Алина Александровна Борисова

Вампиры девичьих грез

Часть 3. Край забытых богов

У нас опять зима. Снега идут кругами,

Свершая без конца свой мерный хоровод.

И словно сметено былое в урагане,

Укрыто под снегами и вновь не оживет.

Уже не зазвонят разрушенные башни,

И шепотом домашним не скажутся слова.

И женщины мои живут тоской вчерашней.

Не так уж это страшно, как кажется сперва.

М. Щербаков.

Глава 1. Вода

Снег все шел. Стремительно несся куда–то, не разбирая дороги, повинуясь неистовым ударам ветра. Снег не помнил о силе тяготения, он подчинялся лишь ветру, а тот бросал его то вбок, то вверх, то закручивал безумным хороводом, создавая из невесомых белых хлопьев злобные маленькие смерчи.

Зимний день завершался. Розоватые отсветы заката все ярче расцвечивали небо над вершинами гор, а сизая мгла все активнее затеняла землю у их подножья. Горы были везде, куда б я не бросила взгляд. Они господствовали над долиной, зажимая ее в кольцо своей мощи, но они были далеки, так далеки… Не добраться.

Я была словно на дне гигантской чаши. Снег кружил в ней небесными чаинками, а укрывающая землю тьма казалась остатками божественного напитка. Чаша счастья, сказала когда–то Лиза. Нам всем отпущена ровно одна чаша счастья. Мне никогда не удавалось заполнить свою чашу одним только счастьем, в ней вечно бурлило все. Все сразу и вперемешку, и не поймешь, чего же там больше. Иногда казалось, что горечи, но солнце порой сияло так ярко, что чудилось, это все искупает и перевешивает. А после вновь наступала тьма.

А сейчас мой напиток выпит, каким бы он ни был. Не осталось ни сил, ни эмоций, ни сожалений. И ночная тьма, что все сильнее сгущалась на дне этой межгорной котловины, казалась последними его каплями, буквально на пару глотков.

Снег все шел, заметая длинные полы моей шубы, пробиваясь в щели между рукавами и рукавицами, добираясь до шеи, несмотря на шарф и капюшон. От морозного воздуха обжигало дыхание, лицо кололо от неистовых ударов сотен разъяренных снежинок, причем казалось, что все они норовили попасть исключительно в глаза. Пальцы ног онемели. Сапоги были теплыми, очень. Но они лучше грели в движении, а на то, чтобы двигаться, у меня просто не было сил.

Я сидела на крыльце и глядела на снег. Нет, не так. Я этим снегом дышала. Этим холодом, ветром, морозом. Я ощущала их каждой клеточкой тела. И пока я могла их чувствовать — я казалась себе живой.

И, глядя на подсвеченные закатом пики далеких гор, я вновь вспоминала ту дикую вершину, где однажды мне удалось ощутить себя свободной и почти всемогущей. Вспоминала ветер, бивший в лицо, и жар солнца на открытых плечах, и сосущее под ложечкой чувство опасности, и усталость в дрожащем теле. И величие мира. И красоту.

И тепло ладони вампирской девочки, чьи глаза горели тем же восторгом, а сердце смущали те же мечты. Мы были так похожи с ней. Так жаждали быть свободными. От того, что нам предначертано, от настоящего и будущего, которые не кажутся ни желанными, ни справедливыми. И там, на скальной вершине, высочайшем столпе никогда не существовавшего храма, нам казалось, что мы обязательно доберемся — каждая в свой, но непременно справедливый мир.

А спускались… спускались мы хорошо отдохнув и весьма осторожно. И Рин меня страховала. Вот только в паре метров от земли я расслабилась, ведь почти же уже спустились. И Рин отвлеклась.

И я сорвалась и сломала руку.

Кажется, она перепугалась гораздо больше меня. А впрочем, я и испугаться–то толком не успела, слишком уж быстро: падение, хруст, ослепительная вспышка боли. И лицо Рин, перекошенное от ужаса, бледное, с дрожащими губами. И глаза ее, огромные, как чайные чашки, неотрывно глядящие на торчащий из предплечья обломок кости. Я, правда, сначала подумала, что на кровь, что клинит ее опять на гастрономически–сексуальные темы. Но ее ужас от содеянного никакая жажда не перебивала.

— У тебя теперь… руки не будет? — почти прошептала она, забывая, похоже, даже дышать. — Из–за меня… Совсем…

— С ума не сходи. Обычный перелом. Заживет.

— Но как же… у вас же нет… регенерации…

— У нас много чего нет, но кости пока срастаются, — очень хотелось упасть куда–нибудь в обморок и очнуться в гипсе и под обезболивающим, но медработник тут, похоже, один, и тот недоученный. Обморок отменялся. — Рин, все, бери себя в руки. Палки, давай, ищи.

— Какие палки? — она, похоже, опешила.

— Ровные. И чем примотать. Будем с тобой основы ухода за людьми изучать. В экстремальных обстоятельствах.

Что сказал ей по возвращении Анхен, я так и не узнала. Но руки–ноги вроде не ломал, хотя мы, подлетая к дому, весьма нервно на эту тему шутили. А меня просто обнял, прижал к себе аккуратно, но крепко, вздохнул, не говоря ни слова. А потом подхватил меня на руки и унес в нашу комнату, лечить мою руку, совмещая классические медицинские приемы с методами экстренной регенерации, о которых я не стала рассказывать Рин.

Мгновенно все, к сожалению, не срослось, но с гипсом я проходила недолго. Но еще прежде, чем мне было позволено его снять, нас почтили своим повторным визитом аниары.

Они приплыли ясным солнечным утром — Зианара и две русалки рангом пониже. Община приглашала меня в свой храм.

Почувствовала, что душа уходит в пятки, а сердце пропускает удары.

— Ларисе надо переодеться, — заявил Анхен и увел меня в нашу комнату.

— И что мне одевать?

— Да что хочешь. Главное, чтоб карманы были попросторней.

— Зачем?

Он протягивает на открытой ладони перстень с огромным алым камнем. Тот самый перстень. Меня аж передергивает, но он не замечает. Видно, списывает на общее нервное напряжение.

— Убери в карман. В храме потеряешь незаметно. Там не должно быть много света, у тебя получится. Только лучше сразу при входе, чтоб он был подальше и от тебя, и от точки силы.

— Но зачем? — все еще не понимаю я.

— Я им не верю, — он пожимает плечами. — Аниары всегда были оппозиционны власти, тут уж стихии в нас играют, ничего не поделать. И в Каэродэ этот местечковый сепаратизм вообще цветет буйным цветом. Они терпеть не могут ни меня, как представителя правящей династии, ни Страну Людей, как мое детище. И тут такая щедрость.

