Сара Райнер

Другой день, другая ночь

Sarah Rayner

ANOTHER NIGHT, ANOTHER DAY

Copyright © Sarah Rayner, 2014

© Корчевская О., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Пролог

Джонни открывает тяжелую стальную дверь лечебницы, стараясь не уронить ворох папок.

– А, Джонни, – окликает его Джиллиан. – Слава богу, ты-то мне и нужен.

Джиллиан у стойки беседует с регистраторшей Дэнни.

У Джонни обрывается сердце. По пути в Льюис он попал в кошмарную пробку, до начала первого сеанса каких-то пять минут, а ему до зарезу хочется выпить кофе.

– Может, в обед?

По выражению ее лица понятно: нет, не получится. Джиллиан – старший психиатр в Мореленд-плейс. На днях Джонни вдруг пришло в голову, что она скорее похожа на школьную директрису, чем на медицинского работника. Наверное, из-за тугого пучка седых волос на затылке и очков со стеклами в форме полумесяцев. Или ярко выраженного шотландского акцента. Рядом с ней Джонни часто чувствует себя пятиклассником, растрепанным и вертлявым.

– Нет, сейчас.

– В шестом свободно, – сообщает Дэнни и кивает на папки в руках у Джонни. – Если хочешь, присмотрю.

– Спасибо.

Джонни оставляет бумаги в регистратуре и следует по коридору за начальницей.

Джиллиан прикрывает дверь. Шестой кабинет отделан в спокойных бежевых тонах – в лечебнице таких помещений несколько. В них проводят индивидуальные сеансы с пациентами и служебные совещания.

– Пожалуйста, сядь, – говорит начальница и указывает на скромное круглое кресло, которое мало радует глаз и не дает расслабиться телу.

Джонни бросает взгляд на настенные часы и медлит, потом все же пристраивается на краешек кресла. Он никак не может понять, в чем провинился. Ему не слишком удается соответствовать требованиям администрации: на прошлой неделе от него ждали восемь историй болезней, а он успел заполнить только пять.

Джиллиан ставит напротив еще одно кресло, поправляет шерстяной платок на плечах и откашливается.

У Джонни плохое предчувствие, ощущение вины растет. Я же взял цветы, вдруг вспоминает он. Джиллиан видела, как я уходил, сунув их под мышку. Пациентка выписалась и оставила букет в палате, а я решил порадовать свою девушку. Но ведь это не преступление…

– Дело касается одной из пациенток, – хрипло произносит Джиллиан.

От напряжения у Джонни того и гляди закипят мозги. Кого она имеет в виду? Пациентов в Мореленд-плейс множество – каждую неделю поступает с десяток новых, и это только стационарные. В лечебнице двадцать пять коек, а больных хоть отбавляй. Едва места освобождаются, их немедленно занимают. Амбулаторных пациентов тоже не счесть.

– Вы о ком-то из моих? – спрашивает он.

Джиллиан морщится, опускает глаза, Джонни охватывает предчувствие беды.

– Да… – Она смягчает тон. – О той, что записана к тебе на одиннадцать.

Он вновь смотрит на часы. Ровно одиннадцать.

Джиллиан подается вперед, сжимает его колено, и внезапно Джонни понимает, почему нельзя было отложить беседу.

– Мне очень жаль… – говорит она.

Часть I

Тучи сгущаются

1

– Что за дурацкие носки!

– Тише, Люк! – Карен оборачивается к дочке. – Хорошие носки, солнышко. Не слушай его.

Хотя Люк в чем-то прав: как и школьная форма, носки слишком велики для Молли. Карен прячет улыбку: смеяться нельзя ни в коем случае – сегодня у малышки очень важный день.

– Давайте сфотографируемся, – говорит Карен, поправляя кончиками пальцев непослушные кудряшки дочери, и закрывает входную дверь. – Может, здесь, у крыльца?

– Подумаешь, праздник! – вздыхает Люк.

Ему скоро исполнится семь, так что в школьных делах он уже стреляный воробей, а вот для его сестренки хлопоты первого учебного дня внове. Да, ее распирает от гордости, когда она позирует перед камерой в зеленой флисовой курточке с нашивкой и с ранцем за спиной, но Карен прекрасно видит: девочка бодрится изо всех сил. Сегодня она с самого пробуждения задумчива и бледна.

– Ну-ка, Люк, становись рядом с Молли, – велит Карен.

Он запрыгивает на первую ступеньку и наклоняется к сестре.

– Берегись людоеда в девчачьем туалете.

У Молли дрожит нижняя губа.

– Я все слышу, – предупреждает Карен.

Люк одаривает мать сладкой улыбочкой и продолжает шепотом:

– И дракона под лестницей.

– Люк! Ты почему так себя ведешь?.. Он обманывает, – успокаивает Карен дочку. – Нет там никаких драконов, солнышко, точно тебе говорю.

Молли судорожно сглатывает.

– А людоед?

– Людоеда тоже нет.

Ей и так страшно, а тут еще брат со своими шуточками, думает Карен по дороге. До школы недалеко, Молли частенько ходила туда с Карен забирать Люка. И проводить три дня в неделю с няней, пока Карен на работе, она тоже привыкла. Но теперь девочка покидает безопасный мир и вот-вот окунется в неизвестность: просторные, заполненные учениками классы, уроки, обеды, линейки… Во время для игр можно запросто упасть и разбить об асфальт коленки или, того хуже, столкнуться с каким-нибудь драчуном и задирой, не говоря уже о бесконечных учебных пожарных тревогах – в детские годы Карен такого не было.

У школьных ворот сердце Карен учащенно стучит, ладони покрываются липким потом. Еще неизвестно, кто больше переживает – дочка или мама. У дальнего края площадки, окруженная детьми, стоит мисс Бакли, классная руководительница Молли. Рядом всхлипывает мальчишка; мать целует его на прощание, он в отчаянии крепко цепляется за ее рукав. Другой ребенок, с улыбкой крикнув «Пока, мам», пытается убежать; размазанная тушь и красные пятна на щеках его матери говорят о том, что для нее испытание оказалось труднее, чем для сына.

– Здравствуйте, – приветствует учительница и опускается на корточки. – Ты Молли, верно?

Ошеломленная Молли не в состоянии вымолвить и слова и чуть заметно кивает головой.

Нужно уходить, говорит сама себе Карен. Сюсюканье лишь продлевает мучения.

– Люк, поможешь мисс Бакли присмотреть за сестрой, ладно?

– Ладно, – откликается он гораздо менее презрительно, ведь теперь на него возложили ответственность.

– Молли, в обед я за тобой приду, – взяв себя в руки, произносит Карен. – Удачи, милая.

Она наклоняется, обнимает дочь и чувствует напряжение: девочка изо всех сил старается быть взрослой.

У Карен сжимается сердце. По пути к выходу она замечает на себе понимающий взгляд женщины с красными пятнами на щеках.

Пять минут спустя Карен уже дома. Живут они в самом конце улицы, где почти все строения относятся к викторианской эпохе. Фасад из красного кирпича не гармонирует с выкрашенной в белый цвет террасой, однако этот особняк 1930-х годов постройки, имеющий общую стену с соседним домом, – все, что они с мужем могли позволить себе приобрести десять лет назад.

За прожитые здесь после рождения детей годы дом не стал лучше, отмечает она и едва не спотыкается у порога о резиновый сапожок. Карен поднимает его, ставит рядом с собратом, идет в кухню и включает чайник. Пока закипает вода, она обводит жилище задумчивым взглядом. Стены усеяны отпечатками маленьких пальчиков и брызгами. Каждую комнату не мешало бы отделать заново, а значит, все останется по-прежнему, поскольку эта задача ей не по силам.

В патио за окном большая часть горшков пустует, из некоторых торчат побитые морозом растения. Края дорожек давно поросли сорняками.

Вода бурлит, затем раздается щелчок. Карен наливает себе чаю и опирается спиной о стойку. Чайник умолк, в доме повисла абсолютная тишина – будто кто-то пришел и подчеркнул ее красными чернилами.

Интересно, другие мамаши чувствуют себя так же одиноко? Первый день всегда очень тяжелый, думает Карен. А Молли такая маленькая и беззащитная, совсем крошка…

И вдруг, как мчащийся на бешеной скорости грузовик, ее потрясает мысль.

Начало школьной жизни – такой важный этап, думает она. А Саймона с нами нет…

* * *

Всего в нескольких кварталах от дома Карен у эркера в спальне стоит Эбби. Снаружи окно обрамляет зеленая листва, что придает ему солидности и делает похожим на выставочный экспонат. За ветвями тиса и изрезанными шипастыми листьями падуба проглядывает Престон-серкус.

Мне будет этого не хватать, думает она.

Треугольные крыши коттеджей железнодорожников выстроились в ряд подобно воинам, – некоторые старые, заросшие лишайником, другие недавно подновленные, сверкающие серебром после внезапного ливня. Самые обветшалые – несомненно, жилища студентов; в остальных скорее всего живут семьи с детьми – те, кого привлекает близость к парку. Отсюда викторианские террасы пастельных цветов убывающими рядами взбираются на холм, будто компоновку города продумывал учитель изобразительного искусства, желающий развить в своих учениках способность передавать перспективу. За ними стоят серые бетонные блоки жилого комплекса «Уайтхок», и совсем вдалеке – мягкий изгиб Южной Гряды, вспаханные и готовые к посадкам поля на меловых возвышенностях.

Эбби вздыхает.

– Ох, Гленн, – бормочет она. – Что же с нами стало, со мной и с тобой?

Она и сама не поймет, что испытывает: злость или огорчение. Как бы там ни было, ее муж уходит от ответственности; по крайней мере, так все это выглядит. На мгновение у Эбби мелькает мысль плюнуть на все. Может, не будем выставлять на продажу дом, разойдемся цивилизованно? Что, если мне улететь в неведомую даль, – а ты разбирайся? Я могла бы вновь заняться фотожурналистикой: искать интересные сюжеты, стараться соблюдать сроки, болтать с замечательными, талантливыми коллегами. Какой же легкой кажется теперь работа в местной газете… А если бы я заявила, что не могу ее бросить? Что стало бы тогда с Каллумом? Справился бы ты? Взял бы на себя хлопоты о сыне, ушел бы с работы? Потому что невозможно каждый день ездить в Лондон и одновременно ухаживать за Каллумом. Слишком много сил нужно.

Но, разумеется, Эбби так не сказала бы, и Гленн об этом прекрасно знает.

Я бы ни за что не оставила Каллума, думает она. Потому что не хочу. Я его люблю.

Она оглядывает комнату. Главный предмет обстановки – огромная кровать, хотя в последнее время Эбби спит в ней одна. Вот уже несколько месяцев Гленн ночует на мансарде, хотя его одежда по-прежнему висит в гардеробе. Каждое утро он заходит одеться, не давая забыть о подвешенном состоянии, в котором они оказались. На стуле брошена вчерашняя рубашка Эбби, ее вид вызывает воспоминания. Сбоку на шее краснеет полоса, похожая на сильный засос, – за рубашку дернули так, что воротник оставил ярко-красный след.

Гленн не умеет сдерживать гнев, думает она. Поэтому и уходит.

Взгляд падает на прикроватный столик. На нем фотография: они втроем. Муж – небритый, ухмыляющийся – вылитый бунтарь. Рядышком она. Тогда Эбби была полнее – сейчас сплошные жилы и кости. Ей очень нравилась та прическа: ниспадающие каскадом удлиненные светлые волосы. Жаль было стричь, да нужда заставила: надоело, что за них все время дергают. Между ней и мужем – белобрысый карапуз с розовыми щечками и огромными голубыми глазами. Каллум в то время только начинал ходить. Зима; они в пальто, шарфах и перчатках, стоят в обнимку, так и светятся любовью.

Этот дом видел многое – и хорошее, и плохое. Они переехали сюда сразу после помолвки – каждый уголок полнится воспоминаниями. Жаль его покидать.

Глаза щиплет от слез. Плакать нельзя, думает Эбби. Ни за что нельзя. Если разревусь, мне уже не остановиться. Нужно двигаться дальше. Она хватает письмо с подтверждением оценочной стоимости дома, оставленное Гленном накануне вечером, берет себя в руки и набирает номер.

* * *

В нескольких милях к востоку от террас в пастельных тонах и меловых возвышенностей Майкл собирается на работу. «Добро пожаловать в исторический центр Роттингдина», – гласит надпись на плакате, мимо которого он идет к машине, и уже не впервые в ушах звучит голос жены: «Уродское название, прекрасное место». Но сегодня он не вполне согласен со второй частью этого утверждения. Майкл и Крисси живут в современном, отштукатуренном «под камень» бунгало чуть в стороне от идущей вдоль побережья трассы, не в самой деревне с ее симпатичными коттеджами, церковью из халцедонового кремня и прудом с утками. В солнечную погоду свет отражается от моря, и широкий серповидный пляж кажется необъятным – впечатление такое, что жильцам здесь легче дышать и оставаться самими собой. Однако этим утром пухлые светло-серые облака придают великолепным дорическим колоннам соседского дома оттенок пошлости. В воздухе морось; волосы Майкла намокли, и редеющая макушка стала гораздо заметнее. Это его раздражает. Ему нравится выглядеть привлекательным в глазах женщин.

Он ускоряет шаг. Нужно добраться до магазина к девяти – сегодня приедет фургон голландца. Майкл с удовольствием отложил бы доставку, чтобы избежать часа пик, но Яну, водителю, предстоит завезти товар и в другие места. По другой стороне улицы несколько ребятишек в школьной форме идут к автобусной остановке. Похоже, начался новый учебный год, думает Майкл. Значит, машин на дорогах станет еще больше.

Он открывает минивэн, кладет на пассажирское сиденье сумку, рядом – пластмассовый контейнер с обедом. Контейнер с приготовленными Крисси сандвичами соскальзывает и падает на пол. Майкл наклоняется, чтобы поднять его, в это время во внутреннем кармане рабочей куртки звонит телефон. Отвечать не хочется, но это может быть Ян – если фургон застрял в пробке, то и спешить не нужно. Майкл успевает ответить за пару секунд до того, как телефон переключился бы на голосовые сообщения.

– Алло?

– Чтоб тебя! – бормочет Майкл себе под нос, слишком поздно заметив, что звонок от Тима, менеджера гостиницы «У моря». Придется поговорить с клиентом. – Доброе утро, Тим. Чем могу быть полезен?

– А, Майк! Вы еще дома?

Майкл морщится: вообще-то он предпочитает, чтобы его называли «Мик» или «Микки».

– Выезжаю в Хоув.

– Прекрасно. Не заскочите по пути к нам?

– Вряд ли, у меня сейчас закупка. Перезвонить, как освобожусь?

– М-м, думаю, да… – На мгновение повисает пауза, затем Тим добавляет: – Мне бы хотелось побеседовать с вами, Майк, и желательно до того, как вы сделаете заказ…

Держу пари, снова вздумал учить меня, что покупать, думает Майкл. Назойливый юноша, везде сует свой нос, лезет с идеями, а ведь я начал составлять букеты, когда он под стул пешком ходил.

Едва Майкл открывает рот, чтобы попросить у Тима пояснений, как звонок прерывается: его «Нокиа» в последнее время что-то барахлит.

Куплю новый мобильник, обещает он себе. Этот похож на меня: у него вот-вот выйдет срок годности.

Он хмурится в зеркало заднего вида и включает зажигание. Почудилось ему, или голос Тима действительно звучал виновато?

Перезвоню по городскому, как только доберусь до магазина, решает Майкл. Гостиница – самый крупный клиент цветочного магазина, их нужно задабривать, но сейчас его ждут другие дела.

2

Через час риелтор уже у дома Эбби. Похоже, недвижимости сейчас продают немного – ему невтерпеж побыстрее обо всем договориться.

– У меня целая очередь желающих перебраться в Престонвилль, – сообщил он по телефону. – На жилье неподалеку от станции большой спрос.

Перед его приходом Эбби наспех прибирает комнаты, однако на приличную уборку времени маловато – Каллум устраивает кавардак с такой скоростью, что она не успевает поддерживать порядок. Скоро доносится стук в дверь.

– Меня зовут Олли. – Риелтор протягивает руку.

Рукопожатие уверенное. Как у всех коммерсантов, думает Эбби. Держу пари, их этому специально обучают. Она обращает внимание на коротко стриженные рыжеватые волосы ершиком и темно-синюю двойку и вдруг вспоминает, что на ней выцветший спортивный костюм из велюра. Затем – о, только не это! – замечает у него в руках фотоаппарат.

– Вы ведь не будете фотографировать дом?

– Вообще-то собирался, да.

– Я думала, вы только оцените.

Не говори ерунды, думает Эбби. Конечно, ему нужны фотографии.

– Давайте я сделаю пару снимков, чтобы дать объявление на сайте, а остальное сфотографирую позже, если вас это устроит.

– Хорошо.

Он входит.

– Уютное местечко.

Ковер на лестнице лучше пристально не разглядывать, и она заставляет его поднять глаза.

– Вся лепнина оригинальная.

Пока он осматривает потолок, Эбби замечает белые хлопья перхоти на пиджаке. Кто я такая, чтобы судить? Сама даже не причесалась, упрекает она себя.

– Сделать вам кофе?

– М-м, да, пожалуйста.

Она ведет его в кухню.

– Какие интересные… – Он проводит рукой по встроенным шкафчикам.

Шкафчики допотопные, и Эбби об этом знает. Хорошо, что он не может заглянуть внутрь – после завтрака второпях она просыпала целую пачку хлопьев.

– Не возражаете, если я сфотографирую? – спрашивает Олли и поднимает свою цифровую камеру. – Выходит неплохо, посмотрите сами.

Он щелкает кнопкой, выводит изображение на экран и показывает ей. Через широкоугольный объектив помещение кажется огромным.

Риелтор делает шаг к окну.

– Сад великолепный.

Эбби смущается. Трава не стрижена с прошлого лета, соседи тоже не смотрят за своей лужайкой.

– Со стороны фасада вид лучше. Я покажу, когда поднимемся наверх.

– Хорошие размеры для дома в такой близи от центра.

Его энтузиазм только усиливает боль от потери. Вне всякого сомнения, он думает, что ее семья расширяет жилплощадь или переезжает куда-нибудь за город.

Олли извлекает из кармана ярко-желтый предмет, поворачивается спиной и направляет его на дальнюю стену. Раздается звуковой сигнал.

– Что это?

– Ультразвуковая рулетка.

– И как она работает?

Эбби подходит ближе и чувствует, как Олли замечает красный след на ее шее. Его испуг осязаем.

– А, ошпарилась чайником, – объясняет она, радуясь возможности отвернуться.

– Так почему же вы переезжаете? – немного погодя спрашивает Олли.

Эбби хочется солгать, но ей, скорее всего, предстоит еще просить его найти новое жилище, да и с подобными ситуациями он наверняка сталкивается нередко.

– Мы с мужем разводимся.

– А-а… – Повисает пауза, Олли в замешательстве переминается с ноги на ногу. – Ну что, куда дальше? В гостиную?

– Да, пожалуйста.

У выхода он вдруг останавливается и в ужасе таращит глаза.

– Ничего себе! Что здесь произошло?

У Эбби вспыхивают щеки. Телевизор на холодильнике разбит вдребезги, как она могла об этом забыть? Осколки расходятся веером от центра экрана, будто туда попала пуля. Это случилось только вчера, и теперь сыну будет не хватать телевизора в кухне. Эбби не уверена, стоит ли покупать новый: его, скорее всего, ожидает та же судьба. Завтра у Каллума начинаются занятия; наверное, пока надо поставить телевизор повыше – стекло очень опасно для ребенка.

Она чувствует, как Олли вновь бросает взгляд на ее шею, сопоставляя увиденное.

* * *

В моей жизни случались гораздо более тяжелые расставания, чем прощание с Молли в первый школьный день, напоминает себе Карен. И все же в начале января настроение всегда мрачное. Не один, так другой диджей обязательно скажет по радио: «Сегодня самый унылый день в году», словно если объявить об этом на всю страну, хандра развеется. Лучше заняться делом – самое время снять рождественские украшения. Карен собирает волосы в пучок на затылке, скрепляет первой попавшейся шариковой ручкой и идет наверх.

Достать коробки с чердака – та еще задачка. Для здоровяка Саймона это было не сложно, но теперь Карен должна справляться в одиночку. Спуск по лестнице даже с пустыми руками – и то проверка на выносливость, а ей к тому же нужно сбросить коробки через люк без помощников снизу. От изоляционных волокон она кашляет, но наконец-таки оказывается посреди гостиной вся в пыли и поту – миссия выполнена.

Жаль все это выбрасывать, думает она, собирая с каминной полки открытки. Украшать комнату было так весело. Молли визжала от восторга, когда включили гирлянду, Люк делал вид, что ему все равно, однако явно трепетал при виде растущей горы подарков. Даже Тоби, их кот, будто вернулся в свое кошачье детство и как угорелый бегал по всей комнате. Близящийся праздник поднял настроение, и в целом справилась она неплохо: накупила подарков через Интернет, чтобы сэкономить денег, потом они все втроем испекли и украсили торт и отправились вместе с Анной и Лу, ее подругами, на побережье смотреть фейерверки в честь зимнего солнцестояния. На несколько дней приезжала ее мама, Ширли, и совершенно избаловала детей. Однако Карен порой ловила себя на том, что стоит с фальшивой улыбкой на губах, пытаясь скрыть боль. «Играй, пока полностью не вживешься в роль, – советовала Анна. – Хорошая стратегия, чтобы выглядеть жизнерадостнее, чем ты есть на самом деле».

И все же уборка напоминает о том, что развлечения закончены, думает Карен. В конце концов, чего мне остается ждать? Второй годовщины смерти мужа через несколько недель? Кажется, сто лет утекло с тех пор, как приходили открытки с пожеланиями веселого Рождества всем четверым; с другой стороны, Саймон словно только вчера был здесь, помогал по дому.

Беда в том, что тоска не линейна, она не идет по прямой вверх, как будто ты взбираешься в гору. Нельзя влезть на вершину и заявить: «Все! Больше я не стану тосковать. Теперь я готова встречаться с людьми, улыбаться, хохотать, пить и гулять. Зажжем!» Нет, тоска подкрадывается сзади, нападает исподтишка, как уличный грабитель. Иногда становится очень страшно, и ты лишаешься очень многого.

Если знать заранее, что будешь чувствовать себя ужасно, то событие пережить обычно проще; ведь ты находишься среди людей. Таким, к примеру, было Рождество, когда Карен с детьми получила несколько приглашений. К тому же у нее есть друзья, Анна и Лу. Им удается предугадывать ситуации, которые могут ее расстроить, и они стараются быть рядом, поддержать. Но в промежутках, когда ее защитниц поблизости нет, внезапно, без предупреждения нападает «грабитель». Старый шезлонг из сарая в саду вдруг пахнёт Саймоном. Как такое может быть спустя почти два года? Или Карен оказывается единственной гостьей без пары на званом ужине, если не считать знакомого одной знакомой, приглашенного специально для нее, хотя очевидно, что они совсем не подходят друг другу. А еще такое случается ночью; с Саймоном она редко мерзла, а теперь ее частенько пробирает озноб, даже летом. Она кутается в пуховое одеяло, но от дрожи ничего не спасает.

Один за другим Карен снимает стеклянные шары, все в иголках. Шары очень старые, зеркальная поверхность давно истерлась. Она заворачивает их в папиросную бумагу и укладывает в коробку. Когда я вешала мишуру на ветки, та казалась нарядной и блестящей, а сейчас выглядит невзрачно. Почему это меня беспокоит?

Из-за детей, отвечает она сама себе. Вот почему. Даже не знаю, что бы со мной стало без них.

* * *

По закону подлости в девять фургон так и не появился, а мобильный Тима не отвечает. Майкл оставляет сообщение на стойке регистрации гостиницы и на всякий случай, не надеясь на свой допотопный «Нокиа», перезванивает по стационарному телефону. Ожидая доставки, он внимательно изучает скромные остатки запасов: пожалуй, удастся придать им презентабельный вид и сбыть хоть немного, ведь начало января – не лучшее время для продажи цветов.

Закрыть бы магазин да уехать куда-нибудь на недельку, думает он. Однако этого он себе позволить не может, у него полно обязанностей: нужно гасить ипотеку, содержать машину, платить за учебу детей в университете. Доход жены – если это можно так назвать – тоже зависит от эпизодической работы в магазине.

Подсобка – прохладное, темное помещение, где у Майкла хранятся запасы, когда магазин закрыт. Увы, включив свет, он замечает, что герберы склонили головки, лепестки сморщились; фрезии потемнели по краям; гиацинты согнулись под тяжестью собственного веса. Та небольшая часть, которую еще можно спасти, вряд ли продастся без существенной скидки.

Наконец громкий шум мотора возвещает о прибытии фургона. Машина огромна; Ян долго не может припарковать ее у главной дороги, другие водители начинают сигналить и ругаться. Майкл устанавливает лестницу, забирается в фургон, осматривает полки и оценивает, что может привлечь покупателей. Розы всегда хороший вариант, и хотя предпочтительнее покупать их в Лондоне (качество там лучше), эти тоже сойдут, пока он не доберется до рынка. Хризантемы обычно уходят быстро из-за дешевизны, но на них не разбогатеешь: уж слишком долго они стоят. Майкл разглядывает нарциссы и тюльпаны, поддоны с примулой и зимними сортами анютиных глазок – все это традиционные фавориты.

– Эти я забираю, – говорит он, укомплектовав себе запас.

Потом размышляет, что бы такое сотворить для гостиницы. Жаль, что не удалось дозвониться до Тима. Так или иначе, надо принимать решение: до следующей недели голландец больше не приедет.

– Вот эти изумительные. – Ян показывает Майклу амариллисы.

– Ого.

На мгновение Майкла охватывает чувство, благодаря которому когда-то давно он загорелся желанием открыть цветочный магазин. Длинные стебли, увенчанные четырьмя огромными красными воронками, похожими на громкоговорители. Он в полном восторге.

– Многие выращивают их в горшках, но в срезанном виде они просто великолепны, правда?

Майкл смотрит на этикетку.

– Однако дороговато.

– Отдам все ведро за двадцать фунтов.

– Запишешь на мой счет?

Ян кивает.

– Идет. Беру.

Майкл в радостном предвкушении потирает ладони. Составлю букет для стойки в гостинице «У моря», они все обалдеют.

Как только Ян уезжает, он скидывает рабочую куртку, чтобы ничто не стесняло движений, и включает древний транзистор. Едва он принимается за работу, звучат знакомые аккорды песни «Белый человек во дворце Хаммерсмит». Майкл обожает эту песню «The Clash». Он врубает громкость на всю катушку – все равно покупателей в магазине нет – и подпевает: «О-о-е-е-о-о» вместе с бэк-вокалистами, подрезая по диагонали трубчатые стебли амариллисов.

Забавно: старый панк стал флористом, думает он и убирает внешние листья декоративной капусты под ритмы регги. А что бы Джо Страммер[1] сотворил из магазина под названием «Цветущий Хоув»? Даже смешно. В конце жизни остепеняются почти все – музыкант провел свои последние дни на ферме в Сомерсете. Мне кажется, или я действительно где-то читал, что он занимался посадкой деревьев – противостоял глобальному потеплению?

Майкл берет несколько кедровых ветвей – пряный аромат будет хорош на стойке регистрации в гостинице. Он крутит композицию, проверяя каждый уголок, а сам тем временем мысленно уносится на площадку перед сценой: вот он с обесцвеченным ирокезом, зафиксированным сахарным сиропом, танцует пого в толпе приятелей, хлопая согнутыми в локтях руками, чтобы не подпускать фанатов… Замечательное было время! Незамысловатая музыка давала выход дерзкой, агрессивной энергии молодости. Семнадцать лет в 1977 году – отлично. Самый возраст, чтобы попасть в струю. Будь я двумя годами старше, светили бы мне прогрессив-рок и группа «Yes», как моему брату. Пел тогда и Боуи, но глэм-рок не был анархическим, в отличие от панк-рока, который не чтил законов и, казалось, предназначался для таких, как я, – парней с окраин. Даже Кройдон мог похвастаться собственным местом сбора: в «The Damned»[2] играли местные, и по воскресеньям группа выступала в пабе «Грейхаунд». Это было еще одной особенностью движения панков: принять участие мог каждый – не нужны ни деньги, ни даже музыкальные способности.

Майкл вздыхает. Сейчас такой образ мышления, похоже, устарел. Он пытался выяснить, чем интересуются дети, но даже представить себе невозможно, чтобы его сын или дочь взялись за гитару, хотя он и подталкивал Райана попробовать. Сыну, по всей видимости, больше по душе компьютерные игры – по крайней мере, были по душе, когда он жил дома. Сейчас Райан уехал на учебу, и Майкл не в курсе, чем он занимается. Иногда возникает такое чувство, что люди разных поколений не просто не понимают друг друга, а живут на разных планетах.

Песня заканчивается чередой быстрых аккордов, затем диджей объявляет, что композиция прозвучала в честь десятилетней годовщины смерти Страммера.

Удивительно, «The Clash» на Радио-2, думает Майкл, качая головой. В семьдесят седьмом это сочли бы кощунством. Дальше звучит «Белый бунт», и, вдохновленный темой, он вынимает из ведра несколько белых роз и эффектным жестом вставляет между амариллисами.

Наконец работа завершена. Майкл держит букет в вытянутой руке.

– Ну как, Джо? – спрашивает он, глядя вверх, на небеса.

Наверняка Джо сейчас одобрительно кивает.

3

Эбби берет себя в руки. Скоро он будет дома – сегодня занятия длятся только полдня.

Минутой позже в замке поворачивается ключ.

И вот сын уже стрелой летит через весь коридор, со всего маху ударяет ее головой в живот, лишая равновесия.

– Ничего себе! – восклицает она, стараясь ухватить его за плечи и поставить прямо.

Эбби сильная, но он часто оказывается сильнее.

Вслед за ним входит вконец измученная Ева. Так Каллум действует на окружающих: все, кто рядом, со временем обессиливают и худеют. В итоге большинство пасует, однако Ева пока держится, и Эбби ей благодарна.

– Ну как? – спрашивает она.

– В порядке. – Ева пожимает плечами и улыбается. – Успели немного погулять в парке, пока он не занервничал.

– Здорово, спасибо. Вы, должно быть, проголодались? Приготовить что-нибудь?

Эбби тянется к холодильнику, а сын тем временем устремляется обратно в коридор. У Каллума полно энергии; он не останавливается ни на минуту, будто по жилам у него бежит электричество. Эбби спешит за ним вдогонку. Входную дверь еще не заперли, и едва он хватает за ручку, как она подныривает и успевает набрать код.

Фу! По крайней мере, проезжающие мимо машины теперь не страшны.

А он уже в гостиной, прыгает на кресле, непоседа.

Эбби тщетно пытается поймать его за лодыжки. С потрясающей скоростью он перепрыгивает через ее голову на диван, не обращая внимания на спешащую на подмогу Еву. БОМ, БОММ! Ничего удивительного, что пружины уже не выдерживают.

– Ай!

Эбби получает еще один удар в живот.

Каллум соскальзывает за кушетку, встает у эркерного окна и словно беглый заключенный, высматривающий своих преследователей, сначала оглядывает улицу, затем комнату. Он начинает чесаться, оттягивать кожу на тыльных сторонах ладоней. Эбби замечает, что кожа красная и мокнет – верный признак, что сегодня он очень расстроен. У Эбби сердце обливается кровью.

– Ну-ка, ну-ка, малыш… – нежно шепчет она, тревога за его настроение смешивается со страхом, что он со всего маху ударится головой в стекло. – Посмотрим «Элвина и бурундуков»? Как насчет «Элвина и бурундуков»?

Она четко выговаривает слова, а Ева тем временем достает коробку.

Окно не такое интересное, как это предложение, и – ОПА! – мальчик уже у журнального столика с пультом в руках включает телевизор.

– Иди, садись к мамочке, – говорит она, хлопая по коленям.

Каллум повинуется – такое бывает нечасто – и, не имея ни малейшего представления о собственном весе, со всего маху приземляется на ее худые ноги.

Несколько мгновений он сидит спокойно.

Эбби выдыхает. Жизнь с ним порой сводит с ума. Его неспособность сосредоточиться, усидеть на месте заразительна. Они носятся с места на место, хватаются то за одно, то за другое, будто играют в пинг-понг. Даже когда Каллум в школе или с одной из нянь, Эбби трудно сбавить скорость.

– Хотела бы я понять, что тут происходит, – шепчет она, поглаживая его по голове.

Но – как всегда – ее сын пребывает в своем собственном мире и молчит. Диалог идет в одну сторону. Поэтому она продолжает ласково трепать его волосы, надеясь, что он даст ей перевести дух.

* * *

К середине дня, так и не дождавшись звонка от Тима, Майкл просит Али, владельца соседней овощной лавки, приглядеть за магазином, а сам отправляется в сторону моря, чтобы собственноручно доставить свою работу. Майкл входит в гостиницу и спокойным тоном просит парня за стойкой сообщить Тиму, что он пришел, и вдруг сердце его замирает.

На стеклянной стойке – огромный букет из темно-красных пионов. Только что срезанных, вот-вот готовых раскрыться, источающих аромат свежий и легкий, как солнечный день. Сейчас для них даже близко не сезон – значит, стоят они целое состояние.

Вообще-то еженедельная замена букетов – обязанность Майкла. На следующий день после Рождества он привез в гостиницу композицию из мха, плюща и роз, белых и красных. Не эту. Специально ушел пораньше с семейного обеда, чтобы доставить лично. С чего вдруг ее убрали?

По коридору быстрым шагом идет Тим, начищенные до блеска кожаные туфли стучат по мраморному полу.

– А, Майк, рад видеть! С Новым годом!

– Чудесные цветы. – Майкл кивает на стойку.

– Замечательные, правда! – восторженно откликается Тим, поздно уловив иронию. – Ах да, Майк, именно об этом я и собирался с вами побеседовать… Надеюсь, вы прочитали мое сообщение?

Майкл качает головой.

– Часа два назад.

– У меня все утро молчал телефон.

– Но мне пришло подтверждение…

Майкл достает из кармана «Нокиа» и неожиданно через царапины на крошечном экране замечает значок сообщения.

– Наверное, проморгал, – сконфуженно бормочет он, удивляясь, как такое могло случиться.

Потом до него доходит. Радио. Вот черт!

– М-м-м… – Теперь конфузится Тим. – Надеюсь, эти цветы вы купили не специально… – Он умолкает.

Разумеется, я купил их специально для вас, думает Майкл.

– А что?

– Дело в том… В общем…

У молодого человека краснеет шея. Майклу непривычно, что Тим смущен. Обычно его самоуверенность просто зашкаливает.

– Буду с вами откровенен. С сегодняшнего дня с нами работает другой поставщик букетов.

Майкл чувствует: что-то не понравилось в его работе. Он не в силах вымолвить и слова. До сегодняшнего дня руководство гостиницы не предупреждало и даже не намекало о своем недовольстве, ни стона, ни вздоха в его сторону, ни единого замечания, не говоря уже о том, что его магазину предложили дать заявку на подряд на будущий год. Перед Рождеством Тим сам лично просил его сделать побольше образцов.

– Просто дело в том… У нас новый…

– Нашли кого-то подешевле, – констатирует Майкл. – Понятно. – Он старается думать быстрее. – Уверен, это можно как-то уладить.

После того, как полтора года назад Тима повысили, он уже несколько раз сбивал цены, поэтому у Майкла нет простора для маневра, однако уступить без боя нельзя. Он твердо намерен увидеть свои амариллисы на стойке гостиницы «У моря» – здесь им самое место.

– Я не мог просить вас снизить цены, – объясняет Тим.

А морочить голову – пожалуйста, думает Майкл. Он ждет, зачарованно наблюдая, как бледное лицо Тима заливается краской и постепенно становится одного цвета с пионами.

– Беда в том… В общем, это дочь Лоренса, – наконец выдавливает Тим.

Через несколько мгновений Майкл догадывается:

– В смысле, Лоренса – хозяина гостиницы?

Тим не решается посмотреть ему в глаза.

– М-м-м…

Для Майкла это удар ниже пояса.

– Ясно.

Желчь подкатывает к горлу. Ненавижу этого человека. Всегда его недолюбливал, а сейчас меня от него просто выворачивает, думает он.

Новая пауза; беда потянет за собой другие по принципу домино.

Для любого розничного торговца потеря самого крупного клиента всегда плохая новость, но в такое время года для «Цветущего Хоува» это катастрофа. Поступления от гостиницы небольшие, но у Майкла это единственный контракт, как якорь в безумном море изменчивых доходов. Без него будет трудно заплатить аренду за текущий месяц; к тому же он набрал в кредит товару у Яна и у другого поставщика в городе. Впрочем, будь он проклят, если Тима это хоть немного тревожит. А тут еще парень за стойкой усиленно делает вид, что не слушает.

– Все выставленные счета мы, безусловно, оплатим…

– Хорошо. – Майкл кивает.

Ваза с источающими отвратительный аромат пионами, конфетница с мятными леденцами, чтобы умасливать постояльцев, отполированная до блеска стеклянная поверхность стойки – Майклу бы сейчас кувалду в руки, он разнес бы все это на мелкие кусочки.

Но он разворачивается и решительно шагает прочь.

Выйдя на улицу, он замирает. Вдруг становится трудно дышать, сердце бьется так часто, что едва не выпрыгивает наружу из грудной клетки. Он хватается за кованые перила, чтобы не упасть.

Минивэн припаркован неподалеку у эстакады, и через некоторое – довольно долгое – время ветер с моря и шум разбивающихся волн успокаивают Майкла настолько, что он в силах сесть за руль.

Через окошко в машине видны вызывающие, дерзкие, огромные красные цветы. Сердце вновь бешено стучит.

Они словно глумятся над ним: «Ну, и что ты теперь будешь с нами делать? Продавать за песню в своем жалком магазине?»

4

Днем по дороге из школы Карен и Молли заходят в кооперативный магазин в Севен-Дайлз. Карен тянет руку за буханкой цельнозернового хлеба, когда Молли спрашивает:

– А бабушке мы разве не возьмем?

Мать Карен любит белый нарезной, начиная с Рождества Карен покупала и его тоже.

– Мы пока не будем ходить к бабушке.

Малышка смотрит на нее с тревогой.

– Она вернулась в Португалию?

– Бабушка больше не живет в Португалии, – объясняет Карен, становясь в очередь в кассу. – Теперь она живет намного ближе, помнишь? Она уехала к себе в квартиру, неподалеку от дедушки.

– А почему бабушка и дедушка не живут вместе?

Господи, думает Карен. Устами младенца. Вот как ей объяснить?

– Дедушка нездоров, он живет в специальном доме, там за ним ухаживают медсестры.

– Значит, бабушка сейчас одна?

Карен чувствует укол совести.

– Да, милая, одна.

– О. – Молли хмурит брови. – Она грустит?

Вопрос дочки удивляет Карен.

– Наверное, – говорит она смущенно.

– Как ты без папы?

– Ну…

– Если бабушке грустно, пусть переезжает жить к нам, – заявляет Молли.

В тот самый миг они подходят к кассе. Слава богу, теперь у Карен есть возможность переключиться на кассира.

* * *

– Вот те на! Неужели никого не было на месте? – спрашивает Али, увидев, как Майкл выбирается из минивэна у «Цветущего Хоува».

– Еще как были. – Голос Майкла похож на рык.

– Но…

Али замечает в багажники амариллисы, и у него вытягивается лицо.

Ему можно сказать, думает Майкл. Али-то уж точно меня поймет. Торговля у соседа сошла на нет с тех пор, как в сотне метров от них открыли «Теско Метро». К счастью, места для цветов там не нашлось.

– Дали от ворот поворот.

Майкл в сердцах бросает поддоны с розами на тротуар. Он коротко обрезал стебли специально для гостиничного ресторана – кому теперь продашь такую кучу бутонов?

Один за другим он берет из багажника драгоценные букеты и относит их к дверям. Когда очередь доходит до главной композиции для стойки, он чувствует, как от злости начинает щипать кожу.

– Давай-ка помогу, – говорит Али, и они вместе опускают амариллисы на землю.

– Чертов Тим прекрасно мог позвонить по городскому, – заканчивает свой рассказ Майкл. – Уж тогда я бы точно услышал.

– Он обязательно должен был поговорить с тобой лично, – кивает Али.

– Знаешь, что он сказал мне перед Рождеством? «Между нами, Майкл, хорошо, если бы вы использовали больше традиционных цветов в композициях, которые делаете для нас. Конечно, вы человек творческий, но, думаю, оцените мой совет: наш босс, видите ли, очень любит розы». Какое вранье! Если Лоренс так любит розы, что тогда там делают эти огромные пионы?

Майкл пинает ящик.

– Мудак он, этот Тим. – Али родом из Раджастана, но, поработав по соседству с Майклом, существенно расширил свой лексикон. – Почему бы ему не сказать мистеру Лоренсу, что у него уже есть поставщик? Ты ведь уже давно делаешь для них букеты.

– Больше десяти лет. Ему и в голову не пришло перечить Лоренсу, еще чего.

– Каждый думает о себе, – говорит Али. – Но если он действительно хотел сменить поставщика, то мог тебя хотя бы уведомить заранее. Нельзя относиться к людям с таким пренебрежением.

Майкл вздыхает. Двадцать лет назад никто не посмел бы так со мной поступить, думает он. Тогда я был важной птицей в наших краях, а теперь об этом никто не знает. В те времена у меня было несколько точек около станции… Когда все пошло наперекосяк?

* * *

На выходе из кооперативного магазина Карен замечает знакомую фигуру.

– Кажется, это Лу, – говорит она, опознав подругу по короткой стрижке и куртке. – Сбегаешь, проверишь?

Молли не нужно просить дважды.

– Лу! Лу!

Лу оборачивается. Из расстегнутой парки торчит беременный живот.

– Молли! – Она лучезарно улыбается, явно рада не меньше Молли. – Вот это да! Ты в школьной форме!

Даже издали, с полной сумкой покупок в руках, Карен видит, как дочка рада возможности блеснуть.

– Привет, – здоровается Карен, подойдя к ним. – Что ты здесь делаешь?

Лу живет в Кемптауне, в нескольких милях отсюда.

– У меня сегодня отгул, ходила на тренировку. В Уэст-Хилле есть секция пилатеса для будущих мам.

– Может, зайдем к нам, поболтаем немного?

– С удовольствием.

Дома Карен предлагает подруге чай.

– Хватит и воды, – отвечает Лу, усаживаясь за кухонный стол рядышком с Молли. – Не беспокойся, у меня все с собой.

Она достает из сумки бутылку с водой.

Какая организованная, думает Карен. И следит за здоровьем. Мне нужно брать с нее пример. С тех пор, как умер Саймон, я набрала вес, хотя и раньше не отличалась особой стройностью.

Карен тщетно ищет в ящике открывалку, чтобы разогреть фасоли дочке на обед.

– Как прошло Рождество у твоей мамы? – спрашивает она.

– Ох, я очень переживала… Мы с ними редко находим общий язык. Сестра вела себя невыносимо. Разглагольствовала о том, как эгоистично с моей стороны заводить ребенка, ведь я лесбиянка.

– О господи! – Карен качает головой.

– Я уже привыкла. Самое странное, что мама полностью изменила свое мнение. В конце она даже стала меня защищать.

Карен, наконец, обнаруживает открывалку не в том ящике. Постоянно кладу вещи не на свои места, думает она. Пока она вытряхивает фасоль на сковородку, Лу успевает все рассказать и добавляет:

– Ну, довольно обо мне. Как с Рождеством у тебя?

– О, прекрасно, – бодро откликается Карен.

Лу смотрит на нее искоса.

Карен медлит. Она не уверена, стоит ли продолжать, к тому же при дочке.

– Наверное, я еще хандрю немножко, – осторожно говорит она. – А сегодня у Молли событие, понимаешь…

– Первый школьный день ребенка всегда дается непросто. – Лу бережно обхватывает руками живот.

Ей все это еще предстоит, с легкой завистью думает Карен. Вот бы мои дети вновь стали маленькими. Перед глазами появляется образ Саймона с новорожденной Молли на руках, но Карен быстро отбрасывает эти мысли.

– Да, непросто…

Недавний разговор с Молли показал, что дочка в состоянии понять, о чем идет речь. И словно в подтверждение этого Молли тотчас встревает:

– Мамочка, разве ты не хотела, чтобы я шла в школу?

Карен смеется.

– Конечно, хотела, солнышко. Просто мамочка будет по тебе скучать.

– Но ты ведь будешь видеться со мной.

– Конечно.

Карен и Лу обмениваются взглядами, затем Карен продолжает:

– Знаешь, Молли, беги-ка посмотри мультфильмы, а мама и Лу пока немножко поболтают. Если хочешь, принесу тебе обед на журнальный столик. В особый день можно.

Она пытается отбросить чувство вины за то, что разрешает Молли есть перед экраном телевизора.

– Хорошо!

Молли идет за ней в гостиную.

– Не знаю, порой мне очень не хватает Саймона, – признается Карен, вернувшись на кухню.

– Это естественно.

Карен вздыхает, берет хлеб и отрезает два ломтя. Все вокруг твердят, что время лечит, думает она, но с каждым днем от моего сердца будто откалывается новый кусок.

– Что с твоими родителями? – спрашивает Лу. – Как дела у них?

Карен понимает, что подруга старается дипломатично увести разговор в сторону, но эта тема для нее тоже трудна.

Если я не могу поговорить об этом с Лу, тогда с кем еще? – убеждает она себя, закладывая в тостер хлеб. Лу работает консультантом, на ее глазах происходили и не такие истории, да и меня она видела в самые тяжелые времена – когда умер Саймон. Карен останавливается на пути к холодильнику.

– Ты в курсе, что они переехали сюда?

Лу кивает.

– Как ни жаль, маме пришлось продать виллу. На пенсии они планировали жить в Алгарви[3], мы много лет проводили там у них отпуск.

Карен улыбается, вспоминая веселые крики и смех Саймона, плескающегося с детьми в бассейне; возглас своего отца: «Эй, вы там! Пора выпивать!», означающий, что он готовится разлить по бокалам вечерний аперитив; она почти ощущает запах солнцезащитного крема… Затем улыбка гаснет: она вспоминает о том, какие трудности приходится переживать ее родителям сейчас.

– За границей маме было очень трудно бороться с папиным Альцгеймером в одиночку.

– Могу себе представить.

– Поэтому сейчас папа в лечебнице, в Уэртинге.

– Как ему там?

– Он не в том состоянии, чтобы понимать, как ему. Не уверена, что он вообще знает, где находится.

– Тебя узнаёт?

– Он редко узнаёт близких. Даже маму.

Карен снова вздыхает. Мой отец угасает, медленно, но верно. Осталась лишь тень. С каким светом в глазах он смотрел на меня, с каким воодушевлением слушал мои рассказы… Все это почти исчезло. Его забота о других сейчас вспыхивает внезапно и проходит, а способность удерживать в памяти факты или вести долгие разговоры утрачена полностью.

– Вам сейчас трудно.

– Все это гораздо труднее для мамы, чем для него. В отличие от него, она знает, что он потерял.

Лу кивает.

– Так где же она живет сейчас?

– В Горинге. Снимает там квартиру, чтобы быть поближе к нему.

– Там замечательный пляж, отлично подходит для занятий водными видами спорта.

До беременности Лу вела чрезвычайно активный образ жизни. Могу поспорить, она и сейчас в лучшей форме, чем я, думает Карен. Вон, даже на пилатес ходит.

– Не представляю, чтобы мама вдруг занялась виндсерфингом, – смеется Карен.

– Да, это вряд ли.

– А еще ей пришлось оставить всех своих подруг.

– Ну, думаю, в Горинге у нее найдутся родственные души.

– Ты права, там полно пенсионеров. И все же, наверное, тяжело в семьдесят пять начинать жизнь сначала. Мне было трудно научиться жить без Саймона, и это при том, что нам не пришлось переезжать в дальнюю даль. Кроме нас, у нее здесь никого нет, поэтому я стараюсь почаще ее навещать.

– Похоже, она у тебя отважная женщина, – говорит Лу.

– Так и есть.

– Напоминает мне кое-кого.

Карен не обращает внимания на комплимент.

– У меня сердце болит за нее. Квартирка крошечная…

Она описывает квартиру на цокольном этаже: дешевые розовые обои, узкая односпальная кровать, санузел в бирюзовых тонах и плохо оснащенная кухня – все это не идет ни в какое сравнение с виллой ее родителей в горах рядом с Фару[4].

– Да уж.

– Что-то большее она не может себе позволить, ведь ей приходится оплачивать лечебницу.

– Это ужасно. Мне так жаль твою маму.

– И не говори! Деньги за дом она вынуждена тратить на папу. Одному богу известно, что она будет делать, когда они закончатся. Полагаю, придется забрать ее к себе.

– Господи, ты уверена?

– Дети наверняка обрадуются. На Рождество мама у нас гостила, и они великолепно ладили. – Карен на мгновение замолкает, вспомнив о том, в какой тесноте им пришлось жить. Затем, чтобы убедить даже не подругу, а себя, добавляет: – С ней было здорово.

– С Молли и Люком все понятно, а как насчет тебя? Лично я бы ни за что не согласилась опять жить с матерью. – Лу морщится.

У нас с мамой прекрасные отношения, думает Карен. И все же вовсе не так ей представлялся четвертый десяток жизни: вдова, живет с мамой…

– Все будет хорошо, – говорит она и отворачивается, чтобы снять с плиты сковороду и заодно не смотреть в глаза Лу.

В это мгновение на кухне появляется Молли.

– Мамочка, я есть хочу.

– Да, Молли, уже скоро! – резко отвечает Карен.

И тут же чувствует укол совести: Молли ни в чем не виновата. Лу, наверное, думает, что я никудышная мать.

– Э-э… Карен, кажется, мы горим, – говорит Лу.

Из тостера валит дым.

– О, нет! – Карен быстро жмет на кнопку, но поздно: оба ломтя успели обуглиться. – Прости, Молли. Придется все начать сначала. Я быстро, обещаю.

От слез у Карен щиплет глаза.

– Но я правда хочу есть… – У Молли дрожит нижняя губа.

Боже ты мой, думает Карен, глядя на часы. Обычно дочка обедает куда раньше. Этого следовало ожидать.

Лу встает.

– Сядь, посиди. Я сделаю.

– Тебе нельзя…

– Прекрати. Я беременная, а не больная. И вполне дееспособная.

А я, похоже, нет, грустно думает Карен. Что со мной такое? Почему я не могу поджарить пару тостов?

– Спасибо, – бормочет она, присаживаясь на стул.

Ее тотчас охватывает жуткая усталость. Может, от того, что пришлось несколько раз бегать на чердак и обратно. Или ее утомили проводы Молли в школу и разговор о родителях. Но если бы ей предложили прямо сейчас прилечь и отдохнуть, она точно проспала бы до следующего Рождества.

5

Через десять минут после ухода Евы Эбби вспоминает, что они не закупили продуктов на следующую неделю. Неожиданное появление риелтора сбило ее с толку.

– Черт, – бормочет она.

В супермаркете с Каллумом гораздо легче, если с тобой идет кто-то еще. Остатки еды в холодильнике она использовала в обед. Капитальная закупка подождет, но бежать в соседний кооперативный магазин придется все равно – нужно что-то готовить на ужин.

К счастью, путь туда лежит через тихие жилые улочки, поэтому Каллум ведет себя спокойно и ровно. Впрочем, как только они подходят к автоматической двери магазина, он вдруг резко тянет Эбби за куртку, бросается на тротуар, бьется головой, молотит руками.

Зря я это затеяла, думает она, опускаясь на колени рядом и придерживая сына, чтобы не разбился. Нужно было попросить Гленна заскочить в магазин по дороге с работы. Но муж теперь часто бывает резок с ней, да и не всегда приходит вовремя. Она старается кормить Каллума по часам – даже если он плохо ест, режим все равно важен. Как бы ей ни хотелось, пойти домой она сейчас не может. Выбора нет, нужно как-то справиться.

– Тише, миленький, тише, тише, – успокаивает она малыша, но Каллум продолжает лягаться и махать руками.

Такое Эбби переживать не впервой. Давно испытано: посещение с сыном мест скопления народа изнуряет, энергии уходит в два раза больше. Она вынуждена разрываться между Каллумом и потрясенными окружающими.

Она едва сдерживается, чтобы не крикнуть в перекошенное от ужаса лицо пожилой дамы: «У него аутизм!» Та, конечно же, считает, что Каллум достаточно большой, чтобы не капризничать так и тем более не кататься по земле. Эбби хочет объяснить: пусть магазин сравнительно маленький и самый обычный, рассудок ее сына воспринимает его как угрозу. Он не может переварить столько информации, мозг перегружен. Моего малыша будто расстреливают, пули летят со всех сторон, его просто засыпают сообщениями. Разве вы бы не испугались?

Испустившей в сторону Эбби тяжелый вздох мамаше с коляской – Каллум, видите ли, не дает ей пройти, – Эбби так и хочется сказать: «А вы представьте себя на его месте! Понимаю, вы здесь со своим совершенно нормальным ребенком, но вообразите на минутку себя, пробирающейся между стеллажами, со всех сторон жуткий ор и гвалт, грохот тележек, стрекот кассовых аппаратов. Вот так все это ощущает мой сын: его мозг не может толком отфильтровать то, что для вас всего лишь шумовой фон. Поэтому он носит эти штуки, которые вы, по всей видимости, приняли за наушники. На самом деле это протекторы – наподобие тех, что надевают экскаваторщики. Без них ему больно. Да-да, вы не ослышались, больно».

Молодая пара откровенно шарахается от Эбби и Каллума. Эбби жаждет объяснить им, что мир ее сына настолько переполнен зрительными образами, что он часто мотает головой из стороны в сторону – это на мгновение тормозит стимуляцию. Мой мальчик не чокнутый! Залитая огнями витрина настолько ярка для него, что он ослеплен.

Однако времени на объяснения нет: сейчас главное не дать Каллуму себя покалечить. Приходится смириться с молчаливым осуждением ее воспитательских способностей и уговаривать Каллума поскорее уйти с дороги, чтобы не мешать людям. Она все еще пытается тихим голосом успокоить сына, удерживая за запястья, когда за спиной кто-то тихо покашливает.

– Простите. Вам помочь?

Эбби оборачивается и видит одетую в парку женщину приблизительно своего возраста. Женщина беременна, но, несмотря на большой живот, наклоняется к ним; впрочем, не очень близко, и это не выглядит угрожающе.

– Похоже, вам не помешает помощь.

Эбби несказанно рада любой помощи, но разве объяснишь человеку, впервые увидевшему Каллума, как с ним обращаться?

– Давайте я схожу и куплю все, что вам нужно, если вы за этим сюда пришли, – а вы побудете с ним и успокоите? – предлагает женщина. – У него ЗАС или что-то вроде того?

Эбби удивленно распахивает глаза. Женщина знает, что такое «заболевание аутического спектра». Похоже, у нее есть кое-какой опыт.

Эбби кивает.

– Мне совсем не трудно, – убеждает женщина, будто прочитав мысли Эбби. – Все равно придется туда идти, мне тоже нужно кое-что купить.

Если бы не обстоятельства, Эбби никогда не доверила бы деньги незнакомому человеку, однако эта женщина просто излучает доброту и сочувствие, да к тому же сама мысль о том, что беременная сбежит с деньгами, кажется нелепой.

– Вы уверены?..

– У меня выходной, и я никуда не спешу.

– Тогда да, – говорит Эбби, все еще стоя на коленях около Каллума, который, слава богу, помаленьку затихает. – Было бы замечательно.

Она немного поворачивается, придерживая сынишку ногами, затем достает из кармана кошелек и отыскивает десятифунтовую купюру.

– Возьмите мне, пожалуйста… – Она замолкает. Выбор еды для сына всегда проблема. Угодить-то ему легко, однако пшеница и молоко плохо действуют на пищеварение малыша, поэтому Эбби старается обходиться без них. – М-м-м… рису и какой-нибудь соус для макарон. Все равно какой, только посвежее. И без сыра… А еще пачку чая в пакетиках и соевого молока.

Такую еду особо аппетитной не назовешь, но ничего, сойдет. Список и так уже довольно внушительный.

Женщина идет к дверям и входит в магазин. Вскоре Каллум успокаивается настолько, что Эбби приподнимает его с тротуара и усаживает.

– Эта добрая тетя нам поможет. Мы останемся здесь. Останемся здесь, – повторяет она, чеканя слова. – Вместе с мамочкой.

Каллум, возможно, понимает, что уже не надо входить внутрь; или просто устал. В любом случае, больше он не сопротивляется.

– Иди ко мне, – говорит Эбби и протягивает ему руку.

Удивительно, но малыш кладет в нее свою ладошку, и они вдвоем стоят у дверей магазина. Несколько блаженных минут они терпеливо ждут.

Немного погодя женщина возвращается.

– Готово! – Улыбаясь, она протягивает Эбби пакет. – Надеюсь, я ничего не перепутала.

– Уверена, что все отлично. – Эбби не может заглянуть внутрь, не выпустив ладошку Каллума.

– Вот ваша сдача.

– Спасибо, замечательно. Не положите мне в карман? Как любезно с вашей стороны.

– Честное слово, мне совсем не сложно.

– Вы просто не представляете, как нам помогли.

Женщина смотрит на дорогу.

– Ой, кажется, идет «семерка». Мне пора. – Видимо, ей неудобно слушать похвалы. – Надеюсь, у вас все будет в порядке.

И она спешит к автобусной остановке.

* * *

Хоть выставленная цена так мала, что не покрывает затрат Майкла, никто не выказывает ни малейшего интереса к композициям для гостиницы, с которыми он провозился целый день. Слишком уж вычурные они для обычных домов, думает он, к тому же наступило время избавляться от бесполезных вещей, а не копить их. Словно в подтверждение этой мысли мимо проносится машина с торчащей из багажника елкой – наверняка в ближайший пункт приема утильсырья.

В пять часов Майкл коротко обрезает стебли амариллисов и перекомпоновывает цветы в маленькие круглые букетики в надежде сделать их привлекательнее. Он даже задерживается в магазине: вдруг удастся соблазнить кого-нибудь сделать покупку по дороге с работы. Однако сегодня народу почему-то мало. Наверное, у людей еще продолжаются выходные.

Теперь я полностью завишу от тех самых покупателей, из-за которых когда-то мой бизнес пошел под откос, думает он. От выходцев из Лондона.

В конце девяностых из-за растущих цен на столичное жилье обитатели пригородов ринулись скупать дома у станции. Домовладельцы мгновенно смекнули, какие возможности открываются перед ними, и взвинтили ставки так, что Майкл стал едва тянуть арендную плату. Появление состоятельных клиентов предрешило его судьбу: их больше интересовали шикарные магазины подарков и супермодные бары, чем торгующие полезными вещами лавки.

«Джентрификация» – кажется, так это называют, думает Майкл. Ха! Готов поспорить, Джо Страммер нашел бы совсем другое название.

Первым под удар попал магазин мясника. Оказалось, поколение «игрек»[5] не ест красное мясо. А если и ест, то не желает видеть подвешенные за задние ноги свиные туши и горы потрохов. Им нужны аккуратно нарезанные ломтики на пенопластовых подложках, чтобы ничто не напоминало о том, откуда мясо взялось. Следующим стал его магазин «Сделай сам», а потом и зеленщик продал свою лавку Али, потому что боялся – и совершенно справедливо, как потом выяснилось, – что не выдержит конкуренции.

– Не возьмешь для миссис А.? – спрашивает Майкл у Али по дороге к машине, протягивая букетик.

– Уверен?

– Конечно. И спасибо за помощь.

– Миссис А. будет довольна. Такой красивый и яркий. – Али улыбается. – Как знать, вдруг получится заслужить от нее особую благодарность. – И подмигивает.

Майкл смеется. Он понимает, что приятель хочет подбодрить его, и рад, что амариллисы кому-то все-таки доставят удовольствие. И все же его страшно тревожит случившееся. Он унижен, раздавлен, разбит на ринге гораздо более сильным противником.

– Ты где был? – спрашивает дома Крисси. – Я беспокоилась.

Она чмокает его в щеку и возвращается на кухню готовить ужин, рядом стоит бокал с джин-тоником.

– На работе.

Он раздумывает, стоит ли упоминать о сегодняшней встрече с Тимом, и внезапно возникает страстное желание сказать: «Мы в трудном положении, любимая, тебе было бы неплохо найти работу», но прикусывает язык. Перед Рождеством он намекал, что можно попробовать устроиться в один из магазинов или баров по соседству. «На время, пока у них не хватает рабочих рук, а?» Она отмахнулась: «Только не сейчас, Майкл, дети так редко приезжают домой». Как обычно. Хоть ответы у Крисси всегда разные («схожу на собеседование на следующей неделе», «вряд ли им пригодятся мои знания, милый, я училась так давно»), все Майкловы призывы неизменно кончаются ничем.

Порой он почти ощущает, как жена камнем висит у него на шее. Хочется крикнуть: «Тридцать лет я работаю как проклятый! Ничего с тобой не случится, если и ты займешься делом!» Однако вместо этого он принимается уговаривать: «Полно, Крисси, ты ведь красавица и будешь замечательно смотреться за прилавком», а она передергивает плечами и отвечает, что его мнение необъективно.

– Слишком уж ты мягок со своей хозяйкой, – сказал ему однажды Али.

Миссис А. по нескольку часов в день торгует в лавке вместе с мужем, да к тому же ведет бухгалтерию.

Майкл понимает, что Али в чем-то прав, но, несмотря на свое панковское прошлое и суровую внешность, не хочет заставлять Крисси заниматься тем, что, на его взгляд, ее пугает.

– По-моему, за эти годы Крисси просто растеряла уверенность, – ответил он тогда. – Она давным-давно нигде не работала, кроме как у меня.

В любом случае, продолжает он мысленно спорить с Али, открыв банку пива из холодильника, не очень-то хорошо, если Крисси будет постоянно работать в баре по ночам. Он бредет в гостиную, подтягивает к своему любимому креслу валик для ног и усаживается поудобнее.

– М-м-м, как аппетитно пахнет… Дорогая, тебе помочь? – кричит он, точно зная: жена ответит, что прекрасно справится с готовкой сама.

Так что не один я работаю, рассуждает он. Она обо мне заботится. Али даже дает бутербродам, которые Крисси готовит Майклу, ласковые прозвища.

– Что там у тебя сегодня, дружище? Семга с огурчиком? Корнишончики с сырком?

Изо дня в день хохма не меняется, но оба каждый раз скалят зубы.

6

На следующее утро, в субботу, Эбби просыпается с необычным ощущением. Еще рано, но все не так, как всегда. Ей редко удается поспать дольше шести, потому что к этому времени неизменно встает Каллум. Впрочем, после того, как она купила лампу со сменяющими друг друга солнцем и луной, он уяснил, что есть установленные часы для сна и для пробуждения.

Так. Если это не Каллум, тогда что? Хотя оранжевый свет фонаря с улицы кажется ярче, еще не рассвело. В воздухе висит странная, призрачная тишина, будто кто-то выключил звук во всем городе. Эбби подходит к эркерному окну, раздвигает занавески.

Снег!

Летят огромные снежинки, белые, как страницы из детской книжки. Снег лежит на крышах пастельных домов, убегающих вверх, к Южной Гряде, и застилает поля девственно-чистым покрывалом. Гнет под окном ветки, шапками лежит на садовой ограде и крышках мусорных баков. Блистают еще не тронутые шинами улицы, нигде не видно ни единого человеческого следа, лишь тоненькие отпечатки птичьих лап.

Эбби восхищенно всплескивает руками. Такое на южном побережье случается нечасто, настоящий подарок.

– Почему бы вам с Каллумом не погулять в парке и не слепить снеговика? – предлагает Эбби мужу после того, как она попыталась накормить Каллума завтраком. – Ему понравится.

Предполагается, что субботнее утро – ее личное время, и как бы ни хотелось пойти вместе с ними, ей нужен перерыв.

Гленн хмурит брови.

– Нет.

– Почему?

– У меня была тяжелая неделя. Только этого мне не хватало.

А у меня неделя была и вовсе отвратительная, думает Эбби. Хорошо, что Каллум притих. Он сейчас в гостиной, мотает туда-сюда кассету в видеомагнитофоне. В других семьях давным-давно пользуются DVD-проигрывателями и скачивают мультики из Интернета, но ее малышу нравятся только определенные песни и звуки, а видеокассеты более прочны, чем диски.

– Он будет хорошо себя вести.

Эбби мысленно рисует, как Гленн и Каллум мнут в руках снег.

– Ты ведь знаешь, он не любит, когда вокруг другие дети.

– Найдете где-нибудь тихий уголок.

– Только представь, что сегодня творится в Престон-парке. Кругом орут, играют в снежки, катаются на санках…

Но это же здорово, думает Эбби.

– Не везде там шумно. Да и снег приглушает звуки.

Гленн смотрит на нее сурово.

– Каллум не привык к снегу. Ему не нравятся нежданные сюрпризы.

– Как и тебе, – бормочет Эбби.

К счастью, Гленн не слышит или предпочитает не обращать внимание на ее слова. Такое случается часто, и щеки у Эбби вспыхивают от гнева. Ей хочется выпалить ему в лицо: «Я вожусь с нашим сыном каждый божий день, почему бы и тебе не попробовать для разнообразия? Разве ему когда-нибудь понравится играть на природе, если ты так к этому относишься?»

– Ну и пусть окружающие подумают, что он немного не такой, как все. Неужели для тебя так важно их мнение?

– Он не «немного не такой, как все», за его причуды нужно отвечать. Он ведь подбежит к чужому снеговику и начнет кусать его или смеяться как сумасшедший без всякой причины. А если мимо пролетит снежок или проедут санки – и глазом не моргнешь, как он забьется в припадке.

Муж ретируется из кухни.

В словах Гленна есть правда. Но нельзя же с таким пессимизмом смотреть на предстоящее утро!.. От расстройства у Эбби дрожат руки, и она быстро вытирает стол, чтобы немного успокоиться.

Возможно, если бы Каллум был не первенцем, все было бы проще, думает она, сметая в ладонь крошки. Будь у него брат или сестра, я бы знала, что ребенок не должен до такой степени пугаться рева мотоциклов или эха в бассейне, а лифты и эскалаторы не должны вызывать отвратительные истерики. Свекровь не посмела бы заявить, что во всем виновата я сама, потому что недостаточно его наказываю, а Гленн – что Каллум ведет себя как буйнопомешанный. Если бы мы узнали об этом раньше, то Гленн, возможно, так остро не переживал бы. У него было бы меньше времени на то, чтобы поверить в совершенство Каллума, идеализировать нашего малыша с небесно-голубыми глазками и связать с ним свои надежды и мечты.

Диагноз поставили в два с половиной года. Каллум пошел в ясли, и отрицать очевидное стало невозможно. До того времени Эбби надеялась, что он всего лишь плохо усваивает новые знания, однако не прошло и двух недель, как воспитательница отозвала ее в сторонку.

– Он очень подолгу играет один в уголке, – обеспокоенно сказала она. – Никогда не смотрит в глаза – ни мне, ни кому-либо еще. А когда я показываю что-то – птичку, например, или собаку, – совсем не проявляет интереса.

Эбби вновь обратилась к врачу – тому самому, который доказывал, что с Каллумом все в порядке, – и настояла, чтобы им дали направление на консультацию к главному специалисту по педиатрии. В конце концов, после множества тестов и обследований, был вынесен вердикт: аутизм.

Для Эбби диагноз стал оправданием. С самого начала, когда у нее не получалось кормить его грудью, она думала, что делает что-то не так. Значит, из относительно тихого и спокойного младенца он превратился в ребенка, плохо переносящего прикосновения, не потому, что я ему отвратительна, поняла она. И когда на курсах молодых мам толпа незнакомых детей вокруг так ошарашила Каллума, что он больно ударил девочку кубиком, я тоже была ни при чем. Оказывается, все это – проявления аутизма. И она сняла с себя вину. По крайней мере, частично. Но для Гленна все было по-другому: диагноз разрушил его представление об отцовстве, его будущее.

Спустя несколько дней после того, как они узнали новость, между ними состоялся разговор. Гленн, специалист по компьютерам, долгие часы прочесывал Интернет, и вместо того, чтобы искать группы поддержки или веб-сайты, где раскрывается сущность проблемы, откапывал лишь все самое бесполезное.

