Дебора Смит

Счастье за углом

© BelleBooks, Inc., Smyrna, Georgia (USA), 2006

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2013

* * *

Часть первая

Красота во плоти продолжит править этим миром.

Флоренц Зигфельд

«Женственная» женщина всегда неизменна и похожа на ребенка. Она как балерина из старой музыкальной шкатулки, тонкие девичьи черты ее лица никогда не меняются, голос все так же звонок, а тело, словно насаженное на булавку, вращается по спирали, которой никогда не стать шире.

Сьюзен Фалуди

Знаете, когда я только начала сниматься в кино, Лайонел Бэрримор сыграл моего деда, позже – отца и наконец мужа. Будь он жив, мне наверняка пришлось бы предстать в роли его матери. Так обстоят дела в Голливуде. Мужчины молодеют, а женщины лишь становятся старше.

Лилиан Гиш

Пролог

Кэти

Кроссроадс, Северная Каролина Январь

До аварии я ни разу не соблазняла мужчин в темноте. Я очаровывала миллионы под безжалостным светом прожекторов, на красных дорожках Голливуда, при вспышках камер на вручении Оскаров, на солнечных пляжах Канн. Красивых женщин не вгоняет в краску блеск похоти и оценка в глазах мужчин, не пугает ядовитая зависть в глазах женщин. Красивых женщин не может привести в замешательство даже самый яркий свет. Когда-то я была самой красивой женщиной в мире.

А сейчас мне нужна была ночь, темнота, тень.

– Опусти револьвер, – закричала я, когда бюстгальтер и футболка упали на землю.

За моей спиной, высоко над зимними горами, в звездном небе висела полная белая луна, очерчивая наши с Томасом силуэты. Пар от моего дыхания дрожал в воздухе. Под босыми ногами в лунном свете блестела от инея пожухшая трава. В нашем мире не существовало других источников света – ни проблеска ночника в дальнем окне, ни мигания огней самолета в небе над нами. Казалось, в ту ночь в древних горах Северной Каролины не было ни одной живой души. Только Томас, я и темнота внутри нас обоих.

– Я в последний раз предупреждаю, Кэти, – сказал он хрипло, но четко. Он был не из тех, кто жует слова, каким бы пьяным он ни был. – Уходи.

Я расстегнула молнию на джинсах. Руки дрожали. Я никак не могла отвести взгляд от револьвера времен Второй мировой, который он так небрежно держал, согнув руку в локте и направив дуло в темное небо. Томас был специалистом по охране памятников истории и культуры, он уважал произведения искусства, и это сказалось даже на выборе оружия, с помощью которого он собирался покончить с собой.

Я медленно потянула джинсы вниз. Покрытая шрамами кожа на правом бедре зудела от трения грубой джинсовой ткани. Я отвернулась от луны так, чтобы свет падал только на левую сторону тела. Половина меня до сих пор была идеальной. Но вторая половина…

Я перешагнула скомканную одежду и встала перед ним обнаженная, подставив лунному свету спину. Ночной ветер наглым языком лизал шрамы на коже. Руки дрожали от желания прикрыть лицо. Как же мне хотелось спрятать отвратительные части! Томас наблюдал за мной не двигаясь, не говоря ни слова, не дыша.

Он не хочет меня. Я тихо сказала:

– Томас, я знаю, что я не подарок, но неужели ты действительно скорее покончишь с собой, чем прикоснешься ко мне?

Все так же ни слова, никакой реакции. Я почти не видела выражения его лица в темноте и не знала, хочу ли его рассмотреть. Стыд накатил на меня холодной волной. На меня, которая когда-то заигрывала с миром, не сомневаясь в себе ни на миг. Я повернулась к нему спиной, пытаясь не дрожать от ощущения поражения.

– Ты только опусти револьвер. А потом я оденусь и мы забудем о том, что здесь произошло.

Я услышала быстрые шаги за спиной, и, прежде чем успела обернуться, он обнял меня сзади. Его ладони скользнули по моей коже. Я дернула головой, чтобы подставить здоровую щеку, но он в страстном поцелуе прижался губами к другой щеке. Я вскрикнула от облегчения, он тоже. Не важно, что будет с нами потом, но в эту ночь я спасла ему жизнь. И, пусть только на одну ночь, он спас мою. Надежда живет в зеркале, которое спрятано в нашем сердце, любовь видит лишь то, что хочет видеть, а красота – это ложь в глазах смотрящего.

Иногда только ложь позволяет нам выжить.

Глава 1

Томас

Десятью месяцами раньше День катастрофы

Я тщетно пытался придумать повод для радости, когда проснулся на закате субботнего дня в кузове своего пикапа, стоявшего на гравийной парковке у кафе. По причине жуткого похмелья я весь день прохрапел в спальном мешке на ржавом полу кузова. Этот грузовичок – шестидесятилетний «шевроле» – я с трудом вытащил с горной свалки вскоре после того, как обосновался в Кроссроадс[1]. Вообще-то я архитектор, а не механик, но коль скоро моя работа связана с охраной памятников, устоять перед вызовом технических древностей я просто не мог.

Стоит заметить, что мой потрепанный классический «шеви» заслуживал лучшего, чем простаивать выходные ночи под гигантскими дубами, растущими у кафе. В кронах деревьев обитала колония наглых белок, которые гадили на меня и мою машину. В данный момент рыжее семейство щедро осыпало нас шляпками гнилых желудей – у белок по плану была весенняя уборка.

Когда огрызок желудя угодил мне в лоб, я открыл заплывшие глаза. И чуть не сблевал, учуяв знакомый мускусный взрыв вони испорченного козьего сыра, тут же забивший мне ноздри. Прищурившись, я уставился на морду маленького белого козлика. Он стоял над моей головой и размеренно жевал. Кусочки черного пластика падали с его губ. Козел, как наслаждающаяся костью собака, дожевывал мой новый мобильник.

– Ну вот, опять, – проворчал я. И попытался вытрясти остатки телефона и желудей из бороды. – Скажите консьержу, что у меня есть жалобы по поводу способа побудки в этом отеле. И если сервис не улучшится, мне придется пить у себя в хижине. Ну почему я не могу проспать весь день в собственном грузовике, чтобы никто меня не беспокоил?

Хрусть. Бэнгер, козел, невинно покосился на меня, когда последняя деталь моего телефона прекратила свое существование под напором его зубов. Фрагменты корпуса сыпались с волосатых белых губ животного. Я вздохнул.

– Ладно, мне все равно не нравилась эта модель.

Если мой брат перестанет присылать новые трубки взамен погубленных, Бэнгеру придется переключиться на что-то более питательное, например покрышки. Джон, у себя в Чикаго, считал своим долгом не позволить мне стать полноценным луддитом[2]. Обладание мобильным телефоном, по его мнению, должно было отвлечь меня от написания сумасшедших посланий при свете фонаря в моей лачуге и отсрочить намерение застрелиться.

В последнем я и сам был уверен.

Осторожно потянувшись, я дал понять всем частям тела, что им придется действовать как одна команда. Ноющий желудок, слезящиеся глаза, гудящая голова, закостеневшая спина. Остальные части меня чувствовали себя на полные тридцать восемь, но спина после нескольких часов сна в кузове всегда требовала льгот, как по достижению пенсионного возраста.

Грохот гравия ворвался в уши. Я поднял голову, прищурился и рассмотрел большой внедорожник последней модели, заруливающий на последнее свободное место парковки. Нарядные детишки таращились и указывали на меня пальцами через заднее стекло. Мама, а что тот страшный дядька делает в том страшном грузовике вместе с козлом? Женщина, нагнувшись к пассажирскому сиденью, посмотрела на меня, а затем что-то сказала детям.

Не глазейте. Это невежливо – таращиться на дикого волосатого горца, который спит с мелким рогатым скотом. Мы же не хотим его злить?

Что бы она там ни сказала на самом деле, ее отпрыски тут же сели прямо и отвернулись от меня. Я поднял руку и лениво помахал. В конце концов, красота в глазах смотрящего[3].

Мой личный запас красоты был собран здесь, в Кроссроадс, небольшой долине далеко в горах на западе Северной Каролины, где старая мощеная дорога Эшвилл-Трейс пересекалась с еще более старой грунтовой Руби-Крик Трейл перед небольшим поселением – бывшей фермой, старой бревенчатой хижиной, несколькими белеными сараями и парой бензиновых насосов под жестяным навесом. Бакалея, бензозаправка, почта, эконом-маркет, небольшой ресторанчик и так далее. Все вместе это объединялось названием, которое сочетало в себе дух, сущность и переломные точки в жизни тех, кто встречался здесь.

Кроссроадс-кафе. Кафе на Перекрестке.

И мне необязательно было являться коренным жителем Кроссроадс, чтобы добиться уважения тех, кто имел здесь вес. Или, по крайней мере, заслужить их толерантность.

Внезапно я ощутил, что моя длинная каштановая борода вся промокла. Как и голова, собранные в хвост волосы, лицо и, как стало ясно, когда я поднял бороду, весь перед моего винтажного джемпера «Нью-Йорк Джайентс». Все промокло насквозь. Кто-то залил водой наследие Зала Славы Лоренса Тэйлора. Кощунство.

Только тогда я увидел записку, привязанную к ошейнику Бэнгера. На обрывке картона, в углу которого все еще виднелся логотип «Дикси кристалз», черным маркером было накорябано:

Томас Меттенич, тащи свою задницу ко мне на кухню к 6:30. Кэтрин будут показывать по ТВ. Твоим мутным глазам это на пользу. Не заставляй меня возвращаться с новым ведром воды.

С любовью, Дельта.

Кэтрин Дин. Я никогда не встречался с ней, но, конечно же, знал, кто она. Все ее знали. Стопроцентная гламурная кинозвезда. Не особо талантлива как актриса, но кого это волнует в наши дни? Она была сногсшибательной, восхитительно дерзкой; фильмы с ее участием собирали уйму денег в прокате, ее фото каждую неделю появлялись на обложках главных журналов, и она недавно вышла замуж за какого-то надутого богача, а теперь запускала собственную линию косметики. Пигмеи Амазонки, монгольские погонщики яков и обитатели русской тундры – и те знали ее. Даже здесь, в Кроссроадс, в самом изолированном из горных сообществ Восточного побережья, люди запросто могли назвать любимый цвет Кэтрин Дин (изумрудно-зеленый, как ее глаза), ее любимое занятие (шопинг в Париже) и какие цветы (белые розы с блестками 24-каратного золота) оплетали беседку во время ее очень дорогой и очень засекреченной свадьбы на Гаити.

Чего люди в Кроссроадс не могли сказать, это почему она никогда не посещала ферму, расположенную к северу от Ков, которую унаследовала от своей бабушки, и никогда не отвечала на открытки с искренними, написанными от всего сердца поздравлениями с Рождеством и днем рождения, которые посылала ей преданная дальняя кузина Дельта, владелица кафе и неофициальный мэр Кроссроадс. Для меня и всех остальных жителей уединенной горной долины Дельта была королевой. Для Кэтрин Дин, очевидно, Дельта была никем.

И мне это не нравилось.

Моргнув, я осторожно вылез из кузова и выпрямился. Из вежливости посмотрев по сторонам, я зашел в промежуток между грузовичком и дубом, задрал вверх промокший джемпер, расстегнул джинсы и помочился на выступающие из земли корни.

– Получите, – сказал я белкам и Кэтрин Дин.

Бэнгер выплюнул прожеванный телефон и соскочил с машины. Нежно наступив жестким острым копытом на носок моей кроссовки, он боднул меня в левое колено, угодив рогом в дыру в штанах, а заодно и в самую чувствительную точку в центре коленной чашечки. На миг я увидел звезды.

Когда в голове прояснилось, я потрепал его по висячим ушам.

– Если Бог есть, – обратился я к козлу, – он назначил тебя моей совестью.

Натянув свежий джемпер «Джайентс» и чистые шорты – когда регулярно просыпаешься на улице, неплохо держать в машине смену одежды, – я выскользнул из-за дерева. Мелкий просеянный гравий парковки был материалом надежным, как любой гранит, но при этом издавал оглушительный шум.

Я пошел на цыпочках, но это мало помогло.

Над моей головой распростерся купол неба и гор. Несколько раз я глубоко вдохнул. Вечерний свет окутывал все теплыми голубыми тенями, горы Десяти Сестер, окружавшие Ков, как толстый край формы для хлеба, светились золотом и мятной зеленью над нитями серебристого тумана. Я добрался до церковной скамьи, которая служила садовой скамейкой у мощеной дороги. И выдохнул, оседая на потертое ореховое дерево. Мощеная дорога убегала дальше, ее древняя серая поверхность трещала под колесами и зияла рытвинами, потрепанные края мягко исчезали в низких кустах армерии, выпустившей крошечные лавандовые цветы.

Вид Эшвилл-Трейс намекал, что современные лошадиные силы могли довезти вас до Кроссроадс и обратно к цивилизации без необходимости собирать в дорогу обед. Дорога выходила из Эшвилля, который подарил ей имя, сбегала по склонам у основания Десяти Сестер, вилась по травянистой Ков и виляла в сторону кафе, прежде чем пересечься с Руби-Крик Трейл. А затем Трейс бежала на запад, к более населенным пунктам. В час пик мы, местные, могли наблюдать на ней по одной машине примерно каждые десять минут.

Что лично мне очень нравилось.

Я откинулся на спинку старой скамьи, наслаждаясь воздухом и видом. Почти каждый весенний вечер укутывал Десять Сестер белым туманом, и они исчезали, как острова в мягком белом море. Не зря пионеры назвали Аппалачи на западе Северной Калифорнии Горами Смоки.

Воздух и вид почти избавили меня от похмелья. Почти.

– Томас! Ты до сих пор спишь? – протяжный высокий голос вонзился в мои барабанные перепонки. Моргнув, я развернулся в его сторону. На перила передней веранды кафе опиралась Дельта – полный материнской любви пухлый ангел еды под выбеленным нимбом крытого ресторанного крыльца, стоящий в окружении цветочных кадок и плетеных кресел-качалок.

Как и все жители Кроссроадс, Дельта казалась идеальным воплощением заботы и уюта. Поверх ее потной розовой футболки был повязан фартук шеф-повара с надписью: «Южные девчонки знают: рецепты Господни неисповедимы», из заднего кармана перепачканных мукой джинсов торчала прихватка. Пока я любовался этим зрелищем, по столбу веранды спустилась белка. Она прыгнула к ногам Дельты и возле самых сандалий на толстой подошве подхватила орешек, выпавший из одной из многочисленных птичьих кормушек. Пурпурная пташка, пролетев возле головы Дельты, скрылась в переплетении виноградной лозы, обвивающей столб веранды.

К этой миссис так и тянулись потерянные души и дикая природа. Она была темноволосой веснушчатой женщиной среднего возраста, улыбчивой, любящей, упрямой, к тому же отличным поваром с деловой хваткой. А еще она была матриархом для всего, что попадало в поле ее зрения, включая меня. Она была полна решимости сохранить мне жизнь.

– Так ты заходишь или мне гнать тебя палкой под зад? – поинтересовалась Дельта.

– Я медитирую, – отозвался я. – Мы с Бэнгером размышляем о смысле жизни. Он считает, что для лучшего постижения нужно все подряд бодать головой.

– Избавь меня от своего брюзжания. Давай заходи, а то пропустишь мисс Кэтрин по ТВ! У нее пресс-конференция по поводу ее косметической компании! Интервью будет в прямом эфире!

Дельта искренне верила, что вид ее звездной родственницы прольет бальзам на мою измученную душу. А я вежливо держал при себе правду о том, что от Кэтрин Дин мне хотелось секса и договора на продажу заброшенной фермы ее бабушки.

– А если я зайду, ты угостишь меня горячим бисквитом?

– Давай! Быстро! В дом! – Она ткнула пальцем в сторону двойной входной двери под маленькой вывеской: «Кафе на Перекрестке. Хорошая еда и не только». – У меня нет времени с тобой нянчиться! Взгляни на все эти мини-вэны и внедорожники на стоянке. Ресторан заполонили семейства из Эшвилля. Так что я нанимаю тебя помощником официанта!

Я показал ей два больших пальца. И она вернулась внутрь.

– Не жди меня, милый, – кивнул я Бэнгеру, жевавшему брошенный мною окурок.

И неторопливо зашагал к кафе, уже устав от бодрствования и трезвости. Ладно, зайду и полюбуюсь, как Кэтрин Дин сверкает красотой.

Фантазировать никто не запрещал.

Кэти

Беверли Хиллз, Калифорния

Пентхаус «Четыре Сезона» увешан портретами звезды. «Лицо Совершенства» – гласила подпись под черно-белой фотографией в стиле фильмов нуар. Я любила это фото. Классика. И при этом – невинность. И стильное очарование. Темноволосая Грейс Келли двадцать первого века. Принцесса, живущая по соседству и носящая стринги. Красота, неподвластная времени. Нестареющее совершенство. От актрисы Кэтрин Дин. Потому что каждая женщина может быть безупречной.

Да. Как я. Идеальной.

Иногда такой наглый пиар заставлял меня слегка краснеть. Или притворяться, что краснею. Королева красоты с Юга с детства учится очаровательно сомневаться в себе и своей красоте, чтобы люди не давились от зависти, когда она входит в комнату и все внимание тут же переключается на нее. Фальшивая скромность? А как же. Она не раз выручала меня во время интервью и сессий с раздачей автографов. Мы, супергламурные кинозвезды, такие же, как вы. Мы не считаем себя лучше или выше других людей.

Ага.

Ну ладно, ладно, признаю: я была высокомерна, избалована, чересчур жеманна и слишком влюблена в себя, чтобы кому-то понравиться. Но давайте будем честными. Я была самой красивой женщиной мира. Журнал «Пипл» признал это. И «Вэнити Фэйр». И даже «Роллинг Стоун» и «Эсквайр», эти циничные издания для сексуально озабоченных мальчишек.

Со мной носились с тех самых пор, как я научилась мило гулить, пока мой папочка возил меня по лучшим балам и модным показам Атланты в изумрудно-зеленой коляске, которую он специально подобрал под цвет моих глаз. Все меня обожали. Кассовые сборы это подтверждали. За следующий фильм мне заплатят двадцать пять миллионов долларов; это будет римейк «Гиганта», где я сыграю роль вместо Элизабет Тейлор, Хит Леджер заменит Джеймса Дина, а Хью Джекман сыграет роль Рока Хадсона.

Я – новая Лиз Тейлор, думала я, довольно рассматривая себя в огромном зеркале с подсветкой, пока личные стилисты трудились надо мной, как над живой Барби. Выкусите, Джулия и Анжелина, Дженнифер и Риз. Побейте мой рекорд, если сможете.

– Мы заставляем девочек пятнадцати лет выглядеть на двадцать пять, а тридцатипятилетних женщин походить на двадцатипятилетних. – Джуди, мой парикмахер, взбивала длинный локон моих волос цвета кофе с молоком. – Чтобы наша порнографическая культура продолжала хотеть нас трахнуть.

– Наша порнографическая культура? – улыбнулась я, глядя, как они надо мной колдуют. – Это просто человеческая природа. Девочки хотят флиртовать, а мальчики отвечают.

Рэнди, мой визажист, захихикал.

– Не моя природа, милая. Вот если мальчик захочет со мной флиртовать, другое дело. – Мягкая тонкая кисточка скользила по моему лбу. Темнокожая рука Рэнди летала, как у вдохновенного художника. В воздухе парило облачко «Безупречной бело-кремовой пудры-основы». Рэнди помахал кисточкой перед Джуди. – Лично я только рад выглядеть порнографичнее. Или моложе.

Джуди хмыкнула.

– Ты же парень. Для тебя все иначе. Мужчины считаются желанными, даже когда превращаются в жирных морщинистых мопсов с пенисами. Состарившись, ты все равно будешь в центре внимания.

– Да уж надеюсь!

– Порнокультура? – вмешалась Люси, мой костюмер. – Давайте я расскажу, как занималась гардеробом для продюсера порнофильмов. Там все состояло из кожаных корсетов и высоких каблуков. Для животных, проституток и команды. – Она фыркнула, поправляя серебристое шелковое платье на моем рискованном серебряном бюстгальтере. Я продела руки в кружевные бретельки, и Люси разгладила платье у меня на груди, а потом наклонилась, присматриваясь. Проверка сиськировки, как мы это называли.

– Слева по курсу гордо торчащий сосок, босс.

Я кивнула. Даже мои груди гордились собой.

– Давай пластырь. Мы же не хотим, чтобы пресса таращилась на мою упругую грудь, в то время как должна слушать мои изумительные остроумные идеи по поводу новой косметической империи.

Рэнди прищелкнул языком.

– Босс, вы можете натянуть бурку и политься верблюжьим мускусом, все равно все мужики будут пялиться на вашу грудь.

– Верблюжий мускус? Может, стоит его добавить в новую косметическую линию. Джуди, мне всего тридцать два. Сколько это в пересчете на верблюжий возраст? Сколько времени пройдет, пока верблюды не перестанут свистеть мне вслед? А порнокультура учитывает верблюдов?

– Ой, босс, вы же знаете, о чем я, – продолжила Джуди. – Женщины – это сексуальные объекты. Даже после десятилетий феминизма мы ими остаемся. Если женщина не молодая горячая штучка, она ничего не стоит.

– Я планирую быть сексапильной и в сто, – прорычала Люси. – Пока в мире есть смазка и водка, со мной будут спать.

Я рассмеялась. Сексапильность была еще одним счастливым подарком, которым судьба одарила меня едва ли не больше всех остальных на планете. Я даже представить не могла, каково это – не быть красивой. Самоуверенная? Я? Вовсе нет.

Мои люди – я думала о своих сотрудниках так, как в старые времена южане думали о слугах, словно они мне принадлежали, – так вот, мои люди всегда меня любили. Папа и все мои южные тетушки – играющие в гольф клубные дуэньи из Атланты – учили меня быть щедрой и милой, как мистрис плантатор с Нового Юга. Я повернулась, чтобы взглянуть на Джуди из-под локона, который она скручивала в шоколадную бечевку, но она поднырнула под локон и показала мне язык.

– Джуди, этот разговор приведет нас к твоей теории «ведьмы против инженеров»?

Джуди нахмурилась:

– Смейтесь, если хотите. Но реально есть идиоты, которые говорят, будто все женщины – ведьмы, в смысле викканки, а не стервы, а мужчины – инженеры. Что женщины состоят из эмоций и секса, представляя темные искусства, в то время как мужчины являются воплощением логики и интеллекта – прогрессивной науки. Что женщины предназначены только для размножения. Следовательно, женщина должна оставаться желанной, пока не наступит менопауза. После чего она должна увянуть и раствориться.

Я погрозила ей пальцем.

– Не я. Я отказываюсь увядать. И отказываюсь стареть. Я останавливаю свои биологические часы прямо сейчас. – Я щелкнула пальцами. – Вот. Сделано. Я больше не старею. Никогда не стану морщинистой, и кожа у меня не обвиснет, не будет возрастных пятен и последствий ультрафиолета. И брылей у меня не будет. Даже прыщей во время ПМС у меня не появится.

Все заулыбались. Все собрались вокруг меня, я видела их лица в зеркале, я словно оказалась центром цветка. Джуди вздохнула.

– Босс, – сказала она, – вы никогда не станете уродливой. Я даже представить себе такого не могу. Вы никогда не будете простой смертной, как мы, остальные.

Вокруг моего сердца словно сжался кулак из тоски, текучий спазм одиночества. Быть особенной означало быть одинокой. Я никогда и нигде не становилась своей. Мужчины нервно на меня глазели, женщины завидовали. У меня не было ни близкой подруги, ни друга, который не был бы геем. Я всегда была в первую очередь «лицом», а не личностью. Однажды, несмотря на всю браваду, лицо увянет. И тогда я стану никем. Не думай об этом.

Я попыталась сосредоточиться на элегантном блюде со свежими фруктами и обезжиренным йогуртом – подарке от отеля, – которое ютилось между наборами для макияжа, щипцами для завивки и прочим хламом. Моя диета «никаких складочек» красочно отражалась в зеркале. Я все время хотела есть и все время голодала. Отражение приобрело мрачный взгляд. Ненавижу питаться, как кролик в санатории здорового питания. Внезапно мой зеркальный двойник исчез. Вместо него я увидела мою бабушку, которая держала в руках китайскую ивовую плетенку с чудесными бисквитами. С глазурью. Жирной глазурью. В ней виднелись кусочки свиных сарделек. Рай.

Я не представила себе бабушку Нэтти с ее бисквитами. Я на самом деле увидела ее. Она явилась мне в зеркале. Ирония в том, что, если ты всю жизнь смотришься в зеркала, иногда они начинают смотреть на тебя в ответ. Как сейчас. Люди, которые верили в сверхъестественное, называли это гаданием на кристалле. Бабушка Нэтти заявляла, что может это делать с любой отражающей поверхностью. Зеркала, пруды, окна. Когда я была маленькой, она говорила мне, что я тоже так смогу. Вернувшись домой от бабушки, я рассказала, что видела лицо моей покойной мамы в окне спальни бабушкиного дома. Что мама, которая умерла, когда я была совсем крохотной, улыбалась, словно приглашая меня домой. Это была моя комната, прошептала она в моих мыслях. Теперь она может быть твоей. Папа сказал, что только сумасшедшие видят непонятно что в зеркалах, и запретил мне ездить в гости к бабушке Нэтти. Я отчаянно скучала по ней и по ее странной маленькой ферме.

С тех пор видений было совсем немного – один раз, когда мой бывший парень погиб, перевернувшись на катере, и несколько предсказаний смертей моих тетушек, сестер папы. Последнее видение было несколько лет назад, и оно было ужасно. Проверяя прическу и макияж за кулисами на вручении Оскара, я увидела папино лицо.

Оно всего на миг сменило меня в отражении. Мирное, прекрасное классической мужской красотой, любящее, обрамленное седыми волосами. Лицо папы, который был моим главным поклонником и самым жестким критиком. Типичного южного папочки, которого я обожала. Меня так напугало это видение, что несколькими минутами позже я сбилась, читая на камеру имя победительницы в номинации «Лучшая Актриса». Миллионы людей во всем мире смотрели трансляцию, а я пробормотала «Мерле Степ» вместо «Мерил Стрип».

– Я что, похожа на певца кантри с дикого запада? – дразнилась потом Мерил.

А когда я сошла со сцены, ко мне подбежал один из моих ассистентов.

– Вам срочный звонок из Атланты. По поводу вашего отца.

Он умер от инфаркта в клубе, во время вечеринки по поводу вручения Оскара. Бернард Дин устраивал вечеринки, только чтобы посмотреть, как я вручаю награды другим людям. Он был ужасно требовательным, но страшно гордился мной. И не верил в видения бабушки Нэтти, поэтому я так и не сказала ему, что тоже их вижу. Сейчас, глядя на бабушку, которая смотрела на меня в ответ, я заставила себя спокойно выдохнуть, хотя по спине и пробежала дрожь. Уходи. Ни разу ничего хорошего не случилось после таких видений.

Она упрямо осталась на месте. Яркая, как при жизни. Ее зеленые глаза пугали живым огнем. Седые волосы выбивались из-под кепки с трактором, которая для меня была экзотикой, совсем как тюрбан султана. Она умерла, когда мне исполнилось двенадцать, вскоре после моего последнего визита в Северную Каролину. Уклад жизни на ее горной ферме настолько отличался от жизни в Атланте, что мне казалось, будто я попала в другую страну. Мама прожила слишком мало и не смогла меня вырастить, а бабушка Нэтти не успела увидеть меня взрослой. Две самые важные женщины в моей жизни умерли, не сказав мне, как справляться с этими отражениями.

Я моргнула, закружилась голова. Видение исчезло.

– Босс, вы в порядке? – спросила Джуди. – Хотите что-нибудь съесть? А то вы так смотрите на киви и брокколи, словно они могут вас укусить.

Я глубоко вдохнула, рассмеялась и пошевелила пальцами возле сердца.

– Ты что, я не смею есть перед пресс-конференцией. Если я наберу хоть пару грамм, порнокультура аннулирует мою членскую карточку.

Снова смех. Я еще раз вздохнула. Я просто голодна, вот и все. Просто представила то, что действительно хотела бы съесть. Иногда бисквит – это просто бисквит.

Двойная дверь распахнулась. Шесть футов три дюйма элегантного калифорнийского миллионера широкими шагами явились нам в сером костюме от Армани.

Мой муж, Геральд Барнс Мерритт (никогда просто Геральд Мерритт, это слишком просто) был на тринадцать лет старше меня, крепок, умен, богат и – да, дико сексуален в своей властности. В общении он перенял экстравагантный стиль Дональда Трампа. Мы были женаты меньше года, и все это время Геральд часто хвастался прессе двумя своими очаровательными бывшими женами, тремя красивыми взрослыми дочерьми, успешными сделками в области недвижимости, компьютерных технологий, маркетинга, а теперь и мной. Благодаря ему я стала главой собственной косметической империи. Безупречность от Кэтрин Дин. На самом деле всем заведовал Геральд. Он был генеральным директором. Но – эй! – я была лицом.

– Готова заявить прессе о своей очередной авантюре, моя чудесная девочка? – загремел Геральд, распугав мою свиту, как ротвейлер кроликов.

Я покосилась в зеркало, стараясь не смотреть на таинственное блюдо с фруктами.

– О, я даже не знаю. Ты видишь во мне хоть что-то, что может быть еще идеальнее?

Он обнял меня сзади, склонил голову мне на плечо, но аккуратно, чтобы не испортить мою безупречную прическу, обрамлявшую искусно уложенными прядями мое безупречное лицо. Я почувствовала, как он дразнит меня своей эрекцией.

– Ты не можешь стать еще красивее, – тихо сказал он. – Я женат на девушке, которую хотят все.

И снова странная дрожь пробежала по моей спине. Красота приходит и уходит, а бисквиты вечны. Я улыбнулась и покачала головой, отбрасывая глупую мысль.

Я была самой красивой женщиной мира. И наверняка буду такой всегда.

Томас

С экрана маленького переносного телевизора, свисающего с декоративного потолка кафе в компании цветочных горшков и сковородок, самая красивая кинозвезда, Кэтрин Дин, очаровывала меня так незаметно, так ненавязчиво, что – как и безликие репортеры, задающие ей вежливые вопросы, – я не сразу понял, что готов есть с ее ладони. Нравилось мне это или нет.

Одетая в облегающее серебряное платье, Кэтрин сидела на кресле перед плакатом – фото ее самой над словом Безупречность. Ее голос был хриплым призывом, с медовым акцентом, выдававшим южные корни, и при этом в нем слышался намек на улыбку, что намекало на то, что она уверена в себе и довольно умна. Она знала, как повернуть лицо, как улыбаться, как заставить длинную прядь каштановых волос подчеркнуть безупречность ее щеки. Выражение ее темно-зеленых глаз говорило, что она ни разу в жизни в себе не сомневалась, а если вам выпадет шанс коснуться ее страстного рта, она заставит и вас забыть о том, что есть сомнения.

Я как под гипнозом застыл посреди шумящей кухни, а многочисленная родня Дельты, обряженная в униформу из джинсов и футболок с названием кафе и вышивкой «Рецепты Господни неисповедимы», вертелась вокруг меня каруселью.

– Господь мой пастырь, – прорычала невестка Дельты, Клео МакКеллан, шлепком приклеивая мне на рукав стикер «Иисус любит тебя» по дороге с кухни. Она несла тарелки с капустным салатом, кабачковой запеканкой, грушевым салатом с майонезом и сыром. – Но если он не уберет тебя с этой оживленной дороги, я тебя перееду.

Ее муж, Бубба, фыркнул, нарезая лук в сковороду с мясным рулетом. Я отошел в более спокойное место. Клео послала мне воздушный поцелуй и исчезла за дверями в зал.

– Вот, Томас, вот это красивая южная женщина, – гордо сказала Дельта, наблюдая за Кэтрин на экране. – Она дочь кузины мужа моей кузины. – Дельта повторяла эту информацию при каждой возможности. Я неопределенно кивнул.

Есть причины, по которым некоторые люди привлекают наше внимание, а их обаяние заставляет нас думать, что мы их давно знаем; один только взгляд, брошенный на них, словно поднимает нас на новый уровень бытия. Есть причины, по которым женщины шлют предложения пожениться известным убийцам, находящимся в тюрьме, а мужчины готовы потратить месячную зарплату на хорошие места на стадионе. Мы хотим разделить ауру славы, любой славы, схватиться за конец радуги, словно она тоже сделает нас особенными.

Привлекательна не сама слава, а обещание того, что мы – больше не безымянные песчинки жизни на крошечном камешке в безбрежной Вселенной. Любая знаменитость – какой бы ни была ее слава, пусть даже дурной, – кажется нам носителем загадочной судьбы, которая по какой-то причине обошла нас стороной. Кто-то настолько вызывающий восхищение кажется нам благословенным. Господь ему улыбнулся, и кажется, что стоит нам заслужить хотя бы взгляд этого благословенного, как Бог и нас благословит. Шанс поймать «молнию в бутылку». Химия организма? Втайне мы верим, что дело не в случайном шансе, не просто в чьей-то удаче. Дело в судьбе.

У Кэтрин Дин это было. Это. Нереальное качество, которое отделяет обычность от экстраординарности. Я видел несколько ее фильмов, моя жена была ее поклонницей. Фильмы варьировались от комедий до серьезных мелодрам, но был фактор, от которого все эти фильмы сияли. Она. Она не была великой актрисой, но действительно обладала тем, что журналисты и любители сплетен называли «мегаваттной улыбкой». Ее яркие глаза, светящиеся смехом, умом и осознанием собственной неотразимости добавляли к общему образу бесконечную сексуальность. «Я могу причинить вам боль, но и вы можете сделать мне больно», говорила она зрителям.

– Ты только взгляни на эти глаза, – заговорила Дельта, останавливаясь рядом с противнем бисквитов в пухлых руках. – Знаешь, Томас, у всех великих актеров и актрис был такой взгляд. Слегка печальный, словно они знают, что слава не вечна, и при этом ироничный. Знаешь, что я думаю? Как бы ни было здорово быть настолько красивым и привлекательным, но каждое утро эти люди просыпаются с осознанием того, что стали еще на день ближе к превращению в увядшую посредственность вроде нас. Быть особенным только благодаря внешности – это что-то вроде проклятия. – Она вздохнула, затем просветлела и отсалютовала телевизору бисквитами. – Красота преходяща, бисквиты вечны. Так говорила мне бабушка Кэтрин, Мэри Ив Нэтти. Она была настоящей дикаркой. Оставила девичью фамилию, спала с кем хотела и не скрывала этого, голосовала за либералов. Люди назвали горный хребет в ее честь. Хребет Дикарки.

Я снова кивнул, глядя на экран в редком состоянии спокойного возбуждения. Кэтрин Дин была сексом, загадкой, наивностью, мечтой и… волшебством. Она была классической архитектурой в мире, где все одержимы уничтожением икон. Постройте вокруг крепостную стену, защитите ее от мрачной реальности.

Дельта ткнула меня локтем.

– А глаза у нас похожи, правда?

Я вышел из транса.

– Определенно. Но готов поспорить, что она слишком милая для того, чтобы поливать водой человека, который мирно спит под ее дубом.

Дельта шлепнула меня кухонным полотенцем. Я принял удар как мужчина, подхватил поднос и направился в зал. Даже у похмельных помощников официанта есть своя гордость.

Кэти

Я, смеясь, провела свою свиту через один из скрытых выходов «Четырех сезонов». Эти выходы были специально предназначены для VIP-гостей. Отель был одним из самых известных убежищ для знаменитостей. Фрэнк Синатра на свой восемнадцатый день рождения пел, аккомпанируя себе на фортепиано, у главного бара. Рене Зеллвегер там приняли за официантку, а она из скромности принимала заказы у компании бизнесменов. Персонал главной стойки говорил на загадочном диалекте английского, с едва уловимым евроазиатским акцентом, словно их специально импортировали для обслуживания знаменитостей из таинственной страны, где у всех были чудесные манеры. В любой день года можно было увидеть множество знаменитых тел во время массажа в частных кабинках у бассейна. Бары в фойе были просто выставкой звезд Голливуда, там, по слухам, подавали самые дорогие кальяны.

Двое служащих увидели меня и со всех ног бросились за моей машиной, едва не запутавшись в собственных ногах. О, эта магия облегающего белого ангорского свитера, черных леггинсов и сапог от Луи Виттон на высоких шпильках. Я выглядела как истинная доминатрикс.

– Мисс Дин, сегодня на пресс-конференции вы покорили всех, – пропел один из служащих. – Вы отлично выглядели.

– О, спасибо за комплимент.

– Прекрати пускать слюни и пригони сюда машину мисс Дин, – скомандовал охранник.

Служащего как ветром сдуло.

За мной следовали два частных телохранителя, пять журналистов, два ассистента и один помощник Геральда. У всех, кроме меня, в ушах торчали гарнитуры телефонов, и все они говорили, но не со мной и не друг с другом. Я смеялась, давая автограф портье. Моя свита продолжала трещать по телефонам со скоростью попугаев, сидящих на кокаине.

– Да, пресс-конференция была грандиозной. Потрясающей. На следующей неделе Кэтрин будет посвящен выпуск «Вог». Сейчас согласовывается фото для обложки. Запишите нас на вторник в Нью-Йорк.

– Марти? Запиши Кэтрин на шоу Лэрри Кинга двенадцатого.

– Нет, график не позволяет Кэтрин участвовать в шоу Опры. Она будет в Англии, сниматься в финальных сценах «Невесты пирата». Нет, София Коппола настаивает.

– Здравствуйте, я представляю Кэтрин Дин. Мисс Дин хочет, чтобы вы нашли ей хорошего тренера дикции с аутентичным акцентом, это необходимо ей для работы над «Гигантом». Да, я знаю, что у нее отличный южный акцент, но мисс Дин считает, что техасский говор отличается от акцента Атланты. Ей нужен тренер из Далласа. Нет, не из старого телешоу. Из города. Мисс Дин для фильма нужен сочный южнотехасский акцент. Она встретится с продюсерами и режиссером на этот уик-энд…

– Такие женщины, как ты, портят нам жизнь, сука!

Этот крик прозвенел, как только я шагнула к дверце моей «Транс-Ам»[4]. Машина была кабриолетом 1977 года, со складной крышей и оформлена в черном и золотом. Я так и застыла, уже поставив одну ногу внутрь. Несколько неухоженных девушек выскочили из-за шикарных пальм отеля и начали размахивать самодельными плакатами.

НАСТОЯЩИМ ЖЕНЩИНАМ НЕ НУЖНО БЫТЬ БЕЗУПРЕЧНЫМИ

КЭТРИН ДИН НЕНАВИДИТ НАСТОЯЩИХ ЖЕНЩИН

– Ты призываешь женщин ненавидеть себя за то, что у них обычные лица и тела, – кричала одна из них. – Но это ты ненормальная, а не мы!

Мои журналисты сомкнулись вокруг меня, как пионеры, пытающиеся отогнать банду злобных индейцев. Протестантки размахивали плакатами и убегали от охранников, которые за ними погнались. А у меня рот приоткрылся от изумления.

– Почему никто не сказал мне, что эти девушки здесь? – спросила я. – Я пригласила бы их на пресс-конференцию. Выслушала бы их проблемы. Предложила бы хорошего стилиста…

– Никогда не вступай в переговоры с террористами, – сказал один из журналистов. Серьезно.

– Террористами? Да ладно. Это просто одинокие девчонки с плохими волосами. Наверное, из женского братства в Беркли. Может, я им нужна для курсовой. – Я обратилась к охранникам: – Приведите их сюда, я хочу поговорить с ними.

Журналисты развернулись на месте и с ужасом уставились на меня.

– У этих девок может быть газовый или перцовый баллончик, – сказал один.

– Или скрытая бомба, – добавил второй.

Я рассмеялась.

– Или айпод с жуткими песнями Эшли Симпсон, или расчески с острыми зубчиками, или…

– Пожалуйста, Кэтрин. В отеле до сих пор полно фотографов. Если пресса учует все это, девки попадут в новости, и все люди запомнят, с чего началась кампания «Безупречность».

Это меня проняло. Геральд вложил столько времени и сил в эту затею. Я не могу испортить ему день. Я выдохнула.

– Ладно, вы победили.

Меня торопливо подтолкнули к машине. Один из журналистов, молодой человек, приложил руку к сердцу, закрывая за мной дверь.

– Мисс Дин, мне искренне жаль, что так вышло. Если бы я управлял миром, все страшные крикливые тетки были бы сосланы на какой-нибудь дальний остров.

Я уставилась на него. Раньше мне просто не приходило в голову, что я могу быть идеалом тех мужчин, которые считают, что женщина должна молчать и прихорашиваться. Я выехала из ажурной тени пальм у «Четырех сезонов», а девушки глазели на меня из-за фаланги охранников. Они вскинули руки, показав мне средний палец.

Я не знала, как обращаться с людьми, которые мной не восхищаются.

Поэтому в ответ я вежливо, но совершенно не к месту помахала им, как машут с подиума королевы красоты.

Томас

На Восточном побережье стемнело.

Перекур. Снова. Я уселся на старую церковную скамью у края парковки.

– Если Кэтрин Дин когда-нибудь приедет сюда и начнет выделываться, – сказал я Бэнгеру, – я ее придержу, пока ты будешь жевать ее телефон.

Козел в предвкушении завилял белым хвостиком.

А я зажег окурок, который нашел в переднем кармане джинсов. Местный табак в самокрутках – культурное наследие Северной Каролины – отличался мягким дымом, но на пустой желудок не шел никак. В нос ударил запах паленых волос. Горящая крошка табака подожгла мне бороду. Пара шлепков, и борода была спасена. Мне не пришлось расставаться с образом музыканта из ZZ Top.

Еще несколько глубоких вздохов. Я чуял приятный запах древесного дыма из ближайших труб, чистый аромат весенней земли и теплые ароматы обеда с кухни Дельты. Горы заворачивали ветер, и он уносил ароматы с кухни Дельты дальше, по всей Ков. Иногда я даже в своей хижине чувствовал запах ее бисквитов.

– Эй, Меттенич, – закричал из дверей кафе Джеб Уиттлспун. – Покер в девять. Как только закроется главный зал.

Я показал ему большой палец.

Покер в девять, к полуночи я буду пьян, к рассвету мы с козлом заснем.

Обычная субботняя ночь.

Около восьми я обслуживал столики, накрытые клеенкой в красный горох. Старые жестяные лампы под потолком заливали кафе теплыми озерами света. Кафе напоминало картину Норманна Роквелла «Мэйберри» и сериал «Уолтоны». Обычно здешняя атмосфера меня успокаивала, но сегодня я был на взводе – не просто в черно-синей тоске, как обычно после заката, а гораздо хуже.

А в кафе было полно счастливых семей. Они приезжали в Ков и Тартлвилль, чтобы полюбоваться видами, пожить на природе, спуститься в каноэ по реке или взобраться на гору. Многие приезжали из Эшвилля, но бывали и гости из далеких от нас Джорджии и Теннеси. И у всех этих семей была общая цель: пообедать в прославленном кафе Кроссроадс, где на огромных тарелках подавали лучшие блюда домашней кухни Юга с потрясающими бисквитами Дельты.

Клео и вторая невестка Дельты, Бека, сновали между столов. Бека ткнула меня локтем.

– Шевели своим подтянутым задом, Томас. – Бека шутливо флиртовала, бесконечно ссорилась и мирилась со мной, постоянно мною командовала. Клео молилась за меня. И обе они предупредили мужей, что лучше прятать от меня оружие, когда я пьян.

Я развернулся с подносом, полным тарелок, и увидел, что на меня глазеет маленький мальчик. Глазеет завороженно, открыв рот. Он был похож на Этана. Каждый мальчик младше пяти лет напоминал мне сына. Каждый мой вздох напоминал о нем. Облака напоминали. Игрушки в рекламе напоминали. Брызги фальшивой крови в сериях «CSI» напоминали. И мне очень хотелось знать, осталось ли у меня полбутылки водки под сиденьем грузовика.

– Мистер, а вы дикий горец? – спросил мальчишка. Его голос дрожал. Он испугался меня.

– Он не хотел вас обидеть, – рядом возник отец мальчика.

Я смог только кивнуть. Слова застряли в горле. А взгляд по сторонам подтвердил, что все в зале таращились на меня. Ну да: два метра роста, борода, мятый джемпер «Джайентс», потертые джинсы, старые кроссовки и налитые кровью глаза. Плюс длинные волосы, завязанные в хвост, и курчавая борода. Конечно, я дикий.

Дельта, улыбаясь, заслонила меня от взволнованных посетителей.

– Нет, это не горец, – сказала она. – Это просто Томас, чудаковатый архитектор из Нью-Йорк Сити.

Мне она прошептала:

– Ты же знаешь, что все мы тебя любим, просто сегодня у тебя странное выражение лица. Ты пугаешь детей и портишь дикарям репутацию. Отдохни.

Я снова кивнул. В горле щипало. Так что я отнес поднос на кухню и вышел к грузовику. Забрался туда и рылся под передним сиденьем, пока не выудил бутылку водки. Наполовину полную, ура.

– Никогда не считай бутылку наполовину пустой, – сказал я Бэнгеру через окно. – Будь оптимистом.

Я щелкнул пальцами – крышка бутылки взлетела в воздух и по высокой дуге отправилась на ржавый пол кабины. У меня были свои ритуалы. Открыв бутылку, я опустил солнцезащитный щиток. Там я наклеил заламинированные фотографии – Шерил и Этан на его первый день рождения, в Центральном парке, смеются среди цветов. И еще одна, вырезанная из «Нью-Йорк таймс», такая же, как десятки других фотографий, изученных, проанализированных, сложенных в архив.

Фотография, сделанная утром 11 сентября 2001 года, когда моя жена с сыном на руках спрыгнула с Северной башни Всемирного торгового центра. Я коснулся пальцем обеих фотографий и сделал первый глоток.

Кэти

– Кэ-э-э-трин! – Полный подростков джип прокатил мимо. Они махали мне и жали на сигнал.

Я мимоходом помахала в ответ, все еще размышляя об инциденте в отеле, и продолжила свой путь в густом потоке на знаменитом шоссе Вентура, идущим на северо-запад от Лос-Анджелеса. Другие водители махали и сигналили мне – в основном мужчины и мальчишки, прикладывавшие руки к сердцам. Водители трейлеров провожали меня сигналами. Я летела мимо, продолжая махать им, иногда улыбаясь и посылая воздушные поцелуи. Я была прекрасна, богата, и все меня хотели. Я была бессмертна.

Продюсеры «Гиганта», команда из мужа и жены, владели потрясающим ранчо с конюшней для арабских скакунов. Ранчо находилось у самого берега, возле Камарилло. И я планировала провести у них в гостях весь уик-энд, обсуждая сценарий и дожидаясь режиссера. Геральд еще в отеле поцеловал меня на прощание, он торопился на частный рейс. Ему нужно было лететь в Лондон на встречу с инвесторами «Безупречности».

Я нажала на газ, и правая нога отозвалась спазмом. Высокие, облегающие сапоги из страусиной кожи не подходили для езды в такой сильной машине. У меня был целый гараж, заполненный «мерседесами» и «ягуарами», но я любила своих классических «рабочих лошадок». Любовь к скоростным авто я унаследовала от дедушки Нэтти. Он умер молодым – его убили во время драки в горном придорожном баре, но бабушка рассказала мне, что в свое время он был бутлегером и гонщиком. Еще одно знаменитое наследие Нэтти, которое очень не нравилось папе. Сейчас, почти в качестве компенсации своей кармы, я унаследовала ферму Нэтти. Мои помощники управляли ею по инструкции, оставленной папой в завещании. А я все собиралась наведаться в это старое место, но постоянно была слишком занята. Похоже, раз уж я не шла к ферме бабушки, бабушка и ее ферма решили прийти ко мне. В зеркалах. Я вздрогнула. Не думай об этом видении.

Я взглянула на спидометр «Транс-Ам». Всего восемьдесят миль в час. По стандартам скоростных трасс Калифорнии я едва плелась.

– Эй, бабушка Нэтти, смотри, как я умею, – сказала я вслух. И напрягла ногу, выжимая газ, а потом улыбнулась, глядя, как стрелка заползает на отметку девяносто пять. Ветер разбивался о ветровое стекло и трепал мои волосы. Это был прекрасный весенний день, около двадцати градусов тепла, и смог большого города застыл едва заметной лавандовой дымкой на горизонте. Машина поднялась на холм, и я улыбнулась открывшемуся виду, кружевам лимонно-зеленых границ здешних овощных полей. От горизонта до горизонта. Я могла летать.

В зеркале заднего вида мелькнул свет фар. И я нахмурилась, увидев позади знакомый голубой мини-вэн. Из пассажирского окна высунулась рука, игриво помахала мне, втянулась внутрь и вернулась с большой видеокамерой. За видоискателем виднелась седоволосая лохматая голова.

– Черт.

Я знала его. Придурок, даже по агрессивным стандартам местных папарацци. У нас было долгое знакомство, крайне неприятное для меня и прибыльное для него. Он снимал меня в аэропортах по всему миру, ждал на краю съемочных площадок, выскакивал ниоткуда в ночных клубах и ресторанах, а однажды заснял меня загорающей топлесс в Испании. Просмотр этих фото до сих пор был доступен в Интернете, по пять долларов за скачивание файла.

А теперь он собрался снимать, как я еду по шоссе Вентура? В мире скандалов наверняка выдалась скучная неделька. Неужели «Инсайд Эдишн» и «Энтертейнмент Тунайт» так не хватает материалов?

Я была не в настроении. Стерва. Плохая модель поведения для девушки. Эти слова эхом звучали у меня в голове.

А еще бисквиты. Бисквиты бабушки Нэтти, покрытые глазурью. Я внезапно почти ощутила их вкус, совсем как в отеле, и почти услышала, как ее призрак шепчет мне в ухо. Успокойся. Не унывай. Ты будешь желать смерти, но будешь рада, что выжила.

Странные мысли. По коже пробежал холодок. Я встряхнулась, снова посмотрела на фотографа в зеркало заднего вида и впечатала педаль газа в пол.

Многие месяцы спустя я буду пытаться вспомнить все детали того момента. Вспомнить каждый нюанс, все, что я чувствовала и делала, все, что я должна была сделать иначе. Все, что я сделала не так в эту секунду вечности, будет преследовать меня до конца жизни. Потому что оно изменило мою жизнь навсегда.

Носок сапога соскользнул с педали. Длинная шпилька попала под педаль и застряла там. Моя нога оказалась в капкане всего на две, максимум три, секунды. Ровно настолько, чтобы «Транс-Ам» замедлил разбег – ровно настолько, чтобы беспечный водитель слева решил воспользоваться ситуацией. Он рванулся в просвет передо мной, и я с ужасом увидела задние огни его потрепанного старого пикапа перед самым капотом «Транс-Ам».

Вырвав ногу из капкана, я ударила по тормозам. «Транс-Ам» осел на задние колеса, словно лошадь, пытающаяся остановиться на полном скаку. Шины завизжали. Я по-прежнему приближалась к пикапу без надежды избежать столкновения. Пришлось свернуть на обочину. Машину начало швырять из стороны в сторону, и я никак не могла ее выпрямить.

Задний бампер зацепил ограждение. Машину развернуло по кругу. Я не успела выкрутить руль. Передний бампер ударил в ограждение, пробил его, и «Транс-Ам», так и не затормозив, полетел вниз, разрывая себе днище об остатки ограждения. Уши заложило от рева и визга металла. И моего крика.

«Транс-Ам» слетел с дороги возле клубничного поля. Я не успела даже заметить проволочную ограду, машину пулей пронесло сквозь нее. Неглубокой канавы для полива я тоже не заметила. Зато заметил «Транс-Ам», попав в нее под углом и перевернувшись.

Меня швырнуло головой на руль. Слава Богу, что руль был обтянут кожей с мягкой набивкой. И что я пристегнула ремень безопасности. Машина приземлилась на колеса, застыв под углом, со стороны пассажира оба колеса зацепились за край канавы.

Тишина. Все внезапно стало тихим и неподвижным. У меня болела голова, но в остальном я не пострадала. Я попыталась отдышаться. Откуда-то слышались крики людей, но почему-то никто не спешил мне на помощь. Я взялась за дверную ручку. Она не повернулась. Я толкнула. Дверь не поддалась, ее заклинило. В голове начало проясняться, и у меня тут же началась паника. Что это за запах?

Дым. Это дым. И бензин. Выбирайся из машины. Вылезай через крышу.

Я забралась коленями на мягкое сиденье. Шпильки цеплялись за рычаг переключения передач. Пришлось схватиться за верх окна обеими руками. Металл был теплым. От едкого дыма щипало нос и горло. От кашля я согнулась пополам.

– Прекрасно, – крикнул фотограф. – Прекрасно, Кэтрин. Давай, работай.

Фотограф, который гнался за мной, стоял теперь в нескольких метрах от машины и снимал меня.

– Мне нужна помощь! Помоги мне, кретин!

– Давай, Кэтрин, ты справишься! Ты же звезда, крошка! А звезды всегда рады хорошей роли! Подумай, какую прессу тебе это сделает! «Вау! Посмотрите, как Кэтрин Дин становится каскадером!» – Он подошел ближе. Камера в его руках даже не дрожала. Я оттолкнулась ногами и выпала из окна на землю.

– Отличная техника! – рассмеялся он.

Я попыталась подняться, но левый каблук глубоко ушел в мягкую землю, я споткнулась и упала, сильно ударившись правым боком. Волосы, лицо, правая рука, правое бедро, правая нога. Все в мокрой грязи. А что это за маслянистая жидкость на моих руках? Что за запах? Господи. Бензин. Это им пропитана земля. А теперь и вся правая сторона моего тела.

– Быстрей, Кэтрин! Кажется, твоя машинка вот-вот устроит здесь пожар! Я хочу видеть, как ты бежишь в этом тугом свитере и на шпильках! Подними голову, покажи камере свои прекрасные глаза. Давай, быстрее! Дай своим поклонникам рассмотреть твои прыгающие сиськи, куколка.

Я выбралась из канавы на четвереньках. В тот миг мне хотелось только одного: добраться до этого ублюдка, сжать руками его шею и душить, душить…

А за спиной раздался глухой мягкий звук.

И огненный шар врезался в правый бок.

Некоторые жертвы страшных аварий говорят, что для них время словно замедлялось. Что они чувствовали себя отрешенно, словно наблюдая за происходящим со стороны. Но не я. Представьте, что верхняя часть вашего тела попала в раскаленную духовку. А ваши руки сунули в горящие угли для барбекю.

Представьте. Вот как все было.

– Ты потрясающая, Кэтрин! – завопил фотограф.

Я никогда не забуду трепет в его голосе.

Я не была потрясающей. Я горела заживо.

Перекатись. Падай на землю и катись. Я бросилась на землю лицом вниз, извиваясь, крича, перекатываясь. Жар отступил, пламя исчезло. И я застыла, глотая воздух. Я описалась, и меня вырвало желчью.

Четыре или пять секунд, как говорили потом свидетели. Я горела не больше четырех-пяти секунд.

И только тогда наступил шок. Я почувствовала странное спокойствие, приятную отстраненность. Придется неделю провести в спа-салоне, чтобы с меня смыли этот запах, подумала я.

Я слышала сирены и крики людей. Кто-то даже плакал. Кто-то простонал:

– Господи, господи, посмотрите на нее. Меня сейчас стошнит.

Это показалось мне обидным и грубым.

Мне удалось приподнять голову. Фотограф скорчился на расстоянии вытянутой руки от моего лица. Он глубоко дышал от возбуждения. Я видела его сквозь дым, слышала, как он глотает воздух, словно собирается вот-вот кончить. Это от него так отвратительно пахнет? Я чувствовала запах горелых волос и… горелого… мяса. Широкий черный глаз объектива был направлен прямо мне в лицо. Я вгляделась в темное зеркало линзы, в глаз мира, и увидела чудовищное, изуродованное, тошнотворное отражение.

А потом поняла, что это я.

Папа и его сестры начали возить меня по конкурсам красоты, как только я смогла держать голову и гулить. Элита Юга, они свысока смотрели на конкурсы, которые считали примитивными и глупыми, но, учитывая мою привлекательность, не устояли перед возможностью показать меня людям.

– Мы просто отдаем дань южной традиции выставлять призовых животных, – говорила подругам одна из моих тетушек. – Вы еще увидите. Кэтрин получит больше голубых ленточек, чем лучшая хрюшка на штатной ярмарке.

К шести годам я была ветераном выставок, вся моя комната утопала в кубках и коронах. К восемнадцати я получила корону Мисс Джорджии. И выступала бы на конкурсе «Мисс Америка», если бы не получила роль в кино и не передала корону Мисс Джорджии начинающей.

Нельзя провести все детство на сцене, уворачиваясь от происков других амбициозных девочек и жаждущих славы родителей, и не научиться бороться, несмотря ни на что. Однажды мне испортили музыку и костюм, и я спела всю песню из «Энни» без аккомпанемента, надев простой черный пиджак и юбку, которую свернула из розового кашемирового шарфа тетушки. Я выиграла конкурс талантов, устроила шоу, несмотря на интриги. Мне тогда было четыре года.

Сильная красавица с Юга, стальная магнолия двадцать первого века – это обо мне. Обласканная, любимая, защищенная, ценимая, влетевшая в мир кино как стопроцентная гламурная дива и секс-символ. Все закончилось.

В машине «скорой помощи» я слышала, как медики говорят обо мне.

– Поверить не могу, что это Кэтрин Дин. Кэтрин Дин. Знаешь, сколько раз я дрочил, глядя на ее фотографии?

– Я тоже. Но после этого не смогу, приятель. Господи. Ты посмотри на нее. Точно не смогу.

Когда мир перед глазами померк, я надеялась, что умираю.

Томас

Ночью долины и горы вокруг Кроссроадс становились темно-зелеными, почти черными. В это время можно было ощутить зловещую силу зла, которое затаилось в темноте, внимательные взгляды высоких деревьев, смертоносную остроту горных утесов, скрытую угрозу обрывов под ними. В красоте ручьев с белым глиняным дном можно было утонуть, в лесу – угодить в лапы диких животных, только и ждущих, когда ты станешь их ужином.

Около полуночи я вытянулся на скамейке, слишком пьяный для нового круга в покер. Двор освещался только вывеской кафе неподалеку от Трейс. Парковка была пуста. Несколько окон в боковой столовой светились, там Дельта и ее банда вышивальщиц сидели с рукоделием, сплетничали и попивали сладкий чай со льдом и хорошим горным вином. Виноград произрастал здесь даже в самых диких местах. Я наблюдал, как искрится звездами часть Вселенной над Десятью Сестрами.

Ну давай же, сказал я злу. Я же знаю, что ты там.

Все эти дальние угрозы, неизвестность… Но здесь, в Кроссроадс, мир был безопасен и знаком, старый мир. Иллюзия, как и любое «безопасное» место, но все же. Я, как архитектор, ценил иллюзии. Горе крадет у нас красоту всего мира, а потом возвращает капля за каплей до тех пор, пока дом вашей жизни не становится на фундамент надежды, сменившей печаль. До сих пор в дом моей жизни вернулись лишь окно и пара дверей, висящие на осколках веры, в которые я вцепился ногтями и зубами.

Яркая короткая вспышка привлекла мой взгляд.

На западе мелькнула падающая звезда и сгорела, приближаясь к земле.

Глава 2

Томас

Хребет дикарки

Четыре года назад, только приехав в Ков, я влюбился в ферму Кэтрин Дин с первого взгляда. Я прибыл сюда дождливым летним утром, на рассвете, оседлав свой большой Харлей, который купил, уезжая с Манхэттена. Я просто ехал, подыскивая себе местечко, где могу провести некоторое время в одиночестве, среди незнакомцев, которые не будут мешать мне пить и горевать. Горы Северной Каролины, покачивая бедрами, соблазнили меня свернуть с дороги на Восточном Берегу, где я намеревался провести лето, накачиваясь водкой на пляжах Флориды. Я никогда не думал, что Блю-Ридж Маунтинс на юге могут соперничать с Адирондаком и затмить Нью-Йорк своим потрясающим видом.

В детстве отец брал нас с братом с собой, когда уезжал на работу в пансионатах Адирондака, где древние особняки возвращали нас в прошлое, напоминая о своих хозяевах – сверстниках и соратниках Вандербильда. Наш отец, искусный плотник, был тем еще сукиным сыном, совершенно не склонным к сантиментам. Он изводил Джона насмешками по поводу лишнего веса и называл меня девчонкой за то, что у меня обнаружился талант к живописи и архитектуре. Он все силы вложил в то, чтоб мы мечтали плюнуть ему на могилу.

Но он дорожил памятью нашей матери, которая умерла слишком рано. Мы с Джоном ее не помнили, но никогда не сомневались, что отец ради нее и нас готов броситься под поезд. Он был одержим своим делом. Для него исторические постройки в Адирондаке символизировали дух плотничества. Мы могли любить или ненавидеть его, но не уважать его преданность своему делу было невозможно. Он учил нас отвечать за свои слова, чувства и дела, создавать целые миры топором, пилой и голыми руками. Отец закончил всего восемь классов, так что не мог описать свое восхищение архитектурой «девчачьими» красивыми словами, которых не терпел, но мы видели его уважение и трепет перед старыми домами. Он восхищался каждой деталью.

В первый же день, когда меня занесло в Ков, я увидел Кафе на Перекрестке, дружественный форпост среди всей этой дикости, вспомнил отца и почувствовал, как отступает одиночество. Дым поднимался из труб кафе, машины уже забили парковку, но я не остановился на завтрак. Руби-Крик Трейл, старая грунтовая дорога, пересекавшаяся с Трейс возле кафе, увела меня в то утро в лес.

Я всего лишь искал уединенное местечко, где можно было бы бросить свой спальник. Я не знал тогда, что следую за призраками по пути настолько древнему, что самые ранние французские разведчики писали о нем в 1700-м. А до того чироки вырезали путевые метки на скалистых обрывах. Петроглифы еще виднелись – на камнях, которые были слишком велики, чтоб их украсть, – и они заворожили меня. Я съехал с Руби-Крик и оказался в глубокой сказочной лощине, поросшей папоротником.

Заблудился.

Оставив мотоцикл, я взобрался на утес, чтобы сориентироваться. А на вершине с удивлением обнаружил заброшенное поле. Молодые елочки сражались с высокой травой. На покосившихся ореховых столбах ограды блестела роса. Столбы выгорели до серого цвета. Пастбищный луг исчезал за изгибом леса, словно зеленая река, огибающая утес, и я просто не мог по нему не пройтись.

Шагать пришлось долго, но, взобравшись на следующий холм, я замер. Там, глядя на меня с противоположного края долины, заросшей гигантскими дубами и тополями, сияя в бледных рассветных лучах, среди выбеленных временем амбаров и обрушившихся беседок, среди остатков когда-то пышных цветочных клумб на дворе мерцал волшебными оттенками золотого и розового классический рукотворный коттедж.

Такие дома порой показывают в фильмах – вы видели множество подобных в любом районе Америки. Это сильные, маленькие, гордые дети практичности и красоты. Некоторые украшены резьбой и завитушками, некоторые – нет; этот, скрытый посреди высокогорных ферм, был настоящей жемчужиной плотницкого искусства.

Я помчался к нему, как сумасшедший влюбленный, я прорывался сквозь заросли густой травы и путался в елках. Взлетев на широкие каменные ступени, я стоял и глазел на изогнутую арку высеченного из камня навеса над крыльцом. Я с десяток раз обошел дом по периметру, восхищаясь тяжелыми балками и перемычками, крышей, которая отдаленно намекала на азиатские пагоды. Я гладил камни каминной трубы и фундамента, срывал длинные лозы, которые тянулись до самой крыши и угрожали закрыть широкое остроконечное окно мансарды.

И плевать мне было, что кто-то может возмутиться проникновением в частные владения. Я прикладывал ладони к глазам, заглядывая в окна, любовался мраморными полами и ореховыми панелями на стенах, встроенными шкафами из вишневого дерева и колоннами в дверных проемах. Я повторял: «Вы только посмотрите на это, Господи, вы взгляните на это», словно все призраки с дороги пришли сюда со мной на экскурсию.

И наконец, когда у меня уже закружилась голова от восхищения, я смог отойти и полюбоваться самими окнами. Витражи перекликались друг с другом, формируя единый геометрический рисунок. Солнце отражалось в крупных, размером с горошину, рубинах и сапфирах, вставленных в оконные переплеты. Дом был украшен ожерельем из рукотворных окон, декорированных местными драгоценными камнями. Мой старик, хоть и скрипел на мои художественные описания, но наверняка восхитился бы этим домом, как и я. Но дому срочно требовался ремонт. Упавшая ветка дуба пробила дыру в крыше. Несколько окон треснули. Термиты уничтожили несколько стропил.

Этот дом нуждался во мне.

Дом Нэтти на Холме Дикарки – так его называли. Я выяснил это, когда вернулся в кафе за информацией. Толпа туристов заскрипела, когда я вошел в главный зал через переднюю дверь. Борода, волосы, старые джинсы, налитые кровью глаза, потертая косуха. Знаю, я выглядел как источник проблем. Кто-то нырнул через черный ход и предупредил Дельту, что Ангел ада забрался в ее столовую.

Она вышла, чтобы убедиться лично. И мило улыбнувшись мне, протянула чашку горячего кофе, а потом громко, чтобы все встревоженные посетители наверняка услышали, сказала:

– Здоровяк, ты выглядишь так, словно загнал себя до полусмерти. Лучше присядь со мной и попробуй наш бисквит.

С тех пор я платонически влюблен в Дельту.

Она сидела напротив за столом, застеленным клетчатой клеенкой, и отвечала на все мои вопросы о брошенной ферме и потрясающем доме. Мэри Ив Нэтти была бунтаркой, чудачкой, одной из первых феминисток, сохранившей свою девичью фамилию даже после брака, – она была легендой. Она унаследовала ферму от своих родителей, которые сколотили состояние бутлегерством, продажей лучшего самопального рома и бурбона в Северной Каролине.

Родители Мэри Ив построили этот удивительный дом, когда Мэри была еще ребенком. Даже тогда дом вызвал пересуды по всем горам. Нэтти выбрали богатый, современный эскиз в стиле «искусства и ремесла», модель «Голливуд», в каталоге Сирса и Робака, отправив по почте в чикагское отделение Сирс чек на пять тысяч двести сорок два доллара – потрясающую сумму по тем временам. Эта экстравагантная покупка по почте сделала их фольклорными персонажами для целого горного региона, разозлив легионы налоговых агентов, которые так и не смогли доказать, что у Нэтти не хватило бы честных денег на рубины в окнах.

Сирс доставил бунгало на три спальни на поезде, из северных лесных складов. Все – включая половицы, каминные доски, шкафы, окна, двери, элементы отделки, даже кедровую дранку – прибыло в Эшвилль в Северной Каролине, запакованное в ящики и мешки. Френклин Нэтти, отец Мэри Ив, провез материалы в Кроссроадс-Ков по пятидесяти милям жутких горных дорог на телегах, запряженных мулами. А затем вместе со своей командой собрал дом на ферме у хребта.

Готовый коттедж был произведением ремесленного искусства. Мэри Ив позже украсила его, оттенив совершенство мелочами: наборной паркет и керамическая стойка на кухне, витражная окантовка для окон и двери… Дом был одним из немногих сохранившихся нетронутыми примеров работ Сирса. Другого подобного сокровища в стране просто не было. И у меня в голове не укладывалось, как можно было его бросить. Историческая реликвия просто простаивала. Заброшенная, пустая, оставленная гнить. Кощунство.

Было ясно, что Бернард Дин, владелец фермы и богатый адвокат в Джорджии, просто плевать хотел на унаследованный от тещи участок в горах. Я разбил лагерь возле кафе и развернул кампанию по покупке этой фермы. Я послал Дину десятки предложений, одно щедрее другого.

Дин на все отвечал отказом. Он даже не говорил со мной. После его смерти я попытался связаться с его наследницей, знаменитой Кэтрин, но безуспешно. Одни лишь письма от адвокатов, советовавших мне забыть об этом деле, не пытаться снова связаться с мисс Дин и не пересекать границ ее собственности.

Я же, естественно, границы пересекал. И чинил дом с тех самых пор. Много ночей я спал на крыльце дома среди инструментов и материалов. Смотрел, как грозы величественно близятся с западного горизонта, от соседа Десяти Сестер, Блэк-Хог-Маунтин, заслонявшего небо. Потом видел снег, засыпавший дубы, и как осень красит красным и золотым окрестные леса.

Все в Ков знали, что у меня затяжной роман с домом Нэтти, но никто не был против. В Кроссроадс любовь к коттеджам не осуждалась.

Примерно в это же время по соседству с домом я начал заниматься хозяйством. Тридцать акров земли я выиграл в покер у зятя Дельты, Джо Уиттлспуна, неудачливого фермера Санты Уиттлспуна. Дом Нэтти стоял с одной стороны Хребта Дикарки, новоявленный «дом Меттенича» – с другой. Я построил хижину на своей земле и, когда не напивался, ухаживал за виноградником. Я не был ни фермером, ни виноделом, меня гнала другая потребность. Я хотел, чтобы новая жизнь пустила корни в глубь здешнего хребта. И плевать, что свою жизнь одной темной пьяной ночью я вполне могу оборвать.

* * *

Шериф Пайк Уиттлспун, угрюмый любитель манипулировать, не был Энди Тейлором из Мэйберри, нет, он был прагматичным стражем порядка в округе Джефферсон, к которому относился Кроссроадс-Ков. Он мог найти заблудившегося ребенка по следам на голых камнях, уговорить избитую жену подать заявление на мужа, мог разгромить нарколабораторию голыми руками. Они с Дельтой поженились, когда им было по шестнадцать лет, – тридцать пять лет назад, – и с тех пор он боготворил землю, по которой она ходила. Он был другом своему сыну, коротко стриженному бывшему военному с крайне шаткой нервной системой, он яростно защищал от любых невзгод детей Джека и Беки, своих внуков. Он был официальным защитником интересов своего неуравновешенного старшего брата, Джо, любителя марихуаны Санты Уиттлспуна.

Высокий и тяжеловесный, Пайк был грузнее меня, но не мог смотреть поверх моей головы, не запрокинув свою. Он был местным воплощением системы правосудия. И никогда не критиковал меня, когда я был пьян, а я не давал ему повода применять ко мне меры.

– Томми, сынок, – сказал он мне вскоре после моего приезда в этот городок, дав понять, что относится ко мне отечески, но при этом в отношениях мне присвоен более низкий чин, – если ты хоть раз сядешь за руль своего говенного «винтажного» грузовика в пьяном виде и попытаешься гонять свою «винтажную» рухлядь по моим дорогам, я клянусь обрядить твою «винтажную» задницу в полосатые штаны и заставить тебя разбрасывать местный навоз по «винтажным» тюремным огородам.

Вот поэтому бóльшую часть времени я спал в кузове своего грузовичка под дубами.

Рассвет воскресенья я встретил у своей хижины, пытаясь вместе с потом выгнать остатки субботней тоски и последствия полной бутылки водки. Двойные ручки ручного бура в который раз сорвали мне мозоли на руках. Кровь, пот, слезы. Удобрения для матушки-природы. Срывая мозоль за мозолью, я возделывал свой виноградник, отдавая дань витражным окнам Фрэнка Ллойда Райта[5].

Я как раз закончил устанавливать последнюю подпорку в правом верхнем углу геометрического рисунка. Абстрактного «Древа Жизни» Райта. Изначальный рисунок можно было увидеть на витражном окне исторического дома в Буффало, штат Нью-Йорк. Моя версия была длиной в шестьсот футов и шириной в четыреста. Вскоре ее будет видно с небольших самолетов и дельтапланов. Когда я закончу устанавливать опоры и высаживать виноград, моя работа затмит рисунки в пустыне Наска в Перу.

В голове стоял туман, но грохочущий звук все равно добрался до мозга. Несколько секунд я пытался его игнорировать, измеряя глубину ямы для новой опоры. Мне хватало проблем с похмельем и работой, сил на сторонние раздражители не осталось. Но звук становился все громче, и мне пришлось поднять голову.

Серо-синяя патрульная машина Пайка с ревом сирены и блеском мигалок вынырнула из леса. Я уронил рулетку. Сердце сжал невидимый кулак, и на миг я снова с ужасом увидел, как падают тела на улицу Манхэттена. Врач называл такие реакции «проявлением посттравматического синдрома». Я называл это «разумной реакцией».

Пайк затормозил в сантиметре от моих рабочих сапог. Я отложил бур и поправил треножник нивелира, дав себе несколько секунд на то, чтобы подышать.

– Только не начинай с лапши, Пайк. Говори сразу. Что-то случилось с моим братом? Или с его женой, или с детьми, или…

– Расслабься. Твой брат и его семья в полном порядке. Томми, сынок, какого черта у тебя нет запасного телефона?

Я выдохнул.

– Дельта, Джеб… Бэнгер? Все в порядке?

– Да. Но Дельта хочет тебя увидеть, и срочно. Ей нужна твоя помощь.

– Какая?

– С Кэтрин Дин.

– Дай угадаю. Менеджер Кэтрин Дин наконец послал личный ответ на одно из писем Дельты, и Дельта так обрадовалась, что хочет показать это всем и каждому в Кроссроадс?

Шутки он даже не заметил. И что-то в его лице заставило меня снова напрячься. Так смотрел Джон Уэйн, прежде чем сообщить мрачные новости группам «В песках Иво Джимы». А уж если он сглатывал слюну, прежде чем сообщать своим закаленным товарищам новости, дело было по-настоящему плохо.

– Кэтрин Дин вчера попала в автомобильную аварию, – сказал Пайк. – Едва не сгорела заживо.

Он рассказывал мне подробности, я а чувствовал, как кровь отхлынула от головы к ногам. Си-эн-эн сообщали, что Кэтрин будет жить, но шрамы чудовищны.

– Жаль, – закончил Пайк. – Такая красавица. Глазами она похожа на Дельту.

Включился инстинкт самосохранения. Цинизм – отличный антидот для любителя принимать все близко к сердцу. Если Кэтрин Дин умрет, то, возможно, мне удастся выкупить ферму Нэтти. Нет, я не гордился этой мыслью, я просто признал ее наличие.

– С чего Дельта взяла, что я смогу помочь ее знаменитой кузине?

– Ты же знаешь, какие ниточки нужно потянуть в большом мире. Добудь нам прямой телефонный звонок в палату Кэтрин в Калифорнии.

Дельта и Пайк верили, что я могу творить чудеса, потому что один раз меня занесло на край скалы, Шишки Дьявола, куда отправился после возвращения из Ирака их сын Джеб. И я смог уговорить его не прыгать. Легко быть героем, когда ты накачан водкой и тебе плевать на собственную безопасность. Я покачал головой.

– Пайк, прости, но…

– Слушай, мы с тобой знаем, что богатенький муж Кэтрин Дин не позволит Дельте поговорить с врачами Кэтрин. Но что тебе стоит хотя бы попытаться помочь? Дельта терпеть не может, когда у ее родных проблемы. Даже если эти родные живут на другом конце страны и двадцать лет носа сюда не кажут.

В синем небе над горами парил ястреб. Охотился, пел свою хищную песню, взмывая, словно ангел, в восходящих потоках воздуха. Эта птица не знала ни прошлого, ни будущего, она жила одним величественным мгновением, и воздух ее держал. Ястребы – практики, им известен космический счет. В лучшем случае Кэтрин Дин плевать на Кроссроадс и бабушкино наследство, ей может не понравиться сама мысль о том, что дальние родственники навязывают свою помощь.

Но, в отличие от ястреба, меня преследовали кошмары, полные сожалений. И на моих плечах лежал груз плохой кармы, которую следовало отработать.

– Но ты можешь хотя бы выслушать ее? – настаивал Пайк.

Я кивнул.

Ястреб поймал идеальное течение и теперь парил, неподвижный, на невидимой ладони искупителя.

* * *

Дельта не была плаксой. Женщина, которая пахала как лошадь, чтобы ее ресторан приобрел такую славу, что южане начали называть его «настоящим бриллиантом среди дикой природы»; командовала буйным разношерстным семейством и одним бородатым пьяницей, привыкшим спать с козлом под ее дубом, – нет, такая женщина просто не могла сломаться и заплакать только потому, что кузина мужа ее кузины лежала в больнице Лос-Анджелеса, искалеченная на всю жизнь.

– Жизнь бьет ключом, как бы тебе ни хотелось поставить ее на медленный огонь, – часто говорила Дельта. Особого смысла в этой фразе я не видел, но звучало многозначительно.

– Я хочу выяснить, в каком состоянии Кэтрин, – заявила она. – Ни больше ни меньше. А ты поможешь мне в этом, Томас.

Дельта, Пайк, и все многочисленное семейство Уиттлспунов собралось на кухне кафе. И все глазели на меня. Вокруг клубились ароматы еды. Деревянные двери были открыты, и, как обычно, только внешняя дверь не пускала бесчисленных кошек, собак, коз и белок в это райское местечко. Несмотря на прохладу весеннего утра, работал вентилятор. На столах у плиты уже стояла приготовленная еда, от запахов которой рот наполнялся слюной. Парковка была забита грузовиками и легковыми автомобилями. В выходные дни некоторые жители Эшвилля приезжали сюда по утрам только ради завтрака.

Но сегодня их не обслуживали, потому что Дельта и вся ее банда собрались на кухне и пытались задавить меня своей общей силой. На Юге это называлось «вцепиться взглядом».

– Ты из Нью-Йорка, ты можешь это сделать, – настаивала Дельта. – У тебя есть связи.

– Несмотря на общую уверенность, – тихо сказал я, – не все в Нью-Йорке связаны с мафией и не у всех есть друзья в шоу-бизнесе. Дельта, последние несколько лет я пытался связаться с Кэтрин Дин, чтобы купить у нее ферму Нэтти. Безуспешно. Так с чего ты взяла, что сейчас мне удастся пробраться в ее палату?

Она взмахнула фартуком.

– Ты – моя единственная надежда! Когда я позвонила в ту больницу в Лос-Анджелесе, они даже не ответили, как она себя чувствует! А когда сказала, что я родственница, мне ответили, что меня нет в списках. И я сказала: «Дайте мне поговорить с мужем Кэтрин, и я буду в вашем списке», а они сказали: «Для этого вам нужно пробиться через его агента». Это какому мужу нужен агент, чтобы принять звонок от семьи своей жены?

Пайк вздохнул и обнял длинной рукой ее узкие плечи.

– Милая, отец Кэтрин еще двадцать лет назад отрезал тебя и всех остальных горных родственников от их семейной фотографии. С тех пор ты всякий раз, когда пыталась с ней связаться, наталкивалась на агентов и адвокатов, помощников и бизнес-менеджеров. А теперь ее муж построил вокруг нее ту же стену. Ничего нового. Ты не можешь помочь девочке, крошка. Просто не можешь. Да она, скорее всего, и не хочет твоей помощи.

– Но я этого не знаю. – Дельта махнула рукой в сторону маленького телевизора, висевшего на стене межу проволочных полок со сковородками и кастрюлями. Си-эн-эн транслировали жуткие фотографии сгоревшей машины Кэтрин. – Все утро они только о ней и говорят, все новости только об этом! Член нашей семьи лежит сейчас на больничной койке, на другом конце страны, жутко страдает, и мы просто обязаны сказать ей, что у нее есть родня, которой не все равно!

– Если тебе станет от этого легче, – мягко сказал я, – я сильно сомневаюсь, что она сейчас в сознании. Жертвам огня несколько дней колют сильнейшие седативные препараты. Никто с такими ожогами не приходит в себя на следующий же день.

– Но она же очнется со временем, а когда очнется, ей нужна будет семья. Ее отец умер, мама тоже, все жуткие тетушки со стороны Динов из Атланты тоже либо умерли, либо в маразме. Я последний корень ее родового древа! Томас, ты же раньше был известным архитектором в Нью-Йорке, твоя жена была из богатой… ну, у тебя было много связей. Ты можешь найти способ связать меня с Кэтрин.

Упоминание моей прошлой жизни было лишним. Я отвернулся. Клео хмуро на меня посмотрела.

– Не надо убегать. Иисус верит в тебя, даже если ты сам в себя не веришь.

– Иисус не знает меня так, как знаю я. – Я кивнул на прощанье и вышел. И успел пройти полпути к машине, прежде чем Дельта меня догнала. Маленькая, но упрямая, она загородила мне дорогу.

– Ты не можешь прятаться от мира до конца своей жизни!

Я ответил мрачным взглядом.

– Я не хочу ответственности ни за чью жизнь, кроме своей.

– Лжец! Если бы ты не хотел, мой сын был бы мертв! Ты рисковал своей жизнью, чтобы не дать Джебу спрыгнуть с Шишки Дьявола, а ведь в то время ты был здесь совсем новичком!

– Только потому, что у меня личное неприятие людей, которые прыгают с высоты.

– Я знаю о фотографиях, которые ты держишь в машине! Я видела, как ты на них смотришь, когда думаешь, что остался один!

Я напрягся.

– Нужно научить Бэнгера блеять, когда он увидит, что ты за мной шпионишь.

– Ты заставляешь себя снова и снова переживать смерть жены и сына, так, словно если ты будешь достаточно сильно горевать, то сможешь вернуться в прошлое и изменить то, что случилось. Но ты не сможешь, Томас. Никто не в силах изменить прошлое. На что мы способны, так это извлечь из прошлого урок и изменить будущее. – Она схватила меня за руки. – Ты же знаешь, каково это – оказаться на дне глубокой темной ямы без единой искры света над головой. Там, в этой яме, сейчас оказалась Кэтрин. Стань ее светом, Томас. Стань ее светом.

Я стоял, опустив голову и втянув плечи. Я словно шагнул в цементных ботинках в удобную канаву. Медленное, привычное напряжение ног стало невыносимым. Словно лодыжки выворачивались, отрываясь. Трещали кости, рвались сухожилия, кровь из вен заливала мягкую глину заднего двора.

– Я сделаю несколько звонков, – сказал я ей. – Но пусть тебя это не обнадеживает.

Она взяла меня за руки и улыбнулась.

– Уже обнадежило.

Глава 3

Кэти

Лос-Анджелес, отделение ожоговой терапии

К сожалению, мне не позволили умереть и стать легендой. Я могла бы присоединиться с Элвису и Мэрилин Монро в зале Славы Мертвых икон века, но не-е-ет.

– Кэтрин Дин? Кэтрин Мэри Дин? Вы знаете, где находитесь?

Я медленно моргнула, закутанная в кокон обезболивающих и седативов, того коктейля, который вводят жертвам огня в первые несколько дней, чтобы они не догадались, насколько глубоко поджарилось их тело. Я с трудом вспомнила свое имя, не говоря уж о том, что со мной произошло.

– Кто? – пробормотала я.

Если бы я могла себя видеть – голой, не считая стерильной простыни и огромного кокона бинтов на голове, правой руке, правой стороне тела, правой ноге… Видеть, что мои руки привязаны к койке, повсюду стоят капельницы и мониторы; видеть катетер между ног… И мою обритую голову, правую сторону которой пересекали повязки и пластыри… я захотела бы снова заснуть. Навсегда. Голова чудовищно опухла, даже левая ее сторона, которая не пострадала и со временем сможет выглядеть нормально.

Слава Богу, я не знала, как выгляжу. Пока. Зато слышала свой слабый голос, бормотавший:

– Папа? Бабушка Нэтти? Мама?

Они ко мне приходили. Папа просто улыбался мне. Он никогда не знал, что сказать, когда мне было больно. Этим занимались нянюшки. Бабушка Нэтти сказала:

– Ешь, девочка. Каждый раз, когда жизнь дает тебе бисквиты с подливкой, ешь и набирайся сил.

Во сне я стояла рядом с ней на кухне, видела чудесные витражные окна ее дома на Хребте Дикарки, любовалась, как солнечный свет и тени складываются в улыбку на огромных сине-зеленых склонах гор. Здесь не место тощим плаксам, шептали мне горы. Запах сала, молока, сосисок, муки и масла заполнил мой нос. Это странно успокаивало. Все будет хорошо, ты найдешь то, чего действительно хочешь, прошептала мне бабушка. Выше нос, я оставила тебе дом. Он ждет тебя.

Моя мама выглядела намного красивее, чем на фото, которые остались в моих альбомах. Она наклонилась ко мне и прошептала: Да, возвращайся домой. И мы однажды снова увидимся.

– Не бросайте меня. – Слишком поздно. Я проснулась.

– Кэтрин? Мисс Дин? Я снова спрашиваю: вы знаете, почему вы здесь?

Язык пересох и распух. Я попробовала пошевелить им, лизнув передние зубы. Прикосновение к жемчужной глади помогает улыбаться. Выглядит сексуально с точки зрения судей мужского пола. Старый фокус конкурсов красоты.

– Мисс Дин, вы знаете, где находитесь? – Голос был женским и настойчивым. Мои зубы ее не впечатлили.

– В аду? – наконец прошептала я.

– Нет, хотя по ощущениям может быть похоже. Вы в ожоговом отделении. Я ваш дежурный врач. О вас заботится большая команда специалистов.

– Мое окружение.

– Можно и так сказать. А теперь слушайте внимательно. Через минуту я позволю вам снова заснуть. Мы только что перевели вас из палаты интенсивной терапии. Со дня аварии прошло пять суток. Мы держали вас под препаратами для вашего же блага, иначе боль была бы слишком мучительной. Постарайтесь не двигаться. В ваших руках иглы капельниц. В мочеиспускательный канал вставлен катетер. Несколько часов назад мы покормили вас через трубку. На данный момент ваши возможности слегка… ограниченны. Мы не хотим, чтобы у вас развилась клаустрофобия, поэтому будем продолжать вводить вам лекарства. На следующей неделе вам должно стать намного легче.

Конечно, подумала я. Я буду в порядке. Наверняка всего несколько пузырей.

Перед глазами все слегка плыло, а когда я посмотрела вверх, то заметила что-то пухлое и красное. Тогда я еще не понимала, что смотрю на собственную опухшую бровь. Я подумала, что на меня надели шапочку с красной резинкой. Потом я посмотрела туда, откуда слышался голос. Он исходил от чего-то белого и бесформенного, парящего надо мной. Силуэт был в маске и перчатках, словно работал с токсичными отходами. А может, он прилетел с другой планеты. Потому что явно перепутал меня с жертвой серьезных ожогов.

– Отвезите меня… в спа, – сказала я пришельцу. – Мне нужна… грязевая маска.

– Попытайтесь сосредоточиться, Кэтрин. У меня для вас много хороших новостей. Ваши глаза не пострадали, легкие в норме, вам очень повезло. Ожоги покрывают меньше тридцати процентов тела, что дает вам отличный прогноз полного восстановления дееспособности. Ваши ожоги в основном второй степени; это значит, что пересадки кожи не понадобится, хотя у вас останутся шрамы.

Шрамы? Шрамы?

– На правой руке глубокое повреждение мышечной ткани, вам потребуется операция для восстановления подвижности пальцев. Но это вполне поправимо.

Поправимо. Все было поправимо.

– Плохая новость заключается в том, что у вас все же есть несколько областей с ожогами третьей степени. В этих местах кожа повреждена и не сможет восстановиться. В числе таких областей ваше правое плечо, правая сторона шеи и горла и… правая сторона вашего лица, от уголков глаза и рта к уху. В течение следующих нескольких недель мы будем брать кожу с неповрежденной левой стороны вашего тела, со спины и пересаживать ее. Она заменит сгоревшие участки.

Ладно. Со временем мне просто понадобится хороший скраб.

– Нижнюю половину вашего правого уха придется ампутировать, но в остальном ушная раковина не пострадала, хотя и обгорела. На слух это не повлияет.

Подождите-ка. Это существо с другой планеты явно шутит. Мне показалось, что оно говорит о том, что у меня нет одного уха. Сэкономлю на сережках. Вручение «Оскара» через несколько недель. Интересно, Гарри Уинстон все еще готов одолжить мне двадцатикаратные серьги принцессы Дианы, которые та продала незадолго до смерти? Одну серьгу я смогу носить в ухе, вторую – в пупке.

– Очень смешно, – прошептала я.

– Боюсь, что это не шутка, Кэтрин.

– Выпустите меня отсюда. У меня… есть работа. Встреча в Англии в среду. И фотосессия для «Вог».

– Постарайтесь не волноваться пока о карьере. Скорее всего, вам придется провести в больнице как минимум шесть недель. Вам назначены несколько небольших операций, к тому же, боюсь, потребуется некрэктомия. Это процедура, во время которой мы меняем ваши повязки дважды в день и удаляем омертвевшие ткани с ваших ран. Не слишком приятная процедура. Но вам пока не следует волноваться об этом.

Не волноваться?

– Геральд! Геральд! Мой муж. Скажите ему. Я хочу выйти… отсюда. Он мне поможет.

– В данный момент он очень занят. Общается с прессой, с вашими агентами и тому подобное. Не волнуйтесь.

– Я хочу, чтобы он… пришел.

– Боюсь, мы пока не можем впустить ни его, ни кого-либо еще. В ожоговом отделении все должно быть стерильно, Кэтрин. Основной угрозой для пациентов, которые восстанавливаются после потери больших участков кожи, является инфекция. К вам не смогут пустить посетителей, а те, кого пустят, должны надеть антисептический хирургический костюм, как у меня.

– Позвоните ему. Я поговорю с ним.

– В данный момент вы не в состоянии это сделать. К тому же ваш муж просил, чтобы вас не беспокоили. Мы не хотим, чтобы к вам начали рваться репортеры. Вы не можете звонить, и никто без разрешения вашего мужа не может позвонить вам. Он не хочет, чтобы пресса вас беспокоила.

– Но… мне нужны… мои друзья. Мои стилисты. Джуди, Рэнди, Люси. Мои люди.

– Простите, Кэтрин. Здесь нельзя находиться «вашим» людям. Иногда ожоговое отделение кажется пациентам самым одиноким местом во Вселенной. Но вы поправитесь. А сейчас отдыхайте. Вам предстоит много работы.

Она вышла. Другие создания в костюмах химической защиты обступили меня.

– Мы поможем вам снова заснуть, – сказало одно из них. – И поставим вашу любимую музыку, чтобы вам легче дремалось. Ваш муж говорил, что вы любите Гвен Стефани.

Создание вставило диск в стерильный проигрыватель. «Hollaback Girl», гимн хип-хопа, начал колотить по голове басами. Неужели в реальной жизни меня могли привязать к больничной койке и заставить слушать, как тридцатипятилетняя женщина поет «Вот мое дерьмо»? Я терпеть не могла Гвен Стефани, это Геральд говорил людям, что я люблю ее музыку, потому что маркетологи утверждали: ее аудитория достаточно молода, чтобы покупать мою косметику.

Моя любимая музыка? Бонни Райт, Розана Кэш, Дикси Чикс. Умные женщины с гитарами. Геральд говорил, что они слишком старые и закоренелые феминистки, чтобы вписаться в мой милый веселый образ, к тому же они не пользуются косметикой и вряд ли вдохновят поклонниц ею пользоваться, но… а где он? И почему он не поговорил со мной даже по телефону?

– Я могу слушать, – пробормотала я. – Левое ухо у меня осталось.

– Засыпайте, – приказало существо, вытаскивая иглу шприца из моей руки. – Вам лучше постараться пока не думать.

Я закрыла глаза. Пришельцы в белых костюмах сказали, что мне нельзя двигаться, нельзя ни с кем говорить, что правого уха у меня нет, что части моей кожи будут менять местами и мне чертовски повезло, что я выжила. А еще они заставили меня слушать Гвен Стефани. Никого из тех, кому я доверяла, не было рядом. Даже мужа и призраков моей семьи.

Моих людей больше не было со мной. Даже мертвых.

Томас

– В следующий раз попроси что-нибудь полегче, Томас! – прокричал мой брат. – К примеру, связаться с Пасхальным Зайцем. Да, кстати, я посылаю тебе новый телефон. Его можно отследить по GPS.

Он так орал, что мне пришлось отодвинуть подальше от уха мобильник, который я одолжил у внуков Дельты. Но голос Джона все равно гремел в закрытой кабине грузовика.

– Хорошо! – закричал я в ответ. – Когда спутник покажет тебе, что новый телефон пасется на поле за нашим кафе, будешь в курсе, что Бэнгер его сожрал.

– Я просто хочу иметь возможность найти твое тело. Моника и дети расстроятся, если нечего будет хоронить. Я уже говорил, что она планирует для тебя еврейские похороны?

Мне нравилась жена моего брата. Ее мрачное чувство юмора отлично сочеталось с фирменными тараканами семьи Меттенич.

– Передай Монике спасибо от всего моего нежного атеистического сердца.

– Она соберет всю семью и будет отсиживать Шиву[6] в твою честь. А я? Я отправлюсь в ближайший паб и выпью пива за Томаса Карела Меттенича, моего старшего брата, решившего себя уничтожить, а потом найду хорошего священника, который мне солжет и скажет, что после самоубийства ты не попал в ад.

– Как я люблю наши откровенные разговоры.

– Я тоже, Томас. Но я отвлекся от темы. Ты что, совсем с ума сошел? Люди Кэтрин Дин никогда не позволят твоей подружке Дельте – и любому другому провинциальному любителю гонок, в жизни не пившему «Перрье», – подобраться к VIP-палате Дин даже на расстояние йодля.

Джон старался, как мог, чтобы помочь мне связать Дельту с ее кузиной Кэтрин, но он был прав. Пробиться сквозь стену секретности, которую возвел вокруг Кэтрин ее муж, было просто невозможно. Со дня аварии прошла уже неделя. Джон, специалист по финансовому планированию в Чикаго, мог отследить денежные потоки и добыть любую возможную информацию, но даже ему этот код был не по зубам. Знаменитости уровня Кэтрин Дин либо оказывались в центре внимания, либо становились невидимыми. К несчастью для нее, в данный момент она попала в обе ситуации сразу.

Ублюдок, который снимал на видео, как она пытается выбраться из машины, а потом сунул камеру в ее горящее лицо, уже продавал свой клип по Интернету. Он избежал криминальной ответственности, потому что адвокат заявил, будто Кэтрин и до того слишком опасно вела машину. И что в ситуации вроде пожара закон не обязывает рисковать собственной безопасностью ради спасения чужой жизни. Как удобно.

Так что видео было доступно за немалую сумму, главные каналы транслировали в новостях выдержки из этого видео, якобы предлагая свои версии произошедшего. По испорченности человеческой натуры современные любители горячих новостей недалеко ушли от шоу «христиане против львов» в римском Колизее. Дельта была в ярости. Я тоже, хоть и вел себя тише. Я знал, каково это – видеть, как наживаются на трагедии твоих близких.

И у меня оставался только один вариант.

– Я позвоню Равель, – сказал я Джону.

Тишина в ответ. А потом, очень тихо и серьезно, мой младший брат сказал:

– Она сожрет твои яйца с лимонным ризотто и каберне.

– Я знаю, – ответил я.

– Ты не заслужил тех слов, которые она тебе скажет.

– Спорный вопрос.

– Она жаждет крови.

– Крови во мне полно.

– А Кэтрин Дин того стоит? Незнакомка, Томас? Стоит того? Почему? Только не говори мне, что все дело в ферме, которую ты хочешь у нее купить.

Я посмотрел на фотографии. Приклеенные к щитку. Постоянно сдавливавшее меня страдание на миг слегка разжало когти.

– Возможно, в этот раз мне удастся изменить чью-то жизнь.

* * *

Двести пятьдесят миллионов лет назад Африка врезалась в Северную Америку, огромные массивы метаморфических скал вспучились над известняком и подняли в небо горы Аппалачи. Несколько ледников и тысячелетия эрозии создали Шишку Дьявола, выщербленный мертвый утес, торчащий из Хог-Бэк Маунтин наподобие кабаньего клыка. Я любил доисторическую чистоту этого места. Прикасаясь к скале, я касался древности. Стоя здесь, можно было ощутить присутствие вечности.

Шишка Дьявола, высотой в 4000 футов, была одной из самых высоких местных скал. Я стоял на ней, сжимая еще один одолженный телефон, и смотрел на север над Кроссроадс-Ков. Смотрел в сторону Нью-Йорка, от которого меня отделяли четыре штата. От старой жизни меня хранила баррикада из высоких хребтов, глубоких ущелий, древних хвойных лесов, бурных горных рек, дальних ферм, ветхих табачных амбаров. Меня защищали мирные черные медведи, оленьи стада, стаи диких индеек и постоянный алкогольный туман, который сейчас смешивался с запахом марихуаны.

Не так уж много дикой прослойки между мной и сестрой моей жены, но сойдет и так. Равель, сестра Шерил, сейчас наверняка пряталась в своем пентхаусе в Трамп-тауэр на Пятой Авеню. Примерно в семи сотнях футов над уровнем моря. Я был на высоте в четыре тысячи футов. Мне нужно было хоть так ощутить, что она не смотрит на меня сверху вниз.

– Томас, ты уверен, что никого не знаешь в ЦРУ? Лучше уж им позвонить, – протянул Джо Уиттлспун.

Старший брат Пайка по прозвищу Санта, которое он получил за внешнее сходство, сидел в нескольких футах от меня, свесив ноги с обрыва. Одной рукой он поглаживал курчавую седую бороду, в другой сжимал длинную самокрутку с травкой. Сладкий запах смешивался с ветром и густыми ароматами сосен и земли. Выкрашенная в чайный цвет бандана моталась на шее Санты, свисая в разрез халата. Необработанные рубины и сапфиры, собранные в здешних ручьях, украшали его браслеты и кольца. Все в округе знали, что Санта – старый хиппи и выращивает марихуану на Хог-Бэк, но при всем при этом Санта был старшим братом Пайка. Люди в горах Юга уважают старших. Особенно если эти старшие в родстве с шерифом. Я как-то ввязался в драку на его стороне, когда два сопляка из Эшвилля задумали украсть его урожай.