— Так может, просто отказаться? — мне Зианара и самой–то не слишком нравилась, а уж если и он сомневается в ее искренности…

— Второй раз не позовут. А войти в храм для тебя может оказаться полезным. Сэнта мне призналась, она и сама не поняла толком, что у нее в итоге вышло, и какие потоки она активировала, а мы постоянно включаем механизм регенерации. Что там при этом еще запускается — мы не знаем. Может, сила растет, может, падает. Как это все на твои человеческие возможности ложится? Ложится ли? Или мозг с потоками магии не справляется…

— Да нет никаких потоков.

— Не было бы — они б и пальцем не шевельнули. Еще б и посмеялись, что я ошибся. Не забудь выкинуть перстень, он будет тебе мешать у источника, и ни о чем не волнуйся. Я присмотрю, чтоб девы не шалили. И не дай им светоч!..

Меня сажают в лодку. Длинную такую, величественную. На носу встает Зианара, на корме — ее обе спутницы. А я сижу на скамье посередине. Руки трясутся от волнения, сердце того гляди выпрыгнет, да еще Анхенов перстень в кармане уверенности не прибавляет. Еще обнаружат. И окажется, что я что–то совсем уж запретное в их храм пронести пытаюсь.

Плывем по Великой реке на юг от города, затем заворачиваем в речушку помельче, движемся вверх по ней — безмолвно, величаво. Даже вода под нами не плещется. Просто лодка скользит. Под сенью леса становится прохладней. Или это нервы у меня сдают, когда тени столетних деревьев закрывают реку сплошным темным пятном.

Причаливаем к берегу. Зианара выходит, я следом. Выбираться из лодки, пользуясь только одной рукой, не слишком удобно, но помогать мне никто не спешит. Те двое идут за мной, неотступно, словно стража. Действительно, пещера. Низкий вход. Короткий узкий коридор, почти лишенный света. И — зала, по–другому не скажешь. Огромная пещера с высоким сводом, в щели наверху пробивается солнце, струится вниз такими явственными потоками. И вода. Как и предвидел Анхен — повсюду. В центре — озеро с островом посередине. По стенам — нет, она льется не по стенам. Вдоль всех стен бесконечной лестницей стоят округлые сосуды прозрачного стекла. И вот по ним, стекая с верхнего карниза, перетекая из одного переполненного сосуда в другой и падая, в итоге, в озеро, льются бесконечные потоки воды, заполняя подземный зал многоголосым журчанием.

А еще — аниары. Здесь их много, вампирш пятнадцать. А мужчин нет ни одного. Интересно, их в природе не бывает, или просто сегодня не позвали? Спотыкаюсь, почти натурально. Опираюсь рукой о землю, чтобы встать и оставляю среди мелких камней алый перстень. Ничего, вроде не замечают. Меня ведут на остров. Прямо по воде, я не очень понимаю, как. Может, пленка там натянута их вампирская. Может, магия аниар. Я не вижу ни того, ни другого.

Островок небольшой. В его центре — огромный камень, с углублением наверху, до краев полным прозрачной водой. Заставляют встать перед камнем на колени. Напрягает. Ну ладно. Все же храм. Так принято, видно. Встаю. Мои руки опускают в каменную чашу. Обе, вынимая из перевези сломанную. Вода ледяная, но это, как раз, не страшно. Вода всегда меня успокаивает. Любая вода. Вот если бы еще вампирши вокруг не маячили, я смогла бы совсем расслабиться и, возможно, что–то почувствовать. А так чувствую лишь напряжение. Зианара возвышается надо мной, остальные на берегу. Стоят по кругу, лицами к нам. Мрачные, решительные, молчаливые.

И раздается пение. Я не сразу поняла, что это именно поют, такой нарастающий гул сквозь сомкнутые губы. Потом мелодия стала более явной, словно удары волн — тише, сильнее и снова тише. Все быстрее, громче, мощнее. На немыслимо высокой ноте вступает Зианара, ее партия — словно безумие шторма. И бурлит вода в каменной чаше, и озеро вокруг нас вспенивается, бушует, волны становятся все больше, они перехлестывают через остров. Я промокаю насквозь в своем тоненьком платье (вампиркой не оделась, поехала в платье), то и дело вытираю лицо. Волны хлещут все чаще, все сложнее вздохнуть…

Волны хлещут уже во мне, я сама волна, ударяющая о сушу, я вода, стекающая с потолка, я река, несущаяся меж гор, обтекая камни, подгоняя стайки любопытных рыб. Я Великая Река, и холодный Северный океан, и льды на полюсе. И ручьи в лесу, стекающие в пещеру и льющиеся сверху вниз по стеклянным сосудам. И озеро, И волна.

И боль. Резкая, внезапная, обжигающая. Меня словно рвут на части, выкручивают, раздирают. Отнимают, выжимают досуха. Кричу, захлебываясь собственным криком. И вновь ощущаю свое тело. Оно болит. Все, до последней клеточки. И голова раскалывается так, что искры из глаз. И бьют, бьют в мозг вампирские молоточки. Разбивают его, крошат, кромсают… Но он же не разрешал… Анх… Анхен!!!

Мой крик срывается в визг, перед глазами — кровавое марево… Нет, это не кровь, огонь. Огонь горит в полном воды сосуде! Маленький огненный шарик. В одном. Другом. Третьем…

Боль отступает, давление прекращается. Замирает, оборвавшись удивлением, пение. Теперь они смотрят не на меня. Потрясенные, неверящие, они смотрят на огни, загорающиеся в наполненных водой сосудах. Их все больше, больше. Они горят уже во всех. И тишина. Страшная тишина, кажется, даже вода журчит бесшумно.

Пауза.

А в следующую секунду меня жестко прижимает к земле, но я все же вижу, как огненные шары в сосудах мгновенно становятся огромными… И взрываются!

Крики, переходящие в визг. На этот раз не мои. Миллионы разлетающихся осколков, капель воды и огненных искр. Кровь, проступающая на руках и лицах. Не на мне. Надо мной — жесткая пленка, не дающая подняться, но и не пропускающая ни огонь, ни воду, ни осколки.

— Не помешаю?

Тишина. Гробовая, мгновенно. Лица, перекошенные изумлением и ужасом. И Анхен. Светлейший авэнэ в своем немыслимом черном платье. И слепит взгляд блеск его золотого шитья, и полыхают огненными вихрями рукава его нестерпимо алой рубахи. Той самой, в которой он изображал некогда юного вампиромана на человечьем празднике. А среди вампиров он в ней, значит, родственника Владыки изображает. Всемогущего и в страшном гневе. И пылает яростным огнем перстень на указательном пальце. И взгляд его кажется абсолютно черным после безумия огненных вспышек. Не только мне кажется. Иначе не было бы сейчас здесь так страшно, так оглушительно тихо.