– Судя по всему, мы не сможем его брать с собой почти никуда – Каллума будет раздражать обстановка, он не сможет общаться с окружающими, – сказал Гленн.

В отличие от мужа, Эбби чувствовала облегчение и благодарность.

– Но это значит, что нам помогут. Мы знаем, как действовать.

Гленн меж тем продолжал рисовать мрачные картины:

– Похоже, он будет не в состоянии строить отношения. Никогда не сможет создать семью или удержаться на работе.

– С чего ты взял? Послушай, ему ведь всего два года!

– Думаю, нам нужно трезво смотреть на вещи.

Сейчас, вспоминая прошлое, Эбби лучше понимает, что происходило с Гленном: избавившись от розовых очков, он пытался объективно оценить будущее. Но тогда у нее складывалось ощущение, что он изо всех сил старается подавить ее оптимизм.

– Ладно, давай представим, что ему недоступны все эти гонки за быстрым удовольствием, составляющие культуру двадцать первого века. И что с того? Неужели это такая уж большая потеря? Да, возможно, он никогда не женится, не поймет, как работают банки, автобусы или магазины. Согласна, ничего здесь хорошего нет, но теперь мы хотя бы знаем, в чем причина. Мне кажется, очень большое значение имеет то, что мы сами думаем о его возможностях. Если мы дадим ему почувствовать, что он недостаточно хорош, это может усугубить положение.

– Вот, к примеру, он до сих пор даже не пытается научиться говорить. А даже если и заговорит, то, скорее всего, не будет понимать тонкостей языка. Что ты будешь с этим делать?

Разумеется, я хочу общаться с собственным ребенком, подумала Эбби. Какая мать этого не хочет? Очень жестоко напоминать об этом. Сдержав волнение, она промолвила:

– Я буду над этим работать.

Так и случилось. Постепенно Эбби поняла: Каллум не в состоянии постичь смысл даже простейших метафор, и в будущем, по всей вероятности, ничего не изменится. Она научилась тщательно обдумывать слова; никогда не говорила Каллуму, что «надорвала от смеха живот» или что ее «распирает от гордости» за него. Ее указания никогда не бывали расплывчатыми. Вместо «повесь пальто» она говорила: «Каллум, пальто на вешалку», и просила сиделок поступать точно так же.

– Нам никогда его не вылечить, – сказала она год спустя, когда Гленн, казалось, еще злился и горевал. – Надо смириться.

Однако муж никак не хотел это принять, и в конце концов они отдалились друг от друга.

Как будто разошлись наши с ним стратегии ведения войны, думает Эбби. Гленн, затаившись, сидел в окопе. Я бросилась в решительную атаку. И вот итог: из-за того, что мы отреагировали так по-разному, мы перестали быть парой. В этом заключается настоящая трагедия, а вовсе не в том, что у Каллума аутизм.

Шаги наверху прерывают течение мыслей; Гленн вновь наотрез отказался действовать с ней сообща.

Эбби вытирает руки и идет в гостиную.

– Если папа не будет с тобой играть, поиграю я.

Быть с сыном – все равно, что пилотировать неуправляемый самолет, но сегодня он слушается руля, и вскоре она уже сидит рядом с ним на ковре, скрестив ноги.

– Ты мой забияка, – улыбается Эбби. – Ну что, поиграем? Пу-у-у-х. – Она наклоняется вперед и дует ему в лицо.

– Пу-у-у-х, – повторяет Каллум и тоже дует.

Эбби радостно хлопает в ладоши.

– Молодец!

Она еще раз произносит звук, и от дуновения у сына взлетает вверх челка. Он вновь повторяет за ней. Затем они делают это в третий раз.

– Просто не верю. – Она смеется от восторга. – Ты произносишь звук «п»!

Ей так хочется позвать Гленна и поделиться радостью, однако Каллум вдруг прекращает дуть и встает на коленки.

С него уже достаточно, разочарованно думает Эбби. Он будто понимает, что доставил мне удовольствие. Она готовится бежать за ним, но он бросается к ней, как щенок за соском, крепко обнимает, кладет голову ей на живот и затихает, свернувшись калачиком.

Эбби смотрит на сына, и сердце переполняет нежность.

– Какой же ты необыкновенный, малыш, сколько всего тебе приходится превозмогать. Каждый день вокруг множество новых людей и мест, а ведь ты даже не можешь сказать, чего тебе хочется. Мир такой пугающий, но тебе удается преодолевать свой путь со смехом, озорством и улыбками.

Она замолкает и слушает.

Даже звуки, которые издает Каллум, прекрасны. Его довольное сопение пробуждает больше чувств, чем речь.

7

Следующий день недели – воскресенье, и Карен с матерью собираются в Уэртинг навестить отца.

– Боюсь, Джордж еще в постели, – говорит сиделка. – Наотрез отказался вставать.

– Не беспокойтесь, мы его поднимем, – отвечает Ширли, снимая твидовое пальто.

– Они обязаны были поднять его, мама, – шепчет Карен по пути в палату.

– Наверное, по воскресеньям не хватает персонала.

Нет, это потому, что с ним трудно, думает Карен.

Они стучат в дверь и, не дождавшись ответа, входят. Джордж спит крепким сном.

– Им следовало открыть жалюзи, чтобы он проснулся, – ворчит Карен и идет прямиком к окну.

Ширли присаживается на край кровати. Матрац скрипит.

– Джордж, дорогой. Пора вставать.

– Уходите! – Джордж поворачивает голову посмотреть, откуда льется свет. – И закройте окно!

Карен садится рядом с матерью. Не мешало бы его побрить, замечает она. Седая щетина скоро станет бородой.

– Папа, уже почти полдень.

Конечно, ничего хорошего, что ему позволяют лежать в постели так долго, забыв о режиме и физических упражнениях. К тому же это бессердечно – оставлять человека в одиночестве на весь день. Даже к собакам люди относятся лучше.

– Ты кто? – Не дожидаясь ответа, Джордж переворачивается на бок спиной к ним.

– Я Карен. Твоя дочь.

На секунду у нее возникает желание признать поражение, как это сделали сиделки, и уйти. Выпить с мамой где-нибудь чашечку чая и погулять – Молли с Люком она на несколько часов отвезла в Брайтон к брату Саймона Алану и его жене. Погода стоит солнечная, хоть и прохладно. Однако чувство долга сильнее.

– Давай помогу тебе встать, папа, – говорит она, осторожно откидывая одеяло.

Джордж натягивает его обратно и раздраженно бросает:

– Мне плохо! Пошла вон!

– Дорогой…

Ширли возмущенно качает головой. Они с Карен не понимают, как ему плохо, твердит Джордж каждое утро. Поэтому Ширли принимается утешать и задабривать мужа, пока, наконец, он не отпускает одеяло.

Карен тотчас использует шанс:

– Хочешь пить, папа? Налить воды? Ты сразу взбодришься…

Она наливает воды в стакан из кувшина на прикроватной тумбочке.

С сердитым видом он приподнимается и делает глоток. Ширли поправляет подушки, и вместе с Карен они усаживают его в кровати.

– Может, повернешься и свесишь ноги? – предлагает Ширли. – Наденем носки и тапки.

– Не хочу вставать! – заявляет Джордж. – Ты кто? И кто эта женщина? – Он показывает пальцем на Карен. – Ты толстая.

На оскорбление Карен почти не обращает внимания, ей хочется разреветься от того, что отец ее не узнает. Похоже, он не помнит, кто она такая, еще с тех пор, как они с Ширли уехали из Португалии. Его разум – как слетевшая велосипедная цепь, а смена обстановки лишь все усугубляет. Рассеянность служит тому подтверждением, однако Карен не желает лишний раз напоминать об этом матери. У Ширли и без того достаточно забот.

– Что это? – Он указывает на тапки, которые Ширли кладет на пол у его отекших ног. – Это для кого?

В последнее время в его голове все чаще возникает путаница. Перед тем, как что-то сделать, приходится все объяснять – и не по одному разу. Одевать его – изматывающее испытание для любого, кто в этом участвует, а уж уговорить принять душ или погулять в саду – и подавно. За территорию дома престарелых он выйти не отваживается. Просто не хочет, и Карен с Ширли перестали настаивать. На людях с ним особенно сложно. Он легко оскорбляет прохожих выкриками: «Что за мочалка у тебя на голове?», «Фу, какая невоспитанная официантка!», «Ты зачем напялил эти странные штаны?» Такая наблюдательность причиняет страдания окружающим. К тому же иногда он становится агрессивным, почти буйным.

Полчаса спустя Джордж одет и стоит на ногах. Еще десять минут уходит на то, чтобы вывести его в ходунках в общий холл, где они усаживаются втроем и пьют жидкий чай. Из всей троицы только двое точно знают, кто они есть на самом деле.

* * *

В садовом сарайчике Майкл слышит осторожный стук в дверь: Крисси принесла ему кофе.

– Подумала, что это тебя согреет.

– Спасибо, любимая, – отвечает он, едва взглянув в ее сторону.

Стоя на карачках, он чинит табуретку при помощи особо прочного клея и бечевки. Хорошо, что можно сосредоточиться на чем-то, не связанном с работой. После разговора с Тимом Майкл изо всех сил сдерживал ярость.

– Бр-р! – Его жена передергивает плечами. – Ну и холод. Тебе здесь точно хорошо?

– М-м, – бормочет он.

В самом деле, стоит ли пускаться в объяснения, что ему здесь лучше? У Райана и Келли в доме до сих пор отдельные спальни, хотя дети уехали в колледж. В распоряжении Крисси все остальные помещения в бунгало, «Цветущий Хоув» в какой-то степени принадлежит покупателям. А в этой деревянной лачуге со щелями в стенах, одним-единственным крохотным окошком и хлипкой электропроводкой Майкл хозяйничает единолично.

– Где будешь пить? – спрашивает Крисси, глядя по сторонам.

Хороший вопрос. На верстаке – разобранный проигрыватель, который Майкл пытается отремонтировать в надежде поставить его у себя в магазине, чтобы иногда слушать пластинки. Может, тогда там будет не так уныло.

– Э-э… Поставь вот сюда, – отвечает он, указывая пальцем на место на полу.

– Вообще не понимаю, как тут можно что-то найти.

Крисси смотрит на кавардак вокруг с хорошо знакомым Майклу выражением на лице: скептическим и ласковым одновременно.

Но в хаосе есть порядок, безмолвно протестует Майкл. Все инструменты под рукой – над верстаком. Когда-то давно он прибил на два гвоздя палку, подвесил на нее молотки, плоскогубцы, стамески, отвертки, гайковерты и пилы. Нашлось место даже для огромной кувалды, купленной, чтобы сломать стену между кухней и гостиной. Сверху еще две полки. На одной из них стеклянные баночки с гвоздями выдают давнюю любовь хозяев к апельсиновому джему «Chivers Olde English», а те, в которых хранятся шурупы, – к маринованным огурцам «Branston». Это теперь пошла мода сдавать стеклянную посуду в утиль, а раньше Крисси всегда отмачивала наклейки и берегла пустые баночки, поэтому сейчас в распоряжении Майкла приятный глазу строй, где по отдельности разложены барашковые болты, кронштейны для крепления раковин, обойные и кровельные гвозди и еще много чего. На второй полке тара побольше. В пластмассовых контейнерах из-под карри на вынос – разнообразные виды клея. Штепсельные вилки и электролампы сложены в старые коробки от обуви. Напротив двери стоит шкаф пятидесятых годов из жаростойкого пластика. Сейчас в нем хранится все для отделочных работ: краски, кисти, растворитель, грунтовка, а также два рулона обоев с рисунком в виде пирожных, оставшиеся после ремонта в комнате Келли. Рядом висят замшевые куртки, стоят садовые инструменты и допотопный пылесос для машины.

– Меня все устраивает, – говорит Майкл.

Ну и что с того, что верстак забрызган, а поролон из старого кресла погрызли мыши. Только здесь я могу расслабиться, полистать зачитанные до дыр музыкальные журналы, врубить басы на своем аналоговом радио, и никто не будет ныть, что нечего послушать. Сюда я могу заскочить, чтобы отхлебнуть виски, спрятанный в жестянке из-под печенья с надписью: «Болты», когда Крисси или кто-нибудь из детей выведут меня из терпения. Вряд ли мне удалось бы выдержать, если бы не глоток-другой украдкой.

– Знаю, милый, – отвечает Крисси, целует его в макушку и, закрыв за собой дверь, возвращается в теплоту дома.

8

Эбби освобождает место на кухонном столе, чтобы вместе с Каллумом делать печенье. Сверху доносится приглушенный голос – Гленн разговаривает по телефону. Эбби слышит смех и удивляется, с кем это он болтает. Ей самой уже сто лет не удавалось вызвать у него даже улыбки.

Она смотрит на сына, стараясь не потерять оптимизма.

– Начнем с масла?

Он отворачивается к окну.

Эту часть работы все равно лучше делать без Каллума, рассуждает она, доставая из шкафчика миксер. Взбивалки – вещь опасная, когда рядом нет никого, чтобы за ним присмотреть.

Затем ни с того ни с сего глаза застилают слезы, и, не успев опомниться, она плачет.

Лучше уж жить одной, чем в одном доме с человеком, с которым ты разводишься, думает она. Если бы рядом был кто-то, с кем я могла бы поговорить, кто понимал бы Каллума… как та женщина, которая помогла нам с покупками… какое это было бы облегчение. Но наладить контакты с другими родителями невероятно трудно: у большинства мамочек с маленькими детьми редко хватает времени, чтобы сосредоточиться на серьезных разговорах, а у меня и подавно. К тому же как сравнивать темпы развития их нормальных детей и «шаг вперед – два шага назад» моего.

Ради бога, возьми себя в руки, ругает она себя. Слабость и жалость еще никому не помогли. Я должна быть сильной. Она вытирает слезы тыльной стороной ладони и вспоминает о том, чем занята.

Несколько минут спустя на кухне появляется Гленн.

– Что делаете? – спрашивает он и включает чайник.

– Стряпаем печенье, – отвечает Эбби, надеясь, что он не заметит дрожи голосе. – Если хочешь, можешь нам помочь.

– Все нормально?

– Конечно, – едва слышно произносит она. – Иди работай, мы сами справимся.

– Тогда счастливо.

Заварив кофе, Гленн уходит.

Как бы он ни был занят, он вполне может работать здесь, думает Эбби. У нас беспроводное соединение, и он мог бы расположиться с ноутбуком на другом конце стола. Уже то, что он сидит в одной комнате с Каллумом, говорило бы о его желании помогать. Она едва сдерживает вспышку гнева. Когда это я дала согласие круглосуточно сидеть с ребенком?

– Ничего, он еще пожалеет, правда? – обращается она к Каллуму и отпирает ящик рядом с плитой. – Эй, малыш, смотри, это сахар. Са-хар.

Она берет в руки пакет.

Ее сынишка любит сахар, но еще больше ему нравится мука. Он замечает полосатую красно-белую коробку и радостно тянет к ней руки:

– И-и-и!

– Погоди минутку, милый.

– А-а. – Каллум нетерпеливо стучит пальцами по столу.

– Нет, пока рано. – Эбби снимает с миксера чашу и берет деревянную ложку, полная решимости попробовать замесить тесто вдвоем. – Вот так, хорошо…

Они всыпают сахар, Эбби размешивает, а Каллум завороженно наблюдает.

– Хочешь сам? – Она протягивает ему ложку.

Каллум берет, слегка болтает ею в чаше, бросает и отходит от Эбби.

Эбби заканчивает и поворачивается за мукой.

– О! Нет! Каллум!

Каким-то образом он сумел взобраться на плиту и сейчас стоит прямо на конфорке, тянется к шкафу…

Он снимает крышку с пластмассовой коробки, зачерпывает горсть муки и набивает ею рот. «М-м-м, вкусно», написано у него на лице. Затем: «Пуффф!» – он выдувает белое облако. Не успевает Эбби и глазом моргнуть, как он спрыгивает на пол и удирает в коридор, с коробкой в руках. Она догоняет его уже на площадке второго этажа.

– Ах, ты… маленькая обезьянка…

Эбби хватает его за лодыжку и берет на руки. Возможно, из-за того, что коробка уже пуста, он расслабляется и затихает в ее объятиях.

Эбби останавливается, чтобы перевести дыхание; они вместе сидят на верхней ступеньке. Затем смотрит вниз. Весь коридор и лестница усыпаны мукой. На некоторых ступенях мука легла всего лишь тонким слоем, на других – большие, похожие на звезды горки. Ковер усеян отпечатками ног. Лицо сынишки покрывает белая призрачная маска, даже в волосах мука.

Не веря своим глазам, Эбби качает головой.

– Да уж, у меня все совсем не так, как у других родителей, правда? – смеется она. – Такую художественную инсталляцию можешь создать только ты.

* * *

После удушающей жары в доме престарелых приятно выйти на свежий воздух, посидеть в кафе у моря.

– Пирожное – объедение, – говорит Карен. – А у тебя?

– Тоже ничего. Хочешь попробовать? – Не дожидаясь ответа, мать накалывает на вилку большой кусок и наклоняется над столиком.

Карен смотрит на толстый слой крема и шоколадный бисквит. Выкинь из головы обидные слова отца; эту вкуснятину я вполне заслужила. Карен открывает рот, и Ширли кормит ее прямо со своей вилки.

Мама никогда не была брезгливой, вспоминает Карен. И это здорово. Детство Ширли пришлось на послевоенные годы, они умела довольствоваться малым, и ее серьезный подход к жизни влиял на Карен, как подземный поток, невидимый и питающий. Я воспитываю детей в точности так же, как это делала моя мать, думает она. Молли и Люк вместе купаются в ванне, как и мы с братом, когда были маленькими. У каждого из них есть свой клочок земли на участке, где они выращивают из семян овощи, – мы тоже занимались этим в саду…

Ширли прерывает ее мысли:

– Я очень беспокоюсь, как там Джордж.

О боже. Карен берет себя в руки. Началось. Не следовало мне ругать персонал за то, что не подняли его с постели. Это только распалило в матери чувство вины.

– У тебя нет выбора, мама. Ты бы не выдержала, если бы вы продолжали жить как раньше.

– Наверное, ты права. – Голос Ширли звучит неуверенно, в карих глазах сквозит тревога, но все же она улыбается. – Хорошо, что я теперь рядом с тобой и детьми.

– Мы тоже очень этому рады.

Лишь бы она не переехала к нам насовсем, думает Карен и тотчас краснеет от укола совести: придет же такое в голову. Что ты за эгоистка, упрекает она себя. Молли и Люку пойдет на пользу общение с бабушкой.

– Наверное, я все поняла, когда случилась та история с розмарином, – говорит Ширли. – Я тебе рассказывала?

Карен качает головой.

– Что произошло?

– Отец понес в сарай мешок с каким-то хламом и, похоже, забыл, зачем туда пришел. Взял секатор. В общем, закончилось тем, что он стал уничтожать куст, который я вырастила у задней двери. И так был горд собой! «Избавился от этого ужасного сорняка, Ширли!» Запах стоял еще несколько дней. Я очень переживала. Тогда я и признала поражение. Самое печальное, что розмарин считается травой памяти. Следовало привезти с собой несколько веточек, подарить тебе сегодня… – Она умолкает, кладет на стол вилку.

Несколько мгновений проходят в тишине. Карен с матерью развернули стулья, чтобы не видеть само кафе – неприглядное серое здание. Прямо перед ними море – солнечные блики на поверхности воды слепят глаза; слева тянется аккуратно стриженный газон с домиками, выкрашенными в белый цвет, судя по всему, совсем недавно; справа – широкий галечный пляж, прерывающийся похожими на статуи валунами и скальными выступами.

Наконец Карен произносит:

– Саймону здесь понравилось бы.

– И Джорджу. Наверное, стоит попробовать привезти его сюда, – неуверенно говорит Ширли.

Обе знают, что Джорджу не по силам добраться до моря.

Они вновь умолкают. Сквозь крики чаек и грохот волн о камни доносятся голоса подростков, устроивших соревнование «кто дольше удержится на столбе волнореза».

– А еще знаешь, что понравилось бы Саймону? – Карен улыбается. – Это пирожное. Вот уж кто любил умять тортика!

Вскоре подходит за тарелками официантка, и они обе возвращаются из мира грез в реальность.

– Ну что, мам, прогуляемся немного, прежде чем идти за детьми, – предлагает Карен, поднимаясь из-за стола. – Нужно ведь как-то растрясти калории.

Она протягивает руку и помогает Ширли встать.

9

Три пополудни, через два дня – 14 февраля. Майкл едет в Лондон. Обычно ему нравится быть за рулем в этот час: трасса широкая, пустая, и он хорошо знает дорогу: сперва на запад мимо поворота на объездной путь, затем прямо на север по А23, оставляем за собой тенистые холмы, немного снижаем скорость на виражах после магазина для садоводов, где недавно добавили полосу; вот знак придорожной станции техобслуживания – здесь он всегда вспоминает детский стишок про гороховую кашу, который читал Райану и Келли, когда возил их к своим родителям в Кройдон. Однако сегодня Майкл мрачнее тучи. Весь январь торговля оставляла желать лучшего. Средства на кредитке исчерпаны полностью, по текущему счету значительно превышен кредитный лимит. Ночь за ночью, не сомкнув глаз, он лежит рядом со спящей Крисси и тихо паникует. Все-таки, если уж совсем прижмет, успокаивает он себя, Боб мне поможет.

Чтобы немного поднять дух, он расстегивает молнию на футляре с дисками, одной рукой пролистывает целлофановые кармашки и вставляет в проигрыватель сборник «Величайшие хиты группы «The Cure». Райан смеется над его неспособностью освоить скачивание. «Если уж ты купил MP3-плейер, папа, тебе всего-то нужен провод, чтобы вывести его на динамики в машине», – говорит он, но Майклу все равно не хватает винила, и мысль о переходе с CD на цифру ему невыносима.

С первыми аккордами «Кошечек» перед глазами возникает образ Крисси. Он отлично помнит тот вечер: в одном из закутков ночного клуба с зачесанными назад рыжими волосами она выделывает забавные па на пару со своей подружкой, в то время как «новые романтики» вокруг изо всех сил напускают на себя крутизну и загадочность. Девчонки сложили ладошки на манер кошачьих лап, прижали к щекам и качали головами под треньканье клавиш. Он тогда еще подошел и спросил, не профессиональные ли они танцовщицы – банальнейший подкат, – а Крисси шепнула что-то подружке и хихикнула. Я ей нравлюсь, понял он. Получилось! «Вы двигаетесь лучше, чем девчонки из «Human League», – сказал он. И это стало началом.

Будем надеяться, я не до конца растерял обаяние, думает он, бросив на себя взгляд в зеркало заднего вида. В тусклом свете видны морщинки вокруг глаз, посеребренные волосы; даже в бровях есть толстые седые нити. В былые дни от одного его взгляда женщины заливались румянцем. Не то чтобы Майкл уж слишком себя любит – он ходит в обычную парикмахерскую, не в салон, ему и в голову не придет покупать себе увлажняющий крем для лица, – но все же он иногда не прочь немного пофлиртовать.

Надеюсь, они не просто отвечают на чудачество старикашки.

Вскоре он уже на территории, которая напоминала бы Кройдон, если бы вся инфраструктура Перли-Уэй не изменилась коренным образом. Наблюдать за тем, как гигантские супермаркеты завоевывают все больше и больше пространства, Майклу нигде не доставило бы удовольствия, а последствия этого явления в его родном городе оказались просто катастрофическими. Вспомнить хотя бы погромы 2011 года – сколько ущерба они принесли. Их вызвали не обычные межнациональные распри и полицейский произвол, как в Тоттенхэме и Брикстоне во времена его молодости; бунтари грабили магазины, выносили широкоэкранные телевизоры, телефоны, кроссовки последних моделей, а затем поджигали торговые точки. Майкл передергивает плечами, вспоминая, до чего страшно было смотреть, как излюбленное место превращается в зону военного конфликта с охваченными огнем зданиями, откуда люди бегут целыми семьями. Пострадало столько мелких предприятий, что хотелось плакать.

Есть что-то нездоровое в том, как большие магазины генерируют прибыль, думает он: разжигая в покупателях алчность, они в то же время сводят на нет уважение к обслуживающему персоналу. Когда я начинал, люди ценили умение флориста собирать букеты; теперь они предпочтут купить дешевый веник, отовариваясь продуктами в супермаркете.

Трасса А23 петляет по главной улице Стритхема, идет вниз по Брикстон-хилл, затем через Стокуэлл и Воксхолл, где высотки стоят вперемешку с домами георгианской эпохи. Наконец появляется вывеска: «Цветочный рынок Нью-Ковент-Гарден». Сюда-то ему и надо. На парковку очередь, как он и предполагал; впрочем, завтра будет еще хуже. Закупка цветов к Дню святого Валентина – целое искусство. Тринадцатого и четырнадцатого цены взлетают до небес, а если приехать сюда хорошо заранее, цветы успеют завянуть.

Яркое люминесцентное освещение и громогласные выкрики продавцов делают это место непохожим на привычные темные и тихие окраины, и Майкл не сразу соображает, где тут что. Под навесами из волнистого кровельного железа десятки оптовиков, у каждого – отдельное торговое место. По сравнению с обычным рынком размах здесь огромен; продавцы гордо выкатывают телегу за телегой со свежесрезанными цветами, зеленью и грунтовыми культурами, не говоря уже об упаковочной пленке и бумаге, вазах и лентах на любой вкус и цвет, плюс проволока, пенопластовые основы, ножницы…

Майкл чешет затылок: с чего лучше начать? Конечно, здесь есть все необходимое, но нужны наличные. В его распоряжении всего пятьдесят фунтов, а значит, хоть покупка большой партии и помогла бы хорошо сбить цену, возможностей торговаться у него мало.

Для беспокойства нет причин, уговаривает он сам себя и берет тележку; если на наличные я куплю все остальное, то Боб уладит вопрос и с розами.

Он медленно идет вдоль первого ряда, приценивается. За одним из прилавков замечает ярко-красные ягоды – со своими длинными стеблями они отлично подходят для цветочных аранжировок ко Дню влюбленных.

– Сколько за пару ящиков зверобоя? – спрашивает он лоточника.

– Сорок, – отвечает тот.

– Даю двадцать.

Торговец качает головой.

– Могу принять кредитку, – предлагает он, глядя на тонкую стопку банкнот в руках Майкла.

– Нет, спасибо.

Майкл переходит к следующему прилавку. О, гипсофила – вот вам и идея! Стоит ли обращать внимание на тех напыщенных флористов, которые говорят, что крохотные белые цветки вышли из моды, – за букетами на День святого Валентина к Майклу придут в основном те, кому это мнение по барабану.

– За сколько отдадите гипсофилы? – интересуется он у молодой женщины в фартуке, склонившейся над ведром с тюльпанами.

– За десять, – бросает она, едва подняв взгляд.

Полный грабеж, думает Майкл. Надо было приехать вчера. Со вспышкой негодования он вспоминает гостиницу «У моря» – после стольких лет в бизнесе он теперь еле держится на плаву.

Держи удар, говорит он себе, а то и этих не достанется. На бензин ушло целое состояние – надо ведь как-то оправдать поездку.

– Беру три за двадцать, – предлагает он, и сделка заключена.

Чтобы потратить оставшуюся наличку, много времени не уходит: две охапки белых лилий, немного источающего сладкий аромат эвкалипта, поддон с антуриумом для любителей непосредственности, три рулона оберточной бумаги – все, деньги кончились.

Он медленно катит нагруженную покупками тележку через зал. Прилавок Боба в конце дальнего ряда, он тридцать лет здесь торгует.

Не радует меня предстоящий разговор, думает Майкл. Обычно торговцы в Ковент-Гарден не дают товар в кредит, однако Боб делает Майклу одолжения в течение вот уже трех десятков лет. Уговор у них таков, что счет за предыдущий месяц должен быть оплачен перед следующей покупкой, однако сейчас Майкл не в состоянии его соблюдать. Ну, и что теперь мне остается? – спрашивает он себя. К тому же несколько ящиков отличных роз от Боба помогут мне снова стать на ноги…

Однако сердце его падает вниз камнем, когда он достигает конца ряда.

Перед ним ни единого ведра, ни ящика, ни поддона, ни связки цветов.

Прилавок Боба пуст.

* * *

– Ну и ну, кого я вижу!

Эбби стоит одна у бара и вдруг чувствует, как кто-то медленно проводит пальцем вниз по ее спине. Она вздрагивает и оборачивается. Это Джейк.

– Как дела? – шепчет он, будто они разбежались только вчера.

– Нормально, – отвечает она и оглядывает его с ног до головы: черные как смоль волосы, желтоватые зубы, кожаная куртка. Держится уверенно, если не сказать развязно.

– Приехал по делу, всего на одну ночь. – Он поднимает бровь. – Выпьешь со мной?

Вот оно, приглашение: забудь обо всем и падай ко мне в объятья.

– Я подумаю, – отвечает она.

– Только не слишком долго. – И Джейк разворачивается к другой девушке.

Эбби просыпается, не может понять, где она. Между ног мокро. Какого черта мне до сих пор снится Джейк? Может, потому что в это время года повсюду продают романтические открытки и сувениры. Хотя он не из тех, кто заморачивался сердечками и цветами… Какова бы ни была причина, это неприятно. Даже во сны проник соблазн бросить все и сбежать. Не сказать, что с Джейком я купалась в счастье, совсем нет. Он был слишком дикий, слишком непредсказуемый – почти сводил меня с ума.

Джейк был реакцией Эбби на ее первого парня, нежного и любящего: теперь это ясно как божий день. Заскучав, Эбби стала искать кого-нибудь поинтереснее, когда училась живописи в Манчестере. И надо же такому случиться, что заинтересовал ее именно Джейк…

Потом появился Гленн. Каждый из ее мужчин – полная противоположность предыдущему. Они познакомились на вечеринке; Гленн сразу понравился Эбби. Несмотря на почти разбойничью внешность, он оказался парнем основательным и целеустремленным. У него была любимая работа, амбиции. Эбби помнит, что нашла в нем два качества, которые ценила больше всего: сексуальную привлекательность и надежность. «Переезжай ко мне», – предложил он. Эбби не смогла отказать и перебралась в Брайтон. И они были счастливы вместе, блаженно счастливы. Так?

Конечно, так, думает она. Мы занимались любовью на открытом воздухе, на холмах, смеялись над причудами других людей, мы были едины во взглядах на политику и на мир, на то, чего мы хотим от жизни. Мы не просто любили друг друга, мы подходили друг другу. Только все это было до того, как появился Каллум.

В соседней комнате сын стучит ногами по спинке кровати. Он вот-вот встанет, полный стремления куда-нибудь бежать.

И если в Гленне есть черты двух ее предыдущих мужчин, то в Каллуме есть черты от нас двоих, думает Эбби, и такая мысль посещает ее не впервые. Превращение из заводного непоседы в ужасного зануду – это точно я вперемешку с Гленном. Возможно, будь у нас другой ребенок, все было бы в порядке, но с этим уже ничего не поделаешь, да я и не хочу. И все же, кто бы мог предположить, что встреча с настолько подходящим мне мужчиной приведет к рождению малыша, который оттолкнет нас друг от друга?

* * *

Карен лежит в кровати. Нахлынувшие воспоминания настолько ярки и динамичны, что ей так и не удалось заснуть.

Электричка до станции Виктория тронулась от Бургесс-хилла. Они с Саймоном сидели рядышком, по ходу движения. Саймон захватил с собой книгу, но всю дорогу от Брайтона они проболтали.

– Босс переставил мой стол на другое место, – пожаловалась она, – и даже меня не спросил.

– Бедняжка, – ответил Саймон, стал поглаживать ее по руке, но вдруг – в один момент – все изменилось.

Саймон что-то пробормотал, прижал к груди руку и упал лицом на столик. И затих. Затих до жути странно… Ее охватила растерянность, потом отчаяние. Все произошло так быстро.

Она вскочила, выкрикнула его имя. По мнению Лу, которая сидела через проход от них, она вела себя на удивление спокойно. Впрочем, Карен решила, что Лу намеренно исказила события, дабы не усугублять ее горе и чувство вины.

Это был инфаркт. Сердечный приступ такой силы, что Саймон умер в считаные секунды – так сказали после вскрытия.

Зачем я взяла ему кофе, думает Карен в тысячный раз. Почему не слушала, когда он жаловался на желудок. Нужно было сесть где-нибудь на вокзале и дождаться, пока боль не утихнет. Плюнуть на этот поезд. А я еще лезла к нему со своими стенаниями. Когда он упал, мне следовало попытаться привести его в чувство, поцеловать…

Как бы она ни корила себя, сколько бы времени ни утекло с того злополучного утра, ей, судя по всему, так и не избавиться от чувства, что все случилось из-за нее.

Она перекатывается на другой бок и проверяет радиобудильник. 06:45, 12 февраля. Послезавтра – День всех влюбленных. Сегодня – ровно два года, как ушел Саймон.

10

Как тяжело начинается день, думает Эбби.

Каллум то надевает трусики, то стаскивает их с себя. Никак не может правильно вывернуть футболку. Штаны от спортивного костюма были отвергнуты по причине колючести, хотя все бирки с них (как и с остальной его одежды) давным-давно срезаны. Затем точно такие же штаны – без всяких объяснений – были одобрены. Он принимается трогать и переставлять предметы в комнате. Уговорить Каллума съесть завтрак просто невозможно.

В полдевятого приходит няня, и даже вдвоем им удается надеть на него пальто только без десяти девять. Эбби спешит выпроводить Еву и Каллума, когда до ее слуха доносится скрип садовых ворот, возвещающий о прибытии посетителей.

– Мы… э-э… приехали посмотреть дом. – На дорожке появляется мужчина примерно одного с Гленном возраста, он держит за ручку маленького мальчика. – Мы Доналдсоны.

За ним идет женщина с младенцем в слинге.

О нет, думает Эбби. Еще рано.

Перед крыльцом возникает толкотня.

– Ах да. Входите, пожалуйста, – говорит Эбби.

Одновременно с ней Ева произносит:

– Простите, не обращайте на нас внимания, мы уже уходим.

Миссис Доналдсон делает шаг в сторону, чтобы их пропустить, и вскользь задевает щеку Каллума слингом. Тот как ужаленный отскакивает на лужайку.

Миссис Доналдсон озадачена.

– Малыш не причинит тебе вреда, – обращается она к Каллуму.

Ой-ой, боевая тревога, думает Эбби, когда Каллум бьет себя по рукам и истошно вопит. На ее счастье, Ева тут же полностью переключается на Каллума и начинает терпеливо уговаривать:

– Мы идем в школу, Каллум. Идем в школу.

Она знает: гораздо лучше утешительных объятий и поцелуев его успокаивают заверения, что заведенный порядок не нарушен, все осталось по-прежнему.

Эбби с трудом выдавливает улыбку.

– Добро пожаловать! – Она широким жестом приглашает гостей в дом, закрывает дверь и мысленно возносит молитвы, чтобы Ева справилась.

– Позвольте представить вам Финна, – говорит мужчина, отцовская ладонь ложится сынишке на головку.

– Здравствуй, Финн, – обращается к мальчику Эбби, присев рядом с ним на корточки. – Сколько тебе лет?

– Три, – отвечает за Финна отец.

– Три с половиной, – уточняет малыш.

Эбби смеется, дает им немного времени, чтобы осмотреться.

Мистер Доналдсон кивает головой.

– Красиво.

Эбби рада, что он поднял взгляд к потолку и заметил карнизы. Однако женщина все еще хмурит брови, гладя покрытую пушком головку младенца.

Наверняка Каллум сбил ее с толку, думает Эбби, но ей не хочется ничего объяснять. Если чета Доналдсонов вдруг почувствует за собой вину или неловкость, это может повлиять на их впечатления о доме. А риелтор так их нахваливал: покупать они будут за наличные.

Кухня, похоже, понравилась обоим – к счастью, Эбби успела избавиться от телевизора с разбитым экраном, – а когда Финн вдруг объявляет: «Мне здесь больше нравится, чем в том доме, где мы были в прошлый раз, папа», ее расположение к мальчику усиливается.

Они восторгаются гостиной, но когда Эбби ведет всех наверх, женщина вдруг замечает:

– Странно. Ковровая дорожка на лестнице в середине светлее, чем по краям. А у нас наоборот – затоптано посередине.

Эбби не знает, что делать. Можно объяснить, как так получилось: «Каллум взял коробку с мукой и высыпал ее на лестницу. Он был просто заворожен оставшейся тропинкой». Если не рассказать о болезни сына, получится, что он ужасно невоспитанный, особенно по сравнению с их мальчиком. Можно поступить иначе: поведать истории, которые просто обязаны вызвать у посетителей сочувствие. Показать замки на дверцах буфета и холодильника и сообщить, что висят они там не только лишь для того, чтобы сын не таскал печенье… или муку. Он вполне может съесть целый брикет сливочного масла, вылить в раковину мед или выбросить в мусорное ведро грязную посуду. А можно представить все в позитивном ключе и восторженно рассказать о том, что, несмотря на все проблемы, Каллум здорово прыгает на батуте – куда выше и дольше любого семилетнего ребенка, и какую радость она испытывает, когда слышит, как издаваемые им звуки превращаются в радостный смех.

Но так не хочется, чтобы о ней думали как о «женщине, у которой ребенок страдает аутизмом» – этот ярлык раздражает ее не меньше, чем Каллума бирки на одежде. Именно сейчас Эбби важнее быть «женщиной, у которой замечательный дом», а потому, прикусив язык, она ведет их в мансарду.

– Мне очень нравится, – обращается женщина к мужу. – Будет отличная комната для Финна, когда он чуть-чуть подрастет.

Финн восторженно распахивает глаза.

Эбби показывает им спальню, они восхищаются видом из окна. Затем ведет в комнату Каллума – здесь она успела тщательно убраться. Все идет как по маслу до тех пор, пока она не открывает дверь в ванную.

Все входят – места здесь достаточно, – и Финн тотчас спрашивает:

– А зачем здесь эти картинки, мамочка?

К стене прикреплена схема: мальчик с расстегнутыми брюками и стрелочка вниз; ниже – похожая картинка со стрелочкой в направлении унитаза. На днях Эбби и Ева всерьез взялись обучать Каллума самостоятельно пользоваться унитазом и распечатали из компьютера схемы. Рядом висит еще одна картинка: сколько следует отрывать бумаги.

– Это для моего сына, – отвечает Эбби.

– Он не умеет какать в унитаз?

– Ну… умеет, только не очень хорошо.

– Ого. Он же такой большой!

– У него уже получается лучше, – говорит Эбби, впрочем, сама не вполне в это веря.

Женщина опять хмурит брови; мужчина покашливает.

– Финн, помолчи.

Эбби почти уверена, что правильно читает их мысли: «Ну и дела? Твой сын до сих пор носит подгузники?»

– Ничего, все нормально. – Эбби совсем не хочется, чтобы мальчик почувствовал неловкость. На этот раз выбора у нее нет, нужно объяснять.

– У моего сына аутизм.

– А что такое аутизм? – интересуется Финн.

– Финн! – резко обрывает его женщина. – Что тебе папа сказал?

Финн вот-вот расплачется. Эбби быстро соображает – уж чему-чему, а этому она научилась. Она снова опускается на корточки перед малышом. Похоже, легче будет объяснить ему.

– Это значит, Финн, что еще до рождения в голове у моего сына что-то случилось, и теперь некоторые вещи он не умеет делать так же хорошо, как ты, хоть он и старше. Например, ходить в туалет.

– А, – кивает Финн.

– Еще порой он необычно себя ведет, если кто-нибудь нечаянно его заденет. Поэтому он сегодня подпрыгнул так высоко, когда вы приехали, помнишь?

– Да.

– Зато кое-что другое он умеет делать очень хорошо.

– Например, прыгать?

– Да. – Эбби улыбается. – Видел бы ты его на батуте!

В порыве она взъерошивает волосы мальчонки. Здорово иметь возможность прикоснуться к малышу и не бояться, что тебя оттолкнут!

* * *

Ни к чему хандрить, говорит себе Карен. Пора опять собираться в Уэртинг.

– Тебе завтра обязательно навещать отца? – спросила вчера вечером Анна. – Не хочу показаться бессердечной, но он ведь почти тебя не помнит. Только расстроишься, а день и без того будет трудный.

– Я еду не столько из-за отца, сколько из-за мамы.

– Ты всегда думаешь о других, нет чтобы о себе подумать.

– Если будет тяжелый день, то пусть уж тяжелый по-настоящему.

Услышав это, Анна рассмеялась.

– Позволь хотя бы мне поехать с тобой на кладбище.

– Ловлю на слове.

Наверное, Анна права, думает Карен, маша на прощание Люку и Молли у школьных ворот. Встречи с отцом никогда не проходят легко; в их последний с матерью приход сиделка сообщила, что у Джорджа началось недержание.

– Говорят, что между детьми и больными Альцгеймером очень много общего, – сказала она. – Как ребенок научается сидеть, затем ползать и ходить на горшок, так и наши пациенты… м-м-м… делают то же самое, но в обратном порядке.

Молли каждый день узнает много нового в школе, и столь же быстро угасают умственные способности отца, вздыхает Карен. Современное здравоохранение во многом подкачало – взять хоть Саймона, хоть Джорджа. Семейный врач не сумел распознать у Саймона проблему с сердцем. Впрочем, неудивительно: за долгие годы муж не прошел ни одного медосмотра. И наоборот, для ее отца медицинскими работниками сделано слишком много, но в результате – что у него сейчас за жизнь? Другая болезнь уже давно свела бы его в могилу, а он все еще с ними, если можно так считать. Какое из двух зол лучше, думает Карен: уйти в считаные секунды, как Саймон, или умирать от длительной болезни, как отец? Неужели наблюдать, как угасает человек, с которым прожито пятьдесят лет, менее ужасно, чем пережитый мною шок? Я, по крайней мере, могу попытаться жить дальше, хотя это плохо у меня получается…

Опять ты хнычешь, говорит себе Карен. Чтобы поднять настроение, она решает проехать вдоль берега; море притягивает как магнит. В ряду магазинчиков на станции Хоув ее привлекает цветочный: на уголке навеса ветерок раскачивает корзинку с анютиными глазками. Повинуясь порыву, Карен вкатывает машину на погрузочную эстакаду неподалеку и выходит.

Я так люблю анютины глазки, думает она и с замиранием сердца осматривает цветы. Их головки чем-то напоминают человеческие лица, а у этих они такие яркие, золотисто-желтые, будто танцуют в солнечном свете. Мама повесит корзинку у входа в квартиру, это оживит вид на лестницу. Анемоны я тоже возьму, увезу на могилу. Она выбирает лучшую связку в ведре у двери.

В магазине мужчина в джинсах и рабочей куртке. Он стоит за прилавком, собирает маленький букет.

– Я куплю вот это, – говорит Карен, протягивая анемоны, – и корзинку, что висит снаружи.

– Одну секундочку, – просит он.

– Да, конечно.

Карен видит: если он положит свой букет, тот распадется. Поэтому она решает пока оглядеться вокруг. Пол в магазине бетонный, поистертый за долгие годы. Вдоль стен – белые полки из древесно-стружечных плит. На них выстроились жестяные ведра, некоторые пустые, в других стоят пара-тройка стеблей, несколько полны еще толком не разобранных цветов. Над кассой выставлены стеклянные вазы – наверное, на продажу, только кто станет покупать такой запыленный товар, думает Карен. Общее впечатление довольно невзрачное – почти такое же, как от дома и сада самой Карен.

Похоже, мужчина очень сосредоточен на своем занятии, и Карен с любопытством за ним наблюдает: он вставляет красную розу в скопление крошечных белых цветков. У него красивые руки, отмечает она. Несмотря на крупные ладони, пальцы длинные, утонченные. Его произведение довольно просто, и этим выгодно отличается от кричаще-ярких букетов большинства флористов. С великой осторожностью он проводит лезвием ножниц по концам алой ленты, чтобы сформировать завитушки, и крепит к букету стикер в форме сердечка.

Внезапно до Карен доходит, к какому празднику этот букетик. Мужчина тем временем поднимает на нее взгляд и улыбается.

– Спасибо, что подождали. Ну, как вам? – Он вытягивает вперед руку с букетиком. – Думаете, понравится женщинам?

– Очень красиво, – говорит Карен и, к своему удивлению, чувствует, как лицо заливает краска.

Он симпатичный – темные волосы тронуты сединой, черты лица правильные, вокруг глаз глубокие морщинки, чувственный рот. Карен нечасто встречаются мужчины, которых она находит привлекательными. Этому примерно столько же лет, сколько Саймону. То есть, сколько бы Саймону было сейчас.

Не успевает она опомниться, как сердце вновь щемит от тоски.

Саймон никогда не забывал о Дне святого Валентина, думает она. А теперь мне больше не дарят цветов.

* * *

– Давайте помогу, – говорит Майкл, снимая корзину. – Куда поставить? В багажник?

– Да, пожалуйста. – Женщина кивает, садясь за руль обшарпанного «Ситроена». – Там должно быть открыто.

Он ставит корзину между большим плюшевым медведем и мотком проводов.

Хорошая женщина, думает он, глядя ей вслед.

Воодушевленный похвалой покупательницы, Майкл делает еще несколько таких же букетиков, ставит их в ведра и выносит на улицу. Неплохо, решает он, отступив на шаг назад. Вполне прилично для роз из Яновой партии, хоть по свежести им далеко до цветов Боба, а стоили они неслабо.

Майкл тяжело вздыхает. Он еще не отошел от поездки на рынок, но тянуть больше некуда. Он идет обратно в магазин, достает из-под кассы конверт и вскрывает.

«Уважаемый мистер Харрисон!

Пишу вам в связи с указанным выше счетом. Мы заметили, что, в нарушение условий нашего соглашения от 1/6/2007, данный счет не был оплачен в течение девяти месяцев. В соответствии с нашей договоренностью, остатки задолженности должны быть погашены в конце каждого месяца, в подтверждение чего прилагаем копии соглашения и выставленных счетов.

Если задолженность в сумме 3850,00 фунтов стерлингов не будет полностью погашена в течение 7 дней с даты настоящего письма, мы предъявим иск…»

Слова плывут у Майкла перед глазами. Он никак не может вникнуть в суть и в конце концов засовывает письмо обратно под кассовый аппарат, дав себе клятву перечитать позже.

11

Пока не забыла, надо почистить лестницу, думает Эбби, закрывая дверь за Доналдсонами.

Она идет в кухню, отпирает шкафчик под раковиной, достает банку с порошком и щетку, наполняет водой ведро. Вскоре она уже на четвереньках на лестнице изо всех сил трет, трет, трет – вычищает въевшуюся в ковер муку, взбивая белое облако пены. Затем внезапно чувствует головокружение, руки и ноги начинают дрожать, нервные окончания будто горят огнем, ей становится жарко и холодно одновременно.

Все происходит слишком быстро, говорит голос внутри головы. Чересчур стремительно.

Что за вздор, думает она. Конечно, я справлюсь. Разве у меня есть выбор?

Эбби вновь берется за щетку, однако руки трясутся так сильно, что она не может ее удержать и садится на пол.

Сердце бешено стучит: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Чем больше она прилагает усилий, чтобы привести мысли в порядок, тем ужаснее картинки в ее воображении: здесь живут Доналдсоны; их сынишка и дочка бегают вверх и вниз по этой самой лестнице, раздеваются в прихожей, смотрят в щель почтового ящика, кто пришел…

Внезапно подкатывает тошнота, и она едва успевает добежать в кухню до раковины.

Мысли продолжают обгонять друг друга. Наверное, я не смогу уехать. Отсюда так близко до магазинов… и до парка, который Каллум хорошо знает… до школы рукой подать… и все шкафы я уже снабдила замками… Только представь, что все это придется делать заново.

Она придвигает к себе стул, садится.

Если бы мне было кому позвонить, думает она, опуская голову на колени. Но кому? Родители далеко, да и что им скажешь? Они не особо меня понимают, а уж Каллума и подавно.

Наконец тошнота проходит, но Эбби еще долго трясет, и она никак не может встать и убрать ведро со щеткой. После того, как она все же справляется с этой задачей, вдруг звонит мобильный, и Эбби испуганно вздрагивает. Да что же это с ней такое!

На экране высвечивается номер риелтора.

– Доналдсоны вышли с предложением, – говорит Олли и без предисловий сообщает подробности.

Эбби едва способна мыслить, не говоря уже о том, чтобы мыслить рационально.

– Цена как будто бы приличная, – слышит она свой голос.

– Если к тому же вспомнить, что они платят наличными, – продолжает он.

– Разумеется. Замечательная новость, спасибо, – произносит она, отчаянно борясь с паникой. – М-м-м… Мне нужно поговорить с мужем. Мы вам перезвоним.

Она пытается потихоньку вникнуть в новую информацию. Это на несколько тысяч меньше, чем мы просим, но предложение приемлемое, а значит, очень скоро придется съезжать… Я успела посмотреть совсем мало квартир, и ни одна не произвела впечатления. Все они слишком тесные, слишком темные и расположены слишком далеко ото всего…

Ты слишком многого хочешь, говорит она себе. Затем ее вдруг посещает мысль: а может, Гленн все уладит? Что-что, а продавать он умеет.

Увы, его мобильник сразу переключается на голосовую почту.

– Было бы неплохо, если б ты мне ответил, – говорит Эбби, и он, наконец, берет трубку.

Она рассказывает ему о предложении.

– Мало, – отрезает Гленн.

– Что, прости?

– Я хочу больше, а ты разве нет? В наших интересах получить максимум, если каждый из нас хочет купить себе что-нибудь приличное.

– Никто и никогда не дает, сколько просят.

– Никто и никогда не соглашается на первое предложение. Мы выставили дом на продажу всего шесть недель назад. Давай посмотрим – а вдруг они дадут больше. Им же вроде понравился дом.

– Давай ты посмотришь, дадут ли они больше, – отвечает Эбби. – У тебя лучше получается торговаться.

– Не могу. Мне трудно звонить с работы.

Значит, этим тоже должна заниматься я, думает Эбби, закипая от злости. Почему все самое трудное достается мне, ведь я даже переезжать не хочу? Она уже собирается высказать это вслух, но сперва мысленно прокручивает диалог. Я отказываюсь звонить риелтору, мы с Гленном ссоримся, в итоге я почувствую себя виноватой и все равно позвоню. Гнев хотя бы заглушил панику. Но, несмотря ни на что, она слишком устала, чтобы бороться.

– Ладно. Только это затянет дело. А я думала, ты хочешь разъехаться побыстрее.

– Да, хочу, – говорит Гленн. – Однако самое важное – условия продажи.

– Понятно, – отвечает Эбби.

Ей так и хочется добавить: как ни смешно, я считала, что важнее наша семья.

* * *

Молли с Люком припустили вперед. Анна и Карен идут более размеренным шагом, читая надписи на надгробиях. Карен несет букет анемонов на могилу мужа.

– Жаль, что сейчас у нас не такая пафосная погребальная культура, как в викторианскую эпоху, – говорит Анна, беря Карен под руку. – Звучит не слишком ужасно?

Карен улыбается подруге.

– Ты всегда больше тяготела к готике. Только посмотри на себя.

Анна вся с головы до ног в черном, Карен – в одежде земляных тонов. Шел дождь, однако Анна в стильных кожаных сапожках на шпильках, а Карен – в резиновых калошах с ребристой подошвой, чтобы не скользить.

– Согласна, – улыбается Анна.

По обеим сторонам дорожки тянутся квадратные надгробия, почти на каждом – ангелы с воздетыми кверху руками и устремленными в небо глазами.

– Карен, не сочти за кощунство, но если случится так, что я уйду раньше тебя, я бы очень хотела большую статую с приличными крыльями и безмятежным взглядом.

– Посмотрим.

– Эвфемизмы вроде «упокоилась» или «почила вечным сном» можешь опустить. Достаточно простого «умерла».

«Скорбим и помним», – читает Карен. Ей нравится надпись.

Булыжная мостовая вскоре сменяется бетонированной дорожкой, от эффектных памятников девятнадцатого века они переходят к скромным крестам двадцатого.

– «Светлая память», – произносит Анна. – Кругом одно и то же. У них что, совсем было плохо с воображением?

Зря, наверное, я согласилась взять ее с собой, думает Карен.

– А ты у нас литератор прямо. Вряд ли Первая мировая давала много возможностей для полета мыслей.

– Извини.

– Да ладно.

Саймону наша болтовня пришлась бы по душе, напоминает себе Карен. Он любил подтрунивать над Анной. И уж меньше всего он хотел бы, чтобы я здесь рыдала.

До смерти мужа Карен представляла себе погост как уединенное место, куда приходят скорбящие и где тишину нарушают лишь птичий щебет да колокольный звон, однако кладбище, на котором похоронен Саймон, вклинилось между оживленной Олд-Шорхэм-роуд и железнодорожными путями. Во всей округе только здесь и были свободные участки. По крайней мере, по траве скачет парочка ворон – уже хорошо.

Они с Анной сворачивают на узкую тропинку, бредут мимо выстроившихся полукругом свежих памятников.

– Срамота какая, искусственные цветы, – возмущается Анна.

По мнению Карен, их оставили люди с небольшим достатком, которые хотели чего-нибудь долговечного, но она вновь воздерживается от комментариев.

– Мамочка, смотри!

Впереди Молли нетерпеливо подпрыгивает на месте и на что-то показывает рукой.

– Боже милостивый! – восклицает Анна, дойдя до нее.

Огромными трехмерными буквами, сложенными из головок мрачно-синих гвоздик, сообщается, что недавно умер Джейден. На могиле гора игрушек, плюшевых мишек, снеговиков в стеклянных шарах и свечей пастельных тонов, крохотных колокольчиков и ветряных мельниц. Здесь же лежат и мокрые от дождя фотографии мальчика. Почти младенец. Карен всматривается в надпись на надгробии: возраст 22 месяца. К горлу подкатывает ком.

– Такого тоже не устраивай, – продолжает Анна.

– Зато детям это нравится.

Молли присаживается на корточки и восторженно оглядывает игрушки.

– Вот только у Молли я еще не спрашивала советов!

Карен понимает: Анна пытается ее развеселить, но она еще не отошла от встречи с отцом, и это резкое замечание переполняет чашу. В другое время она бы промолчала, однако сегодня ей трудно сдержаться.

– У людей страшное несчастье! Уверена, что родители Джейдена со временем уберут отсюда все. Просто так они выражают свое горе.

Подруга обиженно пыхтит, а Карен продолжает:

– Разве ты вправе судить, что уместно, а что нет?

Поднявшись по некрутому склону, в полной тишине – если не считать цоканья каблуков Анны, – они подходят к могиле Саймона.

– Прости, – бормочет Анна.

Что-то мешает Карен остановиться.

– Надеюсь, это надгробие заслуживает твое одобрение, – резко бросает она.

Прямоугольная мраморная плита, на которой выгравированы лишь даты рождения и смерти Саймона.

– Не хотела тебя обидеть.

У Карен пылают щеки. Она наклоняется, помогает Молли поставить в вазу анемоны и чувствует, что не может успокоиться.

– Уйди, прошу тебя.

Почти сразу Карен жалеет, что произнесла эти слова. «Анна моя лучшая подруга. Она была рядом, когда я выходила замуж, когда рожала детей, она очень поддерживала меня, когда умер Саймон…» И все же Анна уходит прочь по узенькой дорожке, а Карен просто стоит и слушает, как цокают каблуки, смотрит, как развеваются на ветру полы стильного черного пальто.

* * *

Майкл берет себя в руки и достает из-под кассы письмо. Подписано «Бобом Хокинсом в присутствии понятых». Значит, еще какое официальное.

Он читает список, тревога растет. Можно сверить сумму по своим квитанциям – они лежат в коробке в подсобном помещении, Майкл так и не заставил себя на них взглянуть, – но он помнит почти каждую закупку, так что все должно быть правильно.

3800 фунтов.

Сумма серьезная.

Предложить, что ли, Бобу несколько сотен, чтобы он успокоился, занять где-нибудь? Но если Боб пытается вернуть без малого четыре тысячи, то Ян вскоре потребует еще больше. За последние несколько месяцев я закупал почти весь свой запас у торговца из Ковент-Гарден и у голландца. Отдать оба долга разом невозможно. Как мне потом гасить ипотеку? Платить за учебу детей? За аренду помещения? Я и так уже просрочил все, что можно.

Он поднимает взгляд к потолку, будто призывая на помощь какие-то высшие силы. Но Майкл не верит в бога, и эта последняя несправедливость еще раз доказывает, что здесь он прав. Опустив, наконец, глаза, он замечает строй стеклянных ваз над кассой. Он встает с табуретки и, не удержавшись, берет в руки одну из них, самую большую. Ваза круглой формы, дорого стоит. Вдохнув пыль, он кашляет.

Затем поднимает вазу обеими руками над головой, как баскетбольный мяч, и швыряет что есть силы о серый бетонный пол.

12

– Мамочка, ты почему плачешь?

Люк стоит в параллелограмме света от полуоткрытой двери в гостиную.

Вот те на, думает Карен. Я уложила его в постель час назад. Наверное, он сверху все слышал. Неужели я так расшумелась?

– Просто я немного грущу, милый, – говорит она, стараясь выбирать слова так, чтобы не вызвать у него беспокойства.

– Грустишь из-за папы?

– Да. – И из-за дедушки, думает она, но не произносит вслух. – Сегодня был особенно грустный день.

Люк хмурится.

– Обнять тебя?

– Было бы здорово.

Он устраивается рядышком на диване, гладит ее по голове своими маленькими пальчиками. Вскоре однообразное движение его убаюкивает. Карен несет сынишку наверх, в детскую, задерживается у кроватки, слушает его ровное дыхание.

Я потеряла Саймона, думает она. Скоро потеряю отца. Нельзя потерять еще и Анну.

В гостиной она берет в руки мобильный.

«Мне очень жаль. Сегодня был скверный день, как ты и говорила, но все же мне не следовало срываться на тебе. Я очень виновата. Прости меня, пожалуйста. Люблю, целую. К.»

И чтобы не раздумать, не перечитывая, нажимает «Отправить».

* * *

– Как всегда? – спрашивает хозяйка.

Майкл кивает.

– Да, пожалуйста.

Линда цедит пинту «Спеклд Хэн». Бронзовый нектар медленно льется в бокал, и Майклу уже невтерпеж. Много лет назад он стал завсегдатаем этого места. Здесь всегда огромный выбор разливного пива, и хотя в «Черной лошади» сменилось уже несколько хозяев, она остается одним из немногих приличных пивных заведений в округе: низкие потолки и деревянный пол, панели из витражного стекла и мишень для дротиков, тусклое освещение – темно как в погребе, сколь бы ярко ни светило солнце на улице.

Господи, как же мне этого не хватало, думает он и через считаные секунды ставит на стойку пустой бокал.

Линда удивленно поднимает бровь.

– Похоже, не помешает еще один?

– Да.

Неподалеку он замечает своего соседа Кена. Кен давно вписался в обстановку заведения так же прочно, как доска для записей и подставки под кружки. Он на своем обычном месте, большой зад свешивается с обтянутого кожей сиденья барного стула. Дожидаясь, пока Линда нацедит второй бокал, Майкл чувствует на себе взгляд Кена.

– Тебе взять? – на автомате спрашивает он и тут же вспоминает, что едва способен оплатить пиво для себя самого.

– Спасибо, дружище. – Кен делает знак Линде налить еще пинту. – Трудный день?

Майкл кивает.

– Пожалуй.

Достав двадцатифунтовую купюру, он уже хочет было поделиться своими горестями с этими двумя, но что-то его удерживает. Худые вести не лежат на месте. Вряд ли его бизнесу пойдет на пользу, если возникшие проблемы предать огласке. Пусть Линду и Кена птицами высокого полета не назовешь – насколько ему известно, Кен подрабатывает то тут, то там, – Майклу стыдно. Стоит только признаться, насколько я близок к тому, чтобы потерять дело всей своей жизни, – и мне не удастся его сохранить, думает он. Интересно, я боюсь рассказать об этом Крисси по той же причине?.. Алкоголь наконец ударяет в голову, и Майкл с облегчением переводит разговор на менее больную тему – состоявшийся на прошлой неделе футбольный матч.

Он почти прикончил вторую пинту, а бокал Кена пуст уже несколько минут, когда к ним вновь подходит Линда.

– Налить еще, ребята?

Подтрунивание над Кеном по поводу плохой игры «Арсенала» не способно заглушить Майкловых внутренних демонов, но теперь они кричат не так громко. Хочется взять еще выпивки, чтобы окончательно их обуздать. Он ждет от Кена предложения, но, так и не дождавшись, говорит Линде «да». Как он и надеялся, Кен кивает головой, Линда открывает два крана, вручает им по бокалу. И только чуть позже, заметив, что она не уходит, Майкл догадывается: Кен ждет, что заплатит он.

Хватает же наглости!

В другое время он бы уступил и расплатился – зачем ставить Линду в неловкое положение? – однако письмо от Боба означает, что наличные в его кошельке скоро иссякнут. Майкл не двигается, Кен тоже ничего не предпринимает. Он не смотрит Майклу в глаза, просто таращится на бокалы с пивом.

Прямо сцена из «макаронного вестерна», думает Майкл. Каждый из нас ждет, кто первый протянет руку к кобуре.

Линда многозначительно стучит ногтями по барной стойке и закатывает глаза. Еще некоторое время Кен остается неподвижен, затем его правая рука начинает медленно двигаться к бедру. Однако он не просовывает ее в карман брюк, а лишь сверху ощупывает его содержимое. Затем он повторяет то же самое в левой стороны и, пожав плечами, обращается к Майклу:

– Прости, дружище, но я на мели… Ты не мог бы?..

Демоны тут как тут, возмущаются громче обычного. Лицо у Майкла вспыхивает, грудь распирает от злости. Он достает из кошелька десять фунтов – сдачу, только что полученную от Линды, – и бросает на стойку перед Кеном, со всего маху хлопнув ладонью, отчего тот вздрагивает.

– На, подавись, – говорит он. – И это тоже забери.

Майкл толкает свой бокал, пиво проливается на стойку. Он идет прочь из паба, бормоча на ходу: «Дрочила!» Дойдя до дома Кена – крошечного коттеджа с ухоженным палисадником, украшенным вычурными статуями и горшками с миниатюрными нарциссами (это Делла старается, его жена), – он едва сдерживается, чтобы не запустить кирпич в свинцовый переплет окна. С неожиданной волной удовлетворения в груди Майкл представляет, как разлетаются по ковру осколки, и на мгновение ощущает прилив сил: впервые за день появляется чувство, что он управляет ситуацией. Придя домой, Кен заподозрит Майкла, – и что, где доказательства? Господи, сделай так, чтобы кто-нибудь другой сегодня тоже испытал страдания!

Десятилетиями я работал как проклятый, думает Майкл, и к чему пришел? Меня преследуют кредиторы, как стая волков.

Внезапно он замечает свет, пробивающийся сквозь занавески, и рисует в воображении Деллу перед телевизором – как частенько сидит и Крисси. Порыв проходит так же быстро, как нахлынул. Майкл засовывает руки в карманы и продолжает путь домой.

Отец с детства внушал ему, что за тяжелый труд воздастся сторицей; он попытался привить эту мысль своим детям. Похоже, меня ввели в заблуждение, думает Майкл. В последние несколько лет я работал больше, чем обычно, и посмотрите, с чем остался. Возможно, если бы бизнес загнулся лет десять назад, у меня был бы выбор, но что, черт побери, меня ждет теперь?

Будто в шахматах: какой бы ход он ни сделал, ему поставят шах. С мыслью о том, чтобы закрыть магазин, объявить себя банкротом и – в лучшем случае – заняться подработками, как Кен, он пока смириться не в силах. Опять же, как посмотреть в глаза Крисси? Вот бы оно все прошло само собой… Вместо того, чтобы продолжать идти в горку, Майкл резко поворачивает и направляется к магазину на углу. Там недешево, и ассортимент скудный, но стену лбом не прошибешь. К тому же это поможет ему заснуть.

Он расстается с остатками наличных, и в груди вновь вспыхивает гнев. Тем не менее покупка совершена, он выходит на улицу, откручивает крышку – и становится немного лучше.

Крисси расскажу завтра.

Теплая жидкость стекает в желудок, и он облегченно закрывает глаза.

* * *

Эбби в изнеможении падает в кровать.

Похоже, Каллум чувствует предстоящие перемены. Сегодня он был чересчур взвинчен: сейчас почти полночь, а она только уложила его в постель. Мало ей забот, так еще и Гленн до сих пор не вернулся. Прислал сообщение, что задерживается на работе. Даже не позвонил и не поинтересовался, есть ли новости от риелтора.

Она тянет руку к лампе, выключает свет, закрывает глаза.

Какого черта мужа еще нет дома? Эбби проверяет часы. Если не вернется через несколько минут, значит, опоздал на последнюю электричку… От мимолетной мысли, не завел ли он роман, екает сердце. Но сейчас думать об этом некогда – меньше чем через пять часов встанет Каллум. Начнется шум, грохот, обычная дневная суета: одеть, накормить, отправить в школу, а потом идти в супермаркет… А еще нужно скорее найти себе квартиру, иначе они упустят покупателей.

Мне действительно надо поспать, думает она. Так много предстоит сделать. Если не высплюсь, буду как размазня.

Она откидывает одеяло, встает и бредет в ванную, отпирает шкафчик. Там в глубине лежит темазепам – Гленн уговорил врача выписать, когда узнал о диагнозе Каллума. Стресс от известия и напряженная работа в какой-то момент довели его до бессонницы. Упаковка почти полная, и хотя срок годности наверняка истек, Эбби это не беспокоит. Она выдавливает в ладонь одну, две – да черт с ним! – три таблетки.

* * *

Майкл вздрагивает и просыпается. Он не помнит, как отключился. Сердце бешено колотится, в голове стучит, горло пересохло. Где-то рядом мерцает свет, слышен разговор… Наконец до него доходит: это телевизор. Значит, он на диване.

Майкл хмурит брови, пытаясь воскресить в памяти вчерашний вечер. Бесполезно, он не помнит ничего после того, как выпил виски …

Затем вдруг он с содроганием вспоминает вчерашний день. Письмо… Долги… Чем все это кончится для магазина, для его семьи… Мысль о последствиях врывается ураганом, им овладевает паника.

Медленно, будто увязая в смоле, он идет по коридору. Ноги до того тяжелы, что он едва отрывает их от пола. Наконец он открывает дверь в ванную, запыхавшийся, весь в поту, и опирается спиной о косяк.

Это инфаркт, думает он.

– Крисси?..

Сердце вроде пока стучит.

Жена мгновенно подскакивает в постели, включает лампу на тумбочке.

– Милый? Что такое?

Свет слепит. Это переполняет чашу, и Майкл без чувств падает на пол.

* * *

Карен подскакивает. Кто-то звонит по городскому, хотя на улице еще темно. От страха сжимается сердце – кому придет в голову звонить в такую рань, если ничего не случилось. Затем она вспоминает об отправленном Анне сообщении. Наверно, перед уходом на работу подруга прочитала его и теперь хочет ответить. С облегчением она снимает трубку.

– Привет!

– Карен?

Страшное предчувствие возникает еще до того, как Ширли успевает сказать:

– С отцом беда. Я в больнице.

В нее словно разом бросили сотню мячей, а она не может поймать ни одного. Когда он успел заболеть? В какой он больнице? В какой палате?

Все эти мысли крутятся в голове, а Ширли тем временем вполголоса произносит:

– Врачи не уверены, что он выкарабкается…

Этого не может быть, думает Карен. Каким-то образом ей все же удается выдавить:

– Постараюсь приехать как можно быстрее.

Едва она кладет трубку, мысли уносятся вперед, к тому, что делать с детьми. Взять с собой? Вряд ли это разумно в такой ситуации. Есть только один человек, которого она могла бы попросить посидеть с ними час-другой. Но… О боже!

Карен берет с тумбочки мобильный. Есть сообщение. Даже того, что видно на экране, достаточно: «Все хорошо, дорогая. Ты не виновата, я вела себя бестактно».

Это все, что нужно знать Карен. Она звонит, и через полчаса Анна тут как тут. Шепотом они договариваются не будить детей.

– Не стесняйся, ложись на кровать и поспи еще немного, – говорит Карен и убегает.

Она едет по А27 с максимальной скоростью, на которую способен ее допотопный «Ситроен».