– Я просто думаю, – продолжал Санта, – что с ЦРУ договориться проще, чем с сестрой твоей жены. И характер у них там лучше.

– У меня нет выбора. Поверь, если бы был, я ни за что за это не взялся бы. И не стал бы связываться с ней ни для кого, кроме Дельты.

– Но я тебя предупреждаю: Дельта видит в тебе только тесто, а потом лепит, что хочет. Есть искусство замешивания людей под себя, и Дельта училась ему у самой грозной силы природы, какую только знали в Ков. Я имею в виду Мэри Ив Нэтти. Мэри Ив могла вертеть людей между пальцами, как некоторые вертят монетку. Господи, та женщина могла заставить тебя прыгать и вопить, а потом тут же лечь и стонать. Уж я-то знаю. Мне было девятнадцать, а Мэри Ив не меньше тридцати пяти, когда она впервые меня завалила.

Я уставился на него.

– Ты и Мэри Ив…

Он кивнул. И взгляд его стал нежным и рассеянным.

– Та женщина знала, как получить то, чего хочет. И отдавала она так же хорошо, как брала. – В ладони завибрировал телефон Санты, играя первые секунды «Truckin» группы «The Greatful Dead». Санта стер ладонью довольное выражение лица и нахмурился. – Просто помни, что я тебя предупреждал. Дельта использует тебя, чтобы добиться своей цели. Ей не нужен секс, чтобы сгладить острые углы, как это делала Мэри Ив, но решительности ей не занимать.

Я посмотрел на экран телефона. Код зоны 212. Манхэттен. Равель.

– Поехали, – сказал я, но продолжал слушать «Truckin».

– Либо говори, либо прыгни с этой скалы, – заурчал Санта. – Джерри Гарсиа не спасет тебя от реальности, сынок.

Я приложил телефон к уху.

– Здравствуй, Равель. Я благодарен за то, что ты перезвонила. Если бы не экстренная ситуация, я ни за что не попросил бы и не принял твоей помощи.

– Ты хренов паразит! – Ее голос дрожал от эмоций. Меня всегда пугала сила ее ненависти. – Мне не плевать на твою судьбу по одной-единственной причине, Томас. Я все еще надеюсь услышать, что тебе хватило духу вышибить свои клятые мозги.

– Давай к делу. Ты получила мое сообщение. Ты знаешь, чего я хочу. Ты главный акционер одной из крупнейших медицинских корпораций мира. Ты можешь выяснить все о положении Кэтрин Дин, включая имя сиделки, которая выносит за ней горшок. Мне нужна контактная информация и… в ответ я сделаю все, что ты захочешь.

– Я хочу, чтобы ты мучился и сдох так же страшно, как Шерил и Этан, ты, бессердечный жалкий кусок дерьма.

– Я не прошу тебя делать мне одолжения. Я прошу ради хороших людей, которым нужна помощь.

– Избавь меня от своих бредовых попыток стряхнуть с себя свою собственную вину, став добрым самаритянином для горных дикарей, с которыми ты там породнился.

– Равель, сделай то, о чем я прошу, и я отправлю тебе часы.

Тишина. Спустя примерно минуту я услышал, как она тихо плачет. А потом:

– Отправь часы частным курьером, застрахуй посылку, и, когда часы окажутся у меня в руках, я дам нужную информацию, ублюдочный псих-манипулятор.

Она отключилась.

– Что ж, это оказалось просто. – Я бросил телефон Санте.

Он нахмурился, пытаясь разглядеть меня сквозь облачко дыма.

– Дельта не ожидала, что ты расстанешься со своим Призраком Смерти прообраза Янки ради ее просьбы.

Призраком Смерти. За что я любил южан, так это за то, как они справлялись с демонами в своей жизни. Стоит дать демону смешную кличку, и демон теряет часть своей силы. Я вынул из кармана антикварные серебряные часы на цепочке и шагнул к краю Шишки Дьявола. Посмотрел вниз, на мешанину валунов и утесов, на зеленеющие верхушки дальнего леса, нажал кнопку и провел подушечкой большого пальца по гравировке на внутренней стороне крышки часов. Часы были одним из моих якорей в этом мире. Таких якорей осталось не так уж много.

Раньше часы принадлежали дедушке Шерил. Она сделала для меня эту гравировку. Спасибо тебе за Этана. Это спасибо значило, что наш неровный и неравный брак стоило заключать, что каждое утро мы просыпались с удовольствием. Наш сын. Часы были для меня не просто безделушкой, не просто семейным достоянием моей жены. Ее сестра отлично это знала. Часы были последним подарком от Шерил и Этана перед их смертью.

И я только что согласился обменять их, чтобы помочь Кэтрин Дин, незнакомке.

Санта медленно поднялся, не сводя с меня глаз. Он был слишком медлителен, чтобы остановить меня, задумай я короткую прогулку до края обрыва и дальше. Он это знал.

– Томас, – осторожно начал он, – я знаю, зачем ты сюда поднимаешься.

Он кивнул на телефон, и я отдал ему игрушку.

– А еще я знаю, почему ты не хочешь, чтобы внешний мир легко тебя нашел. Я знаю, почему ты забираешься повыше, смотришь вниз и думаешь, каково это было для твоей жены и сына. Но поверь мне – однажды ты посмотришь вверх, а не вниз, и все увидишь иначе.

Я закрыл крышку часов, сунул их в карман и отошел от края.

Пока я не видел ничего, кроме воздуха.

* * *

Пыхтя от усилий, Дельта вскарабкалась по лестнице на покатую крышу дома Мэри Ив Нэтти и села рядом со мной любоваться заходом солнца. Золотой, красный, лавандовый, розовый – небо над Хог-Бэк напоминало концентрированную радугу. Туман бахромой свисал с горных пиков, сгущающаяся сине-черная ночь притягивала меня своей бесконечностью. Самый лучший вид в горах открывался именно с крыши дома Мэри Ив на Хребте Дикарки.

Маленькое стадо оленей – в основном беременных ланей, но были и малыши и молодые самцы с двумя веточками на рогах – паслись на поле возле заброшенного сарая. Стайка диких индеек бродила между ними. В сарае я хранил мешки с зерном, каждый день рассыпая вокруг несколько полных ведер, чтобы приманить зверей. Я не охотился. Мне просто нравилась их компания.

– Думаю, Мэри Ив понравилось бы, что на ее крыше сидит такой красавчик, – тихо сказала Дельта. – Она, наверное, сейчас вон там, на пастбище, смотрит прямо на нас. Вот та лань с игривыми глазами? Ага. Точно она. Мэри Ив всегда говорила, что хотела бы заново родиться оленем. Чтобы есть, спать, гадить и все время проводить среди друзей. «Все должно быть просто, но элегантно» – это была ее любимая присказка.

– Согласен.

Дельта похлопала меня по руке.

– Твои карманные часы уже на пути в Нью-Йорк. Энтони час назад забрал их. И сказал, что будет глядеть за ними в оба. – Энтони Вашингтон был водителем курьерской службы UPS в Эшвилле. Дельта кормила его всякий раз, когда он заезжал в Кроссроадс перед долгим перегоном. Ради жареных цыплят и бисквитов с подливкой он в руках донесет эти часы до самой Трамп-тауэр.

– Томас, я…

– Это просто часы.

– Нет, не просто. Спасибо, Томас.

– Я сделал это только потому, что хочу купить этот дом.

– Ты совсем не умеешь врать.

– Когда Кэтрин Дин поправится, скажешь ей, чтобы продала мне дом ее бабушки. Вот тебе сделка. Пойдет?

– Ты же знаешь, что я не заключаю сделок с пьяными, от которых пахнет моим дедулей. Когда прадедушка МакКеллан наливал себе стакан, весь дом вонял самогоном. Можешь сунуть голову в любой из шкафов кафе – поймешь, о чем я говорю. Кукурузный самогон. Прадед был вредным, блудливым старым кобелем, который десятки лет портил МакКелланам репутацию. К тому же он называл меня «уродливой толстухой» и всем говорил, что я гроша ломаного не стою. Поверь, ты не хочешь пахнуть, как воспоминание о нем.

– Это все мой новый лосьон после бритья. Парфюм де самогон. Не уходи от темы. Я хочу купить этот коттедж.

Она постучала по крыше костяшками пальцев.

– Томас, тебе не нужна пустая постройка. Тебе нужен дом.

– Во всем штате не найдется второго такого дома. Во всем регионе. В стране. В мире. Я могу восстановить его так, как не сможет никто другой. У меня есть деньги. Я не бедняк, каким бы со стороны ни казался. В этом мире мало того, что я могу защитить и сохранить. Но этот дом – могу. И должен.

– Все это время, – мягко сказала она, – я думала, что ты остаешься в Кроссроадс, потому что обожаешь мою кухню.

– Мне нужен этот дом, – повторил я. – За него я продал свою душу сестре моей жены. И взамен прошу только, чтоб ты убедила Кэтрин Дин продать его мне.

– Она не может продать его тебе.

– Почему?

– Потому что после того, как я уговорю ее приехать сюда жить, ей самой понадобится дом. Но ты не унывай, она наверняка с радостью согласится, чтобы ты этот дом обновил.

Дельта погладила меня по руке, перевернула наполовину полную бутылку водки и слезла вниз. А я все пытался вернуть на место отпавшую челюсть. Моя выпивка вытекала из бутылки, а я даже не замечал этого.

В закатном свете все еще таяла чеширская улыбка Дельты.

Глава 4

Кэти

Есть контакт

– Были звонки для меня? – пробормотала я сиделке.

– Нет, мисс Дин, сегодня ни одного.

Ни звонков. Ни людей. Ни мужа. Ни правого уха.

Боль. Сон. Боль. Сон.

Плач.

И вдобавок ко всему этому у меня начались кошмары. Стоило мне закрыть глаза – и я снова горела.

Две недели прошло после аварии, а я все еще с трудом оставалась в сознании, и, чтобы описать мою жизнь, хватило бы нескольких слов. Ни одно лекарство не могло полностью убрать боль, и никакой голод не мог заставить меня пить отдающие мелом молочные коктейли с протеиновыми добавками, которые необходимы жертвам огня, чтобы пострадавшему телу было чем заращивать оставшиеся без кожи участки.

– Либо вы будете пить коктейли, либо мы вернемся к кормлению через трубку, мисс Дин, – сказал диетолог, поднося трубочку к моим губам.

Я послушно втянула коктейль.

Геральда я видела только раз – всего один раз и всего на пять минут. Он был одет по последней моде ожогового отделения: стерильная шапочка, маска, комбинезон, перчатки, и все это поверх его шитого на заказ костюма. Я могла видеть только его глаза и убеждала себя, что отвращение в них мне просто почудилось.

Мне просто приснилось, думала я. Отвращение и пламя. Теперь у меня два кошмара.

Я все так же была прикована к койке капельницами и бинтами, двигаться мог только мой палец, который жал на кнопку вызова, чтобы потребовать еще морфина. В палате был телевизор, но персонал ставил мне только фильмы, одобренные Геральдом. И несмотря на наркотический туман, я была уверена, что не меньше пятнадцати раз видела, как Лео и Кейт пытаются спастись с «Титаника».

По ночам, когда телевизор был выключен, Гвен Стефани без перерыва бубнила о своем дерьме. Так что теперь я знала, чьи песни крутят по дороге в ад. Я была одна в темноте, не могла пошевелиться, слушала Гвен и плакала, не напрягая ни единого мускула на лице. Слезы лились сами.

Толстая. Я стану толстой от высококалорийных коктейлей, постоянно думала я. Я потеряю идеальные девяносто-шестьдесят-девяносто.

С самого детства вся моя жизнь была сосредоточена вокруг сохранения красоты. За вычетом дней, которые я проводила у бабушки Нэтти в Северной Калифорнии. Папа ее не любил и очень старался, чтоб я о ней позабыла. После каждой поездки к бабушке я возвращалась радостной, обгоревшей на солнце, расцарапанной после падения с деревьев, на несколько фунтов тяжелее и с новыми познаниями в области политики, женских дел и религии. Мои тетушки из Атланты терпеть не могли бабушку Нэтти и все время пилили отца, чтобы он запретил мне к ней ездить.

Я ведь родилась в смешанном браке. Папа и его родня были богачами с долин Юга, от Атланты до побережья Южной Каролины. Мама и ее семья были бедными горцами с Юга от Аппалачей до запада Северной Каролины. Мама умерла, когда мне было три года, и бабушка Нэтти упрямо пыталась сгладить папино влияние. Дины открыто презирали ее, называя плебейкой, а то и хуже. Ее толстые запястья украшали браслеты с рубинами и сапфирами, которые она находила в ручье у фермы. Она выращивала молочных коз и рождественские елки, могла спеть любую песню из «Кошек», постоянно заводила бойфрендов, часто младше ее самой, и открыто признавала, что мой дедушка Нэтти был застрелен в 1967 году во время кровавой разборки с кузеном из племени чироки за владение Куалла Бондари.

Я не могу толстеть, мне нельзя быть жирной, думала я в полусне. Толстые девчонки всегда неудачницы. Нужно делать изометрические упражнения, чтобы остаться в форме. Сжимать и расслаблять, сжимать и расслаблять. Если бы я еще могла вспомнить, где находится моя задница…

Мне нужно было поговорить с кем-то, хоть с кем-нибудь. Мне нужно было услышать здоровым ухом голос, который сказал бы, что все будет хорошо. Но Геральд запретил мне любые контакты с внешним миром. Почему? Он так стыдится меня? Если бы он дал мне шанс, я сделала бы все, чтобы снова стать для него красивой. Я позвонила бы Люси, Рэнди и Джуди, я назначила бы процедуры.

Да! Через несколько месяцев, когда хирурги отстанут от меня со своими пытками, я буду готова к съемке крупным планом, мистер де Милль[7]. Я видела слишком много двадцатилетних лиц на телах пятидесятилетних актрис, чтобы сейчас не верить в силу пластической хирургии. Шрамы на всю жизнь – у кого, у меня? Не-а. Иллюзия, благословение капельниц с наркотическими препаратами и галлюцинаций, спровоцированных бесконечным повтором «Титаника».

Я плакала каждый раз, когда музыка прекращалась и океанский лайнер, непотопляемый, легендарный, прекрасный, шел на дно.

Томас

Наступило эпических масштабов похмелье. Каждый раз, стоило мне поднять глаза, тест Роршарха бил меня в лоб. Это все проклятое наполовину законченное квилтовое одеяло, висевшее на шесте под потолком столовой в кафе. По субботам здесь собирались местные любители квилтинга. Дельта говорила, что рисунок должен изображать ананас. Абстрактный. Восьмиугольный. Солнечный свет заливал беспорядочную смесь цветов. И провоцировал косоглазие.

Дельте было все равно.

– Давай, звони, – приказала она, глядя на телефон с громкой связью, стоящий между нами на клетчатой клеенке стола. – В Калифорнии уже почти полдень. Кэтрин наверняка проснулась и вот-вот будет есть свой ланч. Это хорошо. Люди лучше слушают меня, когда они голодны.

Неудивительно. Дельта всегда пахла мукой и сахаром, даже по вечерам в выходные. Настоящий афродизиак для душевно голодных. Ее кожа уже приобрела мягкость, характерную для среднего возраста, руки и ноги были приятно пухлыми. Короткие пухлые предплечья усыпаны веснушками, сами руки сильные и быстрые. Она была живым яблочным пирогом. А теперь я видел, как она бессознательно разглаживает складки на фартуке. Пальцы то и дело тянулись к телефону.

Я пообещал всего лишь связаться по телефону. Один звонок, один личный контакт, больше ничего. А тот разговор о том, что Кэтрин Дин переедет к нам и поселится в доме бабушки? Это наивная фантазия Дельты. Дом Нэтти принадлежит мне.

Я выдохнул, глотнул чая со льдом и таким количеством сахара, что во рту слипалось, и набрал номер, который миньоны Равели передали факсом в наше кафе. Нам повезет, если Дельту не станут игнорировать, оскорблять и посылать. Я не хотел, чтобы ей было плохо. Людей, которые верят в доброту человечества, нужно защищать от тех, кто не верит.

Два гудка – и мы связались с противоположной частью континента.

– Ожоговое отделение, – официальным тоном сообщил нам женский голос. – Охрана.

– Я звоню, чтобы поговорить с Кэтрин Дин, – тем же тоном ответил я. – Готов сообщить мой код доступа.

– Благодарю, сэр. Пожалуйста, наберите его и нажмите звездочку.

Я нажал последовательность из десяти цифр и звездочку. Щелчок, потом тишина, потом еще щелчок.

– Ожоговое отделение, – сказал другой женский голос.

– Геральд Мерритт.

– Мистер Мерритт! Сэр, я так рада вас слышать. Вашей жене действительно нужно чаще с вами общаться. Ее психолог просил передать вам, что она чувствует себя очень одинокой. Как и все жертвы сильных ожогов, она страдает от недостатка эмоциональных контактов. Я, как начальник приставленного к ней персонала, вынуждена оспорить ваше решение о запрете на все телефонные звонки от друзей. Ей нужно больше контактов с внешним миром. Сохранение ее публичного имиджа кажется мне слишком большой ценой в ее обстоятельствах. Что мне сказать, чтобы вы передумали?

На это я никак не рассчитывал. Солгать, представившись мужем Кэтрин и передать трубку Дельте – это одно. А вот принимать решение по поводу телефонных контактов Кэтрин – совсем другое дело. Хотя, с другой стороны, ее муж явно оказался тем еще козлом.

Дельта яростно на меня замахала. Геральд – ослиная задница, беззвучно сказала она.

Ну ладно. В этом я с ней согласен.

Я наклонился ближе к телефону.

– Я совершенно согласен с вашим мнением по поводу важности контактов с друзьями и семьей. В Северной Каролине живет любимая кузина моей жены. Ее зовут Дельта Уиттлспун. С сегодняшнего дня все ее звонки переключайте прямо к Кэтрин.

– Прекрасно! Дельта Уиттлспун. Я записываю. Я продиктую вам прямой номер, по которому мисс Уиттлспун сможет звонить Кэтрин. Мисс Дин, как вы знаете, не может держать трубку, но может общаться по громкой связи. Так что, когда я переключу звонок, не ждите ее ответа, просто начинайте говорить.

Дельта одними губами сказала: Да! – и ткнула меня кулаком.

– Очень хорошо, – сухо сказал я, надеясь, что мой голос все еще похож на голос Геральда. – К тому же Дельта сейчас рядом со мной. Переведите этот звонок в палату моей жены, и….

– Вы позвонили невероятно вовремя. Сейчас вашей жене меняют повязки, и я уверена, ей просто необходимо услышать ваш голос. Маленький совет: будьте готовы к крикам. Все пациенты кричат во время некрэктомии. Я скажу вашей жене, что вы на линии.

– Подождите. Не…

Щелк. Глаза Дельты были полны ужаса.

– Я не смогу притворяться…

Дельта схватила меня за руку.

– Тебе придется. Ты нужен Кэтрин. Ей делают некро… что-то. Звучит просто ужасно.

– Ей нужен ее муж.

– Томас, ты что, не слышал? Он к ней не приезжает. Он ей даже не звонит. Он ее бросил. Ей не нужен такой, как он. Ей нужен такой, как ты.

– Это уже даже не безумие…

Щелк.

– Геральд, – раздался тихий, полный боли голос. – Помоги.

Внутри все замерло. Весь мир свелся к боли в ее голосе. Внезапно мне стало плевать, что я не Геральд. Я был здесь, его не было.

– Кэти, я с тобой.

– Помоги, – повторила она. – Помоги.

– Кэтрин, – я попытался говорить мягко, нежно. Пытался окутать ее искренней симпатией. Здравый смысл ушел лесом. – Кэти, я здесь.

С ее стороны была тишина. Удивленная тишина. Мой голос совсем непохож на голос Геральда? А может, я использовал уменьшительное имя, которого он никогда не говорил. Кэти. Я пнул себя. Дельта с другой стороны стола нагнулась к телефону и прислушалась. Мы расслышали металлический стук. С таким хирургические инструменты бросают в лоток. Хрустящий звук. И тихий, низкий, почти на грани слышимости стон Кэтрин.

– Прости, я тебя не игнорирую, – прошептала она. – Просто момент слабости, пока сестра… я не могла собраться с мыслями.

А потом я услышал звук, которого совсем не ожидал. Она рассмеялась. Низко, рвано. Как на войне.

– А я еще думала, что больно – это восковая эпиляция зоны бикини.

Снова стук металла. Где-то чуть дальше раздался голос медицинской сестры.

– Кэтрин, глубоко вздохните. Я собираюсь очистить ожог. Будет кровь. Это совершенно нормально.

– О господи, – прошептала она. – Все совсем не нормально.

Мое собственное дыхание ножом резало глотку.

– Дыши, Кэти. Дыши. Медленно. Ты справишься.

Она снова застонала, а потом рассмеялась и наконец ахнула.

– Извини. Я… плакса.

– Нет, милая, – сказал я. Милая. Дельта гордо мне улыбнулась. Я нахмурился. Это было слишком рискованно, но я не мог остановиться. – Ты сильная женщина, Кэти. Ты справишься. Ты не плакса. Поговори со мной… милая. Скажи мне, что происходит.

– Они называют этот процесс… некрэктомия. Раньше такое называли… пытками. – Опять мягкий рвущийся звук. И снова жалкий смешок. – Это некро… экто… кто-то. Ой! Стойте, перестаньте на секунду. Стойте. Пожалуйста. Мне холодно.

Я слышал, как стучат ее зубы.

– Хорошо, сделаем небольшой перерыв, – сказала сестра. – Я слегка подвину лампы. Накрыть вас простыней до того, как мы закончим, я не могу. Вот так. Теплее? Я знаю, что они очень яркие.

– Я загораю… на очень плохом… нудистском пляже.

У меня на лбу поступил пот, когда я понял, о чем она говорит. Она лежала там, обнаженная, вся в крови, несколько участков ее тела остались без кожи, живым мясом. И при этом она считала, что делится своим унижением и страданием со своим законным мужем.

Так и должно было быть. Но где этот ублюдок?

– Геральд? – простонала она. – Пожалуйста… попытайся приехать… на неделе. Я знаю, я выгляжу слегка пережаренной, но…

– Но ты все равно самая красивая женщина на свете, – выпалил я низким хриплым голосом. Так, словно верил в свои слова.

И я в них верил.

Она издала мяукающий звук.

– Даже не надеялась… что ты снова это скажешь. Я люблю тебя.

– Я тоже… – Не смей. Все заходит слишком уж далеко. – Тоже люблю тебя.

Снова сдавленные звуки. Я заставил ее плакать. Она плакала потому, что ее муж сказал, что любит ее. Потому что она верила, что он ее разлюбил. Мне очень хотелось найти этого Геральда и поговорить с ним по душам. В горном стиле. Выбить из него все дерьмо.

Дельта постучала меня по руке. Я, одними губами сказала она. Познакомь нас.

– Кэти, рядом со мной сейчас кое-кто особый. Это может звучать слегка странно, потому что ты давно не видела ни семьи своей матери, ни друзей, но со мной тут связалась твоя дальняя кузина, она из Северной Каролины, и…

– Здравствуй, Кэтрин Мэри Дин, – крикнула Дельта. – Кэти Дин, я твоя кузина, Дельта, я была лучшей подругой твоей матери, и в последний раз, когда ты приезжала к бабушке Нэтти, ты тогда была еще совсем маленькой, я заезжала в гости со своим сыном, Джебом, и готовила с тобой и твоей бабушкой ланч. Она была отличным поваром, и в тот день я пекла бисквиты по ее рецепту. И я просто хотела сказать тебе, Кэти…

– Бисквиты! – сказала Кэтрин.

– Бисквиты, – повторила Дельта. – Я пеку и продаю бисквиты твоей бабушки.

– Бисквиты. – Ностальгия, тоска, связь. Волшебное слово.

– Простите, Кэтрин, – вмешалась сестра. – Мне нужно продолжить процедуру. Попытайтесь расслабиться. Дышите глубже.

– Быстрее, Дельта, поговори со мной, – взмолилась Кэтрин. – Расскажи мне о бисквитах бабушки Нэтти. О Северной Каролине. О ее доме. Он все еще стоит? Помоги мне думать о чем-то, кроме удаления… мертвых тканей. Бисквиты. Бисквиты. Если бы ты знала, что они для меня значат. Я хотела бы узнать все о бабушке Нэтти, о ее бисквитах, о тебе, и твоем доме, и…

– О боже, да. – Теперь в глазах Дельты светилась победа. И она начала тараторить о кафе, местном меню, секретах хорошей выпечки, искусстве хрустящей корочки. О вселенной, в которой не было места боли, хирургическим инструментам, которыми соскребают мертвую ткань с живых нервов, унизительной наготы, одиночества, незнакомцев вроде меня, которые притворяются любящими мужьями. Дельта пела своей дальней родственнице песню о солнечной системе, которая вращается вокруг огромной золотой сферы, вечного бисквита.

Кэтрин ни слова больше не сказала, но низкие звуки и полный боли смех то и дело прерывал монолог Дельты. Звон хирургических инструментов, низкий, тягучий звук крови, капающей по стоку.

Я сидел, повесив голову и крепко зажмурившись.

Глупо говорить это вслух, но именно тогда я влюбился в Кэтрин Дин. В солнечный выходной, в кафе, весной, притворяясь ее мужем. Под восьмиугольным ананасом. По телефону. Я ошибался в ней. Она была сильной, умной, ей было не плевать на семью и наследство. А мне было не плевать на нее.

Все пациенты кричат во время некрэктомии, сказала сиделка.

Но не Кэтрин Дин. Не Кэти.

Кэти

Забавные разговоры можно вести с собой, когда дремлешь в наркотическом ступоре после пыток на металлическом столе. После того как лежишь голая в свете жарких ламп, а сестра снимает горелую ткань с тех мест, где раньше была твоя кожа.

Я теперь женщина. Геральд назвал меня женщиной. Он никогда раньше так не говорил. Всегда «девочка». Его прекрасная девочка. Красивая девочка. Возможно, определение «женщина» стало верным только теперь. Новая нежность.

Звучало как комплимент. Его голос был искренним.

Это на него не похоже.

Он называл тебя «Кэти». Так мило. Такая близость.

Он ненавидит сокращенные имена. Его одноклассники дразнили его «Гебрил».

Его голос был таким нежным. И теплым. Глубоким, успокаивающим, полным сострадания.

Вот видишь? Это не Геральд.

Он любит тебя. Он так сказал.

Тогда почему он не приезжает? Почему не звонит?

Он позвонил. И сделал тебе подарок. Дельта Уиттлспун.

Да, ты права. Он меня любит.

* * *

– Мисс Дин, вам пришла посылка, – сказала сиделка. – Скоростной курьерской службой, UPS, от Дельты Уиттлспун из Северной Каролины. Хотите, чтобы я открыла ее?

– Дельта! – Я вынырнула из морфиновой дымки, подождала, пока боль отхлынет, и слегка приподняла голову. Правая сторона моего тела, все еще под толстым слоем бинтов, ощущалась бифштексом под губками. Физиотерапевт каждый день заставлял меня поднимать разные части моей забинтованной половины. Голова? Лучший мой трюк.

Запеленутая в лучших антисептических традициях, сиделка поставила большую картонную коробку на стол у моей кровати, срезала ленту и открыла крышку. Мое сердце сошлось в бою с успокоительными из капельниц и победило, радостно затрепетав от предвкушения. Дельта. Кузина мужа моей кузины. Даже без ран и успокоительного я с трудом и очень смутно могла припомнить маленькую веселую темноволосую женщину, которая навещала бабушку, когда я там гостила. В нынешнем моем состоянии мой мозг вспоминал Дельту только как сущность. Она была бисквитом.

Любящим, уютным бисквитом. Чудно.

Сиделка достала какие-то предметы.

– Диски с музыкой, – заявила она. И начала перебирать. – Бонни Рейтт, Розана Кэш. «Лог Сплиттер Герлз»?

– Мои новые фавориты!

– Лог Сплиттер Герлз?

Мой затуманенный мозг не мог дать связного объяснения. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить все те замечательные вещи, которыми Дельта делилась со мной во время ее звонков. Она звонила мне дважды в день как по часам, во время стандартной чистки, и без конца говорила, отвлекая меня, так что копаться в памяти пришлось основательно. Одна из соседок Дельты выращивала ягоды, а в свободное время писала песни и выступала с акустической гитарой в женской группе. «Лог Сплиттер».

– Они лесбиянки, – сказала я сиделке. – И музыканты. И… выращивают ягоды.

Она отложила диски в сторону.

– Кто бы мог подумать? С таким дурацким названием. – А потом она достала из коробки что-то тщательно запакованное в несколько контейнеров и оберточную бумагу.

– Кажется, тут должно быть что-то ценное. И при этом в сумке-холодильнике.

– Холодильник. Мне нравится слово.

Еще покопавшись, она подняла крышку, поднесла какую-то чашку к маске и принюхалась.

– Здесь что-то белое и липкое. Я вегетарианка и не признаю молочных продуктов, а здесь в составе точно есть молоко. Фу.

Мне удалось повернуть голову на несколько дюймов.

– Сливочная подливка!

Она поставила чашку на стол, приподняла крышку коробки, оценила содержимое и наклонила коробку так, чтобы я тоже могла увидеть.

– Бисквиты.

– Бисквиты! – Все мое тело болело от нервного возбуждения. Осев на подушку, я ахнула. – Разломайте бисквит на части. Обмакните их в подливку. И давайте сюда.

– Но все холодное.

– Отлично. Ничего горячего. Никогда больше.

Она натянула свежие стерильные перчатки, заполнила блюдце кусочками бисквита в густой сливочной подливке и поднесла ко мне. Я запустила левую руку в мешанину бисквитов и сливок, схватила, сколько смогла, и – капельницы тянулись за моей рукой, как поводок киборга, – сунула в рот. Сиделка ахнула и сунула полотенце мне под подбородок. Я жевала и плакала от счастья.

Нет, я была не одна. У меня была Дельта Уиттлспун, Бонни, Розана, Лог Сплиттер Герлз и бисквиты бабушки Нэтти.

Пир для души.

Глава 5

Томас

Сортир

Ты солгал Кэтрин Дин. Обманул ее. И она наверняка уже поняла это. Считает тебя еще одним придурком, готовым ее использовать. Боже. Как ты позволил Дельте уговорить себя на этот звонок?

Полуголый и с похмелья, вооруженный зубной щеткой и дезодорантом, я пытался справиться с бестиарием сожалений и толпой диких животных в сортире. В ярких примитивных цветах.

Почти все в кафе было переделано или достроено, в том числе внешний туалет в пристройке у заднего крыльца. В самом кафе была и ванная, но Сортир Изящных Искусств, как все его тут называли, был местной достопримечательностью и музеем народного искусства в переплетении труб. Фотографии посетивших его знаменитостей соседствовали на кафельных стенах с целым зоопарком абстрактных животных. На потолке царило изображение Ноева ковчега, в узкой туалетной кабинке паслись пурпурные индейки. Сидя на растрескавшемся унитазе в сортире цвета форели, глядя при этом на абстрактных пурпурных индеек, среднестатистический любитель изобразительного искусства за десять секунд улучшал себе перистальтику.

Над раковиной на противоположной стене, поверх зеркала на аптечном шкафчике, белыми камешками кварца была приклеена арка в стиле рококо. Над писсуаром десятки указателей складывались в коллаж «лучей» солнышка из папье-маше, обернутого витками ржавой колючей проволоки. Так что и малая нужда не обходилась без созерцания сюрреализма.

Сортир Изящных Искусств появился в 1940-х, когда родители Дельты пристроили продовольственную лавку и установили газовые насосы на переднем дворе. Тогда Сортир привлекал усталых путников наличием слива и электрическим светом, что в то время в горах было невероятной редкостью. Сортир по праву можно было бы назвать первым туристическим аттракционом в Ков. А теперь он стал странной местной легендой и источником вдохновения для местного искусства. В Эшвилле почти каждая галерея продавала что-то связанное с Сортиром Кроссроадс. Фото, картины, один раз даже трехмерную модель из туалетной бумаги.

Я как раз смывал с лица остатки козьей слюны (привычное дело после сна с Бэнгером в кузове), когда в тонкую деревянную дверь забарабанила Дельта. От двери отлетела задвижка, что часто бывает, если стучать по шестидесятилетней двери, расписанной красноглазыми зелеными ящерицами. Я подумал было нырнуть в туалетную кабинку с форелью и индейками, но, поскольку я выглядел достойно – вытертые брюки и акр лохматой бороды, прикрывавшей голую грудь, – я остался стоять, хмурясь на Дельту.

– Я бы взвизгнул и покраснел, но у меня похмелье, – мрачно заявил я.

– Кэтрин получила посылку. Ей понравилось!

– Хочешь сказать, она так и не поняла, что это я звонил вместо ее мужа?

– Нет! Она так рада всему, что ты сказал! Я буду посылать ей посылки каждую неделю. Бисквиты, подливки и подарки. А ты должен помочь мне придумать, чем еще ее приободрить.

С точки зрения Дельты, все люди рано или поздно приободрялись. Я уронил зубную щетку в свой набор для бритья и тихо сказал:

– Попробую найти ей машину времени на ебее.

– Это глупости, зато ты можешь снова ей позвонить.

Я замер.

– Давай не будем искушать судьбу.

– Нет ничего плохого в хорошей лжи во время трудных времен.

– Я расскажу это Клео. И она заберет у тебя тот браслет с надписью «Что бы сделал Иисус?».

– Ну что плохого в том, что ты притворишься Геральдом?

– Это нечестно по отношению к ней. Если ее муж скотина, то он скотина. Я могу сделать все только хуже.

– Да куда уж хуже, Томас? Ее жизнь разрушена. Она до сих пор с трудом заканчивает фразы, столько в нее вливают лекарств, но постоянно бормочет, как хорошо, что муж позволил мне с ней связаться. Томас, о чем думает этот бессердечный уродец?

– Может, он там, приходит к ней и звонит, а она просто обманута.

– Ни одно количество лекарств не помешает женщине чувствовать, что ее бросили. Томас, пожалуйста, просто…

– Нет. Со временем она все поймет, и ей будет больно от того, что незнакомец влез в ее жизнь, воспользовавшись ее доверием. Она может решить, что я какой-то аферист. – Я помедлил и мрачно посмотрел на Дельту. – И ты, между прочим, тоже.

Дельта ахнула. Она наверняка не думала о таком варианте.

– О господи.

– Прости. Ты представить себе не можешь, как бы я хотел ей помочь. – Миг спустя я уточнил: – Потому что мне нужен дом Нэтти.

– Ты видел свежие журналы светской хроники? Все эти мерзкие заголовки! «Шрамы на всю жизнь. Карьера сгорела дотла». «Ужас на шоссе превратил девушку мечты в девушку-кошмар». Весь ужас трагедии и увечий они сводят к тому, что Кэтрин теперь бесполезна! А эти пустые говорящие головы в телевизоре спорят о «культуре красоты», «культуре славы», «культуре знаменитостей», но я уверена: они не узнают культурного поведения, даже если оно вылезет из бокала с мартини и укусит их за задницу. Они все показывают кадры с видеосъемки того вонючего фотографа, крутят носами и притворяются, что им это неприятно!

– Такими «новостями» меня не удивишь, – тихо ответил я. – Их цель – продать мелодраму и наварить денег. Ну и пропагандировать текущие политические взгляды.

– Сегодня в утреннем радиошоу какие-то комики высмеивали ее. Знаешь, что сказал один из этих уродцев? Он сказал: «Наденьте ей пакет на голову – не терять же остальное, если верх испорчен». Да как вы, мужчины, вообще смеете такое говорить?!

– Я так не говорю. И Пайк так не говорит. И Джеб, и Бубба. И мой брат. Так что не стоит всех чесать под одну гребенку.

– Я знаю, знаю! Я просто не понимаю тех, кто может вот так говорить о женщинах!

– Они идиоты. И треплются по той же причине, по которой обезьяны вопят и бьют себя в грудь. Рядом с женщинами они чувствуют свою уязвимость, поэтому стараются всех подчинить. – Пытаясь отвлечься от критики, я прижал рубашку к животу. – Кстати, об уязвимости и подчинении: мне бы тут не помешало слегка уединиться.

– Ты тоже чувствуешь в женщинах угрозу?

– Естественно. Но мой отец растил меня и брата с четкой установкой: девчонки могут бить тебя, но сдачи давать нельзя. Это правило было метафорой и руководством к действию, а к нему прилагался длинный список прочих пунктов джентльменского поведения.

– Отлично! Жаль, что я его не знала. Хороший человек. Джентльмен. Мужчины должны относиться к нам с уважением! У вас же никого, кроме нас, нет!

– Женщины могут быть такими же жестокими, как мужчины. Но жуткая шумиха вокруг Кэтрин связана не с разницей в восприятии полов. В данном случае виноваты зависть, деньги и власть. Общество возводит необычных людей на пьедестал. А затем швыряет их вниз, на землю.

– Но это же нечестно.

– А разве я говорил, что честно? Жизнь вообще несправедливая штука.

– Но что она почувствует, когда выйдет наружу из своего кокона и поймет, что стала посмешищем? И что в мире полно людей, которые рады тому, что она пострадала. Людей, которые наживаются на ее горе! Я до сих пор не могу поверить, что с того фотографа сняты все обвинения. Да, она превысила скорость, но он же гнался за ней!

Дельта помотала головой и вышла, хлопнув дверью. Я натянул рубашку и некоторое время искал живое, не вырванное с мясом место на отлетевшей задвижке, стараясь прикрутить ее на место. Слова Дельты звенели у меня в голове. Я ненавидел то, что сейчас происходило с Кэти, и я был не в восторге от поведения представителей моего пола. Особенно тех, что посылают пассажирские самолеты с невинными людьми в высокие небоскребы, полные других невинных людей. Может быть, мне стоило уйти в священники. Я мог бы проповедовать о злобной природе людей. Аллилуйя. Но я сомневался, что верующие захотели бы меня слушать.

Почему Бог одарил Кэти всем, о чем только можно было мечтать, а потом, словно в насмешку, вырвал дорогой подарок из ее рук? Почему он позволял детям погибать таким жутким образом? Почему Бог, Вселенная, чистое невезение – назовите как угодно – обрушились на Кэтрин Дин так же, как в свое время на Шерил и Этана? Да. Только дайте мне шанс проповедовать. Я всем скажу, что Богу наплевать.

Если Бог и правда существует, если у него есть какие-то планы на Кэти и меня, то ему придется намекнуть, что делать дальше.

Кэти

Праздник в стране Пережаренных Актрис. Я смогла сесть. Ну, почти сесть. И вместо обычной наготы мне позволили натянуть вполне симпатичный больничный халат на завязках. Халат покрывал более-менее целую часть меня, которая по цвету казалась бабушкой всех солнечных ожогов. Не принимай я столько стероидов, что хватило бы на целую баскетбольную лигу, зуд был бы нестерпимым.

В тысячный раз пересматривая «Титаник», я медленно смаковала последнюю поставку холодной подливки и бисквитов. У меня были другие фильмы, но у меня появилась привычка любоваться айсбергом в холодной воде. Там все было мокрым и холодным. На Титанике не было пожаров.

Вошла сиделка.

– Вы не хотите слегка подогреть вашу еду?

– Нет, спасибо. – А еще у меня появилась странная неприязнь к горячей еде. Я не стану ее есть. Тепло, в любой форме, больше не приблизится к моему телу. До сих пор мне удавалось обманывать психологов и персонал. А они все предупреждали, что жертв огня часто преследуют иррациональные страхи, что странные идеи и реакции на данном этапе вполне нормальны. А я все бормотала о том, что холодная сливочная подливка на Юге считается деликатесом. Ха, я их всех обманула.

– К вам посетитель, – сказала сиделка. И отняла у меня тарелку.

Геральд, подумала я. Наконец-то. И подняла левую руку к лицу, инстинктивно пытаясь проверить макияж и пригладить волосы, но рука поднялась лишь на высоту привязи. До меня только сейчас начало доходить, что руку привязывали, чтобы я не пыталась сорвать бинты и не смогла ощупывать лицо. К тому же я до сих пор была женщиной-киборгом с уймой всяческих капельниц.

– Как я выгляжу? – радостно спросила я у сиделки.

Она покосилась на меня поверх маски.

– С каждым днем все лучше.

Эй, это звучит отлично.

Она открыла дверь и впустила одетого в стерильный костюм посетителя, оставив нас наедине. Я моргнула и нахмурилась. Посетитель не стал подходить, словно я была заразной.

Это был не Геральд. У человека в маске и халате были женские ноги и макияж. В руках она держала какие-то бумаги в прозрачном пластиковом конверте. Та часть лица, которую я могла рассмотреть над маской, была бледнее моих простыней и блестела от пота. Но глаза оставались цепкими. Глаза акулы.

О господи.

– Вы либо агент, – медленно сказала я, – либо адвокат.

– Я адвокат, мисс Дин. Один из адвокатов мистера Мерритта.

– Я вас не знаю.

– Мы раньше не встречались. Я… узкий специалист. – О господи. Она шагнула чуть ближе и достала документ из конверта.

– Во-первых, мистер Мерритт уполномочил меня передать вам следующее личное сообщение.

Она прочистила горло и начала читать:

Кэтрин, у нас с тобой было партнерство, основанное на том, кто ты и что ты. Следовательно, основные пункты нашего брачного контракта нарушены. Ты решила превысить скорость. Ты выбрала жуткую плебейскую спортивную машину, несмотря на мои неоднократные требования пересмотреть твой публичный облик. Ты решила оставить охранников в отеле, полностью наплевав на собственную безопасность и мои инвестиции в твое будущее. Прости, но ты не оправдала моего доверия и теперь должна смириться с последствиями.

Адвокат вернула записку в конверт и строго посмотрела на меня поверх маски.

– Согласно законам штата Калифорния и подпункту вашего брачного контракта об определении форс-мажорных обстоятельств, под которым вы подписались при заключении брака, мистер Мерритт подает на развод. Я уже уведомила вашего адвоката. Вот копия заявления. – Она положила конверт на прикроватный столик, поверх подноса с едой. – Всего вам хорошего… Соболезную.

Она ушла.

Мужчина, который клялся любить меня вечно, клялся перед Богом и людьми, перед священником и пятью сотнями наших самых близких друзей – во время церемонии ценой в миллион долларов, которую мы устроили на частном пляже на Гаити, – только что решил, что я не стою его инвестиций.

Возможно, он прав. Та авария произошла по моей вине. Я уродка, я заслуживаю наказания.

Несколько минут спустя я осознала, что слегка двигаю своей здоровой рукой, поглаживая себя там, куда могла дотянуться, по левому бедру. Тише, тише. Все будет хорошо.

Но даже себе я не верила.

Томас

Пасхальные каникулы были неофициальным началом весеннего туристического сезона в горах. Кафе превратилось в сумасшедший дом. Чудные ароматы поднимались над кастрюлями на огромной плите. Горшочки с овощными запеканками, картофельное пюре со сливками, мясные рулеты, вареная кукуруза, салаты с турнепсом и беконом, и это все даже не начало списка.

– Господь восставал из мертвых не для того, чтобы все эти люди тащились сюда с палатками! – крикнула нам Клео, хватая полные тарелки и унося их в зал.

Дельта, жарившая капусту, улыбалась.

– Господь понимает, как важны единение с природой и моя чудесная еда.

Когда я притащил полный поднос грязных тарелок и начал сгружать их в раковину, вошел Пайк. Он забросил шерифский стетсон на полку с чистыми кастрюлями и начал помогать Джебу и Беке укладывать контейнеры с персиковыми пирогами в большую картонную коробку. Кто-то из нового гольф-клуба в Тартлвилле собирался на пасхальный пикник. Кто знает, может, Господь воскрес ради восемнадцатой лунки?

– Техасский холдем[8] ровно в девять вечера у меня в кабинете, – объявил Пайк нашей покерной банде. – Прилагаются шоколадные пасхальные кролики в несметных количествах.

«Кабинет» Пайка на самом деле был старым строительным трейлером. Главными его чертами был стол для покера, старый холодильник «Кока-кола», битком набитый пивом, и деревянное заднее крыльцо, где гости могли плевать, курить и беззастенчиво мужественно мочиться на горку хвороста. Иными словами, все было идеально.

– Сколько денег я выиграл у тебя на прошлой неделе? – спросил я.

Пайк хрюкнул.

– Двести пятнадцать тысяч долларов и пятьдесят два цента. Примешь еще одну долговую расписку?

– Нет, но хочу двух шоколадных кроликов. Вперед.

– Кто-нибудь, включите телевизор, – скомандовала Дельта, вынимая из духовки противень с бисквитами. – Сегодня «Энтертейнмент Тунайт». Иногда они говорят, как там дела у Кэти. Она не смотрит это шоу. Я сказала, что передам ей, если они ляпнут какую-то глупость.

– А что, в этих ток-шоу бывает что-нибудь кроме глупостей? – вмешался Джеб, и мать бросила в него бисквитом. Он поймал «снаряд» в воздухе и забился в угол, чтобы съесть без проблем. Бисквиты в кафе Дельты не выбрасывались, даже если ими бросались. На ланч и в обед Дельта подавала их со свежим маслом и медом. На завтрак – со сливочной подливкой. Подливкой, в которую добавлялись кусочки острых сарделек. Если Бог существует, эти блюда должны быть включены в меню рая. Соевые сардельки для кошерных ангелов и веганов.

– Томас, грязные столы не станут ждать, когда ты очнешься от похмелья, – сказала Дельта, глядя, как я методично переставляю тарелки в раковине. – Давай шевелись.

– Мне не доплачивают за психологическое давление. Мне, если честно, вообще тут не платят.

– Ты получаешь бесплатную еду и общество людей, которые любят тебя таким, какой ты есть. Вот ваша плата, мистер. – Она протянула мне бисквит.

Темнокожая рука выхватила бисквит у меня из-под носа.

– О, спасибо вам, мисс Дельта, – сказал Энтони, курьер UPS, который только что просочился через черный ход. – Благодарю, белый парень.

– На тебе форма. Разве не против правил есть мои бисквиты в рабочую смену?

– Полчаса назад я отвез последнюю посылку в Тартлвилль. И теперь отправлюсь домой, как только Дельта упакует мне мой заказ. Я пообещал жене поужинать в кафе.

– Можешь приехать сыграть с нами в покер на выходных. Слушай, там будет целая корзина шоколадных кроликов.

– Напомни мне в субботу. Жена собиралась на выходные к матери в Детройт.

– Может, я оставлю тебе бисквиты, а может, и нет. Зависит от того, получу ли я сегодня свою долю.

Дельта фыркнула на меня.

– Цыц. Шоу начинается. – Она ткнула пальцем в пульт, и кухню затопило звуками заставки. На экране возникла светловолосая ведущая.

– Важные новости относительно трагедии Кэтрин Дин, – объявила она. – После первого года брака ее муж подал заявление на развод, а несколько часов назад мы узнали, что в связи с инфекцией Кэтрин снова перевели в палату интенсивной терапии. Врачи говорят, что состояние у нее крайне тяжелое.

Дельта застыла. Я тоже. А когда она ко мне обернулась, я увидел слезы в ее глазах.

– Она умрет, – сказала Дельта.

Я покачал головой.

– Нет, если я смогу ей помочь.

Кэти

Уже весь мир знал, что Геральд меня бросил.

Переживаний, одиночества и боли первых недель лечения было достаточно и без предательства любимого человека. Медики обращаются с тобой, как с лабораторным животным, крадут лекарства, зеркал вокруг нет, и через некоторое время начинает казаться, что тебя просто не существует. Стоит добавить предательство человека, который клялся в вечной любви, и с тем же успехом ты можешь испариться.

Я словно… исчезла.

В пасхальные выходные я лежала в ступоре на койке посреди крошечной темной палаты. Сознание металось от болезненных воспоминаний о Геральде к странным цветным снам о животных, которые выходили из стен и сгорали дотла. И вдруг со мной по громкой связи заговорил мужской голос.

– Кэти, – тихо сказал он, – меня зовут Томас, и я хочу рассказать тебе, как выглядит сегодня закат над Хог-Бэк Маунтин с парадного крыльца дома твоей бабушки Нэтти.

Голос был глубоким, звучным и странно знакомым. Где я могла его раньше слышать? Почему-то этот голос ассоциировался у меня с уютом.

– Привет, Томас, – ответила я, не открывая глаз. И не стала спрашивать его фамилию. Я знала этот голос. – У меня сегодня плохой день.

– Я знаю, милая.

– Я просто не могу понять. Почему я?

– Раньше я думал, что плохие вещи случаются только с другими людьми. Но это не так.

– Разве я это заслужила? Но я не могу понять, в чем моя вина.

– Ты ни в чем не виновата, Кэти.

Возможно, этот голос мне просто снится. Или ангел пришел поговорить со мной. Нельзя игнорировать ангелов.

– Почему ты так уверен? – спросила я.

– Мои жена и сын погибли от несчастного случая. И если бы я тогда вел себя иначе, я мог бы их спасти. Или хотя бы моего сына. В то утро была моя очередь присматривать за ним, но близилась сдача важного проекта. Мы с женой поссорились, выясняя, чей график важнее. И я настоял, чтобы она взяла сына с собой на работу.

– Ох, Томас. Мне так жаль.

– Я всегда думал, что люди, которых я люблю, защищены каким-то магическим полем – просто потому, что я их люблю. И что если Бог существует, то он ни за что не позволит чему-то страшному случиться с ними или со мной. Я был хорошим человеком. Я никогда и никого целенаправленно не обижал, за что же Бог мог меня наказать? А затем плохое случилось. Настолько плохое, что я и представить себе не мог. Все, во что я верил – в судьбу, удачу, справедливость, – полетело к чертям. С тех пор я чувствую себя так, словно стою на руинах дома, в котором прожил всю жизнь. И я мог бы отстроить его заново, но дом уже не будет прежним. Я не знаю, с чего начать.

– Пустота. Такая пустота внутри. Я понимаю.

– Я не священник, не философ и даже не терапевт. Но я много времени провел, пытаясь понять, почему люди страдают. Буддисты говорят, что дело не в понимании или объяснении, а в том, чтобы принять страдание и посмотреть, какой урок мы можем из этого извлечь, чем можем помочь себе и другим.

– Буддисты видят… луч надежды.

– Именно. А мусульмане считают страдания божественным испытанием, которое мы должны пройти. Можем ли мы встретить страдания с надеждой, смирением и храбростью? Они говорят, что без страданий в этом мире не осталось бы пути к спасению.

– Ислам… не для неженок.

– Верно. Там не повиляешь.

– Епископальная церковь… тот еще фуршет.

– Что?

– Меня растили ее прихожане. Мои тетушки… говорили… что епископальная церковь респектабельнее унитариев и… там закуски вкуснее.

Томас, мой таинственный собеседник, издал странный звук. Сквозь наркотический туман и апатию я поняла, что он смеется. Я его рассмешила. Только представьте. Возможно, часть меня до сих пор может очаровывать.

– Говори, – попросила я. – Продолжай говорить.

– О’кей. Давай посмотрим. Католики тебе говорят, что пути Господни неисповедимы и, чтобы понять природу страдания, нужно быть смиренным. Не беспомощным или покорным, нет, просто смиренным, умеющим слушать и слышать. Мой отец посылал меня и моего брата в католическую школу. Так что я могу честно сказать: если ты не станешь слушать монашенку, она продемонстрирует значение слова «смирение» и ты будешь страдать.

Я слабо улыбнулась.

– Забавно, – прошептала я.

– Было не слишком забавно, когда сестра Анджела швырялась в меня резинками. У нее была подача, как у Роджера Клемонса.

– Астроса.

– Ты разбираешься в бейсболе?

– Клемонс, Роджер. Победитель Си Янг, спец по скользящим мячам. Мой отец брал меня с собой смотреть матчи. Наше единственное общее хобби.

– Мы обязательно сходим на матч, когда ты поправишься. Договорились?

– Договорились. А пока расскажи мне что-то хорошее.

– Когда теряешь все, – медленно заговорил он, – ты слепнешь. И остается только сидеть в темноте и ждать, когда в твою жизнь вернется свет. И он начинает возвращаться, луч за лучом, немного, но этого хватает, чтобы выжить. И тебе нужно лишь верить, что этот свет однажды станет ярче.

– Я ослепла. Я сейчас вообще ничего не вижу.

– Я знаю, но не сдавайся.

– Почему?

– Потому что мы договорились встретиться на бейсбольном матче.

– Хорошо.

– Я слышу, что ты улыбаешься.

– Криво. И от этого мне больно.

Несколько секунд он молчал. А потом выдохнул:

– Я сказал, что хочу рассказать тебе о закате, о том, какой он, если смотреть с крыльца твоей бабушки. Ты готова?

– Да. Закат. Помоги мне увидеть его свет.

– Я сижу на каменных ступенях. Они высечены из темно-серого гранита с белыми кварцевыми прожилками. В центре камень вытерт ногами и временем. А по краям каменные плиты заросли зеленым мхом. Маленькие желтые дикие цветы пробиваются у основания крыльца и кое-где между ступеней, которые ведут к крыльцу. Я часто прохожусь по двору с косой, чтобы дать маленьким травам и цветам доступ к солнцу. Весь двор сейчас окрашен в мягкие золотистые тона.

– Ах!

– Вокруг кафе растут огромные дубы, и сейчас они наконец зазеленели. Но все еще в весенней неуверенности. Листья почти что бледно-лимонные, яблочно-зеленые, нежные. К июню они станут темными. Каждому из здешних дубов как минимум сто лет. У самого старого такой толстый ствол, что два человека, взявшись за руки, не смогут его обхватить. Эти старые дубы шатром смыкаются над домом. Крыше не помешало бы больше света, особенно это видно по мху, который начинает расти на ней влажным летом, но дубы того стоят. Даже во время августовской жары двор и коттедж окутаны прохладой и тенью.

Во дворе растет огромный куст кизила. Сейчас он покрыт кремово-белыми цветами. Снежные деревья отцвели около месяца назад, примерно в то же время, когда появились крокусы. Тебе стоит посмотреть на бабушкин двор весной, когда он усеян сотнями крошечных пурпурных крокусов на тонком покрывале снега. А сейчас цветут дикие азалии. Их полно на лесных полянах вдоль пастбища. Огненно-оранжевые. Настолько яркие, что почти светятся в темноте. А еще нарциссы жонкили. Они сейчас в цвету. Не знаю, сколько их поначалу высадила у забора твоя бабушка, но за прошедшие годы они разрослись, и теперь их тут сотни. Около акра одних только нарциссов. У них чудесные колокольчики цвета яичного желтка. Они повсюду. А еще я вижу пару гигантских форзиций, это кустарник. Они огромны. Каждая размером со слона. И все покрыты желтыми цветами.

– Ты… столько знаешь о цветах и кустарниках. Ты садовник?

– Нет, но моя профессия требовала базовых знаний ландшафтного дизайна.

– Ты, должно быть, поэт в душе. Ты так описываешь это… Так красиво.

– Нет. Меня просто восхищают детали.

– Тогда поговори со мной о деталях. Они мне нравятся.

– Ну что ж, давай посмотрим. Чуть позже расцветут розы Шерон, посаженные твоей бабушкой вдоль одной из сторон двора. Они двенадцать футов высотой и футов восемь шириной. Их цветки похожи на большие колокольчики, как у гибискуса. Нежно-розовые. Ты бы видела, сколько пчел к ним прилетает! А сейчас я смотрю на прямую аллею, которая ведет ко двору. За ней река пастбища, убегающая за изгиб холма. Представь себе поле для гольфа, заросшее высокой травой и расчерченное старыми ореховыми опорами ограды пастбища. Я срезал старую проволоку с этих столбов – она проржавела и распадалась на части, об нее могли пораниться олени, которые тут пасутся.

Пастбище так и притягивает взгляд к Хог-Бэк-Маунтин, отрогу Десяти Сестер, окружающих Кроссроадс-Ков. Это большой скальный хребет с углублением с левой его стороны, потом небольшим возвышением и снова низиной. Свое название – Кабанья Спина – эта гора получила благодаря очертаниям, очень похожим на силуэт кабаньей головы и холки. В нижней части склоны поросли лиственными деревьями, но к вершине поднимаются только вечнозеленые, очень темные. Тебе стоило бы взглянуть на этот танец разных оттенков цвета. Глубокие синие тени затопили ущелья и низины, а каждый вечер, вот как сейчас, из них поднимается белая дымка тумана.

– Волшебно, – прошептала я.

– И свет понемногу блекнет. Золото, синева и розовые цветы растений понемногу тонут в тени деревьев, валунов, земли. Тень горы стекает на пастбище, укрывает деревья за ним, и через несколько минут коттедж тоже окажется в этой тени. Это закат. Невероятное зрелище эти закаты на Хог-Бэк. Здесь кажется, что весь мир засыпает в уютной тени горы, он спрятан и в безопасности до утра.

– В безопасности, – прошептала я.

– Я скоро отправлю тебе фотографии бабушкиного дома. Сфотографирую всех и все в Ков. Смотри на них, запоминай каждую деталь, верь тому, что видишь. Это особое место. Пообещай, что когда ты поправишься, то приедешь сюда и увидишь закат с крыльца своего дома. Пообещай мне. Не смей сдаваться.

– Я обещаю, – шепнула я. – Ты только, пожалуйста, говори. Я… растворяюсь в тени горы. Мне это нравится.

– Вот и хорошо. Поспи. Борись с инфекцией. Ты справишься.

Его зовут Томас, подумала я, засыпая. И мне нравится то, какой он меня видит. У него, наверное, чудесные глаза.

Томас

Я сунул мобильный в задний карман джинсов и прислонился к каменной арке крыльца. Здесь, посреди леса, я чувствовал, что Мэри Ив сидит рядом со мной. Ладно, Мэри Ив. Я спас твой дом. А теперь ты помоги мне спасти свою внучку. Договорились?

Последний луч заходящего солнца подмигнул мне поверх холма.

Глава 6

Томас

Баптистские каменные обезьяны

Где-то в середине сеанса телефонной терапии Кэти на стоянку у кафе вырулил прокатный седан, в котором сидело трое мужчин, обвешанных видеокамерами. Я как раз отлучился в магазин за керосином и консервами – основными запасами для моей хижины. Незнакомцы начали задавать вопросы всем и каждому, где жила бабушка Кэтрин Дин. Дельта была дома, занималась хором, а жили они с Пайком в конце тенистой улицы, начинавшейся у склонов за кафе. Некому было дипломатично отшить любопытствующих незнакомцев. На свой вопрос они получили разношерстные ответы.

– Дом Нэтти сгорел несколько лет назад, – сказал незнакомцам Бубба МакКеллан, брат Дельты, даже не подняв взгляда от гончарного круга.

– Его продали байкерам из Эшвилля, – сказала Клео, выбрасывая пустые ящики из-под томатов в мусорные баки на заднем дворе. – Они превратили ферму в школу выживания. У них там полно оружия. И большие злые собаки. Слава Иисусу.

– Дом сдали группе нудистов, – сказала им Бека, сортируя письма в окошке почты, которая у нас находилась в сарае Джеба. – Чужакам лучше не подходить на расстояние выстрела. Эти нудисты прямо звереют, когда кто-то нарушает границы их личного пространства.

Голые любители выживания, живущие на пепелище. Естественно, чужаков это не убедило. Они подошли ко мне, когда я поставил ящик тушенки рядом с консервированными овощами, керосином, блоком туалетной бумаги и ящиком водки, которую Джеб привез мне из водочного магазина ABC в Эшвилле. Рядом пристроился пятифунтовый мешок с мукой грубого помола со старой мельницы в Тартлвилле. Как только мука грубого помола войдет в ваш привычный рацион, можете считать себя южанином. Она меняет ДНК.

Глядя на столь эклектичный набор покупок, визитеры заулыбались.

– Чувак, ты выглядишь как человек, умудренный жизнью, – сказал один из них.

Чувак, да? Двое других таращились на меня так, словно рядом вот-вот появится мой близнец-альбинос и начнет играть на банджо. Прожив в горах около четырех лет, я с легкостью мог имитировать местный горский говор – ладно, у меня выходило, как у плохого актера. Однако достаточно для того, чтоб обмануть нескольких наглых заезжих засранцев.

– А то, мужик, – сухо сказал я. – Чем могу служить?

– Могу поспорить, ты тут везде успел поохотиться и порыбачить. И знаешь, где можно найти заброшенный дом или ферму.

– Я очень хорошо знаю, где тут можно надежно спрятать трупы.

Они слегка побледнели, потом рассмеялись. Главный засранец сказал:

– Ладно, чувак, а что скажешь по поводу пятидесяти баксов за небольшую прогулку?

– Пятьдесят баксов! Да ну! Вам реально нужно найти тут что-то особое?

– Ты когда-нибудь слышал об актрисе Кэтрин Дин?

– Конечно, слышал! Даже видел пару фильмов с ней. Очень красивая.

– Насколько мы знаем, она навещала тут свою бабушку по имени Мэри Ив Нэтти. Мы… поклонники Кэтрин. И хотели бы посмотреть на дом бабушки.

– Да там особо не на что смотреть.

– Может, и нет, но нам хотелось бы сделать пару снимков. Как насчет сотни баксов за то, что ты покажешь нам туда дорогу?

– Вау, сто баксов! – Я враскачку подошел к их седану. – Знаете, ребята, не думаю, что ваша городская машинка доберется до дома Нэтти. Я могу отвезти вас в своем грузовике.

– Без проблем, чувак.

Я уставился на заднее сиденье седана.

– У вас там целая куча всяких камер! Профессиональных, как я погляжу. И это для нескольких фоток? Впечатляет. Вы, ребята, наверно, работаете на те желтые газетенки, которые у нас в лавке продают?

– Что-то вроде того. Так мы договорились?

– А то! Грузите эти цацки ко мне в кузов, я вас прямо сейчас завезу.

– Круто!

Я подождал, пока они сложат камеры, объективы, внешние вспышки и штативы стоимостью примерно – очень примерно – в десять тысяч долларов рядом с моими покупками. А потом сказал:

– А подождите-ка, у меня есть идея, как добыть вам чуть больше места.

Достав из-под сиденья моего винтажного грузовика вполне винтажную монтировку, я без улыбки пошел на них и лучшим бруклинским рыком моего отца сообщил:

– А теперь прочь с моей дороги, пока я не расплескал ваши сраные мозги по всей парковке.

После чего за несколько секунд, пока они вопили, бежали и умоляли, я превратил все их камеры в горку сияющего осколками мусора.

Отличная получилась бы скульптура для Сортира Изящных Искусств.

Я назвал бы ее «Неприкосновенность личной жизни».

* * *

Я стоял перед судьей Бентоном Кайе в судебном зале Тартлвилля. Судья Кайе был единственным чернокожим в округе, если не считать Энтони из службы UPS. Коренастый и невысокий, с лицом, которому не пошло на пользу близкое знакомство с пехотной миной во Вьетнаме, с телосложением, которое намекало на профессиональные занятия боксом во время учебы в университете, судья казался тем, кто с симпатией отнесется к лишенному гражданских прав аутсайдеру вроде меня. Тем более что я играл с ним в покер по воскресеньям, сделал эскиз и построил беседку для его жены, Долорес, которая увлекалась теплицами.

Но вместо этого судья Кайе тыкал в мою сторону рукояткой молотка, выставляя ее, как ледоруб, и с четким акцентом Корлеоне вещал:

– Эти фотографы вернутся туда, откуда приехали, и расскажут людям, что все мы здесь дикие жестокие выродки. Все, включая меня. И я не вижу тут ничего смешного.

– Я понимаю, ваша честь. И обещаю, что этого не повторится. Они не вернутся. На самом деле я сильно сомневаюсь, что их еще хоть раз заманят в Северную Калифорнию.

– Ты ведешь себя как сторожевой пес, исходя из собственных интересов, так ведь? Все знают, что ты хочешь выкупить дом Нэтти для себя.

– Да, я хочу купить дом Нэтти. И всегда хотел. Если Кэти Дин согласится его продать, я куплю. Но дело не только в этом. В ее личную жизнь и так слишком часто лезут. И я не позволю фотографам пролезть еще и на ферму.

– Благие намерения не заменят тебе соблюдения закона. Насколько я вижу, ты ничуть не жалеешь о том, что запугал до смерти трех социальных паразитов и уничтожил все их оборудование.

– Это неправда, ваша честь. Я сожалею. Я очень хотел бы еще раз врезать лопатой по четырехсотмиллиметровому объективу. Потому что разбил только кофр.

Бентон отложил молоток. Взглянул на стенографистку поверх очков для чтения.

– Миссис Халфакр, дайте пальцам отдохнуть. Это не для протокола.

Миссис Халфакр улыбнулась и положила руки на колени, обтянутые лимонно-желтым платьем с вышивкой из розовых пасхальных цыплят по подолу. Бентон мрачно на меня уставился.

– Я уже четыре года хочу задать тебе один вопрос. Сейчас ты под присягой, так что я рассчитываю на искренний ответ.

– Есть правда, а есть факты. Но я постараюсь.

– После событий одиннадцатого сентября ты не пытался пойти в армию?

– Пытался. Несколько раз. Но мне отказали. Им не понравились мой возраст за тридцать и слишком сильное желание убивать всех по имени Мохаммед.

– А ты не думал о терапии, которая поможет тебе справиться с гневом? Твои сеансы с доктором «Смирнофф» и «Абсолют» не в счет.

– Терапия существует для тех, кто страдает от немотивированных припадков ярости и вины. Мои гнев и вина полностью мотивированы фактами.

– Я читал о том, что ты сделал одиннадцатого сентября. Никаких фактов, доказывающих твою вину, я не вижу.

– Я должен был заниматься сыном в то утро. Мы с женой, как обычно, спорили, чей график работы важнее, ее или мой, и это я настоял, чтобы она забрала ребенка. В итоге они оба погибли. Этого факта ничто не изменит.

– Понимаю. Ты считаешь, что должен был предвидеть будущее и все решения принимать в зависимости от итогов. И предусмотреть даже действия террористов. То, в чем ты винишь себя, Томас, всего лишь злая воля неподвластной нам судьбы. То, чего ни ты, ни я, ни кто-либо другой не могли предвидеть.

– Но это не значит, что я не мог попытаться.

– Ты ищешь, кого наказать. Если бы я сейчас поставил перед тобой Усаму бен Ладена, дал тебе пистолет и позволил его пристрелить, это принесло бы тебе утешение?

– Для этого пришлось бы набить стадион людьми, которые заслуживают смерти не меньше, чем он.

– Не назовешь мне их имен?

– Давайте начнем с тех, кто начал политические и экономические спекуляции на произошедшем и с тех пор наживается на трагедии.

– А я и не знал, что ты у нас тайный террорист.

– Войны развязывают правители ради богатства. История мира не знает иных сценариев.

– Как парень из Джерси, который в тысяча девятьсот шестьдесят шестом пошел в морскую пехоту, я совершенно не в восторге от того, что ты считаешь патриотизм всего лишь фасадом для циничных действий ради выгоды.

– Есть патриоты, а есть политики. Истинный патриотизм – в заботе о доме, семье, обществе, а не в том, чтобы убивать невинных людей в другой стране ради выгоды больших корпораций.

– «Обществом» является вся страна. Такова жизнь.

– Когда на побережье Северной Каролины высадятся чужие армии, я лично оторву им головы и нассу в рот. Но не раньше. – Я обернулся к миссис Халфакр. – Простите мой французский.

Бентон оперся подбородком на сплетенные пальцы.

– Что случилось с человеком, который хотел убить всех по имени Мохаммед?

– Увидел слишком много фотографий женщин и детей, убитых нами в Ираке.

– Нами?

– Если мы правда верим в то, что «мы – народ, который правит», то да.

– Если бы Эйзенхауэр беспокоился об убитых гражданских во время вторжения в Нормандию, мы сейчас говорили бы по-немецки.

– Если бы Эйзенхауэр сейчас был здесь, он повторил бы слова, которые сказал, уходя из Белого дома: «Не позволяйте корпорациям и военным получить слишком много власти».

– Давай-ка посмотрим, правильно ли я тебя понял, Томас. Кто-то убил твоих жену и сына. Ты не знаешь, кто именно в ответе за их смерть, веришь в собственную версию фактов, хочешь наказать легионы безликих злодеев, а потому… винишь себя и нападаешь на съемочное оборудование.

– Я виню себя в том, что послал жену и сына умирать ради того, чтоб мой рабочий график не сбился. А что до нападения на оборудование, так это только начало.

– Тогда давай будем честными. Личное пространство Кэтрин Дин не является для тебя личным мотивом.

– Ваша честь, вы выбрали долгий путь к неверному выводу.

– Тогда просвети меня, какой же вывод верен.

– Если я смогу спасти ей жизнь, если рай действительно существует, а мой сын находится в раю, у меня появится шанс попасть к нему, когда я покончу с собой.

Тишина. И только аханье миссис Халфакр.

Бентон медленно опустил руку на молоток.

– Ты… видишь в Кэтрин Дин возможность заработать призовые очки у Бога?

Ну и что он ожидал услышать в ответ? Правду? Что я не верю в рай, не надеюсь когда-нибудь снова увидеть Этана и считаю Бога глюком обкурившегося человечества? Что я люблю Кэти? Люблю чистой и простой любовью. Женщину, которую никогда не видел. Нет, если я скажу об этом в суде, миссис Халфакр и ее знакомые сплетницы обгадятся. Я пожал плечами.

– У меня большой кармический кредит, расплачиваюсь, как могу. И мне очень хотелось бы вернуться к протоколу.

Бентон вздохнул.

– Миссис Халфакр, прекратите хвататься за сердце и начинайте печатать.

– Господи Иисусе, – сказала миссис Халфакр. – Мне не важно, что о вас говорят, мистер Меттенич. Если вы и сумасшедший, вы хороший сумасшедший.

– О, благодарю, – я галантно поклонился.

Бентон поднял молоток.

– Томас, ты оплатишь этим фотографам полную сумму ущерба, и я не могу отпустить тебя без общественных работ.

– Вы будете скучать по мне во время покера. Кто еще позволит вам выиграть?

– Ты только что подписал свой приговор. – Он поднял молоток. – Компенсация убытков, шесть месяцев условно, две недели исправительных работ на ферме.

Бум.

* * *

Так что я застрял на исправительных работах. Пайк был не из тех, кто позволяет преступникам легко отделаться. Тюрьма означала работу. И означала старомодную полосатую робу.

– Да уж, Томми, сынок, теперь ты точно «винтажен», – пропел он, когда я впервые вышел из камеры.

Став новым членом тюремной банды округа Джефферсон, я первым делом обсудил побег в кофейню «Лаки Бин» через дорогу от здания суда, расположенного в тенистом сквере крошечного городка Тартлвилль. Он стоял на каменистом берегу в верховье Руби-Крик, так что бóльшую часть года на главных улицах городка стоял холодный речной туман. Летом здесь было отлично, зимой холод пробирал до костей. Сейчас, весной, туман превращал мою дешевую хлопчатобумажную робу в подобие мокрой холодной перчатки. В апреле здесь слишком холодно для исправительных работ, связанных с водой, а полосатый комбинезон, липнущий к телу, просто унизителен. Я и два моих сокамерника – Берт, хронический мошенник, и Роланд, любитель превышать скорость, – дрожали и ежились на лесах, поставленных у входа в двухэтажный каменный особняк. Нас пытались исправить посредством отмывания каменных горгулий над входом в здание суда.

– Томми, сынок, а пройдись-ка еще раз по левому уху этой горгульи, – скомандовал Пайк со своей сухой и удобной скамейки под лесами. – Оно все еще зеленое. Выглядит так, словно у нее в ухе грибковая инфекция.

– Это же известняк, а поверхность данного камня очень пористая. Тут понадобится грунтовка.

– Я объясню это на заседании городского совета. Они обрадуются тому, что ты решил внести свой вклад в процветание города. Это доказывает, что наша исправительная система работает.

– Так что, мне теперь можно доверять? И можно отвести Берта и Роланда в кофейню, купить по чашке латте?

– По чашке чего? – не понял Берт, начищающий тряпкой каменный постамент горгульи.

– Кофе с молоком, деревенщина ты неотесанная, – объяснил Роланд. И потащил компрессор чуть дальше по лесам. – Мне нравится со вкусом мокко.

– Никто ни за каким кофе не пойдет, – сказал Пайк, делая мне страшные глаза.

– А вот мне интересно, – буркнул Берт. – Как так вышло, что на муниципалитете города с именем черепахи[9] вдруг оказались мартышки?

Роланд покачал головой.

– Это не обезьяны, придурок, это каменные демоны.

– Я баптист, так что для меня они обезьяны. Баптистские каменные обезьяны.

– Они горгульи, – тоном профессионала разъяснил я. – От старого французского слова gargoille. В средние века их использовали в качестве водостоков на крышах церквей. А сейчас они стали просто элементами декора.

– Ну ладно, – сказал Берт. – Но почему эта декоративная гадость торчит на муниципалитете города черепахи? Не лучше было бы вытесать здесь черепах?

– Тартлвилль был назван в честь чироки, придурок, – невежливо буркнул Роланд. – Моя бабушка была из чироки, она говорила, что до прихода белых людей здесь стоял Город Черепахи. Чироки очень уважали черепах. Они считали, что мир стоит на спине большой черепахи.

– Не говори этого баптистам. Они и на научные книжки плюются.

Роланд посмотрел на меня.

– А ты как думаешь, Меттенич? Мир развивался и эволюционировал, начался с «Бытия» или зародился силой большой черепахи?

Я слабо улыбнулся.

– Я верю в теорию хаоса. Иными словами, «дерьмо встречается».

Берт и Роланд заржали. Берт нацелился шваброй на «Округ Джефферсон», гравировку на арке, над которой сидели баптистские каменные обезьяны.

– Ну ладно, заумный янки, ответь на простой вопрос: в честь кого назван наш округ?

– Томаса Джефферсона, полагаю. Нашего третьего президента, известного архитектора.

– А вот и нет. Его назвали в честь Амоса Джефферсона. Нашего пионера и козовода, известного ловеласа. Три жены – причем одновременно – и девятнадцать детей. – Роланд свесился к Пайку. – Шериф, вы с Дельтой, случайно, не в родстве с Амосом?

Пайк хрюкнул.

– Все семьи, прожившие в округе Джефферсон дольше двух поколений, ему родня. Уиттлспуны, МакКендаллы, Нэтти – все. Все ему седьмая вода на киселе или вроде того.

Значит, и Кэти тоже, подумал я. Потомок Амоса Джефферсона? Возможно, сама судьба хотела, чтоб я понравился Кэти и местным козам.

– Козовод, да? – сказал я. – Значит, Бэнгер – потомок первых коз, которые жевали у пионеров первые телефоны?

Берт и Роланд засмеялись.

– Хорош трепаться, за работу! – прикрикнул Пайк. – Том, ты плохо влияешь на своих собратьев-преступников.

Я сосредоточился на больном ухе горгульи. Вода расплескалась о камень и намочила мне бороду.

– Если я не могу послужить примером, хоть поработаю предупреждением.

Пайк не рассмеялся. Он не верил в теорию хаоса и личные мотивы. Я попал в его черный список.

Закончив оттирать горгулье ухо, я выключил свой компрессор. Берт и Роланд продолжали трудиться.

– Томас, – позвала Дельта.

Я свесился с края лесов. Она и Долорес Кайе стояли внизу и с гордостью на меня смотрели.

– Я принесла тебе и остальной банде немного черничного пирога. Лог Сплиттер Герлз продали мне последние банки черники с их прошлого урожая. Все в твою честь.

Роланд и Берт ухмылялись мне.

– Ну ты мужик! – прошептал Роланд. – Эти лесбиянки с кем попало ягодами не делятся, тем более последними.

– Спасибо, – крикнул я вниз. – Новости есть?

Дельта кивнула.

– У Кэтрин прошла лихорадка. Она справилась с инфекцией. Теперь ее возвращают из реанимации обратно в ожоговое отделение. Она сказала, что хочет еще бисквитов. И ни слова не говорит о муже. Мне кажется, кто-то или что-то ее взбодрило. Возможно, я расскажу ей о тех идиотах с камерами, которых ты отпугнул. Ей нужно знать, что где-то в мире есть место, где мужчины все еще готовы защищать честь женщин.

У Кэти прошла лихорадка. Кулак, сжимавший мое сердце, разжался. Я расплылся в улыбке.

Пайк и Дельта уставились на меня.

– Нет, ну ты глянь, – сказал Пайк. – У него есть зубы.

Дельта поставила тарелку с пирогом на скамью, ущипнула Пайка за щеку – не за ту, что на лице, а за ту, что пониже спины (она часто так делала, когда думала, что никто не видит), – и зашагала в сторону кофейни. Долорес Кайе улыбнулась мне лично. Представьте себе темнокожую, седоволосую, крепко сбитую тетю Беа[10] в грязных резиновых сапогах, растянутых джинсах и в футболке со слоганом:

Розы не только розовые, Фиалки не фиолетовые, Приезжайте в питомник Кайе – Увидите царство цвета.

– Томас, – сказала она, прежде чем отправиться вслед за Дельтой, – еще я заказала для тебя лозу Vidal blanc. За мой счет.

Даже у правонарушителей может быть свой фан-клуб.

Кэти

Я никогда не думала, что обрадуюсь возвращению в ожоговое отделение, но по сравнению с палатой интенсивной терапии тут было просто здорово. Первым делом я собиралась поговорить с тем таинственным собеседником, который помог мне справиться с инфекцией.

– Несколько дней назад мне звонил некто по имени Томас, – сказала я Дельте.

Она взвизгнула.

– Я так и знала!

– Еще один кузен?

– Нет, милая, даже не дальний родственник. Он вообще не отсюда, но хорошо у нас прижился. Несколько лет назад он спас жизнь моему сыну. Это длинная история. Я расскажу тебе, когда ты сможешь слушать.

– Спаситель жизней. У него уже есть опыт. Я так и думала.

– Ну-ну. Кажется, вы с Томасом неплохо поговорили.

– Это он говорил. Я в основном слушала.

– У него участок по соседству с домом твоей бабушки! И он очень любит ее старый дом. Присматривает за ним. Ну, не просто присматривает. Давай я тебе о нем расскажу…

– Нет, мне нравится загадка.

– Но разве ты не хочешь…

– Нет. Я представляю его… дедушкой. Может, ему пятьдесят или шестьдесят. Он уже лысеет, у него животик. Он сказал, что овдовел. Его жена и ребенок погибли. Он, наверное, одинок.

– Милая, тебе не нужно всех мужчин представлять милыми безобидными папочками и дедушками. Им можно просто доверять.

– Да? Всю жизнь мужчины хотели меня только из-за внешности. Ты даже не представляешь, насколько легкой была моя жизнь, когда они проявляли интерес, заигрывали, заботились. Все, что я о себе знала, было построено на лжи. А теперь я урод, и мужчины меня не хотят. Больше никаких бесплатных обедов. Так что… мне не нужны мужчины. В том смысле, какой был раньше. Я хочу, чтобы мужчины в моей жизни были… нейтральными. Пожалуйста.

Она вздохнула.

– Ладно. Скажу тебе только одно: он не такая скотина, как Геральд.

– Рада слышать.

Закончив разговор, я лежала и шлифовала мысленный образ Томаса. Он живет в милом маленьком доме с белыми ставнями на окнах и птичьими кормушками во дворе. У него сад, добрая ленивая собака, которую он взял из приюта, и пара толстых домашних котов. Он смотрит бейсбол по спутниковому телевиденью – большая спутниковая тарелка стоит у него во дворе, ему не нравятся современные маленькие, которые крепят на крышу. На книжных полках и на комоде в спальне стоят в рамках фотографии его жены и сына.

Он носит хаки на подтяжках, потому что у него большой живот. Мокасины с потрепанными носками и дырками там, где косточки на ногах протерли ткань. А еще рубашки для гольфа, на левом нагрудном кармане обязательно вышито его имя. Он купил эти рубашки на церковной распродаже для сбора средств на строительство нового храма. Он милый, он вдумчивый, и он никогда намеренно не причинит боли никому, включая меня.

* * *

– Кэтрин? Вы готовы?

Психиатр застыл у моей постели, в руках он держал большое зеркало, повернув его ко мне тыльной стороной. За ним стояли несколько сиделок и терапевтов, внимательно за мной наблюдая, как работники зоопарка, готовые выстрелить транквилизатором в загнанного медведя. Они все это спланировали. Они схватят меня, если я попытаюсь бежать. Выстрелят дротиком с лекарством. Я очнусь в клетке с биркой на здоровом ухе.

– Готова, – солгала я.

Врач медленно повернул зеркало и поднес его к моему лицу.

И я посмотрела на существо в зеркале. Существо. У существа все еще были прекрасные зеленые глаза, высокие скулы и пухлые губы. У него все еще был милый вздернутый нос и кремовая кожа – с одной стороны. Но вторая половина лица этого существа выглядела как маска из фильма ужасов, словно специалист по спецэффектам натянул на кожу латекс в странных завитках, выемках и рубцах, а потом раскрасил ее в жуткие оттенки розового, красного, коричневого и бледного, как рыбье брюшко. Справа воображаемый латекс оттягивал уголки рта и глаза, отчего они слегка перекосились. У существа была постоянная жуткая полуулыбка.

Рубцы тянули свои щупальца вверх, на голову существа. Голова была все еще лысой с одной стороны, но на второй половине уже слегка отросли каштановые волосы. Существо выглядело куда хуже бритой головы Деми Мур в фильме «Солдат Джейн».

А правое ухо существа – ну, специалистам по спецэффектам просто не добиться лучшего. Ухо выглядело так, словно латекс налили в форму, но растянули резину до того, как она застыла. А когда ухо вынимали из формы, у него случайно оторвался нижний край. Нет, настолько деформированных ушей не бывает.

– Кэтрин? – мягко спросил терапевт. – Как вы себя чувствуете?

Я в порядке, а вот тварь из зеркала жутко хочет умереть.

– На сегодня хватит. А сейчас я хочу съесть бисквит с подливкой.

Я прижала к груди последнюю посылку от Дельты и Томаса, оторвала кусок бисквита, бросила в подливку, а потом жадно сунула в рот. Судорожно жуя, я уставилась на команду психолога. Они наконец опустили свои винтовки и решили, что меня можно оставить одну. И вышли из комнаты, унося с собой зеркало.

Я уронила бисквит на живот и расплакалась. Еще недавно я настаивала на том, чтобы увидеть, что обо мне пишут и говорят по телевизору. Плохая идея. Шутки, бесконечный повтор видео, радостное хамство. Один кинокритик назвал меня «элитой поп-культуры с трагической судьбой Икара и его же верой в собственную неуязвимость».

Я никогда не ходила в колледж (я снималась в успешных фильмах о принцессе Ариане) и почти все школьные годы получала тройки в частной школе Атланты. Выяснять, кто такой Икар, пришлось по больничному Интернету. Икар оказался неосторожным греком, чьи самодельные крылья растаяли, когда он подлетел слишком близко к солнцу. «Как и Икар, – писал кинокритик, – Кэтрин Дин стала жертвой собственной спеси».

«Спесь» мне тоже пришлось искать в Интернете.

Я дрожала и ощупывала грубую текстуру правой стороны лица. Дрожащими пальцами обводила рваный край своего уха. Та тварь была не только в зеркале. Та тварь была мной.

Я никогда больше не разрешу себя фотографировать. Никогда не поеду в Северную Каролину, не позволю Дельте увидеть, во что я превратилась, не покажу эту жуткую рожу Томасу.

Я хотела, чтобы он остался моей безопасной фантазией о дедушке.

И я хотела остаться его фантазией.

Прекрасной.

Часть вторая

Что еще более важно, женская идентичность должна основываться на «красоте», чтобы мы оставались зависимы от внешнего одобрения, уязвимы, чтобы наш жизненно важный чувствительный орган самоуважения оказался открыт всем ветрам.

Наоми Вульф

Я, повинуясь глубинному инстинкту, выбрала мужчину, который бросил вызов моей силе, выдвигал огромные требования, который не сомневался в моей храбрости, в моей силе, не считал меня наивной и невинной. Которому хватило смелости обращаться со мной как с женщиной.

Анаис Нин

Глава 7

Кэти

Призрак Голливуда

– Первый, прием. Котенок на пороге. Повторяю. Котенок на пороге.

– Понял, Второй. Дверь открыта. Следи за койотами. Множество койотов на улице.

– Понял, Первый. Мы поворачиваем.

Мои телохранители были серьезны, как тайные агенты, и вооружены примерно так же. Я сидела между двумя охранниками на заднем сиденье маленького лимузина, окна которого были затонированы так, что создавалось впечатление пещеры. Снаружи яркое майское солнце сияло над пальмовыми деревьями и тщательно политыми бегониями моего мини-особняка на голливудских холмах. Меня наконец-то выпустили из больницы. Теперь я могла стать узницей в собственном доме.

– Простите, мисс Дин, – сказал один из телохранителей, набрасывая тонкое черное покрывало мне на голову. – Простая страховка. Эти окна не полностью непрозрачны.

– Без проблем, – сказала я из-под покрывала. Мне нравилось прятаться.

Мы въезжали через открытые ворота двенадцатифутовой стены, которая окружала мой дом. Охранники блокировали небольшую толпу папарацци, высыпавшую из машин и фургонов. Мои адвокаты постарались в суде: фотографу, который снимал, как я горю, запрещено было ко мне приближаться. Еще как минимум двенадцать месяцев мне можно не бояться, что он выскочит на меня из засады. Однако другие койоты из «стаи папарацци» открыли охотничий сезон. Им нужно было только одно: первые, бесценные фотографии моего изувеченного лица.

А целью моей жизни стало не дать им этого добиться.

Десять секунд спустя ворота закрылись за лимузином, а телохранитель снял с меня покрывало. Ослабев от облегчения, я уставилась на итальянские кипарисы и средиземноморскую элегантность моего солнечного двора.

– Я хочу выйти.

– Еще пара секунд, мисс Дин. Давайте сначала заедем в гараж. Мы подозреваем, что на крышах домов выше по холму фотографы устроили несколько засад. Если вы выйдете сейчас, они вас увидят.

Я кивнула и замерла на сиденье, сражаясь с желанием выцарапаться из окна. Пот струился по лбу. На мне были шарф, солнцезащитные очки, рубашка с длинными рукавами, мешковатые штаны. Не говоря уже о тугой терапевтической маске, стягивающей всю голову, словно резиновый чулок. В таком наряде я могла запросто грабить банки. А под одеждой у меня был сделанный на заказ гимнастический костюм из того же материала, что и маска. Еще много месяцев этот костюм будет моей второй кожей. Теоретически, давление ткани заставит мою заживающую кожу формировать гладкую рубцовую ткань вместо варианта Фредди Крюгера.

Лимузин втянулся, насколько позволяла длина, в прохладное тихое нутро гаража, рассчитанного на пять машин. Только «Транс-Ам» не хватало. Воры растащили обгоревший корпус на сувениры со свалки в Лос-Анджелесе. Искореженный руль продавался на ебее.

Я все равно не собиралась его возвращать. Я никогда больше не буду водить спортивные машины. Быстрая поездка на лимузине от госпиталя домой – и та заполнила мою голову картинами погони и аварии. И пожара. Я внесла машины в растущий список моих фобий.

– Senora Кэтрин! Добро пожаловать домой! – Бонита и Антонио Кавазо подбежали встретить меня у машины. У меня подгибались колени, нервы были на взводе. Я почти упала на руки Кавазо. Эти супруги средних лет занимались моим домом и всем, что с ним связано. Они командовали горничными, поварами, садовниками, а сами жили в небольшом гостевом доме над бассейном. Теперь в особняке остались только они и я. Чем меньше людей меня видит, тем лучше.

– Вы убрали из дома все зеркала? – спросила я.

Они грустно на меня посмотрели и закивали.

Да, это была невротическая реакция, но я не могла себя видеть. Не только лицо, но и тело. Серпантин шрамов сбегал по моей шее, плечу, правой руке. Текстура и цвет перемешивались, словно моя кожа растаяла, а потом снова застыла. Рубцы охватывали даже часть моей когда-то идеальной груди. Толстые шрамы стекали на правое бедро и ниже по ноге, как воспаленные вены. К тому же, если я снова посмотрю в зеркало, меня может ждать видение мрачного будущего. Я вздрогнула, представив, насколько плохо все еще может обернуться.

– Никаких зеркал, – с нажимом повторила я.

– Нет, зеркал нет. Пойдемте в дом, querita, – заворковала Бонита.

Я шла медленно, покачиваясь, опираясь на нее и Антонио. Ноги дрожали. Дойдя наконец до прохладного каменного холла, оформленного красным и черным, я так вымоталась, что не смогла даже плакать, увидев, что осталось в доме.

Дом был пуст.

Геральд оставил мне дом, но вывез из него всю мебель.

– Но у нас остался кабинет для гостей, оформленный в вашем любимом стиле, – заверила меня Бонита, утирая слезы. – Идите, посидите на балконе, я принесу вам выпить что-нибудь холодное, а вы посмотрите на город.

– Grasias. Антонио, тканевые навесы на месте?

Он кивнул.

– Все, как вы просили. Каждый дворик и все балконы закрыты. Тентами. Боковыми панелями. Весь фасад занавешен прозрачными шторами. Вы можете сидеть снаружи, никто вас там не увидит. Я даже велел поставить закрытую беседку у бассейна.

– Grasias.

Меня беспокоили не только фотографы. Я не выносила солнца. Некоторые участки моей новой кожи были крайне чувствительны и легко обгорали. Я постоянно чесалась. Правая рука, скованная рубцовой тканью, требовала еще нескольких операций, чтобы растягивать кожу по мере заживления. Она казалась затянутой в резиновую перчатку. Подставить эту руку яркому солнцу Лос-Анджелеса? Ни за что.

Кавазо помогли мне доползти до спальни, уютного кокона в теплых сине-голубых тонах с вкраплениями розового шелка. Мебель была смешанной, частично английской, частично французской, в деревенском стиле. Золотистое дерево, простые формы. Большая кровать под кружевным балдахином. Высокие арочные окна фильтровали свет. Двойная дверь выходила на балкон, полностью закрытый маскировочным тентом. Из спальни можно было попасть в большую ванную и сауну, тренажерный зал, даже на маленькую кухню. Я сказала Боните и Антонио убрать все газовые плиты. Никакого огня. Только микроволновые печи.

– Ваши друзья прислали подарок, – сказала Бонита.

На туалетном столике стояла посылка от Дельты. Бонита и Антонио вышли, мягко закрыв за собой деревянные двери. Тишина оглушала. Одиночество затопило меня, проникая до самых костей.

Я сняла шарф, очки, рубашку, штаны и обувь, оставшись в уродливом облегающем костюме. Медленно стянула маску с лица, уронила на прохладный паркет.

И открыла коробку. Бисквиты Дельты и потрясающая сливочная подливка. А еще большой пергаментный конверт. На конверте было написано: «Добро пожаловать домой, Кэти». Квадратные печатные буквы, очень четкие, словно кто-то рисовал их по трафарету.

А внутри оказались чудесные фотографии. Я тут же узнала место. Дом бабушки Нэтти, ее сарай, ее пастбище, Хог-Бэк, олени, индейки, весенние цветы и закат.

Под ними была записка. Подписанная очень просто – «Томас».

Добро пожаловать домой. Дом ждет тебя.

Я прижала фотографии к груди и расплакалась.

Мне не хватало смелости приехать.

* * *

Моя новая жизнь в качестве Голливудской отшельницы вскоре устоялась. Мне еще требовались небольшие хирургические процедуры, но я могла вернуться к подобию нормальной жизни. Вот только определение «нормальная» теперь изменилось.

У меня не было ни прошлого, ни будущего. Я жила, как вампир в пещере за четыре миллиона долларов, избегала открытых окон и выходила наружу только по ночам. Поверх стягивающего костюма и маски я носила шарфы, толстовки, солнечные очки, шляпы. Я выглядела как леди-мешок с логотипом Гуччи.

Бóльшая часть времени проходила в ожидании очередной посылки с бисквитами, подливкой и фотографиями из Северной Каролины. Бывали недели, когда только мысли о новой посылке могли поднять меня из постели. Я читала книги серии «Помоги себе сам», хотя они и не помогали, смотрела безопасные кулинарные передачи, спала, плакала, расклеивала по комнате фотографии Томаса, фотографии дома, который я слишком боялась навестить. На одном снимке была рука, указывающая на цветок. Это, наверное, рука Томаса. Красивая рука. Удивительно молодая для лысеющего толстого дедушки.

Я не только никогда не увижу Томаса лично, я могу никогда не увидеть своего дома. В том, что ты богат и эксцентричен, есть свои выгоды: за определенную цену все приходит к тебе домой. Врачи, терапевты, сиделки, охрана. Я стала королевой пчел, запертой в центре самого защищенного особняка к западу от Лос-Анджелеса. Отшельницей из отшельниц. За двойными воротами.

Когда по телевизору показывали спичку или горелку плиты, меня тошнило. Даже кулинарный канал иногда пугал меня горящими десертами. Я не могла смотреть «Копов», потому что от вида автомобильных погонь у меня начиналась гипервентиляция. Когда приходило время для процедур вне дома – растяжек, шлифовки, чистки, всего болезненного и унизительного, – я нанимала закрытые фургоны, чтобы спрятаться от фотографов, так и шнырявших под моими воротами. И во время каждой поездки я дрожала, покрывалась холодным потом и молилась, чтобы мы не попали в аварию и не загорелись.

Мой развод с Геральдом должен был завершиться осенью, через несколько месяцев. Боль от его ухода проникала глубоко, но боль от моей собственной глупости была еще глубже. Как я могла быть такой дурой, чтоб выйти замуж за хладнокровного мелочного торговца? Мне было тридцать лет, когда я в него влюбилась. Я ждала этого возраста, чтобы связать свою жизнь с правильным человеком. Я собиралась выйти замуж только раз – и создать разумный, взрослый союз на всю жизнь. А вместо этого влюбилась в человека, который обращался со мной как с породистой кошкой. Которой можно похвастаться на выставках, а потом продать.

Геральд продолжал заниматься «Безупречностью», словно ничего и не случилось. Шумиха вокруг аварии стала хорошей рекламой. Я начала понимать, почему он запер меня в больнице. Он хотел, чтобы публика забыла обо мне – настоящей. Ему нужно было, чтоб женщины смотрели на мое лицо и покупали косметику, не думая о том, как выглядит моя обгоревшая кожа.

Он хотел, чтобы меня, настоящую меня, все забыли.

А я была только рада помочь.

– Вот что забавно, – сказала я Дельте во время одного из звонков. – В последний раз я говорила с мужем незадолго до того, как он передал со своим адвокатом бумаги о разводе. В тот раз я впервые почувствовала, что он меня искренне любит и принимает. Тот разговор, когда он нас с тобой познакомил. Он был чудесен.

– Почти как разговор с милым незнакомцем, – лукаво сказала Дельта.

– Да.

– Почему бы тебе не приехать в гости? Эти горы исцелят твое сердце. Ни фотографов, ни решеток, ни стен, ни занавесок. Томас отвезет тебя на Хребет Дикарки, в дом твоей бабушки. Тебе стоит познакомиться с Томасом.

– О, я пока не могу уезжать надолго. Не верь тому, что читаешь в таблоидах. Я не отшельница, все это часть терапии. Врачи полагают, что мое лицо можно полностью восстановить. У них потрясающие новые средства и техники пластической хирургии, которых ты и представить себе не можешь. Мой агент уже получает новые предложения.

Ложь, ложь, ложь.

* * *

Мой агент сидела у камина в моей пустой гостиной. Я расположилась на садовой скамье, там, где раньше стоял диван Геральда. На мне были маска, красивый шарф от Версаче и тренировочный костюм.

– Тебе не жарко во всем этом? – спросила она, дрожа от выставленного на 15 градусов кондиционера. – Как ты вообще терпишь… эту лыжную маску?

– Это часть терапии. Чем дольше я ее ношу, тем выше шансы, что моя кожа будет заживать гладко. Через несколько месяцев мое лицо будет прекрасно. Правда.

– Кэтрин, прости, но пришло время смириться с реальностью.

– Конечно! Ты сказала, что принесешь длинный список предложений, которые хочешь обсудить. Давай обсуждать.

– Я не стану советовать тебе принять эти предложения, но должна тебе их сообщить.

– Давай начнем с ролей в кино. Я хотела бы что-то маленькое, стильное, независимое, может, даже от начинающего режиссера. Хм-м. Мне будет так весело на зимней премьере. Мне нравится Юта, когда там идет снег. И все эти замерзшие мормоны.

Она уставилась на меня.

– Роли в кино? Нет. Это не предложения съемок фильма.

Я знала, что нет, и знала, что мое лицо никогда не будет красивым или даже нормальным. Но мне нужно было сохранять лицо. Забавный каламбур.

– Ладно, хорошо, с фильмами можно подождать. Что еще у тебя есть?

– Предложения написать книгу с подробным рассказом об аварии. Права на экранизацию этой книги. Приглашения на ток-шоу, где ты расскажешь о происшествии. Лари Кинг и Опра – Опра, конечно же, хочет получить тебя первой. Она никогда не подбирает за Лари объедки.

– Я не хочу говорить об аварии. Я хочу играть.

– Хорошо, давай посмотрим, что с ролями. Это не фильмы, но тебя зовут на продолжительное время в телесериалы.

– Отлично, я смогу начать новую фазу моей карьеры на маленьком экране. Для начала. Возможно, стану звездой собственного сериала. Чего-нибудь стильного. Романтической комедии. HBO или Шоутайм. У них есть неплохие сериалы, которые нравятся умным людям.

Агент отвернулась и закашлялась.

– Вот из чего ты можешь выбирать: сериал «Закон и порядок» – стоическая жертва пожара, чей муж был убит бывшей женой; молодой врач со шрамами от ожогов в «Скорой помощи»; «Бостон легал» – идеалистичный адвокат обвинения, которой плеснул в лицо кислотой мстительный преступник.

– Ты шутишь… правда? Я что, новая икона жареного стиля? Когда в базе подбора актеров набирают «жареная актриса», выскакивает моя фамилия?

