Тел Джонатан

Человек-фонограф

Джонатан Тел

Человек-фонограф

И когда храбрец в пухлом скафандре и сверкающем шлеме не то идет, не то плывет по фантастической поверхности, ей кажется, будто это ее муж, тем более что немногие способны отличить Луну от провинции Цинхай, и ее коллега, переводчик с английского, повторяет слова мистера Армстронга: «Маленький шаг для одного человека, но гигантский скачок для всего человечества», и она прикрывает глаза ладонями, чтобы никто не увидел ее слез.

Прошло семь лет.

Бывают мысли, которые нельзя высказать. Их можно только пропеть.

Повестка приходит в форме телеграммы, адресованной секретарю их рабочей группы. На сборы ей отводится неделя.

Они познакомились в 1961 году, когда она училась на последнем курсе в Университете иностранных языков — ее специальностью был русский, а он готовился защищать диссертацию по геологии. Они поженились, и меньше чем через год он получил приказ. Его отправляют на дальний северо-запад изучать некую местность — вот и все, что он мог сказать. На неопределенный срок. Ей запрещено ехать с ним. Это смахивало на ссылку — для него, для них обоих, — но подавалось как награда, как возможность послужить народу… А в октябре 1964-го, в год Дракона, Мао объявил, что теперь у Китая есть атомная бомба.

Существует фотография (опубликованная лишь годы спустя, после его смерти, — к тому времени она уже вернулась в Пекин): ученые в одинаковых костюмах стоят на открытой равнине перед ядерным грибом, подняв левые кулаки в знак верности стране. Он третий слева, без всякой защиты. Конечно, это монтаж. По-настоящему в тот миг, когда содрогнулась земля, они прятались где-нибудь в убежище, надев мотоциклетные очки и заткнув уши.

Бомба нужна, чтобы обороняться от Советского Союза, но вот что странно: они же и помогли нам ее сделать. В школе ее учили уважать эту братскую державу. Они пели «Катюшу» и «Широка страна моя родная». Но когда она поступала в университет, русский уже стал языком врага: мы должны понять их, чтобы победить.

Каждую неделю она отправляет письмо на расчетливо безликий адрес базы: Цинхай, горнопромышленный район № 210, фабрика № 221. Он отвечает, когда может. Ему запрещено рассказывать о работе, запрещено даже описывать скалы, по которым он ходит. Он пишет о погоде. Сегодня температура упала до минус двадцати. Мы греемся в куртках на гусином пуху. (Он думает, как было бы хорошо обнять ее, согреть!)… Сегодня обычный летний день, погода примерно такая же, как весной в Пекине. (Здесь, в городе, утомительный зной… Он думает о весне!)

Пусть длинные серые бульвары Пекина станут памятниками самим себе. По ним уже текут сонмы велосипедистов; они льются мимо на поскрипывающих «фениксах» и «фореверах», расплывчатые, как привидения. Это утро — последнее. Дети во внутреннем дворе ее многоквартирного дома играют в игру, где надо замереть и не шевелиться, чтобы стать как можно незаметнее. Ей разрешено взять один чемодан.

28 июля 1969 года.

Она отправляется в путь с Пекинского вокзала, и на то, чтобы добраться до Ланьчжоу в провинции Ганьсу, уходит пять дней. Там она пересаживается на специальный поезд, идущий в Цинхай. Все ее спутники — мужчины в военной форме. На окнах плотные занавески, так что изнутри не видно, по каким местам они едут. Пассажиры сидят, как слепые. Ах, если бы она захватила в дорогу роман или сборник стихов… но у нее не хватило смелости взять с собой почитать что-нибудь, кроме цитатника Председателя. Днем с нее катит пот, ночью она ежится под одеялом. Она слушает ритмичный перестук колес. Иногда поезд по неизвестной причине стоит часами. Журчанье реки. Лай собак. Блеянье овец и человечий окрик… На восьмое утро она просыпается и обнаруживает, что осталась в вагоне одна. Вскоре поезд подскакивает на стрелках: здесь начинается особая ветка, ведущая на секретную базу. К вечеру двери наконец открываются, и она выходит наружу.