Что, если папа умрет до того, как я успею туда добраться?

Она выжимает педаль газа, не думая о безопасности.

Часть II

Ветры перемен

13

Клиника явно частная, думает Майкл, поднимаясь наверх по лестнице из столовой. Только посмотрите на эти диковинные цветочные композиции: стрелиции с оранжевыми языками, кремовые белокрыльники, высоченные зеленые орхидеи. Интересно, кто поставщик? Контракт, судя по всему, тянет на целое состояние.

На лестничной площадке висят акварели с видами окрестностей Льюиса: грандиозные меловые скалы Семь Сестер, панорама Южной Гряды, лодки, отражающиеся в реке Уз… Наверное, пытались создать атмосферу умиротворенности и единения с природой, но Майкл все равно чувствует себя так, будто только что вернулся с войны.

Несколько недель он почти не спал, поэтому сейчас спрашивает у уборщицы, где можно выпить кофе, и она отправляет его на кухню. Майкл нажимает кнопку «Эспрессо», наблюдает, как картонный стаканчик наполняет черная жидкость, и вдруг слышит за спиной чей-то шепот.

– Если хочешь с кофеином, спустись вниз.

Обернувшись, он видит юношу с проколотой бровью и ирокезом.

– Простите?

– Здесь кофе без кофеина.

– Что, даже эспрессо?

– Ага. Точно говорю. И чай тоже. – Молодой человек кивает в сторону коробок с чаями – бергамотовым, мятным, «Английский завтрак». – Недавно здесь? Какая программа?

Майкл не особенно помнит, как он сюда попал, не говоря уже о том, чем будет заниматься.

– Прости, приятель, я без понятия.

Панк хмыкает.

– Ну, был бы наркоманом или алкоголиком, знал бы. Сразу после поступления начинают детоксикацию, это такая гадость. – Он передергивается. – Так вот, внизу у регистратуры стоит аппарат – там совсем другой кофе. Нас, наркоманов и алкоголиков, к нему не подпускают.

– М-м-м…

– За дверью с кодовым замком. Видел ее?

Майкл кивает, хотя и не видел.

– Так вот, если хочется кофеину, иди туда.

– Спасибо. Тогда я это пить не буду, – говорит Майкл и выплескивает эспрессо в раковину.

* * *

– Мне нужно в туалет, – говорит Эбби. – Туда вы тоже должны меня сопровождать?

– Боюсь, что так. – Сестра виновато морщит нос, но Эбби не чувствует к ней ни капли расположения. Она вообще почти ничего не чувствует. Смутную тревогу, неясное ощущение несчастья, но в целом она будто оцепенела.

– Я хочу по-маленькому, – произносит она уже у туалета. – Надеюсь, в кабинку вы со мной не пойдете?

– Нет, только дверь не запирайте.

Эбби едва сдерживается, чтобы не поступить именно так. Эта женщина ходит за ней по пятам и действует на нервы. Эбби так и не поняла, почему она это делает. К сожалению, в последние несколько дней она вообще мало что понимает.

Через пару минут в дверь стучат.

– Вы как?

– Нормально.

– В одиннадцать начинается групповой сеанс, вам обязательно нужно успеть.

Сестра старается говорить ровным, спокойным голосом, но Эбби ее тон кажется притворным.

– Я выйду через минуту.

– Там не любят, когда кто-то опаздывает.

– Я не могу быстрее! – взрывается Эбби.

У нее нет желания идти на сеанс, ей вообще ничего не хочется. Ладно, думает она, выходя из кабинки, все равно больше делать нечего, – и позволяет проводить себя по коридору в холл, где садится с сестрой на диван.

В дверях появляется пожилой мужчина в костюме. Может, это он вчера помог мне поступить сюда, думает Эбби: вроде она уже где-то видела эту козлиную бородку. В голове такая путаница, что ничего наверняка не скажешь. Следом за ним идет женщина средних лет, у нее в руках зонтик в горошек – в окно видно, что на улице накрапывает дождь.

У меня тоже есть такой зонтик, думает Эбби. Только он куда-то запропастился – в последнее время мне совсем не до зонтиков.

– Ну вот, здесь собирается ваша группа, – говорит мужчина с бородкой. – Присаживайтесь, если хотите. Сегодня сеанс проведет Джонни, он будет минут через десять.

Мужчина разворачивается и уходит.

Женщина кладет сырой зонт на пол и нерешительно садится на соседний диван. У нее длинные каштановые волосы, волнистые и невероятно густые.

Наверное, боится, что намокнут и закурчавятся, думает Эбби. Знакомо… Как же мне не хватает моих длинных волос.

* * *

Карен понятия не имеет, что она ожидала увидеть в Мореленд-плейс, но точно не такого. Обстановка в холле уютная. Здесь все с размахом: вдоль трех стен стоят диваны, по углам кресла, есть и гигантский телевизор с плоским экраном. На подоконнике огромная ваза со свежесрезанными цветами, а на журнальном столике в центре комнаты – коробка с бумажными носовыми платками и чаша с фруктами. На нижней полочке лежат последние выпуски глянцевых журналов и свежий номер «Таймс».

Она оглядывает людей вокруг: похоже, они все пришли на сеанс. Прямо напротив нее мужчина с тронутыми сединой волосами старательно заполняет анкету. На секунду он поднимает глаза на Карен. Вроде она с ним где-то встречалась… У него приятная внешность, но взгляд обеспокоенный, и Карен инстинктивно настораживается.

На соседнем диване сидит блондинка лет, наверное, на пять-десять моложе Карен. Бледная, худенькая, со слегка загорелыми руками спортсменки. Короткая стрижка, на лице ни грамма косметики. Вид у нее усталый, измученный, но Карен совершенно ясно, что девушка симпатичная. Рядом с ней расположилась сестра по имени Сангита – так написано на бейджике.

Карен смотрит на часы: осталось пять минут. Что-то ей не по себе – никогда еще не приходилось участвовать ни в чем подобном. Она вспоминает, как Молли впервые пошла в школу; как она гордилась собой и радовалась в тот день. Моя малышка куда храбрее меня, думает Карен.

В комнату, прихрамывая и опираясь на палочку, входит пожилая азиатка с облаком седых волос на голове. Она осторожно устраивается в кресле, приподняв бирюзовое сари и на мгновение обнажив распухшую лодыжку. Карен понимает, какие неприятные ощущения испытывает эта женщина. Рядом сидит девушка с покрытыми блеском губами и густо накрашенными ресницами, у нее золотистые, закрученные спиральками волосы, большая грудь и плоский, как стиральная доска, живот. Карен мгновенно вспоминает о своем вытянутом свитере и немытой голове. Я думала, мы все будем присутствовать здесь по схожим причинам – почему же эта девица выглядит так хорошо? Может, она уже посещала занятия, и они действительно пошли ей на пользу?.. На секунду в груди вспыхивает надежда; затем печаль, давившая долгие недели, наваливается вновь, и Карен едва сдерживает слезы. Вряд ли я когда-нибудь почувствую себя лучше. С какой стати мне чувствовать себя лучше? Может быть, только ради Молли и Люка, но я устала, устала как собака.

Она достает платок, сморкается и замечает, что красотка смотрит на нее с улыбкой. У Карен от смущения вспыхивают щеки, и все же она рада, что хоть кто-то проявил расположение, и улыбается в ответ.

Неужели это актриса? Здесь вполне могут встретиться звезды.

– Я Лилли.

Девушка протягивает руку. На ногтях – красивый маникюр.

– Карен, – отвечает Карен.

Она вдруг замечает, что пальцы у Лилли дрожат. Девушка спрашивает робко и неуверенно:

– У вас сегодня первое занятие?

– Да.

– А.

К чему бы это «а»? Наверное, тот факт, что она новичок, имеет значение.

– А раньше здесь бывали?

– Нет, – отвечает Карен. – Никогда.

Мужчина напротив вновь смотрит на нее. Явно хочет что-то сказать, но не решается и продолжает заполнять анкету.

Затем к компании присоединяются грузный молодой человек с хвостиком и в шлепанцах – похоже, живет здесь, заключает Карен, – и хорошо одетый чернокожий парень, который заявляет с американским акцентом:

– Меня зовут Трой.

Наконец ровно в одиннадцать пружинящим шагом в комнату входит человек с ниспадающей на лоб челкой и вкатывает большую белую доску. В руках у него ворох бумаг и коробка с маркерами.

– Благодарю вас, Сангита, – кивает он медсестре. – Можете идти.

Он устанавливает доску так, чтобы всем было видно, кладет коробку и бумаги на журнальный столик и закрывает дверь. Затем поворачивается к группе и улыбается так лучезарно, что комната будто озаряется светом.

– Меня зовут Джонни.

Выглядит лет на тридцать, решает Карен, а может, и моложе, хотя, наверное, это просто по сравнению с нами он кажется таким жизнерадостным, полным энергии.

– Я психотерапевт и сегодня проведу сеанс в вашей группе. Давайте быстренько представимся, поскольку у нас есть новенькие. Карен? – Он прямиком идет ней и неистово трясет руку. – Эбби? – Проделывает то же самое со стриженой блондинкой. – Мы уже встречались сегодня, – говорит он, однако Эбби, похоже, не помнит. – И… Майкл?

Все это время мужчина торопливо заполнял анкету; наконец, он откладывает в сторону ручку и бумагу.

* * *

Поверить не могу, что у него достаточно опыта, думает Майкл, пожимая руку молодого человека. На вид не старше Райана. Еще, небось, и учиться не закончил. Подумать только, закрыл дверь в комнате с толпой психически нездоровых, несчастных людей! Вон та девушка, руки у нее трясутся как осиновый лист. И вообще, нормально запереть нас в помещении, указывать, что пить, а что нет? Как в «Полете над гнездом кукушки».

– Для начала предлагаю каждому рассказать о том, что он сейчас чувствует, – продолжает Джонни, придвигая стул поближе к доске. – Кто первый?

Только не я, думает Майкл.

– Может, кто-нибудь из старожилов попробует? – говорит Джонни.

К удивлению Майкла, голос подает девушка с дрожащими руками.

– Хорошо, давайте я первая. Я Лилли… – Она обводит взглядом сидящих и улыбается – ей явно не впервой. – Меня сегодня немного потряхивает.

Она смешанной расы, замечает Майкл, и местная, судя по выговору.

Психотерапевт медленно кивает.

– И от чего вас потряхивает, как думаете?

– Ну… Вчера вечером мне повысили дозу лития. Наверное, я пока еще не привыкла.

Во-во, говорит себе Майкл. Психиатр, у которого я вчера был, тоже хочет посадить меня на лекарства, а теперь посмотрите на нее. С ней того и гляди нервный срыв случится.

– Хотя по утрам мне всегда тяжелее…

Какое великолепное декольте, думает он и вдруг понимает, что не может сосредоточиться на ее словах.

Из грез Майкла выводит голос американца Троя. Оказывается, он сейчас в отпуске по болезни и к концу недели должен вернуться к месту службы, в Афганистан.

– Жду этого с ужасом, – говорит он.

За ним по нескольку слов произносят седовласая леди и парень в шлепанцах, и повисает долгая пауза.

Интересно, кто первый, думает Майкл. Женщина с длинными золотистыми волосами напротив или худосочная на соседнем диване? Кто угодно, только не я.

Женщина напротив неуверенно ерзает и уже открывает рот, чтобы заговорить, однако внезапно заливается слезами.

Опустив взгляд, Майкл замирает от ужаса.

Но Джонни просто наклоняется вперед и подвигает к ней коробку с носовыми платками. Похоже, происходящее его ничуть не смущает.

– Здесь вы можете спокойно выражать свои чувства, Карен.

– Господи. – Карен берет платок и сморкается. – Извините, извините, не знаю, что со мной…

– Не надо извиняться, – говорит Джонни.

– Поверить не могу, что попала сюда! – всхлипывает она и плачет еще сильнее. – Ой, простите, я не хотела… Очень невежливо с моей стороны, тем более я ни с кем из вас не знакома.

– Я тоже никого здесь не знаю, – тихо, почти шепотом, произносит Эбби.

Майкл полагает, что пришла его очередь, но от смущения не в силах вымолвить ни слова.

– Именно так я себя чувствовала, когда поступила сюда, – обращается Лилли к Карен.

– Вы все такие смелые и честные, а я только и делаю, что рыдаю… – Карен дышит с трудом.

– Здесь вам станет лучше, это точно, – говорит Лилли.

– Правда? – с сомнением в голосе откликается Карен.

Майклу кажется, что он видел ее раньше. Может, это одна из покупательниц? От Хоува до Льюиса всего несколько миль, вполне возможно, что некоторые пациенты прибывают оттуда. Он ковыряет ногтем кожу вокруг ногтя, пытаясь припомнить, откуда он знает эту женщину. Вообще-то у него хорошая память на лица… Была. С тех пор, как началась бессонница, с памятью стало хуже.

– Да, сейчас вы в самом начале подъема в гору, – говорит Трой. – Потом станет легче.

– Не забывайте о технике «я-сообщений», Трой, – обращается к нему Джонни.

А это еще что такое? – думает Майкл. Все эти правила!.. Ему еще меньше хочется говорить.

– Простите, – кивает Трой. – Я хотел сказать, когда я сюда поступил после травмы, то был как в самом начале подъема в гору.

– Спасибо, – говорит Джонни.

– И отсюда только один путь – вверх, – добавляет Лилли.

Карен с облегчением одаривает ее слабой, признательной улыбкой.

14

Джонни рисует на доске большой круг и отступает на шаг.

– Поскольку среди вас трое новичков, сегодня мы выясним, как наши мысли могут усилить депрессию или состояние тревоги.

Лучше бы он не улыбался, думает Майкл. Чего это он такой радостный? Что может быть хуже, чем целый день разговаривать о депрессии?

– Первый шаг на пути к выздоровлению – понять свои мысли, поступки и взаимосвязь между ними. Второй – критически оценить свое поведение. Для начала давайте посмотрим на то, как мы думаем. Один из способов сделать это – диаграмма «злой цветок».

– Я уже делал это упражнение, – ворчит Трой.

– Ничего страшного, – отзывается Джонни. – Группы у нас разные, ведь каждый раз на сеанс приходят разные люди, а это значит, вы непременно узнаете от них что-то новое. Может, тогда начнете вы и расскажете, что находится в середине?

– Депрессия, – говорит Трой, тяжко вздыхая, и Джонни записывает это слово в кружок.

Не понимаю, что за связь между самокопанием и цветами, думает Майкл.

– Итак, кто нам расскажет, чем он занимается в состоянии депрессии? – Джонни окидывает взглядом группу.

– Лежу в постели, – откликается мужчина в шлепанцах.

Да неужели, думает Майкл.

– Отлично, – говорит Джонни, пририсовывает к кружку дугу и пишет в ней: «Лежу в постели». – И что происходит, когда мы не встаем с кровати? Как мы себя чувствуем?

– Дерьмово, – бурчит Трой.

– Именно, – кивает Джонни и пишет «Отвращение к самому себе» в следующей дуге.

– Нужно было написать «Дерьмо», – говорит Майкл.

Слова выскакивают прежде, чем он успевает себя остановить.

– Спасибо, Майкл. Думаю, для нашей цели большой разницы нет, – отвечает Джонни.

У него на щеках вдруг проступают розовые пятна. Поручили бы это дело кому-нибудь пожестче характером, если резкое слово его шокирует, думает Майкл. И все же чувствует угрызение совести.

– Кто еще подскажет, чем занимается человек, когда ему плохо? – спрашивает Джонни.

– Больше пьет алкоголя? – великодушно предлагает Майкл.

Джонни рисует новую дугу и заполняет ее.

– Спасибо, – говорит он, розовые пятна на щеках бледнеют. – А чем это может закончиться?

– Похмельем, – откликается Лилли.

Все смеются.

– Еще большей тревожностью, – говорит Трой, и Джонни подрисовывает стрелку, ведущую к кругу.

А-а, думает Майкл, теперь понятно. Это лепестки. Какое странное совпадение, ведь именно цветы меня сюда и привели.

Рита, седовласая леди в сари, сообщает, что реже выходит из дома, и многочисленные родственники не зовут ее в гости; Карен говорит, что перестала делать то, что так любила раньше, – устраивать вечеринки и встречаться с друзьями, отчего становится еще несчастнее; Трой признается, что часто выходит из себя, а потом чувствует себя виноватым; Колин, молодой человек в шлепанцах, рассказывает, что начинает есть без меры, а потом себя за это презирает. Так они продолжают до тех пор, пока цветок полностью не обрастает лепестками.

Не высказался только один человек, замечает Майкл. Это Эбби. Бледная и тихая, она с самого начала еще не проронила ни слова. Интересно, что у нее за история? Украдкой он приглядывается внимательнее. У Эбби усталый вид; она то и дело прикрывает глаза, будто засыпает.

Майклу хочется ее поддержать. Может, спросить, не принести ли ей кофе снизу, от стойки регистратуры, им обоим не помешало бы взбодриться.

Джонни все еще не закончил говорить.

– Итак, почему мы делаем эти вещи, хотя они нам вредят?

Рита тем временем быстро что-то пишет, затем поднимает голову.

– Может, потому что это успокаивает?

– Каким образом?

– Ну, например, остаться дома намного легче. Последнее, чего мне хотелось бы, когда я в подавленном состоянии, это общаться с людьми.

– Именно, – подтверждает Джонни.

– Джонни? – Лилли подается вперед, и Майкл приказывает себе не таращить на нее глаза. – Это называется «безопасное поведение»?

– Да.

– Не понимаю, почему безопасное, ведь на самом деле эти вещи нам вредят?

– Потому что, когда мы так поступаем, мы чувствуем себя в безопасности, – объясняет Джонни. – Но важно помнить: пусть эти поступки и приносят облегчение, оно временное.

– А-а. – Лилли откидывается на спинку, явно довольная, что ей стало понятнее.

Вот те на, думает Майкл. У него хватает умственных сил, чтобы уяснить логику. Как будто отказа от бизнеса недостаточно. Теперь, похоже, мне придется еще и бросить пить.

* * *

Я волнуюсь за Каллума, думает Эбби. Кто его поднял, приготовил ему завтрак, помог сходить в туалет? К этому часу он уже должен быть в школе, но Гленн вряд ли возьмет отгул, а Еве одной ни за что не справиться. Могу поспорить, здесь ни у кого нет ребенка, который требовал бы столько внимания, иначе они сейчас так мило не беседовали бы. О чем вообще они говорят, и что это за молодой Хью Грант с челкой? Джонни, кажется, его зовут, только я не понимаю ни слова из его болтовни. Как остальным удается уловить, о чем речь, и подключиться к разговору?

Она закрывает глаза, пробует отгородиться от всех… Если бы это было так просто. Что бы она ни делала, ее мысли здесь, роятся в голове, въедаются в мозг. Как бы ни пыталась она их проанализировать, обратиться к собственному рассудку, мысли ходят по кругу: ты неудачница, плохая мать, никчемное существо. Недостойное любви, безответственное, слабое.

С утра Эбби вытребовала какое-то лекарство, чтобы привести в порядок мысли. Скорее даже не вытребовала, а выпросила – спрятав подальше гордость. Ей всего лишь хотелось остановить лавину самобичевания. За последние часы стало гораздо хуже, сил больше нет терпеть. Но психиатр сказал: «У вас в крови еще есть темазепам», и выделил совсем маленькую дозу успокоительного.

– Таким образом, при депрессии что-то выходит из строя, – продолжает Джонни. – И первый шаг к восстановлению равновесия – желание изменить шаблоны поведения. Стоит понять, как мы сами усугубляем свое положение, как появляется мотивация…

Никогда в жизни Эбби не чувствовала себя настолько неуверенной. Словно между ней и остальным миром воздвигнута стеклянная стена, и она не в состоянии сориентироваться или понять, что происходит.

Внезапно Эбби осознает, что ей нужно делать: идти домой. Джонни стоит к ним спиной, что-то пишет на доске…

Она доходит до середины комнаты, когда психотерапевт оборачивается.

– Эбби, вам нужно выйти?

– Да. – Она почти не слышит собственный голос, настолько он слаб. – Нужно, – произносит она чуть громче и берется за дверную ручку.

– Я бы очень хотел, чтобы вы ничего не пропустили. Нам осталось всего несколько минут.

Она открывает дверь.

– Гм, подождите секунду…

Эбби не обращает внимания на его слова, выходит в коридор и слышит, как за спиной он говорит оставшимся:

– Прошу меня простить.

Она ускоряет шаг, однако он идет за ней и осторожно касается плеча.

– Эбби, что с вами?

Невыносимые мысли возвращаются.

– Мне пора домой, – говорит Эбби, пытаясь вновь обрести только что ее посетившую ясность ума.

Она опять направляется к лестнице, однако успевает сделать лишь несколько шагов.

– Стойте! – Голос Джонни звучит резко.

– Все в порядке? – спрашивает какая-то женщина.

Оказывается, это сестра, преследовавшая Эбби все утро. Она спешит к ним, поднимается по лестнице.

– А, Сангита! Эбби хочет уйти с сеанса… – Джонни улыбается, но чем вызвана улыбка, Эбби не понимает.

– Мне нужно заботиться о сыне, – объясняет Эбби. Может, как только он это поймет, то сразу ее отпустит?

– Пожалуй, сейчас важнее другое, – возражает Джонни и чуть заметно кивает Сангите.

– Я все улажу, – говорит Сангита. – Эбби, пойдем, поболтаем немного?

– Нет, – отрезает Эбби. Еще чего!

– Мне нужно вернуться к группе, – говорит Джонни. – Увидимся позже, Эбби.

Не увидимся, думает она.

* * *

– Простите еще раз, – обращается Джонни к группе.

Интересно, что там произошло, думает Майкл. Немного странно. И все же вряд ли у нее получится далеко уйти, у этой Эбби. Держу пари, она не догадывается, что дверь внизу заперта, и если хочешь выйти, нужно знать код.

Джонни вновь берется за маркер.

– На чем я остановился?

– Вы говорили о мотивации, – подсказывает Трой и зевает.

Немного мотивации мне бы не повредило, думает Майкл. С тех пор, как прогорел магазин, он почти все время проводил у телевизора, а Крисси злилась. Она заставила его обратиться к врачу, когда он заявил, что не видит смысла что-то делать.

– Ах да. Спасибо, Трой.

Джонни стирает с доски цветок и пишет вверху: «Постановка цели».

– А теперь сделаем упражнение, которое поможет с мотивацией. Я принес раздаточный материал. – Он берет со стола стопку бумаг и вручает Рите. – Возьмите, пожалуйста, один лист, остальное передайте по кругу. Каждому из вас нужно ответить на вопросы.

Обалдеть, совсем как в школе, думает Майкл. А потом нам разрешат выйти на площадку и поиграть. Под присмотром учителя, разумеется.

15

– Итак, откуда вы узнали о группе? – спрашивает Джонни, пока Карен усаживается в кресле напротив. После сеанса он пригласил ее поговорить с глазу на глаз.

– История немного странная, – отвечает она, окидывая взглядом комнату.

Все здесь в спокойных, бежевых тонах, на окне тюлевые занавески. Из мебели, кроме двух кресел, лишь маленький стол, на котором стоит коробка с бумажными носовыми платками, графин с водой и несколько пластмассовых стаканов. На стене висят часы. Судя по всему, на разговор у них полчаса.

– Иногда людям очень трудно заставить себя прийти сюда, а вы, кажется, сказали, что никогда раньше не пробовали ничего подобного.

– Нет. То есть, да, – говорит Карен.

Она все еще под впечатлениями от сеанса – пришлось усвоить много новой информации, – к тому же у нее бурчит в желудке. Вообще-то я надеялась пообедать, думает она, но, видимо, пока не судьба.

– Прошу прощения, что насел на вас. Очень хотелось воспользоваться тем, что и у меня, и у вас есть немного свободного времени, вот я и подумал, что для начала это будет прекрасно.

– Разве мне вдобавок к групповым необходимы индивидуальные занятия? – спрашивает она.

– Они позволят нам разобраться, как обстоят дела лично у вас; я предпочитаю относиться к ним как к возможности обсудить вещи, о которых трудно говорить в присутствии других пациентов. Здесь будем только вы и я. Все, что вы расскажете, останется между нами. Надеюсь, вы сочтете эти сеансы полезными.

Карен кивает. Я видела сеансы психотерапии в фильмах и телепередачах. Да и Лу работает с трудными подростками, так что от нее я тоже кое-что об этом знаю. Наверное, надо было поговорить с Лу о том, как я себя чувствую. Но у нее и без того много работы, к тому же со дня на день она должна родить. Не хотелось бы доставлять ей еще больше хлопот.

– Итак, Карен, – прерывает Джонни ее мысли, – чтобы помочь мне составить более полную картину, может, расскажете немного о себе и о том, не происходили ли в последнее время какие-то события, из-за которых вы и решили обратиться сюда?

Он опускает взгляд на лежащую на коленях папку, со лба падает челка.

Наверное, в папке записи обо мне, и там говорится, что я сошла с ума. Чего он от меня ждет: чтобы я рассказала о своей жизни? Или о смерти Саймона? Или о том, что все время плачу?..

– А что вам уже известно о моей жизни? – спрашивает она.

– Ну, я знаю, что сегодня утром вы пришли на сеанс.

Однако Карен имела в виду совсем не это, и Джонни, похоже, понимает.

– Кроме того, у меня есть направление от вашего терапевта – больше ничего, поэтому начинайте, откуда сочтете нужным.

Рассказать можно много чего, однако Карен пока не готова открыться. Как известно, большинство психотерапевтов считают, что обычно проблемы возникают еще в детстве, и для начала она выбирает нечто не слишком рискованное.

– Ну, я выросла в Рединге, в графстве Беркшир. У меня есть брат, сейчас он живет в Австралии, и мы с ним уже довольно долго не виделись… А родители… Мама с папой… были…

Что же это такое, при одном упоминании об отце на глаза наворачиваются слезы. Мне так его не хватает, думает Карен, вспоминая о детстве, и тянется за платком.

– Мне не следует так много плакать. Простите. Не ожидала, что снова разревусь…

– Поплакать иногда очень полезно, – говорит Джонни.

Карен в этом не уверена. Что за толк в постоянных рыданиях?

– Возможно, ваши слезы означают, что в вашей жизни что-то ушло или изменилось?

– Наверное, так.

Для своего возраста он очень проницателен. Карен глубоко вздыхает.

– Шесть недель назад у меня умер отец.

Она мысленно возвращается в Уэртинг, бежит по коридору, лихорадочно всматривается в лица, ищет мать. И наконец находит ее, мертвенно-бледную, убитую горем, у дверей палаты интенсивной терапии…

– Он жил в доме престарелых, – рассказывает Карен Джонни. – Что произошло, мы точно не знаем. Сиделка принесла вечерние лекарства. Он сидел в кресле и не двигался. Она спросила, что с ним, он не ответил. Дело в том, что отец, если бы не спал, обязательно что-нибудь сказал бы, хотя бы послал ее куда подальше. – Карен грустно улыбается. – У него случился инсульт.

Джонни сочувственно кивает.

– В сознание он так и не пришел. – Она промокает глаза платком. – Пролежал неделю и…

Хоть она и видела отца, держала его за руку, ощущала его тепло и прислушивалась к дыханию, он больше не проснулся.

– Мне очень жаль, – произносит Джонни.

– Все нормально, – говорит Карен и тотчас упрекает себя за эти ничего не значащие слова.

Бывает ли смерть «нормальной»? А еще ей очень не хочется, чтобы Джонни решил, что она не любила своего отца.

– Ему шел восьмой десяток, несколько лет он болел Альцгеймером…

– Наверное, все это было тяжело.

– Да, тяжело… Хотя раньше, в общем… раньше мы с ним были очень близки.

Карен поднимает взгляд – Джонни смотрит на нее с глубоким сочувствием, – и она вновь начинает всхлипывать. Она как мыльный пузырь, едва держится: несколько добрых слов – бац! – и лопнул. Трудно разговаривать, когда из глаз текут слезы.

– Я… на этот раз справиться мне не удалось. Анна, моя подруга, посоветовала сходить к врачу, а он сказал… сказал, что нечего удивляться, такое трудно пережить и… ну, в общем… предложил антидепрессанты, а мне принимать их совсем не хочется… Я не хочу быть не собой, они могут изменить личность, и привыкать к ним тоже не хочу…

– Такое вряд ли случится, – говорит Джонни. – Некоторым они помогают.

– Правда?

– Они способны поднять настроение. Не стал бы советовать полагаться только на них, однако доказано, что в сочетании с психотерапией антидепрессанты дают хорошие результаты.

– О.

– Вы в любое время можете обсудить это с доктором Касданом, психиатром, если решите копнуть глубже. Почему бы вам не походить недельку-другую на групповые сеансы и ко мне, а потом вернуться к этому вопросу?

– Было бы неплохо.

– Простите, я вас перебил. Так на чем вы остановились?

Какое-то время Карен молчит, пытаясь вспомнить.

– Да, так вот, я решила… В общем, подруга спросила, не покрывает ли моя страховка что-нибудь еще, кроме стандартного медобслуживания. Я проверила – и действительно, покрывает, так что… я…

– Давайте пока опустим эти детали, – говорит Джонни. – Могу я вернуться к разговору о вашем отце?

– О, да, разумеется.

Карен смущена. Наверное, я его замучила своей болтовней.

– Вы сказали «на этот раз»… «на этот раз справиться не удалось». А что, вы уже теряли кого-то из близких?

– Да. – Она замолкает ненадолго и произносит: – Мужа.

– Мужа?

Джонни озадачен, Карен это видит. Явно не ожидал, что она вдова. Люди часто так реагируют, и Карен уже привыкла, но ей все равно тяжело. Обычно она старается не вдаваться в подробности, чтобы поменьше расстраивать окружающих. А Джонни слишком молод, и ей особенно хочется его защитить. Она берет еще один платок.

– У него случился сердечный приступ, ни с того ни с сего… Прошло уже два года… – У Карен дрожит голос. Джонни врач, напоминает она себе. Он справится. – Мужа звали Саймон.

– Наверное, это было страшное потрясение.

– Да. Но я вроде выдержала. Не хочу сказать, что это вообще на меня не подействовало. Конечно, подействовало, еще как. Это было ужасно, жутко… – Перед глазами встает картина, как Саймон падает в поезде, и Карен вздрагивает, глотая слезы. – Как-то пережила. Куда деваться, ведь у меня дети, пришлось идти дальше. А теперь еще отец, и я, кажется, совсем расклеилась. Последние две недели – с тех пор, как он умер, – я только и делаю, что плачу, все время, каждый день. И похоже… не знаю, что со мной такое. Иногда я чувствую себя жутко несчастной, в другие дни у меня тоже скверное настроение, но по-иному: будто в мое тело кто-то поселился, я сама не своя.

– Вы отнесли бы это к физическим симптомам?

Карен хмурится.

– Трудно отделить одно от другого. У меня постоянные головные боли, словно мне надели металлический обруч – порой давит так сильно, что странно, почему я не вижу этот обруч… Как если бы вы носили шляпу, а потом сняли, и до сих пор ощущаете след от нее.

Джонни кивает.

– Хорошее описание.

– Я не пойму одного: почему смерть Саймона я пережила легче, ведь она была такой неожиданной. А смерть отца… я знала, что это вот-вот случится. Отцу шел восьмой десяток, он болел давным-давно.

– Похоже, у вас депрессия. За относительно короткий промежуток времени вам пришлось решать массу проблем, и такая реакция совершенно естественна.

– Для моей мамы уход за ним был обузой… в каком-то смысле смерть отца принесла ей облегчение… Мне бы хотелось так к этому и относиться, однако мама меня тоже тревожит. Что ей теперь делать? Наверное, следует забрать ее к нам, только вот не знаю, по силам ли мне справиться еще и с этим, ведь я совсем расклеилась… – Карен умолкает и смотрит на врача. – Простите.

– Вам не за что просить прощения.

– Да, наверное. Простите.

До Карен доходит смысл ее слов, и она смеется.

Джонни улыбается в ответ.

– По-моему, вы слишком строги к себе.

– Да?

– Похоже, вы рассчитывали на определенную реакцию на смерть отца, а она оказалась другой, и вы в растерянности. В вашей речи то и дело мелькает слово «следует»: «следует пригласить маму жить к себе», «не следует так много плакать».

– Пожалуй, я на самом деле так считаю…

– Когда происходит нечто, причиняющее нам боль, нам порой кажется, что мы не сумели правильно среагировать. – Джонни смотрит на часы. – Боюсь, у нас осталась всего пара минут.

– Не пойму, почему мне сейчас тяжелее, чем когда умер Саймон, – говорит Карен. – Странно, правда?

– Ну… я думаю, вы сейчас испытываете то, что часто называют кумулятивной травмой. Это может случиться, когда одно печальное событие происходит следом за другим.

– Поэтому я веду себя так неуравновешенно?

– Наверное, лучше не взвешивать… – Джонни вытягивает вперед сложенные чашами ладони, изображая весы, – …тяжелее одно горе другого или нет. – Он поочередно опускает одну чашу и поднимает другую. – Наверное, это скорее похоже вот на что. – Он складывает ладони вместе. – Одну тяжесть можно выдержать, а две нет. – И опускает руки.

– Ой. А я так не думала.

– Я не говорю, что причина только в этом, но все-таки не следует судить себя слишком строго.

Карен кивает.

– К сожалению, сейчас нам пора заканчивать, однако вам не помешало бы поразмышлять об этом до нашей следующей встречи.

– Конечно.

– Приятно вам пообедать, – говорит Джонни.

16

О нет, думает Майкл, входя в столовую. Почти все стулья заняты, придется к кому-нибудь подсаживаться. Есть место рядом с Ритой, и она вроде бы достаточно безобидная, но с ней уже сидит Трой, а он явно не в духе, лучше не связываться. Майкл ищет взглядом Карен – уж если и болтать с кем-то, то лучше с ней, она тоже новенькая. Затем вспоминает, что после сеанса ее куда-то увел Джонни.

Есть два свободных места в углу за столиком у остекленной двери. На двух других стульях сидят парень с ирокезом, который подсказал, где стоит нормальная кофемашина, и еще один молодой человек с татуировками – они полностью покрывают обе руки и переходят на затылок. Майкл протискивается к ним и едва произносит: «Не против, если я здесь сяду?», как чувствует рядом благоуханный аромат, и чьи-то волосы скользят по его руке.

– Привет, ребята! – Это Лилли. – Можно с вами?

– Конечно, – в один голос откликаются оба парня.

Еще бы, думает Майкл.

– Давай, Майкл, паркуй свой зад рядом со мной, – говорит Лилли, хлопая по красному сиденью свободного стула.

Майкла послушно садится.

– Майкл новенький, – объясняет Лилли.

– Мы уже встречались утром, – говорит Ирокез и протягивает руку: – Я Карл. А это Лански.

Лански отрывает взгляд от тарелки – ему принесли гамбургер и жареный картофель – и кивает.

– Необычное имя, – произносит Майкл и тут же добавляет: – Наверное, вам все об этом твердят.

– Нет, – говорит Лански. – Так зовут меня только здесь. Это моя фамилия. А имя – Пол, но на ПЛЗ у нас два Пола.

– Программа лечения зависимости, – поясняет Лилли, заметив недоумение на лице Майкла.

– Ну, а ты как сюда загремел? – интересуется Лански.

– О, он печальный, – говорит Лилли.

– А мы плохие. – Карл подмигивает; проколотая бровь делает мимику жестче.

– Еще какие плохие, – кивает Лилли и поворачивается к Майклу. – Карл сидел на наркотиках.

– А я запойный, – говорит Лански.

Заметно, думает Майкл. Под большими очками в черной оправе щеки Лански пронизаны поврежденными кровеносными сосудами.

В центре стола стоит кувшин. Лилли наливает себе сок.

– Здесь мы все делимся на помешанных, плохих и печальных.

Лицо Майкла кривит улыбка.

– Если мы печальные и плохие, кто тогда помешанные?

– О, сейчас их тут не так много, – отвечает Карл. – Но они психические, совсем сдвинутые, понимаешь? Те, кто слетел с катушек.

– Я слетела с катушек и попала сюда, – говорит Лилли. Ее откровенность обезоруживает, но до Майкла уже дошло, что в Мореленд-плейс редко ведут светские разговоры. – У меня БР. – Она одаривает его великолепной улыбкой.

– Что это? – спрашивает Майкл.

– Биполярное расстройство, – поясняет Лански и смачно откусывает гамбургер. На тарелку плюхается клякса кетчупа.

Лилли смотрит на женщину, подающую еду. Та вручает Майклу тарелку с печеным картофелем, фаршированным тунцом и сладкой кукурузой. Теперь он вспоминает, что именно это и заказывал.

– Мое уже готово, Салли?

Немного странно обращаться по имени к персоналу и другим пациентам, думает Майкл. Впрочем, дружелюбие – всегда хорошо.

– А что ты заказывала? – спрашивает Салли.

– Омлет, – отвечает Лилли. – У меня аллергия на пшеницу, – поясняет она Майклу, понизив голос, будто это более откровенное признание, чем предыдущее.

– Ну, так… ты сказала, что слетела с катушек. Что это значит?

Обычно Майкл не особенно любопытен, но история Лилли вызывает у него глубокий интерес. На ее фоне он гораздо меньше чувствует себя отщепенцем, ведь он давно не общался с другими людьми. Впервые за много месяцев в душе возникло нечто слегка напоминающее радость.

– А, я хотела зарезать свою сестру, – небрежно сообщает Лилли.

Майкл едва не давится едой.

– Да ты, наверное, слышал, – говорит Лански. – Об этом во всех газетах трубили.

И тут до Майкла доходит. Так вот откуда ему знакомо лицо Лилли. Не может быть! Они с сестрой вели программу «Стрит-данс в прямом эфире», которую обожают его дети. Мне-то она по барабану, не перевариваю такую музыку – и все же! Ну надо же, удивляется он, в задумчивости жуя картошку, я обедаю со знаменитостью. Вот Келли и Райан удивились бы.

– У меня был транзиторный психоз, – объясняет Лилли, поправляя топ, и Майкл снова приказывает себе не пялиться. – Но сейчас все в порядке.

Значит, действуют лекарства, думает Майкл. Похоже, некоторым пациентам они помогают.

– А твоя сестра?

– Она ко мне привыкла, – улыбается Лилли. – Тогда я на самом деле считала ее дочерью дьявола.

– Помешанная, что поделаешь. – Ухмыляясь, Лански стучит по виску пальцем.

– Так ты застрахован или что? – спрашивает Карл.

Майкл не сразу понимает, о чем это он.

– Хочешь знать, как я плачу?

– Да, – говорит Карл. – Она, судя по всему, платит сама… – Кивок в сторону Лилли. – Лански тоже…

– За меня платит отец, – застенчиво говорит Лански.

– А меня проспонсировали на работе. А ты как?

– О, – произносит Майкл, все еще чувствуя себя не в своей тарелке. – По государственной страховке.

– По государственной?! – Лилли и Карл явно ждут продолжения.

Майкл кивает. Он и не догадывался, что это здесь редкость. Да и вообще особо не думал о том, как сюда попал. Все было как в тумане.

– Везучий ты мерзавец, – роняет Карл.

Сто лет меня везучим не называли, думает Майкл.

– Почему?

– Чтобы попасть сюда без страховки, нужно целое состояние. – Карл обращается к Лилли: – Сколько это сейчас стоит?

– Ты на стационаре? – уточняет та.

Майкл кивает.

– Значит, как и мы. Почти штука за ночь.

Во второй раз картошка едва не застревает у Майкла в глотке. Он хватает стакан, делает глоток.

– И как же это тебя отправили сюда по государственной страховке? – спрашивает Карл.

– Больше нигде не было свободных коек.

– А ты что, не помнишь? – обращается Лански к Карлу. – Ну, того парня – пару недель назад его выписали. Мэтт, кажется, его звали. С книжкой еще вечно ходил, грамотей. У него тоже была государственная страховка.

– Разве? – говорит Лилли.

– Да. Похоже, в психбольницах сократили количество коек, и когда у них не хватает мест, лишних пациентов отправляют в такие клиники, как наша.

– Понятия не имел, – говорит Карл.

До Майкла доходит смысл сказанного.

– Значит, если в бюджетной психушке освободится место, меня переведут туда?

Майкл изо всех сил старается не паниковать. Конечно, он искренне поддерживает развитие государственного сектора, но ведь он только-только начал привыкать к здешнему окружению, и мысль о переводе в изолятор, положенный по государственной страховке, вселяет ужас. Перед глазами уже мелькают смирительные рубашки и прикованные цепями к спинкам кроватей больные. Бред какой-то, говорит он себе. Викторианские времена давно прошли. И все же такая перспектива пугает. Вряд ли стены там украшены акварелями. Впрочем, без них-то он как-нибудь проживет. Гораздо хуже, что там скорее всего не будет отдельной палаты.

– Нет, раз положили сюда, здесь и останешься. Слишком много возни с переводом, – рассуждает Лански.

Слава богу, думает Майкл. Жить в одном помещении с такими же чокнутыми, как я, – что может быть хуже?

17

– Может, посидим в маленьком холле? – предлагает Сангита.

– Мне все равно.

Сестра идет по коридору к одной из дверей, переворачивает табличку – теперь вместо «СВОБОДНО» на ней надпись: «ЗАНЯТО» – и приглашает Эбби в комнату, похожую на ту, где проходило занятие группы, только меньше.

Неужели, если не считать спален, все помещения в этом здании оформлены в бежевых тонах? Запутаться можно, думает Эбби.

– Садитесь. – Сангита указывает на самую дальнюю от выхода кушетку, а сама занимает другую, ближе к двери.

Эбби остается на ногах.

– Я постою.

Ей опять хочется сбежать отсюда. Мимо Сангиты пройти будет трудно, но если действовать быстро… Однако где-то в глубине души Эбби понимает, что разумнее все же остаться. Она переминается с ноги на ногу.

– Почему мне нельзя уйти?

– Доктора не любят, когда люди на полпути бросают групповые занятия, если на это нет очень веских причин, – объясняет Сангита. – Как только уйдет один, за ним потянутся другие, и это плохо подействует на тех, кто хотел бы продолжать занятия.

При чем тут полпути, думает Эбби, Сангита не поняла.

– Я ухожу не из группы. Я хочу уйти отсюда.

– А-а. – Пауза. – По-моему, это тоже плохая мысль.

– Почему? – Эбби уже устала постоянно искать ответы. С каким бы предложением она ни вышла, все оказывается не так. – Мне нужно домой к сыну.

Она идет к двери, но Сангита успевает схватиться за ручку.

Эбби вновь охватывает мучительное беспокойство.

– Мне так плохо, у меня в голове… я не могу ясно соображать, не могу сосредоточиться. Как мне ходить на групповые занятия? Сегодня ночью я почти не спала, все время кто-то открывал дверь – проверяли, на месте ли я…

– Хотите, я научу вас делать дыхательные упражнения?

– Спасибо, не надо.

– Подумайте хорошенько. Это поможет расслабиться и немного успокоит мысли.

– Я уже давно пытаюсь их успокоить. – Эбби едва сдерживается, чтобы не закричать. – У вас есть эти таблетки, как их там?.. – Она пытается вспомнить название. – Кажется, начинаются на «Д»… Мне давали только одну.

– Диазепам?

– Да. Не посмотрите? Честное слово, сил больше нет терпеть…

– Если принесу, обещаете никуда не уходить?

– Хорошо.

– Да, а вы не знаете, кто будет вести с вами индивидуальные сеансы?

– Какие?

– Индивидуальные.

– Без понятия.

– Поскольку вы только что поступили, мне еще не сказали, – поясняет Сангита. – Я это тоже выясню и скоро вернусь.

Оставшись в одиночестве, Эбби изо всех сил удерживает себя на месте. Если бы не диазепам, она бы удрала, не задумываясь.

Немного погодя раздается стук, и не успевает Эбби сказать и слова, как дверь открывается. Сердце падает – это не Сангита с лекарством, а совсем другая женщина.

– Здравствуйте, – приветствует она. – Меня зовут Бет.

Эбби подозрительно разглядывает ее бейджик.

– Вы принесли лекарство?

– Не беспокойтесь, этим занимается Сангита, – уверенно произносит женщина, и тревога Эбби немного утихает. – Я буду заниматься с вами индивидуально.

Бет улыбается. Глаза блестят, взгляд не такой строгий, как у Джонни. К тому же она значительно старше его, и голос у нее мягкий. Она полновата, и это почему-то располагает к общению; Эбби инстинктивно чувствует в ней опору.

Классные лодочки, думает Эбби, разглядывая лиловые туфли на ногах Бет. Это первая оптимистичная мысль за все утро.

– Сангита сказала, что вы хотите уйти. Наверное, вы расстроены, и я подумала, что нам самое время познакомиться, – продолжает Бет, садясь на кушетку. – Не присядете? Не знаю, как вы, а я не люблю разговаривать стоя.

– Хорошо.

Эбби устраивается на краешке дивана.

– Как я понимаю, вы испытываете сильную тревогу.

– Да.

Одно только это слово заставляет Эбби вновь задергать ногами.

– Ужасное чувство, знаю. Со мной это тоже было.

– С вами?

Эбби потрясена: личного признания от врача она не ожидала. С какими только медицинскими работниками ей ни доводилось встречаться за свою жизнь – а их было очень много, если вспомнить студенческую жизнь и включить тех, к кому она ходила с Каллумом, – они никогда не говорили о себе.

– Да. – Бет морщится и кивает головой. – Порой это чувство полностью тебя поглощает, ведь так?

Наверное, я могу ей довериться, хотя бы немножко, думает Эбби.

– Я не хочу, чтобы за мной ходили по пятам, – признается она. – От этого только хуже становится.

– А кто за вами ходит? Кто-то не из нашей клиники?

– Да нет же! – смеется Эбби. – Я пока не совсем параноик. За мной ходят здесь. Ну эти, медсестры.

– Вы имеете в виду Сангиту?

– Да. И ночью тоже – так ведь с ума можно сойти. Даже когда я легла, каждые пять минут кто-то заглядывал в палату. Как спать в такой обстановке, скажите?

– Все это лишь потому, что мы о вас беспокоимся, Эбби. Как и о многих пациентах, которые…

– Которые что?

– Которые могут причинить себе вред.

– Ну, я не стану причинять себе вред! Жизнь поганая, но делать глупостей я не собираюсь.

Немного помолчав, Бет медленно кивает головой и произносит:

– Ладно… Опишите, пожалуйста, подробнее, что вы сейчас испытываете?

Эбби хмурится. Ее уже давно никто не спрашивал об эмоциях.

– Напряжение. – Она пожимает плечами. С чего, черт возьми, ей начать? – В последнее время все идет кувырком – у меня совсем разладились отношения с мужем.

– Мне жаль это слышать.

– Мы разводимся, скоро будем разъезжаться. Вроде бы уже нашли покупателей на дом, но Гленн ни в какую не хочет уступить в цене, и, судя по всему, мы их потеряли. – Эбби замолкает. Говорить тоже трудно, сразу кружится голова. Ноги опять начинают дергаться. – Ах да. Еще у меня есть сын. У него аутизм.

– Должно быть, это тяжкое бремя.

– Да уж.

– Вам кто-нибудь помогает со всем этим справиться?

– Есть две няни, они присматривают за Каллумом…

– Это ваш сын?

– Угу.

– Подозреваю, что большую часть хлопот они с вас не снимают, так?

После этих слов Эбби вдруг осознает, насколько она одинока.

– Нет. Не снимают.

– Кто-то еще? Друзья, родственники?

– М-м-м…

У меня нет времени на друзей, думает Эбби. Особенно сейчас. Затем вспоминает о матери и отце.

– Родители живут на западе, мы уже давно не виделись. В любом случае, у нас не очень близкие отношения. Они у меня необщительные.

– Итак, я полагаю, ваша тревога возникла давно и со временем только усиливалась. – Бет ставит локти на колени и наклоняется вперед.

Мысли в голове Эбби скачут чуть медленнее, теперь она способна воспринимать реальность немного яснее.

– Да. После Нового года все стало гораздо хуже. – Может, нужно рассказать, что такое со мной уже было, когда мы разбежались с Джейком, думает она и добавляет: – Кажется, я склонна к тревожности.

– Почему вы так считаете?

– Я оказалась в трудной ситуации некоторое время тому назад… – Эбби старается припомнить точно, когда. – С тех пор прошло больше десяти лет. Я рассталась с парнем как раз, когда готовилась к защите.

– Наверное, было тяжело справиться одновременно с двумя проблемами.

Она вспоминает Джейка. Как же он морочил ей голову.

– Я очень тряслась на экзаменах, хорошо это помню. Так накрутила себя, что в первые полчаса мозг будто оцепенел. – Бет смеется и качает головой. – Вот что происходит, когда мы впадаем в панику. Теряешь способность ясно мыслить.

И вновь Эбби удивляется, насколько открыто ведет себя Бет. Психотерапевт, к которому она недолго ходила в Манчестере, держался сухо и разговаривал как робот – будто вслух читал учебник.

– Некоторое время я принимала прозак, – признается Эбби.

– Помогло?

– О, да.

По крайней мере, больше, чем терапия.

– С тех пор были еще периоды тревоги?

– Нет, ничего серьезного.

– Это хорошо.

В последние годы я настолько была занята Каллумом, что почти ни о чем другом не думала.

Немного помолчав, Бет смотрит прямо в глаза Эбби.

– Я хочу кое о чем вас спросить, Эбби, и надеюсь, что вы простите мою прямоту. Когда я начинаю работать с новым пациентом, как сейчас с вами, я обязательно заранее изучаю кое-какие сведения о нем. Самые минимальные – те, что нам передают из больницы. Как я понимаю, вы поступили сюда в выходные. И все-таки я прочитала в истории болезни, что около вашей кровати нашли пустую упаковку темазепама. Муж решил, что вы приняли довольно много таблеток.

Сквозь легкий туман последних нескольких дней начинают проступать воспоминания. Гленн вернулся домой как обычно поздно – вроде бы это был вечер пятницы? – и зашел к ней в комнату, потому что плакал Каллум… Или еще по какой-то причине? Она была такая вялая, что Гленн перепугался и настоял, чтобы ее забрали в реанимацию, где у нее, сонной, вызвали рвоту…

Эбби наконец начинает что-то понимать.

– Из-за этого меня сюда и отправили?

Бет кивает.

– Из-за этого тоже. Муж очень за вас волновался. Упаковка была почти полная.

– Но я ведь ему сказала, что всего лишь хотела уснуть.

– А вы не боялись, что слишком большая доза причинит вред?

– Не такая уж и большая.

– Значит, вы не собирались принимать много таблеток?

– Нет!

Неужели они решили, что я пыталась покончить с собой? Хуже того, неужели и Гленн так подумал?

– К счастью, темазепамом относительно трудно отравиться. Я не специалист, но для этого нужно принять действительно высокую дозу. Обычно от него просто очень хочется спать.

– Я не пыталась отравиться. – Эбби снова заводится. – Я бы ни за что не оставила сына. И не приняла бы всю пачку, как бы плохо мне ни было. Я же объясняла, что выпила всего пару таблеток, чтобы хоть немного поспать.

Бет снова молчит.

– Я говорила это Гленну и людям в реанимации, но меня никто не слушал.

Она пытается восстановить в памяти подробности той ночи… Безуспешно. Возможно, так действуют лекарства. Или стресс. А может, и то и другое разом, но вспомнить, как она попала в Мореленд-плейс, не удается.

Бет все еще не сводит глаз с Эбби. По взгляду понятно: она в растерянности. Она пытается собрать меня по кусочкам, как разбитую посудину, думает Эбби. Я ее не виню. Мне и самой это не по силам.

И вдруг ее осеняет: меня поместили – как это называется? – под надзор с целью предотвращения самоубийства! Вот почему все время кто-то ходит за мной по пятам. Нужно рассказать обо всем подробнее, объяснить.

– Наверное, вышло недоразумение… Я не принимала все таблетки разом. Честное слово.

Бет вопросительно смотрит на нее.

– Ну, хорошо. Я принимала не по одной таблетке за раз, но только по две или три, не больше.

– Понятно. – Бет трет ладонью лоб, словно это поможет выяснить правду. – Ничего, если я спрошу, как долго вы их принимали? Просто эти таблетки могут вызывать привыкание.

– Несколько недель. Хотя я принимала их не каждую ночь.

– Та-ак.

– Я же говорила, мне трудно заснуть, а если не выспишься, то как справиться со всеми делами?

Эбби в отчаянии. Почему Бет ей не верит? В груди вновь растет беспокойство.

– Муж замечал, что вы их принимаете?

– Нет. – Эбби краснеет. Это были его таблетки. Внезапно ею овладевает злость. – В последнее время его почти не бывает дома. Где уж тут заметить.

Бет задумчиво кивает.

– Кажется, теперь картина ясна. Спасибо за откровенность. – Она опять кивает, на этот раз решительнее. – Простите меня за недопонимание.

– И вы меня тоже…

Услышав просьбу о прощении, Эбби смягчается. Наверное, люди стараются сделать для меня все, что в их силах. Все, кроме Гленна. Вместо того чтобы предложить помощь, он отделался от меня.

Пока Эбби размышляет, в дверь опять стучат.

– Да? – откликается Бет.

Это Сангита.

– Вот, принесла, – говорит она, протягивая Эбби маленькую белую пилюлю и стаканчик с водой. – Доктор Касдан говорит, лучше принимать по одной, но сегодня он разрешит еще одну дозу, если вам не станет легче. – Сангита неуверенно улыбается.

Психиатр, наверное, убежден, что у меня будет передозировка, если дать больше, думает Эбби. А Сангита вовсе не такая ужасная – она всего лишь делает свою работу.

18

В холл, запыхавшись, вбегает женщина средних лет с бейджиком на груди.

– Прошу простить за опоздание, – говорит она, сбрасывая длинный кардиган и поправляя платье. – Меня задержали.

Наверное, что-то с Эбби, думает Майкл. Выглядела она плохо и после обеда так и не вернулась в группу.

Женщина оглядывает присутствующих.

– Кажется, все на месте.

– А что с Эбби? – спрашивает Лилли.

– Сегодня ее не будет.

– С ней все в порядке?

– Об этом нужно спрашивать у нее, Лилли. Меня зовут Бет. Это занятие буду вести я. С большинством из вас мы уже знакомы… А вы, должно быть, Майкл? – Она улыбается ему. – И Карен?

Карен кивает.

– Итак, на послеобеденных занятиях мы пробуем применить теории, о которых мы беседовали утром, к своей собственной жизни. Эти занятия в большей степени прикладные… – Бет замечает озадаченный взгляд Майкла. – Практические, если вам так понятнее.

Майкл чувствует себя восьмилетним ребенком.

– Джонни сказал, что вы обсуждали, как в депрессии нас одолевают одни и те же пессимистичные мысли. Мы постоянно размышляем о своих проблемах, пытаясь найти решение. Психологи называют это «руминациями». Кто-нибудь из вас может сказать, что подолгу укорял себя за неспособность справиться с ситуацией? Я, например, могу.

Она вновь окидывает взглядом группу. Майкл опускает глаза.

– Да, я тоже, – откликается Колин. – Я боялся, что моя девушка уйдет, потому что я все еще здесь. И так себя накрутил, что когда она мне вчера звонила, раза три, наверное, спросил, не собирается ли она меня бросить. Вот вам и паранойя.

– Вряд ли она собирается вас бросить, Колин, – говорит Бет.

– А по-моему, вполне может. – Колин нервно накручивает на палец собранные в хвостик волосы. – Я здесь уже давно. Вчера она так разозлилась, что велела мне отсюда выписываться. Будто это так просто.

Несколько членов группы согласно кивают.

– О чем я и говорю. – Бет обращается ко всем. – Мы так долго пребываем в таком самокритичном настроении, что привыкаем к нему.

С дивана напротив слышно тихое покашливание Карен.

– В последнее время я злюсь на себя за то, что постоянно хожу в расстроенных чувствах. Пару месяцев назад умер мой отец…

Майкл смущенно ерзает, и Карен замолкает.

– Продолжайте, Карен, – просит Бет.

Карен краснеет.

– Мне стыдно за то, что я так много плачу. Не понимаю, почему я чувствую себя такой несчастной.

– Огорчаться из-за смерти отца вполне нормально, – подает голос Рита. – Это лишь показывает меру вашей любви к нему.

– Спасибо. Все немного сложнее… – Подняв глаза, Карен замечает, что пожилая женщина искренне ей сочувствует. – А вообще, думаю, вы правы.

– Хорошие примеры, – говорит Бет. – Беда в том, что когда мы пытаемся избавиться от наших тревог и печалей, постоянно думая о них, то как будто погружаемся в трясину – чем больше мы прикладываем усилий, тем глубже нас засасывает. Вы согласны, Карен?

– Полагаю, да. После смерти папы я совершенно перестала верить в свои силы. Время идет, но я чувствую себя не лучше, а только хуже.

– Так, по-вашему, печалиться – хорошо или плохо? – обращается Трой к Бет.

– Я не говорю, что в печали есть что-то плохое. Понимаю, что все это кажется немного запутанным, поэтому позвольте мне описать по-другому. Как вы можете догадаться, – Бет усмехается и хлопает себя по бедрам, – я не отношусь к спортивному типу людей. Лично я лучше съем шоколадку, чем пойду в спортзал.

Заметно, думает Майкл.

– И все же весьма полезно рассматривать разум как мышцу. К примеру, если вы спортсмен, то должны упорно тренироваться, чтобы добиться определенных результатов. Так вот, с разумом то же самое – я называю это «синдром правой руки Роджера Федерера». Несколько лет назад, когда я смотрела теннисный матч – потому что хоть я и не спортсменка, я все равно люблю смотреть теннис… гм… по очевидным причинам, – она вновь смеется, – я заметила, что его правая рука намного больше левой. На это мой муж довольно язвительно ответил: «Еще бы! Он же правша». Другими словами, он так долго работал правой рукой…

– Ну вы даете, – скалится Колин.

Бет ухмыляется. С подначками она справляется лучше Джонни, замечает Майкл.

– Возможно, я неправильно выразилась. В любом случае, руки у него теперь разного размера. Несимметричные, если хотите. Разумеется, я ни в коей мере не критикую физические данные Федерера, но надеюсь, вы поняли, что я имею в виду. Это касается и нашего настроения: если мы тренируем мозг мыслить негативно, он привыкает это делать и в конце концов чрезмерно развивается в этом направлении. – Она отступает на шаг назад. – Логично?

– Вроде того, – бормочет Трой.

– Но как переобучить мозг? – спрашивает Рита, на секунду отрываясь от записей. – Если я много лет думала только так и не иначе.

– Дело в том, что наше настроение всегда соотносится с мыслительными процессами, – отвечает Бет. – Депрессия связана с мыслями, а мысли можно изменить.

– По-моему, вы говорили, что занятие будет практическим, – замечает Трой. – А мы пока только и делаем, что слушаем вас.

Лучше бы он заткнулся, думает Майкл. Мне все это нравится не больше, чем ему, но я же не лезу со своими замечаниями.

Однако Бет сохраняет спокойствие.

– Все верно, Трой. Времени остается мало, и я надеюсь, следующее упражнение поможет ответить на ваш вопрос, Рита. Итак, дождь уже кончился, и мы идем в сад.

Ну надо же, совсем как в школе с училкой, думает Майкл.

* * *

Карен надевает куртку и застегивает молнию.

У Бет красивая одежда, думает она, разглядывая кардиган и платье. И туфли тоже замечательные. Интересно, где она их купила?

– Этим упражнением я хочу научить вас наблюдать за происходящим вокруг, – говорит Бет. Пока Рита поправляет сари, затем пытается одновременно взять ручку с блокнотом и трость, она добавляет: – Можете ничего не записывать, просто внимательно наблюдайте за всем, когда мы выйдем отсюда.

Вокруг шарканье ног и невнятный гомон.

– Единственное правило: пока мы не вернемся, вам запрещается говорить.

Как только все притихли, Бет открывает дверь и ведет их по коридору, как священник паству.

Хорошо, что мы идем на улицу, хочется глотнуть свежего воздуха, думает Карен. Она изо всех сил старается не упустить ни одного слова Бет, однако после разговора с Джонни ее внимание то и дело отключается.

Бет останавливается и набирает код у двери в регистратуру.

Ого, а я и не знала, что мы взаперти, думает Карен.

Они идут за Бет в другой коридор; слышно, как сзади шелестит Ритино сари. Карен обращает внимание на копировальный аппарат и двух женщин, беседующих рядом с ним. Затем все входят в столовую.

Это не та столовая, где мы обедали, думает Карен. Здесь вместо стульев лавки, а на стенах постеры с надписями: «Мне не нужно стыдиться», «Каким бы ни был мой вес, я – достойная личность» и «Я красив таким, какой я есть».

– Расстройства пищевого поведения. Они едят отдельно, – шепчет ей на ухо Лилли.

– А…

Колин громко цыкает на них, и Лилли прыскает со смеху.

– Смотри осторожнее, а то попрошу, чтобы тебя перевели к ним в группу, – шипит она.

– У, злючка, – говорит Колин, похлопывая себя по внушительных размеров животу.

В саду нет ничего особенного. Зачем нужно было вести нас сюда? – недоумевает Карен.

И все же она заставляет себя сосредоточиться. В центре сада на клочке потоптанной травы стоят деревянная скамья и ржавеющий металлический стол. У восточной стены тянется клумба, на которой видна гортензия с оставшимися с прошлого лета засохшими соцветиями, скопления нарциссов и ранних тюльпанов. В дальнем конце – лавровая изгородь, похожее на вишню дерево, вот-вот готовое зацвести, с висящей на нижней ветви кормушкой для птиц, и одинокая клещевина. С запада от соседнего участка сад отделяет высокий дощатый забор.

После того как все члены группы – включая опирающуюся на клюку Риту – обходят площадку, Бет делает знак рукой, что пора возвращаться в здание.

Наверху они снимают пальто и куртки, пожимая плечами: непонятно, что за смысл в этом упражнении.

– Держу пари, это какой-то тест на запоминание, – тихо говорит Колин, приглаживая волосы и поправляя хвостик.

Карен подозревает, что все это окажется похожим на одну игру, в которую она играла в детстве у кого-то на дне рождения: нужно запомнить предметы в корзине и сказать, какие из них отсутствуют после того, как их выносили из комнаты. У меня ужасная память, думает она. Я обязательно все перепутаю.

Бет берет маркер, подходит к доске и говорит:

– Сейчас я набросаю план тех мест, где мы только что были.

Торопливыми штрихами, совсем не соблюдая масштаб и не заботясь об аккуратности, она рисует лестницу, коридор, столовую и сад.

– Теперь я хочу, чтобы вы называли то, что увидели, и если все члены группы тоже обратили внимание на этот предмет, я его рисую. Те вещи, которые заметил только один или двое, на плане не отражаются. Всем понятно?

– Скамейка! – сразу кричит Колин.

– Кто еще видел скамейку? – спрашивает Бет.

Вся группа поднимает руки, и она рисует скамейку.

– Стол, – говорит Трой, и стол тоже появляется на рисунке.

– Огнетушитель, – говорит Колин, однако Карен и Лилли качают головами. – Он точно был у запасного выхода, – упрашивает Колин, и Бет отказывается его включить.

– Гортензия, – говорит Карен. Она начинает понимать суть.

– А что это? – спрашивает Лилли.

– Как можно не знать, что такое гортензия? – удивляется Майкл.

Тон его скорее шутливый, не злой. Похоже, он немного успокоился, отмечает Карен.

– Кто-нибудь еще видел гортензию? – спрашивает Бет.

– Я. Гортензия была на клумбе, ее нужно подрезать, – откликается Майкл.

– Больше никто не видел?

Остальные члены группы качают головами.

– Сожалею, Карен, – говорит Бет.

Упражнение продолжается. На плане появляются болтающие у копировального аппарата женщины, а постеры из столовой – нет. В саду Карен, похоже, заметила все деревья, зато прозевала ящик с инструментами, на который просто не могли не обратить внимания мужчины. Однако ускользнуло от нее гораздо, гораздо больше: камера наблюдения внизу у лестницы, табличка «Управляющий» на двери, комнаты с номерами от 1 до 6, недоеденный сандвич в столовой, урны у садовых ворот и даже большой деревянный сарай.

Почему я такая невнимательная? – удивляется Карен. Впрочем, остальные участники группы тоже многое упустили.

– Так вот, а сейчас мы пойдем и проделаем все это еще раз, – говорит Бет.

– Нет! – выкрикивает Колин.

– О, да. Я пытаюсь показать, как включить нормальный образ мыслей. Рита, если вам трудно, можете остаться и подождать здесь. Остальные идут тем же маршрутом, молча, и снова поднимаются сюда. Одевайтесь…

И они уходят.

На этот раз Карен настолько внимательна ко всему вокруг, что с легкостью замечает пропущенные ранее предметы. И каждый раз, обнаружив один из них – камеру наблюдения, табличку «Управляющий», недоеденный сандвич, ящик с инструментами, – она ощущает удовольствие, как будто открылась дверца, и в мозг хлынула радость. Она замечает и новые предметы. На лестнице красивые резные перила, словно оплетенные плющом; на полке у копировального аппарата лежат елочные игрушки; у застекленной двери в столовой отошли от стены обои; в саду у забора скачет белка – чем больше подробностей замечает Карен, тем радостнее становится.

Назад они возвращаются слишком уж быстро.

– Ну, что скажете? – спрашивает Бет, улыбаясь.

– Ух ты! – отзывается Колин. – Было круто.

– Здорово, правда?

– Да. – Лилли хлопает в ладоши. – Мне очень понравилось!

– Заметили, что во второй раз получаешь удовольствие? Мы погружаемся в настоящее, включаем ту часть мозга, которая отвечает за творчество, интуицию, – объясняет Бет. – Наблюдая за тем, что нас окружает, мы перестаем думать о прошлом или о будущем и руминировать.

– Будто экстази принял, – говорит Колин.

– Тише! – шикает Лилли.

Но Бет не обращает внимания.

– Мне интересно, что вы сейчас чувствуете, – говорит она.

– Мне понравился аромат дождя, – отвечает Рита. – Чудесный запах, наслаждалась им…

– Я тоже, – кивает Колин. – А еще я продрог.

– А я взбодрилась, – сообщает Лилли.

– По-моему, мне немного легче, – замечает Майкл.

Карен обводит взглядом комнату. Все – даже Трой, который прежде лишь хмурился – выглядят менее мрачно.

Вряд ли это продлится долго, думает она, размышляя о своем эмоциональном состоянии, но как же здорово снова быть в хорошем расположении духа. Я и забыла, что это такое.

19

– Не остаешься на релаксацию? – спрашивает Лилли у Карен, когда та тянется за курткой.

– Я думала, мы заканчиваем в четыре, а мне еще нужно забирать детей, – отвечает Карен.

– Жаль. Тебе бы понравилось. Это самое приятное занятие за весь день, да, Рита?

– О, да, – откликается Рита.

Она медленно поворачивается, вытягивает ногу и кладет на диван.

– У Джонни релаксация хорошо получается, – говорит Лилли.

Интересно, что это значит, «хорошо получается релаксация»? – думает Карен.

– Приятный голос, – поясняет Рита.

– Вот что вам нужно, Рита, – говорит Лилли, берет Ритин шерстяной платок и накрывает ее как одеялом.

Пожилая женщина закрывает глаза и благодарно улыбается.

– Возможно, в следующий раз останусь.

– Обязательно нужно остаться, Карен, – говорит Джонни, входя в комнату.

За ним следуют двое молодых людей, которых она видит впервые. Один с ирокезом и проколотой бровью, второй в больших очках в черной оправе и с многочисленными татуировками.

– Как дела, мальчики? – приветствует их Лилли. Она взобралась на один из диванов, чтобы закрыть жалюзи.

– Участвуют люди из всех групп в Мореленде, – объясняет Джонни.

Лилли спрыгивает на пол.

– Карл, Лански, это Карен, – представляет она, взмахнув рукой.

– Привет. – Карен любопытно поближе с ними познакомиться, но это подождет. – Простите, я не могу остаться…

– Когда вы придете в следующий раз, Карен? – спрашивает Джонни.

– В пятницу. В остальные дни недели я работаю.

– Увидимся. – Лилли машет на прощание пальчиками с безупречным маникюром.

Как жаль, думает Карен, спускаясь по лестнице. Релаксация мне бы не помешала, да и компания понравилась. Хорошие люди, и Лански с Карлом тоже вроде интересные. И это в Мореленде – кто бы мог подумать!