– Послушай, я же только посредник.

– А ничего лучше у тебя нет?

– Вот, последнее, но важное. У тебя запросы от десятка главных журналов. Все хотят получить эксклюзивные права первыми напечатать твои фото после аварии. «Вэнити Фэйр» обещает тебе место на обложке, если ты согласишься позировать обнаженной для Энни Лейбовиц.

Позировать обнаженной?! Голой и со шрамами? Посмотрите на уродку. Я мысленно посмотрела. Внутри какая-то часть меня заскулила и уползла в норку.

– Ты с ума сошла? – тихо спросила я. – Я все еще могу играть. Я хорошая актриса. Господи, да меня выбрали новой Элизабет Тейлор, пригласив сниматься в «Гиганте».

– Милочка, сейчас ты Лиз после Ричарда Бартона. Ты Элизабет Тейлор, которая хватается за возможность сыграть маму Уилмы в экранизации «Флинтстоунов». Прости.

– У меня остались мой талант и моя личность.

– Тебя ценили благодаря твоей внешности. Ты была особенной. Без лица ты всего лишь одна из тысяч актрис. Ты не можешь увлечь людей сексуальным телом. Тебе нельзя носить короткие платья и платья без рукавов.

– Я же не просто мясной набор. Женщины состоят не только из тела.

– Не в этом бизнесе. И ни в одном из бизнесов, на которые любят смотреть мужчины. Телевидение, фильмы, видеоигры… Посмотри на репортеров по любому кабельному каналу. Детский размер и только до тридцати пяти лет.

– Это же мир новостей.

– Да? Ты считаешь, Рашель Рэй стала звездой «Фуд Нетворк» потому, что она хорошо готовит?

– А Пола Дин? – огрызнулась я. – Она старая, седая, похожа на всеобщую мамочку и…

– И вот она действительно хорошо готовит. А ты не можешь даже сварить спагетти.

– Ладно, ладно. Но почему я не могу играть главные роли? Посмотри на успешных актеров с лицом, как лежалая пицца, – им достаются сильные персонажи…

– Потому что у женщин со временем появляются морщины. А у мужчин черты характера. Да, поговорка правдива, Кэтрин. Двойные стандарты действительно существуют. Женщины становятся толстыми. Мужчины могут быть только «в теле». Женщин бросают ради молоденьких жен. Мужчины… получают молоденьких жен. В большинстве случаев право выбора принадлежит мужчинам. Они контролируют бóльшую часть денег. И не сразу понятно, почему, несмотря на десятки лет борьбы за права женщин, мужчины все равно диктуют нам правила. А мы, женщины, им это позволяем. Мы предательницы своего пола.

– Я никогда не думала, что ты можешь так смотреть на вещи. Ты ненавидишь мужчин?

– Нет, поодиночке они великолепны. Но стоит собраться группе, и тут же получишь тиранов, которые размахивают пенисами. А женщины им это позволяют. Мы из кожи вон лезем, чтобы они были довольны. Мы не хотим быть некрасивыми, ширококостными или толстыми плоскогрудыми стервами, которых они игнорируют. Мы знаем, что они обожают смотреть на красоток. Красивых и молодых женщин. И мы сами поддерживаем такое положение вещей ради размножения. Сами себя его лишая.

– Но это неправда! Посмотри на женщин, которые добились успеха благодаря уму и тяжелой работе.

– Это исключения из правил. Скажи об этом любой толстой домохозяйке или просто несимпатичной девушке. – Выражение ее лица вдруг стало отстраненным и злым. – Я росла в Миннесоте и хотела стать фигуристкой. Родители тратили все на мои тренировки. Я была настоящим спортсменом, Кэтрин. У меня были силы и достижения. Но когда важные тренеры начали отбирать девушек с лучшими шансами на чемпионство, кого тренировать для олимпийских игр, меня даже не пригласили на соревнования. Не потому, что у меня не было таланта или упорства. Нет, я просто была недостаточно привлекательной.

– Но ты могла бы заняться бегом на коньках. Или хоккеем на льду. Или… – Внезапно я поняла, как глупо это звучит. – Мне жаль, – сказала я устало. – Помнишь старую рекламу по телевизору, в которой модель говорит: «Не нужно ненавидеть меня за мою красоту»? А все ненавидели ее за эту фразу. Я никогда не понимала – почему. Я думала, что это шутка. Я не просила рожать меня красивой. Понимала, что красота дает мне множество преимуществ, но я ведь их не просила. Теперь я понимаю, почему другие люди возмущались моими привилегиями, но я же не могла бросить все и не воспользоваться своим шансом!

– Кэтрин, моя еврейская бабушка говорила: «Жизнь – как букет роз, bubelah. Кто-то получает всю охапку сразу. А кто-то собирает по цветочку, чтобы однажды ахнуть – да у меня же целый букет!»

– Я тяжело работала, чтобы заслужить мои розы!

Она вздохнула.

– Я знаю, но ты начинала с такой охапкой, о которой другие могли только мечтать. А ты всего лишь продавала лилии… Розы… Не важно. Кэтрин, радуйся тем розам, которые у тебя уже есть. Возможно, тебя ждут новые. Ждут, когда ты найдешь их там, где никогда раньше не искала. Твоя карьера – та, о которой ты мечтаешь, – закончена. Уезжай из Лос-Анджелеса, подальше от этого бизнеса. Забудь о привычной жизни. Найди себе хобби. Выйди замуж за хорошего парня, заведи детей. Ты богата, тебе не нужно беспокоиться о деньгах, можешь основать благотворительный фонд или что-то другое. Ты хороший человек. Ты умница. Ты сможешь начать новую жизнь.

Она встала.

– Или можешь до самой смерти играть жертву ожогов.

Я не ответила, слишком боялась заплакать. Она пожала мое здоровое плечо и ушла.

А я отправилась в постель.

* * *

Консультация с Люси, Рэнди и Джуди была одной из тех поворотных точек, на которые я позже, гораздо позже, оглядывалась с мыслью, что именно они закалили мой характер. А в то время встреча добавила еще одну соломинку к тяжкой ноше. Дамоклов меч на самом деле вовсе не меч, это тысячи относительно безвредных игл, которые висят над головой и падают, как вода в китайской пытке, одна за другой. Одна «последняя соломинка» за другой….

– Привет, ребята, – пропела я, когда трио возникло на пороге моей спальни. Я стояла перед ними, отчаянно изображая беззаботность, одетая в черную футболку и черные слаксы. Без маски. Мои отрастающие волосы вились темной копной, придавая мне сходство с Мо из «Трех Комиков».

– Добро пожаловать в логово Призрака! Давайте, покажите свое волшебство.

Мой голос звучал радостно, я несколько часов репетировала эти слова.

Все трое с ужасом уставились на меня. Джуди пробормотала:

– Господи, как тебя жалко. Я не знала, что все так плохо.

Люси расплакалась и кивнула.

– Мы думали, что слухи преувеличивают.

Рэнди же просто попятился к двери, схватившись за сердце.

– Мне нужно подышать, – охнул он. А когда чернокожий парень бледнеет, сразу ясно, насколько все плохо.

Вот и закончилась моя группа поддержки. Их очевидная жалость стала для меня неожиданным шоком. Я отмахнулась.

– Спасибо, что пришли, но давайте перенесем встречу, а? У меня впереди еще несколько операций на лице. В следующий раз я буду выглядеть куда лучше. И мы все вместе посмеемся над вашей реакцией. Ладно?

Они сбежали так быстро, как только позволяли гипервентиляция и остатки хороших манер. Я подошла к столу и вычеркнула всех троих из адресной книги. Не будет больше никаких сессий со стилистами.

Ту ночь я провела вне дома. Лос-Анджелес мерцал огнями под прекрасной одинокой луной. Я сидела у бассейна, опустив босые ноги в воду, смотрела на отражение луны и плакала от отчаянья. Я не могла заставить себя взглянуть на свое отражение в воде.

Покопавшись в своих лекарствах, я нашла баночку таблеток, которые перестала принимать несколько недель назад, когда смогла терпеть боль и без них. Высыпав капсулы на обожженную ладонь, я пересчитала их, по одной сбрасывая обратно в баночку. Обезболивающее на основе опиума глухо стучало о пластик. Клац. Клац. Клац.

Запить их бутылкой бурбона – и они навсегда избавят от боли. Эту мысль я решила запомнить.

* * *

Искалеченная затворница – невыносимый стыд заставляет Кэтрин Дин прятаться от людей

Занавески, маска, холодная еда – слухи о сумасшествии звезды нарастают

Самая красивая женщина поражает своими чудачествами

В основном таблоиды говорили полуправду с дикими передергиваниями в сторону откровенной лжи. К сожалению, в моем случае они были правы. Джуди, Люси и Рэнди не смогли удержаться и рассказали обо мне своим друзьям, которые рассказали репортерам.

Только еженедельная посылка от Дельты и Томаса не давала мне наглотаться таблеток. В один из самых депрессивных дней я вытащила несколько фотографий и стала их пересматривать.

«На этой фотографии, Кэти, ты дремлешь на пастбище», – писал Том в нижней части фотоснимка. Маленькая золотисто-белая телочка дремала на солнце. На втором фото она убегала от маленького козленка. Томас писал: «А здесь ты играешь в салочки с Эллен. Ее назвали в честь Эллен Ли Дедженерес. Вы с маленькой Эллен чудесные друзья».

Судовладелец из Греции назвал яхту в мою честь. Знаменитый шеф-повар назвал в мою честь десерт. Но никто и никогда раньше не называл в мою честь телят. Крошечную золотисто-белую коровку с большими темными глазами и маленьким нежным носом, который поместился бы у меня в ладони.

Она была прекрасна. Я положила фотографии на ночной столик, перед таблетками.

Спасибо, Томас, что в тебе хватает света, чтобы я жила.

Томас

Я не собирался называть теленка в честь Кэти. Просто так получилось.

Нет ничего забавнее в жаркий летний день, чем запах коровьего навоза и крови. Добавьте несколько толстых назойливых мух и общество подозрительных женщин и полýчите плохое реалити-шоу – «Остаться в живых: Кроссроадс».

Я сидел на полу сарая на Ферме Радужной Богини – в королевстве наших местных лесбиянок, занятых выращиванием ягод, Альберты Гувер и Мэси Спрювилл, которые прославились своими музыкальными потугами в группе «Лог Сплиттер Герлз». Мои очень большие мужские босые ноги стояли по обе стороны коровьей вагины. Вокруг, внимательно за мной наблюдая, столпились два десятка женщин с детьми. Все они жили и работали здесь. Где для них все сплелось воедино – коммерческое предприятие, ферма, коммуна, товарищество и неофициальное убежище для жертв домашнего насилия.

То есть меня окружали женщины, которых условно можно было поделить на несколько категорий: те, кому не нужны мужчины, те, кто не хочет мужчин, те, кто не доверяет мужчинам, и наконец те, кто считает, что всех мужчин нужно кастрировать и заставить смотреть «Тельму и Луизу». Некоторые наблюдательницы были вооружены лопатами и вилами. Если у этой коровы что-то пойдет не так с родами, остается только надеяться, что меня убьют не на глазах у детей.

Искренне ваш, коровий акушер. А ведь я всего лишь заехал за проводками для фотоаппарата, чтобы сделать и отправить Кэти очередные снимки. Альберта и Мэси тут же запрягли меня помогать в качестве живого извлекателя. Победа грубой мужской силы над обстоятельствами.

– Так, Томас. Бери ребенка за ноги и осторожно тяни, – приказала Альберта.

Они с Мэси сидели рядом со мной на корточках, стараясь не запачкаться об измазанные навозом рабочие сапоги, и смотрели на пару тоненьких, окровавленных, покрытых навозом копыт, которые торчали из раздутой коровьей вагины.

Я осторожно нагнулся, вытянул руки и взялся за тонкие ноги теленка. Потянул на себя. Мать, золотисто-белая дойная корова гернзейской породы, устало вздохнула. Ей никак не удавалось родить без посторонней помощи. Это была первая беременность, теленок лежал правильно, схватки начались уже давно, но сил корове не хватало.

– Тяни, давай, тяни, давай! – заклинала Альберта.

Женщины выталкивают детей, мужчины их тянут.

Покрытый слизью, кровью, обернутый в плаценту теленок вывалился мне на колени. Я подхватил его на руки. Теленок булькнул, фыркнул и начал брыкаться. Мои руки были по локоть в слизи, джинсы испачкались, бороду залепило слизью, кровью и плацентой. Аудитория зааплодировала, потом выдала:

– Фу-у-у-у…

– Хорошо тянул. Теперь наша очередь, – сказала Мэси.

Они с Альбертой принялись вытирать теленка старыми полотенцами. Мягкая золотая шкурка начала высыхать, стали различимы молочно-белые пятна на спине и передних ногах, широкий завиток на морде. Изумительно красивый теленок.

Я поднялся на ноги, меня слегка шатало. В голове гудело. Когда рождался Этан, я был с Шерил в родильном зале, поддерживал ее, завороженно смотрел, как наш крошечный идеальный сын приходит в этот мир. С самого рождения он улыбался. Нет, были потом тяжелые дни, когда он плакал, были и болезни за три года его жизни, но теперь я помнил только его улыбку.

– Зачем нам мужская помощь? – прошептала кому-то женщина за моей спиной. – Я думала, мужчин сюда не пускают. А этот заросший парень с бородой похож на психа.

– Ш-ш-ш, – зашептала другая в ответ. – Это Томас Меттенич. Ну, ты знаешь. Тот, у которого жена и сын. Погибли… ну, ты знаешь. Одиннадцатого сентября.

– О господи. Тот алкоголик, который вмешался, когда бывший парень Лорейн и его друзья-байкеры решили сбить ее на дороге?

– Ага. Он самый. Мистер Хороший Парень. Представь, он гетеро и хранит целибат.

– Не может быть.

– Может.

Их разговор доходил до меня как сквозь туман.

– Это девочка, – объявился Мэси, заглянув теленку под хвост.

Женщины захлопали в ладоши, я и немногочисленные мальчишки воздержались.

Альберта взглянула на меня с улыбкой.

– Том, ты вытащил ее на свет, и тебе принадлежит честь дать ей имя.

Перед глазами густела темная пелена.

– Ладно, – буркнул я. – Кэти. Назовите ее Кэти.

– О’ке-е-ей, – ухмыльнулась Альберта.

Они с Мэси переглянулись, пожали плечами. Мэси развернулась к толпе.

– Мы нарекаем эту телочку, нашу молочную сестру, именем Кэти!

Аплодисменты.

Так я назвал в честь Кэти молочную корову.

Я вышел из амбара на нетвердых ногах, прижимая руки к бокам, чтобы унять дрожь. Пытался сосредоточиться на залитых солнцем весенних полях, на старом бревенчатом доме Лог Сплиттерс, на сараях, где четвероногие сестрички Кэти давали домашнее молоко. Я старался смотреть только на свободных от петушиного ига куриц, откладывавших политкорректные яйца, на приют для бродячих собак и кошек, кроликов и толстых поросят, на статую обнаженной богини, стоящую среди зеленых грядок. Статую вырезали цепной пилой из цельного дуба. Но думать я мог только о том, что на коже у меня высыхают жидкости нового рождения, отчего у меня перехватывало горло. Не вздумай. Дыши. Не смотри вниз.

Но ужас и искушение были слишком велики. Я посмотрел на себя, на покрытые кровью руки. И внезапно снова оказался на Манхэттене, покрытый высыхающей кровью и пылью, мертвой пылью обломков, под которыми я искал Шерил и Этана.

Меня снова окутала смерть.

Пришло время напиться.

Глава 8

Кэти

Груз одиночества

Красота открывала все двери; она дарила мне вещи, которых я не ожидала, которых я определенно не заслуживала. Тридцать лет назад так говорила Дженис Дикинсон, первая супермодель, которая появлялась на обложке «Вог» невообразимые тридцать семь раз на пике своей карьеры. Сейчас, когда ей исполнилось пятьдесят с чем-то, Дженис пристроилась звездой реалити-шоу на ТВ, а от ее высказываний краснели морские пехотинцы. Дженис говорила: лучше я буду честной сукой, чем сопливой жополизкой в сахарном сиропе.

Я тоже, подумала я. Если бы только мне удалось хоть на что-то разозлиться.

Три тома мемуаров Дженис лежали у меня на кровати, рядом с ноутбуком, книгами с аутотренингами (которые не помогали), книгами о фобиях и панических атаках, феминистскими манифестами «Тайна женственности» и «Миф о красоте», Библией, книгой о дзен-буддизме и «Унесенными ветром».

Скарлетт была совершенной королевой красоты. Дайте ей микрофон, спросите, чем она интересуется, и она улыбнется нежной улыбкой и тихо скажет срывающимся от волнения голосом: «Я хочу посвятить свою жизнь миру во всем мире». И будет при этом думать: Да пошел он, мир во всем мире. Я хочу денег, Тару, Ретта со стояком. Хочу, чтобы Эшли целовал мне ноги и делал прически. А Мелани? А пусть выкусит, святоша драная.

На противоположном конце комнаты, в изножье кровати, светился экран большого телевизора с плоским экраном. На нем оплывший, но хорошо оснащенный мужчина и женщина с мрачным лицом и красными метками от ударов на бедрах совокуплялись по-собачьи на черном кожаном диване. На другом большом экране Мэри и Пол-Пинты слушали Маленького Джо, то есть папу, как нужно жить на диком западе, в «Маленьком домике в прерии». Порно и «Маленький домик» обладали одной общей чертой: там никто не горел и ничто не напоминало реальную жизнь.

Идеально. Я не хотела даже слышать о реальной жизни. Я искала в Интернете биографии великих затворников – родственных душ. И не удивилась, когда узнала, что деньги приносят освобождение ментально неуравновешенным людям, возводят гладкую стену между бродягой, который прячется под мостом от собственных демонов, и Говардом Хьюджсом, который прячется от мира в личном отеле Лас-Вегаса.

Я лежала на кровати, опираясь на подушки. На мне были только лечебный костюм телесного цвета и благословенная горнолыжная маска. Гарнитуру мобильного я прицепила к уху, прорезав в маске маленькую дырочку. Я почти что медитировала, прижав к груди одну из книжек Дженис, отстраненно просматривая порно и поедая бисквит от Дельты.

Фотографии дома бабушки Нэтти теперь занимали всю комнату. Многие я вставила в рамки, последние прикрепила к столбикам кровати. Я снова перечитывала книгу Дженис и восхищалась ее лихорадочными попытками выжить, благородной яростью, с которой она смотрела на мир. Я хотела понять, как людям удается разозлиться. Сама я злиться не могла и с каждым днем все глубже уходила в депрессию. Я искала метки на пустынной дороге без карты. Привет, собратья-путешественники!

Должна признаться, что в моей жизни до жаркóго я была воплощением Добродетели современного образа женщины: я не курила, не принимала наркотиков, не пила, не заводила скоротечных романов и осуждала незащищенный секс в интервью с Говардом Штерном. Я читала книги, где было много страниц мелким шрифтом, при случае посещала музеи, могла прослушать оперу от начала до конца и не заснуть. Я никогда не позировала обнаженной и не сверкала в фильмах голой грудью и задницей. Не то чтобы у меня было стойкое моральное неприятие идеи раздеться на публике. Просто мои тетушки из Атланты лишили бы меня членства в Младшей Лиге, а консервативное сердце папы могло не выдержать.

Я была совершенно правильной личностью.

А сейчас я покрылась хрустящей корочкой, смотрела порно, читала мрачные откровения и ждала, когда же смогу решиться на самоубийство. Я была слишком гордой, чтобы признаться кому-то в своих странных страхах. Даже врачам, которые, конечно же, знали, что я спряталась в ящике Пандоры среди нездоровых идей, но они ничего не могли сделать без моего разрешения. Я же не собиралась позволить какому-то психиатру записать подробности моего падения в кроличью нору. А что, если агентство национальной безопасности однажды, после апокалипсиса, заинтересуется всякими странными типами? Они наберут в строке поиска «шизоид», а я окажусь в базе не таких уж и тайных медицинских отчетов. Хотя к тому времени я точно буду на кладбище.

Я знала, что должна быть благодарна за то, что выжила, получила лучшую медицинскую помощь, какую только можно купить за деньги, что так богата и мне до конца жизни не придется работать; благодарна за бисквиты, за Томаса и его фотографии.

Но я не чувствовала благодарности, по крайней мере искренней, радостной. Я хотела вернуть свою старую жизнь. Я терзалась тем, что не могу испытывать благодарность за жизнь и богатство, я чувствовала вину за то, что была избалованной принцессой, которая непонятным образом вызвала ярость судьбы.

И вдруг мне показалось, что я знаю верный ответ.

Нужно договориться с Богом.

Некоторые люди обещали творить добро, чтобы Бог хранил их и тех, кого они любят. Мои молитва и просьба были проще: пожалуйста, Господи, подскажи мне, как стать счастливой с такой вот моей внешностью. Что я могла предложить ему из вещей, которые грели мое тщеславие, богатство, составляли мою личность?

– Поняла, – сказала я однажды вечером, присев на край кровати. – От-кутюр.

И со всех ног помчалась в гардеробную. Мимо сауны, мимо массажного стола, мимо персонального салона красоты с личной установкой для эпиляции. Я рывком открыла двойную двенадцатифутовую дверь, щелкнула выключателем и уставилась на ряды дизайнерской одежды.

Если Бог сможет снова сделать меня красивой, если есть хоть надежда на это, я все платья отдам на благотворительность. Все творения Валентино, Донны Карен, даже моей любимой Веры Вонг. Я начала срывать ничего не подозревающие платья с вешалок.

Несколько часов спустя я отнесла в пустую гостиную то, что считала последней жертвой. Каждое платье я тщательно разложила на полу. Огромная комната казалась дизайнерской версией массового убийства. Но вместо меловых линий места упавших тел отмечали творения Ив Сен Лоран и Версаче.

Внезапно Бог заговорил со мной, или я заговорила с собой, а он слушал.

Кэтрин, я вижу, что ты оставила себе все платья с высокими воротниками и длинными рукавами.

Но, сэр, они могут прикрыть мои шрамы на шее и правой руке.

Ты собираешься надеть красивое платье и выйти на публику? Это что-то новенькое. Если бы ты чувствовала себя уверенно с тем, как ты выглядишь, ты не старалась бы так сильно скрыть свои шрамы.

Что вы хотите сказать, сэр?

Что твоей попытке смириться со шрамами слегка не хватает искренности. На самом деле ты хочешь чуда. Но я не собираюсь его сотворить. Ты хочешь быть снова красивой. Не чувствовать себя красивой, а быть красивой лишь внешне. Так не получится.

– Значит, ты не получишь оставшихся платьев, – огрызнулась я и отправилась в постель.

* * *

На следующее утро, увидев разбросанную красоту, Бонита ахнула.

– Все? Вы хотите все отдать миссионерской школе моей сестры? – Так в шутку Бонита называла свою сестру, «сестра Сéстра». Я и раньше делала щедрые пожертвования сестре Сéстре, но никогда не делала ничего подобного.

– Все. Свяжись с аукционом, пусть продадут все это и перешлют деньги сестре Сéстре. Хотя подожди. Почти все деньги. Я хочу, чтобы часть отправилась моей кузине в Северную Каролину.

– Но эти дизайнерские платья стоят как минимум два миллиона, а то и больше.

– Если бы. Сейчас, когда я стала уродливой и обо мне забыли, хорошо, если за них дадут половину того, что когда-то заплатила я.

– Господь вас благослови, но…

– Просто скажите своей сестре, чтобы ее подруги-монашки за меня помолились.

– Просто помолились? Да они возведут вас в ранг святой!

– Я только хочу, чтобы люди за меня молились. Чтобы попросили у Бога новый шанс для меня. Или хоть подсказку, что мне делать с моей жизнью.

Она обняла меня и побежала звонить сестре Сéстре в Мексику.

Я каждый день ставила на ночной столик баночку с таблетками. Высыпáла их, пересчитывала, возвращала обратно.

Каждый день.

Глава 9

Томас

Появление Коры и Иви

Той осенью, когда Энтони привез от Кэти чек на четверть миллиона долларов, все в Ков только ахнули и проглотили слюну. Я тогда подходил к переднему двору Дельты и дровяному сараю Пайка – десять минут неспешным шагом по вьющейся тропинке за кафе – и увидел, как субботний сбор на барбекю превращается в аттракцион «поглазей-на-чек». Несколько десятков людей – иными словами, бóльшая часть населения Ков – по очереди подходили взглянуть. Густой аромат копченого мяса мешался со сладостью сентябрьского воздуха и запахом денег.

– Она говорит, это чтобы покрыть мои расходы на посылки, бисквиты и подливку за все эти месяцы! – Дельта перекрикивала Билли Рэя Сайруса, который пел «Achy Breaky Heart». – И чтобы покрыть расходы на фотографии. Мне половина, и тебе половина. Я сказала, что мне ничего не нужно, к тому же в семье никто не берет плату за то, что посылает родным бисквиты. Тогда Кэти сказала: «Отдай свою половину местной церкви», а я сказала: «Да ты что, да получив эти деньги, пастор церкви методистов в Кроссроадс-Ков прикажет пастору Первой Баптистской церкви Тартлвилля поцеловать его в зад», а Кэти сказала: «Просто скажи пастору, чтоб помолился за меня. Мне кажется, что мои молитвы Бог больше не слышит».

Слегка задыхаясь от крика, Дельта дала мне минутку на осознание и сунула в руки подписанный чек. У Кэти была элегантная подпись с завитушками, вот только буквы странно кренились в разные стороны. Специалист по почеркам сказал бы, что она отчаянно пыталась найти нужное направление.

«Не говори “нет” моему сердцу, моему хрупкому слабому сердцу», – пел Билли Рэй.

– Что будешь делать со своей половиной? – закричала Дельта.

Я покачал головой. Благодаря Джону, который пару раз выгодно вложил мои деньги, и благодаря дешевизне моего образа жизни, который мало чем отличался от быта первопроходцев, я не нуждался в деньгах. Я отказался от компенсации жертвам событий 11 сентября и перевел эти деньги, больше миллиона долларов, в пользу детских благотворительных фондов. Мне не нужен был кляп из государственных денег, я хотел знать, что на самом деле привело к тому дню, но на это я даже не надеялся. За деньги не купишь себе амнезию. Наличные не помогут мне забыть тот ужас, что звучал в голосах Шерил и Этана во время нашего последнего разговора. Наличными не искупишь вину.

Кэти пытается за что-то расплатиться, подумал я. Кэти, ты не сделала ничего плохого. Поверь мне. Я эксперт по уличению виновности.

– Придержи пока мою половину, – сказал я Дельте. – Скажи Кэти, что я найду этим деньгам хорошее применение. Что-то такое, что Бог ей зачтет.

Томас

Несколько недель спустя я все так же не знал, куда потратить деньги Кэти. Дельта называла меня ленивым тормозом. Однажды, холодным октябрьским утром, когда я с похмелья отсыпался в грузовике, она выплеснула мне в лицо полную кастрюлю воды с ледяными кубиками. Я открыл глаза, попытался сморгнуть холодную воду, вытряс лед из бороды и увидел перед носом розовые ноздри Бэнгера. Он высунул язык и лизнул меня в нос.

Оттолкнув козла, я сел и тут же схватился за голову. Похмелье было глубоким, широким и гулким.

– Ладно, он проснулся, мы можем идти, – произнес чей-то голос, в ответ ему захихикали.

Я прищурился, заглядывая через борт грузовика. Дельта поднялась на заднее крыльцо и исчезла в кафе, размахивая кастрюлей. Шестеро любопытных лиц глазели на меня с более близкого расстояния. Самым старшим был подросток Буббу, Броди. Ему исполнилось пятнадцать. Самой младшей была дочка Джеба, Лора, ей было восемь. Все правнуки, племянницы и племянники Дельты сгрудились у моего грузовика, глядя на меня с мрачным осуждением.

– Ну, увидимся, – сказал Броди. – Нам надо на автобус. Тетя Дельта велела убедиться, что ты проснулся после ее умывания.

Я поднатужился и поднял большой палец. Шестеро детей зашагали к остановке школьного автобуса, утаскивая с собой рюкзаки, телефоны, айподы и ноутбуки. Была пятница. По пятницам в школах округа Джефферсон устраивали «дни повседневной электроники». Или вроде того. Я не мог думать. Голова гудела.

– Бэ, – сказал Бэнгер, пощипывая мою рубашку.

Кусочки мобильного телефона опять запутались у меня в бороде. Я попытался оттолкнуть козла и наткнулся рукой на картонку. Оторвав послание Дельты от ошейника Бэнгера, я изо всех сил попытался сосредоточиться. Она написала всего одно слово, большими, злобными буквами.

РАЗДОЛБАЙ.

Пришлось вылезать из кузова. Тыквы покрылись инеем, лиственные леса на склонах Десяти Сестер превратились в импрессионистский пейзаж красного и золотого. Моей внешней спальне не хватало одеяла и спального мешка. А еще, по всей видимости, зонта. Я проковылял к Сортиру, умылся, вернулся к машине. Залез на переднее сиденье и опустил щиток, чтобы коснуться фотографий Этана и Шерил.

Сегодня был день рождения Этана.

Ему исполнилось бы восемь.

В дни его рождения я высаживал новые ряды винограда на своем «Древе Жизни». Я проехал по Трейс примерно половину дороги на Тартлвилль и свернул налево, на извилистую боковую дорогу, известную как Фокс-Ран-Лэйн. Большой зеленый знак приглашал меня посетить «Старинный питомник Кайе». Долорес и судья жили в симпатичном викторианском коттедже с видом на их землю. Небольшой амбар они переделали в магазин и пару кабинетов. Благодаря Интернету, UPS и заказам по почте Долорес вела бойкую торговлю, отправляя черенки роз во все концы страны. Ее розовые клумбы находились на террасах склона, спрятанные от лакомок-оленей за колючей проволокой. Летом розы взрывались буйством цвета, настолько красиво, что зеваки приезжали сюда со всего запада Северной Каролины.

В магазине Долорес держала бонсаи, орхидеи, эксклюзивные садовые безделушки и элементы декора, которые делал кто-то из местных. Ее магазин был излюбленным местом обедов местных деловых женщин. Здесь часто можно было увидеть гладкие седаны или джипы с загоревшим в солярии содержимым, которое направлялось из кафе к питомнику. Женщины не любят это признавать, но предпочитают охотиться по магазинам стаями, как волки. Я подождал, пока очередная стайка бизнес-леди не укатила по своим делам, а потом зашел. Мой внешний вид не раз заставлял незнакомцев нащупывать в сумочке газовые баллончики.

– Отвратительно выглядишь, – поздоровалась Долорес.

Я прислонился к стойке возле кассы, вдохнул смешанный аромат роз, чтобы вернуть желудок на место.

– Люблю, когда ты мне льстишь.

– Твои Vidal blancs уже прибыли, но я до сих пор жду заказанных Baco nuar. Надеюсь, ты не собираешься остаться сапожником без сапог?

– Что, прости?

– Стыд и позор – высаживать эти чудесные сорта только для развлечения и не делать вино. Из Baco nuar получается превосходное красное. Растениям нравятся наши возвышенности. Ты мог бы сделать свою маленькую винокурню, Томас. Одну из тех дорогих и эксклюзивных, каких полно в этих горах, знаешь ли.

Я высаживал мой виноградник, вдохновленный Френком Ллойдом Райтом, чтобы привести в порядок свой внутренний мир, а не ради хорошей бутылки вина. Это был способ отвлечься, когда не сплю. И может, Этан увидит его из рая.

– Я об этом подумаю, – солгал я.

– Раздолбай, – она строго на меня посмотрела.

– Ага. Слово становится популярным.

– Я знаю, что сегодня день рождения твоего сына. Дельта сказала мне. Неужели ты думаешь, что твой сын хотел бы видеть тебя таким? Ты что, считаешь, что только ты пережил в жизни трагедию? – Долорес вздернула подбородок, указывая на несколько любовно оправленных фотографий ее взрослой дочери. Та погибла в автокатастрофе по дороге во Флориду. Погибла вместе с мужем и новорожденным ребенком. Долорес и судья утратили смысл жизни. Они переехали в Кроссроадс, чтобы избавиться от воспоминаний.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, – тихо сказал я, – но я отлично понимаю, что мир полон боли и страдания. Я никогда не говорил, что я особенный, и я никого не просил меня жалеть.

– Томас, ты можешь горевать, безусловно, но ты должен продолжать жить и стараться вырваться. Я знаю, через что тебе пришлось пройти. Когда мы с Бентоном переехали сюда, мне хотелось только сесть и умереть. Мы не знали, чего ожидать от здешней лилейно-белой культуры. Возможно, мы переехали сюда, чтобы убедиться, что мир – это злобное холодное место, где никто нам не рад и всем плевать на нашу потерю. Но знаешь что? Появилась Дельта Уиттлспун. Она оказалась у нас на крыльце, как только мы переехали. Заявила, как она одна умеет: «Привет, черный народ! Вот вам бисквит!» Или что-то в этом роде. Она, Пайк и вся их семья приняли нас и сделали так, чтоб остальные приняли тоже. Дельта день за днем вытаскивала нас из отчаянья. Мы никогда не забудем этого и никогда не оставим попыток вернуть ей долг, заплатив другим, если ты понимаешь, о чем я. Мы не позволим тебе просто сесть и сдаться.

– Я благодарен вам за заботу, но…

– Я не хочу говорить религиозными штампами, как Клео в кафе, но я верю, что Господь привел нас сюда не без причины. Есть люди, которым ты нужен, люди, чья жизнь без тебя будет ужасной. Но тебе нужно постараться найти этих людей и узнать их, когда они сами тебя найдут.

– Хотел бы я в это верить.

– В глубине души ты веришь, – сухо сказала она. – Иначе давно уже застрелился бы.

Я больше не мог обсуждать эту тему. И отошел от стойки.

– Так что касается Baco nuar…

– Ш-ш-ш. – Она заметила что-то в окне за кассовым аппаратом. – Одна из моих девочек здесь. Она вышивает шелком чудесные наволочки, вон как та, на плетеном кресле. Я даю ей материалы, а она делает все остальное. А те, что сейчас ушли? Они купили десять подушек по тридцать долларов каждая. Эта девочка – одна из самых талантливых вышивальщиц, которых я только видела.

Всех своих мастеров Долорес называла «мальчиками и девочками». Ей нужно было о ком-то заботиться. Или, как в случае со мной, с любовью воспитывать. Со своего места я мог разглядеть в окне только старый синий седан с поблекшей складной крышей.

– Я скоро вернусь, загружу мульчу в кузов.

Долорес сокрушенно прищелкнула языком, глядя на ту, кого я не мог рассмотреть.

– Опять пьяна. Нужно сказать Бентону. Но я не знаю, что хуже: позволить ей заботиться о девочках или оставить их расти без тети.

Меня не интересовали слухи – и мне было не по себе от любых разговоров о детях. Так что я попятился и вынул из кармана пару рабочих перчаток.

– Буду снаружи, – повторил я.

– Эту девочку зовут Лэйни Крэншоу. Она переехала сюда несколько недель назад. Наверное, из Роли. Ее сестра погибла, оставив ей двух племянниц, но у самой Лейни, грубо говоря, нету горшка, чтобы поссать, и окошка, чтоб выплеснуть.

Я натянул перчатки.

– Я буду сна…

– Она живет с маленькими девочками в палатке, в городском парке. Рейнджеры заставят их уйти, это лишь вопрос времени. Я устала говорить с ней об этом – о том, что местное общество хочет ей помочь, – но она только хорохорится и молчит. Подозреваю, просто боится, что кто-то из представителей власти решит присмотреться к ее прошлому. Или ее наркотикам.

– Хочешь бесплатный совет? Ты не можешь помочь людям, которые не хотят, чтобы им помогали.

– Люди всегда хотят, чтобы им помогли, – выпалила она. – Просто не всегда хотят это признать.

Чьи-то шаги приблизились к маленькому деревянному крыльцу магазина.

– Удачи, доктор Фил, – сухо сказал я и вышел через неприметный черный ход.

Пару минут спустя, когда я уже орудовал лопатой, забрасывая мульчу в кузов грузовика, за спиной прозвучали быстрые легкие шаги, резко остановившиеся на гравийной тропинке за моей спиной.

– Хагрид! – воскликнул звонкий голосок с протяжным горным акцентом. – Ты сел на диету!

Я медленно обернулся и посмотрел вниз. На меня снизу вверх глядело чудесное детское личико. Темные глаза сияли под длинной черной челкой. Руки она прижимала к сердечку на поблекшей футболке с надписью «Непробиваемые девчонки». Маленькая желтая бабочка вилась у розовых сандаликов под мешковатыми джинсами.

Бабочка была очарована.

Я, против своей воли, тоже.

– Хагрид? – мягко сказал я, пытаясь ее не напугать – хотя она не выглядела испуганной и глазела на «героя» из «Гарри Поттера» с восхищением и любопытством. – Боюсь, я не Хагрид. Я его…. Тощий кузен. Герман.

– Герман! Ты не видел мою сову? Я отправила ее с запиской к учительнице. Завтра я не могу пойти в школу, потому что мы с Иви должны помочь тете Лэйни переставить палатку на новое место. Я уже в первом классе.

Я приложил руку козырьком к глазам и посмотрел на небо.

– Сов я в последнее время не видел, но буду поглядывать. Как ее зовут?

– Миссис Джонс.

– Какое интересное имя для совы.

Она рассмеялась жемчужным смехом.

– Миссис Джонс – это моя учительница. А сову зовут Арианна.

– О! Это чудесное имя…

Принцесса Арианна. Первая роль Кэти в кино, ей тогда было всего девятнадцать, и ее пригласили играть главную героиню в фильме о рыцарях и драконах. «Принцесса Арианна». Фильм имел удивительный успех, и Кэти снялась в двух сиквелах – «Принцесса Арианна и Дракон» и «Принцесса Арианна и Колдун», – тоже сделавших неплохие сборы. Трилогия завоевала многолетнюю любовь детей и тех ребят, что клеят себе уши Спока и не вылезают из фантастических конвентов. Кэти была самой восхитительной принцессой, когда-либо попадавшей в кипящий котел «меча и магии».

Не то чтобы я знал все фильмы с Кэти. В основном смотрел эпизоды, а эпизоды с принцессой Арианной стоило посмотреть. Зато у Дельты было полное собрание фильмов на дисках и DVD. Она ставила их в квилтинговом зале кафе каждую субботу. И мне ничего не оставалось, как пересматривать их, дожидаясь покера.

– Это чудесное имя для совы, – хрипло сказал я. – Ты, наверное, видела все фильмы про принцессу Арианну.

– Ой, да! Мне нравится принцесса Арианна! У нас раньше были кассеты, но один из бойфрендов тети Лэйни их разломал.

Все мои отцовские чувства рванулись вперед, защищать ее.

– Я знаю место, где по субботам ты сможешь смотреть фильмы о принцессе Арианне. Совершенно бесплатно.

– Где?

– Давай зайдем и поговорим об этом с Долорес. Она скажет твоей тете…

– Эй! Отвали от нее!

Яростный маленький вихрь выскочил с черного входа и понесся по тропинке. Первыми в глаза бросались пушистые рыже-каштановые волосы, яркие голубые глаза, круглые щеки цвета кофе с молоком и множество веснушек. Она вклинилась между мной и младшей девочкой и уставилась мне в глаза со смесью вполне понятного страха и железной решимости.

– Что вам надо, мистер?

Малышка выглянула из-за ее спины и улыбнулась мне.

– Иви, его зовут не Мистер, он Герман! Кузен Хагрида. Все в порядке.

– Я тебе говорила не разговаривать с незнакомцами.

– Но он не незнакомец! Он кузен…

– Он не кузен Хагрида. Он не из сказки. Он волосатый, и он незнакомец.

– Иви, ну не будь такой грубой! – Малышка вынырнула вперед. – Я Коразон. Мой папа был мексиканец. Мое имя по-испански означает «сердце». Можешь называть меня Кора. Она потянула сестру за руку. – А ее зовут Иверем, но ты можешь называть ее Иви. Ее папа был афроамериканец. Ей двенадцать. А мне семь.

– Держись от нас подальше, – сквозь зубы прошипела Иви. – Я знаю, куда бить мужчин, чтоб им было больно. Пойдем, Кора. – Она начала подталкивать сестру по дорожке. – Я говорила тебе не заговаривать с незнакомцами!

– Но он не…

– Иверем – это нигерийское имя, насколько я знаю, – сказал я. Иви остановилась и обернулась, глядя на меня удивленно расширенными глазами. Кора переводила взгляд с нее на меня. – Я когда-то работал с архитектором из Нигерии. Она была мне хорошим другом. Очень умная и сильная личность. Когда она вышла замуж, то вместе с мужем решила дать детям нигерийские имена. Я помогал им искать. Иверем. Это ведь значит «благословение»?

Судя по выражению лица Иви, я только что заработал несколько очков, но затем ее глаза потускнели и она отступила.

– Хреновый актер, – прошипела Иви и повела Кору в дом. Кора оборачивалась и махала мне рукой.

Я сел на задний борт кузова. Руки дрожали, но не только из-за похмелья. Знамения могут быть маленькими, болезными, жалящими, как иглы. Долорес была права. Люди всегда хотят помощи, просто те, кто сильнее, строят вокруг себя защитные стены, а те, кто мягче, прячутся за стенами сказок.

В день рождения Этана я внезапно получил возможность сделать ему подарок. Надежду на лучшую жизнь. Не для него, не для меня, для них. Двух маленьких незнакомок по имени Кора и Иви. Я чувствовал себя так, словно свечусь изнутри. Обернувшись к магазину, я заметил, что за мной из заднего окна внимательно наблюдает Долорес.

Платить другим, одними губами сказала она.

И в тот же миг я понял, что нужно сделать.

Глава 10

Кэти

Темнеющий рубин

Сначала Томас назвал корову в мою честь. Потом превратил меня в арендодателя.

Дорогая Кэти, благодаря присланным деньгам ты теперь гордая владелица «дома арендатора», – писал он. – Так здесь называют любое съемное жилье. Тебе принадлежит небольшой коттедж на Фокс-Ран-Роад. И ты сдаешь его Лэйни Крэншоу и ее племянницам за один доллар в месяц, все расходы на содержание и налоги выплачивает арендодатель. Ты обставила коттедж мебелью, купила телевизор и DVD-плеер, а также полную коллекцию фильмов с твоей принцессой Арианной и фильмов о Гарри Поттере. До этого Крэншоу жили в палатке на территории заповедника Тартлвилль. Они банкроты.

Жили в палатке. Я несколько раз перечитала эти строки, прячась в постели среди шелковых подушек. Жили в палатке. А приближалась зима.

Дельта сказала Лэйни, что участок тебе понадобился в качестве вложения денег и тебя не интересует арендная плата – тебе просто нужно, чтобы жильцы присматривали за коттеджем. Лэйни не знает, что я все это подстроил. Дельта у нас связующее звено, потому что Лэйни очень подозрительно относится к «филантропам» в целом, но Дельта убедила ее, что тебе можно доверять. Точнее, донесла до Лэйни мысль: «Ну зачем кинозвезде с миллионами баксов в банке выбивать из тебя арендную плату?»

Хороший вопрос. Я медленно моргнула, пытаясь сосредоточиться, но перед глазами плыло. Я только что вернулась домой после целого дня в больнице. Пластические хирурги все еще возились с моей рукой, резали и растягивали рубцовую ткань, чтобы она не мешала мне двигать пальцами. В итоге я держала письмо рукой с таким количеством бинтов, что ими можно было заменить бейсбольную перчатку.

Помнишь фотографии питомника Кайе? Твой участок расположен чуть выше по склону. Четыре акра земли и дом с небольшим двором, чудесный лес, отрог Руби-Крик. Моя половина чека покрыла все расходы, включая расходы на совершение сделки. В горах не поторгуешься. А фотографии прилагаю.

Я порылась в новой посылке от Тома и Дельты, нашла большой конверт и высыпала фотографии себе на колени. На первом снимке оказался уютный маленький дом с белыми стенами, старомодными красно-белыми металлическими козырьками и красными ставнями. На дом падала тень от огромных деревьев с красными и золотыми фигурными листьями. Невероятно красиво. Томас, милый дедушка Томас, выбрал дом, который просто не мог не понравиться девочкам и эльфам. Я одобряла его выбор.

У коттеджа своя история. И мне это нравится. Кроме того, история связана с твоей бабушкой. Ее дед, Паркер Нэтти, построил этот дом для брата своей второй жены, Сэмюэла Беркли (это по словам Дельты, которая знает все родословные и все участки в Кроссроадс). Сэмюэл жил здесь в конце 1800-х, тогда в Ков царил ажиотаж по поводу добычи драгоценных камней и горного дела. Ажиотаж скоро спал, но тогда (как и сейчас) в ручьях находили множество полудрагоценных камней, а изредка попадались годные для обработки рубины и сапфиры. У этих камней в основе один минерал – корунд, все отличие заключается в цвете. Рубины – красные, корунды и сапфиры бывают синими, зелеными, желтыми, лавандовыми, какими угодно. Цвет и прозрачность определяют качество. Ты знаешь, что дало корундам такой цвет? Примеси в составе. Только подумай, Кэти, самые красивые камни – вовсе не чистокровные, они смешанные дворняжки.

Дворняжки. Рубины. Я. Наверное, в мои минералы нужно было добавить примесей. Томас всегда находил странные способы передать, что я не стала уродом несмотря ни на что. Но он же меня не видел.

Дельта говорит, что твои бабушка и мама обладали чутьем на драгоценные камни. Они могли разглядеть нешлифованный камень в грязи – а это настоящий дар, потому что необработанный камень по виду не отличить от гравия на дорожке. Дельта называла их обеих «камнеискателями», в том смысле что они могли почувствовать, где в ручье находятся лучшие камни, как лозоискатели «чувствуют» присутствие подземного ручья. Насколько я знаю, твоя мама умерла при родах, когда тебе было два года. У Дельты есть несколько отличных фотографий времен их детской дружбы здесь, в Ков. Ты бы видела, как они с Дельтой в рабочих халатах моют золото в том самом ручье, который теперь принадлежит тебе. Им там, наверное, лет по десять. Я сделаю копии и перешлю тебе.

Мама – в рабочем костюме, на коленях, в ручье?! На всех фотографиях я видела ее только в вечерних платьях и облегающих костюмах от Шанель. Рядом с гордым стареющим отцом она была похожа на Джеки Кеннеди. Просматривая фотографии коттеджа, который Томас для меня купил, я внезапно застыла. Со снимка на меня смотрели две маленькие девочки.

А вот племянницы Лэйни Крэншоу. Иви двенадцать, Коре семь. У них разные отцы, а мать умерла несколько лет назад. У их тети свои проблемы, у всех троих была сложная жизнь. Но несмотря на это, Кора – доверчивый маленький ангел. Иви умна, но очень подозрительна. Пайк немного покопался в истории семьи. Несколько лет назад девочкам пришлось пожить в детском доме, после того как один из сожителей их тети изнасиловал Иви. К чести Лэйни Крэншоу могу сказать, что она сама сразу же вызвала полицию. Но преступление уже нельзя было предотвратить.

Мне приходится быть очень осторожным с Иви. Она легко замыкается и не доверяет мужчинам. Но разве это ее вина? А еще она все время защищает Кору. Недавно надрала задницу парню, который дразнил Кору за то, что та верит в сказки.

Я читала и перечитывала эти строки, с каждым разом все больше мрачнея и злясь. У меня было бурное детство, но при этом не очень счастливое. Папа любил меня, но всегда был в разъездах, тетушки обращались со мной как с набором семейного серебра. Возможно, со временем мне передалось хладнокровие тетушек. Сестры отца – все они были старше его, а ко времени моего рождения уже успели распрощаться с инстинктом заботы о детях – любили гольф и своих декоративных собачек куда больше, чем собственных чад.

– Любой дурак может размножаться, для этого не нужно ни ума, ни здравого смысла, ни элегантности, ни мудрости, ни удачи, – говорила мне когда-то тетя Эмилин, потягивая мартини под сигарету. – Но умные женщины умело распоряжаются своим телом, выбирают партнера, исходя из практичных соображений, и рожают только тогда, когда сами того захотят. А потом растят потомство без излишних сантиментов и прогоняют неблагодарную мелочь в мир, когда мелочи исполнится восемнадцать. Если сыграешь разумно, Кэтрин, развяжешься с детьми – и всякими там мужьями – в том возрасте, когда ты еще достаточно молода, чтобы жить так, как тебе захочется.

Иногда мне казалось, что втайне мои тетушки рады, что мама умерла такой молодой. Они получили папу, их любимого маленького братика, в полное свое распоряжение (его статусные любовницы угрозы не представляли), и они могли растить меня, как куклу: без материнской любви, зато со всей расчетливой родительской ответственностью.

Так или иначе, но выросла я без малейшего желания заводить детей. Когда мне исполнилось двадцать два или двадцать три, я пила вино в компании шумных женщин из съемочной команды и с облегчением слушала, как мои новые подруги признаются в том, что не хотят детей. Ага. Тайное общество счастливых бездетных женщин оказалось не таким уж тайным.

А теперь я держала сделанные Томасом фотографии и присматривалась к Иви и Коре. Я не хотела заводить детей, пока нет, но на снимке были… мои дети. Пусть и только потому, что они жили в доме, который теперь принадлежал мне. Иви смотрела на меня, сердито нахмурив брови. Пронзительный взгляд синих глаз, кофе цвета мокко, каштановые волосы с рыжинкой копной окутывали ее голову и плечи. В ее глазах читалась мрачная решимость защищаться до последнего вздоха.

Я сделала бы ей прическу, как у Бейонсе, и немного мелирования, подумала я. Одела бы в коричневый бархатный сарафан и короткую бордовую куртку, добавила украшений с бирюзой, чтобы оттенить цвет ее глаз. И нашла бы способ ее развеселить. Я пообещала бы ей, что ей больше никогда не придется жить в палатке. И никто никогда не прикоснется к ней без разрешения.

А что касается Коры… она светилась, как солнышко. Теплая улыбка, полная невинность. Миниатюрная Дженнифер Лопес с прямыми темными волосами, такими тонкими, что они парили вокруг ее счастливого лица, словно наэлектризованные ее энергией. Я подстригла бы ее, сделала филировку, добавила пару заколок со стразами, одела ее в бледно-золотое платье с кремовыми узорами и пайетками на лифе. Я отдала бы все силы, чтобы сохранить в ее глазах этот свет.

Куклы. Я наряжала двух живых кукол в красивых куколок – как папа и мои тетушки в свое время наряжали меня – и говорила им, какие они красивые… нет, я сказала бы им, что красота не важна, что не стоит относиться к ней слишком серьезно, что они могут радоваться тому, как выглядят, наслаждаться бисквитами, которые дарит жизнь.

Я застонала. Что вообще нужно говорить маленьким девочкам? Чтобы они противостояли давлению общества, рекламы, сексуальных биллбордов, журналов. Чтобы не возводили в ранг кумира очередную подростковую поп-звезду с ножками-спичками, силиконовой грудью и расстройством пищеварения. Игнорировали уродливые законы общества, построенные на том, что они должны ненавидеть свою внешность, гоняться, как одержимые, за косметикой и одеждой, чтобы превратиться в подобие женщины-манекенщицы, рекламирующей пиво…

Я пристукнула по снимку перевязанной рукой.

– Никаких стрингов, пока вам не исполнится восемнадцать, – сказала я Иви и Коре. – Если трусы из трех ниточек такие удобные и красивые, почему мы не видим мальчишек в стрингах на обложках журналов для девочек? Потому что эксплуатировать мальчишек в качестве сексуальных игрушек нельзя, видите ли! А вот девочек можно.

Знаете, вы не должны покупаться на эту рекламу. Не обязаны превращать себя в подобие миниатюрных королев красоты и тощих проституток! Вы можете… вы можете играть в софтбол, если захотите! Я хотела играть в софтбол, когда мне было тринадцать, я даже пошла на отбор в команду моей частной школы, и меня приняли! Но отец не разрешил мне. Сказал, что я могу пострадать – испортить свою безупречную красоту парой шрамов или выбитым зубом. Да, мне могли наложить пару швов и вставить имплантаты. Ну и что? Я обожала эту игру. Мне нравилось ощущение мяча, попадающего в рукавицу. Я любила отбивать мячи битой – наперегонки с Тифани Московиц, самым крутым бэттером в истории девчачьего софтбола.

Я похлопала по снимку грязной перчаткой. К тому времени я уже почти кричала.

– Девчонки, играйте в софтбол, если хотите! И в хоккей на льду, и в баскетбол, и…

Голос сорвался.

Я орала двум маленьким незнакомкам на куске фотобумаги.

Опустив плечи, я отложила фото. Кто я такая, чтобы советовать им не пытаться понравится людям, а следовать своему сердцу? Если бы джинн выскочил из пустой бутылки «Перрье» под кроватью и предложил мне исполнить три желания, первым было бы: «Сделай меня снова красивой». Я откинулась на подушки. Потом устало подняла письмо Томаса и дочитала его.

Вот рисунок Иви – шлюз для воды, вроде того что Сэмюэл когда-то построил на Руби-Крик. Она нашла старую схему в брошюре о местной истории горного дела. У Иви отличное восприятие форм и структуры. Она любит читать и рисовать, у нее талант к математике. Подозрительность делает Иви крепким орешком, но у этой девочки огромный потенциал. Что же до Коры, девочка любит животных, она всегда хотела завести их дома. Лог Сплиттер Герлз устроили на своей ферме неофициальный приют для животных и позволили Коре выбрать себе кошку. Посмотри следующую фотографию.

Я подняла снимок. Кора стояла на крыльце коттеджа, улыбаясь до ушей и обнимая милого котенка. Что я была не готова увидеть, так это то существо, которое сидело на перилах крыльца за правым плечом Коры.

Котенок калико с этого снимка – ее радость и гордость. Кора назвала кошечку в твою честь, принцесса Арианна. Так же зовут воображаемую сову Коры. Кстати о птицах, какой-то уродец выбросил полумертвого петуха на обочину дороги. Дельта говорит, что это бойцовая порода и, видимо, на ринг его выпустили ровно на один раз больше, чем нужно. Петух потерял один глаз и множество перьев. Но он дружелюбный и спокойный, чем может объясняться конец его карьеры на ринге.

Кора решила, что он – волшебная сова под прикрытием, и назвала его Герман, в мою честь. Не спрашивай почему. Это долгая история.

Герман, петух-пацифист. И кошка, носящая имя персонажа, который принес мне славу после первого же фильма. Кошка, названная в мою честь. И сова тоже. Не говоря уж о молочной корове.

Кстати, Кора просила послать тебе рубин, который она нашла в ручье. Загляни в коробку.

Я копалась в посылке, пока не нашла мешочек из яркой ткани, завязанный лентой. Я открыла его, аккуратно растянув завязки здоровой рукой. Камешек. Обычный маленький садовый камешек. Даже я могла распознать в нем гравий. Я вернулась к письму.

Он кажется обычным осколком кварца, подобранным на дороге. Но для Коры это рубин. Если бы ты видела мир так, как видит его Кора, ты знала бы наверняка, что в душе этот осколок кварца – самый настоящий рубин.

Я сжала в кулак здоровую руку, пряча в ней камень. Вокруг меня на постели рассыпались обрывки листов бумаги. Извещение об окончании развода. Геральд отправил с ними очередную красотку адвоката со взглядом акулы, словно демонстрируя, насколько ему нужна красота во всех областях его жизни. Она ждала, когда я вернусь после операции на руке. Врачи ничем не могли помочь моему лицу, зато пальцы будут двигаться нормально, когда я сожму их на горле Геральда. А пока одна рука не работала, пришлось рвать бумаги, помогая себе зубами.

Никогда не злите актрису, у которой свои здоровые зубы.

Мои мечты рассыпались в прах. Я больше не верила в волшебство, удачу, добрых незнакомцев, восхищение мужчин, Божью милость. Но благодаря Томасу я могла взмахнуть волшебной палочкой. Я могла подарить Коре и Иви что-то, что с детства считала само собой разумеющимся. Защищенность.

Рубин Коры я положила в баночку с лекарством. Рядом стояла фотография Геральда с новой подружкой.

Томас

Мисс Дин просит вас двоих основать трастовый фонд для Коры и Иви, который должен покрыть все расходы на школу и колледж для обеих девочек. Она хочет оставить в память о себе нечто более привлекательное, чем портрет отшельницы-неудачницы, который рисуют в газетах.

Дельта швырнула письмо от юриста на залитый солнцем столик в кафе.

– Томас, мне пятьдесят лет, а ты собираешься спиться до смерти за год или два, а Кэти ведет себя так, словно мы с тобой ее переживем. Она строит планы, по которым видно, что дождаться их исполнения она не рассчитывает.

Я нахмурился и снова перечитал письмо.

– Возможно, она просто хочет учесть все варианты.

– А мне кажется, что она собирается лечь и умереть, – настаивала Дельта. – Посмотри на заголовки. – Она бросила на стол несколько таблоидов, купленных в местной бакалее. – «Друзей беспокоит психическое здоровье звезды». «Соседи видят Кэтрин выходящей только по ночам». «Звездный развод закончен. Станет ли это последней каплей?» Что мы можем сделать, Томас? О, я знаю, что, когда позвоню ей, она посоветует не обращать внимания, но разве могут безбожно лгать абсолютно все журналы? – Дельта ткнула пальцем в заголовок, оставляя мучной след на лицах Брэда и Анжелины.

Я отложил газеты в сторону. Мне очень хотелось взять Кэти за плечи, посмотреть ей в глаза и сказать: «Борись. Зло не может тебя победить, пока ты ему не позволишь». Вот только я сам не мог послужить хорошим примером.

– Я просто не знаю, чем мы ей можем помочь.

Дельта вздохнула.

– Я предложила бы ей приехать, но я уже несколько раз приглашала ее пожить в моем доме, чтобы она не была одна. Почему бы тебе снова ей не позвонить? Пусть думает, что ты милый добрый дедушка, который любит с ней болтать.

– И поделиться своей философией, – мрачно сказал я. – Посоветовать переехать в Кроссроадс и остаться тут пить, не просыхая, годика на три.

– А может, и так. Посмотри, чего ты уже добился, Томас. Теперь ты спишь пьяным в своей колымаге не чаще раза в неделю, а местные букмекеры понизили ставки на то, что ты покончишь с собой, до одного к ста. Не надо бы мне это говорить, но раньше ставки принимали один к пяти.

– Польщен.

– Если бы ты смог поговорить с тем, прошлым собой, с тем, кто едва доживал до конца дня, что бы ты ему сказал? Что помогло тебе выжить?

– У меня есть правило. Если рука дрожит, когда я поднимаю пистолет, который держу в хижине, то я недостаточно уверен. Сомнения могут испортить любой, даже тщательно продуманный суицид. Сложно сделать хороший выстрел трясущимися руками. Я не хотел облажаться.

Дельта медленно осела на спинку стула, приоткрыв рот от ужаса.

– Господи, – прошептала она.

Я кивнул.

– Ты сама спросила.

Она опустила плечи.

– Ну, слава Богу, что женщины в себя не стреляют.

– Нет, они глотают таблетки.

К концу этой фразы язык примерз у меня к зубам. Мы с Дельтой переглянулись.

– Кэти решила покончить с собой, – дрожащим голосом заключила она.

Я вытащил новый телефон из кармана джинсов. Джон приклеил к чехлу значок с перечеркнутой головой козла в красном круге.

И я набрал номер.

Глава 11

Кэти

Время решать

Было уже за полночь. Я устала сидеть у бассейна и зашла в дом. Нет ничего лучше, чем потягивать шардоне за две сотни долларов прямо из бутылки. А теперь меня ждала пинта лучшего выдержанного бурбона. Южане всегда любили бурбон и добавляли его ко всему, что только можно. К сиропу от кашля, мятному сиропу, к настроению, когда приходила пора бунтовать. К магнолиям в лунном свете. Я была готова уйти, и бурбон – вместе с баночкой обезболивающего – был готов отправить меня в мир иной.

Волосы я тщательно причесала и уложила. Они наконец отросли настолько, чтобы спрятать мое искалеченное ухо, и я надежно закрепила темные кудряшки лаком для волос. Нанесла макияж, насколько позволяла уцелевшая часть моего лица. Мои знаменитые глаза казались большими и выразительными, пусть и покраснели от выпивки. Я надела свободную шелковую пижаму – темно-красную, цвета рубинов. А поверх нее – великолепный, в стиле кимоно, красный халат. Когда из морга просочатся подробности о моем самоубийстве, обязательно упомянут, как элегантно я выглядела. Геральд и его новая подружка не смогут затмить меня на моих похоронах.

– Cobarde! – бросила вбежавшая в спальню Бонита. Трусиха.

Моя доверенная домоправительница стояла посреди комнаты, плакала, но это не мешало ей быть в ярости. Она потрясла передо мной баночкой с таблетками. – Я нашла это в прикроватной тумбочке! Моя дочь умерла от передозировки! И вы это знаете! Как вы можете пытаться сделать с собой такое? Вы хоть думали, как больно будет тем, кто вас любит? Как вы смеете!

За все те годы, что она и Антонио работали на нас, Бонита никогда не рылась в моих вещах. Кто предупредил ее о таблетках? Никто не знал о моем тайнике.

– Их назначил врач, – сказала я.

– Что? Врачи уже несколько месяцев как перестали вам их назначать. – Она постучала ногтем по баночке. – Я же вижу здесь дату. Вы их прячете для… вы знаете! Ах, querita! Миллионы монашек молятся за вас, но и они не отмолят, если вы наложите на себя руки!

– Епископанцы не попадают в ад. Нас отправляют в кантри-клуб.

– Значит, вы признаете. Вы собирались себя убить!

– Я хранила эти таблетки на случай мигрени.

– Мигрени? Ох, не лгите мне. Моя дочь мне лгала. Я должна была разглядеть все признаки. И должна была сделать это для моей дочери. – Бонита скрылась в ванной.

Я побежала за ней, но ноги у меня заплетались, пришлось хвататься за мебель. Услышав шум воды в унитазе, я снова крикнула:

– Мне их назначил врач!

Но было поздно. Я успела увидеть только стульчак и то, как моя смертельная доза уплывает в водовороте в Тихий океан. Бонита захлопнула крышку и развернулась ко мне.

– Я знаю, что вы можете купить еще, – мрачно сказала она. – Эти наркоторговцы разъезжают тут на «мерседесах», называют себя «друзьями» и предлагают таблетки в красивых упаковках, но они еще хуже уличных дилеров. Если вы с ними свяжетесь, мы с Антонио тут же уволимся. Мы уйдем.

– Вы не можете меня бросить! – всхлипнула я.

Она схватила меня за плечи и обняла.

– Мы не хотим бросать вас, querita. Но я не хочу однажды зайти в комнату и увидеть, что вы умерли от таблеток!

– Я просто хотела… прекратить боль.

– Я знаю, знаю. Ш-ш-ш. – Она помогла мне добраться до кровати, убрала книги и держала меня за руку, пока я устраивалась под одеялом.

– Но что мне делать с моей жизнью? – простонала я. – Я умею только служить украшением, и больше ничего. Я стала бояться всего и всех, кроме тебя и Антонио. Кто тебе подсказал искать таблетки в моей комнате?

– Я вам не скажу.

– Никто не знал. Никто.

– Кто-то мог догадаться. Друг, у которого тоже бывали мрачные мысли. Тот, кто знает, что значит отчаянье. Нельзя винить друзей за то, что они о вас беспокоятся.

Дельта? Но нет, она была самой радостной и спокойной душой во Вселенной. Нет, она никогда не думала о самоубийстве. Томас? Милый незнакомец, заботливый дедушка, который посылал мне фотографии закатов и цветов, витражных окон дома бабушки Нэтти? Томас, который говорил мне по телефону: Раньше я думал, что плохие вещи случаются только с другими людьми. Но это не так.

В его жизни была трагедия. Он знал, что такое отчаянье. Возможно, он знал меня лучше, чем я думала.

Томас.

Томас

Мой новый мобильный ожил в пять утра и выдернул меня из кошмара. Я задыхался в туче пыли, смотрел на руки, покрытые пеплом и застывающей кровью. И снова смотрел, как падают башни. Не в силах пошевелиться.

– Джон? – спросил я, поднося трубку к уху. – Что случилось?

К тому времени я уже стоял, голый, возле кровати. Енот и два опоссума выскочили из хижины, оставив на полу разворошенное мусорное ведро и пустые жестянки из-под тушенки. Жестянки блестели в холодном лунном свете.

– Томас? – спросил голос Кэти. – Это был ты, так ведь? Это ты вечером звонил моей домоправительнице. Ты сказал ей, что таблетки нужно искать в моей спальне. Ты понял, что я собираюсь покончить с собой.

Я резко вздохнул и провел ладонью по лицу.

– Судя по твоему голосу, я был прав. У тебя были таблетки. И ты собралась их принять. Верно?

– Прописанные врачом. Все совершенно легально. Ты не имел права пугать моих людей.

– Да? Смерть – это смерть, и не важно, от врача таблетки или от парня на углу.

– У меня нет суицидальных наклонностей.

– Еще как есть.

– Ты психолог?

– Нет, но я знаю, как хочется порой сдаться, плюнуть на все и умереть.

– Даже если и так, прости, но это не твое дело.

– Мое.

– Ты посылал мне фотографии, ты говорил со мной по телефону. Я благодарна тебе за дружбу, но ты не знаешь меня по-настоящему.

– Я знаю, что ты собиралась принять эти таблетки. Так что можешь признать это.

– Не собираюсь я ничего признавать. Да какое тебе до этого дело? У тебя есть свои скрытые мотивы? Чего ты от меня хочешь?

Всего. И ничего. Больше, чем я могу сказать. Упростим задачу.

– Хорошо. Если ты правда веришь, что меня интересует только выгода, подведем итог. Я хочу купить дом твоей бабушки.

Ошеломленная тишина.

– Дом моей… Ты хочешь сказать, что три месяца подбирался ко мне только для того, чтобы я продала тебе ферму?

– Нет, это ты хочешь это сказать. Но раз уж мы подняли эту тему, ты должна продать ферму. Почему нет? Тебе же наплевать на нее, ты не хочешь тут жить. Ты и твой отец бросили этот дом.

– Это неправда. Папа нанял человека поддерживать там порядок. О доме хорошо заботились. Папа мне говорил. А когда он умер, его бизнес-менеджер заверял меня, что дом в хорошем состоянии.

– Значит, он лгал.

– Мой отец не лжец.

– В данном случае, боюсь, именно лжец. Слушай, тебе же не нужен дом? Отлично. Продай его мне. Я куплю его, восстановлю, буду им дорожить.

– Понятно. Значит, это правда. Ты был добр со мной, только чтобы подобраться к дому.

– Нет, ничего тебе не понятно, Кэти. Приезжай сюда, я тебе покажу. Вот тогда ты поймешь и увидишь.

– Я не могу… – Ее голос сорвался. – Я бы с удовольствием, но я не могу приехать. Ты не знаешь моих проблем.

– Знаю. Я знаю, каково это – каждую ночь закрывать глаза и бояться, что тут же увидишь и почувствуешь то, о чем мечтаешь забыть. Я знаю, каково каждый день удивляться, что есть еще силы переставлять ноги. И нет простого способа со всем этим справиться. Но ты не трусиха. Я знаю, что нет. Любой, кто может стиснуть зубы и шутить, пока медсестры обдирают ткань до живого мяса… ты очень сильная, Кэти.

– Откуда ты… ты никогда не звонил во время… – Я услышал, как она ахнула. – Так это ты звонил тогда мне в больницу! Не Геральд. Ты.

– Дельта отчаянно пыталась к тебе пробиться. Я помог. Но я не собирался тебя обманывать, просто так получилось.

– Ты.

– Да, я. И после того, что тогда услышал, я понял: в тебе достаточно сил, чтобы выжить. Не смей сдаваться сейчас.

– После всего, что я сегодня узнала, как я могу доверять твоим словам?

– Тебе небезразлично бабушкино наследство?

– Да. Что бы ты ни думал. Я люблю ее дом, воспоминания о ней, свободу, которая там меня ждала… Я люблю это место.

– Тогда поверь вот чему. Если ты убьешь себя, я сожгу ее дом дотла. Ясно? Если ты умрешь, все, что ты любишь, – и все, что она оставила для твоей любви, – тоже умрет. Клянусь тебе. Если только так тебя можно заставить сосредоточиться на жизни.

Я услышал, как она резко вздыхает.

– Ты еще более сумасшедший, чем я.

– Годы практики.

– Все, что я думала о тебе, оказалось неправдой. Ты социопат. И поджигатель.

– Тебе не нужно верить в меня или мне. Я в тебя верю. Останься в живых, приезжай в гости, докажи, что ты права.

Она повесила трубку.

Я посмотрел на себя. Что ж, я хотя бы не позволил ей принять таблетки. Я спас ее жизнь, по крайней мере сегодня. И вместе с победой заработал лучший стояк в моей жизни.

* * *

– Ты обещал уничтожить дом ее бабушки, – медленно повторила Дельта, скаля зубы при каждом слове. – Сжечь дом. Ты угрожал женщине, которая пострадала от огня. Ты угрожал сжечь дом ее бабушки. Томас.

Я стоял на кухне кафе, а меня окружали Пайк, Джеб, Бека, Бубба, Клео, Санта. Весь клан Уиттлспунов окружал меня, медленно сжимая кольцо. Они были присяжными, я обвиняемым. И в руках они сжимали кухонные ножи и сковородки.

– Возможно, не лучшая тактика, – мрачно согласился я, – но я добился ее внимания. Я хотел разозлить ее, заставить встряхнуться и вынырнуть из депрессии хоть на секунду, заставить думать. Нет ничего хуже, чем страдать, жалеть себя и не иметь возможности ясно мыслить. За моменты ясности можно схватиться и удержаться на плаву. Надеюсь, у нее получится.

Тишина. Я не мог определить, приняли ли они мои аргументы. Пайк нахмурился. Другие смотрели в пол. Дельта закрыла глаза и стояла, повесив голову и уперев руки в бока.

Наконец Джеб поднял голову и сжал зубы.

– Том прав. Он сделал для Кэтрин Дин то же, что сделал для меня, когда забрался на тот утес и отговорил меня прыгать. Я не стану повторять его слова. Это личное. Но он заставил меня увидеть свет.

Мало кто подозревал, что вместо меня тогда говорила водка. И получилось что-то вроде: Джеб, мать твою, либо прыгай уже, либо отвали с дороги, я прыгну. У тебя есть семья, ради которой нужно жить. У меня – нет. Тот факт, что Джеб углядел в моих словах крупицу мудрости и схватился за нее, говорил о том, что кто-то в тот день присматривал за мной и Джебом. Я не знал, повезет ли мне снова. Чего я добился прошлой ночью? Мог ли я спровоцировать Кэти вышвырнуть меня и Дельту из своей жизни?

– Что, если она перестанет отвечать на мои звонки? – громко спросила Дельта.

– Я позвоню ей и извинюсь. Прямо сейчас. И сделаю все, что в моих силах, чтобы она успокоилась.

– Нет. Ты и так уже испортил все, что мог. Сомневаюсь, что она будет теперь тебя слушать. Я сама ей позвоню. И если она согласится со мной говорить, перескажу тебе ее слова. – Дельта бросила в меня бисквитом. – Убирайся с моей кухни.

Я кивнул, мрачно поднял бисквит Бэнгеру на завтрак и вышел вон.

Кэти

Голова гудела от вина. Глаза пересохли от слез прошлой ночью. И все же я чувствовала себя очистившейся, словно со слезами из меня вышло что-то ядовитое. Но удивляло то, что я до сих пор была зла как черт. Наконец-то.

– Дельта?

– Кэти, я так рада тебя слышать. Насчет прошлой ночи…

– Этот Томас ходит по Кроссроадс без наручников, санитаров или присмотра полиции?

– Томас? Что ты, он милейший… у тебя изменился голос. Как ты, милая? Мне так жаль, что он тебя расстроил. Он просто пытался помочь.

– Расстроил меня? Он обвинил меня в попытке суицида.

– А ты не собиралась?

– Он признался, что, подбираясь ко мне, лгал с самого начала. А потом угрожал уничтожить дом моей бабушки. Он совсем не такой, каким я его представляла.

– Так ты все же собиралась покончить с собой.

– У меня были таблетки, прописанные врачом. Прописанные.

– Ага. Ну-ну. У Томаса хорошо развиты инстинкты. Могу лишь добавить, что рада слышать, как ты злишься, а не ноешь, словно мокрая курица.

– Я не позволю ему шантажировать меня бабушкиным наследством.

– Что ты собираешься делать?

– Прежде всего я собираюсь выяснить о нем все. Начиная с полного имени.

– Меттенич, – быстро сказала она. – Томас Кэрол Меттенич. По отцовской линии его предками были датчане, родня жила в северной части Нью-Йорка. О линии матери я ничего не знаю. Она умерла, когда Томас и его брат были еще маленькими.

– Меттенич. По буквам, пожалуйста. – Она диктовала фамилию, а я набирала буквы в поиске. Томас Меттенич. – Ясно, так он родом не из Северной Каролины? Ты говорила, что он из Нью-Йорка? И как же маньяк-янки очутился в твоем городке и заслужил твою дружбу?

На миг повисла тишина. А потом Дельта тихо сказала:

– Я могу рассказать все, что знаю о Томасе, но лучше тебе самой прочитать его историю. Набери его имя в этом, как его, в Гугле. Да. Найди в Гугле Томаса Меттенича. Посмотри, что писали о нем в газетах несколько лет назад.

Я нахмурилась.

– О нем есть публичные записи?

– Можно и так сказать. Просто… просто прочитай о нем. Это откроет тебе глаза куда лучше моих рассказов.

– Хорошо, – медленно сказала я, отчего-то испугавшись.

– И еще. Кэти?

– Да?

– Я рада, что у тебя ожил голос.

– А у меня не осталось выбора. В мою жизнь вмешался этот человек.

– Ты можешь приехать ко мне, как только захочешь, и сама его оценить. Мы никогда не знаем, чего от него можно ждать.

– О, не волнуйся. Чтоб защитить ферму моей бабушки, я готова на что угодно.

– Отлично! Вот так и держись. Давай, поищи Томаса в Гугле, а потом приезжай и надери ему задницу. И, милая…

– Что?

Я уже лихорадочно застучала по клавишам, вбивая текст в поисковик Гугла. Мне показалось, что Дельта хихикнула, но я слишком увлеклась поиском информации о главной моей неприятности, Томасе Меттениче, чтобы спросить, что ее рассмешило.

– Когда приедешь, тебя будут ждать бисквиты, – сказала Дельта. – И много подливки.

Глава 12

Томас

Статьи новостей

Герои 9/11[11]:

Выдающаяся смелость обычных горожан

Атриум Ньюз энд Фьючерз

Сразу после свадьбы Томас Меттенич, сын бруклинского плотника, уговорил свою жену Шерил, наследницу древнего рода Оскенов, переехать с восточной окраины Нью-Йорка в исторические кварталы Нижнего Манхэттена. Этот район сочетает в себе лучшие черты обоих миров, сказал он ей: старомодное очарование и завораживающие виды небоскребов, а главное – всем известного Всемирного торгового центра. Семье Меттенич нравилось жить на десятом этаже бывшего коммерческого здания, построенного в 1890-х. Томас Меттенич, молодой архитектор, в свои 34 года уже получивший несколько премий, специалист по сохранению исторических зданий, сам восстанавливал его для застройщиков Манхэттена Шмидта и Романа.

Утром 11 сентября Томас поцеловал на прощанье Шерил и трехлетнего сына Этана, которого она усадила в детскую коляску. На девять часов утра у Шерил была назначена встреча с координаторами заказа в «Окнах Мира», прославленном ресторане на вершине Северной башни ВТЦ. Она планировала устроить вечеринку в честь дня рождения своей сестры Равели Оскен Кантаберри, светской львицы, бизнес-леди. От дома Меттеничей до Всемирного торгового центра было всего несколько кварталов.

Когда Шерил и Этан подошли к лифтам родного дома, Томас вручил сыну любимую игрушку – винтажный металлический мусоровоз, который Томас купил и восстановил своими руками. Этан улыбнулся и спросил, отведет ли его папа в парк, чтобы поиграть с машинкой. Томас сказал, что конечно же отведет.

В то утро он работал дома и отлично видел обе башни – Южную и Северную – из окна своего кабинета. Когда рейс 11 American Airlines врезался в Северную башню Торгового центра, Томас услышал глухой удар и почувствовал, как дрожит его рабочий стол. Он взглянул в окно и увидел дым, поднимающийся над верхними этажами Северной башни. После этого, ни на секунду не прекращая попыток связаться с Шерил по телефону, он выскочил на улицу и побежал к Центру.

К тому времени как он добрался до ВТЦ, улицы были заполнены теми, кто успел выбежать из башни. Дым и пыль мешали дышать. Обломки падали на улицы, на бегущих людей. К общему ужасу, кроме обломков здания падали и части человеческих тел. Прямо перед Томасом на асфальт рухнул человек и буквально взорвался от силы падения, забрызгав мужчину кровью и обрывками тканей. Осколки стекол рассекли голову архитектора, в правое плечо попал кусок металла размером с кулак взрослого человека, раздробив Томасу ключицу.

Окровавленный, раненый, но полный решимости найти жену и сына, Томас добрался до небоскреба. Там, в хаосе фойе, он почувствовал, как завибрировал его телефон. Звонила Шерил.

– Я не знаю, на каком мы этаже, – сказала она. – Здесь очень много дыма и очень жарко. Мы пытаемся добраться до лестницы.

– Я найду вас, клянусь, я буду так быстро, как только смогу, – сказал ей Томас. Он слышал, как плачет его сын. – Скажи Этану, что с ним не случится ничего плохого, я не позволю. Я обещаю.

Он услышал только детский крик:

– Папочка!

И телефон замолчал.

Томас бежал по лестнице вверх, но путь ему преградили спускающиеся люди – многие были ранены, окровавлены, многие обгорели. Двое пожарных, обеспечивавших проведение спасательных работ, пытались вынести из здания сильно пострадавших офисных работников.

– Ваши жена и сын, наверное, спускаются по другой лестнице, – сказал Томасу один из них. – Южную башню тоже атаковали. Она может рухнуть. Как и эта. Вам нужно покинуть здание. Дальше по лестнице вы не пройдете.

Томас мог лишь молиться, чтобы его семья спустилась по другой лестнице. Он помог пожарным вынести раненых в машину. И, несмотря на собственные раны, трижды возвращался в здание, чтобы помочь пожарным эвакуировать тех, кто не мог передвигаться сам.

Когда обрушилась Северная башня, Томас нес к машине парамедиков молодую женщину. И, как и многие другие в тот день, не мог поверить, что у него на глазах рушится огромный небоскреб. Парамедикам пришлось силой заталкивать его в машину, когда удушающая волна пыли заполнила улицы.

Он был полон решимости вернуться и искать жену и сына даже среди руин.

* * *

Пожарные благодарят гражданских помощников («PSR Northeast News»)

Пожарная служба Нью-Йорка присвоила Томасу К. Меттеничу звание почетного пожарного за помощь при спасении горожан во время спасательных работ 11 сентября и длительную волонтерскую работу на Граунд Зироу[12] на протяжении нескольких месяцев. Меттенич продолжает изнурительную работу на месте трагедии, помогая поисковым группам и координируя информацию для выживших и их семей.

Жена и сын Меттенича все еще в списке пропавших без вести.

* * *

Фото и анализ ДНК подтвердили наихудшие опасения героя 11 сентября («North Press Correspondents»)

Для Томаса Меттенича, одного из гражданских героев 11 сентября и неутомимого волонтера на Граунд Зироу, этот день стал трагедией, которой он боялся все семь с половиной месяцев.

Судебно-медицинская экспертиза Нью-Йорка, сопоставив образцы ДНК и зубные карточки, идентифицировали останки жены Меттенича, Шерил, и его сына Этана. Помимо трагичного заключения эксперты по фотографии идентифицировали Шерил и Этана среди десятков жертв, которые погибли, спрыгнув с горящих башен. Репортер на месте событий заснял на видео, как из выбитого окна Северной башни прыгает женщина с маленьким ребенком на руках. Женщиной была Шерил. Ребенком – Этан.

– Мы не считаем прыгнувших одиннадцатого сентября самоубийцами, – сказала женщина, делавшая доклад. – У них не было выбора. Либо смерть в дыму и пламени, либо смерть в обломках во время падения башни, либо прыжок. Они знали, что им никто не поможет.

Согласно заключению экспертов, Шерил, Этан и другие люди, прыгнувшие в тот день с верхних этажей Северной башни, падали на протяжении 10 секунд. Смерть наступила мгновенно, в результате столкновения тела с соседним зданием или асфальтом, однако во время падения жертвы оставались в сознании.

На прошлой неделе работники Граунд Зироу передали Меттеничу скорбный артефакт, найденный среди обломков, – сплющенный игрушечный грузовик, который он с любовью вложил в руки сына тем трагическим утром.

Кэти

«Во время падения жертвы оставались в сознании».

Эта цитата звучала и звучала у меня в голове. После того как я прочла статьи о Томасе и его семье, я легла на холодный кафельный пол балкона, охладить голову от перегрузки информацией. Томас не был дедушкой, ему было чуть за тридцать. На зернистых фотографиях из газет я видела высокого стройного мужчину с каштановыми волосами, твердым взглядом и тенью одержимости на лице. Я видела человека, который страдал. Да, он хотел получить дом моей бабушки, но он не стал бы планировать аферу. И да, он спас мне жизнь. И он заслуживал лучшего, чем те слова, что я ему сказала. Бесконечно лучшего.

Я медленно поднялась на ноги, шагнула в затененную часть. Тяжелые шторы слегка колебались от ветра, сухого горячего ветра Южной Калифорнии. По полу тянулись полоски света, но тут же исчезали, когда занавеси сдвигались. Я перешагивала ручейки света и тени, которая после них оставалась.

Его жена и сын прыгнули. Прыгнули, чтобы не сгореть заживо. Он не смог их спасти. Шерил Меттенич взяла сына на руки и прыгнула. Прыгнула. И она знала, что прыгает, у нее было время осознать свой прыжок во время полета вниз. С перепуганным сыном на руках. Будь я Томасом, меня всю жизнь преследовала бы одна мысль. Папочка, почему ты не спас меня и маму?

Я застонала и закрыла лицо ладонями. Если я не выйду из этого дома, я никогда не смогу снова ожить. Я буду недостойна – жить. Я никогда ничего не докажу Томасу. Я не заслужу его уважения. Посмотрите, через что он прошел.

Я несколько месяцев не видела дневного света. Я подбежала к занавескам, которые не открывала все это время. А сейчас я распахнула их и схватилась за перила балкона. Жаркий свет послеполуденного солнца ударил в глаза. Я дико оглядывалась на дома и холмы подо мной, на идеально ухоженные сады за заборами и ширмами. В каждом кусте могла притаиться камера с длинным объективом. К каждой камере прилагался фотограф.

– Я вас не боюсь, – громко сказала я. – Давайте, снимайте.

Мой голос не дрогнул. Дрожали колени. И подгибались так, что на миг я испугалась, что не удержусь, перелечу через перила и рухну вниз. Пришлось вернуться в спальню и сесть за стол.

Дрожащими руками в окне поиска по спутниковой карте я набрала: «Кроссроадс, Северная Каролина». Ни одной ссылки. Отлично. Стратосфера не опознавала любимую долину Дельты. Сколько мест на Земле настолько хорошо спрятаны? Покрываясь потом, я набрала адрес кафе. Для спутников и почтовых отделений Ков, должно быть, существовала как небольшой придаток Тартлвилля.

На экране возник снимок со спутника. Да.

Лес. Только лес и несколько серых пятен там, где голые скалы поднимались над зеленью гор. Я нажала «приблизить». Несколько крошечных полянок среди бескрайних диких гор. Снова «приблизить». А вот и Тартлвилль с его крошечными улицами, ведущими к маленькой реке. И пара дорог. А справа и выше виднелась маленькая долина, пойманная в круг серых скалистых вершин и сине-зеленых ущелий. Ков!

Я провела пальцем над маленькими домами, амбарами и заборами.

– Здесь, кажется, живут Дельта и Пайк, а вот дом Джеба и Беки, тогда вот здесь Бубба и Клео, в вот тут обитает Санта. Дельта права. Он здорово спрятал свои грядки с марихуаной.

И снова «приблизить».

Дорога. Одна тоненькая дорога. Наверняка Трейс. А вот кафе. Вокруг него несколько зданий, сползающихся к нему, как сперматозоиды к яйцеклетке. Кроссроадс-кафе. Центр комфорта в моей жизни. Дельта и кафе. Дом моих бисквитов, в прямом и переносном смысле. Теперь, получив необходимые ориентиры, я могла найти дом Томаса. Где-то рядом с ним ферма моей бабушки.

Я потянула карту на северо-запад и затаила дыхание. И, увидев два крошечных островка в море зеленого леса, увеличила карту в последний раз.

– Бабушка, – шепнула я. Я четко видела ее амбар, но все остальное было скрыто деревьями. Крыша ее дома почти не выглядывала из-под огромных дубов. Пряталась.

Никто меня там не увидит. Я смогу гулять вне дома. Я смогу сидеть под деревьями, лежать в траве, танцевать на лугу, как дикий олень, и никто не сможет меня сфотографировать. Даже спутники.

Я чуть передвинула карту и присмотрелась к поляне Томаса. Совсем крошечная хижина. Ни деревьев, ни хозяйственных построек, но… что это за геометрический рисунок на лугу? Я прищурилась. Он выглядел как абстрактное дерево или, скорее, как две абстрактные стрелы. И было ясно, что над третьей стрелой уже работают. Я схватила карандаш и сделала набросок в блокноте.

Рисунок Томаса был очень красивым. Неземным. Но если присмотреться, стрелки указывали на дом моей бабушки. На мое наследство. На меня.

Я выключила ноутбук и долго сидела, обняв себя за плечи и раскачиваясь.

Ты поедешь в Северную Каролину. Ты докажешь, что можешь сама о себе позаботиться. Выяснишь, из чего ты сделана, докажешь, что тебе есть что предложить помимо лица. Ты будешь жить на ферме бабушки. Ты будешь сильной. Ты покажешь Томасу, что тоже можешь не опускать руки. Ты заставишь его уважать тебя так же, как ты втайне уважаешь его. Или умрешь, пытаясь это сделать.

Часть третья

Женщина должна уметь сказать: «Кто я и чего я хочу от своей жизни» – и не испытать вины за свои слова.

Бетти Фридан

Женщины просто еще не осознали, что никто не дает вам силу. Силу приходится брать самой.

Розанна Барр

Глава 13

Томас

День благодарения

Кэти уехала из Лос-Анджелеса, никого не предупредив, сразу после Дня благодарения. В Лос-Анджелесе было двадцать три градуса тепла и солнечно. В Ков было минус один и снежно. Каждый год мы видели серьезные снегопады лишь раз или два, и не раньше января, но в эту осень северный ветер выл вокруг Десяти Сестер и Хог-Бэк как мстительный дух всех съеденных индеек.

– Ее домоправительница сказала только, что Кэти «переезжает», – сообщила мне Дельта на кухне, размахивая в этот раз не руками, а полотенцем. – Кэти велела ей не рассказывать нам куда. Домоправительница говорит, что Кэти хочет исчезнуть, но дать папарацци повод думать, что она все еще в Лос-Анджелесе. Она свяжется с нами, как только устроится на новом месте. Да что она такое могла затеять, Томас?

– Раз уж мы не можем ее найти, остается только ждать.

Дельта грустно указала на картонный ящик, приютившийся на одной из кухонных стоек.

– Я как раз собирала ей новую коробку бисквитов. Хотела послать индейку в соусе и тыквенный пирог на выходные.

– Я знаю. – Я кивнул на желтый конверт, который держал в руке. – А я хотел отправить ей фотографии заснеженного дома. Пусть она считает меня социопатом и поджигателем, от фотографий она, надеюсь, не откажется.

Дельта смущенно отвернулась.

– Ну, я думаю, она тебя уже простила. И уж точно изменила свое отношение к лучшему.

Я выгнул бровь.

– Что ты сотворила?

– Просто сказала ей твое полное имя. И предложила тебя погуглить. Это, кстати, не щекотно, когда кто-то тебя гуглит? Звучит забавно.

На мои плечи вдруг рухнул холодный груз воспоминаний.

– Ты же знаешь, что я не люблю…

– Ей нужно было увидеть, какой ты на самом деле.

Я покачал головой и вышел на переднее крыльцо кафе. С неба сыпались большие мягкие снежинки, скрывая горы и даже начало Трейс. Сегодня здесь не будет никаких посетителей. Широкая долина Ков превратилась в белое покрывало. Ноябрьский день тонул в серебряной снежной дымке. Я чувствовал в воздухе запах дыма из каминных труб, чистый запах снега, аромат еды. Уютная ночь, когда люди и животные собираются там, где горячие сердца и вкусная еда. Ночь, предназначенная для домашних трапез и любви под теплыми тяжелыми квилтами.

Я расправил плечи, дошел до грузовика и поехал домой, в хижину. Мне нужно было побыть одному, покопаться в собственной голове и сделать кое-какие выводы наедине с холодной ночью. Я слишком надавил на Кэти, это не помогло, и Дельте пришлось намекнуть ей на мою историю. Кэти хватало бед и без моих попыток ее мотивировать. Архитектор, сначала перестрой себя сам. Она, наверное, уехала из страны куда-нибудь на лыжный курорт в Европе или на частный тропический остров. Планирует самоубийство там, где я не смогу вмешаться.

Кэти

– Вы уверены, что в этой долине есть перекрестки, мисс Дин? – спросил водитель. – Я ничего не вижу в этой метели.

– Ищите справа группу домов. – Мои зубы стучали от беспокойства. Нет, не беспокойства. От ужаса. И переутомления. Я выехала из дома в Лос-Анджелесе на рассвете, спрятавшись в фургоне службы доставки. Два часа спустя частный самолет унес меня из Калифорнии. Из аэропорта в Эшвилле я выехала в два часа по времени Восточного побережья, меня ждал классический черный «хаммер», к которому прицепили фургон с полным набором оборудования для кемпинга. И второй «хаммер» для того, чтобы водитель и телохранители могли вернуться к цивилизации без меня, оставив первую машину на ферме бабушки Нэтти.

Я назвала нашу группу Командой Первопроходца Кэти.

Первопроходец. Верно. На мне была рубашка Гортекс из дышащего материала, термокальсоны с отводом влаги, толстые шерстяные носки и водонепроницаемые туристические ботинки. Руки прятались в шерстяных перчатках, разноцветная горнолыжная маска с ацтекским рисунком скрывала лицо. Выглядела я как слишком плотно набитое чучело, зато не нужно было волноваться о том, что я замерзну до смерти в неотапливаемом доме бабушки. Свою поездку в дикие места Синих гор я планировала с тщательностью исследователей Арктики, размечающих путь к Северному полюсу.

Единственным непредсказуемым элементом плана была я сама. После долгих месяцев отшельничества я собиралась везти через всю страну свой страх перед машинами, огнем и людьми. В моей сумочке пряталось столько транквилизаторов, что сумка трещала при каждом движении. И все же при всех тех лекарствах, которые я уже приняла, весь день накатывали панические атаки. Одна из них вцепилась в меня сейчас. В той, старой жизни, я часто шутила: «Ох, у меня паническая атака», и считала, что люди, действительно страдающие от таких «атак», – обычные паникеры. Теперь я знала по собственному опыту, что это такое на самом деле. Реальность, свет, кислород, способность связно мыслить вдруг отключались. Мне хотелось бежать, спасаться, но куда и от чего? Пульс учащался, во мне росла огромная и неконтролируемая паника, замещая все мысли, переводя меня на автопилот. Приступ длился примерно пятнадцать минут и проходил так же быстро, как начинался, оставляя на память жуткий упадок сил.

– Как вы, мисс Дин?

– Когда ув-видите кафе, м-магазинчик и прочие дома, – я стучала зубами, – это Кроссроадс. Перекресток будет с д-д-ругой стороны кафе.

– Сейчас четыре часа по местному времени, мисс Дин. Если мы не приедем в ближайшее время, стемнеет. Вы уверены, что не хотите вернуться и переночевать в Эшвилле?

Был миг, когда я помедлила. Мы только что провели жуткий час на узкой дороге, вьющейся по горам вокруг Ков. Представьте себе американские горки без страховки. Каждый поворот означал глубокий обрыв с одной стороны и острые уступы вертикальных гор с другой.

Если ты сдашься сейчас, ты больше никогда не попробуешь.

– Уверена.

– Хорошо. Я свяжусь со второй машиной, передам им, что мы продолжаем путь.

Он передал мои слова телохранителям в ведущем «хаммере», а я обняла трясущимися руками холодный металл маленького огнетушителя. Это было мое защитное одеяло, да и «хаммер» казался мне почти надежным, его сложно было перевернуть, и в нем мало что могло гореть. Но если этот огромный высокотехнологичный автомобиль не сможет пробиться сквозь метель к дому моей бабушки, я позвоню в Пентагон и потребую вернуть мои налоги. «Хаммеры» проектировались для передвижения по горам, форсирования рек, гонок по полю боя без риска проколоть шины. И уж лучше ему доехать до Хребта Дикарки.

– Вот ваше кафе, – сказал водитель. – Выглядит довольно пустым. В такую ночь посетителей не бывает.

Я прижалась к пассажирскому окну и попыталась что-то разглядеть в снегу. Кафе. О да, чудесное и дружелюбное, как раз такое, как я себе представляла. Даже в свете угасающего дня, в снегу, с пустой парковкой и единственной освещенной вывеской с надписью: «Кафе на Перекрестке» – было утешающей иконой в моей сумасшедшей поездке.

Ты можешь остановиться прямо здесь, сказала я себе. Ты войдешь, устроишь Дельте сюрприз, тебя обнимут. Дельта наверняка любит обниматься. А потом она даст тебе бисквиты с подливкой и пригласит остаться на ночь в их доме.

Нет. Этот путь был слишком прост. Я не могла просить о помощи ни Дельту, ни Томаса. Я не могла вернуться в Эшвилль и остаться на ночь в уютном отеле. Я должна была проделать весь путь до бабушкиного дома. Если бы я вошла в кафе, я признала бы, что не могу ни с чем справиться в одиночку. Даже Дельта была бы разочарована. Городская девчонка притащилась на «хаммере» с телохранителями, будут потом шептаться люди. В метель. Обнимая огнетушитель.

Я приняла еще одну таблетку успокоительного, попыталась проглотить ее, но в горле пересохло. Таблетки повышали уровень серотонина в мозгу. Во мне уже, наверное, было столько серотонина, что хватило бы и бешеному гризли. А здесь водятся гризли? Нет, только черные медведи. Неопасные. Все, что они могут сделать, – это забраться в дом, украсть мою еду и нарычать на меня. Гор-р-родская.

Кафе исчезло в снегу, и меня снова захлестнул ужас.

– Есть перекресток, – сказал водитель. – Нам… хм… нужно повернуть на эту… тропинку?

– Да! – Я просунула голову между спинками передних сидений. – Это она! Руби-Крик Трейл!

Томас освежил мои детские воспоминания, с любовью и мельчайшими подробностями описывая дикую дорогу к дому бабушки, так что я не сомневалась, что теперь ее найду.

– Сейчас примерно двадцать минут езды по Руби-Крик. Потом будет развилка, нам налево, вверх по склону. Дорога попетляет, а затем нырнет в лес и закончится на лугу. Оттуда уже будет виден дом моей бабушки.

– Мисс Дин, – сказал водитель. – А вы уверены, что тут в последнее время никого не задрали волки?

– В последнее время – не знаю.

И все же желудок свело от страха, когда мои «хаммеры» и фургон свернули с цивилизованной Трейс на ее дикую кузину. Гладкую дорогу сменили ухабы. Нас поглотил темный заснеженный лес. Затем начался спуск, и справа показались заросли пушистых рождественских елок и рододендронов, слева ручей Руби-Крик журчал между заснеженных берегов.

Я прижалась к стеклу. Бабушка Нэтти приводила меня сюда искать камешки! Я нашла много маленьких серых камней, забрала находки домой, в Атланту, спрятала в своей шкатулке с драгоценностями. После смерти бабушки я просила папу отдать камни ювелиру, чтобы сделать из бабушкиных рубинов браслет. Он сказал, что закажет, а потом потерял камешки. Или сказал, что потерял.

Я плакала под лыжной маской, глядя на ручей, ведущий меня к дому бабушки, теперь моему дому. Ручей, который полировал то, что я потеряла, или то, что потеряло меня.

* * *

Двадцать лет назад я смотрела через заднее стекло папиного «мерседеса», как исчезает из вида странный, но очень милый маленький домик, и вот наконец вышла в снег, которого намело уже по лодыжки, и увидела его вновь. Дом прятался в снежной метели, покатая крыша и толстые стропила скрывались в тенях, чудесные витражные окна казались слепыми и замерзшими. Дом был как будто не вполне реальным, больше похожим на видение в зеркале – вместо живого дерева и камня.

Четыре каменные ступени вели на широкую веранду. Снежинки ныряли под каменную арку крыльца, оседали на старом парапете. Эта арка всегда придавала дому странное сходство с арабскими сказками. Я вспомнила, как в детстве впервые попала к бабушке и как меня заворожил главный вход. Мне показалось, что я нашла домик колдуньи в диком лесу. Возможно, я была права.

Абракадабра. Бабушка, я здесь. Я вернулась.

– Мисс Дин, хотите, чтобы мы выбили замок? – спросил один из телохранителей. Он кричал, словно думал, что снег слишком сильно шумит.

Я покачала головой.

– Давайте я сначала поищу ключ.