Бескрайняя травянистая пустошь. Небо пронзительной синевы. Приземистые бетонные корпуса, которые выглядят так, будто вчера их построили, а завтра они рассыплются. Неподалеку стоят грузовики, к ним тянется цепочка солдат — они передают друг другу и укладывают в кузова ящики, снятые с поезда.

За ней наблюдает худой человек без головного убора, в парусиновых туфлях армейского образца и помятом синем костюме. Лицо у него загорелое. Он обращается к ней по имени и фамилии, как к незнакомке. Голос встречающего звучит напряженно, однако во всем его облике чувствуется непривычная властность.

Она приветствует мужа не менее официально, предваряя его имя стандартным «товарищ». Он едва похож на свое фото, которое она везде носит с собой вместе с удостоверением личности. Его почти не узнать, но и она изменилась — кто возьмется утверждать, что она сама именно та, за кого себя выдает?

Семь лет.

Они садятся в открытый автомобиль с сержантом за рулем. Муж держится как заботливый незнакомец. Не жарко ли ей? А может, холодно? Нет и нет. Не устала ли она с дороги? Пожалуй. Не хочется ли ей пить? Не особенно, но из вежливости она отвечает, что да; он протягивает фляжку в камуфляжном чехле, и она делает пару маленьких глотков, прикладываясь к ней губами там, где недавно были его губы. Высоко над ними кружит ястреб.

Шофер тормозит так резко, что супруги неуклюже сталкиваются плечами. Здесь живут женатые, говорит он. И раньше чем она успевает задать вопрос, отвечает на него: все остальные жены находятся на военной службе, ты — единственное исключение.

Он ведет ее в квартиру. Маленькая комнатка — при желании она сможет устроить в ней кабинет, — и еще одна, где едва помещается кровать. Сержант вносит ее чемодан и покидает их.

Они смотрят чуть мимо друг друга.

Он задергивает самодельную занавеску — кусок светоизолирующей ткани на веревке.

Здесь такой сухой воздух, что трескаются губы, говорит он. Нам рекомендовано всегда пользоваться губной помадой.

Неужели? Но ведь помада — это капиталистическое извращение. В Пекине ее не достать уже много лет.

Он показывает ногой на картонную коробку, полную жестяных тюбиков, похожих на пули. Их там сотни — хватит, чтобы всю жизнь ходить с красными губами.

Они сидят на разных концах кровати. Вся их совместная жизнь до разлуки продолжалась девять месяцев; тогда, словно играя в семью, они называли друг друга «моя милая женушка» и «мой дорогой муженек».

Она достает один тюбик, откручивает колпачок и накладывает помаду, пожевывая губами, чтобы распределить ее равномерно. У помады вкус ароматизированного машинного масла — возможно, это оно и есть.

Он раздевает ее.

Его пальцы касаются ее, рисуют на коже целевые зоны.

Весь первый год после отъезда мужа она видела его во сне каждую ночь и, просыпаясь, удивлялась пустоте рядом с собой. Затем мало-помалу, как звезды на рассвете над городскими крышами, его образ померк и исчез из ее снов.

У нее не осталось ясных воспоминаний о том, как они проводили время в постели. Это не было чем-то отдельным от их жизни — это было их жизнью.

Он укладывает ее на спину, головой в изножье кровати. Закрыв глаза, она следит за ним ноздрями. Цинхай простирается от огромного соленого озера на юге до горного плато на тибетской границе. Геолог начинает разведывательную экспедицию. Он изучает ее, исследует, берет образец породы… и пока Цинхай бьется и кричит, она сама словно крошечная фигурка в себе-провинции… и вдруг она как будто снова переносится в Пекин, оказывается за своим рабочим столом в институте, перед своим чудесным окном, выходящим на север, — но город выглядит странно преображенным, от этого зрелища захватывает дух: вместо ровной улицы с велосипедистами она видит широкую магистраль, парящую высоко в воздухе, вокруг нее петлятся другие трассы, и все они полны ярких разноцветных машин, а вместо плоских жилых корпусов возносятся в туманное небо блистающие башни, и прохожие в легких светлых одеждах оглядываются, не замечая ее…

И вот она снова становится землей Цинхая… тоскует о невозможном Пекине… Она — жена на твердой кровати, и вес мужа пригвождает ее к месту, не давая никуда улететь.