У выхода ее перехватывает регистраторша.

– Извините, надо отметиться.

Карен на шаг отступает от двери, чтобы расписаться в журнале у молодой женщины, которую, судя по бейджику на груди, зовут Дэнни.

В это мгновение ее обдает холодным воздухом: зацепившись за порог каблуком, в помещение вваливается какая-то женщина. Одной рукой она волочет за собой чемодан на колесиках, в другой держит бутылку – открытую, судя по расплескавшейся по ковру темной жидкости.

– А вот и Элейн, – говорит женщина, направляясь прямиком к Дэнни.

От нее несет табаком, замечает Карен.

– Мне жаль, но с этим сюда нельзя, – говорит Дэнни, кивая на бутылку.

– У меня детоксикация только завтра, – отвечает Элейн.

– Все равно нельзя.

Карен мимолетным взглядом оценивает Элейн: грубые черты лица, джинсы в обтяжку и летная куртка. Худоба такая, будто женщину морят голодом. Даже не знаю, стоит ли вмешиваться, думает Карен и решает промолчать, чтобы избежать неприятностей.

– Почему это? Я заплатила за ночь.

– Потому что наркотики и алкоголь у нас запрещены.

– Выпью в комнате, никто не заметит.

Дэнни качает головой.

– Простите, нет.

– Ай, да ладно тебе…

Дэнни плотно сжимает губы. Такая ситуация для нее явно не нова, догадывается Карен, впечатленная самообладанием регистраторши.

– Нет.

Элейн, шатаясь, идет к внутренней двери.

– Вы не пройдете, – говорит Дэнни. – Там закрыто.

– Чтоб ты сдохла, – бросает Элейн.

Дэнни тянется рукой под стол – очевидно, нащупывает тревожную кнопку, потому что тотчас слышны чьи-то торопливые шаги.

– Проблема, Дэнни? – Это человек с козлиной бородкой в строгом костюме, который утром показывал Карен лечебницу.

– Элейн хотела пронести вино, – объясняет Дэнни.

– А, понятно. – Он поворачивается к посетительнице. – Здравствуйте, Элейн. Я – Фил, управляющий. Проносить с собой алкоголь у нас запрещается.

– Мне же до завтра еще можно пить.

– Да, но…

– Тогда я выпью здесь. – Элейн падает на одно из кресел. – Ваше здоровье! – И подносит бутылку к губам.

– Нет, мне жаль, но так тоже нельзя… – Фил подходит к ней.

Она уклоняется.

– Ой, только не надо меня трогать! – Он даже не коснулся твоего рукава, думает Карен. – Хорошо, я уйду…

Элейн встает и направляется к выходу, оставив чемодан посреди вестибюля.

– А вещи не хотите забрать? – спрашивает Дэнни.

– Я сейчас вернусь.

Карен, Дэнни и Фил стоят как вкопанные и смотрят, как Элейн, держась за поручни, чтобы не упасть, спускается с крыльца. Она останавливается на тротуаре прямо перед крыльцом, опять подносит бутылку ко рту и единым духом выпивает содержимое. Потом наклоняется, осторожно ставит бутылку на нижнюю ступень и, покачиваясь, идет назад к входной двери.

– Все, – говорит она Дэнни, – я готова.

* * *

Вот уже несколько минут Майкл сидит напротив женщины, представившейся как Джиллиан. Кроме как «да» в ответ на вопрос, зовут ли его Майклом, он не произнес ни слова.

На бейджике написано, что она старший психотерапевт. Ну, еще бы не старший, думает Майкл. Она ведь старуха. Если Джонни чересчур молод, чтобы заслуживать его уважение, то эта шотландская курица с пучком седых волос, в очках и платке на плечах, совсем древняя. И дело не только в том, что она из другого поколения; Джиллиан, похоже, высокомерная.

Не могу представить, чтобы она от души веселилась на каком-нибудь концерте или отправилась спозаранку на рынок, думает Майкл. Если мне так нужен психотерапевт, почему меня не отправили к Бет, или как там ее? Вдобавок ко всему, пришлось пропустить релаксацию. Не помешало бы немного вздремнуть.

– Как я понимаю, у вас нет настроения беседовать, – произносит Джиллиан спустя еще несколько минут.

О чем тут беседовать, думает Майкл. Все пошло наперекосяк. Чем она мне поможет? Профинансирует?

Джиллиан перехватывает его взгляд и едва заметно улыбается.

Наверное, хочет меня подбодрить, думает он. Если бы она знала, сколько улыбок я видел сегодня, то не стала бы утруждаться.

– Мы весь день трепали языком, – ворчит он, затем опускает глаза и начинает дергать заусенцы на ногтях, лишь бы не встречаться с ней взглядом.

– Замечательно, что на групповых занятиях вы разговаривали с другими пациентами. Но сейчас мы с вами один на один. Если вы опишете свои чувства словами, это поможет, вот увидите.

– Не понимаю, почему здесь все так любят разговаривать. – Майкл пытается оторвать засохший кусочек кожи.

– А можно спросить: как вы считаете, если держать проблемы в себе, они исчезнут?

Что она обо мне знает, думает Майкл. У нее на коленях папка: наверняка там все написано.

– Что у вас там?

– Письмо от вашего семейного врача, – говорит Джиллиан. – Если хотите, можете прочесть.

– Не надо, спасибо.

Доктор говорил, что у меня клиническая депрессия, думает Майкл. Не знаю, в чем разница между «клинической» и простой депрессией, но если положили в больницу, похоже, я был в очень плохом состоянии. Майкла нервирует мысль о том, что настолько личная информация черным по белому изложена в бумагах.

– По ходу нашей беседы я буду делать кое-какие записи, если не возражаете, – говорит Джиллиан.

Не зная, что ответить, Майкл ерзает в кресле. Его смущает, что она собирается все записывать.

– Не хочу я ничего рассказывать, – наконец бурчит он. – Я так не умею, понимаете? Знаю, это модно и все такое…

Он осекается и с удивлением видит усмешку на лице Джиллиан.

– Я действительно модно выгляжу, Майкл? – Она трогает пальцами свой платок.

Майкл невольно фыркает.

– Нет, наверное…

– Мысль, что, облекая наши чувства в слова, мы помогаем себе, новой не назовешь. Вообще-то люди издавна знали: если человек грустит или сердится по какому-то поводу, нужно дать ему выговориться.

Ей, должно быть, известно, что магазин того и гляди обанкротится, думает Майкл. Наверняка кто-то ей рассказал, иначе откуда бы она узнала, что я злился. Ему хочется взять у нее из рук папку и посмотреть, что там лежит.

– Больше двух с половиной тысяч лет назад Будда говорил о том, как полезно давать определения своим переживаниям.

О, еще и буддизм, думает он. Если это не модно, тогда что? Может, она и шотландка, но живет, без сомнения, где-нибудь в Брайтоне, около фермерского рынка. Допустим, для кого-то эти сеансы и будут полезны, но только не для меня. Он опять бросает взгляд на часы.

– Можно я пойду?

Джиллиан тоже проверяет время и кивает.

– Да, можно. Далее мы встречаемся в пятницу. Две с половиной тысячи лет, Майкл! Не так уж и мало, чтобы подтвердить: разговоры действительно помогают. Так что, может быть, на следующем сеансе вы все-таки приложите хоть немного усилий.

* * *

– А, Эбби, добро пожаловать, – приветствует Джонни. – Значит, на релаксации вы будете с нами?

Эбби кивает. Дополнительная таблетка помогла – наконец-то! – немного утихомирить панику.

– Сангита предложила пойти.

– Отлично, – кивает Джонни. – Кто-нибудь даст Эбби коврик?

Обаятельная молодая женщина, которая вроде бы тоже присутствовала на одиннадцатичасовом сеансе, собирается лечь, однако, услышав его слова, встает и идет к корзине с ковриками в углу комнаты.

– Вот, возьмите.

Она протягивает темно-розовый рулон.

– Спасибо.

Эбби обводит взглядом окружающих, пытаясь понять, чего от нее ожидают. Все диваны заняты, но журнальный столик отодвинут в сторону, чтобы остальные могли лечь на пол. Эбби ложится на коврик, и свободного места больше не остается.

Вытянувшись на спине, она смотрит, как Джонни уменьшает яркость освещения и закрывает дверь.

Очень странно, думает она. Хотя, с другой стороны, здесь вообще все кажется непривычным. Эбби расправляет плечи, пытаясь унять беспрестанную тревогу о том, что сейчас творится дома. Нелегко сосредоточиться среди такого количества незнакомых людей. С тех пор, как Каллум научился ходить, толпы народа приносили только неприятности. Обретенную при помощи лекарства невозмутимость опять пронзает беспокойство.

Джонни вставляет в проигрыватель диск, и в комнате звучит легкая музыка.

Успокойся, Эбби, приказывает она себе. Чем больше нервничаешь, тем дольше тебя здесь продержат.

– Постепенно начинайте заполнять собой свое тело… – говорит Джонни.

Эбби хочется повернуть голову и посмотреть, что он делает – где сидит? читает ли по книге? – однако она сдерживается и не открывает глаза.

– На несколько секунд вспомните о своем дыхании, ощутите его.

Эбби чувствует, как легкие вздымают грудь вверх… и опускают вниз… вверх… и вниз.

– Обратите внимание на те части тела, которые соприкасаются с ковриком или диваном.

О да, думает Эбби. Это пятки… икры… бедра…

– После каждого выдоха позволяйте себе вдохнуть чуточку глубже. – Голос у Джонни певучий, успокаивающий. – Если в голове начнут мелькать или кружиться мысли, представьте их в виде неких умственных событий, которые приходят и уходят, как облака в небе. Немного обдумайте их, а затем наблюдайте, как они улетают…

Эбби начинает ощущать легкость, возбуждение постепенно утихает.

– А теперь представьте, как вдыхаемый воздух проходит по телу, по правой ноге к пальцам на правой ступне.

Ее дыхание замедляется.

– Немного подумайте о своих ощущениях в ступне, затем, на выдохе, отпустите напряжение, которое вы, возможно, там заметили…

Через считаные минуты она засыпает.

* * *

– Ну, как все прошло? – спрашивает Анна, как только Карен отвечает на звонок.

Карен зевает.

– Прости, я задремала, пока укладывала детей. Не вешай трубку. – Она осторожно поднимает спящую у нее на животе кошку и берет пульт, чтобы убрать звук.

– Может, потом поговорим?

– Нет, все в порядке.

– Хорошо, а то я просто сгораю от любопытства. Мне всегда было интересно, что там, в Мореленде. Об этом так много пишут в прессе.

Смотря что считать прессой, думает Карен, затем вспоминает, что Анна всегда обожала сплетни о знаменитостях. Она приподнимается на локтях, чтобы поболтать немного.

– Вообще-то было здорово. Я даже не представляла, насколько всеобъемлющий у них подход. Ум они рассматривают не как нечто самостоятельное, отдельное от остального организма. Мы даже ходили в сад, представляешь?

– Кстати… ты не против поехать в среду на садовый участок?

– С удовольствием, – отвечает Карен. – Только после работы.

– Замечательно. Ну, рассказывай, видела там какую-нибудь известную личность?

Карен смеется.

– Прости, нет.

Конечно, Лилли я узнала, думает она, но нас просили уважать права остальных на частную жизнь.

– По-моему, звезд принимают в лондонской клинике. Я полагаю, там гораздо шикарнее.

– О-о. – В голосе Анны звучит разочарование. Без сомнения, она надеялась заглянуть – пусть и опосредованно – в нечто среднее между роскошным спа-салоном для звезд первой величины и сумасшедшим домом. – Почему-то мне кажется, что Мореленд – не такое уж скромное место. Я слышала, цены у них зашкаливают.

– Конечно, там очень прилично. Я лишь хочу сказать, что обстановка на удивление обычная. Те, кто ходит со мной на занятия, ничем не отличаются от нас с тобой.

– И никаких буйнопомешанных на чердаке?

– Ни единой миссис Рочестер я не встретила.

– Приятно слышать. Не хочу, чтобы ты налетела на какого-нибудь психопата с топором в руках.

– Я тоже не хочу. Уверена, у некоторых пациентов положение куда серьезнее, хотя таких я много не видела. Кое-кому приходится переживать такое…

– Какое?

– Да у меня и у самой ситуация не намного лучше…

Карен вспоминает эпизод с Элейн – Анна бы оценила эту историю, потому что сама когда-то жила с алкоголиком, – но прикусывает язык.

– В общем, ничего особенно драматичного, насколько я могу судить, обычные вещи, через которые проходит большинство людей: развод, избыточный вес…

Она умолкает. Сегодня был насыщенный день. А некоторые откровения, услышанные во второй половине дня, – слишком личные. Но разве она не может поделиться с Анной хотя бы своими собственными впечатлениями?

– Рада слышать, что ты так быстро сочла это полезным, – говорит Анна, выслушав рассказ о сеансе один на один с Джонни.

В тоне подруги Карен замечает настороженность. Если учесть, что Анна – тот человек, которому Карен обычно доверяет свои секреты, возможно, она немного приревновала? Нельзя допустить, чтобы она почувствовала себя ненужной.

– Я очень тебе благодарна; если бы не ты, я бы туда не попала.

Она почти слышит урчанье Анны на том конце провода.

– Саймона благодари.

Медицинский полис Карен – наследство от мужа; это он оформил страховку.

– Мне-то повезло, но как же другие люди, которым недоступны услуги такого уровня?

– Перестань беспокоиться об окружающих, думай только о себе.

– Судя по тому, что я слышала, лечение депрессии по государственной страховке – настоящая лотерея, в очереди к психотерапевту стоят месяцами. Не представляю, что со мной стало бы к тому времени.

– Вряд ли тебе следует испытывать хотя бы отдаленные угрызения совести. Саймон долгие годы платил за этот полис.

– И умер в считаные секунды.

Обе вздыхают.

– Тем больше у тебя причин им сейчас воспользоваться. Хорошо, что у тебя есть такая поддержка.

– Ты права, – говорит Карен. – Как ни странно, меня утешает мысль, что помог Саймон. Как будто он и на том свете продолжает обо мне заботиться.

– Ничуть не странно, – отвечает Анна. – И я всегда говорила, что ты самый вменяемый человек из всех, с кем я знакома.

* * *

В дверь палаты стучат.

– Да жива я, жива! – кричит Эбби.

Она надеялась, что после разговора с Бет от нее отстанут.

– Вас к телефону, – сообщает через дверь Сангита. – Можете поговорить в медсестринской, если хотите.

Черт, думает Эбби, я ведь не просто так отключила мобильный. Она встает с кровати, размышляя, не попросить ли еще одну таблетку диазепама, поскольку предыдущая – она уверена – уже почти не действует.

– Не знаете, кто там? – спрашивает она, открыв дверь.

– Кажется, ваш муж.

Только не это, думает Эбби. Наверное, что-то с Каллумом. Зачем еще Гленн стал бы звонить? Она почти отталкивает Сангиту с дороги и бежит по коридору.

– Вон тот телефон, – указывает медбрат на противоположный от него стол.

– Спасибо. – Эбби хватает трубку. – Что-то случилось?

– Нет, – отвечает Гленн. – Все в порядке.

Прежняя Эбби с облегчением опустилась бы на стул, но у сегодняшней Эбби нет кнопки «выключить». Она переминается с ноги на ногу.

– Как Каллум?

– У него все отлично.

«Неужели?» – думает Эбби. Неожиданно. У Каллума редко бывает все «отлично», а если и бывает, Гленн ни за что не пожелает это признать.

– Да, если учесть все обстоятельства, мы провели на удивление легкий день.

Ты имеешь в виду, если учесть, что я здесь? Увиливаю от исполнения своих обязанностей? Почему бы тогда так прямо и не сказать?.. Подавив в себе раздражение, она произносит:

– Значит, тебе пришлось взять отгул? Мне жаль…

На самом деле, она жалеет о том, что у Каллума нарушен распорядок, а вовсе не о том, что Гленну пришлось отпроситься с работы. Сегодня он хотя бы потратил на сына дольше, чем пять минут.

– Не проблема, честное слово. Тебе не нужно извиняться.

Это тоже странно, думает Эбби. В последнее время ее не покидало ощущение, что Гленн желает заставить ее извиняться за все – даже за то, что она вообще существует.

– Нет, правда, у нас все в порядке, не беспокойся. Я звоню не за тем, чтобы тебя потревожить или расстроить. Я… э-э… ну… – Он кашляет. – Я подумал, хорошо было бы навестить тебя вместе с Каллумом… А вообще просто хотел узнать, как ты. Все нормально?

Его голос почему-то звучит не как раньше, менее враждебно и упрямо.

– Я… м-м… в общем, в порядке.

Она не знает, с чего начать. С того времени, как муж в последний раз спрашивал, как она себя чувствует – да и вообще разговаривал с ней хоть о чем-то, – прошли месяцы, если не годы. Или, может, все-таки продолжает действовать диазепам?

– Ты всех напугала, – говорит Гленн прерывающимся голосом. – Особенно меня…

Внезапно до нее доходит, почему он звонит, почему он так круто изменился, откуда этот странный, напряженный тон.

Ну, конечно. Гленн считает, что я приняла слишком большую дозу. Ничего удивительного, что он так разволновался. Ведь вот что они ему сказали: большинство людей, покончивших с жизнью, предпринимали попытки самоубийства и раньше. Значит, он позвонил, потому что беспокоится – даже боится. Поэтому и горло у него перехватывает. Он в ужасе от того, что я снова попробую убить себя, и в следующий раз у меня получится.

* * *

Майкл идет по коридору к себе в палату, когда Эбби как ошпаренная выскакивает из медсестринской.

– Ох! – восклицает он, столкнувшись с ней, и в замешательстве делает шаг в сторону.

Эбби трет плечо.

– Простите, пожалуйста. Больно?

– Ничего, все в порядке. Извините. Я сейчас немного не в себе.

Еще бы, это заметно, думает Майкл.

– В любом случае, виновата я. Не смотрела, куда шла.

– Для танго нужна пара, – произносит он и тотчас досадливо морщится – зачем только он это сказал. Пошлое выражение, и ситуация неподходящая.

К его ужасу, Эбби шагает по коридору рядом с ним.

– Нам по пути. Вы в какой комнате?

– В этой, – отвечает он, подходя к двери своей палаты.

– Мир тесен. – Эбби открывает дверь напротив. – А я в этой.

Он ждет, что она повернется и уйдет, однако на пороге она задерживается.

– Как вам тут сегодня?

Вопрос застает Майкла врасплох. Признаться, что было противно – еще, чего доброго, оскорбится, ведь она тоже здесь. Однако сказать, что понравилось, он не может. Ну, если не считать обеда и занятия с Бет.

– Немного запутано все это… – наконец изрекает он.

Она кивает.

– Будем надеяться, завтра будет лучше.

– Да.

– Хорошо вам выспаться.

– Это вряд ли, – отвечает он и, почувствовав, что прозвучало грубо, добавляет: – Тысячу лет уже не спал нормально.

– Да, я тоже.

Она явно ждет от него еще каких-то слов, но Майкл в растерянности. Так они стоят и смотрят друг на друга. Через некоторое время он осмеливается:

– Как тут уснешь, если то и дело кто-нибудь заходит меня проверить.

– Вас тоже? – Эбби понижает голос и окидывает взглядом коридор. – За мной сейчас хотя бы перестали ходить по пятам. Это было ужасно.

– Представляю…

– Ну, надеюсь, сегодня ночью вам все-таки удастся поспать.

– Благодарю вас.

– В конце концов, завтра будет новый день, – усмехнувшись, произносит она и закрывает дверь.

21

Сквозь стеклянную дверь Эбби разглядывает регистратуру. Гленн и Каллум уже ждут, Дэнни нажимает кнопку, и дверь открывается.

– Наверху свободен маленький холл, – говорит Дэнни, сверившись с журналом. – Почему бы вам им не воспользоваться?

– Идемте за мной, – говорит Эбби, однако Каллум начинает подвывать от отчаяния.

Он впервые видит меня в такой непривычной обстановке, заключает она. Гленн протягивает Каллуму руку; тот пытается убежать. Только вдвоем им, наконец, удается уговорить сына подняться наверх.

Забавно, всего лишь сорок восемь часов назад я сидела здесь с Сангитой, думает Эбби, закрывая дверь. Я уже гораздо спокойнее, теперь нервничает мой ребенок.

– Эй, эй, – говорит Эбби, пока Гленн пытается успокоить Каллума.

Она приседает перед сыном. Огромные ушные протекторы делают черты эльфийского личика еще мельче; смотреть на него смешно и в то же время больно.

– Это мамочка. Ма-моч-ка. Помнишь меня?

Боже мой, думает она, не прошло и недели, а я так по тебе соскучилась. Эбби сидит на корточках, ждет и надеется… Тщетно: он даже не прикоснулся к ней, не говоря уже о том, чтобы обнять. Зато хотя бы вконец не расклеился. Вскоре мальчик перестает плакать и взбирается на один из диванов.

Гленн сидит на кушетке напротив. Во внешности моего мужа все еще есть что-то молодецкое, замечает она, окидывая его свежим взглядом. Он очень рослый и темный, Каллум хрупкий и светленький по сравнению с ним. Впрочем, если присмотреться, на лице сына можно заметить отражение черт Гленна: та же ямочка на подбородке, тот же изгиб рта.

– Ну, как тут дела?

Едва Гленн произносит эти слова, Каллум хватает вазочку с подоконника за диваном, вынимает цветы и кидает на пол.

– Ох, Каллум. – Эбби бросается их поднимать.

Каллум и бровью не ведет. Он наклоняет вазочку и…

– Нет!!!

Отхлебнуть воды он не успевает – Гленн ловит его за руку.

– Эй, приятель, брось свои аутистические штучки хоть ненадолго. – Он поворачивает Каллума лицом к себе.

В другое время Эбби возмутилась бы, услышав эти слова, но сегодня она смеется. Может, пребывание в Мореленде помогает ей лучше понять Гленна. Обычно она так занята сыном, что просто не видит мира без Каллума. Она всегда начеку, ни на минуту не упускает его из виду. А в последние пару дней у нее было время, чтобы уделить внимание самой себе, даже повеселиться – совсем немножко.

– Кажется, здесь мне действительно помогают, – говорит она, пока Гленн собирает с пола цветы.

Ей хотелось бы добавить, как это приятно – видеть повсюду вазы с цветами и не бояться, что из них выпьют воду или разметают их содержимое по полу. Хотелось рассказать Гленну, какой оказалось роскошью не спеша понежиться в ванной перед сном. А больше всего ей не терпится объяснить, как это здорово – вести разговоры со взрослыми людьми. Оказывается, у нее получается даже отпускать шутки! Она подружилась с Лилли и Колином, они вместе смотрели телевизор и играли в карты. Но она боится, что Гленн воспримет все это как критику в свой адрес: он уделял Каллуму мало внимания, из-за него Эбби несчастлива, поэтому и попала сюда.

– Ты немножко ожила, – говорит он.

– Да. – Хотя пройдет еще немало времени, пока мне станет лучше, думает она. – Все равно нужно еще несколько недель, чтобы подействовали антидепрессанты.

– Тебе назначили лекарства? Разве это нормально после того, что произошло на той неделе?

– Пойми, я не травилась таблетками.

Эбби отчетливо слышит раздражение в своем голосе. Лучше вести себя посдержаннее, но ее отвлекает Каллум – он добрался до пульта и то включает, то выключает телевизор. Она старается контролировать себя и говорить спокойнее.

– Вчера я беседовала с доктором Касданом – это здешний психиатр – об антидепрессантах. Он считает, что лекарство пойдет мне на пользу.

– О!

– А что не так?

– Я бы предпочел присутствовать при вашем с ним разговоре.

– Не знала, что должна спрашивать у тебя разрешения принимать лекарства.

– Конечно, не должна.

– Отлично. Особенно если учесть, что мы разводимся.

– Что не мешает мне о тебе заботиться, Эбби.

А всего несколько минут назад мне показалось, что мы начинаем понимать друг друга, думает она.

– Между прочим, это я оплачиваю эту больницу, – ворчит Гленн.

– Что-что ты сказал?

– Я говорю, если бы не я, тебя бы сюда не приняли.

– Нет, ты сказал не так.

– Хорошо, прости, я неправильно выразился. Конечно, плачу не лично я.

– Вот именно, платит твоя страховая. И если ты вдруг не заметил, последние несколько лет я не могла работать. Иначе у меня был бы собственный полис.

– Я знаю.

Не заводись, напоминает себе Эбби. У Каллума хоть и закрыты уши, кто знает, что он там слышит?

– Иди сюда, солнышко, – обращается она к сыну, однако тот продолжает играть пультом, сидя к ней спиной.

И моментально возвращается тревога. Эбби с трудом ловит воздух; такое впечатление, что кислород не попадает в легкие.

– С тобой все нормально? – спрашивает Гленн. – Ты как-то странно дышишь.

Она жадно глотает воздух, изо всех сил пытаясь умерить тревогу, хотя и чувствует, что вот-вот задохнется. Спокойнее, спокойнее. Это всего лишь физическая реакция. Представь свои мысли в виде умственных событий, которые приходят и уходят, как облака в небе… Ее трясет с ног до головы.

– Эй, – говорит Гленн, – Каллум, осторожнее, дружище. Дай маме присесть, а?

Как сквозь туман Эбби ощущает, что от отчаяния колотит себя по рукам. Гленн встает и помогает ей добраться до дивана. Ей хочется бежать отсюда, кричать, выпросить еще диазепама – что угодно, лишь бы прекратила сжиматься эта ужасная пружина.

Сделайте что-нибудь с моей неразумной головой, безмолвно умоляет она. Пожалуйста, прошу, дайте мне хоть немного спокойствия.

* * *

В этот же день, только чуть позже, Карен с детьми и Анной на садовом участке, как договаривались. Заморозки больше не грозят, и подруги полны решимости посеять горох и бобы. Однако с потеплением набирают силу костяника и одуванчики; помогать бороться с сорняками приехала Ширли.

– Бабушка, – говорит Молли, осматривая бороздки, которые им с Люком поручили сделать на грядке под горох, – почему мы никогда не были у тебя в гостях?

Ширли отрывается от прополки.

– Ах, Молли, это не потому, что я не хочу вас видеть. Просто у меня дома очень мало места, вот и все.

– В Горинге у бабушки съемная квартира, – объясняет Карен без твердой уверенности, что дочка поймет. – Но, возможно, когда-нибудь у нее будет собственное жилье.

– О, – откликается Молли, на минутку затихает в раздумьях, а затем спрашивает: – Если в квартире так тесно, может, мы посидим в саду?

– Но у меня нет сада…

– В Португалии у тебя был большой сад, – замечает Люк.

– Да. – На лице Ширли отражается печаль, затем она улыбается внуку. – Поэтому я люблю приезжать сюда и помогать вам.

– А у нас есть и сад, и участок, – хвастается Люк.

– Ну, не то чтобы сад, скорее патио, – поправляет Карен, пытаясь смягчить высказывания детей. Бедная мама, думает она.

– Почему ты не переезжаешь к нам? – спрашивает Молли. – Тогда ты могла бы нам все время помогать.

– Э-э… – Ширли растеряна. – Ты ж моя хорошая, Молли… У вас, по-моему, нет свободной комнаты. – Она бросает беспокойный взгляд на Карен.

Карен краснеет. Она захвачена врасплох и не знает, что сказать.

Немного погодя к сажающей фасоль Карен подходит Анна.

– Было неловко, – шепчет она.

– Что?

– Когда Молли попросила твою маму переехать к вам.

– Знаю. – Карен оглядывается посмотреть, не слышат ли их Ширли с детьми. Они увлечены разговором на дальнем краю участка. – И как только малыши соображают быстрее нас? Я все раздумывала, спрашивать ее о дальнейших планах или нет.

Анна замирает с совком в руке и смотрит на Карен. В ее глазах тревога.

– Надеюсь, ты не собираешься на полном серьезе звать ее к себе.

– Почему нет?

– Вы обе еще не оправились после смерти твоего отца.

– Да, но…

– Вряд ли ты сейчас способна ясно мыслить. И она тоже.

– Может быть…

– Дорогая подруга, мне что, объяснить тебе доходчивее? У тебя на руках и без того двое маленьких детей, а доход ограничен. Знаю, программа в Мериленде помогает тебе выкарабкаться. Я просто боюсь – извини за откровенность, – что ты слишком спешишь.

Карен улыбается.

– Если бы мне мешала твоя откровенность, я бы уже давно прекратила с тобой общение.

– После смерти Саймона ты превосходно справлялась – бог видит, тут мне до тебя очень далеко.

– Спасибо, – говорит Карен. От Анны редко услышишь комплимент, поэтому она удивлена.

– И ты – фантастическая мама для Молли и Люка.

– Я всего лишь делала то, что сделала бы любая мать.

– Ну, не знаю. Только речь сейчас не об этом. Ты сама мне рассказывала, что смерть отца выбила тебя из колеи. У меня душа болит за тебя. Ради всего святого, у тебя и у самой болит за себя душа. Ты лечишься от депрессии. Последнее, что тебе сейчас нужно, это взвалить на себя что-нибудь еще.

– Но это не что-нибудь. Это моя мама…

Карен вспоминает эпизод с Джонни, произошедший в понедельник в конце занятия. Он объяснял, как определение приоритетов влияет на достижение целей.

«Помните, что говорят стюардессы, рассказывая о технике безопасности перед полетом? «Если вы сопровождаете ребенка, сначала наденьте кислородную маску на себя и только затем на ребенка».

Кивнули все, кроме Карен. «Всегда считала, что это противоречит здравому смыслу, – заметила она. – Я бы сначала бросилась спасать детей».

«Дело в том, что если самолет падает и кислород кончается, то, чтобы спасти детей, вам самой нужно быть в маске, – ответил Джонни. – О чем это говорит, а?»

В тот момент Карен не совсем поняла, что он хочет сказать, но вмешалась Рита: «Если мы не заботимся о себе, мы не сможем заботиться о других?»

– Наверное, я понимаю, к чему ты клонишь, – медленно говорит Карен Анне.

И все-таки, думает она, я не могу с этим всецело согласиться. После всего, что мне пришлось пережить, я гораздо лучше лажу со своей матерью, чем большинство взрослых дочерей.

Она на мгновение замирает и прислушивается к разговору в дальнем конце садового участка. Уловить слова Молли и Люка невозможно, ей слышно лишь, как отличаются звонкие, живые голоса детей от размеренного тона матери – их разделяют поколения. Они любят быть вместе. Как хорошо, что общение друг с другом приносит им радость, думает она. Если мама хочет переехать к нам, а Молли и Люк хотят жить с ней, кто я такая, чтобы им запрещать?

22

Несмотря на пожелание от Эбби хорошего сна, Майкл не выспался, и не только в понедельник, но и вообще ни разу на этой неделе. С каждым днем ему здесь все проще, он понемногу привыкает к распорядку, но все равно предпочитает одиночество, и в пятницу они с Троем сидят в неловком молчании в холле, дожидаясь начала занятий. Наконец – впервые с понедельника – появляется Карен, и напряженность проходит.

– Привет, – говорит она, улыбаясь обоим, садится, достает из большой матерчатой сумки папку и ручку и обращается к Трою: – У вас сегодня последний день, да?

Трой кивает и морщится.

У нее хорошая память, замечает Майкл, жалея, что не спросил об этом сам. Не хотел бы я быть на его месте. Впервые за долгое время Майкл видит, что его жизнь лучше, чем у кого-то.

– Не возражаете, если я спрошу, как вы оказались здесь, в Англии? – продолжает Карен.

– Нет, конечно, – говорит Трой. – Моя часть дислоцируется в Италии, поэтому дешевле нас отправлять на лечение сюда, чем обратно в США. К тому же в ваших клиниках оно не так дорого.

Не скажи, думает Майкл. Наверняка ты предпочел бы лечиться дома. Здесь и без того тяжело, и мне было бы куда хуже вдали от семьи.

Откашлявшись, он произносит:

– Удачи, приятель. Я буду о тебе вспоминать.

– Спасибо. – Трой кивает.

Он выглядит до смерти напуганным, думает Майкл.

В холле появляется Рита и медленно бредет к своему любимому креслу. Затем входят Лилли, Колин и Эбби. Лилли в умопомрачительно короткой юбке и джемпере из ангорки, Колин по-прежнему в шлепанцах, зато Эбби сменила поношенный спортивный костюм, который не снимала все эти дни, на джинсы и веселенькую полосатую майку. Щеки у нее играют румянцем, замечает Майкл, когда она садится рядом и шепчет:

– Привет.

Неплохо, если вспомнить, в каком состоянии она сюда поступила. Приятно видеть, что ей уже лучше. Наконец, появляются еще двое, которых Майкл не помнит: мужчина средних лет с обветренным лицом и молодая женщина с копной курчавых ярко-розовых волос. Лет ей, судя по всему, не больше, чем дочери Майкла.

– Привет, – говорит Лилли и протягивает ей руку. – Меня зовут Лилли. А тебя?

– Таш, – отвечает девушка и дергает головой. – Отвали!

– Ой, – говорит Лилли, отпрянув. – Я не хотела тебя обидеть.

– Прости. – Таш снова передергивается. – Болезнь Туретта[6].

– А. Понятно, не извиняйся. Здесь у нас хорошая компания. И все условия.

– Жопа! – выкрикивает Таш и быстро мигает глазами. – Вообще я здесь не из-за Туретта, а из-за перепадов настроения. Надеюсь, тиков станет меньше, когда успокоюсь немного.

– Конечно. – Лилли поворачивается к мужчине.

– Рик, – представляется тот.

Челюсти у него стиснуты, гортань так напряжена, что он с трудом произносит свое имя. Выглядит очень напряженно, думает Майкл. Забавно, насколько проще замечать это в других.

– Всем доброе утро.

Бет снимает кардиган, знакомится с Таш и Риком, берет маркер и идет прямиком к доске.

– Сегодня мы поговорим о связи между душевным и физическим здоровьем. – Она зубами срывает с маркера колпачок, и Майкл откидывается на спинку дивана. – Мы рассмотрим, как забота о своем физическом состоянии помогает нам не падать духом. Если вы хотите быстрее выздороветь, важно понимать, как взаимодействуют дух и тело. – Бет рисует на доске круг. – Кто из вас знает, что такое пасхальные булочки[7]?

– Отвали, – говорит Таш.

– Уже давно мечтаю сказать это Бет. – Колин подмигивает Таш.

«При чем тут пасхальные булочки?» – думает Майкл. Врачи здесь порой несут бред почище нашего.

Бет делит круг на четыре части.

– Может, кто-нибудь скажет, что находится на этих пересечениях? – Она ждет, не опуская руку с маркером.

– Наверху, в положении двенадцати часов, мысли, – говорит Лилли, и Бет записывает. – Справа эмоции, снизу физические ощущения, а слева – поведение.

– Отлично. Для тех, кто не знаком с «пасхальной булочкой», скажу, что это одна из ключевых моделей, которые используются в когнитивно-поведенческой терапии, или КПТ.

Опять аббревиатуры, думает Майкл. Как же трудно упомнить, что они обозначают.

Бет продолжает:

– Слово «когнитивный» относится к мыслям, и этот вид терапии рассматривает, как поведение влияет на мысли, и наоборот. Кто может объяснить остальные связи?

– Дело в том, что наши мысли воздействуют на эмоции или настроение, а те, в свою очередь, – на поведение и физическую реакцию тела, – говорит Колин.

– Верно. Негативное мышление ведет к тому, что мы начинаем плохо чувствовать себя в эмоциональном плане. Так, если мы считаем, что обязательно должно произойти что-то плохое, мозг принимает эти сообщения и переводит их в физическую реакцию. У кого из вас повышенная тревожность?

Несколько человек бормочут в ответ: «У меня».

– А какие физические ощущения вы при этом испытываете?

– Тошноту, – говорит Рита.

– У меня дергаются нервы, вот здесь. – Эбби вытягивает вперед руки и шевелит пальцами.

– Меня начинает трясти, – сообщает Рик. – Меня вообще частенько потряхивает.

– Меня тоже, – кивает Лилли.

– А у меня учащаются тики, – говорит Таш.

Повисает пауза, но Майкл решает, что добавить ему нечего.

– Я очень волновалась в понедельник, когда впервые сюда пришла, – говорит Карен. – Наверное, этим можно объяснить мою плаксивость в тот день. Да?

– Конечно, – подтверждает Бет. – Тревожность и депрессия часто идут рука об руку.

– Потом мне было неловко. – Карен обводит взглядом присутствующих. – Надеюсь, я не расстроила остальных.

– Вовсе нет, – заверяет Рита. – Утешительно знать, что другие испытывают такие же чувства.

Бет записывает симптомы, включая плаксивость, под «пасхальной булочкой» и вновь поворачивается лицом к группе.

– Вот почему важно заботиться о своем теле. Разумеется, я не жду, что вы будете жить как истинные праведники. Глядя на меня, легко предположить, что я тоже неравнодушна к булочкам. Тем не менее не стоит грузить свой организм дополнительными проблемами – негативное мышление и без того их достаточно провоцирует. Некоторая еда и напитки обостряют тревожность. Потребление каких продуктов нам следует попытаться уменьшить или вовсе исключить?

– Алкоголя, – говорит Трой.

– Кофе, – добавляет Колин.

– Да. – Бет берет стул и садится. – При стрессе иногда возникает желание принять что-нибудь, чтобы себя поддержать, или немного выпить вечером и расслабиться, однако увлекаться ни тем, ни другим не стоит.

– А-а. – Рик подается вперед.

Наверное, что-то осознал, думает Майкл, хотя тут и так все ясно.

– Значит, по-вашему, если у меня привычка к коке, это… м-м… повышает мой уровень тревожности, и я плохо себя чувствую?

Майкл ошеломлен. Ничего удивительного, что Рик весь трясется и выглядит так, будто прожил тяжелую жизнь.

Даже Бет выбита из колеи.

– Э-э…

– Ничего себе. Кока, – произносит Трой с сильным американским акцентом. – Ну и дела.

– Что значит «привычка»? – спрашивает Лилли. – Потому что у нас тут люди с душевными расстройствами, депрессией и подобными вещами. Если вы сидите на кокаине, вам, наверное, нужно на программу, где лечат зависимость, а не сюда. Вы согласны, Бет?

– Подождите минутку, Лилли. Дайте Рику сказать.

Бет явно в замешательстве, думает Майкл. Похоже, администрация что-то напутала.

– Я не про ту коку, – говорит Рик. – Я про кока-колу.

– Ой, – взвизгивает Лилли, и группа покатывается со смеху.

Бет облегченно улыбается и ждет, пока все утихнут.

– Понятно, однако поговорить об этом все равно стоит. Вот вы сказали, что у вас привычка. А сколько кока-колы вы потребляете?

– Да я каждый день ее пью.

– Кока-кола вызывает рак, – говорит Рита.

– Не вся, только диетическая, – поправляет Лилли.

– А сколько вы выпиваете в день? – спрашивает Бет.

– О… – Рик поднимает глаза к потолку, прикидывая в уме. – Пару бутылок.

– Маленьких? Хорошо бы немножко уменьшить порцию.

– О, нет. Я имею в виду две вот такого размера. – Рик на полметра разводит руки. – Сколько в них? Кажется, литра полтора.

Бет в изумлении откидывается на спинку стула.

– Боже! Вы хотите сказать, что выпиваете три литра колы?.. В день?!

– Ага.

– Там же полно кофеина, – говорит Трой.

– Может, Рику перейти на колу без кофеина? – предлагает Карен.

– На вашем месте, Рик, я бы завязала, – качает головой Лилли. – Сэкономили бы кучу денег. Вы сами платите за пребывание здесь, в Мореленде?

– Да-а… – Рик смущен. – И гораздо больше, чем трачу на кока-колу.

– Представьте, что тревожность пройдет, если вы просто перестанете пить колу.

– Ах, если бы, – усмехается Рик.

– Тогда не пришлось бы нести непомерные траты за свое пребывание здесь, да и в эмоциональном плане для вас это тоже было бы лучше.

Потому что поведение и чувства переплетаются друг с другом, думает Майкл. Возможно, в пасхальной булочке все же есть смысл.

23

– Отныне мое тело – это храм. – Эбби кивает на тарелку с рыбой и жареным картофелем. – Прямо сейчас и начнем здоровый образ жизни.

– Хорошо для умственных способностей, – говорит Колин, заказавший то же самое.

– Это жирная рыба, не треска в кляре, – замечает Лилли.

Колин запихивает в рот большой кусок и закрывает глаза.

– Ну и что с того, что эта пища не совсем для мозгов? Зато вкусно.

– Большое спасибо, Салли. – Перед Лилли ставят тарелку, полную салата.

– Вы только посмотрите, – говорит Колин.

– Бет была бы довольна, – кивает Эбби.

– Училкина любимица, – говорит Колин.

– А ты завидуешь, потому что она тебе нравится, – парирует Лилли.

– Ничего подобного! – возмущается Колин. – Она слишком старая для меня.

Но щеки у него краснеют.

Эбби вдруг замечает в дальнем конце столовой растерянную Карен. До сегодняшнего дня Эбби видела ее только в понедельник и еще ни разу с ней не разговаривала. На первый взгляд Карен показалась ей слишком чувствительной, готовой чуть что разрыдаться, но тогда Эбби и сама была на грани срыва. Однако женщина, которую она увидела на сегодняшнем утреннем занятии, вряд ли пошатнет ее собственное хрупкое равновесие, поэтому Эбби поднимается со стула и машет Карен рукой.

– Идите к нам, здесь полно свободных мест!

– Спасибо. – Карен, улыбаясь, усаживается между Эбби и Колином.

Лицо у нее доброе, думает Эбби. Красавицей или хорошенькой не назовешь – для этого у нее недостаточно правильные черты, зато взгляд теплый и открытый, а волосы… Эбби вновь становится немножко завидно.

– Ну, и как вам первая неделя? – сразу спрашивает Лилли, не дав Эбби и рта раскрыть.

– Вообще-то, я сегодня только второй день, – отвечает Карен.

– У-у, а ты, Колин, помнишь? – говорит Лилли. – Свой второй день?..

– Как будто лет сто прошло. – Колин трет подбородок, как вспомнивший о детстве пенсионер.

– Сколько вы уже здесь? – спрашивает Карен.

– С ноября, – отвечает Колин.

– Правда? – изумляется Карен.

Эбби знает, о чем она думает, потому что и сама вчера точно так же отреагировала на ответ Колина. «Неужели столько месяцев лечения так ни к чему и не привели?»

– И он до сих пор ходит в шлепанцах. – Лилли подмигивает.

– А вы… э-э… хоть на улицу-то выходили? – нерешительно спрашивает Карен.

– Да, в понедельник в сад, вместе с вами.

– А вообще покидали клинику?

– Мне лень, – говорит Колин.

Эбби видит, что Карен тоже ему не поверила. Наверное, ему грозит принудительное лечение. Неудивительно, что его девушке уже все надоело.

– Он дышит свежим воздухом на балконе, – говорит Лилли. – Когда курит.

– А вот, к примеру, она, – Колин кивает на Лилли, – то поступает сюда, то выписывается – туда-сюда, как чертик из табакерки. Так что вопрос не в том, как долго, а в том, как часто.

– Вот такая я девчонка. – Лилли ерзает на стуле, поправляя мини-юбку.

– Ее уже в пятый раз сюда загребли, – говорит Колин.

Они как Траляля и Труляля, думает Эбби. Колин и Лилли ей нравятся все больше – оба с юмором воспринимают ситуацию. Однако сейчас она вдруг замечает, как хмурится Карен.

– Не переживайте. Не все так любят Мореленд, как эти двое.

– Значит, по-вашему, здешнее лечение все-таки работает? – спрашивает Карен.

– О, да, – отвечает Лилли. – Врачи тут просто гениальные.

Знаю, знаю, хочется Эбби сказать Карен. Полное противоречие. Но лучше промолчать. Она благодарна этим двоим за то, что взяли ее под свою опеку.

– Ничего, если я спрошу, как вы сюда попали? – обращается к ней Карен.

Эбби сглатывает.

Руки вдруг начинают дрожать так, что с вилки падает кусок. Эбби охватывает паника. Я думала, что с этой ужасной тревогой покончено – последние два дня вроде бы стало легче. Она вынуждена положить вилку и нож на стол.

– Я… м-м-м…

Внезапно подступает тошнота, только что съеденная пища из желудка поднимается к горлу.

– О боже, простите. Не отвечайте, если не хотите.

Глаза Карен полны сочувствия, она протягивает руку и сжимает ладонь Эбби.

Эбби снова сглатывает. Не знаю, с чего я взяла, что у меня иммунитет к людскому любопытству.

– Все нормально, – произносит она, хотя комната еще плывет перед глазами. Нестерпимо хочется скорее убежать к себе в палату и лечь.

Так, говорит она себе. Оставаться здесь на долгие месяцы, как Колин, я не могу – мне нужно домой, к Каллуму. Нужно, чтобы все видели: я справляюсь. У Карен добрые намерения, совершенно точно.

Все трое выжидающе смотрят – Лилли и Колину она тоже ничего не рассказывала. С чего же начать?

– Последние несколько месяцев были жуткими.

Карен вздыхает.

– Да уж…

– Это было ужасно. Как будто вся жизнь летит в тартарары.

Она сама удивляется прямодушию своего признания.

Повисает тишина. Эбби страшно: ей кажется, что она выложила нечто уж слишком ошеломляющее. Но, по крайней мере, комната больше не плывет перед глазами. Если удастся немного разрядить обстановку, она, наверное, сможет все объяснить.

– Мы с мужем разводимся. Нашему сыну Каллуму семь лет, он страдает аутизмом. В тяжелой форме.

– У сына моей сестры, Нино, синдром Аспергера, – говорит Лилли.

– Значит, вы имеете представление, что это такое. Каллум не разговаривает, и за ним требуется постоянный уход, он посещает особую школу… Гленну, моему мужу, все это надоело… На самом деле, он всегда держался в стороне. – Она выдыхает и чувствует, как проходит напряжение. – Поэтому мне, видимо, придется начинать все сначала. Искать жилье для нас с Каллумом. Затем работу. Вспомнить о том, кто я есть. – Она качает головой. – Потому что один бог знает, кто я.

Карен все еще сжимает ее руку.

– Все это мне знакомо, – говорит Карен. – Не в точности, конечно. Но у меня такое чувство, что мне тоже предстоит перестраивать свою жизнь…

Эбби смотрит на нее. Карен закусывает губу. Ее тревожит, что она слишком много сказала. Об этом также говорят ее глаза – на них навернулись слезы.

Именно этого я хотела избежать, думает Эбби. Проблем других людей. Хотя на самом деле огорчение Карен не выводит ее из равновесия. Совсем наоборот.

Эбби кладет свободную руку поверх ладони Карен и легонько сжимает.

Не знаю, кто кого успокаивает, думает она.

* * *

– Вы сейчас куда? – спрашивает Эбби.

Колин с Лилли уже убежали смотреть любимый сериал перед вечерним сеансом.

– Хочу прогуляться. Испытать на практике то, о чем говорила Бет. Пойдете со мной?

– Боюсь, не получится. – Эбби качает головой. – Мне не разрешают выходить без сопровождающего.

– Тогда в другой раз? – улыбается Карен.

Эбби отодвигает стул.

– Было бы чудесно.

Это надо же, удивляется Карен, глядя вслед уходящей Эбби, как она поправилась всего за неделю. Ни за что бы ее не узнала.

– Тут неподалеку есть замечательное место для прогулки, – объясняет ей в регистратуре Дэнни. – Заповедник Рейлуэй-Лэнд. Местные жители спасли территорию от застройки. Как выйдете, сразу поверните направо. Мимо не пройдете.

Какая жалость, что я не бывала здесь раньше, думает Карен, добравшись до заповедника. Незастроенная территория совсем близко от суматошного центра Льюиса, а сколько я уже живу всего в нескольких милях отсюда? Больше двадцати пяти лет минуло с тех пор, как она впервые приехала учиться в Брайтон; сначала влюбилась в этот приморский город, а потом и в Саймона, и так здесь и осталась…

Карен ненадолго останавливается вдохнуть свежего воздуха и оглядеться по сторонам, как советовала Бет.

На востоке возвышается гряда Моллинг-даун, на фоне ее меловых скал обшитые вагонкой дома вдоль реки Уз выглядят карликами; на западе видны лесные насаждения; прямо перед Карен – заросли тростника. Эта весна была очень холодной, серой. Солнце появлялось редко, и зиме все никак не наступал конец. Но сегодня такое чувство, что все вот-вот переменится: поют птицы, на деревьях начали проклевываться листочки, люди катаются на велосипедах, гуляют с детьми.

Отсыпанная тропинка позволяет не ступать на болотистую землю, и с высоты Карен хорошо видны витки каналов и заливные луга. Почему одни каналы прямые, а другие изогнутые? Что заставляет их следовать определенному курсу? Над самым широким ручьем – старый кирпичный мост; похоже, раньше по нему проходила железная дорога. Природа прямых линий не проводит, значит, те дренажные рвы сделал человек…

Возможно, течение мыслей похоже на течение рек, размышляет она. Дождевая вода протачивает канал наугад, и чем глубже становится со временем канал, тем меньше вероятность того, что он поменяет направление. Может, потеряв Саймона, я просто привыкла тосковать? И теперь погрязла в тревожных мыслях, в любую минуту готова расплакаться.

Услышав от матери новость об отце, Карен будто вернулась в то утро, когда от сердечного приступа умер Саймон, и с тех пор пребывала во взвинченном состоянии. Они оба ее преследовали; она то слышала крик отца: «Ужин готов!», как когда-то в детстве. То будто видела, как Саймон пилит дерево в саду.

Два самых дорогих мужчины в ее жизни, и оба ушли. Порой Карен до того переполняет тоска, что становится страшно: ей никогда больше не почувствовать себя счастливой.

С тех пор, как умер папа, я стала чаще испытывать тревогу, понимает она. Тревогу о том, что мама одна в Горинге; о Молли и ее новой школе; о Люке – что больше нет мужчины, который был бы для него примером для подражания. Руминация…

Все так и есть на самом деле: чему радоваться, когда со мной больше нет Саймона? Жизнь без него страшнее, ведь некому разделить со мной ответственность за все, что в ней происходит. Нельзя изменить настроение, просто щелкнув пальцами.

Она рисует в воображении остальных пациентов: Лилли, Колина, Троя, Эбби и Майкла. Им, судя по всему, тоже трудно взбодриться. Способен ли кто-либо из нас действительно поменять образ мыслей? Разве не они делают нас теми, кто мы есть? Разве не мои мысли делают меня Карен?

* * *

Психотерапевт откашливается.

– Вы размышляли о нашем с вами разговоре? – спрашивает она.

Майкл надеялся пропустить индивидуальное занятие, но Джиллиан пришла за ним в палату.

Он теребит кожу вокруг ногтя.

Джиллиан поднимает бровь.

Он дергает заусенец.

Джиллиан скрещивает ноги, затем распрямляет их. Поправляет платок.

– Немного.

Она явно ждет от него продолжения. Но зачем? Все это болтовня, думает он. Нигде больше я не видел, чтобы люди так много болтали. Групповые сеансы еще ничего. Иногда даже он немного разговаривает на них, если об этом просит психотерапевт или если его спровоцирует чье-то высказывание, но обычно он помалкивает. А многие – да почти все – пациенты болтают друг с другом утром, днем и вечером, и даже, по всей видимости, по ночам. За завтраком, обедом и ужином, за просмотром телепрограмм, за настольными играми… Чешут языками, бла-бла-бла, без остановки. Такой-то делал то, а другой – это, моя мать плохо ко мне относилась, у меня загулял парень, мой сын негодяй, босс хочет меня уволить, лекарства не действуют, обещаю, я не разболеюсь, а можно мне почитать после вас журнал, вам нужно что-нибудь съесть, я привык выпивать по бутылке водки в день… Как дятлы окаянные, стучат и стучат по дереву. Поэтому при любой возможности Майкл уходит к себе в палату, лежит на кровати и смотрит телевизор. Почти как дома.

Джиллиан вновь поднимает бровь.

– Я привык весь день проводить в одиночестве, – добавляет он, надеясь, что этого достаточно.

– Да?

– В магазине. – Он сильнее рвет заусенец.

– А.

– У меня был цветочный магазин.

– Был?

– Он закрыт, – говорит Майкл и чувствует, что и сам захлопывается, как раковина моллюска.

Как бы Джиллиан ни старалась его разговорить – не получится. У него отняли практически все, единственное, что осталось, – это право на молчание.

* * *

По другую руку от Таш женщина расстегивает сапоги на высоких каблуках.

– Здравствуйте, – улыбается Карен и только потом замечает, что это Элейн – та самая, что в понедельник выпила бутылку вина.

– Привет, – отзывается Элейн.

Кожа у нее отдает желтизной, как и белки глаз.

Не узнала меня, думает Карен. Неудивительно, если учесть, в каком состоянии она тогда была.

Сегодня на занятии много народу, и когда после долгого пыхтенья, вздохов, суеты и возни все, наконец, устроились, в дверь тихонько стучат. Джонни на цыпочках подходит к двери, и Карен поворачивает голову, чтобы посмотреть, кто там.

– Извините, ребята, мне пришлось бежать в туалет. Найдется еще одно место?

Американский акцент: это Трой. Он оглядывает битком набитую комнату.

– Сегодня мне совершенно точно не помешает занятие.

– Вы как раз вовремя, – шепчет Джонни. – Может, кто-нибудь с этого края чуть-чуть подвинется?

– Конечно, – говорит Эбби, чей коврик лежит ближе всех к двери.

Еще немного повозившись, они освобождают немного места, при этом те, кто на ковриках, почти касаются друг друга плечами, как железнодорожные шпалы.

– Ой. Вам лучше лежать чуть подальше, – предупреждает Таш Элейн.

– Почему? От меня воняет?

– Нет, нет, дело не в вас. У меня синдром Туретта. Так что если не хотите получить затрещину, лучше держаться подальше.

Карен страшно: они того и гляди затеют ссору, однако Элейн кивает и отодвигает коврик в сторону.

Таш такая открытая, думает Карен. Очень зрелая для своего возраста. Она собирается прошептать девушке комплимент, когда за спиной раздается хихиканье Лилли.

– Что? – шипит Карен.

Лилли никак не может остановиться. Боже. Сейчас она расстроит Таш или, того хуже, спровоцирует Элейн.

– Ш-ш-ш, – успокаивает ее Карен.

– Простите, – выдавливает Лилли, вытирая с глаз слезы. Но через секунду снова хохочет.

– Что смешного? – рявкает Элейн.

Наконец Лилли удается перевести дух.

– Просто я хотела сказать: «Совсем как в дурдоме». – Она замолкает на секунду. – А потом поняла, что здесь и вправду дурдом!

Она опять покатывается со смеху.

Рита на диване позади них тоже смеется.

– Ух, ну и хохотушка же ты, Лилли!

Вскоре смеется вся группа – включая Таш и Элейн.

– Боже, как мне этого не хватало, – говорит Эбби, хватаясь за живот. – Спасибо.

Не веселится только Трой. Ничего удивительного, что ему не до смеха, думает Карен. Представить только, из этого уютного, дружелюбного места – прямиком в Афганистан.

Группа успокаивается только после громкого возгласа Джонни:

– Тихо! Время расслабиться.

Но в течение всего сеанса Карен слышит, как рядом хихикает Лилли, и смеется сама.

24

– О, привет! – Из-за двери выглядывает Лилли. – Не знала, что тут занято.

Сегодня суббота, и Эбби с Каллумом в главном холле Мореленда смотрят «Спящую красавицу». По выходным групповых занятий нет, поэтому стационарные пациенты могут пользоваться холлом.

– Хотела посмотреть телевизор? – спрашивает Эбби. – Мы можем найти другое место.

Впрочем, надеюсь, нам не придется этого делать, думает она. Каллум так хорошо устроился. Сидит на ковре со скрещенными ногами и не отрывает взгляд от экрана. Его привез Гленн, чтобы она могла побыть вдвоем с сыном.

– Нет-нет, оставайтесь. – Лилли присаживается на ручку одного из кресел.

– Хорошо выглядите, – говорит Эбби.

Лилли сегодня уделила еще больше внимания своей внешности. Золотистые волосы завиты в спиральки, на губах ярко-красный блеск, кожа приобрела ровный карамельный оттенок. Она поправляет ажурный лиф платья, и до Эбби доносится тонкий абрикосовый аромат.

– Сегодня ухожу домой, – говорит Лилли.

– Правда? Насовсем?

Конечно, Эбби следовало бы за нее порадоваться, но без Лилли в Мореленде будет пусто. С кем ей теперь сидеть в столовой, играть в карты, болтать и смеяться? С Колином? Это совсем не то.

– Только на один день. Доктор Касдан предложил попробовать, чтобы посмотреть, справлюсь ли.

– А.

– Мне уже намного лучше, так что к концу следующей недели я надеюсь выписаться.

Как бы мне хотелось уйти отсюда побыстрее, думает Эбби, с тоской глядя на затылок Каллума. Но пока ей и суток не удавалось продержаться без приступов тревоги, и доктор Касдан посоветовал оставаться в лечебнице, пока она не почувствует себя спокойнее.

Диснеевская принцесса начинает петь песню.

– Простите за фильм – его принес мой муж. – Эбби понижает голос. – Каллум обожает Аврору.

– Еще бы, – отвечает Лилли. – Такие чудесные золотые волосы.

– Он готов без конца смотреть именно этот фрагмент.

На экране вихрем кружится юбочка, Аврора танцует и поет «Однажды во сне».

– Ой, подожди-ка.

Лилли выбегает из комнаты и через минуту возвращается.

– Эй, Каллум. – Она усаживается рядом с ним на ковер.

Ох ты, думает Эбби. Не уверена, что он ответит. Надеюсь, Лилли не ждет, что он похож на ее племянника Нино. Дети-аутисты ведут себя по-разному. Хотя уже то удивительно, что Каллум не реагирует на вторжение Лилли на его территорию.

– Вот, – говорит она и протягивает цветные наклейки. Целую полоску великолепных, блестящих наклеек с принцессами в разноцветных платьях.

Каллум глядит на наклейки. Его глаза расширяются. Он наклоняет голову и рассматривает их еще пристальнее.

У Эбби по телу бегут мурашки.

– Ничего себе, они ему действительно нравятся.

Лилли сияет.

Поколебавшись, Каллум – как ящерка, молниеносно ловящая языком муху, – быстро протягивает руку, хватает наклейки и прижимает к груди.

– Вот и хорошо, – говорит Лилли. – Это тебе.

– Вы уверены? – спрашивает Эбби.

– Конечно. – Лилли встает на ноги. – Мне подарила сестра.

– Нельзя передаривать.

– Мне ничуть не жалко, честное слово.

– Спасибо огромное.

– Все, мне пора. Увидимся завтра.

– Удачи. Помаши ручкой, Каллум.

Эбби машет сама, чтобы напомнить сыну, как это делается.

Каллум взмахивает рукой – еще один знак расположения, – а когда Лилли уходит, продолжает зачарованно разглядывать наклейки.

* * *

– Значит, вас всех тут заперли? – спрашивает Крисси, пройдя через дверь из регистратуры.

– М-м, – мычит Майкл.

– Не очень-то хорошо.

– Да.

– Тебе хоть разрешают гулять, а, Микки?

– Приходится ждать, пока откроют дверь, а вообще, да, разрешают.

Это не совсем правда. На самом деле, Майклу разрешено выходить только под надзором кого-нибудь из персонала, даже если нужно всего лишь дойти до угла улицы. Возможно, скоро ему позволят ходить без сопровождения, но все равно не одному, а в компании с другим пациентом. При этом по возвращении будут обыскивать сумки и карманы, чтобы не пронесли ничего запрещенного, например алкоголя или чего-то, чем можно причинить себе вред.

Майкл ведет Крисси вверх по лестнице.

– Какие красивые цветы, – замечает она, остановившись на площадке.

– Привет и пока, ребята. – Мимо пробегает Лилли.

– Черт возьми! – шепчет Крисси, дойдя до второго этажа. – Вот это красотка.

– Ты ее узнала?

– А должна?

– Она ведет «Стрит-данс в прямом эфире».

– Да ну! Ты не говорил, что она тоже здесь.

Майкл рад, что ему удалось произвести впечатление на жену.

– Не говорил. Нам запрещено рассказывать о других пациентах. Но теперь ты ее видела, так что тебе можно.

– А кроме нее, здесь есть знаменитости? Ну же, расскажи. Я буду держать рот на замке, обещаю.

Майкл в этом не уверен – его жена никогда не умела хранить тайны. К счастью, ответ на ее вопрос отрицательный.

– Сейчас покажу тебе общий холл, – говорит Майкл, однако останавливается, заметив сидящего на ковре перед телевизором маленького мальчика и Эбби на одном из диванов. – Простите, мы вам не помешаем? Я только хотел показать жене комнату.

– Без вопросов, – отвечает Эбби.

– Очень красиво. – Крисси проходит за мужем в центр холла. – Уютно, да?

– Наверное.

Это не совсем то слово, которым Майкл описал бы помещение, связанное с занятиями и признаниями.

– По сравнению с государственной лечебницей.

– Я никогда не бывал в государственной психбольнице.

– Вообще-то, я тоже, – отвечает Крисси, – но могу себе представить, что там за обстановка. На днях я говорила с Деллой о том, что ты лежишь в Мореленде…

Майкл содрогается. Делла – приятельница Крисси. Еще не хватало, чтобы она была в курсе его лечения. Хуже того, она – жена Кена, поэтому и он, конечно, теперь все знает. Новости в их городке разлетаются быстро…

Крисси, видимо, заметила выражение его лица.

– Не волнуйся, она обещала никому не рассказывать. Делла – моя подруга, я ей доверяю. И она говорит, что психбольница в Вудингдине, та самая, куда тебя должны были положить, – Саннивейл-хаус, кажется, – так вот, она ужасная. Людей содержат взаперти и все такое прочее.

Майкл хочет попросить Крисси не болтать о нем с Деллой и ни с кем другим. Он запретил ей сообщать детям: если и они будут тревожиться, это лишь усугубит его чувство вины. Однако он не хочет делать это на глазах у Эбби – вдруг она подумает, что ему стыдно находиться с ней в одной лодке.

– Боже, ты только погляди на эти журналы и газеты… О, и фрукты… – Крисси отрывает себе несколько виноградин. – Телевизор огромный. Ух ты, «Спящая красавица»! – Она касается руки Майкла. – Я так любила этот мультфильм! – Крисси отворачивается ненадолго от экрана и жует виноград, пока принцесса исполняет «Однажды во сне». – Сейчас принц прячется за деревьями, – бубнит она с набитым ртом.

– Мой сын балдеет от этого мультика, – говорит Эбби.

– Да хранит его бог. – Крисси улыбается, глядя на мальчика. – Сколько ему?

– Семь.

– Чудесный возраст.

Тем временем песня заканчивается, и принц с принцессой разбегаются в стороны. Принц опять прыгает за дерево, а Аврора принимается танцевать. Сперва Майкл ничего не понимает, затем догадывается, что мальчик пультом перематывает кассету назад.

– Пойдем, Крисси, я покажу тебе свою палату.

Его жена прощается с Эбби и идет вслед за ним по коридору.

– Здесь все такие дружелюбные, – замечает она.

С чего она так решила, думает Майкл. Всего лишь мельком увидела Лилли и обменялась парой слов с Эбби. Крисси смотрит на мир иначе, чем он сам, как будто у них совершенно разные жизни.

Он садится на кровать, жена устраивается рядышком, затем протягивает руку и закрывает дверь.

Только не это, думает Майкл. Надеюсь, она пришла не за сексом. Его самого секс не интересует давно, еще с Рождества.

Она берет его за руку.

– Ну, как ты, Микки?

У него внутри все переворачивается: называет его ласкательным именем – значит, хочет поговорить. Он терпеть не может разговоров по душам. Будь он дома, спрятался бы в сарае, а здесь бежать некуда.

Как ни странно, на глаза вдруг наворачиваются слезы. Скучал я по ней, думает он, пока она гладит его по руке. Это ужасно – провести целую неделю среди толпы чужих людей.

– Не очень, – спустя некоторое время признается он.

– Перед тем, как тебя забрали сюда, ты тоже был не очень, любимый, – замечает Крисси. – Я о тебе беспокоилась.

– Знаю. – Он так старается не заплакать, что едва может разговаривать.

– Ты уже консультировался с кем-нибудь? С психологами или как их там?

– С психотерапевтами. Нет, не то чтобы…

– А сеансы у тебя были? По-моему, что-то об этом говорили…

Майкл не может вспомнить, что говорили, когда он сюда поступил.

– Я… у меня…

– Да?

– Мне с ними не так-то легко разговаривать. То есть, с ней.

Жена смеется, но не зло.

– Милый, а с кем тебе вообще легко разговаривать?

Он косится на нее, с трудом, но все же заставляет себя улыбнуться.

– Мне стыдно, Крисси. За то, что я здесь, и за все остальное. Прости меня.

Его внезапно переполняет чувство вины. Все эти беды, которые он на нее навлек: сначала переживания о потере бизнеса – их общего бизнеса, потому что раньше она тоже работала в «Цветущем Хоуве», – о детях, о том, как выжить… А теперь она должна беспокоиться еще и о нем.

– Хороший из меня кормилец…

– Давай сейчас не будем о кормильцах…

– Хреновый я муж и отец.

– Ты не хреновый муж и не хреновый отец. И кормильцем ты тоже был отличным. Только сейчас наша задача – чтобы ты поправился. С остальным разберемся позже.

– Я все потерял.

– У нас есть дом, – отвечает Крисси. – Некоторые люди не имеют даже этого.

Если я не буду работать, дом тоже скоро отберут, думает он. Я как раз вел переговоры с ликвидаторами имущества, пытался найти альтернативные решения, чтобы привлечь инвестиции, когда загремел сюда. Майкл вдруг вспоминает тему недавнего группового сеанса: «катастрофирование». Может, как раз этим я и занимаюсь? Беру сегодняшнюю ситуацию и рассматриваю в негативном свете, довожу до катастрофы. Один шаг за один раз, вспоминает он слова психотерапевта. Не думайте, что ситуация всегда будет оставаться такой, как сейчас. Пытайтесь жить настоящим. Если настраиваться на плохое, то вы, вероятнее всего, сами усугубите ситуацию. Куда лучше открыть пути для возможностей.

Похоже, Крисси почти читает его мысли:

– Думаю, нужно максимально использовать этот шанс. Если послушать Деллу, тебе очень повезло.

– Меня могли положить в государственную психушку…

Он вспоминает больницу в Вудингдине: огромная белая коробка, стены с облупленной краской, малюсенькие окошки – мимо нее он проезжал много раз.

– Ну вот, радуйся, что тебе выпала такая возможность. Говори с людьми, Микки. Ты спрашивал у психиатра о лечении?

– У доктора Касдана, да…

Майкл ходил на прием и согласился – неохотно – подумать о лекарстве, которые врач назвал СИОЗС[8], но так и не начал принимать. Медсестры уговаривали его, расписывали, как хорошо помогают эти таблетки, однако их рвение только больше его оттолкнуло. Перед глазами стоит образ сестры Рэтчед из «Полета над гнездом кукушки», потчующей своих подопечных отупляющими лекарствами. Он боится, что для него все закончится еще хуже.

– Хорошо, – кивает жена. – Когда у тебя следующая консультация с… э-э… психотерапевтом? Она в самом деле настолько ужасна? Тебе могут поменять врача, если она тебе не нравится.

– У нас встреча в понедельник.

Он представляет, как Джиллиан сидит напротив него в своем платке с «огуречным» рисунком. Пучок волос на голове и очки делают ее такой грозной!.. Но ведь она вела и пару групповых занятий на этой неделе. Шутила, хоть и сдержанно, некоторые ее предложения вроде бы серьезно помогли другим пациентам. Кажется, именно Джиллиан говорила о катастрофировании? Наверное, все дело во мне, признает Майкл. И уж она точно лучше, чем Джонни.

– Да, ты права, не такая уж она и плохая. Останусь у нее.

– Отлично.

Крисси крепко его обнимает. Некоторое время они сидят, прижавшись друг к другу, и дышат в унисон. Наконец, он отрывается от нее. Крисси сияет улыбкой.

– Обязательно с ней поговори, Микки. Если не ради себя, то хотя бы ради меня, ладно?