— И что здесь происходит, милые дамы? — светская любезность тона и даже легкая улыбка на губах так не вяжутся с царящим вокруг хаосом, с оцепенением аниар и битым стеклом священных сосудов, с шипящими, но не гаснущими брызгами огней, с потерянно и бессмысленно льющейся со всех сторон водой. Я же чувствую лишь тепло. Тепло, которое он несет и то, насколько я озябла и промокла. Пленка уже не давит, я пытаюсь встать на ноги. Вот только ноги не слушаются. Попытка оборачивается падением. Не на землю, в его объятья. Он успевает. Не знаю как, но успевает преодолеть разделяющие нас метры и подхватить меня.

Для этого ему приходится буквально упасть передо мной на колени, и эта поза, и то волнение, что отражается на его лице в момент, когда он бережно меня к себе прижимает, видно, позволяет Верховной Аниаре почувствовать его уязвимым. Или недостаточно сильным. Потому как голос у нее прорезается.

— Вы! — с ненавистью выплевывает Зианара. — Вы наплевали на священные традиции, ворвались сюда, в святое место, прервали священный ритуал, по вашей же просьбе начатый… И, будто мало того, что самим своим нахождением здесь вы оскверняете чистоту Изначальных Вод, вы еще и громите наш храм!!!

— Еще нет, пресветлая дева, еще нет, — удерживая двумя руками, Анхен помогает мне подняться на ноги. — Это пока лишь маленькие косметические разрушения, так, внимание привлечь. А серьезного разговора я еще и не начинал.

— Разговора?! — его издевательская мягкость распаляет ее все больше. — А авэнэ не учили, что каждому разговору свой срок, и не стоит врываться куда ни попадя, даже если вдруг резко захотелось поговорить? Как вы посмели прервать ритуал?! От члена Огненного Дома можно ждать, конечно, всего, что угодно, закон вам не писан, но на подобное святотатство не решался прежде никто и никогда, даже из семейства Ставэ!

— На это вы и рассчитывали, верно? — легкая усмешка в ответ на все тирады. — Что я не смогу или не посмею войти в ваш храм, позволив вам, тем самым, совершить убийство.

Жутко кружится голова, я практически вишу на нем, не в силах стоять самостоятельно. Но отчетливо слышу, да еще и прекрасно понимаю каждое слово. Хотя, вроде — не должна была бы, эльвийская речь тогда для меня составляла ребус из понятных и непонятных слов, смешанных в произвольном порядке. Но в тот момент, измучанная, слабая, замерзшая, понимаю все. Но вот реагировать — сил уже не хватает.

— Убийство? О чем вы? — Зианара удивляется почти натурально. — Вы же сами хотели провести свою рабыню к источнику нашей силы. А если сила ее убивает — наша ли в том вина?

— Вы немного забылись, девочки. Заигрались в свою независимость, — это были последние фразы, произнесенные им с благодушной улыбкой. А дальше все исчезает — и благодушие, и улыбка. И продолжает он уже совсем другим тоном. Так, что даже мне становится страшно. — Я — Авэнэ Рэи Дэ, и я читаю любую силу. Я Авэнэ Рэи Дэ, и я обвиняю. Вы не пытались дать ей силу. Вы пытались отнять. Пытались вырвать из нее даже те крохи, что даны ей от природы. Вы не пытались учить ее — вы пытались свести с ума. Чтобы не дать ей ни малейшего шанса воспользоваться тем, что даровано волей богов. Ее сила неотделима от ее природы, и потому то, что здесь было — попытка убийства. Которое потом вы объявили бы результатом воздействия стихии.

Вновь повисает холодная пауза. С авэнэ насмешливым, с авэнэ, стоящим на коленях перед полудохлой человечкой, спорить было не страшно. С этим, полыхающим огнем царственного гнева, обвиняющим, подавляющим, спорить не выходило.

Они падают на колени, слишком резко, чтоб можно было поверить, что добровольно. Не устояли под напором его силы и его гнева. Лишь Зианара справляется. Но даже она бледнеет и чуть пятится назад, да и голос ее подводит.

— Это неправда, — твердит она растерянно, — это неправда.

— Да? — он перехватывает меня одной рукой. — А если так?

Взмах свободной руки превращается в удар огненного хлыста. Я в ужасе зажмуриваюсь, представляя, как хлыст рассекает аниару, но ее оглушительный вопль: «Не–ет!!!» полон ужаса, а не боли.

Оглядываюсь. Огромный камень с углублением в виде чаши расколот надвое, и чернеют оплавленные края скола, и вытекает из расщелины вода, темная, словно кровь.

Больно. Даже мне. А еще — холодно, так чудовищно холодно, несмотря на то, что я прижимаюсь к его горячему, как печка, телу. И саднящая пустота внутри. И горечь, медленно, словно вязкий сироп, заполняющая все мои внутренние пустоты. Чувство потери. Невосполнимой, немыслимой. И холод, холод, холод.

— Держись, — чуть отстраняя меня от себя, свободной рукой, той самой, из которой только что хлестал огонь, он осторожно касается моей груди в области сердца.

Нет, не выдерживаю, кричу. Одним прикосновением он словно выжигает меня изнутри, вздохнуть не могу из–за обжигающей боли в легких, жар переполняет… и согревает, становясь просто теплом. Теплом, перетекающим от него ко мне.

Горестные вопли аниары вновь заставляют меня обернуться. Теперь и верховная на коленях — не перед авэнэ, перед расколотым алтарем. Словно слепая или безумная она водит дрожащими руками по растекающейся воде, будто пытаясь собрать ее и заключить обратно внутрь камня. А вода вытекает сквозь пальцы, и струятся слезы из некогда гордых глаз. Ее рука невольно задевает горящее на воде пламя, она вздрагивает и приходит в себя.

Выпрямляется — гордая, непримиримая.

— Вы можете разрушить наш храм. Вы можете даже убить нас всех. Но вы никогда не заставите нас ни учить свою рабыню, ни считать ее своей стихийной сестрой! Огню воды не победить, авэнэ! Владеть водой дано лишь Высшим, ни одно животное никогда не будет допущено в круг! Она не имеет права владеть силой аниары, ни малейшей ее частицей!

— Вы могли отказаться, Зианара. Вы просто могли отказаться, — в его голосе лишь усталость и сожаление.