Ноги дрожали, и мне пришлось хвататься за каменные перила крыльца. Телохранители окружали меня, светили фонариками мне под ноги, спотыкались и топали по веранде, чтобы я не подскользнулась на льду. Я очутилась перед входной дверью, и сердце затрепетало в горле. Я помнила, что дверь была сделана из темного дерева, с чудесным горизонтальным прямоугольником витража в верхней части.

– Судя по всему, дверь из цельной вишни, – сказал один охранник другому.

– Так и есть, – подтвердила я.

Посветив фонариком на стекло витража, я чуть не заплакала от счастья, узнав рисунок, который зачаровал меня еще в детстве: калейдоскоп горного ручья, стеклянные составные деревья, искрящиеся зеленые горы на заднем плане. Бабушка сама сделала эскиз и витраж.

А еще этот рисунок был подсказкой в поисках ключа. Бабушка сочинила для меня стишок, чтобы я никогда не забыла.

От третьей слева горы

Лучик на запад бежит.

Хочет тебе показать,

Где у нас ключик лежит.

Стены бунгало были обшиты кедровыми дощечками, потемневшими от времени до темно-коричневого. Указательным пальцем я провела воображаемую линию от пика третьей витражной горы налево, к ближайшей дощечке рядом с дверным косяком. Затаив дыхание, я прижала палец к нижнему краю дощечки и покачала из стороны в сторону. Совсем как тогда, в детстве, когда мне нужен был стульчик для доения, иначе я не дотягивалась. И как тогда, дощечка легко повернулась влево.

За ней на маленьком гвозде висел ключ от дома.

Голос бабушки вполне мог быть свистом ветра в стропилах веранды, но я клянусь, что слышала именно ее. Видишь? Ты никогда не забывала этот дом, а он не забыл тебя.

Команда Первопроходца Кэти разгрузила фургон, сделала быстрый ознакомительный тур по двору и амбару, прошерстила дом от верхушки нежилого чердака до каменного подвала. Тяжелые шаги эхом отдавались от пустых деревянных полов. Я осталась в гостиной с моими пожитками, открыла коробки, расстелила спальный мешок на раскладушке у камина. Поставила фонари на батарейках вдоль топки и на широкой каминной полке. Я слишком нервничала, чтоб замечать детали, меня не насторожили ни потемневшее дерево, ни окна без занавесок. Овальные лужицы света от современных ламп складывались в странные узоры на полу, потолке, настенных панелях. В каминной трубе стонал ветер. Кто-то заколотил топку камина старой фанерой.

Я все смотрела на этот защитный экран. Огонь был бы таким теплым, таким домашним.

Таким пугающим.

Никакого огня. В этом доме огонь будет под запретом. Я погладила лыжную маску. Уж лучше дрожать.

Вытащив из ящиков гвозди с молотком и пару шерстяных покрывал, я заколотила ими окна. Я помнила этот дом при ярком свете солнца, я помнила удобную мебель, картины, забавную глиняную посуду, я помнила теплый желтый огонек чудесной старой керосиновой лампы. Без бабушкиных вещей дом выглядел деревянным склепом. Попытки осмотреться я оставила на утро.

Команда Первопроходца Кэти вернулась с осмотра периметра.

– Где здесь выключатель, мисс Дин? – спросил главный.

– Здесь их нет. Моя бабушка так и не провела электричество.

– Ванная?

– Ночные горшки и умывальник. Для всех серьезных дел она ходила на улицу.

– Мисс Дин, мы осмотрели двор. Туалета там нет. На том месте, где он когда-то стоял, нет даже досок.

Я покачала головой.

– Он должен где-то быть. После смерти бабушки папа сдавал этот дом местным фермерам, чтобы они присмотрели за ним. Фермеры уехали отсюда пару лет назад. Где-то должен быть относительно новый туалет.

– Нет, мадам.

Очередной неприятный сюрприз, вроде заколоченного камина. Ладно. Буду импровизировать.

– Но у нас же упакован маленький переносной биотуалет. Установим его, а потом я найду тот, что снаружи.

– Мисс Дин, вы хоть приблизительно знаете, где здесь найти чистую питьевую воду? В кухне над раковиной только заколоченная дыра. Кто-то прикрыл ее доской.

Я нахмурилась.

– Во дворе должна быть колонка с ручным насосом. – Я жестами показала какая. – Ну, знаете. Старомодная. Нужно качать ручку, и вода поднимается. А еще цистерна для дождевой воды, труба которой выходит на кухню. Ее видно из кухонного окна. Я в детстве залезала в нее посидеть в воде. Как девочки из «Женского союза». Помните такой сериал? Я часто смотрела его повторы.

– Возможно, там раньше была цистерна, но сейчас ее нет. А судя по заплаткам на кухонной стене, канализации тоже нет, и явно дольше, чем два или три года.

Сердце оборвалось. Томас был прав. Папа лгал, что заботится о ферме. Он хотел убедиться, что никто, включая меня, не вспомнит о доме непрезентабельной маминой семьи с гор.

– Что ж, для питья мне хватит воды из бутылок, – бодро сказала я. – К тому же тут много снега, который можно будет растопить. Во дворе должен быть колодец под резным навесом…

Они покачали головами, и я поняла, что колодца тоже больше нет. Пришлось глубоко вздохнуть.

– Найму кого-нибудь пробурить новый колодец. А сейчас, пожалуйста, скажите мне: за амбаром остался старый маленький пруд? Бабушка разводила там сомиков. – Они закивали. – Вот. У меня есть пруд. Там много воды.

Мужчины неуверенно переглядывались, но все же помогли мне распаковать несколько ящиков с едой и водой. Установили в углу гостиной биотуалет. Сняли хлипкий крючок с петелькой с задней двери, заменили на полноценный замок, убедились, что в окна не дует.

– Можно заколотить ставни, – сказал один из них.

От одной мысли об этом перед глазами все поплыло. Как же я выберусь при пожаре?

– Никаких заколоченных окон, – сказала я, заработав разочарованные взгляды.

– Мисс Дин, прошу вас, передумайте и возвращайтесь в Эшвилль, – настаивал главный. – Когда я работал на «Халлибертон» в Ираке, я видел бункеры в пустыне. Даже они были обустроены лучше этого места.

– Моя бабушка была здесь счастлива всю свою жизнь. Дедушка умер молодым, мама уехала, выйдя замуж за моего отца, и бабушка осталась здесь совершенно одна. Я помню, что она никогда не закрывала окна и не запирала двери. Она чувствовала себя в безопасности. – И я тоже буду.

– Она умерла своей смертью?

– Она умерла от инфаркта, принимая участие в гонках, которые устроила в Эшвилле как кампанию против Рейгана. Послушайте, я ценю вашу заботу, но все будет хорошо. А вам уже пора идти. Вам предстоит тридцать минут добираться по заснеженной грунтовке до нормальной дороги в Ков. А потом еще час по серпантину в горах. Уезжайте, пока не стемнело. Спасайтесь! Шучу, шучу. Не забывайте: здесь, в Ков, у меня есть друзья, которые могут помочь.

Но я никогда не попрошу их о помощи, добавила я про себя.

Команда Первопроходца Кэти вздохнула, сдалась, порылась в коробках и преподнесла мне прощальный сюрприз: дробовик и две пачки патронов.

– Как мило. Спасибо, ребята. Если я здесь кого-то пристрелю, попрошу набить чучело и отправлю вам в подарок.

По крайней мере, им не пришлось учить меня обращаться с оружием. Одна из моих тетушек была чемпионом в стрельбе по тарелкам, она и научила меня основам этикета при обращении с оружием. Полного снаряжения, которому она учила, у меня не было, но я могла и обойтись без бриллиантового браслета с подвеской национальной ружейной ассоциации, шейкера мартини и сделанного на заказ ружья с прикладом из красного дерева и выточенной на нем монограммы.

Я выгнала первопроходцев на веранду, потом помахала им на прощание. Но как только задние огни «хаммера» скрылись в снегу и темноте, моя самоуверенность пропала, уступив место мрачной реальности. Жизни вдали от цивилизации. Холодная ночь в горах смыкалась вокруг меня, заглядывала через плечо, принюхивалась ко мне, шептала на ухо: Огонь не справился с тобой, но лед может закончить дело. Ветер бросал снежинки в прорези моей маски, целовал ледяными губами мои глаза и рот.

Я испуганно осмотрелась. Неужели эта поездка была самоуверенностью идиотки и просто попыткой себя уничтожить?

Дрожащими руками я выключила фонарик и ощутила всю полноту своего одиночества на Хребте Дикарки. Да, именно такую темноту я видела здесь в детстве. Не просто ночная тьма – полная чернота вокруг. Как в утробе. Ни света фонарей, ни звуков с дороги, ни сирен, ни дальних городских огней, ничего. Только я, мои шрамы и фобии и гордое заявление, что я покажу Томасу Меттеничу силу своего характера.

В памяти открылась маленькая дверь. Заскрипели петли. Клейкая паутина потянулась за дверной ручкой. На двери была табличка: Примитивные суеверия или как раз та дрянь, о которой ты не хочешь думать.

Здесь, в древних Аппалачах, царили истории о привидениях, ведьмах, одержимых демонами, вернувшихся с того света. Здесь дух пантеры кричал в лесу по ночам, болотные огоньки танцевали в ущельях, к середине бала являлся Вельзевул. Все дети любят рассказывать эти страшилки, собравшись с фонариками на пижамную вечеринку. Вот только местные истории были пострашнее, в горах они все казались вполне реальными событиями.

И эти события были похоронены недалеко от дома.

О господи. Я забыла о кладбище Нэтти в лесу за домом. Десятки Нэтти, вплоть до 1800-х, были похоронены на полянке, где моя бабушка высаживала нарциссы. Каждую весну кладбище скрывалось под покрывалом нежных желтых цветов. Там лежали первые Нэтти под истертыми временем плитами, современные Нэтти под гранитными постаментами, маленькие Нэтти под статуями херувимов, а также любимые животные Нэтти под плоскими плитами с высеченными кличками: собаки, кошки и даже один выдающийся козел.

Только двоих Нэтти не хватало здесь, тех, чье незримое присутствие я действительно хотела бы почувствовать: мамы и бабушки. Маму похоронили рядом с Динами возле епископантской церкви в Атланте. Бабушка была похоронена на методистском кладбище Тартлвилля. Она умерла, когда мы с папой уехали на отдых в Европу, и папа сказал, что мы никак не успеем добраться сюда до похорон и уж точно не можем устроить ей старомодное погребение на лесной поляне личного кладбища Нэтти. А может, он просто не хотел в очередной раз столкнуться с тем, что считал архаичным и примитивным, как и все остальное наследство Нэтти.

– Бабушка? Мама? – прошептала я в темноту. – Я понимаю, что призракам наплевать на проблемы с расстоянием, но мне правда жаль, что вас нет в пределах досягаемости, потому что сейчас я припомнила кое-что о наследстве покойных Нэтти.

Разве призрак брата бабушки Нэтти не бродил по ущелью Руби-Крик, не пугал случайных свидетелей раной на голове? Он искал своего убийцу, с которым поссорился из-за женщины. А однажды утром в 1946-м бабушка отвернулась от газовой плиты и увидела на тесте для бисквита отпечаток детской ладошки. Такие отпечатки любил делать старший брат моей мамы, Лукас. Вот только маленький Лукас умер от менингита за неделю до этого. А дедушку Нэтти видели на пастбище через несколько часов после того, как его застрелили. И дух моей прапрабабушки, наполовину чироки, иногда парил над оленьими тропами в лесу, оплакивая кровных родственников, которых армия отправила по пути Слез.

Бабушка рассказывала мне эти истории спокойно и искренне, без малейшего намека на ужас и беспокойство.

– Между духами и привидениями есть разница, – объясняла она. – Привидения – это просто заблудшие души, а вот духи всегда являются тебе не просто так. Они хотят тебя успокоить или чему-нибудь научить.

Я была совершенно уверена, что меня никак не успокоит явление любого куска эктоплазмы, вне зависимости от бабушкиных категорий. Я смотрела в черный провал двора, слышала, как скребут по крыше и стучат наверху тонкие ветки дубов, и всей кожей ощущала, что там, во тьме, многие поколения родственников ждут, когда я сломаюсь и побегу.

Не хочу видеть мертвых Нэтти.

Над моей головой что-то зарычало.

Я отскочила от двери, поспешно щелкнула фонариком, схватила дробовик и посветила на перила веранды. С перил на меня таращились маленькие черные глазки. Это енот решил переждать снежный шторм, спрятавшись под стропилами. Он опять зарычал. Ну, вообще-то не зарычал, звук был больше похож на испуганное хихиканье.

Я расслабила плечи.

– По крайней мере, ты не мертвый и не родственник.

Вернувшись в дом, я закрыла дверь на замок, зарядила дробовик, уложила его рядом с раскладушкой, взбила несколько подушек, положив их под спальный мешок, а потом забралась в спальник, не снимая одежды и парки с меховой подкладкой. Натянула спальник до самого носа. И, вглядываясь в темноту, начала дожидаться утра.

Первопроходец Кэти прибыла на место.

Томас

Снежная ночь после Дня благодарения окутала горы. Я лежал на кровати, смотрел на огонь в камине, размышлял о том, где сейчас Кэти, и продолжал пинать себя за то, что спровоцировал ее отъезд из Лос-Анджелеса. Моя хижина, она же Шато де Водка, в ту ночь провоцировала клаустрофобию. Правильно рассчитав усилие, я мог бы доплюнуть от одной стены до другой. Повторяю, хижина была маленькой. Когда на кухонном столе задрожал телефон, я сунул полено в камин, налил двойную порцию водки в кофейную кружку, перекатился по кровати и поднял трубку, не сделав при этом ни шага.

Пайк зарычал мне в ухо.

– Томас, ты видел кого-нибудь на Руби-Крик Трейл по дороге домой?

– Нет. Никого и ничего. А что?

– Да Фальтер Перкинс решил «подышать свежим воздухом» – то есть опять охотился на индеек в запретный сезон, в снегу, чтобы его не нашли по следам, – и клянется, что слышал грузовики, или что-то вроде тяжелых грузовиков, на дороге к ручью. Говорит, что незадолго до сумерек.

– Я выехал из кафе раньше. И никого не видел.

– Ну ладно. Всегда были идиоты, пытавшиеся срезать дорогу до Тартлвилля. В итоге сворачивали не туда и застревали в горах без намека на дорогу, не говоря уж о городе. В такую погоду нужно быть идиотом, чтоб ездить в горах перед самым закатом.

Я поднялся на ноги. Не нравились мне эти машины на подступах к Ручью.

– Я съезжу туда, посмотрю, – сказал я Пайку.

– С ума сошел? У твоей винтажной колымаги даже полного привода нет. Ты застрянешь, и тогда мне придется выгнать свою задницу на мороз, чтобы вытащить тебя из сугроба. Мы с Дельтой только что забрались в кровать с тыквенным пирогом, бутылкой сидра и выпуском «Плейбоя». Снег и праздничные остатки в кафе пробуждают в ней лучшие стороны.

– Не волнуйся за меня. Я нацеплю свои винтажные зимние цепи.

Я попрощался и бросил телефон обратно на стол. И начал расхаживать. Три шага вправо, три шага влево. Хомячкам в колесе и то интереснее. Снаружи снег сплетал вокруг хижины купол одиночества. Я представил себе Кэти где-то на частном пляже, прячущуюся от чужих глаз в закрытом доме, недоверчивую, одинокую, наблюдающую за далеким океаном и полосой снежно-белого песка.

Дом ее бабушки был моей единственной надеждой заставить ее жить и говорить. И пусть я зациклился на гиперопеке. Что с того? Никто, кроме меня, не узнает, что я сорвался в сумасшедшую ночь проверить ее дом.

Никто, кроме меня.

* * *

Проклятье. Следы шин тянулись до самого дома Нэтти. Снег не успел их засыпать. Широкие параллельные следы бежали вперед в свете фар моего грузовика. На чем приехал чертов чужак, на танке?

Я сбавил скорость, чтобы улучшить сцепление с дорогой, и машина медленно поползла по ухабам. Сосны и кедры, отяжелевшие от снега, то и дело роняли на ветровое стекло целые сугробы, заставляя дворники натужно скрипеть. Престарелая механика пока побеждала.

Профессионально сделанные вещи не поддаются времени. Я вытащил пистолет времен Второй мировой из кармана за спинкой сиденья. А еще профессионально сделанные вещи заставляют непрошеных гостей бежать за чистыми трусами.

Перевалив через последний холм, я выключил фары. Опустил окно, выставил руку с фонариком и проехал последние метры до конца леса. Слева показались покосившиеся столбы бывшей ограды. Я выехал на край скотного двора. Еще пятьдесят ярдов, и начались кустарники, а за ними – дорожка к дому. Я остановил машину, сунул пистолет в глубокий карман пастушеской куртки, низко надвинул шапку и вышел в снегопад, подсвечивая себе точечным фонариком землю перед ботинками. Следы загадочных шин привели меня под дубы, прямо к грузному черному «хаммеру».

Владелец этого прожорливого городского танка наверняка завязан с большими деньгами. Номера Северной Каролины. Округ Банкомби. Это означало Эшвилль. Прокатный, возможно? Вернулись фотографы, которых я выгнал месяц назад? Решили, что во время метели могут пробраться мимо нас и рыскать по ферме Кэти, как им будет угодно. Фотографы могли пронюхать, что она уехала из Лос-Анджелеса, и теперь собираются ждать ее везде, где она хотя бы теоретически может появиться.

Ну что ж, я тоже умею охотиться из засады.

Я обошел дом, заметив полоски мягкого света под покрывалами, которыми кто-то занавесил окна гостиной изнутри. Окна столовой, кухни и двух спален были темными и без занавесок, как и всегда. У каждого я останавливался, заглядывал внутрь. Пустые темные комнаты. Все в порядке.

За прошедшие четыре года я привык считать коттедж Нэтти своим вторым домом. Я не был вором, я не был вандалом, я был добровольным хранителем. Я открывал окна, поддевал защелку на двери, бродил по дому. Знал, что хранится на чердаке, а что в подвале. Знал, какие рамы скрипят, когда я их открываю, и какие половицы могут взвизгнуть под ногой.

Я знал, как бесшумно пробраться внутрь.

На двери над крошечным крытым крыльцом между задней спальней и кухней не было замка. Эскиз Сирса называл эту дверь сонным выходом, дверь и крыльцо были узкими, а Дельта и Мэри Ив открывали дверь только в самые жаркие ночи. Я недавно починил петли окна в спальне, так что знал, что оно откроется бесшумно. Подцепив защелку лезвием карманного ножа, я осторожно открыл окно. Сунул голову в темную спальню, задержал дыхание и прислушался.

Ни звука из передней части дома. Отлично. Непрошеные гости, наверное, заснули, и я мог застать их врасплох. Подтянувшись на руках, я скользнул в спальню и беззвучно приземлился на пол. Дом был прочным, паркет клали на совесть. Широкие кленовые доски были подогнаны очень плотно.

Профессионально сделанные полы не скрипят под ногами.

Очень медленно, шаг за шагом, я пробрался в главный коридор. Оттуда открывался отличный вид на гостиную. Сквозь открытую дверь я смог рассмотреть множество ящиков возле входной двери и маленький фонарь дневного света. Остаток комнаты тонул в темноте.

Прислушиваясь, я двинулся дальше. Ни храпа, ни разговоров, ни шелеста книжных страниц или тихой мелодии плеера или радио. Я опустил было руку на пистолет, но решил оставить его на месте. Отец учил меня и Джона множеству правил обращения с оружием, первым и главным из которых было: только полный осел достанет ствол, не собираясь в кого-то стрелять. Вторым правилом было: не будь полным ослом.

Слева остались двери на кухню и в столовую, справа – дверь в большую спальню. Еще два мягких шага – и я дошел до двери в гостиную. Остановился там, готовясь встретиться с теми, кому взбрело в голову устроиться в этом очень частном и очень особом месте.

Один шаг – и я буду внутри. Я поднял ногу, готовясь шагнуть.

И услышал мягкий щелчок очень хорошо смазанного оружия. За спиной. Что-то твердое ткнуло меня в спину. Я застыл. Хриплый женский голос спокойно сказал:

– Теперь ты задаешь себе один вопрос: «Повезет ли мне?» Ну, повезет ли, подонок?

Женщина. Женщина… цитирующая Клинта Иствуда из фильма «Грязный Гарри». Я узнал ее голос. Мурашки рассыпались по спине. Не может быть. Или может?

– Привет, – тихо сказал я. Раз уж мы решили начать с цитаты, не стоило ударять в грязь лицом. – Люди Земли, я пришел с миром.

– Вперед, – ответила она. – Развесели меня сегодня[13].

– В данном случае мы имеем отсутствие взаимопонимания[14].

– Но я застрелил человека в Рино – просто чтобы поглядеть, как он умирает[15].

– А я думал, ты просто рада меня видеть.

– Обернись. Медленно.

Я начал медленно разворачиваться. Слегка расставив руки, чтобы держать их на виду. Сердце колотилось, в голове пульсировал коктейль из заботливости и возбуждения. В сумрачном коридоре меня ожидало странное зрелище – крошечное создание в пушистой парке, с лицом, скрытым под разноцветной лыжной маской, смотрело на меня бесстрашными зелеными глазами и целилось мне в грудь из мощного дробовика.

Кэти.

Я прекрасно представлял, как выгляжу сам: волосатый, неуклюжий, в низко надвинутой шапке и тяжелой пастушьей куртке на козьем меху. Я не удивился бы, нажми она тогда на курок. Веди себя приветливо. Словно ничего не случилось.

– Из всех забегаловок во всех городах, – произнес я голосом Хамфри Богарта из «Касабланки», – почему ты приехала в дом своей бабушки, не предупредив меня?

Удивительные зеленые глаза прищурились, разглядывая меня, потом расширились. Она попятилась. Дробовик дрогнул и опустился. Мягкие пухлые губы сложились в удивленное «о».

– Томас?

Настал мой черед таращиться от изумления. Она не могла опознать меня по старым фото, и мы всего лишь два или три раза общались по телефону.

– Как ты поняла? – спросил я.

Она склонила голову. Глаза стали серьезными, решительными, но блестели от слез.

– По голосу, – сказала она. И мрачно процитировала: – «Ты зацепил меня, сказав „привет“».

* * *

Эмоциональная простота той ночи, когда мы с Кэти впервые столкнулись лицом к лицу, точнее, лицом к лыжной маске, просто не поддается описанию. Если же обратиться к философии дизайна, то дом – это не просто стены и крыша, это пространство, которое заключено между крышей и стенами. Это чудо основ физики, магия идеальных креплений, дзен ограниченной атмосферы. Назовите это потоком, или фэн-шуй, или хорошими инстинктами архитектора, но, когда дом построен правильно, в нем хочется глубоко вздохнуть, медленно, ровно выдохнуть и расслабиться. Думать не нужно. Вы уже часть дома. Дом сам скажет вам, что нужно делать.

Наш дом, мой и Кэти, был правильным. Благодаря ему все было просто.

– Не нужно сегодня ничего объяснять, – сказал я, когда она опустила дробовик. – Ты не против, если я лягу на пол в маленькой спальне, пока не потерял сознание? Я не привык к дробовикам. – И к тому, какой сильной может быть любовь с первого взгляда.

– Ты хочешь остаться? – спросила она, наклонив голову.

Я кивнул.

– Даже если ты передумаешь насчет стрельбы, я не оставлю тебя ночевать здесь в одиночестве.

Она пару секунд помолчала, рассматривая меня, ее удивительные глаза словно оценивали возможные варианты моих мотивов, потом кивнула.

– Не стоит возвращаться в такую метель. Это просто чудо, что ты сюда добрался. Наверное, полный привод и зимняя резина?

– Нет, у меня грузовик «шеви» сорок седьмого года, боец по характеру. И мне нечего терять.

Положив дробовик, она принесла мне пару одеял и раздутый рюкзак.

– Тут кукурузные хлопья. Ничего лучше у меня нет. Боюсь, подушка получится шумной.

– Не беда. В голове у меня тоже шумит. Спасибо. Увидимся утром.

Я ушел в маленькую спальню, в темноте расстелил одеяла, улегся, подложив под голову шуршащий рюкзак, и уставился в потолок. Она здесь. Я слышал, как она двигается в гостиной, как шуршит по полу ее импровизированная постель. От того, что мы были вместе, ночная тишина пропиталась уютом и безопасностью.

Впервые за двадцать лет, впервые после смерти Мэри Ив Нэтти этот дом снова ощутил в себе жизнь. Мою и Кэти.

Ночь была простой и понятной.

Кэти

Томас завоевал мое сердце в тот миг, когда я смотрела на него поверх дула дробовика, а в его глазах не было ни злости, ни страха, ни любой другой узнаваемой эмоции, кроме потребности убедиться, что я в безопасности. Я знала, как смешно выгляжу в цветной лыжной маске, но он не рассмеялся.

Он завоевал меня своим стремлением спасти меня от меня же самой, он завоевал меня своими одержимыми карими глазами, умением сказать нужные мудрые слова в нужный момент. От него пахло чистым древесным дымом, и от этого мне хотелось зарыться носом в его бороду, слушать, как бьется его сердце. А еще в нем отчетливо слышалась сумасшедшинка. После того как я его чуть не застрелила, он с притворным ужасом спросил: «Ты не против, если я лягу на пол в маленькой спальне, пока не потерял сознание?», взял у меня несколько шерстяных одеял и новенький рюкзак с запасом хлопьев, кивнул на прощание и оставил меня одну. Он вел себя так, словно в том, что он чуть не погиб, не было ничего необычного.

Я любила его. Я еще плохо знала его, и у меня не было причин думать иначе. Я любила его глубокий мягкий голос. Его сочувствие. Его мрачное чувство юмора. Я любила его за то, что он не забыл жену и сына. За то, что не позволил мне наглотаться таблеток; за то, что в метель приехал проверить, все ли в порядке с моим домом; за то, что он честно признавал: ему нужен мой дом, но не я. Честность – мощный афродизиак.

Пряталась ли под этим чувством химия организма, желание секса? Еще как, особенно с моей стороны уравнения. Но у меня сбились даже месячные, я себе не доверяла. Каждый раз, когда я касалась себя искалеченной правой рукой, любое желание пропадало. Я думала о шрамах, а не об оргазме. От мысли о том, что мужчина, любой мужчина, может ко мне прикоснуться, меня передергивало. Так что для меня Томас был далеким громом грозы, от которой я хотела сбежать.

Глава 14

Кэти

Следующее утро

Все еще полностью одетая и в маске, я выкарабкалась из спального мешка, на цыпочках подошла к двери и прислушалась к храпу Томаса – мне нравилось слушать, как он храпит, – а потом добралась до угла, где во всей своей неприкрытой красе стоял мой маленький биотуалет. Заглянув через сиденье в емкость с чистой, синеватой от химикатов водой, я подумала о том, сколько же будет шума, и сказала себе: Лучше пойти во двор. Пришлось выходить.

И стоило мне оказаться на ступенях веранды, как я замерла от восторга. Я словно шагнула на экран старомодного цветного фильма. Небо было насыщенно-синим, снег – ярко-белым, а мое дыхание серебряным облачком растворялось в воздухе. Широкое пространство белого луга и заснеженная линия леса притягивали взгляд к замерзшей вершине Хог-Бэк-Маунтин. Я медленно оглянулась, наслаждаясь видом огромных дубов во дворе, старого амбара с шапкой снега на крыше и дома. Слой снега с идеально четкими краями выглядел как глазурь на имбирном прянике.

Здесь не было призраков, нет, утром здесь были только добрые духи, которые приглашали меня шагнуть на чистую белую страницу новой жизни.

Приди в себя. Единственный добрый дух в округе вполне жив и спит сейчас в маленькой спальне. Колючая мысль пустила корни и никак не хотела испаряться. Я добрела до зарослей рододендрона, мрачно расстегнула штаны, присела, растопила немного снега, оделась и брыкнула ногами, закапывая предательское пятно, как собака, гребущая землю лапами. Пометила свою территорию.

Томас вышел на веранду в момент, когда я вернулась к ступеням. Ни куртки, ни шапки, просто видение в линялых поношенных джинсах и тяжелых ботинках. Длинные ноги, широкие плечи, блестящая каштановая борода, волосы забраны в хвост, свисающий до середины спины, и эти его теплые обеспокоенные глаза. Он решительно кивнул.

– С утром.

– Доброе утро, – я ткнула пальцем через плечо. – Рододендроны мои.

– Прогуляюсь до розы Шерон.

Я кивнула в ответ. Мы вежливо разминулись, словно знакомые на разных эскалаторах. Я зашла в дом, а он отправился поливать кусты.

С первой минуты мне стало необычайно уютно в его компании, и в то же время меня грызла мысль, что он пока еще не видел ни единого моего шрама. И без шрамов он тоже меня не видел. Даже моих рук. Я была в перчатках.

И собиралась оставить все как есть.

– Я сделаю завтрак, – сказала я, когда он вернулся в гостиную. И протянула ему протеиновый батончик. – Низко-углеводный.

Он сунул батончик в карман рубашки.

– Хм-м-м. Напоминает мне мамины попытки готовить. Давай спустимся в кафе и поделимся с Дельтой рецептом.

– А вот об этом нам нужно поговорить. Я хочу, чтобы ты дал слово, что не скажешь Дельте или кому-нибудь еще о том, что я здесь. Я выйду в свет, как только буду готова.

– Хорошо. Даю слово. Но дай мне хоть какой-то ориентир по времени.

– Приду, когда закончатся протеиновые батончики и мюсли.

– На это могут уйти годы.

– Томас, я благодарна тебе за все, что ты для меня сделал. Но мне нужно побыть здесь одной. Это, наверное, единственное в мире место, где я не просто красивое лицо с обложки. Понимаешь? Ничего личного, но я больше не хочу, чтобы ты или Дельта помогали мне.

Я ждала спора, защиты, призыва сгрузить все заботы на его широкие плечи. А он просто выдохнул.

– Хорошо. Если я уйду сейчас, то доеду к кафе точно к завтраку. То есть будет чем закусить твой чудесный батончик. Дай только забрать мою куртку и шапку.

Он зашагал по коридору, а я все смотрела на него и пыталась подобрать челюсть. Он насвистывал на ходу.

Будь осторожна со своими желаниями.

Я нахмурилась и начала открывать ящики. Протеиновые батончики, много. Вода в бутылках. Растворимый кофе. Ну да, это будет вкусно с холодной водой. Томас вернулся в гостиную. Он надел куртку, но шапку держал в руках.

– На чердаке стоят коробки с домашними вещами твоей бабушки, – сказал он. – Твой отец нанял людей очистить дом после ее смерти, но Дельта с друзьями спасла большинство безделушек и спрятала. Погреб в хорошем состоянии. Протечек нет, грызуны там не водятся, зато на стенах есть много полок для хранения продуктов. Там ты найдешь ящики, в которых остались пустые банки, короб для угля, но ничего больше. Амбар пуст. Можешь загнать туда «хаммер», если хочешь. Там только несколько мешков с зерном и старое ведро. Зерно я разбрасываю во дворе для диких животных. Если будешь делать это регулярно, индейки и олени будут приходить каждое утро и каждый вечер.

– А енот постоянно живет на перилах веранды?

– Бóльшую часть времени. Его зовут Фред, но он будет отзываться и на Луизу, и на Наглую Морду, и на Пушка, и на «эй, ты». Он любит объедки. Можешь оставлять их на верхней ступеньке, он скажет тебе спасибо.

– Подам на тончайшем фарфоре.

– Теперь относительно отопления.

– Отопления?

– Летом я снял с камина фанеру, прочистил дымоход, даже пару раз растопил его для проверки. Камин в хорошем состоянии, тяга отличная. В сарае осталась поленница. Ах да, еще есть печь Франклина, которой твоя бабушка прогревала кухню. Помнишь? Дельта спасла ее, когда твой отец решил распродать все вещи, теперь она стоит в крытой веранде кафе. Зимой Дельта каждый день растапливает ее ореховыми щепками. Посетителям нравится. Я могу найти Дельте копию, а тебе отдать оригинал.

Я замерла и почти не шевелилась, пока он говорил об огне. Холодные иглы кололи мне лоб. Томас глубоко вздохнул, когда я промолчала в ответ.

– Прости. Я должен был подумать, прежде чем предлагать…

– Я не… развожу… огонь. Никогда.

– Прости. Но, Кэти, тебе стоит попробовать. Ты же замерзнешь здесь.

– Нет, пока у меня есть термобелье и шерсть.

– Как насчет газового обогревателя?

– Ничего, что горит. Разговор окончен. Хорошо?

Возможно, подействовало напряжение в моем голосе, а может, и нервный тик возле левого глаза. Но он оставил тему.

– В экстренной ситуации, – сказал он очень мягко, – звони Дельте. Если ты не появишься в кафе через несколько недель, я приеду сюда и начну поиски твоего тела.

Его тон был хорош. Безразличный, деловой, с тонким намеком на сарказм. Он заставлял меня восстанавливаться. Я поцокала языком.

– Даже не надейся.

– Как один одиночка другому скажу, что я знаю приметы. Ты делаешь, что должна, даже если это ведет тебя к саморазрушению.

– Если найдешь мой объеденный труп в волчьей берлоге, прошу, не думай, что я естественным образом сама бросилась им в зубы в припадке суицидального отчаянья. И не сжигай этот дом, несмотря на приметы. Я недавно изменила завещание в твою пользу.

Он замер. Его взгляд проникал мне в душу, оценивая и пытаясь принять дикость того, что я только что сказала.

– Ты не шутишь? – изумленно выдохнул он.

– Не шучу. Нет.

– Кэти, это не то, чего я…

– Избавь меня от этого раболепия. Но, как я понимаю, ты не станешь сжигать этот дом, зная, что он принадлежит тебе?

Он сделал глубокий вдох. И снова сверкнул на меня глазами.

– Прости, но мы с тобой заключили сделку. Если ты умрешь, дом сгорит.

– Изначальная угроза звучала иначе.

– Я только что ее переделал.

– Но ты всерьез. Ты действительно всерьез.

– Еще как. Если ты убьешь себя намеренно, или даже по неосторожности – скажем, споткнешься и упадешь с крыльца с фатальными последствиями для организма, – или тебя покусает бешеная белка, или убьет метеором, не важно. Это место превратится в тост.

– Я приехала защитить его от тебя.

– Отлично. Так давай, защищай. Живи.

– Ты не считаешь, что я смогу здесь выжить, так ведь? Думаешь, мне не хватит яичников, чтобы бороться и выжить.

– Чего не хватит?

– У мужчин яйца, у женщин яичники.

– Наоборот, я знаю, какая ты сильная. Потому уважаю твои решения и не собираюсь унижать тебя высокомерными замечаниями.

– Правда? Даже если в глубине души уверен, что я не выживу в твоих любимых горах? Но я действительно внучка своей бабушки.

– Хорошо. Тогда живи, как жила она. Она в одиночку пережила немало суровых зим. Сама колола дрова, лопатой сгребала уголь, охотилась на оленей и индеек, чтобы добыть себе еду, выращивала овощи, разводила кур и коз. Она была сильной женщиной, которая пережила немало ударов судьбы и никогда не сомневалась в том, что действительно красиво.

– Она была фермером и художницей, – продолжила я. – Искала рубины и делала украшения.

– Все вышеперечисленное и многое другое тоже. Она ценила простое искусство выживания.

– И насколько же вы придерживаетесь правил буддистской чистоты в своей хижине, мистер Меттенич?

– Я? У меня нет электричества, нет канализации, для обогрева я пользуюсь камином. С трех сторон хижина обложена поленницами дров, которые я колол сам. В холодные ночи камин обогревает пространство радиусом примерно в пять футов. В такую погоду я сплю одетым и под пятью одеялами. Как думаете, сойдет вам такая жизнь?

Я виновато поежилась в своих гортексах, шерстяной одежде и сапогах с химическим подогревом.

– Думаю, ты удивишься.

– Ты всегда можешь спуститься в Ков и остаться у Дельты. У нее большой дом, удобная гостевая комната, там у тебя будет много личного пространства и все удобства. Плюс бисквиты.

– Так-то ты уважаешь мои решения и не смотришь на меня свысока?

– Я просто делюсь информацией. Что с ней делать, зависит только от тебя.

– То есть ты отказываешься представить меня живущей в доме бабушки и получающей от этого удовольствие.

– Это тихое место. Однажды, когда ты будешь готова, тебе захочется снова вернуться в мир. И ты уедешь.

– А что насчет тебя, Томас? Сколько ты еще планируешь прятаться в этих горах?

– Четыре года назад я купил старый мотоцикл и уехал из Нью-Йорка навстречу смерти. А в итоге оказался здесь. Мое будущее еще не решено.

– Если бы ты был владельцем этого дома, что бы ты с ним сделал?

– Восстановил. Почистил, заменил деревянные панели, но в остальном оставил как есть. Только добавил бы мебель его эпохи.

– И жил бы здесь?

– Я не думаю об этом как о «жизни». Я просто хочу знать, что этот дом защищен.

– Так что бы ты с ним сделал?

– Подал бы прошение о занесении в список национального достояния. Передал группе консервирования зданий, они обработали бы землю и облагородили дом.

– А разве он не заслуживает того, чтобы снова стать домом? Не просто ремонт, а модернизация для удобной жизни. Как по мне, это было бы идеальным сочетанием двух миров.

– Современную жизнь переоценивают. К тому же мне не нужен дом.

– Понятно. То есть ты не проводил бы электричество и канализацию?

– Нет.

– Даже туалета с бачком?

– Я пурист.

– И это, кажется, отбило у меня все желание нанимать тебя в качестве дизайнера реноваций.

Борода, усы и низко надвинутая шляпа мешали мне как следует рассмотреть его лицо, но я была чертовски уверена, что он побледнел.

– Реноваций?

– Очень аккуратных и уместных. Обещаю.

– Я могу руководить. Бесплатно.

– Я подумаю и сообщу тебе решение.

В его глазах было столько тревоги, что у меня сжалось сердце. Никогда раньше мне не приходилось соперничать с домом за мужское внимание. Я ссутулилась.

– Томас, я не собираюсь ничего добавлять, не посоветовавшись с тобой. Если бы не ты, этот дом уже лежал бы в руинах. Спасибо, что позаботился о нем. Давай поговорим о ремонте после того, как я здесь устроюсь.

Его мрачный взгляд смягчился.

– Ты честный игрок. Спасибо тебе.

– А что, ты привык, что большинство женщин играет нечестно?

– Ох, и это сразу после того, как мы помирились.

– Ладно, ладно. Обсудим гендерные вопросы как-нибудь в другой раз. – Томас задумчиво нахмурился, и я не удержалась от подколки. – Да, я знаю парочку умных слов. Я не училась в колледже, потому что зарабатывала миллионы долларов на съемочной площадке, но могу без ошибок написать свое имя и даже сосчитать до десяти без помощи пальцев.

– Кстати, о пальцах, ты так и собираешься все время носить перчатки? Не говоря уж о маске?

Он задел меня за живое. Я не была готова шутить с ним по поводу моих шрамов.

– Тебе пора идти, – тихо сказала я.

– Ты хоть раз после аварии выходила из дома с открытым лицом? Хоть раз?

Мой пульс зачастил.

– У меня… Проблемы с прессой.

– Больше нет. По крайней мере не здесь. Здесь безопасно. Ты среди друзей. И если ты не освободишься от…

Я начала пятиться.

– Я не дом, который ты можешь отремонтировать. Извини.

Он шагнул ко мне. И протянул руку.

– Парфенон. Римский Колизей. Колокол Свободы. Все они не идеальны, но от этого не менее интересны. Отдай мне маску, Кэти.

Ужас потек у меня по венам, расплавил кости. Сердце грохотало так, словно пыталось выпрыгнуть из груди. Я сделала еще два неуклюжих шага назад и подняла руки, защищаясь от него. Он не попытался меня схватить, не прыгнул вперед, просто сделал еще один шаг, упрямо протягивая руку.

– Сними маску, Кэти.

– Отойди от меня!

– Я знаю, что тебе хватит смелости снять эту дрянь.

Я врезалась спиной в стену гостиной. С такой силой, что у меня клацнули зубы.

– Я не цирковое шоу для провинциалов!

– Если ты примешь свою внешность, все остальные тоже ее примут.

– Я не собираюсь облегчать задачу тем, кто хочет поглазеть на меня! Мы живем в мире, где гоняются за сенсациями, в мерзком испорченном обществе, где продажа фотоснимков чужого страдания считается бесплатным развлечением, где стервятники ничего не боятся! В том числе и моих шрамов! Я хотела быть знаменитостью, но не отказывалась от права на уважение!

Я ударила его по руке.

– Не так уж много лет назад люди водили детей на публичные казни. Для развлечения. Общество не изменилось, Кэти. У него лишь появилось больше возможностей удовлетворять свои худшие потребности.

– Потому я сюда и приехала! Я не хочу больше быть жертвой чьих-то худших потребностей!

– И можешь всю жизнь прожить, отдавшись своим переживаниям. Пусть гиены получат свой кусок мяса. Им скоро надоест, и они оставят тебя в покое. Пошли они к черту. Я знаю, каково стать жертвой репортеров. Все, кто потерял любимых одиннадцатого сентября, стали лакомой добычей журналистов. Некоторые до сих пор ею остаются. Что я думаю по поводу войны в Ираке? Как я считаю, возможен ли мир на Среднем Востоке? Ненавижу ли я президента? Люблю ли я президента? Что я думаю о планах на Граунд Зироу? Как я отношусь к политикам? Готов ли я голосовать за Сента против Хиллари Клинтон? Мать их. Я приехал сюда, меня стало сложнее достать, и они отцепились. Здесь безопасно. Поверь мне. – Он не отступал. – Отдай мне маску.

Действуем ли мы, подчиняясь внезапному импульсу, или импульс – просто оправдание для подсознательного желания вырваться? Меня полностью захлестнула паническая атака, мне не хватало кислорода, мысли исчезли, реакции стали безумными. Мне хотелось одного – чтобы Томас ушел, позволил мне отдышаться. Я стянула перчатку с правой руки, схватилась за нижний край лыжной маски, запустила искалеченные пальцы в теплую, безопасную шерстяную ткань и сдернула маску с головы. Сунула ее в протянутую руку Томаса.

Холодный воздух ударил в лицо. Волосы под маской смялись и слежались, прилипли к затылку и щеке, открывая мое отвратительное правое ухо. Меня трясло от унижения, злости и боли. Если бы зубы не так стучали, я кричала бы на Томаса, ругая его последними словами.

Но вместо этого, запутавшись в собственном мире, я лишь подняла лицо и, дрожа от унижения, стала искать в его глазах скрытое отвращение. И не смогла найти. В его взгляде не было ничего, кроме спокойного внимания. Томас смотрел на мое уродство с непроницаемым лицом игрока в покер. Он отлично умел прятать свои реакции.

Медленно, не сводя с меня глаз, он сунул руку в карман, достал перочинный нож и выщелкнул лезвие. Несколькими резкими движениями он превратил мою маску в полоски ткани. И бросил их в камин. А потом сложил нож, вернул его в карман и кивнул мне.

– Я принесу из машины бумагу и ручку. Напишу номер моего телефона. Если тебе что-нибудь понадобится, сразу звони.

Он развернулся и вышел из дома. Мне хотелось кричать, плакать, ударить его, колотить по стенам, свернуться в клубочек на полу и закрыть голову руками. Я не чувствовала себя свободной, я чувствовала себя обнаженной. Он увидел мое лицо и теперь уходит.

Я схватила дробовик и вышла за ним во двор, встала на заснеженной дорожке. Бриллиантовое утро умывало мое лицо холодным ветром, солнце согревало искалеченную кожу, которая не ощущала солнечных лучей с самого дня аварии. Мое изувеченное тело было как батарейка конфликтующих энергий. Я заряжала сама себя.

Взгляд задержался на крайнем столбе бывшего забора. Я помнила штакетник вокруг клумбы, который стоял здесь, когда я была ребенком. Сейчас только одинокий колышек остался охранять ирисы и маргаритки от подступающей дикой природы.

На этот колышек Томас положил свой телефон.

Я прицелилась.

Возвращаясь от машины с листком бумаги, Томас замер, увидев меня с дробовиком.

– Не на… – начал он.

Я нажала на курок. Отдача чуть не опрокинула меня, от звука выстрела мне показалось, что кожу вот-вот сорвет с головы.

Но этот телефон, невинная символическая жертва моей злости на жизнь в целом и внешний мир в частности, лежал теперь веером осколков на снегу. Кусочки разлетелись метров на десять. Один я потом нашла торчащим из дуба.

Томас, нахмурившись, изучал композицию.

– Мой брат ни за что не поверит.

– Убирайся с моей территории.

Он вздохнул.

– Ладно. План Б. – Томас указал направо, в сторону сарая, леса и дороги к ручью. – Мой участок в той стороне. Держись так, чтобы солнце было за правым плечом, спускайся по склону до самого ручья. Перейдешь ручей, поднимайся на следующий холм. Я живу в первой слева хижине. Впрочем, хижина там одна. Ищи виноградник на поляне. У него необычный рисунок…

– Древо жизни, – мрачно сказала я. – Фрэнка Ллойда Райта. Знаю. Я смотрела. Видела его на снимке со спутника. Он указывает на меня.

– Только не надо его расстреливать.

– Ты уже увидел то, зачем сюда пришел. А теперь просто уходи. Уходи.

Томас ответил мне долгим взглядом, а я заставила себя его выдержать.

– Я знаю, что ты сейчас меня ненавидишь, – сказал он. – И знаю, что ты мне не поверишь. Но мне понравилось то, что я увидел.

– Лжец.

Когда он уехал, у меня подкосились ноги, и я села в снег, повесив голову. В кармане моей куртки лежал тонкий шерстяной шарф. Я достала его и поднесла к лицу, собираясь закутать голову и спрятать обгоревшую половину лица. От старых привычек непросто избавиться. И я почти закончила движение, но тут первые звуки и ощущения достучались до моего сознания. Щебет зимующих птиц. Шепот ветра в лесу. Ощущение воздуха на коже. Тепло солнца. Соблазнительно.

Я украдкой оглянулась, как домашняя кошка, выглядывающая на улицу из-за двери. Лес, пастбище, небо, дом. Я. Одна. В безопасности. Я так мечтала об уединении и свободе этого места. Томас вытолкнул меня из гнезда в нужном мне направлении. Осталось только попрактиковаться жить на свободе. Руки дрожали. Я уронила шарф на колени. Зачесала волосы назад, подставила лицо солнцу и закрыла глаза.

Как чудесно чувствовать себя свободной!

Глава 15

Томас

Неделю спустя

Я сказал Кэти, что, если она не появится в Ков через несколько недель, я приду искать ее тело, но к концу первой недели я был готов рискнуть и подставиться под ее пули. Снег растаял, но погода осталась холодной и ясной. По ногам я мерил шагами хижину и думал, как она там, одна, даже без огня в камине. Я почти не спал и совсем не пил. Ни рюмки. Рекордом в семь дней трезвости я был целиком и полностью обязан Кэти. Я должен был оставаться настороже, на случай если ей понадобится помощь.

Но, как оказалось, помощь ей была не нужна.

А еще я чувствовал вину за то, что не сказал Дельте правду.

– Ты уверен, что с Кэти все было нормально, когда она тебе звонила? – каждый день спрашивала Дельта. На этот раз спросила ранним субботним днем, сразу после ланча, когда толпа посетителей разъехалась из кафе.

– Кэти в порядке, – ответил я. – Опять повторяю, она сказала, что позвонит тебе, когда будет готова.

Жаль только, что я не чувствовал той уверенности, с которой звучал мой голос. Я стоял на стремянке, прислоненной к портику над крыльцом кафе, держал моток светящейся гирлянды и смотрел поверх ее огоньков на взволнованное лицо Дельты.

– Обещаю, – кивнул я ей.

– А ты не мог бы поведать чуть больше информации? – Дельта бросила свой конец елочной гирлянды Беке, которая с энтузиазмом маньяка работала степлером. Бека и Клео начали наматывать зеленый серпантин на перила крыльца. – К примеру, где Кэти?

– Я дал ей слово, что не расскажу. Она просила. И у нее на это свои причины, потом увидишь.

– Я просто не понимаю, почему она позвонила тебе, а не мне.

– Поверь, со временем ты все поймешь. А сейчас ей нужно немного личного пространства.

– Ей нужны бисквиты!

Санта вышел на крыльцо, наряженный в парчовый халат до пола и такую же шапку Санта Клауса с оторочкой из фальшивой норки. Каждое Рождество он подрабатывал, оправдывая свою кличку, – выступал Сантой на вечеринках и корпоративах в Эшвилле.

– Я буду викторианским Секретным Сантой в клубе Эшвилля, – объяснил он. Костюма еще нет, но как вам эта шуба?

– Шикарно смотрится с камуфляжными штанами и футболкой «Роллинг Стоунз», – сказал я.

– Тяни, Рудольф, – огрызнулся он и вернулся в кафе.

Я каждое Рождество помогал Дельте и ее семье украшать кафе. И это была не символическая помощь. К тому времени как мы заканчивали украшать, ресторан и все соседние дома светились по ночам снизу доверху. Схематичные проволочные олени бежали по крыше, фанерные ангелы, снеговики, целый хор, поющий колядки, сани Санта Клауса и сам он – все это было оплетено разноцветными мигающими гирляндами, выстроившись вдоль дороги странным караваном, бредущим по Трейс. Лучше всего смотрелся «Шевроле Импала» 1970 года, который Джеб и Бубба поставили на лугу, обмотали гирляндами, выложили светящиеся следы под колесами, так что казалось, что машина поворачивает, и на боку автомобиля лампочками сложили знак НЭСКАР[16] РУЛИТ.

Произведение искусства на колесах. Люди съезжались со всей округи, только чтобы полюбоваться на рождественскую машину и световое шоу Ков. А я гордился, что приложил к этому руку.

Дельта продолжала коситься на меня так, словно я ее предал.

– Томас, не то чтобы я была против, но ты уже неделю не пил. И не спал в своей развалюхе под дубом.

– По ночам же до минус семи. Я мог отморозить себе… мог замерзнуть.

– Раньше тебя это не останавливало. И твое странное поведение как-то связано с Кэти, так ведь? К тому же я заметила у тебя новый телефон.

– Который не присылали по почте, – самодовольно заметила Бека, наш почтальон. – Я бы знала!

– Именно. Ты не получал посылки от брата, поэтому сам поехал в Тартлвилль и купил его. – Дельта погрозила мне гирляндой. – Что происходит?

Я занялся накручиванием мигающей гирлянды на ржавые гвозди портика, обдумывая дипломатичный ответ. К счастью для меня, Пайк посигналил и загнал патрульную машину на парковку рядом с нами. Гравий взлетел веером. Дельта ойкнула и замахала на него гирляндой.

Он опустил окно и мрачно уставился на нас.

– Мне только что позвонили. Лэйни Крэншоу в тюрьме в Каттануге. Напилась и буянила в баре у аквариума. Подралась со своим приятелем, он таскал ее за волосы. Теннеси сказал, что до завтра ее не выпустит. В общем, мне нужен доброволец, который поможет забрать Кору и Иви. О, спасибо, милая, – кивнул он Дельте. – И тебе, сынок Томми. Маленькая Кора тебя обожает. Жаль только, что Иви мечтает выпотрошить тебя тупой вилкой. Всем развлекаться, ребята!

Он помахал рукой и уехал.

Дельта хмурилась, когда мы подходили к моему грузовику.

– Скажи мне только одно. На прошлой неделе, когда ты говорил с Кэти, она хоть словом обмолвилась, что собирается приехать к нам в гости?

– Обмолвилась.

– И когда?

– А вот этого я не могу тебе сказать. – Я помахал Бэнгеру зеленым рождественским венком, выманивая из кабины грузовика. Когда я парковался у столика для пикника под дубом и забывал закрыть окно, Бэнгер обязательно залезал внутрь.

– Там едва хватит места мне, Дельте и девочкам, – объяснил я козлу.

– Бэ, – сказал он и выпрыгнул. Я открыл дверцу и пригласил Дельту на скрипучее пассажирское сиденье жестом вышколенного дворецкого. Она ткнула меня локтем.

– Когда она к нам приедет? Когда?

– Скоро.

Надеюсь.

* * *

– Мы никуда не поедем, – настаивала Иви, стоя посреди гостиной коттеджа возле Фокс-Крик. Она недобро смотрела на Дельту и совсем уж враждебно на меня. – Я могу позаботиться о Коре. Нам не нужна помощь. Особенно от него.

Этот мой эффект, похоже, распространяется на девочек всех возрастов, мрачно подумал я. Иви и Кэти неплохо спелись бы.

– О, милая, – начала Дельта. – Но ты не должна в одиночку заботиться о малышке…

– Мы не уйдем из этого дома, – повторила Иви. – Не волнуйтесь о Коре. Я присмотрю за ней. Я всегда за ней присматриваю.

– Ваша тетя часто уезжает? – тихо спросил я.

– Нет! Я не это имела в виду! Она постоянно тут!

Сердце сжалось. Иви прошла уличную школу. Она ни за что не признается, что тетка регулярно оставляет их одних. Потому что стоит ей признать – и девочек снова заберут в приют.

– Милая, но никто же не говорит, что ты не можешь позаботиться о сестре, – заворковала Дельта, когда я отступил. – Но почему бы вам не поехать со мной всего на одну ночь? Вы можете помогать мне в кафе. Я буду платить по доллару в час за то, что вы станете вытирать столы и уносить на кухню грязную посуду. А на вечер у меня есть мороженое и банановый пудинг, и мы будем пить горячий шоколад, смотреть телевизор, а потом я постелю вам в моей лучшей гостевой спальне. Будет весело!

Кора, которая подбежала ко мне, уклонившись сначала от Иви, потом от Дельты, подняла на меня тревожные глаза.

– Что нам делать? Я не могу бросить принцессу Арианну и Германа.

Герман, петух, обитал в теплом курятнике на огороженном участке заднего двора. Я построил ему этот домик. Даже прикрутил специальную лампу для обогрева.

– Я его только что проведал, – сказал я Коре. – Он крепко спит. Здоровый глаз у него закрыт. – Кивнув на принцессу Арианну, которая мурлыкала, свернувшись клубком на диване, я продолжил: – И с ней все тоже хорошо. Мы оставим ей много еды и воды, а еще поменяем песок.

– Хорошо, значит, я еду в кафе. А ты тоже вытираешь столы за доллар в час?

– Меня уже повысили до помощника официанта. Можешь мне помогать.

– О’кей!

Иви сжала губы.

– Нам не нужна помощь.

– А мне нужна, – парировала Дельта. – Очень нужна. И мне не стыдно в этом признаваться. – Она кивнула на меня. – И Томасу тоже нужна помощь. Он самый беспомощный из всех, кого я знаю, особенно когда пытается скрыть то, что я хочу узнать. Правда, Томас?

Это был вызов. Я скопировал жест из «Матрицы». Ладонь вперед, пальцы вместе, вытянуть, сжать. Давай, Королева Бисквитов.

– Знаете, мне правда нужна кое-какая помощь, – сказал я девочкам. – Кэтрин Дин скоро приедет в гости. И я уверен, ей понравится, если вы сделаете особые рождественские украшения к ее приезду. Иви, у тебя талант дизайнера. А ты, Кора, умеешь сделать волшебными самые обычные вещи. Вы не могли бы помочь мне сделать ей приятный сюрприз?

– О да! – запищала Кора. – Настоящая принцесса Арианна приедет к нам? Ура!

– Иви! Ты доверяешь мне и Дельте? Даю слово, что вы с Корой вернетесь сюда, как только ваша тетя приедет домой.

– Обещать легко, – сказала Иви. – Тетя все время только обещает.

– А я похож на твою тетю?

Кора, не уловив сути, захихикала.

– Нет, у тебя борода!

– Я никогда не нарушаю данное слово, Иви. – Я посмотрел на Дельту. – Можно мне доверять?

Дельта оскалилась.

– Иви, этот человек похож на банковский сейф. Вложи в него крупицу веры, и он вернет с процентами. Можно ехать в кафе, делать украшения для моей кузины Кэти и ни о чем не волноваться.

Иви нахмурилась и закусила губу.

– Кэтрин Дин сдает нам этот дом за копейки. Так что, думаю, я задолжала ей пару украшений. Ладно.

– Отлично! Собирайте вещи для ночевки, и поехали.

– Ура! – Кора выскочила из комнаты, за ней медленно вышла Иви, все время мрачно на меня оглядываясь.

Оставшись со мной наедине, Дельта развернулась.

– Томас Кэрол Меттенич, ты ведь солгал сейчас? Или Кэти правда приедет на Рождество?

– Есть вероятность. Но большего я сказать не могу.

Она толкнула меня локтем.

Я только улыбнулся.

Кэти

«Тело Кэтрин Дин найдено в ледяном ущелье».

«Пустая канистра для бензина, разряженный мобильный телефон намекают на причину досадной смерти».

Не хотела бы я таких некрологов.

– Я могу дойти до Ков раньше, чем что-то себе отморожу, – вслух убеждала я себя, пробираясь по ущелью Руби-Крик. Учащенное дыхание зависало в ледяном воздухе облачками пара. Ноги уже онемели. Выходя с фермы около двух часов назад, я замоталась в овчину, шерсть, кожу, мех – другими словами, стала идеальной мишенью для борцов за этическое обращение с животными. Вот тебе результат лени, вот тебе месяцы лежания на кровати в Лос-Анджелесе, ругалась я про себя, пытаясь заставить легкие дышать, ноги – идти. Ты совершенно не готова к курсу горной аэробики.

С левого моего плеча свисала желтая канистра для бензина. Я подвесила ее на бечевке, моток которой нашла в доме. Вытащив из кармана шубы спутниковые фотографии, которые распечатала еще в Калифорнии, я сверилась с ними. Вот ручей, вот Ков. А вот место, где Трейс пересекается с руслом ручья. Если сейчас двинуться на юго-восток, перейти русло, то можно срезать угол и добраться до кафе раньше, чем пальцы почернеют от обморожения.

Я сунула фото обратно в карман, глубоко вздохнула и начала спускаться по уступам к ручью. Ага. Маленький, но широко известный факт: в ручьях есть вода. Я нашла отмель с песчаным дном и зашагала к другому берегу, проламывая тонкую корочку льда и искренне надеясь, что мои новомодные водонепроницаемые туристические ботинки оправдают свою рекламу.

Не оправдали.

Холодная вода пропитала толстые носки и захлюпала между пальцами, а я взобралась на противоположный берег и упрямо двинулась на юго-восток.

Пытаясь отвлечь себя сочинением первых слов, которые скажу Дельте.

Привет, кузина, рада тебя видеть. Да, я понимаю, что я идиотка, у которой бензин закончился раньше, чем она куда-то доехала, и которая позволила телефону разрядиться до того, как смогла позвонить и позвать на помощь. Но ведь все так хорошо начиналось.

* * *

До экстренной прогулки в Ков я провела на Хребте Дикарки счастливую неделю, исследуя свои новые владения. Возможность побыть одной, невидимой и никого не видя, дала мне именно то, что я надеялась найти в доме бабушки – ощущение свободы и безопасности. Сначала я обыскала лес молодых сосенок за задним двором и нашла бабушкин фруктовый сад – искривившиеся от времени яблони, фиги, полдесятка орехов пекан и целую бахрому высоких плетей черники, отчаянно пытающейся пробиться к солнцу сквозь заросли вечнозеленых елок. Мысленно я сделала пару пометок: очистить сад от сосен. Заказать книгу по садоводству, выращиванию яблонь и орехов. Научиться печь пироги с пеканом.

Там, где раньше был колодец, я нашла лишь бетонную заплатку. Вырыть новый колодец. Два или три новых колодца. Мне нужно много воды. Орошение, защита от пожара. Разбрызгиватели! Я уже решила, что во всем доме будет установлена новейшая система пожаротушения. Прости, Томас, можешь научить меня прятать насадки разбрызгивателей, чтобы не портить чистоту архитектурного стиля, но эта система у меня будет. А еще со стен уберутся все деревянные панели, уступив место огнезащитной обшивке. Я не стану жить в деревянном доме без защитных средств. Одним из первых я распаковала ящик с огнетушителями. И развесила их во всех комнатах, даже в кладовых.

Я осмотрела пустые места на маленькой светлой кухне, где бабушка держала древний холодильник, работавший на керосине, и чуть более современную плиту с баллоном пропана. Папа продал плиту и холодильник, он продал все, за что давали хоть немного денег. Установить электрический холодильник, отметила я, и микроволновку. Я не знала, смогут ли мои нервы смириться с духовкой, пусть даже с электрической, без открытого пламени. Но микроволновка сойдет.

Я любила эту кухню, любила вид из окна над раковиной, выходившего на луг и амбар. Высокие белые шкафчики поднимались до потолка, стены над ними были покрыты аккуратными керамическими плитками, раскрашенными в яркие цвета. Это бабушка их сделала. Чтобы обжечь плитки, она ездила к керамической печи в Эшвилле. А брат Дельты, Бубба, в то время еще маленький мальчик, помогал положить плитку на бетон. Бабушка вдохновила его заняться гончарным делом.

Пол в кухне был выложен большими плитками из красной глины, с вкраплениями белых камешков. В детстве они казались мне случайно разбросанными пятнами, но теперь, когда стол и стулья не портили эффекта, я поняла, что это созвездия. Все двенадцать знаков зодиака, обе медведицы, Большая и Малая, Орион, Андромеда и другие, другие…

Я сняла ботинки и прошлась по полу в одних носках.

По поводу пола на кухне: почистить, переложить плитку, купить стол со стеклянной столешницей, и никаких ковров!

Я перенесла вниз несколько десятков коробок с чердака и начала распаковывать эту сокровищницу бабушкиных вещей. Больше всего я любила ее скатерти и полотенца, а еще вышитые вручную копии картин известных художников – тут были Пикассо и Ван Гог, Джорджия О’Кифе и Фрида Кало. К вышитому автопортрету Кало – боже, ну почему эта женщина не пробовала восковую эпиляцию для участка между бровей – прилагалась цитата.

«Я рисую автопортреты, потому что я часто одна, потому что лучше всего я знаю саму себя».

Я положила эту вышивку на ящик и долго ее разглядывала.

– Бабушка, тебе бывало здесь одиноко? – спросила я в абсолютной тишине холодного дома. Мне не хотелось так думать о бабушке – я хотела, как прежде, восхищаться ее независимостью, хотела, как и она, провести остаток жизни в полном одиночестве.

Она, конечно же, это одобряла.

Я достала из ящиков ее красно-черные эмалированные кастрюли, чугунные сковородки, глиняные бочонки для сахара и муки. Расставила все это в кухонных шкафах, усадила на комоде глиняные фигурки, поставила там же алюминиевую хлебницу и забавную старую вазу для печенья в виде гаитянской танцовщицы. Чудесную керосиновую лампу я определила на тумбу у раковины, хотя наверняка не смогу заставить себя ее зажечь. Вместо занавесок я временно повесила вышитые скатерти.

Всю стену напротив камина в гостиной, от пола до потолка, занимали встроенные шкафы. Вишневое дерево за все эти годы потемнело и слегка разбухло, кое-где закоптилось, но шкафы все равно потрясали воображение. Я нашла ящик со старыми фотографиями в рамках, расставила их на нескольких полках. Мама, бабушка. Давно погибший дедушка, молодой, красивый, явно задиристый. Нашлись и фото родственников, которых я не узнала. А еще фотографии собак, кошек, козла. Козла? «Бэ Ба Лу» – гласила подпись на обратной стороне снимка. Кто-то из лежащих на кладбище? До кладбища я еще не дошла. Пришлось сделать мысленную пометку: проверить надгробие Бэ Ба Лу.

Но полки все равно выглядели пустыми.

Подсвечивая себе фонариком, я спустилась в подвал. Там было холодно, темно и пахло сыростью, как в любом старом подвале, но я представляла себе, как он будет выглядеть при свете флуоресцентных ламп, которые я обязательно повешу на стенах из крупных камней. Вдоль стен тянулись толстые деревянные полки, а на полках располагался целый музей старых банок. Не только обычных, для консервации, были и огромные, на два галлона.

– Бабушкины бидоны для молока! – воскликнула я.

У нее же была дойная корова. Дважды в день она давала по ведру свежевыжатого коровьего сока. Бабушка разливала молоко по бидонам и накрывала их чистой марлей. И было видно, как сверху формируется толстый слой желтых сливок.

То сырое молоко и настоящие сливки были для меня лучшим в мире лакомством. Я помнила, как мы с бабушкой ездили в Ков на ее грузовичке. Излишки молока и яиц бабушка продавала кафе.

А кроме молочных бидонов я нашла десятки кобальтово-синих бутылок – некоторые были от содовой, другие – от лекарств, третьим видом оказались потертые заслуженные квадратные бутыли от лучшего средства против морозов: «Викс Вапораб».

Я сняла с полки пустую баночку и попыталась унюхать хоть намек на ментоловый запах детства, но время стерло все следы. Зачем бабушка хранила эти бутылки? Я покопалась в памяти. Бутылочное дерево. Она наряжала во дворе бутылочное дерево. Там был вкопанный в землю столб с дырками по всей длине. Бабушка вставляла в эти дырки сухие ветки деревьев, так, чтобы вышел странный рисунок, а потом надевала на свободные концы веток вот эти синие бутылки. Такое бутылочное дерево отлично преломляло свет и рассыпало синие радуги на двор, цветы и мое лицо.

Все это я отнесла наверх. Синие бутылки, бутыли для молока, для консервации. Мир бутылочного стекла. Как только у меня появится время, я сделаю во дворе синее бутылочное дерево, а пока я расставила их перед шкафами в гостиной и присмотрелась как к сырому материалу.

Как-то на званом обеде меня усадили рядом с Мартой Стюарт, и я спросила ее о секрете простого декора. Она тогда наклонилась ко мне и гордо, как Орстон Уэллс на премьере «Гражданина Кейна», прошептала:

– Комбинирование.

И я стала комбинировать.

А когда закончила, мои полки засияли чудесными бутылочными темами. Я принесла несколько веток и побегов остролиста, сделала букеты, расставила в бутылки – и вуаля. Произведение искусства из чистого стекла. Ночью я ставила в середину композиции фонарик на батарейках, и вместо жутких свечей у меня появлялся калейдоскоп отраженного света.

А в столовой вдоль одной стены тянулся чудесный встроенный китайский шкафчик. Я чистила и полировала стекла и панели, пока они не засияли, как чистая спокойная вода. А потом нашла китайский фарфор с синими рисунками и тоже отмыла, сначала вымочив в ведре с водой, которую я набирала из коровьего пруда. Когда все засияло чистотой, я расставила сервиз в шкафчике, как раньше.

А потом взяла кофейную чашку, блюдце и одну маленькую тарелку, сделала из пустых коробок подобие стола, принесла складной стул для кемпинга, застелила свой «стол» скатертью с вышитым одноухим Ван Гогом. Налила в чашку воды из бутылки, выложила на тарелку холодного «цыпленка Альфредо» из вакуумной упаковки и, с пластиковыми вилкой и ножом из походного набора, отобедала.

Лучшей находкой стали квилтовые покрывала бабушки, аккуратно свернутые и проложенные бумагой. Осталось только четыре, все размером для двуспальной кровати, а я ведь помнила, что у бабушки было больше. Но все исчезло, когда папа хладнокровно и последовательно избавлялся от ее вещей. Я покачала головой и прижала уцелевшее покрывало к груди.

Три бабушкиных квилта я использовала в качестве занавесок в гостиной, четвертый использовала как одеяло, уложив поверх спального мешка. В гостиной сохранились старые бабушкины держатели для гардин. Я принесла из леса красивые ветки, вставила их в кольца держателей, и у меня получились разноцветные занавески с декором вместо скучных шерстяных одеял.

Мой дом. Мой дом. Здесь все еще было темно и очень пусто, здесь все еще не было мебели, зато на окнах и на полках уже ожили мои воспоминания. Я подкрасила дому глаза, чуть-чуть, только чтобы вернуть в них прежний блеск.

Воспоминания и украшение дома заняли меня на целую неделю. А потом я вдруг поняла, что сижу на спальном мешке в углу гостиной, у заколоченного камина, что я устала и замерзла, что кутаюсь в грязную одежду и понятия не имею, что делать дальше. Утром я уже выходила к «хаммеру» с ключами в руке, кралась к машине, словно пытаясь ее не спугнуть. Мне очень хотелось собрать в кулак остатки мужества и снова сесть за руль. Я не водила машину с момента аварии. И одна только мысль о том, что снова придется вести, вызывала панику и тошноту. Сердце колотилось, руки дрожали. Я смотрела на «хаммер», а видела «Транс-Ам». Ключи упали на землю, я подняла их и почти бегом вернулась в дом. Меня трясло от стыда. Превратившись в уродливую неудачницу, я позволила страху держать меня в заложницах. Позорище. Прижав руки к бокам, я начала мерить гостиную шагами.

Сначала я хотела позвонить Дельте, сказать, что я здесь, взять с нее слово молчать и пригласить в гости, а потом уговорить стать моей посланницей в реальном мире. Я дала бы ей деньги и списки, а она присылала бы мне все нужное. Я могла бы ей сказать, какая мебель мне нужна, и она все купила бы. Но кто бы эту мебель привез? Кто мог бы доставлять, разгружать и собирать все нужное, храня при этом полное молчание?

Томас мог бы. Но только если я дам клятву не менять ни гвоздя во всем этом доме.

Проклятье.

Размышляя, как бы совместить одинокое отшельничество и необходимость пройтись по магазинам, я упала в коровий пруд. Это случилось вечером шестого дня. Да, с прудом у меня были проблемы: гладкая серебристая поверхность спокойной воды отражала мое лицо, и я старалась не смотреть в пруд, зачерпывая воду ведром. А земля у пруда замерзла, ледяная кромка покрывала края, и понять, где заканчивается берег, а где начинается вода, было почти невозможно. Я нагнулась, чтобы зачерпнуть воду из полыньи, которую пробила во льду, а смотрела при этом на ястреба, который качался на сухой верхушке высокого тополя. И наступила на лед.

Который сломался, и я полетела вниз головой в ледяную воду. Тяжелая куртка и ботинки тянули вниз. Дергаясь и отплевываясь, я выбралась на берег, неуклюжая и мокрая, как плюшевый медведь после стирки. До дома я дошла, но меня так трясло, что я с трудом смогла снять с себя мокрую одежду. Вытершись шерстяным покрывалом, я натянула сухие вещи, но согреться так и не получилось. Наступала ночь, столбик маленького термометра, который я прикрутила к перилам крыльца, опускался все ниже.

Если я согреюсь, все будет хорошо. Нужно только перезапустить собственный термостат. Я посмотрела в окно, на «хаммер». По крайней мере, мне хватит смелости включить печку и посидеть внутри.

Прихватив одеяла, несколько бутылок воды и протеиновые батончики, я забралась в машину, как только золотой закат погас за Хог-Бэк. Повернув ключ, я прогрела машину и выставила обогрев на минимум. Всего на несколько минут, сказала я себе, когда меня окутала уютная волна тепла, которого я не чувствовала уже много дней. Мне удалось поймать радиостанцию WTUR-AM, Голос Тартлвилля с 1928 года. Где-то вдали, почти что из космоса, пели колядки и рассказывали о фермерских достижениях.

Портер Вагонер пел серенаду. «Как хорошо шагнуть на зеленую траву у дома». Песня человека, которому снится старый дом накануне казни. Как раз мой тип музыки. Я снова мысленно отметила, что нужно бы и завтра забраться в «хаммер», потому что будут передавать Гранд Оле Опри из Эшвилля.

У бабушки были очень простые вкусы, это шоу она любила всей душой. Обожала кантри, шотландские напевы, мелодии из мыльных опер и баллады Пэтси Кляйн. Это была музыка моего детства. Когда я приезжала сюда, мы с ней слушали старое радио на батарейках, которое бабушка держала в гостиной. Радио стояло на древней коробке радиолы, которую дедушка заказал по каталогу Сирса еще в 1920 году.

– Я помню первое Гранд Оле Опри, его начали транслировать, когда я была подростком, во времена Великой Депрессии, – рассказывала она. – Убегала из воскресной школы и бежала в кафе у дороги. Пила домашний джин с бутлегером из Чикаго, слушала Билла Монро и Его Блю Грасс Бойз по радио. Можешь представить, как я подпеваю «Синей Луне Кентукки» с бутлегером, который тут же переводит ее на родной идиш? Ту ночь я никогда не забуду.

Она не забыла ту ночь, а я помнила бабушкин рассказ. Она умела так живописать, что я сама словно оказывалась в прошлом, могла прикоснуться к тем людям. У меня появится новое хобби, я буду слушать Гранд Оле Опри по субботам. А вдруг Фейт Хилл, или Гарт Брукс, или Тревис Тритт вдруг заговорят на идиш? Ну а вдруг?

Тепло, музыка и мягкое свечение приборной панели убаюкивали меня. Ночь смыкалась вокруг, и просто невозможно было устоять. Я сползла по спинке сиденья, закуталась в одеяло и закрыла глаза. Чуть-чуть подремать. Совсем чуть-чуть, чтобы согреться.

Яркие лучи утреннего солнца заставили меня сонно моргать. В «хаммере» было подозрительно тихо и холодно. Я дернулась на сиденье и попыталась завести мотор. Мотор ответил звуком, с которым кошка избавляется от проглоченной шерсти.

Я посмотрела на наручные часы:

– О господи.

Я проспала в «хаммере» больше двенадцати часов, оставив мотор работать. А бензобак, когда мы с телохранителями приехали, был полон всего на четверть, сейчас там было пусто, а что еще хуже, аккумулятор, по всей видимости, сдох. Я вышла из машины, пытаясь не паниковать.

– Ладно, я все равно не собиралась никуда ехать. Не проблема. Подумаю об этом позже. К тому же позвать на помощь можно и по телефону.

И я пошла в дом, съела вкусный завтрак из протеиновых батончиков, почистила зубы, вымыла окна в обеих спальнях, а потом села у камина и решила позвонить Боните. У нас был договор: каждый день, ровно в полдень по времени Восточного Побережья, я должна была ей звонить. Если звонка не было и я не отвечала на ее звонки, Бонита предупреждала Дельту о том, что случилась беда.

Выудив телефон из кармана, я ткнула в клавишу быстрого набора. И только потом посмотрела на дисплей и поняла, что он погас. Вчера я забыла поставить его на зарядку в «хаммере» и в итоге осталась без связи.

– О господи, – повторила я уже громче.

Бонита позвонит Дельте и сообщит, что я пропала. Дельта скажет своему мужу, шерифу Пайку, а он организует поисковую команду, поднимет все население Тартлвилля, а то и округа Джефферсон, после чего я могу забыть о жизни отшельницы.

Я почти слышала голос Андерсона Купера, читающего новости на Си-эн-эн: Сегодня нам стала известна шокирующая правда о местонахождении Кэтрин Дин. Актриса, которую называли «самой красивой женщиной планеты», найдена в глухом лесу на отрогах Аппалачей Северной Каролины. Сегодня мы расскажем вам о ее странной новой жизни без отопления, канализации и мебели, о странной композиции из бутылок, о ее таинственных отношениях с евреем-бутлегером, который когда-то пел «Блой Левоне Ибер Кентукки…»

Моей единственной надеждой было добраться до Ков раньше, чем все это произойдет.

Томас

Архитектура – это язык, искусство возведения воздушных замков. Я страстно верил в нее и полностью понимал ее структуру. Но до того субботнего вечера в кафе ни разу не задумывался, что моя любимая специальность способна построить мост между маленькими замкнутыми мирами разных людей.

– Вот это несущие стены, – объяснял я Иви, передвигая картонные кубики по клетчатой скатерти стола в главном зале кафе. – Если вот так согнуть картон и накрыть им стены, мы получим то, что называется «острым коньком».

– Тут почти у всех домов такие крыши, – сказала она, уложив подбородок на руки и внимательно рассматривая маленький картонный домик, который мы клеили серебристым скотчем и клеем из муки и яичных белков.

– Да, стандартная крыша жилого дома.

– Крыша для домика Тинкербелл, – добавила Кора. – Это домик для феи.

– Вот именно. Ладно, а как называются вот эти части крыши по краям?

Иви нахмурилась на секунду, потом просветлела.

– Скаты!

– Там феи сидят, когда прячутся от солнца, – добавила Кора.

– Верно! А теперь давайте добавим к этой крыше пару интересных деталей. – Я смазал крышу самодельным клеем и положил на него два кубика сахара. Вилкой для оливок я размял кусочки сырого бисквита, формируя поверх этих кубиков крошечные остроконечные крыши. – Как называются эти штуки?

– Домики для ручных птичек, – сказала Кора.

– Слуховые окна! – сказала Иви.

Я кивнул.

– Вы обе опять правы.

Мы с девочками смотрели на странный маленький домик. Понадобится немало блесток и пластиковой зелени, чтобы это нечто могло сойти за рождественский орнамент, если оно до того не развалится. Но даже мрачная Иви довольно сияла глазами, когда я сказал:

– Засим провозглашаю, что первый проект дома Иви и Коры отвечает всем нормам и требованиям к домам из картона, яичного клея и сахарных кубиков. – Я торжественно отставил макет в сторону и взял новые листы картона. – А теперь я покажу вам, как сделать маленькое бунгало вроде того, что стоит на Хребте Дикарки…

– Кстати, о доме Нэтти, Томас. Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас же. Пожалуйста.

Я поднял глаза. В дверях кухни стояла Дельта, очень бледная, с телефонной трубкой в руке. Она кивнула на трубку и приложила палец к губам, а потом мотнула головой, приглашая меня двигаться быстро и тихо.

– Мне звонила домоправительница Кэти из Калифорнии. Она перепугана до смерти и призналась во всем. Как ты мог не сказать мне, что Кэти уже неделю живет в доме бабушки! Да я с тебя шкуру спущу и поджарю вместо бекона! Томас, Кэти сегодня не позвонила ей в Калифорнию! У них был четкий уговор созваниваться каждый день! Что-то случилось!

Спину продрало холодом.

– Займи девочек. Я еду в дом Нэтти.

– Я звоню Пайку. Он организует поиск и спасателей…

– Пока нет, – сказал я, шагая к черному входу. – Придержи коней, пока я не осмотрю ферму. Если мы спугнем Кэти своей истерикой, она больше никогда не будет нам доверять.

– Но она может пострадать или…

– Не говори этого, – приказал я и побежал к грузовику.

* * *

Я звал ее, пока не сорвал горло. Обыскал коттедж, лес, амбар – ничего. В «хаммере» я нашел обертки от протеиновых батончиков, пустые бутылки из-под воды, скомканные покрывало и ключи в замке зажигания. Быстрая проверка подтвердила мою догадку: «хаммер» не завелся.

Господи. Я ударил кулаком по капоту.

– Что ты тут делала, Кэти? Кто-то спугнул тебя из дома?

Я еще раз обошел ферму, хрипло выкрикивая ее имя. На этот раз, проходя мимо сарая, я зацепил взглядом обледеневший пруд. Какая-то неправильность привлекла мое внимание. Я упал на колени там, где новый лед еще не успел побелеть. Что-то – или кто-то – за прошедшие сутки проделал в этом льду довольно большую дыру. И сейчас ее заволакивало новой коркой. Из белой поверхности нового льда торчал мягкий коричневый палец. Я схватил за него и потянул.

У меня в руках оказалась кожаная перчатка Кэти.

Она в пруду.

Я прыгнул в центр пруда, проламывая лед в два пальца толщиной, и оказался по пояс в воде с илистым глиняным дном. Пруд был всего в несколько шагов длиной и мелким по краям. Проламывая лед кулаками, я опускался в воду и проверял каждый сантиметр, обшаривая руками и ногами.

Тела не было. Слава Богу.

Хватая воздух и чувствуя, что тело уже немеет от холода, я выбрался из пруда к сараю, пытаясь найти новые подсказки. Спотыкаясь и стуча зубами, я дошел до старой подъездной дороги к дому, туда, где потемневшая зимняя трава уступала место мягкому песку. На песке меня ждал след ноги, направленный в сторону от фермы. Маленький след рифленой подошвы. Как у туристического ботинка. Женского туристического ботинка.

И вел он дальше по дорожке.

Я отряхнулся, как мог, и забрался в свой грузовик без печки. Пальцы свело так, что я не мог как следует обхватить руль. След довел меня до ущелья, где дорожка к ферме пересекалась с Руби-Крик Трейл, но там пришлось выйти и снова присмотреться к земле. Вот отпечаток ноги. И еще один.

Она ушла с фермы пешком. Я следовал по ее следам еще примерно милю, потом след прервался. Она свернула с дороги, но куда? В сторону Ков? Пыталась срезать дорогу? Или кто-то гнался за ней по лесу? В лучшем случае она сейчас заблудилась, в худшем…

Я рулил одними ладонями и с трудом удерживал ногу на педали газа, но двигался в сторону Ков со всей доступной мне скоростью, пытаясь только не опрокинуть грузовичок в заледеневшее русло ручья. Мне нужно было переодеться в сухое и согреть руки, а сразу после этого я собирался собрать всю возможную помощь и начать прочесывать лес.

Держись, Кэти.

Кэти

Выйдя из леса и увидев в отдалении кафе, окруженное горами, залитое ледяным зимним светом, манящее к себе забавными рождественскими фигурками скачущих оленей, я расплакалась и постучала себя по груди над сердцем. У меня появилось чувство направления. Наконец-то.

– Подогревай бисквиты, Дельта! – закричала я ветру. – Беглая актриса возвращается домой с холмов!

Ступни промокли и замерзли, ноги все так же подгибались, бечевка канистры и лямки рюкзака натерли мне плечи, но, слава Богу, я пережила путешествие в тысячу миль по дикому лесу – ну ладно, не в тысячу, но семь миль вверх и вниз по утесам на склонах Хог-Бэк – и смогла не свалиться, не потеряться и не отгрызть себе пару пальцев для пропитания.

Теперь мне осталось лишь добраться до кафе так, чтобы никто не заметил, просочиться внутрь и поговорить с Дельтой наедине – и я смогу сохранить остатки гордости. Дельта никому не скажет, какая я идиотка.

Спотыкаясь и дрожа, но стараясь не сбавлять хода, я прошла вдоль высокой изгороди, за которой виднелись фруктовый сад и выставка последних модных новинок для огородных чучел. Потом я перебежками проскочила от навесов до старого амбара с вывеской: «Обмен и продажа комиссионных товаров», а от него к чудесным древним дубам, таким же старым, как те, что росли возле бабушкиного дома. На парковке перед кафе я заметила несколько машин, а у черного входа – пару пикапов. Ни намека на древний ржавый грузовик Томаса. Отлично. Пока у меня есть возможность гордиться своей способностью инстинктивно находить путь, ему незачем знать, что случилось с «хаммером» и телефоном.

Стараясь держаться в тени сарая, я рассматривала черный вход, окна и крыльцо для разгрузки товара. Кафе Дельты было очень маленьким, уютным и гостеприимным местечком. Во дворе стоял старый стол для пикника и дощатые стулья, у крыльца находились ящики для овощей, а над дверью в кухню висел полинявший от времени плакат с надписью: «Пейте кока-колу». Парочка толстых котов вынырнула из кустарника, мурлыча и мяукая в мою сторону, несколько толстых собак высунулись из собачьего лаза в двери, а потом…

А потом появился козел.

Он рысцой выскочил из тени дуба, растущего слева. Лохматая белая угроза в кожаном собачьем ошейнике. Бэнгер! Томас присылал мне его фотографии. Но ни разу не написал, что Бэнгер работает сторожевым козлом. Бэнгер смерил меня мрачным взглядом блестящих козлиных глаз. И перешел на галоп, воинственно мотнув бородой. Острые рога мотались вверх-вниз, как кресло-качалка. Приближаясь ко мне, Бэнгер явно прицеливался.

– О черт!

Бросив канистру, я побежала к задней двери кафе. Козел перехватил меня на полдороги. Мне удалось нырнуть между грузовиками, Бэнгер галопом последовал за мной. Завернув за угол, я заметила выступающую часть здания – какую-то пристройку вроде кладовой. И к моему огромному облегчению, на двери этой пристройки оказалась цветная вывеска:

СОРТИР ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ

Присядьте, расслабьтесь, расширьте сознание

Сортир. Томас присылал мне фотографии отсюда. Ванная и спасение. Благодарю тебя, Господи.

Мне удалось запрыгнуть внутрь и хлопнуть дверью в тот самый момент, когда Бэнгер меня догнал. Бум. Пошарив рукой в темноте, я нащупала выключатель. Щелк. На двери болталась старая заслуженная защелка. Клац. Сама дверь была хлипкой, замок ненадежным, но их хватило, чтобы почувствовать себя в безопасности.

– Смирись, Козел Сатаны, – крикнула я через дверь. – Иначе превратишься в шаурму.

Бэнгер боднул дверь еще пару раз, потом отступил. Я прислушивалась до тех пор, пока злобные маленькие копытца не зашуршали по гравию в сторону от двери. Вздохнув с облегчением, я обернулась.

И на меня уставились кислотного цвета форели и стая индеек.

– Пассажиры Ноева Ковчега обкурились, – восхитилась я. Но тут же отвлеклась на чудного вида электрообогреватель, который дышал на меня теплом со стены, раковины с запасом бумажных полотенец, мыла, горячей и холодной воды и – в узкой нише, где обитали пурпурные индейки, – волшебного туалета с бачком.

Тепло, горячая вода, мыло, комфортное сиденье унитаза. Рай.

На повторную встречу с Бэнгером я выйду во всеоружии и полная сил. Я позволила себе бросить взгляд в зеркало над раковиной, вздрогнула и занавесила зеркало курткой. Положила на раковину длинный вязаный шарф и солнцезащитные очки. Я надену эти очки поверх шарфа, которым оберну шею и голову, – войду в образ Одри Хэпберн в «Завтраке у Тиффани» 1960 года. И на виду останется только намек на Призрака Оперы с его шрамами.

Я стряхнула ботинки, сняла носки, шерстяные штаны, плотную поддевку, фланелевую рубашку, меховые наушники. Осталась в белом кружевном лифчике и плотных термоштанах с заплаткой на липучке Велкро, которую можно было снять при необходимости. Я набрала горсть бумажных полотенец. Рывок – и теплая заплатка отправилась в кучу сброшенной одежды. Темный треугольник волос в окошке серой ткани будет сегодня первым в очереди на помывку.

Набрав полную раковину теплой, мыльной, изумительной воды, я начала отмываться – тщательно, как птичка королек в своем гнезде. И если не считать покрытой шрамами правой стороны тела – а я очень хорошо научилась с ней не считаться, – я чувствовала себя почти расслабленно.

А потом я, не торопясь одеваться, устроилась на разрисованном форелями сиденье, положила одну замерзшую ступню на колено. И начала растирать пальцы, решив, что носки вполне могут еще немного просохнуть. Звуки, раздавшиеся снаружи, чередовались со скоростью пулеметной очереди. Рев мотора, тишина, железный хлопок двери, хруст гравия под тяжелыми шагами.

Шаги направлялись ко мне, а у меня не было времени даже закричать. Неизвестный буквально врезался в дверь уборной. Защелка отлетела в сторону. Дверь распахнулась и врезалась в противоположную стену.

Томас практически упал внутрь.

Промокший, дрожащий, он появился в вихре холодного воздуха. С его волос, бороды и одежды лилась вода. Пинком закрыв дверь, он навис над раковиной, пытаясь непослушными руками схватиться за край.

А я лихорадочно подхватывала с пола свой серый топ и фланелевую рубашку. Ну и заплатку, конечно же. Дилемма: что первым закрывать – обнаженный пах или шрамы на правой стороне тела, тянувшиеся от головы до пальцев ноги? К счастью, я втиснулась в нишу за комодом, и Томас не мог сразу меня рассмотреть.

Когда он наконец обернулся ко мне, то издал хриплый звук, который мог быть как ревом злости, так и стоном облегчения. А может, тем и другим. Его зубы так стучали, что связно говорить Томас не мог. И когда он положил руку мне на плечо, я не знала, чего ожидать – дружеского похлопывания или удара. Рука была совершенно ледяной. Закрывая охапкой одежды свой крошечный лифчик и голый пах, я с ужасом рассмотрела Тома.

– Ты что устроил? Решил поплавать в ручье? У тебя теперь кожа синяя!

Он всматривался в меня, словно я была миражом, и все время пытался подцепить что-то из кармана своей куртки. Этим «чем-то» оказалась мокрая коричневая перчатка. Я узнала ее, и сердце оборвалось.

– О нет. Ты поехал на ферму меня искать. И решил, что я утонула в пруду?

Он кивнул.

К черту приличия. Я обернула рубашку вокруг талии, сделав подобие юбки. И попыталась забыть о том факте, что лифчик почти не скрывает мою грудь и что мне нечем прикрыть все уродство рубцов на лице, шее, руке и торсе. Нижней рубашкой я вытерла Томасу волосы. Он наклонился, чтобы мне было удобнее, и его нос застыл в дюйме от моей груди.

На мое мрачное: «Нравится вид?» – он только захихикал. Странный был смех, учитывая ритм, который отбивали его зубы.

Я стянула куртку с его плеч. Под ней оказался старый джемпер «Нью-Йорк Джайентс». Куртка с громким мокрым звуком упала на пол. Я сдернула свою с зеркала и набросила ему на плечи. А потом схватила дрожащие ладони Томаса и погрузила их в раковину с теплой водой.

– Когда согреешься и сможешь говорить, – сказала я, – можешь кричать на меня за то, что доставила столько неприятностей. Но помни: я не просила обо мне волноваться. Никогда не просила.

Он вынул руки из воды, взял мои ладони и прижал к своей груди, качая головой.

Язык жестов. Бесполезно. Я ничего не мог с собой поделать.

А я вглядывалась в него с нарастающим удивлением. Где он был всю мою жизнь, почему я не встретила его до того, как превратилась в комок шрамов и невроза? Ледяная вода капала с его бороды мне на пальцы. Я запустила руки в этот мокрый комок волос и потянула на себя.

– Просто чудо, что эта… овчина не утащила тебя на дно. Ты требовал, чтобы я ради тебя сняла маску. Теперь твоя очередь расстаться с этим… волосатым альбатросом. Ты тоже можешь. Иначе она превратится в висячий айсберг.

Он нахмурился, вздрогнул, помотал головой, но я опять потянула за бороду, и он наконец пожал плечами. Пришлось наклоняться за рюкзаком и рыться в груде протеиновых батончиков. А разогнулась я, уже сжимая огромный карманный нож.

– За эту штучку бойскауты запинали бы бабушку, – гордо заявила я.

Скрутила его бороду под подбородком и перерезала, как толстый канат. Когда последние пряди поддались под ножом, у меня в руке остались полметра каштановой шерсти. Я победно взмахнула ими, как вражеским скальпом. Томас ответил несчастным взглядом.

Я фыркнула.

– Не плачь, у тебя остался кусок бороды. Подстрижешь, подкрасишь хной – и сойдешь за профессора гуманитария или за поклонника «Lynyrd Skynyrd». Особенно с хвостиком.

– «Ф-фриберд» р-рулит.

– Ага. «Lynyrd Skynyrd» даром не прошли.

Затолкав промокшую бороду в мусорную корзину, я набрала в раковину новую порцию теплой воды. Томас очень хорошо притворялся, что не рассматривает шрам на моей руке, уходящий под мышку и опускающийся до правого бедра.

– Да, мне стоит одеться, прежде чем заходить в кафе, – мрачно сказала я. – Но пока что, – я ткнула двумя пальцами в направлении его глаз и провела траекторию к моим, – подними глазки, приятель, и смотри вот сюда. Ага, выше.

Он выгнул бровь, но подчинился. Я сняла рубашку с талии, надела, застегнула, натянула штаны и сунула босые ноги в сырые ботинки. А потом подняла с пола заплатку от термобелья и сунула ее, как слюнявчик, за ворот его мокрого футбольного джемпера.

– Сувенир от меня. Может, впитает немного воды из остатков твоих зарослей.

В уголке его рта появился намек на улыбку. Губы все еще не утратили синеватый оттенок, но они были красивыми, чувственными и пухлыми.

– Было бы забавней… – он говорил медленно, пытаясь унять стучащие зубы, – если бы мы оказались в том фильме… где раздевались, чтобы согреться… теплом живых тел.

Я подняла свой шарф, тот самый шарф, в котором надеялась спрятать лицо при встрече с Дельтой. И вытерла лицо Томаса одним из концов мягкой ткани, а сухую часть обернула вокруг его шеи. Он вежливо флиртовал, но это была лишь обычная вежливость. А я, как никогда явно, ощущала шрамы на своей коже.

– Прости, но в этом фильме я должна обогнать сумасшедшего козла, чтоб принести тебе полотенца и смену одежды.

– Ч-черт, – сказал он.

* * *

Бэнгер вложил в погоню все силы, но я очутилась на заднем крыльце кафе, опередив его злобные рога на целый корпус. Я взлетела на заваленное ящиками крыльцо, рванула входную дверь, а потом и деревянную белую дверь в кухню. На вежливость вроде «Можно войти?» у меня не было времени. Я пулей влетела внутрь, захлопнула дверь и вздрогнула от удара, с которым Бэнгер в нее попал.

Из-за кухонной стойки выглянули трое и уставились на меня. Ну естественно, растрепанная незнакомка без верхней одежды, влетающая на вашу кухню в измятых остатках туристического снаряжения не может не насторожить. Я присмотрелась к ним и затаила дыхание. Томас прислал мне столько снимков семейства Дельты, что я узнала всех троих с первого взгляда: маленькая женщина лет сорока, с копной каштановых волос и россыпью веснушек – Клео. На груди у нее золотой крест, на руках браслеты с вопросом «Что бы сделал Иисус?». Большой коренастый Джеб с военной татуировкой на предплечье и темными волосами, которые ему лень было расчесывать. А рядом – его жена Бека, высокая, рыжеволосая женщина с четырьмя золотыми колечками в одном ухе и тремя «гвоздиками» с бриллиантами в другом.

Судя по их изумленным взглядам, они не только не знали, кто я, они откровенно ждали, когда я достану ружье и начну их грабить.

– Привет, – выдохнула я наконец. – Я знаю, что все это очень внезапно, однако…

Но я осеклась, когда в кухню влетела Дельта. Сначала она меня не увидела, ее занимал телефон, который она прижимала плечом к уху.

– Я сказала Томасу, что дам ему время поискать Кэти в домике Мэри Ив, – говорила она. – Но ее нет слишком долго, и я не собираюсь терять ни секунды. Пайк, она могла упасть с утеса. Потеряться в лесу и замерзнуть! Звони всем, до кого дозвонишься. Вытряси из лесной службы вертолет! И достань мне ищеек! Кэти городская девочка, у нас она – как котенок, как маленький новорожденный котенок…

– Дельта, – хрипло сказала я. Увидев ее впервые, я среагировала куда сильнее, чем думала. – Мяу.

Дельта вскинула голову и посмотрела меня.

– Наплюй! – завопила она в телефон. – Она уже здесь!

Распахнув объятия, Дельта бросилась ко мне. Телефон улетел куда-то в горшок с фасолью.

– Кузина Кэти!

– Кузина Дельта. Прости, что напугала тебя…

– Главное, что ты жива, что ты в порядке, что ты здесь!

Шмяк. Она сгребла меня в объятия. Он Дельты пахло мукой и маслом. И она была на голову ниже меня. Почти седая темноволосая макушка щекотала мне подбородок, мягкая, как пуховка для пудры. Тело у Дельты было мягким, но сильным. Меня словно обнял оживший бисквит. Дельта раскачивала меня из стороны в сторону. Хлопала по спине. А я обняла ее за плечи и прижалась здоровой щекой к ее волосам. От ее прикосновений я растаяла, заулыбалась и расплакалась. Она была моей кузиной. И бисквитом. А я была ее подливкой.

Отступив на шаг, Дельта вытерла глаза, улыбнулась и взяла меня за плечи.

– Дай-ка мне тебя рассмотреть!

– Томас сидит в уборной. Я потом объясню. А сейчас мне нужны полотенца и…

– Я только посмотрю. Один раз. – Она поймала меня за подбородок. Так быстро, что я не успела отвернуться. Внимательно всматриваясь в мое лицо, Дельта улыбалась все шире и шире.

– Да! Глаза у нас действительно похожи! – воскликнула она. – А я всегда всем говорила! Мы правда похожи!

Меня покорило ее обаяние, и я могла только вздохнуть и кивнуть. Можно было и догадаться, что Дельта рассмотрит во мне только то, что захочет увидеть. Мы же семья.

Мы похожи.

Томас

Кэти могла верить, что перестала быть кинозвездой, вот только восхищение ее приездом ощущалось почти физически. Клан Уиттлспун – не меньше двадцати человек, считая детей, – тихонько гудел на кухне. И это при том, что присутствие Кэти считалось тайной. Все делали вид, что увлеченно занимаются меню на завтра, но то и дело крутили головами и вытягивали шеи в сторону двери в зал – в надежде услышать любой намек на то, что Дельта и Кэти вот-вот появятся.

Все хотели на нее посмотреть. Шрамы и все такое.

Иви и Кора не могли сосредоточиться на картонных коттеджах, я тоже не мог. Мы сидели в боковой столовой, обклеивали пайетками сосновые шишки. Больше всего мне мешали непривычные штаны и рубашка с логотипом тракторов Джона Дира. В Кроссроадс и Дженерал Стор не было другой одежды моего размера. И всякий раз, опуская глаза, я видел не бороду, а рубашку, что каждый раз заставало меня врасплох.

Кожа зудела так, словно меня сначала побрили сосульками, а потом отогрели факелом. Этими ощущениями я был обязан Кэти, которая так трепетно заботилась обо мне в Сортире. А еще этот зуд вызывал воспоминание о том, как смотрелись ее груди в низко обрезанном лифчике, когда она наклонялась, натягивая штаны. В фильмах Кэти никогда не раздевалась, и я, естественно, думал о том, нет ли у нее татуировок или родимых пятен, которые нужно прятать. Точнее, я выдумал эту причину, чтобы как следует к ней присмотреться. Ну что ж, ни татуировок, ни родимых пятен я не заметил, зато в прорези ее штанишек мне открылся отличный вид на самые красивые в мире части тела.