25

– Ничего себе! – кричит Анна в мобильник. – Замечательные новости!

– Что такое? – спрашивает Карен, стараясь не отвлекаться от дороги.

Анна делает ей знак помолчать.

– А какой вес?

У Карен радостно подпрыгивает сердце: у Лу родился ребенок! Чудесно. И Лу, и Адам – мужчина, которого она нашла ему в отцы, – так этого ждали. Он гей и тоже живет в Брайтоне.

И действительно, выключив телефон, Анна говорит:

– Это Адам звонил из роддома. – Она оборачивается к Молли и Люку. – Лу родила. У нее мальчик.

– Е-е-е-е-е-е-е-е-е!

Карен качает головой и улыбается. Никто не умеет так выражать восхищение, как моя дочь, думает она. Похоже, сегодня будет по-настоящему прекрасный день.

– Хорошо, – произносит Люк.

Карен бросает взгляд в зеркало. Выражение лица сына, кивок головы, едва заметная довольная улыбка – все говорит о том, что мужское самолюбие удовлетворено.

– Мы поедем к ним, мамочка? Прямо сейчас? – Молли от нетерпения подпрыгивает на сиденье.

Боже, думает Карен, пока не съездим, покоя не будет. А я ведь собиралась домой. Я так устала, столько часов провела на грядках. Следует соблюдать осторожность, об этом все говорят в Мореленде: главное – не переусердствовать.

Она наклоняется к Анне.

– Ты тоже хочешь поехать прямо сейчас? – говорит она, не разжимая губ, как чревовещатель, чтобы дети не разобрали слов.

– Я бы с удовольствием, – отвечает Анна, тоже понизив голос.

– Ну, пожа-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-луйста! – умоляет дочка.

Я сто лет не видела Лу, напоминает себе Карен, да и малыша посмотреть очень хочется.

– А что говорит Адам, можно ее увидеть?

– Только что Лу очень устала. Но мы ведь ненадолго… – уговаривает Анна.

Карен задумчиво хмурит брови.

– Если сегодня, то лучше прямо сейчас. Иначе потом я не успею покормить этих двоих.

К тому же вымотаюсь вконец, думает она. Затем вспоминает, что в клинике говорили о том, как важно поддерживать отношения с друзьями. Решено. Карен громко спрашивает:

– Молли, цветы у тебя?

С заднего сиденья доносится шорох: Молли поднимает букет тюльпанов, срезанных на садовом участке.

– Ладно, – вздыхает Карен, – едем в Кемптаун.

* * *

Крисси ушла, и Майкл возвращается в холл. Начинать нужно прямо сейчас, пока не передумал, решает он; когда меньше людей, не так страшно. Эбби все еще в холле, только уже одна. Вытянув ноги, сидит на диване и листает журнал.

– Здравствуйте еще раз, – произносит Майкл, опускаясь в кресло.

Эбби вздрагивает.

– Привет.

Наверняка удивилась, что я с ней заговорил, думает Майкл, и ему тут же становится неловко. Кроме как на групповых занятиях, мы с ней и словом не перекинулись, если не считать тот случай в коридоре.

К его облегчению, Эбби сама начинает разговор.

– Ну как, вам уже лучше спится?

– Э-э, да, – лжет он. – А вам?

– Не сказала бы, – вздыхает Эбби. – Вот бы узнать ваш секрет…

Нет у меня никаких секретов, думает он. Не зная, что делать дальше, Майкл берет с журнального столика газету и быстро просматривает. Но чтением можно заняться и у себя в палате; в любом случае, «Таймс» никогда не была его любимой газетой. «Говори!» – вспоминает он совет Крисси.

Он откашливается, берет себя в руки и спрашивает:

– Значит, это был ваш сын?

Эбби опускает журнал и смотрит на Майкла.

– Да. Мой муж… почти уже бывший… забрал его домой.

– Красивый малыш.

– Спасибо.

– Вы вроде бы говорили, что у него аутизм.

– Да, аутизм.

– Вы не против, если я спрошу, что это за болезнь. Никогда не понимал до конца.

– Не против, – отвечает Эбби, усаживаясь поудобнее. – И это хороший вопрос, потому что диагноз нельзя поставить, опираясь всего лишь на один фактор. Аутизм называют спектральным расстройством, он охватывает целый ряд состояний. Но есть и общие особенности. – Она сжимает кулак. – Проблемы с устной речью, повторяющиеся моторные движения, например взмахи руками, тяготение к определенным предметам… – Она по одному разгибает пальцы. – Почти полное отсутствие зрительного контакта, отсутствие интереса к другим детям, трудности с игровой деятельностью и фантазией…

Эбби замолкает, все пальцы уже разогнуты. Держу пари, она повторяла этот список несчетное число раз, думает Майкл. Не нужно было спрашивать. И все-таки Эбби продолжает:

– Такое впечатление, что у него по-другому устроены чувства. Представьте, что все запахи слишком резкие, а от звуков вас тошнит, – примерно так на него порой давит окружающий мир.

– Слишком большой груз для маленького мальчика, – кивает Майкл.

– Да, но так происходит не всегда. Вы, наверное, заметили, что он не отрываясь смотрит один фрагмент из «Спящей красавицы»? Он его обожает.

– Поэтому и перематывал?

Эбби кивает.

– Значит, он поправится?

– М-м… От этой болезни не избавишься с возрастом, но он развивается, да. Некоторые взрослые с аутизмом способны жить относительно самостоятельной жизнью, другим постоянно требуется помощь… – Голос Эбби стихает.

– На вид не скажешь, что с ним что-то не так, – говорит Майкл. – То есть, я не это хотел сказать…

О боже, что я несу. Зачем вообще я затронул эту сложную тему?

– Я имею в виду, незаметно, что он больной.

– Вообще-то, я называю это расстройством.

– Ой, простите. – Майкл краснеет.

– Ничего, – говорит Эбби. – Я рада, что вы это сказали, не смущайтесь. И да, вы правы, это тяжело, потому что Каллум на вид почти не отличается от других детей. Вы себе не представляете, сколько раз мне приходилось объяснять окружающим, что он не капризничает, не ленится и не грубит, что он… в общем, он просто Каллум. – Эбби поднимает глаза к потолку. – К примеру, вы пытаетесь поймать ребенка, который носится по кафе и задувает на столиках свечи – а это не так-то просто, Каллум бегает быстро, уж поверьте. И вот какая-нибудь занудливая мамаша или папаша – не знаю почему, но часто это бывают именно папаши, – велит тебе получше приглядывать за своим сыном. – Она качает головой.

Жизнь несправедлива, думает Майкл, вспоминая о собственных проблемах с гостиницей «У моря».

– Люди иногда ведут себя как свиньи.

– Да… – Эбби снова вздыхает. – Значит, это была ваша жена?

– Крисси, да.

– Приятная женщина. – Эбби улыбается.

Майкл чувствует, что она ждет продолжения. Некоторое время он молчит, раздумывая, что рассказать о Крисси, затем выдает первую же пришедшую на ум мысль:

– Мы вместе прожили тридцать лет.

И вдруг чувствует едва уловимую вспышку гордости. Тысячу лет он не испытывал гордость за свои достижения.

Эбби кивает.

– Немало.

Ой, как бестактно. Эбби ведь только что сказала, что они с мужем разводятся. Вот видишь, говорит себе Майкл, не умеешь ты общаться. И добавляет:

– Конечно, всякое бывало.

– Как и у всех людей. У вас есть дети?

– Э-э, да. Райан и Келли.

И снова он ощущает гордость, однако не решается продолжить. С учетом ситуации Эбби, восторгаться своими детьми в ее присутствии как-то неудобно.

– Сколько им лет?

– Райану двадцать один, а Келли девятнадцать. – Майкл старается скрыть радость, но, едва упомянув их имена, уже не может удержаться. Он винит себя за то, что подвел их, и запрещал себе о них думать, но сейчас не в силах противиться. – Хотите взглянуть на фото?

– Да. – Эбби выпрямляется. – С удовольствием.

Он встает, вытягивает из кармана брюк бумажник и раскрывает его. В маленьком пластиковом окошечке, предназначенном для удостоверения личности, давнишняя карточка – выцветшая и потрепанная, но разглядеть можно. Райан унаследовал Майкловы решительные черты и темные волосы, а Келли больше похожа на Крисси – рыжеволосая и хрупкая.

– Райан справа, – говорит он, констатируя очевидный факт, и передает Эбби бумажник.

Она внимательно рассматривает фотографию.

Какой чудесный был отпуск, вспоминает Майкл. Они жили в палатке в Шотландии, погода стояла замечательная. Дети играли на солнце, поэтому Райан такой загорелый, а Келли вся в веснушках. Оба улыбаются в камеру, Келли – непринужденно, а Райан слегка натянуто, словно говорит: пап, тебе это нужно? Майкл очень дорожит этим фото. Едва взглянув на него, он чувствует улыбки детей.

* * *

– А ну-ка стойте! – кричит Карен, но Молли и Люк радостно несутся вперед, распахивают дверь и врываются в палату к Лу.

– Это тебе! – Молли вручает ей тюльпаны.

Листья слегка поедены слизняком, лепестки поникли, цветы завернуты в обычную фольгу, однако Лу в восторге.

– Спасибо!

Карен входит в палату вместе с Анной и видит, что Лу держит у груди младенца.

– Подожди минуту, крошка, – говорит Карен дочке. – Извини, Лу. Молли, разве ты не видишь, Лу сейчас не может взять цветы?

– Ой, – говорит Молли.

– У нее малыш, – объясняет Карен.

С высоты Молли завернутого в одеяло младенца, наверное, заметить трудно. У него темные волосики и сморщенное личико.

– О, Лу, он красавчик!

– А мне можно посмотреть? – просит Молли.

Карен поднимает ее, а Лу осторожно отодвигает край одеяла. Кожа у малыша красная, в пятнышках, лоб влажный, но Лу смотрит на него с непередаваемой любовью.

– У него столько волос! – Молли впечатлена.

– Они такие черные, – говорит Люк.

– А по-моему, рыжие, – говорит Карен, когда на головку младенца падает больше света. – Только они, скорее всего, выпадут.

Молли пугается.

– Потом они снова отрастут, – успокаивает ее Лу. – Так бывает со всеми новорожденными.

– У тебя были очень темные волосики, а сейчас? – говорит Карен.

Молли вскидывает белокурые локоны; уже в курсе, каким обладает достоянием, думает Карен.

– Ты, наверное, утомилась, – говорит она Лу. – Отличная работа!

– Теперь все уже позади.

– Хорошенький, – говорит Анна, глядя на младенца.

– Спасибо.

– Только посмотрите на эти пальчики, – умиляется Анна. – Такие маленькие и такие совершенные. А ноготки? Тоненькие, как бумажки, да? – Она вдыхает воздух. – Ах… Он даже пахнет чудесно.

В палату входит Адам с двумя чашками чая.

Анна поворачивается к нему.

– Поздравляю.

Адам сияет.

– Принести вам тоже? – спрашивает он, поставив чашки. – Автомат в коридоре.

– Нет, не беспокойся, – отвечает Карен. – Мы ненадолго, мне еще предстоит накормить этих двоих ужином. Просто они очень хотели увидеть малыша.

– У него уже есть имя? – интересуется Анна.

– Думаем, что есть, – говорит Адам, и Лу кивает. – Через несколько дней мы сообщим его всем.

– Ты – парень Лу? – спрашивает Молли.

Карен качает головой.

– Прости. Я пыталась ей объяснить.

– Нет, – отвечает Адам. К счастью, ни он, ни Лу не выглядят смущенными. – Но я – отец малыша.

Молли озадаченно хмурится.

– Во всем виноват Дисней. – Карен понижает голос. – Она уверена, что у каждой должен быть свой принц. Придется еще раз ей объяснять.

– Ничего, – улыбается Адам.

– Знаешь, а он немножко похож на тебя, – говорит Анна.

Адам явно вне себя от радости. Внезапно Карен вспоминает Саймона – в тот день, когда в этом же самом роддоме родился Люк. Она мысленно рисует его себе: большого, похожего на медведя, особенно в сравнении с крошечным, хрупким свертком, который он, сияя от счастья, держит на руках.

26

– Привет, – говорит Лилли. – Услышала потрясающую новость.

– Что за новость? – Карен и Таш подаются вперед.

– В наш дом переехала одна семья. Угадайте, как зовут их детей? – Лилли улыбается во весь рот. – Майкл, тебе понравится…

Карен бросает взгляд на Майкла: тот явно озадачен.

– Во-первых, девочка. Ее зовут Бесконечность.

– Хиппарское имечко, – замечает Рик.

– Надо же, – говорит Карен. – Бедный ребенок…

– Надеюсь, считать она умеет хорошо, – добавляет Таш.

– А у сына, – спешит сообщить Лилли, – имя еще круче. Ни за что не догадаетесь, как его зовут…

– Как?

– Ящик, – произносит она с невозмутимым лицом.

– Ящик?!

– Ага. Я-щ-и-к.

Рик гогочет.

– Ты шутишь, – говорит Таш.

– Боже мой! Родители в Брайтоне любят пооригинальничать. – Рита, жительница более консервативного Уэртинга, выглядит озабоченно.

Но мы с Эбби тоже из Брайтона, думает Карен. Впрочем, она понимает, что Рита имеет в виду.

Майкл откашливается.

– Хорошо, что его сестру не назвали Фанерой, – говорит он.

Первый раз слышу от него шутку, думает Карен, смеясь вместе со всеми.

– О, похоже, у вас тут весело, – говорит Джонни, усаживаясь в кресло в противоположном углу холла и сияя улыбкой. – Всем здравствуйте. По-моему, сегодня новеньких нет?

Прошла лишь неделя, а как все поменялось, думает Карен, вспоминая о страхах, мучивших ее семь дней назад. Тем не менее, когда Джонни предлагает начать с переклички и поговорить о целях, ее охватывает нервный трепет.

– Я уезжала домой на выходные, – говорит Лилли. – Было так странно вернуться туда после долгого пребывания здесь. – Она обводит взглядом группу. – Я гуляла с сестрой и играла с племянником Нино. Обожаю этим заниматься. Похоже, дозу лития подобрали хорошо – я совсем не чувствовала расстройства.

Закрученные в спирали золотистые локоны напоминают Карен о дочери.

– Жаль только, что повысился аппетит. Я определенно набираю вес. – Лилли пренебрежительно тычет пальцем в свой худосочный бок.

Мне бы столько жиру, думает Карен.

– В любом случае, моя задача – к пятнице выписаться и посещать дневной стационар.

– Приятно это слышать, Лилли. Кто следующий?

По очереди все берут слово: Рик уменьшил потребление кофеина и теперь испытывает головные боли; у Риты все еще случаются приступы панического страха, и она торжественно обещает больше времени уделять медитации; Таш чувствует себя лучше, помня, что у нее есть поддержка – дневной стационар; Колин расстался с подружкой.

– Мысль о том, что она меня бросит, выедала мне мозг, – говорит он. – Я решил, что сперва нужно поправиться.

Повисает пауза, и Карен уже собирается открыть рот, но ее опережает Майкл:

– На выходных я поговорил с женой… Вернее, это она со мной поговорила. – Он издает сдавленный смешок. – Она предложила… ну… «Общайся с людьми, Микки!» – сердитым голосом произносит он. – И я старался изо всех сил.

– Неплохо получалось, – кивает Эбби.

– На сегодня у меня назначено индивидуальное занятие с Джиллиан. Я попытаюсь быть немного… более открытым.

Майкл вновь усаживается на диван, на лице читается явное облегчение от того, что с речью покончено.

Карен ловит его взгляд и улыбается.

– Моя очередь? – спрашивает Эбби. – Я в порядке… Лучше, чем на прошлой неделе. Меня только беспокоит, что придется оставаться здесь и после пятницы. Я бы тоже хотела выписаться вместе с Лилли.

– Десять дней здесь не срок, – говорит Колин.

– Но мне нужно домой ухаживать за сыном.

– Я его видела, – вставляет Лилли. – Чудесный мальчик.

– Не стоит торопить события или сравнивать себя с другими, – говорит Джонни. – Что вы сейчас чувствуете?

Эбби начинает дергать ногами.

– Наверное, нетерпение.

– И какова ваша задача – не на пятницу, а на сегодня?

– Хм… Перестать думать о будущем?

– Совсем не думать о нем почти невозможно. Хотя, похоже, это стоящая цель. – Джонни на мгновение замолкает. – Остались вы, Карен.

– О… да. – Она все это время витала в облаках и теперь вздыхает. – Я думала о Трое.

В комнате повисает тишина. Насколько Карен знает, Трой мало рассказывал о своем военном опыте. Но каждый из них видел достаточно репортажей из Афганистана, чтобы представить, как ему там приходится: вот он пригнулся в пыли, а рядом взрывается мина; изнемогает от жары в защитной одежде, без возможности принять душ; живет посреди пустыни в палатке на шестнадцать человек; укрывается от снайпера за скалой, отстреливаясь из автомата.

– И поняла, как мне повезло, что я нахожусь здесь. – Она обводит взглядом присутствующих: лица у всех серьезные. – Простите. Я никого не хотела расстраивать.

– Порой тяжело, когда кто-нибудь покидает группу.

– Полагаю, у меня с ним было кое-что общее, потому что я много думаю о смерти…

Джонни кивает.

– Наверное, моя цель сегодня – не думать об этом.

Карен вяло улыбается, хотя внутри все дрожит. Она вдруг с удивлением обнаруживает, что Майкл не сводит с нее глаз.

– Трой храбрый человек, поэтому и возвращается, – говорит он.

* * *

Какое-то время все почтительно молчат, затем Джонни встает, чтобы взять маркер.

– Благодарю вас. Кое-что из сказанного сейчас меня поразило. Во-первых, слушая вас, Эбби, я подумал: вот пример тревожного образа мыслей. Почему?

– Потому что такие мысли целиком направлены на будущее, – говорит Лилли.

– Вот именно. Если вы ощущаете страх и подавленность, с которыми не в силах справиться, значит, это тревога.

Мои симптомы, думает Эбби.

– С другой стороны, если ваши мысли тяготеют к сожалению, если вы вините в случившемся себя, как правило, это признаки депрессии. И еще одна вещь – едва уловимый намек на угодие. Это шло от вас, Карен.

– О боже! – Карен краснеет.

– Не переживайте. – Джонни пишет на доске два слова. – Все это делают. Упомянув Троя, вы извинились за то, что расстроили группу, чем проявили тактичность. Если мы постоянно чувствуем ответственность за других, ставим их потребности выше своих, это может привести к тому, что наши собственные потребности не будут удовлетворены, и последует депрессия.

– На прошлой неделе было то же самое, – говорит Лилли Карен. – Вы извинялись перед всеми за свои слезы.

– Правда? Простите меня.

Лилли смеется.

– Прекратите извиняться.

Карен багровеет от стыда. Эбби ей сочувствует: хоть Лилли всего лишь шутит, наверное, не очень приятно, когда тебя обсуждают.

– Подруги тысячу раз говорили, что я забочусь обо всех, кроме себя. Вот и в эти выходные…

– Не расскажете, что произошло в выходные? – спрашивает Джонни.

– Только не делайте это лишь для того, чтобы ему угодить, – усмехается Колин.

– В субботу мы возвращались с садового участка. Я очень устала и не могла дождаться, когда окажусь дома и вытяну ноги. В это время нам позвонили и сказали, что моя подруга – близкая подруга – родила. Детям сразу очень захотелось посмотреть малыша, и моя вторая подруга, которая ехала с нами, тоже не возражала, поэтому я согласилась отвезти всех в роддом.

– Несмотря на то, что сами не хотели туда ехать?

Карен задумывается.

– Нет, почему же. Меня не принуждали. Ничуть. Однако я бы лучше съездила на следующий день. Мне просто не хотелось расстраивать детей.

– И все же это доказывает, что в своем списке приоритетов вы ставите себя ниже своих детей и подруги, – говорит Джонни. – Машину вели вы?

– Да.

– Значит, на самом деле главная роль была у вас; если вам не хотелось ехать, могли не ехать.

– Э-э… – Карен морщит нос. – Это трудно, когда у вас есть дети.

Держу пари, у Джонни нет детей, думает Эбби.

– Уверена, многие мамы поступили бы так же на месте Карен, – говорит она.

– Разумеется, – отвечает Джонни. – Но важно научиться отказывать – даже детям.

– Мне и вправду это тяжело, – признается Карен.

– Если мы будем на все соглашаться, то быстро лишимся сил, правда?

Карен кивает.

– В последнее время я чувствовала себя очень уставшей.

– Наверное, вам нужно почаще думать в первую очередь о себе, – говорит Лилли.

– Вообще-то я не всегда потакаю детям, иначе они были бы безнадежно избалованы.

Могу поспорить, она отличная мать, думает Эбби. Добрая, щедрая и уж точно не глупая.

– Беря ответственность за себя и свою жизнь, очень важно уметь устанавливать границы, – говорит Джонни.

Будто по учебнику читает, с раздражением думает Эбби. Совсем как психотерапевт, к которому я ходила в колледже.

– Но ведь это неплохо – помогать людям, – вставляет Рита.

– А мне порой кажется, что мы недостаточно помогаем друг другу, – замечает Таш.

– Вот именно, – ворчит Эбби, с негодованием вспоминая, как прохожие отводят глаза, когда у нее возникает проблема с Каллумом.

– Я всегда очень благодарна, если кто-нибудь останавливается мне помочь. – Рита похлопывает по больной ноге, шелестит шелковое сари.

Таш кивает, тряхнув ярко-розовой шевелюрой.

– Если бы все в мире думали только о себе, некому было бы помочь Рите сесть в автобус.

Рита и Таш радостно обмениваются улыбками.

– Наверное, я неправильно выразился, – говорит Джонни. – Я совсем не имею в виду, что нам не следует поддерживать друг друга. К тому же отклик человека, к которому мы проявили внимание, может принести большое удовлетворение.

Эбби снова думает о Каллуме. Ей хочется, чтобы он реагировал больше; как же она ждет от него отклика…

Джонни продолжает:

– Но если ставить потребности других людей выше своих постоянно, это может вызвать депрессию. К примеру, если мы никогда не говорим «нет», или установленные границы недостаточно тверды, потому что мы всегда что-то делаем для других, в том числе для собственных детей, то в чем заключается опасность? – Он обводит всех взглядом.

– Мы не будем знать, кто мы есть на самом деле? – говорит Лилли.

– Именно. Потеряем чувство собственного «я».

Лилли кивает.

– Я где-то читала, как полезно устанавливать границы для детей. Они должны понимать, что и у мамы есть свои потребности.

Внезапно до Эбби доходит: они говорят обо мне! Да еще как надменно и осуждающе. Ладно Джонни – ему простительно, он тут за главного. Но чтобы меня отчитывала Лилли – это уж слишком! У любого, кто может себе позволить каждый день подолгу холить себя любимого, явно не столько дел, как у Карен и у меня. Неужели она думает, что мне не хочется порой сказать «нет» и заняться собой? Раньше, до рождения Каллума, я экспериментировала с прическами и одеждой. Мне говорили, что у меня экстравагантный стиль и отличная фигура. В колледже я обожала танцевать, ходить в клубы; я была гедонисткой. Но только представьте, что случилось бы, начни я так себя вести сейчас: пока я крашу ногти на ногах, Каллум успел бы разбить два телевизора. К тому же у нас в доме уже есть один воинственно настроенный родитель. Если я стану говорить «нет» столько же, сколько Гленн, начнется такое…

– Когда ты мать, не всегда возможно в первую очередь думать о себе, – сердито произносит она. – Похоже, вам кажется, что с нами что-то не так: Карен на первое место ставит интересы своих детей, а я спешу быстрее выписаться, чтобы ухаживать за сыном. А на мой взгляд, с нами все хорошо.

– Вы не сможете ухаживать за кем-то, пока не будете ухаживать за собой, – возражает Лилли. – Нельзя позволять другим помыкать собой.

Эбби возмущена еще больше.

– По-моему, вы пытаетесь учить нас с Карен, как быть родителями. Знаете, мой малыш не умеет даже выговаривать слово «нет». Он понимает это слово, но все равно, вы даже не представляете, как все это трудно для него. Да, Лилли, в субботу он взял у вас те наклейки, и поэтому вы решили, что он всегда так себя ведет?

– Не надо, Эбби, я не хотела…

– Последние семь лет жизни я только и делаю, что ставлю сына на первое место. Я его мать, ясно вам? Если не я, то кто? Уж точно не наше долбаное государство, я вас уверяю!

У Лилли отвисает челюсть, но Эбби уже не остановить.

– Когда у тебя есть ребенок, он – твое продолжение. Часть тебя. Если у вас нет детей, вам этого не понять. – Она многозначительно смотрит на Джонни, потом переводит взгляд на Лилли.

Лилли хватается за сиденье кресла. С ее лица медленно сбегает краска.

– Ничего, – произносит сидящая рядом Рита, сжимает руку Лилли и добавляет шепотом: – Просто она не знает.

Чего не знаю? – думает Эбби. Тем временем Колин встает с места и приседает рядом с Лилли.

– Она не в курсе, Лил, – говорит он.

О боже, думает Эбби, что я сказала? Однако не успевает произнести и слова, как Лилли бросается прочь из холла, по ее щекам бегут черные от туши ручейки.

27

Майкл сидит в кресле напротив Джиллиан.

– Моя жена хочет, чтобы я с вами поговорил как полагается.

Джиллиан кивает. Ненадолго повисает тишина, затем она задает вопрос:

– А вы, Майкл? Вы сами хотите поговорить?

– Не знаю. – Он задумывается. – Да, хочу. Вот только получится ли…

Джиллиан всплескивает руками.

– Для вас это тяжело, Майкл, я понимаю. Иногда самое трудное – начать, потом становится легче, как и со всем, чего мы боимся.

Майкл смотрит на свои ногти. Кусочек кожи отошел, надо бы его оторвать, но Майкл себя останавливает.

– Не знаю, с чего начать. – Он пожимает плечами.

– Может, расскажете о том, как вы здесь оказались?

Последние несколько недель были настолько ужасными, что у меня не получится связно все объяснить, думает Майкл. Он молчит. Слушает, как тикают часы на стене.

В конце концов, Джиллиан откашливается.

– Не против, если я спрошу о магазине?.. Вы о нем уже упоминали.

Эти слова действуют как удар под дых, и история вдруг выплескивается сама собой. Ему по-прежнему больно, будто все происходит здесь и сейчас.

* * *

– Да. Это конец, – говорит Майкл Али.

Он закрывает на висячий замок оконную решетку и смотрит на вывеску «Цветущий Хоув».

– Дружище, мне так жаль. – В темных глазах приятеля блестят слезы.

– Не надо.

Если Али расплачется, ему тоже не удержаться.

Майкл делает шаг вперед и протягивает к Али руки. Похлопав друг друга по спинам, они, наконец, отстраняются.

– Звони, не пропадай, – говорит Али.

– Хорошо, – отвечает Майкл, хотя и не уверен, что станет звонить.

Он забирается в минивэн, торопливо машет рукой и уезжает.

День стоит мрачный, пасмурный; ветра нет, воздух тяжелый. Бунгало в Роттингдине кажется особенно запустелым. Переступив порог, Майкл слышит, как шаги отдаются эхом по паркетному полу. Он еще не сказал Крисси, что сегодня последний день; решил сначала отдать ключи, поэтому она не ждет его домой так рано. Наверное, ушла куда-то.

Он входит в гостиную; в центре полированного дубового стола лежит адресованное ему письмо.

Майкл рвет конверт, пробегает письмо глазами. Несколько секунд не может понять, в чем дело. Читает еще раз: да, все верно.

Они хотят отнять машину.

Он стоит без движения, ждет, когда отпустит шок.

Спустя несколько мгновений рывком открывает застекленную дверь и выходит. По краям ведущей в сад дорожки цветут нарциссы, а там, за задней стеной, – сарайчик.

Его сарайчик.

Как только Майкл его замечает, в кровь потоком адреналина и тестостерона бросается энергия, накопленная за недели просиживания перед телевизором. Ему не пятьдесят три. Он – не уставший седой старик из Роттингдина. Ему семнадцать. Он – панк с обесцвеченными волосами, живет в Кройдоне. И он зол.

Зол как черт.

Майкл рывком открывает настежь дверь. Бам! Дрожат тонкие деревянные стенки. С упорством робота он тянется за кувалдой – той самой, которой вынес стену между кухней и гостиной. Затем, будто воин с оружием, способным защитить его жизнь, обрушивает ее на одну из полок. Древесная плита некрепкая, как и кронштейн. Падают банки с гвоздями и шурупами.

БАМ! Он крушит следующую полку. Коробки с проводами подлетают вверх и со стуком валятся на пол.

БАМ! Удар по стене. Влажный воздух и морская соль сделали свое дело – дерево мягкое, как бумага.

БАМ! Он бьет по верстаку – тут многослойная фанера прочнее. Удар, еще удар – и верстак раскалывается на две части.

Кто-то зовет его по имени, но Майкл разворачивается к противоположной стене.

Кувалда летит прямиком в старинный шкаф; дверцы срываются с проржавевших петель. Он одним движением выгребает с полок краски и растворители, шпаклевки и грунтовки, банки с грохотом катятся по полу. С одной из них слетает крышка, старый лак, вязкий как мед, течет на осколки стекла и рулон обоев.

– Майкл!!!

В проеме двери кто-то стоит, но он почти ничего не видит – глаза застилает красный туман.

Он отворачивается, поднимает кувалду и – БАМ! – шкаф уничтожен. Прекрасно.

– Ты что творишь?!

Майкл разворачивается к третьей стене.

– Микки, прекрати!

Боковым зрением он ощущает присутствие Крисси – на ней пальто и шарф. Он собирается еще раз ударить кувалдой, однако жена хватает его за руку.

– Нет!

Он отталкивает ее локтем и продолжает крушить сарай.

* * *

– Что было дальше? – спрашивает Джиллиан.

– Крисси вызвала полицию.

– Понятно.

К своему стыду, Майкл слишком растерян, чтобы продолжать рассказ.

– Наверное, она очень испугалась, поэтому позвонила не в «Скорую», – произносит он спустя какое-то время.

– Возможно, – откликается Джиллиан. – Учитывая обстоятельства, она поступила правильно.

– Я ни разу в жизни не поднял на жену руку, честное слово. Я бы не причинил ей вреда.

– Наверное, она боялась, что вы причините вред самому себе.

– Мне было так плохо…

– Я понимаю.

Неужели? Не представляю тебя в таком состоянии, думает Майкл. Он бросает взгляд на Джиллиан: выражение ее лица как будто стало мягче.

– Вы ко мне очень снисходительны.

На губах Джиллиан появляется мимолетная улыбка.

– Так долго ждали, пока я заговорю.

Она изгибает бровь. Этот жест выдает веселый нрав, думает он. Мне нравится.

– Да, ну…

– Крисси считает, я зря отмалчиваюсь.

– По-вашему, она права?

– Мне тяжело рассказывать о… своих чувствах.

Хотя на самом деле все оказалось не так уж и трудно.

– Полагаю, мой рассказ был эффектным. – Он смеется. – Ожидание того стоило?

– Да.

– Наверное, поэтому меня сюда и приняли – боялись, что я от Роттингдина камня на камне не оставлю.

– Могу спросить, почему вы выбрали именно сарай?

Притихнув, он мысленно возвращается в тот день.

– Не знаю точно.

– Просто вы сказали, что были в доме, когда вскрыли конверт. Так почему же вы – ну, не знаю, – не перевернули стол или диван, не разбили телевизор? Вас ведь уже достало смотреть телевизор…

Майкл мысленно рисует гостиную в бунгало и качает головой.

– Я не мог. Вся семья смотрела на меня с фотографий. – Он представляет, как Крисси протирает пыль с фарфоровых фигурок, поправляет подушки на диване, пылесосит ковер. – Это комната Крисси.

– Разве она не ваша тоже?

– Да, но Крисси изо всех сил старается, чтобы в доме был уют…

Майкл вздыхает. Одержимость Крисси одновременно трогает его и пугает. С одной стороны, ему бы не понравилось, если бы она относилась ко всему спустя рукава. С другой – ее усилия лишь подчеркивают его собственные недостатки.

– Наверное, я вышел из дома, потому что… – Майкл пытается восстановить последовательность событий. – Прочитав письмо, я так разозлился… В юности у меня случались ссоры с приятелями… От злости я бил кулаком в стены, да, бывало… Но в тот день… Я даже не припомню, чтобы когда-нибудь раньше испытывал такие ощущения. У меня голова могла взорваться. Нужно было что-то делать.

Джиллиан кивает.

– Мой бизнес хотят растащить на кусочки. Тим и Лоренс из гостиницы, Боб и даже Ян… – От этих воспоминаний на шее вдруг проступает пот. – Они меня кинули.

– Похоже, обстоятельства действительно были против вас, Майкл. – Джиллиан некоторое время молчит, потом добавляет осторожно: – Я очень хорошо понимаю, как все это действует на нервы. Однако реакции, которые вы здесь описывали – ярость, чувство несправедливости, – это всего лишь мысли. По крайней мере, оттуда они начинаются. А мысли можно изменить. Рискну предположить, что с другой точки зрения ваше поведение выглядит весьма галантным.

Майкл непонимающе трясет головой.

– Смотрите, ведь вы не порушили дом – это куда больше расстроило бы Крисси и ваших детей. Вы не тронули машину – многие на вашем месте от этого не удержались бы, лишь бы не отдавать ее кредиторам.

– Наверное.

– В конечном итоге от ваших действий больше всего досталось не тем, кому вы должны денег, и даже не вашей семье, верно?

Больше всего досталось мне, догадывается Майкл и медленно кивает головой. Вот уж никогда не подумал бы.

– Да… Крисси отнеслась ко всему трезво, с пониманием. Конечно, она расстроилась, но я бы на ее месте взбесился. – Он смеется. – Похоже, это она предоставила мне.

28

Эбби стучит в дверь сестринской.

– Простите, что помешала, – говорит она сидящей за компьютером Сангите. – Вы не знаете, где Лилли?

– Она в студии.

Действительно, Лилли сидит в студии за большим столом – рисует.

– Можно поговорить?

Лилли отрывает кисть от рисунка и оборачивается. Макияж уже в порядке: глаза умело подведены, ресницы подкрашены, однако веки все еще припухшие, на щеках пятна. Она явно долго проплакала, думает Эбби, испытывая угрызения совести.

– Мне очень жаль, что так получилось. Я не хотела вас расстроить.

Эбби волнуется, чувствует, что такого извинения недостаточно.

Лилли улыбается.

– Ничего. Вы просто не знали. А я говорила неуместные вещи. Или вам так показалось. Просто я люблю, когда люди ценят себя по достоинству. Джиллиан сказала бы, что я «проецирую», – Лилли имитирует шотландский акцент, – потому что у меня пунктик: ценить себя.

Лилли вновь берется за кисть. Хотя Эбби и любопытно, что спровоцировало ее слезы, спросить она не решается. Но и уходить не хочет. Она обводит взглядом комнату. Стены увешаны работами пациентов, самыми разными – от детской мазни до безупречно вышитых картин. На большом комоде громоздятся коробки с карандашами, фломастерами и красками; в ящиках комода – судя по наклеенным ярлыкам – разложены материалы для шитья, пряжа, бумага и пластилин. В углу несколько мольбертов. Как в начальной школе, думает Эбби. Если не обращать внимания на большую табличку с надписью: «ПОЛЬЗОВАТЬСЯ НОЖНИЦАМИ ЗАПРЕЩЕНО» – даже детям доверия больше.

Она смотрит на работу Лилли. В центре большая черная дыра, обрамленная постепенно светлеющими – от бордового до ярко-красного – кругами. В верхнем левом углу Лилли старательно рисует нечто похожее на птицу.

– Не возражаете, если я посмотрю? – спрашивает Эбби.

– Ничуть.

Она подвигает стул, стараясь не опрокинуть пластиковый стаканчик с водой, и смотрит на фарфоровое блюдце со сколами, которое Лилли использует как палитру.

– Акриловые краски?

На блюдце свежевыдавленные шарики: красный, желтый, синий и белый. В центре – большой алый завиток.

– Да. Я не очень хорошо рисую, – Лилли кивает на лежащий перед ней лист, – но люблю этим заниматься.

– А по-моему, красиво, – говорит Эбби.

Пусть абстрактный рисунок она никогда бы не повесила у себя дома, ей действительно нравится – хотя бы потому, что это приносит удовольствие Лилли. Эбби наблюдает, как Лилли, почти не задумываясь, наносит крошечные белые точки, и ей самой тоже очень хочется попробовать. Не помню, когда я последний раз давала волю воображению, думает она. В фотожурналистике фантазии особо не разгуляться, но когда-то давно, работая над дипломом, я рисовала почти круглосуточно.

Они сидят в приятной тишине, лишь время от времени Лилли полощет кисточку в воде. Наконец Лилли говорит:

– Жаль, что я не объяснила раньше, а на занятии у меня просто не осталось на это сил. Наверное, я пыталась оставить прошлое позади и жить дальше. Здесь я не многим об этом рассказывала. Вы ведь знаете, что я и раньше здесь лежала?

Эбби кивает.

Лилли опускает кисточку в стакан и поворачивается.

– Лечилась от травмы. – Она набирает в легкие воздух и медленно выпускает, как их учили, чтобы успокоиться. – Да, я лежала несколько раз, но когда я впервые сюда попала, меня просто привели в чувство, стабилизировали состояние и отпустили. Я говорю «просто», а на самом деле поработать им пришлось порядочно – мне было совсем плохо. Я почти не спала и вела себя как маньячка: ничего не ела, только пила. Спускала в «Черчилль-сквер» по пять тысяч в день…

Эбби, затаив дыхание, ждет продолжения. Ей самой не удалось бы потратить и десятой части этой суммы за один поход в торговый центр.

– Тогда я здесь всего не рассказывала, – говорит Лилли. – Во второй раз я, наверное, им уже доверяла больше, а может, просто была в таком отчаянии, что согласилась бы на что угодно. Конечно, я была напугана – второй психический припадок за год. К счастью, с самого начала моим лечащим врачом была Джиллиан – она единственная здесь, кто занимается травматерапией. И мы с ней погрузились в работу, потому что понимали – здесь до сих пор полный хаос. – Она стучит пальцем по виску.

Эбби кивает. Прекрасно знаю, каково это, думает она. Хотя в таком состоянии, как Лилли, я никогда не бывала.

– Насколько я понимаю, травматерапия – серьезное дело.

– Да уж. Приходится заново переживать события прошлого, это жутко… – Еще один глубокий вдох. – Мне даже сейчас трудно об этом говорить… В детстве, начиная с семи лет и до того момента, когда я ушла из дома, меня насиловал отчим и два его приятеля. Мама работала посменно, они приходили, когда ее не было дома.

Эбби ошарашена, не знает, что и сказать.

– Ужасно, – наконец выдавливает она, чувствуя, что слова абсолютно несоразмерны ситуации.

– Не хочу вдаваться в детали. Только чтобы вы понимали, почему пассаж о детях на сегодняшнем занятии так меня хлестанул: все закончилось тем, что я забеременела.

Эбби краснеет от чувства вины.

– О боже, мне так стыдно.

– Вы не знали, – повторяет Лилли.

– Нет, но… Все равно нужно быть благоразумнее. Есть же пословица, что-то вроде: «Человека не поймешь, пока не окажешься в его шкуре». Точно не помню, в общем, о том, что нельзя судить о других. А я судила. Решила, что вы любите нравоучения. Мне – с Каллумом – их часто читают люди, которые думают, что знают об аутизме все… – Эбби, сейчас разговор не о тебе, вспоминает она. – В общем, здесь любых извинений от меня будет недостаточно.

Лилли пожимает плечами.

– Все в порядке.

– И что же?.. Э-э… – Эбби замолкает, тщательно обдумывая слова. – Вы… прервали беременность?

Лилли вроде ничего не говорила о том, что у нее есть ребенок.

– Нет, не прервала. Хоть отчим меня и заставлял. И несмотря на то, что я даже точно не знала, кто из них отец… – Снова выдох. – Я потеряла ребенка. Наверное, таким образом мое тело выразило, что я не могу быть матерью этому младенцу… – Ее глаза наполняются слезами.

– Наверное. – Эбби кивает. – Выкидыши случаются по разным причинам.

– Нет… – тихим голосом говорит Лилли. – Беременность была доношенной. Казалось, что все в порядке. А потом родился мертвый ребенок. Как видите, у меня все же есть некоторый опыт с детьми… – Она смахивает с глаз слезы.

Эбби тоже вот-вот расплачется. Все еще хуже, чем я себе представляла. Бедная Лилли. Как бы мне хотелось отмотать назад те несколько последних минут утреннего сеанса.

– В этом рисунке я пыталась выразить свои чувства. Бет предложила на одном из занятий – вы же знаете, как она увлечена творческим подходом. И мне действительно помогает.

Эбби вновь рассматривает рисунок.

– Вот тут моя малышка, – объясняет Лилли, понемногу успокаиваясь.

Она показывает на фигуру, которую Эбби приняла за птицу. След из точек означает, что она вырвалась из темного нутра.

– Похожа на ангела, – шепчет Эбби.

Они обе молчат, смотрят, впитывают. Спустя некоторое время Эбби спрашивает:

– Думаете, биполярное расстройство связано с тем, через что вам пришлось пройти? Впрочем, – она поднимает руку, – если не хотите, не отвечайте, пожалуйста.

Лилли опять пожимает плечами.

– Без понятия. Моя сестра Тамара… ее тоже насиловали, однако у нее все нормально. Не нормально, разумеется, но биполярного расстройства нет. Кто знает? Джиллиан говорит, что разные люди реагируют по-разному на одинаковые ситуации. Хотя она же мне рассказывала, что эмоциональная травма может привести к реальным физическим изменениям в головном мозге, влияющим на то, как человек реагирует на стресс и тому подобные состояния. Возможно, во мне уже было что-то разрегулировано на химическом уровне… Хотя, да, без всего этого дерьма, – она будто сплевывает слово, – вряд ли мне было бы настолько плохо.

– У вас на самом деле большие успехи, – говорит Эбби и, помолчав, добавляет: – Я вами восхищаюсь. Честно сказать, и раньше восхищалась, а теперь еще больше.

Лилли удивленно смотрит на нее.

– Серьезно?

– Да. Вообще-то Каллум отреагировал на ваши наклейки очень необычно. Никогда не видела, чтобы он вдруг начал контактировать с незнакомым человеком. Даже со мной он нечасто ведет себя так восторженно.

– Ох, – произносит Лилли. – Наверное, это тяжело.

– Иногда. – Эбби задумывается. Она не хочет, чтобы ее считали несдержанной; однако Лилли, похоже, до сих пор не уловила, что она пытается ей сказать. – Знаете, Лилли, у вас есть дар. То, как вы общаетесь с людьми, – редкость. Вы находите время, чтобы поддержать каждого, проявить доброту. Не знаю, как без вас мне удалось бы пережить тут несколько первых дней.

– Ой, Эбби, не надо, я сейчас опять расстроюсь. – У Лилли дрожит нижняя губа. – Хотя спасибо. – Немного поколебавшись, она добавляет: – Можно мне вас обнять?

– Конечно.

Прижав ее к себе, Эбби вдыхает сладкий абрикосовый аромат.

29

– Ну, как ваши дела? – спрашивает Джонни у Карен, расположившейся напротив.

– С Лилли все нормально? Мне очень жаль, что на групповом сеансе так вышло.

Джонни ерзает в кресле.

– Пожалуй, об этом вам лучше спросить у нее самой. Простите, я не вправе обсуждать ситуацию Лилли. – Ему явно хочется, чтобы разговор пошел в другом русле. – К тому же мы здесь, чтобы говорить о вас, Карен, и о том, как у вас идут дела после нашего с вами сеанса на прошлой неделе.

Похоже, я опять взялась за свое, понимает Карен. Думаю о других.

– У меня было по-разному, – произносит она и понимает, что эти слова ровно такие же ни к чему не обязывающие, как и обстановка в комнате. – Но приятно прийти сюда и поговорить.

Хотя сегодня утром мне было неловко. Впрочем, от этих слов она воздерживается. Они могут прозвучать как критика, а ей инстинктивно хочется защитить Джонни.

– Мне интересно, вы размышляли о нашем с вами разговоре? В частности, о ваших чувствах к отцу?

Ох. Карен надеялась, что ей удастся пока избежать этой темы.

– Да.

Она разглядывает занавески, пытаясь сочинить ответ, однако внезапно понимает, что думает о тюле – зря они его повесили, он плохо пропускает свет.

– И?..

– Кажется, тоска – это такая особенность моего характера. Мысли о муже возникают снова и снова…

Воображение внезапно рисует Саймона: он вышел из душа, мокрые волосы, на коже капли воды.

– Очень трудно о нем не думать. – Она сдерживает слезы. – Только не знаю, хочу ли я, чтобы это прошло. Тогда я буду стыдиться, что забыла его.

Теперь Саймон сушит волосы полотенцем.

– Я вовсе не предлагаю зажимать эти чувства, – говорит Джонни. – Но нам, наверное, стоит попытаться сделать так, чтобы воспоминания о Саймоне и об отце не загоняли вас в депрессию.

И тут – словно эта мысль зародилась в ее голове с подачи самого Саймона – Карен осеняет:

– Знаете, эти две ситуации кажутся мне совершенно разными, потому что папа был намного старше и долго болел, хотя в том, как они умерли, есть и общее… В обоих случаях это произошло в феврале.

Она опять бросает взгляд на окно. Сквозь тюлевую занавеску видно, что день выдался яркий, солнечный. В утро, когда умер Саймон, все было совершенно иначе. Она вдруг вновь оказывается в поезде: на остановке «Престон-парк» в вагон врывается струя холодного воздуха; прежде чем войти, пассажиры отряхивают зонты.

– Многие считают февраль трудным временем в году.

– Раньше я не обращала внимания… Весна в этом году была особенно отвратительной. – Карен задумывается. – Неприятное время, и оба эти события стали для меня потрясением. С Саймоном понятно почему, но смерть папы тоже оказалась неожиданностью, потому что он так и не пришел в сознание после инсульта.

С содроганием она вспоминает, как неслась в своей допотопной машине по меловым холмам.

– Прежде вы говорили, что ожидали смерть отца.

– Больные Альцгеймером зачастую живут очень долго, и никаких настораживающих признаков не было. – Она вновь ненадолго умолкает. – Как и с Саймоном.

Это уже слишком, по щекам катятся слезы. Как бы я хотела, чтобы об этом можно было знать заранее, думает Карен, доставая платок.

– Ни с одним из них я не успела попрощаться… – тихо произносит она.

– С вашего позволения, я кое-что предположу, – мягко говорит Джонни. – По-моему, смерть отца могла включить ваши сенсорные воспоминания о предыдущем опыте.

Карен высмаркивается.

– Не понимаю.

– Как правило, мы не задумываемся о своих сенсорных воспоминаниях, потому что они связаны с чувствами и проявляются в доли секунды. – Джонни подается вперед. – Бывало с вами такое, что определенный запах вызывал воспоминания о чем-то, случившемся много лет назад?

Она думает о шезлонгах в садовом сарае, которые до сих пор пахнут Саймоном, и ее накрывает новая волна скорби.

– Да…

– Дело в том, что сенсорную память сознание не контролирует вообще никак. Поэтому мы не в силах предусмотреть эти воспоминания, но они здесь, рядом, и сидят очень глубоко. В вашем случае в одно и то же время года умер еще один близкий человек, и это дало толчок.

– Боже! – Карен откидывается на спинку кресла. – Думаю, такое возможно. Что же мне делать?

Джонни проводит пальцами по челке.

– Считается, что до тех пор, пока человек не поймет зависимость между происходящим и соответствующим событием, его охватывают страх и паника – снова и снова. Осознав связь, мы способны бороться с этими мыслями и чувствами.

– Ясно.

– Порой помогает всего лишь понимание сути.

– Спасибо. Надеюсь. – Карен наливает из графина воды в пластиковый стаканчик и, задумавшись, пьет. – Все-таки те события не так уж похожи. Возвращаясь к тому, о чем мы говорили сегодня утром на групповом сеансе… Когда умер Саймон, все как-то сразу сплотились вокруг меня – даже просить не пришлось. – Мысли приходят быстро, будто одна за другой загораются лампочки. – Например, наша няня Трейси надолго забрала детей к себе. Когда умер папа, было не так. Совсем не так.

– А вы просили Трейси помочь?

– Нет.

– Почему?

– Если учесть, что он так долго болел, наверное, это было бы чересчур. В конце концов, за все эти годы я могла бы уже и смириться. В прошлый раз и мама, и моя подруга Анна – она особенно, – и другая подруга, Лу, все помогали.

– А в последнем случае было иначе?

– Да… – Карен задумывается. – И дело не в том, что я не умею попросить о помощи… Просто их жизнь тоже поменялась. Мама потеряла папу, и мне кажется, это я должна была ей помогать, а не наоборот. Потом Лу… Она носила ребенка, и было бы неправильно сваливать это на нее.

Лу и без того непросто, думает Карен, она заслуживает счастья.

– А ваша вторая подруга, Анна?

– Она молодец. Это по ее совету я сюда обратилась. Хотя…

Карен вспоминает о новом партнере Анны, Роде. Как все поменялось. Раньше они с Саймоном переживали, что Анна живет с алкоголиком; теперь с личной жизнью у нее все замечательно…

И тут до Карен доходит: вот оно что, я завидую! Значит, и гордость помешала мне довериться друзьям. Я не хотела, чтобы они стали жалеть меня.

Она молчит. Через некоторое время Джонни произносит:

– По-вашему, к депрессии могло подтолкнуть отсутствие поддержки? А может, есть связь между тем, что вы заботитесь о людях – и не обращаете внимания на себя? Порой мы начинаем опекать других для того, чтобы отвлечься от собственных проблем.

Он так точно попал в цель, что Карен хочется аплодировать.

Наверное, поэтому он выбрал профессию психотерапевта. Джонни тоже не идеален. Вдохновленная этими мыслями, она решает озвучить свои опасения.

– Сегодня утром мне показалось, что вы слегка перегнули палку, хотя я этого не сказала.

– Было бы замечательно, если бы вы мне возразили. Так вы установили бы границу – как раз об этом мы и говорили.

– Вместо меня разозлилась Эбби.

– Порой в психотерапии самую бурную реакцию вызывает нечто, что совсем не помешало бы нам, взгляни мы на вещи более пристально. И тут мы снова возвращаемся к эмоциям.

Джонни улыбается – значит, не обиделся. Наверное, мне и вправду не стоит сдерживаться, думает Карен.

– Получается, тема границ задела нас обеих, меня и Эбби. Как интересно…

– Вы стремитесь защитить других людей, но важно помнить, что вы такой же человек, как ваши друзья – члены семьи, если уж на то пошло, – и вам тоже нужна забота.

– Понимаю, – кивает Карен.

Но она боится, что это не в ее характере. Рядом с Саймоном все было по-другому, потому что тогда о ней заботился он. Научиться думать о себе будет трудно.

30

– Черт, мне бы выпить, – говорит Элейн, падая на диван. – Обалдеть, ну и денек!

Эбби ее прекрасно понимает. Словесная перепалка на утреннем сеансе, разговор с Лилли: ей тоже сегодня хорошо досталось. Ужинают в Мореленде рано, и с несколькими другими пациентами она сейчас сидит в холле. Впереди долгий вечер.

Колин отрывает взгляд от книги.

– А что случилось?

– Четвертый этап, – говорит Лански, передернув плечами.

Карл кивает.

– Всегда самый трудный.

Эбби озадачена. Лечение зависимости делится на двенадцать этапов, и, как она поняла, каждый последующий из них труднее предыдущего.

– А в чем трудность?

– Мне нужно было провести «поиск и решительную моральную инвентаризацию». – Элейн жестом показывает в воздухе кавычки. – Проще говоря, составить список всех своих грехов.

– Фу, – говорит Колин, глядя на свой живот. – Хорошо, что нам не приходится этого делать.

– Представь, что все это к тому же надо записывать, – сообщает Элейн.

Она расстегивает сапоги и сбрасывает их на пол.

– Плохим труднее, чем помешанным, это точно, – говорит Карл.

– Целую неделю без спиртного, – зевает Элейн. – У меня лет с четырнадцати таких перерывов не было.

– Как раз в это время я иду к холодильнику за пивом, – вздыхает Лански, взглянув на часы.

– Прекрати! – Карл трясет ирокезом. – Мне сейчас захочется дунуть пыли.

– А мне знаете, чего захочется?.. – с вызовом спрашивает Колин.

– Покурить? – Элейн быстро выпрямляется. – Да! Иди на балкон, я сейчас приду.

– Нет, наверное, поцеловаться с Бет, – перебивает Лилли и подмигивает Колину.

Колин хватает с дивана подушку и бросает в нее.

Лилли пригибается.

– Ха! Не попал!

Не успевает Эбби и глазом моргнуть, как Лански и Колин принимаются бегать по холлу за Лилли, кидаясь подушками. Карл перепрыгивает через журнальный столик – ирокез почти достает до лампочки, – и вскоре все трое загоняют Лилли в угол, мутузят, а она хохочет и падает на ближайший диван.

– Хватит! Хватит! – кричит она, однако Карл закидывает подушку вверх и еще энергичнее молотит ею.

– Нет, не надо! – кричит Лилли.

Она смеется, но Эбби явственно слышит, что ее смех на грани истерики.

Наверное, это не очень хорошая идея, понимает она, вспомнив рассказанную Лилли историю. Лилли уже кашляет и невнятно что-то лопочет: восторженно или испуганно, трудно сказать.

– Эй, ребята, а ну-ка отстаньте, – говорит Эбби и хватает Лански за футболку, пытаясь его остановить.

Из-под футболки видно бледную кожу и разноцветные татуировки.

Колин, похоже, осознал происходящее – он осекается. Зато Лански с Карлом вошли в раж. Наверное, адреналин, думает Эбби.

Как раз в это мгновение Майкл, который до сих пор молча сидел в кресле и смотрел телевизор, поднимается.

– А ну, успокойтесь!

Голос у него серьезный.

Лански и Карл тотчас отступают. Лилли перестает кашлять и смеяться, откидывает назад волосы и спрыгивает с дивана.

Наверное, я погорячилась, думает Эбби, пока Лилли поправляет одежду, а Майкл возвращается к креслу перед телевизором. Затем Лилли перехватывает ее взгляд, и Эбби понимает – она благодарна. Конечно, Лилли хорошо удается себя контролировать, думает Эбби. Я ни разу не смотрела «Стрит-данс» и забыла, что она профессионал, который умеет справляться с трудностями прямого эфира.

Затем Лилли всплескивает руками и улыбается всем – хочет показать, что не обижена.

– Не обращайте внимания, – говорит она, раскладывая подушки, берет пульт от телевизора и переключает канал.

– Эй! – возмущается Майкл.

– Хватит вам, Майкл, вы прекрасно проживете без этих новостей. Они такие унылые. А ты, – она хватает Колина за плечо, когда тот тянется за сигаретами, – сегодня обойдешься без сигарет. Вспомни о безопасном поведении.

Колин надувает губы.

– Но мне нужны механизмы адаптации!

– Да неужели? Серьезно? У меня есть идея получше. Сейчас вернусь.

Она убегает. Точно так же, как в тот раз за наклейками для Каллума, думает Эбби. Иногда энергия Лилли просто поражает.

Вскоре она возвращается, в руках – айпод и пара миниатюрных колонок.

– Вот.

Лилли подключает колонки и что-то ищет на экране айпода.

– Будем танцевать.

– Ой, только не это, у меня нет сил на ваши танцы. Лень – один из моих грехов. Вы не знали? – Элейн зевает и опять откидывается на спинку дивана.

– Необязательно повторять за мной. Можете танцевать как угодно, – говорит Лилли. – Ну же, поднимайтесь! Устроим дискотеку!

Она забирается на спинку дивана, чтобы опустить жалюзи. Вскоре комнату наполняет ритмичная музыка «Earth, Wind & Fire».

– Нет сил танцевать? Тогда займись светом, – командует Лилли и бежит к выключателю показать Элейн, что делать.

С усталым видом Элейн встает и делает, что сказано.

– Надо погромче! – Колин тянется к айподу и добавляет звук, мурлыча вместе с вокалистами.

Эбби улыбается, глядя, как под музыку его хвостик раскачивается из стороны в сторону. Ну, если даже Колин готов поучаствовать, то я тоже, решает она. После стольких месяцев, проведенных здесь, он стопроцентно потерял форму. Она сбрасывает с ног балетки. Секунду спустя они с Колином стукаются друг с другом бедрами в стиле семидесятых.

Колин подпрыгивает, поворачивается лицом к Эбби и подпевает. В песне говорится о том, как клево она выглядит. Он машет пальцем и посылает ей поцелуй, и Эбби едва сдерживает смех. В это мгновение она любит Колина за его неиссякаемый энтузиазм. Пусть он толстый и лет на десять ее моложе, но почему-то сейчас она чувствует себя привлекательной.

Обожаю танцевать, думает она. В Манчестере я постоянно ходила по клубам, когда мне было столько лет, сколько Колину. И с Гленном мы познакомились на танцах… На секунду сердце сжимается от воспоминаний, но вскоре ее вновь подхватывает музыка.

Парней обычно труднее вытянуть на танцпол, думает Эбби, а ирокез Карла и татуировки Лански явно говорят о том, что поп-музыка семидесятых – не их выбор. Однако стоит Лилли поманить их пальцем, как оба поднимаются и встают по обеим сторонам от нее.

Далее следует Донна Саммер.

– Это моя личная подборка. – Лилли говорит громко, чтобы перекричать стремительный поток звуков синтезатора. – Супер, правда?

В композиции «Я чувствую любовь» слов немного, поэтому подпевают все. Эбби кружится, ощущает голыми ступнями мягкость ковра, ветерок из окна шевелит волосы, и она не может сдержать улыбки. Лилли удивительная, какие ловкие у нее движения, замечает она. Танцует лучше, чем любой из нас, ну и что с того? Я и забыла, как это здорово. Все тревоги будто испарились.

Только Майкл до сих пор сидит на диване.

Кружась, Лилли протягивает ему руку.

– Идите к нам, – зовет она.

– Это не мое, – бурчит Майкл.

– Хватит скучать, – кричит Эбби. – Это так круто!

Майкл качает головой.

– Все нормально.

– А какую музыку вы любите? – спрашивает Эбби, когда композиция заканчивается.

– Ну, раньше я был панком.

– Правда? – Лилли не верит ушам.

– Да, – отвечает Майкл.

Эбби чувствует, что над ним лучше не смеяться.

– Молодец! – Карл в шутку толкает его.

– Пойдем, Майкл… – Колин появляется перед ним как чертик из табакерки. – Не моя эпоха, но с пого я тоже справлюсь.

Колин выглядит комично, подпрыгивая так неистово, что по лбу струится пот, и Эбби опять разбирает смех. А ведь он так и остался в шлепанцах, замечает она, даже после боя с подушками. От широкой улыбки у нее уже болят щеки.

– Как насчет этого? – Лилли берет айпод, листает треки и спустя секунду нажимает кнопку.

Эбби тотчас узнает: «Раскачай Касбу»[9]. Майкл неохотно встает.

– Пожалуй, это еще куда ни шло.

Он начинает танцевать, сперва медленно, потом набирает темп. Элейн все быстрее щелкает выключателем; к этому времени она уже приплясывает и машет свободной рукой. К припеву Майкл окончательно входит в раж.

Танцы продолжаются под еще несколько композиций. Кто-то покачивается или дрыгает ногами, кто-то подпрыгивает или кружится – каждый танцует по-своему, думает Эбби. Кто бы мог подумать, что Майкл так красиво двигается?

Неожиданно раздается резкий стук в дверь.

– Вот черт. – Лилли спешно выключает музыку.

Как дети, которых застали бесящимися посреди ночи, они разбегаются по диванам, хихикая и налетая друг на друга. На ногах остается один Майкл.

Дверь открывается. Это Фил, управляющий.

Они смотрят на него широко раскрытыми, невинными глазами.

– Не хочу портить вам вечер, – строго произносит Фил, проходя в середину холла, – но внизу идет совещание. Можно немного убавить звук?

– Конечно, – невозмутимо отвечает Лилли. – Извините, мы… – Она вдруг осекается.

Проследив за ее взглядом, Эбби видит, что за спиной у Фила Майкл с каменным лицом ставит ему рожки.

31

Едва положив на стол нож и вилку, Эбби замечает, как в дверях столовой Сангита машет ей рукой.

– За вами такси. – Сангите приходится повысить голос, чтобы докричаться сквозь гомон. – И Лилли, я видела машину вашей сестры. Наверное, тоже приехала вас забрать.

Эбби смотрит на часы. Машина прибыла рано. Хорошо, что ей удалось пообедать.

– Ну, ладно, пора.

Она отодвигает стул.

– Ты хотела дать мне свой номер, – говорит Карен, отрываясь от лазаньи, и достает телефон.

– Да, точно.

Карен нажимает кнопки под диктовку.

– Я чуть позже тебе позвоню, и мой номер тоже останется у тебя.

– Договорились.

– Обязательно загляни ко мне на чашку кофе.

Оказалось, что Эбби живет в пяти минутах ходьбы от дома Карен.

– Так, все, я пошла. – Лилли выдвигает ручку чемодана на колесиках. – Отдохни хорошенько на выходных, Майкл. – Свободной рукой она сжимает его плечо.

Майкл на секунду замирает с набитым ртом.

– Постараюсь.

Эбби с сумкой в руках идет за Лилли в регистратуру.

– Уже не терпится выйти отсюда, – говорит она, нажимая на звонок, чтобы Дэнни открыла дверь.

Сегодня пятница, и ее впервые отпустили домой.

– Если тебя отпустили сразу на два дня, значит, дела у тебя идут хорошо, – говорит Лилли. – Удачи.

– Спасибо, – благодарит Эбби.

Все равно мне скоро возвращаться, думает она. Ей хочется побыстрее избавиться от опеки персонала, спать в своей кровати и готовить привычную еду. А больше всего она жаждет увидеть Каллума.

– Страшновато оставаться без надзора, – шепотом признается Лилли, пока Дэнни их пропускает.

– Все будет в порядке. На прошлых выходных ведь так и было?

Лилли кивает, но по ней заметно, что она волнуется.

– Поскорее бы увидеть Тамару и Нино.

В это мгновение открывается входная дверь лечебницы.

– Привет! – говорит Тамара.

К груди она прижимает ребенка. У них обоих сильно вьющиеся волосы и золотистая кожа. Странно видеть, как знакомые черты Лилли повторяются на лице Тамары.

– Привет-привет! – Лилли обнимает обоих и целует племянника. – О, привет, капризуля!

Видя ее привязанность к Нино, Эбби чувствует, как к горлу подкатывает ком.

– Сейчас, минутку, попрощаюсь с подругой. Ее такси ждет.

«С подругой», – с удовольствием отмечает Эбби.

Лилли оборачивается.

– Так ты всю следующую неделю будешь здесь?

– Планирую переночевать в воскресенье, а потом в понедельник, среду и пятницу на дневной стационар. Постепенно уменьшать время, как рекомендуют. А ты?

– Я буду во вторник и пятницу. Значит, пересечемся.

– Отлично.

Эбби хочет попросить номер телефона и у Лилли, но не решается. Все-таки Лилли знаменитость. Держу пари, она не любит, когда ей докучают.

* * *

Будет невежливо подняться и уйти, ведь Карен еще не доела, думает Майкл. Он чувствует неловкость: теперь, оставшись с ней наедине, нужно что-то говорить.

Карен ест лазанью.

– Значит, твой цветочный магазин был в Роттингдине?

Вопрос застает Майкла врасплох. В разговоре с сотоварищами по больнице он упоминал о том, где живет, и сказал, что магазин рядом с домом, но не более того.

– М-м-м… Нет, в Хоуве.

– А где именно? Я там живу неподалеку.

– У станции, – сообщает он и чувствует, как краснеют щеки.

– Да я там езжу каждый день! – восклицает Карен и, задумавшись, хмурит брови. – По-моему, не так давно я покупала у тебя цветы. Сине-зеленый фасад… выходит на… Как называется улица?

Она откладывает вилку в сторону и пальцем чертит в воздухе карту.

– Кромвель-роуд, – подсказывает Майкл.

– Точно! Анютины глазки. В корзине. Для мамы.

– Я тебя тоже помню, – медленно произносит он.

Действительно, помню. Я еще подумал, что она симпатичная. Такая и есть. От этой мысли он краснеет еще больше.

– Ты поставил корзину в багажник машины. – Карен улыбается. – Как забавно. Твое лицо мне с самого начала показалось знакомым, только я не могла вспомнить, откуда.

– И мне, – кивает Майкл.

Однако от того, что Карен кое-что знает о его прошлом, он чувствует себя перед ней уязвимым, беззащитным. Он рисует в воображении свой магазин: полки с пластмассовыми ведрами, потертости на полу. Слышит жужжание кассового аппарата, запахи цветов. Но решает не показывать испуга.

– Надеюсь, маме понравились анютины глазки?

– Еще бы, – говорит Карен. – Ой, как жаль, что тебе пришлось закрыться. Я зашла всего лишь раз, но, сколько ни проезжала мимо, всегда обращала внимание, как у тебя оформлены витрины. Очень красиво.

– Спасибо.

Майкл не знает, что еще сказать. От ее слов – от того, что она заметила, сколько он вкладывает труда, – хочется разрыдаться. На его счастье, к ним подходит управляющий Фил. Без сомнений, чтобы поговорить с Карен – до сих пор Майкл почти не имел дела с этим франтом с козлиной бородкой, если, конечно, не считать вчерашнего вечера. Майкл стыдливо отводит взгляд, вспомнив, как вчера над ним подшучивал.

– Простите, что не даю вам спокойно поесть.

Майкл удивлен: по всей видимости, Фил обращается к нему.

– Когда закончите, загляните ко мне, Майкл. Мне нужно с вами поговорить.

– Уже закончил.

– А. Тогда пройдем со мной?

– Конечно, – отвечает Майкл и встает.

* * *

Если нигде не застрянем, то доберемся минут через двадцать, прикидывает Эбби, усаживаясь на заднее сиденье такси. Какая роскошь, когда тебя вот так везут и не приходится рулить самой, следя одновременно за дорогой и в зеркало за сыном. Пробок пока нет, замечает она, когда машина выезжает по тоннелю Кулфейл из Льюиса. Хорошо. Хотя Гленн ждет ее к вечеру, раз уж так получилось, она решила отказаться от вечернего группового сеанса, чтобы пару часов побыть в одиночестве до возвращения Каллума из школы. Конечно, спасибо Гленну и многочисленным сиделкам за то, что взяли на себя заботу о ребенке в ее отсутствие, но она будто метящая территорию кошка – ей хочется заново обжить свое пространство, чтобы оно принадлежало только ей.

Эбби прислоняет голову к окну и смотрит, как мимо пролетают зеленые луга. Домой. Эта мысль несет одновременно и плохие предчувствия, и оптимизм.

– Даже не верится, что за такое короткое время я столько выяснила – о себе самой, конечно, – призналась она Бет на индивидуальном занятии сегодня утром. – Впервые за много лет у меня была возможность думать только о своих потребностях. Когда у тебя такой сын, как Каллум, нет времени зацикливаться на собственных проблемах, и вроде бы это хорошо. А с другой стороны, ничего хорошего – сейчас я это понимаю, – потому что все копилось внутри меня.

– Человеческая психика немного похожа на скороварку, – ответила Бет. – Если не выпускать пар, можно взорваться.

– Мне помогли разговоры, сейчас я чувствую себя куда лучше. И все же немного страшно возвращаться к тому, что меня изначально сюда привело. Продажа дома, развод с Гленном, забота о Каллуме… – От одних этих слов Эбби бросает в пот.

– Переходный период бывает трудным. Каким образом вы можете помочь себе не упасть духом?

– Попросить о помощи. Гленн действительно гораздо чаще меня способен сказать «нет», и в итоге я лишь ненавижу его за это… Наверное, нужно перестать обижаться, а просто ослабить контроль?

Бет кивнула.

– Разумно. Конечно, при этом у вас освободится время, чтобы наслаждаться приятными делами. Чем вы любите заниматься?

– Не знаю.

Было трудно представить, что у нее появится свободное время.

– А что вам больше всего понравилось здесь?