На следующее утро она является на работу — благодаря его стараниям она ее получила. Она здесь не в качестве жены (такой категории нет); ей поручено осуществлять важную техническую поддержку. Из армейского имущества ей выделены стол и стул, подписанные снизу красными иероглифами, означающими «библиотекарь». Коллекция книг великолепна. Большинство учебников написаны на русском и изданы в 1950-х. В геологической секции она находит зачитанную «Классификацию и идентификацию метаморфических горных пород» знаменитого Давидовича — того самого, учителя ее мужа. Здесь есть научные журналы, схемы и техническая документация с пометками на кириллице, папка с секретными фотографиями советских военных баз. Она с изумлением обнаруживает целую полку с классической литературой — стихи династии Тан, где автор-мужчина говорит от лица женщины, эротические новеллы Ли Юйя, жуткие фантастические истории Пу Сунлина, созданные на закате династии Мин, причем все это в открытом доступе! Есть и иностранные сочинения на разных языках: английском, французском, немецком… да-да, и на ее любимом русском — здесь и Пушкин (когда-то она была Татьяной, тоскующей по Евгению), и Гоголь, и Достоевский… Как все эти книги сюда попали? И почему они до сих пор не запрещены? Если бы кого-то застали за их чтением в любом другом месте на территории Китая, он был бы немедленно осужден. Так она понимает, что фабрика № 221 не похожа на всю остальную страну. Обнесенная колючей проволокой и охраняемая танками Т-59, эта территория представляет собой самую надежную тюрьму, и в то же время, как ни парадоксально, здесь больше всего свободы. Культурная революция сюда не добралась. Ученым даны исключительные привилегии, поскольку они очень ценны — ценнее бамбуковых медведей. Их держат на особой диете, дабы извлечь максимальную пользу из их редких мозгов.

Мужчины находят предлог, чтобы заглянуть к ней и поболтать. Так вы библиотекарь, говорят они, вас-то нам и не хватало. Кроме нее, здесь есть горстка других женщин, полноправных ученых. Наведываясь в библиотеку, они стараются держаться от нее подальше и очень скупы на слова. В здешней библиотеке не так тихо, как было в институтской или университетской; мужчины улыбаются ей и пускаются в воспоминания о героической поре основания базы, когда ученые жили в армейских палатках и питались одной бараниной да ячменными лепешками.

Цзинь, специалист по гидродинамике, вспоминает о пятидесятых годах: стоило Мао и Сталину пожать друг другу руки, как выросший в Пекине отель «Дружба» наполнился советскими консультантами. Цзинь тогда дружил с Ванюшиным, которого в шутку прозвал Ван Юшином; они вместе совершали долгие прогулки, беседуя о поэзии. Потом Мао и Сталин поссорились, и всех консультантов как водой смыло. Цзинь маленького роста, с плохими зубами; он показывает ей фотографию, где они с Ванюшиным, высоким блондином, стоят бок о бок в Храме Неба.

Вечером в столовой устраивают концерт. Физик играет Шопена под портретом Мао. Далее наступает черед струнного квартета: скрипки в руках у математиков, альт — инженер-электрик, а виолончелист с огромной копной седых волос в 1930-х учился в Гарварде и привез в Китай ядерную химию. Затем подают напитки — не алкогольные, конечно, поскольку они на базе запрещены, а кислый сливовый сок из порошка, разведенного водой.

Первое испытание ядерной бомбы названо «Операция Цилинь». Цилинь — это мифическое существо с телом оленя, хвостом быка, копытами коня и единственным рогом. Оно и впрямь стоит прямо у входа в столовую — изрядно помятое творение таксидермиста. Ученые так привыкли к этому чучелу, что не испытывают к нему особого почтения: на роге болтается чей-то шарф, а на филейную часть кто-то накинул пиджак. Согласно легенде, если сжечь рог (кому он принадлежал на самом деле — антилопе?), будто факел, увидишь будущее. Говорят, что Цилинь появляется лишь в годы правления великодушного императора.

Она привлекает всеобщее внимание. Должно быть, когда-нибудь она станет такой же неприметной, как Цилинь.