– А может, принцесса Арианна и Дельта уже наговорились? – прошептала мне Кора с другой стороны стола. – Можно уже с ней познакомиться?

– Пока нет. Им с Дельтой есть чем поделиться. Я же вам говорил, они не виделись с тех пор, когда Кэт… принцесса Арианна была ровесницей Иви. А это было двадцать лет назад.

Иви скривилась в сторону закрытых дверей.

– А, да ей просто не хочется тратить время на глупых деревенских детишек.

– Эй, – я наклонился вперед и мрачно на нее посмотрел. Мне не хотелось нависать над Иви. Она была умной девочкой и никому не позволяла смотреть на себя сверху вниз. – Ты сделала для нее домик. Я не знаю никого, кто в твоем возрасте мог бы справиться с таким макетом. Даже меня впечатляет твое знание архитектуры. Если хочешь, я помогу тебе построить модель из палочек от фруктового льда. Так мой старик – мой отец – учил меня основам проектирования.

Иви пожала плечами, но ее веснушки чуть порозовели, а пальцы залихватски послали пайетку в полет.

– Лэйни говорит, что я зря трачу время на книги.

– Чтение хороших книг никогда не проходит зря.

– Как думаешь, Кэти любит читать? Не. Она красотка, ей это не нужно.

– А что, красоткам можно быть глупыми?

– Ага. Им достаточно похлопать ресницами, и все вокруг них забегают. Люди считают, что красивые – значит умные. Особенно если они красивые и белые. – Она прищурилась. – Они всегда получают готовенькое.

– Я думаю, Кэти с тобой не согласится. Она читает книги, и она не глупая.

– А как она теперь выглядит? Все еще красотка?

– Да, она очень красивая. Только не так, как раньше. Но она себя красивой не считает.

В глазах Иви вдруг засиял интерес.

– Не считает?

– Нет. Она чувствует себя уродкой. После аварии люди грубо с ней обращались. Не забывай об этом, когда вы встретитесь. И думай, что говоришь.

Глаза Коры тревожно расширились.

– Мы никогда не будем грубить принцессе Арианне! Я ей так и скажу, прямо сейчас.

Для такой маленькой девочки скорость у нее была потрясающая. Ни я, ни Иви не успели ее остановить – Кора спрыгнула со стула и подбежала к двойной двери. Потянув ручки на себя, она рванулась в зал. Но когда мы с Иви дошли до створок, Кора так и стояла в двух шагах от порога. Смотрела на Кэти открыв рот, и в ее карих глазах плескался самый настоящий ужас.

– Да что ж такое? – спросила Дельта.

Они с Кэти сидели рядышком, на столе перед ними стоял горячий чай и сырные бисквиты. Кэти вскочила на ноги и быстро натянула шарф, который отняла у меня, как только я достиг комнатной температуры. Шарф не полностью закрывал правую сторону ее лица, и Кэти это знала. Эффект был жутким, особенно для Коры, которую нужно было оберегать от любых жестокостей мира. Дельта оскалилась в мою сторону с видом «ну-куда-ж-ты-смотрел».

– Ты, наверное, Кора, – нервно сказала Кэти. Кора не двинулась с места и не издала ни звука. Кэти съежилась. – Кора, все в порядке. Тебе не нужно говорить «здравствуйте» и все такое. Я знаю, что странно выгляжу.

Кора рванулась к ней, словно темноволосая колибри. Схватила стул, подвинула его к Кэти, забралась на сиденье и потянулась вверх. Маленькая ладошка отодвинула шарф в сторону. Кэти застыла. Кора нежно дотронулась до обгоревшей щеки, провела пальцами, словно перышком.

– Я знаю, что случилось, – прошептала она. – Это же Перефорн на тебя дунул?

В фильмах о принцессе Арианне так звали опасного огнедышащего дракона. А Кэти теперь смотрела на Кору с облегчением и нежностью.

– Да, он на меня дунул.

– А ты все равно прекрасная принцесса. Все равно.

– Ты так считаешь?

– Ага! И я так рада, что ты здесь! – Кора поднялась на цыпочки, протягивая к ней руки. Кэти обняла девочку.

– У меня в сумочке твой рубин, – голос у нее дрогнул.

К тому времени Дельта уже вытирала слезы, да и у меня в горле застрял комок.

Кора запищала:

– Правда?

Кэти аккуратно усадила ее на стул.

– Чистая правда. Он принес мне удачу.

– Тетя Лэйни сказала, что это просто камень.

– А вот и нет. Он волшебный.

– Ух ты!

Кэти перевела взгляд на Иви, застывшую у двери и готовую защищаться.

– Иви?

– Иверем.

Кэти щелкнула внутренним выключателем. Помните, я говорил о мегаваттной улыбке? Об оглушительной харизме? Иви получила полный заряд того и другого.

– Я храню эскиз, который ты мне прислала. Шлюз на ручье. В бабушкином доме я нашла рамку для фотографий, так что теперь твой эскиз стоит в шкафу, в моей гостиной. Рядом с коллекцией моих бутылок. Отлично смотрится. И я рада познакомиться с тобой, Иверем.

У Иви не было ни единого шанса. Она сделала завороженный шаг вперед, к Кэти, потом еще шаг и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Кэти протянула ей руку. Левую, без шрамов. Я видел, что правую руку Кэти прячет за бедром.

– Можешь называть меня Иви. – Иви пожала протянутую руку. Совсем чуть-чуть, нежно и восторженно. А на ее лице читалось: «Кэтрин Дин пожала мне руку. Мне. Я теперь знаменитость». – У тебя есть коллекция бутылок? А с чем они?

– Ни с чем, это просто, хм, пустые бутылки. Немного странно, правда?

– Не, к тому же мне нравятся странные вещи.

– И мне. Круто.

– Круто.

Мы с Дельтой обменялись взглядами. Она прижала руку к сердцу и улыбнулась. Круто, беззвучно повторила она.

За моей спиной, из кухни, донесся топот. Улыбка Дельты исчезла. Кэти тоже перестала улыбаться, опять натянула шарф и попятилась к двери на крыльцо.

– Стадо сорвалось в набег? – мрачно пошутила она.

– О, милая, рано или поздно тебе пришлось бы познакомиться с остальными, так почему бы не сейчас? – заворковала Дельта, хватая ее за руку. Я уцепился за косяк, пытаясь блокировать путь, но их было слишком много.

– Бесполезно, – прорычал Пайк, хлопнув меня по плечу. – Это как Баптистское крещение. Кэти пройдет крещение всеми Уиттлспунами за раз. Так что скажи «Аминь» и отойди.

Родственная орда окружила Кэти со всех сторон, вежливо, но внимательно разглядывая. Кэти побелела, но улыбалась приклеенной улыбкой, пока Дельта знакомила ее с каждым членом семейства. Затравленные глаза Кэти поймали мой взгляд. Они смотрят на мое лицо.

У меня получилось только кивнуть. Так просто позволь им.

– Томас, люди запомнят этот день на века, – шепнула мне Дельта. – Сегодня родилась легенда Кэтрин Дин.

– Боже, благодарю тебя за то, что Кэти с нами, – провозгласила Клео, воздев руки к потолку. – Но уж простите, мне нужно прогреть этот зал для клиентов.

Она подбежала к камину, присела на корточки и вытащила из кармана джинсов газовую зажигалку на длинной ручке. Плеснув на поленья жидкостью для разжигания, Клео щелкнула зажигалкой.

И над дровами с громким шипением заплясало оранжево-синее пламя.

Кэти выскочила на крыльцо и перегнулась через перила. Ее рвало на рождественские гирлянды, ждущие своего часа возле крыльца, и трясло от ужаса и унижения.

– Кто-нибудь, принесите влажное полотенце, – скомандовала Дельта, подбегая к Кэти, чтобы поддержать ее голову. Кэти снова стошнило.

Я схватил горсть бумажных салфеток и попытался подойти к двери, но меня перехватили Бека и Клео.

– Что может быть хуже, чем заблевать рождественские гирлянды на глазах у толпы незнакомцев? – спросила Бека.

– Только увидеть, как твой парень вытирает рвоту с твоего лица, – ответила Клео. – Аминь.

– Но я не… – начал я.

– Еще как да, – отрезала Бека.

Они отобрали у меня салфетки, а я не сопротивлялся.

Глава 16

Кэти

Той же ночью в доме Дельты

Я проснулась в темноте. Мне было стыдно, но меня мучили голод и запахи кукурузного хлеба с беконом, которые доносились откуда-то с кухни. Старинные часы на сосновом комоде в гостевой комнате Дельты только что пробили десять раз.

Десять часов? Я проспала бóльшую часть дня? После моего тошнотного дебюта Дельта быстро отвезла меня к себе домой и потребовала проглотить несколько чайных ложек ее домашнего лекарства от тошноты. Дельта называла лекарство «травяным маслом». После масла она дала мне чистую одежду и заставила лечь в постель. После этого я помню только, что сквозь сон пару раз слышала свой тонкий храп.

А сейчас я неуверенно столкнула мягкое покрывало, набивной квилт, который Дельта сшила из старых платьев своих бабушек (модных в те времена, когда бензин стоил двадцать пять центов за галлон, а все незамужние дамы носили шляпки-колокольчики, спускавшиеся так низко на брови, что нужно было задирать голову, чтоб видеть, куда идешь). Если бы не голод, я провела бы в этом уютном коконе пару ближайших лет.

Я вышла в тускло освещенный коридор, пытаясь не думать, что одета в носки без пяток, фланелевые пижамные штаны и футболку с логотипом кафе. «Рецепты Господни неисповедимы» – кричал розовыми буквами слоган. Я пригладила волосы и зачесала их пальцами на шрамы, прочистила горло на случай, если кто откликнется, но ответом мне была тишина, так что я отправилась в заднюю часть дома. Мне смутно помнилось, что именно там находится большая уютная кухня. Проходя мимо открытой спальни, я заглянула внутрь. Иви и Кора спали на двуспальной кровати под квилтами. Между ними свернулись клубками две пушистые домашние кошки.

– Спят сном праведников, – прошептала я. Во мне вдруг проснулись материнский инстинкт и родительская гордость.

Кухню я нашла, но застыла у входа, арки с семейными фотографиями, глядя, как Дельта крутится у плиты. Она напевала, когда готовила. Как можно быть такой счастливой от того, что просто готовишь еду?

Есть люди, которых никто не замечает, но именно вокруг них вращается мир. Они обычно тихие, сильные, мирные, они центр колеса, к которому сбегаются хрупкие спицы. Правду говорят: семьи не рождаются, они собираются. И в их центре, в центре бесконечного колеса любых семей, по крови или по любви, есть сердцевина, есть человек или люди, благодаря которым это колесо держится и вращается.

Когда-то я считала себя таким центром, только потому, что платила людям, вращающимся вокруг меня. А теперь я могла лишь печально всхлипнуть: я не была даже луной забытого солнца. Дельта тут же отвернулась от плиты.

– О, новый житель Кроссроадс проснулся и снова порозовел, – весело воскликнула она.

– Я сегодня устроила то еще шоу, верно?

– Ага. Ты уже стала легендой. Я не шучу. И Томасу я сказала то же самое. Легендам не нужно быть идеальными. На самом деле, чем больше на них пятен, тем лучше. Сплетникам и историкам не придется потом скучать. А на тебе, милая, пятен больше, чем на лягушачьей заднице. Это я в хорошем смысле слова.

– Ха, спасибо. – Бывшая принцесса, теперь лягушачья задница. Возможно, какой-то принц решится меня поцеловать. Но не Томас. Меня еще никогда не тошнило на глазах у мужчины.

– Садись, – подтолкнула меня Дельта. – Плита не кусается.

– Посади ее на цепь на всякий случай.

– Да ладно тебе. Она ручная.

Я маленькими шажками двинулась на кухню, прищурилась на яркие лампы люстры в виде тележного колеса, на длинный стол из сосновых досок. И очень внимательно глядя на профессиональную плиту с шестью газовыми горелками. Дельта подогревала синюю суповую кастрюлю.

– Так, попробуй ложечку вот этого, а я пока приготовлю тебе горячий кукурузный хлеб.

Я посмотрела на синие огоньки пламени под кастрюлей и обошла стол, чтобы оказаться как можно дальше. Очень медленно, не спуская глаз с горелки, я села на стул. Невозможно ведь угадать, когда плита решит прыгнуть со своего места и попытаться поджарить тебя. В мультиках такое все время случается. Но аромат супа был таким соблазнительным, что я на него отвлеклась.

– Ты весь вечер готовила в кафе, а теперь готовишь для меня. Мне хватило бы еще пары ложек того масла и бисквита.

– Ой, да мне несложно. Для меня готовить, как для других дышать. Могу даже не думать, что делаю. Кстати, как тебе мое самодельное лекарство?

– Знаешь, странно говорить такое о масле, но оно даже на вкус успокоительное.

– Это масло хорошо для души. – Дельта достала из духовки маленькую чугунную сковороду. Над ее краем золотилась верхушка кукурузного хлеба. Запах был потрясающий. Я зачерпнула ложку густого супа и отправила ее в рот в качестве аперитива. А потом еще одну и еще.

– Никогда в жизни не была такой голодной, – сказала я в перерыве между ложками. – Такого аппетита у меня не было с тех пор… с прошлой весны. Научи меня делать такое лекарство, а? Оно стимулирует аппетит и при этом отлично успокаивает.

Дельта поджала губы, нарезая хлеб треугольниками и выкладывая рядом с моей тарелкой.

– Это тайный рецепт. Его делает Санта. – Голос у Дельты ничуть не изменился. – И он же мой поставщик, но только если нужна серьезная медицинская помощь.

Санта. Главный наркоман округа Джефферсон. Моя рука с кусочком хлеба застыла на полпути.

– Ты что, дала мне гашишное масло?

Дельта склонила голову к плечу и в притворном шоке расширила глаза.

– Ты же в доме окружного шерифа. Человека, который поклялся стоять на страже закона. Я дала тебе всего лишь старое горное средство из лекарственных трав.

Спустя миг медленного, очень медленного осмысления проблемы, я донесла кукурузный хлеб до рта и пожала плечами. Ладно, меня опоили. Неудивительно, что я хочу есть и ем, хотя на меня пялится жуткая газовая плита.

Дельта уселась напротив, поставив между нами большую бутылку балтиморского шардоне и пару винных бокалов с неровными голубыми точками.

– Это моя внучка разрисовала набор, – объяснила Дельта, разливая вино.

– Чудесно. – Я подняла бокал и внимательно к нему присмотрелась.

Дельта захихикала.

– Хватит уже строить глазки тем точкам.

– Небо над Хог-Бэк почти того же оттенка. А у Иви были голубые глаза, когда она пыталась решить, нравлюсь я ей или нет. А в Сортире у Томаса кожа была такого же цвета. Кажется, это универсальный цвет для глубины личных связей, как думаешь? Если бы у Иисуса был цвет, я бы сказала, что он голубой.

– Кажется, масла было слишком много. Пять часов прошло, а ты до сих пор видишь в бокале голубых Иисусов.

Дельта потягивала вино, а я расправилась с двумя тарелками супа и целой сковородой кукурузного хлеба. Видимо, еда в желудке впитала излишки масла, и мне удалось выйти из философской задумчивости. Депрессия тут же вернулась.

– Раньше мне было так уютно быть в центре внимания. А сегодня я опозорилась, когда кто-то разжег камин.

– Да ладно тебе, – вздохнула Дельта. – Бери вино, и пойдем посидим на застекленной террасе. Пайк пристроил ее в то лето, когда умерли мои родители. Оба умерли от инфаркта с промежутком всего в два месяца. И все лето мы с Пайком строили эту террасу. Я рыдала над каждым гвоздем. Но горе нужно было переплавить во что-то полезное. А теперь это мое любимое место в доме. По ночам там тепло и тихо, и можно поразмыслить о жизни.

Я устало поплелась за ней в просторную застекленную террасу, где стояли растения в кадках и плетеные кресла. В углу тихо гудел электрический обогреватель. Мы с Дельтой поставили бокалы на низкий столик и устроились на кушетках. Через громадные окна была видна вся долина Ков. Полумесяц застыл в чистом зимнем небе над горами. Трава блестела от инея. Я уставилась в серебристую темноту.

– А где сегодня Томас? Увидел, как меня тошнит, и сбежал к себе в хижину, так ведь?

– Нет, он играет в покер с Пайком, Джебом, судьей и Долорес – обычной покерной бандой. У Пайка за кафе стоит старый трейлер. Там есть стол, несколько удобных кресел, холодильник, оленьи головы и чучела индеек. И там каждый вечер по субботам собираются наши карточные акулы.

Значит, Томас остался рядом. И если я захочу, то могу его увидеть. Обсудить с ним голубые точки. Это радовало.

– Остальные родственники остались в кафе, – продолжала Дельта. – Пьют вино, болтают, шьют квилт с пчелкой, которую мы выбрали на этой неделе. Каждые несколько месяцев мы заканчиваем новый квилт, отдаем его и беремся за следующий. В процессе готовая часть висит под потолком на квилтовой раме. Сама увидишь. Ты умеешь шить? У нас всегда найдется местечко для новых рук. Особого опыта не требуется.

Я мрачно на нее посмотрела.

– Не думаю, что я впишусь в команду. Особенно после сегодняшнего…

– Ну стошнило тебя. Ну и что?

– Меня не просто стошнило, я запаниковала. Я опозорилась, испортила твои украшения, расстроила тебя и всю твою семью, не говоря уже о том, что из-за меня Томас прыгал в пруд за домом моей бабушки. У меня… расстройство психики, Дельта. Фобии. Странности. У меня мурашки по телу, когда кто-то на меня смотрит. Я пугаюсь, когда вижу открытый огонь. И слишком боюсь водить машину. И я хочу всего лишь найти способ жить в доме бабушки, сведя все контакты с людьми к минимуму, чтобы каждый раз вот так не выставлять себя дурой.

– У тебя просто был плохой старт. А теперь тебе нужен план. Просто рецепт того, как облегчить себе общение с миром. Давай для начала поговорим о доме твоей бабушки. Тебе нужно провести электричество и канализацию. Она хотела, чтобы ты все там устроила по своему вкусу.

– Ты думаешь? Она сама могла обновить дом, но не сделала этого. Почему?

– Ей нравилось. Она же там выросла. Но это не означает, что ты не можешь там ничего поменять.

– Это старая постройка. В стране почти не осталось коттеджей Сирса. Особенно таких, где ничего не переделывали. И менять там что-то – это все равно что сверлить дыры в вазе эпохи Мин, чтобы сделать из нее светильник.

– Мэри Ив любила дзен и всякие похожие штуки. Она говорила, что перемены к лучшему.

– И Томас любит дом таким, какой он есть. Он преданно заботился о нем. И мне неудобно предавать его веру в это место.

– Это твой дом, милая, тебе и решать.

– А может, Томас прав. Он говорил, что однажды я захочу уехать, вернуться в так называемый реальный мир. Тогда мне нужно оставить дом ему, причем в нетронутом антикварном состоянии. Томас только и ждет, когда я уеду.

– Если ты думаешь, что Томас хочет, чтоб ты уехала, то я действительно переборщила с маслом. Только намекни – и он будет у тебя на пороге в любое время. И не только на пороге.

– Мне нужно самой подняться на ноги, не рассчитывая на мужскую помощь. К тому же кто захочет прикоснуться к женщине, которая выглядит вот так? – Я ткнула пальцем в лицо.

Дельта нахмурилась.

– Если женщина будет сидеть на заднице и ждать, пока она сама себе покажется красивой, то большинству засранцев мужского пола станет чертовски одиноко. Они никогда не начнут действовать первыми.

Я глубоко вздохнула и отпила вина.

– Немного целлюлита и обвисшая кожа не так уж плохи. А вот мои шрамы…

– Кэтрин Мэри Дин! А ну слушай меня! В последние годы жизни у твоей бабули была задница, как у толстой наседки, большие веснушки, старческие пятна, шрам от аппендицита и распухшие от артрита суставы, но она все равно привлекала больше мужчин, чем женщины в радиусе десяти округов. Мужчины ее обожали. Все дело в подходе. Если ты считаешь себя сексуальной, мужчины тоже будут считать. Так что прекрати цепляться за старые стандарты, учись видеть в себе достоинства, а не недостатки.

– Я не знаю, как это сделать.

– А ты думаешь, ты единственная, кому пришлось пересмотреть всю свою жизнь и научиться заново себя принимать? Давай я расскажу тебе о сыне. Джеб служил в национальной гвардии. Пошел в армию как раз к началу войны в Ираке. И провел там всего шесть месяцев, но едва не погиб, нарвавшись на мину. А домой вернулся незнакомец. Он видел там жуткие вещи, но не мог заставить себя о них говорить. Он спал с пистолетом под подушкой. Плакал всякий раз, когда пытался дотронуться до Беки. Потом мы узнали, что он по ошибке убил несколько женщин и детей. Бедная Бека и дети боялись его до смерти. Его и за него. И мы с Пайком тоже. А однажды ночью, в грозу, он ушел из дома, и мы чуть не сошли с ума. Томас и Пайк выследили его, нашли на Шишке Дьявола. Джеб собирался спрыгнуть. Томасу удалось взобраться на утес и отговорить его. Не знаю, что Томас сказал там, у обрыва, ни один из них не признается, но эти слова изменили все. Джебу стало лучше. А сейчас он в порядке, но стал ли он прежним? Нет. Тот веселый смешливый мальчик, которого я растила, исчез навсегда. И это разбило мне сердце.

– Томас спас ему жизнь?

Она кивнула.

– У Томаса дар, он всегда знает, что говорить отчаявшимся людям. Так ведь?

– Да.

– Так что смотри на вещи с другой стороны: ты просто ответишь услугой на услугу.

– Нет, я просто боюсь того, как изменится его отношение. Он не сможет повернуться ко мне спиной, опасаясь, что я сотворю с этим домом что-то ужасное. Выдерну гвоздь. Или неправильно почищу насадку.

– Вот насадку ему не мешало бы почистить. – Дельта долила вино в наши бокалы, глотнула и отсалютовала мне. – Открою тебе маленький секрет. Помнишь Лог Сплиттер Герлз? На самом деле их зовут Альберта и Мэси. И эти Альберта и Мэси жаждут заполучить его сперму.

– Зачем?

– У них уже двое детей, спасибо донору, который пожелал остаться неизвестным. – Она наклонилась ко мне и прошептала: Санта. Я чуть не подавилась вином. Дельта снова устроилась поудобнее и продолжила. – И они хотят завести третьего, но считают, что немного расширить генофонд не помешает, иначе местные заметят, как похожи их старшие детки на одного старого хиппи. Они восхищаются Томасом и явно положили на него глаз. По их словам, он «метросексуал», наверное потому, что относится к ним с уважением и не зажимает в их коммуне женщин, которые и так через многое прошли. Так или иначе, они хотели бы видеть его по другую сторону пробирки, а потом и спринцовки.

Я залпом допила вино и протянула бокал за добавкой.

– А он заинтересован?

– Ни в коем разе. Он до жути боится ответственности за нового ребенка, хотя никто и не думал просить его помогать этого самого ребенка растить. – Дельта долила мне вина. – Но тебе стоит посмотреть, как он общается с Корой и Иви. Он умеет быть хорошим отцом, это у него в крови. – Дельта посмотрела на меня, нахмурилась и поставила бутылку. – Пожалуйста, скажи, что ты не собиралась заводить детей с тем засранцем.

– С кем?

– С Геральдом.

Я помедлила. Мои отношения с Геральдом теперь выглядели такими рассудочными.

– У нас было соглашение. Ну ладно. Брачный контракт. В него входили и дети. Двое. Время их появления мы должны были предварительно согласовать. Я заставила своих юристов настоять на включении пункта о том, что в случае неожиданной беременности решение об аборте принимаю я лично. Я за право женщины выбирать, но сама не смогла бы, наверное. Поэтому мне хотелось сразу все прояснить. Геральд был зол на эту поправку, но согласился. Знаешь, мне иногда кажется, что он тайно сделал себе вазэктомию. – Я глотнула вина. – Засранец.

– А что, в контракт можно добавить настолько личные вещи?

– В контракт можно включить все, особенно если ты так глупа, что любишь и доверяешь мужчине.

– Только не нужно чесать всех под одну гребенку. Тебе досталось гнилое яблоко, но в этом саду полно хороших.

– Я знаю, знаю. Я не собираюсь ненавидеть мужчин. Я просто не хочу больше ни от кого из них зависеть.

– Ладно, ладно, эту двустороннюю проблему мы как-нибудь решим. – Дельта долго рассматривала меня через бокал. – До рождения Джеба мы с Пайком едва не развелись. Нам тогда было около двадцати, но поженились мы лет в шестнадцать. И думали, что будем вместе до самой смерти и даже после… – Ее голос дрогнул. Дельта поерзала на стуле, отпила еще вина и уставилась на долину, залитую лунным светом. – Мало кто знает об этом. Даже Томас не знает, но я тебе расскажу. – В ее глазах заблестели слезы. – У нас было двое детей. Они утонули.

– Ох, Дельта.

– Пайк-младший, наш первенец, и Синтия, наша девочка. Ему было шесть, а ей только четыре. И они поехали в летний христианский лагерь на Френч-Броад. Это река, довольно большая, к востоку отсюда. Я не отпустила бы их одних, они были совсем маленькие, но жена Санты – он тогда был женат – была там одной из вожатых. Она была совсем молодой и взбалмошной. Мне стоило бы подумать дважды. Она отвернулась, а детки ушли. И прошло… два дня… прежде чем их тела нашли ниже по течению. Насколько мы поняли, Синтия упала в воду, а Пайк-младший пытался ее спасти.

– Мне так жаль.

– Я думала, что умру прямо там. Мы с Пайком едва не потеряли рассудок, душу и сердце. Тот случай разрушил семью Санты. Его жена не была такой уж плохой, просто я ненавидела ее без надежды на прощение. Она уехала и не вернулась. Несколько лет назад она умерла, оставив нам письмо, где говорила, что так и не смогла себя простить. Так что и ее жизнь была разрушена.

Слезы текли по лицу Дельты, а она неподвижно смотрела на луну.

– Мы с Пайком не знали, что делать, как жить. Кого винить, если виноватых нет? Я считала, что он винит меня – за то, что отпустила детей в тот лагерь, а он решил, что я виню его – за то, что плохо о нас заботился. Он был тогда помощником шерифа на полставки, потом подрабатывал на мельнице в Эшвилле, а я работала в буфете старшей школы и заботилась о наших родителях, за которыми нужно было ухаживать. Пайк думал, что я отпустила детей на речку, потому что вымоталась и хотела отдохнуть, потому что он не смог заработать достаточно денег, чтобы я могла не работать. Глупый и странный вышел у нас разговор, и смысла в нем я не видела тогда и не вижу сейчас.

Она прижалась к бокалу щекой, словно обнимала пропавшего ребенка.

– Почти два года мы друг к другу не прикасались. Пайк начал много пить и курить травку с Сантой. Исчезал на все выходные, делал бог знает что. А я? Я несколько раз изменила ему с рыбаками, которые останавливались в Ков на пути к озерам. Как тебе такое признание?

Я вытерла слезы.

– В то время тебе это было нужно.

Она кивнула.

– Мои дети погибли, а я не могла даже думать об этом. Мне было плевать, выживу я или умру. Муж меня больше не хотел. Так какая была разница, что делать? – Она вздохнула. – Пайк все это знает. Мы давно уже с этим разобрались.

– А что вас свело вместе?

– Не что, а кто. Твоя бабушка. Она переживала за нас, все время повторяла, что у нас все наладится, если мы вспомним, за что любим друг друга. Твоей мамы тогда уже не было, в смысле она укатила в Атланту делать карьеру и работала помощником юриста в фирме твоего отца. Мэри Ив было одиноко, у нее было полно свободного времени, и она приходила в наш дом каждый день… Черт, не в дом, дома у нас тогда не было, только старый трейлер в лесу. Она каждый день приносила бисквиты и говорила со мной. Когда умерли мои бабушка и дедушка МакКендаллы, мне в наследство досталось кафе. Никто не думал, что я стану им заниматься. Даже моя мама – тот еще подарочек – говорила, что я его не заслуживаю. Что я не справлюсь с делами и должна отдать кафе ей и папе. Запретила отцу давать мне деньги на начало работ. Кафе тогда было всего лишь киоском с сэндвичами. Там даже плиты не было.

Мэри Ив помогла мне с начальным капиталом. Она сказала, что нужно следовать зову сердца. Что если я буду слушать всех, кто считает мои идеи странными и глупыми, то с тем же успехом я могу забиться в угол и до конца жизни сосать палец. Она сказала, что рецепты Господни неисповедимы и нужно учиться готовить из того, что Господь мне дал.

И я начала готовить. Несколько месяцев, по восемнадцать часов в день, и я кормила всех, кто заглядывал на огонек. Людям это было нужно, им нравилась моя еда. А я начала потихоньку оживать. А потом я однажды подняла глаза от плиты и увидела Пайка. Он держался от меня на расстоянии, мы с ним почти не говорили тогда. А в тот день он зашел на кухню и спросил: «Нужна помощь с посудой?» Я сказала: «Было бы неплохо», и он закатал рукава, пошел к раковине и начал мыть. Не было никакого великого воссоединения, мы сближались шаг за шагом, понемногу. А потом, однажды ночью, мы вместе вошли в трейлер, отправились в нашу крошечную спальню и занялись любовью. Медленно, но верно, наша жизнь пришла в норму. В тот год у нас родился Джеб.

Я уже плакала навзрыд, и Дельта потянулась ко мне, погладила по волосам, утешая за себя и за меня. Разжала мою изувеченную руку, сжала в ладони.

– Я кормлю людей, – горячо зашептала она, – я вкладываю в их еду все сердце, все мои надежды, чтобы они могли утолить внутренний голод. Вот что я делаю. Кормлю их души. Это единственный способ выжить в трудные времена. Для них и для меня. Так я понимаю, что очутилась здесь не случайно. Что у меня есть цель. Я могу изменять жизни других людей. Как твоя бабушка. И как ты, как Томас, вы тоже это сумеете, когда найдете собственный путь.

Я спустила ноги с кушетки, развернулась к Дельте, прижалась лбом к ее лбу.

– Я очень постараюсь тебя не разочаровать, – всхлипнула я. – Я люблю тебя, кузина.

Этих слов не выдержала даже железная Дельта. Она разрыдалась и обняла меня, выдохнув между всхлипами:

– И я люблю тебя, кузина.

Ну и, конечно же, посреди этой молчаливой сестринской истерики мы услышали, как открывается дверь и раздаются тяжелые шаги двух пар ног. Мы тут же выпрямились, вытерли глаза рукавами, высморкались, попытались прочистить горло и отдышаться. Носами мы шмыгали в унисон.

– Не будь мы такими пьяными, было бы тише, – хихикнула Дельта.

– Ты хоть просто пьяная. А я пьяная и под кайфом.

– Т-ш-ш-ш. Это Пайк. И Томас.

Высокие силуэты мужчин скользнули мимо стеклянной двери террасы в сторону кухни. Их высветила лампа, стоявшая на комоде, и я надеялась, что наши лица в темноте видны не лучше, чем их силуэты видны на фоне слабого света.

– Там у вас все нормально? – спросил Пайк. Судя по тону, на утвердительный ответ он не рассчитывал.

– Мы просто говорим о еде, – ответила Дельта дрожащим голосом. И поболтала бутылкой в воздухе. – И о вине.

– И вине, – кивнула я в такт. По правде говоря, получилось что-то вроде «ивне».

Томас прислонился к дверному косяку. Сунул руки в карманы чужих штанов. Мягкая джинсовая ткань облегала его длинные ноги. В свете лампы был виден широкий разворот плеч и выступающие ключицы. Рукава свитера он закатал до локтей. Тонкие запястья, сильные руки. Красивый изгиб шеи над круглым вырезом свитера. Кто бы мог подумать, что одежда с чужого плеча может быть такой эротичной?

– Как желудок, лучше?

– В порядке, спасибо. – «Фпрядке, пасибо». Я посмотрела на Дельту. – Пойду в кровать. Спокойной ночи, кузина.

Она обняла меня за шею, прижала к себе.

– Спокойной ночи, кузина. Тебе помочь?

– Не. Когда я была Мисс Джорджией, помнишь? У меня от воспаления уха кружилась голова. А я разгуливала на шпильках в зеленом купальнике, к которому криво прикололи ленту с надписью «Мисс Атланта». Стоило мне не так пошевелиться, и все бы накрылось. Чертова лента все время спадала. От боли в ухе мне казалось, что я скачу на шпильках по батуту. Но я справилась. Выиграла тот конкурс купальников. Ха. А это? – Я помахала рукой, намекая на нынешние обстоятельства. – Ерунда на постном масле.

Дельта рассмеялась.

– Ладно, Мисс Атланта, плетитесь в постель. Томас, будь столь любезен проводить нашу леди по взлетной полосе.

– Я прослежу, чтобы она добралась до места посадки, но не могу гарантировать, что она не начнет махать крыльями и не споткнется о выпущенные шасси.

Я встала. У меня никогда раньше не было проблем с выпивкой, я умела себя контролировать. Но лицо опухло от плача, и я была одета как бомж на пижамной вечеринке, так что целью моей жизни в тот миг было как можно быстрей пробежать освещенную часть дома и рухнуть в постель подальше от зрителей.

– С дороги, пожалуйста. Начинаю разбег. – Я погладила Дельту по седеющей макушке.

– Знаешь, я сделаю тебе золотистое мелирование.

Она рассмеялась.

– Это больно?

– Красота требует жертв. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. А жизнь – это коробка с краской для волос. Вроде того. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

На Пайка я не смотрела. Никогда не могла устоять перед большими, напоминающими отца фигурами.

– Спокойной ночи, кузен шериф. Знаешь, я в детстве смотрела с тетушками повтор сериала «Дымок из ствола». – Я похлопала его по груди. – Ты похож на Джеймса Арнесса. Ну, этот. Шериф Мэтт Диллон.

– Благодарствую, мисс Кэти.

– Пжалста.

На Томаса я тоже не смотрела.

– Не провожайте меня в салун, Фестус.

Он подхватил меня под локоть, когда носки без пятки поехали на кафеле кухонного пола.

– Простите, мисс Кити, но я не согласен.

И он повел меня по коридору, все так же поддерживая под локоть. Рука у Томаса была теплой и надежной, как стальной поручень.

– Ты в порядке? – прошептал он. – Дельта довела тебя до слез или вы плакали вместе?

– Понемножку того и другого. Все в порядке.

– Хорошо.

Я театральным жестом прижала ладонь к губам.

– Пайк и Дельта нас слышат. Девочки спят рядом. Ш-ш-ш. У ушей есть стены. То есть у стен есть уши.

Он улыбнулся.

– Это ведь ты говоришь, не я. Забавно. Ты пьяна, а я трезв.

– А ты какой, когда пьяный?

– Тихий. Слишком тихий.

– Ну а я нет. – Я покачнулась, затормозив у двери в спальню. – Я Болтушка Кэти. Помнишь, были такие куклы? С веревочкой на спине? Папа купил мне полную коллекцию. Новые, старые. Ты знал, что у кукол 1970 года голос Маурин Маккормик? Ага, Марсия Брэди. Марсия, Марсия, Марсия. У меня были светловолосые Болтушки Кэти, были брюнетки, рыженькие. Была даже чернокожая кукла. Мы с папой выбрали ее как подарок на Рождество для дочки нашей домоправительницы – ага, у нас была черная домоправительница, ее звали Ларинда, но я называла ее миссис Вашингтон, потому что папа сказал, что это уважительное обращение. Но знаешь, он заставлял ее ждать автобуса под дождем и снегом, потому что тогда в Бакхеде, где мы жили, а жили мы рядом с домом губернатора, так вот, там был специальный автобус для чернокожих служанок. Все там были такие старомодные, чопорные и до самой задницы белые, а я выбрала черную Болтушку Кэти для дочки Ларинды, она была мне ровесницей, но, когда я протянула ей куклу, она сказала: «Я хочу белую, как у тебя». А я спросила: «Почему?» И она, Шерон, ее звали Шерон, ответила: «Потому что все черные девчонки уродливые», а я спросила: «Почему ты так думаешь?» И Шерон ответила: «Потому что все так говорят, на нас смотрят, но не замечают, зато все говорят, что ты красавица, и все они обращают на тебя внимание».

Так что я поменялась с ней, мне досталась ее черная Болтушка Кэти, а ей моя белая. Но знаешь, это все грустно, и я рада, что сейчас по-другому. Но ты вот веришь, что чернокожих девушек сейчас уважают за их красоту? Я не верю.

Я перевела дыхание и мрачно на него посмотрела.

Томас взял меня за плечи и развернул спиной к себе.

– Где там эта веревочка? Я ее узлом завяжу.

– Никто больше не будет дергать меня за веревочки. Никаких веревочек. Я не буду ничьей марионеткой.

– Кажется, веревочные аналогии тебя измотали.

– Да, меня несет. Я знаю. – Я закрыла глаза, глубоко вздохнула и попятилась к открытой двери, обнимая себя за плечи. – Я разрядила аккумулятор «хаммера», у меня закончился бензин, из-за меня ты прыгал в пруд, меня стошнило в кафе, а теперь я под кайфом и не могу заткнуться. Потому что я нервничаю. Рядом с тобой я жутко нервничаю. Ты не такой, как другие мужчины.

– Буду считать это комплиментом.

– Хуже того, у меня кошмары, и я просто боюсь заснуть. Ты не посидишь со мной немножко? Нет, это не приглашение в постель.

– Как мне нравятся твои намеки.

– Ладно. Хорошо, проходи, садись.

Томас зашел вслед за мной в спальню. Включил лампу и оставил дверь открытой. Это меня очаровывало и огорчало. Он был либо джентльменом, либо ему было на меня наплевать, либо и то и другое.

Тебе не нужен мужчина, тебе нужны воспоминания. Так сказал мне парень, с которым я рассталась без малейшей на то причины. И он был прав. Я могла получить любого, поэтому не чувствовала в отношениях вызова. Мне быстро становилось скучно. А сейчас, к сожалению, мне хотелось множества воспоминаний обо мне и этом человеке, Томасе Кэроле Меттениче, но я застряла в страхах и шрамах – его и своих.

– Там есть стул, – сказала я, словно он сам не мог бы увидеть. – Садись рядом с кроватью, пожалуйста.

А потом я забралась под одеяла. Он подвинул стул, а я возилась, делая из покрывала и квилта подобие птичьего гнезда. Ляг на правую сторону, взбей подушку, правую руку чуть-чуть подогни, кисть со шрамами спрячь под наволочку. Да! Вот теперь твоих шрамов не видно. Я лежала на правом боку, утопив в мягкость подушки ухо и шрамы на правой щеке. И выглядела совсем как прежняя я. Пока не двигалась.

Томас медленно опустился на стул, наблюдая за мной и удивленно приподнимая брови.

– Что ты делаешь? Собираешься отложить яйцо?

– Позирую. Делаю то, чем занималась всю жизнь. Повернуться туда, посмотреть туда, втянуть живот, поймать идеальный свет. Теперь мне придется разучивать новые позы. Если потрудиться, я смогу бóльшую часть времени прятать от чужих взглядов жуткую половину.

– У тебя нет жутких половин. Есть только твое лицо. И не нужно так делать, заработаешь растяжение мышц.

– Лучше уж растяжение, чем чужие взгляды на эту гадость. – Я еще немного поерзала. И наконец застыла на постели, как сломанная греческая статуя: наполовину в песках и пепле Помпеи. Можно было расслабиться. Я создала иллюзию того, что все в порядке.

– Из меня растили гейшу, – объяснила я. – Элемент декора. Как украшение или призовой скот. И не говори мне, что сейчас на меня не стало приятней смотреть. «Произведение искусства». Так меня называли. Когда я была маленькой, художники все время просили отца разрешить мне позировать. И он говорил мне: «Через тысячи лет коллекционеры и историки будут восхищаться твоими портретами. Твоя красота сделает тебя бессмертной».

Томас поморщился. Оттолкнул стул и сел на пол рядом с моей головой. Старая рама кровати была низкой, и Томас смотрел мне прямо в глаза. Он положил руку на кровать, подпер кулаком подбородок. В теплом озере света единственной лампы он оказался так близко, что я почти чувствовала его дыхание у себя на щеке.

– Ты все еще очень красива, – низким и хриплым голосом выдохнул он. – Очень. Тобой можно просто любоваться. И это совершенно не зависит от того, станешь ли ты новой Джокондой.

– Я не выпрашивала комплиментов. Я просто… Я знаю, что умею лучше всего. И хотела тебе это показать.

– Чтобы произвести на меня впечатление, вовсе не нужно прятать в подушке половину лица.

Глаза заполнились слезами. Я быстро моргнула.

– У дальних родственников отца до сих пор есть плантация на берегу Южной Каролины. Там сохранились хижины для рабов, их используют как гостевые домики. Называют «квартирами для прислуги». Прислуги, не рабов. Звучит намного лучше, правда? Мне кажется, что счастье в том, как человек видит свое место в обществе. Я, например, гейша. Точнее, была ею. И я была счастлива на своем месте. Просто хотела, чтобы ты знал.

– Если ты счастлива, подглядывая за мной краем глаза из стратегически выверенной ямки в подушке, то будь по-твоему. – Он помолчал. – Но со стороны кажется, будто твоя голова застряла в гигантском безе.

Я хмыкнула. Потрясающе. Он умел меня рассмешить.

– Я выпила ровно столько, чтобы смеяться и плакать одновременно. Не говоря уже… ты знал, что Санта делает гашишное масло?

– Ах да. Это многое объясняет.

– Давай. Уходи. Спасайся. Я несколько часов поболтаю с потолком, а потом засну.

– Потолок тебе нравится больше, чем я?

– Нет, с тобой приятно разговаривать. Это как безопасный секс. Секс без прикосновений.

– Хм-м.

– Ничего личного. Просто я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Не хочу, чтобы ко мне вообще прикасались. Шрамы. Меня колотит от одной мысли, что их потрогают.

Он разжал кулак, хитро покосился на меня и потянулся указательным пальцем к моему плечу.

– Не знаю, как удержаться. Я в любой момент могу коснуться твоего плеча.

– Не надо, пожалуйста. Я не шучу.

Он опустил руку и нежно на меня посмотрел.

– Я не прикоснусь к тебе. Обещаю.

– Мне страшно, потому что я больше не знаю, в чем мои сильные стороны. Раньше я знала, в чем мой дар. Мужчины меня хотели. Все мужчины, откуда угодно. Я знала свое место. И это не всегда было здорово, понимаешь? Знать, что все смотрят и оценивают тебя только сквозь призму секса. Мужчины смущались, или нервничали, или начинали защищаться заранее, или… такие, как Геральд, были самоуверенными, агрессивными и нахальными. Но вот сейчас я смотрю на тебя. И ты не похож ни на кого из них. Я не знаю, куда тебя определить. Не понимаю твоих действий. О таких, как ты, не рассказывают в школе для гейш.

– Я единственный в своем роде.

Я улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ. И моя улыбка погасла.

– А какой была твоя жена? – шепотом спросила я.

Он замер. Он словно погас. Взгляд стал пустым и далеким, словно он смотрел не на меня, а на нее.

– Умная, красивая, очень богатая. Мы встретились в колледже. Нет, не учились вместе. Познакомились в спортивном баре. Я работал там барменом. А она отдыхала. Вернулась домой из Гарварда, и ее семья купила ей целый квартал. Так что, как выяснилось, квартиру я снимал у нее.

– Твоя жена училась в Гарварде? Это не просто умная… это… Гарвард!

– Она получила степень по юриспруденции. Была лучшей в своем выпуске.

– А потом занялась практикой?

– Буквально на пару лет. А потом родился Этан, и она решила ухаживать за ребенком.

– Ей это нравилось?

– Поначалу да. Она бунтовала против своей семьи. Мне кажется, что и замуж за меня она выскочила только им назло. Но с сестрой они были близки, а сестра все пыталась заманить ее обратно под семейное крылышко. Мезальянсы романтично смотрятся только в сказках.

– Но ты же стал успешным архитектором еще в молодости! Разве можно этого не ценить?

Он грустно улыбнулся.

– Ты флиртуешь?

– Нет, впервые в жизни я разговариваю с мужчиной искренне. Утром наверняка стану жалеть.

– Это будет наш секрет.

Я посмотрела на него.

– Так ваш брак был сложным, но ты был счастлив, что у тебя есть сын.

– Совершенно счастлив.

– Я не буду врать, говорить, будто знаю, каково это, потерять…

– Я не хочу о нем говорить. – Томас слегка отстранился. – Ничего личного. У меня свои кошмары.

Стоило ли говорить с ним о детях Дельты? Нет, она сама сказала бы, если бы думала, что это поможет. Она призналась мне. Но это было личное. Но, возможно…

– Дельта лучше, чем кажется, понимает твои чувства. Больше я ничего не скажу.

Томас искоса посмотрел на меня. И я увидела, как он понимает.

– Ее первые дети. Я слышал о них.

Я застонала.

– Но не от меня.

– Пайк рассказал мне.

– Вау.

– В здешних краях секреты блуждают кругами, но не выходят за круг. Все в порядке. Все только между друзьями.

– Так давай будем друзьями.

Он подмигнул мне.

– Ага, просто друзьями. У меня есть идея. Давай считать друг друга девственниками. Я помню, была такая игра. Сначала я говорю тебе, как потерял невинность. Потом твоя очередь.

Желудок заледенел от страха. Я не хотела обмениваться такими историями. Ни с кем. В крайнем случае придумала бы что-нибудь. Но мне не хотелось врать Томасу.

– Мне было шестнадцать. Ей было семнадцать. Она слегка шепелявила, и у нее был крошечный «Фольксваген-жук». – Томас подмигнул мне. – Она была старше, у нее было расстройство речи и большая грудь.

– Хороший выбор. – Больше мне нечего было сказать.

Секунды шли за секундами. Томас цокал языком.

– Я признался, твоя очередь. Так как ты избавилась от невинности?

– Скучно. Просто и скучно. Не о чем…

– Особых подробностей я и не требую.

– Ох, черт, – в моем голосе прорезался местный акцент, – ни один джентльмен не будет требовать у дамы такое признание.

Он слегка нахмурился, вглядываясь в мое лицо.

– Что не так, Кэти? Что с тобой случилось?

Настала моя очередь замирать. И очень хотелось отвернуться, но я не могла. Он уже что-то почувствовал. Так что ты можешь ему сказать. Он разделил с тобой интимные и унизительные моменты в больнице, он видел твои шрамы, он видел тебя полуголой. Ему можно сказать.

– Мне было тринадцать, – призналась я. – А ему около сорока. Фотограф. Папа нанял его сделать мне профессиональное портфолио. Все случилось у него в студии, вечером. Нет, он меня не изнасиловал.

Томас слушал, и его глаза становились все холоднее. На миг мне показалось, что я совершила огромную ошибку, признавшись. Но потом он очень тихо и очень мягко сказал:

– Когда мужчина такого возраста уговаривает тринадцатилетнюю девочку на секс, это всегда изнасилование.

– Я выросла в светском обществе. Была очень самоуверенной. И к тому времени стала экспертом по флирту со взрослыми. Я многое знала о силе секса. Я думала, что, если меня хочет мужчина, который намного старше, это… честь. Это моя победа. «Посмотрите, кем я завладела». Позже я поняла, как это было глупо и наивно. Это мной овладели во всех смыслах слова. Это был трудный урок. – И даже сейчас щеки щипало от стыда. – Я раньше никому об этом не говорила.

Томас прикрыл глаза, а когда открыл их снова, взгляд остался злым, но в нем была мягкость.

– Спасибо тебе за доверие.

– Но что ты на самом деле думаешь? Не надо вежливости. Скажи мне правду.

Он сжал зубы. Он поднял руку, хотел коснуться моего лица, но я вздрогнула, и он положил ладонь на покрывало.

– Я уже сказал все, что думаю. Ты была ребенком, тебя растлили. Того ублюдка нужно кастрировать. Вот что я думаю. Точка.

Я заглянула ему в глаза. Он не врет. Для него все действительно четко и просто.

– Мне нравится, что ты меня такой видишь, – шепнула я.

– Неудивительно, что у тебя затяжная любовь-ненависть к фотографам.

– Я раньше гордилась тем, что использую их больше, чем они меня. Теперь это не так. Они смеялись последними, Томас. Я никогда не забуду, как смотрела в тот объектив, сгорая заживо. Никогда не забуду радости в голосе того фотографа. И никогда, никому, ни за что не позволю снова меня фотографировать. Не буду даже менять снимок на права.

– Если ты всю жизнь будешь прятаться от фотографов, они и впрямь будут смеяться последними. Не обращай внимания на фотографии. Я помогу тебе с этим справиться.

– Как помог с теми фотографами, которые приехали искать ферму моей бабушки?

Он изогнул бровь.

– Ты знаешь все мои секреты.

– Дельта мне рассказала. И сказала, что ты был в тюрьме.

– Не просто в тюрьме. На каторге. Искупал вину тяжелым трудом. Да ладно, ну прояви же сочувствие к узнику.

– Ты мыл горгулий водой из шланга.

– Нет, я мыл баптистских каменных обезьян.

– Что?

– А это сказка для другой ночи.

– Томас, но почему ты решил отправиться в тюрьму за меня? Я не заигрываю. Я правда хочу знать.

Он медленно поднялся и наклонился ко мне, очень осторожно, чтобы не спугнуть. Я глубоко вздохнула, поерзала, испортив свое идеальное положение в подушках, и повернулась к нему лицом, открывая шрамы. Повернулась на теплый свет его глаз. Он поцеловал меня – очень медленно, очень нежно. Так, что я инстинктивно закрыла глаза, наслаждаясь ощущением. Ночь укрывала нас мягким одеялом теней и неизвестности.

Томас отстранился, чтобы взглянуть мне в глаза.

– Я ответил на твой вопрос?

А потом он выключил лампу и вышел из комнаты.

В центре моего живота была точка, на полпути от пупка к паху. Сладкая точка. Если мужчина умел ее правильно гладить, я расплывалась лужицей ощущений. Томас погладил ее, и пальцем меня не коснувшись. Потрясающе.

Впервые после аварии я смогла заставить себя опустить изувеченную руку между бедер и довести себя до оргазма. А потом заснула, практически сразу, и мне не снился огонь. Мне снилось тепло. И Томас.

Глава 17

Томас

На следующее утро

Я проснулся на диване в гостиной Пайка и Дельты, так и не отойдя от вчерашнего урагана чувств. Рука инстинктивно скользнула к паху. Я представлял руку Кэти на месте своей, но, прежде чем осознал, где нахожусь, послышался шепот Коры.

– Кажется, у него чесотка.

Я выдернул руку и сшиб с кофейного столика стакан с водой, который оставлял себе на ночь. Я сел. У дальнего края дивана стояли Иви и Кора, смотрели на меня из-под оранжевых вязаных шапок, как две миниатюрные охотницы. Они были в уличной одежде, в руках держали куртки. Видимо, пришли пожелать доброго утра и попрощаться, а увидели больше, чем хотели бы. Иви хмурилась, Кора улыбалась, явно ничего не поняв.

– Доброе утро, – сказал я. Когда тебя поймают на месте преступления, лучший выход – притвориться, что ничего такого не делал.

– Наша тетя здесь, – грустно сказала Кора. – Мы должны идти.

– Кэти уже уехала домой, в бабушкин дом, – сообщила Иви. – Ее отвез шериф. Она сказала Дельте, что всем лучше держаться от нее подальше. Сказала, что либо утонет, либо выплывет. И что она хочет это сделать сама, не надо бросать ей спасательный жилет. – Каменный фасад Иви дал трещину. – Но мне кажется, шить она вообще не умеет. Потому что просила нашу тетю сделать ей занавески, а тетка Лэйни сказала, что пошьет.

Кора перестала улыбаться.

– Тетя Лэйни пообещала звонить Дельте и Кэти, когда опять попадет в тюрьму. Они заставили ее пообещать.

– Это хорошая идея. – Я спустил ноги на пол и сел. – А вам я оставлю свой номер, сможете мне позвонить, если что.

Кора просияла, Иви нет.

– А если Бэнгер опять сожрет твой мобильник? – холодно спросила она.

– Тогда звоните Бэнгеру, я буду слушать его желудок.

Кора засмеялась. Даже Иви слегка дернула губами.

– И Кэти дала нам свой номер.

– Здорово.

– Это она тебя квилтом накрыла.

– Каким квилтом? – Я посмотрел вниз. На мне оказалось покрывало из гостевой комнаты. А на покрывале – обрезки волос. Каштановых, как у меня. Иви ткнула в них пальцем.

– Это Кэти подрезала тебе бороду. Мы смотрели.

Я потрогал подбородок. Она превратила обрезки моей бороды в аккуратную фигурную стрижку.

– И как я выгляжу?

– Ты красивый, – сказала Кора.

Иви пожала плечами.

– У тебя есть кадык.

– Не надо меня захваливать. – Я аккуратно свернул покрывало, подхватывая обрезки бороды. Кора заметила кошку и побежала с ней попрощаться. Так что, когда я поднял глаза, на меня смотрела только Иви. Присматривалась.

– Ты вчера был в комнате у Кэти. Сидел на полу у кровати. Я ходила в туалет и все видела. Почему ты сидел на полу?

– Мы говорили с ней шепотом. Так было лучше слышно.

– Мужчины не ходят к женщинам в спальню, чтобы поговорить. Ты собирался с ней переспать?

Иви отчаянно хотела знать законы мира, в котором мужчины нарушали правила. И объяснять, что стоит уважать чужую личную жизнь, было бы не ко времени. Я прочистил горло.

– Иногда мужчины и женщины просто разговаривают.

– Фигня. Ты ее целовал, я видела.

– Просто целовал. Не более. Кэти сейчас нужен друг, а не парень.

– То есть ты не пытался залезть к ней в постель? Не пытался ее уговорить? А что, если бы она тебе как-то ответила?

– Слушай, подожди…

– Разве ты не хотел, чтобы она ответила?

– Знаешь, я не против ответов на вопросы, но некоторые вещи слишком личные.

– Значит, ты хотел. Мужчины всегда хотят, чтобы женщина первой позвала.

Объяснять разницу между базовой биологической реакцией и правилами цивилизованного общества, особенно объяснять их двенадцатилетней девочке, которая последних просто не видела, было непросто. Я отложил покрывало и серьезно посмотрела ей в глаза.

– Знаешь что? Все просто. Большинство мужчин хорошо ведут себя с женщинами, большинство женщин точно так же относятся к мужчинам. Они обращаются друг с другом искренне и с уважением. И от этого обоим становится хорошо. Если кто-то пытается сделать тебе плохо, беги от него.

– Значит, если мужчина повел себя плохо, а я недостаточно быстро бежала, я сама напросилась?

Господи. Мне не стоило удивляться, что такая девочка, как Иви, до сих пор не поняла, что ее изнасиловали. В конце концов, Кэти до сих пор сомневалась в своем первом опыте. И что я мог сказать, чтобы не прозвучало глупо?

– Иви, ты не виновата в том, что случилось; все, что ты говорила и делала, никак не относится к «сама напросилась». А теперь послушай. Я не могу советовать тебе забыть обо всем. И не могу пообещать, что никто никогда больше не попытается тобой воспользоваться. Но давай проясним кое-что между нами. Со мной ты в безопасности. Ты и Кора. Всегда. В любых обстоятельствах, несмотря ни на что. А если я когда-нибудь понадоблюсь тебе или Коре, если вы будете в опасности – как угодно, где угодно, по любой причине, – клянусь, тебе достаточно просто позвонить мне. Я никому и ничему не позволю обидеть тебя.

Ее голубые глаза все расширялись, пока я говорил. И теперь черные зрачки стали объективами камер, которые пытались уловить малейший намек на ложь. Мужчины на все смотрят сквозь призму секса, сказала Кэти. Но женщины тоже, даже такие маленькие. Я хотел, чтобы Иви сосредоточилась на правде, чтобы смогла увидеть простую истину, которую мужчина может предложить женщине любого возраста: я не причиню тебе вреда, я защищу тебя от других мужчин.

– Ты поняла? – снова спросил я. – Ты мне веришь?

Пару секунд я не был уверен, что она вообще ответит. А потом она сузила глаза, привычно закрылась.

– Да. Верю. – Иви пожала плечами и двинулась к двери, но остановилась. И оглянулась на меня с опасливым уважением. – Она тебя поцеловала. Кэти поцеловала тебя в лоб, пока ты спал. Однажды она сама к тебе подойдет. Не волнуйся.

– Спасибо. Приятно такое услышать.

– Пока.

– Пока.

Когда она ушла, я сполз по спинке дивана и выдохнул. Моя простая жизнь с каждым днем становилась все сложнее.

На кухне Джеб, Бека, Бубба и несколько разновозрастных ребятишек глазели на меня с нездоровым интересом, не забывая подчищать завтрак с тарелок. Дельта ткнула пальцем в сторону плиты с бисквитами, цельным беконом, сливочной подливкой, рыбными котлетами и сырным омлетом. Самый обычный низкохолестериновый воскресный завтрак для голодной семьи, которой предстоит тяжелая работа.

– Самообслуживание. – Дельта натянула пальто и улыбнулась. – Из-за вина я проспала. Уже почти семь. Клео пришлось самой возиться на кухне в ожидании моей ленивой задницы. Пора делать пончики.

– Пайк отвез Кэти обратно к Хребту?

– Ага. Взял бензин, зарядку для батареек, я собрала ящик еды, которой хватит целой армии на неделю. Плюс положила большой надувной матрас, чтобы она не спала на досках. Все будет хорошо. – Дельта ткнула пальцем в сторону записки на комоде. – Мы с Кэти составили список вещей, которые ей понадобятся, чтобы сделать этот дом пригодным для жизни. Томас, она изо всех сил пытается сохранить дом в неприкосновенности, как ты этого хочешь, но сдай назад. Во-первых, я позвоню Левею из газовой компании, чтобы ей доставили баллон и генератор. Потом нужно кинуть пару проводов. Ей нужны несколько ламп и обогреватель. Микроволновка. Это для начала. И она согласилась отправиться со мной за покупками на следующей неделе. Кэти нужна кое-какая мебель.

Я схватил бумажку.

– Я об этом позабочусь.

Дельта бумажку отобрала.

– Ты не слышал такую песенку кантри? «Как по тебе скучать, если ты не уходишь»?

Дельта сунула список в карман.

Я мрачно прошел вслед за ней в холодное серое зимнее утро.

– Я не пытаюсь контролировать то, как она обновляет свой дом. Я просто пытаюсь предложить дружескую помощь и поддержку, не ставя условий.

Дельта выгнула бровь.

– Ей нужно немного побыть в одиночестве. А у тебя полно своих собственных проблем. Попытайся прочистить мозг и решить, что собираешься делать со своей жизнью. Ты должен обрести мир с этим твоим тарантасом и грузом вины, который ты за собой таскаешь. Тебе нужно похоронить то, что случилось с твоими женой и сыном, Томас, сказать «аминь» прошлому. Иначе ты затащишь Кэти в болото своих страданий, а девочка еще со своими не разобралась.

– Я не пытаюсь ей навредить, я пытаюсь помочь.

– Ты пытаешься влезть к ней в постель. – Дельта шагала по обрамленной деревьями дорожке, ведущей от дома до заднего двора кафе. Ее пухлые руки и ноги двигались с решительностью поршней, и мне пришлось поднапрячься, чтобы шагать с ней вровень.

Я пожевал язык, шагая рядом.

– Это же не школьная влюбленность.

– Жаль, что нет. Не вздумайте добавить секс к этому сложному рецепту, мистер. Прикрутите горелки, пусть дело протомится.

– Я нужен ей. И рад, что нужен. В этом нет ничего плохого.

Дельта покачала головой.

– Если заняться любовью слишком уж сразу, это все равно что ставить бисквиты, пока духовка не прогрелась. Нет, тесто может даже подняться, и корочка будет коричневой, но внутри? Бисквит останется сырым.

– Сомневаюсь, что я могу подманить Кэти к своей горелке, так что не беспокойся.

– Томас, понимаешь ты или нет, но, когда ты рядом, от тебя пышет жаром, как от хорошей печи. Хорошим таким, сладким, сексуальным жаром. И она тянется к этому жару, насколько может, не признаваясь себе, что хочет твоего тепла. Но если ты ее обожжешь… – Дельта погрозила мне пальцем на ходу. – Если ты обожжешь хоть волосок на ее голове, ей будет очень сложно довериться тебе снова. А теперь признайся мне честно. Почему ты избегал женщин с момента смерти своей жены? Только не ври, говори правду.

Я остановился. Дельта тоже, вглядываясь в меня, как темноволосая сова.

– Я не хотел начинать новую жизнь. Не хотел найти новую любовь. Я не был готов идти дальше.

– Ты красивый мужчина, у тебя много денег и возраст на лице не написан. Если бы ты сбрызнулся одеколоном, помыл свою колымагу, то мог бы кататься в Эшвилль на выходные и снимать там диких татуированных штучек из университета Северной Каролины.

– Мужского пола, женского или с факультета живописи?

– Давай, давай, шути. Но никто не стал бы винить тебя за то, что ты ищешь любовь в неправильном месте, если понимаешь, о чем я.

– А я думал, что женщины особенно ценят мужчин, которые предпочитают собственный пол. Дружат с ними и опекают.

– Правильно думал. Я просто спросила. Так ты готов впустить любовь в свою жизнь?

– Я нужен Кэти.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Мне надо подумать над этим вопросом. Обмозговать новую концепцию.

Дельта вскинула руки.

– Вот Кэти, она бродит по лесам, боится кухонных плит, блюет, когда на нее смотрят, а ты собираешься руководить ею, но понятия не имеешь, куда самому податься! Знаешь поговорку о слепце, который ведет слепых? Уверен, что все, что вам нужно, – это оказаться в одной постели? Да, как же!

– Прошлой ночью я просто сидел рядом с ней и мы разговаривали.

– Как по мне, сказка на ночь была напряженной, потому что утром она хотела сбежать из дома как можно скорее.

– Не так уж быстро она бежала. Она накрыла меня квилтом, подстригла бороду и поцеловала в лоб. Мой подлый план соблазнения наткнулся на ответный огонь. Она возилась со мной, как с новым щеночком. Дельта, что бы ты там ни думала, не только женщины могут годами обходиться без хорошего… партнерства.

– А кто говорит о годах? Я вот несколько дней не могу вытерпеть. Спроси Пайка.

– Я клянусь, что даже красивый, с хорошей потенцией, известный извращенец вроде меня способен проявить романтическое терпение.

– Во всех смыслах наслаждаясь ручной работой, так? Черт, да что ты кокетничаешь? Я очень надеюсь, что ты хоть иногда дрочишь.

Я поморщился.

– Не без того.

– Хорошо. Держи трубы в порядке, дай Кэти время устроиться и встать на ноги. Я присмотрю за ней, не волнуйся. А ты пока поищи себе хобби. Поищи подарки к Рождеству. Отправляйся в Чикаго, навести брата.

– Слушай, я не…

– Ты пытаешься притвориться, что январь не наступит.

Хорошее настроение и терпение исчезли. Дельта смотрела на меня с мрачной решимостью. Мне стало холодно. Январь был черным месяцем для меня. Хуже, чем день рождения Этана, хуже, чем годовщина 11 сентября. И Дельта об этом знала.

– Может, на этот раз я справлюсь. Ты не могла не заметить, что в последнее время мне лучше.

– Лучше, но недостаточно хорошо, Томас. Ты знаешь, что я права. Если ты справишься с январем, то поймешь, что готов начать новую жизнь. А до тех пор тебе нужно держаться подальше от Кэти. Нельзя, чтобы она привыкла на тебя полагаться, зависеть от тебя уже сейчас, а потом увидела, во что ты превращаешься в начале года.

Я опустил голову.

– Хорошо, я тебе обещаю. Я буду держаться на расстоянии, но не могу остаться совсем в стороне. Пожалуйста. Позволь мне позаботиться о Кэти, насколько смогу. Отдай мне этот список.

Она медленно, осторожно протянула мне список.

– Ну и как долго ты сможешь ей помогать, не объявившись там лично?

Я хитро улыбнулся.

– В моем гадком замке живет целая армия миньонов. Женщин, которые не могут мне ни в чем отказать. Мой гарем.

– О боже, – криво усмехнулась она. – Ты позовешь лесбиянок.

Часть четвертая

Удивительное дело, какая полная бывает иллюзия того, что красота есть добро.

Лев Толстой

Мужчина имеет в своем распоряжении все четыре времени года, женщина – только весну.

Джейн Фонда

Глава 18

Кэти

Лог Сплиттер Герлз

Я проснулась от звука моторов. Грузовики ехали по Хребту Дикарки. Много грузовиков. Спросонья, пытаясь выпутаться из теплых покрывал и квилтов на мягком надувном матрасе, который мне отдала Дельта, я испугалась, что вся команда «National Enquirer» нашла меня и мчится за эксклюзивом. Перед глазами замелькали фотографии моего обезображенного лица на первой полосе журнала, вперемешку с цветными снимками актрис, которые поправились-похудели-под кайфом-развелись-пошли на терапию-покончили с собой. Я была самой желанной добычей, призовым фондом для прессы, которая кормилась на историях опустившихся женщин. Но когда я отодвинула самодельную занавеску из покрывала и выглянула в окно гостиной, то увидела несколько пикапов последней модели, фургон и большой трактор с прицепом, в котором тащили синий портативный биотуалет.

Туалет был первым пунктом в списке, который я отдала Дельте. Ладно. Но что это за толпа? Я не просила ее присылать незнакомцев. Честно говоря, я немало времени потратила на то, чтобы перечислить и уточнить личности тех немногих, кого хотела бы видеть. И что она сделала?

Отправила ко мне команду рабочих, портативный туалет и трактор.

Натягивая туристические ботинки поверх толстых носков, я допрыгала до второго окна и выглянула наружу. Было почти темно, сколько же сейчас времени? Я сверилась с часами на запястье. У этих людей нет понятия «рабочий день»? Первые лучи холодного зимнего солнца только начали пробиваться во двор. Один бледный луч коснулся водительской двери ведущего пикапа, большого, грузного, цвета бургунда с кабиной на два места и высокой подвеской. Я прищурилась и прочитала: ЯГОДНЫЕ ФЕРМЫ РАДУЖНОЙ БОГИНИ, Мэси и Альберта Спрюилл-Грувер, Кроссроадс, Северная Каролина. Мэси и Альберта. «Лог Сплиттер Герлз».

– «Лог Сплиттер Герлз»? – изумленно повторила я. – Они выращивают ягоды, поют лесбийский фолк и доставляют портативные туалеты?

К тому времени как я выбралась наружу, обмотав голову шарфом и выдыхая белые облачка нервного пара, во дворе столпилось около десятка женщин. Почти все были одеты в рабочие зимние комбинезоны. Я уставилась на них, они уставились на меня.

Две женщины вышли вперед. Они обе были одеты в одинаковые стеганые жилеты и вязаные шапки, но разница между ними была поразительная. У одной были длинные светлые косы и юбка цвета хаки, длиной до лодыжек. Вторая, рыжеволосая, хмурилась. На ней были охотничьи штаны. Обе излучали уверенность и спокойную силу первопроходцев. Рядом с ними я почувствовала себя цирковым пони в стаде мустангов. Я помнила фотографии на их дисках и знала, кто из них кто. Светлые косы – Мэси. Рыжие кудряшки – Альберта. Увидев их лично, я отметила главное различие между ними. Мэси: улыбающаяся, дружелюбная, теплая. Альберта: ничего из вышеперечисленного.

– Мы опоздали, – хрюкнула Альберта. – Твой переносной сральник еще не собрали, когда мы за ним приехали.

Образно. Но тон у нее был такой, словно это я виновата в том, что туалет не отгрузили вовремя. Словно я плохая мать. Я посмотрела на синюю коробку туалета и громко его пристыдила:

– Плохой сральник. Плохой.

Мэси рассмеялась, остальные женщины либо улыбались, либо смотрели так удивленно, словно никогда не ожидали от бывшей кинозвезды слова «сральник». Альберта же снова хрюкнула и протянула мне руку, а потом поморщилась, когда я пожала ей руку левой рукой. Спрятав за спину правую, со шрамами.

– Мы здесь для того, чтобы сделать работу; на нашей ферме сейчас затишье, так что у нас есть время. Оплата наличными для этих женщин очень важна. Подарки детям на Рождество, деньги, которые можно положить на счет. И они отработают каждый пенни. Мы можем работать две недели до Рождества, с рассвета до заката. Мэси ведет счета. Она обсудит с тобой наши ставки. Каждую пятницу мне нужен чек на оплату материалов и работ. Томас сказал, что за работу по высшему разряду ты будешь накидывать доллар сверху. Моя команда тебе это обеспечит. Если считаешь, что бабы не справятся с тем, что ты тут придумала, лучше признайся сразу, и мы это обсудим.

Внимательно за мной наблюдая, она замолчала. Словно и вправду рассчитывала, что мне не хватит мозгов и я разворошу это змеиное гнездо спорами о разнице полов. Меня больше заботило «Томас сказал».

– Вас послал Томас?

– Ага. Дельта сказала ему, что тебе тут нужно кое-что сделать, и он позвонил нам. Тебе что-то не нравится? Не хочешь, чтобы «такие, как мы» здесь работали? Тогда учти, что лесбиянки в нашей группе только я и Мэси. – Она криво ухмыльнулась. – Остальные у нас «нормальные». Никто не будет тебя бить, красть твои драгоценности или фотографировать, когда ты не видишь. Все эти женщины живут и работают на Радужной Ферме только потому, что им нужен безопасный дом. Ясно? Они не хотят, чтобы мир нашел их или тебя.

Томас отправил своих друзей присмотреть за мной, думала я где-то в другом мире, отдельно от Альберты. Наверное, хочет убедиться, что в доме не будет никаких изменений.

– Добро пожаловать в мой дом, – мрачно сказала я женщинам, не обращая внимания на Альберту. – Это не музей, не историческая ценность. Это милый старый дом, которому очень нужен ремонт. Я знаю, что хочу здесь сделать, и я хочу, чтобы вы это сделали. Все согласны? Тогда за работу. Если кому-то не нравятся мои планы, не нужно звонить Томасу и доносить на меня. Я собираюсь обновить этот дом так, как считаю нужным, и точка.

– Ты что, параноик? – спросила Альберта. – Томас передал нам твой список. И все. Или ты думаешь, что мы будем перед ним стелиться и выдадим сестру? Боже.

У меня защипало щеки.

– Ладно, не важно.

Мэси мягко добавила:

– Томаса вообще здесь нет. Он отправился в Чикаго проведать брата. Для него это огромный шаг вперед. Он выбрался из Кроссроадс впервые за эти четыре года.

Я ахнула. Томас, мой собрат-отшельник, уехал с наших гор. Я никогда раньше не отпугивала мужчину простым поцелуем. Удивительно и странно, но по коже вдруг побежали мурашки. Томаса не было в его хижине. Томаса не было рядом. Страх разворачивал в животе свои щупальца, и я знала, что нужно вернуться в дом, принять таблетку. Господи. Он действительно стал моим убежищем, моим спасением, как эта ферма. И вот это было плохо.

Соберись, Альберта наверняка учует слабость, как стервятник чует сбитое на дороге животное. Посмотри на ее усмешку. Она уже кружит над тобой, заострив клюв.

Я прочистила горло.

– Ладно, раз уж мы поняли друг друга… хорошо. Кто хочет холодного растворимого кофе и протеиновый батончик?

Тишина. Альберта разглядывала меня, как паззл с недостающими частями, Мэси старалась погасить обеспокоенную улыбку. За их спинами одна из женщин подняла руку.

– Если так завтракают в Голливуде, – вежливо сказала она, – неудивительно, что все женщины там выглядят как палки с глазами.

– Я устрою под деревьями полевую кухню, – сказала Мэси. – Как тебе идея позавтракать травяным чаем, сардельками из тофу и индейки и домашним белым хлебом со свежим крестьянским маслом и джемом из нашей клубники?

– К черту протеиновые батончики.

Все рассмеялись и расслабились. Кроме Альберты – она рассматривала свою команду, как злобный сержант.

– Команда, выдвигаемся. Грета Гарбо платит нам не за то, чтоб болтали нижними губами на ветру. У нас график.

Нижними губами? Грета Гарбо? То есть для них я сбежала с широкого экрана ради шуток про вагину? О, это будет забавно. Послушные подопечные Альберты разобрали рабочие пояса и получили ключи от трактора. Первые лучи солнца принесли благую весть моему двору, деревьям, морозному воздуху утра: Лог Сплиттер Герлз и их ковен прибыли наколдовать мне чудо.

Внезапно я поняла, что Томас оставил меня одну для моего же блага. О чем я его и просила. Черт.

Томас

Я скучал по Кэти, мне не хватало моего маленького рая в Северной Каролине, я боялся увидеть троих сыновей брата, которых избегал последние годы. Все трое слишком сильно напоминали мне Этана. У них были такие же золотисто-карие глаза, наследство предков-викингов, такие же подбородки, волнистые каштановые волосы и родинки возле рта, перед которыми не могла устоять ни одна женщина. Все мужчины Меттеничей выглядели как англо-евро-славяне, румяные, долговязые, смуглые, словно потомки датских фермеров, разводящих тюльпаны, или дети Дон Кихота и фламандской молочницы. Наш старик был высоким и тощим, как рулевой иммигрантов, а вот мама была пухлой, зато на шесть дюймов выше его. Согласно семейным легендам и сохранившимся фото, у нее были русские корни. Старик говорил, что ее предки служили в царской коннице, что могло означать казаков, а могло означать простую похвальбу за бутылкой пива на семейных сборищах.

Но когда я вышел из такси перед мини-особняком на шесть спален, который Джон купил в огороженном поселке, чтобы наслаждаться частными конюшнями и беговыми дорожками, первым делом я заметил на подстриженном газоне не заснеженные фигурные кусты, а троих племянников верхом на породистых пони. Вполне возможно, мамины казацкие гены не были сказкой. Вот они, наши всадники, рассекают по городской тундре богатого предместья.

Джереми, Брайан и Дэвид уставились на меня с разной степенью узнавания в зависимости от возраста. На троице моих племянников были защитные шлемы, бриджи, высокие черные сапоги для верховой езды и ярко-оранжевые жилеты поверх стеганых курточек. Упади они с пони в таком жилете, отпрыгнули бы от земли как мячики. Дэвид, которому исполнилось шесть, и Брайан, девятилетний, выгнули в мою сторону шеи и заставили своих пони попятиться.

– Мам! – закричал Дэвид в гарнитуру мобильного. – Тут незнакомец! Он явно чужой и очень волосатый!

– Пап! – закричал в свою гарнитуру Брайан. – Тут какой-то мужик без машины на нашей дороге!

Но Джереми, старший, двенадцатилетний, помнил меня.

– Успокойтесь, – сказал он братьям. А потом дотронулся до гарнитуры. – Мам, пап? Дядя Томас явно успел на утренний рейс. Он уже здесь.

– Спокойно, ребята, – сказал я, шагая дальше по дорожке.

Один из шарфов Кэти выпал из моего кармана. Я стащил его в тот день в Сортире. У нее ведь наверняка был запас. Пони зафыркали. Дэвид и Брайан смотрели, как я нагибаюсь, подбираю загадочный клочок ткани и засовываю обратно в карман. Даже Джереми заставил своего пони попятиться.

– Это чтобы руки греть, – солгал я.

Двойная передняя дверь особняка распахнулась. Высокий, крупный тридцатипятилетний богатый папочка, сверкая зарождающейся лысиной и дорогущим лыжным свитером, выскочил наружу. За ним неслась сияющая полная мамочка, бывшая любительница футбола, светловолосая, с бриллиантовыми перстнями и в фартуке с надписью «Счастливой Хануки» поверх рождественского свитера. Оба щеголяли мобильными гарнитурами в ушах. Семья Джона Меттенича всегда обвешивалась техникой, как фан-клуб «Стар Трека» на конвентах.

– Поверить не могу! – завопил Джон, сгребая меня в объятия. – Ты подстриг свою бороду и приехал в гости! Праздничное чудо!

– Наш личный повстанец и пуританин решил вернуться к цивилизации, – заметила Моника, тоже обнимая меня и разглядывая нашлепку «Опоссум тоже мясо», которую Бубба и Джеб наклеили суперклеем мне на плечо, когда я в очередной раз отсыпался с похмелья. Они до сих пор посмеивались над той шуткой.

Джон вытер слезы с глаз и обнял меня снова, покачивая из стороны в сторону, хлопая по спине.

– Рад тебя видеть, рад тебя видеть, – хрипло повторял он. – Я знал, что если продолжу слать тебе телефоны, то рано или поздно до тебя достучусь.

– Ну, сам знаешь, как говорят в рождественских фильмах, – сглотнул я комок в горле. – Каждый раз, когда горный дикарь слышит звонок мобилы, ангелам выдают по пиву.

Кэти

За каждой безобидной и милой женщиной скрывается стальная поддержка – обычно муж или парень, но подобной стальной стеной может быть мать, сестра или подруга. И на долю этой поддержки приходится вся грязная работа. Кем была бы Добрая Гленда без Злой Ведьмы Запада? Кем была бы Мелани без Скарлетт? Были бы они парочкой овечек вроде Полианны, тайно радовались бы своему превосходству над дуболомами и мятежниками. Хорошей девочке, чтоб быть хорошей, нужен враг, причина, чужое одобрение. Ее «хорошесть» длится, пока ей противостоит настоящее зло. Жанна д’Арк не стала бы легендой, скажи она на суде: «Ой, да мои видения ничего не стоят». Англичане просто сбрили бы ей брови и отобрали паспорт.

Мне никогда раньше не приходилось играть злую ведьму, потому что я нанимала людей – мужчин, в основном, – играть для меня ее роль. В итоге среди своих людей я была Любимой, Милой и Прекрасной Звездой страны Оз. Если вы красивы и знамениты, люди ждут от вашего поведения одной из крайностей. Вы либо стерва, либо святая. Теперь, когда я перестала быть красивой, можно было выбирать и нечто среднее. Альберта была жуткой, но эффективной. Мэси была матерински нежной и совершенно неопасной. Дельта была изумительно милым командиром. Я хотела стать похожей на нее.

Ладно, в моем понимании самосовершенствования полно тараканов. Но я знала, что происходящее между мною и местным женским аналогом крутых парней, Лог Сплиттер Герлз, станет моей проверкой на способность вписаться в реальность новой жизни, возможностью доказать себе, что я состою не только из милого личика.

Мне нужны были трон и хлыст.

Отношения с Альбертой с каждым днем катились все дальше в пропасть. Она совершенно не уважала меня, не ждала от меня никаких проявлений силы духа и, очевидно, видела во мне главную соперницу в борьбе за бесценную сперму Томаса. Рабочее окружение ничуть не облегчало задачи. Однажды я услышала, как она называет меня «застенчивой Красной Шапочкой», – в тот день я прятала лицо под красным шарфом. Эта падшая католичка однажды громко шутила с Мэси и своей командой, мол, папа Римский должен назвать меня «Сестрой Кэтрин Параноической». Это после того, как я принесла к походной кухне Мэси огнетушитель и настояла на том, что новый электрогенератор, работающий на пропане, команда должна переместить на тридцать футов дальше от дома.

– Никогда раньше не знала, что генераторы ползают по двору и хотят поджечь дом, – громко сообщила Альберта своим рабочим. – Но нам платят не за здравый смысл, так что переносим.

Обернувшись ко мне, она нанесла последний удар:

– Кстати, я знаю, что с твоим богатством о деньгах можно не беспокоиться, но никто в своем уме не подключает дом к газовому генератору. Газ стоит до черта, к тому же тебе придется менять баллон не реже раза в неделю. Заказала б ты себе дизель. Просто к сведенью, эта вот газовая штука, как только ты ее включишь, будет днем и ночью издавать звук работающей бетономешалки. У тебя не будет ни минуты тишины. – Она фыркнула. – Хотя, наверное, в городе ты привыкла к фоновому шуму, и эта грешная стартующая ракета для тебя пустяк.

Я смотрела на нее, представляя вместо своих глаз два лазера. Закончив мысленно прожигать дыру в центре ее лба, я сжала зубы и ответила:

– Привезите мне дизельный генератор и постройте вокруг него сарай, чтобы заглушал звук.

Альберта выгнула рыжую бровь.

– На этой неделе у моей команды не будет времени «строить» тебе сарай для нового генератора. Но завтра я могу доставить из Тартлвилля готовый модуль, мы установим туда генератор, потом моя команда сделает изоляцию стен. – Ее рыжие кудряшки так и прыгали от злобного наслаждения этим планом. – Таким образом, наш генератор окажется в клетке из звуконепроницаемых огнеупорных стен. Он не сможет прыгать по двору и нападать на тебя.

В тот миг я готова была застрелить ее. Мне просто не хотелось очутиться в тюрьме на выходные.

* * *

Шли дни, и я вынуждена была признать, что Альберта была прирожденным лидером или как минимум инструктором по строевой подготовке. Она гоняла команду строго и эффективно, она лично наблюдала за каждой мелочью и доводила ее до идеала. К середине недели разбитая дорога к ферме была заново выскоблена и засыпана гравием от хребта до самого ручья. Там, где ферма встречалась с каменистой дорогой, к деревьям прикрепили надежные металлические ворота. Стоило мне закрыть ворота, и ни один незваный посетитель не смог бы забраться через природную баррикаду деревьев и скал, служившую мне забором.

Новая водопроводная труба появилась в стене над кухонной раковиной. Наружный конец трубы уходил к цистерне на сто галлонов, и у меня появился постоянный сильный напор чистой холодной воды. Цистерну установили на деревянной платформе, именно там, где раньше был бак «Женского союза», о котором я говорила. Из цистерны труба ныряла вниз, под прямым углом уходя в землю, и кратчайшим путем тянулась по свежевырытой канаве к новому колодцу, который женщины из Радужной Фермы спрятали в домике из старого дерева и остатков шифера от рухнувшего сарая. В этом домике поселился небольшой электрический насос, качающий воду из глубокой узкой трубы моего нового колодца.

– На этом хребте отличный пласт подземных вод, – заявил мне копатель колодца. – В него легко попасть, дает шикарный напор, и для полива вам точно хватит.

– А хватит для нужного давления в системе разбрызгивателей? – спросила я.

– Мадам, конечно, я же сказал, что о поливе можно не беспокоиться.

– Нет, нет. Я имею в виду внутреннюю систему. Я собираюсь установить ее весной.

– Внутреннюю, мадам? Для теплиц?

– Для безопасности. На потолке. На случай пожара.

– Как делают в супермаркетах и отелях?

– Да, коммерческий тип системы пожаротушения.

– Вы собираетесь устанавливать разбрызгиватели на потолке вашего дома?

– Да.

Он указал на коттедж.

– Вот этого милого одноэтажного дома, где полно окон, в которые можно выпрыгнуть?

– Да.

Он опустил пониже козырек своей кепки с логотипом «Любые работы», пошаркал рабочими сапогами и передернул плечами в спецовке.

– Мадам, не поймите неправильно, но… почему бы просто не купить огнетушители и не поставить датчики дыма?

– Датчики дыма и огнетушители у меня уже есть, мне нужна внутренняя система.

И в этот момент Альберта, которая слушала нас, подперев бока руками и то и дело закатывая глаза, шагнула к копателю и театральным шепотом выдала:

– А еще она планирует выкопать ров вокруг дома. С огнеупорным подъемным мостом из стали.

Мой наивный копатель вытаращил глаза.

– Ну, мадам, – сказал он, – раз уж вы планируете заливать целый ров… Моему колодцу придется потрудиться.

Пока он шагал обратно к своему грузовику, я снова прожигала воображаемую дыру во лбу Альберты.

– Это было не смешно. Он тебе поверил. Он начнет распускать слухи, что я копаю тут ров.

На ее губах расцвела злобненькая усмешка. И она кивнула на мой вечный шарф-капюшон, неснимаемые перчатки и огнетушитель, который я собиралась поставить в домике над колодцем.

– Ну да, ведь кроме этого, ему нечем было поделиться с друзьями.

И она, посмеиваясь, ушла.

– Наглая бесстрашная су-ука, – пробормотала я.

Никогда не думайте, что лесбиянки обладают особой мудростью, состраданием или чувствительностью к проблемам других женщин, попавших по ту сторону реальности. Они, в конце концов, просто люди.

За домом постепенно проявлялся фруктовый сад. Его и дорожку к кладбищу очистили от молодых елок. Но что лучше всего, в маленьком сарае в углу заднего двора уже мурлыкал дизельный генератор. А рядом, как большая металлическая свеча на железных ножках, стоял бак с дизельным топливом. Команда Альберты протянула кабель от генератора к розетке на заднем крыльце. В розетку вставили оранжевые шнуры удлинителей и затянули их в дом.

Это был не лучший и не самый дешевый способ провести электричество, зато мне не пришлось устанавливать проводку и портить окружающий ландшафт столбами электропередач. Электрокомпании пришлось бы тянуть подземные кабели или ставить столбы от Трейс, вдоль ручья и потом через хребет к моему дому. А так, если не считать спутанной сетки проводов, тут и там приколоченных к ореховым панелям дома, дикий окружающий пейзаж оказался нетронут. Толстый оранжевый кабель тянулся по двору и исчезал в домике колодца. Благодаря электричеству у меня на кухне была вода. Холодная до такой степени, что я каждый раз вздрагивала, умываясь, но все же вода. И я не испортила дом, которым так дорожил Томас.

Надеюсь, ты счастлив, мысленно сказала я ему. Я старалась не думать, что он далеко от меня, в Чикаго. Стоило вспомнить Чикаго, и мне приходилось принимать таблетку.

Дельта приехала в гости на официальную церемонию подключения к электричеству. Мы с ней пока не выбрались покупать мебель, зато Дельта устроила доставку маленького холодильника, микроволновки, двуспального матраса и коробки с деталями для сборки железной кровати. Для уюта они с Пайком подарили мне подушки, фланелевые простыни, ватное одеяло и чудесный квилт с рисунком деревянной хижины. Квилт был творением субботнего клуба рукодельниц, собиравшегося в кафе. Альберта и Мэси тоже приложили руку к его созданию. Я попыталась представить себе Альберту за чем-то деликатным, вроде ручного шитья, но не смогла. Кровать собрали в первой спальне дома.

– Я помню, как спала здесь, когда приезжала в гости, – сказала я Дельте. – Помню, что раньше тут была мамина комната.

В детстве комната казалась мне огромной, но двуспальная кровать почти не оставляла места, чтобы пройти и взбить одеяла.

– Вот как люди могли спать на кушетке или двуспальной кровати в такой маленькой комнате и без центрального отопления? – Я совершила ошибку, спросив это вслух в присутствии Альберты.

Она фыркнула.

– У людей другие приоритеты. К примеру, еда на столе и попытка сохранить крышу над головой для себя и детей.

Она вышла.

Я посмотрела на Дельту.

– Никогда не задавай девчоночьих вопросов при королеве амазонок.

– Слушай, Альберта хорошая. Просто у нее была тяжелая жизнь, и она не доверяет тем, кому жилось легче.

Я мрачно указала на спрятанное под капюшоном лицо.

– И ради ее уважения мне нужно изуродовать вторую половину?

– О, милая! – Дельта обняла меня. – Уважение зависит не от того, как тебе больно. А от того, как ты с этой болью справляешься.

– Так что мне придется многое доказать. По крайней мере, Альберте.

Дельта пожала плечами. Я потянулась к коробке удлинителя с несколькими розетками, запитанной от одного из оранжевых шнуров. Дельта укрепила в изголовье кровати маленькую серебристую офисную лампу. Временная замена тому, что появится здесь после шопинга. Я включила эту лампу в розетку и положила руку на выключатель. Посмотрела на Дельту.

– Впервые в истории этого дома здесь включится электрический свет.

Дельта торжественно закатила глаза.

– Я слышу тебя, Мэри Ив. Хорошо, хорошо, я скажу ей. – Она улыбнулась мне. – Твоя бабушка говорит: «Теперь это твой дом, так пусть в нем будет современный свет».

Я щелкнула выключателем. Белый свет лампы разогнал темноту из углов. Впервые в истории дома, впервые в истории фермы, истории Смоки Маунтинз, да целого геологического периода на этой земле, электрический свет сгладил дикость Хребта Дикарки. Он не мигал и не трепетал, как пламя. Он был спокойным, ровным и безопасным, в нем сияли ореховые панели стен, мягко светилось витражное окно напротив кровати. Комната была маленькой и почти нежилой, но кровать выглядела цветной и удобной, а лампа подняла мне настроение. Свет всегда поднимает настроение.

Я подключила к тройнику CD-плеер и часы. На полу угнездился маленький электрический обогреватель. Его братья стояли в гостиной и на кухне. Дышали теплым воздухом на мраморный пол и поворачивались, как летние вентиляторы. Одна розетка осталась свободной.

– Можешь подключить еще одну лампу, – предложила Дельта.

Я глупо захихикала.

– Нет, эту я оставлю для вибратора.

Дельта хохотала так, что ей пришлось схватиться за джинсы в паху.

– Господи, да я же описаюсь. Проклятие среднего возраста.

– По коридору, на заднее крыльцо, потом через дверь на ступеньки и за первым дубом тебя встретит мой переносной сральник.

Она захохотала еще сильнее и выбежала прочь.

А я осталась одна, смотреть на лампу, кровать и розетку для моего вибратора. Мне не нужен Томас, я сама могу себя удовлетворить. Безличным равнодушным электричеством.

Ну ладно, ладно, признаюсь. Я по нему скучала.

Глава 19

Томас

Чикаго

Дом моего брата был полон электроники. В обшитом темными панелями кабинете обитали большой телевизор с плоским экраном, два компьютера, PlayStation, CD-плееры, DVD-плееры, несколько айподов, «блэкберри», TiVo. Все полки на одной из стен были уставлены инструкциями по эксплуатации и дисками с драйверами. Из айпода тихо урчал «Best Steely Dan», цифровые рыбы лениво плавали по мониторам. На каминной полке была мешанина голубых свечей для Хануки, рождественских гирлянд и игрушек-роботов. Единственными не электронными, органическими элементами в кабинете были Джон, я и пламя в газовом камине.

– Пап, – сказал Джереми по интеркому – системе охранного обеспечения. – Мама говорит, что мы можем завтра поехать кататься на скейтах по рампе, но вы с дядей Томасом должны пообещать, что не пустите нас на «Супер Слалом Смерти».

– Ага.

– Она вот прямо тут стоит. И говорит, что тебе нужно повторить это вслух, как обещание.

– И на этот раз я говорю абсолютно серьезно, – раздался сзади голос Моники.

Джон рассмеялся.

– Я искренне обещаю, что мы с Томасом сделаем все возможное, чтобы не пустить всех троих Меттеничей-младших на «Супер Слалом Смерти».

– Я слышу уйму уловок, – сказала Моника. – Если кто-то вернется со сломанными костями, я заставлю вас всех каждую ночь играть в волчок, причем на спички, а не на шоколад.

– Никаких переломов. Обещаю.

– Тогда ладно.

Интерком щелкнул и отключился. Я поудобнее устроился на мягком кожаном диване, наслаждаясь крепкой сигарой и чашкой кофе. Этан мог бы сейчас кататься вместе с кузенами. Джон, который сидел рядом, закинув ноги в носках на кофейный столик, посмотрел на меня, замер и тихо сказал:

– Извини.

Я покачал головой.

– Как ты вообще можешь упускать их из виду хоть на минуту?

– У них есть мама, которая волнуется за нас всех. Она представляет все возможные катастрофы и покупает им шлемы.

– Я серьезно.

Джон затянулся сигарой, выпустил длинную струю дыма.

– Лучше бояться того, что можешь потерять, чем вообще не иметь.

– Надеюсь, ты их не потеряешь.

– Брат, я знаю, что нас растили католиками, но с каких пор ты превратился в фильм Мэла Гибсона?

– Что?

– Ну этот, «пытай меня сильнее» и «страдание во благо».

– В день, когда погибли Этан и Шерил.

– Ты в этом не виноват. Сколько раз тебе повторять? Ты не мог их спасти. Да, в тот день ты должен был присмотреть за Этаном дома, но ты поссорился с Шерил по поводу того, чей график важнее, так что она сама его забрала. Это жизнь.

– Можно сменить тему?

– Нет. Мне, кстати, очень жаль, что я не могу отследить и блокировать все твои контакты с Равелью. Сестра Шерил – больная женщина, у нее свой тайный комплекс вины. Только так можно объяснить ее отношение к тебе. Ты не сделал ничего плохого, но отказываешься в это верить, что говорит о том, насколько глубоко ее щупальца проникли тебе в мозг. Закоротили здравый смысл. Она сидит в своем логове в Трамп-тауэр и ждет момента, когда снова может сделать твою жизнь невыносимой. Подумай, что она может сделать в этом январе, чтоб переплюнуть предыдущие?

– Буду думать, когда она сделает свой шаг. Я не хочу об этом говорить.

Тон моего голоса заставил Джона замолчать. Мы сидели и курили в мрачной тишине – примерно минуту.

– А что там с двумя девочками? – спросил Джон.

– Что ты имеешь в виду?

– Девочек. Маленьких человеческих девочек. Одной примерно семь, другой приблизительно двенадцать. Ты просил Монику подобрать для них рождественские подарки. Видишь ли, именно так работает счастливая семья: все делятся информацией. Моника сказала, что ты играешь суррогатного папочку для двух маленьких девочек.

– Я никому никакой не папочка. Я просто пытаюсь помочь двум детям. Коре и Иви. Они хорошие девочки. Я не хочу о них говорить.

– Хм-м. Тогда расскажи мне о Кэти Дин. Она безопасная тема для разговора?

– Да не о чем рассказывать.

– Ну уж извини, у тебя, э-э, отношения с женщиной, которую журнал «People» каждый год из прошедших десяти вносил в список самых красивых людей мира. Уж поделись с братом. Хоть парой слов. Кусочком информации, любой.

– У нас не «отношения». Мы друзья. Ей нравится со мной разговаривать. Я ей нужен. Но она может получить кого угодно. Даже сейчас. Она считает себя уродливой, но в ней до сих пор есть это.

– Это?

– Она… – Я попытался найти слова, бездумно наблюдая за темной компьютерной рыбой. – Она одной улыбкой может вдохновить армию.

– Елена Троянская? Ты влюбился в Елену Троянскую?

– Я не… Твою мать, Джон, не заставляй ронять тебя на пол и вспоминать болевые приемы.

– Со шрамами все плохо?

– Помнишь мастера-штукатура, который играл в покер с нашим стариком? Того, что обгорел во Вьетнаме?

– О господи. Того, которого мы называли Фредди Крюгером, когда он не слышал? Она теперь выглядит так же?

– Да. Словно кто-то расплавил ее кожу, провел по ней вилкой и окрасил в несколько разных оттенков искусственной кожи. Красный, розовый, коричневый.

– Черт. Она позволила тебе рассмотреть свои шрамы? Те, что не на лице?

– Не специально. Там были особые… обстоятельства.

– Ага.

– Не такие.

– Да ладно тебе кокетничать. Признай. Она просто не могла устоять перед тобой.

– Могла и может.

Джон задумчиво кивнул.

– Кэтрин Дин хочет подцепить моего брата.

– Джон, еще пара слов – и я выбью дурь из твоей черепушки.

– Сексуальная кинозвезда хочет сцапать моего братика, – продолжил он, улыбаясь. – А мой братик выглядит как большой волосатый тролль на экзамене по выживанию – хоть и подрезал бороду из уважения к кинозвезде, – и он большой спец по проеданию себе мозга, но при этом заарканил самую красивую женщину мира. Даже со шрамами она все еще Кэтрин Дин, девушка с «этим». Вау. Можно сказать Монике? На меня тоже прольется благодать, по ассоциации.

– Я ее не «заарканил». Я просто к ней зашел, застал врасплох и предложил дружбу.

– Великолепная женщина на тебя запала, а ты даже не понимаешь почему. Шерил могла бы выйти замуж за принца, за наследника греческих судоходств, или за кого-то из основателей пяти сотен крупнейших компаний Америки, или за Кеннеди, но вышла она за тебя.

– Я джентльмен, и у меня хорошие зубы. Вежливость и гигиена рта – вот ключ к привлекательности.

– Для Шерил ты был незыблемой скалой, – мрачно сказал Джон. – Она хотела, чтобы кто-то мог встать между ней и ее богатой семейкой и сказать им отвалить нахрен, а ты это смог. Ты дал ей шанс жить собственной жизнью, и не важно, нравилась ли ей потом жизнь, которую она сама выбрала; она любила тебя за то, что тебе хватило характера жениться на ней и не ждать ни пенни из ее наследства. Ты, кстати, был моей скалой, когда мы росли, а наш старик издевался надо мной, потому что я был толстым и застенчивым. Ты ему противостоял. Ты присматривал за мной. Если бы не ты, я стал бы гребаным монстром, только чтобы показать старику, что могу быть сильным. – Я начал качать головой, но Джон хлопнул меня по плечу и продолжил: – Ты скала, которая никогда не даст трещину. И я не сомневаюсь, что Кэтрин Дин сразу почуяла это в тебе.

Я поболтал кофе в чашке, потом допил его одним глотком. Когда-то, стоя в ювелирном магазине Джеба и глядя, как он превращает большой необработанный рубин в закругленный кабошон, я слышал, как он говорит заказчику – байкеру, довольному, что такой крутой камень окажется у него в кольце: Даже у самого твердого камня есть линия перелома.

Смерть Этана и Шерил привела к излому. Я знал, что трещина все еще во мне, и понимал, как она опасна для тех, кто верит в незыблемость камня. Если бы я верил в то, что встречу сына после смерти, я давно покончил бы с собой. Такой излом просто не зарастить.