Эбби улыбнулась, вспомнив о Рике с его пристрастием к коке, неудержимый смех Лилли по поводу дурдома и их вчерашнюю дискотеку.

– Смеяться, – ответила она. – А еще было замечательно вести честные и открытые разговоры. – Она представила себе Лилли за рисованием в студии. – М-м… а еще я, наверное, снова хочу попробовать себя в каком-нибудь творчестве. – И нахмурилась. – Хотя вряд ли у меня будет время на болтовню или рисование. Я даже еще не нашла, где мне жить.

– Но, возможно, вы уже понимаете, что сегодняшняя ситуация не будет длиться вечно?

Утром Эбби согласилась, а теперь ее беспокоит это замечание. Действительно, однажды – надеюсь, не в таком уже далеком будущем, – с разводом будет покончено, однако необходимость заботиться о Каллуме останется. «Катастрофирую» я или защищаю свои интересы – неважно, как это называют психотерапевты. Потому что, чем старше он становится, тем тяжелее будет стресс от заботы о нем.

Она вздыхает. Оставаться на плаву – дело непростое.

Помни, нужно думать о хорошем, бормочет она, когда такси въезжает на холм перед поворотом в западный район Брайтона.

Итак… Буду пользоваться любой возможностью отдохнуть и чаще просить Гленна о помощи, обещает она себе. В конце концов, он на удивление хорошо справился без меня. Замечательно, что он стал ближе к Каллуму. Судя по всему, Мореленд сослужил добрую службу нам обоим.

* * *

Фил закрывает дверь кабинета и придвигает Майклу стул.

Обстановка здесь обшарпанная, не то что в остальных помещениях, отмечает Майкл. Наверное, потому, что платные пациенты важнее, чем персонал. Интересно, что по этому поводу думают люди, которые здесь работают.

– Не буду ходить вокруг да около, – говорит Фил.

У Майкла тотчас появляется ощущение, что он в чем-то провинился. А вдруг Фил заметил, что я ставил ему рожки? Но как…

– Освободилось место в государственной лечебнице.

Майкла будто ударили в живот.

– Приятная новость в том, что она гораздо ближе к вашему дому.

– О?

Голова у Майкла идет кругом. Нужно срочно собраться с мыслями. Мне ведь только что стало лучше, хочет возразить он. Меня нельзя переводить! Я познакомился с пациентами, даже немного подружился. Вчера вечером мы смеялись, танцевали, затем я спал пять часов кряду – такого не случалось с Рождества. Мне здесь нравится, в конце концов!

– В Вудингдине, – продолжает Фил, но Майкл уже паникует и почти не слышит его.

А что же Джиллиан, думает он. У нас только-только дело сдвинулось с места. Знают ли они, как мне было трудно рассказать о себе? Я едва начал понимать, сколько всего на меня навалилось за последние месяцы. Хотел поговорить с доктором Касданом об антидепрессантах – кое-кто из пациентов утверждает, что они не так уж плохи; встреча у нас с ним назначена только на понедельник… Ничего не имею против государственной лечебницы, однако переводить меня сейчас в другое место – решение абсурдное, даже жестокое…

Постепенно до него доходят слова Фила.

– Вудингдин?..

– Да. – Фил улыбается. – Вы ведь из Роттингдина, верно?

Майкл кивает. Его начинает трясти. Мысленно он кричит: «Вы переводите меня в эту гигантскую белую коробку, где я не знаю ни души? Подруга Крисси, Делла, сказала, что внутри она ужасная, людей там держат взаперти…».

– В Саннивейл-хаус есть место в общем отделении.

– Когда мне туда идти? – только и может выговорить Майкл.

Хоть бы оставили до следующей недели, мысленно молит он. Вроде по выходным больницы не принимают новых пациентов.

Фил поворачивается к компьютеру.

– Вообще-то следует выписать вас прямо сейчас – раз есть место в бесплатной клинике, мы не обязаны держать вас здесь. К сожалению, все сводится к деньгам. – Он вздыхает. – В государственных больницах сократили массу коек. Мы забираем к себе тех, кому не хватило мест, но сейчас, как я уже сказал, койка освободилась. Понимаю, что это нарушит процесс лечения – честное слово, я очень об этом сожалею. Может, будет лучше, если я вызову такси на более позднее время, чтобы вы остались хотя бы на вечерний сеанс?

Если бы Майкл сейчас не сидел, он бы рухнул на пол. По какой-то причине он загнал мысли о возможном переводе в государственную лечебницу на задворки разума. Вы все убеждали меня настраиваться на хорошее, хочет он крикнуть. Столько провели сеансов, заставили поверить, что выбраться из депрессии можно, просто изменив образ мыслей. Я же специально гнал от себя этот страх!

Майкл смотрит на управляющего. И как только он посмел сказать, что новость приятная? В это мгновение он ненавидит Фила.

Я снова попал туда, где был в самом начале. Опять та же история, что и с Тимом из гостиницы. Меня еще раз кинули.

Однако выразить все это словами он не может. Просто сидит как контуженый и дрожит – все равно, что загнанный в угол зверь.

Часть III

Темнота отступает

32

Эбби открывает ключом входную дверь, перешагивает через порог. Бросает сумку, поднимает с коврика почту и проходит в кухню. Под ногами хруст – линолеумный пол усеян кукурузными хлопьями. Она осматривается: в раковине гора грязной посуды, пыль не протиралась давно, от мусорного ведра попахивает.

Вот и отдохнула пару часов, думает она и берется за веник. Как обычно. А я-то радовалась, что у Гленна так хорошо все получается. Мог бы приложить побольше усилий, ведь знал, что я сегодня приеду.

Через полчаса досада слегка отпускает. Уборка кухни заняла не так много времени, говорит она себе, таща наверх по лестнице сумку. Может, они спешили. И Гленн не ожидал, что я приеду раньше пяти. Наверное, он планировал прибраться позже.

Переводя дыхание на лестничной площадке, она вдруг задерживает взгляд на висящем на стене коллаже: три черно-белые фотографии Западного пирса[10], которые много лет назад она поместила в одну рамку. На первой пирс черным скелетом поднимается из моря; на второй металлическая конструкция наполовину скрыта поднимающимся от воды туманом; на третьей видна только верхушка, остальное поглотила белая мгла.

Довольно красивые фотографии, внезапно осознает она. Уверена, творчество будет гораздо полезнее для моего самочувствия, чем уборка, но где найти время? Ослабь контроль, вновь слышит она внутренний голос. Все так делают, верно? Не обращают внимания на беспорядок. И Гленн поступает так же. Наверное, следует поменьше возмущаться, а лучше брать с него пример.

Скривившись, Эбби тащит сумку дальше, но, едва открыв дверь спальни, вновь закипает от злости. Постель не заправлена, грязное белье Гленна валяется на стуле в углу.

Не верю своим глазам! Он здесь спал.

Хотя никаких особых договоренностей между ними не было, она предполагала, что Гленн будет и дальше спать на мансарде. Конечно, кровать здесь гораздо просторнее и удобнее, а его одежда все еще висит в шкафу, но ведь это просто невежливо – если учесть, что он уже много месяцев здесь не спал. Как пить дать, собирался поменять простыни и сделать вид, что ночевал у себя, распаляется она.

Как на фотографиях пирс обволакивает туман, ею овладевает знакомое ощущение. Не утони в нем, приказывает она себе и садится на кровать. Дыши глубоко, Эбби. Вдох носом, выдох ртом… Постепенно тревога уходит.

Вдыхая, она замечает какой-то запах – незнакомый, приторный. У Гленна новый лосьон? Она наклоняется к подушке. Явно пахнет цветами. Может, другой стиральный порошок?

Затем она поднимает взгляд.

На тумбочке – с той стороны, где она всегда спит, – стоит ее любимая фарфоровая чашка. Эбби берет чашку в руки, рассматривает, и сердце замирает.

На ободке пятно – ярко-розовый морщинистый отпечаток.

Губная помада.

* * *

Пролистав документы, доктор Касдан поднимает глаза.

– Ну, как у вас дела?

Карен ожидала от психиатра этого вопроса, и ответ у нее готов:

– Плачу уже гораздо меньше. Наверное, я начинаю понимать, отчего я была в таком унынии.

– Приятно слышать. Что помогло, на ваш взгляд?

– Групповые сеансы отличные. Знакомство с другими людьми, которые испытывают аналогичные чувства, действует как бальзам. Я многое узнаю от них, они – от меня.

Карен умолкает. Не следует недооценивать свои проблемы. Если я поведу себя слишком несдержанно, он решит, что мне лучше, и скажет, что я могу больше сюда не ходить. Посещая дневной стационар, Карен чувствует себя уверенной и способной действовать; она боится, что без этой поддержки ее легчайшим ветерком отнесет назад.

В сумке вдруг начинает вибрировать телефон. Только бы с детьми было все в порядке, думает она. Хочется ответить, но у нее всего лишь несколько минут на беседу с доктором, поэтому кто бы там ни звонил – подождет.

Доктор Касдан продолжает:

– По-моему, мы с вами обсуждали лечение антидепрессантами, но вы пожелали немного повременить.

Карен кивает.

– Я бы оставила это как запасной вариант, если не возражаете.

– Разумно. – Психиатр берет ручку. – Рекомендую продолжать посещения дважды в неделю еще в течение месяца. Через пару недель мы вновь обсудим положение дел.

Перспектива получать меньше помощи в недалеком будущем тревожит, однако Карен напоминает себе, что уже прошла долгий путь.

– Хорошо… – Она встает. – До свидания.

В коридоре она первым делом достает телефон.

Пропущенный звонок от Эбби.

* * *

Сейчас пройдет… Сейчас пройдет… Сейчас пройдет… Эбби как мантру повторяет эти слова. Но как ни пытается она думать о том, что это вызванная переживаниями физическая реакция, паника только усиливается. Дышать… Дышать…

Что там говорили делать? Ах да, бумажный пакет… На ослабевших ногах она идет вниз, в кухню, трясущимися пальцами открывает ящик у раковины, достает кипу пакетов – все полиэтиленовые.

Она садится. Нет, так еще хуже. Слышно, как сердце стучит в груди: ба-бум, ба-бум… Она опять встает. Кружится голова. Может, пройтись? Эбби выходит из кухни, идет по коридору, возвращается.

Пытается вычленить хотя бы одну мысль, выстроить логическую цепочку, но в голове полная путаница. Гленн с кем-то занимается сексом… С кем?.. В моей кровати… В нашей кровати?.. И давно?.. Я только подумала, что у нас все налаживается… Это было только один раз?.. У него роман?.. Надеюсь, что он ее не любит, я этого не вынесу… Знаю, между нами все кончено, но как же больно… Все эти задержки на работе… Я могла бы и догадаться… Мудак… А Каллум в это время был дома?.. А что же Ева?.. Другие няни?.. Я чувствую себя такой дурой… Какое унижение… Теперь мне точно не выздороветь… Простыни… Фу… Их нужно срочно в стирку… Он все еще мой муж… Мы даже не разведены официально… Почему здесь, в доме?.. Не мог уйти куда-нибудь… Пытается свести меня с ума?.. Я и есть сумасшедшая… Нужно возвращаться в Мореленд… А что будет с Каллумом?.. Теперь его нельзя оставить… Здесь он больше не будет в безопасности… И я тоже… Что делать?.. Мне нужна помощь… Сердце сейчас взорвется… Кто-нибудь должен отвезти меня в клинику… Кого попросить?..

* * *

Как странно, хмурится Карен. Не ожидала, что Эбби станет звонить прямо сейчас. Она ведь знает, что я до вечера в Мореленде. Наверное, случайно нажала мой номер. Но затем она замечает голосовое сообщение.

«Карен, извини, пожалуйста, просто не знаю, кому еще позвонить. Случилось ужасное, мне срочно нужно с кем-нибудь поговорить…»

Карен нажимает возврат вызова, в ту же секунду отвечает Эбби.

– Ох, Карен, спасибо, – вздыхает она и заливается слезами.

– Тихо, тихо. – Карен быстро идет по коридору, ищет укромный уголок. – Прости, что не взяла трубку, была на приеме у доктора Касдана.

– А, понятно. – Эбби задыхается, едва сдерживая рыдания. – Извини. Я вам помешала?

Свободен маленький холл, и Карен идет туда.

– Все в порядке, мы уже закончили, – говорит она, усаживаясь. – Что произошло?

Несмотря на весьма путаные объяснения, Карен ухватывает суть. Убила бы этого Гленна, думает она, однако лучше промолчать.

– Может, мне приехать обратно в Мореленд? – спрашивает Эбби, закончив рассказ. Ее голос едва слышно.

Карен задумывается на секунду.

– Вряд ли, – медленно произносит она. – Ты сейчас в панике, а это не лучшее время для принятия решений. Боюсь, если ты сюда вернешься, даже не попытавшись уладить дела дома, то снова окажешься там, где была. А ведь ты прошла такой долгий путь.

– Боюсь, у меня не получится.

Карен быстро прикидывает. Она собиралась остаться на вечерний сеанс, поэтому Молли с Люком пробудут у няни еще часа два.

– Какой у тебя номер дома? – Улицу, где живет Эбби, она знает.

– Восемь.

– Сейчас приеду, поговорим.

– В полпятого вернется Гленн вместе с Каллумом, а я не хочу с ним встретиться. Только не сейчас.

– А… – Карен уже выходит из здания. – Через полчаса буду. Заберу тебя, поедем к нам.

Эбби молчит. В трубке Карен слышит ее дыхание, частое и неглубокое.

– Эбби, ты как там?

– Нормально. Я просто думаю…

– Не думай, – приказывает Карен. – Скажи «да». Мы решим, что делать, за чашкой чая.

Снова тишина. Затем Эбби произносит:

– Чашка чая. Это было бы чудесно.

– У меня есть кекс…

– Какая-то корова пила из моей любимой чашки!

Карен морщится.

– Можешь взять ее с собой и разбить о стену у меня в саду.

Эбби хмыкает.

– Хорошо бы.

– Ну и отлично. Ты распаковала вещи?

– Нет еще.

– И не трогай их. Возьмешь чемодан с собой. Если что, переночуешь у меня.

– А как же Каллум?

О боже! Гленн ведь должен за ним присматривать. Если повезет, то так и будет.

– Потом мы его тоже можем забрать. – Хоть и она беспокоится, как он поладит с Молли и Люком, сейчас не время раздумывать. – Давай сперва посмотрим, как нам поможет битье посуды, ладно?

– Ладно, – отвечает Эбби. Дыхание у нее почти восстановилось. – И, Карен, спасибо тебе.

– Не за что. – Карен машет в воздухе рукой, будто Эбби ее видит. – Скоро увидимся.

Ну вот, все как всегда. Я опять забочусь о других, думает она, едва вырулив на трассу.

* * *

Подгоняемая гневом, Эбби срывает с кровати белье, хватает простыни, злосчастную чашку и спешит вниз. Ей нестерпимо хочется разбить чашку, как предложила Карен, и оставить осколки на кухонном столе для Гленна, но Каллум может обнаружить битый фарфор первым и пораниться. Вместо этого она наспех царапает записку: «Добралась домой рано, но уехала к подруге. Спасибо, что оставил в доме столько подсказок. Вернусь за Каллумом позже».

Она не ставит подпись, но кладет листок поверх испачканной помадой чашки. Гленн не должен ни на минуту усомниться: ей известно, что происходило в доме в ее отсутствие.

Затем опять бежит наверх за сумкой. Теперь, в состоянии яростного возбуждения, вещи кажутся намного легче.

Она запирает входную дверь, садится на скамейке между тисовым деревом и кустом остролиста и ждет Карен. Осталось недолго.

33

К Саннивейл-хаус подъезжает такси, и Крисси спешит к Майклу. «Я дойду пешком и встречу тебя, – сказала она, когда Майкл доложил по телефону, что его выписывают и переводят в психбольницу. – Прогулка мне не помешает». Майкл понял, что она проявляет дипломатичность; ей ничего не остается, как идти пешком или ехать на автобусе, потому что машину забрали кредиторы.

Крисси открывает дверцу такси.

– Привет, любимый.

Майкл выбирается с заднего сиденья и почти падает в объятия жены. Он был слишком взвинчен, чтобы остаться на послеобеденный сеанс в Мериленде; тогда пришлось бы прощаться с людьми, которых он успел полюбить. Вместо этого Майкл отправился к себе в палату и упаковал вещи. Не прошло и часа, как он уже здесь, однако мысль о переводе до сих пор терзает его не меньше, чем у Фила в кабинете.

Майкл поднимает глаза на здание за спиной Крисси. Оказывается, стены вовсе не белые, а бледно-серые; окошки крохотные и, судя по всему, не открываются. Вокруг газонов установлено высокое ограждение. Скорее тюрьма, чем больница.

Тем не менее вышедший поприветствовать их молодой человек вовсе не похож на надзирателя. С широкой улыбкой на лице он представляется: Аконо. За последнее время Майкл привык, что все ему улыбаются; Аконо, по крайней мере, делает это искренне.

– Позвольте проводить вас в номер с видом на море, – говорит он и, заметив замешательство на лице Майкла, добавляет: – Так мы называем палаты в мужском отделении. Правда, сегодня нам придется пройти через те, что выходят на луга. Обычно мы тут не ходим, но сейчас главный вход ремонтируют.

Он ведет Майкла и Крисси в обход здания.

Вид на луга, как догадывается Майкл, пока Аконо отпирает замки, у охраняемого отделения.

– Мерзкая лесбиянка! – раздается чей-то крик.

С другого конца коридора в их сторону направляется жилистый парень в пижаме.

– Вот мерзкая лесбиянка!

Поравнявшись с ними, парень смотрит на Крисси.

Аконо сохраняет спокойствие.

– Не обращайте на Джеза внимания. Постоянно зовет меня грязным негром. Он просто болен.

Очень мило, думает Майкл, а потом вспоминает Таш и болезнь Туретта. Наверное, у Джеза что-то подобное, он не может себя сдерживать.

Они идут мимо большой металлической двери с решеткой, сквозь которую видны покрытые серым пенопластом стены. В середине из того же пенопласта установлено нечто, напоминающее кровать.

– Что там? – спрашивает Майкл.

– Изолятор, – отвечает Аконо.

Иным словами, камера, думает Майкл. Крисси сжимает его руку.

– Сначала покажу вам палату, – говорит Аконо. – Там вы можете оставить вещи, и я провожу вас в комнату отдыха.

– Здесь не так плохо. – Крисси обводит взглядом палату: в ней свежевыкрашенные стены, полки в тон стен, тумбочки и одна кровать. – Хорошо, что ты будешь один, да, Микки?

– Голубые стены мне нравятся больше всего, – говорит Аконо.

– А есть и другие? – спрашивает Крисси.

– Красные, желтые, зеленые – зависит от палаты. По мне, этот цвет самый расслабляющий.

От меня ждут благодарности, думает Майкл, но в комнате несет инсектицидом.

– А туалет здесь есть?

– Один на отделение, в конце коридора, – объясняет Аконо.

На отделение, думает Майкл. В предыдущей клинике в его распоряжении была палата с отдельным туалетом и душем.

Он со стуком опускает чемодан: пол покрыт линолеумом, ковра нет. В ушах вдруг звучит голос Джиллиан: «Не зацикливайтесь на пессимистичных мыслях, Майкл». Она могла бы убедить его, что для выздоровления ему не нужны свежесрезанные цветы и телевизор в палате. Я изо всех сил стараюсь мыслить позитивно, возражает он, но все это смахивает на дурной сон.

Майкл ходит по комнате в надежде адаптироваться, смотрит в окно. Внизу стоит теннисный стол; двое мужчин играют, он бы тоже не прочь к ним присоединиться. Поодаль курит кучка больных – к этому он привык в Мореленде. «Плохие курят больше помешанных», – вспоминает он слова Лилли.

– Хорошо, – говорит он Аконо. – Может, покажете мне комнату отдыха?

От комнаты отдыха Майкл не ждет изобилия. И действительно, CD-плеер, телевизор и стопка потрепанных настольных игр – вот и все здешние развлечения. Правда, есть еще кухонный уголок: стойка в нем усеяна испитыми пакетиками чая и пластиковыми ложками. Любой звук отдается эхом. Хотя комната просторная, здесь сидят всего несколько человек. Двое молча играют в «Эрудит», рядом с ними юноша расчесывает руки и бормочет нечто вроде: «Тьфу! У меня под кожей далматинцы», да еще старик с тонкими будто пух волосами сидит на деревянном стуле перед телевизором. Он смотрит скачки и единственный из всех приветствует вошедших кивком головы.

Трудно поверить, что совсем недавно я обедал в компании людей, которых уже считал почти друзьями, думает Майкл.

– Ну, и что будет дальше? – спрашивает в коридоре Крисси.

– Вас осмотрит палатный врач. – Аконо обращается к Майклу, вновь улыбаясь во весь рот, но Майкл не в состоянии понять, что происходит в данный момент, не говоря уже о том, что будет после, поэтому не реагирует. Аконо поворачивается к Крисси: – Мы считаем, что лучше всего предоставить пациентам возможность освоиться самостоятельно.

«Ты намекаешь моей жене, чтобы она ушла? – думает Майкл. – Если это так, почему не скажешь прямо?» От перспективы остаться здесь без нее он содрогается.

– Ясно. – Крисси кивает.

Она всегда была покладистее меня, думает Майкл.

Обнимая его на прощание, Крисси шепчет:

– Не волнуйся, любимый! Постараемся забрать тебя отсюда как можно скорее, обещаю.

Значит, ей тоже здесь не понравилось, несмотря на веселость Аконо, заключает он. Ему становится только хуже – это подтверждает, что его ощущения верны. Крисси с Аконо уходят, а Майклу ничего не остается, как вернуться в унылую палату или идти знакомиться с обитателями комнаты отдыха. Скрепя сердце, он выбирает последнее, чувствуя себя как перед прыжком с обрыва.

* * *

– Хороший у вас дом, – говорит Эбби, оглядывая кухню.

– Спасибо, – отвечает Карен. – Давно пора ремонтировать. Особенно здесь.

– Я бы не сказала.

Эбби впечатляют развешанные на холодильнике детские рисунки, полки, уставленные банками со специями и травами, недопитая бутылка красного вина рядом с коробками с чаем и кофе. Мне бы вот так выставлять все напоказ, а не запирать.

– Ну что, по пирогу? – Карен на цыпочках достает откуда-то большую жестяную коробку. – Приходится прятать от детей, – говорит она, выкладывая на тарелку шоколадный кекс.

Уж мне ли не знать, думает Эбби.

– Столько достаточно? – спрашивает Карен, отрезая кусок.

Эбби виновато прикусывает губу.

– Вряд ли я смогу сейчас есть.

– Ах да. Ты говорила на занятиях, что теряешь аппетит, когда у тебя стресс. А у меня все наоборот. Ем много, когда счастлива, а когда мне плохо, то еще больше.

– Ешь, не обращай на меня внимания.

– Теперь я чувствую себя виноватой.

– Зря.

– Набрала вес после смерти Саймона…

– Ты замечательно выглядишь.

Каштановые волосы и зеленые глаза Карен сочетаются просто изумительно, она излучает тепло и благородство, думает Эбби.

– Ладно, отрежь мне совсем чуть-чуть, – соглашается она, чтобы не смущать Карен.

– Отлично. Детей забирать только через час. Но можешь остаться и дольше, если хочешь.

Эбби с облегчением вздыхает.

– Даже не знаю, как тебя благодарить.

Карен отправляет в рот большой кусок кекса.

– Понимаешь, в день, когда умер Саймон, я познакомилась с одной из самых близких мне подруг, с Лу. Все было так ужасно, а она действовала просто блестяще. Без нее мне бы ни за что не выдержать, так что сейчас я отдаю кармический долг, если можно так выразиться.

Какой позитивный взгляд на мир, размышляет Эбби. Карен выглядит более жизнерадостной, чем в первые дни в Мореленде. Всего две недели назад она постоянно лила слезы. У меня тоже все шло неплохо. До сегодняшнего дня… Она вновь чувствует, как в груди нарастает тревога, и хватается рукой за стол.

– Ты как? – Карен смотрит на нее с беспокойством.

– Приступ паники, – говорит она, сделав несколько глубоких вдохов. – Прости…

– Ничего, не извиняйся. Что бы ни случилось, я здесь, с тобой. – Карен сжимает ладонь Эбби.

– Спасибо.

Эбби понимает, что слишком усердствует с благодарностями, но просто не знает, что еще сказать. Повисает неловкое молчание. Как объяснить, что ей страшно вновь потерять чувство уверенности в себе?

– Скажи, что у тебя на уме? – осторожно спрашивает Карен.

Эбби задумывается. Наверное, стоит поделиться своими тревогами, Карен ее не осудит. Она берет вилку, отламывает кусочек кекса и – м-м – удивляется, насколько он вкусен.

– Понимаешь, у нас в семье было как-то не принято вести разговоры… – Она поднимает взгляд на Карен, та внимательно смотрит на нее, ожидая продолжения. – Мы не делились своими чувствами, никогда. Знаешь, недавно я поняла вот что… Все закончилось тем, что теперь у меня есть сын, который вообще никак на меня не реагирует, и такой же муж. Наверное, я что-то делаю не так.

– При чем тут ты? – говорит Карен. – Твой сын родился с аутизмом не по твоей вине.

– Нет, но…

– И, судя по тому, что ты рассказывала о муже, в том, что ваши отношения развалились, тоже нет твоей вины.

– Разве? – У Эбби нет сил сдерживать слезы. – Я столько времени полностью посвящала себя заботе о сыне в последние несколько лет, неудивительно, что наш брак не выдержал такого напряжения.

Карен отрывает от рулона пару бумажных полотенец и протягивает Эбби.

– Гленн не оставил тебе выбора. Ты делала то, что на твоем месте делало бы большинство достойных людей: брала на себя обязанности, которые не желал исполнять он.

– М-м.

– Не вини себя, Эбби. Правда. С Гленном я, конечно, не знакома и не слышала его точку зрения. Но из наших групповых занятий сделала вывод, что ты себя уже извела. Мы все такие в Мореленде, да? Это одна из причин, по которой многие впадают в депрессию или тревожное состояние. Вообще-то это Гленн должен лечиться, а не ты.

У Карен горят щеки, замечает Эбби. Она сердится вместо меня. Удивительно, насколько мы солидарны друг с другом.

Внезапно в вихре мыслей на секунду мелькает прозрение.

– А ведь я знала, что у него любовница.

– Знала?!

– Не в том смысле, что знала точно, – объясняет Эбби. – Я догадывалась, хотя и не желала себе признаться. Гленн отдалился от меня уже давно. Сексом мы, кажется, не занимались с осени. Были и другие знаки. Например, он оставался допоздна на работе… Постоянно какие-то отговорки… При этом он потребовал половину дома при разводе, хотя львиную долю ухода за Каллумом я взяла на себя. Наверное, хочет отхватить себе побольше, чтобы продолжать с ней встречаться.

Странное дело: после этих слов тревога понемногу отпускает, хотя Эбби ожидала противоположного эффекта. Она замолкает, чтобы проверить, действительно ли наступило облегчение. Судя по всему, так и есть.

– Я думаю, что из-за этого я и потеряла голову.

– Правда? – Глаза у Карен становятся еще шире.

– Я будто сама себе запрещала это признавать.

– Не ты первая.

– Да… – И все-таки Эбби чувствует себя дурой. – Все это происходило у меня под носом.

– Ну вот, опять начинаешь. Не кори себя, – напоминает ей Карен. – Если он с кем-то встречался, это его вина, не твоя.

Эбби вспоминает беседы в лечебнице.

– Говорят, тревога – это проявление невыраженных чувств, да?

Карен кивает.

– Например, гнева или печали… или и того и другого?

– Думаю, да.

– Наверное, я просто отрицала очевидный факт, – признает Эбби и улыбается.

Карен тоже отвечает улыбкой.

– Мы уже сами себе психотерапевты.

Эбби опускает глаза на тарелку и с удивлением обнаруживает, что успела доесть свой кусок.

– Странно, мне и в самом деле полегчало после нашего разговора.

– Я не могу позволить тебе потерять в весе, в то время как сама толстею с каждой минутой. Будешь еще?

Карен вновь заносит нож над кексом и вопросительно смотрит на Эбби.

Та кивает.

– Отрезай, чего уж там.

34

Майкл появляется в комнате отдыха, когда скачки подходят к концу.

– Что-то я тебя не узнаю, – говорит пожилой мужчина, оценивающе глядя на него. – Новенький?

– Гм, да, – отвечает Майкл и занимает место рядом с парнем, беспрестанно расчесывающим руки.

– Наконец-то. – Парень вскакивает, хватает пульт, переключает на «Top Gear» и снова усаживается.

Старик разворачивает стул и садится лицом к дивану; тонкие, как паутина, волосы, взлетают от легчайшего ветерка, созданного этим движением.

– Впервые загремел?

– Вроде того… Перевели из Мореленда.

– У-у-у, ясно, – бросает один из играющих в «Эрудит» в другом конце комнаты. – Крутизна.

– О, я однажды там лежал, – говорит его соперник.

– Я не платил, – бурчит Майкл.

Его раздражает подозрение в том, что он достаточно богат, чтобы позволить себе страховку, не говоря о заоблачных ценах.

– Молодец, что вышел посидеть с нами, – говорит старик.

Майкл уже жалеет об этом. О чем он только думал? В любом случае, он слишком погружен в мысли о собственном выживании, чтобы вести разговоры. Он смотрит на сидящего рядом парня и явственно слышит, как тот, расчесывая кожу, произносит похожие на лай звуки: «Гав! Гав!»

– Не беспокойся, кусать он тебя не собирается, – говорит старик. – Просто у него психоз – редкий случай. Он уверен, что заражен далматинцами. – Старик протягивает Майклу руку. – Я Терри.

Майкл называет свое имя.

Первый из «эрудитов» оборачивается.

– У тебя часом не ОКР[11], а, Майк?

– Я Майкл. И нет, не ОКР. А что?

– Не помешало бы убраться на кухне, – говорит второй «эрудит», и оба игрока покатываются со смеху.

Майклу неловко.

– Покурим, Майкл?

Терри достает из кармана пачку. На указательном и среднем пальцах правой руки темнеют никотиновые пятна.

– Не курю.

– Тогда пойдем подышим воздухом.

Майклу хочется сбежать и спрятаться, но он боится, что его посчитают трусом. К тому же в палате воняет хлоркой, и сидеть там нет никакого желания.

– Ну, пойдем, – говорит он.

Майкл благодарен Терри за теплое отношение. В Мореленде на его глазах в считаные минуты между людьми завязывалась дружба. Инстинкт подсказывает, что здесь ему тоже понадобятся союзники – и очень быстро.

* * *

– Это он, – говорит Эбби, когда на экране звонящего мобильного телефона появляется фотография Гленна.

– Будешь отвечать? – спрашивает Карен.

– Нет.

Они дожидаются переключения на голосовую почту. Вскоре раздается звуковой сигнал – пришло сообщение.

– Послушаем. – Эбби включает громкую связь.

«Э-э… Не могу тебя поймать, поэтому не знаю, что делать… Собирался попросить Еву остаться подольше, но не знаю, где ты… У кого из подруг… Перезвони мне, когда прослушаешь это сообщение. И… в общем… прости за беспорядок в доме. Не думал, что ты приедешь так рано».

Эбби кривится.

– Наверное, мне пора ехать и разбираться.

Она бы с удовольствием осталась на кухне у Карен и ела кекс. Но от разгоревшейся в душе ярости хочется кричать. А еще она боится, что если не подчинится своему гневу, то тоска, притаившаяся за спиной огромной кошкой, вцепится в нее когтями. Она не хочет лить слезы, встретившись лицом к лицу с мужем.

– Пора ехать. Прости.

– Не нужно извиняться. Все в порядке. В любом случае, мне скоро за детьми. Тебя подбросить? У тебя ведь сумка…

– Спасибо, что предложила, но она не тяжелая, к тому же мне не помешает прогуляться.

Карен провожает ее в коридор.

– Позвони мне, – говорит она, когда Эбби открывает дверь. – Дай знать, что с тобой все нормально.

– Хорошо.

– Если захочешь, ты всегда можешь сюда вернуться. Если нужно, с Каллумом.

– Это действительно большая любезность. Серьезно, Карен, я очень тебе благодарна.

– Я ведь говорю, считай это кармическим долгом. Как любит повторять моя мама, «все возвращается на круги своя».

* * *

Выйдя из здания, Терри прикуривает сигарету, глубоко затягивается, затем одно за другим выпускает кольца дыма. На секунду Майкл будто попадает в детство. Я смотрел, как отец делал то же самое, вспоминает он. Майкл очень скучает по своему старику, уже десять лет прошло с его смерти. И по ощущению чуда он тоже скучает.

Терри стряхивает пепел на землю.

– Как тебе здесь по сравнению с Морелендом?

Майкл хмурит брови. Ему не хочется слишком сильно критиковать Саннивейл – это может выйти боком.

– Э-э… Здесь больше похоже на больницу, – говорит он и вспоминает, как Аконо вполне открыто заявлял, что палаты с видом на море предпочтительнее тех, что выходят окнами на луга. Пожалуй, такое замечание не будет оскорбительным. – Хотя должен признаться, охраняемое отделение выглядит мрачно.

Терри кивает.

– Лежал там, когда впервые сюда упрятали. В позапрошлый раз. Ничего хорошего, ты прав.

Значит, он уже сюда попадал.

– А что с вами было? – спрашивает Майкл, надеясь отвлечь от себя внимание.

– Рекуррентное депрессивное расстройство. Плюс пограничное расстройство личности.

Майкл не знает, что это; возможно, скоро станет ясно. Такая вероятность его пугает, но пока можно продолжать беседу.

– Какой тут персонал?

– Кто-то нормальный, кто-то нет. – Терри пожимает плечами. – Один-два до того любят покомандовать, ты себе не представляешь. Другие просто уставшие до предела. Неудивительно, когда тебе платят гроши, а ты пашешь как вол. Тот парень, Аконо, который тебя привел, – он нормальный, старается изо всех сил. Скоро ты тут со всеми перезнакомишься. Не высовывайся, и все будет в порядке. Никто особо не выступает, если только не распсихуются. – Он вновь затягивается, но, к разочарованию Майкла, не выпускает дым колечком. – А меня скоро выпишут. Слава богу.

– Тут все настолько плохо?

Слова Терри только-только начали вселять в него надежду.

– Не, нормально. По крайней мере, сегодня у меня такое мнение. Хотя завтра вполне могу и передумать… – Он еще раз затягивается. – Возможно, многие со мной не согласятся… Знаешь, в чем, на мой взгляд, тут самая главная проблема?

Майкл качает головой.

– Скука.

– Да?

– Есть телевизор, если сможешь победить в схватке. Днем еще ничего, но предупреждаю: по вечерам всегда найдется кто-нибудь, кому захочется смотреть другой канал, так что придется драться.

– Драться?.. – Майкл вспоминает, с каким бешенством молодой парень ухватился за пульт.

– Ну, не в прямом смысле. Иногда люди здесь выглядят грубыми, хотя на самом деле они не такие. Лекарства помогают.

Отлично, думает Майкл. Значит, тут все сидят на колесах, как я и подозревал. Черт, а если они сделают это и со мной?

– Сложно заниматься искусством или еще чем-нибудь. Это называется ТТ, трудовая терапия.

– А что туда входит?

– Как обычно: рисование, керамика… А Мэтт – тот парень, что играет в «Эрудит», – ведет занятия по чтению книг.

– Керамика…

Ничего себе, думает Майкл, в Мореленде такого не предлагали.

– В Риверсайде есть печь для обжига и гончарный круг. Там отделение для матерей с детьми. – Терри показывает рукой в дальний конец здания. – Но на занятия можно ходить из любого отделения. Учитель, я слышал, хороший. Вещи они там создают вполне на уровне.

Майклу почему-то не верится.

– Что, тебе это интересно?

– Не знаю.

Наверное, я бы делал какие-нибудь вазы, думает он. Крисси ставила бы в них цветы.

Звучит так жалостливо, что он готов рассмеяться.

* * *

– Вы не присмотрите за Каллумом? – спрашивает Гленн у Евы. – Нам с Эбби надо поговорить.

– Конечно. – Ева с беспокойством смотрит на Эбби.

Значит, ей все известно, думает Эбби. Как Гленн посмел поставить Еву в такое положение?

Ее охватывает гнев. Все же это лучше, чем тревога.

Каллум, похоже, чувствует напряжение… Или у него был трудный день. Угомонить мальчика трудно. Он бродит туда-сюда по гостиной.

– Наверное, это потому, что он с вами давно не виделся, – предполагает Ева.

Конечно, думает Эбби, и в груди закипающим молоком вздымается тоска.

– Давай немного посидим, хорошо? – говорит она сыну, зная, что он вряд ли послушается.

Однако, к ее удивлению, Каллум падает на диван рядом, и некоторое время она прижимает его к себе, поглаживая по голове. Похоже, он по мне скучал, думает она. Затем он вырывается, и Эбби оставляет его с Евой.

Гленн на кухне, делает вид, что занимается уборкой. Чашка уже вымыта, стоит на сушилке. Записки Эбби и след простыл.

Она включает чайник и ждет стоя. Сидеть нет никакого желания.

– Ну, и кто она?

Гленн оборачивается с вытянутым, мертвенно-бледным лицом.

– Что, прости?

– Ты прекрасно меня слышал.

Он отводит взгляд.

– Ты ее не знаешь.

– Ясно. Значит, она существует.

Ха! Это оказалось просто.

– Так кто она?

– Познакомились по работе… Ее зовут Кара.

– Живет где-то поблизости?

– Нет.

– Значит, ты ее сюда пригласил. Очень мило.

Гленн молчит, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Сколько это продолжается?

Он смотрит на нее. Она замечает страх в его глазах: наверное, раздумывает, удастся ли солгать.

– Говори правду. Ты у меня в долгу.

– С прошлой осени.

Эбби становится тошно. Это сколько, почти девять месяцев? Девять месяцев он водит меня за нос. Девять месяцев! Это началось еще до того, как мы выставили на продажу дом, до Рождества, до того, как я заболела. В голове эхом звучат слова Карен: «Это Гленн должен лечиться, не ты», и ей нестерпимо хочется его ударить.

Он довел меня до ручки. Я думала, что схожу с ума. Я на самом деле сходила с ума. Неудивительно, что он так испугался, решив, что я наглоталась таблеток. И отправил меня в Мореленд по своей страховке, хоть ему и было жаль с ней расставаться. Ну и черт с ним. Теперь я буду лечиться там столько, сколько потребуется. Плевать, пусть его страховая разорится. И он вместе с ней.

– Мне очень жаль, Эбби, поверь. – Гленн делает шаг в ее сторону.

– Только попробуй прикоснуться ко мне!

Она трясет головой, до сих пор не веря в происходящее. Так много всего навалилось, за раз не переваришь. А что та женщина? Она видела Каллума? Ее тотчас охватывает злость на незнакомку. Нет, думает она, я не попадусь в эту ловушку. Виноват Гленн, Гленн предал их брак.

– Убирайся отсюда, – заявляет она.

– Убирайся?..

Значит, ему даже не пришло на ум, что она может так отреагировать. Ну тупой!

– Да, убирайся.

– А как же Каллум?

– Ой, вот только не надо. Тебе он стал немного интересен лишь в последние две недели. С нами все будет в порядке.

– Разве ты не собираешься обратно в Мореленд?

– До воскресенья – нет. Потом можешь вернуться и присмотреть за сыном. А сейчас меня не волнует, куда ты пойдешь. Хочешь, иди к ней, мне плевать. Главное, убирайся. Оставь меня в покое.

Полчаса спустя Гленн появляется с сумкой, стучит в дверь гостиной и говорит, что уходит. Еве явно неловко. Эбби не хочет втягивать ее в эту историю еще больше – особенно в присутствии Каллума, – поэтому она идет в прихожую.

– Ищи адвоката, – говорит она Гленну, сама удивляясь этим словам.

– Но дом…

– А что с домом?

– Мы ведь собирались его продать.

– Не будем мы его продавать. Не хочу уезжать. И никогда не хотела. Ты об этом знал.

С лица Гленна сходит последняя краска.

– Сказала же, тебе потребуется адвокат.

Она закрывает за ним дверь и опирается спиной о стену. Как ни странно, несмотря на дрожь, она не ощущает ни капли тревоги. Тоску, да. И гнев. Но паника исчезла.

* * *

Майкл хочет помыться, однако все идет наперекосяк. Сначала пришлось попросить ключ, чтобы ему разрешили воспользоваться ванной. Затем, войдя туда, он обнаружил, что комната еще не высохла после предыдущего посетителя. Пока раздевался, заметил в двери стеклянную вставку – наверное, чтобы они могли проверить, не намерен ли он утопиться. Такой надзор нервирует. Кто поручится, что какой-нибудь санитар не придет сюда просто подглядывать?

Он залезает в ванну. Вода чуть теплая, но ничего, сойдет. Майкл садится, берет кусок мыла. Мыло скользит между пальцев, и он долго не может поймать его в воде. В конце концов, ему все-таки удается намылиться. Никогда еще купание не приносило таких страданий.

Он ложится, смотрит, как белеет вокруг тела вода. На поверхности плавает мыльная пленка.

Какой отвратительный был сегодня день, думает он. Не знаю, как я сподобился пережить все это. Наверное, помог адреналин. Вечерний поход в комнату отдыха произвел гнетущее впечатление. Спорили из-за телевизора и из-за пропавшего мобильника – телефон «умыкнули», как заявил его задиристый владелец, обвинивший Майкла не только в краже, но и в том, что он удрал с Терри – по всей видимости, его любовником. «Не трожь его!» – было приказано Майклу, за чем последовал довольно ощутимый тумак.

– Вообразил невесть что, – объяснял потом Терри. – Я с ним едва знаком. Видимо, расстроился, что мы с тобой ходили покурить. Он помешан на кражах.

А еще много острили и хрипло смеялись. Впрочем, Майклу все равно не хватало расслабляющего присутствия женщин.

Хорошенького понемножку, думает он, вылезая из ванны и обтираясь грубым синим полотенцем.

Затем надевает халат и, вернув ключ, идет к себе в комнату.

С каждой минутой настроение падает все ниже и ниже. Если повезет, завтра большую часть времени просижу тут, думает он. Уж лучше скучать в одиночестве, чем ввязываться в драку.

35

– Ой, вы поглядите! – восклицает Карен. – Как он изменился!

Лу отстегивает люльку от коляски и с трудом втискивается в переднюю.

– Посидим в гостиной. Так будет проще, – предлагает Карен.

– Конечно.

Лу идет за ней, ставит люльку с недельным малышом на пол, встает рядом на колени и наклоняется понюхать подгузник.

– Нужно переодеть?

– Вроде пока все в порядке.

– Какой лапочка!

Будто услышав ее слова, младенец слегка морщит лобик, и Карен продолжает ворковать над ним.

– Его зовут Фрэнки, – говорит Лу. – В память о моем папе.

– Замечательное имя.

– Он у нас очень шустрый. Да, малыш?

– Как ты только рискнула поехать с ним на автобусе? Большинство молодых мамаш вообще боятся выходить из дома.

– Ну, большинство молодых мамаш не живут в тесных мансардах, где даже кошке не развернуться. А где Молли и Люк?

– Мама повела их в парк. Такие непоседы… У мамы ангельское терпение. Наверное, скоро вернутся.

Лу достает из сумки погремушку в виде морской звезды и трясет ею перед Фрэнки.

– Как мама? – спрашивает она Карен.

– Сейчас придет, увидишь. Не так уж плохо, если учесть все обстоятельства, хотя меня беспокоит ее одиночество. Интересно будет услышать твое мнение.

– Ты ведь знаешь, у меня с матерями проблемы. – Лу строит гримасу. – Здесь я плохой советчик.

– Я думала, у вас наладились отношения.

– Да, грех жаловаться. По-моему, она обожает Фрэнки.

– Мама наслаждается общением с Молли и Люком. Как говорится, внуки – десерт жизни.

– С рождением детей мы почему-то становимся ближе со своими родителями, правда? Наверное, потому, что начинаем лучше их понимать.

Жаль, что отцу в последние годы здоровье не позволило побыть с моими детьми, думает Карен. Каким замечательным он был отцом: вырезал деревянные игрушки, всегда поддавался в шахматы и шашки, учил меня кататься на велосипеде – бежал рядом и подбадривал. Если бы не деменция, из него вышел бы превосходный дедушка.

– Что с тобой? – спрашивает Лу.

– Ничего. Просто думаю о папе.

– Я тоже в последнее время много думала о папе. – Лу сочувственно улыбается.

По крайней мере, мой отец видел Молли и Люка, напоминает себе Карен. Мне следует быть более признательной. Она вновь ловит себя на этом слове – «следует»… И вдруг спохватывается:

– Ох, хочу предупредить: сегодня может зайти одна моя подруга. У нее сейчас трудное время, поэтому я не могла ей отказать.

– Что за подруга?

– Ты ее не знаешь. – Карен берет погремушку и развлекает Фрэнки. – Мы познакомились в…

Внезапно до нее доходит, что она еще не рассказывала Лу о Мореленде. Глупо, конечно, особенно если учесть, что Лу – психолог. Но тогда придется объяснять, насколько мне было плохо, а это долгий разговор, рассуждает она и сочиняет наспех:

– Мы вместе ходили на курсы, она живет тут неподалеку.

– Не знала, что ты училась на курсах…

– Ну, да, училась… Так вот, она сейчас разводится с мужем… – Больше ничего рассказывать нельзя, иначе это будет некрасиво по отношению к Эбби. – Она сама объяснит. – Лучше вернуться к прежней теме. – Так мы говорили о маме. Пока ее нет, хочу тебя кое о чем спросить.

– Да?

– Я все думаю, не пригласить ли ее переехать к нам. Она все еще живет в той ужасной квартире в Горинге.

– Хм… Ты вообще-то знаешь, что со своей матерью я ни за что не смогла бы жить вместе. – От этой мысли Лу хмурит брови, а Фрэнки вдруг морщится и начинает кричать. – Пора кушать, – говорит Лу, беря его на руки.

– Ты будто всегда была мамой. – Карен улыбается. – Может, я его подержу? А ты пока устроишься на диване.

Лу следует совету, и Карен рада несколько секунд покачать ребенка. Ах, какая это прелесть – новорожденный малыш!

– Ты хорошо ладишь с мамой, – говорит Лу, пока Фрэнки сосет. – Но все-таки, что бы ты чувствовала, если бы она жила с вами?

– Обузу. – Слово слетает с языка, Карен не в силах его удержать. – Однако мама всегда так много делала для меня…

– Когда дети были маленькими, она жила за границей, – напоминает Лу.

– Да, но им приходилось часто принимать нас у себя. Мы проводили там чудесные выходные.

Хотя бы это время папа успел побыть вместе с нами, даже если память его уже спала, думает она.

– Готова поспорить, она получала от этого массу удовольствия. Ты ведь сама сказала, что она любит общаться с Молли и Люком.

Карен неловко критиковать маму.

– На нее столько всего навалилось, когда заболел отец. Много лет она справлялась практически в одиночку.

– Да, прости. Я не подумала. Конечно, ей было трудно. Говорю же, со мной о матерях лучше не говорить. Слишком много переношу из собственных взаимоотношений. Замечательно у меня получается быть беспристрастным психологом, правда?

Если бы Лу знала, сколько сеансов психотерапии я прошла за последние две недели, думает Карен.

– Не хочу ее расстраивать, особенно сейчас, – она только что потеряла папу… Не хочу быть жестокой, обижать ее…

Она замолкает. И опять я ставлю на первое место интересы других людей. Теперь, поняв эту свою черту, она видит ее проявление повсюду.

Их беседу прерывают шаги – кто-то подходит по дорожке к дому. Карен выглядывает в окно.

– Моя подруга.

Эбби тоже катит перед собой коляску. Очень странно видеть в ней мальчика возраста Люка. На голове у него гигантские наушники – такие были давным-давно у отца Карен. Ее внезапно охватывает тревога за Фрэнки: он такой маленький и беззащитный.

– Она с сыном. Я разрешила ей прийти с ним, но, по-моему, он трудноуправляемый. Ничего?

– Конечно, все нормально, – говорит Лу, пряча грудь в бюстгальтер.

Ничем ее не сбить с толку, восхищается Карен.

– Вернусь через секунду. – Она идет открывать дверь.

* * *

– Закачу его прямо в коляске, – говорит Эбби.

– Мы сидим в гостиной, – сообщает Карен.

Эбби отмечает множественное число. Она боится реакции Каллума на детей Карен. По телефону та сказала, что их нет дома. Эбби торопилась прийти до того, как они вернутся, но на сборы Каллума ушло время. Так всегда происходит, кроме случаев, когда ему хочется гулять – тогда он собирается как олимпийский спринтер.

Эбби наклоняет коляску, чтобы не поцарапать краску в проходе, и подкатывает Каллума поближе к телевизору.

– Эбби, это моя подруга Лу, – говорит Карен. – Лу, это Эбби и Каллум.

Эбби все утро сдерживала слезы, и ей больно смотреть на женщину с таким маленьким ребенком на руках. Женщина сидит на диване и укачивает младенца, похлопывая его по спинке. Сейчас у меня нет никакого желания общаться с кем-то, кто не понимает, в какой я ситуации, думает Эбби. Она хочет уйти, но это будет невежливо.

– Не возражаете, если я включу фильм для Каллума? – Она роется в сумке.

– Нет, конечно.

– По-моему, мы с вами уже встречались, – произносит подруга Карен.

Эбби поднимает взгляд. Действительно, в женщине есть что-то знакомое.

– Меня насторожило, когда Карен сказала, что у вашего сына аутизм.

«У вашего сына аутизм», отмечает Эбби. Так говорят только те, кто в этом немного разбирается. Большинство скорее скажет: «ваш сын – аутист». Эбби перематывает фильм до эпизода, который нравится Каллуму. Тот подается вперед, к экрану, и Эбби поворачивается лицом к подруге Карен.

– Это ведь вы с ним в тот раз ходили за покупками?..

– Боже мой! Вы та женщина, которая помогла мне в магазине! Ничего себе! И у вас уже родился малыш… Поздравляю!

Вот, значит, почему я ее сразу не узнала.

– Фрэнки, – с гордостью говорит Лу, и ее сынишка тем временем срыгивает.

– Вы знакомы? – удивляется Карен.

У Эбби мгновенно поднимается настроение, будто в комнату пустили солнечный свет. Она рассказывает Карен историю, закончив словами:

– В таких ситуациях некоторые люди не могут пройти мимо, но в основном они просто стоят и глазеют. Понимаю, зрелище интересное, однако порой меня тошнит, когда на нас смотрят как на клоунов. А Лу в тот раз мне очень помогла.

– Мне было совсем не трудно. – Лу одновременно смущена и довольна.

– Прямо мистика какая-то, – говорит Карен. – Эбби, помнишь, вчера я тебе рассказывала о женщине, с которой я познакомилась в поезде в день смерти Саймона? Так вот это была Лу.

– Не может быть!

Карен смеется.

– Я же говорила, все возвращается на круги своя.

Какое облегчение, думает Эбби. Как здорово знать, что не все люди такие эгоисты, как Гленн.

В окно стучат. Это пожилая женщина в твидовом пальто и двое ребятишек.

Ой-ой, думает Эбби, готовясь к неизбежному. Секунду спустя дети врываются в гостиную.

– Пойду поставлю чайник, – говорит женщина и исчезает в коридоре.

Эбби делает вывод, что это мать Карен. У них одинаковые карие глаза, замечает она.

– Тс-с! Дети! – говорит Карен. – Посмотрите, кто к нам пришел.

– Лу! – ахает ее дочка.

Чудесные белокурые кудряшки, думает Эбби.

– Это малыш!

– Тихо. – Карен прикладывает палец к губам. – Он засыпает, видишь?

Девочка на цыпочках подходит к Лу, ее ротик округляется от изумления.

– Я только что его покормила, – говорит ей Лу. – Так что он сейчас сонный.

– Молли, Люк, познакомьтесь с Эбби, – обращается Карен к детям.

– Привет, – здоровается Эбби.

– А это ее сын, Каллум.

– Почему он в коляске? – спрашивает Люк.

Каллум стонет будто от боли. Слишком много новых людей, думает Эбби, и новый дом. Взять его сюда – смелое решение.

– Давай я уведу детей в кухню, – предлагает Карен.

– Подождем минутку, – говорит Эбби.

Возможно, внимание Каллума вновь переключится на фильм. Эбби становится грустно, что он так мало общается со сверстниками.

– Молли, Люк, идите ко мне, – говорит Лу, – я объясню. Только нужно сидеть очень тихо, ладно?

Дети Карен, похоже, хорошо ее знают, думает Эбби; они послушно плюхаются на диван по обе стороны от Лу.

– Мальчику Эбби тяжело разговаривать и воспринимать все, что вы ему скажете, – говорит Лу почти шепотом.

Она догадливая, думает Эбби. Надо же, все поняла, встретившись с нами всего лишь раз, тем более довольно давно.

– А почему у него эти штуковины на ушах? – интересуется Молли.

– Он очень не любит шум и расстраивается, когда люди громко разговаривают. Поэтому рядом с ним нужно вести себя очень спокойно. – Лу поднимает взгляд на Эбби. – Я правильно говорю?

Эбби кивает.

– Значит, можно с ним поиграть? – спрашивает Люк. – Мы познакомим его с Тоби.

– Тоби – это кошка, – поясняет Карен.

– Пусть он лучше пока посмотрит телевизор, – говорит Эбби.

– Он что, не любит кошек? – спрашивает Молли.

– Не то чтобы не любит… Просто Каллум любит играть с друзьями по-своему и очень расстраивается, если они делают это не так, как хочет он.

– Он болеет? – спрашивает Молли. Она по-прежнему сидит на диване, но вытягивает шею – пытается разглядеть лицо Каллума.

– Нет, не то чтобы болеет. У него аутизм.

– А я могу заразиться?

– Нет. Это врожденное состояние. Вообще-то, им чаще страдают мальчики, чем девочки.

– Я тоже могу заболеть? – В глазах у Люка страх.

Эбби не знает, что делать: восхищаться честностью детей или огорчаться из-за их подозрительности.

– Нет, – отвечает Лу.

– Сейчас будет его любимая мелодия, – говорит Эбби. – Можно сделать погромче?

Карен берет пульт, и комнату заполняют нежные переливы песни Авроры.

– Я знаю эту песню! – восклицает Молли.

– Ш-ш! – Лу тихонько толкает ее локтем.

Молли мурлычет «Однажды во сне», а Люк смотрит на нее с пренебрежением. Каллум восхищенно стучит кулаками по ручкам коляски.

– Как давно я ее не слышала, – произносит Карен, пока принц и принцесса кружатся в танце.

Эбби с удивлением замечает слезы в глазах подруги.

Карен приседает рядом с ней и шепчет на ухо:

– Молли раньше очень любила принцессу Аврору… У нее даже была кукла…

Глаза Эбби наполняются слезами.

– Каллум обожает Аврору.

– Молли хотела похоронить куклу вместе со своим папой.

– Простите, придется слушать еще раз. Я возьму пульт? Потерпите нас, – говорит Эбби, пока картинка перематывается в обратную сторону.

Она нажимает кнопку воспроизведения, и Каллум опять восхищенно замирает. На этот раз Молли сидит рядом на полу, скрестив ноги. Она смотрит на него и вслед за ним хлопает кулаками по коленкам, подпевая.

Ах, если бы все окружающие так же, как Молли, интуитивно чувствовали Каллума, думает Эбби.

В это мгновение раздается стук в дверь: пришла мама Карен.

– Кофе готов. Принести сюда?

– Ой, мамочка, спасибо. Давай я тебе помогу.

Карен встает и выходит из комнаты.

Эбби хочет выбежать следом; она все еще рвется поговорить. Так всегда и получается. Конечно, Карен должна помочь матери, а я так ничего и не расскажу, думает она. Во время учебы в колледже у меня была масса друзей, но сейчас моя жизнь такова, что возможность поделиться с родственной душой появляется очень редко.

36

Майкл лежит на кровати. Вся вчерашняя энергия куда-то подевалась – сейчас он как лопнувший мяч. И чувствует себя таким же бесполезным. Он так устал, что не в силах пошевелиться, хотя ночью ему все же удалось немного поспать. А еще ему скучно. Однообразие нарушает лишь проверяющий персонал. В темноте кто-то светил фонариком сквозь стеклянное окошко в двери, а с рассветом посмотреть на него приходили две медсестры.

На мгновение Майкла охватывает тоска по Мореленду. Персонал там не такой назойливый, и с пациентами не страшно общаться. Конечно, не со всеми он оставался с глазу на глаз, но там не было ни единого человека, кого бы он боялся. Он вспоминает Карен и Эбби, Лилли и Колина, Лански и Карла… Может, я просто к ним привык. Пусть у каждого из нас были свои проблемы, по большому счету мы все стремились стать лучше. Мне понадобилось время, чтобы это понять, однако в конечном итоге до меня дошло.

Зато управляющий оказался порядочным мерзавцем, напоминает он себе. Именно благодаря Филу я здесь. Так что они тоже не святые, и если бы Джиллиан действительно беспокоилась обо мне, она бы не позволила меня сюда отправить.

В стеклянном окошке появляется знакомое лицо: Аконо. Он стучит в дверь и заходит в палату.

– Пора обедать.

– Я не голоден.

– В комнате отдыха очень вкусные сандвичи. – Аконо улыбается во весь рот.

– Можно я здесь поем?

– Не стоит весь день сидеть в палате, приятель. Давайте-ка, присоединяйтесь к остальным.

Как раз с «остальными» Майкл и не хочет встречаться.

– И Терри там, – уговаривает Аконо.

Удивительно, он уже в курсе, что они с Терри поладили. Майкл неохотно отбрасывает одеяло.

– Почему бы вам не одеться?

– Потому что потом мне придется опять натягивать это на себя. – Он показывает на футболку и штаны от пижамы. – Накину халат.

– Негоже выходить в халате к обеду.

– Ладно. – Он встает. – Только отвернитесь, пока я буду переодеваться. Надоела слежка за каждым моим шагом.

В комнате отдыха Терри сидит возле передвижного столика с едой. Майкл тоже направляется туда, смотрит оценивающим взглядом на сандвичи. И харч здесь хуже, заключает он.

Терри, похоже, догадался, о чем он думает.

– Недавно им пришлось закрыть столовую. Сокращения.

– Значит, горячего не дают?

– Да, горячее едим только раз в день.

За спиной кто-то кашляет. Майкл оборачивается: это один из «эрудитов».

– Хочешь совет? Самый вкусный – с сыром. Отличный чеддер.

Майкл замечает женщину с планшетом в руках – ту, что то и дело заглядывала к нему в палату. И опять она всех контролирует.

– Уже принял, – говорит ей Терри.

– Мэтт?… – Она смотрит на «эрудита», затем в свой список. – Да, вы тоже приняли.

– Это Майк, – говорит ей Мэтт.

– Майкл, – поправляет Майкл.

Женщина хмурится.

– Похоже, я вас не записала.

– Я вчера поступил.

– Сейчас все должны принять лекарства.

– Я не принимаю лекарств.

Женщина удивленно поднимает брови.

– Днем не принимаете? Значит, принимаете вечером, да?

– Я вообще ничего не принимаю, я же сказал.

– Это вряд ли… – Она записывает его имя. – Я должна поговорить с психиатром.

– Говорите с кем хотите, – бросает Майкл.

Она вздыхает и идет дальше.

– О-о, им это не понравится, – говорит Мэтт, когда она отходит на достаточное расстояние.

– Не одобрят, если не будешь пить лекарства, – соглашается Терри.

– Ничего, перебьются как-нибудь.

Майкл хочет добавить, что он не позволит подсадить себя на допинг, но прикусывает язык – боится рассердить Мэтта.

– С лекарствами будешь чувствовать себя лучше, – говорит Терри. – Он помогут стабилизировать состояние.

Майкл качает головой.

– Не хочу.

– Не рассчитывай, что тебя здесь оставят, если ты откажешься принимать, что пропишут, – говорит Мэтт.

– Решат, что ты не такой уж и больной, – кивает Терри. – И вытурят отсюда, переведут на домашнее лечение.

А мне того и надо, думает Майкл. Чем скорей я отсюда выберусь, тем лучше.

– Что за домашнее лечение?

– Сидишь дома, а они тебя навещают – в основном, чтобы поговорить, но и помочь принять лекарства, – объясняет Терри.

Майкла пугает фраза «помочь принять лекарства». Он уже был сам готов согласиться на антидепрессанты, но эти слова звучат так, будто таблетки будут запихивать в него насильно.

Тем же днем, только позже, Майкл вновь замечает, как к нему в палату кто-то заглядывает. Женщина, которую раньше он не видел, стучит в дверь и заходит: высокая и худощавая, курчавые волосы туго стянуты на затылке в гигантский узел.

– Вы не заняты?

Вряд ли Майкл может сказать, что занят.

– М-м. – Он приподнимается в кровати.

– Я Леона.

Не знаю, зачем ей сообщать мне свое имя, думает Майкл. За последние двадцать четыре часа я встретил столько людей, что и не надеюсь запомнить, как их зовут.

– Не возражаете, если я присяду? – Она тянется за стулом, и узел на затылке смешно подпрыгивает. – Я медсестра психиатрического отделения, работаю в кризисной группе.

– Да уж, тут у всех кризис, – говорит Майкл.

Она кивает.

– Точное замечание. Заведующий отделением в эти выходные отсутствует, поэтому меня назначили курировать прием больных.

Он наконец решает прислушаться.

– Как я понимаю, вы не получали лекарств. Об этом я и хочу поговорить.

– Тут нечего говорить.

– Ладно. – Она смотрит на него, не отводя взгляда, темные глаза искрятся. – Давайте зайдем с другой стороны. Если я попрошу вас проиллюстрировать свое настроение, как вы его опишете?

Майкл наклоняется вперед и рисует пальцем на покрывале линию. Образуются две параллельных складки, будто он прокопал миниатюрную дорогу.

– Мне кажется, вполне на уровне, – говорит Леона. – Как вы думаете, этот уровень обычно высокий или низкий?

– Угадайте с первого раза.

– Один – ноль в вашу пользу. – Леона усмехается. – Само собой, не в моих силах заставить вас принимать лекарства, но я искренне считаю, что СИОЗС пошли бы вам на пользу.

– Опять эти чертовы сокращения.

– Ну, селективные ингибиторы обратного захвата серотонина – чересчур длинное название. Хотите, расскажу, как они работают?

– Меня будет плющить, а мне и без того лень двигаться.

– Не совсем так. Если позволите…

Терри сказал, что лекарства гасят желание бороться, думает Майкл. А это уже смахивает на допинг.

– Ну, давайте.

– Хорошо… – Снова долгий прямой взгляд. – Если вы уверены, что вам лучше их не принимать, так тому и быть. Просто многим пациентам они помогают.

– У вас здесь полно пациентов в состоянии куда худшем, чем я.

Леона кивает.

– Наверное, это правда. К нам действительно поступают в основном тяжелые больные.

Он вспоминает парня, которого видел вчера.

– Вы говорите о таких, как Эдди? Да. Я хотя бы не гавкаю.

Леона качает головой, однако он замечает на ее губах легкую улыбку.

– Если серьезно, то на пациентов с галлюцинациями, конечно, тяжело смотреть, особенно, когда у тебя самого состояние не из лучших. Насколько я знаю, вас перевели из Мореленда?

– Да.

– Вам там понравилось?

Что бы я ни ответил, все будет истолковано неправильно, думает Майкл.

– Нормально…

– Иногда у людей, переведенных из частных клиник, завышенные ожидания. В Мореленде большинство пациентов не в таком тяжелом состоянии, как у нас. Многие из тех, кого вы видите здесь, в Саннивейле, госпитализированы в целях их собственной безопасности.

– Арестованы, – говорит Майкл.

– Вообще-то, большинство здесь по собственной воле. И могут уйти, когда захотят.

– Если они не зомби, – бормочет Майкл и добавляет на одеяле линию, перпендикулярную дорожке на покрывале.

– Говорите громче, Майкл, – просит Леона. – Мне не слышно.

Она разделяет узел на затылке на две части и затягивает, словно готовясь к битве.

Ну-ну, думает Майкл. Давай-давай. И смотрит на нее, не мигая.

– Вы все здесь озабочены только тем, чтобы напичкать нас лекарствами – так нами легче управлять. С чего вдруг мне станет лучше?

Леона выдерживает его взгляд.

– Людей «пичкают» лекарствами для того, чтобы облегчить жизнь не персоналу, Майкл, а им самим. Многие пациенты прибывают сюда в очень плохом состоянии, и мы прикладываем все усилия, чтобы им помочь. И это не только лекарства. У нас есть групповые сеансы, обучение…

– Гончарному делу, что ли? – Он закатывает глаза.

Леона глубоко вздыхает. Он чувствует, что испытывает ее терпение.

– Знаете, мы бы тоже не отказались иметь столько денег, сколько есть в распоряжении Мореленда. Положа руку на сердце, сейчас государственное здравоохранение переживает трудные времена. Сокращают врачей, урезают количество коек. А потребность остается очень высокой.

– Чертовы политики.

– Вы удивитесь, сколько наших работников с вами согласятся.

– Я хочу уйти отсюда, – заявляет Майкл.

– Вот. Как раз об этом я и зашла поговорить.

– Мне не так уж и плохо. Иду на поправку. Как-нибудь справлюсь.

– Я собиралась сказать, что дома вам, наверное, будет лучше, – говорит Леона. – Насколько мне известно, у вас отличная семья.

Все же я не уверен, что хочу оказаться предоставленным самому себе, думает Майкл, давая задний ход. Если уж на то пошло, это и привело меня в Мореленд.

– Впрочем, помогать будет не только семья. Вас будут навещать…

– Приходить и пичкать лекарствами? Вы меня не обманете.

– Не собираюсь я вас обманывать. – Глаза Леоны вновь искрятся. – Ладно, вы приперли меня к стенке. Я пытаюсь решить, что для вас лучше, учитывая имеющиеся варианты.

Того и гляди, он зайдет слишком далеко. Не лезь на рожон, напоминает себе Майкл, иначе твоего мнения вообще никто не спросит.

– Можно я буду с вами откровенна? – продолжает Леона. – Те, кто работает в этой больнице и в кризисной группе, вам не враги. В целом, мы – хорошая команда. Но дома вам, по крайней мере, не придется иметь дело с другими пациентами, что порой бывает утомительно. Мы разработаем программу, чтобы помочь вам справиться с депрессией, плюс вас будут навещать члены нашей группы. Я тоже в списке. Между прочим, некоторые мужчины только и мечтают о том, чтобы почаще со мной встречаться. Ну как?

Майкл оценивающе прищуривается. Инстинкт подсказывает, что Леона с ним откровенна – настолько, насколько позволяет ее положение, – однако в последнее время инстинкт служит ему плохую службу. И все же она, кажется, понимает шутки, не заставляет его (пока) принимать лекарства и, похоже, уважает его мнение. Похоже, вариант все-таки неплохой. Вряд ли от пребывания здесь у него улучшится настроение.

– Я бы не возражал отправиться домой, – говорит он.

37

– Как выходные дома? – спрашивает Бет.

Столько всего случилось за это время, а с последнего индивидуального сеанса прошло всего пять дней – Эбби даже не верится.

Бет предупреждала, что возвращаться трудно, думает она, а я не слушала. В моем состоянии кому угодно было бы не под силу разобраться в себе за две недели.

– Отвратительно, – признается она.

– Что-то случилось?

– Оказывается, у моего мужа есть любовница.

Эбби рассказывает о чашке, губной помаде и конфликте с Гленном.

– Это ужасно, Эбби. Мне так жаль…

– Ничего не могу с собой поделать, все время представляю себе Гленна и эту женщину… Сначала даже не верилось, и я была в такой ярости… – На глаза наворачиваются слезы. – Но последние несколько дней я просто в жутком состоянии.

Плачу, как малое дитя. Плевать, думает Эбби, я устала быть сильной.

– Тяжело терять близкого человека, – говорит Бет, подвигая коробку с носовыми платками. – Вы долго прожили с мужем, и у вас общий ребенок.

– Закупаете их оптом? – спрашивает Эбби, вытирая глаза.

Бет улыбается.

