье и гладила. Когда блузки моей дочери оказались на своем месте в шкафу, я надела сникеры[89]. Закрыв входную дверь на два верхних замка – и оставив нижние открытыми, чтобы взломщики, если заявятся, сами их заперли, – я спустилась вниз и вышла на улицу.

И направилась на Мотт-стрит. Там находилось местное отделение магазина «Суит Тейсти Суит»[90]. Это первый магазин булочно-кондитерской сети, которая теперь имеет в своем распоряжении в Чайнатауне три подобных – два во Флэшинге, это в Куинсе, один в Сансет-парк, что в Бруклине, плюс два в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси. Объявления свидетельствуют, что скоро их станет еще больше: «Скоро открываем новые! В Манхэттене! В Куинсе! В Уэстчестере! На Лонг-Айленде!». Сеть «Суит Тейсти Суит», по всей видимости, скоро распространится по всему миру, а владеет ею папаша Валери Лим.

Двести тысяч долларов – не слишком большая сумма в Америке, где все время показывают телевизионные шоу о том, как стать миллионером. Но это огромная сумма для иммигранта-китайца, достаточно бедного, чтобы контрабандой въехать в эту страну. В профессии детектива очень важно понять, что означают все найденные тобой улики. Если судить по моему опыту, наиболее часто врагом человека становится его бывший любовник/любовница, конкурент в бизнесе или кто-то, кто считает себя обиженным. Если бы врагом Лим Сяо была его бывшая любовница или конкурент, тогда сумма, затребованная за возврат его единственной дочери, я уверена, была бы гораздо больше. Но для только что появившегося здесь иммигранта две сотни тысяч долларов вполне могли показаться самой высокой вершиной, на которую можно было бы заставить взобраться Лим Сяо.

Мне нет никакого дела до Лим Сяо, и еще меньше до его жены. Да и до его дочери тоже. Это, как у нас говорят, глиняные горшки, что пытаются казаться золотыми. Лим Сяо начал карьеру на кухне ресторана, принадлежавшего другому человеку, и работал вместе с моим мужем. Фортуна улыбнулась им обоим, но по-разному. Мой муж и я завели пятерых умненьких, красивых и хорошо воспитанных детей. А у Лимов был только один ребенок, их дочь Валери. Моя семья осталась жить в Чайнатауне. Хотя мой муж умер пятнадцать лет назад, мы жили счастливо. Дети с огромным уважением относились к памяти своего отца. А Лимы разбогатели. И перебрались в такой район, который моя дочь именует «наверху». Валери Лим посещала закрытую школу. Она никогда не работала в ресторане. Возможно, если б поработала, то не ходила так часто с надутым видом. Ее профессия нынче называется «организация приемов». Да, им здорово повезло, но Лимы почему-то решили делать вид, что все это было вполне ожидаемо, что они это получили заслуженно. И теперь притворяются, что никогда не были крестьянами. В Америке так притворяться можно, но это все равно неправда и никогда правдой не станет.

– Чин Йон-Йун! – Фэй Ди, управляющая магазином «Суит Тейсти Суит», улыбалась мне из-за прилавка с кондитерскими изделиями. – Вы прекрасно выглядите! Вы за сладостями пришли?

– Да, за сладкими вкусными сладостями. Булочки с красной фасолью свежие?

Моя старая приятельница подалась вперед, ее глаза лукаво блеснули.

– Вчерашние, – прошептала она. – Лучше возьмите лимонный торт.

– Ладно, тогда возьму лимонный торт. И чашечку чаю. Но не черного, а настоящего зеленого. И еще мне нужно получить ответ на один вопрос.

– У меня?

– Да, конечно, у вас. Поэтому я вас и спрашиваю.

Я отнесла пластиковый поднос к маленькому столику рядом с разделочным прилавком. Фэй Ди что-то сказала молодой девушке, что сидела за кассой, и, обогнув прилавок, подошла ко мне.

– Как удачно, что сейчас нет покупателей. И я могу посидеть с вами немного.

Дело было совсем не в удаче, а во времени дня. Именно поэтому я отложила свой выход, пока не кончится час ланча с его столпотворением. Но обсуждать это не стоило, зачем попусту терять время?

– Вот и отлично. А теперь скажите мне, кто бы это мог быть, кто желает зла Лим Сяо?

У нее расширились глаза.

– Никто ему зла не желает.

– Вы хотите сказать, все желают. Но я имею в виду кого-то конкретного.

– Кого?

– Если б я знала, разве стала бы спрашивать? – Вообще-то Фэй Ди добросердечная женщина, но иногда до нее медленно доходит. – У Лим Сяо неприятности. И я пытаюсь что-нибудь выяснить.

– Что вы имеете в виду?

– Вы ведь знаете, что моя дочь занимается всякими расследованиями. И я иногда работаю вместе с нею над ее делами.

– Правда?

Я прищурила глаза – от чашки с чаем поднимался пар.

– У нас мало времени, чтобы задавать все эти вопросы, Фэй Ди. Судя по тем неприятностям, с которыми столкнулся Лим Сяо, я полагаю, что его неприятелем может оказаться кто-то из служащих «Суит Тейсти Суит»… Нет, пожалуйста, не надо. Это очень важно и не терпит отлагательства. Вам не приходит на ум никто, кто имел бы причины ненавидеть Лим Сяо больше всех остальных?

Взгляд Фэй Ди переместился на столешницу. В детективном расследовании важно иной раз дать подозреваемому возможность помолчать и подумать. Я вовсе не хочу сказать, что в чем-то подозревала Фэй Ди, но принцип остается все тот же. Я откусила кусочек лимонного торта. Вкус был очень лимонный, но слишком сладкий, не такой, как у меня, я-то всегда кладу нормальное количество сахара.

Фэй Ди поднялась на ноги, так и не ответив на вопрос. Меня удивила такая грубость, но я ничего не сказала – рот был занят лимонным тортом. Я смотрела, как она зашла за прилавок и что-то тихо сказала девушке за кассой. Девушка покачала головой. Фэй Ди еще что-то ей сказала. Опустила руки на плечи девушки, подталкивая и направляя ее к моему столику – на бейджике на груди у девушки значилось «Сара», – и усадила ее напротив меня.

– Это моя старая добрая знакомая, – сказала ей Фэй Ди. – Расскажи ей то, что рассказывала мне.

Девушка повернулась к ней, желая что-то сказать в ответ, но Фэй Ди уже ушла за прилавок. Из кухни вышел молодой человек, неся поднос с пирожными, и она занялась перекладыванием их на витрину, не глядя на девушку.

– Сара? – сказала я. – Так вас зовут?

Девушка резко обернулась ко мне. Она ничего не ответила, словно я задала ей какой-то опасный вопрос. Сара была очень хорошенькая, с гладкой кожей. В отличие от моей дочери, она чуть намазала губы помадой скромного розового оттенка, который ей очень шел. Ее белая шапочка, обычная для служащих булочных и кондитерских, сидела на ее черных волосах чуть кокетливо.

– Это мое американское имя, – ответила она, опустив взгляд.

– Сара, это очень важно. Вам что-нибудь известно о человеке, которому, может быть, понравилось бы устроить неприятности Лим Сяо?

Сара снова ничего не ответила. Кажется, она здорово нервничала. Я много лет прожила в Чайнатауне, так что, наверное, знаю отчего. Подавшись вперед, я прошептала:

– Вы в Америке нелегально, да? Я права?

Она попыталась вскочить, но я положила ладонь на ее руку и удержала:

– Не беспокойтесь. Я пришла вовсе не за тем, чтобы создавать для вас проблемы. Вообще-то, если вы мне поможете, я, возможно, смогу помочь вам.

Сара снова оглянулась и увидела, что Фэй Ди спокойно стоит за прилавком и смотрит на нее. Она повернулась обратно ко мне, потом опустила взгляд на руки, которые держала на коленях.

– Ли Кью, – прошептала она так тихо, что я едва ее расслышала.

– Ли Кью? Кто это?

– Он из села, соседнего с нашим. В провинции Фуцзянь.

Девушка плохо владела кантонским диалектом, но я подумала, что это было неплохой инициативой с ее стороны – стараться освоить этот диалект, точно так же, как взять себе американское имя. Все диалекты китайского языка используют на письме одни и те же иероглифы, но произносятся они по-разному. Большинство нынешних иммигрантов происходят из провинции Фуцзянь, а не из южнокитайской области Гуандун, как в мое время. И язык у них другой – фуцзяньский диалект. Многие владеют и северокитайским, мандаринским наречием, но он в Чайнатауне используется достаточно мало и редко. Эти новые иммигранты могут получить только самую грязную работу, пока не выучат либо кантонский, либо английский. Большинство выбирает английский, потому что он проще, ведь кантонский диалект очень сложный, его трудно усвоить. Эта Сара, решила я, должно быть, девушка очень трудолюбивая, она рассчитывает достичь большего; к тому же она, кажется, умненькая.

– Ли Кью нехороший человек, – снова заговорила Сара, чуть поежившись. – Думай, что раз я из Фуцзянь, то я ему близкий подруга. Рассказывал мне разный вещи, про который я не хочу слушать.

– Какие вещи?

– Хочет произвесть впечатление, чтоб я думала, какой он крупняга. Но он совсем не крупняга, просто мерзкий. Стал работать в «Суит Тейсти Суит», только чтоб узнать всякий вещь про богатый владелец. Говорит, богатый владелец и его сделает богатый. Говорит, иди со мной, будем богатый вместе.

– А вы знаете, что именно он задумал?

– Нет. Но после вчера Ли Кью не приходит на работу.

Потом Фэй Ди позвала меня в свой кабинетик позади торгового зала и показала фотографию Ли Кью – она имелась в его личном деле. Я спросила его адрес.

– Я не могу это сделать, – прошипела Фэй Ди. – Меня за это уволить могут!

– Вы управляющая. Если Лим Сяо не заявится сюда лично, кто же вас уволит? Но Лим Сяо сейчас занят совсем другими делами.

Я старалась говорить убедительно. Очень часто при расследовании следователь должен убеждать людей делать то, что им, вероятно, очень не хотелось бы делать.

Качая головой, Фэй Ди быстренько написала несколько китайских иероглифов на обороте кассового чека.

Как оказалось, Ли Кью проживал в разваливающемся доме на Ист-Бродвей. Стоя напротив и разглядывая его, я пришла к выводу, что не могу сказать, будто мне нравится состояние, в каком он пребывает. Видимо, им владели гонконгские китайцы. Они из тех инвесторов, что не слишком заботятся о состоянии своих домов. Я не принадлежу к тем, кому нравится говорить другим людям, что им следует делать, но гонконгским китайцам следовало бы уехать обратно в Гонконг, забрав с собой свои денежки.

У меня имелось несколько идей насчет того, как проникнуть в дом, но мне не пришлось воспользоваться ни одной из них. Замок на входной двери был сломан. Как и следовало ожидать.

Ли Кью проживал на третьем этаже. Сама я живу на четвертом, так что взобраться по этим лестницам никакой трудности для меня не представляло. Следователь должен быть готов предпринимать значительные физические усилия в любое время, если того требует расследование дела.

Когда я нашла квартиру 3Д, то остановилась на минутку, чтоб отдышаться. Мне это не особенно требовалось, просто я хотела, чтобы легкие работали нормально – это наверняка могло потребоваться. В конце концов я начала стучать в дверь и вопить: «Сколько же шуму от вас исходит! И в любое время дня и ночи сплошной шум, шум, шум! Прекратите, наконец! Хватит!»

Я продолжала орать, пока дверь не открылась. Открылась она лишь чуть-чуть, на узкую щель, но я оттолкнула ее еще больше, продолжая кричать и размахивать руками. Я не самая крупная женщина, но мужчина, выглянувший в приотворившуюся щель, кажется, был крайне удивлен моими толчками и воплями. «Я живу под вами! И не могу спать! И даже играть с моими внуками! Вообще ничего не могу делать! От вас такой шум исходит! Прекратите шуметь! Перестаньте! Перестаньте!». Тут у меня кончился запас слов, кричать больше было вроде как не о чем, и я просто начала все сначала.