Любовь к Кэти заставила меня сомневаться в себе как никогда. Я больше не был надежной скалой и никогда ею не буду.

Кэти

Скользкий глиняный пол в коровнике и боксе для телят сменился ровным плотным слоем мелкого гравия; дорожки к яслям и сами ясли, где раньше мерзли серые разбухшие от влаги доски, сменились фанерным полом и стенами. Думая о Томасе, я помогала приколачивать старые плинтусы поверх новой фанеры. Прятать новшества.

Ни разу в жизни мне не приходилось работать молотком, и Альберта это знала. Мои гвозди торчали под странными углами или выпрыгивали из пальцев и улетали в неизвестном направлении. Один клюнул Альберту в руку, и она отдернулась, словно я на нее плюнула. На следующий день я промахнулась по гвоздю и стукнула себя молотком по пальцу. Отчего увидела звезды и была вынуждена прислониться к стене, обливаясь потом под намотанным на голову шарфом.

Я была неуклюжей не только из-за нервов, шелковый шарф был орудием пытки. Даже высоко в горах южный декабрь мог быть теплым. Дневная температура в ту неделю держалась около восемнадцати градусов. Приятное тепло. Со мной в стойлах работали две женщины, одетые в футболки. Альберта носила легкий фланелевый пуловер. Одна из женщин похлопала меня по спине.

– Ты неплохо справляешься, учитывая, что бóльшую часть года пролежала в больнице, а потом дома в кровати, – сказала она.

– Мы читали о том, как ты пряталась в особняке, – тихо добавила вторая. – Видели заголовки статей в «Инглз» в Тартлвилле. Извини. Сложно игнорировать эти желтые журналы, в магазине они стоят прямо над шоколадными батончиками.

– Я понимаю. Спасибо. – Это все, что я могла сказать между приступами головокружения.

Альберта фыркнула.

– Сними свою чертову шелковую паранджу, и ты сразу сможешь дышать и видеть, по чему бьешь.

Она опускала свой молоток не глядя, но с точностью ниндзя. Шестнадцатидюймовые гальванизированные гвозди она загоняла по шляпку с двух-трех ударов. Последний гвоздь Альберта вбила с одного.

– На что тебе этот сарай?

– Пока не знаю.

– Сделаешь из него гостевой домик? Или кладовку, где твой ландшафтный дизайнер будет держать газонокосилку и химикаты, без которых не вытравить дикие цветочки. – Альберта захихикала и вбила гвоздь у самого моего лица. – Дай угадаю. Этой весной твой ландшафтный красавец высадит клумбы цветущих азалий, камелий, всякой вечнозеленой кустистой чепухи, которую вы, горожане, считаете элегантной, а некоторые тюльпаны уже выбросили свои бутоны.

Я подняла дрожащую руку и вытерла пот со лба.

– К чему ты ведешь?

Она присвистнула и обернулась к остальным.

– Как мы в горах называем растения, которые я перечислила?

Женщины неуютно поежились. Всем неуютно, когда они вынуждены подыгрывать наглому издевательству.

– Салатный бар для оленей.

Альберта хохотнула.

– Салатный бар. Для оленей.

Другая женщина поспешно добавила:

– Но мисс Дин, ваш двор будет очень красиво выглядеть… День или два, пока они все не съедят.

Альберта хохотнула еще раз.

Я ушла в дом, умылась ледяной колодезной водой, сменила промокший шелковый шарф на более легкий хлопковый и отправилась к Мэси, которая устроила лагерь под старыми дубами. Мэси работала за ноутбуком на небольшом металлическом столике, который выставила под зимнее солнце. Не считая шерстяных перчаток с обрезанными пальцами и современной кемпинговой плиты, на которой Мэси ежедневно готовила огромные кастрюли еды, ее можно было принять за очаровательную викторианскую даму. Когда я подвинула для себя стул, она слушала CD со стихами Роберта Фроста. Развилка двух дорог – я выбрал ту, Где путников обходишь за версту. Все остальное не играет роли[17].

– Привет, – сказала Мэси, выключая CD. – Опять Альберта?

– Прости, что спрашиваю такое о твоей супруге, мне жаль касаться настолько деликатной темы, но… Скажи, Альберта – Антихрист?

Мэси захохотала так, что у нее растрепались косы. Потом, когда ей удалось перевести дыхание, она сложила руки на коленях, обтянутых рабочей юбкой, и серьезно на меня посмотрела.

– Пойми такую вещь. Я открылась родителям, когда мне было пятнадцать, и они все равно меня любили. Но Альберту родители вышвырнули из дома, когда узнали о ее ориентации. Она несколько лет жила на улицах Нового Орлеана. Ее били, насиловали, она чуть не умерла от передозировки, дальше сама можешь догадаться. В конце концов она смогла покончить с такой жизнью и нашла себе работу на стройке. Ей пришлось самой прокладывать себе путь, и если она иногда и бывает наглой и беспощадной, то только потому, что ей самой такое обращение помогло собраться и выбрать правильный путь. С остальными нашими женщинами она общается точно так же. Так что ничего личного.

Жуткие подробности прошлого Альберты рухнули на меня, как тяжелая старая шуба. И как мне теперь ее ненавидеть?

– Ты здорово испортила мне планы ее задушить.

Мэси улыбнулась:

– О, не жалей ее. Устрой ей ад.

– Она ненавидит меня, потому что я избалованная, богатая и капризная.

– И гетеро. За это она тоже тебя ненавидит.

– Отлично. Похоже, я выиграла супер-приз.

– Она считает, что гетеросексуальным женщинам проще живется. Ничего…

– Личного. Ладно, может, в этом она и права. Но ведь я же не проснулась однажды в колыбельке и не заказала Боженьке: «Эй, я хочу вырасти белой, красивой, богатой, гетеросексуальной протестанткой».

– Нет, но радуйся, что это есть в твоей жизни.

Я указала на свое лицо:

– Этому тоже радоваться?

Мэси ответила грустной сочувственной улыбкой.

– Нет, но это выглядит не хуже шрамов, которые есть и у нас.

Ладно. От Мэси тоже сочувствия не дождешься. Я решила сменить тему. И кивнула на ее плеер.

– А я думала, ты слушаешь женскую поэзию. Сильвию Платт, например.

– То, что я лесбиянка, еще не означает, что мне в обязательном порядке нравятся поэтессы-суицидницы. – Но Мэси выглядела впечатленной. – Тебе нравится Сильвия Платт?

– Я пробовалась на ее роль в автобиографическом фильме. Но взяли Гвинет Пэлтроу. Это было в те времена, когда мой агент считала, что я могу быть серьезной актрисой.

– Мне нравятся твои фильмы.

– Ты не обязана это говорить. Я была королевой безмозглых романтических комедий.

– Ты сияла на экране. И привносила в фильм свет своей личности. Я всегда хотела быть тобой, когда смотрела те фильмы. Тобой, только лесбиянкой. Альберте только не говори, хорошо?

– Я тебе нравилась? Правда?

Она непонимающе нахмурилась.

– Конечно. Какой странный вопрос от актрисы, которая получила славу, богатство и всемирное обожание.

– После аварии обо мне писали и говорили много гадостей. До меня дошли мерзкие слухи и шутки, тиражируемые прессой. Критики вцепились в мою глупо счастливую жизнь. И бóльшая часть гадостей принадлежала женщинам, а не мужчинам. Как женщина может говорить такое о своей… сестре?

Мэси погрозила мне пальцем.

– Те женщины так жаждут получить место в силовой структуре мужчин, что плевать хотели на все остальное. Они инстинктивно отгораживаются от женщин, которых мужчины больше не ценят. И втайне боятся разделить твою судьбу. «Видите, что случается с женщинами, которые больше не отвечают мужским стандартам? Видите, что случается с теми, кто ищет статус в нашем мире?»

Мэси вздохнула.

– Я обычно не слишком придерживаюсь догм традиционного феминизма, но в этом случае… когда ты лишилась красоты при аварии – а в результате потеряла карьеру и статус, и все только потому, что в мужском мире тебя ценили за что угодно, только не за личность, – ты стала очень яркой иллюстрацией того, насколько хрупка сила женщины. Видишь ли, женщины, которые целенаправленно привлекают к себе внимание – не только красотой, но и умом или спортивными достижениями, – женщины, которые смеют не быть послушными служанками, – они угроза мужскому эго. И точно такая же угроза для женщин, которым промыли мозги и которые боятся требовать признания собственных заслуг.

Я уставилась на нее.

– Это звучит куда лучше, чем то, что я избалованная штучка и все тайно ненавидят меня до безумия. Спасибо.

Она похлопала меня по руке.

– Женщины всегда пугаются, когда какой-то каприз судьбы уносит из жизни что-то невинное. Твоя красота была невинной, понимаешь? Не в смысле наивной или детской. Я имею в виду чистоту. – Мэси просветлела. – Но с другой стороны, не так уж плохо, что ты ее потеряла. У Вселенной на тебя явно большие планы, и тебе нужно подняться на новый уровень. А сейчас у тебя переходный период.

– Я была счастлива и в виде пустой красотки.

– Правда?

– У меня были лучшие места на всех концертах, лучшие мужчины, лучшая еда и лучшие поездки.

– А через несколько лет ты стала бы с ужасом и одержимостью бороться за сохранение красоты. Бороться за место на сцене. А твой муж явно не был лучшим мужчиной, с которым можно связать жизнь.

– И ты думаешь, что от этого мне сейчас станет лучше?

– Извини. Но в данном случае правда – это просто необходимый пинок под зад.

– Ладно, ты права. После аварии я много думала о красивых людях, не только из шоу-бизнеса. О директорах компаний, о работниках складов, о тех, которые встречаются в жизни, – и все они цепляются за свою красоту. Она слишком хрупкая. А мне повезло. Нравится мне это или нет, цепляться мне больше не за что. Мне это не нравится.

Мэси захихикала.

– Но ты хотя бы сформулировала свою дилемму.

– А тебе… нравится Роберт Фрост. Почему?

– Я люблю все сентиментальное. Эмили Дикинсон. Браунингс. Фрост, Карл Сэндбург. В их стихах звучит музыка. – Она нагнулась ко мне и призналась: – Когда мы с Альбертой обменялись кольцами, она подарила мне томик поэтов романтизма. Сказала, что «ни одна поэма не опишет, как ты спасла мне жизнь и как заставила поверить, что моя жизнь стоит спасения».

– Ты ее очень любишь, – тихо сказала я. – А она любит тебя. Я видела, как вы друг на друга смотрите. И завидую такой степени партнерства и обожания. – Но я тут же себя одернула. – Только это и не дает мне проткнуть ее отверткой.

Мэси захихикала, а я продолжила:

– Дельта сказала… если я не ошибаюсь, что ты была профессором истории, пока не встретила Альберту.

Она выпрямилась и кивнула.

– Была, десять лет назад. Мне тогда еще не было тридцати. Это было в другой жизни.

– Где ты защитила докторскую?

Она пожала плечами.

– В Йеле.

Ну вот, отлично. Томас был женат на девушке из Гарварда, а его лучшая подруга – девушка из Йеля.

– Так, мне срочно нужен словарь и имплантация IQ, потом продолжим разговор.

– Я не была особо одаренной. Так, средний академический уровень. Окончила бакалаврат в Дюке, здесь, в Северной Каролине, потом защитила докторскую в Йеле. И вернулась в Дюк преподавать. А потом умерли мои родители, и я опустила руки.

– Умерли?

– Их убили в Бостоне, пытаясь угнать их машину. Я там росла.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже. Я каждый день по ним скучаю, и мне всю жизнь будет их не хватать.

– Так ты бросила все и решила начать новую жизнь?

– Я пошла работать в церковь, меня перевели в Новый Орлеан, и там я познакомилась с Альбертой.

– А как ты смогла так просто отказаться от старой жизни? Научи меня.

– Когда теряешь якоря, которые всю жизнь тебя держали, ты чувствуешь свободу. Ты боишься, ты расстроена, но во всем этом есть и своя привлекательность. Ты свободна, как вода, можешь тянуться к луне и испаряться, а можешь застыть на дне глубочайшего океана. Но ты свободна и можешь исследовать мир. Некоторые люди, кажется, путаются и решают плыть по течению. А мне нравится считать это взрослением.

Я покачала головой.

– Не думаю, что я взрослею. Мне кажется, что я съеживаюсь.

– Дай себе время.

– А Альберта «росла», когда ты с ней познакомилась? Или просто мутировала?

– Она работала в миссии в деловой части города, помогала бездомным. Давай, говори.

– Она что, распугивала их с улиц?

Мэси рассмеялась:

– Иногда.

– И как вы вдвоем решили приехать сюда?

– Я часто сюда приезжала, еще когда училась в Дюке. Эти горы… Мы с Альбертой их любим. У них невероятная энергетика. Не смейся, многие люди считают их самым сильным энергетическим завихрением на планете.

– Меня растили епископанты. Прости, но мы смеемся над любой верой.

– А меня растили методисты, но единственное, что я помню, – это розовое платье с воланами и кринолином, которое меня заставляли носить на Пасху. Мне тогда было лет пять. Ты знала, что в тысяча девятьсот семидесятом еще выпускали платья с кринолинами?

– Тебе сорок лет?

– Что за ужас в голосе? Альберте тридцать пять. Мне сорок. Мы вместе уже почти десять лет. Завтра я принесу фотографии наших двоих детей и покажу тебе. Их рожала Альберта. У меня фиброма матки. Ты наверняка уже знаешь, что их отец – Санта Уиттлспун. Все знают, мы только притворяемся, что это секрет.

– Я все еще пытаюсь извиниться за то, что сказала. Ты выглядишь гораздо моложе.

– Счастливые люди всегда выглядят младше. А ты и правда боишься старости, так ведь? Тогда опасайся упустить свое счастье.

– Я боюсь того и другого.

Она зачерпнула ладонями воздух и поднесла их к носу.

– Вдохни энергию этих древних гор, почувствуй силу водоворота, и ты поймешь, что твой возраст по сравнению с ними – ничто.

Мэси похлопала себя по бедрам.

– Твоя вагина – это тоже водоворот энергии. Ощути ее магнетизм. Услышь песню сирены, которая живет в тебе. Слышишь?

– Кажется, я забыла выключить радио.

Мэси рассмеялась.

– Псевдонаучный народ до сих пор вопит, что в этих горах полно кварца, а он служит природным генератором электромагнитных волн. Главные священные места индейцев чироки располагались именно здесь. Чироки верили, что человек не может познать себя, пока не отыщет свое место в мире. Мы с Альбертой нашли свое место здесь. И обрели себя.

Я любила бабушкины горы, но совершенно точно не нашла себя и свое истинное призвание, прибежав сюда прятаться после ожогов, полученных при аварии. Остроумный ответ как-то не получался, поэтому я посмотрела на Мэси наивными глазами и провозгласила:

– Хрустящие пончики с кремом тоже изобрели в Северной Каролине.

Она засмеялась и кивнула.

– Вижу, духи говорят с тобой через туристические брошюрки и еду.

– Еще в Калифорнии, когда я пыталась заставить себя жить дальше, бисквиты Дельты были для меня символом всего хорошего, что было связано с бабушкой и ее домом. В детстве я была невероятно счастлива, когда приезжала к ней. Здесь было единственное в мире место, где я могла делать, что захочу, и забыть о своей внешности. Бабушка кормила меня бисквитами с кремом и не ругалась, что я набираю вес. Так что да, наверное, бисквиты для меня много значат. Бунтарство и свободу в частности. Для меня бисквиты – это определенное состояние души. И Северная Каролина тоже.

– Ладно, хорошо. Давай я попытаюсь вспомнить другую известную еду этого штата? – Мэси прищурилась и посмотрела в небо. – Не вспоминается. А как насчет знаменитостей? Энди Гриффин и Ава Гарднер родом из Северной Каролины. Эдвард Р. Мурроу, О. Генри, Братья Райт, а еще Черная Борода, известный пират. Он был не отсюда, но провел немало времени, прячась на озере Окракок.

– Энди Гриффин и Черная Борода. Пахнет реалити-шоу «Мэйберри, Аррр, Округ Филадельфия».

Она опять рассмеялась.

– Девиз этого штата звучит как Esse quam videry, что означает «Быть, а не казаться».

Быть, а не казаться. Я выдохнула.

– Знаешь, я была бы счастлива хотя бы казаться.

Мэси тоже вздохнула.

– Ты все еще не прошла фазу отрицания. Я понимаю. И часто видела такое у женщин на ферме. Мы говорим об этом во время сессий психотерапии.

Я уставилась на нее.

– Хочешь сказать, я веду себя как жертва домашнего насилия?

– Отчаянное желание добиться признания у мужчин, чувство собственной никчемности, недостаток любви к себе. Да, на ферме мы часто сталкиваемся с такими проблемами. Тут нечего стыдиться.

Я застонала. Некоторое время мы молчали, потом Мэси подняла CD-плеер.

– Чтобы развеять тоску… ты знала, что Карл Сэндберг уехал во Флэт-Рок? Это к югу от Эшвилля. Чудесный маленький городок. Эти горы зовут к себе поэтов, художников и певцов. И ты можешь почувствовать их вершины в душе. – Она прижала плеер к сердцу и процитировала: – «Укажите мне город, который так звонко поет свои песни, гордясь жить, быть грубым, сильным, искусным»[18].

– Ода Альберте, – сухо сказала я.

– Это из «Чикаго» Сэндберга.

Чикаго. Томас. Где-то в глубине души мне очень хотелось оказаться рядом с ним. Просто вдохнуть его присутствие, ощутить энергию его «воронки».

Я посмотрела на грузный оранжевый трактор, стоящий посреди двора, и спросила у Мэси:

– Можешь научить меня водить эту штуку?

– Конечно! Вот видишь, сила машины – это сила мира, а ты инстинктивно хочешь почувствовать с ним связь.

Нет, я инстинктивно хотела доехать до хижины Томаса. Но зачем уточнять?

* * *

Развилка двух дорог – я выбрал ту, Где путников обходишь за версту. Все остальное не играет роли.

Сидя на спине дизельного мамонта, я смотрела, как поднимается и опадает Руби-Крик Трейл. В зимнем лесу даже трактор мог с легкостью слететь с разбитой дороги, которая вела к хижине Томаса. Дельта предупреждала меня, что дорога к нему еще хуже той, что тянулась к моей ферме, и что мне придется пересекать ручей в том месте, где в нем по колено воды.

Может, стоит вернуться и попытаться доехать завтра. Я уже похлопала себя по спине. Хватит и маленького шага.

Нет, Альберта учует запах поражения. Узнает, что я струсила. И сожрет мою печень с домашним клубничным джемом.

– Пошел, чудовище, – сказала я трактору, переключая передачу. – Роберт Фрост и я не знаем страха. Мы выбираем нехоженый путь.

* * *

Я стояла во дворе Томаса, наслаждаясь чудесными панорамами гор, окружавших это место со всех сторон. Я ходила вдоль идеально ровных рядов виноградника, гладила пальцами деревянные столбики и стальную проволоку, иногда останавливалась и нежно касалась лозы, которая уже начала заплетать верхние ряды проволоки.

– В этом году он соберет первый урожай, – говорила мне Дельта. – Я замолвлю за него словечко в Балтимор Истейт, они купят весь виноград. Томас мог бы открыть собственное дело, просто продавая урожай.

Я медленно обходила виноградник по кругу, представляя себе пышные грозди среди зеленых листьев. В мужчинах, которые что-то выращивают, заботятся о других живых существах, пусть даже о растениях, есть что-то сексуальное и надежное. Я зашагала вверх по склону, к хижине. По спине ползли холодные мурашки вины.

– Но ты же все эти годы чувствовал себя как дома на моей ферме, – сказала я вслух. Я имею полное право осмотреться теперь у тебя.

Его хижина была функциональной и аутентичной – сложенной из бревен и промазанной глиной. По углам бревна складывались в четкий сруб. Даже городская девчонка вроде меня могла опознать стиль пионеров. Я обошла крошечный домик, погладила потрескавшуюся глину каминной трубы, закругления бревен. Заметила туалет во дворе, принюхалась – никакого запаха, благодаря горному ветру и правильной постройке; рассмотрела вырезанный в двери полумесяц, подумала было заглянуть внутрь, но не решилась. Попыталась представить, какие животные могут бродить здесь, пока Томаса нет, и быстро вернулась к хижине.

На переднем крыльце, под ржавым тонким навесом, стоял деревянный стул. Я опустилась на набитое камышом сиденье. Рядом, на деревянных колышках, вдоль стены были развешаны инструменты. Но мой взгляд то и дело скользил дальше, к двум маленьким окнам. Без занавесок.

Даже не думай заглядывать в окна.

Но там нет занавесок.

Даже не думай.

Я только посмотрю.

Я встала на цыпочки и заглянула внутрь.

В монашеской келье и то уютнее.

Кроватью служила большая койка, мало похожая на современные кровати. Она была сколочена из бревен, сверху лежала стопка квилтов и покрывал. Кровать занимала примерно половину крошечной комнаты и стояла на расстоянии плевка от жерла камина. Меня пробрала дрожь. Один уголек, и Томас проснется в пылающем коконе.

То, что я сделала потом, не объяснить ничем, кроме «я не могла с собой справиться». Я действительно не могла. Здравый смысл затопила волна ледяного страха. Я не могла оставить кровать так близко к камину. Я должна была ее передвинуть, и плевать на последствия. Дрожащими руками я толкнула деревянную дверь. И уже мысленно готовилась взять кувалду Томаса и раздробить эту дверь, если она окажется закрытой.

Но мне не пришлось. Замка не было.

Я настороженно заглянула, толкнула дверь кончиками пальцев, и она распахнулась. Пытаясь выровнять дыхание, я шагнула внутрь и огляделась по сторонам. Ведро на полке вместо умывальника, один стул, один старый алюминиевый стол и все условия для развития клаустрофобии. Дальнюю стену от пола до потолка занимали широкие полки. Ряды банок с консервами, ряды бутылок водки, десятки книг – в основном по рисованию и архитектуре, но там была и Библия, и романы вперемешку с документальными книгами, Стард Теркель, Хантер С. Томпсон… Бунтари из рабочего класса.

А потом я заметила особую полку. Примерно на уровне глаз, не забитая и не заваленная хламом, как остальные. Оазис чистоты. На ней стояли детские книги с картинками, толстая белая свеча, которую не раз зажигали, судя по черному фитилю в оплавленном кратере воска. А рядом – самая грустная вещь в этом доме: почерневшие, изломанные остатки детской металлической машинки. Игрушки, которую сын Томаса держал в руках в день своей смерти. Я стояла и плакала, прижав руки к груди, сложив пальцы в подобие птичьих крыльев. Рядом с поломанной игрушкой стояла фотография в рамке, с которой мне улыбался темноволосый малыш. Этан.

Я не имела никакого права врываться сюда и видеть эту часовню, где Томас хранил память о сыне. Я дико оглянулась, уставившись на проклятую кровать рядом с проклятым камином. Если я передвину ее, Томас поймет, что я здесь была. Но если не передвину, меня будут преследовать кошмары о том, как он сгорает заживо.

– Двигай, – сказала я себе вслух. – Двигай, пусть он разозлится на тебя. Это может спасти ему жизнь. А остальное не важно.

Я схватила кровать за ножку и начала тянуть.

Час спустя я вымоталась, все тело болело, и меня не покидала мысль о том, что никакой невроз не оправдает такого вот вторжения в чужое жилище. Но я вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь. Кровать теперь стояла под полками, а на ее месте напротив камина стояли стул и алюминиевый стол.

Солнце нырнуло за серо-синюю тучу. Холодный ветер хлестнул меня по лицу. Давно пора было возвращаться, но я не могла уйти, не оставив какого-нибудь извинения, чего-то, что говорило бы: «Я друг, а не чужак».

За лугом начинался лес. Я подбежала к молодой сосенке, наломала веток, отнесла их к хижине. Остатками стальной проволоки, которую Томас натягивал в винограднике, я связала ветки в венок. Выудила гвоздь из коробки с его запасами, взяла молоток Томаса и вбила гвоздь чуть выше центра двери.

– Выкуси, Альберта, – пробормотала я.

И повесила на гвоздь свое рождественское украшение. Зеленые ветки на проволочном каркасе. Этого было мало для извинения. Я стянула с головы шарф. Он был цвета темного зимнего пледа, красно-коричневого с золотом – древние английские рождественские цвета. Я затянула его поверх сосновых веток, завязала бант и отступила на шаг. Марта Стюарт гордилась бы мной.

Зато к тому времени, как я довела трактор до фермы, мое собственное настроение упало. Ну о чем я только думала? Приближалась ночь. Альберта, Мэси и их команда стояли возле своих машин. Явно ждали свой дорогой трактор, без которого не могли уехать на ночь.

– Мы волновались, – сказала Мэси, когда я спрыгнула на землю. – Ты в порядке? Что случилось с твоим шарфом?

Я вздрогнула вместо ответа и прикрыла перчаткой правую половину лица.

– Извини, что получилось так долго. Увидимся утром. Спокойной ночи.

Когда я проходила мимо Альберты, та привычно хрюкнула и сказала:

– Дай угадаю. Ты потеряла свой дурацкий шарф, и все это время искала его в лесу.

Я обернулась и посмотрела ей прямо в глаза.

– Есть много способов справиться с личными страхами в повседневной жизни. Каждый справляется, как может. Ты же ведешь себя так, словно заслужила право издеваться над другими людьми и судить их. Так вот, ни у кого нет такого права. И от человека, который прошел сквозь то, что пережила ты, я ожидала большего сострадания или хотя бы достоинства. А ты сплошное разочарование, Альберта, но это твоя проблема, не моя. – Я перевела дыхание. – Короче говоря, начнешь сейчас со мной собачиться, и я провалю тебе голову твоим же молотком. С гвоздями у меня пока не получается, зато я точно не промахнусь по твоей тупой башке.

И я ушла в дом, печатая шаг.

Впервые на моей памяти Альберта не нашлась что сказать.

И это немного утешало.

Томас

За несколько дней до Рождества я стал звездой коктейльной вечеринки, которую устроили Джон и Моника. Их мини-особняк сиял синтетическими гирляндами и шелковыми цветами. Все было красиво, чисто и безопасно в этом мирке денег и собственности. В широком окне фойе светилась электрическая менора, рядом сияла рождественская елка, для дизайнера которой белый цвет явно был фетишем. Белые гирлянды, белые игрушки, белые цветы. Из встроенной музыкальной системы Бинг Кросби пел «Белое Рождество».

В мою деревенскую честь друзья брата явно договорились устроить вечеринку в стиле «диких туристических гуляний». Все, даже женщины, были одеты в твид и хлопок, и, несмотря на заоблачную стоимость, одежда смотрелась очень просто. Что до меня, я нарядился по последнему писку моды Кроссроадс – кроссовки, вельветовые брюки и древний пуловер «Джерри Джеф Уолкер», который выменял у Санты на пять бутылок «Смирнофф». На груди было вышито название известной «К стенке маму реднека», но Санта, как истинный джентльмен, вытравил «маму» отбеливателем, оставив только «К стенке реднека».

Все глазели на меня так, словно я был миссионером, вернувшимся с тяжкой работы среди дикарей. Я глотал слабый коктейль и притворялся, что не хочу забраться в горы с бутылкой «Абсолюта».

– Насколько я понял, ты живешь в той самой области Аппалачей, где поймали Эрика Рудольфа, – поинтересовался банкир в свитере от Ральфа Лорена, потягивая импортное пиво. – Это правда, что люди в горах поддерживали этого террориста?

– Нет, большинству не нравилось, что по их лесу разгуливает убийца. – Пайк помогал ФБР выслеживать Рудольфа, а все в Ков радовались его аресту.

– Но они до сих пор замкнутые и стараются держаться племенами?

– Не больше, чем любое братство в колледже. – Я опрокинул еще бокал содовой – не диетической, а с кофеином, крутая штука. До того как я осел на Юге, я тоже легко верил в стереотипы. Угрюмая темнокожая женщина тронула меня за локоть.

– А ты встречал группы этих… «клановых» людей в остроконечных шляпах?

Я улыбнулся.

– Только Шрайнеров. А еще добровольцы пожарной службы надевают эльфийские шапочки на рождественский маскарад.

Брокер в цветастом халате – мужчина, между прочим, – прошептал:

– Так скажите, вы видели там проповедников со змеями и альбиносов с банджо?

– Нет, я в основном общаюсь с растаманами и лесбиянками, которые поют фолк.

Внезапно толпу растолкал Дэвид. Уставился на меня с восхищением, которое бывает только в шесть лет.

– Нам звонит Санта! Он хочет поговорить с тобой!

Мой Санта, Джо Уиттлспун, не был, конечно же, Сантой Дэвида, святым Николаем, но меня испугало то, что Джо вообще решил позвонить мне в Чикаго. Дэвид схватил меня за руку и ткнул пальцем в сторону портативного телефона на столике под торшером.

– Бери трубку! Он звонит с Северного полюса!

Я зашагал к телефону, но Дэвид опередил меня и нажал кнопку громкой связи.

– Санта, вот мой дядя!

– Томас, это ты? – глубокий рык Джо загремел по комнате.

Желудок сжался в комок.

– Что случилось?

– Я ходил к твоей хижине, как обещал, проверял все ли в порядке. В общем, кто-то украсил твою дверь к Рождеству и… э-э-э… когда я заглянул внутрь… у тебя переставили мебель.

– Что-то пропало?

– Нет. Пайк приезжал и тоже смотрел, не нашел ничего плохого… просто это странно, знаешь ли.

– Давай уточним. Ничего не украдено, но мебель переставлена и кто-то украсил мою дверь.

– Ага. «Декорировал» твой холл сосновыми ветками и бантом из шарфа. – Он рассмеялся. – Ты стал жертвой праздничного бандита.

– Подозреваемые есть?

– Нашли по горячим следам. Дельта пустила слух в своем кругу, преступник чистосердечно признался, как только его спросили.

– И кто это?

– Кэтрин Дин.

Кэти? Кэти.

– Кэти переставила мою мебель и украсила дверь? Зачем?

– Сказала, что это ваши с ней личные дела. Что она не хотела ничего плохого. Смущалась очень. Может, у нее пунктик на фэн-шуй. Я знаю только, что Кэтрин Дин захотела переставить твою кровать – и переставила. На твоем месте я балдел бы. Она, судя по всему, «вьет гнездо». Хочет тебя. Хочет в твою кровать. Ну, может быть, еще она надеялась, что ты войдешь, споткнешься с непривычки и свалишься на пол. Что-то вроде ловушки на кабана.

Кэти передвинула мою кровать. Ее руки касались моих простыней. Простыней, на которых я оставил пятна в ее честь в ночь перед отъездом в Чикаго. Пришлось опустить руку и одернуть рубашку, чтобы спрятать эрекцию. Пора заканчивать публичный разговор.

– Кэти в порядке?

– Да, просто ноет и капризничает. Женские штучки.

– Я перезвоню.

– С Рождеством, Санта! – закричал Дэвид. – А я получу нового Робосапиенса с лазерными глазами?

– Конечно, карапуз. Томас, он что, слышал?

– И слушает.

– Ой. Пока.

– Пока.

Я выпрямился. Вечеринка притихла. Кто-то даже выключил Бинга Кросби. А когда я обернулся, на меня уставились десятки глаз-лазеров под залезшими на лоб бровями – и это только мужских, – пылающих искренним восхищением. Джон и Моника пытались улыбнуться с отвисшими челюстями. Все остальные выглядели так, словно влетели в аварию на Феррари или получили билеты на бейсбол рядом с местом Джека Николсона.

– Кэтрин Дин? – спросил кто-то. – Та самая Кэтрин Дин?

Моника не устояла.

– Да, – громко заявила она. – Та самая Кэтрин Дин. Они с Томасом вместе!

– И впервые вы услышали об этом здесь, ребята, – заулыбался Джон. – Кэтрин Дин неравнодушна к кровати моего старшего братика.

Все столпились вокруг меня, готовясь засыпать вопросами. Я попятился к двери. Женщины смотрели с жадностью, как на звездного порно-актера. Мужчины смотрели так, словно я знал особый секрет, как привлекать красивых женщин с мировой славой и при этом не выглядеть как звездный порно-актер. То болезненное внимание, в центре которого я очутился после 11 сентября, – почти осязаемый чужой интерес, который постоянно нарастал вокруг выживших, – набрало новые обороты. Я стал знаменитостью, потому что привлек внимание кинозвезды. И теперь эти люди начнут трепать мое имя в тренажерных залах и офисах. Как мне сказал вчера Томас Меттенич – да, тот самый герой 11 сентября, который встречается с Кэтрин Дин, – так вот, он признался мне за выпивкой, что…

Я попал в поле зрения злых богов, которые знали самое темное и тайное желание человечества – жажду внимания, ощущения собственной избранности, пусть и за чужой счет.

Пришлось выскочить в холодную чикагскую ночь. Там, в городской полутьме на дворе моего брата, я смог отдышаться. Тьма наполнила легкие, связала меня с горной темнотой Хребта Дикарки, с Кэти. Я плюнул на то, что говорили мне незнакомцы, и подумал: Она испугалась, что я сплю слишком близко к камину. Она волновалась обо мне.

Кэти

Мэси – милая, обманчиво добрая Мэси – выдала меня. Из «самых благих побуждений», по ее собственным словам. Когда Дельта на субботнем сборище за квилтингом спросила, есть ли у кого идеи, кто мог переставить мебель в доме Томаса, Мэси тут же рассказала о моей поездке на тракторе. Тут меня и вычислили.

И теперь все в Кроссроадс, а то и в округе Джефферсон, сплетничали о моей тайной страсти к мебели Томаса. От такого унижения я закрыла ворота и весь остаток праздников провела не выходя из дома. Дельта уговаривала, утешала и угрожала.

– Пожалуйста, приходи к нам на рождественский ужин. Ну пожалуйста. Разве ты не хочешь увидеть, как Иви и Кора открывают подарки? Девочки пока живут у меня. Лэйни снова пропала. И встречает Рождество в тюрьме Эшвилля. Ее с новым парнем поймали на подделке чеков для водочного магазина.

Я застонала.

– Я же сказала Иви позвонить мне, если тетя снова исчезнет. Томас тоже дал ей свой номер.

– Иви никогда и никого не будет просить о помощи. Ни за что. Она боится социальных работников и «миссис Ганзы» из Эшвилля, которая занимается делом об их опеке. Миссис Ганза на грани того, чтобы снова отдать Иви и Кору в детский дом.

– Нет! Нам нужно оставить их здесь, тут у них настоящий дом и возможность завести друзей! Как я могу помочь? Если дело в деньгах…

– Милая, дело в друзьях и обществе, чего у нас тут полно. Долорес и судья сразу взялись за дело девочек, когда увидели, что машины Лэйни второй день нет у коттеджа. Они позвонили Пайку. Ему почти пришлось связать Иви. А бедная малышка Кора плелась за ним, разговаривая со своим воображаемым другом. «Санта же не забудет о нас, как наша тетя? Томас и Кэти ему не позволят».

– О господи.

– Да не волнуйся о них. У них отличные каникулы. Томас прислал уйму подарков. Добавь к этому кучу от Неймана Маркуса, которую ты купила, – Энтони говорил, что у него весь грузовик пропах духами, пока он все это довез до Кроссроадс, – и ты поймешь, что у девочек лучшее Рождество в их жизни. Эй, кстати, а что ты заказала у Неймана Маркуса для меня? Я трясла ту коробочку. Дай угадаю. Это подарочный сертификат на «Ягуар» ручной сборки с моей монограммой вместо номера. Или кухонная лопатка из цельного золота?

На самом деле я заказала для Дельты бриллиантовую подвеску в форме бисквита.

– Я останусь дома до конца праздников, – повторила я. – У меня в холодильнике диетическая индейка с подливкой. А на кухне микроволновка. «Лог Сплиттер Герлз» оставили мне диск с «Праздником Богини». Так что все в порядке. Передай всем, пусть не стесняются сплетничать. Это мой подарок местному обществу.

– Милая, люди просто думают, что ты… ладно, они не понимают, зачем ты двигала кровать, но считают, что украшение двери вышло очень милым. Ты, кстати, зародила здесь новую моду. Дамы из высшего света в Тартлвилле уже нацепили на дверь венки с бантами из шарфов.

– Я не хочу зарождать моду. Я не хочу, чтобы сюда заявилась толпа репортеров.

– Милая, если HGTV не ищет тебя для шоу «Как завязать шарфик», тебе не о чем беспокоиться. Приезжай на ужин.

– Я останусь дома. Серьезно. Мне тут хорошо. У меня обогреватель, кровать и вибратор.

– Кстати о машинах любви. Томас на тебя не сердится. Он сказал Санте. Сказал, что то, что ты делаешь с его мебелью, – это ваши с ним личные дела, и чтоб никто не доставал тебя вопросами.

– Когда он приедет домой?

– Пока не сказал, но я надеюсь, что он останется у брата на Новый год. Соберется с силами для следующего старта. Кэти, пожалуйста, приезжай на ужин.

– Дельта, мне хватит того, что вы рады меня видеть. Спасибо, но нет.

– Я приеду и заберу тебя. Тебе не придется вести машину. Знаешь, можем купить тебе трактор. Ты доказала себе, что можешь его вести. Большую «Куботу» или «Джон Дири» с кузовом спереди, чтобы распугивать машины, когда соберешься на главную дорогу. Пайк даже не выпишет тебе штраф за отсутствие прав на трактор. Он отвернется.

Я застонала. Теперь все знали, что я боюсь водить машину. Полное и окончательное унижение.

– Я поговорю с тобой на Рождество. Сама позвоню. Обещаю.

– Сложный ты человек, кузина, – грустно сказала она.

На Рождество я ела обед, разогретый в микроволновке, прислушивалась к своему теплому, но все еще пустому без мебели дому и слушала Альберту и Мэси, которые пели фолк в честь «миссис Санта Клаус». А потом я забралась в кровать и достала вибратор. Мне не нравились дилдо, поэтому я всегда пользовалась массажными палочками. Насадка этой модели напоминала по форме НЛО, и у нее было три скорости. Я называла их «Первый Поцелуй», «Второе свидание» и «Отпуск в Лас-Вегасе».

– С Рождеством, Томас, – прошептала я, передвигая рычажок на «Вегас».

На следующее утро я дрожала даже рядом с обогревателем в гостиной, но все же разогрела себе кофе в микроволновке, подошла к окну и оттянула квилт, чтобы взглянуть на рождественскую погоду. Холодно, ясно и…

Новогодняя елка?

Кто-то украсил дикий кедр на опушке, развесив мишуру и гирлянды, а на верхушку насадил симпатичную пластиковую звезду. Я схватила дробовик и вышла. Ворота были закрыты на висячий замок, никто не мог добраться сюда на машине, только пешком. Я лихорадочно оглядывалась, но в лесу было совершенно тихо. И я решилась подойти к дереву. На ветке висела записка.

В округе видели маленькую девочку. Она ест чужую кашу и двигает кровати. Три медведя вызвали бы полицию. Но не я. Мне нравится ее стиль. Томас.

Томас. Он вернулся. Он был дома.

Я унесла записку в дом и поставила на полку рядом с цветными бутылками, старыми фотографиями с бабушкиного чердака, фальшивым рубином Коры и эскизом водяного шлюза, который нарисовала Иви.

Мои рождественские сувениры.

Часть пятая

Счастье красит женщину лучше любой косметики.

Розалинда Рассел

Я не счастливая, я жизнерадостная. В этом вся разница. У счастливой женщины нет забот. Жизнерадостная знает, как с этими заботами справляться.

Беверли Силлз

Глава 20

Томас

Темная сторона зимы

Я думал, что справиться с январской депрессией будет легче. Говорил себе, что с Кэти поблизости мне хватит и вдохновения, и мотивации оставаться на свету. Но когда календарь начал отщелкивать дни после Нового года, вокруг заклубилась темная тоска. Опять, как всякий раз после событий 11 сентября. Я не мог связно мыслить. Мне опять пришлось напиваться, чтобы хоть как-то спастись от воспоминаний и кошмаров.

Я мог бы и догадаться, что к этому все идет. У большинства выживших 11 сентября наблюдались серьезные проблемы с головой, но они справлялись с мрачным настроением и случайными страхами. А у моего январского сплина была особая причина. В третью неделю месяца мне приходила посылка от Равели. С содержимым, которое меня убивало. Страх сжимал меня, как тиски.

Бутылки водки, раньше стоявшие на полке, пустели одна за другой, содержимое растворялось в моей крови. Я выглядел и чувствовал себя неимоверно мерзко, и не хотел, чтобы Кэти меня таким видела. Снег и ночные морозы не утихали неделю. Я сидел у камина и пил, ждал посылку и говорил сам с собой.

Просто переживи эту посылку, и все будет хорошо.

Кэти

– Кэти, я хочу тебя кое о чем предупредить, – сказала Дельта, ведущая мой «хаммер» по узкой петляющей дороге над каменистыми берегами Руби-Крик. Мы ехали в Тартлвилль. Я жутко потела под теплым капюшоном и солнцезащитными очками, ерзала на сиденье и судорожно сжимала маленький огнетушитель.

– О том, что, если ты не притормозишь, нас будет ждать жуткая смерть на дне реки? – дрожащим голосом спросила я.

– Скорость всего тридцать.

Мимо мелькали маленькие магазины и такие же маленькие домики на высоких каменистых берегах. Зимний свет мерцал жемчужинами на голых ветках деревьев и перистой хвое высоких сосен, отражался от дороги и растворялся в ущелье, где подо льдом застыла река. Я обняла огнетушитель.

– Эта дорога для канатоходцев со страховочными сетками. Не для машин.

– Старайся думать о другом. Но послушай. Я хочу тебя предупредить. Томас опять нырнул в бутылку. Вот почему ты не видела его с Рождества.

Я резко обернулась к ней, забыв о дороге.

– Что случилось? Что с ним произошло?

– Да все то же, старая песня. В определенные дни ему всегда становится хуже. Одиннадцатого сентября, что естественно. На день рождения его малыша. Но хуже всего январь. Это годовщина их свадьбы.

– Понятно, что он горюет по жене, хотя их брак и не был гладким.

– Тут дело не в горе. А в сестре его жены, ледяной сучке из Нью-Йорка. Она всегда посылает ему что-то, от чего Томас чувствует себя полным дерьмом. Каждый год, за день до годовщины, он получает посылку. Однажды она прислала ему детский дневник Шерил.

– Зачем?

– Да затем, что она подчеркнула красным те части, где жена Томаса мечтала выйти замуж за принца или кинозвезду и дожить до старости в окружении детей и внуков.

– О господи.

– На другой год она прислала письмо, которое жена Томаса отправила своей семье, когда они начали встречаться. В письме она называла Томаса мужчиной своей мечты и говорила, что знает: он готов умереть, защищая ее. Там было что-то вроде: «Если бы я оказалась в огне, Томас бросился бы в пылающий дом». Томас чуть не бросился с Шишки Дьявола после такой ядовитой стрелы. Джеб и Санта несколько недель следили за ним, как охотничьи псы.

Я застонала.

– Но почему он позволяет сестре своей жены так издеваться? Зачем он вообще открывает эти посылки?

– Потому что не может не растравлять себе раны. А его золовка знает, что он не устоит. Та еще сука. Она не хочет, чтобы он смирился с тем, что произошло. В ее безумном мозгу засела идея, что он недостаточно старался спасти жену и сына.

– Но, может быть, в этом году она не пошлет посылку.

– Еще как пошлет. После того как он звонил ей и просил помочь, когда ты была в больнице? Да она в ярости. В этом году она вооружится, как для похода на медведя.

– Звонил ей? Просил помочь? Что тогда было?

– Господи Боже, я не говорила, что это Томас добыл твой телефонный номер в ожоговом отделении?

– Нет!

Дельта помрачнела и рассказала, как он использовал связи золовки в медицинских кругах. Как подкупил ее антикварными карманными часами, которые передавались в семье его жены по наследству и с которыми было связано множество воспоминаний и чувств.

Я откинулась на спинку сиденья.

– Ох, Томас.

– Ага. С тем же успехом он мог вскрыть себе грудь и предложить той стерве вырвать ему сердце. Она позволила ему жить, но с тех пор выжидает своего часа.

Мы переехали холм. Внезапно Дельта повернула машину на боковую дорогу, идущую к горам. У меня сжался желудок.

– Давай перехватим почту, – предложила я, выуживая из кармана бутылочку с лекарством. – Посылку ведь привезут на почту? Пусть ее положат туда, где я смогу ее украсть и выбросить. – В моем воображении всплыл заголовок статьи в Интернете: Странное поведение Кэтрин Дин продолжается – теперь ее обвиняют в краже чужой корреспонденции. И моя зернистая, но четкая фотография. Ладно, ради Томаса я готова рискнуть. – Или посылка придет через Энтони, курьера UPS? Тогда скажи, пусть оставит ее так, чтобы я могла случайно ее найти.

Дельта вздохнула.

– Думаешь, я сама не хотела так сделать? Если бы посылку вез Энтони, не было бы проблем. Жена брата мужа тетушки Энтони живет в Нью-Йорке, работает в полиции и с одиннадцатого сентября не слезает с антидепрессантов, так что она закрыла бы глаза на то, что он уронил проклятую посылку в самое глубокое ущелье. Но эта золовка Томаса далеко не дура. Она всегда посылает чертовы посылки с особым курьером и требует подписи Томаса, так что тот парень приходит в кафе, звонит Томасу оттуда, и Томас сам приходит и забирает посылку. Как жертвенный ягненок, который знает, что сам идет на алтарь.

– Значит, курьер должен встретить его в Кроссроадс. Так что ты сразу его заметишь. И можешь предупредить меня.

– И что ты сделаешь? Что?

– Буду там, когда Томас придет ее забирать. Я поговорю с ним. Постараюсь убедить не заглядывать внутрь. Я смогу повлиять на него. Он меня послушает.

Дельта поцокала языком.

– Кэти, когда дело касается этой темы, никто не способен его отговорить.

Дельта въехала через открытые ворота огороженного горного поселка. «Блю-Ридж Вистас, земельные участки с коттеджами, закрытый гольф-клуб, отличные виды» – гласила надпись на красивом деревянном знаке на опоре из сложенных камней. Поворачивая джип, чтобы притормозить у будки охранника, она грустно на меня посмотрела.

– Милая, когда доставят посылку, Томас еще больше уйдет в себя и исчезнет из виду. И мы сможем разве что молиться о том, что он сможет вернуться живым и в относительной степени вменяемым, как всегда.

Дельта поехала дальше, к санаторию. Наш пропуск болтался на зеркале заднего вида, а я нахмурилась и съежилась на сиденье. До шрамов я привыкла к тому, что все мужчины – и их настроения – слушаются малейшего моего жеста. Депрессия Томаса не смогла бы тягаться с моими навыками гейши-королевы красоты. Теперь же придется полагаться на логику, силу духа и такт.

То еще испытание, но я попытаюсь.

Я так глубоко задумалась, что не заметила, как Дельта успела вырулить на мощеную дорожку у миниатюрной виллы.

– Ладно, приехали, – радостно сказала она. – Как я тебе уже говорила, у Тутс Бэйли и ее мужа раньше было свое дело по отделке помещений в Атланте. Тутс сказала, что хочет продать тебе мебель для гостиной. Как раз то, что ты ищешь, аутентичный миссионерский стиль двадцатых годов. Цельное вишневое дерево и кожаные диваны, такие мягкие, что в них можно задницу потерять.

Я почти не слышала ее слов. Потому что перед дверью на дорожке стоял «Транс-Ам». Черно-золотой, модели 70-х. С эмблемой феникса. Копия того, на котором я разбилась. Меня затрясло, как от холода, я застыла на месте.

– Ну чего ты ждешь? – прощебетала Дельта. – Если долго тут сидеть, в тебя могут попасть мячом для гольфа.

– Дельта, я… Я не уверена, что со мной все хорошо. Может, вернемся сюда позже…

– Дельта, помоги! – Хозяйка мебельного магазина, Тутс, выскочила из дома, крича и размахивая телефоном. Бурно жестикулируя на бегу, она подбежала к «хаммеру».

– Помнишь Френка и Олинду Ханнелл? У которых автосалон в Теннеси? Сегодня утром Олинда ушла от Френка! А теперь он напился и размахивает пистолетом на заднем дворе, грозится пристрелить ее собачку и маленьких щенят! Я звонила Пайку, но он может сюда не успеть!

– Черт, – сказала Дельта, сунув руку в огромную кожаную сумку. – Надо же было именно сегодня забыть пистолет. Пойдем, Тутс, попытаюсь вдолбить немного здравого смысла в его башку.

Дельта забросила сумку в «хаммер».

– Кэти, оставайся здесь, защищай наш тыл, ладно?

Она хлопнула дверцей и быстро зашагала за Тутс.

– У Френка пистолет! – запоздало крикнула я. Дельта и Тутс уже исчезли за углом двухэтажного бунгало, деревянного на каменном фундаменте, примерно в квартале от меня.

– Поверить не могу, – тихо сказала я, стукнув себя по лбу ладонью в перчатке. Выглянула на улицу, в надежде увидеть патрульную машину Пайка.

И подпрыгнула от звука выстрела, прикусив при этом язык.

Сорвав очки и натянув капюшон на лицо, я распахнула дверь и выбралась наружу. Ноги подгибались. Все еще сжимая огнетушитель, как маленького ребенка, я спотыкающимся галопом помчалась к дому Ханнеллов. Обойдя соседский «Транс-Ам» по широкой дуге.

Задний двор Ханнеллов был огорожен сплошным высоким забором, но калитка была распахнута, и я видела Дельту, Тутс и еще одну женщину, очевидно соседку. Пробираясь вдоль густых кустов у забора, я внимательно наблюдала. Тутс и ее подруга выглядели испуганными и прятались за спиной Дельты.

Дельта пыталась спокойно образумить Френка Ханнелла.

– Давай, Френк, тебе лучше опустить пистолет до того, как здесь появится мой муж. Подумай, как он разозлится, если увидит, что ты угрожаешь мне пушкой. Ты же не хочешь, чтобы он сделал из тебя большую волосатую отбивную? – Я услышала, как скулят щенки.

– Опусти пистолет, Френк, – повторила Дельта. – Не нужно мстить этим несчастным маленьким зверькам. Не они виноваты в том, что жена от тебя сбежала.

– Вот чего все вы, суки уродские, заслуживаете, – завопил Френк. – Пулю в голову! Моя жена оставила мне этих сучек. Я пристрелил их сучку-мамашу, а теперь пристрелю мелких сучек-уродок.

Я проскочила во двор и развернулась влево, в направлении злобного голоса. Френк оказался лысеющим, полным и выглядел как администратор кантри-клуба после сильной попойки. На земле доживала последние секунды трехцветная шелтис, билась в луже крови и скребла пожухшую траву. Два подросших щенка явно смешанной породы жались друг к другу под забором.

Френк махнул пистолетом.

– Все уродские суки получат по заслугам.

И прицелился.

Не зная, что еще можно сделать, я ударила его по голове огнетушителем.

Ноги Френка подогнулись, и он со стоном осел на траву. Я оттолкнула пистолет подальше от его руки – пнула носком туфли от Гуччи; стиль всегда важен, когда пытаешься кого-то запугать, – и наклонилась над ним в тихой ярости королевы-матки Чужих из известного фильма. На случай, если он вдруг решит дернуться, я прицелилась огнетушителем, как маленькой битой.

– Иногда мы, уродливые суки, можем и ответить.

* * *

– Это было как в кино! – воскликнула Дельта, размахивая руками и взволнованно прохаживаясь перед кафе Кроссроадс. Джеб, Бека, Клео и другие близкие и дальние родственники дружно выдохнули, создав целое облако пара. Пайк был мрачен. Он только что вернулся из больницы Тартлвилля, где арестовывал Френка Ханнелла. Ханнелл получил сотрясение мозга и длинный список обвинений. А вдобавок еще и синяк на скуле, потому что Пайк врезал ему по морде.

– А потом, – продолжала Дельта и нагнулась вперед, так что ее пальто задралось сзади утиным хвостиком, – вот Кэти проходит через калитку. Как футболист, который мчится на край поля, только вместо мяча у нее огнетушитель. Френк Ханнелл выпячивает грудь, скалится и блеет что-то вроде: «Уродливые суки получают по заслугам», и вот он поворачивается… – Дельта скорчила злобную гримасу, – поворачивается к дрожащим маленьким щеночкам, наставляет на них пистолет, и… бам!

Она взмахнула руками, показывая, как огнетушитель ударил его по голове.

– Кэти шарахнула его по куполу так, что эхо, наверное, разнесло этот звук на мили! И он падает! – Дельта притворно осела назад, но ей не хватило актерского мастерства, и она действительно рухнула на брусчатку. – Как мешок с мукой! – Она поднялась, взвесила на руке воображаемый огнетушитель и нагнулась к воображаемому Френку Ханнеллу. – Кэти уставилась на него вот так. Честное слово, у нее из глаз било зеленое пламя! И она сказала: «Иногда мы, уродливые суки, отвечаем».

Все зааплодировали. Дельта была чудесной южной рассказчицей. Благодаря ей легенду обо мне будут повторять у костра многие поколения. А я сидела на деревянных ступенях магазина, повесив голову, и подпирала капюшон ладонью в перчатке. Переживала за Томаса. А у меня перед глазами до сих пор стоял образ убитой собаки. Я посмотрела на Пайка.

– Разве ты не собираешься предъявлять мне обвинения? Если нет, то я могу вернуться завтра. Сегодня у меня еще много дел.

– Обвинения? – Он мрачно улыбнулся. – В чем? Ты остановила пистолет огнетушителем.

Пайк покачал головой.

– Ханнелл размахивал заряженным пистолетам перед тремя женщинами, среди которых была моя жена. Он уже совершил один акт жестокого обращения с животными и собирался совершить еще несколько. Нет, тебе не выдвинут обвинений за то, что ты его остановила. Жаль только, что ты не ударила сильнее.

– А можно что-то сделать, чтобы статья о происшествии не попала на первые страницы «Джефферсон Викли Мессенджер»?

Дельта похлопала меня по плечу.

– Редактор – моя троюродная кузина со стороны Эймсов по ветви МакКендалл, так что я замолвлю словечко. Это семейное дело.

Я смогла немного расслабиться.

– А звук, с которым огнетушитель стукнул Ханнелла по голове, и правда был приятным. Было похоже на звуковой эффект в мультике. «Бамс». Жаль, что я не добралась до того, как он убил маму щенят.

Все мрачно закивали. Джеб и Бека зашли в магазин.

– Купим тебе припасов для твоих новых деток, – сказала Бека.

– Спасибо.

Я медленно поднялась, чувствуя, как дрожат колени, и дошла до «хаммера». У машины уже танцевал Бэнгер, заглядывая в заднее окно с чем-то вроде зависти.

– Нельзя есть моих щенят, – сказала я.

Он вытаращил на меня свои фарфоровые глаза.

Я слегка приоткрыла заднюю дверь и заглянула внутрь. Щенки неуверенно посмотрели на меня печальными глазами. Их хвостики почти не шевелились. Окоченевшее тельце их маленькой мамы лежало в багажнике, завернутое в чистый пакет для мусора. Я не могла оставить ее там, где ее застрелил Френк Ханнелл. Пусть будет со своими детьми, хотя бы духовно.

– Тутс говорит, вашим папой был карликовый шнауцер, – сказала я щенкам. Они были пестро-серыми, с белыми пятнышками на грудках и мордах. Кончики маленьких ушей загибались у них вперед, обе мордочки оказались усатыми и бородатыми. – А ваша мама была шелтис, так что вы у нас «шелтис-шнауцеры». Ясно?

Хвостики слабо завиляли. Я нагнулась к ним, погладила по головам, заворковала.

– Очень жалко вашу маму. Но вы теперь будете мои детки, хорошо? И вы не уродливые. – В горле першило. – Мы с вами, все трое, не уродливые.

Щенки словно поняли меня, искренне завертев хвостами. Это меня удивило. Я ничего не знала о собаках, в детстве у меня не было домашнего животного. Папа говорил, что мы слишком много путешествуем, а с животным много мороки. А когда я повзрослела и сама могла решать, все мое время отняла карьера. И вот внезапно жизнь преподнесла мне первый урок собачьей преданности.

Две пары передних лап легли мне на плечи. Два розовых язычка атаковали лицо. Они лизали здоровую щеку, лизали шрамы, лизали мой капюшон и куртку. Щенки не видят уродства, они видят только любовь. Я гладила их по головам и пыталась не плакать.

– Томас здесь, – прошептала мне Дельта.

Я быстро вытерла лицо и хлопнула дверцей «хаммера». Он пришел, а я пахну собачьей слюной. Не говоря уже о том, что только что прошла пробу на роль в «Клане Сопрано» на заднем дворе дома Ханнелла. Мое имя в рядах мафии? Огнетушитель.

Я ему так и скажу. Это заставит его улыбнуться. Я найду способ заговорить с ним о сестре его жены. Смогу убедить выбросить ядовитый подарок на годовщину в ближайший мусорный бак. Не открывая. Он стоял в паре метров от меня и хмурился, слушая Дельту, излагающую краткое содержание сегодняшней драмы. Я не ожидала увидеть такого отекшего лица, таких красных глаз. Борода Томаса снова отросла и спуталась. И плечи опали, словно на них давил какой-то груз.

Когда я подошла, его хватило только на усталый кивок. Я попыталась говорить как можно счастливее:

– У меня в «хаммере» засели два маленьких существа. В широких кругах их порой называют собаками. Ты умеешь говорить по собачьи или хотя бы так, чтоб они тебя понимали? Мне не помешал бы переводчик. Давай ты приедешь сегодня ко мне и будешь переводить, пока я сама не научусь с ними общаться!

Ни намека на улыбку.

– Сегодняшними действиями ты показала, на что способна. Ты можешь быть рядом, когда нужна другим – людям или животным, не важно. Тебе осталось только признать собственную силу.

– Ты не видел, как меня тошнило на «Транс-Ам» после того, как я ударила Френка Ханнела. – Я слегка повернулась, чтобы очаровать его здоровой частью лица. Вскинула подбородок, улыбнулась и посмотрела на него из-под ресниц. Мой излюбленный трюк. Сколько раз я использовала его в фильмах. Глаза, улыбка. Мегаватты. – Мне правда нужна твоя помощь и совет, что делать со щенками. Пожалуйста, приходи сегодня. Я разогрею нам протеиновый батончик и мюсли. Ну пожалуйста!

– Я знаю, что ты пытаешься сделать, но с этой проблемой я должен разобраться сам.

Вот и весь эффект кинофокусов. Я мрачно на него посмотрела.

– Ничего ты не должен.

– Это часть меня. – Он нагнулся ко мне. И заговорил хриплым шепотом. – Кэти, это мои шрамы от ожогов. Ясно? Ты их не залечишь.

Я схватила его за пальто.

– Ты приехал сегодня сюда, чтобы меня увидеть. Это значит, что ты не хочешь быть один.

– Я приехал сюда, чтобы встретить курьера. Он звонил.

Я недоверчиво прищурилась. Дельта, которая подслушивала рядом, заторопилась к нам.

– Он привез посылку на неделю раньше обычного!

– И это хорошо. Ненавижу долгое ожидание.

На стоянку возле кафе заехал фургон с логотипом курьерской службы. Томас разжал мои пальцы, освобождая пальто, и подошел к водителю. Я резко обернулась к Дельте.

– Я не могу отпустить его в хижину в таком состоянии. Скажи Пайку, пусть арестует его для его же блага. Я… Я стукну его огнетушителем. Что угодно! Нельзя же вот так стоять и беспомощно наблюдать, как он сам себя топит в отчаянии!

Дельта вцепилась в мое предплечье.

– Я скажу тебе то же, что сказала ему о тебе незадолго до Рождества. Сдай назад. Он должен найти свой собственный путь.

– Как ты можешь такое говорить?!

– Милая, если он решил сжечь себя изнутри, никто из нас ему не поможет. Ему нужно смириться с самим собой. В этом ты ему не поможешь.

– Я могу попытаться.

Томас отошел от фургона, зажав под мышкой небольшой пакет. Что на этот раз злобная золовка спрятала под невинной упаковкой? И как такая маленькая вещь может обладать силой, способной разорвать Томаса изнутри? Я побежала за ним. Гравий скрипел под ногами, и Томас остановился, поджидая меня.

– Иди домой, Кэти. Это не предложение. Это приказ.

– С чего ты взял, что имеешь право вмешиваться в мою жизнь, когда мне нужна помощь, а я такого права не имею?

– Здесь дело не в равном счете.

– Будь у меня запас таблеток, ты не позволил бы мне их выпить. Несколько месяцев назад ты сделал именно это.

– Тут все иначе. Мать твою, оставь ты меня в покое!

Этот язвительный, ругающийся человек был совсем не похож на знакомого мне Томаса.

– Почему бы тебе сейчас не открыть конверт и не прочитать письмо, чтобы мы могли его обсудить? Я хорошо умею слушать. – Мой голос сорвался. Рука сама дернулась под капюшон, к искалеченному уху. – Не важно, как оно выглядит, я могу слушать и слышать. Томас, пожалуйста. Пожалуйста.

– Иди домой. Если тебе что-то понадобится, что-то срочное и важное, звони мне. Я приду.

– Даже если напьешься так, что не сможешь стоять на ногах?

– Я никогда так не напиваюсь.

– Но ты пообещай, что позвонишь, если будешь… в отчаянии?

– Кэти, иди домой. Оставь меня в покое.

– Я приду к тебе в хижину. Днем или ночью, когда угодно. Только позвони. Я могу сесть в «хаммер» и приехать. Клянусь. Или приду пешком. Если я буду тебе нужна, я дойду до тебя и пешком.

Он поднял руку, вытянул в мою сторону указательный палец.

– Ты мне не нужна.

Он оставил меня стоять там, сел в свой грузовик и уехал.

Глава 21

Томас

Письмо Шерил своей сестре

Доброе утро, сестричка.

С юридической точки зрения все готово. Я подам заявление на получение полной опеки над Этаном сразу после того, как скажу Томасу, что хочу развестись. Если Томас будет судиться за права на опеку (а он точно будет, потому что он преданный отец и любит Этана), я отступлю и предложу совместную опеку в качестве взятки. У Томаса глубинная потребность чинить и восстанавливать забытые драгоценности, а моя уступка даст ему необходимое ощущение правильности. Он решит, что должен спасти возможность совместной опеки над сыном из руин нашего брака.

Я знаю, ты думаешь, что я должна сделать аборт, но мне не по себе от такого варианта. Однако я последую твоему совету и скажу Томасу только после развода и оформления опеки над Этаном. Я хочу оказаться в Лондоне раньше, чем он узнает, что при разводе потерял не только Этана, но и второго ребенка.

Можешь называть меня сентиментальной трусихой, но я не могу нанести такой удар, глядя ему в глаза. Когда-то давно, когда мы мечтали, что у Этана появится братик или сестричка, Томас был счастлив. Ему будет слишком больно узнать о том, что наш второй ребенок родится и будет воспитываться вне брака. Нет, я не смогу отказать ему в возможности видеться с Этаном и ребенком, когда я буду в Лондоне. Но только если он будет вести себя цивилизованно в общем и по поводу Гибсона в частности.

Томас давно подозревал, что Гибсон мне больше, чем друг, и я знаю, что новость о нас не станет для Томаса шоком. Но я совсем не хочу, чтобы наши отношения с Гибсоном осложняли развод, так что Гибсону придется на время уйти в тень.

Сестричка, я знаю, что ты считаешь, будто я слишком забочусь о чувствах Томаса, и веришь, что ему от меня нужны только деньги, так что от него можно просто откупиться. Но нет, я много раз тебе говорила, и это правда: он любит меня, он хороший человек, искренний, честный, идеалистичный, и мне бы очень хотелось, чтобы он встретил женщину, которая сможет проститься с видом на Централ Парк и жить с ним в каком-то жутком старом доме.

Было время, когда я думала, что брак с идеалистом без денег был доказательством моей духовной зрелости, своеобразным выпускным экзаменом Школы Жизни. К сожалению, мне слишком нравится свобода, которую может дать только богатство, так что пришла пора двигаться дальше. Все ведь заслуживают «пробного брака», так?

Днем, когда вернусь, я отправлю тебе еще один е-мейл. У нас с Гибсоном ранний ланч в «Окнах Мира». Томас думает, что я иду туда договариваться о вечеринке в честь твоего дня рождения. Ненавижу такие встречи на глазах у толпы людей во Всемирном торговом центре, но ты была права: «очевидность – лучшая защита». К тому же Гибсону нравится вид с Северной башни. Спасибо, что предложила.

С любовью, Шерил.

* * *

Вот и все, что Равель прислала мне в конверте. Не было даже записки, только распечатанный е-мейл, который Шерил писала в семь часов утра 11 сентября, когда я был в душе, а она работала за компьютером. Я помнил, как быстро она переключилась на рабочий стол, когда я зашел в комнату, вытирая волосы полотенцем. К тому времени мы уже мало чем делились, поэтому ее жест всего лишь погнал меня на кухню делать себе первую чашку кофе.

Я должен был понять. Должен был знать, что она любит другого. Мы несколько месяцев не прикасались друг к другу. Хотя наш последний секс был внезапным и неосторожным. Но я и представить не мог, что она беременна.

И вот что вышло. Одиннадцатого сентября я потерял двоих детей. А моя жена собиралась уйти к другому мужчине, которого я едва помнил по встречам на вечеринках, к кому-то из сокурсников по Гарварду. Они начали встречаться до того, как мы с Шерил познакомились? Или после? Или все время нашего брака? Но мне было важно только одно: они собирались забрать Этана и новорожденного ребенка в Лондон. Моего сына и моего второго сына, или первую дочь, растили бы по другую сторону океана, вдали от меня, и Шерил использовала бы деньги семьи, чтобы не подпустить меня к детям. С хладнокровной подачи сестры.

Я проиграл бы дело в суде. И потерял бы детей. Моих детей растил бы другой. Этан постепенно забывал бы меня – нет, не имя и не то, что я его папа. Он забывал бы, что я важен. Я был бы отцом, который изредка приезжает, а не отцом, который провожает в школу, следит за его играми на стадионе и учит кататься на велосипеде. А малыш, малыш вообще меня не узнал бы. У него не было бы воспоминаний о моем доме. Я был бы всего лишь другом семьи.

Погрузившись в мрачные мысли, я пил и перечитывал е-мейл Шерил, пил и перечитывал, пил и перечитывал – пил, перечитывал и повторял. В каком-то трансе я вдруг понял, что стою во дворе хижины, глядя на холодный голубой свет перед закатом. Кроваво-красное облако сползало по Хог-Бэк, словно кто-то выпотрошил эту гору. Глубоко в темных глубинах моего сознания шевельнулась мысль – и поднялась, как столб дыма над горящим трупом.

Мои дети забыли бы меня. Я рад, что вместо этого мои дети умерли.

– Господи Иисусе, – тихо сказал я.

Ты неудачник. Ты должен был умереть! Ты, а не они, шептала во мне водка. Я, спотыкаясь, побрел к сумке. Ее я собирал утром, на трезвую голову. Чистый уход, ни проблем, ни помех. К тому времени как Кэти или Джон, Дельта или Пайк, Джеб или Санта – те, кто думал, что знают меня, те, кто был мне небезразличен, – придут меня проведать, я буду уже на полпути отсюда. В Мехико, пожалуй. В чужую страну. Туда, где пустыни, плоскогорья и пространства так велики, что ничто не имеет значение. Куда-нибудь, где будет безлюдно и где меня не найдут.

Я не хотел, чтобы те, кому на меня не плевать, нашли мое тело.

Кэти

Меня мучило то, в каком состоянии Томас ушел в тот вечер, но я не могла не помнить о новых своих обязанностях. До наступления темноты мне нужно похоронить собаку. Я никогда в жизни не пользовалась лопатой, и тем более мне не приходилось копать могилы. Я старалась успеть до заката, обливалась потом на морозе. Шарф сполз на плечи, куртку я сбросила на землю, руки горели от мозолей, но когда я отступила на шаг и оценила выкопанную яму, то ощутила почти что гордость. Настоящая женщина может похоронить тело, никого не зовя на помощь.

– Она будет здесь счастлива, – сказала я щенким, словно могла обещать за мертвую или словно они меня понимали. На звук моего голоса щенки замотали хвостами. Этого мне хватило. Я помахала рукой надгробиям Нэтти в сгущающихся сумерках.

– Здесь много людей, которые любили собак. И их собаки с ними. И кошки. И козел. Вы сможете навещать маму, когда захотите. Помните дорожку, по которой мы пришли? Вот по ней и шагайте.

Хвостики опять завиляли.

Я встала на колени над телом собачки в черном мусорном пакете. Щенки прижались ко мне с двух сторон. Я погладила их обоих. В горле першило, а на глаза наворачивались слезы. Я так волновалась за Томаса. Я пыталась думать о чем-то другом, о литургии, которая успокоит меня и щенков, но не могла. Папа не ходил на похороны, а мои тетушки предпочитали кремацию или нанимали чучельника. Для животных, конечно же. Я вздрогнула от воспоминания о маленьких вазах, которые стояли на китайском комоде тетушки. У другой тети среди кубков за игру в гольф стояло чучело любимой кошки. Нет уж, мне нужно закончить похороны.

Я встала и прочистила горло.

– Маленькая мисс Шелтис была хорошей матерью, – начала я. – Она погибла, пытаясь защитить своих детей. – Я посмотрела на щенков. – И мне очень жаль, что ее больше нет с нами во плоти, потому что я знаю, что значит расти без матери. И будет много дней, когда вы будете мечтать услышать ее голос, хоть раз услышать его снова. Вам будет хотеться спросить ее совета, и что она думает о вашем поведении, и гордится ли она вами – все эти маленькие важные моменты, вроде первых месячных, первого свидания, первого парня, первого чего угодно… Вы захотите спросить ее совета, но придется только надеяться и верить, что как-то, как угодно, она слышит вас и тихонько отвечает, вам нужно только научиться ее слышать. Иногда она говорит словами других людей, иногда приходит во сне, а иногда, как сейчас… – У меня сорвался голос, и щенки заскулили, облизывая мои ботинки, – иногда она может говорить с вами через другую мать, через ее жертвы и победы.

Слезы лились по щекам. Я снова опустилась на колени, прижала к себе щенят. Они лизали мне щеки.

– Родители не идеальны, – прошептала я. – Но у хороших родителей всегда хорошие намерения. Мой отец старался держать меня подальше от этой фермы, подальше от бабушки Нэтти, потому что думал, что здесь на меня плохо влияют. Он ошибался, но он не хотел обидеть ни ее, ни меня. Мне кажется, он пытался по-своему почтить память моей мамы, сделать то, чего она хотела бы. Моя мама уехала отсюда и начала новую жизнь в Атланте. Возможно, она хотела проститься с бабушкиным образом жизни, а может, она разбила бабушке сердце, сама того не понимая. Не могу сказать. Я не знаю, и это разбивает сердце мне. Я не знаю, что пережили она и бабушка. Я только могу сказать: «Я здесь. Бабушка, я вернулась. Я вернулась, мама. Вы с бабушкой сами справлялись со своим прошлым. Помогите мне справиться с будущим, а? Помогите мне позаботиться об этих детях, этих щенках. И, пожалуйста, помогите мне позаботиться о Томасе. Он слишком много страдал. Умоляю, помогите мне понять, как я могу ему помочь. Пожалуйста».

Я потерлась носом о щенят.

– Иногда нужно просто похоронить свою мать и двигаться дальше, жить своей жизнью, самой попытаться стать хорошей матерью. – Я поцеловала щенят в головы и положила тело их матери в могилу.

– Прощай, собачка, – прошептала я, бросая первую горсть земли. – Я прощаюсь с тобой. – Еще горсть. – Мои мама и бабушка прощаются с тобой. – Еще горсть. – И главное, твои маленькие девочки тоже прощаются с тобой.

Две горсти. Я поднялась, вздрагивая от холода январской ночи. Засыпала могилу остатками земли, утрамбовала ногой, нашла камни, сложила из них холмик и отошла на шаг. Щенки жались к моим ногам.

– Я сделаю ей надгробие, – пообещала я им. – Но я не знаю ее имени. Тутс не знает, никто из соседей не смог сказать, а спрашивать у Френка Ханнелла я не буду. Мы придумаем, какое имя здесь написать, хорошо? Что-то лучшее, чем «Маленькая мисс Шелтис». А еще я не знаю ваших имен. Я Кэти. Кэти Дин. А вы?

Но они, конечно же, просто посмотрели на меня и ничего не сказали.

– Будь я Альбертой, я назвала бы вас Тельма и Луиза.

Никакой реакции.

– Будь я Дельтой, я назвала бы вас Бисквит и Подливка.

Нет ответа.

– Будь я прежней, вас бы звали Вера Вонг и Коко Шанель.

Нет ответа.

– Но я больше не знаю, кто я. – Я закрыла глаза. – Мама? Бабушка Нэтти? Мама этих щенят? Вы не могли бы помочь мне назвать этих девочек? Скажите мне, кто я и кто они.

Нет ответа.

– Ладно, над именами подумаем позже. Может, вы сами поймете, кто вы, девочки. – Я вскинула лопату на плечо и снова посмотрела на могилу. Щенки бегали вокруг нее, нюхали камни, трогали любопытными лапами. Я щелкнула языком, и щенки подбежали ко мне.

– Сегодня мы с вами сами по себе. Пойдем домой.

Они завиляли хвостами. Хороший знак. Мы стали семьей.

Вглядываясь в тени, пробираясь через лес, мы вернулись в дом. По пути я думала о Томасе и смерти.

Томас

Водка, как и большинство веществ, изменяющих сознание, – в их числе еда и секс – это многослойное искушение, джинн-соблазнитель в бутылке здравого смысла. Джинна нужно выпускать осторожно, тщательно выбирать желания, и все будет хорошо. Но стоит повернуться к нему спиной, ослабить поводок, и джинн затащит вас в свою бутылку и прикует цепями к полу. И там, друг мой, тебя найдет тобой же созданный ад.

Я гордился тем, что контролирую джинна водки. Я знал, как часами оставаться оглушенным, как держать эффект чуть выше отметки «ступор», но ниже отметки «боль». Даже в ту ночь, решив уйти из Кроссроадс и умереть, я держал джинна на цепи. Собирал холщовый мешок аккуратно и медленно, каждый час или около того останавливаясь, чтобы выпить еще и перечитать письмо Шерил. На горы опустилась холодная ночь, я разжег камин, застелил постель, поел тушенки с крекерами. Я был спокоен, уверен, я ничего не чувствовал. Я не хотел думать о письме – в перерывах между чтением – и не хотел думать о том, что желал смерти Этану и не рожденному еще малышу. И я не хотел думать о Кэти.

Если мне удастся сейчас исчезнуть с ее пути, она сможет потом говорить людям, что я был лишь проходным моментом, временным помощником, пока она училась жить заново.

А еще Дельта. Она никогда не простит меня, но Дельта отлично справляется с печалями, так что с ней все будет хорошо.

Мой брат. Джон. Он тоже никогда не простит меня, но он не удивится. Он давно знал, что к этому все идет. Я отправлю е-мейл. Джон прочитает и все поймет. Он справится с моей смертью. У него есть жена и любящие дети, ради которых он будет жить. Он семейный человек. В отличие от меня.

Я поставил мешок на сиденье грузовика. Положил сверху свой пистолет. Энфилд № 2 Mk 1, рабочая лошадка, тридцать восьмой калибр, британец. Стандартное оружие Второй мировой войны. Я купил его у старого японского бизнесмена на какой-то Новый год. Прежний владелец сказал только: «Он перешел ко мне по наследству от семьи, которая уважала его смелость». Я так и не понял, была ли это семья убитого из револьвера или солдата, который из него стрелял.

Этот пистолет видел многое на войне, его не шокирует мое отчаянье мирного времени. Для этого пистолета я всего лишь очередное звено в цепи владельцев. И хорошо. Я вошел в хижину, не дрожа от ветра, хоть и забыл о куртке. Над Хог-Бэк поднималась белая холодная луна, заливая серебряным светом меня, высокий луг и мой незаконченный виноградник имени Френка Ллойда Райта.

Кэти

Полночь

Я не могла уснуть. Щенки мудро решили горевать во сне и свернулись сопящими комочками в ворохе покрывал на моей кровати. Я же бродила по дому от одного обогревателя до другого, все еще в джинсах и плотном свитере, завернувшись в бабушкин квилт. И не расставалась с телефоном на случай, если Томас решит позвонить. Он не звонил. В темноте за окнами виднелся только свет одинокой белой луны.

Я стояла в пустой гостиной среди ящиков, коробок, занавесок и почти слышала, как мои мысли отдаются эхом от голых ореховых панелей. Этому дому нужна мебель. У меня теперь щенки. Они будут грызть ножки. Я вернусь и куплю мебель у Тутс. Позову Томаса, чтобы правильно выбрать. Чтобы он сказал, соответствует ли мебель настроению и духу этого дома.

Я плотнее завернулась в квилт. Обогреватели не спасали, в доме было холодно. Чай. Надо поставить в микроволновку чашку «Эрл Грея», добавить меда, который дала мне Мэси. Меда от пчел-лесбиянок. Это меня успокоит. В кухне, щурясь в неверном свете маленькой лампы на стойке, я протерла носками созвездия на полу, выудила из шкафа простую керамическую чашку и повернула примитивный кран над раковиной. Ледяная вода хлынула в чашку. Я уронила в нее чайный пакетик, он заплясал в воде. И, задумавшись, я уставилась в незавешенное окно над раковиной.

Интересно, Иви и Коре понравились их рождественские подарки? Нужно позвонить Томасу и спросить, давно ли он видел девочек. Еще только полночь. Я еще могу позвонить.

И вдруг я увидела его в окне. Его отражение поверх моего. Нет, не лицо. Я увидела его руку. Это было как наезд камеры в фильме. Я просто знала, что это его рука. И что эта рука… мертвая. Она отражалась в оконном стекле, ладонью вверх, забрызганная красным.

Забрызганная кровью. Его кровью.

Я уронила чашку. Она упала на кафельное созвездие и разбилась, забрызгав мои носки подкрашенной чаем ледяной водой.

Мне некогда было их менять. Я сунула ноги в мокасины и вытряхнула сумочку, хватая ключи от «хаммера».

– Спите, дети, – сказала я щенкам. – Я скоро вернусь.

И я, десять месяцев не водившая ничего сложнее садового трактора, я, у которой случались панические атаки даже на пассажирском сиденье, выскочила в лунный свет, забралась в громадный Ужас Дорог и врубила мотор.

Дрожа от страха, я погнала машину к хижине Томаса.

И молилась об одном: только бы не опоздать.

Томас

Звук мотора выдернул меня из пьяной дремы у камина. Я пошатнулся, поднимаясь со стула, который Кэти придвинула к огню, споткнулся о полупустую бутылку, отодвинул письмо подальше от жадной каминной пасти. Добравшись до окна, я увидел Кэти, которая подсвечивала себе фонариком по пути от машины к грузовику. А ведь я не закрыл дверь со стороны водителя. Она заглянула, наклонилась, и я понял, что она увидела. Револьвер, мой бумажник, ключи и стопку наличных поверх потертого мешка.

Мой план был более чем очевиден.

Тупая злость пересилила даже отчаянье. Я же велел ей не приходить. Пинком распахнув дверь, я вышел в холодный лунный свет. Она подпрыгнула, дико оглянулась, уронила фонарик и снова нырнула в кабину. И развернулась ко мне, сжимая револьвер двумя руками, словно боялась, что он взорвется. Но потом Кэти бесстрашно выщелкнула барабан и начала вытряхивать пули одну за другой. Я дошел до нее в тот миг, когда последняя пуля упала на землю. И вырвал пустой револьвер из ее рук.

– Отдай, – скомандовала она. – Мать твою, быстро отдай револьвер.

– Не могу. – Мы терялись в тенях, я слышал только хриплое от злости дыхание Кэти и не сразу понял, что она делает. Она сжала покрытую шрамами руку в кулак.

И ударила меня по зубам.

Больно не было, но краем сознания я понял, что глотаю кровь. Я был слишком пьян, слишком оглушен, чтобы что-то понять, хотя сила удара заставила меня отступить. Кэти попыталась выхватить револьвер, но я поднял руку, другой упираясь в ее плечо. И не пустил дальше. Она снова издала звук, глубокий, очень женственный и очень яростный. Изогнулась и сбросила мою руку.

Мы смотрели друг на друга, как боксеры на ринге.

– Как ты мог?! – закричала она. – Как тебе в голову пришло вот так сбегать, чтобы вышибить себе мозги? Так вот в чем план? Тебе наплевать на себя, на меня, на всех, кому ты нужен, и вот как ты даешь это понять? – Она толкнула меня и резко, сломленно засмеялась.

– Ты думал, я не выдержу, если найду твой труп, расплескавший мозги по винограднику? И решил сбежать в безопасное место, к незнакомцам? Да как ты смеешь! – Она упала на колени, пошарила руками по земле, потом вскочила, прижимая что-то к груди. – Вот, давай, заставь меня смотреть, раз уж я знаю, что ты задумал!

Что-то маленькое и твердое попало мне в руку. Пуля. Кэти бросила в меня еще одну. Кончик пули оцарапал скулу.

– Как ты можешь с собой такое творить!

Я не вздрогнул и не пошевелился. Только тихо сказал:

– Иди домой.

Я не мог думать, водка и депрессия действовали за меня. У меня не осталось даже слов. Я любил ее, я не хотел, чтобы она однажды узнала, что я желал смерти своим детям.

Она застонала, жутко, гулко, и погрозила мне кулаком.

– Тебе придется либо затащить меня в грузовик и отвезти, либо пристрелить меня на месте. Только так я отсюда уйду. Отдай револьвер.

– Помнишь, что ты сказала мне в тот день в Сортире? Я не просил обо мне беспокоиться.

– Я была дурой. Нельзя решать за других, что им чувствовать! Да я сегодня жива только потому, что ты и Дельта решили обо мне позаботиться. А теперь я беспокоюсь о тебе, и я ничего не могу с этим поделать. Нельзя притворяться, что твой выбор не причинит боли другим, если больно даже тебе!

– Я каждый день живу со своим выбором. Я знаю, кому причинил боль.

– Правда? Да ты ни черта не знаешь о своем выборе! Ты позволил водке, депрессии и этой сучке золовке манипулировать тобой и делать выбор за тебя! Ты позволил им себя контролировать. А как насчет того, чтобы отдать эту привилегию мне?

Я уронил револьвер на землю.

– Я отвезу тебя домой. И перестань задавать столько вопросов.

– Ты слишком пьян, чтобы меня поймать, а если поймаешь, я не сдамся без боя. Тебе придется причинить мне боль, чтобы засунуть в грузовик. Я тебя знаю, Томас. Ты не сможешь сделать мне больно. В тебе нет такой жилки. И ты меня ни за что не поймаешь.

Она развернулась и отбежала на несколько метров, превратившись в темный силуэт в лунном свете, на фоне звездного неба.

Я медленно зашагал к ней. Она сжала руки в кулаки и слегка расставила ноги.

– Я думала, что могу тебе доверять, – хрипло крикнула она. – Ты не был фотографом, который надо мной издевался, Геральдом, который делал на мне деньги, ты не был похож на тех, кто любил только мою внешность, ты не был миром. Я думала, что ты всегда будешь рядом. И не смей говорить, что я ошибалась!

Я остановился и посмотрел на нее.

– Я не могу быть таким, как ты хочешь. Ты меня не знаешь.

– Ты уже такой, как я хочу. И я знаю тебя лучше, чем любого другого мужчину в моей жизни. – Она потрясла кулаками. – Почему бы тебе просто не сказать, что не хочешь меня? Что… тебя тошнит от мысли о сексе со мной. Вся эта вежливость, забота, флирт, дружба, это же все было просто игрой? Ты не хочешь ко мне прикоснуться. Ты не хочешь видеть меня голой. Признай! – Она ткнула кулаком в мою сторону. – Тебе проще покончить с собой, чем прикоснуться ко мне!

– Это безумие.

– Да неужели? – Она почти кричала. – Правда?

Кэти сорвала и отбросила пальто, схватилась за край свитера и стянула его через голову. Ее яростное дыхание белыми кляксами сияло под луной. Кэти бросила в меня свитер.

– Тогда прикоснись ко мне! Ты все равно собрался себя убить, так что воспоминания о моем уродстве недолго будут тебя тревожить. Давай же!

– В последний раз предупреждаю, Кэти. Иди домой.

– Лжец. Ты никогда не хотел меня. Ты просто был вежлив. Жалел меня. Надеялся выдурить у меня ферму Нэтти. У меня. Глупой, уродливой и жалкой Кэти Дин. Так ведь?

– Ты знаешь, что это неправда.

– Я знаю только, что ты готов умереть, лишь бы не быть со мной. – Она расстегнула джинсы спустила их вниз, пинками сняла мокасины, потом джинсы и замерла в одном бюстгальтере и трусиках. Я не видел шрамов на правой стороне ее тела, я видел только ее изумительную фигуру на фоне неба, омытую лунным светом. Я не мог ее не хотеть. И ничто не могло остановить меня.

– Так я права, – сказала она сквозь зубы. – Я права. Ты даже не попытаешься ко мне прикоснуться.

Она стянула трусики, отбросила в сторону, расстегнула бюстгальтер и швырнула его на землю.

– Унизительней уже не будет, Томас. Я прошу об одном: собери свои яйца в кулак и признайся вслух, что я уродка. Признайся, что не сможешь заставить себя ко мне прикоснуться.

Я знал, что она делает, я знал, что она играет, но пути назад не было. Я застыл на месте, и вся моя жизнь вращалась вокруг оси этого момента, того, кем она хотела меня видеть – сейчас, для нее, и потом, до конца моей жизни. Кэти всхлипнула и повернулась ко мне спиной. Закрыла лицо ладонями. У нее задрожали плечи. Она была самой сутью одиночества и отчаянья. Моим отражением. Моей жизнью.

И я побежал к ней. Я побежал. Обнял ее сзади, прижал к себе, провел ладонями от ее подбородка до бедер и обратно. Я исследовал ее, жадно, грубо. Кэти ахнула и схватила меня за руки.

– Только не там, только не правую сторону, – сказала она, пытаясь отвернуться.

Я запустил пальцы в густые волосы на ее виске, заставил застыть и начал покрывать поцелуями грубые шрамы на шее и на лице. И пусть она играла со мной, я тоже мог поиграть.

Кэти вскрикнула, когда я заносил ее в хижину. Внутри мы рухнули на деревянный пол, я оказался на спине, она оседлала меня, вжав колени в толстый мягкий ковер, который мне подарила Дельта. Наши руки мешали друг другу и сталкивались, пытаясь стянуть мои джинсы. Я застонал, когда она приняла меня в себя. Ей было плевать, готова ли она, и в тот миг мне тоже было все равно, я наслаждался тем, что я жив, она жива, тем, что мы вместе. И я подался вперед, ей навстречу, накрыл руками ее груди, а Кэти скакала на мне, прижимаясь здоровой щекой к моим волосам. Я вцепился в ее бедра и кончил так, как никогда не бывало раньше. Я хочу жить.

Она сжимала ладонями мои виски, прижималась лбом к моему лбу и плакала от облегчения.

Я обнимал ее, прижимая к себе и согревая, и тоже плакал.

Глава 22

Кэти

Незадолго до рассвета

Мы с Томасом были совершенно не в себе. Слишком много эмоций, слишком многое нужно было сказать, поэтому мы решили отложить разговоры на потом. Все превратилось в пульс секса – секса ради того, чтобы простить и забыть, исцелиться, связать наши судьбы. Я хотела знать, что было в том письме, но письмо могло подождать.

Старинные часы пробили три раза. В хижине было темно. Огонь, который он развел до моего прихода, давно погас, и я, конечно, была готова дрожать до утра, лишь бы не разжигать его снова. Мы лежали на полу у камина, в разоренном гнезде квилтов и подушек, голые, потные, вымотанные. Мы не разжимали руки, дрожали от холода, когда сквозняк касался нашей голой кожи. Волосы Томаса струились по плечам кудрявыми волнами, борода была мокрой от меня. Он любил все части женского тела, все выступы и впадинки, пещеры, куда осмелятся входить только отважные. Да, я предпочитала терминологию своих южных тетушек.

Туннель.

Женщина должна готовить свой туннель для входящих.

И лучше поставить на входе охрану, иначе ты можешь дорого заплатить.

Томас любил все туннели женского тела, сердца и души. Мы с ним не знали, что сказать, как сказать и нужно ли что-то говорить, мы просто толкались, хватались, лизали и целовали, пока я не выдохлась, а у него не распухла нижняя губа. Мы были дикими, жадными. И очень нежными.

Я нащупала упавшую бутылку водки у камина, в которой остался еще глоток. Согрев жидкость на языке, я толкнула Томаса на спину, взяла его член в рот и быстро засосала. Он сразу же стал твердым. Томас застонал и запустил пальцы в мои волосы. Но потом отстранил меня, подтянул выше и поцеловал. На моих губах был его язык, его сперма, кровь с его разбитой губы. Томас умыл меня языком.

– Раз уж у нас момент истины, – мрачно сказал он, – то ты разожжешь камин.

Я замерла. Он сполз с покрывала, и тепло его тела растворилось тенью в темноте. Я услышала мелодичный стук и шорох деревянных поленьев, которые он укладывал в нескольких футах от меня, на узкой полоске каменной топки. К горлу подкатила тошнота, клаустрофобия и ужас завопили во мне. Закутавшись в покрывало, я поползла назад, и меня остановили лишь деревянные ножки его узкой кровати.

Он сжал руку на моем плече.

– Ты сможешь.

– Нет! – Высокий, перепуганный крик. – Пока еще нет.

– Кэти. – Его бестелесный голос был глубоким, спокойным, но непреклонным. – Ты швыряла в меня пулями, ты ударила меня по зубам. А когда я принес тебя сюда, тебя больше заботил я, чем уголья в камине. Ты сможешь разжечь огонь.

Я поползла вперед и почувствовала под коленями грубый камень камина. Томас опустил руку, распахнул покрывало, обвел указательным пальцем мой сосок. Потом нагнулся и нежно засосал мою грудь. Эффект был крайне соблазнительным и очень эффективным. Томас против огня? Томас победил. Он сел рядом со мной, протянул руку к поленьям в камине. Я нервно наблюдала, как он подкладывает растопку.

А когда он закончил, он взял меня за руку, нежно поглаживая чувствительную кожу шрамов. Я инстинктивно прижала руку к телу, хотя мои бедра сами рвались к нему. Томас схватил меня за руку, осторожно вытянул. Рука дрожала. Он вложил в мои пальцы гладкий металлический прямоугольник.

– Это принадлежало моему отцу. С ней он курил по три пачки за день. Потому и умер от рака легких в тот год, когда я женился на Шерил. Я храню зажигалку, потому что простил его за поганую жизнь, но не хочу быть на него похожим. Щелкни и докажи, что ты хочешь меня больше, чем боишься пламени.

Я провела пальцем по ребристому колесику. Выскочил оранжево-синий огонек. Рука дернулась, пламя погасло, и Томас успел подхватить зажигалку, которую я отбросила.

– Попробуй еще раз.

– Я не могу.

– Можешь.

Он вложил зажигалку в мою ладонь. Я щелкнула. Жуткий маленький огонек снова выскочил у самых пальцев. Я смотрела на него. И видела за ним напряженное лицо Томаса, его разбитую губу, его красивые усталые глаза, его желание спасти меня, а не себя.

– Помоги, – попросила я, судорожно сжимая зажигалку.

Он подвел мою руку к хрупкой стопке щепок и скомканной газете под дровами. Я прикоснулась жутким огоньком к бумаге. Каждый нерв моего тела звенел, когда бумага чернела и разгоралась. Потом занялись щепки. Огонь расцвел.

– Вот, – хрипло сказала я и щелчком захлопнула зажигалку. – А теперь сделай так, чтоб оно того стоило.

Томас прижал меня к себе и поцеловал в лоб. Я потерлась левой щекой о его шею. Я дрожала, держалась за него и смотрела, как на расстоянии вытянутой руки оранжево-красное пламя пожирает ароматные поленья. Я ненавидела его.

Томас уложил меня на пол и растянулся сверху. Я обняла его ногами, и он вошел в меня гладко, как по маслу. Глубокие толчки, чувство заполненности изнутри расслабляли тело, кожу, память. Трагедия и страх проникают в наши клетки как отрава, они ведь не просто неосязаемые мысли. Они изменяют нашу ДНК. Доверие и желание приходится узнавать заново, учиться с основ. Я обняла Томаса за шею. В мягком, жутком свете камина я смотрела на его сильное, грустное, сосредоточенное лицо, на его бороду, волосы, рану, которую я нанесла.

Я думала только о нем.

Томас

На этот раз Кэти кончила. В прошлых я не был уверен, Кэти слишком беспокоилась о моей душе и слишком боялась огня в камине, или же и то и другое, но в последнем разе я не сомневался. Глубокое дыхание, выгнутая спина, изумительное ощущение мышц, которые сокращаются вокруг моего члена. А потом она расслабилась и даже забыла повернуться ко мне необгоревшей стороной. Вот почему я был уверен: Кэти забыла позировать.

Момент, которым мы оба можем гордиться.

В последний, самый темный час ночи, я снова разжег камин, и мы сидели, уставшие, в разворошенной реке покрывал. Кэти устроилась за моей спиной на старом стульчике для дойки коров, который попался мне на блошином рынке. Ее колени прижимали мои руки к бокам, время от времени я чувствовал плечом прикосновение ее соска, когда Кэти нагибалась над моей головой. Мои садовые ножницы не годились для стрижки волос. Ей нужно было сосредоточиться.

Хрусть. Лязг толстых лезвий раздавался у самой шеи. Кэти состригала мои длинные волосы прядь за прядью. Методично подхватывала каждую прядь и передавала мне через плечо, а я складывал волосы рядом. Первую прядь я бросил в камин, вонь паленого волоса понесло в хижину, и у Кэти так задрожали руки, что ей пришлось положить ножницы на пол. Она не сказала ни слова, но я понял, что запах спровоцировал воспоминания. После этого я клал волосы только на камень.

– Готово, – сказала она, протягивая мне последнюю прядь. И расчесала пальцами неровные остатки.

Я расслабился, отдавшись ласке ее пальцев, которые гладили мне голову, уши, виски. Ее прикосновение гладило даже мозг, исцеляло. Кэти поднялась, запахнула покрывало, словно снова стесняясь меня, и села рядом, скрестив ноги и задевая меня коленом. Взгляд у нее был очень серьезный.

– Ты самый красивый мужчина из всех, кого я видела, – сказала она. – Даже с разбитой губой, синяком на скуле, драной бородой и адской стрижкой.

Я кивнул.

– Хорошее начало.

– Правда? Тогда не кажется ли тебе, что пришло время показать мне письмо из Нью-Йорка?

Я безмолвно протянул его Кэти. Она взяла письмо обеими руками и склонилась над текстом, щурясь в неверном свете камина.

– О господи, – прошептала она. – Мне жаль, что ты узнал об этом последним.

А потом, дочитав, она выпрямилась и с гадливостью посмотрела на листок.

– Равель – больная озлобленная женщина. Теперь я вижу почему.

– Почему? – осторожно спросил я.

– Твоя золовка винит себя за то, что случилось. Неудивительно, что последние четыре года она пытается переложить на тебя груз собственной вины. Она же живет в аду с такими воспоминаниями.

Я нахмурился.

– О чем ты вообще говоришь?

– Это она предложила ресторан во Всемирном торговом центре. Твоя жена встречалась там с любовником только потому, что сестра предложила его как безопасное общественное место, где их никто не заподозрит в романтических намерениях. – Кэти постучала пальцем по листку. – Ты что, не читал эту часть?

– Какую?

– Томас, – с хриплым упреком сказала она. – Ты так долго считал себя виноватым, что теперь не можешь увидеть правду?

– Я видел только то, что моя жена собиралась отнять у меня детей. И когда я понял, о чем она пишет – о том, что мои дети будут расти без меня, другой мужчина будет играть роль отца, – когда это до меня дошло, осталась одна только мысль. Если они не будут со мной, пусть их не будет вообще. Понимаешь, Кэти? Ты слышишь, о чем я тебе говорю? Я был рад, что мои дети умерли!

Вот оно. Кровавая язва меня настоящего. Кэти с непроницаемым лицом смотрела на меня. Ее взгляд медленно скользил по моему лицу, оценивая выражение, проникая под кожу, впиваясь в кость, чтобы проникнуть в глубину сознания. Но что бы она ни искала, она явно это нашла. Потому что выдохнула и расслабилась. Ей, кажется, стало легче.

– Не хочу, чтобы это прозвучало несерьезно, – мягко сказала она, – но… Томас. Мысль – это только мысль. Это не желание. Не план. Не надежда. Это просто слова в черновом наброске сценария. Не реальность. Ты не желал смерти своим детям.

– Желал. Я хотел отомстить, даже если им будет больно. Я ничуть не лучше того, кто уничтожил башни. Того, кто убил в тот день тысячи людей, включая Шерил, Этана и нашего нерожденного ребенка.

– О, Томас, нет. Если бы ты мог вернуть Этана к жизни, снова обнять его и второго ребенка, ты сделал бы это?

– Конечно.

– Ну вот. Видишь? Ты обесценил первую мысль. Не стоит слишком серьезно относиться к мыслям во время жуткого стресса. Особенно если ты пьян, под кайфом или в депрессии. Томас, если бы мысли определяли судьбу, я сейчас сидела бы в тюрьме.

– Сейчас не время для шуток, даже если мне от них легче.

– Я не шучу. Я собиралась убить Геральда.

– Неправда.

– Правда. Я собиралась заманить его в гости, спрятать в халате кухонный нож, а когда он ко мне подойдет, воткнуть этот нож ему в сердце. Я планировала это. Я пригласила его в дом. Он думал, что я хочу обсудить детали моей работы на «Безупречность». Думал, что я хочу все простить и забыть и помочь ему продавать товары. – Она прикоснулась к шраму на щеке. – Он думал, что я буду работать вне сцены, так, чтобы никого не пугать своим видом.