— Она не должна существовать! — Зианара срывается на крик, не скрывая ни злобы, ни ненависти. — Не должна осквернять собой силу аниары! Был шанс, что удастся забрать у нее эту ворованную силу, и мы не могли его упустить!

— Ну а теперь и я не смогу упустить шанс доказать, что огонь воду побеждает. Что огонь побеждает все, и не стоит становиться моим врагом, — голос Анхена вновь становится голосом Высшего судии, лишаясь эмоций и наполняясь бесконечной уверенностью в своем праве и своих возможностях. — Этот храм закрыт. Вам придется искать новый. Пешком, потому как я высушу не только воду!

— Вы не посмеете!

— Я посмею не только это. Потому как верховную аниару вам тоже придется выбирать заново, — он усмехается. Настолько недобро, что даже мне становится дурно. — Если у выживших, конечно, останутся силы аниар.

— Нет! — многоголосый крик ужаса.

— Да, — на миг он отпускает меня, и из его обеих его рук вырываются огненные плети. Теперь они хлещут по озеру. Прямо по воде. И озеро горит, исходит паром. Зианара пытается что–то делать, затушить, остановить, я не слишком понимаю. Вижу только, что усилия ее тщетны, она все больше бледнеет, задыхается в дыму, окутавшем всю пещеру, слабеет, падает. Дым скрывает дальнейшее. Дым, огонь, жар. Крики ужаса. Я могу дышать лишь потому, что вокруг меня вновь куполом натянута пленка. Потом, кажется, рушится даже свод. Анхен выносит меня на руках, и я уже более ничего не помню…

Глубокое забытье переходит в тяжелую болезнь. А ведь прежде я и не ощущала в себе толком никакой силы. Зато когда ее не стало — едва не загнулась от нехватки чего–то, чего я и сама не осознавала. Анхен пытался стабилизировать, заполняя пустоты своим огнем, но огонь не приживался, еще сильнее ослабляя, еще больше выжигая…

Уже значительно позже я узнала, что Дэлиата фактически выгнала нас из своего дома, не простив пресветлому авэнэ уничтожения храма. Но она же указала Анхену место нахождения другого, потому как спасти меня могло только единение с Источником.

Тот храм был далеко, на взгляд Анхена — слишком далеко, да еще и в местах, населенных дикарями и практически свободных от вампиров. Меня же вообще бросало в дрожь от одного только слова «храм». Но мне становилось все хуже, путешествовать я могла только по воде, любая попытка отдалиться от реки больше, чем на несколько метров фактически лишала меня сознания. А храм, указанный Делой был хорош именно тем, что прямой водный путь к нему хоть и долгий, но был.

— Ну что ж, — улыбнулся мне Анхен в один из тех моментов, когда я чувствовала себя почти хорошо. — Я все равно собирался показать тебе свою страну. Жаль, не получится в этот раз подняться на Сияющие горы, они невероятно красивы. Но мы сможем сделать это и на обратном пути. А пока будем изучать мир по берегам рек. Тем более, Озеро Жизни и без всякого храма достойно того, чтоб на нем побывать.

— Тогда почему ты так туда не рвешься?

— Там слишком опасно.

— Для тебя? — такую опасность мне даже представить было сложно.

— Для тебя. Аборигены стреляют отравленными стрелами, и стреляют метко.

— Но зачем им стрелять в меня, я же не вампир?

— Они предпочитают смерть плену, и пытаются убить даже собственных соплеменников, попавших в руки вампиров.

— Ну ты же меня спасешь?

— Как ты могла бы заметить, спасать тебя у меня с каждым разом получается все хуже.

Тогда я не придала должного значения этой его фразе, но сейчас, перебирая в памяти фрагменты нашего лета, понимаю, что именно тогда, после столь фатального, во всех смыслах, посещения аниарского храма, в нем что–то непоправимо сломалось. Может, именно тогда он отчетливо ощутил, что «не дотянет» меня до вампира (а чем еще, по сути, было его желание научить меня пользоваться силой?). Или понял, что никто и никогда не признает во мне его пару, и он может их всех убить, но считать иначе он их не заставит.

Или это стало слишком уж очевидно мне? Как и то, что, прежде всего, он сам никогда не видел и не увидит во мне личность, лишь подопечную, чье мнение не стоит того, чтобы быть услышанным.

Как бы то ни было, впервые чудовищно поругались мы именно тогда. Нет, не в первый день по возвращении из аниарского храма, я была слишком слаба, казалось, что вместе с силой из меня выкачали и волю. Я даже не слишком хорошо помню прощание с Дэлой и Рин и начало нашего путешествия к Озеру Жизни. И не смогу точно сказать, сколько дней прошло прежде, чем стало ясно, что путешествие к очередному аниарскому храму неизбежно. И так никогда и не узнала, что стало с Зианарой и другими аниарами. Я не спрашивала, а Анхен не говорил.

Знаю, что мы немного вернулись назад, двигаясь вниз по Ионесэ обратно на север, до того места, где в Великую Реку впадала неистовая Аниара. А затем летели над водами этого притока со столь говорящим, но столь ненавистным мне на тот момент названием, куда–то на юго–восток. Поскольку речи о том, чтобы лазить по обрывам и любоваться видами теперь не шло, путешествие заняло менее суток. Большую часть его, пришедшуюся на ночь, я попросту проспала.

Проснулась в серой предрассветной мгле от ноющей боли в висках. Уныло обозрела внутренности багажного отсека. Да, я уже могла находиться здесь, не вздрагивая от ужаса и не погружаясь в пучину кошмаров, но радости мне это место никак не прибавляло. Пошатываясь, перебралась в кресло. Анхен, тоже не слишком–то бодрый после бессонной ночи, молча дотянулся до моей руки и прижал запястье к губам. Не поцелуй. Диагностика самочувствия.

— Скажи, это действительно было настолько важно? — хмуро интересуюсь, отнимая руку.

— Что именно?

— Проверить их лояльность? Дать им повод не подчиниться, а себе — покарать? Это действительно настолько важнее моей жизни, моего здоровья?

— Лар, я понимаю, ты измучилась, тебе сейчас тяжело, но давай ты не будешь переворачивать все с ног на голову.

— Не буду, — мы так долго летим над самой водой, что кажется, вся кабина насквозь пропиталась сыростью. — Как оно было, так и спрашиваю. А ты ответь — так, как оно было.

— Ларис, мне глубоко плевать на степень их лояльности, я не Владыка, это не мои проблемы. Мне важна ты — твое здоровье, твои возможности…

— Тогда почему же твой очередной «смелый эксперимент» с моим здоровьем и моими возможностями кончился тем, что мне настолько плохо?