Я уже опознала Ли Кью – это он стоял за полуоткрытой дверью, уставившись на меня. Он, должно быть, решил, что я сумасшедшая. Если бы я могла разобрать, что он бормочет, то, возможно, поняла бы, права я или нет, но он ответил мне на фуцзяньском диалекте, злобным шепотом. Было понятно, что он не хочет беспокоить соседей.

Ли Кью попытался закрыть дверь, но я подскочила к нему и подпрыгнула, как будто собиралась выцарапать ему глаза. Он инстинктивно шарахнулся назад, как я и рассчитывала. И я получила возможность рассмотреть комнату позади него. Там никого больше не было, но я увидела закрытую дверь, ведущую в следующую комнату. В квартире, где жил Ли Кью, царил полный беспорядок, она была не убрана, и в ней скверно пахло. На диване валялась разная одежда, на полу стояли упаковки из-под продуктов. Окно, и без того выходившее на кирпичную стену, было еще и завешано простынями, приколоченными к оконной раме. Отвратительная квартира. Я бы чувствовала себя ужасно униженной, если бы кто-то из моих детей жил в подобной; здесь даже пяти минут не хотелось находиться.

Тем не менее на коробке из-под пиццы, стоявшей на шатком столике, валялась раскрытая дорогая фирменная сумочка от «Хлои», а ее содержимое было рассыпано вокруг.

Чайнатаун – это нью-йоркский центр производства контрафактных товаров с фирменными этикетками. Я их всю жизнь тут встречаю. Я не из тех людей, кто любит хвалиться, но хорошо умею с первого взгляда отличить настоящую вещь от подделки.

Сумочка была настоящая. И стоила ее владелице целую кучу денег.

Ли Кью толкнул меня в плечо. Я перестала вопить, как будто он меня напугал, и, качая головой, отступила назад. И пошла вниз по лестнице, бормоча себе под нос.

Выйдя на улицу, я достала из сумочки свой маленький телефон, чтобы позвонить Карлу Тину в его полицейский участок. Но тут вспомнила, как моя дочь рассказывала, что может определить и найти нарушителей закона по их телефонным звонкам и номерам. Я, конечно, не нарушитель закона, но мне вовсе не хотелось, чтобы Карл Тин меня вычислил. И я позвонила с телефона-автомата, из будки с выпуклой крышей, как у пагоды.

– Женщину похитили, – сообщила я Карлу Тину. – Она находится в квартире на Ист-Бродвей. Поторопитесь! – и дала ему адрес.

– Кто это говорит?

– Соседка. Похитителя зовут Ли Кью. Он живет надо мной. Он плохой человек.

– Это что, шутка?

– Разве это такое сообщение, которое полиция может счесть шуточкой? – Я-то знаю, что Карл Тин не в состоянии определить, что шутка, а что нет, поскольку у него вообще отсутствует чувство юмора. – Вам следует поторопиться, если хотите ее спасти. – Припомнив, что мне говорил мой сын, я добавила: – Информация поступила от Чин Тьен-Хуа.

– От Тима Чина? А он-то какое к этому имеет отношение?

– Никакого. Он просто хочет, чтобы ее спасли. Он полагает, что вы справитесь с этой задачей лучше кого-либо другого.

– А почему он сам мне не позвонил?

– Он занят, у него важная встреча. И он не мог до вас дозвониться. Спасите эту женщину, помогите ей. А потом позвоните моему… позвоните Чин Тьен-Хуа, – и я быстренько повесила трубку.

Валери Лим нашли менее чем за час и извлекли из квартиры Ли Кью. Я узнала об этом, потому что сразу после этого мне позвонил мой сын. Он был очень недоволен.

– Копы сказали Лимам, что это я сообщил им, где Валери! И те в ярости!

– Но это же был не ты. Не так ли?

– Должно быть, это Лидия! Я убью ее!

– Это не могла быть твоя сестра. Она ничего про это не знает. Я так до нее и не дозвонилась.

– Тогда почему они считают, что это я?

– Не имею понятия. Видимо, это был некто, чье имя звучит похоже на твое. Но почему Лимы так расстроились? Дочь-то им вернули.

– Да это же сущая катастрофа! Ты знаешь, кто ее спас? Карл Тин!

– Да неужто? А я вот думаю, что это просто прекрасно. Надо будет поздравить его мать. Ее сын – настоящий герой!

– Вот и Валери тоже так считает, – сын произнес это с отвращением, я хорошо это слышала. – Она только и говорит о том, какой он храбрый. Как она была перепугана, пока сидела там, в ванной, связанная, и как сразу почувствовала себя в полной безопасности, когда услышала его голос. Единственная причина, по которой она мне позвонила – кроме, конечно, того, чтобы поблагодарить за звонок в полицию, за что ее родители никогда меня не простят, хотя я этого вовсе не делал! – это затем, чтобы выяснить, не знаком ли я с Карлом. Она хочет все о нем узнать.

– Как удачно для Карла Тина! А теперь вот что. Я хочу тебя кое о чем попросить.

– Ма…

– Тут есть одна молодая девушка, которая именует себя Сарой. Она работает в «Суит Тейсти Суит» на Мотт-стрит. Она приехала в эту страну, чтобы начать новую жизнь. У нее нет никаких бумаг, никаких документов. И ей нужен адвокат.

– Я… ей нужен адвокат по вопросам иммиграции. Я такими делами не занимаюсь.

– Ну, значит, настало время начать ими заниматься. Ты сам увидишь, какая это очаровательная юная девушка, очень красивая. Жду тебя в «Суит Тейсти Суит» в шесть часов вечера, чтобы вас должным образом познакомить.

– Что?! Я не могу уйти из офиса так рано!

– Я буду тебя ждать.

И я повесила трубку. Я хотела было пригласить Тьен-Хуа к себе на ужин после того, как он познакомится с Сарой, но потом решила, что им, наверное, потребуется более подробно, в деталях обсудить ее дело, возможно, за мисочкой супа с лапшой. И еще одно меня остановило – это дело оказалось весьма интересным и интригующим. И моя дочь, несомненно, пожелает узнать все его подробности.

Книги С. ДЖЕЙ РОУЗЕН получили множество наград, включая премию «Эдгар эуорд», а также «Шеймус», «Энтони», «Макавити» и японскую «Мальтийский сокол». Она опубликовала тринадцать книг и четыре дюжины коротких рассказов под собственным именем, а также две книги в соавторстве с Карлосом Дьюзом – они вместе составляют писательскую команду Сэма Кэбота. Роузен родилась в Бронксе и живет в Нижнем Манхэттене. Она ведет класс писательского мастерства на летних курсах в Ассизи, в Италии (см. artworkshopintl.com). Ее последняя книга – «Шкура волка» Сэма Кэбота.

Джеффри Дивер

Булочник с Бликер-стрит

Призыв к действию с целью отомстить за ужасные преступления, совершенные против его страны, пришел к нему в форме записки, запрятанной в аккуратно сложенный однодолларовый банкнот.

Стоя в своей булочной позади стеклянной витрины, Лука Гракко старался не смотреть прямо на мужчину, который передал ему этот банкнот. Покупатель был высоким мужчиной с коричневыми пятнами на лбу. Они не обменялись ни единым словом с этим покупателем, которого звали Геллер; он взял у Луки шуршащий коричневый бумажный пакет с батоном фирменного хлеба Гракко – он пек такие из пшеничной муки грубого помола, – еще теплого, еще источающего нежный аромат. Если кто-то из зашедших в булочную и заметил, что Гракко сунул банкнот себе в карман, а не повернул бронзовую ручку под темно-красным ореховым прилавком, на котором стоял кассовый аппарат «Нэйшнл», и не положил его в ящик кассы, то не обратил на это никакого внимания.

Лука Гракко, мужчина тридцати двух лет, с кудрявыми волосами и гордо выступающим животом, звякнул кассовым аппаратом и оглянулся на черноволосую и пышную Виолетту, которая выкладывала новую партию выпечки в витрину с пшеничным хлебом. Она-то сразу поняла бы, почему он не выбил чек за проданный батон и почему не выдал сдачу с доллара, ведь батон белого стоит всего пятнадцать центов. Их взгляды встретились; ее взгляд не был ни критическим, ни одобряющим; она знала об иной сфере деятельности своего мужа, и хотя предпочла бы, чтобы он продолжал пребывать в привычной роли лучшего булочника в Гринвич-Виллидж, все же понимала, что на свете существуют и другие дела, которыми должен заниматься мужчина. Так что подобные вещи всегда оставались между ними.

Гракко не стал тут же читать записку, спрятанную в банкноте, – он примерно представлял, что там написано, – а вместо этого продолжил обслуживать покупателей, выдавая им товары из все время сокращающегося запаса своей продукции – фирменных батонов из муки крупного помола, муки из цельного зерна и, конечно, более утонченные и изысканные виды своей продукции: amaretti, biscotti, brutti ma buoni («неуклюжие на вид, но очень вкусные», какими они, в сущности, и были), cannoli, riccarelli, crostata, panettone, canestrelli, panforte, pignolata, sfogliatelle[91] и еще одно из фирменных изделий Гракко – ossa di morti – бисквиты «кости мертвых».

Вполне подходящее название, подумал он, памятуя о том, что сейчас лежало у него в кармане усыпанных мукой штанов, о записке, упрятанной в обеспеченную серебром ассигнацию Казначейства США.

Расположенная в здании прошлого века, булочная-кондитерская Гракко на вид казалась захудалой и темной, но витрины с кондитерскими изделиями были отлично освещены, так что все пирожные сверкали и сияли, как драгоценные камни в браслете ювелирной фирмы «Хеди Ламарр». Гракко верил, что у него имеется высокое призвание не просто и не только печь хлеб и dolci[92]; в этом городе, где полным-полно итальянских иммигрантов, он считал своим долгом давать хоть какое-то утешение столь многим людям, кого презирали и третировали за их связь – пусть самую отдаленную – с этой мрачной иконой Держав Оси[93], Бенито Муссолини.

Он выглянул в окно на Бликер-стрит, над которой в этот ледяной январский день нависли низкие облака. Не видать ни единого человека в двубортном широком плаще и в широкополой мягкой шляпе, притворяющегося, что вовсе не следит за его магазином, а на самом деле занимающегося именно этим. Однако в наши дни, да еще и в этом городе никогда не следует пренебрегать осторожностью.

Гракко снова звякнул кассовым аппаратом, выбив очередной чек, потом коротко кивнул жене. Она отряхнула руки, резко пошлепав ладонями друг о друга, и подошла к кассе. А он направился в заднее помещение, в собственно пекарню, где печи уже остыли. Было уже за полдень, довольно поздний час в повседневной жизни булочной; алхимический процесс превращения многочисленных и разнообразных ингредиентов – муки, специй, сахара, соли и прочего – в великолепные и необыкновенные произведения пекарского искусства осуществлялся гораздо раньше. Гракко всегда вставал очень рано, в половине четвертого утра, переодевался из пижамы в рубаху и рабочие штаны и осторожно, чтобы не разбудить Виолетту, Беппо и Кристину, спускался по крутой лестнице их квартиры на Западной Четвертой стрит. Закурив сигарету, рrimo[94] из четырех, которые позволял себе ежедневно, он входил в это помещение, разводил огонь в печах и принимался за работу.

Сейчас Гракко стащил через голову фартук и, как привык это всегда делать, аккуратно сложил его, прежде чем засунуть в бак с грязным бельем. Потом взял щетку из конского волоса и тщательно обтряхнул штаны и рубаху, наблюдая, как мука мелкими пылинками повисает в воздухе. Потом сунул руку в карман и достал долларовый банкнот, что дал ему Геллер, мужчина с темными пятнами на лбу. И прочитал, что там было написано аккуратным почерком. Да, так он и думал. Вполне подходящий момент: финальный этап плана, последняя добавка к готовому рецепту – как выпечь из чувства мести горький хлеб и вбить его в глотку врагу.