– Простите. Не могу взять себя в руки. – Эбби вздыхает. – Странно, что до меня все это дошло только сейчас. Наверное, потому, что мы занимались официальным разводом, продажа дома на всем ставит точку. А между тем я потеряла Гленна, вернее, мы потеряли друг друга уже несколько лет назад.

– Удивительно, сколько перемен произошло в вашей жизни за сравнительно недолгий промежуток времени.

– Не хочу уезжать из своего дома – это единственное надежное место, – говорит Эбби.

– Наверное, оно дает вам и Каллуму чувство защищенности.

– Именно… Как он посмел пригласить туда Кару! – У Эбби пылают щеки.

– Вы имеете полное право сердиться.

– Я ревную, – признается Эбби.

– Даже если браку пришел конец, очень больно узнать, что человек, которого вы любили, кого-то нашел, – это усиливает тоску.

– Он много месяцев встречался с ней у меня за спиной!

– Значит, вы считаете, что вас предали?

– Да. Понимаю, мы договорились, что разведемся, но ложь – вот что выводит меня из себя. Я бы никогда так не поступила. Не говоря уже о том, что у меня просто не было времени крутить романы… – Задумавшись, она замолкает, и гнев проходит так же быстро, как нарастал. – Мне все-таки кажется, что я сама виновата… Я настолько была поглощена Каллумом… Как вы думаете?

Эбби поднимает глаза и по выражению лица Бет видит – она ей сочувствует. Как здорово, что Бет всегда на моей стороне, думает Эбби.

– В разрыве отношений очень редко виноват только один человек, а судя по тому, что вы мне рассказали, ответственность в вашем случае лежит не только на вас. Понимаете, укорять себя – не лучшее решение.

– Думаете, это неправильный образ мыслей? – спрашивает Эбби. – Мне кажется… В любом случае я больше не хочу его видеть. Из-за него я схожу с ума. – Эбби смеется. – В том, что я оказалась здесь, он тоже виноват.

Отказ Гленна заниматься с Каллумом, помогать по дому, вести переговоры с покупателями… Он эгоистичен, порой жесток. Не предпринял ни единой попытки меня поддержать. И в довершение всего спал в моей кровати. С Карой!

– Знаете, он мне отвратителен.

В голове полный сумбур: то плачу, то злюсь. Затем она напоминает себе вслух:

– Есть кое-что хорошее.

– Да?

– М-м. – Эбби на секунду задумывается. – Наверное, начало действовать лечение. В любом случае, как ни странно, паника прошла. Как только я узнала об интрижке Гленна, у меня словно пелена спала с глаз. Теперь я вижу гораздо лучше.

* * *

Из потрепанной сумки с бумагами Леона достает папку.

– Какой красивый у вас дом, – говорит она, прохаживаясь по гостиной.

Майкл прикрывает дверь, чтобы их было не слышно.

– Жена очень старается.

– Это заметно.

– Ее Крисси зовут.

– Хорошо, что ей не все равно.

По мнению Майкла, так и должно быть, и до него не доходит, что это важно. Даже тот факт, что жена собственноручно убрала обломки в саду за домом и спасла все, что могла, из его сарая, не имеет для него особого значения.

Леона смотрит на фото в серебристой рамке на каминной полочке.

– Это ваши дети?

– Да.

– Красивая парочка. Мальчик похож на вас.

Майкл не реагирует на комплимент.

– Как их зовут?

– Райан и Келли.

– Они тоже здесь живут?

– Сейчас нет. Учатся в университете.

Слава богу, думает Майкл. Не представляю, что бы я им сейчас сказал.

Леона подходит к стеллажу и наклоняет голову – разглядывает корешки компакт-дисков. Рост позволяет ей увидеть даже содержимое самой верхней полки.

– Некоторые вещи просто замечательные. – Она кивает. – Любили «новую волну», да?

– Панк.

Повисает тишина. Майкл чувствует, что ведет себя невежливо, но вдаваться в подробности он сейчас не способен. Каким образом люди умудряются поддерживать разговор? А у него все меньше и меньше слов в запасе.

– Можно? – спрашивает Леона, прежде чем присесть на обитый коричневым плюшем диван.

Майкл бурчит.

– Ну, как вам дома? Сегодня… кажется, уже четвертый день? – Леона открывает папку и снимает ручку с металлических скобок.

– Немного странно.

– В каком смысле?

– Как-то ненормально.

– Правда?

Из потаенного уголка души он вызывает воспоминание. Это трудно и неприятно, все равно, что распутывать клубок червей.

– Хотя раньше тоже было ненормально.

– То есть до того, как вы попали в Мореленд?

– По-моему, уже давно что-то шло не так.

Майклу трудно говорить целыми предложениями. Он начинает рассматривать ногти.

– Вы бы назвали это унынием?

– Не то чтобы уныние…

– Оцепенение?

Какую-то долю секунды он благодарен Леоне за помощь.

– Это скорее касается моих чувств по отношению к чему бы то ни было – даже к тому, что я раньше любил.

– Например, к музыке?

– Угу.

И к детям, думает он. Похоже, и к ним у меня не осталось никаких чувств.

– Значит, отстраненность?

– Все какое-то смутное и ненастоящее. – Он вытягивает вперед руку. – И будто на большом расстоянии от меня.

– По-моему, вы все еще в депрессии, Майкл. – Леона что-то пишет в папке. – А как вообще отношения между вами и Крисси?

– Нормально.

Если бы я мог испытывать хоть какие-то чувства к ней, думает он. Все равно какие, пусть даже злость.

– Здоровым людям иногда тяжело быть рядом с теми, кто в депрессии.

– Хотите сказать, что ей со мной тяжело?

– Я не утверждаю безоговорочно, просто такое случается.

– Но не так тяжело, как мне быть рядом с самим собой.

– Тут вы правы.

Еще один червь извивается у Майкла в уме и обращается в слова:

– Похоже, она считает, что мне нравится быть в депрессии.

– А вам не нравится. Понимаю.

– Она все время пытается помочь мне стать счастливым.

– Это хорошо.

– Ничего хорошего.

– Почему?

– Она включает музыку, которую я раньше слушал. «The Clash» или еще что-то…

Майкл умолкает. В ушах звучит композиция «Полицейские и воры», будто ее снова включили. Он вспоминает, как прошлым вечером Крисси постукивала кубиками льда в стакане с джином и тоником. «Эй, Микки, – сказала она и вставила диск в проигрыватель, – послушай-ка вот это…» Затем добавила звук и сходила в кухню за банкой пива для него. Майкл вспоминает, как подумал, что не хочет ни музыки, ни пива. Впрочем, он не проронил ни слова, просто стоял беспомощный посреди гостиной. «Я рада, что ты дома, – сказала Крисси и звякнула стаканом о банку. – Я скучала по тебе, любимый. Может, потанцуем?»

Она покачивала бедрами и улыбалась…

– А что вы? – спрашивает Леона.

Майкл пожимает плечами. Как объяснить это ужасное чувство, когда что-то, раньше приносившее удовольствие, теперь даже близко не трогает? Ничто не трогает в этой унылой, одинокой, никчемной дыре, в которой он обитает. За несколько дней после Мореленда он еще больше отдалился от людей.

– Мне хотелось, чтобы она ушла. Она выглядела нелепо, – наконец выдавливает он, замечает у ногтя сухую кожу и с силой дергает.

Леона смотрит на него с содроганием, затем говорит:

– Крисси не в депрессии. Возможно, на ее взгляд, в вас есть нечто, о чем вы просто забыли. Она хочет, чтобы вы вновь увидели очарование некоторых вещей и стали прежним.

– Она то и дело просит меня смотреть на вещи позитивно и с надеждой, а я объясняю, что не понимаю. И она пробует что-то другое. Я опять объясняю… Так мы и ходим по кругу, а в конце она сдается и говорит, что мне нравится чувствовать себя несчастным.

– Вчера тоже так было?

– Да. Она ставила еще пару дисков… Ничего не получилось.

– Похоже, она вас любит, да?

– Почему?

– Немногие женщины станут терпеть панк-рок, какими бы несчастными ни были их мужья.

Леона смеется, но Майкл не обращает внимания и принимается колупать кожу вокруг следующего ногтя.

– Значит, вы за нее.

– Нет. Здесь я за вас, если в этой ситуации вообще можно принять чью-то сторону. Мне хочется помочь вам обоим лучше понять друг друга.

Мне не надо, чтобы она меня так сильно любила, думает Майкл. Тогда я не буду чувствовать себя обязанным что-то предпринимать.

Леона быстро пишет в папке.

– Сегодня я пришла в том числе и для того, чтобы проверить, насколько выносима для вас домашняя обстановка.

Невыносима, думает Майкл. Но скажи я так, и меня снова запрут в лечебницу, а там еще хуже.

– Все нормально, – лжет он.

– Хорошо…Тогда я хотела бы задать еще один вопрос, чтобы кризисная группа могла правильно реагировать на ваши потребности.

– Да?

– У вас когда-нибудь возникали мысли о самоубийстве?

Это ловушка, думает Майкл. Если скажу «да», она упечет меня в Саннивейл. Или заставит принимать таблетки. В голове сумбур, и он не в силах сообразить, что отвечать.

– Едва ли.

Леона пристально смотрит на него.

– Что это значит?

Нужно выражаться яснее, понимает он.

– Меня все устраивает. У нас с Крисси все клево. Лучше я буду здесь, чем в вашей поганой лечебнице.

– Как насчет лекарств?

– Ни за что.

– А если все-таки попробовать? Теперь, когда вы дома, возможно, вы поймете, что я предлагаю их не с целью облегчить жизнь персонала в Саннивейле.

Сейчас Майкл просто не в состоянии все это проанализировать.

– Поговорим в следующий раз.

У Леоны дергаются уголки губ – похоже, она пытается скрыть улыбку.

– Как скажете…

Она пролистывает папку, задерживает взгляд на одной из страниц и ведет ручкой вниз по какому-то списку.

– Вам повезло. В понедельник я опять дежурю. Тогда и поговорим.

– Хорошо.

Больше он ничего вымолвить не может. Мозг перегружен и отключается.

38

– Ой-ой-ой! – произносит Карен, заметив заплаканные глаза Эбби и пятна на ее щеках. – Тяжелый сеанс?

Эбби кивает.

– Иди сюда. – Карен похлопывает по дивану между ней и Таш. Места там мало, но Эбби определенно нуждается в утешении.

– Ничего, я пересяду, – говорит Таш и встает. – Тут слишком тесно.

Она устраивается в кресле в углу холла.

– Ой, прости. – Карен морщится.

Черт, как бестактно с моей стороны, думает она. Подчас трудно не забывать о том, что у каждого свои проблемы.

Эбби усаживается на подушки, и Карен подставляет ей свое плечо. Когда та опускает голову, она поглаживает ее волосы.

– У тебя все будет в порядке. Последние несколько дней были сложными, но скоро все наладится.

– Ты правда так думаешь? – вполголоса спрашивает Эбби.

– Да.

Карен замечает, что у Эбби выдается вперед нижняя губа: она дуется, совсем как Молли, когда расстроена. Внезапно ее посещает мысль: а ведь мать Эбби далеко и даже, наверное, не знает, через что приходится пройти ее дочери. Вся забота Эбби направлена в одну сторону – к Каллуму, думает Карен. Неудивительно, что у меня срабатывает материнский инстинкт. Я счастливая, вдруг понимает она с признательностью. Пусть меня беспокоит моя мама, пусть у меня не получается заботиться о самой себе, но мы с ней, по крайней мере, приглядываем друг за другом.

– Никак не перестану думать о Гленне и об этой женщине, – говорит Эбби.

– Могу себе представить.

Если я когда-нибудь встречусь с этим Гленном, то уж точно молчать не стану, думает Карен.

– Судя по тому, что ты рассказала в группе сегодня утром, он настоящий мудак, – говорит Таш.

Эбби поднимает голову, и Карен с радостью замечает улыбку на ее губах.

– Ты права. От него даже у святого терпение может лопнуть.

– Ну и пошел он тогда, – кивает Таш. – И она вместе с ним.

– Вот именно, – соглашается Эбби. – Только я все думаю о них… Понимаешь…

Карен чувствует, как по телу Эбби проходит дрожь.

– Не люблю женщин, которые трахаются с чужими мужьями, – говорит Таш.

Карен восхищается, как откровенно она излагает свои моральные установки. За относительно короткое время Таш стала гораздо расслабленнее – тик уже почти незаметен.

Эбби отодвигается от Карен и выпрямляет спину.

– Могу поспорить, эта Кара куда привлекательнее меня.

– Не будь дурой! – вскидывается Таш.

– Раньше я себя считала красивой.

– Ты такая и есть, – вставляет Карен.

– Эти дурацкие короткие волосы…

Карен не верит своим ушам.

– Обожаю твои волосы! Все бы отдала за такую обрамляющую прическу – мои похожи на толстую занавеску.

– Всегда можно перекраситься в розовый, – заявляет Таш, гордо тряхнув вишнево-красными локонами.

– Опять мы за старое! – возмущается Карен. – Думаем о ком угодно, только не о себе. Когда ты со всем этим справишься – а ты справишься, Эбби, это я тебе обещаю, хоть тебе сейчас и не верится, – мужчины к тебе валом повалят. Верно, Таш?

Таш решительно кивает.

Карен вдруг кое о чем вспоминает.

– Знаешь, что советует моя подруга Анна?

– Что?

– Она уже давным-давно уговаривает меня попробовать знакомиться через Интернет. Может, вместе рискнем?

– Вроде идея хорошая, – кивает Таш.

– О господи, на это я пока не готова.

Эбби, похоже, удивлена предложением Карен.

Я опять хватила через край, думает Карен.

– Нет, нет, конечно, я имею в виду не сейчас. Просто когда Анна рассталась со своим последним ухажером, она стала ходить на свидания, не откладывая в долгий ящик. Говорит, новые знакомства хорошо поднимают самооценку. Она еще сравнила их с падением с лошади: лучший способ забыть одного мужчину – немедленно оседлать другого. – Карен смеется. – Если можно так выразиться.

Эбби разворачивается к ней и пристально смотрит в лицо.

– Ты серьезно… стала бы искать кого-то другого?

– Не знаю. Даже не представляю, с какими мужчинами можно познакомиться в Сети.

– А я пробовала, – говорит Таш. – Да, они все со странностями. Но не такие уж и плохие.

– Ты так познакомилась со своим парнем? – спрашивает Эбби.

– Вообще-то, с нынешним – нет. С предыдущим. И я знаю множество людей, которые познакомились со своими партнерами в Сети.

– У моей подруги Анны хороший парень, но у нее меньше балласта. Кому нужна мать с двумя детьми! – Карен смеется. – К тому же в скором будущем к нам, возможно, переберется мама. Вот и представь себе объявление: «Две вдовы, двое детей, нужен один муж».

– Сдается мне, у этой Кары детей нет, – говорит Эбби. – Возьмем меня и Каллума. Если Гленну оказалось не по силам с этим справиться – а он его отец, – кому мы вообще тогда нужны?

– Ну-ка, ну-ка, вы двое! – произносит Таш. – Болтаете всякие глупости, а ни одна из вас, между прочим, даже ни разу не заходила на сайт знакомств.

– Она нас раскусила, – говорит Эбби.

Карен кивает. Таш, наверное, вполовину младше меня, думает она, но по сравнению с ней я кажусь наивной. Действительно, она права, нужно попробовать. В конец концов, терять-то нам нечего.

* * *

Майкл слышит, как шуршат простыни, чувствует, как прогибается матрац, когда Крисси пристраивается рядом. О, только не это, думает он, когда жена начинает поглаживать его волосы. Кончики ее пальцев скользят вниз по затылку.

Зачем она это делает, вздыхает он.

Крисси неправильно истолковывает сигнал, просовывает руку к нему под футболку, гладит между лопатками, слегка массируя… Вообще-то, как раз в этом месте он ощущает напряжение, и массаж почти помогает. Глубоко-глубоко в душе Майклу хочется застонать от удовольствия, повернуться к ней лицом, нежно поцеловать и погладить в ответ.

Однако сопротивление гораздо сильнее. Они уже давно не были близки; очень давно. Все это слишком трудно, слишком много значит, несет слишком большую нагрузку – и он уверен, не сработает. Дистанция между ними – пусть они и лежат близко друг к другу – кажется огромной. Он чувствует, как становится горячее и чаще ее дыхание.

Но он устал, очень устал. Он не в силах. Только не сегодня.

Майкл откатывается подальше, сворачивается клубком, выгибает спину – отгораживается от нее, как спрятавшаяся в панцирь черепаха.

39

В Роттингдине собака с лаем кидается в море и бежит обратно на берег. Какое-то время Майкл наблюдает за ней с набережной. Хозяйка бросает мяч – пес снова и снова кидается в воду, усердно гребя лапами, затем возвращается с игрушкой в зубах, кладет на землю, виляет хвостом и лает, пока мяч не запустят снова.

А мне ни жарко ни холодно, думает Майкл.

Он не ощущает радости; не чувствует себя счастливым ни на секунду. Злости больше нет, слез – тех малых, что еще оставались, – тоже. С тех пор, как он покинул Саннивейл, все его переживания сгладились и перемешались. Майкл не знает, что делает у моря в этот субботний вечер. Сказал Крисси, что направляется в «Черную лошадь», но никакого желания идти туда нет. Просто не хотелось сидеть дома среди напоминаний о своей несостоятельности: разруха в саду за домом, пустующее место на подъездной дорожке, масса писем от кредиторов… Каким-то образом он забрел сюда. Волны искрятся в гаснущем свете дня, но его не трогает их красота.

Я потерял себя, думает он. Не знаю, где сейчас прежний я. Тот Майкл исчез много месяцев назад.

Он будто покинул собственный разум. На какое-то мгновение просыпался – в Мореленде, но это был всего лишь эпизод, мимолетное облегчение, от которого пустота вокруг стала еще невыносимее.

Майкл идет дальше по набережной, пока собака и ее хозяйка не скрываются из виду за высокой грудой камней. У подножия белых меловых скал гуляет парочка, но до них почти сотня ярдов, и направляются они в противоположную сторону, к Писхейвену. Больше на взморье ни души. Уже поздно, в воздухе веет прохладой. Роттингдин – не Брайтон, здесь на прибрежной полосе не встретишь ночных гуляк. Хотя бы этому Майкл рад: никто его не побеспокоит.

Он сходит с бетонированной дороги. Под подошвами хрустит галька, по склону ноги сами несут его к морю. У воды камни влажные, блестящие. Вдалеке за валунами лает громко собака, грохот волн не может ее заглушить. Скорей бы уйти подальше от этой глупой, счастливой собаки.

Несколько шагов – и Майкл в воде. На нем ботинки на шнуровке, и что с того? Вода уже выше щиколоток; вскоре намокают джинсы. Очень холодно. Неспокойное море до горизонта покрыто барашками. Каким-то образом успокаивает сознание того, что стихия имеет над ним власть, что существует сила, превозмогающая его страшные мысли. Ему больше невыносимо бороться с ними. Наконец он нашел выход.

«Я – это не я, – хочет он сказать Крисси. – Поэтому я это делаю». Вода уже закрыла бедра, ему холодно, зубы стучат, как механизм заводной игрушки.

Зайдя по пояс, он плывет. Чем дальше от берега, тем холоднее становится вода. Но, по крайней мере, он убегает от всего и всех, от неудач, от будущего.

Одежда сковывает движения. Майкл, барахтаясь, сбрасывает ботинки и нажимает то брассом, то кролем.

Через некоторое время он смотрит на берег: пляжные домики едва видны.

Затем где-то в самом далеком, крошечном закоулке мозга возникает чуть слышное эхо слов, сказанных Джиллиан: «Это всего лишь мысль. А мысли можно изменить».

Однако джинсы тяжелые, а он устал, очень устал, и когда налетает большая волна, у него не остается энергии сопротивляться тянущей вниз силе. В конце концов, что Джиллиан понимает?

– Микки! Микки! – слышится голос Крисси.

Майкл выныривает на поверхность, жадно ловит воздух. Снова мозг пытается его надуть – заставить вернуться, когда все безнадежно. Голос с берега сюда не долетит.

А потом становится слишком поздно: следующая волна затягивает его под воду.

Часть IV

Следующим утром

40

– Нет! – говорит Джонни. Новость будто удар под дых. – Когда?

– В выходные, – отвечает Джиллиан прерывающимся голосом.

– Но не здесь же?

В Мореленде у пациентов практически нет возможности причинить себе вред: по всему зданию расставлены охранники. Ни ножей на общих кухнях, ни ножниц в студии, ни бритв в комнатах у пациентов. Чтобы побриться, они спрашивают разрешения и делают это под надзором сестер. Двери в спальни не запираются, а тех, кого считают склонным к самоубийству, постоянно проверяют.

Джиллиан качает головой.

У Джонни с облегчением опускаются плечи. Самоубийство на территории лечебницы только усугубило бы положение. Начались бы вопросы, поиск виноватых, даже возможно расследование. Хуже всего это отразилось бы на других пациентах. У Джонни на душе скребут кошки. Я должен был прикладывать больше усилий, думает он.

Джиллиан, похоже, прочитала его мысли.

– Я в курсе, что несколько важных сеансов вел ты, однако твоей вины здесь нет.

– Я не понимал, насколько серьезно обстоят дела, – говорит он.

Джиллиан смотрит в окно.

– После выписки от нас почти ничего не зависит… К сожалению, держать здесь людей бессрочно мы не можем.

– Прошло всего десять дней…

Джонни знал, что рано или поздно ему придется столкнуться с самоубийством пациента; он даже припоминает, как на собеседовании при приеме на работу Джиллиан предупреждала его, что следует быть к этому готовым. Тем не менее одно дело знать о неизбежном, и совсем другое – справляться с реальной ситуацией. Он не слышал всю историю от начала до конца, а следующие полтора часа ему придется вести занятие с легкоранимыми пациентами. И что он должен им сказать? Эти мысли приводят его в ужас.

Странно: все эти месяцы я только и делал, что вел разговоры о тревожности, а теперь вляпался сам.

– Следующее групповое занятие твое, – говорит Джиллиан. – Я не могу тебя заменить – у меня через полчаса встреча с пациентом. Но если хочешь, пойду с тобой, чтобы сообщить новость. Они в любом случае об этом узнают, поэтому лучше взять инициативу на себя. Ты не против?

Джиллиан отзывчивая и добрая, думает Джонни.

– Спасибо. Было бы здорово.

– Не скажу, что «рада помочь», – грустно смеется Джиллиан и встает. – Поговорим еще за обедом. Многим из персонала будет туго, с этим тоже придется что-то делать. И все-таки нужно держаться. Готов?

– Готов, насколько можно…

* * *

Пять минут двенадцатого. Карен опаздывает. Она паркуется (криво), закидывает деньги в счетчик и бегом бежит в лечебницу.

– Жуткие пробки на дорогах, – говорит она Дэнни и торопливо ставит корявую подпись в журнале.

– Сегодня многие с трудом добирались.

Войдя в холл, она тотчас понимает: что-то не так. Рита на своем обычном месте, в кресле, сгорбилась и подалась вперед. Колин, присевший у ее ног, неуклюже обнимает ее за плечи. На одном из диванов Эбби дергает ногами, в лице ни кровинки. Рядом с ней трясет головой и скулит Таш. Появление Карен замечает только Рик, примостившийся на коленях у кофейного столика с разложенной газетой.

– Привет, – кивает он.

Даже его голос звучит странно. Слишком тихо, сдержанно.

– Что-то случилось? – спрашивает она.

В ответ – до ужаса знакомая напряженная тишина.

* * *

Не могу поверить, думает Эбби. Какой кошмар. Все было так замечательно, я считала, что мы стали подругами. Или могли бы ими стать. Мы такие разные, но я все равно хотела ей позвонить, спросить, как дела. Надо было так и поступить.

Ноги дергаются, не переставая; ее мутит.

От шока, наверное, говорит она себе, пытаясь успокоиться. Но все вокруг в таком же состоянии, и от этого трясет еще сильнее. Пугающая беззащитность, замешательство – так она чувствовала себя в первый свой день в Мореленде. Я думала, что мне намного лучше, а на самом деле все так же плохо. Наверное, мне уже никогда не поправиться. Видимо, если тебя выписали, это еще не значит, что ты выздоровел.

Вот пришла Карен. Судя по всему, она ничего не знает. Боже, кто-нибудь, скажите ей…Только не я… Боюсь, тогда и ее лечение пойдет насмарку… Я этого не вынесу.

* * *

Рик подвигает газету.

По верху разворота идет заголовок: «ЗВЕЗДА ТЕЛЕВИДЕНИЯ ПОКОНЧИЛА ЖИЗНЬ САМОУБИЙСТВОМ».

Карен ахает.

Под заголовком фотография Лилли. Рядом с ней – женщина, в которой Карен узнаёт ее сестру. Рука об руку, в коротких белых платьях и лакированных сапожках, они позируют перед камерами. Карен падает на колени и читает:

«В прибрежном городке Брайтоне вчера разразилась трагедия: рано утром было найдено тело популярной телеведущей Лилли Лэйборн. Как сообщается, Лилли, которой исполнилось 24 года, приняла чрезмерную дозу лекарств, причиной смерти названа сердечная недостаточность.

Уроженка Суссекса, Лилли приобрела широкую известность благодаря программе «Стрит-данс в прямом эфире», которую она вела вместе со своей сестрой, 26-летней Тамарой. Гламурная пара жила по соседству друг с другом в элитном доме на набережной. Именно Тамара обнаружила тело Лилли. Их друг и сосед 61-летний Джек Лоуренс рассказал, что Тамара забеспокоилась, когда Лилли не ответила на телефонный звонок, и пошла проверить сестру в ее квартиру. Тамара вызвала службы спасения, однако, по имеющимся сведениям, смерть наступила несколькими часами ранее.

«Они были очень привязаны друг к другу, – сказал Джек Лоуренс, – и Лилли всем сердцем любила сына Тамары, Нино».

ЗА ВИДИМОЙ БЕЗЗАБОТНОСТЬЮ ЗВЕЗДЫ СКРЫВАЛАСЬ ТРАГЕДИЯ

Дружелюбная и веселая на экране, Лилли завоевала легионы поклонников всех возрастов. Зрители видели в ней неугомонную брюнетку, способную заставить молодых танцоров – участников популярного телешоу – поверить в свои силы, но оказалось, что за кулисами Лилли боролась со страшным психическим заболеванием. Только немногие близкие друзья и родные знали, что она страдала биполярным аффективным расстройством, также известным под названием «маниакально-депрессивный психоз», для которого характерны такие симптомы, как чередование периодов эйфории и ужасных, изнуряющих периодов заторможенности.

По словам близкой подруги, которая предпочла не называть своего имени, Лилли прекратила прием лекарств, назначенных ей для контроля перепадов настроения.

«Нейролептические средства и нормотимики часто помогают таким пациентам, как Лилли, вести относительно нормальный образ жизни, – разъяснил доктор Цзян Чунг, ведущий психолог-консультант больницы Модсли. – При надлежащем контроле приема лекарств примерно у одного из трех пациентов с биполярным расстройством симптомы будут отсутствовать полностью. Однако проблема заключается в том, что отдельные пациенты могут испытывать соблазн прекратить прием поддерживающей дозы. Симптомы отсутствуют, и человек считает, что лекарства ему больше не нужны, или ему не хватает чувства эйфории, характерной для маниакальных эпизодов. Исследования ясно доказывают, что прекращение приема лекарств – особенно внезапное – часто приводит к обострению. Когда в организм перестает поступать литий, всего за несколько дней настроение существенно падает, и вероятность самоубийства резко возрастает».

ТРУДНОЕ ДЕТСТВО

Всего несколько недель назад Лилли объявила нашей газете, что возвращается к работе после очень тяжелого периода в жизни. «У меня было действительно трудное детство. В 15 лет я пережила развод родителей и с тех пор не видела своего отца, – поведала она нашему репортеру Джейн Уайтхед. – Но при поддержке сестры и друзей, а также благодаря помощи замечательной команды профессионалов я наконец победила своих демонов».

Есть мнение, что ранимой звезде было тяжело выносить пристальное внимание публики. Два года назад ее сфотографировали выходящей из психиатрической лечебницы Мореленд-плейс в Льюисе.

Мистер Лоуренс сказал: «Я знал, что Лилли лечилась в Мореленде, но понятия не имел, что ей настолько плохо. Она переехала в наш дом в 17 лет и нередко заходила на чашку чая. Последний раз я видел ее веселой и оживленной. Она только что вернулась из похода по магазинам и зашла похвастаться обновками». Смахнув с глаз слезы, он добавил: «Она была очаровательной девушкой, и все, кто ее любил, просто не в силах поверить в ее уход. Нам будет очень ее не хватать».

Карен дочитывает статью до конца. Затем принимается рассматривать более мелкие фотографии: нечеткий детский снимок Лилли и Тамары; Лилли в элегантном наряде с недавним победителем «Стрит-данс в прямом эфире»; Лилли с племянником Нино на руках; и наконец, Лилли в плаще выходит из лечебницы, прикрыв лицо, чтобы остаться неузнанной.

Карен отодвигает газету и садится на диван рядом с Эбби. Не проронив ни слова, берет ее за руку. Несколько минут две женщины сидят, опустив глаза и сцепившись пальцами.

41

Сначала Майкл чувствует теплое дыхание на своей щеке. Даже в таком сонном состоянии он знает, кто это.

– Микки… – шепчет она ему на ухо. – Микки…

Она берет его за руку; ее ладонь мягкая и гладкая.

– Это я, Крисси.

Он с трудом размыкает веки. Смотреть страшно: он не знает, что сейчас увидит.

– Микки, слава богу, ты пришел в себя.

Постепенно ее лицо проявляется отчетливее; оно совсем близко. Жену почти невозможно узнать: рыжеватые волосы тусклые и немытые, под глазами красные круги, усыпанная бледными веснушками кожа посерела.

– Зачем? – В ее голосе слышится мольба.

Он чувствует слабое угрызение совести, однако не может сообразить, с чем оно связано. Хочется объяснить: «Я – это не я». Вроде бы это он собирался ей сказать, но выговорить никак не получается. Наконец, после огромных усилий, он выдавливает:

– Прости…

Веки опускаются.

– Тебе ввели снотворное, любимый, – говорит Крисси.

Пытаясь оглядеться, он поворачивает голову на подушке. Даже это движение дается тяжело. За креслом, на котором она сидит, видна еще одна белая металлическая кровать. Под одеялом бугор; кто-то там лежит, повернувшись к ним спиной.

Значит, он не дома.

Появляются обрывки воспоминаний. Пляж… Море…

– Майкл?

При звуке своего имени он просыпается. Перед глазами все плывет, но постепенно проявляется чья-то фигура. Рядом с ним стоит высокая, тощая женщина.

– Это Леона, медсестра психиатрического отделения. Помните меня?

Майкл хмурится, пытаясь сообразить, что происходит.

– Где я? – бормочет он.

– В больнице Суссекса, – говорит Леона.

– Сколько я уже тут лежу?

– Вы поступили в отделение интенсивной терапии в субботу ночью, а вчера вас перевели сюда.

Я не знаю, какой сегодня день, думает Майкл.

Леона смотрит на него сверху вниз.

– Вы – большой счастливчик.

Я не чувствую себя счастливчиком, думает Майкл. Он вообще не знает, что чувствует.

– Помните, что случилось?

– Море… – произносит Майкл.

Он плыл, становилось все холоднее и холоднее. А потом… Он ворошит воспоминания. Ничего не получается.

Леона садится.

– Похоже, вы пытались расстаться с жизнью, Майкл.

Чувство стыда расползается по венам.

– Если вы в силах, нам надо поговорить о событиях той ночи. Понимаете, я хочу вам помочь. Мы все этого хотим.

Леона отводит взгляд за спинку кровати. Майкл слегка поднимает голову: там, заломив руки, стоит Крисси.

– На прошлой неделе я приходила к вам домой, и мы беседовали о вашем самочувствии, помните?

– М-м-м…

На прошлой неделе?.. Майкл потерял чувство времени и теперь не имеет представления, как совместить события.

– Вы тогда были очень подавлены, и я страшно сожалею, что не разобралась, насколько худо обстоит дело.

Подавлен? – думает Майкл. Нет, она ничего не поняла.

– Наверное, за те несколько дней, что прошли с нашей встречи, вы окончательно пали духом.

Ему хочется поддержать разговор, но он будто в густом тумане, оторванный от всех и от всего. Даже тот человек, которого он должен любить – Крисси, – не вызывает в нем никаких чувств. Похоже, он увяз навечно.

Я больше не мог этого вынести, вспоминает Майкл, поэтому и пошел к морю… Мучения не прекращались ни на секунду, не прекращаются и сейчас. А теперь ты будишь меня и собираешься об этом говорить?.. Хочется крикнуть: «Заткнись!» Но сил нет, и Леона сидит, ждет.

Наконец он изрекает, лишь бы отвязаться от нее:

– Я не чувствую в себе себя.

– Можете объяснить поподробнее?

– Я как будто исчез.

Нельзя помочь тому, кто исчез. Пусть даже он и находится прямо перед тобой. Человек без лица, вот кто я.

– Есть препараты, которые помогут вам вернуть утраченное чувство самоощущения.

Леона опять смотрит на Крисси, та кивает.

Они сговорились, думает Майкл. Собираются подсадить меня на лекарства, запереть здесь навсегда. Человек на соседней койке стонет, и Майкл ощущает запах мочи. Он трясет головой.

– От таблеток станет только хуже.

– Не станет, Майкл, – говорит Крисси, подходя к Леоне.

Они хотят, чтобы я сдался, думает Майкл.

– Леона и кризисная группа считают, что антидепрессанты действительно способны тебе помочь. Не знаю, почему ты настроен против. Я полагала, тебе их выписали еще в Мериленде, даже и не подозревала, что ты их не принимаешь… – Она начинает плакать.

Ой, оставьте меня в покое, думает Майкл, прошу вас.

– Пожалуйста, попробуй, – завывает она. – И дети просят.

– Дети?

Райан и Келли знают, что я здесь?

– Мне пришлось им сказать.

Он все еще растерян.

– Я не помню, что произошло.

Крисси достает из рукава носовой платок и промокает глаза. Затем обращается к медсестре:

– Ничего, если я ему расскажу?

Леона кивает.

– Женщина на берегу видела, как ты пошел в море, любимый. Женщина с собакой.

Ах да, думает Майкл. Сквозь туман он различает это воспоминание.

– Собака лаяла… С другой стороны, за камнями…

– Да, эта женщина, такая молодец… – Крисси затихает, но вновь берет себя в руки: – Издалека разглядела на тебе одежду. А когда ты поплыл от берега, она забеспокоилась. – Крисси опять плачет. – Спасибо господу.

– Это ведь не она меня вытащила?

– Нет, она бы не доплыла. Она дозвонилась до службы спасения и… – Крисси глотает слезы, – …и из Брайтона отправили катер. Тебя вытащили из воды, на вертолете переправили с берега сюда.

Она вновь умолкает. Ее трясет.

– Я все думала, что было бы, если бы они тебя не заметили…

Стыд будто огнем жжет Майклу вены: все эти люди боролись за его жизнь – не стоящую спасения.

Еще пару минут, и было бы слишком поздно, понимает он. По мне, лучше бы так и случилось. А теперь Крисси как из шланга поливает меня своими мрачными чувствами, и я не знаю, что делать. Я со своими-то справиться не могу, что мне делать с чужими?

Леона подается вперед.

– Майкл, помните, в одну из наших встреч я просила вас описать свое настроение? Вы тогда еще нарисовали линию?

Майкл кивает.

– Вы говорили, что не знаете, чем вам могут помочь лекарства, и не хотите выравнивать настроение, потому что вас и без того плющит.

– М-м.

– Пожалуйста, Майкл, все-таки попробуйте лекарства. Никто не любит принимать таблетки. Поверьте, я знаю. Я каждый день вижу людей, похожих на вас, – некоторые в лучшем состоянии, некоторые в худшем, некоторые примерно в таком же.

Не существует людей, похожих на меня, думает Майкл. Откуда им взяться. Жить в таком состоянии – ад кромешный. Я здесь из-за какой-то проклятой собаки.

– Моя работа – вам помочь. Многим противна сама мысль о приеме лекарств. Но иногда, чтобы выздороветь, людям необходимо лечение. Вы сейчас словно человек после инфаркта, который отказывается от искусственного дыхания.

У нее серьезное выражение лица, однако Майкл не может понять, что она пытается ему сказать.

– Знаю, месяц за месяцем вам было плохо, и вы обходились без лечения. Однако теперь вы дошли до того, что попытались лишить себя жизни. Не стоит ли все-таки дать антидепрессантам шанс?

– Вы хотите превратить меня в зомби… – бормочет он.

Леона качает головой.

– В конце концов, выбор за вами. Просто попробуйте – если не понравится, всегда можно прекратить прием.

Раздается тихое покашливание Крисси.

– Все потому, что ты очень гордый, милый, – произносит она. – Представь, что это лекарства от давления, например. Не думаю, что от них ты стал бы отказываться. Нет ничего зазорного в том, чтобы принимать лекарства.

У Майкла болит голова, сил нет.

– Ладно, – уступает он. – Я буду пить ваши чертовы таблетки.

– Спасибо, любимый! – говорит Крисси и наклоняется поцеловать его.

Майкл помнит: раньше он любил ее поцелуи.

Леона кивает.

– Это правильное решение, поверьте мне. В один прекрасный день вы почувствуете себя гораздо лучше, чем сегодня. Хотя сейчас вам трудно это представить. Антидепрессанты начнут работать через несколько недель, но я считаю их наилучшим из возможных вариантов.

– Быстрее несите, я хочу спать, – говорит он.

Леона удивленно поднимает брови.

– Отлично. Сейчас найду ваш рецепт.

Она уходит, и Крисси занимает кресло.

– Дети вернулись домой, Микки, и мы все очень хотим помочь.

– Райан и Келли?.. – Он прикрывает глаза, чтобы заглушить вину.

– Да. Они приходили тебя навестить, пока ты спал. Они так рады, что с тобой ничего не случилось… Учеба все равно скоро заканчивается, так что они пораньше сдали экзамены. Хорошо, что они с нами, правда? – Она поглаживает его по руке. – Мы все преодолеем. Честное слово.

– М-м.

Леона сказала, что пройдут недели, пока подействуют лекарства, а Майкл уже долгие месяцы бредет по жуткой, бескрайней пустоши. Вроде бы вдали, на другом берегу пролива, замаячила другая земля, и на какой-то миг, рискнув войти в море, он надеялся достичь этого лучшего места. Но вот он здесь, на другом берегу, который оказался еще более жуткой, бескрайней пустошью. К тому же теперь в этом участвует вся семья. Как объяснить, что он не может больше идти?

* * *

Сжимая ладонь Эбби, Карен чувствует, как та постепенно успокаивается и перестает дергать ногами. В комнату входит Джиллиан.

Обычно Карен трудно понять, что у Джиллиан на уме: тугой пучок волос и очки придают ей неприступный вид. Но сегодня на лице читается боль. Вслед за Джиллиан идет Джонни: пружинистость шага и широкая улыбка исчезли; протянув руку за стулом, он бросает беглый взгляд на газету, и Карен замечает муку в его глазах. Несмотря на собственный шок, ему она тоже сочувствует. Как же должно быть страшно брать на себя ответственность за других людей – многие из которых в нестабильном психическом состоянии.

Джиллиан придвигает стул ближе к доске, садится и закрывает глаза. Кажется, психиатр собирается с мыслями, однако проходит довольно много времени, а она все сидит, делает вдохи и выдохи, и Карен уже тревожится, в состоянии ли она вести сеанс. Наконец, Джиллиан поднимает голову и обводит взглядом группу – всех по очереди.

– Итак, я полагаю, вы уже слышали печальную новость о Лилли.

Все подтверждают: да, слышали.

– Я здесь для того, чтобы сказать каждому из вас: персонал будет делать все от нас зависящее, чтобы помочь вам это преодолеть. Мы понимаем, что для многих это тяжелый удар, как и для нас. Многие хорошо знали Лилли, считали подругой…

Колин горестно всхлипывает.

– …и горячо любили.

У Джиллиан дрожат губы, она делает паузу. Карен сжимает ладонь Эбби; та тоже отвечает пожатием.

– Сейчас я передам слово Джонни, и вы сможете поделиться своими чувствами о случившемся, но сначала я хотела бы почтить память Лилли минутой молчания, если не возражаете.

Все кивают. Повизгивание Таш переходит в слабый стон, а затем и вовсе замолкает. Пока они сидят в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, Карен вспоминает еще один момент в своей жизни, тоже в утро понедельника, больше двух лет назад. Тогда, как и сейчас, она не могла отойти от потрясения, понять, что произошло, почему и что ей теперь делать.

* * *

Подруга, думает Эбби. Когда я в последний раз видела Лилли, она назвала меня подругой. А ведь я еще хотела попросить у нее номер телефона, но побоялась – ей без того докучают люди. Нужно было все-таки взять хотя бы адрес или имейл – хоть что-то, раз уж она сама так меня назвала. Я могла подставить ей плечо, и если бы она рассказала, что пропускает прием лекарств, то я бы уговорила ее этого не делать… Даже СМС помогло бы.

Собственные трудности оказались для меня важнее, а теперь уже поздно.

Возможно, я себя обманываю. Даже если бы я позвонила, кто знает, ответила бы Лилли, поделилась бы своими чувствами? Ведь она ничего не сказала ни сестре, ни Джиллиан, ни Колину, а они ей куда ближе.

И все-таки, разве не должны те из нас, кто испытывал похожие срывы, приглядывать за другими? Все сидящие в этой комнате так или иначе виноваты. Три дня назад мы должны были встретиться с Лилли на дневном стационаре. Я еще хотела спросить у сестер, почему она не пришла в пятницу, но решила, что они мне не скажут. Насколько же тяжелой была у нее ситуация. Если бы я – мы – знали, как плохо обстоят дела, возможно, Лилли сегодня вместе со всеми сидела бы в этой комнате.

Часть V

Забрезжил свет

42

Спустя некоторое время Леона возвращается в палату Майкла, размахивая белым бумажным пакетом.

– Готово. Я успела обсудить вашу ситуацию с психиатром, доктором Касданом.

– Я думал, он из Мореленда… – Майкл сбит с толку.

– Да. Он работает три дня в неделю там и два – в нашей больнице. Нам повезло, сегодня он здесь и к тому же помнит вас.

– Удачно, – произносит Крисси. – Я боялась, что смена персонала не принесет ничего хорошего.

– Мы прикладываем все усилия, – говорит Леона.

– Ой, э-э… Я не вас имела в виду, дорогая…

– Я не обижаюсь. – Леона обращается к Майклу: – Мы с доктором Касданом договорились, что вам стоит начать вот с чего. Это стандартный антидепрессант, большинство пациентов на него реагируют хорошо.

Она достает из пакета коробку и кладет на кровать.

– Как насчет побочного действия? – спрашивает он.

– Не беспокойтесь: очень легко зациклиться, особенно в таком уязвимом состоянии, как ваше. А вообще все написано в инструкции.

– Боитесь, передумаю?

Леона смотрит на него открытым взглядом.

– Да, наверное, боюсь. С нашей последней встречи не прошло и двух недель, а вы уже успели натворить дел. Все зависит от точки зрения, правда? Вы полагаете: «Леона не рассказывает о побочных эффектах, потому что они ужасны».

– Э-э…

– А вот я не хочу думать о плохом, потому что верю: эти штуки… – Леона стучит пальцем по упаковке, – …вам помогут. Не сами по себе, как я уже говорила, а в дополнение к программе обучения борьбе с депрессией под руководством профессионалов и при поддержке семьи.

– А! – Майкл начинает понимать, о чем она.

– Мне почему-то не хочется, чтобы вы себя укокошили. Подозреваю, что ваша жена того же мнения. Уверена, она очень сожалела бы об этом.

На губах Крисси мелькает улыбка.

– Но я беспокоюсь о вас, Майкл. Вы ходите по краю. Перестанете принимать таблетки до того, как они подействуют, – и кто знает, не отправитесь ли вы снова в теплые манящие воды океана? – Она делает взмах рукой в сторону окна. – Я бы хотела, чтобы вы взяли максимум из этой программы; поверьте, она вам поможет.

– С чего вы взяли?

– По-моему, между нами есть нечто общее, – продолжает Леона. – Мы оба называем вещи своими именами. Можно сколько угодно рассуждать о побочных действиях, если вам этого хочется. А можно последовать моему совету. – Она смотрит на Крисси, затем снова переводит взгляд на Майкла. – Каков ваш выбор?

– Вы сказали, что уйдут недели, пока подействуют лекарства…

Леона поднимает руку.

– Конечно, недели кажутся вечностью, когда тебе плохо. Ничто не вечно, и ваши мучения тоже пройдут. Но я понимаю, что сейчас они невыносимы, поэтому у меня есть предложение, чтобы в течение этого времени вы меньше страдали.

– Хотите отрубить мне голову?

Леона хохочет. Смех у нее такой же, как и она сама, – естественный и непринужденный.

– Да, засунем ее в морозилку!.. А если серьезно, я думала, не попробовать ли пока еще вот это. – Она достает вторую коробочку. – Это неплохое лекарство. Вызывает привычку, поэтому долго принимать нельзя. Зато поможет расслабиться и спать по ночам, пока мы будем ждать эффекта от антидепрессантов.

Майкл смотрит на обе упаковки.

– Поверить не могу, что лекарства помогут сами по себе.

– Сами по себе – нет. – Темные глаза Леоны сверкают. – Вы ведь ходили на сеансы в Мореленде?

– Да, – отвечает Майкл, хотя почти ничего не помнит.

– А еще мы с вами будем работать над тем, что происходит вот здесь. – Она стучит пальцем по виску. – Вы говорили об этом?

– Да, вроде того…

– Отлично. Сейчас у вас примерно такие ощущения: «Я на другой планете, и никто не понимает, через что мне приходится пройти». Я права?

Майкл кивает – а что еще ему остается?

– На самом деле, понимают. Я понимаю. Разумеется, я не знаю всех деталей, но суть улавливаю. Вы думаете, что я вас не понимаю, потому что ваша исходная точка – это вы сами. Скажите, вы впервые испытываете такую сильную депрессию?

Майкл пытается припомнить. Вроде бы никогда ему не было настолько плохо. И уж, конечно, раньше он не пытался покончить с жизнью. Такого бы он не забыл.

– Наверное, впервые, – вмешивается Крисси. – Мы вместе уже много лет, и я никогда его таким не видела. – Она смотрит на Майкла. – Все из-за того, что бизнес разорился, да, милый?

При упоминании о банкротстве Майклу хочется откинуть одеяло, вскочить и убежать.

– Обычное дело, – произносит Леона. – Не представляете, как часто мне встречаются люди – хоть я и не сторонник сексизма, но, как правило, это парни, и даже мужчины довольно зрелого возраста, – чья самооценка напрямую связана с работой. Как только с работой случается беда, их самооценка стремительно падает.

– Правда? – говорит Крисси.

– Да, вот так. – Леона кивает головой в сторону Майкла. – Нужно только, чтобы наш Майкл это понял. – Она подмигивает ему. – Знаю, вам предстоит многое постичь. Все усложняется тем, что раньше вы никогда такого не испытывали, ведь погружение в депрессию очень травмирует. Вы сейчас в темном мире…

Верно, думает Майкл. Именно так называется место, где я сейчас нахожусь. Ад на земле.

– …население которого исчисляется миллионами.

Неужели? – сомневается Майкл. – А я думал, что кроме меня здесь никого нет.

– Вряд ли вы поверите, но там бывали и другие люди, и они оттуда выбрались, – продолжает Леона. – Некоторые с моей помощью. Я хочу показать выход и вам, только в одиночку у меня не получится, постарайтесь мне доверять.

Майкл настораживается. Мысль, что кто-то – кто угодно – может вывести его из этой пустоши, кажется невероятной.

– Вы можете реагировать на мои слова как угодно. Если хотите, говорите себе, что следующие несколько недель будут такими же ужасными, как предыдущие – сколько там их было? А лучше постарайтесь поверить в то, что самое страшное уже позади.

– Хор-рошо… – У Майкла снова болит голова.

– Значит, с этого момента – пусть и не сразу, постепенно, – вы начнете поправляться.

– Стоит послушать Леону, Майкл, – отваживается Крисси.

Майкл опять вспоминает слова Джиллиан. «Это всего лишь мысль. А мысли можно изменить…» Однако на этот раз вместо того, чтобы заглушить ее голос, он прислушивается к нему и – пусть на мгновение – обретает покой. Будто после долгих месяцев помрачнения вспыхнула совсем крошечная искорка надежды и что-то слегка изменилось.

В его мире вновь забрезжил свет.

43

– Дай-ка я сяду, пап. – Райан падает на коричневый плюшевый диван, скрипят пружины.

Майкл подвигается. Он вполглаза смотрит новости по местному телеканалу. От диазепама путаются мысли, и он убрал звук, чтобы попытаться заснуть. Внезапно в телевизоре мелькает знакомое лицо.

Это Лилли. Майкл тотчас выпрямляется.

На экране молодая курчавая женщина едва сдерживает слезы. Репортер берет у нее интервью.

Райан хватает пульт и переключает канал.

– Эй! – возмущается Майкл. – Я хочу посмотреть!

– Вряд ли это хорошая идея, пап.

– Почему? Что случилось?

– Да это всего лишь ведущая из «Стрит-данс в прямом эфире»…

– Вот именно. Быстро переключи обратно!

Райан с явной неохотой делает, что сказано.

– Добавь звук, – просит Майкл. – Ничего не слышно.

– С чего это ты вдруг интересуешься? Ты ведь терпеть не мог это шоу?

– Помолчи, сынок. Дай послушать.

«На похороны приглашены только родные и близкие, – говорит женщина, похожая на Лилли. – Конечно, приятно, что так много людей нас поддерживают, но смерть сестры – страшный удар».

– Похороны? – недоумевает Майкл и смотрит на Райана: лицо сына заливает краска. – Лилли умерла?

Он не может в это поверить. В последнюю нашу встречу она была в полном порядке, думает он. Ничего не понимаю.

– Считают, что она… э-э… покончила с собой, – сипло отвечает Райан. – А это Тамара, ее сестра.

Майкл опять переводит взгляд на экран. «Хочу поблагодарить всех», – говорит Тамара, глядя прямо в камеру. Майклу кажется, что она обращается непосредственно к нему, ее черты напоминают лицо Лилли… «Хотя я понимаю, что фанаты хотят почтить память, но я живу здесь с сыном… – она оборачивается на здание за спиной, – и нам тяжело выносить столько внимания. Я хотела бы обратиться к людям: пожалуйста, позвольте нам оплакать потерю в тишине».

Камеру вновь направляют на облицованный белым многоквартирный дом на набережной в районе Брайтон-Марина. Майкл каждый день ездил мимо него на работу.

У кованой ограды, на ведущей к парадному лестнице, у фонарных столбов и на тумбах – горы букетов. Некоторые составлены из разных цветов, другие – только из красных роз, но в основном это лилии – тигровые, звездочеты, белокрыльники, спатифиллумы и прочие кремовые, желтые, розовые, оранжевые и красные разновидности, названий которых он точно не знает. Среди цветочных подношений сидят молодые люди – большей частью подростки. У одного на лице красной краской намалевано: «ЛИЛЛИ». Они слушают музыку, несколько человек рыдают. К своему ужасу, Майкл тоже начинает плакать.

Райан замечает его слезы лишь спустя несколько секунд.

– Ох, папа… Я же просил не смотреть…

Майкл чувствует, что сын напуган.

Хлопает входная дверь, и в комнате появляется Крисси. До нее тотчас доходит, о чем передача.

– Так печально. Я читала в газете. – Она смотрит на Майкла. – Не решалась тебе сказать… Милый, мне очень жаль.

Она присаживается рядом и крепко его обнимает.

– Есть платок? – бормочет Майкл.

Крисси роется в сумочке.

– Вот, держи.

– Спасибо. – Майкл сморкается и бросает на Райана виноватый взгляд. – Прости.

– Ничего. – Райан похлопывает его по колену.

Майклу неловко, что его утешает сын: всегда было наоборот. До сегодняшнего дня он избегал разговора с Райаном о попытке самоубийства – объяснять все сыну пришлось Крисси.

Майкл сомневается, вправе ли он рассказывать о том, что он знает Лилли. Хотя какое это сейчас имеет значение?

– Она была вместе со мной в той больнице, в Льюисе, – тихо произносит он.

– Да ладно! – Райан подается вперед. – Правда?

– В Мореленде. Да.

– Ну, ничего себе! – Райан откидывается на спинку дивана. Непонятно, впечатлен ли он, заинтересован или напуган. – Так ты был с ней знаком?

– Вроде того…

– И разговаривал с ней?

– Да. – Майкл пытается вспомнить подробности, но мысли путаются в голове. – Мы вместе ходили на групповые сеансы.

– А ты знал, что она… м-м…

– …в депрессии? – подсказывает Майкл. Какое облегчение – произнести это слово. – Нет. – Он помнит Лилли исключительно жизнерадостной. – Нет, она такой не казалась. Она… – голос прерывается, – …была хорошей девушкой. Доброй. Веселой. – И грудь потрясающая, вспоминает он, однако у него хватает сообразительности оставить это наблюдение при себе. – Такой она была в программе, которую вы с сестрой смотрели?

– «Стрит-данс в прямом эфире»… Да, она была клевая. Но это же телевидение. В жизни она могла оказаться совсем другой.

Майкл качает головой. Я считал, что она счастлива, думает он.

– А ее танцы – просто отпад!

Майкл кивает, вспоминая дискотеку. У Лилли замечательная внешность, но в ней было нечто гораздо, гораздо большее, чем просто хорошенькое личико.

– Не понимаю я эти уличные танцы, – говорит Крисси.

– Суть в том, что нужно научиться самому. Трюкам и движениям. – Райан переводит взгляд с матери на отца и обратно. – Могу показать, если хотите.

– Да? А ты умеешь? – спрашивает Майкл.

– Немного… Так. Отодвинем это назад… Поднимайся.

Райан встает, протягивает отцу руку. Вместе они двигают диван к стене.

– Осторожнее, ковер, – предупреждает Крисси.

Райан сбрасывает толстовку, поправляет брюки и проверяет шнурки на кедах. Крутит по сторонам головой, оценивая, достаточно ли места. Затем внезапно подпрыгивает, приземляется на кисти рук и делает взмахи ногами. Опирается поочередно на правую руку и левую ногу, потом вновь становится на обе кисти. Последовательность движений, пусть и хаотичная, явно требует от исполнителя атлетизма, умения держать равновесие и изящества. Без сомнений, здесь нужно куда больше ловкости, чем в пого.

– Похоже на брейк-данс, – говорит Райан.

– Не знал, что ты так умеешь, – удивляется Майкл.

– Наверное, мы еще много чего не знаем друг о друге, папа. – Райан одергивает футболку. – У меня не очень-то получается, не то что у Лилли. – Он плюхается на диван и переводит взгляд на мать. – Ой, мам, прости. Забыл спросить, как все прошло в пабе?

Крисси сияет.

– Меня приняли!

– Ух, классно! – Райан хлопает себя по коленям.

– Куда приняли? – спрашивает Майкл.

– На работу.

Майкл не успевает уследить за новостями. То девушка, которую он считал счастливой, оказывается, была в такой же депрессии, как и он сам, и покончила с жизнью. То у сына обнаруживаются скрытые таланты. А теперь еще, похоже, жена нашла работу. Еще удивительнее его собственная реакция на эти события. Эмоции резко меняются: шок, слезы, гордость, изумление – и все это в считаные минуты. В сравнении с пустошью, где он не чувствовал ничего, это твердь земная; он вновь вернулся на планету Земля.

* * *

– На меня очень подействовала история с Лилли, – говорит Эбби и тянется за очередным платком.

– Вполне понятно, – отвечает Бет. – Самоубийство никого не оставляет равнодушным.

Эбби кивает.

– Мы говорили об этом всю неделю. Никто и не догадывался, что Лилли было настолько плохо.

– Возможно, вы так сильно переживаете по той причине, что Лилли ни с кем не делилась своими чувствами. Когда такое происходит, вполне ожидаемо, что мы становимся самокритичны и начинаем винить себя в чужих бедах. Порой это будит в нас злость и отчаяние.

Эбби мысленно переносится в прошлое.

– Мы с ней хорошо ладили… Лилли мне очень нравилась. Несколько раз мы говорили по душам… – Она вспоминает откровенный разговор в студии. – Наверное, глупо, ведь мы лишь недавно познакомились, но я по ней скучаю.

– Ничуть не глупо. Иногда привязанность возникает очень быстро, особенно если мы открыты и уязвимы.

Мне отчаянно не хватало дружеских отношений, думает Эбби, а Лилли помогла заново понять их ценность.

– Когда я только поступила сюда, она приглядывала за мной…

– Лилли всегда была очень доброй и приветливой. – Бет вздыхает.

Наверное, ей тоже грустно, думает Эбби. В лечебнице Лилли любили не только пациенты. На этой неделе на групповых занятиях царила угнетающая пустота.

– Она рассказала мне свою историю… Ей многое пришлось пережить, и она никогда не роптала, не жаловалась…

Но боль все равно не отпускала, пряталась под поверхностью, понимает Эбби. Ждала, чтобы нанести удар.

– Боюсь, что это из-за меня она вспомнила о своей травме, и ей стало хуже.

– Насколько я понимаю, хуже ей стало потому, что она прекратила прием лития, – говорит Бет. – Можно вопрос: вот вы с Лилли сблизились… а вы не считали себя хотя бы немного похожими? Порой нас притягивают люди, чей опыт перекликается с нашим собственным.

Эбби хмурится. Эта мысль не приходила ей в голову.

– Я никогда не хотела покончить с жизнью. Хотя вы все так считали, когда я сюда попала… Впрочем, у меня снова появилась тревожность, неуверенность. Если даже Лилли не поправилась, хотя нам – полагаю, и вам тоже – казалось, что ей лучше, то смогу ли когда-нибудь выздороветь я сама? – Она чувствует, как с признанием внутри поднимается страх. – Порой я думаю, что похожа на нее: у меня часто меняется настроение, и раньше я была той еще гедонисткой… – Она вспоминает, как действовал на нее Джейк. – Да, я почти сумасшедшая.

– Выдохните, – говорит Бет.

Эбби послушно выдыхает.

– Вы не дышали, – улыбается Бет. – Хорошо, прежде чем продолжить, закройте, пожалуйста, глаза…

Эбби делает, что ей говорят.

– А теперь прошу вас отложить в сторону эти мысли и воспоминания и осторожно перенестись сюда, в эту комнату. Почувствуйте, что под ногами ковер, что ваши руки лежат на коленях, что спина опирается на спинку стула… Прислушайтесь к окружающим звукам: тикают часы, за окном поют птицы, ревет мотор чьей-то машины… Что еще вы слышите?

– Газонокосилку. Кто-то стрижет траву…

Постепенно шум в голове исчезает. Жизнь продолжается, напоминает себе Эбби, пока они с Бет делают вдохи и выдохи.

– Теперь спокойно откройте глаза, обведите взглядом комнату, обратите внимание на картины на стене, на ковры, потолок, журнальный столик… Напротив вас сижу я. – Бет ласково смотрит на Эбби. – Лучше?

Эбби кивает.

– Да, спасибо.

– Хорошо. – Бет выпрямляется в кресле. – Можно, я расскажу вам кое-что? Вспомнила, когда вы говорили про неуверенность.

– Конечно.

– Так вот, на прошлой неделе мне повезло побывать на маяке Портленд-Билл[12]. Знаете, где это?

– Мы проходили в школе по географии, – припоминает Эбби. – А моя семья родом с запада.

– Тогда вы в курсе, что там очень интересная геология: Портленд связан с главным островом лишь узкой полоской суши. Я люблю бывать в местах с разным ландшафтом, это придает мне сил, а на побережье погода обычно холоднее и суровее, чем здесь. Но я отвлеклась… Ранним вечером я стояла на пляже, смотрела, как солнце спускается в океан, одна за другой накатывают волны и разбиваются о берег в нескольких метрах от меня. Фонарь на маяке то загорался, то гас, снова загорался и снова гас. Почти час я как завороженная стояла на одном месте. И заметила, что с наступлением ночи волны становятся все больше. Тогда я внезапно почувствовала себя маленькой и беззащитной. Однако затем вновь подняла глаза на маяк. Фонарь продолжал вспыхивать, и волны больше не казались такими уж большими. Меня это успокоило. Впоследствии я вдруг подумала, что жизнь тоже похожа на океан: в ней есть и время штиля, и время штормов, и о берег всегда будут биться волны. Но какими бы ни были они огромными, сверху всегда светит маяк. Порой нас так затягивают эти страшные волны, что мы забываем оглянуться и посмотреть на то, что нас защищает.

– Я забыла сделать это. Спасибо, мне действительно помогло.

– Я хочу, чтобы вы помнили: вы не Лилли, Эбби, даже если вы в какой-то мере отождествляете себя с ней. Вы – другой человек со своими собственными мыслями, чувствами и опытом. Вы сами сказали, что у вас никогда не возникало мысли о самоубийстве; и не только на сегодняшнем занятии – раньше вы тоже на этом настаивали. За время, проведенное здесь, вы показали очень хорошие результаты. Совершенно нормально, что это происшествие так на вас повлияло. Мне и самой очень грустно, что так получилось… – Бет сдерживает слезы. – Но это не значит, что вас отбросило назад, к той точке, откуда вы начинали или где была Лилли. Ничего страшного нет в том, чтобы ненадолго вновь окунуться в чувства, которые привели вас сюда, – на этот раз вы выплывете гораздо быстрее.

– Надеюсь…

– Когда в следующий раз почувствуете неуверенность, вспомните о маяке. Представьте, как он мигает, и верьте, что вы в безопасности, что волны не унесут вас от берега.

44

– О-о, Майкл, гуляете? Замечательно! – По дорожке идет Леона.

– Всего лишь выношу мусор, – отвечает Майкл, бросая черный пакет в контейнер.

– Все равно символично – избавляетесь от хлама. – Леона хохочет. – Может, все-таки пригласите меня в дом? Я бы не отказалась от чашечки чая.

– Пойдемте.

Майкл улыбается. Хорошо, что сегодня ее очередь – уже неделя прошла с последней их встречи, а некоторые из остальных членов кризисной группы его раздражают.

Леона идет за ним в кухню и, пока он ставит чайник, занимает место у окна. Проследив за ее взглядом, Майкл ощущает досаду: как ни старалась жена, на заднем дворе до сих пор царит разруха. Посреди газона на месте сарайчика лежит бетонная плита, а под брезентом свалено все, что Крисси удалось спасти. Эта куча не просто мозолит глаза: перелезь кто-нибудь через забор – унесут, думает Майкл. Может, пока Райан здесь, построить временное укрытие? Для одного задача непосильная, но вместе…

– Как ваши дела? – спрашивает Леона.

С того дня, когда Майкл уплыл в открытое море, минуло больше трех недель.

– То вверх, то вниз.

– Очевидно, все, к чему относится слово «вверх», можно назвать улучшением?

Майкл хмурит брови: боится, как бы его не сочли слишком жизнерадостным.

– По утрам мне хуже.

– Многие так говорят. Главное – улыбаться, даже если не очень хочется.

– Выбор у меня сегодня был небольшой: мы с Крисси ходили к коллекторам узнать, нельзя ли повременить с продажей дома.

– И что вам ответили?

– Возможно… Потому что я живу с Крисси, да и дети пока тут, с нами. В любом случае, у нас есть отсрочка на год. Сейчас бы каким-нибудь чудом собрать деньги… Хотя один бог знает, как это сделать.

– Уже здорово, что вы с ними поговорили. Могу поспорить, было страшно.

Это еще мягко сказано, думает Майкл. Я не спал почти всю ночь.

Он достает упаковку чая и две чашки.

– Оставьте пакетик. Люблю покрепче, – говорит Леона.

Майкл добавляет в чашку молоко и передает ей.

– Нет, я пью без сахара. Спасибо, что спросили, – усмехается она.

– Хотите, перейдем в гостиную? – Майкл опять замечает, что Леона смотрит в окно. – Там Райан с приятелем играют с приставку, но я попрошу их уйти.

В кухне слышны перемежающиеся со звуками стрельбы крики и возгласы.

– Не нужно, мне и здесь хорошо. Приятно постоять на ногах – такое впечатление, что весь день просидела в машине. – Леона дует на чай. – В прошлый раз вы сказали, что меньше ощущаете подавленность.

– Я сказал «немного меньше».

– Ну да. Но мне все же показалось, что вы несколько ожили.

– Наверное, я немного завидую Крисси…

Звучит дико. В самом деле, кто станет завидовать собственной жене?

– Правда?

– Она нашла работу, помните?

Леона кивает.

– Мне бы радоваться, ведь теперь она зарабатывает для нас деньги, однако я терпеть не могу полностью зависеть от…

Он боится показаться неблагодарным, но отступать поздно.

– Мне не нравится, что она ходит на работу.

Эти слова вряд ли передадут чувство тошноты, которое он испытывает при мысли, что больше не в силах обеспечивать семью. Почти тридцать лет он был добытчиком, в детстве в той же роли он видел своего отца. А теперь он всех подвел.

И все же после этих слов становится легче. Странно, выносить чувство тревоги подчас гораздо тяжелее, чем признаться. Особенно Леоне.

– Совершенно естественная реакция, – говорит она, кивая. – Было бы замечательно, если бы эмоции возвращались симметрично, то есть способности ощущать печаль и радость восстанавливались в одном темпе, но депрессия работает не так. За последние несколько месяцев на вас обрушилось столько негатива, что теперь негатив доминирует. Зависть в вашей ситуации вполне понятна, однако это не значит, что вы не можете одновременно радоваться за Крисси и даже немного гордиться ею.

– Да? – изумляется Майкл.

Ему и в голову не приходило, что можно испытывать несколько эмоций за раз. Удивительно, что он вообще хоть что-то чувствует.

– И не переживайте, что не ощущаете радости прямо сейчас. Все это придет позже. Более того, если вы станете ругать себя за чувство зависти, то возненавидите себя еще больше. Вы впечатлительный – гораздо впечатлительнее меня.

– В последнее время я много плачу, – угрюмо признается он.

Он старается это делать, когда никого нет рядом.

– Ясно. – Леона шутя похлопывает его по локтю. – Вы мягкий человек – я ведь только что это сказала.

Майклу вспоминается Али – он тоже так говорил. Интересно, что сейчас с ним? Я по нему скучаю.

– Каждый найдет тысячи причин ненавидеть самого себя, если будет думать обо всем столько времени, сколько вы. Мы, люди, можем вести себя как полные идиоты, но иногда бываем и ангелами.

Хвост на голове у Леоны так высоко, что им можно смахивать пыль с потолка, думает Майкл и ловит себя на том, что улыбается, представляя, как ничего не подозревающие пауки попадаются в ее шевелюру.

– Вижу, вам смешно, – замечает она, явно довольная.

Будет жестоко сказать, что его забавляет ее прическа.

Поддавшись импульсу, он делает еще одно признание, указывая на прикрытую брезентом кучу:

– Видите вон ту гору хлама?

Леона кивает.

– Я разнес наш садовый сарайчик. – Майкл чувствует, как лицо заливает краска. – Скорее он был не наш, а мой. Об этом мне напомнила Джиллиан.

– Джиллиан? А, психотерапевт из Мореленда… Да, вы говорили.

– Я до сих пор чувствую себя ужасно.

– Почему? Дело сделано.

Потому что эта кучка – все, что осталось от множества полезных вещей, а я разъярился настолько, что Крисси пришлось вызывать полицию. Он объясняет это Леоне.

– Похоже, вам просто стыдно, – кивает Леона.

Майкл припоминает, как на групповых занятиях в Мореленде говорили о чувстве стыда. Он так и не сумел уяснить, что тогда имелось в виду; это слово употребляли там в каком-то странном значении.

– Все мы совершаем плохие поступки. И мать Тереза не всегда была святой. Однако даже если человека порой и заносит, он вовсе не обязательно плохой по своей сути. Наши действия могут быть результатом стресса.

– Наверное, я был слишком заведен.

– Время от времени каждый совершает ошибки – даже медсестры психиатрических клиник.

Интересно, хоть кто-нибудь из персонала Мореленда сожалеет о случившемся с Лилли, думает Майкл.

Глаза Леоны сверкают – она явно еще не закончила. Какая темпераментная, отмечает Майкл. Наверное, поэтому она мне и нравится. А еще потому, что не сюсюкает.