Но почему ее муж не слишком ею увлечен? Вернее, увлечен, но не показывает этого. Той ночью, в спальне, он чистит зубы и торопится уложить ее в постель. Скоро он засыпает — навзничь, вытянув руки по швам. На носу и подбородке у него красные мазки, оставленные помадой с ее губ. Он не храпит. Его веки не вздрагивают. Он не изгоняет ее со своей постели, но ей никак не удается естественным образом пристроиться с ним рядом. Не очень женатый человек.

Так все и идет, неделя за неделей. Вроде бы ничего странного. Вскользь ее муж замечает, что здоровье его не идеально, однако выглядит он вполне крепким. У большинства ученых легкий избыток веса — еда здесь довольно невкусная, но обильная, — но он остается худощавым, сколько бы в себя ни набивал.

Конечно, у него есть секреты. О некоторых вещах ему нельзя говорить даже в постели, шепотом.

А потом он сообщает ей, что отправляется в экспедицию. Уедет на рассвете, а вернется к сумеркам. Это привилегия геолога — больше никому не разрешается покидать базу. Ему нужно присмотреть подходящие места для… Но он уже и так сказал слишком много.

Она встает спозаранку, чтобы его проводить. Он садится на советский мотоцикл Урал М-72, старую модель военной поры. В коляске его помощник — маленький темноволосый местный житель по имени Чодрак, или, по-китайски, Кохуэй. На коленях у него геологический молоток. Муж надевает мотоциклетные очки, взревывает мотор, и мужчины уносятся прочь.

Весь день она проводит в хранилище, разбирая книги. Она слышала, что по базе бродит дикий кот — ученые прозвали его Шредингером… «Кис-кис-кис», — шепчет она.

Муж возвращается за полночь. Она спрашивает, что случилось, и он не слишком убедительно объясняет причину своего опоздания: мол, задержались на горном перевале. Работы еще много, скоро придется ехать обратно. Его лоб припорошен светлой пылью, а выглядит он ослабевшим и вместе с тем почти лихорадочно возбужденным. Пожалуйста, береги себя, говорит она, чем я могу тебе помочь? Но сейчас ему нужно только ее тело. Несмотря на усталость, он тянет ее в постель. На этот раз она не сразу закрывает глаза и видит ласкающего ее худого, загорелого мужчину. У нее такое чувство, что ее хоть и любят, но обманывают. Наконец она смежает веки, и перед ней опять возникает тот невозможный Пекин со светящимися вывесками, а в ушах стучит музыка, какой ей никогда не доводилось слышать в реальной жизни, — ритмический скелет песни, увешанный рифмами-побрякушками.

— Возьми меня с собой в следующую поездку, просит она утром.

— Нет.

— Почему?

-- У тебя нет разрешения. Вдобавок в коляске помещается только один человек.

— Но разве я не могу заменить Чодрака? Ты объяснишь мне, что делать. Неужели это так сложно?

— Твое место в библиотеке.

— Мое место рядом с тобой.

Она дотрагивается до его узкой груди. Проводит пальцами по выступающим ребрам.

Он надевает свой обычный рабочий костюм.

— На следующей неделе я поеду снова…

— Так мне можно поехать с тобой? Возьмешь ты меня или не возьмешь? Чему я должна научиться? Научи меня, дорогой муженек!

Он чешет грудь. И говорит: спой мне.

— Что?

— Спой мне песню. Любую.

Дикая просьба. Спеть? Ему? Он прекрасно знает, что у нее нет голоса. Однако если муж хочет, чтобы она пела, значит, она будет петь. Но что? Есть песни, которые она слышала много раз из репродукторов в институте: «Без кормчего море не пересечь», «Красная армия преодолела тысячу гор и десять тысяч рек, мечтая хоть минутку отдохнуть». Но ему, конечно, хочется чего-то более душевного. Правда, у них никогда не было «своей» песни. В отличие от других молодых пар, они никогда не слушали вместе джаз еще до его запрета, никогда не пробовали себя в бальных танцах. Она выбирает песню, которой научилась на уроках русского, — «Песню волжских бурлаков». Эй, ухнем! Еще разик, еще раз! Эй, ухнем…

Он опускает глаза. И убежденно говорит: нет, у тебя нет способностей для того, чтобы стать моей помощницей.