Он взглянул на свои дорогие брейлевские часы, сделанные в Италии, подарок отца, тоже булочника. Часы были простые, но изящные, цифры четко и ясно смотрелись на темном циферблате.

Время идти.

Гракко закурил сигарету, secundo[95], и прежде чем спичка погасла, поджег записку Геллера и бросил ее в печь, где она закрутилась и превратилась в пепел. Натянул тяжелое пальто и закутал шею шарфом, потом надел серую мягкую шляпу «федора». Перчатки у него были матерчатые и вытертые до основы, проношенные до дыр на большом пальце правой руки, но он пока что не мог себе позволить купить новые. Булочная приносила очень скромный доход – все из-за войны. И, конечно, работу на Геллера он делал вовсе не за деньги, если не считать того, что этот шпион дал ему целый доллар за батон стоимостью в пятнадцать центов.

Лука Гракко вышел на улицу как раз в тот момент, когда с неба начал сыпаться снег, устилая тротуар точно так, как он сам посыпал сахарной пудрой bigne di San Giuseppe, знаменитые римские воздушные пирожные, которые пекут в марте накануне дня Святого Иосифа.

* * *

– У тебя есть доказательства? Действительно есть?

Но Мерфи был истинным Мерфи, его так просто не собьешь. И он продолжал быстро трещать, как будто сыпал стаккато:

– Я всю ночь за ним следил! Всю ночь! Как он пошел в «Риальто» на Сорок Второй стрит. Помните, там все еще идет «Газовый свет»[96]. А ведь сколько месяцев уже прошло! Но все равно, на нее хочется смотреть снова и снова. Она пре-крас-на! Вам не кажется? – Он говорил об Ингрид Бергман. – Конечно, очень красива. Бросьте, Томми. Нет другой такой же красивой актрисы. Согласны?

Джек Мерфи давно работал на Тома Брэндона. Когда они были в армии, то имели звания пониже. Но высокий статус босса или командира мало что значил для Мерфи, если не считать того единственного случая, когда его награждал сам президент Рузвельт. Мерфи тогда покраснел и произнес слово «сэр». Брэндон тоже там присутствовал и до сих пор удивлялся этой демонстрации показного уважения.

Мерфи покачался на стуле. Брэндон уже подумал, что вот сейчас он плюхнет ноги в своих роскошных двуцветных – черных с белым – «оксфордских» полуботинках прямо ему на стол. Но тот не плюхнул.

– И что же, как вы думаете, произошло потом, босс? – Этот маленький кудрявый человечек – туго напряженный, как сжатая пружина, – кажется, даже не спрашивал, а утверждал. – Ну вот, билетер в кинотеатре усаживает его на самые дешевые места – а эта дешевка от «Гимбелз»[97] уже их с головой выдает! – потом пианист играет пару мелодий, потом гаснет свет, бац! – и уже начинается новостная программа.

Мерфи провел ладонью по своим кудрям – рыжим, конечно.

– Мы говорили о доказательствах, – напомнил ему Брэндон.

– Я помню, босс. Но вот послушайте. Нет, правда, дальше пошли новости. Сюжеты насчет Битвы за Дугу.

Это было страшное немецкое наступление в Арденнах, начавшееся в декабре 1944 года. Союзники уже добились кое-какого успеха, но сражения все еще продолжались.

– И что было дальше? – Этот человечек вытянул указательный палец, как пистолет, направил его на своего начальника и продолжил: – И в тот момент, когда диктор упомянул германское верховное командование, этот тип снял шляпу.

Брэндон, более всего похожий на облысевшего продавца обуви из своего родного Чикаго, был крайне удивлен.

Но Мерфи этого не заметил. Или, скорее, заметил, но ему было на это наплевать. Он продолжал, глядя в потолок:

– Означает ли это, что он немецкий шпион и агент Хауптмана? Означает ли это, что он диверсант или саботажник? Нет. Я этого не утверждаю. Я просто говорю, что нам надо продолжать за ним следить.

Под словами «за ним» он имел в виду некоего американца немецкого происхождения, который проживал в Куинсе и имел до войны какие-то темные связи с Американской нацистской партией, а недавно его засекли – прямо как в оптическом прицеле бомбардировщика, – когда он фланировал мимо одного завода в Нордене, недалеко от того места, где сейчас заседали эти двое.

Так что Мерфи шел по следу, прямо как Сэм Спэйд[98], когда гонялся за тем неверным мужем.

Брэндон согласился:

– О’кей. Конечно. Продолжай.

А на улице шел снег, и ветер со стуком раскачивал оконные рамы в этой большой и убогой на вид комнате – в офисе официально не существующей конторы.

Она была расположена в шестиэтажном здании на Таймс-сквер, сложенном из песчаника и не имевшем лифта, и смотрела окнами на Брилл-билдинг, где создавалось так много замечательной музыки. Майор, вернее, отставной майор Том Брэндон любил музыку, любую. Музыку, сочиненную на Тин-Пэн-элли[99], классическую, джаз, Гленна Миллера, храни Господь его душу[100], погибшего всего месяц назад, когда тот летел в Европу выступать перед войсками. А вот Джек Мерфи любил – догадайтесь сами! – ирландские народные песни. Чтоб там были волынки, свистульки, дудки, концертино, гитары. Он и сам исполнял всякие дурацкие баллады, особенно после пары стаканчиков ирландского виски «Бушмилл». Голос у него был ужасный, но он оплачивал в баре счет за всех парней, так что Брэндон и остальные ребята из этой конторы едва ли могли жаловаться.

Из конторы, которая официально не существовала.

Точно так же, как официально не существовали и Брэндон с Мерфи, и остальные четверо парней, что сидели в этой жалкой и аскетически обставленной комнате с облезающей со стен краской. Нет, сама операция УСС[101], этой разведывательной организации, была вполне реальной, такой же реальной, как ее начальник – Дикий Билл Донован (кличка которого говорила сама за себя), – но ведь УСС создавалась как военная разведка, и не ей полагалось слишком уж разгуливаться внутри страны. Здесь ловлей шпионов занималась другая контора, это была сфера действий Дж. Эдгара Гувера[102] и его не таких уж специальных агентов. Сферой деятельности УСС являлись зарубежные страны.

Но несколькими годами ранее случился некий инцидент. Как только началась война, Гитлер решил нанести удар по самой Америке. И приказал своему шефу разведки разработать план саботажа, операцию «Пасториус», названную так по первому немецкому поселению в Америке. В июне 1942 года немецкие подводные лодки высадили на восточном побережье Штатов две группы нацистских диверсантов. Одну группу – на Лонг-Айленде, другую – во Флориде. У них имелся большой запас взрывчатки и детонаторов. Диверсанты должны были помимо всего прочего нанести удары по важным экономическим объектам: по гидростанции у Ниагарских водопадов, нескольким заводам фирмы «Алюминиум компани оф Америка», по шлюзам на реке Огайо возле Луисвилла, по железнодорожной ветке около Хорсшу-Кёрв в Пенсильвании, по Хелл-Гейт-Бридж в Нью-Йорке и по Пенн-Стейшн в Нью-Джерси.

План провалился, шпионы и диверсанты были выявлены, однако не силами ФБР, которое сначала отрицало, что заговор имеет место, но потом в конце концов приняло сообщение Береговой охраны, что на территории США появились вражеские агенты. И, тем не менее, Бюро не имело никаких успехов в деле выслеживания этой агентуры. На самом деле они даже не верили руководителю этих немецких групп, когда того поймали и он во всем сознался. Ему потребовалось несколько дней, чтоб убедить сотрудников ФБР, что он сам и его люди – вполне реальная вещь.

Рузвельт и Донован были в ярости по поводу неспособности Гувера предпринять надлежащие меры. Президент, не сообщая об этом Министерству юстиции, согласился с тем, чтобы УСС открыло свой офис в Нью-Йорке и начало проводить здесь свои операции. Брэндон лично отобрал себе людей, в частности дерзкого и нахального Джека Мерфи и других, и создал свою контору.

И добился со своей командой некоторых успехов. Они поймали итальянского агента, подававшего сигналы паруснику, который вез в Бруклин груз динамита для подрыва и потопления грузовых судов, возивших джипы и другие машины союзникам в Европе. Они захватили немецких и японских граждан, пытавшихся фотографировать военные объекты. Предотвратили попытку отравить водохранилище в Кроутоне – это была совместная акция людей, симпатизировавших Муссолини и нацистам.

Они поймали и Хауптмана, если это действительно был шпион, а не просто нахал, который имел наглость снять шляпу, когда в первый раз уселся в кинотеатре «Риальто».

Но сейчас Брэндону уже надоело слушать про этот инцидент в кинотеатре, и он вернулся к главному на сегодня делу, жестким тоном напомнив:

– Мы говорили о доказательствах.

– Но он только что появился в городе, – сказал Мерфи, поблескивая глазами.

– Ладно.

Мерфи говорил о плане немцев, который он раскрыл с неделю назад. План назывался Betrieb Amortisations[103]. А по-английски – операция «Расплата».

Один из полевых агентов кудрявого ирландца выяснил, что в США скоро прибудет некий опытный шпион из Гейдельберга, Германия. И привезет с собой нечто «значительное». Что бы это ни оказалось, оно, конечно, не поможет союзникам по Оси выиграть войну, но даст Гитлеру лишние аргументы в его попытках заключить мир и сохранить нацистский режим.

– Отлично, просто отлично! – Брэндон никогда не отличался особыми проявлениями энтузиазма, но сейчас не мог сдержаться.

Мерфи достал из кармана яблоко. Он всегда ел много яблок. По два, по три в день. Брэндон полагал, что именно это придает его щекам розовый цвет, но это также могло быть результатом того, что у него яблоки всегда ассоциировались с иллюстрациями Нормана Рокуэлла[104] на обложке «Сатердей ивнинг пост».

– Не знаю, где он остановился, – продолжал Мерфи. – Но знаю, что этот груз он должен получить и забрать нынче вечером. И у меня имеются соображения насчет того, где это произойдет.

Мерфи протер яблоко рукавом и быстренько его схряпал. Как показалось Брэндону, он сгрыз и черешок, и часть сердцевины.

– Сейчас соберу ребят, – сказал Брэндон.

– Нет, не надо. Я и сам с этим справлюсь, один. Если они почуют неладное, то сразу смоются оттуда и исчезнут. У нас же где-то утечка, помните?

Брэндон, конечно, помнил. В последние несколько месяцев ему то и дело казалось, что кто-то предупреждает немецких агентов и сочувствующих им типов об опасности, и те успевают удрать из города, прежде чем ребята из УСС их схватят. Все имеющиеся данные говорили о том, что этот предатель сидит в самом ФБР. По теории Брэндона, Гувер хотел убрать парней УСС из города, потому что они узнали о широченной шпионской сети Гувера, агенты которого подслушивали и подсматривали за американскими гражданами исключительно по политическим мотивам. Лучше уж несколько шпионов, чем смута из-за собственных граждан.

– Ну, тогда действуй, – велел Брэндон своему ведущему агенту.

– Конечно, босс. Только вы держите несколько ребят наготове.

– Какую игру задумал этот парень? – спросил Брэндон.

– Пока что без понятия. Но это гнусный тип, Том. Битва за Дугу идет вовсе не так, как рассчитывали крауты – им скоро все яйца там отобьют. Вот они и решили нанести ответный удар. Посильнее.