– Скажу вам по секрету, – она понижает голос, – на прошлой неделе меня оштрафовали за превышение скорости.

Майкл прячет улыбку. Кому это интересно, думает он.

– Вообще-то я не одобряю слишком быстрой езды, особенно по городу. Но никак не привыкну к зонам, где действует ограничение до двадцати миль в час. Короче, я торопилась на встречу с пациентом.

Майкл теряет нить.

– Так, значит, это нормально, что я разбил сарай?

– Это не нормально. – Леона качает головой. – Это объяснимо.

– А!

– Гнев – обычная человеческая реакция, часть нашей жизни. Даже животные выходят из себя.

– Например, кошки?

– Точно! – Леона едва сдерживается, чтобы не дать ему пять. – Чужая кошка приходит к вам в сад, ваш питомец шипит и выгибает спину, защищая территорию. Та кошка напугала вашу и заставила ее почувствовать себя уязвимой.

Как адвокатишки, которые третировали меня, думает Майкл.

– Особенно плохо мы себя чувствуем, когда считаем, что наши действия несоразмерны произошедшему.

– Мои уж точно, – бормочет Майкл.

– Это как посмотреть. – Леона пожимает плечами. – Вообще-то я согласна с Джиллиан: важно выражать свои чувства. Если бы вы не выпустили гнев и не разнесли сарай, то могли совершить что-то худшее. Впрочем, вам следовало просто поговорить с другими людьми.

Как всегда, думает Майкл. Врачи хотят, чтобы мы постоянно говорили.

– Некоторые люди боятся, – продолжает Леона, – что рассказ о своих чувствах может усилить эмоции, вывести их из-под контроля. На самом деле, обычно происходит с точностью до наоборот. Разговор ослабляет накал эмоций. Однако важно выбрать того, кому вы действительно доверяете. Вот почему вам полезно беседовать с такой шикарной девушкой, как я. – Она усмехается и опускает чашку. – Спасибо за чай. Пожалуй, мне пора.

Майкл ощущает легкое разочарование.

– Но прежде разрешите еще кое-что вам сказать на прощание.

Того и гляди начнет грозить мне пальцем, думает Майкл. Хотя он не особо против этого возражает.

– Гнев сам по себе не плох. Порой он побуждает нас совершить некие действия, которые иначе мы бы не совершили. Например, заняться политикой, писать картины или книги… – Она поправляет волосы, готовясь уйти. – Или играть в рок-группе… Не знаю, придумайте примеры сами.

Наверное, она имеет в виду панк-рок, думает Майкл. Эту музыку часто питал гнев. Майкл вспоминает площадку перед сценой, своих приятелей, азарт и возбуждение…

И внезапно вот он: прекрасный и неожиданный, как вынырнувший из воды зимородок с добычей, – импульс радости.

45

Карен берет со стола мобильный.

– Привет, мам. Сейчас некогда, надо кормить детей ужином. Что-то срочное?

– Ничего, – отвечает Ширли. – Просто хотела рассказать об отцовском наследстве. Перезвони мне позже.

Боже, думает Карен, больше я не выдержу разговоров. Сегодня был ее последний полный день в Мореленде. Из страховой сообщили, что не будут далее оплачивать лечение, поэтому после беседы с доктором Касданом она решила не посещать дневной стационар, а приходить раз в неделю на сеансы к Джонни. Ей хочется продолжить общение не только с Эбби, но и с Таш и Колином, поэтому она взяла у них номера телефонов. Впрочем, они намного младше ее и вряд ли действительно хотят поддерживать связь.

Мне нужно время, чтобы осознать окончание важного этапа в моей жизни, думает она, но тут же чувствует укол совести за то, что не прикладывает должных усилий, чтобы оказать матери поддержку. И невольно отмечает: «должных».

– Не смогу перезвонить, мам. Прости.

– О!

В голосе матери звучит разочарование, и Карен немного смягчается.

– Может, расскажешь сейчас вкратце, а завтра нормально поговорим?

– Ладно, – отвечает Ширли. – Сегодня я ходила к поверенному отца. В общем, он сказал…

У Карен внутри все переворачивается. Сейчас она попросит разрешения переехать ко мне. Что же делать?

– Поскольку он умер… э-э… быстрее, чем мы ожидали…

Честное слово, мне этого не выдержать, думает Карен. Зачем я только взяла трубку?

– Короче, все хорошо.

– Да? – Карен удивлена. Ее мать по натуре человек не мрачный, однако из-за болезни отца в течение многих лет она была «гонцом с плохими вестями». – В чем тогда дело?

– Осталось больше денег, чем я думала.

– А-а.

Карен усвоила, что нельзя слишком много думать о будущем, но все-таки не может не забежать вперед. Мама хочет предложить, чтобы мы вместе купили дом попросторнее. Впереди меня ждут беспросветные годы забот и ответственности. Знакомое чувство бремени начинает давить на плечи: ощущение тяжкого груза, неспособности справиться. Не разрушайте то хорошее, что произошло со мной в последнее время, мысленно просит она. Я только что ушла с дневного стационара.

– Так вот, я пока останусь жить в Горинге.

Карен кажется, что она ослышалась.

– Что? Ты уверена, мам?

– Да. Пока поживу здесь и подумаю, что делать дальше.

От таких новостей голова идет кругом. Впрочем, важно сосредоточиться на том, что на самом деле сказала мать, а не на том, что Карен ожидала услышать.

– Значит, будешь по-прежнему снимать квартиру?

– Может, да. А может, и нет. Я могла бы приложить немного усилий и сделать ее поуютнее.

Карен вспоминает дешевые бумажные обои, узкую односпальную кровать и содрогается.

– А оно того стоит? В съемном-то жилье?

– Я не говорю, что буду менять все. Для начала можно было бы купить новую кровать. – В голосе матери слышно раздражение.

– Конечно, мам. С удовольствием помогу тебе навести красоту. Давай купим какие-нибудь ковры, чтобы прикрыть пол, новое постельное белье…

– Да, спасибо, дорогая. Я очень тебе признательна.

Карен чувствует, что мать не слишком заинтересована ее предложением. Несомненно, ей хочется делать в квартире все по-своему. Наверное, хорошо, что она стремится к независимости. И все-таки Карен немного обидно.

– Я пока не хочу спешить, – говорит Ширли. – А потом можно будет подумать над покупкой.

Так. Карен готовится услышать новость.

– В Брайтоне?..

– Вряд ли. Брайтон мне не подходит.

Карен настолько ошеломлена, что хватается за стол, чтобы устоять на ногах.

– Чересчур шумно и много народу. В Португалии я привыкла к простору. А у вас такая теснота, все топчутся друг у друга на головах.

Не говори плохо о месте, где я живу, думает Карен. Ей хочется выразить недовольство, но она прикусывает язык.

– Здесь, в Горинге, мне лучше. К тому же я не желаю быть тебе обузой.

– Ты мне не обуза!

– Пожалуйста, пойми меня правильно. Я любила твоего отца, мы вместе прожили не один десяток счастливых лет. Просто забота о нем в последние несколько лет… В общем, это был кошмар. Его болезнь выжала из меня все соки.

– О, мама. Мне так жаль.

Карен хочется, чтобы мать оказалась рядом, хочется крепко ее обнять.

– Да, так вот, – продолжает Ширли сдавленным голосом. – Наверное, с твоим отцом я сильнее ощущала одиночество, чем сейчас.

– Понимаю.

– После того, как он умер, я могу вспоминать его таким, каким он был в лучшие свои годы.

– Это хорошо. – Карен чувствует, что говорит банальности. Точно так же вели себя люди, когда умер Саймон, вспоминает она.

– Положа руку на сердце, сейчас, когда больше нет той ответственности, мне стало легче, свободнее. Поэтому, наверное, я все-таки пока продолжу снимать жилье. А потом… денег хватит и на покупку собственной квартирки, так что я лишь хотела спросить, ты ничего не имеешь против? В смысле, может, ты хотела бы получить свою часть отцовских денег?

Боже милостивый! Мысль о том, что она надеется забрать себе наследство, так далека от того русла, в котором Карен видела этот разговор, что она не в силах подобрать слова.

– Я вообще не думала о папиных деньгах, – произносит она, когда к ней возвращается способность говорить. – Честно, я даже не знала, что после вас что-то останется…

– Понятно.

О боже, думает Карен, что я несу. Я устала.

– Тебе тоже нужно на что-то жить, вот и все.

– Тогда все в порядке. Я боялась, что ты расстроишься.

Расстроишься?… Чувство тяжести мгновенно исчезает. Анна была права, предупреждая, что жить с мамой будет невыносимо. Может, через несколько лет… только не сейчас, когда я сама едва обрела спокойствие.

– Знаю, мне, возможно, будет одиноко, но у меня уже есть несколько приятельниц, поэтому справлюсь. И вообще, в жизни есть вещи похуже одиночества.

Неужели ты действительно так считаешь? Карен хмурится. Тоска по Саймону в моем сердце такая сильная, что ничего хуже я придумать не могу.

– Надеюсь, мне удастся прожить еще несколько лет самостоятельно, – продолжает Ширли. – Буду прилагать к этому все усилия. Не хочу, чтобы кто-то зависел от меня, а я зависела от кого-то – даже если это будешь ты, дорогая. Я еще в хорошей форме – тьфу-тьфу не сглазить, – и болезнь Джорджа меня научила незамысловатой истине: из своей независимости нужно извлечь максимум пользы, пока мы ее не потеряли.

Чем больше говорит мать, тем легче себя чувствует Карен; она как надутый гелием шар – плывет все выше и выше.

– Понимаю, тебе необходима помощь с детьми, и ты, наверное, хотела, чтобы я переехала к тебе? Надеюсь, ты не обижаешься…

– Нет, нет, что ты, совсем нет!

Ой, думает Карен. Нужно скрыть ликование в голосе.

– Делай так, как считаешь нужным, как лучше для тебя, – рассудительно произносит она. – И конечно же, приезжай к нам и проводи с детьми столько времени, сколько пожелаешь.

– Я их обожаю, ты ведь знаешь.

– Они тебя тоже.

– Прости, что задерживаю, заболтались. Я хотела, чтобы ты меня поняла и не расстраивалась. Ты ведь не расстроилась, дорогая?

Нет, думает Карен. Теперь я смогу заниматься тем, к чему меня все подталкивают: сосредоточиться на собственном выздоровлении.

46

– Привет, – говорит Эбби, открывая дверь.

Непривычно видеть мужа на крыльце, ведь столько лет он запросто сам входил в дом.

– Привет.

Гленн явно чувствует себя не в своей тарелке, наверное, даже нервничает.

– Ты готова пойти выпить кофе, как договаривались?

– Подожди секунду.

Эбби заглядывает в гостиную проверить, все ли в порядке у Каллума с Евой. К ее удивлению, Гленн идет прямиком в комнату.

– Привет, Каллум. Это папа.

Каллум катает по полу машинку, поэтому Гленн подходит к нему и наклоняется, чтобы убедиться, что сын его видит.

– Скажи: «Привет, папа». – Ева машет Гленну.

– А-а-э-э. – Каллум шлепает рукой по полу.

Это что-то новенькое, думает Эбби. Чтобы Гленн соизволил напрямую обратиться к Каллуму?

– Выглядишь совсем здоровой, – говорит Гленн, шагая рядом с ней по улице.

– Хочешь сказать, жирной? – Эбби улыбается, показывая, что не обиделась.

– Ты никогда не будешь жирной.

– Любая женщина знает: если ей сказали, что она «здоровая», значит, она набрала вес, – говорит Эбби.

И в самом деле, теперь она носит платья на размер больше. Возможно, это побочное действие лекарств, а может, причина в том, что больше нет той усталости. В любом случае, ей это приятно. Последние несколько лет она была тощей и угловатой, а сейчас вновь обретает женскую привлекательность. При этом у меня тысячу лет не было секса, думает она, а мой почти бывший муж спит с другой.

– Куда ты хочешь пойти? – спрашивает Гленн.

Прямо джентльмен, замечает Эбби. Наверное, чувствует вину. Затем она напоминает себе: нельзя думать о нем слишком плохо. Он просто старается проявить любезность.

Так или иначе, день сегодня прекрасный, и она рада прогуляться.

– Почему бы нам не взять кофе на вынос и не посидеть на Монпелье-террас? – предлагает Эбби: возле кафе, где подают лучший в округе кофе, полумесяцем раскинулась зеленая зона.

– Не возражаю.

В очереди у стойки она смотрит на Гленна. Он выглядит усталым – из-за секса с этой Карой, конечно. Опять же, цвет лица еще ни у кого не менялся в лучшую сторону от ежедневных поездок на работу и с работы. Плюс в последнее время ему приходилось намного чаще приглядывать за Каллумом.

– Как у тебя дела? – спрашивает Гленн, устроившись рядом с Эбби на траве подальше от других людей.

– Лучше. – Она задумывается на секунду. – Да, намного лучше. В целом, я чувствую себя увереннее. Хотя несколько недель назад был ужасный срыв…

– Жаль это слышать.

Эбби спешит его успокоить.

– Теперь я еще тверже стою на ногах. Просто… м-м… умерла одна из пациенток, с которой мы подружились…

– Лилли Лэйборн?

– Ну…

В прессе и без того много догадок и домыслов; к тому же сплетничать бестактно, невежливо.

– Короче, я много говорила об этом на индивидуальных сеансах, – уклончиво отвечает Эбби, – и теперь мне легче абстрагироваться от проблем других людей.

Она встречается глазами с Гленном. Он знает, о чем я. Хорошо. Она уже привыкла к мысли о его измене, но пока не готова простить и забыть.

Он плохо со мной обходился. Лгал месяцами. Однако умение справляться с эмоциями зависит от воспитания, а ни в моей, ни в его семье этому не учили.

Эбби уже почти рада, что пережила срыв. Хотя это был ад кромешный – она надеется, что такое больше никогда не повторится, – теперь ее самоощущение на высоте.

Только вчера Бет спросила:

– Как вы считаете, приступы паники не были невольным криком о помощи, о том, что вы не справляетесь с ситуацией?

– Вы хотите сказать, я попала к вам, чтобы Гленну пришлось взять ответственность на себя?

Бет кивнула.

– Не умышленно, на уровне подсознания.

– Мне кажется, в глубине души я страшно злилась, что он отлынивает от своих обязанностей, – согласилась Эбби. – М-м… Возможно, поэтому гнев частично выражался в форме тревоги.

– Да. И ваше уныние тоже проистекает оттуда.

Эбби утвердительно качнула головой.

– До рождения Каллума я не представляла, что мое материнство будет таким. – Горло сдавил ком.

– Порой очень трудно перестать о чем-то думать, – мягко произнесла Бет.

– Наверное, Гленну тоже было сложно видеть в себе отца Каллума.

– И все же, судя по тому, что вы мне рассказали, Гленн принял вызов. В конце концов, он мог и не делать всего, что делал; мог сдать Каллума под временную опеку.

– То есть, сбежать с Карой и бросить сына? – Эбби содрогается.

– Он был бы не первым предавшим ребенка родителем.

Сейчас, глядя на растянувшегося на траве Гленна, на его красные от усталости глаза, она понимает, что Бет была права, и, несмотря на все свои обиды, чувствует прилив любви к нему.

– Спасибо, что посвятил Каллуму столько времени.

– Не стоит благодарности. – Он дергает пальцами траву.

Эбби закидывает назад голову, несколько мгновений наслаждается теплыми солнечными лучами.

– А еще я хотела сказать спасибо за то, что помог мне с лечением в Мореленде.

Гленн продолжает пощипывать газон. Благодарность его обезоружила. Раньше я только и делала, что ругала его, хотя это и неудивительно.

– Серьезно, я была в ужасном состоянии и никогда бы не попала туда сама, и, знаешь, – она наклоняется к нему, – там я многому научилась.

Гленн тоже многому научился за это время, думает она и добавляет:

– А еще я рада, что вы с Каллумом поладили.

Повисает тишина, однако Гленн не выглядит сконфуженным. Он перестает щипать траву и смотрит вдаль.

– Забавно, твое отсутствие будто подарило нам троим новое начало, – наконец произносит он.

Внезапно Эбби чувствует потребность прикоснуться к нему, протягивает руку и сжимает его ладонь. Жест напоминает ей о Карен; знак дружбы, потому что самую главную свою благодарность Эбби приберегла напоследок. Ей до сих пор с трудом верится, что это правда. Она набирает в легкие воздуха и отваживается:

– Адвокат сказал, ты не будешь возражать, если мы останемся жить в доме?..

– Да.

– Очень любезно с твоей стороны.

– Ну… Я бы все-таки хотел получить за него кое-какие деньги. Может, ты его перезаложишь или придумаешь что-нибудь еще, чтобы отдать мне часть?.. Наверное, я мог бы переехать к Каре…

Эбби чувствует, что он с осторожностью называет имя своей подруги.

– Ты ведь ничего не имеешь против?

Она вообще удивлена, что у нее об этом спрашивают, и Гленн видит ее замешательство.

– Просто я хотел бы по выходным общаться там с Каллумом, а ты его мама…

Я не ожидала, что ты захочешь с ним общаться, думает Эбби. Но очень рада слышать.

– А что об этом думает Кара?

Терпеть у себя в доме чужого ребенка не всем под силу, тем более такого, как Каллум.

Гленн пожимает плечами.

– Говорит, что не против.

– Говорить и делать – не одно и то же.

– Верно. – Гленн хмурится. – Но она знает, что для меня это важно.

Ну и ну, вот это поворот! Гленн вовсе не преувеличивал, когда упомянул о новом начале.

– Если мы с Каллумом останемся жить в доме, стоит взять квартиранта. Чтобы было полегче с финансами.

– Неплохая идея, – кивает Гленн. – Может, все-таки попытаться обсудить наш несчастный договор самим? А то адвокаты сдерут три шкуры…

Эбби смеется про себя. Гленн всегда тяжело расставался с деньгами.

Мы останемся жить в доме, думает она. В моем любимом доме. Не придется смотреть унылые квартиры в ужасных районах. Не придется вставлять замки на всех шкафах в новом месте. Распродавать мебель. Я по-прежнему буду наслаждаться видом на город из своего окна. И жить возле привычного магазина и хорошего кафе. И Карен останется моей соседкой.

Не то чтобы в жизни убавится трудностей. Эбби понимает: когда Каллум подрастет, проблемы станут еще острее. И все же сейчас она благодарна; гораздо более благодарна, чем может выразить.

– Спасибо, – тихо произносит она.

– Нет, это тебе спасибо, – откликается Гленн. – Ты так много делала, мне следовало прикладывать больше усилий. Я сожалею, честно.

Почему он не сказал этого раньше? – думает Эбби. Извинениями уже не спасти их брак, но все-таки ей приятно.

Допив кофе, Эбби чувствует, что разговор подошел к концу. И действительно, Гленн говорит, что ему пора, поднимается и стряхивает с брюк траву.

Он уходит, и сердце Эбби охватывает тоска. Я скучаю по тому, как мы уравновешивали и дополняли друг друга. Скучаю по мужчине, которого я любила, по временам, которые мы проводили вместе. По тому, как он спал рядышком со мной в кровати. Мне грустно, что мы не сумели преодолеть трудности и не остались вместе ради нашего сына и что мне понадобилось пережить нервный срыв для того, чтобы мы, наконец, поняли друг друга. Однако кто знает? По крайней мере, порознь у нас появится время на передышку от забот. Возможно, по отдельности каждый из нас принесет Каллуму больше пользы, чем когда мы были парой. Никто не совершенен, и я в том числе.

Время взаимных упреков прошло.

47

– Что думаете? – спрашивает Майкл.

Леона наклоняется и заглядывает ему через плечо: на столе лежит написанное от руки письмо.

– Здорово, – говорит она, закончив читать. – Не знала, что вы с ней знакомы.

– Мы одновременно попали в Мореленд, – поясняет Майкл. – Там и познакомились, вместе ходили на некоторые групповые сеансы. Вот и все.

– Однако вы, похоже, узнали ее лучше, чем многие, – предполагает Леона. – На групповых сеансах иногда делятся очень личным.

– Полагаю, что так… – Майкл умолкает. Не хочет вновь погружаться в пережитое, ведь сейчас он пытается рассказать о чем-то хорошем. – Я понимаю, что с ней было… такое могло произойти и со мной.

Леона кивает.

– Но не произошло. Надеюсь, вы рады? – Она вопросительно смотрит на него.

Майкл кивает. Ему еще трудно изливать свои чувства.

– Понятия не имею, почему Лилли это сделала. При знакомстве она казалась веселой.

– Мы не можем проникнуть в мысли другого человека, как бы ни старались. Часто трудно разобраться, что происходит в собственной голове. Наверняка вам сейчас вряд ли удастся вспомнить, как ужасно вы чувствовали себя пару месяцев назад. Надеюсь, что не удастся. – Она усмехается.

Леона – человек, чья улыбка меня никогда не раздражает, думает Майкл. И она права. Темнота той катастрофической ночи постепенно рассеивается.

Лицо Леоны становится серьезным.

– Видите ли, по своей работе я сталкиваюсь с самоубийствами чаще, чем хотелось бы. И мне трудно такое понять, так же, как и любому из окружающих. Порой люди жалуются на эгоистичность самоубийства, но это выбор, который есть у каждого. Да и кто мы такие, чтобы судить? А вдруг Лилли жаждала избавления, ей было невмоготу продолжать жить? Ни у кого нет права сказать, что она поступила плохо. – Леона разгибает спину. – Мне все же хочется верить, что иногда мы можем оправдать чью-либо смерть, думая о том, что этот человек сделал для других. Даже короткая жизнь подчас оказывает большое влияние.

– Хорошая точка зрения, – говорит Майкл.

Ему вспоминается Лилли, ее радушное отношение к новым пациентам Мореленда, как она общалась с людьми и смешила их. Как она двигалась; ее энтузиазм, ее энергию. Он никогда не забудет вечер, когда они все вместе танцевали. Если бы не Лилли, он так и просидел бы на диване. Она заставила его подняться, принять участие во всеобщем веселье.

– Думаю, ей бы понравилось такое отношение. Наверное, она отдала людям все, что могла.

– А теперь вы помогаете другим. – Леона стучит пальцем по письму. – Могу поспорить, вы бы никогда не сделали ничего подобного до того, как забрели в море, а?

– Наверное. – Майкл хмурится. – Хотя сейчас у меня гораздо больше свободного времени.

– Причина ведь не только в этом? Просто потеря всего дала шанс найти новые возможности, о которых вы даже не подозревали.

Майклу неловко. Она верит в меня больше, чем я того заслуживаю.

– Это всего лишь несчастное письмо, – ворчит он.

– Да при чем тут письмо? Идея, вот что главное! Если все удачно сложится, ее сестра не будет возражать. Хотите, я его отвезу? Мне как раз по пути.

– Не стоит, – отвечает Майкл. – Я сам собирался в Брайтон.

* * *

– Значит, сегодня мы с вами расстаемся, – говорит Карен.

Неужели она в последний раз сидит в кресле напротив Джонни? Прошло восемь недель после того, как закончился ее дневной стационар. Она пришла на завершающий индивидуальный сеанс.

Джонни кивает.

– Да.

Карен смотрит на мальчишеское лицо с ниспадающей челкой. Трудно даже поверить, как он ей помог: как и групповые занятия, индивидуальные тоже оказали большое влияние. Она рада, что отложила прием антидепрессантов: так вышло, что лично для нее – в отличие от других таких же впечатлительных пациентов – это было правильным решением. Теперь она больше не плачет по нескольку раз на дню, не чувствует себя разбитой, не тревожится по любому поводу. Она вновь вспоминает, как хорошо проводила время с отцом, каким человеком он был.

– Ненавижу расставания, – признается она.

Джонни закидывает ногу на ногу, потом возвращает их в исходное положение. Ему тоже неловко.

– И знаю почему.

Объяснять не нужно: они оба понимают причины.

– Смерть приносит потрясение – мы часто перестаем понимать, кто мы и зачем живем, и требуется восстановление. Но сначала необходимо признать, что некоторая наша часть разрушена, – говорит Джонни.

– Да…

– Каждый раз, когда мы сталкиваемся со смертью, она заставляет нас серьезнее относиться к жизни.

– Я-то столкнулась с ней не однажды, – смеясь, напоминает Карен. – Прошлась она по мне мелким гребнем… Черт возьми, вспомнила, как мама в детстве меня таким расчесывала. С моими волосами это сущий ад.

Джонни кивает и улыбается.

– Важно не забывать: любая потеря приносит с собой возможность начать все сначала.

– И все же мне нужен перерыв от таких встреч со смертью лицом к лицу. – Карен откидывается на спинку кресла и смотрит вверх. – Надеюсь, ты меня услышал, если ты там есть.

* * *

– Глазам своим не верю! – Али у двери магазина наблюдает, как Майкл пристегивает цепью велосипед к фонарному столбу. – Я еще подумал, похож на моего друга Майкла, но решил, что не может такого быть. Мой друг не ездит на велосипеде.

Майкл снимает шлем и проводит пальцами по волосам: смятая прическа никому не к лицу.

– Теперь езжу, – отвечает он.

– Ну, надо же, выглядишь молодцом!

– Спасибо. – Майкл не признается, что ему просто пришлось уступить машину. – Решил немного поправить здоровье, пытаюсь заниматься физкультурой.

Регулярные физические упражнения входят в программу, которую он выполняет под руководством Леоны.

– Немного? Еще как много! От Роттингдина досюда много миль.

– Всего шесть.

– За все деньги Раджастана я не проеду шести миль на велосипеде, – говорит Али. – Все миссис А. виновата, кормит слишком много. – Али похлопывает себя по животу.

Майкл смеется.

– Кстати, как поживает миссис А.?

– О, прекрасно поживает, прекрасно. – Али усмехается. – Разве можно жаловаться на жену, если после стольких лет совместной жизни у нас с ней до сих пор случаются, ну ты знаешь… – Али оглядывается, проверяя, не подслушивает ли кто, – шуры-муры.

Майкл фыркает. До недавнего времени его настолько задевало отсутствие либидо, что он постарался бы скорее сменить тему, однако уверенность в своей мужской силе, похоже, возвращается – и сегодняшняя ночь с Крисси тому подтверждение. А еще он забыл, как его смешат шуточки Али.

– Как бизнес? – спрашивает он, окидывая взглядом магазин. Полки в нем удручающе пусты.

– Не спрашивай, – говорит Али, качая головой. – Еле-еле на плаву, предел, больше цены не снизить.

– Мне жаль.

На Майкла накатывает волна гнева. Нужно было бросить кирпич в витрину «Теско Метро», а не громить собственный сарай, думает он. Хотя и это ни черта не помогло бы.

– Да пустяки, – говорит Али, хлопая Майкла по спине. – Все обернется к лучшему, я уверен, когда-нибудь точно. Ну что, чайку?

После езды на велосипеде Майклу жарко.

– Вообще-то, я бы не отказался от стакана холодной воды.

Али исчезает в подсобке, и Майкл задумывается. Али всегда был оптимистичнее меня. Когда несколько лет назад он купил овощной магазин, я считал его простофилей. Наверное, все-таки мне, а не ему не хватало здравого смысла.

– Чем занимался все это время? – спрашивает Али, вернувшись. – Работал?

– Честно?

Али кивает.

– Да. Не хочу, чтобы ты врал. Ну-ка, посмотри на меня. – Он передергивает плечами, однако глаза его смеются. – Тебе не нужно производить на меня впечатление.

– Большей частью размышлял… – Майкл ненадолго умолкает, подбирая слова. – Сперва все ходил по кругу, толок воду в ступе. А в конце концов переосмыслил… э-э… свою жизнь, если можно так выразиться.

– Значит, воспользовался отсутствием работы для духовного обновления?

Майкл вряд ли выбрал бы это выражение, однако суть схвачена верно.

– Я пока не знаю, чем буду заниматься, – продолжает Майкл. – Но Крисси теперь работает, да и Райан с Келли подрабатывают на каникулах, так что держимся.

– Рад слышать, – говорит Али. – Уж слишком много ответственности лежало на твоих плечах. Неподъемное бремя для одного.

Я тоже рад, думает Майкл. Правда, очень рад.

По дороге обратно в Роттингдин он вспоминает, что сказала ему сегодня на прощание Леона. «А вдруг то, что мы называем депрессией, на самом деле вовсе не депрессия, а как и физическая боль, знак: что-то идет неправильно? Может, в вашем случае так и было: вам дали сигнал, что пришло время остановиться, взять передышку и заняться нерешенными проблемами вашей души».

Чересчур сентиментально выразилась, думает Майкл, но все-таки похоже на правду.

48

Майкл на стремянке заканчивает оформление, когда за спиной раздается чей-то голос:

– Гм… Привет!

Он оборачивается. Перед ним женщина, вроде бы знакомая…

– Я Эбби, – подсказывает она.

Неудивительно, что он ее не узнал. После выздоровления они не встречались, а прошло уже много месяцев. С ней ребенок в коляске – Майкл помнит, как к ней в Мореленд привозили сынишку.

– Черт возьми! – вырывается у Майкла помимо воли.

Что именно в ней изменилось – непонятно. То ли волосы стали длиннее, то ли она поправилась, то ли просто загорела: год начинался серо и безрадостно, зато лето выдалось ярким.

– На «Фейсбуке» увидела, что ты участвуешь, – говорит она.

Наверное, Келли постаралась. Похоже, дочь решила освещать событие в социальных сетях.

– Не я один. Мой сын подобрал музыку, а сестра Лилли помогла найти деньги.

– Все равно, – говорит Эбби. – Замечательная идея.

– Спасибо, – краснеет Майкл.

Надеюсь, она подумала, что мне просто жарко. Сегодня такая теплынь, и я несколько часов проработал на солнце. Хорошо, что открытие уже скоро, а то цветы завянут.

– Нормально, – говорит она, глядя на баннер, который Майкл крепит к верху чугунных столбов, поддерживающих крышу сооружения. – Вроде ровно.

Он спускается и встает рядом с ней на выложенной плиткой дорожке от эстрады к площадке для танцев. В это время с треском включается электричество и – БУМ! БУМ! – звучат басы. Теперь Майкл знает: это обожаемая Райаном Мисси Эллиотт.

Сынишка Эбби зажимает руками уши.

– Боюсь, он не выдержит, – говорит она. – Не выносит грохота.

Эбби достает из кармашка коляски защитные наушники и надевает ему на голову.

– Сын только проверяет систему, – поясняет Майкл. – На открытии мы не будем включать на полную.

Музыка обрывается. Слава богу, думает он. Иногда мне тоже нравится добавить звука, но рэп все равно терпеть не могу. Он с нетерпением ждет семи вечера – тогда начнется часть, посвященная панк-музыке. У Майкла пока нет постоянной работы, однако раз в неделю он преподает флористику пациентам Саннивейл-хауса, а еще ему страсть как хочется танцевать пого.

* * *

Карен идет по набережной с детьми и Лу. Малыш Фрэнки спит в коляске, завернутый в самодельное лоскутное одеяло: сегодня Лу неожиданно получила его в подарок по почте. Ближе к эстраде музыка звучит все громче – похоже, поспать Фрэнки удастся недолго.

– Идемте скорее! – торопит Молли и дергает мать за рукав, однако у Карен в кармане вибрирует мобильный, и она останавливается.

– Погоди, солнышко.

На экране высвечивается имя: Эбби.

– Боюсь, нужно везти Каллума домой, так что встретиться не выйдет.

– Ой, как жаль.

– Честно говоря, я знала, что для него это слишком. Но все равно рада, что мы сюда заглянули. Я только что видела Майкла.

– Майкла? Да ты что!

– Да. Он возился с цветами.

– Значит, точно он. С цветами была его идея.

– Говорю же, я прочитала об этом в Сети.

– Удивительно, чего можно достичь, если серьезно взяться за дело, – отвечает Карен.

– Вот именно. Ну ладно, желаю вам как следует повеселиться. Так мы с тобой встречаемся в субботу?

– О господи, да. – Карен морщится.

– Ты обещала.

– Знаю, знаю, сделаем. Я же тебе говорила: Анна, моя подруга, тысячу лет мне об этом талдычит.

Боже, во что я ввязываюсь, думает она.

– Это она так познакомилась со своим парнем?

– Да, – говорит Карен. – С писателем.

– А она не поможет нам заполнить профили? – спрашивает Эбби.

– Хорошая мысль.

Анна с превеликим удовольствием поделится своими писательскими навыками, чтобы мы могли получше подать себя. Возможно, если мы откупорим бутылочку вина после того, как дети улягутся спать, мне удастся раскрепоститься. Карен представляет, как они втроем усядутся возле компьютера и станут, хихикая, рассматривать потенциальных кавалеров…

– Спрошу, когда она свободна… Прости, мне нужно идти, – говорит она, когда Молли вновь дергает за рукав.

– Кто такой Майкл? – спрашивает Лу, как только отключается телефон.

Карен краснеет.

Лу внимательно смотрит на нее, щуря глаза.

– Нет, нет, – протестует Карен. – Ты все неправильно поняла.

Однако если вспомнить, на какое мероприятие они пришли, выглядит очень странно, что она заранее не посвятила Лу во все подробности.

– В общем… Помнишь, я говорила, что встретила Эбби на курсах?

– Д-да?..

– С Майклом мы познакомились там же. Он оформлял цветами эстраду.

– О! – Лу явно удивлена. – Ты ходила на курсы по флористике?

Карен смеется.

– Нет. На самом деле мы познакомились в Мореленде.

Лу окончательно огорошена.

– Что? В Мореленд-плейсе?

Карен кивает.

– Не знала, что ты там была.

– Когда умер папа, мне было совсем плохо, и какое-то время я посещала их дневной стационар.

– А почему ты мне ничего не сказала?

– Прости. – Карен видит, что Лу обижена. – Просто я не хотела тебя тогда беспокоить. Это случилось как раз в то время, когда ты вот-вот должна была родить. – Она наклоняется к Фрэнки. – Обещаю, позже я все тебе расскажу. А сейчас пойдем посмотрим, что там происходит.

Карен ускоряет шаг – Молли и Люк уже сгорают от нетерпения, и она не хочет потерять их в толпе.

Молодой человек бряцает желтым ведром с монетами. Неподалеку ходят еще несколько человек, одетые так же, как он. Все вырученные деньги, судя по надписям на их куртках, пойдут на помощь людям с проблемами психического здоровья. Карен достает кошелек и так усердно выгребает мелочь, что не сразу замечает, кто держит ведро.

– Колин!

– Да, это я. – Он слегка кланяется.

– Ты вышел на улицу!

Колин вытягивает вперед ногу.

– И в ботинках! – усмехается он.

– О, я так тобой горжусь! – Карен его обнимает.

– Потребовалось приложить усилия, – признает он. – Шаг за шагом, ты ведь понимаешь. Никогда не отходил так далеко от лечебницы, но… – Колин откашливается, – пришлось, понимаешь.

Карен обнимает его еще крепче. Какой симпатичный, думает она, на секунду вспомнив о Саймоне.

– Она была для меня самым лучшим другом, – говорит Колин, когда Карен отпускает его из своих объятий. – Мне всегда было трудно заводить дружбу, но Лилли… не знаю, она зацепила меня с самого начала…

У него дрожит голос, держать себя в руках ему определенно тяжело. Лучше бы он выплакался, думает Карен.

– Колин, – вдруг говорит она, – я хочу стать твоим другом. Вряд ли у меня получится быть хотя бы отдаленной такой, как Лилли, но я не против оставаться на связи.

– Правда?

– Да. И еще мы видимся с Эбби, так что порой можно встречаться вместе. Твой номер у меня есть.

– Я думал, ты взяла просто из вежливости…

– А я думала, что ты просто из вежливости мне его дал, – улыбается Карен. – Ну и кто мы с тобой после этого?

Колин скалится.

– Жлобы. А знаешь, Джонни сказал, что кое-кто из персонала тоже сюда придет. Они-то с Бет точно.

– Замечательно.

Будет приятно еще раз встретиться с Джонни, думает Карен.

– А вон Таш… – Он показывает рукой в сторону танцплощадки. И действительно, в толпе мелькает ярко-розовая шевелюра. – Она тоже с радостью встретится с тобой. Может, как-нибудь соберемся и посидим: я, ты, она и Эбби. Напиваться, конечно, не будем…

– Однозначно.

В это мгновение раздаются звуки вальса «На прекрасном голубом Дунае».

– Ой, мамочка, сколько Аврор! – восклицает Молли, указывая куда-то рукой.

На эстраде под музыку кружатся десятки пар: женщины в бальных платьях, мужчины во фраках. Заметно, что репетировали мало, однако это только придает действию очарования. Одна из танцовщиц намного старше остальных и неуверенно держится на ногах. Колин подталкивает Карен локтем и шепчет:

– Видишь, кто это?

И тут она вдруг понимает: перед ней седовласая Рита. Ее платье – шелковое сари – усыпано бусинами. Она вальсирует с Карлом, Ирокезом.

Как жаль, что Каллум этого не видит, думает Карен.

Что же касается цветов… Они напоминают сказку. Плющом увит каждый столб, на крыше распускаются сотни белых бутонов, словно воспевая талант каждого из танцующих.

– Браво!

Вальс заканчивается, Карен восторженно аплодирует вместе с остальными зрителями и говорит Лу:

– Как я понимаю, сегодня мы уходим от традиционного бала в сторону современного, и каждый, кто любит танцевать, может принять участие. Видимо, позже представят все стили: любимый Лилли стрит-данс, брейк-данс и еще много чего.

– Не думаю, что мы всё выдержим. – Лу опускает взгляд на Фрэнки. – Давай извлечем максимальную пользу из спокойной части праздника.

Обычно Карен тоже нравится музыка понежнее. Но сегодня ей до лампочки: пусть никто ничего не репетировал и даже не знает, в каком стиле будет сейчас танцевать. Пусть дети уломают ее остаться до самой ночи, пусть вокруг будет столько шума, что муниципалитет наводнят жалобами. Так или иначе, здесь стоит быть до конца.

Они кругом обходят эстраду, и она вдруг замечает растянутый над головами баннер, обращенный лицом к набережной. Баннер блестит на солнце, и Карен прикрывает ладонью глаза, чтобы получше рассмотреть. Прочитав надпись, она не знает, плакать ей или смеяться:

«ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ – ЗА ЛИЛЛИ».

От автора

Меня часто спрашивают, основаны ли мои книги на личном опыте, и честным ответом будет: «Конечно, да». Это не значит, что мои книги автобиографичны. Ни в коей мере. Мой муж не умер в поезде, как Саймон в романе «Один момент, одно утро». И жизнь моя не похожа на жизнь героев этой истории – Карен, Эбби или Майкла. И все же я испытывала страх и депрессию, что и побудило меня написать эту книгу.

Поскольку проблемы психического расстройства объективно существуют и приносят чрезвычайно много страданий, я искренне считаю, что к душевному здоровью следует относиться так же серьезно, как к физическому. Чего по большому счету не происходит. Порой больным говорят просто взять себя в руки и встряхнуться. В некоторой степени так случается потому, что во многих случаях симптомы незаметны, однако также и по той причине, что большинству людей (в том числе и мне) тяжело разговаривать на эту тему. Однако повсюду обсуждается статистика, что «один из четверых страдает от того или иного душевного заболевания», которая замечательно иллюстрирует, насколько широко распространены эти проблемы. Тем не менее отношение к психическим болезням как к чему-то, чем вы либо болеете, либо нет, будто возводит стену между людьми, что упрощает некоторым задачу наглухо закрыть в этой стене дверь. В результате мы живем в мире, где не принято говорить о самоубийстве, где душевное расстройство считается постыдным и зазорным, где политики урезают бюджет на услуги по здравоохранению, а мы смотрим на это сквозь пальцы.

Наверное, целесообразнее будет относиться к душевному здоровью как к континууму – никто не может быть на 100 процентов здоровым или на 100 процентов больным, – я искренне считаю, что все мы подходим под это определение. Более того, душевное здоровье отдельного человека зависит от многих составляющих: от его возраста, физического здоровья, финансовых возможностей, семейного положения. Список можно продолжать до бесконечности, и для каждого из нас он будет своим, поэтому наше место в этом континууме будет разным в разные моменты времени.

Скажу иными словами: психически больными становятся обычные люди. Майкл, Эбби и Карен не плохие и не сумасшедшие. Они просто люди. Как и Джордж, Каллум, Лилли и все остальные. Они – люди в континууме и, я надеюсь, не сильно отличаются от нас с вами. И если рассказ о них поможет – пусть слегка – приподнять завесу, за которой прячется тема душевных расстройств, чтобы хотя бы немногие заговорили о ней посвободнее, а другие проявили чуть больше понимания, то проведенное мной за написанием этой конкретной книги время потрачено не зря.

Благодарности

В создании этого романа мне помогали многие люди. Я очень благодарна тем, кто делился своим опытом: Кэтрин Ньюэлл рассказала о любви своего сына Акселя к Авроре, местный флорист Иен Грэм помог понять, в чем заключается управление магазином, для меня было честью беседовать с Наташей Бевингтон, Кирстен Бикат и Саймоном Рэттенбери. Я пользовалась ценными сведениями, полученными от специалистов: детского психотерапевта Дилис Доус (моей мачехи), медсестры Роды Макклелланд, психиатра Сары Дейли, психотерапевта Лиз Бубез и персонала больницы Прайори в Брайтоне. Любые ошибки, касающиеся лечения, медикаментов или принятых правил (как в частных, так и в государственных клиниках), сделала я, а не они.

Я также очень благодарна агентам Вивьен Грин, Гайе Бэнкс и Люси Фосет из Sheil Land Associates. Подозреваю, многие считают, что все агенты занимаются только сделками: продают книги, сценарии и тому подобное издателям, кинокомпаниям и прочим. Тем не менее это лишь часть того, что сделали для этого романа Вивьен, Гайя и Люси; их вклад неоценим и в качестве любознательных читателей, мудрых критиков, помогших создать достойную издания рукопись.

Далее я должна поблагодарить своих друзей. Именно за чашкой кофе с Николой Оатэм мы впервые обсудили замысел, она и Зоуи Хэммел поддержали меня с самого начала. Крепко обнимаю великодушных людей, которые нашли время, чтобы прочитать рукопись до издания: Александра Эддисон, Никола Лоуит и Рэйчел Уильямсон разобрались с первым черновым текстом, затем Марк Доусон и Хэтти Гордон дали бесценные отзывы по второму, а Эмма Холл прошлась по третьему.

Также я должна выразить благодарность Франческе Мейн, редактору в издательстве Picador. Она очень внимательна к мелочам, однако в равной мере важной была ее оценка проработки персонажей и общего сюжета, что в колоссальной степени помогло отточить, отшлифовать эту книгу и придать ей силу.

Еще я хочу выразить признательность своему отцу. Его вклад был не в форме непосредственного отзыва, а, пожалуй, более глубинным. Моему папе Эрику Рейнеру почти девяносто лет, около пятидесяти из них он работал психоаналитиком, преданно служил своим пациентам и стремился сделать психотерапию более доступной для людей. Его огромный интерес к проблемам душевного здоровья передался и мне, и его влиянием пронизана каждая страница этого романа.

Как и со всеми моими книгами, я хочу сказать спасибо моей маме Мэри Рейнер за ее поддержку и мудрость. И, наконец, благодарю тебя, Том Бикат, мой муж. На протяжении всего процесса он слушал и давал советы. Он говорит, что не читает романов, однако перечитал «Другой день, другая ночь» большее число раз, чем, как я подозреваю, способен запомнить.

Зонтик в горошек

Эксклюзивный рассказ Сары Рейнер

Раньше Эбби никогда всерьез не задумывалась о покупке зонта. Но оказалось, что в Манчестере дожди идут чаще, чем на западе, и даже в ясную погоду воздух наполняет густая влажность – настоящая катастрофа для прически.

Первая неделя учебы – либо пан, либо пропал, рассудила она. Надо завести кучу новых друзей, познакомиться с большим городом – очень важно с самого начала подавать правильные сигналы. И хотя с внешностью у людей, как правило, выбора нет, создать впечатление, что она следит за модой, ей вполне под силу. Но с курчавой от влажности головой этого не достичь, и на третий день пребывания вдали от родного дома Эбби купила свой первый зонтик.

Может, из-за того, что этот зонтик она купила не мимоходом, как все остальные, приобретенные позже, а специально ездила за ним в город. Или потому, что в какой-то мере он был отражением ее личности, сочетая в себе практичность (в сложенном виде он аккуратно умещался в ее сумочке) и легкомысленность (белый горошек на ярко-бирюзовом фоне). Так или иначе, Эбби не удалось найти такого идеального зонта, как тот, первый.

Пусть в то время она и не осознавала этого, но схожее желание уловить гармонию между разумом и чувствами заставило ее сделать выбор в пользу университета Манчестер Метрополитен. В нем она видела возможность совместить занятия искусством в уважаемом учебном заведении с новой и захватывающей светской жизнью. Посвящая будни учебе, шаг за шагом она поняла и приняла этот большой северный город и завела знакомства со студентами, чей жизненный опыт разительно отличался от ее собственного. Она также узнала, сколько бутылок темного пива нужно выпить, чтобы наутро болела голова (шесть), и безоговорочно приняла местных исполнителей инди.

Не будь у нее зонтика, такое безоговорочное принятие оказалось бы неоправданным. Наряду с джинсами-клеш, топиком и дутыми кроссовками неотъемлемым атрибутом всех фанаток инди были тщательно выпрямленные волосы. Только с такой прической Эбби могла заслужить уважение среди элиты, притягивающей внимание самого модного места в городе – старого паба «Бритонс», где давали концерты местные группы.

За три года учебы Эбби ни разу не потеряла свой зонтик в горошек. На рисовании с натуры и на лекциях по истории искусства зонт сушился в сторонке, однако после занятий она никогда не забывала его забрать и уложить в сумку вместе с альбомом и карандашами. И сколько бы она ни задерживалась допоздна в гостях или в клубе на танцполе, даже сквозь хмельной угар она всегда выуживала зонт из-под вороха пальто на кровати в спальне или отыскивала мятый и рваный жетон, чтобы забрать его из гардероба.

За все то время никто по-настоящему не расстраивал ее внутреннего равновесия – этого тонкого баланса между практичностью и горошком, – но однажды вечером на последнем курсе Эбби повстречала Джейка. Разрываясь между боязнью вызвать критику со стороны до неприличия модной, усеянной пирсингом Карлы, соседки по комнате, и желанием выразить более легкомысленную сторону своей личности, Эбби отправилась в «Бритонс», безупречно выпрямив свои длинные светлые волосы и надев для контраста платье в цветочек с вырезом на спине. Чтобы никто не занял ее любимый столик, она оставила на нем зонт и отправилась в бар заказать одну из пяти запланированных на этот вечер бутылок пива.

Бесшумно, как кот, Джейк подкрался к ней, медленно провел пальцем по позвоночнику и томно произнес: «Как дела?», словно они уже несколько лет в близких отношениях. Успевшая получить некоторое представление о соблазне и обольщении, Эбби сразу поняла: Джейк станет добиваться женщины, чего бы это ни стоило.

– Нормально.

Она оглядела его с ног до головы: черные как смоль волосы, желтоватые зубы, кожаная куртка. Держится уверенно, если не сказать развязно.

– Регулярно тебя здесь вижу. Ты, кажется, живешь с Карлой, да?

А ты, я уверена, живешь со своей девушкой, подумала Эбби. Однако ответила просто:

– Да.

Джейк, приподняв бровь, добавил:

– Чуть погодя едем на вечеринку. Хочешь с нами?

Эбби вздрогнула. Вот оно. Присоединяйся к нам, самой отвязной тусовке в городе. Ни о чем не думай, просто доверься моему темному обаянию.

Уже на выходе из паба Карла догнала ее с зонтиком в руках.

– Смотри, осторожнее там, – предупредила подруга.

Я ведь только что порвала с парнем, который, по нашему с тобой общему убеждению, был дико зануден, возмутилась в душе Эбби. Ты сама советовала мне быть посмелее, а Джейк – великолепен.

На вечеринке Джейк сказал, что его девушка уехала на выходные.

– Ну что, хочешь сегодня со мной переспать?

Какое нахальство!

– Я подумаю.

– Только не слишком долго.

И он отправился болтать с другими девчонками.

Осушив еще одну бутылку темного пива, Эбби сказала Джейку, что согласна.

– А откуда ты знаешь, что я не передумал?

Она оторопела. Вот это да! Согласилась на секс, а ее продинамили.

Но он широко улыбнулся:

– Ха! Да шучу я. К тебе или ко мне?

И они отправились к Эбби, останавливаясь по дороге поцеловаться и отхлебнуть виски из плоской фляжки Джейка.

В ту ночь Эбби влюбилась. А ее аккуратно сложенный зонтик так и остался лежать под ворохом пальто в спальне дома, где проходила вечеринка.

* * *

Лиам вздрогнул и проснулся.

– Оу!

Где я, черт побери?

Он лежал под чьим-то пальто среди пустых бутылок и банок из-под пива…

Ну конечно, отрубился на вечеринке. Господи, как же болит голова… а правую руку будто раздавили… Левой он осторожно приподнял пальто.

Рядом знакомое лицо, макияж размазан. Его подружка Роз.

Осторожно, чтобы не разбудить ее, он вытащил руку и сел. Сразу стала понятна причина боли в спине: крошечный складной зонт.

Лиам потянулся, пытаясь облегчить напряжение в мышцах, затем подошел к окну и отдернул плотное покрывало – импровизированную замену занавеске.

Все как всегда, подумал он, глядя на блестящую от дождя улицу. В детстве Лиам жил во многих местах, но так сыро, как в Манчестере, не было нигде.

Что хуже: шагать под дождем домой или остаться в комнате с кучей храпящих студентов? Последнее подразумевает разговор с Роз, когда она проснется, с содроганием подумал Лиам. Держу пари, она станет спрашивать, что будем делать дальше и все такое, а я вообще не в силах вспомнить, чем мы занимались, не говоря уже о том, хорошо нам было или нет и стоит ли повторить.

Из отношений со знакомыми девчонками никогда не выходило ничего хорошего. Порой он страстно увлекался, а они нет – возможно, в этом и была причина его страсти, однажды предположила Роз. Впрочем, гораздо чаще случалось ровно наоборот.

Лиам оглянулся на Роз, и его щеки залила краска. Это самое неприятное положение, в которое я умудрился попасть, подумал он. Роз – не просто знакомая, она очень хороший товарищ. Они познакомились в самом начале первого курса и с тех пор тусовались вместе – вот уже почти три года.

Он оглядел комнату, пытаясь хоть немного прояснить, что к чему. На двуспальной кровати растянулись три девчонки, в старом кресле, прижавшись друг к другу, посапывала парочка, еще несколько парней лежали на полу в ряд, как сосиски на барбекю. И вдруг он вспомнил: зонт!

Спасение!

Да, горошки девчачьи, но голова болела все сильнее, а тут еще эти заморочки с Роз, так что пусть лучше его увидят с этим зонтом – как-нибудь переживет. И хотя Лиам редко соблюдал правила и не имел твердых политических убеждений, выбираясь на цыпочках из спальни, он обосновал захват зонта хорошим старомодным лозунгом: «Любая собственность у кого-то украдена». Поэтому зонт на самом деле никому не принадлежит!

По дороге домой Лиам зашел купить газету. Из кафе рядом с киоском доносился заманчивый аромат жареного бекона; вдруг вспомнился дом. Хоть голова пройдет, решил Лиам и под звон колокольчика открыл дверь. На пороге он повернулся на секунду отряхнуть зонт, затем повесил его сушиться на стул. Запивая крепким дымящимся чаем тушеную фасоль с беконом, молодой человек, вопреки своей политической инертности, жадно читал новости. И только покончив с едой и отодвинув в сторону посуду, он поднял глаза, чтобы оглядеться. За столиком напротив беззубый старик, шумно причмокивая, пил кофе. В углу расположилась парочка фанатов инди. Мятая одежда девушки создавала впечатление, что она выскочила из постели и натянула первое попавшееся платье, зато парень в черном прикиде выглядел довольным – ни дать ни взять нализавшийся сметаны кот. Даю пари, они перепихнулись, подумал Лиам. Внутри кольнуло – то ли от сожаления, то ли от зависти.

– Почему мама до сих пор в постели?

Его мысли прервал писклявый голосок. Лиам обернулся и увидел за соседним столиком ребенка и усталого на вид мужчину.

– Потому что сегодня День матери, – произнес мужчина.

– Но в День матери мы должны быть с мамой, – возразил малыш.

– В День матери мама может делать все, что хочет, – вздохнул его отец. – И сегодня мама захотела полежать в…

– Вот черт, – пробормотал Лиам и вскочил.

Он наскреб монет, чтобы расплатиться за еду, схватил газету, бросился к выходу – и в дверях нос к носу столкнулся с Роз.

– О! Привет, Лиам! Классная вечеринка, правда? Ну и напился же ты!

Лиам отвел взгляд.

– Да, было здорово.

– Прости, что жаловалась тебе вчера на Джейка, – сказала она. – Просто меня взбесило, что он флиртовал со мной весь вечер, а под конец смылся с Эбби.

– Вот как…

– А ты был лапочка. Спасибо. – Она чмокнула его в щеку и толкнула дверь. – Умираю с голоду, пойду съем чего-нибудь. До скорого.

Фу, облегченно выдохнул Лиам. Кажется, между нами все-таки ничего не было. Наверное, когда я напиваюсь вдрызг, то становлюсь своим в доску парнем, которому можно поплакаться в жилетку.

Небо прояснилось, головная боль прошла, однако, вытерев со щеки влажный след от поцелуя, Лиам обнаружил, что хмурится. Ели бы он не знал себя как облупленного, то поклялся бы, что слегка разочарован.

Впрочем, сейчас было не до размышлений. Он достал из кармана мобильный.

Как всегда, прошла вечность, пока она взяла трубку.

– Мам?

Как будто за двадцать один год он не выучил ее голоса.

– Лиам! Как хорошо, что ты позвонил. Прости, я была в саду.

* * *

В три часа дня Тим повесил на двери кафе табличку: «Закрыто». Отработал восемнадцать часов без перерыва – неудивительно, что бывшая называла его трудоголиком. Но сегодня уже вряд ли будут посетители.

Он собрал со столов газеты и журналы, в тысячный раз протер стойку и, нагнувшись, чтобы задвинуть на место бадью с маргарином на обычное место внизу холодильника, под одним из стульев заметил зонт.

– Было ваше – стало наше, – пробормотал он и недрогнувшей рукой забрал зонт себе.

Назавтра был понедельник – единственный полный выходной. Тим любил проводить отдых с пользой, поэтому с утра запланировал бассейн и спортзал, а после полудня – поход к психотерапевту. Тиму нравились физические упражнения – ничто не расслабляло его лучше, – а вот занятия психотерапией давались тяжело. Частенько после них он намечал что-то еще, однако неизменно все заканчивалось тем, что он слишком уставал и отменял планы.

Все же, насколько мне известно, никто из других владельцев кафе в Рашеме к психотерапевту не ходит, улыбнулся он. Эта мысль доставила ему удовольствие; она подходила под его представление о себе как о фигуре незаурядной. Собственно, во всем Манчестере Тим знал только одного человека, посещавшего психотерапевта, и этим человеком была его бывшая жена. Это, как недавно ему пришлось признать, оказалось не просто совпадением. Они изрядно попортили друг другу нервы – насколько изрядно, до него стало доходить только сейчас.

Он повернул ключ зажигания, и тут по лобовому стеклу «Вольво» вдруг забарабанил дождь. Тим поздравил себя еще раз. По крайней мере, у меня достало ума прихватить с собой зонт и бросить его на заднее сиденье, подумал он. Дом психотерапевта стоит на улице, где у каждого минимум по две машины, поэтому однозначно придется парковать свою где-нибудь поодаль.

Тим врубил первую передачу и рванул с места, скрежеща зубами и бурча под нос на других водителей. Дважды между Рашемом и Дидсбери ему пришлось сигналить; один раз он опустил стекло и гаркнул: «Идиот!» на мотоциклиста, внезапно решившего объехать лужу.

Времени до начала приема было вдоволь, однако до Делии он добрался в отвратительном настроении. Она открыла дверь; Тим, громко топая, поднялся по лестнице в тесную приемную, бросил зонт на диван и взял в руки «Тайм».

Тим с упоением читал статью об изменении климата, когда психотерапевт пригласила его в кабинет. Он сел в кресло напротив седовласой Делии и выдал без всяких предисловий:

– Не знаю, чего я дергаюсь.

Явно заинтригованная, Делия подалась вперед.

– Работаю как проклятый в этом кафе. Черт возьми, как же я ненавижу студентов! Если не пьяные, то с бодуна – даже не знаю, что хуже… Шумные, горластые, то и дело бегают в туалет блевать… Вы наверняка считаете меня счастливчиком, потому что я все еще в бизнесе, но на самом деле все не так, особенно, когда половина чертовых денег уходит Сал… Боже, меня иногда так и подмывает забрать наличку и сбежать. Хотя, с другой стороны, что толку копить богатство, если планета, того и гляди, уничтожит сама себя?

Тим замолчал. По крошечной бороздке между бровями Делии он понял: что-то в его рассказе ее встревожило.

– А эта готовка! – продолжил объяснять он. – Все из-за нее. Днями напролет пашу у плиты – а что взамен? Проклятое глобальное потепление, вот что! Оно способно уничтожить мир и живущих в нем людей, которых я так старательно прикармливаю.

Тим вдруг разрыдался.

Не проронив ни слова, Делия протянула ему платок.

– Похоже, вы сильно рассержены, – спустя некоторое время произнесла она. – На кого вы сердитесь?

– Не знаю, – фыркнул Тим.

– А может, вы сердитесь на самого себя?

– Почему вы так решили?

– Ну…

Делия глубоко вздохнула. Тим понял, что она готова высказать какое-то неприятное замечание, и приготовился слушать.

– Вы когда-нибудь задумывались, почему так ненавидите студентов, хотя и сами учились здесь, в Манчестере?

– Наверное, м-м… да. То есть, нет… Вы правы. Я в самом деле плоховато себя чувствую сегодня.

– Да?

– Я чувствую себя… как бы объяснить… Виноватым.

– Почему вы чувствуете себя виноватым?

Тим залился краской.

– Из-за Сал.

– А!

– Возможно… – Он опустил взгляд на зонт, будто тот мог защитить не только от дождя. – Не знаю, мне кажется, я не всегда был к ней внимателен. Все эта работа, понимаете? Вечно пропадал в кафе. Ей приходилось одной воспитывать Бекки. Никогда не замечал, как она старается выглядеть получше… – Он смешался и умолк.

– Вы хотите сказать, она считала вас трудоголиком?

– Нет! – Тим пнул зонтик. – А даже если и так, что в этом плохого? Ведь это для них я из кожи вон лез. А она ни разу не сказала «спасибо», не поблагодарила за все мои старания сделать их счастливыми. Почти не виделся с Бекки! – Его голос дрогнул. – Да и сейчас нечасто…

Тим вернулся в машину.

Странно, подумал он. Чувствую себя необыкновенно отдохнувшим. Может, оттого, что выглянуло солнце? Он прислушался к себе. Да. Впервые за восемь месяцев сеансов с Делией у него появилось желание чем-нибудь заняться вместо того, чтобы поехать к себе и упасть на диван. И он решил сделать крюк через Уитингтон.

– Привет, Бекки, – улыбнулся он, когда дочь открыла щель почтового ящика посмотреть, кто пришел. – Мама дома?

Пока Бекки, встав на цыпочки, отпирала замок, вниз спустилась Салли.

– Тим! Что ты тут делаешь?

Он вдруг подумал, что щеки его, должно быть, все еще красные от слез.

– Не знаю, – признался он. – Прости.

Это были самые честные слова, которые он сказал Салли после развода.

* * *

Когда Тим ушел, Делия тихо вздохнула и открыла пошире окна, чтобы впустить свежего воздуха. И вдруг замерла. Под креслом для пациентов лежал зонтик, зеленый в белый горошек.

Наверное, Тим оставил, подумала она и слегка удивилась, что мужчина, вечно пребывающий в отвратительном настроении, выбрал такую яркую модель. Не забыть бы вернуть ему на следующей неделе… Она положила зонт в нижний ящик напольной вешалки в прихожей и пошла на кухню выпить кофе. Вскоре Делии пришлось успокаивать следующую раздраженную пациентку.

– Вся юбка промокла! – возмущалась та. – У вас в приемной сырой диван.

Делия не могла взять в толк, с чего он вдруг сырой, но женщина была склонна к паранойе, поэтому она списала это на ее воспаленное воображение.

Делия так и не вспомнила, что собиралась вернуть зонт Тиму, а Тиму не хватило духу спросить, и несколько месяцев зонт оставался в ящике в прихожей дома в Дидсбери. Если за окном не лило как из ведра, Делия редко вспоминала о зонтах, а если и вспоминала, то хватала первый попавшийся, не задумываясь ни о цвете, ни о размере. Однако, как правило, она выходила из дому только с сумочкой в руках, а порой забывала и ее, слишком глубоко погрузившись в мысли о пациентах, чтобы помнить о таких незначительных вещах, как собственное удобство.

Зима прошла в суматохе альтруистических забот. Некоторые пациенты Делии добились хороших результатов. Несколько раз она выступила с докладами и даже подверглась короткой расправе Паксмана[13] в передаче «Ньюснайт».

Весной из Лондона на майские банковские выходные приехал ее сын Питер со своей девушкой, Астрал. В понедельник им нужно было успеть на четырехчасовой поезд, чтобы Питер мог нормально выспаться перед работой. Все выходные лил дождь, а Астрал, в отличие от Делии, все же немного заботилась о собственном удобстве. И еще больше заботилась об удобстве Питера. Делия подумала, что на сына такое внимание давит, наверное, чересчур сильно, однако он не проявлял ни капли недовольства, и она решила оставить свое мнение при себе. В начале четвертого парочка в спешке собиралась на вокзал.

– Делия, у вас есть какой-нибудь зонтик взаймы? – спросила Астрал.

Делия оторвалась от доклада для парламента об урезании дотаций на охрану психического здоровья.

– Посмотрите в ящике вешалки.

Через секунду Астрал извлекла зонт в горошек.

– О, симпатичный, – сказала она.

Застегнув куртку, Питер что-то промычал, и, нагруженные гватемальскими домоткаными сумками, привезенными два года назад из кругосветного путешествия, они покинули прихожую.

* * *

В поезде напротив них сидела – как позже сказала Астрал – «приятная пожилая женщина». Собственно говоря, узнай вы Маковку поближе, ничего особенно приятного в ней не обнаружили бы, за исключением имени, белоснежных волос и надолго врезающегося в память запаха лавандовой воды. Астрал болтала с ней почти всю дорогу, пока Питер читал книжку. Обычно неуверенной в себе Астрал оказалось на удивление легко найти общий язык со старушкой. Маковка поведала, что живет в доме у моря со своей кошкой Сьюки, и дело закончилось тем, что Астрал выложила ей все сокровенное, стараясь, впрочем, не упомянуть ничего, что рассердило бы Питера.

На подъезде к вокзалу Питер будто ожил. Он собрал вещи и двинулся к дверям, чтобы не стоять в очереди. Астрал неохотно поднялась с места.

– Что ж, до свидания, – сказала она. – Приятно было познакомиться.

– Мне тоже, – отозвалась Маковка. – Только вы, милочка, заслуживаете лучшей пары. – Она мотнула головой в сторону Питера, нетерпеливо ожидающего Астрал на выходе из вагона. – Запомните это.

Астрал было неприятно слышать критику в адрес своего парня, пусть и поданную в виде комплимента ей самой. Однако несколько месяцев спустя, когда у них с Питером в очередной раз вспыхнула перебранка на тему «я хочу, чтобы мы поженились – я еще не готов», слова Маковки эхом отозвались у нее в ушах.

– Знаешь, – заявила Астрал, – наверное, нам больше не стоит жить вместе.

– Не понял?

Астрал и сама немало удивилась своим словам – обычно эту сторону принимал Питер, – однако, как ни странно, почувствовала облегчение.

– Ты все прекрасно слышал, – сказала она. – Я устала пререкаться. Если ты не хочешь брать на себя обязательства, то мне это тоже не нужно. Честно говоря, ты меня бесишь.

И хотя ушло еще несколько недель на то, чтобы поделить пожитки и разойтись окончательно, ссора ознаменовала конец четырех лет отношений.

* * *

В свои восемьдесят два Маковка не спешила выходить из поезда. Поэтому, когда она потянулась за чемоданом и упавший с багажной полки зеленый зонт в белый горошек едва не отправил ее в нокаут, Астрал с Питером уже шагнули на платформу. И хотя Маковка изо всех сил старалась их догнать, ей уже не хватало ловкости и стремительности. Даже выкрик «Астрал!» не помог – его заглушил шум дизеля.

Нести зонт в бюро находок времени не оставалось – она могла не успеть на следующий поезд. Не без сожаления Маковка положила зонт себе в сумку: она чувствовала симпатию к Астрал и с удовольствием вернула бы вещь хозяйке.

Путешествовать Маковке становилось все труднее; поездка из Брайтона к брату в Манчестер требовала невероятных усилий. В итоге она предпочла поездкам телевизор, а значит, возможности потерять зонт в горошек у нее не было. До конца дней Маковки он оставался с ней, сопровождал ее и клетчатую сумку на колесиках, когда в пасмурную погоду она выбиралась по магазинам в Севен-Дайлз.

Прошли годы, и мрачным октябрьским днем Маковка испустила дух. Ее обнаружила соседка, зашедшая пропустить по стаканчику шерри – ей тоже нравилась компания старушки, и порой она заглядывала в гости, пока не пришел с работы жених. На этот раз, постучав, она обратила внимание, что дверь приоткрыта. В коридор, беспокойно мяукая, выбежала древняя Маковкина кошка.

– Что случилось, Сьюки? – спросила женщина и наклонилась погладить ее перед тем, как войти в гостиную.

Там перед телевизором неподвижно сидела Маковка, а рядом с креслом были разбросаны покупки: корм для кошки, пакет молока, хлеб.

– О господи! – закричала Эбби и вызвала «Скорую», хотя и поняла, что уже слишком поздно.

Когда тело увезли, Эбби в последний раз обвела взглядом квартиру. Мне будет не хватать Маковки, подумала она.

– А кто же приглядит за тобой, старушка? – обратилась она к Сьюки.

Ее внимание вдруг привлекла какая-то вещь, валявшаяся на полу среди продуктов.

– Странно. – Эбби подняла потрепанный зонтик в горошек и внимательно посмотрела на него. – По-моему, когда-то у меня был точно такой же.

Сказав это, она взяла зонт в одну руку, кошку – в другую и пошла домой.

Примечания

1

Рок-музыкант, лидер панк-группы «The Clash».

2

Британская рок-группа.

3

Регион на юге Португалии.

4

Портовый город на юге Португалии.

5

Согласно «теории поколений», люди, родившиеся в период с 1991 по 2003 г.

6

Наследственное заболевание, основной симптом которого – моторные и голосовые тики.

7

Булочки с нанесенным сверху изображением креста, традиционное блюдо в Страстную пятницу.

8

Селективные ингибиторы обратного захвата серотонина, группа современных легкопереносимых антидепрессантов.

9

Композиция группы «The Clash».

10

Западный пирс (Брайтон) внесен в официальные списки памятников архитектуры и истории Великобритании. Вначале был просто променадом. Затем на нем были возведены беседки, театр и концертный зал. В 1975 г. был закрыт, а в 2003-м сильно пострадал от пожара.

11

Обсессивно-компульсивное расстройство, невроз навязчивых состояний – расстройство личности, один из характерных признаков которого – излишний перфекционизм.

12

Маяк на острове Портленд в графстве Дорсет.

13

Джереми Паксман, ведущий ночной телепрограммы на канале Би-би-си, заслуживший скандальную репутацию за манеру задавать нелицеприятные вопросы и повторять их с занудливой дотошностью, выводя тем самым собеседника из терпения.

Content

Сара Райнер
Другой день, другая ночь

Пролог

Часть I Тучи сгущаются

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть II Ветры перемен

13

14

15

16

17

18

19

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Часть III Темнота отступает

32

33

34

35

36

37

38

39

Часть IV Следующим утром

40

41

Часть V Забрезжил свет

42

43

44

45

46

47

48

От автора

Благодарности

Зонтик в горошек

Примечания