— Может быть потому, что я не бог, и ты первая кричала, что об этом в курсе? — светлейший авэнэ начал раздражаться. — Тебе нужна была консультация аниар. Нужна была их помощь в овладении данной от природы силой. И кто мог знать…

— Ты мог знать! Уж если даже я — и то догадывалась, то ты — просто не мог не знать, не чувствовать, что добры они не будут! Но ты предпочел рискнуть! Конечно, ведь это не тебе будет больно! Это не тебе вывернут наизнанку душу! Так кому из нас была действительно нужна эта «консультация»? Мне? Или, все–таки, тебе? Чтобы твоя человечка стала аниарой, и ее было бы не стыдно представить в обществе?

— Чтобы ее не страшно было представить в обществе! — Анхен злобно швыряет машину на берег и открывает дверцы. — По–твоему, это нужно только мне? Только я заинтересован в том, чтобы у нас было будущее? Хоть какое–то будущее!

— Какое? Если я просто умру однажды в результате твоих бесконечных «смелых экспериментов»! Я каждый раз пытаюсь заново учиться тебе доверять, и ты не устаешь это доверие обманывать! И зачем ты открыл эти дракосовы двери? Мне холодно! Ты что, не видишь, какой сейчас ветер?

— Вот проветришься! Глядишь, удастся успокоиться, да и способность соображать заодно вернется. В чем был риск для твоей жизни? Я контролировал ситуацию. Да, я не ожидал, что их ненависть зайдет настолько далеко, и они попытаются тебя убить. Но я слишком хорошо понимаю, как много ты приобрела бы, выполни аниары обещанное. Но вот объясни мне, дорогая моя, зачем ты рисковала своей жизнью, связавшись с этой безумной девчонкой? Сперва едва не угробилась на доске, потом едва не разбилась в скалах. Вот это ради какой великой цели было, объясни мне, пожалуйста? Почему эти безумные и бессмысленные риски ты себе прощаешь, а мою попытку тебе помочь воспринимаешь едва ли не за попытку убийства?

— Может быть, потому, что это моя жизнь!

— Но отвечаю–то за нее я.

Вот зря он это сказал. Все и так было слишком плохо. Ноющая боль в висках. Сосущая пустота во всем теле. Гипс этот проклятый, делавший меня неуклюжей и беспомощной. Тяжелое предгрозовое небо, промозглый ветер, щедро запущенный им в кабину. Все эти ненужные и бессмысленные обвинения — от боли, безысходности, разбитых надежд. Страх перед очередным «храмом», от которого я уже не ждала ничего хорошего.

И его последний, изящный такой удар, напоминание, что я в этом мире не отвечаю более ни за что, даже за собственную жизнь.

— Но это моя жизнь, понимаешь, моя! Я не хочу, я не желаю, чтоб ты за нее отвечал! Не хочу, чтоб ты игрался мной, словно куклой! Захотел — притащил в дом к любовнице отца. Я что, по твоей задумке, с криком «мама!» была должна на шею к ней броситься? Захотел — отдал на растерзание злобным стервам, не особо скрывавшим свое ко мне презрение. Из страха перед тобой всемогущим они должны были резко перевоспитаться?

— Как вариант.

— Не вариант! Я не желаю больше! Я не могу! Я устала! Я… если я поднималась тогда на ту скалу, то потому, что это был мой выбор. И мой риск. И… и я не поеду в этот ваш храм! Все, хватит, была уже в одном! — я решительно отстегнула ремень и вылезла из машины.

— Ну все, успокойся, — он тоже вылез, догнал меня, обнял за плечи. — Тебе нужен этот храм, ты не сможешь иначе восстановиться.

— Мне и тот был нужен, — я передергиваю плечами, сбрасывая его руки. — Видимо, для того, чтоб было после чего восстанавливаться! Пусти меня! Я не поеду с тобой в этот храм! Я вообще никуда не поеду! Я…

— Город вокруг тебя возвести? — он складывает на груди руки и смотрит на меня с этакой легкой усмешкой, как добрый папочка на расскандалившегося ребенка.

— Отстать! Мне не нужен твой город, я устала от тебя и от всего вашего вампирского чванства!

— Чванства, значит?

— Снобизма! Гордыни! Самоуверенности! Убежденности, что только вы знаете истину! И имеете право вбивать ее в голову каждому встречному! Меня тошнит от твоей уверенности, что только ты можешь решить, как мне жить, потому что лишь ты знаешь, как правильно!

— И что же ты будешь делать, Ларис, если я от тебя отстану? — устало интересуется светлейший. — Вот прям здесь и сейчас?

— Дикарей пойду искать, — прежде эта мысль не приходила мне в голову, а сейчас показалась неплохим вариантом. — Сам говорил, их тут много. Глядишь, их дикость окажется очередным вашим враньем, как и их способность стрелять в своих.

— Ты для них не своя.

— Вот заодно и проверю.

Молча разворачивается, возвращается в машину.

— Успехов, — бросает он мне, заняв свое место. — Вот только когда очередной раз начнешь вопить «Анхен, спаси меня!», не удивляйся, что я не услышу.

Дверцы захлопываются, машина срывается с места и уносится прочь. Несколько оторопело провожаю ее взглядом. Отмечаю, как из ближайшего лесочка поднимается в воздух вторая машина и улетает следом.

Довыступалась. Опускаюсь на один из прибрежных валунов. Так, значит. Ну… ну и пожалуйста. Ну и пусть. Ну и пускай. Я же хотела попасть к дикарям. Вот и пойду. Ну, в самом деле, не вампир же меня к ним приведет.

Вот только… я же не могу уйти от воды… Но мне и не надо. Любая стоянка, даже временная, сооружается рядом с источником пресной воды. Это знает любой турист. И любой дикарь. И если я просто пойду по берегу, то либо я их найду, либо они меня. А стрелы… Нет, ерунда. Люди в людей не стреляют. Даже дикие.

Решительно направляюсь вверх по течению. К храму? Едва ли. До него, наверно, еще не одна сотня километров, а мне и одной не пройти. Да еще эта глупая Аниара, вредная, как эльвийские русалки, делала совсем не то, что от нее требовалось. Нет бы мирно нести свои воды в Озеро Жизни, как все приличные реки, был бы шанс хоть на чем–то в это озеро сплавиться. Но эта река единственная умудрялась вытекать из озера, в которое все остальные реки втекали! Нет, не зря ее назвали Аниарой, ох, не зря…

Но ведь мне не к храму, мне… мне куда–нибудь. Порывы ветра все усиливаются, вдалеке слышны раскаты грома. Ускоряю шаг. Анхен улетел назад, в сторону Ионэсэ. Значит, мне как можно дальше. Уйти, сбежать, скрыться. Никогда больше не быть «его девочкой», его куклой, из которой он вечно пытается вылепить что–то неизвестно по каким образцам. Когда вся твоя жизнь принадлежит не тебе, каждый твой шаг принадлежит не тебе. Куда мы идем? Да зачем мне знать, есть же он, и он знает. Зачем я рисковала своей жизнью? Это ж было бессмысленно, вот он рисковал моей жизнью со смыслом.