Расплата…

Агент посмотрел на свои золотые карманные часы, которые выглядели бы крайне претенциозно почти у любого человека и тем более, несомненно, у сотрудника разведки. Для Мерфи же это, кажется, было вполне естественным явлением. Да и в самом деле, увидеть, как такой человек застегивает на руке обычный дешевый «Таймекс», было бы крайне неуместно. Другим привычным аксессуаром, столь удобно размещавшимся в его жилистой руке, являлся «кольт» 45-го калибра образца 1911 года, который он достал из ящика стола и чуть оттянул затвор, проверяя, есть ли патрон в патроннике.

После чего Мерфи поднялся на ноги, натянул свое темно-серое пальто и сунул пистолет в карман. И подмигнул боссу.

– Пришло время сцапать какого-нибудь шпиона. Не отходите от телефона, босс. У меня такое ощущение, что мне понадобится ваша помощь.

* * *

Двое мужчин сидели на обтянутых винилом металлических стульях в кафе-автомате «Хорн энд Хардарт» на Сорок Второй стрит. В кафе было шумно – громкие голоса и звон посуды эхом отражались от сверкающих краской стен и от многочисленных рядов торговых автоматов, за стеклянными дверцами которых пряталось огромное количество готовых блюд.

На стене висело объявление, гласившее:

КАК РАБОТАЕТ АВТОМАТ

Вставьте нужное количество монет в прорезь автомата

Нажмите кнопку

Стеклянная дверца приоткроется

Поднимите дверцу и выбирайте, что вам нравится

Лука Гракко ел тыквенный пирог. В заварной крем положили недостаточно яиц, которые должны были служить связующей массой, – яйца по распоряжению Управления регулировки цен продавались строго по карточкам. Он подозревал, что вместо желатина тут был какой-то заменитель. Mamma mia… УРЦ с 1943 года ввело нормирование продаж масла и всяких жиров. Маргарин тоже попал в этот список, и его продавали по карточкам. Но вот лярд, топленый свиной жир, год назад, в марте 1944 года, разрешили продавать свободно. По тому, как на нёбе у него образовалась пленка жирного налета, Гракко догадался, что, да, в корочку для рассыпчатости добавили шортенинг, свиной жир. С болью он вспоминал, как они с братом Винченцо стояли подле матери, когда та в субботу месила тесто для пирога. «Только сливочное масло!» – строго поучала их она. Выход готовой продукции в пекарне ее сына теперь здорово сократился – как сократились и его доходы, – потому что он не желал идти ни на какие компромиссы, отказывался пользоваться заменителями.

Только сливочное масло…

Высокий мужчина со светлыми волосами, сидевший напротив него, поедал бифштекс с лапшой под красно-коричневым «бургундским» соусом. Гракко попытался уговорить его взять фирменное блюдо этого заведения – куриный пирог, запеченный в форме, изобретение Нового Света, но тот явно предпочитал уже знакомые ему блюда. То, что он, видимо, привык есть дома. Например, шпатцель[105], подумал Гракко. Хайнрих Коль, в настоящее время Хэнк Коулман, только что проник в эту страну, приехав из Гейдельберга в глубине нацистской Германии.

Они попивали горячий, исходящий паром кофе и некоторое время ели в полном молчании. Коль часто оглядывался по сторонам, хотя, видимо, никакой опасности не чувствовал. По всей вероятности, он был просто поражен обилием разнообразных продуктов, продающихся здесь. Его фатерлянд корчился в судорогах жутких лишений и ограничений.

Шепотом, который невозможно было подслушать, Гракко расспрашивал его о том, как он сюда добрался, – безбилетным пассажиром, тайно спрятавшись на торговом корабле, который и доставил его сюда прошлой ночью. И о жизни в Германии, когда союзники шаг за шагом приближаются к Берлину. О его карьере в СС. Коль поправил его, сообщив, что служит в абвере, в военной разведке, а вовсе не в элитной «службе безопасности».

В свою очередь Коль интересовался, хорошо ли у Гракко идет булочно-кондитерское дело и тем, как живут его жена и дети.

В конце концов Гракко наклонился вперед и спросил Коля о Винченцо.

– У вашего брата все в полном порядке. Его взяли в плен в бою при Монте-Кассино[106], во время очередного наступления американцев в Италии, и отправили в лагерь для военнопленных. Но он ухитрился бежать оттуда и направился на север – он знал, что Италия капитулировала, но не желал, чтобы война продолжалась без его участия. Он все еще хотел чего-то добиться, сделать больше…

– Да-да, он такой, мой младший братишка.

– Он встретился с нужными людьми, – продолжал Коль, – и поделился с ними своими стремлениями. Эта информация дошла до меня, и я с ним встретился. Он сообщил, что поддерживал с вами связь и вы выразили желание осуществить месть за то, что сделали с вашей страной. И что вам можно полностью доверять. – Немец сунул в рот полную ложку лапши с соусом; мясо он уничтожил в первую очередь. – Мы связались с вашим куратором, Геллером, а он связался с вами.

И он посмотрел на тарелку, стоявшую перед Гракко.

– А как ваш пирог?

– Сплошной лярд.

Как будто это могло что-то объяснить. Но объяснило.

Немец рассмеялся:

– А вот в фатерлянде это сочли бы большой удачей.

Он достал из кармана пачку сигарет и закурил. Затянулся медленно, наслаждаясь этим ощущением.

Гракко присоединился к нему. Terzo[107].

Коль рассматривал сигарету «Честерфилд».

– У нас дома сигареты делают из листьев салата-латука. Если удается найти латук. И в вашей стране, в Италии, положение не лучше. Ох, что же эти ублюдки с нею сделали!.. – Он пожал плечами, выкурил полсигареты и смял ее, а остальные положил в карман. – Груз придет сегодня вечером. Мы с вами заберем его.

– Ладно. Хорошо. Но Геллер предупреждал меня, что вам следует быть очень осторожным. Кого нам следует действительно опасаться, это ФБР и УСС, службу разведки.

– Разве существует какая-то реальная угроза?

– Кажется, да. Только он не знает ничего конкретного.

– Ну, если это мой последний обед, тогда я съем еще, – Коль рассмеялся и кивком указал на стоящую перед ним пустую тарелку. – А вы хотите еще такого пирога, да?

Лярд, подумал Лука Гракко и отрицательно покачал головой.

* * *

После этого позднего ланча Хайнрих Коль растворился в постоянно мигрирующих толпах людей в центре города. Серые и черные пальто и мягкие шляпы «федора» у мужчин, теплые пальто и шарфы у женщин, а на некоторых еще и брюки, чтобы противостоять холоду, хотя большинство было в фильдеперсовых чулках, с начала войны заменивших шелковые.

Лука Гракко спустился на станцию подземки «Гранд-Сентрал» и сел в поезд, чтобы проехать всего одну милю до Восьмой авеню. Перейдя на другую линию, он поехал на юг до Западной Девятой стрит и пешком вернулся в свою булочную, которую Виолетта уже закрывала. Было без четверти пять, и полки уже почти опустели; оставалось всего несколько булок и батонов. Теперь она вернется в квартиру. Беппо и Кристина находились под присмотром миссис Менотти, которая жила в цокольном этаже их дома. Это была вдова, она зарабатывала на жизнь тем, что стирала белье и присматривала за чужими детьми, чьи родители, жившие в этом доме, оба работали, как теперь приходилось делать во многих семьях.

Лука и Виолетта встретились десять лет назад в Риме, на Пьяцца ди Спанья, у подножия знаменитой лестницы. Гракко подошел к ней и спросил, не знает ли она, где находится дом, в котором жил поэт Джон Китс. Он и сам знал, где расположен этот дом, но был слишком застенчив, чтобы напрямую осведомиться, не выпьет ли с ним капучино эта красавица с волосами цвета воронова крыла. Три года спустя они поженились. Теперь оба они здорово отяжелели по сравнению с теми временами, но она, по его убеждению, стала еще более красивой. Она была в целом спокойная женщина, но всегда открыто выражала свое мнение, частенько с хитрой обезоруживающей улыбкой. Гракко считал, что она самая умная в их семье; сам же он нередко действовал под влиянием импульса. Лука, в сущности, был художник, а Виолетта – бизнесвумен. И горе тому банкиру или торговцу, который попытался бы взять над нею верх!

Он рассказал ей о Коле и об их встрече.

– Ты ему доверяешь?

– Да, – ответил Гракко. – Геллер за него ручается. И еще я задал ему несколько вопросов, на которые мог бы ответить только настоящий Коль, – он улыбнулся. – А он тоже задавал мне кое-какие вопросы. И я прошел это испытание. Такие вот шпионские игрища.

Тут он подумал, что случалось нередко: кто бы мог представить, что когда он переехал в Америку – стремясь убежать от надвигающейся войны и во имя благополучного будущего своих детей, – что в конечном итоге все равно станет солдатом?

– Мне нужно будет взять грузовик.

Он мог бы отправиться за машиной прямо после ланча с Колем, но ему захотелось сперва заглянуть в булочную. Повидаться с женой.

Она кивнула.

О предстоящем деле более не было сказано ни слова. Оба они знали, что оно опасное, оба знали, что есть реальный шанс, что нынче вечером он может не вернуться обратно домой. Гракко сделал шаг и быстро поцеловал жену в губы и сказал, что любит ее. Виолетта никак не отреагировала на это мимолетное проявление сентиментальности и просто отвернулась. Но тут же повернулась обратно и крепко его обняла. И быстро прошла в заднее помещение. «Кажется, заплакала», – подумал он.

После чего Гракко вышел на улицу и, сунув руки в карманы, двинулся на восток, чтобы забрать свой грузовик, на котором обычно развозил хлеб. В этом районе можно было потратить час, безуспешно отыскивая место для парковки, поэтому он договорился за три доллара в месяц оставлять грузовик на одном складе. Двигаясь по тротуару, Гракко осторожно маневрировал: улицы здесь убирали отнюдь не так аккуратно, как на более элегантных нижних и верхних улицах Уэст-Сайда. И, как обычно, ему очень мешал людской поток, люди всех возрастов, согнувшиеся под ледяным ветром и спешащие по своим делам в ту и другую сторону.

Он прошел насквозь открывающуюся перед ним сложную и разнообразную панораму Гринвич-Виллидж, района, расположенного в трех милях к северу от Уолл-стрит и в трех к югу от Мидтауна, где проживало почти восемьдесят тысяч душ. Почти половина из них были иммигранты, представители разных поколений. В западной его части, где жили Гракко, большинство составляли итальянцы. Их-то семья была достаточно обеспеченной, чтобы иметь собственную скромную квартиру, но многие здешние жители жили в коммуналках, по две или три семьи в одной квартире. Это был полный суеты мирок, полный магазинов и кофеен и клубов, откуда на улицу сквозь открытые в жаркие ночи окна доносилась джазовая музыка, смешиваясь в гипнотизирующую какофонию. Здесь также нетрудно было обнаружить людей богемы, причем необязательно настоящих, а, к примеру, из Чехословакии. Этим термином обычно именовали нью-йоркскую творческую интеллигенцию – художников, писателей, социалистов и даже одного или двух коммунистов. Виллидж давно уже стал для них родным домом.

В северной его части – от колледжа Нью-Йоркского университета на Вашингтон-сквер и парка, который был теперь виден Гракко слева, и до Четырнадцатой стрит – стояли элегантные дома финансистов и адвокатов, а еще глав разных корпораций. Некоторые из их обитателей зарабатывали аж по семь тысяч долларов в год!

Восточную часть Виллидж, куда он сейчас направлялся, населяли украинцы, евреи и поляки, а также беженцы с Балкан. Мужчины обычно были рабочими или торговцами, женщины – женами и матерями, а иногда прачками и сторожами в магазинах. Жилье они снимали в высоких и мрачных домах, на задворках Лоуэр-Ист-Сайд, в южной его части, где селились первые иммигранты, прибывшие в Нью-Йорк. Воняло на этих улицах вареной капустой и чесноком.