В ближайший месяц он в сопровождении Чодрака совершает еще несколько экспедиций. Иногда они даже ночуют вне базы. Каждая очередная поездка утомляет и странным образом взбадривает его; после каждой он сразу укладывает ее в постель. На что ей жаловаться? Он чуток, внимателен и, очевидно, находит ее физически привлекательной. Однако душа его словно витает где-то еще, как неудовлетворенное привидение.

В начале сентября земля впервые подергивается инеем. Подступает зима, плохая пора для геологов. После обеда муж ведет ее в свою лабораторию. Это отгороженная часть бывшего ангара, комната с высоким косым потолком и без естественного освещения. Для хранения образцов приспособлены контейнеры от боеприпасов. На стене вверх ногами, словно летучие мыши, висят лопатки, кирки, ломики, долото. Она опускается на табурет около поляризационного микроскопа и склоняет голову набок, точно подражая прибору. Сидя в углу на корточках, помощник вынимает из мешка новые образцы пород и сортирует их.

Встав перед ней, муж читает что-то вроде этнографической лекции. Он перечисляет разные народности, населяющие Цинхай: китайцы-хань, монголы и (взгляд в сторону Чодрака) люди тибетского происхождения, а также местные племена, включая монгоров, чей язык близок к монгольскому, а обычаи к тибетским, и саларов — они мусульмане.

— Непонятно, думает она. Какое отношение это имеет к геологии?

— Народы взаимодействуют, говорит он, влияют друг на друга. В ходе моих исследований я встречаюсь с местными жителями. Мы делим с ними еду и питье. Они подсказывают мне, куда идти. Они знают свои края.

— А иногда, добавляет муж, они поют. Что?

— Мужчины и женщины — они поют друг другу.

— Народные песни? Ты об этом?

— Да.

— Как те, что мы учили в школе?

— Нет. Совсем не как те, что мы учили в школе. Они называются хуа-эр. Мужчина поет их женщине, а женщина — мужчине. Порой это продолжается всю ночь. Сам я петь не умею, признается он. Плохая память на музыку. Но мой помощник — я называю его человеком-фонографом.

Он поднимает палец, будто дирижер.

Чодрак — не встав с корточек, даже не шелохнувшись, без всякой смены выражения — начинает петь. Его смуглое лицо непроницаемо, как всегда. Слов она не понимает (на каком бы языке он ни пел, это точно не китайский), но мелодия красива — она взмывает на головокружительную высоту и ныряет вниз, как горные склоны Цинхая. Скоро песня кончается. В тишине он продолжает разбирать камни.

Дирижер снова поднимает палец.

И снова человек-фонограф повторяет ту же песню, причем это воспроизведение во всех отношениях идентично первому. Кое-где он делает странные паузы, в некоторых местах словно бы чуть сбивается с мелодии, но она вспоминает, что и при первом исполнении все было абсолютно так же. Это приводит ей на память реконструированную Партией школу в провинции Хунань, где когда-то учился Мао: там восстановили трещину в крыше, так что она снова стала протекать, а на пол посадили чучело крысы — чтобы все знали, через какие трудности ему пришлось пройти и благодаря чему он стал таким, какой есть.

И вновь молчание. Теперь она нарушает его сама.

— Я хочу это послушать.

Песня повторяется в третий раз — опять в точности так же, со всеми пиками и низинами.

Посреди такта она вскрикивает: стоп!

Песня обрывается.

— Дальше!

Песня начинается там, где прервалась, и достигает завершения.

— Это песня саларов, говорит муж. И переводит: алая лилия расцветает; она лучится, как утренняя звезда. Молодая женщина прекрасна; у нее изумительные брови.

— Вот как устроены песни хуа-эр, говорит он. Первая их часть — это описание, вторая — объяснение. И смотрит вниз, себе под ноги. Я немного изучал эти песни, пока ты была там, в Пекине. Вроде как хобби, понимаешь.

Раньше он никогда так ясно не давал ей понять, что любит ее, что скучал по ней. Между прочим, он еще и рисковал ради нее. Очевидно, что хуа-эр находится под запретом как проявление буржуазной сентиментальности. Здешние жители такие дикари, что нарушают закон, сами того не понимая. Но ее муж понимает все. Поэтому он и не может записывать их иначе, как с помощью человека-фонографа. А Чодрак разве не подвергается риску? Не предаст ли он своего хозяина? Но он слишком прост и невежествен — он и ведать не ведает, какая опасность ему грозит.