Идти по берегу было сложно. То камни, то кусты до самой воды. А то и вовсе — река. За очередным поворотом оказалась, что дорогу мне перегораживает какой–то приток, крайне мало похожий на ручей, вброд не перейти. Переплывать? Со сломанной рукой? Да можно, конечно, у нас в бассейне и без руки девчонка плавала. Но видно все же не в те дни, когда ее шатало от боли и усталости. Сегодня у меня, пожалуй, только героически утонуть и получится. Ага, и страшно отомстить этим одному вампиру, умерев самой бессмысленной смертью из всех возможных. Да пошел он! Я дикарей ищу, и может им на мелкой реке жить сподручней. Что мне, в самом деле, эта Аниара!

Решительно поворачиваюсь к Аниаре спиной и отправляюсь вдоль нового потока. Вокруг сгущается лес. На небе сгущаются тучи. На горизонте яростно полыхает гроза. И ветер… не согревает.

А вот быстрая ходьба по бесконечной полосе препятствий согревает, и весьма. Мне надо дальше. Дальше, дальше, дальше. Пока не кончилась решимость, и не начался дождь. Впрочем, гроза может еще и минует. А даже если и не минует — выживу, выберусь, куда–нибудь, да приду. И найду уже этих людей. Обязательно. Надо просто не останавливаться.

Так и шла. Не позволяя себе остановиться, задуматься. Потому что… да и тогда я понимала, конечно, насколько близки к нулю мои шансы выжить в глухом лесу. Но эмоции гнали вперед, все дальше и дальше. Думает, я позову? Думает, я стану плакать? Не дождется! Я уйду! Уйду далеко, и найду тех людей, что не затронуты вампирской «цивилизацией». Тех, кого не успели или не смогли «облагодетельствовать», и потому прозвали дикарями. Потому что — если дикари, если все люди — дикари, то как тогда получилось вырастить наше общество? Это за 350-то лет! А в учебниках–то пишут, что прошла уже тысяча, что «в древние времена»…

А Анхену я не говорила. Ничего из того, что рассказала мне Рин. Ни про портал. Ни про другой мир. Ни про то, что знаю, что именно Лоу рожден еще в их мире. Он же мне не нашел времени об этом сообщить. Вот и я не стала говорить, что мне рассказали это и без него.

Глупо все так. Между нами и так стоит столь многое, а еще все эти недосказанности, недомолвки… А теперь и вовсе никогда его не увижу… Этак я скоро плакать начну. Нет! Не дождется! Ну не вышло из меня человеческой подружки вампирского принца. Не хватило — покорности и благодарности. Ну и — не судьба! Не может быть, что без него мне не выжить! Выживу!

Молния разрезает небо. Так близко и страшно, словно она целилась прямо в меня. Но нет, ударяет где–то впереди, за деревьями. И почти сразу оглушает чудовищный гром. Близко. Слишком. Не то, чтобы я боялась грозы (вот еще грозы мне осталось бояться!), но основы безопасности мне в голову вбивали. С берега надо уходить. Молния бьет в воду, молния бьет в берег, и в высокие деревья молния тоже бьет. Особенно любит дубы и сосны. А не любит… кого ж она там не любит, я с ним дружить пойду…

Решительно двигаюсь вглубь леса, высматривая кусты погуще. Первый десяток шагов дался легко, и я даже успела подумать, что нет у меня больше никакой «водной зависимости». А потом в глазах как–то потемнело, ноги подкосились. Упала. На колени, рукой удалось удержаться. Постояла, пытаясь продышаться. Плохо. Надо уйти дальше, река опасна. Гром грохочет, уже не переставая, небо полыхает. Ветер неистовствует, раскачивая огромные деревья, пронизывая насквозь мою не самую теплую кофточку. А сил уйти — никаких. Правда, если пойдет дождь… он ведь сейчас пойдет, и сильный. И вода будет уже везде. И мне станет легче. Наверное. А пока — хотя бы до тех кустов.

Удается сделать еще три шага. Затем — ярчайшая вспышка перед глазами, оглушающий грохот, дрожь земли и боль — в самом сердце. Завораживающе медленно и абсолютно беззвучно падает огромное дерево. И даже странно, что не на меня, рядом. Его выворачиваемые из земли корни рвутся, словно тросы, и тоже беззвучно. И разлетаются куски обугленной, содранной ударом коры, и комья земли, растревоженной рвущимися корнями. И я еще ощущаю пару болезненных ударов. И отключаюсь.

Дождь шумит. Барабанят над головой капли, ударяя по толстой крыше, чуть дальше монотонно шепчет листва, выгибаясь под водными струями. Воздух полон свежести и влаги. Крыша? Крыша — это хорошо, значит, люди все–таки нашлись. Улыбаюсь, не открывая глаз. Вот только дырявая какая–то крыша, на плечо льет и льет. Пытаюсь немного сместиться, утыкаюсь лбом в какие–то ветки и открываю глаза.

Нет, не крыша. Всего лишь корни поваленного молнией дуба. Не помню, когда я под них заползла, но от дождя и ветра они спасали. Не сильно, конечно, но едва ли мне удалось бы найти что–то лучшее даже с ясной головой.

А сейчас… голова не болела. А если не шевелиться, так и вообще — хорошо. Сжавшись в комочек, прижавшись к самому нутру поваленного грозой дерева, смотрю, как стекает вода по стенкам образовавшейся ямы, как бежит она по оголившимся корням, очищая их от налипшей земли. Вон и камешек, застрявший в густом плетении древних корней, отмылся до белизны под этим ливнем.

Яркое пятно, мелькнувшее в вышине, заставляет вздрогнуть и поднять глаза. Вампирская машина глубокого малинового цвета медленно скользит над верхушками деревьев. Вернулся. Кто бы сомневался. Проветрился, взял себя в руки и вернулся. Вот только я возвращаться не собиралась. Сильнее сжалась в своем убежище, радуясь, что на мне нет ярких вещей. И его личных вещей тоже нет. Никаких вампирских заколочек. Что еще, кровь? «Твоя кровь во мне, моя кровь в тебе»… Он, вроде, говорил, что она растворяется. Несколько дней — и бесследно. Несколько дней у меня было. После храма он меня не пил, здоровье не позволяло… Оставалось последнее: помнит ли он, где именно меня оставил? И если нет, если, поддавшись эмоциям, он улетел, не оглянувшись, то район поисков значительно расширялся, а мои шансы росли.