Я рассматривал ее так же, как она только что изучала меня. Да, в тот день она способна была убить.

– И что тебя остановило?

– Одно из твоих писем. Не важно какое, дело в том, что это было обычное письмо, одно из многих, а я любила читать о бабушкином доме. Оно пришло в коробке с бисквитами от Дельты. – В ее глазах заблестели слезы. – Я ела бисквиты и читала твое письмо за час до приезда Геральда. В тот день я действительно собиралась его убить. Я напилась транквилизаторов, почти допила бутылку вина, но, лежа в кровати с твоим письмом, я вдруг осознала: «Если меня посадят в тюрьму за убийство, Томас не сможет мне больше писать».

Кэти слабо хихикнула и вытерла глаза.

– Так что знал ты об этом или нет, но в тот день ты спас Геральду жизнь.

Я сидел, глядя на нее, наслаждался странным уютом, который она предложила вместе со своим сбивчивым признанием. Каждый раз, когда я ей писал, я думал: Я хочу сохранить ей жизнь. Всем, кого я любил, я желал только жизни. И не хотел смерти моим детям. Я не это имел в виду. Я не желал смерти ни Шерил, ни даже Гибсону, ее любовнику.

Все это время я желал смерти только себе. Жизнь иногда сводится к таким вот простым озарениям. Я уткнулся лбом в плечо Кэти.

– Я хотел, чтобы мои дети выжили, – сказал я.

Кэти обняла меня.

– Я знаю.

Я сел и снова поднял письмо. Оно задрожало в руке и вылетело, спланировав на обрезки волос у камина.

– В этом может быть знак судьбы, но я не уверен, какой именно.

Кэти кивнула.

– Сожги письмо. – Потом посмотрела на полки, где стоял разбитый грузовичок Этана. – И похорони его игрушку. Пусть эта часть твоего сердца уйдет в землю с его памятью. А потом живи своей жизнью, Этан хотел бы этого. Когда будешь готов.

– Я пока не готов вот так его отпустить.

– Хорошо. Ты сам поймешь, когда будешь готов.

Я поднял письмо. Мое сердце было разбито, но в этот раз трещину можно было терпеть.

– Я потерял и второго ребенка. Еще одного сына или дочь.

– Я знаю, – Кэти снова прижалась ко мне, погладила под пледом мое колено. – Знаю. Но это не твоя вина, Томас. Ты ни в чем не виноват. – Ее голос дрожал. – Хочешь, я сама брошу письмо в огонь? Впервые за десять месяцев я могу честно сказать, что мне нравится его способность сжигать.

Храбрость. Вот что мне нравилось в ней. Я погладил пальцами шрамы на ее щеке, нежно выражая благодарность. Подался к огню, положил последнюю правду о моем браке, моей жене и детях в огонь. И смотрел, как письмо сгорает и превращается в пепел.

Я поднял Кэти на руки. Она положила голову мне на плечо, не пытаясь скрыть шрамы. Так мы и лежали, зарывшись в покрывало, сначала прижимаясь друг к другу, потом расслабившись, когда стало легче дышать. Первый намек на солнце высветил призрачные очертания окон.

– Думаю, теперь можно отдохнуть, – пробормотала она.

Я уткнулся носом в ее волосы, наслаждаясь ароматом, прижался лбом к ее виску. Закрыл глаза так близко к ней, как только мог. Мы пережили встречу со всеми стихиями – огонь, лед, вода, ветер, жар, холод. Мы карабкались на горы и падали с утесов, мы терялись в темных провалах памяти. Нашим организмам нужно было справиться с ядом. Потребовалась вся ночь, все ощущения, все эмоции, но мы наконец вымотались и заново раскрылись друг другу, обновленные.

Теперь мы могли жить. Пусть не идеально, едва родившись, пусть наша кожа все еще была уязвима для огня. Мы хотели жить. Кэти испытала себя и меня. Огнем.

– Кэти?

– М-м-м?

– Я писал бы тебе и в тюрьму.

Она поерзала и положила правую руку мне на грудь, над сердцем.

– Хорошо, что я тогда этого не знала.

И мы заснули.

Глава 23

Кэти

Начинания

На следующее утро я закопала револьвер Томаса глубоко в глинистом грунте леса чуть ниже по склону. И тихонько убрала все бутылки, пока он спал, вылила водку на ледяную землю. Я как раз возвращалась из леса, когда Томас вышел во двор, одетый в одни только джинсы. Он пощупал пальцами криво состриженные волосы и тут заметил меня. Было очень приятно видеть его настолько живым.

Он зашагал мне навстречу.

– На покрывалах осталась кровь. Я сделал тебе больно?

– Вот оно, великое эго, – весело отозвалась я. – У меня начались месячные.

– Ты уверена? У нас была бурная ночь. Я никогда раньше не был таким грубым.

– Ты не был грубым, Томас. Если кому вчера и досталось, то только тебе.

– Я в порядке. А ты? Ни презерватива, никакой ответственности. Это совершенно на меня не похоже.

– И не мой модус операнди. Но в этот раз все в порядке. – Я нежно посмотрела на него. – У меня несколько месяцев не начинался цикл. Стресс, лекарства, все такое. Теперь я вернулась… в нормальное русло. И это здорово.

– Ну, если ты рада… – он внимательно вглядывался в меня.

Я ответила тем же взглядом.

– А ты? Ты в порядке? Я закопала твой револьвер там, где ты его не найдешь. И вылила всю твою водку. Но посмотри, как здорово смотрятся пустые бутылки. Я эксперт по бутылочным композициям.

Он посмотрел на креативный беспорядок на углу крыльца.

– Ну ладно. Но… с револьвером ты можешь мне доверять. Клянусь. Мне очень хотелось бы его вернуть. Это же антиквариат.

– Отлично. Когда археологи через тысячу лет докопаются, их впечатлит.

Патовая ситуация. Мы долго смотрели друг другу в глаза.

– Ладно, если тебе от этого легче, – заключил он.

Я кивнула.

Томас выдохнул.

– Хорошо.

И мы еще минуту смотрели друг на друга, как подростки на школьном выпускном, не зная, что сказать. Мы молча делились тысячей воспоминаний о темноте, ощущениях, открытости, об уязвимых моментах, о страстных видениях, от которых слабели колени и щеки горели даже на холоде зимнего утра.

– Тут холодно, – хрипло сказал он. – Давай вернемся в дом, я разогрею нам тушенку на завтрак.

– А у меня в «хаммере» должны быть старые протеиновые батончики. Может пойти на гарнир.

– Настоящий пир.

Томас протянул мне руку. Я взялась за нее.

И мы вернулись домой.

* * *

Телефон Томаса прозвонил трижды, короткими резкими трелями. Томас поднял голову от моей груди, потер глаза, обернул покрывало вокруг талии и поднялся на ноги. Телефон нашелся под полками; к тому времени я уже сидела, прижав руку ко лбу, и обдумывала важные дела.

У меня дома щенки. Их нужно кормить завтраком. Я оставила им столько еды и воды, что они наверняка еще не проголодались, но дело было не в этом. Я же стала им матерью.

– Меттенич, – сказал Томас в трубку и нахмурился.

Утреннее солнце красило его руки и грудь в теплые золотые тона. Я залюбовалась и позабыла, о чем думала.

– Нет, Дельта, не волнуйся. Я знаю, где она. Она в порядке. – И тут его лицо стало таким мрачным, что я поспешно собрала свою разбросанную одежду.

– Да, я привезу ее. Будем через несколько минут. Скажи Иви, пусть успокоится. Скажи, что я сдержу свое слово. Она поймет, о чем я.

К тому времени я была уже на ногах и одевалась.

– Что случилось с Иви и Корой?

Он мрачно на меня посмотрел.

– Лэйни мертва.

* * *

Лэйни Крэншоу забил до смерти ее последний любовник. Это случилось возле ночного клуба в Атланте. И теперь ее тело лежало в городском морге Атланты в 150 милях к югу от Кроссроадс. Кора и Иви, две девочки семи и двенадцати лет, теперь официально осиротели. Когда мы с Томасом добрались до коттеджа Лэйни, Кора пряталась в шкафу с кошкой принцессой Арианной и петухом Германом. Иви охраняла дверь. Дельта, Пайк, Долорес и Бентон мрачно пили кофе на кухне.

– Социальный работник уже в пути, – сказала Дельта. – Даже Бентону не хватило юридической силы удержать эту фурию.

– Я пытаюсь придумать повод для ордера о запрете к ним приближаться, – сказал Бентон.

– Она из Эшвилля, – объяснила мне Дельта. – Шесть месяцев назад, когда наш работник перевелся к ним, ей отдали нашу область. А мы все еще ждем, когда на ее место назначат человека.

– Сторонница правил, – мрачно добавил Пайк.

И все, позабыв о теме разговора, уставились на нас с Томасом. Впрочем, понятно: на звонок отвечал Томас, а приехали мы на моем «хаммере». Оба были растрепанными, с пустыми глазами, от нас пахло водкой, дымом и сексом, а у Томаса было разбито лицо.

– Насыщенная ночь? – прошептала Дельта.

Я кивнула. Ее глаза засияли.

Я прошла вслед за Томасом по узкому коридору коттеджа в розовую спальню обеих девочек. Иви стояла перед закрытой дверью шкафа. У меня сердце заныло от страдальческого выражения ее бледно-кофейного лица.

– Только не врите, – яростно вскинулась она. – Нас отправляют в какой-то сраный детский дом, так ведь? Мы никому не нужны.

Томас опустился на корточки рядом с ней.

– Вы не поедете, если не захотите. Даю слово.

– Ты же мужчина, – сказала я. – Они мужчинам не верят. И ты не можешь быть приемным отцом. Для девочек. Я знаю правила. Но я могу. Я могу быть приемной… матерью.

Она уставилась на меня. Томас тоже, слегка обернувшись и глядя на меня с тихим предупреждением. Будь осторожней с такими словами.

А был ли у нас выбор? Я не позволю штатному агенту стащить моих девочек из моего коттеджа. Я выпрямилась. Вскинула подбородок.

– Да, я могу быть приемной мамой тебе и Коре. Как вы смотрите на то, чтобы пожить в моем доме?

Иви вся подалась вперед – голова, шея, темные брови вскинулись – с недоверием и надеждой одновременно.

– Почему?

– Что почему?

– Почему ты хочешь, чтобы мы там жили?

– Потому что вы мне нравитесь.

– Ты видела нас один раз, до Рождества, и тебя потом стошнило.

– Меня стошнило не из-за вас.

– А как дела у Коры? – мягко спросил Томас.

– Прячется в своей пещере, ждет, когда монстры уйдут. А я ей все повторяю, что они никогда не уйдут.

– Разреши нам с ней поговорить, пожалуйста, – сказала я.

Иви нахмурилась и закусила губу, но потом отошла и открыла дверь шкафа.

– Все норм, – сказала она Коре. – Тут Томас и Кэти.

Кора съежилась на полу, обнимая кошку. Петух сидел на деревянной вешалке для одежды. Лицо у Коры было пепельным, с мокрыми дорожками слез. Нижняя губа дрожала.

– Социальная леди не разрешит нам взять Германа и принцессу Арианну в приют, – сказала она голосом, сорванным от плача. – Герману и принцессе Арианне негде жить. Что будет с ними?

Я опустилась на колени и протянула ей руки.

– Вы с Иви можете поехать жить со мной, а принцесса Арианна и Герман поедут с вами.

Кора просияла:

– Навсегда?

– Нет такой штуки, как «навсегда», – мрачно отрезала Иви.

Я посмотрела на нее.

– Давай решать вопросы один за другим, о’кей?

Иви насупилась:

– Ты просто хочешь нас примерить, как занавески из магазина. Посмотреть, украсим ли мы твой дом. А если мы будем плохо смотреться, ты нас вернешь. Так было в прошлый раз, когда нас брали в семью.

Томас ткнул меня локтем. Дай мне поговорить.

– Кэти предлагает вам выбор. Может, это она вам не понравится.

– Как это не понравлюсь? – спросила я. – Я всем нравлюсь.

– Ты нам очень нравишься, – прошептала Кора, размазывая слезы и прижимая к себе кошку. – Мне, принцессе Арианне и… – она посмотрела вверх, – Герману.

А потом ее лицо сморщилось.

– А куда делась тетя Лэйни?

– Не важно, – мрачно ответила Иви. – Она не вернется.

– Но куда она уехала? Вслед за мамой?

Иви ударила кулаком по стене.

– Я не знаю. Забудь о ней, ладно?

Кора всхлипнула.

– Ну почему никто не остается с нами надолго?

– Я останусь, – выпалила я, глотая слезы. – Я останусь. Навсегда. Обещаю. Переезжайте ко мне жить. Если вам не понравится мой дом, можете уехать. Но я вас не оставлю.

Выражение лица Томаса менялось от тихого неодобрения к изумленной нежности. Я давала свои обещания под диктовку момента, на крыльях ангелов, с надеждой, которую подарила нам прошлая ночь. Он знал это. Но тоже не мог устоять.

– Мы позаботимся о вас, – сказал он Коре и Иви. – Даю вам слово.

Кора прижалась щекой к кошке.

– Мы будем жить с Кэти и Томасом, пока они от нас не устанут. А потом найдем тех, кто тоже сможет нас любить. Обещаю.

Она храбро выбралась из шкафа и бросилась мне в объятия. Вместе с кошкой. Иви саркастично пожала плечами.

– Ну ладно. Пока что мы вам поверим.

Да, с ней определенно будет нелегко.

* * *

Миссис Ганза, сотрудник органа опеки и попечительства из Эшвилля, оказалась крупной толстой женщиной с пронзительными глазами и нездоровой любовью к правилам. Нас с Томасом она невзлюбила с первого взгляда. Что объяснимо, учитывая наш вид во время первого знакомства. Мы тут же проследовали за ней в здание суда в Тартлвилле, чтобы срочно подать судье заявление на право удочерения.

Дельта стояла рядом, недобро скалясь на миссис Ганзу. Миссис Ганза не видела ни одного фильма со мной, потому что «она смотрит только передачи о природе на канале Дискавери».

– Шоу о крокодилах, – шепнула Дельта, – явно напоминают ей о семье.

Миссис Ганза смотрела на Томаса так, словно случайно наступила на него на тротуаре.

– В каких вы отношениях с мисс Дин, повторите, – потребовала она, вздернув бровь под завитые плойкой седые волосы.

– Я ее архитектор. Она наняла меня срочно обновить дом, чтобы сделать его удобным для Коры и Иви. Она планирует увеличить и модернизировать дом.

Я изумленно покосилась на него. Он кивнул.

Миссис Ганзу это не впечатлило.

– Каковы ваши личные отношения с мисс Дин?

– Она спасла меня от греховной жизни в Тихуане. Я танцевал стриптиз в Тапас-баре.

– Если вы считаете это собеседование смешным, мистер Меттенич, я должна буду сообщить судье, что вы несерьезно относитесь к роли отца для Коры и Иви.

– Я крайне серьезно отношусь к этой роли. Но мои личные отношения с мисс Дин – это наше личное дело.

Она постучала по форме на стенде.

– Я не помещаю детей в семьи, живущие вне законного брака.

– Я не живу с мисс Дин.

– Увидим, надолго ли вас хватит.

Я быстро вмешалась.

– Мне хотелось бы, чтобы вы официально запротоколировали слова мистера Меттенича по поводу модернизации и увеличения дома.

– Теперь вы шутите, мисс Дин?

– Нет, я хочу быть уверена, что мистер Меттенич установит в доме ванну.

– Добавлю, а не установлю, – поправил он. – Изменения будут внешними, не внутренними. Сохраним внутреннюю аутентичность.

– Я хочу ванную комнату в доме, – строго сказала я.

– В нее можно будет попасть, не выходя во двор.

– Звучит так, словно ты собрался пристроить коридор к переносному… туалету. – Я чуть не сказала «сральнику» в присутствии миссис Ганзы. Не лучшая идея.

Томас изогнул бровь.

– Беседка в стиле Крафтсман и дорожка к внешнему туалету будут смотреться неплохо.

– Нет, ты точно шутишь…

– Возможно, – громко прервала нас миссис Ганза, – мне нужно лично оценить ваше определенно древнее жилище, мисс Дин. Вы и мистер Меттенич можете на досуге продолжить свой спор. А Иви и Кора поживут с респектабельной замужней парой. В Эшвилле.

– Нет! Пожалуйста. Мы просто обсуждали детали, это не важно.

Томас тихо добавил:

– Прошу прощения, миссис Ганза. Поверьте, я приложу все усилия, чтобы найти общий язык с мисс Дин.

– Да неужели? Вы договоритесь? – фыркнула она.

– Даю вам слово. Кэти?

– Я тоже даю слово, – кивнула я. И покосилась на Томаса. Ванная будет в доме.

Он ответил мне прямым взглядом. Через дорожку.

Миссис Ганза не заметила этой безмолвной битвы, потому что рассматривала меня со странным прищуром.

– Мисс Дин, я хорошо знакома с делом Коры и Иви. В прошлом их дела поручали именно мне. И лично я считаю, что им лучше жить в той же расовой и этнической смешанной группе. Белые-черные-испанцы.

– Да прекратите, – взорвалась Дельта. – Девочкам плевать на цвет кожи, страну или происхождение. Им нужен кто-то, кто будет их любить. Им нужно остаться здесь. С теми, кого они знают и кому доверяют.

– Этнические и расовые различия нельзя не брать в расчет.

Дельта уперла руки в бока и ухнула.

– Различия? Ну так вот, бабушка Кэти была отчасти чироки, что делает Кэти тоже отчасти чироки. А Томас наполовину янки. Был совсем уж янки, но я скормила ему достаточно южной пищи, чтобы его разбавить.

– Очень, очень забавно. – Миссис Ганза все еще смотрела только на меня. – Мисс Дин, вы имеете хоть малейшее представление о том, каково это – быть родителем? Вы хоть понимаете, что нужно этим девочкам? Несколько лет назад, после сексуального насилия, Иви прошла стадию саморазрушения. Вы видели шрамы на ее животе? Вы хоть знали об этом?

– Я… нет. Я не знала. – Мне стало слегка неуютно. Но я посмотрела на Томаса и увидела, как потемнели его глаза.

– Нет, – медленно и размеренно сказал он. – Мы не знаем всего об этих девочках, но мы знаем, что для них важно. И если вы заберете отсюда Иви и Кору, они потеряют свой шанс стать членами семьи и общества. Иви больше никогда не сможет никому доверять.

Миссис Ганза вздохнула.

– Иви уже безнадежное дело. А вот Кора, наоборот, очень хочет попасть в семью с любящими родителями. Возможно, нам следует разделить девочек. В структурированном обществе, без пагубного влияния Иви, Кора быстро наверстает…

– Если ты разлучишь этих девочек, ты сгоришь в аду, – прошипела Дельта. – А я поднесу факел.

Миссис Ганза ахнула.

– Вы мне угрожаете?

– Ну, если туфелька подходит, носи. Кстати, в какой обуви ты прячешь свои копыта?

– Хватит! – скомандовала я. – Миссис Ганза, я обещаю вам заботиться о Коре и об Иви. Если им понадобится помощь со стороны, я могу себе это позволить. Я очень богата.

– Вы очень неуравновешенны, если мои источники мне не врут. Насколько я слышала, вы страдаете от панических атак, стремитесь к отшельничеству, и, вежливо выражаясь, я не доверила бы вам заботу о хомячке, не говоря уже о детях.

– Я вполне способна…

– Ударить человека огнетушителем. Отказаться водить машину. Попытаться нанять людей, чтобы выкопать ров вокруг дома.

– Это была шутка!

– А вы, – она указала на Томаса, – алкоголик с суицидальными наклонностями.

Томас тихо ответил:

– Я никогда не причинял вреда ни себе, ни другим. Я трезв и собираюсь таковым оставаться.

– Значит, вы признаетесь в своих проблемах.

– Я признаю, что мои проблемы в прошлом. Я здоров и готов к ответственности.

– Вы уверены? Коре и Иви нужен нормальный дом с приемными родителями, которые не будут отвлекаться на личные проблемы. – Она указала на меня. – Мне не важно ваше богатство. Вы знаете, как заботиться о детях? Вы умеете готовить, вы можете выслушать их жалобы, помочь с домашним заданием, вы можете окружить их заботой и научить дисциплине?

– Да! Я осыплю Иви и Кору прекрасными игрушками, куплю им одежду, и – клянусь вам, клянусь! – я не буду решать свои проблемы за их счет. Я могу нанять множество помощников. Если придется, я вызову помощь из Эшвилля. Опытных нянь. Найму вертолет, чтобы возить их хоть каждый день.

– Этим девочкам нужна стабильность, а не богатая сумасбродка, которая собирается высаживать к ним нянь из Эшвилля с парашютами, как десант.

– Я не это имела в виду. Я просто пытаюсь сказать вам, что сделаю что угодно.

– Боюсь, что не разделяю вашей уверенности. Во время разговора с судьей я буду рекомендовать…

– Я не только буду голосовать за Томаса и Кэти, – вмешалась Дельта. – Я подпишу любые бумаги, чтобы разделить ответственность за девочек.

– Так не получится, к тому же, учитывая вашу агрессивность и склонность к угрозам, вы едва ли приемлемая замена.

– Слушайте, я каждый год устраиваю пикник для вашего босса во время Ралли. Не заставляйте меня ему звонить. Он любит меня и мою еду. Обедает в нашем кафе всякий раз, когда приезжает в эту часть штата. Его персонал заказывает у меня горы бисквитов с беконом. Я каждый месяц готовлю для них посылки.

– Он? Мой босс, если вы имеете в виду директора нашего департамента, – женщина. И у нее нет здесь семьи. Она из Мичигана.

Дельта набычилась, как сердитая кошка.

– Я говорю о губернаторе.

Тишина. И в этой тишине мы наблюдали, как медленно сдувается миссис Ганза. Дойдя до стадии скукоженного праздничного шарика, она зашипела в моем направлении:

– Есть несколько условий, мисс Дин. Вам придется контролировать свои странности. Я не хочу больше слышать о вашем неадекватном поведении.

– Согласна.

Она ткнула пальцем в Томаса.

– Никакого алкоголя. Никакого сожительства вне брака. И сходите в парикмахерскую. Вы выглядите как жертва газонокосилки.

– Согласен.

– Тогда я рекомендую три месяца испытательного срока.

Она зашагала прочь.

Дельта прижала руки к груди и радостно на нас посмотрела.

– Как я вами горжусь! Вы теперь пара, семья. А теперь, Кэти, когда тебе придется кормить двоих детей, ты точно доберешься до кухни. Рецепты Господни неисповедимы!

Мы с Томасом молча переглянулись. Мы справимся. Да, придется постараться.

– Если только Господь не против холодных обедов, – сказала я. – И если он обещает мне ванную в доме.

* * *

Лэйни Крэншоу похоронили на кладбище за церковью методистов в Кроссроадс. Священник и церковь презентовали место для могилы в честь огромной суммы денег, которую Дельта передала от меня на нужды местного храма. Теперь мне принадлежал прямоугольник зимней травы на краю кладбища, совсем рядом с могилой моей бабушки.

– Я хочу захоронить бабушку на ферме, – шепнула я Дельте во время холодной зимней церемонии. – Как и должно было быть с самого начала.

Дельта нагнулась ко мне, пока священник перечислял добрые качества Лэйни, а Кора плакала, вцепившись в руку Томаса. Иви стояла как мрачный солдат на карауле. Дельта склонилась к моему черному шерстяному капюшону и прошептала:

– Тебе не придется переносить ее тело. Она уже под первыми камнями дорожки к дому.

Позже, когда мне удалось вернуть глаза в глазницы, Дельта призналась, что вместе с родней молчаливо игнорировала указания отца и похоронила бабушку у входа в ее любимый дом на хребте.

– По словам Дельты, бабушка лежит прямо здесь, – сказала я вечером Томасу, когда мы стояли у серых плит между остатками столбов, на которых висели ворота. Я показала на столб.

– Рядом с той точкой, где я расстреляла твой телефон. Я разбомбила мобильный прямо над ее могилой. Бабушка, извини.

– Сомневаюсь, что ее это побеспокоило, – мягко сказал Томас. – Скорее уж ее гены проснулись в тебе в тот момент.

Я опустилась на холодную землю, прижала ладони к камням, закрыла глаза и склонила голову. Пожалуйста, помоги мне сделать твой дом настоящим домом.

Часть шестая

Люди похожи на витражи: на солнце они искрятся и сверкают, но в темные времена их красота видна, только если свет идет изнутри.

Элизабет Каблер-Росс

По-настоящему счастливый человек способен наслаждаться пейзажем даже на окольном пути.

Неизвестный

Если повезет, фантазия одного человека может изменить миллионы реальностей.

Майя Ангело

Глава 24

Кэти

Февраль

Три месяца, постановил судья по семейным делам.

У нас с Томасом было три месяца, чтобы доказать, что мы можем быть родителями. Три месяца, чтобы решить, способны ли мы завоевать доверие двух маленьких девочек, которые отчаянно хотели поверить, что мы всегда будем с ними – в мире, где нет ничего вечного.

Обновление бабушкиного дома стало для нас вызовом, определяющим судьбу.

Томас устроил холостяцкий лагерь в моем амбаре. По ночам мы занимались любовью, днем страстно спорили. Да, мы оба согласились, что дому нужна проводка, центральное отопление, вентиляция, внутренняя канализация, больше шкафов и более просторные комнаты. Но это было все равно что решить: Вселенной нужны планеты и звезды. А сколько, какие, где? Мы боролись за каждый компромисс.

Любой намек на разногласие – даже в самой спокойной дискуссии – заключал Иви и Кору в кокон нервного напряжения. Они боялись, что мы в любой момент можем бросить их и друг друга. И что бы мы ни говорили, девочки нам не верили. Мы знали, что мы с Томасом – две половинки единого целого. Девочки не знали.

Кора общалась вслух со своими воображаемыми друзьями, спрашивала у них: «Правда же, Кэти и Томас никогда-никогда не поссорятся и не разойдутся?» Иви закрывалась в их общей спальне, пряталась в книгу или лэптоп, который мы собирались подключить к Интернету, как только проведем телефонную линию.

Даже животные иногда казались заброшенными и напуганными. Щенки гоняли кошку, кошка терроризировала щенят, петух прятался в своем закрытом курятнике, изредка выглядывая одним глазом наружу, но отказываясь выходить из-под теплой лампы, которую Томас установил над его гнездом. Каждое утро он кукарекал так громко, словно звал на помощь.

* * *

– Мы дали имена этим собакам, но только потому, что вы об этом просили, – сказала Иви. Мы с Томасом вешали занавески в гостиной, Иви и Кора застыли в дверях. Каждая держала по щенку. Мы заметили, что, когда девочкам кажется, что мы не видим, они гладят и балуют щенят, так что мы решили, что будет неплохо оставить собак девочкам. Но Иви не признавала даже, что хочет завести собаку, а Кора, похоже, просто боялась полюбить еще одну маленькую одинокую душу.

Томас отошел от лестницы, осторожно лавируя между натянутыми проводами и картонными коробками. В комнате было не протолкнуться от новых ламп, мебели и аксессуаров.

– Ну что ж, давай услышим приговор. Как их зовут?

– Я назвала свою Мэрион, – сказала Иви.

– Мэрион? – переспросила я, балансируя на стремянке с несколькими метрами занавесок в руках.

– В честь Мэрион Махони Гриффин. Она работала с Франком Ллойдом Райтом. Она была архитектором. Томас рассказывал мне о ней. – Иви пожала плечами. – Я решила, что хочу стать архитектором. Как Томас и Мэрион. Ну и… я назвала собаку Мэрион.

– Хорошее имя, – серьезно сказал Томас.

Кора прижимала щенка к груди. Счастливый щенок лизал ее подбородок.

– А я назову свою Полпинты. Это из книжки, которую Кэти начала нам читать. Маленький домик в прерии. Если нам с Иви придется уехать в другой дом, можно нам отправиться в прерию?

– Вам не придется уезжать. – Я сглотнула подступившие слезы.

– Ну а если вдруг придется, я хочу отправиться в прерию, где будут фургоны, быки и драконы. Ручные драконы. – Кора уверенно кивнула. Иви нахмурилась. Крепко обнимая щенят, девочки ушли в свою комнату.

Месяц назад я просила духов мамы и бабушки помочь мне с именами для двух осиротевших щенков. И вот они помогли. Я повернулась к Томасу, у которого на лице отражался целый букет самых разных эмоций.

– Как думаешь, Бог послал нам этих щенят, потому что Иви и Коре они нужны были так же, как девочки нужны им?

– Я не видел ни одного свидетельства того, что Богу не плевать на детей и щенят, – мрачно сказал он. – Но если он даст нам хоть шанс, мы можем спасти их. Надо только понять, как это сделать.

* * *

Томас набросал эскиз новых главных ворот, которые должны были стоять прямо над могилой бабушки. Мы решили сделать ворота из ореховых досок, которые остались после переделки и расширения крошечных спален и кухни. Если нам удастся договориться. Пока что ворота были единственной победой в переговорах. У нас с Томасом были слишком разные понятия о «расширении».

Мы стояли с изумительно подробным эскизом ворот и смотрели на вытертые камни дорожки, ведущей к могиле бабушки.

– Ну что ж, это начало, – язвительно сказала я. – Сегодня ворота, завтра канализация в доме. А?

Томас мрачно хохотнул.

– Давай не отвлекаться. – Он постучал пальцем по рисунку. – Все верно, мы согласились по поводу материалов и дизайна. Раз мы все равно взвалили на себя обязанности могильщиков дома Мэри Ив, я добавил бы защитное покрытие на верхнюю часть досок.

– Да! Отличная идея! Это может читаться как «Мэри Ив Нэтти. Она улыбается нашему новому сливному бачку».

Он изогнул бровь.

– А как насчет «Здесь лежит Мэри Ив Нэтти. Первоначальный дизайн, надежность и прочность. Она не считала, что кладовую нужно превращать в ванную. Как не думала о раздвижных стеклянных дверях, фотоэлементах или белых плинтусах поверх антикварных кленовых полов».

– Ей бы понравились белые плинтусы, – процедила я сквозь зубы. – Они яркие.

* * *

Посреди всего этого безумия я решила научиться готовить. Если у меня получатся бисквиты, я наверняка справлюсь и с семейными делами.

Холодным февральским утром Иви сидела на кухонной стойке, прижимала к уху мобильный и передавала нам инструкции от Дельты из кафе.

– Насыпать муку, чтобы получился вроде как маленький вулкан.

– Есть, – сказала я, проделывая кратер в горке белой муки.

– Потом добавить пищевую соду и соль.

Я высыпала ингредиенты в кратер.

– Есть.

– Она говорит: теперь добавляй топленый жир.

Я зачерпнула белый смалец из подтаявшего «кирпичика» и пальцами вдавила его в свой вулкан из муки.

– Готово.

– Теперь разминай тесто, пока оно не станет рассыпчатым. – Я размяла. – Теперь добавь молоко, чтобы замесить тесто.

– Передай, мы получили тесто средней густоты.

– Теперь присыпь доску мукой и раскатай на ней тесто. Она говорит, что раскатать нужно в дюйм толщиной.

– Я могу раскатывать, – подпрыгнула Кора, стоявшая рядом со мной на стуле.

Я шлепнула тесто из миски на доску и протянула Коре скалку. Кора сосредоточенно прикусила губу и начала раскатывать тесто в лепешку, тихонько пыхтя от усердия.

– Скажи Дельте, что мы получили плоскую штуку шириной во всю доску, – сказала я.

Иви передала, послушала, а потом повторила:

– Теперь вырезайте бисквиты чистыми банками из-под томата.

Я передала банку Коре, взяла вторую. И мы начали вырезать круглые бисквиты из раскатанного теста. Томас, наблюдавший за нами сзади, повысил голос, чтобы Дельта точно его расслышала:

– Прототипы бисквитов относительно симметричны и устойчивы. Выглядят неплохо.

Иви помотала телефоном.

– Дельта говорит, что теперь нужно смазать противень смальцем и выложить на него бисквиты.

Мы выложили.

– Теперь их нужно поставить в духовку на двадцать минут и подождать появления золотистой корочки.

Самый жуткий этап. Я посмотрела на новую плиту, большую, массивную газовую плиту из нержавеющей стали, и у меня задрожали руки. Я чуть не уронила противень. Томас спас меня:

– Почту за честь, – сказал он, забрал у меня бисквиты, поставил в духовку и хлопнул дверцей.

– Бисквиты! – слабым голосом объявила я и зааплодировала. – Впервые за прошедшие двадцать лет в этот доме снова пекутся бисквиты по рецепту бабушки Нэтти!

Иви щелкнула телефоном.

– Дельта говорит: не расстраивайся, если с первого раза не выйдет. Она говорит, что в бисквитах живет магия, и они не получатся, пока та же магия не появится у тебя в руках.

– Что же тут может не выйти?

Двадцать минут спустя Томас вынул из духовки идеально-золотистые бисквиты. Как повар и наследница бисквитного трона Нэтти, я первой попробовала результат.

Во рту оказалась мучнистая корочка и горячее, сырое, тягучее тесто. Я выплюнула бисквит.

– Черт. У меня не получится. Я боюсь духовки, я не умею готовить, и я ни с чем никогда не справлюсь!

Одной необдуманной фразы хватило, чтобы Кора расплакалась. Иви спрыгнула со стойки и подскочила ко мне.

– Так это мы виноваты, да? Ты не знаешь, как быть матерью, а виноваты в этом получаемся мы.

Я подняла руки.

– Нет, нет. Честное слово, я расстроилась из-за себя, не из-за вас. Я не хотела…

– Ага. Ну да. Как же. – Иви схватила Кору за руку, и девочки ушли к себе.

– Давай я с ними поговорю, – сказал Томас. Он ушел к расстроенным девочкам. Я схватила телефон и набрала Дельту.

– Я все время все порчу. Только что неправильно выразилась, а в итоге у девочек нервный срыв. Даже бисквиты, и те не получаются. Мои бисквиты дрянь. И это знак.

Она фыркнула.

– Ну а чего ты ожидала? Чудо за одну ночь? Чтобы создать семью, нужно время. Так и с бисквитами. Если у тебя на сердце неспокойно, это сказывается. А вот когда ты в себя поверишь, бисквиты тут же это почувствуют. И девочки тоже.

Судя по всему, мне предстоял долгий путь.

Томас

Я вдруг оказался главой маленькой растрепанной семьи. Семьи из двух подавленных, неуверенных маленьких девочек, которых никто не учил доверять отцу, хаотичного набора спасенных животных и маниакально-депрессивной бывшей кинозвезды, которую я любил больше жизни, несмотря на то что она постоянно билась в истерике по любому поводу. Детали обновления дома, наши отношения, счастье девочек, ее неспособность справиться с простым, но крайне важным для нее искусством приготовления съедобных бисквитов – все причиняло ей боль.

Несмотря на холод зимних ночей в горах, мы с Кэти каждую ночь занимались любовью в амбаре. После того как дети и животные засыпали, мы кувыркались в сбитом гнезде квилтов и спальных мешков. Она уговаривала меня жить в доме, там ведь все-таки было три спальни – для нее, для девочек и для гостей. Но я не хотел испытывать терпение миссис Ганзы.

– Однажды ты замерзнешь насмерть в этом амбаре, – протестовала Кэти.

– Нет, я разведу костер из досок, которые вынес из дома. Раз уж ты все равно не собираешься разжигать камин в гостиной, вся поленница по праву принадлежит мне.

Она побледнела.

– Я пока не готова к огню в моей собственной гостиной.

Я привлек ее к себе.

– Попытайся. Хоть раз. Я буду с тобой. И ничего плохого не произойдет. Клянусь. – Пустое обещание. Ни один мужчина не может защитить любимых от всех превратностей судьбы. Я до сих пор не мог смириться с этим фактом. Я не смог спасти Шерил и Этана, о чем я думал, обещая такое Кэти и девочкам? Но я сказал это вслух, потому что хотел в это верить. Я хотел попытаться.

Она спрятала лицо в изгиб моей шеи и задрожала.

– Ладно. Огонь. Договорились.

Когда горный хребет окутался снегом, я принес охапку дров в гостиную коттеджа. Сейчас там был уютный, хотя и холодный, склад кожаных диванов, толстых турецких ковров, дубовых столиков, свернутых занавесок и ламп, которые ждали электрических розеток. Я начал складывать поленья в топку заново прочищенного камина. И вскоре почувствовал спиной внимательный взгляд, а повернув голову, увидел Кэти, которая с откровенным ужасом наблюдала за моими действиями. Рядом нетерпеливо переминалась Кора, которую обнимала за плечи суровая Иви. Кэти, одетая в линялый мешковатый комбинезон, полосатый свитер и один из фартуков Дельты с «неисповедимыми рецептами», сжимала в руках огнетушитель. Щенки и кошка устроились у ее ног. Иви и Кора тоже были в комбинезонах и полосатых свитерах. Моя полосатая стайка испуганных девочек. Если Кэти чего-то пугалась, девочки сразу ловили ее настроение. И как бы Кэти ни пыталась ради них скрывать свои фобии, инстинкты Коры и Иви не ошибались.

– Ты уверен, что дымоход в рабочем состоянии? – спросила Кэти.

– Совершенно уверен. Чистый, без щелей, и тяга в нем как в аэродинамической трубе. Идеально.

Кора просительно посмотрела на нас.

– Огонь в камине – это же весело. – Она посмотрела на своего щенка. – Полпинты говорит: «Давайте посидим у огня, как Лора Ингаллс».

Иви хмыкнула.

– Что угодно, лишь бы согреться. Мэрион лапы отморозила. – Иви поморщилась на спиральные обогреватели в гостиной.

Я встретился глазами с взволнованной Кэти.

– Не о чем думать. Нам срочно нужен огонь. Мэрион отморозила лапы.

Она вымучила широкую улыбку.

– Так чего же мы ждем?

Я подложил растопку под бревна, вытащил из кармана джинсов старую зажигалку отца и разжег камин. Оранжевое пламя заплясало над деревом. В комнате запахло дубовым дымом. Кора и Иви смотрели на Кэти, побледневшую, как привидение. Красная паутина шрамов ярко горела на правой стороне ее лица.

– Да ладно, – тихо сказала ей Иви. – Бояться не стыдно.

Они медленно потянули ее к камину. Я протянул руку. Кэти отдала мне огнетушитель, и я поставил его рядом с парой железных щипцов, которые нашел в сарае. Кора и Иви устроились у огня рядом со мной. Щенки улеглись рядом с ними. Кэти упала на широкий кожаный диван, развернутый к камину. Мягкий трепещущий свет и ее испуганное лицо напомнили мне ту ночь в моей хижине, на что тело тут же откликнулось эрекцией.

Снаружи ночь наползала на заснеженные вершины, небольшое стадо оленей подбирало оставленную им кукурузу, енот грохотал мисками на крыльце, доедая то, что осталось от собак и кошки. Кошка растянулась на диване рядом с Кэти и замурлыкала. Кошек не волнуют житейские страхи. Кошки просто любят тепло.

– Я приготовила кастрюлю овощного рагу с говядиной, – сказала Кэти, кивая в сторону темного коридора и кухни со злобной газовой плитой. – На вкус как соленая томатная паста, но, если смешать с подгоревшими бисквитами, результат вполне можно назвать почти съедобным.

Кэти все пыталась справиться с бисквитами, но те героически не сдавались.

– Получилось не так уж плохо, – искренне солгала Иви.

– Полпинте и Мэрион нравятся твои бисквиты, – сказала Кора. – Они лучше жевательных косточек.

– Я съем пару ложек этого рагу и честно обещаю не морщиться, – сказал я.

У Кэти дрогнули губы. Она не сводила глаз с огня, первого семейного огня в камине, и ей пришлось признать, что дом не собирается немедленно сгореть.

– Огонь в камине бабушкиного дома, – кивнула она, осторожно откидываясь на спинку дивана. – Хорошо. Ладно, это хороший камин. Не о чем волноваться.

Девочки улыбнулись. Я тоже.

Иногда достаточно притвориться, что чувствуешь себя в безопасности, и ты доживешь до утра.

* * *

Прикреплять руки Венере Милосской. Выпрямлять Пизанскую башню. Дорисовывать ухо Ван Гогу. Пристраивать комнаты к дому Нэтти.

Портить классику дополнениями было для меня все так же жутко и неправильно, сколько бы я ни соглашался с необходимостью реконструкции. Старый коттедж нужно было расширить. И мы с Кэти должны были найти компромисс и сделать генеральный план, чтобы с началом весны можно было начинать строительство. Я почти слышал голос отца: Если ты не можешь сделать работу хорошо, ты недостоин работы вообще.

Каждый день я на несколько часов запирался в пустой спальне коттеджа. Там хватало места только для обогревателя, не дающего комнате заледенеть, фонаря на зажиме и самодельной чертежной доски, которую я сколотил из фанеры и поставил на подпорки. С ней я и возился. На больших листах бумаги я рисовал и зачеркивал десятки эскизов. Весь угол комнаты занимали скомканные листы. Время от времени кошка и щенки ныряли в эту кучу поиграть. В конце каждого дня я собирал смятые комки бумаги и жег в камине, чтобы Кэти и девочки не подглядывали.

А они наблюдали за мной с молчаливым нетерпением. Кэти не могла решить, о чем говорить с Иви, которая совершенно не интересовалась «девчачьими» темами, и слишком опекала Кору, возилась с ней, как со сломанной куклой. Однажды утром, когда я надевал куртку, готовясь отвезти девочек к остановке школьного автобуса на Трейс, Кэти протянула к ключам дрожащую руку.

– Какая мать не может подвезти детей к школьному автобусу?

Я вложил ключи в ее руку и сжал пальцами ее ладонь.

– Ты уверена, что готова сразиться с «хаммером»?

– Нет, но собираюсь попробовать. Я никогда не ездила на автобусе. Меня отправляли в частную школу, за рулем всегда был кто-то из слуг. Но я всегда хотела ехать на автобусе, хотела, чтобы мама отвозила меня на остановку. Так что… Я отвезу девочек.

Она смотрела на «хаммер», как на дикого быка, которого нужно укротить. Но с того дня именно она отвозила детей к Трейс, чтобы Кора и Иви могли сесть на автобус. Если «хаммер» хоть одним колесом оказывался дальше остановки, Кэти покрывалась холодным потом и глотала таблетку. Кора и Иви наблюдали за ней с постоянным беспокойством.

– А как сделать так, чтобы Кэти поверила в хорошие вещи? – спрашивала меня Кора. – Для этого есть какое-то заклинание?

Я не знал, что ей ответить.

Каждый день она возвращалась к остановке, чтобы забрать их домой. А когда поняла, что водитель автобуса и дети вытягивают шеи, чтобы рассмотреть ее, Кэти начала закрывать лицо капюшонами, шарфами и солнцезащитными очками. Однажды во время воскресного покера Пайк отвел меня в сторону.

– Как думаешь, Кэти когда-нибудь перестанет прятаться от публики?

– Не знаю, – признался я.

– Дети в автобусе обсуждают ее. Слухи разносятся. Мы же не хотим, чтобы миссис Ганза узнала о них? Каждый день ребятня видит Кэти в «хаммере», замотанную в шарф, как террорист или маньяк. Нет, в самом шарфе зимой нет ничего странного, но она же его носит с очками и наматывает до самых бровей. Это выглядит жутко. Ребята в Тартлвилле уже шутят, что у нас тут поселился Майкл Джексон.

Я попытался поговорить с Кэти по поводу ее маскировки, но она каждый раз обрывала разговор. Так же, как я обрывал ее, когда она пыталась помочь мне решить проблемы с домом. Она пряталась от мира, я рисовал воображаемые дома.

И вот один раз, когда Кэти уехала забирать девочек, а я опять возился с утопичной идеей, звук мотора сменился двумя наборами быстрых шагов в коридоре. А я вдруг понял, что на улице лают щенки. Иви распахнула дверь.

– Кэти нужна твоя помощь!

Рядом с ней Кора всплеснула руками.

– Скорей, пока он не съел сиденья! Он уже сжевал мой карандаш!

Он? Я выскочил во двор. Кэти стояла рядом с «хаммером», открыв пассажирскую дверь, и хмурилась. Щенки отчаянно скакали вокруг машины, лаяли и виляли хвостами. Увидев меня, Кэти ткнула пальцем в кого-то или что-то на заднем сиденье.

– Вытащи его. Хоть телефоном выманивай, только пусть убирается!

Я подошел к двери и заглянул.

На заднем сиденье во всем своем козлином величии стоял Бэнгер и пялился на меня.

– Бэ, – сказал он.

Я подавил смешок.

– Ни один закон не обязывает тебя возить козлов домой из школы.

– Это мелкое чудовище шастало по обочине. Подъехал автобус. Когда Кора и Иви открыли задние дверцы, он запрыгнул внутрь. И что мы ни делали и ни говорили, вылезать отказался.

– Я его погладила, – сказала Кора. – А он попытался съесть мои волосы.

– И пахнет от него как от старого гнилого ковра, – добавила Иви.

Я взял Бэнгера за ошейник.

– Выпрыгивай, четвероногий безбилетник.

Он спрыгнул на землю и затряс хвостом. И почесал рогатую голову о мое бедро, оценивающе разглядывая наш двор. Кэти фыркнула.

– Похоже, он по тебе соскучился.

Я почесал Бэнгеру голову и заглянул в синеватые козьи глаза.

– Так ты скучал по нашей спальне в грузовике? Признайся.

Он зажевал рукав моего джемпера. Я кивнул.

– Пусть живет в сарае. Уверен, Дельта и Пайк не будут возражать, если мы его оставим. А я принесу соломы. Будем соседями.

– Если он будет гоняться за мной, как тот раз в кафе, он останется единственным твоим соседом, – с нажимом сказала Кэти, выгибая бровь.

– Я буду на ночь закрывать его в коровнике. Ему там будет тепло и уютно, пусть и за решеткой.

Бэнгер блуждал по двору, то и дело пробуя на зуб веточки, камни и грязь. Он словно знал, что в прошлом на этой ферме обитало козье стадо под предводительством его духовного предка, Бэ Ба Лу, похороненного на семейном кладбище Нэтти. Любопытные щенки не отставали, но Бэнгер полностью игнорировал их. На заднем крыльце запел петух. Мы все обернулись на кошку, которая наблюдала за Бэнгером с веранды. Аудитория была в сборе.

Иви почти улыбнулась.

– А давайте сделаем пристройки по обе стороны дома. Чтобы Бэнгер жил с одной стороны, а Герман – с другой. Тогда у нас будет ручной домашний козел и ручной домашний петух.

– Неплохая идея, – ровным тоном ответила Кэти. – С Бэнгером в доме нам не придется беспокоиться о вывозе мусора.

– И я смогу кормить Германа за столом в кухне! – восхитилась Кора. – Он хорошо воспитан! И всегда предупреждает, что собирается какать. Он пушистит перья. А я его попрошу, и он будет делать свои дела в кошачий лоток.

Я посмотрел на дом. Пристройки.

– Давай-ка разовьем мысль. – Я опустился на корточки рядом с Иви. – Пристройки. А если добавить креативности?

Ее глаза расширились.

– Я?!

– Скажи мне, каким образом ты добавила бы комнаты этому дому.

Иви моргнула и медленно повернулась к коттеджу.

– Ну, у нас тут дело в том, что люди должны смотреть на старую, оригинальную часть дома и не слишком отвлекаться на новые, так что… – Она раскинула руки. – Можно пристроить… крылья. Чтобы дом был в середине новых крыльев, ну, знаешь, как… одинаковые крылья, как в компьютерной игре рисуют улицы. Ты на них смотришь, а взгляд сам упирается в центр. Ну вот, эти крылья заставят всех смотреть в центр, на старый дом. Это будет как… иллюзия.

Иви опустила руки, поерзала и пожала плечами.

– Но это все просто глупость, я знаю.

– Нет. Нет, это идеальное решение! – Изумленные глаза Иви распахнулись еще шире. Я кивнул Кэти, которая с тихой улыбкой наблюдала за нами. – Все так просто. Я слишком усложнял задачу. А нам достаточно всего лишь равномерно расширить края дома. Открыть комнаты по бокам, вытянуть дом в стороны. Интерьер центральной части дома останется почти неизменным. Все новое будет в пристроенных крыльях.

– Включая ванные? – спросила Кэти.

– Включая ванные. – Она и девочки рассмеялись. – Наш изначальный дом обшит досками, поэтому фасады новых крыльев останутся каменными. Благодаря контрасту взгляд сразу будет фокусироваться в центре, на старом коттедже. – Я вскочил на ноги, руками рисуя в воздухе очертания новых крыльев. – Добавим вечнозеленые кустарники перед домом – там, вот там и вот здесь, – отчего дом сохранит целостность. Иллюзия подчеркнет оригинал, оттенит его образ.

Кэти присвистнула.

– Красота со всех сторон. Очень хочется посмотреть, что выйдет.

Я посмотрел на Иви.

– Хочешь помочь мне с эскизом?

– А можно?

– Нужно. Это ведь твой дизайн, тебе и оценивать его выполнение. Мы перенесем чертежную доску в гостиную, там освещение лучше. И поставим рядом второй стул.

– Здорово!

Кора выглядела немного потерянной.

– Эй, – мягко сказала ей Кэти. – Иви может помогать Томасу с его планом, но как только появятся новые комнаты, мне будет нужна твоя помощь. Их нужно обставить и украсить. Так что давай поищем идеи в журналах по домоводству, а?

Кора просияла.

– Мне нравится подбирать цвета!

– Отлично. Значит, все решено. – Кэти отсалютовала мне. – Команда домика Нэтти готова к строительству, сэр.

Я отдал честь и махнул рукой в сторону дома.

– Сначала обед и домашние задания. А потом нарисуем пару эскизов.

Девочки убежали в дом.

Кэти взяла меня за руку, ее взгляд не оставлял и тени сомнения, что сегодня она проведет со мной ночь в амбаре, несмотря на наблюдающего козла.

– Девочкам нужно было почувствовать, что это их дом тоже, не только наш. И ты это сделал. Спасибо. Может, мы наконец поймем, как стать им настоящими родителями.

Я поцеловал ее.

– Может, нам нужно еще немного козлиного вдохновения. Представь, что случится, если мы купим Бэнгеру стадо. Что скажешь?

Она задумалась на секунду, потом ответила.

– Это даже не просто «нет». А «ни за что на свете».

Глава 25

Кэти

Расчистка пути

Вскоре у нас появился эскиз. Тот, что понравился и мне, и Томасу и к которому девочки добавили многое от себя. Мы были готовы к строительству.

Холодным мартовским утром я проснулась от веса двух девочек, двух щенков и кошки, забравшихся ко мне на кровать. Прошлым вечером они слишком распрыгались, чтобы сразу заснуть, и остались со мной. А я всю ночь обнимала их, прижимала к себе. Для уюта. Моя ночь прошла почти без сна, с одними намеками на кошмары. Руки дрожали. Эмоционально я была разбита, я хотела забыть, кем я была и как выглядела. Но девочки спали крепко. И мне опять удалось скрыть от них свои переживания. Им не нужно знать, что для меня значит эта дата.

Я вдохнула аромат кофе, выскользнула из постели, оделась и на цыпочках ушла на кухню. Томас обычно будил меня, пробираясь в дом и заваривая кофе. В то утро его забота и запах молотых зерен были мне особенно приятны.

В первую годовщину моей аварии.

Томас стоял возле раковины, спиной ко мне. Я застыла в дверях, наслаждаясь видом. Фланель и вельвет, стильная стрижка, широкие плечи, отличная задница, ни капли водки с января и океан надежд. Не думай о том прошлогоднем дне. Я хотела выпить свой утренний кофе с Томасом, хотела почувствовать его сильные руки, его медленный поцелуй.

– Доброе утро, – сказал он. И дал мне полюбоваться своими руками, когда наливал в две кружки из «Старбакса» свежий кофе из старого кофейника, который купил на блошином рынке в Тартлвилле. Потом медленно обернулся.

И я увидела его бритое лицо.

– В честь новых начинаний, – объяснил он, наблюдая за моей реакцией. – Сегодня стоит отпраздновать нашу новую внешность.

Каштановой бороды больше не было, усов тоже. Впервые со дня нашего знакомства я могла рассмотреть его высокие скулы, волевой подбородок и потрясающую родинку в правом углу чувственного рта. Он прикоснулся к ней пальцем.

– Хотел показать тебе фирменную метку Меттеничей.

– Знак победителя, – сказала я, улыбаясь сквозь слезы. Он хотел сделать мне приятное. Сказать, что перемены к лучшему, даже мои перемены, мои шрамы, хотя я никогда не смогу с ними смириться. Мне так хотелось поверить, что он считает меня красивой даже сейчас.

Но я никогда не смогу.

* * *

Тем вечером закат залил Хог-Бэк расплавленным золотом. Томас, девочки и я стояли у серой канавы с только что залитым фундаментом нашего нового дома.

– Видите, девочки? – спросил Томас, показывая на белые трубы, торчащие из цемента. – Канализация. Эта труба для ванной, эта для туалета, а эта для новой кухни. Я смирился с модернизацией дома. По крайней мере, в его новых крыльях. Но давайте запомним, как дом выглядел до этого дня.

– Прошлой ночью Полпинты пила из горшка в нашей комнате, – простодушно сказала Кора. – Думаю, пить из настоящего туалета будет вкуснее.

Оставив такие перспективы на совести Коры, я выгнула бровь и посмотрела на Томаса. Он вздохнул и молча уставился на фундамент.

Скоро наш деревянный дом раскинет крылья из камня и дерева. Сейчас он казался сердцем, которое тянет к нам плоские серые руки. Новые комнаты увеличат чудесный бабушкин дом втрое, старые спальни станут гостиными, старая кухня станет продолжением новой, а маленькая столовая превратится в просторную буфетную за счет новой пристройки. Плюс два камина, три ванных комнаты, несколько больших кладовых, два коридора и множество светлых окон. Любой почитатель коттеджей в традиционном стиле шарахался от света, как архитектурный вампир. Но сердцем дома по-прежнему будет большая гостиная с камином и встроенными шкафами. В ней все останется как сейчас.

Добро пожаловать в дом, который я для тебя создала, прошептала мне бабушка с главной дорожки, от арки веранды, от входной двери с витражом с изображением трех гор, из гостиной, вокруг которой готовились зародиться новые комнаты. Вот видишь, ты выжила. И не важно, кем ты была. Главное, кто ты теперь. Все будет хорошо.

Бабушка, мне бы твою веру.

Томас обнял меня.

– Нам нужно отметить границы нового дома. Девочки, нам нужны палочки. Напишем свои имена, пока фундамент еще не застыл.

Вооружившись палочками, мы опустились на колени у холодной серой полосы. Кэтрин, Томас, Иверем и Коразон. Я написала дату и месяц, Томас нарисовал год. Мы сидели, глядя на доказательство того, что мы живы, мы вместе и что этот день в истории мира принадлежит нам. Я отчаянно хотела ощутить радость и удовлетворение, смириться с тем, что со мной произошло. Но я не была готова – так же, как Томас не мог пока похоронить игрушку Этана. Он держал ее на полке в сарае.

– Бэ-э-э, – внезапно завопил Бэнгер, галопом вылетая из тени. Щенкам нравилось его гонять, а он любил притворяться, что в ужасе убегает. Бэнгер влетел в бетон со всех четырех копыт, щенки не отставали. Мы могли только смотреть, как четвероногая погоня оставляет след по всей длине свежего фундамента. Томас чуть не взорвался.

– Черт, весь участок придется заливать заново!

И тут же за щенкими погналась кошка. Маленькие кошачьи следы последовали за дырками от копыт и щенячьих когтей. Беззаботная абсурдность животных следов раскрасила момент патиной веры. Жизнь не бывает серьезной так долго. Радость оставит свои следы и на самой плотной печали.

Кора начала хихикать. А потом Иви беспомощно рассталась со своей обычной непроницаемостью. Томас схватился за живот и согнулся пополам от хохота.

Даже я улыбнулась.

В тот день мы все оставили свои метки.

Томас

– Она, – сказала Кэти, яростно тыча пальцем. – Только не она. Только не снова.

Мягко говоря, Кэти была не в восторге. Мы стояли во дворе, ежились от весеннего ветра. На первый день нового строительства мы пригласили Джеба с командой. Весь двор был завален досками и изоляцией. На дорожке урчали пикапы. Берт и Роланд, мои коллеги по «каторге», вдруг оказавшиеся хорошими плотниками и отличными каменщиками, помахали мне из машины.

– Я привез тебе баптистскую каменную обезьяну на крышу, – крикнул Роланд и показал пластиковую сову, явно купленную в Уоллмарте.

Но Кэти показывала не на них. Ее рассердил грузовик Альберты. «Фермы Радужной Богини». В грузовике сидела сама Альберта и ее женственные плотники. Кэти натянула цветной весенний шарф, чтобы скрыть лицо, и поправила светлые солнцезащитные очки.

– Она.

– Прости, но женщины Альберты – чуть ли не лучшая бригада строителей в округе. Радуйся, что нам удалось их заполучить. Они нарасхват. Еще месяц, и все они будут заняты строительством новых ферм.

– Ладно, но не подпускай меня с молотком к Альберте. Я не знаю, куда случайно прилетит этот молоток.

Альберта, маленькая, загорелая, в футболке «Индиго Герлз», широких шортах и берцах, широким шагом двинулась прямо ко мне. Полностью игнорируя Кэти, она протянула ладонь.

– Мне нравится твой эскиз. Просто офигенный план. Спасибо, что нанял.

Я пожал протянутую руку.

Кэти протянула левую ладонь, опустив пальцы. Правую она никогда не подавала, и Альберта знала об этом, но на левую только покосилась. А потом нагло оглядела пастельный шарф и очки.

– Ну и кем ты притворяешься сегодня? Помощницей пасхального кролика?

– Пошла ты, – бесцветно ответила Кэти и ушла в дом.

Я нахмурился.

– Немного сострадания с твоей стороны сыграло бы нам на руку.

– Томас, не надо с ней нянчиться, она тебе не ребенок, она твоя женщина. Пусть борется и побеждает. Если ее не подталкивать, она так и будет чудить до конца своей жизни.

– Я с ней не нянчусь. К тому же мне нравится чудить. Я сам чуди́ла.

– Ты квохчешь над ней больше, чем сам осознаешь. Если мужчина слишком опекает женщину, она превращается в капризного ребенка. А мужчина становится ей либо папочкой, либо полным дерьмом. Не рискуй.

Кэти выскочила из дома раньше, чем я смог сказать что-то в ее защиту. В одной руке она несла сумочку, в другой – ключи от «хаммера».

– Звонили из школы. Иви ввязалась в драку. Ей назначили наказание. Нужно ехать.

Я тут же потянулся за ключами. Кэти отдернула руку. Она тяжело дышала, руки дрожали, но на Альберту Кэти уставилась с вызовом.

– Я сама могу справиться.

Вести машину по грунтовке? До самого Тартлвилля? Это уже интересно. Я отчаянно хотел отговорить ее от этой затеи. Но, возможно, Альберта была права. Я действительно чересчур защищаю Кэти.

– Ладно, – сказал я. – Если что-то понадобится, звони на мобильный.

Кэти кивнула и с совершенно прямой спиной забралась в «хаммер». Но, вырулив со двора, опустила стекло, высунула левую руку и показала Альберте средний палец. А когда «хаммер» скрылся из виду, Альберта хлопнула меня по спине.

– Видишь? Кэти скорее наестся гвоздей, чем позволит мне увидеть ее беспомощной. Отлично. Сэкономите на мне пару баксов на психотерапию.

И, насвистывая, она начала разгружать свои инструменты.

Здоровенные.

Кэти

Я нервничала до истерики, и все в школе округа Джефферсон это знали. По крайней мере, мне так казалось. А еще мне казалось, что, пока я спешила по коридорам в сторону кабинета директора, из каждого класса за моей спиной выглядывали любопытные головы. Но мне вовсе не послышались испуганные охи учителей, завидевших мои шрамы. И шепоток за спиной тоже не был плодом моего воображения.

Директор мои подозрения подтвердила.

– Простите за то, что все так реагируют, – сказала она, подталкивая меня в кабинет и запирая дверь. Я заметила, как побледнело ее лицо и как старательно она отводит глаза. – Все наши преподаватели посещали семинар в Эшвилле, нам рассказывали об этике общения с инвалидами. Ой, простите. Простите, пожалуйста, я просто не знала, чего ожидать от вашей внешности. Все настолько пло… О господи, простите еще раз.

– Не переживайтесь, все в порядке, – радостно солгала я, пока внутри все дрожало. – Если бы был семинар по чувствительности моих нервов, его бы назвали «Сгоревшие знаменитости», с подзаголовком: «Почему невежливо глазеть на хрустящий труп Боба Креэйна».

Она покосилась на меня, приглашая присесть на стул перед директорским столом.

– Простите? Боб Крэйн? Кто это?

– В шестидесятые он снимался в «Героях Хогана». После завершения сериала жизнь у него не заладилась. И он сгорел в комнате мотеля на западе. Там был еще какой-то загадочный секс-скандал… – Я вдруг заметила большого картонного зайца, который улыбался мне с плаката за директорским столом.

«Думай о хорошем» – советовал плакат.

– Не важно, – я устало опустилась на стул. – Простите, что отвлеклась от темы. Давайте поговорим об Иви.

Директор шумно вздохнула и опустилась на свое место.

– Мисс Дин, что касается вашей приемной дочери…

– Пожалуйста, зовите меня Кэти. Я говорила вам, что присоединилась к РТА?

– Сейчас мы называем ее PTSA, Ассоциация родителей, учителей и учащихся.

– О! Хорошо. Кажется, я слышала об этом… просто забыла.

Директор терпеливо улыбнулась мне, все так же избегая прямого взгляда. Прокашлялась.

– Так вот, по поводу Иви. С начала осени она уже третий раз наносит физические повреждения одноклассникам. О первых двух случаях я, естественно, звонила ее тете, которая не принимала никаких мер и отказалась со мной встречаться. Сейчас, к сожалению, это ваша проблема.

– Послушайте, у девочки сейчас сложный период.

– Я понимаю, поверьте. У Иви отличный потенциал.

– Да! Она хорошо училась, несмотря на то что тетка перевозила их с Корой с места на место множество раз. Мне кажется, ей просто скучно. Ей нужна более сложная программа. Когда Иви перейдет в среднюю школу, я поговорю об учебной нагрузке с ее учителями. – Как только избавлюсь от фобии чужих взглядов и разговоров с незнакомцами.

– Да, хорошо, но… сейчас нам нужно разобраться с текущей проблемой. Она постоянно ждет удара, постоянно ищет драки, ругается и проявляет насилие.

– Иногда то же можно сказать и обо мне.

– Простите?

– Да ладно вам. Она же ходячая мишень для других детей. У вас есть еще хоть один ученик смешанной расы? Я имею в виду черно-белых, как Иви.

– Что бы вы там себе ни думали, люди здесь, в горах, – не какой-нибудь тайный Ку-Клукс-Клан! У нас есть ученики с индейскими корнями, есть с примесью индийской крови, азиатской, испанской. Проблема Иви не в расе, а в личности.

– То есть мы с вами обе считаем, что чувствительность Иви вполне объяснима?

– Бить других детей по лицу – это не чувствительность, мисс Дин. Это антисоциальное поведение.

– Вы же не станете сообщать об этом случае миссис Ганзе из ювенальной службы?

– Простите, но я обязана. Я вынуждена.

Я оглянулась по сторонам. Наткнулась взглядом на плакат с просьбой о пожертвовании.

– А что если я перечислю школе значительную сумму денег?

– Не пытайтесь меня подкупить, Кэти.

– Не буду, даю вам слово. Я все равно сделаю пожертвование, хорошо?

– Спасибо вам.

Все шло наперекосяк. Я никогда раньше не предлагала людям взятки. Когда ты богата, красива и знаменита, тебе и так многое позволено. Я почувствовала, как опускаются плечи.

– Что именно говорили ей одноклассники?

– Я позову ее, и пусть она сама вам расскажет.

Через несколько секунд в кабинет проскользнула Иви. С одного ее плеча свисал огромный черный рюкзак в готическом стиле. Руки она прятала в карманах камуфляжных штанов, подобранных на два размера больше. Плечи жалко горбились под линялой розовой гавайкой, наброшенной на синий свитер. На бледно-коричневых руках я насчитала не меньше десятка фенечек, а непослушная копна рыжеватых кудряшек сопротивлялась любым попыткам ее усмирить и торчала во все стороны, как дикая изгородь. Я часто хотела посоветовать Иви сменить имидж, косметику, но эта уличная-девчонка-гот-пацанка явно давала понять, что не потерпит моих девчачьих фокусов.

Увидев меня, Иви замерла и широко распахнула глаза.

– Ты как попала сюда одна?

– Приехала.

В ее глазах заблестел страх.

– С Томасом что-то случилось?

– Нет. Он дома, наблюдает за строительными работами.

– Так ты… приехала сюда сама? Это надо было очень на меня рассердиться.

– Я просто беспокоилась о тебе. Скажи мне, что случилось.

Она нахмурилась.

– Я не буду извиняться.

– Да я и не прошу. Просто скажи мне правду о том, что произошло.

– Да какой-то засранец начал меня обзывать. Я влепила ему по брекетам.

– Как он тебя назвал?

Она переступила с ноги на ногу.

– Какая разница? Пусть меня накажут. Мне плевать…

– Ты уже превысила свою норму ругательств передо мной и директором.

Иви поморщилась, пожевала нижнюю губу и пожала плечами.

– Пусть меня накажут. Мне больше нечего сказать.

Директор вздохнула.

– Жертва нападения назвала Иви «толстой уродливой афродурой». Его за это тоже накажут.

Иви посмотрела на меня несчастными глазами.

– «Афродура» для них все равно что «ниггер».

Директор поморщилась.

– Я совершенно уверена, что это не так.

– Я знаю, когда меня пытаются так назвать. Я слишком часто слышала это слово.

– Но не в этот раз. Ты позволила своему воображению нарисовать то, чего не было.

Мой материнский инстинкт вздыбил шерсть.

– Тот мальчишка, которого ударила Иви. Он получил наказание за свои слова?

– Да.

– Те же два дня отстранения от уроков, что и Иви?

– Не-е-ет.

– Почему нет?

– Потому что ударившего всегда наказывают строже избитого. Таково правило.

– В общем и целом оно звучит честно. Но не тогда, когда избитый спровоцировал ударившего своей расовой ненавистью.

– Расовой ненавистью? Нет. Послушайте, если она извинится за то, что его ударила, и пообещает больше не бить учеников, я смягчу ее наказание до одного дня, как у него.

– Я хотела бы взаимного извинения. Она извинится за то, что ударила его, а он – за свои унизительные слова.

– Простите, но наш разговор окончен. Мое лучшее предложение вы уже слышали.

Я встала.

– Хорошо. Иви нарушила правила и получила свое наказание. Пусть даже несправедливое. Пойдем, Иви, мы возвращаемся домой. А если этот мелкий расист опять начнет обзываться, я разрешаю тебе врезать ему по зубам. За новые брекеты я заплачу.

– Вау, – сказала Иви, уставившись на меня.

Директор вскочила с места.

– Надеюсь, вы не будете злиться на школу. Спонсорский взнос нам крайне необходим. У нас нет компьютерного класса. И множество учеников, которые не выживут в мире современных технологий, не получив должного навыка.

– Я оплачу вам весь класс.

Она ахнула.

– Несмотря на то что вы расстроены моим решением касательно Иви?

– Я не собираюсь наказывать школу за то, что не разделяю вашу точку зрения. Я слишком хорошо воспитана.

– Спасибо!

– Я оплачу ваш класс при двух условиях: на двери появится табличка в честь моей бабушки, Мэри Ив Нэтти, а на стене вы повесите цитату о толерантности и честности. Что-то из Мартина Лютера Кинга, младшего. А цитату выберет Иви.

– Договорились!

Мы пожали друг другу руки.

– Иви вернется в класс через два дня. Всего доброго.

Я взяла Иви за руку. Она явно потеряла дар речи. Шагая по коридору, я снова заметила, как открываются двери, выглядывают учителя. Заметила даже несколько рук, сжимающих телефоны с камерами. Иви на них оскалилась.

– Эй, а ну занимайтесь своим делом! Иначе я скормлю ваши телефоны своему козлу! Хватит глазеть на Кэти!

– Тише. – Я натянула шарф на лицо, дернула Иви за руку, и мы побежали. Не идеальный день мамы с дочерью в школе, зато мы доказали, что нам вполне удастся парный бег в мешке.

В «хаммере», который я гнала домой на черепашьей скорости в тридцать миль в час, я смотрела, как дрожат на руле мои руки, и чувствовала, что Иви сверлит меня взглядом с пассажирского сиденья.

– Ты меня защитила. Почему?

– Я всегда буду защищать твое право на должное уважение.

– Я не хотела неприятностей. И не хочу, чтобы узнала миссис Ганза. Что, если она…

– Не волнуйся о миссис Ганзе. Но давай ты в будущем попытаешься не портить работу местных стоматологов.

Она сползла по спинке сидения.

– Это не так уж просто. Тебя-то никто никогда не обзывал.

– Да неужели? – Я рассказала о протестующих у отеля «Четыре Сезона». – А еще репортер из кинохроники называл меня «скучной девицей с большими зубами». Еще один говорил, что я «конфетка, в которой больше очарования, чем таланта», а еще я «потрясающе безобидная». Как застиранный коврик у двери.

Иви тихо сказала:

– Зато ты не толстая и не уродливая, как я.

– Ты не толстая и не уродливая.

– А еще я ненавижу эти кудряшки. И я чудачка.

– И ничего плохого я в этом не вижу. К тому же такие волосы – это просто чудо.

– А я хочу выглядеть как Холли Берри. Или как ты. Ты выглядишь как белая Холли Берри. Ну, то есть такая же красивая.

– Тебе не нужно быть похожей на меня, Холли Берри или любую другую красотку. Будь собой.

– Ты же сама в такое не веришь.

– Да неужели? Еще как верю. Девочкам нельзя позволять другим людям диктовать, как им нужно выглядеть. Им нужно быть уникальными. Уверенными.

– Если не имеет значения, как ты выглядишь, почему ты до сих пор не показываешь лицо незнакомым людям?

Я вцепилась в руль.

– Потому что я знаменита и тут же налетят фотографы, которые захотят нажиться…

– Ты просто не хочешь, чтобы тебя называли «уродиной». Ты постоянно боишься услышать это слово. И что бы Томас ни говорил, тебе не легче. Он тебя любит, но ты не хочешь и не видишь себя так, как он тебя видит. И как бы мы с Корой ни пытались тебе показать, что нам все равно, как ты выглядишь, ты нас не слушаешь. – Она почти кричала, глаза блестели от слез. – А если ты испугаешься и решишь, что больше не будешь выходить к людям? Миссис Ганза тогда поверит, что ты правда сумасшедшая, и заберет нас у тебя!

Я вырулила на обочину, повернулась к Иви и схватила ее за руки.

– Иви, милая, обещаю, что не позволю моим проблемам…

– Я уродка, и мне никогда не стать такой хорошей, чтобы меня полюбили! Я знаю! Я знаю! Вот как ты! Я никогда не почувствую, что меня можно любить, и ты тоже, а однажды ты перепугаешься, а у нас с Корой больше не будет дома!

Она отвернулась, всхлипывая.

* * *

– Ты сделала, что могла, – сказал в ту ночь Томас. Мы вместе сидели на кухне. – В Иви кричат эмоции. Не вини себя.

Я съежилась над чашкой остывшего чая.

– Но она права. Я совершенно не верю в себя, как же я могу научить верить ее?

– У меня есть предложение. Возможно, вам с девочками нужно немного побыть вместе. Посмотрим, как ты с ними справишься. А я на несколько дней уеду.

Я вскинулась.

– Куда ты собрался?

– В Нью-Йорк. У меня остались незаконченные дела с Равелью.

– И ты правда хочешь снова сунуться ей в пасть?

– Все будет хорошо. Но кое-что нужно закончить. Ты сможешь остаться тут с девочками одна? Джеб и Альберта работают, так что…

– Тебе придется подождать неделю или две, пока Иви не начнет со мной разговаривать.

Он отставил чай в сторону и взял меня за руку. Грустно посмотрел мне в глаза.

– Я хочу защитить тебя от всего, что тебя пугает. Часть меня всегда, без раздумий, будет бросаться тебя защищать. Но я всеми силами стараюсь не позволить этому желанию защищать любимых превратиться во всепоглощающую страсть. Ты должна мне помочь. Выталкивать меня из гнезда всякий раз, когда это будет сильнее меня. Докажи, что ты сможешь без меня обойтись.

Миг спустя я кивнула. Он отлично умел сделать вид, словно проблемы, которые нужно решать, у него, а не у меня.

– Я узнаю «сложную любовь», когда вижу ее. Мы справимся тут, пока ты будешь в Нью-Йорке. Все будет хорошо. Я хочу, чтобы ты поехал.

Он прижал мою правую руку к губам и поцеловал. Мне удалось улыбнуться, но внутри все сжалось. Я не справлюсь, я с каждым днем все больше завишу от него.

Томас

Оставить Кэти с девочками, пусть даже на несколько дней, было сложно. Сложная любовь? Черт, сложным был я. Я полетел в Нью-Йорк, взял такси до Манхэттена и отставил записку для Равель у консьержа Трамп-тауэр, одиноко переминавшегося в знаменитом холле из мрамора с розовыми прожилками.

Равель!

Какие бы наши поступки в тот день, 11 сентября, нам ни хотелось изменить, теперь это не имеет значения. Ни ты, ни я не хотели смерти любимым людям; ни ты, ни я намеренно не подталкивали к смерти Шерил, Этана и нерожденного ребенка Шерил. Если бы я мог умереть вместо них, я это сделал бы. И знаю, что ты чувствуешь то же самое. Я собираюсь жить дальше. Надеюсь, и у тебя получится. Прощай.

Томас

Даже если она посоветует отвалить или сдохнуть, наше дело закрыто. И если ничего не ответит, тоже неплохо. Иногда сделать заявление важнее, чем получить ответ.

Кэти

Как я и боялась, Иви не проронила ни слова с тех пор, как Томас уехал в Нью-Йорк. Но когда мы с Корой на следующее утро пошли к коровьему пруду, Иви не устояла и пошла с нами. Мы с Корой держались за руки, рассматривая воду.

– Весной мы добавим сюда красивых камней, фонтан, кувшинки, немножко водорослей и рыбок, – сказала я ей. – И вуаля. У нас будет пруд с золотыми рыбками. Он привлечет стрекоз, бабочек, лягушек и черепах, сюда будут приходить напиться олени, индейки, певчие птички.

– И феи! – добавила Кора.

– Обязательно. Эй, а у меня идея. Мы всем рыбкам дадим имена. Какие имена подойдут золотым рыбкам?

Глаза Коры засияли.

– Немо, и Дори, и Симба, и…

– Симба – это мультяшный лев, – хмыкнула Иви. – Вспоминай мультяшных рыб.

Медленно, затаив дыхание, я повернулась к ней.

– А разве в море не водится рыба-лев?

Она пожала плечами.

– Может, и водится. Ладно.

Кора смотрела на сестру с бесконечным терпением.

– Львы золотистые, и рыбки тоже золотые, так что можно называть рыбку как льва.

– Да все равно.

Я притворилась, что глубоко задумалась.

– Что у нас еще золотое? Или желтое? Подсолнухи. Масло. Своих рыбок я назову Подсолнух и Масло. Ага, и апельсиновый сок. Одну рыбку будут звать Апельсиновый Сок.

Иви подошла к краю пруда.

– Я назову свою рыбку Гной. Он тоже желтый.

– Соплю не забудь, – предложила я. – Сопли бывают желтые.

У нее задрожал уголок рта. Она не смогла сдержаться.

– Гной и Сопля. Круто. Золотые рыбки Гной и Сопля. Ага!

– Ну вы грубые! – запищала Кора, хихикая.

– И еще Пи-пи, – пропела я. – Обязательно нужно назвать одну рыбку Пи-пи.

Для Коры это была лучшая шутка на свете. Детей такие вещи смешат до истерики, Кору трясло от смеха. Даже Иви улыбнулась. А когда я ткнула ее локтем – девчоночий вариант похлопывания по спине – она ткнула меня в ответ. Мы снова были друзьями, по крайней мере пока.

– Рыбка Пи-пипка, – повторила Кора и расхохоталась. Мы с Иви улыбнулись друг другу и закатили глаза. И где-то в середине нашего радостного момента я снова услышала шепот бабушки, притворяющийся моими мыслями. Этот старый коровий пруд больше не будет прежним. Ты будешь смотреть на него и вспоминать, как вы смеялись над рыбками. Ты запомнишь, и девочки тоже запомнят. Память о смехе, об ощущении, что тебя любят, навсегда останется в этой воде.

Внезапно мне очень захотелось позвонить Томасу и сказать, что мы его очень любим.

Томас

Маркус Джонсон и я стояли у Граунд Зироу, глядя через забор на развороченный грунт там, где когда-то стояли башни. Холодный зимний ветер хлестал по лицу. Маркус, пожарный из Нью-Йорка, работал здесь с 11 сентября и не уходил со смены несколько месяцев. Мы стали друзьями, вместе копаясь в крови и пыли руин. Он потерял здесь друга и был полон решимости не потерять меня. Именно Маркус в тот первый день протянул мне респиратор и сказал:

– Носи, не снимая, Меттенич, иначе твои легкие превратятся в кусок сырого мяса. Тут в воздухе полно дерьма, которое вполне способно нас убить.

Благодаря Маркусу я не вошел в число тех тысяч работников Граунд Зироу, которые получили проблемы с легкими. Он тоже.

– Какого черта тут произошло? – устало спросил Маркус, облокотившись на перила. Вытянув руку вперед, он разжал ладонь, и холодный ветер унес к руинам кроваво-красные лепестки розы. – Мужик, мы хоть когда-нибудь узнаем, что тут на самом деле произошло? И можно ли было это остановить?

Я взял у него розу, сжал в ладони и отпустил лепестки в полет.

– Близкие, которых мы здесь потеряли, мертвы. Это единственное, что можно знать наверняка.

– Власти все грызутся по поводу того, что делать с этой вот городской собственностью.

– Я знаю. Меня просили прокомментировать дизайн мемориала. Я сказал, что мне все равно, что они здесь построят. Мне не нужен мемориал, чтобы помнить о том, что случилось, и какое бы архитектурное чудо они ни впилили на месте башен, при взгляде на это место я буду видеть только башни – и больше ничего.

Маркус кивнул.

– Застройщики будут биться за право собственности еще не год и не два. Жадные ублюдки.

– Пока что это всего лишь проект реставрации. Для всех, кроме погибших здесь людей и тех, кто потерял любимых, это историческое место, где туристы могут сделать фотографии и накупить открыток.

– А может, это и к лучшему, Томас. Если посмотреть с их точки зрения.

– Не знаю. Жаль, что я не верю в простые ответы.

Телефон Маркуса заиграл первые аккорды «What’d I Say?» Рэя Чарльза. Он раскрыл телефон и поднес к уху.

– Да? – Тишина: он слушал. Потом: – Вы дергаете мою цепь, леди. Да, да, я Дензел Вашингтон.

Маркус прижал телефон к нагрудному карману и уставился на меня.

– Ты знаешь какую-то женщину, которая говорит как Скарлетт О’Хара? Заявляет, будто она Кэтрин Дин. Та актриса. Которая поджарилась в машине в прошлом году.

– Это она.

У Маркуса отвисла челюсть.

– Да ты гонишь.

– За чашкой кофе расскажу, как все получилось. Это долгая история.

– Она говорит, что просто хочет узнать: ты приедешь утром или сегодня вечером. Говорит, что «девочки испекли ему торт». «Скажите, что я купила ему новый телефон». И что, по словам ветеринара, «Бэнгер безболезненно расстался с остатками старого аппарата». Кто такой Бэнгер?

– Скажи ей, что я приеду сегодня вечером. Поздно. Я позвоню ей из Эшвилля. Скажи, что я люблю ее. И пусть передаст девочкам, что их я тоже люблю.

– Нет, ну ты гонишь. Кэтрин Дин. Настоящая Кэтрин Дин.

– Настоящая.

Он поднес телефон к уху.

– Крошка. Он говорит, что приедет ночью. Что любит тебя. Что любит девчонок. И позвонит из Эшвилля. Да. Целую. Чмок. Моя жена, кстати, твоя большая поклонница. Все время смотрит фильмы с Кэтрин Дин. Накупила себе DVD. И я тебя люблю. Пока-пока.

Маркус сунул телефон в карман и уставился на меня с открытым ртом. Потом мы снова взглянули на Граунд Зироу.

– Чувак, – сказал он. – Кэтрин Дин, наверное, ясновидящая. Как, блин, вовремя. Я теперь не смогу смотреть на это место и не думать о ее звонке. И ты тоже.

Я кивнул. На сердце полегчало. Кэти смогла набросить свою ауру на воспоминания об этом месте. Чуть-чуть исправить здешний коктейль. Здесь больше не будет такой непроглядной темноты.

Кэти

По всей видимости, момент я подобрала идеально. Томас стоял на Граунд Зироу. Девочки все болтали по поводу грубых имен для золотых рыбок, а я подошла к дому, уселась на крыльце и шепнула бабушке:

– Спасибо. Я поняла твое сообщение. И Томас тоже.

Глава 26

Томас

Апрель

Апрельским вечером, решив отвлечься от строительных забот, я забрал свою почту в отделении Кроссроадс. Пролистывая каталоги и прочую рекламную дрянь, я вдруг наткнулся на письмо от незнакомца. Какого-то доктора из Флориды.

Уважаемый мистер Меттенич!

Я пишу вам по совету вашего брата, Джона, который занимается моими инвестициями. Насколько я понял, у вас есть способ познакомить меня с Кэтрин Дин…

Каким местом Джон думал? С чего он взял, что может рассказывать своим клиентам о Кэти? Но удивление и злость прошли, когда я продолжил читать. Дочитав до конца, я понял, почему Джон попросил незнакомца связаться со мной. И я знал, что нужно делать.

Оставалось только надеяться, что Кэти тоже это поймет.

Кэти

Я мрачно сидела на кухне кафе. Дельта, время от времени пробегая мимо с подносом, похлопывала меня по руке. В субботу, особенно в обед, времени на задушевные разговоры не оставалось. Я приехала посмотреть, как Дельта делает бисквиты. Они у меня по-прежнему не получались. Но Дельта была слишком занята, чтобы меня веселить.

– Мисс Дин? – я осторожно выглянула из-под полей фетровой шляпы, надетой поверх шелкового платка, который я намотала вместо защитной маски. В дверях стоял высокий седеющий мужчина, одетый в ветровку и вельветовые брюки. – Томас Меттенич сказал, что я найду вас здесь. Я несколько раз говорил с ним по телефону, а вчера познакомился лично. Он проверил все мои рекомендательные письма, и, если вы сейчас ему позвоните, он подтвердит мою личность. Все, что мне нужно, – это пара минут вашего времени.

Я быстро встала. Томас не посылал ко мне незнакомцев, особенно без предупреждения. Этот человек наверняка пришел с миниатюрной камерой в кармане. Я попятилась к выходу из кухни.

– Позвольте мне только проверить кое-что во дворе, и я сразу вернусь к вам…

– Мисс Дин, пожалуйста, не паникуйте.

– Я не паникую. Мне нужно проверить доставку… томатов. Видите ли, я сегодня дежурная… по томатам.

Он протянул мне левую руку. Она была жутко изувечена, и на ней не хватало двух пальцев.

– Я выжил при пожаре. Как вы.

Я долго смотрела на него, а потом жестом пригласила за собой. Мы вышли во двор под холодное солнце. Он благодарно кивнул.

– Я доктор Ричард Бартоломью. Из Джексонвилля во Флориде. – Он кивнул на свою пострадавшую руку. – Инцидент с грилем во время барбекю. Пять лет назад. До этого я был хирургом.

– Но больше не можете проводить операции?

Он кивнул.

– Но я могу преподавать, консультирую, и я член форума директоров SEBSA.

– SEBSA?

– Юго-восточной Ассоциации пострадавших от огня. У нас около двух тысяч членов со всего региона.

– Я даже не думала, что может быть… клуб для таких, как мы.

– Вот именно. Мы помогаем советами, поддержкой, дружбой. Объединяем жертв огня и их семьи в местные группы поддержки. Выпускаем бюллетень с информацией о новых способах лечения, и так далее. И… Мы проводим ежегодную конференцию. В этом году она пройдет в Эшвилле. Осенью. – Он смотрел на меня мягко, но уверенно. – Вы не могли бы выступить на ней?

Я резко втянула воздух. Томас собирался вытолкнуть меня из зоны комфорта куда дальше, чем ему удавалось раньше.

– Я просто не смогу, я… только не перед аудиторией, не на людях. Простите, если Томас создал впечатление, будто я способна на подобное.

– О, он был крайне честен, описывая ваши страхи, он четко дал понять, что вы боитесь появиться на людях. – Доктор Бартоломью помолчал. – И очень четко определил, что мои мотивы должны быть искренними.

– То есть он вас не отпугнул.

– Нет. Прошу вас, подумайте о выступлении на нашей конференции. У вас есть время. – Он протянул мне визитку. – Для нас ценно любое слово, которым вы решите поделиться. Пострадавшим от огня, как никому другому, нужны мотивация и вдохновение. Вы могли бы привлечь внимание к потребностям пострадавших, заставить людей задуматься о проблемах безопасности, мотивировать выживших, заставить их поверить в себя. Снова поверить.

Я мрачно хохотнула. Я? Я буду говорить об уверенности в себе?

– Я буду плохим примером. Поверьте. Но с радостью пожертвую деньги вашей организации.

– Я не прошу у вас денег, мисс Дин. Я прошу куда более важного. Вас.

– Не думаю, что смогу поделиться теми позитивными вещами, о которых вы говорили.

– Пожалуйста, просто подумайте о конференции.

Он кивнул на прощание и ушел. У меня сжалось сердце, новая волна колючей паники нарастала изнутри.

Говорить? На людях?

Ни за что. Никогда.

* * *

– Ты можешь перед ними выступить. Ты сможешь, – тихо сказал мне Томас. – Скажи Бартоломью, что попытаешься. У тебя есть несколько месяцев на подготовку. Слушай, прости, что раньше ничего тебе не сказал, но ты просто не стала бы с ним говорить, если бы знала, в чем дело.

Мы сидели на веранде и смотрели на закат над Хог-Бэк. Я злилась на Томаса. Мы отправили Иви и Кору в кафе, поиграть с внуками Дельты, так что могли говорить, не беспокоясь о слушателях.

Я покачала головой:

– Это было чертовски нечестно.

– А ты бы встретилась с ним по своей воле?

– Нет. Зачем это мне? Я не знаю, что говорить аудитории пострадавших.

– Ты, наверное, шутишь. Чем они от тебя отличаются?

– Журнал «Вэнити Фэйр» не называл их «самой сексуальной звездой экрана» до того, как они получили шрамы. Вот чем.

– И что?

– То, что они смирились со своими шрамами. А я нет. Что я им скажу? «Смиритесь»? Как я сама? Обгоревшим людям часто приходится смиряться, так? Просто не обращать внимания. Так вот, процитирую любимое словечко Иви: «фигня»!

– Альберта давно предупреждала, что мне придется тебя подталкивать. Я не поверил ей тогда, но теперь верю. Ты должна выйти к людям. И это выступление станет отличным началом. Поверь, ты просто должна это сделать.

Я уставилась на него.

– Ты говорил обо мне с Альбертой? Ты говоришь мне, что делать? Приказываешь мне? Никто мною командовать не будет. Я тебе не девчонка с окраины, которой ты можешь помыкать. Я… – Я осеклась. Господи. Внезапно до меня дошло, как высокомерно все это звучит. Я же говорю с Томасом. С Томасом!

Он сжал зубы.

– Ладно, понял. Ты Кэтрин Дин. Ты особенная. Весь мир может идти сосать дверную ручку, пока ты будешь делать только то, что тебе нравится. Пока ты будешь продолжать строить себе хижину отшельницы на Хребте Дикарки. Даже если от этого больно и плохо всем, кто тебя любит. В том числе и мне.

Он встал и ушел в дом, так хлопнув дверью на прощание, что витражи моей бабушки зазвенели. Я спрятала лицо в ладонях.

Я не смогу выступать перед аудиторией, даже если он никогда не простит меня.

Томас

Я слишком давил на Кэти. И понимал это. Мы помирились, мы занялись любовью, мы оба сказали, что просто неверно подобрали слова в разговоре. К концу апреля мы смогли притворяться, что вообще не ссорились по поводу приглашения SEBSA, но я нашел визитку доктора Бартоломью в мусорной корзине возле своего чертежного стола. Кэти сознательно ее туда бросила. Хотела, чтобы я совершенно четко понял: тема закрыта. Что ж, я решил подыграть. Прикусить язык и молчать – вредная привычка еще со времен жизни с Шерил. Напряжение осталось висеть в воздухе и только нарастало.

Хог-Бэк и Десять Сестер сияли десятками оттенков зеленого. На огородах, которые Дельта устроила возле кафе, зеленели грядки с первыми побегами. Весенние кустарники и цветы окутались первыми соцветиями. Первые пчелы уже крутились вокруг лепестков и полных пыльцы тычинок. С наступлением тепла в кафе прибавилось посетителей, по субботам Альберта, Мэси и другие местные музыканты устраивали на крыльце джем-сейшены. Туристы, приезжавшие с палатками, и местные соседи приносили стулья и спальники, наслаждаясь концертом. Поздним вечером в субботу, когда посетители разошлись, мы с девочками и Кэти присоединились к сидящим на дворе Дельте, Пайку, Долорес и судье. Кэти выбралась на крыльцо, взяла у Мэси электроскрипку и сыграла быструю переделку кантри «Синяя луна над Кентукки».

Мы изумленно слушали.

– Ну, девочка, ты виртуоз! – хмыкнул Пайк, когда Кэти закончила играть. Альберта была в шоке. Мэси улыбалась и аплодировала. Остальные тоже. Кэти картинно поклонилась и вернулась на свой стул.

– В детстве меня учили играть на струнных инструментах, – сказала она, мрачно глядя на меня. – Видишь? Я с радостью выступаю перед аудиторией, пока я с людьми, которых знаю и которым могу доверять.

Я только кивнул, стараясь ничего не ляпнуть.

А потом снова нырнул в строительные проблемы, разбирался с домом и его растущей коллекцией хозяйственных пристроек. Я рисовал эскизы для отапливаемого и кондиционируемого курятника в старом ремесленном стиле, для нового сарая, где мог бы с комфортом разместиться Бэнгер и его будущий гарем. Иногда мы с Кэти занимались там любовью, иногда просто трахались. Просто поразительно, как два человека, настолько любящие друг друга, настолько подходящие друг другу, могут за такое короткое время построить между собой непробиваемую стену.

Ощущая внутри живую рану, я не мог не заботиться о Кэти, не контролировать ситуации, не возводить защитных стен вокруг тех, кого люблю. У нас с Кэти были свои проблемы, но разве не пришло время подумать о будущем Иви и Коры? Девочки совершенно определенно хотели остаться с нами, но Иви при этом все больше замыкалась в себе, а Кора продолжала убеждать воображаемых друзей, что мы их не бросим.

Да, у них все еще были проблемы с доверием, но мы с Кэти вряд ли могли бы с этим справиться так же, как справились с вопросом о выступлении на конференции, то есть игнорируя проблему. Я был готов принять формальную, с подписями и печатями, ответственность за Кэти и девочек. Чтобы доказать, что я никогда не позволю террористам подобраться к ним, никогда не позволю небоскребу обрушиться под их ногами, что я гарантирую им полную и совершенную безопасность. А как я мог дать такие гарантии, не попросив Кэти выйти за меня?

День казался мне идеально подходящим для предложения.

Кэти

Предложение

Я могла бы и догадаться, что Томас собирается предложить мне руку и сердце. Дельта в тот день выглядела чересчур уж невинно, приглашая Иви и Кору на обед в фастфуде «Dairy Queen», а потом на просмотр двухчасового фильма от Диснея в кинотеатре Тартлвилля, с ней и ее внуками. Но я тогда подумала, что Дельта просто хочет дать нам с Томасом возможность «окрестить» первую официально законченную пристройку к дому. Маленькая кухня бабушки Нэтти с россыпью созвездий на полу и самодельной плиткой на стенах теперь была парадным входом в новую кухню с пристроенной столовой. Пол с выложенными созвездиями перетекал к более крупным плиткам из полированного гранита, светлые медные перемычки, держащие ромбовидные стекла в окнах (классический стиль «Craftsman»), по ночам отражали теплый свет. Большая металлическая раковина, которая осталась мне от бабушки, занимала почетное место рядом с современной, под новой стеной и широким окном, на подоконнике которого мы расставили комнатные растения.

Мне нравилась старая бабушкина раковина. Если духи живут в дереве, камне и металле дома, то дух бабушки плавал именно в ней. Я дорожила ею, как сокровищем. Мы уже протянули проводку. Поставили нагреватель для воды. Томас и мы с девочками торжественно воспользовались раковиной, празднуя ее установку, открыли воду и по очереди вымыли руки теплой водой.

А вот большую страшную плиту я заточила в каменный угол, по соседству с огромным холодильником и морозильной камерой, которые окружила застекленными шкафами из вишневого дерева. Холод побеждает огонь, думала я. Рядом стоял антикварно-примитивный стол из дубовых досок, каждая доска была почти в два фута шириной. Вокруг длинного стола мы поставили красивые стулья из вишневого дерева. Сиденья были набивными, а сами стулья мы решили не покрывать лаком. Кухня была роскошной, архитектурным пиром, комфортным и элегантным эквивалентом бисквита под толстым слоем жидкого меда.

Я ждала, когда Томас приедет впервые пообедать со мной наедине. Я открыла дверцу духовки, вытащила последний противень с бисквитами и уставилась на почерневший верх. Черт.

Эта премудрость все еще мне не дается. Кухня знает, что я недостойна. Знает, что я боюсь плиты, боюсь будущего, боюсь внешнего мира. Томас тоже знает.

Я мрачно выбросила бисквиты, отпила вина из бокала, помешала картофельный суп-пюре и взбила салат в миске. Поправила серебряные приборы на новых салфетках поверх старого стола и выглянула в панорамное окно, выходящее на Хог-Бэк. Даже Томас признавал, что дом стал лучше, когда появился этот чудесный вид и через окна начало проникать солнце.

Я услышала грохот его грузовика. Щенки завиляли хвостами и помчались к двери. Я быстро пригладила волосы и охлопала все остальное – грудь, живот, задницу, – затянутое в облегающий белый свитер с длинными рукавами и кружевную длинную деревенскую юбку. Пульс участился, в животе потеплело, мое тело предвкушало его появление. Несмотря на все наши проблемы, я не представляла себе жизни без него.

Я услышала стук входной двери, потом его шаги в коридоре, топот щенят, которые крутились у него под ногами. Я успела принять картинную позу у стола, словно только что перестала расставлять тарелки.

– Я приготовила тебе поесть, – пропела я.

– Я чую аромат твоих бисквитов, – отозвался он.

– Только потому, что я забыла включить новую вытяжку и побрызгать освежителем воздуха, чтобы скрыть аромат угольков.

Он завернул за угол и остановился на пороге кухни. В руках он держал огромный букет весенних цветов и бабушкину бутыль для молока. На нем были линялые джинсы, широкий ремень, белая рубашка с расстегнутым воротом. Томас оглядел меня с ног до головы и не сводил с меня глаз, подходя ближе. Он поставил цветы в бутыль, налил в нее воды и поставил в центре стола, завершая сервировку. И все это время он смотрел на меня. А я смотрела на него, прижав руки к бокам и вздернув подбородок, не забывая правильно поворачиваться. И сердце у меня трепетало.

Он подошел ко мне, остановился совсем рядом, в шаге, но не прикасаясь, оставив почти незаметное и очень теплое пространство между нами. Я подняла лицо, отворачивая щеку со шрамами, пытаясь забыть о них, как всегда. Взяла его за руку.

– Мы займемся любовью в настоящей спальне. В настоящей постели.

Его пальцы жадно сжали мои.

– И это, – сказал он, притягивая меня ближе, – будет грешно.

* * *

После хорошего секса жизнь всегда кажется проще. Этим он и опасен. Мы лежали рядом, обнаженные, на сбитой постели. Томас был из тех редких мужчин, которые любят поговорить после секса. Я очень любила эту его черту, но только не в последнее время. Слишком рискованно. Лучше отвлечься. Я опустила руку под кровать, выудила вибратор и провела им по животу Томаса.

– Я хочу показать тебе, – сказала я, щелкнув кнопкой, – чудеса современного электричества.

Он накрыл ладонью мою руку, останавливая меня.

– Давай оденемся и сходим к Руби-Крик. Я сам хотел бы кое-что тебе показать.

– Этому «чему-то» лучше бы возбуждать, как это. – Я помахала вибратором и подмигнула Томасу. В животе ледяным комком свернулся страх.

– Даже лучше, – мрачно ответил он.

* * *

Мы стояли на коленях у ручья, в мягких сумерках весеннего вечера, и держали маленькие старательские сита, которые купил Томас.

– Опускай сито вот тут, в песчаный участок, – говорил он. – Зачерпывай песок и немного воды, а потом двигай по кругу, чтобы вода стекала с одной стороны сита. Аккуратно, и песок тоже смоет, оставив только хорошие вещи.

– Ты уверен, что мы тут найдем рубины или сапфиры? Почему?

– Потому что условия идеальны. Я просчитал изгиб русла, течения, объем воды, интенсивность нанесения песка, вот эти вкрапления под поверхностью, гидравлику вытеснения метража породы…

– Я могу определить фигню, даже если она вся состоит из технических терминов.

– Просто поверь мне и зачерпни, ладно?