Вскоре, два раза поскользнувшись и чуть не упав на льду, Гракко добрался до засыпанной снегом парковочной площадки недалеко от Бауэри. Залез в свой «Шевроле» и через пять минут умудрился заставить мотор завестись. Коробка передач громко запротестовала, когда он врубил первую, но все же включилась; он выехал с парковки и направился на север.

* * *

В семь вечера Гракко забрал Хайнриха Коля от дешевой ночлежки в южной части Хеллз Китчен, к западу от Тридцатых улиц.

Тот влез на пассажирское сиденье грузовика.

– Слежки не было?

– Нет. Никакой.

Влившись в плотный транспортный поток, Гракко повел грузовик на юг, затем на запад, пока не добрался до Миллер-хайвей, основной магистрали, идущей вдоль реки Гудзон.

Тут он услышал металлическое клацанье и посмотрел вправо. Немец умело вставлял патроны в барабан револьвера. Потом сунул револьвер в карман и занялся еще одним.

Война свирепствует практически на всех континентах, думал Гракко; по крайней мере, тысяча людей успела погибнуть, пока он вел грузовик от ночлежки до этого шоссе, но все эти ужасы происходят далеко отсюда. Ужаснее казалось видеть вот этот револьвер. Шесть маленьких пулек. Булочник сомневался, что сам он смог бы нацелить оружие на другого человека и нажать на спусковой крючок.

Но потом Гракко представил свою родную страну, столь безжалостно разрушаемую, и решил, что да, смог бы.

Грузовик медленно двигался по хайвею, пересекая северную часть Уэст-Виллидж. Он уже видел знаменитые рынки Уэст-Вашингтон и Ганзеворт, сейчас уже темные; это были основные поставщики в город мяса и прочих продуктов питания. По утрам здесь царил сплошной хаос, когда сюда толпами валили розничные торговцы, владельцы ресторанов и индивидуальные покупатели. К восьми утра все булыжные мостовые здесь были уже скользкими от крови и жира, что натекали из разделанных телячьих боков, распластанных свиных туш и развешанных бараньих туш, свисавших с крюков под открытым небом. Птицу здесь тоже можно было купить. Рыбы было немного; рыбный рынок находился в Бронксе. А в остальной части рынка можно было найти любые овощи и фрукты, какие только создал Господь.

Потом, посмотрев направо, Гракко рассмотрел множество пирсов и причалов, выступающих в водное пространство Гудзона. И его посетило еще одно воспоминание: как они с братом Винченцо и десятками других ребят прыгали в воду с причалов в Гаэте, в этом маленьком приморском городке к югу от Рима, куда семейство Гракко выезжало летом по воскресеньям на своем «Фиате». То есть они предпринимали такую поездку, если у вечно капризного и плюющегося паром автомобиля не перегревался мотор – о чем оба брата всегда молились во время мессы. Гракко полагал, что это не слишком большой грех – обращаться к Создателю со столь эгоистичными просьбами. (Хотя Он, кажется, вполне благосклонно внимал их молитвам и частенько исполнял эти пожелания.)

Здесь тоже в жаркие дни, когда даже асфальт плавился, мальчишки – а иной раз даже и девчонки – бросались в серые воды Гудзона, не слишком приятно пахнущие и далеко не самые чистые. Но им-то, молодым, какое до этого дело?

Тут он понял, что Коль что-то ему говорит.

– Si? – переспросил он. И тут же поправился, повторил это по-английски, ругая себя за обмолвку. В конце-то концов, он же шпион! – Да?

– Приехали. Вон туда.

У соседнего пирса был пришвартован накренившийся набок сухогруз. И пирс, и судно выглядели в равной степени обшарпанными. Причалы в Гринвич-Виллидж были не такие, как в Бруклине или в Нью-Джерси, где швартовались большие грузовые корабли, выгружая на берег свои ценные товары. Здешние воды бороздили суда поменьше, такие, как вот этот, всего в сотню футов длиной, что привез сюда из Европы их драгоценный груз.

Гракко припомнил путешествие своего семейства из Генуи – они разместились в каюте-люкс, но под этим элегантным, но обманчивым названием скрывалось помещеньице в три квадратных метра без окон и с одной голой лампочкой. Единственным из всей семьи, кого не донимала морская болезнь, оказался Беппо, еще не родившийся и беззаботно спавший в своем теплом личном убежище.

Мужчины осторожно огляделись по сторонам. Шоссе было запружено машинами, но пирс был закрыт от него полудюжиной товарных вагонов, стоявших на боковой железнодорожной ветке. Пешеходов здесь не было, как не было и тротуаров; а вся деловая активность на ночь приостановилась. Гракко отметил, что движение судов по Гудзону, конечно же, не прекращалось, но их корпуса почти не были видны в темноте, хотя ходовые огни сияли ярко и празднично. Над огромным темным пространством реки висела гигантская реклама кофейной фирмы «Максвелл-Хаус» с ее сорокапятифутовой чашкой, опрокинутой и пустой (рекламный слоган фирмы: «Хорош весь до последней капли!»). Реклама ярко сверкала. Гракко помнил, что было такое время, когда ее выключали на ночь – но не из экономии, а чтобы она не служила маяком для вражеских бомбардировщиков. Теперь же она снова светилась – страна, по всей видимости, больше не опасалась, что враг принесет войну на ее собственные берега. Ошибочно, конечно.

Он поставил грузовик на причале рядом с кораблем. Коль передал ему один из своих револьверов. Оружие было горячим, и это было странно в такую холодную ночь. Гракко разок на него посмотрел, потом засунул в карман.

– Вы готовы? – спросил Коль.

В этот самый момент он себя готовым не чувствовал. Совсем не чувствовал. Ему хотелось побыстрее уехать домой. Но потом он вспомнил: Расплата.

И кивнул.

Они вылезли из кабины под секущий ветер и пошли по краю причала, глядя на то, как команда крепит швартовы. Через несколько минут по трапу к ним спустился капитан.

– Bonsoir![108] – приветствовал он их.

Как оказалось, револьверы им не понадобились. Капитан, седой малый, весь обмотанный шарфами и в двух куртках, жевал мундштук своей трубки и не выказывал никаких подозрений по поводу того, что груз, доставленный из разоренной войной Европы, принимают здесь эти двое – один, похожий на итальянца, второй, похожий на немца. Что до команды судна, то для них эти двое были всего лишь рабочими, принимающими обычный груз, нужный им для своего бизнеса.

Гракко не слишком свободно объяснялся по-французски, так что с капитаном разговаривал Коль, который указал на Гракко как на грузополучателя. Топая ногами, чтобы согреть их на этом холоде, капитан протянул им коносамент на груз. Гракко расписался в получении и забрал себе копию документа. Коль расплатился с капитаном наличными.

Пять минут спустя матросы лебедкой вытащили из трюма ящик размером метр на метр, поставили его на пирс, а затем вручную загрузили его в кузов грузовика. Коль расплатился и с ними, и они быстренько забрались обратно в теплую кабину.

Потом они обследовали ящик. Коль включил фонарик, и они осмотрели маркировку на нем – Etienne et Fils Fabrication[109].

– Порт прибытия – Нью-Джерси, – сказал немец. – Таможню они проходили там.

Гракко представил себе сонного, летаргического чиновника, глянувшего на упрятанное в ящик устройство и даже не почесавшегося осмотреть его повнимательнее. Коль открыл и приподнял крышку, и они уставились на небольшую хлебопечку, выкрашенную зеленой краской. Единственная разница между этой штукой и настоящей печью заключалась в том, что к этой, которую они сейчас осматривали, был приделан большой металлический контейнер, похожий на баллон для газа, который подается в горелки.

– Это оно? – шепотом спросил Гракко.

Коль ничего не ответил, но его глаза сияли, как будто он очень гордился тем, что было упрятано в этом контейнере. А он, несомненно, этим гордился.

– Я думал, оно будет гораздо больше размером, – сказал Гракко.

– Да-да. В этом-то все и дело, не так ли? Ладно, поехали обратно. Мы и так тут слишком задержались.

* * *

Джек Мерфи в конце концов пришел к выводу, что эта дрожь во всем теле – живое существо, живущее по собственным правилам. Он никак не мог ее остановить. Она разгуливала по всему его телу, от шеи до щиколоток. Иногда играя, иногда прямо-таки садистски издеваясь.

Зубы тоже стучали.

Агент УСС прятался позади стрелочного поста, где от основной линии Нью-Йоркской центральной железной дороги отходила старая ветка к Гудзону и на Манхэттен. Ветка заканчивалась на разваливающемся причале примерно в пятидесяти ярдах от того места, где двое шпионов принимали свой груз, о чем агента заранее предупредил один из его лучших информаторов. Мерфи прятался здесь с того самого момента, когда днем покинул офис УСС, и все это время боролся с пронизывающим холодом, от которого даже слезы на глазах выступали.

Его информатор сообщил, что груз прибудет сегодня на этом судне и к этому причалу, и это будет единственный груз, доставленный нынче на Манхэттен. Больше никаких подробностей он не сообщил. Поэтому и пришлось ждать так долго и в таких жутких условиях. В конце концов, к его облегчению, в конце Миллер-хайвей показался этот грузовик булочника, который затем свернул на служебную подъездную дорожку и осторожно подъехал к причалу по обледенелой земле. На его кузове виднелась надпись:

БУЛОЧНАЯ ГРАККО

Владелец – Лука Гракко

Основана в 1938 году

Хлебный грузовик, конечно: ведь в грузовой накладной значилась печь для выпечки хлеба.

Влекомый тепловозом состав Нью-Йоркской центральной линии, везущий пассажиров домой после трудового дня в Нижнем Манхэттене, только что отошел от терминала на Спринг-стрит слева от Мерфи и проследовал мимо. Густой дым дизельного выхлопа заполнил воздух позади него.

Его опять охватила дрожь, она распространялась по всему телу, посылая свои волны и импульсы в мышцы, о существовании которых Мерфи и не подозревал.

– Гром и молния! – пробормотал он по-ирландски, раскачиваясь на онемевших ногах и шлепая ладонями друг о друга. – Давайте же, двигайтесь, шпионы проклятые!

Сейчас ему больше всего хотелось оказаться в своей двухкомнатной квартире в Ист-Сайде, со своей женой Меган и сыном Патриком. Сидеть у камина, потягивая виски. И читать книжку, которую он начал вчера вечером. Детективная история с убийством – ему такие нравились больше всего. Агата Кристи, «Каникулы в Лимстоке». Мерфи был намерен раньше этого детектива догадаться, кто был преступник.

Руки совсем онемели. Если дело дойдет до стрельбы – а он был уверен, что дойдет, – сумеет ли он выхватить свой «кольт» 45-го калибра и точно попасть в цель? Да, сумеет. Он как-нибудь справится с судорогами в руках. И предатели заплатят за свои делишки!

В конце концов шпионы, кажется, собрались уезжать, увозя свой ох какой ценный груз.

Но Мерфи пока что не мог действовать. Ему нужно было сперва выяснить, нет ли у них сообщников. И он, пошатываясь, двинулся назад, туда, где стоял его «Форд Супер Делюкс» темно-красного цвета. Это была последняя модель, выпущенная в продажу, образца 1942 года. Форд в том году прекратил производство машин для индивидуальных покупателей, полностью переключившись на выпуск военных транспортных средств, но все же выпустил несколько «Супер Делюксов». А Мерфи ухитрился приобрести себе один из самых элегантных, с кузовом купе.

Он забрался в машину и завел мотор. Тот тихонько заурчал. Он врубил первую скорость из имеющихся трех и включил радио. Приемник был настроен на волну станции «Мьючуэл бродкастринг», одной из его любимых – они всей семьей регулярно слушали ее передачи: «Приключения Супермена», «Возвращение Ника Картера» и его самую любимую, «Новые приключения Шерлока Холмса». Но сейчас ему хотелось послушать новости с войны, поэтому, медленно двигаясь вперед, он покрутил верньер и переключился на другую станцию.