Я не вернусь. И не найдусь. Никакого «Анхен, спаси меня». Спасусь сама. Без него. От него. Это не любовь, это плен. А я не хочу больше. Я устала.

Машина скрылась за горизонтом. Вот и прекрасно. Пусть летит. А я человек, я и пешком дойду. До других людей. До людей, похожих на меня. Не подчиняющихся воле «мудрых вампиров». Он мне не пара. А я ему. А влечение — это еще не любовь.

Капли катятся по коре, по листве, по корням. По щекам тоже, но это дождь. Протягиваю руку, освобождаю белеющий среди корней камень. И уже на ощупь понимаю, что это не камень. Слишком легкий, с очень вытянутым заостренным концом, торчащим, словно карандаш из округлого основания. В длину сантиметров 5, может 7. Кость? Чья? И форма какая–то… неправильная. Кручу находку в руках, оттираю налипшие кусочки земли. Действительно, кость. Вернее — вырезанная из кости фигурка. Вот этот острый вытянутый конец — птичья головка с треугольным клювом и длинная шея, переходящая в массивное, чуть продолговатое тельце, по его сторонам — округлые, весьма условные крылышки, распахнутые в полете. А внизу… хвостик? Или это сложенные вместе лапки? Забившаяся грязь не дает рассмотреть. Старательно оттираю, потом выковыриваю. Это петелька. В нижней части моей находки просверлена аккуратная круглая дырочка.

И это дырочка, петелька, в которую можно продеть шнурок и куда–то эту птичку повесить… привязать… пришить, окончательно убеждает меня, что мне не показалось, что эта вещь рукотворна. Это не игра природы. Это вырезали… сделали… Вот это множество полукруглых черточек на спине — они явно изображают перья, это не случайные царапины, слишком правильными рядами нанесены. А вот, на головке — глаза, а вот эта черта отделяет клюв.

Я нашла! Это явно сделали люди! Он мне сам сказал, вампиров здесь нет, да и зачем бы им — слишком уж грубая, примитивная работа, а они ж у нас — эстеты, ценители. Ну их в бездну! Это явно кто–то здесь потерял… бросил… Значит, люди где–то недалеко, они здесь бывают, проходят… И я их скоро найду… И это неправда, что они дикари… Вон какая красивая вещь. Летящая птичка. Наверное, лебедь. Или гусь. Кто–то водоплавающий. Совсем, как я…

Те же, кто это сделал… кто способен оценить красоту летящей птицы… и повторить ее в маленьком кусочке кости… художники и мечтатели, ценящие свободу — ведь птица свободна, для нее нет преград, нет границ… нет, они не станут в меня стрелять…

Сжала птичку в кулаке, прижала руки к груди. Дождь все шел, он и не думал прекращаться, я насквозь промокла и продрогла, но впервые за несколько дней улыбалась. Я почти пришла. Моя жизнь больше не будет зависеть от воли одного единственного вампира. Я больше не буду жить из милости, лишь потому, что он мне это позволил, что решил, что любит меня не настолько сильно, чтобы выпить, а настолько сильно, чтоб не допить. Я больше не буду думать о тех, кто умер вместо меня, кто каждый день умирает вместо меня, потому что надо же ему чем–то питаться.

Я так долго сидела неподвижно, что уснула. И снился мне Анхен. Он обнимал меня, гладил по волосам. А я целовала его лицо, и обещала, что больше никогда–никогда его не покину. И называла его Нэри. В том сне, я помню, я называла его Нэри. Снова и снова. А он улыбался.

А пробуждение было холодным. И мокрым. Зато дождь уже кончился. И солнышко светит. А я сижу в воде по щиколотку. Надо выбираться. С трудом, но получается. После дождя все скользкое, ноги затекли, руки онемели. Гипс этот еще. Ведь наверняка ж все давно срослось, можно снять и не мучатся.

Вот только как его снять? Колотить об дерево, пока руку обратно не повредишь? А может, и не срослось еще до конца. Это мы так прикидывали, что должно срастаться быстрее, чем у обычного человека. А насколько быстрее? И потом, с этой моей болезнью, когда из меня словно все силы выпотрошили, может, там и регенерация моя накрылась… Единственно — не болит. Хоть что–то у меня не болит. Чешется вот только, и чем дальше, тем сильнее. Ну, это просто от гипса, потому как — не залезть и не почесать.

Ладно, надеюсь, дикари не настолько дикие, гипс мне снять смогут. Осталось до них добраться. Куда вот только? Немного постояла, опираясь на поваленное дерево, пытаясь сообразить, где у нас река. Вроде недалеко должна быть, я совсем немного от нее отошла. Не вижу. А главное — не чувствую. Все прошлые дни меня к воде тянуло со страшной силой, а сейчас — не чувствую я воду. Может, потому что лес насквозь промок от дождя, и влага везде? Присела на поваленное дерево, пытаясь хоть как–то собраться с мыслями. Откуда я шла? И где было солнце? Так, стоп, а оно вообще было? Нет, были облака. А дерево? Когда я шла от реки, оно падало чуть наискось, не к реке, но… в голове опять все мутится, в глазах темнеет. Холодно.

Пережидаю приступ и решительно поднимаюсь. Надо идти, иначе я замерзну. Спичек нет, огонь развести нечем. Вспоминаются детские книжки, где рассказывалось, что в далекие времена люди еще не умели разводить огонь, и потому использовали тот, что загорался при ударе молнии в дерево. Увы. Молния была, в дерево ударяла, вот только огня… нигде даже и не тлеет, все залило сильнейшим ливнем.

Иду. Кажется, что к реке, вот только все никак до нее не дохожу. С деревьев падают холодные капли, лес промок насквозь, совсем как я. Холодно. Зубы выбивают дробь, перед глазами все расплывается, и ветки все чаще бьют по лицу, просто потому, что я не успеваю их вовремя заметить. И корни под ногами я не все замечаю тоже. Спотыкаюсь. И не раз, и не два. А реки все нет, а в лесу все темнее… И на этом, кажется, все.

Дальше сны, смутные, бессмысленные. Словно я все пытаюсь идти, а ветви деревьев оплетают меня, будто цепями, и вздыбившиеся из земли корни не позволяют сделать и шага. А я все рвусь, рвусь…

— Тихо, Лара, не надо. Куда ты? — шепчет голос, слишком знакомый, чтоб я могла не узнать. Слишком родной, чтоб могла не послушать.