Муж подает знак человеку-фонографу, и тот заводит другую песню. Эта на китайском диалекте, так что ей удается понять слова. На утесе давно растет густая трава, но я не могу скосить ее, потому что мой серп затупился. Я давно влюблен в свою девушку, но не могу сказать ей об этом, потому что у меня не хватает смелости.

Той ночью, в постели, она привлекает его к себе. Они лежат рядом, и он рассказывает ей о своих первых днях на фабрике № 221. Как здесь сначала было тяжело из-за бытовой неустроенности. Но мы были одним дружным коллективом, трудились плечо к плечу! Он вспоминает других геологов из своей группы, людей, которых звали Четырехглазый, Барсук, Кварц и Дядюшка Сюй.

Эти имена ничего ей не говорят, раньше она их не слышала. Она спрашивает, что случилось с их обладателями.

— Их больше нет.

Она чувствует напряжение в его голосе.

— Что он имеет в виду? Их отослали прочь? А может, осудили и приговорили к какому-то наказанию? Обвинили в контрреволюционной деятельности?

— Они заболели, поясняет он.

— И?..

— И умерли.

Ей становится понятно, отчего он получил повышение и смог вызвать ее сюда. Причина не в его выдающихся способностях, а в том, что он старший из геологов, оставшихся в живых.

— Но что у них была за болезнь? Задавая этот вопрос, она холодеет от страха, потому что догадывается, каким будет ответ.

— Обычная.

— Какая — обычная?

— Мы наблюдали за операцией «Цилинь». Мы были слишком близко. Пыль была повсюду.

— А ты?

— Мне повезло. Врачи говорят, я могу прожить еще не один год.

В ожидании высадки на Луну все собрались в лекционном зале института. Переводчик объяснил, что фамилия мистера Армстронга состоит из двух английских слов, и пальцем начертил в воздухе иероглифы, передающие их значение: «рука» и «сильный». А как насчет мистера Олдрина, спросил кто-то, у него тоже говорящее имя? Нет, у него, как и у большинства людей, имя ничего не значит — ни хорошего, ни плохого.

Она слышит его медленное дыхание. Он заснул. Будить его нехорошо, но сама она заснуть не может. Она балансирует на краю, ей что-то грезится… гора, увенчанная снегом… грибовидное облако… существо, похожее на человека с трубой старомодного фонографа вместо головы…

Глубокой ночью она просыпается. Ее переполняет чувство обреченности, и она вспоминает, что рассказал ей муж. Что ей снилось? Не он, так что в этом смысле она проявила неверность.

Ее сон был навеян рассказом из второго тома «Избранного» Антона Чехова — она читала этот сборник в библиотеке. Героя этого рассказа, скромного офицера царской армии, приглашают на вечеринку в одном селе. Он забредает в темную комнату. Какая-то женщина целует его, приняв за другого… Больше они никогда не встречаются.

В ее сне она и есть та женщина из рассказа. У нее недозволенная связь. По ошибке она целует робкого усача… Она испытывает ужас, потом отвращение; потом, вдохновленная собственной силой, отправляется на поиски того, кого изначально намеревалась поцеловать.

Какой же автор садист! Это всего лишь рассказ; его можно было закончить как угодно. Герой мог бы встретить вполне подходящую женщину, они полюбили бы друг друга и жили бы вместе до гробовой доски. Но стоит рассказу выйти в печать, и развязки уже не изменить. Когда Чехов написал «Поцелуй», он умирал от туберкулеза. Она понимает его, но простить не может.

Ему становится хуже. В сентябре они в последний раз спят вместе как супруги, он в последний раз совершает геологическую экспедицию. Долгая суровая зима тянется мучительно; он страдает, за их кроватью шипит кислородный баллон. Его кладут в местный госпиталь.

Она навещает его и лжет ему — разве не это требуется от жены? Врачи сказали мне, что ты идешь на поправку, говорит она.

Ей вспоминается император Цинь Шихуанди: твердо решив жить вечно, он стал принимать эликсир бессмертия, содержащий ртуть, и таким образом сам вызвал свою смерть.