Я зачерпнула песок, повернула сито, промыла песок, выбросила из сита пару серых камешков, зачерпнула снова. Что-то явно тяжелое потянуло сито вниз.

– Эй! Похоже, я нашла самородок. – Я промыла. Песок и вода стекли вниз, оставив в сите маленькую черную коробочку. Коробочку для кольца. Я уставилась на нее.

– Томас, что ты…

– Открывай, – хрипло сказал он.

У меня дрожали руки. Я положила сито, поставила коробочку на ладонь – на здоровую левую, конечно же, – и открыла крышечку. Внутри сияло золотом и платиной кольцо с изумительным рисунком переплетающихся прямоугольников, с несколькими крошечными рубинами вокруг огромного бриллианта. Кольцо было прекрасно, уникально, и Томас, без сомнения, сделал его сам.

И стоило мне поднять глаза, как Томас понял, что я не приму кольцо. Он медленно выдохнул. От его взгляда сердце рвалось на части.

– Я буду ждать, сколько потребуется, – сказал он. – Просто скажи мне, что, черт побери, с нами происходит.

Я ссутулилась.

– А что случится, когда ты закончишь меня «реставрировать»? А потом поймешь, – я показала на свое лицо, – что, как бы ты ни старался, это никогда не будет выглядеть как раньше?

Я отвернулась, пытаясь взять себя в руки.

Он нагнулся ко мне.

– Ты правда думаешь, что я сижу и мечтаю увидеть твое лицо без шрамов? Ты правда думаешь, что от этих шрамов зависит то, как я тебя вижу? Как я вижу наше будущее?

Я повернулась, глаза заволокло слезами.

– Дело не только в лице. Дело во мне. В том, что внутри. Ты хочешь, чтобы я была сильной, уверенной женщиной, которая может стоять перед комнатой, полной народу, и не дрожать. Я не могу, Томас. Возможно, я не смогу отказаться от отшельничества. Превращусь в сумасшедшую одиночку на Хребте Дикарки.

– Не превратишься. Я не сдамся…

– Ты не сдашься. Вот именно. А если я сдамся? Что случится, если я не смогу измениться, если ты не сможешь меня изменить, если однажды ты почувствуешь, что разочаровался во мне, и решишь, что мои фобии ограничивают твою жизнь, твой выбор, твои мечты? Томас, я не хочу стать разочарованием для тебя, Иви и Коры.

– Я люблю тебя. Ты из простых проблем делаешь нечто неподъемное.

– Мне непросто выйти к людям. Я люблю быть с тобой, с девочками, с животными, мне нравится здесь, в горах. Разве этого мало?

– Ты не «любишь» отшельничества. Ты его приняла. В том-то и разница. А я все время помогал тебе сделать такую жизнь проще. Больше не буду. Я не хочу больше жить в сарае. На следующей неделе я возвращаюсь в свою хижину.

Я застонала.

– Ну как ты можешь так со мной поступать? Представь, как расстроятся Иви и Кора!

– А как ты думаешь, что они чувствуют сейчас? Они все время боятся, что мы с тобой расстанемся, Кэти. Я живу в сарае. Они знают, что это плохо. Я ненавижу такое напряжение. Либо мы вместе, мы семья и мы поженимся, либо мы прекратим притворяться. Никаких полумер, ясно? Жить с кем-то означает рано или поздно сделать выбор. Мои уроки дались мне совсем непросто. Тебе тоже придется научиться.

– Я согласна с тобой. Я знаю, что мне нужно стать сильнее, храбрее, лучше. Но это не твой выбор. Этот выбор только мой.

– Просто пообещай, что ты выступишь осенью. Попытайся. Большего я не прошу.

– Я не могу. Не могу. Прости. – Я поднялась на ноги, Томас тоже вскочил. Я плакала, меня трясло. И у него в глазах стояли слезы. Я вцепилась в его рукав.

– Не говори девочкам, что уезжаешь. Они не поймут почему. Не говори им пока. Дай мне подумать несколько дней. О том, как им сказать.

Он кивнул.

– Несколько дней.

Жалко сгорбившись, мы вернулись к дому. Бок о бок, но не касаясь друг друга.

Глава 27

Кэти

Кроссроадс-кафе

– Как же вы с Томасом любите все усложнять, – сказала Дельта, когда я наносила румяна на ее круглые скулы. – Ты выглядишь так, словно только что потеряла лучшего друга. И Томас не лучше. Он не разговаривает со мной об этом. Он мужик, и я не могу его расколоть. Но я могу расколоть тебя.

Я бросила кисточку в набор для макияжа и опустилась рядом с ней на стул с набивным сиденьем.

Был понедельник, в кафе было тихо и пусто. Оно закрывалось по понедельникам. Дельта одолжила видеокамеру у кого-то из внуков. Я предложила свои услуги в качестве режиссера и оператора для съемки обучающего видео. Мне удалось уговорить Дельту послать пробы для «Фуд Нэтворк».

– Ты все еще молчишь, – пожаловалась она, пока я смотрела в окно.

– Собирается буря. Только взгляни на эти тучи. Очень сильная буря.

Дельта выхватила из набора карандаш для подводки бровей и ткнула в меня, словно шпагой.

– Не заставляй меня этим пользоваться.

Я вжалась в спинку стула.

– Я люблю его. И хочу выйти за него замуж. Я просто не хочу, чтобы он так сильно меня подталкивал к «нормальной» жизни.

– Ой, да ладно. Если бы все ждали, пока станут нормальными чтобы жениться, до церкви так никто и не дошел бы.

– Он слишком многого от меня ждет. Когда выходишь замуж, то даешь обещание быть таким, каким твой спутник хочет тебя видеть. А я не могу пока с чистым сердцем произнести эту клятву. Я солгу. Когда я выходила за Геральда, я не верила, что даю клятву всерьез. То есть мне казалось, что я верю, но на самом деле это были пустые слова. А теперь мне хочется, чтобы они стали чем-то бóльшим.

Дельта закатила глаза.

– Супруги дают множество пустых обещаний, которые они не могут исполнить, но они хотя бы пытаются. Ну и расстраивают друг друга время от времени. И что? Если бы они не воевали друг с другом, не ворчали и не переживали, брак не был бы таким интересным. Единственный секрет долгого счастливого брака – это умение постоянно меняться, приспосабливаться друг к другу, менять свои взгляды на то, каким должен быть твой спутник. Пока союз основан на любви, пока в душе ты знаешь, что этот человек тебе подходит, все остальное – просто масло на бисквите.

Она погрозила мне карандашом для подводки бровей.

– Есть что-то еще? Только не говори мне, что это из-за твоего идиота Геральда.

– Ой, ну не надо. С Геральдом был не настоящий брак. Не здесь. – Я постучала пальцем по груди над сердцем. – И Геральд тут ни при чем.

– О’кей, значит, у тебя есть большая темная тайна, которой не знает Томас. Ты превращаешься в оборотня в полнолуние?

– Если бы это было так, я уже давно поймала бы Бэнгера и разорвала на конфетти. Я тебе говорила, что на прошлой неделе он сожрал мои новые спортивные туфли? Вместе со шнурками.

– Не уходи от темы. Ты ждешь удара молнии? Волшебных моментов счастья, от которых мурашки по коже? Чудесного исчезновения шрамов?

Я посмотрела на нее, долго и напряженно, но потом сдалась и кивнула.

– Последнего пункта. Всей душой.

– Ох, кузина. Ты же знаешь, что этого никогда не случится. Тебе нужно научиться видеть себя по-другому. Тебе необходимо перестать быть Злой Колдуньей и превратиться в Дороти.

– Извини, ты о чем?

– Дороти. Из «Волшебника страны Оз». Щелкни красными башмачками и скажи…

Над Десятью Сестрами грянул гром. Я с угрюмой улыбкой кивнула на горы.

– Не следует недооценивать Злую Колдунью Запада. – Затем закрыла глаза и оперлась подбородком на ладони. – Хорошо, я буду Дороти. «Нет места лучшего, чем дом…»

– Это не те слова. Так нужно говорить, если хочешь вернуться домой. – Дельта сложила ладони, закрыла глаза и пропела:

– «Нет никого меня красивей, нет никого меня прекрасней…»

Я вопросительно посмотрела на нее:

– Это же просто бессмысленно.

Она обхватила мое лицо пухлыми, покрасневшими от работы ладонями.

– Гордись тем лицом, что у тебя сейчас, а не тем, которое когда-то у тебя было. Посмотри, насколько оно прекрасно даже со шрамами. Когда, глядя в зеркало, ты увидишь свое прекрасное лицо, ты вернешься домой.

Я опустила голову.

– Я никогда не смогу увидеть себя такой. Каждый раз, когда Томас смотрит на меня, – и так будет до конца жизни, наверное, – мне хочется отвернуться, спрятаться. Он притворяется, что не видит, но однажды его терпению придет конец. Он устанет от моих странностей. Я не могу выйти за него до тех пор, пока не смогу смотреть на него и позволять ему смотреть на меня; до тех пор пока, глядя на него, я буду думать о своей любви к нему, а не о моем уродстве. – Я отвела ее руки от своего лица, сжала, потом поднялась со стула. Сверкнула молния. – Мне лучше пойти посмотреть, где там девочки с цветами.

Дельта вздохнула.

В столовую вбежали Кора и Иви с охапками последних розовых азалий.

– Там снаружи страшно! – пожаловалась Кора.

Иви тоже выглядела обеспокоенной.

– Тучи надвигаются очень быстро, и некоторые из них темные, как синяки. По каналу Дискавери говорили, что, как правило, торнадо появляется между тремя и девятью часами в марте и мае. Сейчас первая неделя мая и на часах без пятнадцати четыре.

Дельту не впечатлили ни статистика, ни силы природы, от которых она просто отмахнулась.

– Милые, это просто гроза. Эти старые горы иногда ворчат, как медведь. Давайте расставим азалии по вазам. – Дельта огладила ладонью свой бирюзовый костюм. – Мы поставим их на «съемочной площадке» моего шоу, и кухня у нас получится розовой и цветущей.

Она повела девочек на кухню, где я уже установила камеру на треножнике. Кроме камеры я расставила несколько ламп, чтобы высветлить тени и подчеркнуть обстановку. Раньше мне и в голову не приходило, сколько я знаю об основах съемки. Нет, я не конкурент Мартину Скорсезе в борьбе за Оскар, но срежиссировать и снять для Дельты ролик для кулинарного шоу мне вполне по силам.

Я пошла за Дельтой и девочками и тут же подпрыгнула от неожиданной вспышки молнии. И сразу же от раската грома содрогнулось все кафе. Кора вскрикнула. Я обернулась к окнам и замерла. Обычно я не боялась гроз – даже мне сложно представить себя, поджаренную молнией, – но кипящее варево туч над Десятью Сестрами скрутило желудок в панический узел. На парковке так резко и сильно стемнело, что автоматически включилась подсветка кафе. Деревья качались от сильных порывов ветра.

Зажужжал мой телефон. Томас. Он с компанией местных, в том числе и Санты, устанавливал новую ограду вокруг пастбищ у дома.

– Я еду к вам, – сообщил он. – Пайк сказал, что к западу от Тартлвилля видели торнадо.

– Успокойся. Дельта говорит, что в Ков почти никогда не бывает торнадо. Десять Сестер и Хог-Бэк создают естественное препятствие, которое разбивает торнадо на подступах.

– Расскажи это тому торнадо, что лезет вверх по лощине вдоль Руби-Крик. Я скоро буду. А ты пока уговори Дельту устроить тебе и девочкам экскурсию в погреб для овощей.

– Только если ты останешься на хребте и отведешь свою рабочую команду на экскурсию в бабушкин погреб. Не смей тащиться сюда на своей старой жестянке.

– Не унижай мой пикап. Спускайся в подвал, – приказал он. – Немедленно.

Щелк. Я нахмурилась, глядя на экран, сунула телефон в карман джинсов и снова подпрыгнула от молнии, ударившей так близко, что воздух дрогнул. Ба-бах! Окна кафе задребезжали. С декоративной полочки с громким звоном упала эмалированная кружка для кофе. Кора пискнула и подбежала ко мне. Я крепко ее обняла.

– Все хорошо, Corazon, ш-ш-ш.

В проеме кухонной двери показалась Дельта, размахивающая карманным фонариком. Рядом с ней держалась Иви с широко раскрытыми от страха глазами.

– Ну, кто еще хочет посмотреть, где мой старик спрятал выпивку? – жизнерадостно спросила Дельта.

Мы почти побежали по коридору к двери подвала. Нам оставалась еще половина пути, но тут все здание кафе резко задрожало. Лампы погасли. Рамки со старыми календарями и сельскими пейзажами затанцевали на стенах. А наши уши заполнил рев – так люди обычно описывают звук приближающегося поезда.

– В уборную, живо! – крикнула Дельта.

Мы метнулись во внутренний туалет, тесную комнатку с единственным зеленым, как авокадо, унитазом и старой белой раковиной, деливших внимание посетителей с фотопортретами знаменитых поклонников кулинарного таланта Дельты. Перед моим носом качалась фотография Гарта Брукса с автографом.

– На пол! – выкрикнула Дельта. Мы вчетвером рухнули вниз. Я затолкала Кору и Иви под раковину.

– С нами все будет хорошо! – пообещала я, гладя их лица.

– Держитесь! – завопила Дельта, перекрикивая шум.

Все вокруг тряслось. Было темно. Я вдруг снова очутилась в неуправляемом «Транс-Ам». От паники было трудно дышать.

За моей спиной громко хлопнула дверь. Кафе кричало и стонало. Я слышала плач Дельты, которая чувствовала боль кафе, как свою собственную. Ее любимое кафе, наше любимое кафе страдало. Ломались балки, рвались провода, разлетались осколками окна. Неожиданно коридор рухнул, забаррикадировав нашу дверь, которая выгнулась внутрь, словно парус; она держалась только благодаря надежным старым петлям. С потолка посыпалась штукатурка, а вслед за ней и куски дерева. Я обняла девочек и заползла с ними под раковину, на миг опередив сорвавшийся с потолка большой светильник. Во все стороны брызнули осколки стекла, тяжелое металлическое крепление ударило меня по плечу.

Я услышала стон Дельты и похолодела. Затем протянула руку и схватилась за фартук ее бирюзового костюма.

Она не шевельнулась.

А затем наступила тишина.

Поезд уехал, поднялся обратно в облака, канул в небытие. Я снова расслышала тихий плач Коры и неровное дыхание Иви. Было темно и жарко, кафе – точнее, то, что от него осталось, – скрипело и ворочалось вокруг нас.

Из дыры в потолке тянуло влажным воздухом.

– Все в порядке, все уже закончилось, – услышала я свой собственный голос. Я торопливо гладила девочек по головам и лицам, инстинктивно проверяя температуру, убеждаясь, что они живы, молясь, чтобы мои пальцы не почувствовали ничего скользкого, похожего на кровь. Однако, когда я протянула руку к голове Дельты, удача мне изменила. Я отдернула ее, почувствовав влагу.

– Дельта!

Она слегка шевельнулась и пробормотала:

– Кажется, я… ошибалась. Насчет торнадо.

Я пошарила вокруг и нашла ее фонарик. Щелчок, и у нас появился свет. Быстрый осмотр показал, что Кора и Иви отделались только испугом. Когда я направила луч на Дельту, она уже уселась на полу, опираясь на стену и морщась от боли. Справа по лицу текла струйка крови. Я осветила ее голову, осторожно коснулась дрожащим пальцем и нашла небольшую ранку посреди стремительно растущей шишки.

– Если ты настаиваешь на крови, я больше никогда не возьмусь за твой макияж, – хрипло пошутила я. Дельта смогла улыбнуться. Я повернулась к девочкам.

– Иви, полезай сюда, сядь рядом с Дельтой. – Я оторвала кусок туалетной бумаги от мотка и сложила его как бинт. – Приложи это к ее ране. С ней все будет хорошо. С нами тоже.

Иви втиснулась рядом с Дельтой и прижала туалетную бумагу к ране.

– А как мы отсюда выберемся?

– Мне не нравится эта пещера, – захныкала Кора.

– Иди сюда, солнышко. – Я посадила ее себе на колени. – С нами все в порядке. Просто нужно дождаться Томаса. Хорошо?

– Хорошо.

– Подержи для меня фонарик. Умница.

Я достала мобильный, благословляя день, когда человечество его изобрело, и ткнула на быстрый вызов Томаса. Но он меня опередил. Телефон зажужжал в ладони.

– Скажи мне, что у вас все хорошо, – произнес он мне в ухо. До меня донесся низкий рев грузовика. Голос у Томаса был обманчиво спокойным. Он смог справиться со своими страхами, воспоминаниями, ужасом. Только не снова – должно быть, вертелось у него в голове.

– Со мной все отлично, правда. – Спокойно. Расслабленно. А критики еще говорили, будто я не умею играть. Ха.

– А девочки? Дельта?

– Они тоже в порядке. Но кафе практически развалилось.

– Мне до вас еще пять минут езды. Со мной приедет Санта. Джеб тоже в пути, и Пайк, и все, кого они смогли собрать.

– У Дельты царапина на голове, но, кажется, несерьезная. Единственная наша проблема в том, что мы застряли в туалете. Дверь завалило. – Я направила дрожащую руку Коры с фонариком, и мы осмотрели дыру в потолке. – Светильник упал, и я вижу дыру на чердак. Точнее… на то, что от него осталось. Дельта, теперь в потолке твоего туалета есть окошко. И из него веет приятный ветерок.

Что-то в дыре привлекло мое внимание. Серая струйка вилась в воздухе. Крошечный столбик пыли? Наверняка. Или просто игра моего воображения. Конечно же. Ну конечно.

Кожа заледенела. Кровь словно втянулась в кости. Из невидимых ожогов, скрытых моими шрамами, сочился ужас. Мое тело просто не сможет забыть эти раны, оно навсегда запомнило прикосновение огня.

– Я чувствую запах дыма, – тихо сказала Иви.

Я тоже его чувствовала.

Томас

Сердце застыло в груди. Только не пожар! Только не снова. Только не Кэти, не Иви и Кора, не Дельта. Только не Этан или Шерил, не наш нерожденный ребенок. Только не я. Нет. Не в этот раз. Больше никогда.

– Вызови пожарных, – сказал я, подъехав к Санте и бросив ему телефон. – Собери лесничих. Собери всех, у кого есть шланги, ведра, лопаты, песок. Собери их.

– Вот дерьмо, – проревел Джо и принялся набирать номера.

Я поехал. Мой древний пикап с натужным ревом мчался по дороге вдоль ручья. Я объезжал поваленные деревья. Торнадо вырвал массивные лиственницы и ели, растущие по его берегам. Я свернул на брусчатку Трейс, и пикап занесло. Два колеса соскользнули с покрытия. Но приземистый надежный старый конь не перевернулся. Он вцепился в дорогу, как в доброго друга. Пикап знал, что его все еще уважали, что в нем нуждались, ему еще предстояла работа.

Я вдавил педаль газа в пол. Мы начали карабкаться вверх по дороге.

Когда вдали показалось кафе, я увидел, что над развалинами уже поднимается облако дыма. В горле стало горько от желчи. Я сплюнул в открытое окошко пикапа. Ветер принес слабый вой пожарных сирен со стороны Тартлвилля. С другой стороны участка мчался Пайк. Джеб со строительной командой лишь немного отстал от нас с Сантой.

Я смотрел на дым. Кэти, я не позволю, чтобы с тобой, девочками или Дельтой что-то случилось. Клянусь тебе. Клянусь вам, Шерил и Этан. Такого больше не произойдет.

Казалось, что по кафе сбоку ударила гигантская ладонь. Вся правая сторона здания провалилась внутрь, а вся правая часть крыши была разломана на куски и разбросана по пастбищу за дубами. Я затормозил пикап в нескольких дюймах от развалин бокового крыльца. Туалет сейчас представлял собой двухфутовую кучу обломков и мусора. Его сравняло с землей.

– Мне нужно забраться на чердак, – крикнул я Санте. – Тогда я смогу вытащить их через дыру в потолке.

– Наверх сейчас не заберешься, у тебя ничего не выйдет! Погоди, скоро приедут парни из пожарного депо, у них грузовик с лестницей!

Я завел двигатель пикапа, воткнул пониженную передачу и направил машину на стену сортира, которая наклонилась и лежала на куче обломков. Из нее получится трап. Санта присвистнул, когда пикап начал карабкаться по куче, как жук по охапке веток. Когда ось наконец уперлась в балку, пикап остановился с задранным вверх носом и вращающимися в воздухе передними колесами, но решетка радиатора уже прочно зацепилась за неровный край пола чердака.

– Братан, – восхищенно произнес Джо, – ты только что превратил этот кусок дерьма на колесах в горного козла.

Я вытащил из-под сиденья монтировку, вылез из кабины, взобрался на капот пикапа и вполз под остатки крыши.

Вокруг меня сочился дым, смертельным шлейфом окутывая легкие изнутри. А я чувствовал запах пыли Северной башни Всемирного торгового центра. Воздух вокруг казался тяжелым от висевшей в нем обреченности. Добро пожаловать обратно в кошмар, прошептала она. Сможете ли вы с Кэти на этот раз победить?

Кэти

Я слышала звуки снаружи, но паника не давала мне их опознать. Жарко. В маленьком туалете было жарко, и воздух уже начал густеть, готовясь задушить нас.

– Прижмите это к носу, – приказала я Дельте и девочкам, вручая им бумажные полотенца, смоченные в раковине. Я плеснула водой на свою футболку и вытерла ею лицо. Вонь уже нельзя было просто игнорировать. Обливаясь потом, я вскарабкалась на унитаз и стала остервенело бить деревянной ручкой туалетного ершика по краю дыры, оставленной упавшим светильником. На меня, Дельту и девочек дождем посыпались обломки дерева и поломанная потолочная плитка.

Дыра постепенно расширялась. Ручка ершика расщепилась и обломилась. Мне в ладонь вонзилась тонкая щепка. Я ее почти не заметила.

– Вот, готово! – крикнула я девочкам. – Кора, лезь вверх. Иви, подсади ее. Кора, потом я подниму тебя, и ты пролезешь в дыру в потолке. Она широкая, ты пролезешь. Когда ты окажешься снаружи, я еще немного ее расширю, чтобы Иви тоже смогла выбраться. Давай, лезь.

– Я боюсь дыхания дракона, – плача, сказала Кора.

Сквозь трещины потолка полз дым.

– Он просто храпит, – сказала Дельта, прижимая ладонь к окровавленной голове. – Он не тронет тебя. Давай же, Кора. Ты справишься.

Иви обхватила ноги девочки и приподняла ее.

– Иди, Кора. Я поднимусь сразу за тобой, договорились?

– Мне страшно!

Я подхватила ее и, напрягшись изо всех сил, подняла так высоко, как могла.

– Просовывай руки в дыру, Кора!

Она пискнула, зажмурилась и сунула руки на чердак.

– Тут жарко! Там дракон, он выдыхает горячий воздух! – Она отдернула руки обратно и захныкала.

– Кора! – Я опустила ее, подхватила рукой под попку и убрала потные волосы с лица девочки, чтобы посмотреть ей в глаза. – Взгляни на меня! – когда она послушалась, я улыбнулась. – Даже в сказках принцессы боятся драконов. Бояться не стыдно. Но нам обязательно нужно победить дракона! Хорошо?

Она заплакала сильнее, но кивнула. Я снова подняла ее к потолку. Кора просунула руки и голову в дыру.

– Я смотрю, – сказала она, – но не вижу дракона. А нам с вами лучше поторопиться.

– Просто полезай мне на плечи, хорошо?

– Там дым, мне страшно!

– Сразись с драконом, Кора!

Она, извиваясь, поднялась чуть выше.

– Я застряла!

О господи. Я толкнула. Она закричала. Пот лил с меня ручьями. Шрамы пульсировали от жара. Моя кожа знала, что ее ждет. Знала, что мы в ловушке.

– Кора, не сдавайся! – взмолилась я.

– Томас! Тут Томас!

Я услышала над нами тяжелые шаги. Неожиданно Кору как по волшебству выдернуло вверх.

– Она у меня, – прокричал Томас. – Я передам ее Санте и сразу вернусь.

Я услышала, как он торопливо уходит. Внизу начали кашлять Дельта и Иви. Я протянула руку Иви.

– Давай, твоя очередь. Лезь вверх.

– Я не пролезу в эту дыру, и ты это знаешь.

– Мы все равно должны попытаться! Иди сюда!

Она вскарабкалась на унитаз, затем на раковину. Я схватила ее за руку. Дельта обняла ее ноги. Мы все посмотрели вверх, на дыру. Иви сжала мою руку и покачала головой.

– Я не пролезу, – промычала она.

Она была права. Господи, у нас совсем не оставалось времени.

– Прикройте головы, – прокричал Томас. Он вернулся и стоял над дырой, ему в лицо лез дым. – Осторожно, я собираюсь пробить потолок монтировкой.

Мы отступили назад, а Томас атаковал дерево над нами. На нас сверху полетели обломки. Доски раскалывались, гвозди визжали. Отверстие медленно расширялось.

– Оно уже достаточно широкое для Иви! – закричала я.

Он уронил монтировку и, кашляя, опустил в дыру руки.

– Давай, Иви. Я вытащу тебя наверх. Я же обещал, что не позволю никому причинить тебе вред, и я сдержу свое слово.

Она протянула ему руки. Томас обхватил ее запястья.

– Я слишком толстая… – начала Иви, но ее протест оборвался судорожным вдохом, когда Томас рывком вытащил ее на чердак.

– Вынеси ее, – прокричал он кому-то. Затем переключился на меня с Дельтой. – Тут Джеб.

– Держись, мам, – завопил Джеб. – Папа только что въехал во двор. Он уже здесь.

– Не пускай сюда отца! – закричала Дельта. – Он опять потянет спину!

Сквозь вентиляционное отверстие в стене повалил дым. Я прикрыла нос краем мокрой футболки. Металлическую решетку лизнул крошечный оранжевый язычок пламени. Словно дразнящийся язык ухмыляющегося чудовища – да, дракона, – он попробовал на вкус воздух, высунувшись в мою сторону. На этот раз тебе не уйти.

– Прикрой голову, Кэти! – заорал Томас.

Джеб дал ему цепную пилу. Он дернул шнур стартера. Мотор взревел, длинное лезвие начало вращаться.

– Пригнись! – закричала Дельта, дергая меня за руку.

Я спрыгнула с унитаза. Мы с ней, кашляя, вместе пригнули головы, пока Томас мощной пилой прорезал большое отверстие в потолке. Закончив, он упал на живот и протянул ко мне руки.

– Кэти, хватайся.

Каждой клеточкой своего тела я хотела сбежать отсюда первой, даже если это значило бросить Дельту. Сбежать первой. Всю жизнь я была чудо-девочкой, которая всегда и во всем была первой. Но на этот раз я не могла так поступить. Я стала другим человеком. И у меня была подруга, о которой я должна была позаботиться. Возле меня заходилась кашлем Дельта. Я с трудом поднялась на ноги.

– Сначала Дельта! Ей трудно дышать, и она ранена!

– Кэти, дай мне тебя вытащить. И потом…

– Не в этот раз! – Я слезла с сиденья унитаза и подтолкнула к нему Дельту. – Вперед, вперед, вперед. Лезь вверх. У тебя получится!

Кашель не давал ей возможности спорить со мной. Дельта начала карабкаться на унитаз. Я тащила ее упитанное тело, словно буксир, пока она не встала надежно на фарфоровом ободке сиденья. Дельта подняла руки. Томас схватил ее за запястья. Он тянул, я толкала, Дельта визжала и болтала ногами. Когда Томасу удалось протащить ее голову и руки в дыру, на чердак влез Пайк, который, подбежав, обхватил Дельту под руками.

– Ты надорвешь спину! – закричала она.

– Позже на меня накричишься, – заорал он в ответ.

Он начал ее вытаскивать, но Дельта сопротивлялась и повернулась, чтобы взглянуть на меня.

– Кэти!

– Уходи! – закричала я. – Я люблю тебя, кузина!

– Я тоже люблю тебя, кузина!

Пайку фактически пришлось силой тащить ее с чердака. Томас снова бросился на пол. Его лицо было запачкано сажей. Дым стал таким густым, что временами я не могла его разглядеть. Он снова протянул мне руки.

– Кэти! Сюда! Сюда! Давай!

Но я вжалась в угол уборной, глядя, как язычок пламени в вентиляционном отверстии выпускает новые побеги. Они выползали из-за металлической решетки во все стороны, превращая ее в чудовищный огненный цветок. Один из огненных побегов потянулся к дыре в потолке, через которую поступал лакомый свежий воздух. Пламя издало тихий шипящий пуф, похожий на звуковой спецэффект из арсенала фокусника.

И вдруг края отверстия оказались охвачены огнем. На Томасе был надет один из его свитеров. Левый рукав задымился, а затем вспыхнул. Вид горящего Томаса оказался последней каплей, и я впервые закричала от ужаса. Он сбил пламя рукой, сдернул свитер через голову и бросил его вниз мне.

– Намочи его и бросай обратно!

Я сунула скомканный свитер в унитаз, вытащила, поливая все вокруг синей водой с антисептиком, и швырнула капающий сверток Томасу. Он затушил огонь на одной стороне дыры, лег на промокшую ткань и протянул ко мне руки.

– Давай!

Я прыгнула на сиденье унитаза, на сантиметр разминувшись с пламенем из вентиляционной решетки. Я не могла оторвать от него взгляд. Оно притягивало меня, отравляло меня. Руки отказывались подниматься вверх, к Томасу. Чтобы спастись, мне нужно было подобраться вплотную к огню, рискуя к нему прикоснуться. Я не могла этого сделать.

– Уходи оттуда, Томас. Я не хочу, чтобы ты умер здесь, со мной. Уходи. Немедленно.

– Прекрати на него смотреть! Смотри на меня! Черт тебя побери, Кэти, смотри на меня!

Я медленно подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Сквозь дым, страх, растущее отчаянье я на миг ясно увидела его лицо. Он смотрел прямо на меня, на мои шрамы – нет, на меня – с непоколебимой преданностью. Он в прямом смысле слова готов был пройти ради меня сквозь огонь. Он никогда не отвернется от меня.

Томас протянул мне ладонь.

– Или мы вместе уходим, или мы здесь вместе умрем! Тебе решать! Я готов сгореть здесь, если таков твой выбор!

Он был серьезен. Он умрет здесь со мной. Я снова повернулась к огню. Я уже отдала тебе все, что могла отдать. Ты не получишь лучшее, что у меня осталось. Я не отдам тебе Томаса. Я подняла руки. Жар лизнул воздух рядом с моей правой рукой, и шрамы взорвались болью. Я закрыла глаза и начала молится. Ладони Томаса сомкнулись на моих запястьях. Поднимая меня, он с трудом поднялся на колени. Я поднималась из дыры вместе с ним. Огненный побег выпустил крошечный любопытный язычок в мою сторону. Минуя его, я с вызовом открыла глаза. Я буду жить.

Одним сильным рывком Томас выдернул меня на горячий, дымящийся пол чердака. Я обняла его рукой за талию, и мы, пошатываясь, выбрались наружу.

Нас подхватили руки Джеба, Санты, судьи и остальных. Я все еще цеплялась за Томаса, а он не отпускал меня. Мы спустились вниз по капоту его несчастного пикапа, сыгравшего роль агнца на жертвенном костре. Очутившись на твердой земле, мы тут же завертели головами в поисках девочек. Они были здесь, у дороги, они готовы были броситься нам навстречу, но их держали Бека, Клео и Долорес. А еще там была Дельта, она сидела в безопасности на обочине рядом с Пайком. Врач из волонтерской пожарной бригады попытался обработать рану у нее на голове. Она прогнала его пинками. Кто обращает внимание на раны тела, когда само сердце рвется на части? Увидев нас, она благодарно прикрыла глаза, затем открыла их, посмотрела на умирающие, пылающие останки своего любимого кафе и заплакала.

Мы подбежали к ней и девочкам и обняли их, а они обняли нас. Держась за руки, мы обернулись и вместе с Дельтой уставились на милый старый дом, сердце Ков, перекресток судьбы, который свел нас здесь вместе.

На наших глазах Кафе на Перекрестке сгорело дотла.

Томас

Той ночью мы с Кэти занимались любовью, как любовники после тысячи лет разлуки. Мы были грязными, в копоти, обожженными, измученными, нас печалила судьба кафе, но мы все равно не могли оторваться друг от друга. Иви и Кора – отмытые, обласканные, накормленные и затисканные – крепко спали со своими любимцами в кроватках и с новой верой в сердцах. Все сомнения исчезли. Мы с Кэти никогда их не бросим. Им никогда не придется об этом беспокоиться.

Я повернул руку Кэти внутренней стороной к себе. От локтя до запястья кожа была слегка обожжена и местами пузырилась.

– Болит? – нежно спросил я.

Она кивнула. Затем удивленно посмотрела мне в глаза.

– Но это заживет. Теперь я знаю. Все заживет.

Я притянул ее к себе на колени. Она погладила мое лицо.

– Я тебя люблю, – сказала она.

– Я тоже тебя люблю, – тихо ответил я. – И всегда любил.

Кэти соскользнула с моих ног и опустилась передо мной на колени, взяв меня за руки. Впервые с момента нашего знакомства она смотрела на меня, не пытаясь повернуться ко мне неповрежденной стороной лица. Никакого позерства, никакого страха.

– Сегодня я наконец по-настоящему поняла, что такое доверие, – прошептала она. – Я доверю тебе мою жизнь, мою любовь и мое будущее. И я хочу, чтобы ты тоже доверился мне. Я обещаю поехать в Эшвилль и выступить с речью на конференции осенью. Я обещаю перестать прятаться от мира. Пока ты будешь смотреть на меня так, как сейчас, я готова встретить все, с чем мир может заставить меня столкнуться. Томас Меттенич, ты женишься на мне?

Я сунул руку под рубашку и вытащил цепочку, на которой висело кольцо с рубинами и бриллиантом. Я снял кольцо и надел его на палец левой руки Кэти.

– Я не говорил тебе, – хрипло произнес я, – что ты самая прекрасная женщина в мире?

Той ночью мы мирно лежали в волшебном доме Мэри Ив, в одной кровати, которая стояла напротив завешенного пластиком отверстия, на месте снесенной стены. Скоро маленькая спальня расширится, чтобы принять новую семейную пару. Нашу пару. Мы занимались любовью в свете весенней луны, дрожащей за витражным окном, которое бабушка Кэти вставила в деревянную раму собственными умелыми руками.

А когда мы уснули, мне приснилось, как мы с Кэти едим бисквиты в кафе. Кафе выглядело как раньше. Хороший сон.

Как и нас, кафе можно восстановить.

Кэти

Лицо Дельты опухло от слез. Она застыла перед обугленными развалинами кафе. Мы с Томасом подняли головы, стоя позади толпы, которая включала в себя весь клан Уиттлспунов и большинство тех, кто жил по соседству. Пайк стоял сбоку, с мрачным выражением лица и сложенными на груди руками. Дельта прочистила горло.

– Сегодня я созвала сюда всех вас, чтобы сказать то, что мне очень трудно сказать. – Ее голос дрожал. Она взглянула на Пайка в поисках поддержки, но тот лишь сильнее нахмурился. Оскорбленная Дельта сделала глубокий вдох, взяла себя в руки и мрачно посмотрела на присутствующих. – Это славное старое место никогда не станет таким, как прежде. Мое сердце разбито вдребезги. Как мог Господь поступить так со мной? Я не стану восстанавливать кафе. И не заговаривайте со мной об этом.

Пока мы ахали и обменивались потрясенными взглядами, Дельта пошла к своей машине, села в нее и уехала вверх по улице к себе домой. Она зашла в дом, и с тех пор мы очень долго ее не видели.

Дельта утратила веру в бисквиты.

* * *

Люди со всего штата безуспешно заваливали Дельту сочувствием и ободрением. Ей звонил губернатор, различные чиновники, даже сенатор. Ее навещали художники, чтобы поплакать и унести на память обломки Сортира, обещая разукрасить новый, когда она отстроит кафе. Но Дельта не выходила из дома, оставаясь решительной и непоколебимой.

Пока мы рассматривали руины, девочки держали меня за руки.

– Кэти, а ты боялась, что мы все умрем? – тихо спросила Кора.

Я покачала головой.

– Не-а. Я знала, что Томас придет и заберет нас.

Иви толкнула Кору в плечо.

– Томас держит свои обещания. Нам больше не надо ни о чем волноваться. Потому что у нас есть Томас. – Она взглянула на меня сияющими глазами. – И у нас есть ты.

У меня сдавило горло. Я любила этих девочек, этих маленьких человечков, которые нуждались в нас с Томасом так же сильно, как и мы нуждались в них. Мы стали семьей. Даже миссис Ганза это признала. После пожара она прислала нам е-мейл.

Дорогие мисс Дин и мистер Меттенич!

Я ошибалась. Вы действительно умеете быть хорошими родителями. Когда вы подадите заявление на усыновление, то получите мое полное одобрение. В свою очередь я ожидаю, что вы пришлете мне бисквиты, когда кафе снова откроется.

Я не собиралась сообщать ей, что будущее кафе под сомнением.

К нам подошел Томас. Он осматривал свой обгорелый пикап, который теперь вытащили из мусора. Томас погладил девочек по головам, и они улыбнулись.

– Хорошая новость, – объявил он, – заключается в том, что мой пикап выглядит не намного хуже, чем раньше. Я могу его починить. На самом деле в честь его героизма я собираюсь вернуть его былую славу и полностью восстановить его. Он будет как новый.

Я коварно улыбнулась.

– Мы все будем в полном порядке. Как новые. Но что же нам делать с Дельтой?

Томас обнял меня за плечи.

– Мы сделаем для нее то, что она сделала для нас. Мы не сдадимся.

* * *

Той теплой весенней ночью Пайк привел нас в дом Уитллспунов. У него был усталый и измученный вид.

– Она на террасе. Что бы вы ни собирались ей сказать, надеюсь, это подействует. Потому что, как я уже говорил вам по телефону, теперь она заявила, что хочет продать кафе, чтобы все прекратили ходить вокруг него кругами, выжидая, когда она передумает. Она говорит, что продаст все, что от него осталось, а также землю, на которой оно расположено. И права на название. Меню. Свои рецепты. Даже свои формы для бисквитов, по крайней мере те, что пережили пожар. Все, что только можно продать.

Томас покачал головой.

– Она же не всерьез.

– Всерьез. У нее действительно разбито сердце. Дельта убедила себя, что это место больше никогда не станет для нее убежищем. Никогда не обретет тот же дух. В этом кафе она всегда чувствовала себя в безопасности. Когда наши дети утонули, это место стало для нее священным, там не могло случиться ничего плохого ни с ней, ни с теми, кого она любила. А теперь Бог положил кабош на эту уверенность, и она так зла на Него, что плюется. Он сжег ее ресторан. Почему Он позволил этому случиться? Клео не перестает цитировать ей Библию, пытается ее успокоить. «Нам не дано понять пути Господни, ибо они неисповедимы». Но Дельта не слушает. Она зла на Господа и поэтому не собирается снова служить людям своей готовкой. – Пайк нахмурился. – Больше никакой духовной пищи.

– Я уговорю ее взяться за ум, – храбро заявила я.

Я направилась к террасе, отмахнувшись от Пайка и Томаса, чтобы они оставались в стороне, пока я буду воздействововать на Дельту при помощи шарма в стиле южная-красотка-гейша-кинозвезда.

Дельта лежала в темноте на одном из плетеных шезлонгов, одетая в старый махровый халат с парой вышитых спереди розовых кофейных чашек. Она угрюмо смотрела в никуда. Я опустилась на шезлонг рядом с ней.

– Привет, кузина. Поднимай-ка свою задницу и испеки мне несколько бисквитов. У меня бисквитная ломка.

– Ты не отговоришь меня от продажи кафе.

– А вот и отговорю. Ты не из тех, кто сдается.

У нее опустились плечи.

– Я выросла в том доме. В том доме меня научили готовить. Там родились мои первые дети. Когда они умерли, я вернулась туда, чтобы успокоиться и снова жить. Я готовила, подавала людям еде, я подкармливала ею свои воспоминания. Да, я могу построить еще одно кафе, но мне никогда не удастся восстановить тот дом. У меня просто не хватит мужества попробовать.

– Значит, ты хочешь сказать, что оставшееся не стоит того, чтобы его сохранить? Хочешь сказать, что не стоит спасать то, что перестало быть совершенным? Что оно не сможет стать чудесным по-новому? – Я показала рукой на свое лицо. – Значит, все то, что ты говорила мне, все то, во что я поверила, – все это была неправда?

Дельта моргнула.

– Ты же понимаешь, что я не это имею в виду.

– Тогда объясни мне, что же ты имеешь в виду.

– Все, что я делала, – это кормила людей и вмешивалась в их жизни. У меня нет ни единого доказательства, что я действительно изменила чью-либо жизнь. Люди меняются сами по себе. Тебе не была нужна я, чтобы указывать, как жить дальше. Тоже самое с Томасом. Я кормила тебя, вот и все. А теперь не могу даже этого.

– То есть я для тебя была просто развлечением? Ты отдавала дань вежливости своей звездной кузине? И ты не считала, что моя жизнь стоит того, чтоб ее спасли и перестроили? Тебе действительно было наплевать, убьет ли себя Томас? Для тебя мы всего лишь еще одна пара клиентов?

– Прекрати искать болевые точки! Говорю тебе: с возней и этим кафе покончено! От вида этих горелых руин меня просто тошнит! Это все равно что труп. Я не умею воскрешать мертвецов! Оставьте меня в покое!

Я придвинулась ближе.

– Ты научила меня никогда не сдаваться. Ты вернула меня к жизни, даже несмотря на то, что мне тогда этого не хотелось. Теперь пожар забрал у тебя твое видение себя, точно так, как это в свое время случилось со мной. Я общалась с миром с помощью своего лица. Тебя соединяло с ним твое кафе. Томас говорил, что однажды ты сказала ему, что я заблудилась в темноте и он должен стать для меня светом. Теперь я собираюсь стать твоим светом. Даже если ты этого не хочешь.

– Я продаю это место. И не спорь. Выметайся!

– Хорошо, если ты настаиваешь, я куплю у тебя кафе. Назови цену. – Я достала сумочку, которую перед тем уронила на кафельный пол, вытащила чековую книжку и ручку и подписала чек. – Вот. Цифру впиши сама. – Я положила чек на ее украшенную розовыми чашками грудь. – Я покупаю землю, название, право на все твои рецепты и развалины. Томас уже работает над чертежами полной реставрации – с современной кухней и некоторыми другими новшествами. Однако мы собираемся использовать все уцелевшие материалы.

– Ты никак не сможешь вернуть этому месту его прежнюю атмосферу, – фыркнула Дельта. – Ты даже не умеешь печь бисквиты.

– Мне не придется готовить. Я найму Беку и Клео, чтобы они занимались этим и вели дела. Даже если их бисквиты хуже твоих, ничего страшного. Знаешь, главное в ресторанном бизнесе – это создание имиджа. Людям не обязательно знать, что ты больше не стоишь на кухне. Им достаточно того, что кафе Кроссроадс снова работает.

Она пристально смотрела на меня.

– Хочу посмотреть, как ты с этим управишься. Вперед. Договорились.

У меня сердце оборвалось. Не выходя из роли, я нацепила на лицо подходящую случаю улыбку и протянула ей руку, ту, что со шрамами.

– Отлично. Скрепим сделку рукопожатием.

Мы пожали друг другу руки. Я схватила свою сумочку и вышла.

Пайк мерил шагами переднее крыльцо. Томас прислонился к крылечному столбу, стараясь не попадаться ему на пути. Оба смотрели на меня с надеждой.

– Ну что, тебе удалось уговорить ее взяться за разум? – спросил Пайк.

– Нет, но я купила кафе.

– Что ты сделала?

– Следовало знать, что с Дельтой блеф не работает. Поэтому переходим к плану Б. Мы отстроим кафе, сделаем первый шаг и будем надеяться, что Дельта передумает. Томас уже работает над чертежами.

Пайк повернулся к Томасу:

– Томми, сынок, ты правда можешь это сделать? Возродить это место таким, как оно было?

Томас покачал головой:

– Нет. Я только могу создать иллюзию этого места. Остальное зависит от Дельты.

– А что, если она на это не клюнет?

Я обняла Пайка.

– Она не сдалась в случае со мной, она не сдалась в случае с Томасом. Мы тоже не должны сдаваться, когда дело касается ее. Она проглотит наживку.

Я посмотрела на Томаса. Он уверенно кивнул, чтобы ободрить Пайка, но затем уже не так уверенно, тайком взглянул на меня.

Теперь священный бисквит надежды был в наших руках.

Часть седьмая

Будущее принадлежит тем, кто верит в красоту своей мечты.

Элеонор Рузвельт

Это просто чудо, когда просто милая женщина обретает индивидуальность и становится истинно прекрасной.

Миньон МакЛафлин

Куда важнее то, что находится в лице женщины, а не на нем.

Клодетт Кольбер

Глава 28

Кэти

Восстановление

Каждый в округе сделал свой вклад в новое кафе; всем хотелось возродить веру Дельты в бисквиты. Альберта и Мэси пришли первыми, привели свою бронебойную женскую команду.

– Мы будем работать, даже если тебе это не нравится, – проворчала Альберта, явно злившаяся на то, что я купила кафе. – Тебе не придется даже платить.

– Отлично. Обожаю выслушивать словесные оскорбления бесплатно.

– Ты ведь не собираешься им заниматься, когда мы вернем кафе? Это же просто шутка?

– Как мне нравится твоя безоблачная вера в мои способности…

– Нельзя же просто построить ресторан, придать ему внешний вид старого, сделать косметический ремонт и верить, что Дельта купится на твои фантазии.

– Увидим. Хорошая косметика способна изменить жизнь женщины.

Альберта яростно фыркнула.

– Ты можешь думать о чем-то кроме этого своего косметического дерьма? Мир не исправишь новой прической и правильным оттенком теней. И внешность – это еще не все. Ты так ничему и не научилась после гриля в своем «Транс-Ам»?

Я шагнула к ней так быстро, что Альберта моргнула и попятилась.

– Собственный образ – не пустяк, а макияж нам не враг, – прошипела я. – Некоторые женщины чувствуют себя сильными благодаря своим мозгам, некоторые – благодаря мускулам, но остальным поднимает самооценку их макияж. Тебе бы хорошую зеленую подводку и бежевую основу под макияж, и даже ты сможешь избавиться от красноты на лице. Имидж склочной лесбийской богини при этом не пострадает.

Альберта прошипела:

– Поцелуй мою накрашенную задницу.

– Не сомневаюсь, что ей тоже не помешала бы пара средств. А еще крем от целлюлита и восковая эпиляция.

Я думала, Альберта меня ударит. И сжала кулак, чтобы ответить ей тем же. А затем произошло чудо. Из ее рта вырвался смех, похожий на отрыжку. Она пыталась его побороть, но тщетно. Бу-га-га-га.

– Неверно. Я склочная сучка-богиня.

На лице наблюдавшей за нами Мэси проступило облегчение. Я протянула правую в шрамах руку Альберте.

– Извинения приняты.

Ее смех испарился.

– За что?

– Только не вынуждай меня оглашать весь список.

Она посмотрела на мою ладонь.

– Ты больше не протягиваешь левую руку, как слабая жеманная девчонка. Это рукопожатие настоящей женщины.

Мэси толкнула ее. Альберта вздохнула.

– Хорошо. Ты оказалась сильнее, чем я думала. Неплохо для королевы красоты и гетеросексуальной актрисы третьего плана. Но тебе далеко до Анжелины Джоли.

– Не заставляй меня гоняться за тобой с парой острых щипчиков для ногтей.

Мы пожали руки. Это больше напоминало армрестлинг, но для начала сойдет.

Томас

Я знал, что могу отстроить кафе заново, сохранив весь его индивидуальный шарм. Меня волновало не это. Все люди знают, что они хотят видеть в зданиях и что у старых зданий своя атмосфера, которую не повторит никакое внимание к деталям.

– Хорошо, вот что мы сделаем, – объявил я толпе, в передних рядах которой стояли Кэти и девочки. Мы вооружились старыми ножами и вилками и собрались на стоянке кафе возле стопок новых, гладких досок и балок. Царапайте эти доски, тыкайте их ножами, делайте все, что вам вздумается. Когда мы закончим, эти доски должны выглядеть так, словно им сотня лет. Воздух наполнился звуками терзающих дерево столовых приборов. Кэти вогнала нож для мяса в доску и вопросительно взглянула на меня.

– А ты уверен, что так эти доски приобретут модный состаренный вид? Вдруг они просто станут странно выглядеть?

– После некоторой творческой покраски они будут мало отличаться от оригинальных досок кафе, обещаю. – Я водил по дереву облезлой и корявой салатной вилкой. – Проблема реставрации состоит в том, что новая копия старого здания оказывается слишком аккуратной, слишком чистой. Старые шрамы исчезают. Индивидуальность теряется. Без изъянов оно привлекательно только внешне.

Я продолжил скрести вилкой доску, Кэти промолчала. Ее молчание обеспокоило меня, и я оглянулся. Она смотрела на меня так, что у меня мгновенно началась эрекция.

– Я знаю, что уже задавала этот вопрос, – тихо сказала она, – но все-таки. Ты женишься на мне?

Женщины. Никогда не понимал, как у них устроены мозги. Предложи им немного архитектурной философии, и они сразу распаляются.

Не то чтобы я жаловался.

– Конечно, – сказал я.

Как и большинство мужчин, я никогда не фантазировал по поводу свадьбы. Я понятия не имел, зачем нужны все эти ритуалы. Почему крошечная девочка с цветами должна выписывать зигзаги в проходе церкви, словно пушистый шарик для пинбола. Почему мальчик, несущий кольца, должен только-только войти в возраст, позволяющий надеть на него крошечный смокинг поверх памперса и не заботиться о том, правильной ли стороной он несет подушечку. Или почему женщины тратят столько времени, в муках подбирая определенные цветы для букета или высчитывая точную расстановку столов. Я знал лишь одно: я хочу жениться на Кэти и сыграть с ней свадьбу, но чтобы это сделать, мне сначала нужно было отстроить кафе.

– Значит, договорились, – сказали мы вместе. – Мы хотим устроить свадьбу в кафе осенью, когда оно снова откроется.

Сентиментально. Это идеальное место, важное для всех нас, да.

Договорились. Черт. Ждать до самой осени.

Тем временем мы распределили наше время между реставрацией фермы и строительством в Ков. Девочки включились в общее дело, и мы пережили немало счастливых семейных дней. По субботам мы готовили обильные ужины на новой кухне, слушали старые записи Оле Опри на компьютере в гостиной. Мы гуляли в лесу и искали драгоценные камни в ручье. Мы посетили заводчика коз и купили Бэнгеру целый гарем прекрасных кашемировых козочек, а затем сходили на куриную ферму и приобрели Герману стайку долговязых красных родайлендских кур. Они возвышались над ним во дворе нового, красивого курятника, словно большие рыжие хаусфрау над одноглазым и неуклюжим Барни Файфом. Герман был в восторге. Мы наняли в Тартлвилле адвоката, чтобы начать процесс усыновления и однажды вечером собрались в гостиной вместе с Корой и Иви, чтобы все им разъяснить.

– Это навсегда, – сказала им Кэти. – Понятно? Мы станем семьей во всех смыслах этого слова. Вы будете постоянно жить с нами и сможете всем говорить, что вы наши дочки.

– Если хотите, можете также говорить, что мы ваши мама и папа, – добавил я. – И мы будем так крепко держаться за вас, что иногда вам будет казаться, что это слишком.

– Обещаешь, мама? – спросила Кора.

– Мама и папа. Это круто, – сказала Иви.

Вот так просто. Самые серьезные решения часто очень простые.

Той ночью, когда девочки уснули, Кэти пила хорошее красное вино, и я отпил из ее бокала. Ядовитый демон водки исчез. Мне больше нравился безобидный вкус старого вина.

– За наших дочек и за нашу винокурню, – сказала Кэти, подняв бокал.

– У нас будут не только дочери, но и винокурня? Ты решилась?

Она кивнула.

– Тебе нравится идея?

Я задумался. Виноград, вино, дегустации, сыр, крекеры, друзья, семья, плодородие. Стать виноделом. Смешивать купажи.

– Да, – восторженно признал я.

Она улыбнулась.

– У меня есть идея, насчет названия. Названия нашей марки. «Древо жизни». Что ты об этом думаешь? Привет твоему кумиру, Фрэнку Ллойду Райту. И мы можем опубликовать снимок твоего виноградника сверху в нашей ознакомительной брошюре. И использовать стилизованное изображение этого абстрактного дерева как логотип для печати на футболках и кофейных чашках. Подумай о мерчандайзинге!

Я погладил ее по щеке тыльной стороной пальцев.

– А почему бы нам вместо этого не назвать марку нашего вина «Хребет Дикарки»? Отлично звучит.

Она казалась довольной.

– Но какой у нас будет логотип?

– Как насчет сумасшедшей женщины с горящими волосами, которая преследует козла, поедающего мобильник?

Она пристально посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, переваривая этот слегка смягченный образ. На миг я испугался, что шутка с огнем оказалась чересчур рискованной. Затем ее лицо осветилось знаменитой и очень редкой в последнее время мегаваттной улыбкой.

– Хорошо. Мы над этим поработаем.

Несколькими днями позже Кэти купила мне предварительный свадебный подарок. Его доставили как раз тогда, когда мы только закончили работы над новой хозяйской спальней. Берт и Роланд по просьбе Кэти забрали его в Эшвилле и привезли сюда на дряхлом открытом пикапе Берта. Должно быть, пока они добрались до наших гор, вид нескольких громадных ящиков с надписью «КРОВАТЬ» успел позабавить бóльшую часть жителей округа Джефферсон.

– Это Стикли, – сказала Кэти, жадно изучая мое лицо в поисках малейших признаков недовольства или радости. Ради восхищенного взгляда любимой женщины мужчина может далеко зайти.

– Это репродукция, потому что Густав Стикли на самом деле не делал кроватей королевского размера. Но она изготовлена его компанией, и они по-прежнему славятся лучшей мебелью ручной работы. Это классический стиль и вишневое дерево.

– Я ее обожаю, – произнес я, рассматривая гигантские ящики, сваленные в пустующей до этого новой спальне.

– Но мы еще даже не распаковали и не собрали ее.

– Уверен, что она мне понравится. Потому что это Стикли, потому что ты специально выбрала ее для меня, и особенно потому, что я счастлив спать в любой кровати, где угодно, лишь бы ты делила ее со мной.

– Ох, ты такой мягкий.

Я обнял ее и слегка прижался к ее паху.

– Нет, я-то как раз твердый.

Она улыбнулась.

Хороший секс уносит нас куда-то. Туда, где тепло и просторно, в рай, наполненный страстью и счастьем. Секс – это (он может и должен быть таким, но на самом деле это редко случается) воссоединение с чем-то бóльшим, чем мы сами. Мужчины трахаются, женщины занимаются любовью. Но мы, мужчины, занимаемся любовью, когда трахаем женщину, которой восхищаемся, для нас это равноценные вещи. В этом мы искренни. Внутри меня есть пустота, которую способна заполнить своим телом только Кэти, и я своим телом делаю ее счастливой, о чем и мечтать не мог.

Той ночью мы лежали нагишом в новой кровати, глядя на летние звезды сквозь большие новые окна, которые уже начинали мне нравиться. Она погладила мои бедра кончиками пальцев.

– В этой кровати можно жить, – прошептала она.

– Согласен, – сказал я.

Кэти

В первые же дни восстановления кафе Джеб и Бубба вытащили из кучи мусора пузатую чугунную печку. Бабушка отдала ее Дельте много лет назад, и та украшала собой угол главного зала. Члены клуба садовников Тартлвилля с Тутс Бейли во главе взяли на себя заботу о маленькой печке и заново ее отделали. Методисты пожертвовали шесть самодельных кресел-качалок для новой веранды; баптисты, одержимые духом соперничества, в ответ отремонтировали обгоревшее пианино, стоявшее ранее в зале у боковой веранды.

Остальные приносили новые безделушки для стен, торжественно вручая их Пайку как заместителю Дельты. Доска объявлений взамен той, на которой всегда было полно рекламы бесплатных котят, гаражных распродаж и школьных постановок. Старые фотографии и старинная кухонная утварь, обломки корунда с цветными вкраплениями рубинов и сапфиров. Керосиновые лампы, жестяные тарелки и синие эмалированные кофейники. Книги для новой полки обмена и шторы из клетчатого набивного ситца для новых окон. И даже чучело рогатого зайца – вместо того, что жил на полке рядом с кассовым аппаратом.

Скоро у нас были все ингредиенты для замешивания новой порции души этого кафе. Не хватало только повара, который мог приготовить живую веру.

Но она сидела дома, замкнувшись в своем горе.

* * *

– Тут должна быть вешалка для квилта, – заметил Томас под жужжание пил и стук молотков. Мы стояли на новой боковой веранде кафе и рассматривали чертежи вместе с Клео, Бекой и Джебом.

– Господи, а ты прав, мы же чуть не забыли, – сказала Клео. – В комнате не будет правильного духа без свисающего с потолка незаконченного покрывала.

Джеб кивнул.

– Я сделаю новую вешалку.

Ко мне обратилась Бека.

– Кэти, ты должна помочь нам с орнаментом. Нужно что-то особенное. Что-то, что поможет нам вернуть Дельту.

– Насколько я понимаю, это значит, что мне придется научиться шить.

Работы над новым квилтом мы начали вечером во дворе. Все расселись в кружок на садовых стульях, разложив на коленях кучки маленьких квадратных лоскутков. Я очутилась между Тутс и Иви, лицом к Клео, Беке, Долорес и нескольким другим женщинам. У больших фонарей порхали ночные мотыльки и летучие мыши. Счастливая Кора вместе с остальной малышней носились вокруг, хохоча и гоняясь друг за дружкой. Местные подростки расположились в тени, притворяясь, что им нет дела до происходящего. Томас устроил под дубами игру в покер. Десятки соседей принесли с собой еду. Тарелки расставили на длинных столах, холодное пиво и сладкий чай остывали в тазиках со льдом. Бэнгер разгуливал вокруг, любовно бодая деревья, сложенные доски и людей. Мы взяли его с собой проведать его бывший дом.

– Что это? – спросил у Коры один из малышей, показывая пальцем на горку кривых и почерневших кусков теста в ведерке, служившем Бэнгеру переносной кормушкой.

– Бисквиты Кэти, – ответила Кора. – Их, кроме Бэнгера, никто не ест.

– Дельта не придет сегодня на наши рукодельные посиделки? – спросила я у Пайка. – Ее не удалось уговорить даже просто посидеть во дворе и получить удовольствие от работы над новым покрывалом?

Он устало покачал головой.

– Она собрала чемодан и уехала сегодня утром в Чаттанугу. В гости к кому-то из моих родичей. Сказала, что не может больше видеть, как все притворяются, будто здесь все по-прежнему.

Тем летом Дельта много путешествовала. Она ни разу не приходила на стройку, а если была вынуждена проезжать мимо, всегда отворачивалась.

Они с Пайком даже возили внуков в круиз к Карибским островам, хотя Джеб сознался, что его мать так и не отпустили воспоминания об утонувших детях.

Вечером Альберта с Мейси устроили импровизированный концерт Лог Сплиттер Герлз.

– Нам нравиться думать, что мы похожи на «Дикси Чикс», – объявила в микрофон Альберта. – Только жестче и без всякой любовной попсы о мужчинах.

Я прикусила язык и благоразумно промолчала.

Бека объявила начало нашего швейного проекта.

– Мы могли бы пойти традиционным путем и сшить покрывало с популярным узором «Крэйзи Пэтч» или «Сэмплер». Но, думаю, в этот раз нам понадобится что-то особенное. Поэтому слушайте все. Сшивайте лоскуты так, как вам нравится, а потом мы соединим их в одно огромное безумное покрывало. Каждый внесет что-то свое, и наш квилт получится по-настоящему уникальным.

Некоторое время я наблюдала, как Долорес раскладывает желтые и зеленые лоскуты.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась я.

– Абстрактные желтые розы.

Тутс выкладывала из квадратов ткани зеленые и розовые кляксы.

– А это что будет?

Она улыбнулась.

– Поле для гольфа. А именно пятнадцатая лунка в «Мастерз». Розовое – это азалии.

Иви немедленно рассортировала свои лоскуты по рисунку ткани и принялась изображать некое большое здание.

– Это Ватикан? – спросила я.

– Особняк Билтмор, – пояснила она.

Томас специально возил девочек в Эшвилль посмотреть на это легендарное здание. Все проведенное там время Иви с Томасом обсуждали архитектуру. Иви посмотрела на получившуюся у меня абстракцию.

– А что у тебя?

– Я называю это… церемонией вручения Оскара. Эти лоскуты с мелким рисунком в розочку изображают красную ковровую дорожку. А эти золотисто-голубые, с королевской лилией – места для поклонников.

Я ткнула пальцем в кричаще-фиолетовый квадрат.

– А это Джоан Риверз.

– Ты скучаешь по всему этому? – спросила она. – По красной ковровой дорожке и остальному?

Я могла соврать, но не стала этого делать.

– Да, – сказала я.

Позже, когда я, сгорбившись, работала над своим шедевром, ко мне подошел Томас и мягко положил руки на плечи, изучая мою работу.

– Красная ковровая дорожка и никаких фотографов?

– Ни-за-что.

Он начал массировать мои плечи, словно пытаясь стереть воспоминания о безжалостной камере, снимающей катастрофу.

Я вздрогнула. Фотографы. Камеры. Скоро мне снова придется с ними встретиться. Предстоящая речь в Эшвилле никак не шла у меня из головы.

Глава 29

Кэти

Речь

Кафе было готово. Пустое, закрытое, но готовое.

Нашу с Томасом свадьбу мы назначили на октябрь. Она задумывалась как скромное милое мероприятие, с девочками в роли подружек невесты, Дельтой в качестве подруги невесты и братом Томаса Джоном в качестве друга жениха. Джон и Моника должны были взять с собой своих мальчиков. Им предстояло впервые увидеть Кору и Иви, познакомиться с новыми кузинами.

– Возможно, нам удастся заманить Дельту в кафе, пригрозив воспользоваться услугами специальной фирмы – сообщила я всем. – Она ни за что не позволит незнакомцам хозяйничать на ее кухне.

– На вид кафе совсем как раньше, только чище, – поделился мнением Пайк. – Хорошая работа.

Рукодельницы Кроссроадс – а мы с Иви стали постоянными членами сообщества – повесили новое покрывало в новом обеденном зале. Смотрелось оно несколько странно. Шедевр Иви, лоскутный особняк Билтмор, никого не оставил равнодушным. Мой вариант церемонии вручения Оскара со стороны казался странным садом с красной мощеной дорожкой. Однако критика была вежливой и воздержанной.

Томас вручил Дельте ключ от новой входной двери. Она сидела за плетеным столиком на своей застекленной террасе и притворялась, будто читает газету.

– Я врезал в новую дверь старый замок, – подчеркнул Томас. – Так что это твой старый ключ. И дверь открывается точно как раньше.

Она продолжала читать газету или притворяться, что читает.

– Теперь это твой ресторан. Оставь ключ себе.

Я сунула ключ под ее газету.

– Нет, пусть он будет у тебя. Обдумай возможности.

Она оттолкнула ключ в сторону.

– Мне не нужно думать о возможностях. Я на пенсии.

Я снова подвинула ключ поближе.

– Тебе только пятьдесят.

Она опять его отодвинула.

– Бека снова беременна. И я наконец могу поиграть с внуком, а не сажать его на кухонный стол, пока солю запеканку с кабачками.

Я не выдержала и огрызнулась.

– Все это время ты читала нам с Томасом лекции о том, как следует жить. О том, что нельзя сдаваться. О сохранении веры и надежды. И мы тебе верили. Мы восстановили кафе, потому что не сомневались, что это поможет тебе прийти в себя. Если ты правда решила, что можешь перестать заботиться о других людях, кормить их и утешать, то прячься на этой веранде всю оставшуюся жизнь. Но если хочешь увидеть, насколько ты изменила мою жизнь, тогда возьми вот это.

Я бросила на стол сложенную карточку.

– Это приглашение на мою речь на собрании Ассоциации помощи жертвам ожогов, которое состоится в Эшвилле. И если ты не придешь, я наконец поверю, что тебе действительно на меня наплевать.

Я ушла.

* * *

Ужас. Этим морозным осенним днем он пропитал мои кости, сочился по венам, покрывал льдом кожу. И все это пока Томас парковал «хаммер» на стоянке эшвилльского Общественного центра. Ужас. Я напряженно замерла на пассажирском сиденье, повторяя про себя свою речь. Она была аккуратно отпечатана крупным жирным шрифтом на стопке листов. Я выучила ее наизусть и пересказывала тысячу раз, выступая перед девочками, Томасом, кошкой, щенками, курами, козами и всеми, кто попадался в пределах видимости.

Но я никогда не выступала с ней перед незнакомцами. Толпой незнакомцев. Толпой незнакомцев с камерами. Все эти месяцы каждый мой шаг вне моего убежища – Ков – был тщательно продуман. Я прятала лицо под шарфами и капюшонами, а позже – под искусной прической. Мою проверенную аудиторию составляли друзья и соседи, люди, которые не стали бы меня фотографировать, которые не общались с репортерами, которые не стали бы меня осуждать.

– А можно после твоей речи поехать куда-нибудь пообедать? – спросила с заднего сиденья Кора. – Я хочу пиццу. Папа говорит, что если ты справишься сегодня, то мы сможем ходить в рестораны и кафе, как все нормальные люди.

Иви шикнула на сестру.

– Мама пытается сосредоточиться. В ее речи много статистики. Она не должна ничего перепутать. Успокойся.

– А что такое статистика?

– Солнышко, это цифры, – объяснил Томас, глядя в зеркало заднего вида и загоняя «хаммер» на парковочное место. – Мама любит цифры куда больше историй из жизни.

Бормоча последнюю страницу речи, я демонстративно не обратила внимания на этот намек. Я не собиралась выкладывать детали своего личного опыта перед полным залом незнакомцев. Мое выступление задумывалось как очень формальное и очень безличное. Повторяя слова, я меняла наклон головы, положение плеч и подбородка – каждое движение было продуманным и рассчитанным. Я проработала каждую интонацию, каждое выражение лица, каждую позу для всей получасовой речи. Моя тема? «Культура красоты – видение себя, взгляд изнутри». Томас с Иви помогли мне изучить серьезные работы из области психологии и социологии. Моя речь была наполнена фактами и пересказами научных точек зрения. Она казалась важной, строгой, академической. Глядите-ка, Южная красотка-гейша знает умные слова и цифры. Да, а актриса знала, как продать эту скучную речь без единого слова о личной боли.

– Шоу начинается, – осторожно произнес Томас, прервав мою лихорадочную репетицию.

«Хаммер» молчал и не двигался. Мы стояли на парковке. Томас и девочки тревожно наблюдали за мной. Я сложила речь, затолкала ее в сумочку и оглядела себя в зеркальце. Щит волос на щеке со шрамами – на месте. Свитер с высоким воротником, скрывающий изуродованную шею, – на месте. Приталенный пиджак и брюки, прячущие пострадавшие от огня руку и ногу, – на месте. Приятное, непроницаемое выражение лица – на месте.

– Шоу начинается, – отозвалась я тонким, как у флейты-пикколо, голосом.

Мы пошли в Общественный центр, девочки топали рядом. Кора держала нас за руки и весело ими размахивала. Иви взяла меня под руку и ободряюще потрепала рукав моего пиджака.

– Мам, – тихо произнесла она, когда мы вошли через служебный вход. – Не переживай. Даже если тебя вырвет, это все равно будет круто.

Я обняла ее.

– Остается надеяться, что никто не заснимет, как меня тошнит. Я не хочу стать блюющей звездой минутного ролика в Интернете.

В холле нас поприветствовал несмело улыбающийся доктор Бартоломью.

– Уверен, вы привыкли собирать толпы, но происходящее просто ошеломило нас всех.

– Я стараюсь об этом не думать.

Летом он сказал, что выделит мне обычную аудиторию на 30–40 человек. Но через пару дней о моем участии написали в новостях на сайте ассоциации. И после этого администрацию начали заваливать заявками репортеры теленовостей – среди прочих «USA Today» и «Los Angeles Times», а также все крупные развлекательные журналы вроде «People», «Star» и «Entertainment Tonight», – плюс нашествие членов чего угодно, требующих, чтобы Ассоциация перенесла мое выступление в аудиторию попросторнее. Так что в итоге доктор Бартоломью предоставил мне актовый зал, куда помещалось несколько сотен присутствующих. После чего последовало еще больше заявок на съемку и просьб увеличить аудиторию, и доктор Бартоломью попросил у меня согласия еще раз сменить зал. Я опасливо согласилась.

– А где конкретно будет проходить мое выступление? – тихо спросила я.

Его улыбка превратилась в гримасу, озаренную надеждой.

– В аудитории Томаса Вольфа.

– Звучит впечатляюще.

– Там выступает симфонический оркестр Эшвилля. – Он помолчал и скривился еще сильнее. – Две тысячи пятьсот мест. – Очередная пауза и извиняющееся лицо доктора стало похоже на чернослив. – Там аншлаг.

У меня подогнулись колени. Томас поддержал меня за локоть.

– Ей нужно пару минут, чтобы привыкнуть к этой мысли. Где-нибудь в уединении.

– Несомненно. Идите за мной. Я отведу вас за кулисы.

Я безропотно позволила Томасу дотащить себя до аудитории. Девочки торопливо шагали за нами, раскрыв рты от изумления.

– Ждите здесь вместе с доктором Бартоломью, – сказал им Томас. Затем отвел меня в гримерную и захлопнул дверь.

Он взял меня за плечи.

– Ты всю свою жизнь выступала перед сложной публикой. Эти люди – жертвы ожогов и профессиональные врачи, которые их лечат. Они на твоей стороне. Ты справишься, Кэти. Ты справишься.

Я вывернулась и принялась ходить по комнате, ссутулившись и обхватив себя дрожащими руками.

Национальное телевидение. Десятки фотографов и операторов. И все они желают стать первыми, кто снимет меня и мои шрамы.

Томас преградил мне дорогу, расцепил мои руки и прижал их к своей груди.

– Ты, – хрипло произнес он, – женщина, которая не кричала, когда медсестра скребла твои свежие раны. Которая пересекла горы в снежную бурю, чтобы отыскать бабушкин дом, и затем поселилась в нем без отопления, электричества и водопровода. Одна. Которая спасла жизнь двум беспомощным щенкам. Приютила двух брошенных девочек. Ты женщина, которая во время пожара в кафе поставила жизнь других выше собственной. Которая отказывается уступить Дельте. – Он взял мои руки, поцеловал их и закончил: – Ты спасла мне жизнь и наполнила ее смыслом. Ты можешь произнести эту речь.

Я подняла глаза, чуть-чуть расслабилась и кивнула.

– Хорошо, я пройду через это. Правда. Так или иначе.

Он осторожно поцеловал меня в лоб, чтобы не смазать макияж.

– Мы с девочками будем в первом ряду. Просто смотри на нас и ни о ком больше не думай.

Я сделала долгий и медленный выдох и выпрямилась.

– Хорошо, хорошо. – Успокоиться. Дышать. Сосредоточиться. – Хорошо.

Моя мантра.

– Я тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя.

Томас направился к двери. За миг до того, как он вышел, я сказала:

– Томас. Все благодаря тебе. Я не справилась бы с этим без тебя.

Он оглянулся со спокойной улыбкой.

– И мы также вместе справимся с этой речью.

Дверь за ним тихо закрылась.

Я стояла лицом к ярко освещенным зеркалам гримерной. Впервые с того самого дня в «Четырех Сезонах», почти восемнадцать месяцев спустя. Я собиралась встать перед всем миром. В тот раз я увидела в зеркале бисквиты и трагедию. В этот раз в них отражался только мой страх.

Томас

– С мамой все будет хорошо? – спросила Кора, когда мы отыскали свои места в центре первого ряда. Она посмотрела на переполненный балкон, затем на забитый людьми партер. – Все эти люди пришли посмотреть на маму? Но мама не хочет их видеть.

Я кивнул.

– Но она справится.

Меня толкнула Иви.

– Па, глянь на всех этих типов с камерами, как раз перед сценой. Их тут, должно быть, сотни. Она струсит.

– Нет, не струсит. Она звезда. Ты сама увидишь.

Я бы очень хотел испытать ту уверенность, что звучала в моих словах. Мы сели. Я посмотрел на пустующее кресло Дельты, по соседству с моим, и скрестил пальцы.

Кэти

– Леди и джентльмены, SEBSA рада приветствовать Кэтрин Дин.

Аплодисменты. Глубокий, нарастающий, захлестывающий, как оргазм, звук. В прежние времена я любила этот взрыв внимания, свист, мое имя, которое выкрикивали среди хлопков.

Сейчас мне приходилось силой заставлять себя делать шаг за шагом. Улыбаться, пока я шла к ярко освещенной сцене перед всеми этими людьми, перед всеми этими камерами.

Ослепляющими, наполняющими ужасом. В ловушке. Я в ловушке. Я смогу только сблевать, сбежать со сцены или упасть в обморок. Жалкое зрелище, как тогда, год назад во время аварии, которое заснимут на потеху любопытным, жадным и злым зрителям, сохранят в безразличном мозге компьютера, чтобы за секунды разослать по всему миру.

Мы с доктором Бартоломью пожали друг другу руки. Он жестом показал мне на освещенный прожекторами круг. Я пыталась контролировать дыхание. Портативный микрофон, приколотый к высокому воротничку моего пиджака в состоянии уловить малейший хрип ужаса. Я на деревянных ногах ступила на красивый подиум и положила на него мою речь. Затем встала, глядя на камеры, сияющие фонари, публику. Аплодисменты. Они все продолжались, накатывая и затухая как волны. Прижатые к бокам руки тряслись. Я не могла сделать вдох. Если мне не удастся взять себя в руки, мой голос дрогнет и сорвется и весь мир поймет, какая я на самом деле слабая. Раньше я никогда не пускала петуха на сцене. Сердце колотилось так сильно, что бешеное стаккато его ударов, возможно, было слышно даже через микрофон.

Наконец публика утихла. А я все так же стояла и до смерти боялась заговорить. Рассматривала глядящие на меня лица. Многие из них были покрыты шрамами, многие изуродованы огнем. Намного хуже, чем у меня. И что я могла рассказать людям, пострадавшим сильнее меня? Какая статистика или формальность может выразить то, что им пришлось пережить, какая сторона жизни открывалась им, лишенным физического совершенства?

Я бросила отчаянный взгляд мимо стены камер, на первый ряд, щурясь от света прожекторов. Томас и девочки. Если бы только мне удалось их отыскать. Здесь. Они были здесь. И глядели на меня с любовью. Томас сидел на краю кресла, стараясь сохранять спокойный, невозмутимый, ободряющий в стиле «милая-все-фигня-даже-если-ты-рухнешь-в-обморок» вид. Но у него не получалось. Он был взволнован.

Ему так отчаянно хотелось, чтобы у меня все вышло. Мне удалось переключить застывший взгляд на текст речи. Слова были важными, смелыми и скучными. И они ждали, когда их прочтут. Я хочу поблагодарить Юго-восточную Ассоциацию пострадавших от огня за приглашение выступить сегодня перед вами. Я здесь, чтобы рассказать о значении внешности в американской культуре…

Я открыла рот. Из него не вышло ни слова. Я сглотнула, потянулась к стакану воды на подиуме, отпила немного, глядя, как вода расплескивается на пол, потому что рука сильно дрожала.

Я не могу этого сделать. Не могу. Извини, Томас. Я не могу.

Затаившие дыхание зрители начали слегка ерзать на своих местах и переглядываться. Я почувствовала худшее из того, что актер может почувствовать на сцене, – напряженность неловкой тишины. Не обращай внимания. Смотри на Томаса с девочками, только на них и постарайся игнорировать всех остальных и еще… скажи что-нибудь, что угодно! Я снова отчаянно впилась взглядом в первый ряд. Я не сводила глаз с Томаса, но он кивнул влево от себя. Глаза среагировали на автомате. Влево. Посмотри влево.

Дельта.

Там, глядя на меня, сидела Дельта, со слезами на глазах и с рукой, прижатой к сердцу. Она знала, что я тону. Дельта схватила стоявшее у нее на коленях большое пластиковое блюдо, сорвала с него крышку и подняла вверх.

Бисквиты, беззвучно проговорила она.

Бисквиты. Она снова принялась за выпечку! Наш символ всего хорошего, вселяющего надежду, всего, во что стоит верить и за что стоит бороться. Дельта принесла бисквиты, извиняясь за свою временную потерю веры, и еще – чтобы напомнить мне, кто я такая и кем я буду всегда. Внучкой Мэри Ив Нэтти и кузиной Дельты Уиттлспун. Наследницей священного теста. Я посмотрела на свою речь. Сейчас или никогда. Люди увидят тебя такой, какой ты захочешь им себя показать, но ты должна сказать им, кто ты такая. Настоящая ты, а не та, кем они тебя считают. Скажи им. Скажи им. Скажи им.

Я собрала листки со своей речью. Высоко подняла, повернула, взялась руками с обеих сторон. И разорвала пополам. Затем порвала половинки еще раз. И половинки половинок. Бросила клочки бумаги вверх, словно конфетти. Засверкали вспышки фотокамер.

Во всем зале стало еще тише. Люди смотрели на меня разинув рты. Наконец-то мне удалось привлечь всеобщее внимание. Я сошла с подиума и, по-прежнему не говоря ни слова, подошла к краю сцены. Взглянула на сборище камер, затем на зрителей. Одним движением плеч сбросила пиджак. У свитера не было рукавов. Я отбросила пиджак назад, на подиум а затем грациозно подняла покрытую шрамами правую руку, выставив ее на всеобщее обозрение. Провела пальцами левой руки по всей длине правой, как ведущая игрового шоу, показывающая призовую стиральную машину. Вот новая рука Кэтрин Дин, от плеча до кончиков пальцев, полюбуйтесь на темно-розовую ткань шрама, на изуродованную плоть ладони. Можете фотографировать, смотреть с неприкрытой жалостью и даже с отвращением. Бесплатно!

Вспышки камер.

Затем, по-прежнему молча, я вынесла вперед правую ногу, слегка согнув ее в колене и поставив на носок. Провела по ней ладонями. Фокус-покус. А это новая нога Кэтрин Дин. Я подвернула штанину выше колена, так высоко, как смогла. По внешней стороне лодыжки и колена змеились шрамы, заканчиваясь издевательски уродливым завитком на стопе. Вспышки камер.

Я отпустила штанину брюк, и она соскользнула на место. Затем подняла руки. Изящное движение запястий. И вот грандиозный финал. Запустив пальцы в тщательно уложенную завесу волос, я энергично растрепала их, уничтожив магию мусса, геля и лака. Затем откинула освобожденные волосы с лица. Повернула голову, чтобы все смогли хорошенько рассмотреть шрамы, поврежденную линию роста волос, изуродованное ухо. Некоторые зрители потрясенно ахнули.

Вспышки камер все не прекращались.

Я играла на публику. Я дала им то, чего они хотели, – нет, на этот раз я дала им то, чего хотела сама. Моя игра была безупречна. У меня все еще оставалось то, что нужно, чтобы очаровать толпу. Пусть фотографы снимают досыта; пусть весь зал, заполненный репортерами, фотографами, такими же жертвами огня, как и я, врачами, медсестрами увидит правду; пусть все они хорошенько насмотрятся. Единственные люди, чье мнение меня волновало, сидели в первом ряду. И когда я спокойно взглянула на них, они улыбались. Девочки. Дельта, которая смеялась и плакала одновременно, обнимая блюдо с бисквитами. По лицу Томаса текли слезы, но он одобрительно кивнул мне. Да, ты именно такая, и я люблю тебя за это.

Я вернулась к подиуму, сложила пиджак и оперлась локтями о стойку. Откашлялась.

– Как и все остальные присутствующие здесь, чье тело нельзя назвать идеальным, я не жертва огня. Я выжившая. Год назад каждый раз, видя себя, я хотела умереть. – Мой голос был ясным, спокойным и уверенным. – Но сегодня я честно признаюсь вам: если бы у меня появилась возможность вернуться в прошлое и предотвратить аварию, оставившую мне эти шрамы, но при этом расстаться с людьми, которых я полюбила в своей новой жизни, в своем новом теле, людьми, которые любят меня, несмотря на шрамы; если бы я могла вернуть себе красоту, но при этом потерять их – я предпочла бы шрамы.

Публика взорвалась. Люди вскакивали, хлопали мне изуродованными ладонями, по обожженным лицам текли слезы. Я простояла там еще полтора часа, честно, в деталях, рассказывая свою историю последних восемнадцати месяцев. О боли, страхах, но еще и о любви, о том, чему я научилась, и о победах. Люди то и дело прерывали меня аплодисментами. А когда мое выступление закончилось, весь зал стоя встретил меня овацией, которая длилась минут десять.

И наслаждаясь нехитрой радостью собственной смелости, удивляясь, что могу спокойно стоять здесь и глядеть на моих поклонников – у меня снова появились поклонники! – я посмотрела в любящие глаза Томаса и подарила ему свою лучшую улыбку, улыбку кинозвезды. И он кивнул и рассмеялся.

С этого момента вечер пошел замечательно.

Томас

Кэти сделала это. Она заявила о себе, вернула свою славу. Или мир принимает ее такой, как есть, или может катиться ко всем чертям. Это был невероятный вечер, полный смеха и радости. С нами была Дельта, в этом все дело. Подливка на бисквите, да. А затем Пайк, которому не нашлось места в переполненной аудитории, встретил нас в бальном зале Общественного центра, где организаторы SEBSA быстро устроили Кэти встречу с восхищенными поклонниками. Она провела там час, давая автографы, фотографируясь с другими выжившими в огне и медицинским персоналом. Кэти предложила финансово поддержать фонд медицинских исследований ожогового центра, чем привела доктора Бартоломью и других членов управления в экстаз.

А что она не стала делать, так это давать интервью. Я еще ни разу не видел, чтобы журналисты так старательно расталкивали пациентов ожогового центра, только чтобы остаться ни с чем. Смотрелось это не лучшим образом.

– Они получили все, чего хотели, сделав свои фотографии, – объяснила Кэти, пожав плечами. – Им совсем нет дела до моих слов. У них есть фото.

Она вовсе не злилась на них, просто была практичной.

А затем мы ушли.

– У нас голодные дети, так что мы идем ужинать, – заявила Кэти.

Приоритеты. Мы повели девочек и Дельту с Пайком в пиццерию, сели в углу, смеялись и ели, вспоминая невероятную речь. На нас смотрели, некоторые посетители подходили, чтобы взять у Кэти автограф или сфотографировать ее. А она махала рукой и улыбалась. Затем Дельта полезла в сумочку, вынула разорванный пополам чек за продажу кафе и положила его на стол перед Кэти.

– Я отказываюсь от твоего предложения, – сказала она. – Мне просто понадобилось несколько месяцев, чтобы прийти к решению.

Они с Кэти прослезились и обнялись, а потом мы говорили тосты под пиво и съели вторую пиццу. Мы с Кэти поехали обратно в Ков, девочки крепко уснули на заднем сиденье «хаммера».

Дома, когда они были в кроватях, а над красно-золотым осенним лесом взошла молодая луна, мы переоделись в джинсы и джерси и уселись на крыльце веранды, укутавшись в один из квилтов Мэри Ив.

Кэти сунула руку в карман и достала небольшой надорванный сверток.

– Это прислали два дня назад из Нью-Йорка. Его привез сюда Энтони, придержала Дельта, а я бессовестно вскрыла упаковку, чтобы посмотреть, что это. Потому что это от сестры твоей жены.

Я обреченно взял у нее вскрытый сверток, завернутый в пленку с пупырышками.

– Следовало знать, что Равель еще даст о себе знать. Но не переживай. Я в мире с ней, независимо от того, обоюдное это решение или нет.

– Посмотри, что она тебе прислала.

Я оторвал куски пупырчатой пленки, развернул сверток, который уменьшился до размеров поместившейся в ладонь коробочки. Затем медленно заглянул внутрь. Часы. Фамильные серебряные карманные часы, которые Шерил подарила мне в последний день рождения Этана. Я осторожно перевернул их на ладони, рассматривая.

– Там была записка?

– Нет. Думаю, это все, что она хотела сказать.

Я кивнул. Сунул часы в карман джинсов. Да, сказано достаточно. Я собрал все свои сокровища.

– Новая луна, – сказал я Кэти.

Мы обнялись и стали смотреть, как она поднимается.

Томас

Я принес лопату и небольшой узел из моего старого свитера на кладбище семейства Нэтти за домом. Было прекрасное утро, 11 сентября, почти девять.

Первый самолет еще не врезался в башни.

Я выкопал глубокую узкую могилу между надгробных плит родственников Кэти. Теперь они и мои родственники. Затем опустился перед ней на колени и развернул узел, чтобы в последний раз взглянуть на его содержимое. Провел пальцами по игрушечному грузовику Этана. В последний раз коснулся своего сокровища.

Я хоронил свое горе по сыну – не память о нем, а горе. И плакал. Затем встал, вытер лицо, вскинул лопату на плечо и пошел обратно по лесной тропинке.

Кэти с девочками ждала меня у заднего двора. Когда я вышел из леса, Кэти погладила девочек по плечам. Вперед. Идите, встретьте его. Кора с Иви подбежали и протянули ко мне руки. В их глазах плескались забота и беспокойство.

– Пап, с тобой все нормально? – спросила Иви.

– Все хорошо? – прошептала Кора.

Я взял их ладошки в свои, встретился взглядом с Кэти, которая улыбалась сквозь слезы, подождал, пока ко мне вернется голос, и успокоил наших дочек.

– Да, я в порядке. Все действительно хорошо.

И мы все вместе вернулись в дом.

Кэти

– Мам, тебя показывают по Си-эн-эн! – крикнула Иви.

Они с Корой, в компании кошки и лающих щенков, вбежали в кухню, где я терпеливо выжидала, когда можно будет достать из духовки очередную партию несъедобных бисквитов. Томас, читавший за кухонным столом новости с ноутбука, кивнул.

– Вашу маму показывают везде. В Интернете полно видео ее речи. Ее называют выдающимся примером стойкости и вдохновения. – Он улыбнулся, глядя на меня. – Только не задавайся.

– Я занята бисквитами. Пусть называют меня как хотят. Разговорами бисквит не испортишь, а на остальное мне плевать.

– Мам, ты же звезда! – воскликнула Кора, обнимая меня за ногу. – Значит, мы все тоже звезды?

– Само собой. – Я рассеяно погладила ее по голове, вглядываясь сквозь стеклянную дверцу духовки. Чертовы бисквиты. Сегодня они, кажется, вообще не собираются подниматься. У меня никогда не получится их испечь. Я вздохнула и села напротив Томаса. Девочки плюхнулись на свои стулья. Иви положила на стол мой мобильный.

– Может, стоить включить эту штуку и посмотреть, звонили ли тебе со вчерашнего вечера?

– Думаю, да. Конечно.

Я отключила телефон на обратном пути из Эшвилля. Я знала, что мне звонили репортеры. Обычная пустая фигня. Иви включила сотовый и склонилась над экраном.

– Вау, – тихо произнесла она. – Смотри, пап.

Томас взглянул на телефон, затем еще раз.

– Я сказал бы, что у тебя тут несколько сообщений. На самом деле их столько, что вылезло предупреждение о недостаточном объеме памяти.

Я прочистила горло и встала.

– Большое дело. Мне нужно еще сделать омлет на завтрак и подождать, пока бисквиты испекутся и превратятся во что-нибудь ужасное.

– Мам! – взмолились девочки.

– Ладно. Иви, включи звуковую почту, мы прослушаем несколько сообщений, чтобы все могли оценить самые глупые вопросы. Ставлю пять центов, что первая десятка – из таблоидов, которые интересуются, не собираюсь ли я выпустить собственную линию волшебного, уменьшающего шрамы крема или не родила ли я ребенка-мутанта от Джорджа Клуни.

Томас поднял бровь.

– Ну, у меня нет инопланетного зонда, так что тебе пришлось бы с ним переспать.

Я улыбнулась, разбивая крупные коричневые домашние яйца в одну из бабушкиных керамических мисок. Иви возилась с телефоном.

– Вот. Все готово. Включаю.

Би-ип.

– Кэтрин, привет! Это Бред Харрис из «Прото Тун». Мне бы хотелось поговорить с вами об озвучке нашего нового мультфильма с Роббином Уильямсом. Вчера вечером вы великолепно выступили. Я не могу представить никого другого в роли львицы.

Би-ип.

– Кэтрин, малышка! Это Марсия Стин Конклин. Директор по кастингу. Из вас получится идеальная мать для Супермена. Очередной сиквел. О годах, проведенных в Смоллвиле. Молодая миссис Кент. Мы можем переписать сценарий, в соответствии с вашими пожеланиями. Я серьезно. Перезвоните мне.

Би-ип.

– Кэтрин. Это ты сама знаешь кто. Не заставляй меня умолять. Позвони, ладно?

Все взглянули на меня.

– Кто эта леди? – спросила Иви. – У нее такой знакомый голос.

– Опра, – ответила я.

И еще десятки звонков в таком же духе. Серьезные предложения и просьбы «перезвонить» от всех крупных шишек, в том числе владельцев студий. Мой агент оставила десяток сообщений. Первое было таким.

– Эй, я говорила, что тебе следует найти хорошего парня и завести детей, но я же не знала, что ты за год ухитришься отыскать жениха, двух дочек, ферму, кафе, виноградник, домашнюю живность и козла. Помнишь, что я говорила тогда о твоих шансах? Забудь об этом. Твоя речь открыла для тебя новый мир. Ты теперь не просто актриса, не просто кинозвезда. Ты символ. Ты пример для подражания. А хорошие примеры для подражания получают хорошие роли.

А затем еще был звонок, от которого моя рука замерла на полпути к духовке.

– Это Геральд, – произнес глубокий, напыщенный голос. – Кэтрин. Ладно тебе. Мы же команда. Давай вернем тебя зрителям. Новая кампания. Лицо Безупречности не обязательно должно быть безупречным. Вчера вечером ты великолепно выглядела. Правильное освещение – и твои возможности безграничны. Я никогда не сомневался в тебе. Мы все еще можем работать вместе.

Щелк.

Мы с Томасом посмотрели друг на друга. Он перевел взгляд на сотовый. Сжал челюсти. Я тоже. На его виске пульсировала маленькая венка. На моем она была больше. Я подошла, подобрала телефон и тихо произнесла.

– Давай я.

Затем вышла из новой кухни, пересекла дворик и подошла к новой ограде пастбища для коз с капитальным сараем. Томас с девочками следовали за мной. Бэнгер и его дамы сердца подняли глаза от вкусной кипы сена и взглянули на нас. Я протянула ему сотовый через забор.

– Особое угощение. С начинкой высококалорийной чуши. Хочешь?

– Бэ-э-э, – изрек Бэнгер и счастливо захрустел телефоном.

Угрюмое выражение на лице Томаса сменилось улыбкой. Девочки смотрели на нас, нахмурившись.

– Мам, ты что, не собираешься принять ни одно из тех предложений? – спросила Иви. – Даже о маме супермена?

– Мы же не поедем жить в Голливуд? – спросила Кора. – Думаю, курам там не понравится.

– Мы не собираемся переезжать, – пообещала я, глядя в глаза Томасу. – Но время от времени я могу принимать какое-нибудь хорошее предложение. Немного денег нам не помешает. И это поспособствует популярности «Винокурни с Хребта Дикарки». А?

Томас хихикнул и кивнул.

– Я не могу представить никого другого в роли львицы.

Как и я.

Иви повернулась в сторону дороги, прислушиваясь.

– Кто-то едет.

Во двор, громыхая, заехала патрульная машина Пайка. Мы бегом заторопились к нему.

– Дельта снова готовит, – закричал он. – Все быстро в кафе! Она вернулась на кухню!

– Возьмите куртки, – приказал девочкам Томас. – Я покормлю кошку и щенков и…

– Мои бисквиты все еще в духовке, – застонала я, бросившись в дом. Это будет худшая партия.

Я вбежала на кухню, распахнула дверцу духовки, схватила со стола прихватки и взглянула внутрь.

И изумленно застыла.

– Рецепты Господни неисповедимы, – прошептала я.

* * *

Новости распространялись, как запах хорошей еды. Сегодня утром кафе Кроссроадс снова открылось – без предупреждения. Однако, когда мы приехали, на стоянке не было свободных мест.

Мы с Томасом зашли на новую кухню через черный ход.

– Чуть сильнее поджарьте эту ветчину, – весело скомандовала Дельта. – Разогрейте эту новую жаровню до нужной температуры! И пусть кто-нибудь добавит еще кусок масла в овсянку!

Бека, Клео, Джеб, Бубба, Альберта, Мэси, Долорес и судья носились по кухне туда и сюда. Мы с Томасом забились в тихий угол. Дельта обвела взглядом помещение и заметила нас.

– Займитесь делом!

Я подошла к ней, как крестьянка, приносящая дары королеве. Протянула неглубокую корзинку для хлеба, прикрытую одной из салфеток, вышитых моей бабушкой.

– Я это сделала, – прошептала я.

Томас церемонно снял салфетку. Под ней ждала своего часа небольшая горка золотисто-коричневых бисквитов. Дельта рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Я же говорила, что весь секрет в правильном настроении. У них идеальный вид!

– Что куда важнее, у них идеальный вкус!

Она взяла лежавший сверху бисквит, придирчиво изучила его, как дегустатор вин изучает превосходное каберне, затем разломила.

– Рассыпчатый, с запахом масла, как раз такой, как нужно, – промурлыкала Дельта. Затем медленно положила кусочек в рот, прикрыла глаза, пожевала и проглотила. Засмеялась, глядя на меня сияющими глазами, и протянула ко мне руки.

– Теперь ты умеешь печь бисквиты, кузина!

Мы обнялись.

– Ты хотела бы встретиться с Опрой? – спросила я.

– Конечно, в любой день. А еще с английской королевой и Долли Патрон.

Она решила, что я шучу. Пусть пока так и думает. У нас полно времени, чтобы обсудить мои планы насчет ее кулинарного шоу. К черту Фуд Нетворкс. Мы будем делать и продавать наши собственные видео. «Готовим на “Перекрестке” вместе с Дельтой» или еще что-нибудь в таком духе.

Дельта взяла мои бисквиты и поставила их на витрину с подогревом.

– Подайте их, – приказала она своей команде. – Бисквитами мало просто восхищаться. Их призвание – насыщать страдающие души и унимать боль сердца.

Мои бисквиты отправились в залы кафе. Тем утром я впервые накормила страждущих, поделилась с ними мудростью поджаристой корочки. Томас поцеловал меня.

– Рассыпчатая, – сказал он. – Как раз такая, как нужно.

Я рассмеялась.

– Можно, мы будем тебе помогать? – спросила я Дельту.

Дельта ткнула пальцем в ящик с яблоками.

– Почистить и нарезать ломтиками… Будет еще яблочный пирог!

Мы с Томасом вынесли яблоки во двор. Затем устроились под дубом, с корытом для мойки и ножами, наслаждаясь солнечным осенним утром. Все, что с нами случается, приводит нас туда, где мы должны быть. И, находясь в пути, бывает сложно увидеть место назначения. Томас потерял сына, но приобрел меня и двух дочек. Я потеряла красоту, по крайней мере самую простую ее разновидность, но получила его и девочек, и Дельту, и кафе.

И я не обменяю ничего из этого на совершенное лицо. Никогда.

Я смотрела на захватывающую дух панораму гор. Слышала смех Иви и Коры, которые играли с друзьями на заднем дворике кафе. Вспомнила о ждущих нас дома любимцах, ухоженных и накормленных. Вдохнула ароматы, доносящиеся из кухни кафе. Я подумала о годах тепла и дружбы, которые ожидают меня в будущем. Посмотрела на Томаса, усердно трудящегося рядом. У нас впереди десятилетия счастья. Годы бисквитов. Домашних и уютных, наполненных любовью. Я приложила руку к сердцу.

Вот каково это – чувствовать себя красивой.

Сноски

1

Название городка Crossroads означает «перекресток». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Луддит – здесь: человек, который не признает достижений индустриальных технологий и отказывается пользоваться ими.

3

Красота в глазах смотрящего – известное высказывание одного из величайших эстетов британо-ирландской литературы Оскара Уайльда.

4

«Транс-Ам» (Trans-Am) – серия гоночных автомобилей, предназначенных для трасс городского типа.

5

Фрэнк Ллойд Райт – американский архитектор-новатор.

6

Траур в иудаизме. В течение недели родные покойного остаются в доме и сидят на низких стульях.

7

Сесиль де Милль – американский кинорежиссер, продюсер. Долгое время считался эталоном кинематографического успеха.

8

Техасский холдем – популярная разновидность покера.

9

Городок называется Turtleville, от англ. Turtle – черепаха.

10

Тетя Беа – персонаж телешоу Энди Гриффина.

11

Устоявшееся обозначение трагедии 11 сентября 2001 года.

12

«Нулевая отметка», термин, изначально означающий эпицентр взрыва, а после событий 11 сентября 2001 года – название места, где стояли башни Торгового центра.

13

Цитата из фильма «Неожиданный удар».

14

Цитата из фильма «Хладнокровный Люк».

15

Цитата из песни «Тюремный Блюз» Джонни Кэша.

16

Национальная Ассоциация гонок серийных автомобилей.

17

Перевод В. Топорова.

18

Перевод И. Кашкина.

Content

Дебора Смит
Счастье за углом

Часть первая

Пролог Кэти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть третья

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть четвертая

Глава 18

Глава 19

Часть пятая

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть шестая

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть седьмая

Глава 28

Глава 29

Сноски