Пока деятельный обогреватель детройтского производства гнал на него волнами благословенное тепло, Мерфи скрытно продвигался вперед, на несколько автомобилей отставая от грузовика, который направлялся в самое сердце Гринвич-Виллидж. В конце концов он свернул на Бликер-стрит, а потом в переулок позади булочной Гракко.

Мерфи проехал дальше мимо этого переулка и завернул за угол. Поставил «Форд» дальше на улице и проскользнул в переулок позади булочной, где стоял грузовик с работающим на холостом ходу двигателем.

Высокий светловолосый мужчина – немец, конечно, – вылез из кабины и огляделся по сторонам. Потом к нему присоединился второй мужчина, пониже ростом – итальянец, несомненно сам Гракко. Прилагая массу усилий, они с большим трудом сумели снять ящик с грузовика и втащить его в булочную через заднюю дверь. Немец вышел обратно, держа в руке револьвер, и внимательно осмотрел переулок. Мерфи успел сдать назад и спрятаться. Потом агент УСС услышал, как захлопнулась дверца грузовика, после чего в нем включили первую передачу. Он быстро выглянул и увидел, что «Шевроле» уезжает. Мерфи это никак не обеспокоило – он не сомневался, что далеко эти двое не уедут. Вероятно, просто поставят грузовик на парковку.

Он подождал несколько минут, потом выглянул снова. Переулок был пуст. Тогда Мерфи тихонько подошел к задней двери булочной. Заглянув в окно, увидел кухню. Там было темно, равно как и в остальном доме. Он открыл отмычкой замок и пролез внутрь, закрыв за собой дверь. Прищурившись, чтобы лучше видеть в темноте, разглядел печи, подносы, кастрюли. И вдохнул успокаивающий и приятный аромат дрожжей и свежего хлеба (и вспомнил снова собственную жену, которая каждое воскресенье сама пекла хлеб). Передняя часть булочной была пуста и тоже погружена во мрак.

Где же вы, синьор Гракко? И почему вы занимаетесь такими делишками? Из патриотизма? Из-за денег? Из чувства мести?

Ладно, не важно. Мотивы для Джека Мерфи никакого значения не имели. Если ты враг – каковы бы ни были причины, – то должен за это заплатить.

Он тихонько подошел по бетонному полу поближе к ящику. Крышка уже была открыта и приподнята, и он поднял ее и посветил фонариком внутрь. Ну да, то, что и следовало ожидать. И в самом деле, весьма специфический груз.

Храни нас Господь!

Он огляделся вокруг и заметил стул в углу кухни. Сел на него и достал из кармана пистолет. Рано или поздно немец и итальянец вернутся, возможно, с соучастниками. И Джек Мерфи будет готов их встретить. Тут он снова учуял запах дрожжей. Агент уже проголодался. Скоро он вернется к Меган и Падди, и тогда…

– Ты!

Мерфи вздрогнул, когда позади него раздался этот шипящий голос, прямо ему в ухо.

– Не двигайся!

Итальянский акцент. Должно быть, это Гракко. Прятался в кладовке! В кладовке, которую Мерфи не удосужился осмотреть! Ствол револьвера уперся ему в затылок.

У Мерфи яростно забилось сердце, он задышал быстро-быстро. Значит, они не оба уехали. Один лишь немец. Может, они подозревали, что за ними следят, и устроили ему эту ловушку.

«Иисус и Мария!» – подумал он.

Гракко выдернул «кольт» из пальцев Мерфи.

Тот начал было поворачиваться, но итальянец приказным тоном сказал:

– Нет!

Он не хочет смотреть мне в лицо, когда выстрелит в меня, решил Мерфи. И тут услышал щелчок револьвера в руке итальянца, когда тот взвел курок.

Агент УСС закрыл глаза и воззвал к Богу в своей последней молитве.

* * *

Как всегда, прямой, как ружейный шомпол, Геллер вошел в заднюю комнату булочной. Коричневые пятна на его лысом черепе выглядели сейчас, в слабом желтоватом свете, особенно ярко. Лука Гракко постоянно менял в кухне лампочки на более слабые. Электричество, как и все прочее во время войны, здорово выросло в цене.

– Ага, вот, значит, где вы творите свою магию, – сказал Геллер, тот самый человек, который своей запиской, спрятанной в однодолларовый банкнот, запустил в действие сегодняшние события.

Гракко ничего не ответил.

– За все месяцы, что мы работаем вместе, Лука, – продолжал Геллер, подходя к печке и заглядывая в приоткрытую дверцу, – я, кажется, так ни разу и не высказал вам своего восхищения по поводу вашего хлеба.

– Я знаю, что пеку хороший хлеб. Похвалы мне не нужны.

Слова никогда никому не кажутся высокомерными или заносчивыми, если это правда.

– Моей жене и мне он очень нравится. Она иной раз делает тосты на французский манер. Вы знаете, что такое французские тосты?

– Конечно.

Хайнрих Коль, стоявший рядом, этого не знал. Гракко объяснил ему, что собой представляет блюдо из хлеба, залитого яйцом, и поспешно добавил:

– Но это нужно обязательно делать на сливочном масле. Никакого лярда. Если у вас имеется только лярд, не стоит с этим связываться.

Геллер кивнул на ящик:

– Дайте мне поглядеть.

Коль поднял крышку. И все трое увидели баллон, привинченный к печке. И все трое смотрели на него очень мрачно, словно на уложенного в гроб покойника.

– Уран, – сказал Гракко. – И это небольшое количество сделает так, как вы говорите?

– Да, да! Здесь достаточно, чтобы превратить Нью-Йорк в дымящийся кратер.

А я бы ожидал еще большего…

Это вещество, как узнал Гракко, скоро превратится в то, что называется атомной бомбой, и это, казалось, было нечто, взятое из научно-фантастических комиксов fumetti, столь популярных в Италии. Коль несколько лет работал над этим устройством, семь дней в неделю, с того самого момента, когда получил директиву фюрера с приказом создать такое оружие.

Гракко охлопал свои карманы и вдруг замер на месте:

– А оно… я хотел сказать, курить-то рядом с ним можно?

Коль рассмеялся:

– Можно.

И протянул ему пачку «Кэмел». Они закурили.

Гракко глубоко затянулся.

Quarto[110]…

В этот момент в дверях кухни появился еще один человек. Подтянутый и по-военному элегантный, как Геллер. Он озадаченно огляделся вокруг.

– Генерал, – с уважением сказал вновь прибывший. Он обращался к Геллеру, к которому все так обращались, хотя тот был в отставке – покинул свой пост начальника штаба армии в Вашингтоне и в настоящее время был гражданским лицом, вторым по старшинству в Управлении стратегических служб. Правой рукой Дикого Билла Донована. – Сэр, я…

– Вольно, Том. Сейчас вам все объяснят, – и Геллер повернулся к Колю: – С этим что-нибудь еще нужно делать? – Он кивнул на баллон в ящике.

– Нет, нет, он полностью безопасен. Ну, конечно, если вы откроете свинцовую оболочку, то через день-два умрете от радиационного отравления. Могу добавить, что это не самый приятный способ умереть.

– Но он не взорвется, а?

– Нет. Уран нужно очень аккуратно обработать и подогнать с точностью до микрона, а потом установить так, чтобы критическая масса…

– Хорошо, хорошо, – прервал его Геллер. – Я просто хотел получить подтверждение, что если наши ребята это сбросят, то не спалят все Западное полушарие.

– Nein[111]. Такого не произойдет.

– Сэр? – снова возник Брэндон.

– О’кей. Вот вам весь улов, Том. Лука Гракко и Хайнрих Коль. А это – Том Брэндон, начальник отделения УСС здесь, в Нью-Йорке. Даже при том, что официально у нас нет офиса в Нью-Йорке.

Гракко не имел представления, что все это означает.

А Геллер продолжал:

– Полковник Коль – сотрудник абвера. Точнее, бывший сотрудник абвера, а до войны – профессор физики Гейдельбергского университета. Последние четыре года он вместе со своей группой работал там над созданием этой штуки, атомной бомбы. Нам было известно, что Гитлер очень хотел заполучить такое оружие, но мы не слишком беспокоились по этому поводу. Все в Вашингтоне считали, что этот бесноватый ублюдок сам себя ограбил, издав Закон о восстановлении профессиональной гражданской службы. Помните, по этому закону из всех университетов Германии изгонялись все профессора неарийского происхождении. Включая самых лучших специалистов по атомной физике. Феликса Блоха, Макса Борна, Альберта Эйнштейна и…

– Да-да, – с кривой улыбкой подтвердил Коль. – Какая ирония судьбы! Гитлер, таким образом, потерял тех самых людей, кто мог определить точный размер массы, чтобы превратить уран двести тридцать пять в расщепляющийся материал. А это…

Геллер прервал его, прежде чем профессор-полковник смог слишком углубиться в технические подробности.

– И они бежали на Запад. Но der Fuehrer настаивал на продолжении работ – с участием таких людей, как присутствующий здесь Хайнрих. Конечно, у этого человека имелась совесть – в отличие от некоторых его коллег. Его цель все время работы над этим… как вы это называете?

– Расщепляющийся материал.

– Ага, над этим. Чтоб потом контрабандой переправить его нам. С помощью подпольщиков, – Геллер посмотрел на Гракко. – И тут на сцене появляется вот этот наш шпион-любитель. Месяца два назад брат Луки, Винченцо, солдат итальянской армии, попал в плен к нацистам и был брошен в лагерь военнопленных. Многие полагают, что итальянцы и союзники – враги, всю войну были врагами. Но в данном случае это не так. Муссолини свергли в сорок третьем году, и король Италии и его премьер-министр тайно заключили с нами перемирие. И многие итальянцы начали воевать вместе с американцами, англичанами и индийцами против немцев, еще остававшихся в Италии. Винченцо бежал из нацистского лагеря и направился в Германию, чтобы сражаться в рядах Сопротивления. Когда в подполье узнали о Луке, они связали Винченцо с Хайнрихом и разработали план, как контрабандой провезти этот распускающийся материал…

– Расщепляющийся, – поправил его Коль.

– …в Америку. Лука с радостью бросился им помогать. Вот они и замаскировали этот… материал под часть печи. И отправили на адрес его пекарни.

– Однако, – встрял Брэндон, – при всем уважении, сэр, а я-то почему об этом не знал? Мы же могли бы… – Тут он вдруг побледнел и нахмурился. – Ага. Понимаю. Вы не могли мне об этом сказать, потому что подозревали о существовании двойного агента, который нас так беспокоил, и думали, что он может оказаться здесь, в нашем офисе.

Геллер кивнул.

– Немецкая разведка узнала и о том, что проделал Хайнрих, и о том, что груз уже на пути сюда, а также куда и когда он прибудет. И уведомили своего агента здесь. Но мы-то не знали, кто это такой. Этот предатель вполне мог оказаться в вашей здешней конторе, Том. Вот Лука и Хайнрих и сыграли роль наживки. Этот двойной агент проследил за ними, и они его поймали.

– И это оказался Джек Мерфи, да?! – рявкнул Брэндон. – Господи, помилуй! Надо было догадаться. Он никогда не раскрывал мне имена своих информаторов, не говорил, откуда получает все эти сведения… И откуда узнал про эту операцию. И вообще хотел проводить ее в одиночку. Чтобы успеть убить этих двоих и отправить груз обратно в Германию.

– Я тоже хотел его убить, застрелить, – тихо сказал Гракко. – Чуть не застрелил. Но так поступают только нацисты. А в Америке его ждет честный суд. Так что я пощадил его, просто связал. – Он улыбнулся. – Правда, обращался я с ним довольно грубо, это надо признать.

– А я всегда гадал, зачем Джеку квартира с двумя спальнями, – добавил Брэндон.

Генерал Геллер хрипло рассмеялся:

– На Манхэттене? На жалованье агента УСС?

– И роскошные карманные часы. Ох, да еще и «Форд Делюкс» сорок второго года.