Теперь на работе она трудится в тишине, как и пристало библиотекарше. Ее каллиграфическая надпись «Земля изменчива; море превращается в тутовый сад» (цитата из стихотворения Мао «Народная армия берет Нанкин») занимает почетное место среди других картин на стенах столовой.

Ему становится лучше, потом снова хуже. Весной он теряет способность говорить. Всякое общение с ним прерывается.

Она спрашивает врача: он меня видит?

— Нет.

— Слышит?

— Возможно.

18 июня 1970 года. Ее муж в отдельной палате. Здесь есть и вторая кровать, не застеленная. Она ложится на нее, параллельно мужу.

Его кислородный баллон икает.

Когда-то, еще маленькой девочкой, она стояла, держась за бабушкину руку, и смотрела, как сносят древнюю стену вокруг Пекина. Город за пыльной завесой казался обнаженным, легкоуязвимым; толпы добровольцев растаскивали обломки.

— У меня для тебя подарок, говорит она.

Между ними, ни на кого не глядя, стоит Чодрак. Бесстрастный, как всегда, человек-фонограф начинает петь.

Приходи в сад, если хочешь отведать вишен; летом распускаются тысячи цветов. Не грусти из-за нашей разлуки; через несколько дней мы встретимся вновь.

Она видит фигуру посередине — Кохуэй, он же Чодрак, неважно. Форменная фуражка, темно-синий китель — под таким углом его можно принять за кого угодно. Брови у него сросшиеся. Она тянется к нему рукой. Щупает двумя пальцами дешевую «патриотическую шерсть» его кителя. Отворачивает лацкан; за ним прячется светло-серая пуговица. Она думает о своем муже, каким он был в их брачную ночь.

Она не убирает руку.

— Приходи в сад… — снова поет он.

Она ощущает лицом близкое мужское тепло.

Она закрывает глаза и возвращается в свой сказочный Пекин; теперь она видит не панораму мегаполиса из стекла и стали, а огромную глубокую яму. Вокруг и внутри нее кишат рабочие в желтых шляпах — закладывают фундамент высочайшей из башен, которая однажды будет здесь построена. А на заднем плане, словно музыка в фильме, звучит хуа-эр. Она слышит вторую песню… третью… четвертую… на тибетском, монгольском или саларском — не отличить, ведь на свете так много языков, которых она не знает.

Полковник Ли полон сочувствия, но тверд. Она не может остаться на фабрике № 221.

Ей все понятно. Другого она и не ожидала. Одинокой женщине, не сведущей в точных науках, здесь не место.

Она думает о волшебном Персиковом источнике — рае, в который по случайности попал один рыбак. Затем, уйдя оттуда, он уже не смог найти его снова.

Ей отводят неделю на сборы.

21 августа 1970 года она отбывает. Автомобиль «фэнхуан», в котором она едет, покидает базу вместе с другими армейскими машинами. Колонна движется по Цинхаю сложным маршрутом, с остановками на нескольких военных базах под Синином и на руднике в Голмуде. Сквозь поднятые стекла она видит гигантское соленое озеро — такое огромное, что его можно принять за океан, потом горный хребет на севере. Она подмечает геологические особенности ландшафта (муж научил ее этому искусству): подушечную лаву и базальт, зеленоватые офиолиты — серпентинит и спилит, доказательства того, что прежде эта равнина была океанским дном, поднявшимся в результате субдукции. Положив ладонь на живот, она чувствует под ней шевеление. Она видит стадо пасущихся архаров. Видит, как убегают антилопы, заслышав рокот моторов. Видит вдалеке какую-то неуклюжую фигуру, то ли человека, то ли медведя. Видит, как женщина доит яка и наносит немного молока себе на лицо, чтобы сделать кожу белее. А на перевале, ведущем в Ганьсу, где ей предстоит сесть на пекинский поезд, она видит группу молодых людей в традиционной одежде; в руках у женщин черные зонтики для защиты от солнца. Мужчины и женщины делятся на пары. Через окно ничего не слышно, но ей чудится, что каждый мужчина поет своей женщине, и наоборот.

Перевод Владимира Бабкова

Content

Тел Джонатан Человек-фонограф

Джонатан Тел Человек-фонограф