Гракко счел себя оскорбленным:

– Вы хотите сказать, что он это делал из-за денег?

– Видимо, да.

– А где он? – Голос Брэндона дрожал от ярости.

– Полицейский фургон сейчас уже везет его в федеральную КПЗ. – Геллер даже улыбнулся, что, как уже понял Гракко, было крайне редким явлением. – Билл Донован переговорил с генеральным прокурором Биддлом. Гувера мы продолжаем держать в неведении. Так что насчет обвинения Мерфи он узнает из «Нью-Йорк таймс». Если, конечно, читает «Таймс».

– А что вы собираетесь делать с этим? – Брэндон указал на баллон в ящике.

– Вы этого от меня не слышали, но он отправляется в Нью-Мексико. Там идут работы над одним проектом, но это тайна. У них были кое-какие неполадки, и им нужно больше этого расщепляющегося материала… я правильно сказал? Расщепляющегося?

– Да, правильно.

Брэндон смотрел на Коля и хмурился. Потом спросил:

– Они намерены использовать эту бомбу против Германии?

– Нет, – ответил Геллер. – Я с самого начала сказал Хайнриху и Луке: ее на Европу не сбросят. Нет такой необходимости, это во-первых. С Гитлером уже практически покончено, и битва на Дуге была его последним вздохом. К маю Германия падет, это самое позднее. Это с джапами[112] у нас еще есть проблемы. Война на Тихоокеанском театре может затянуться еще на год, если их не остановить. Вот это их и остановит, – и он кивнул на ящик.

– Сэр? – раздался чей-то резкий голос от двери. – Группа прибыла.

– Заходите, ребята, – сказал Геллер.

В кухню вошли трое мощных мужчин в пальто.

– Ну, хорошо, – сказал Геллер. – Забирайте это. Отвезете его в Форт-Дикс, в Нью-Джерси. Сегодня вечером оттуда в Нью-Мексико отправляется специальный поезд. Полковник Коль едет с вами. Там у нас работают ученые, которым может понадобиться его помощь. Да, и все, что скажет полковник, для вас приказ; если кто ослушается, погоны сдеру.

– Есть, сэр!

Гракко смотрел, как трое солдат подняли ящик с полу и, толкаясь, вынесли его наружу.

Коль повернулся к Гракко:

– Ну, друг мой, знакомство наше вышло коротким, но весьма продуктивным. Думаю, мне понравится в этой стране. Политика, свобода, культура… И что еще более важно, – продолжал он с серьезно-хмурым выражением лица, которое, правда, вскоре сменилось улыбкой, – рестораны, в которых можно обнаружить полный обед, упрятанный за стеклянную дверцу. Это ж настоящий рай на земле!

Гракко и полковник обнялись, и немец вышел из булочной в переулок, чтобы отправиться в Нью-Мексико вместе с грузом урана и со всеми будущими ужасами, которые он в себе таил.

Том Брэндон стоял вроде как по стойке «смирно», но сгорбившись, чего нелегко было добиться.

– Поговорим позже, Том, – сказал ему Геллер. – Да, если что-то услышишь от Дж. Эдгара или от его парней, направляй их ко мне.

– Есть, сэр, – более молодой сотрудник УСС кивнул и вышел на улицу, поплотнее запахивая пальто.

Геллер повернулся к Гракко:

– Я получил нынче днем информацию, что ваш брат вернулся в Италию; он в полной безопасности, в тылу у наступающих союзников. – Генерал протянул руку и обменялся с итальянцем рукопожатием. – Да, Лука, вы отлично тут поработали!

Булочник пожал плечами.

– Это был мой долг. Нападение японцев на Перл-Харбор нельзя оправдать. Я готов сделать что угодно, чтобы отомстить им за это преступление против моей страны.

Его страны.

Америки.

Это именно Гракко предложил такое название этой операции – «Расплата». Потому что именно этим она и была – расплатой.

– Да, вот еще что, – сказал Геллер и протянул Гракко однодолларовый банкнот, но не сложенный, как было в прошлый раз.

– Что это?

– Когда я рассказал президенту Рузвельту об этой операции, он попросил меня передать вам его благодарность. А когда я сообщил ему, какой вы прекрасный булочник, он попросил принести им с Элеонорой батон вашего хлеба.

– Президент Соединенных Штатов желает получить батон моего хлеба? – Гракко даже заморгал.

– Из муки грубого помола, конечно.

– Я сейчас испеку. Это не займет много времени.

– У меня нет времени, – сказал Геллер. – Мне нужно ехать в Вашингтон первым же утренним поездом. Это через несколько часов.

– Сэр, – сказал Гракко. – Присядьте. Выпейте кофе, я сам вам его сварю, пока печется хлеб.

Он достал с полки металлическую миску с уже поднявшимся тестом, прикрытым влажным полотенцем.

– Нет, не нужно, – сказал Геллер. – Я возьму один из этих.

Он указал на корзину с дюжиной батонов.

Гракко нахмурился:

– Но это же вчерашние! Они годятся только на то, чтобы фаршировать индейку или готовить пудинг.

– Рузвельту это безразлично.

– А мне – нет! – Лука Гракко снял пиджак и взял свежий фартук из стопки чистых, которые выстирала и выгладила Виолетта, надел его и завязал тесемки вокруг талии. – Присядьте, – повторил он еще раз.

И генерал Геллер сел.

Бывший журналист, фолк-сингер и адвокат, ДЖЕФФРИ ДИВЕР ныне является ведущим автором бестселлеров в международном масштабе, написавшим тридцать пять романов и выпустившим три сборника рассказов. Он получил десятки разнообразных премий, его книги входили в шорт-лист при номинации на еще большее количество литературных наград. Книга «Брошенные тела» была названа романом года по версии «Интернэшнл триллер райтерс ассошиэйшн», а триллер о Линкольне Райме «Разбитое окно», а также стоящий отдельно роман «Грань» номинировались на эту премию. Английская «Бритиш крайм райтерс ассошиэйшн» отметила его книги премиями «Стил дэггер» и «Шорт стори дэггер», а также «Ниро Вульф эуорд»; он трижды лауреат премии «Эллери Куинн ридерз эуорд» за лучший рассказ года. Дивер также был удостоен премии за выдающиеся заслуги от имени «Бушерон уорлд мистери конференс». Его самые последние книги – это «Проект «Старлинг», оригинальная аудиопьеса для Audible.com, а также «Сборщик кожи» и «Октябрьский список», роман-наоборот.

О клубе «Ассоциация детективных писателей америки»

«Ассоциация детективных писателей Америки» – это ведущая организация, объединяющая писателей детективного жанра, профессионалов, авторов детективных романов и начинающих писателей этого жанра, а также читателей, предпочитающих такое чтение. MWA преследует цель поднять на более высокий уровень отношение читающей публики к криминальному роману и всеми средствами способствовать признанию тех, кто работает в этом жанре, и более уважительному к ним отношению. Мы выдаем стипендии начинающим писателям и спонсируем образовательные программы для молодежи (наша собственная программа MWA: Reads, ранее известная как Kids Love a Mystery). Мы спонсируем симпозиумы и конференции, награждаем самых выдающихся премией «Эдгар эуорд» и осуществляем другие виды деятельности, направленные на то, чтобы добиться лучшего понимания и оценки и более высокого статуса для детективного романа.

Примечания

1

Маленькая Италия (англ. – Little Italy) – район Нью-Йорка с населением из преимущественно итальянских иммигрантов.

2

Большое Яблоко (англ. Big Apple) – одно из прозвищ Нью-Йорка.

3

Хеллз Китчен (англ. – Hell’s Kitchen, букв. Адская Кухня) – район Манхэттена между Тридцать Восьмой и Сорок Девятой стрит и Восьмой и Одиннадцатой авеню.

4

Доултонский фаянс – бутылки, кружки и статуэтки производства английской фабрики в Доултоне. Выпускаются с 1815 г.

5

День благодарения – официальный праздник в США в честь первых колонистов; празднуется в последний четверг ноября.

6

Тouche! (фр.) – в фехтовании признание полученного удара или укола. Букв.: «Попал!», «Задел!».

7

В России это здание более известно как небоскреб «Утюг».

8

Первая поправка к Конституции США гарантирует американским гражданам свободу передвижения.

9

Хоппер, Эдвард (1882–1967) – американский художник и офортист.

10

Американская монета в 1 цент («красный цент») – из медного сплава; никель – монета в 5 центов.

11

Закон о мятеже – английский закон, принятый в 1715 г., согласно которому считалось уголовным преступлением незаконное и неразрешенное собрание 12 и более человек, а также нарушение общественного порядка, включая призывы к беспорядкам и мятежу и отказ разойтись по требованию властей.

12

Фрик, Генри Клэй (1849–1919) – американский промышленник и филантроп. Основал в Нью-Йорке музей искусств, носящий его имя.

13

Гринвич-Виллидж – район в Нижнем Манхэттене, населенный преимущественно художниками, писателями и студентами.

14

Вашингтон-Хайтс – район Нью-Йорка.

15

Трумэн, Гарри (1884–1972) – после смерти Ф.Д. Рузвельта президент США в 1945–1953 гг.; ранее был губернатором штата Миссури.

16

ФДР – Франклин Делано Рузвельт (1882–1945), президент США в 1933–1945 гг.

17

Джап (англ. Jap) – презрительное наименование японцев.

18

Батаан – полуостров на острове Лусон (Филиппины), место тяжелых боев американцев против японцев в ходе Второй мировой войны.

19

Лаки Лучано (Счастливчик Лучано) – известный американский гангстер середины XX в.

20

Макартур, Дуглас (1880–1964) – американский генерал, командовавший американскими войсками на Дальнем Востоке в 1941–1951 гг.

21

Топ Банана (англ. Top Banana, букв. Верховный банан; американский театральный жаргон) – ведущий комедийный персонаж в мюзикле, комедии или водевиле.

22

Судоку – японская математическая головоломка.

23

Giggle (англ.) – хихиканье, смешки; Garble – искажение, фальсификация. Грэйди в шутку использует эти слова вместо Google.

24

Термины из игры в гольф. «Хазард» (англ. hazard) – естественное или искусственное препятствие на поле для гольфа, затрудняющее проводку мяча к лунке; «грин» (англ. green) – травяная лужайка вокруг лунки.

25

Фэй Рай – американская актриса, исполнительница главной роли в фильме «Кинг-Конг» (1933 г.). Эл Смит (1873–1944) – губернатор штата Нью-Йорк в 1920-е гг., его именем назван построенный в 1928 г. небоскреб в Олбани, штат Нью-Йорк (место действия последних кадров «Кинг-Конга»).

26

Готэм-сити, Большое Яблоко – шутливые прозвища Нью-Йорка.

27

Гармент-дистрикт (или Гармент-сентер, букв. Район, или Центр, одежды) – район Манхэттена, где расположено большое количество фабрик и центров оптовой торговли одеждой, в основном женской.

28

Беласко, Дэвид (1854–1931) – известный американский драматург, актер и продюсер.

29

Гершвин, Джордж (1898–1937) – известный американский композитор, автор мюзиклов, песен, опер («Порги и Бесс», «Рапсодия в стиле блюз»). Его брат Айра (см. ниже, 1996–1970) – поэт-песенник.

30

Зигфелд, Флоренц (1867–1932) – американский театральный продюсер.

31

Сэндоу, Юджин (Евгений Сандов) – известный силач, выступавший в варьете, участвовал в постановках Фло Зигфелда.

32

Портер, Коул (1893–1964) – американский композитор, автор множества песен и мюзиклов («Целуй меня, Кэт», «Канкан» и др.).

33

Йонкерс – город на реке Гудзон недалеко от Нью-Йорка.

34

Названия американских бейсбольных клубов.

35

Уильямс, Теннесси (1911–1983) – американский драматург. Пьеса «Стеклянный зверинец» была поставлена в 1945 г.; Эванс, Морис – театральный режиссер; Бэрримор, Лайонел – американский театральный актер; Гилгуд, Джон Артур – английский актер и режиссер; Хауард (Г овард) Лесли – (1893–1943) – английский актер и режиссер.

36

Керн, Джером (1885–1945) и Роджерс, Ричард (1902–1960) – популярные американские композиторы; Вейлл, Курт (1900–1950) – немецкий композитор, с 1935 г. работал в США.

37

Астер, Фред (1899–1987) – американский актер и танцовщик; Адель – его сестра, актриса; Братья Маркс (Чико, Харпо, Граучо, Гаммо и Зенко) – известные американские актеры (выступали с 1929 по 60-е гг. в театрах, мюзик-холлах, по радио и ТВ, снимались в кино), комики и эксцентрики.

38

Название известного мюзикла Д. Керна (1927).

39

Джиттербаг – быстрый танец с резкими движениями; линдихоп – еще более энергичный вариант джиттербага.

40

Кейп-Код – залив и полуостров на Атлантическом побережье США на юго-востоке штата Массачусетс, популярное курортное место.

41

Брукс, Мел (р. 1926) – американский режиссер, сценарист и актер. «Продюсеры» (1968 г., премия «Оскар») – едкая сатира на голливудские нравы; Мостел, Зиро (1915–1977) – американский актер театра и кино.

42

Фило Ванс – детектив, персонаж детективных романов С.С. Ван Дайна и фильма «Фило Ванс возвращается»; Чарли Чан – полицейский детектив, персонаж детективных романов Э.Д. Биггерса и нескольких фильмов 1920-х годов.

43

Орентал Джеймс «О. Джей» Симпсон (р. 1947) – американский актер и профессиональный игрок в американский футбол; получил скандальную известность после того, как был обвинен в убийстве своей бывшей жены и ее друга.

44

Мейдофф, Бернард (Берни) – американский бизнесмен, бывший председатель совета директоров фондовой биржи NASDAQ; в 2008 г. осужден на 150 лет тюремного заключения за создание крупнейшей в истории финансовой пирамиды.

45

Гилберт, Уильям Швенк (1836–1917) – английский поэт и драматург; Салливан, Артур (1842–1900) – английский композитор. Оба автора часто сотрудничали.

46

Башар Хафез аль-Асад (р. 1965) – сирийский государственный и политический деятель, президент Сирии (с 2000-го). США последовательно выступали против его правления.

47

Мартин Макдонах – современный английский драматург, сценарист и режиссер; Сара Рул – американский драматург.

48

Аллюзия на «Гамлета» Шекспира (ремарка Гамлета: «…С похорон// На брачный стол пошел пирог поминный») и на схватку Гамлета с Лаэртом («…Рапира и кинжал. Оружие двойное»; перевод Л. Пастернака).

49

«Парни и девчонки» (англ. Guys and Dolls) – голливудский фильм 1955 г. с участием Фрэнка Синатры и Марлона Брандо.

50

Жизнерадостность, жизнелюбие (фр.).

51

Суини Тодд – растиражированный в англоязычной культуре отрицательный персонаж; брадобрей, жестоко убивавший своих клиентов.

52

Немного пива (нем.).

53

Бык (амер. жарг.) – полицейский.

54

Битва на Дуге – тяжелые бои между войсками союзников и германским вермахтом в декабре 1944 г. возле города Бастонь на северо-востоке Бельгии во время контрнаступления немецких войск в Арденнах.

55

Ошибка автора. Револьвер «кольт коммандо» начал производиться лишь в 1942 г. Скорее всего, имелся в виду револьвер «кольт арми спешл» того же калибра, выпускавшийся с 1908 г.

56

Эйрплейн доуп (англ. Airplane Dope) – одно из значений – лак для самолета, но также (на сленге) устройство для курения марихуаны.

57

Мешуга (ивр.) – сумасшедшая, безумная.

58

Стикбол и ступбол – упрощенные варианты бейсбола, пригодные для игры на улице. Вместо биты в них используется палка от швабры или метлы, резиновый мячик, который с силой кидают в стену и т. п.

59

«Штука» (нем. Stuka) – немецкий пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87» времен Второй мировой войны.

60

Стайвисент (Stuyvesant) – пригород Нью-Йорка, назван так в честь последнего губернатора голландской колонии Новые Нидерланды, в состав которой входил остров Манхэттен.

61

Сэд Сэк (букв. Грустный Мешок) – персонаж американских комиксов, популярный во время Второй мировой войны, неуклюжий и неловкий солдат.

62

«Дейли уоркер» – американская марксистская газета; выходила с 1924 по 1958 г.

63

Комми – презрительная кличка коммунистов.

64

Дик Хаймес (1918–1980) – аргентинский актер и певец, популярный в 1940–1950-х годах.

65

Гониф (идиш, ивр.) – вор, обманщик, мошенник.

66

Дюрант, Джимми (1893–1980) – американский пианист, певец и актер-комик.

67

Краут – презрительная кличка немцев; Краутленд – Германия.

68

Бойня в День святого Валентина – расправа итальянских мафиози из банды Аль Капоне в 1929 г. с членами конкурирующей ирландской банды Багса Морана.

69

Даймонд Слим (англ. Diamond Slim) – букв. Тощий или Хитрый Алмаз.

70

Понял? (итал. диал.)

71

Уокешо – небольшой город в штате Висконсин (ок. 30 тыс. жителей).

72

Фуничелло, Аннет (1942–2013) – популярная певица и актриса кино.

73

Пристанище, квартира для редких ночевок (фр.).

74

Поллок, Джексон (1912–1956) – американский художник, глава направления «абстрактного экспрессионизма»; любил прибегать к технике «дроппинга» – разбрызгивания краски.

75

Уэст, Мэй (1892–1980) – американская актриса театра и кино.

76

Кондитерская (фр.).

77

Госпиталь Слоун-Кеттеринг Мемориал– онкологический лечебный и исследовательский центр на Манхэттене; основан в 1884 г.

78

Дайм – монета в десять центов.

79

Гиллеспи, Диззи (наст. Джон Беркс, 1917–1993) – американский джазовый музыкант, трубач, композитор и аранжировщик; разработчик многих новых джазовых стилей, один из создателей стиля бибоп.

80

Эл-Эй (англ. LA) – обиходное сокращенное название Лос-Анджелеса.

81

Коломбо, Джозеф (1923–1978) – известный гангстер, глава мафиозного клана Коломбо, одной из пяти «семей» Нью-Йорка. Под словами «получил то, что заслужил» имеется в виду покушение на его жизнь в 1971 г.

82

Имеется в виду фильм «Крестный отец» (1972). Фильм «Лицо со шрамом» вышел в 1983 г. В обоих фильмах главные роли играет Аль Пачино.

83

«Томми-ган» – пистолет-пулемет Томпсона, популярный среди гангстеров в 20-е и 30-е годы XX века.

84

Джамайка (англ. Jamaica, т. е. Ямайка) – район Нью-Йорка на Лонг-Айленде, на берегу одноименной бухты.

85

Раста – последователи нового религиозного культа, растафарианства, уходящего корнями в традиции Ямайки и связанного с музыкой в стиле рэгги.

86

Название этого рассказа «Всегда» (англ. Evermore – всегда, вечно, навеки) – антитеза карканью Ворона («Nevermore» – «Больше никогда») из знаменитого стихотворения Эдгара Аллана По «Ворон».

87

Эмерсон, Ралф Уолдо (1803–1882) – американский философ-идеалист, поэт и эссеист; Торо, Генри Дэвид (1817–1862) – американский ученый-натуралист, писатель и философ; Хоторн (Готорн), Натаниэл (1804–1864) – американский романист и автор коротких рассказов; Мелвилл, Герман (1819–1891) – американский писатель, автор знаменитого «Моби Дика».

88

Покойся с миром! (лат.) Знаменитая концовка рассказа Э.А. По «Бочонок амонтильядо».

89

Сникеры – вид околоспортивной обуви, нечто среднее между кроссовками и кедами.

90

«Суит Тейсти Суит» (англ. – Sweet Tasty Sweet) – букв. «Сладкие вкусные сладости».

91

Соотв.: миндальные торты; бисквиты; вафельные трубочки с начинкой; риччарелло, то есть миндальное печенье; песочные торты; панеттоне (миланские куличи); корзиночки с кремом; панфорте (сиенские куличики); маленькие кексики (ит.).

92

Сладости (ит.).

93

Державы Оси – Италия, Германия и Япония («Ось Рим – Берлин – Токио»), образовавшие в 1936–1937 гг. т. н. «Антикоминтерновский пакт», направленный в основном против СССР.

94

Первую (ит.).

95

Вторую (ит.).

96

«Газовый свет» – фильм 1944 г. американского режиссера Дж. Кьюкора с участием И. Бергман (премия «Оскар»).

97

«Гимбелз» – сеть недорогих универсальных магазинов.

98

Сэм Спейд – детектив, главный герой фильма «Мальтийский сокол» (1930 г.) по роману Дэшила Хэммета. Главную роль в нем исполнял Хамфри Богарт.

99

Тин-Пэн-элли (букв. аллея луженых кастрюль – ироническое название 28-й улицы между 5-й и 6-й авеню в Нью-Йорке, на которой было сконцентрировано множество частных нотоиздательских фирм, торговых и рекламных агенств, специализирующихся на выпуске музыкальной продукции развлекательного характера.

100

Миллер, Гленн (1904–1944) – знаменитый американский музыкант, тромбонист, аранжировщик. В 1942 г. создал Оркестр ВВС, с которым выступал на фронте. Погиб в авиационной катастрофе.

101

УСС (англ. – OSS, Office of Strategic Services) – Управление стратегических служб, американская разведка и контрразведка времен Второй мировой войны, позднее преобразованная в Центральное разведывательное управление (ЦРУ).

102

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) – директор Федерального бюро расследований (ФБР) с 1924-го по 1972 г.

103

Амортизация предприятий (нем., англ.).

104

Рокуэлл, Норман (1904–1965) – американский художник-иллюстратор.

105

Шпатцель (нем. Spatzel) – мягкая яичная лапша или клецки, популярные в Южной Германии и Австрии.

106

Монте-Кассино – гора и монастырь в Италии, место боев при наступлении союзников в январе 1945 г.

107

Третья (ит.).

108

Добрый вечер! (фр.)

109

Производство фирмы «Этьенн и Сыновья» (фр.).

110

Четвертая (ит.).

111

Нет (нем.).

112

Джап (англ. Jap) – презрительная кличка японцев.

Content

Мэри Хиггинс Кларк, Джули Хайзи, Ли Чайлд, Нэнси Пикард, Томас Х. Кук, Брендан Дюбуа, Джон Л. Брин, Бен Х. Уинтерс, Анджела Земан, Н. Джей Айрес, Маргарет Марон, Джудит Келман, Т. Джефферсон Паркер, Джастин Скотт, С. Джей Роузен, Джеффри Дивер
Манхэттенское безумие (сборник)

Предисловие

От имени клуба «Ассоциация детективных писателей Америки»

Мэри Хиггинс Кларк Пятидолларовое платьице

Джули Хайзи Белый кролик

Ли Чайлд Портрет одинокого едока

Нэнси Пикард Три словечка

Томас Х. Кук Вредный ребенок

Брендан Дюбуа День после победы

Джон Л. Брин Серийный благодетель

Бен Х. Уинтерс Попался!

Анджела Земан Родео на Уолл-стрит

Н. Джей Айрес Переодетые

Маргарет Марон Рыжая падчерица

Джудит Келман Таинственное исчезновение на Саттон-плейс

Перша Уокер Диззи и Гиллеспи

Т. Джефферсон Паркер Я и Микки

Джастин Скотт Всегда

С. Джей Роузен Чин Йон-Юн делает шиддах

Джеффри Дивер Булочник с Бликер-стрит

О клубе «Ассоциация детективных писателей америки»

Примечания