— Нэри, — и ветви оборачиваются руками, такими нежными, теплыми. И прижимают меня к груди. — Нэри… — как уйти от него, если он — во мне, если он — часть меня, как те капельки его крови, что однажды во мне растворились? Я могу убежать, спрятаться, возненавидеть, но закрывая глаза буду вновь слышать его голос и чувствовать запах. — Нэри…

— Я здесь, Ларочка, здесь, я с тобой. Не бойся. Спи.

Сплю. Как иначе услышала б я его голос? Просто сплю. А он — где–то совсем далеко, он улетел. Это ничего, ведь я сама так хотела. Я просто привыкла слишком. Я отвыкну, это не страшно…

— Прости меня, Лар, — вновь шепчет мне тьма его голосом, но я не понимаю.

— За что?

— За все. Я, правда, хотел тебе помочь. Только помочь. Я никогда не желал тебе зла. Просто… ну, видно нет у меня того «добра», что нужно тебе.

— Неправда, — говорить почему–то ужасно тяжело, но нужно сказать. Хотя бы во сне. — В тебе есть. Есть свет. И тепло. И добро. И это ты меня прости, мне просто… мне очень нужно идти, понимаешь?

— Куда, моя радость?

— К дикарям. К людям. Мне очень надо к людям, ведь я человек…

— Здесь нет людей, моя маленькая.

— Есть, я знаю, я нашла… они где–то совсем близко, рядом… рядом…

Мое видение тает, я уплываю куда–то в глубокий сон без сновидений. Но еще успеваю вспомнить это ощущение, когда его губы касаются моих губ, очень нежно, едва–едва. И эхо его дыхания. И покой. Бесконечный, безбрежный. Так сладко…

Проснувшись, долго и недоуменно разглядывала потолок вампирской машины. Приснилось? Но что? Реальность с трудом отделялась от сна, голова гудела. Все было как в тумане — прошлое, настоящее. Мы, вроде летели к храму, Дэла… Дэла сказала, что только там я смогу вернуть утраченное здоровье, утраченную силу… Дэла… впервые увидев, была готова купить меня за любые деньги, а потом… так легко отпустила, едва ли не выгнала… Впрочем, в чем–то понятно. Ей, умирающей, было нечего мне предложить, она о себе была не в состоянии больше заботиться, да и жить ей осталось… При первой встрече она была уверена, что я проживу еще меньше, что для Анхена, вернее, для светлейшего авэнэ, я не более чем улика, подлежащая уничтожению сразу после использования. Что даже в тишине и покое ее дома, окруженная заботой и вниманием, я не проживу больше, чем пару лет. Люди среди вампиров не выживают, выгорают, сходят с ума. Но помочь мне прожить эти последние пару лет достойно, было последним, что она еще могла сделать для некогда очень дорогого ей человека.

Ну а потом… Анхен оказался чуть лучше, чем она о нем думала, моя психика, способная противостоять воздействию вампирской ауры — чуть крепче. И единственное, чем она могла мне помочь — указать дорогу к храму, несмотря на то, что сделал с предыдущим храмом Анхен.

Анхен… Черная прядь, упавшая мне на лицо, мне явно не снилась. Как и рука, обнимающая меня за плечи. А наша ссора? Мой уход в дикий лес, гроза, птичка, люди, до которых я почти дошла — было это или не было? Видимо, сон. В моем состоянии — куда б я ушла?

Протянула руку, осторожно убрала со своего лица его волосы, откинула их назад, высвобождая из плена и его лицо. А волосы нечесаные, спутанные. И мусора полно, листочки какие–то, обломки веточек. Поинтересоваться что ли, слышал ли он про расческу?

Чуть коснулась пальцами его лица, провела по щеке. Не проснулся. Только рука, что меня обнимала, сжалась немного сильнее. А губы, потянувшись, коснулись плеча.

А гипса на мне уже нет. Мы его снимали? Не помню. А рука, вроде, ничего, зажила. Не болит, действует. Вот только одежда… Одежда на мне была другая. Или это во сне? Да, там на мне была такая бежевая вампирская кофточка модели «здравствуй, ветер», с удобным нагрудным кармашком. С клапаном.

Выбираюсь из–под его руки, отползаю назад. В последний ящик мы обычно складывали грязную одежду. Мне надо знать. Моя птичка. Она мне приснилась? Примерещилась? Или все же… Ящик пуст. Если там и была грязная одежда, слуги забрали ее стирать. Или не было ничего. Все лишь сон. Только сон.

— Лара? — Анхен садится слишком резко, но, найдя меня взглядом, заметно успокаивается. — Ну куда ты опять вскочила? Лекарство только–только действовать начало. Полежи.

— Анхен, а?.. — вот как спросить? Если все было только сном. Или не было? — Моя кофта? Бежевая… корэнэ сэ тэ напэнэрэдане?

— Лар, ну сколько я тебя учил? На одном языке говорить пытайся. Не смешивай. Это очень плохая привычка, от нее потом крайне трудно избавиться.

— Что? Не заметила, прости, — на чистоте речи он был просто повернут. Ну еще бы, ведь в Стране Людей они даже между собой обязаны говорить только по–человечески. Вставлять же человеческие слова в вампирскую речь — это вообще было оскорблением слуха благородного эльвина, ибо эльвийский язык велик и могуч, и нет того, что на нем невозможно было бы выразить. Впрочем, если прежде я перескакивала с языка на язык от нехватки слов, и то исключительно с эльвийского на человеческий, то теперь и в самом деле не заметила. Просто подбирала слова, пытаясь выяснить, существует ли то, что я ищу. — Мне просто казалось, на мне раньше была другая кофта. А там, в кармане… лежала одна вещь…

Он не глядя открывает один из маленьких ящичков верхнего ряда, на ощупь достает оттуда что–то и протягивает мне.

— Эта вещь?

— Да, — почти шепчу, а на глаза наворачиваются слезы. И рука, протянутая за птичкой, дрожит. Все–таки существует. Не приснилась.

— Ну вот что ты плачешь? — Анхен придвигается ближе, осторожно берет меня за плечи.

Только мотаю головой, сжимая свою птичку как величайшее сокровище. Кажется, ее совсем отмыли от грязи, и она теперь еще красивей.

— Испугалась, что потеряла?

— Что ее не существует, — горло перехвачено спазмом, кроме шепота ничего не выходит. — Все так путается — что было, чего не было. Мы… где сейчас?

— В машине. На берегу Аниары. Совсем недалеко от истока. Хочешь, выйдем, посмотрим, как она выливается из Озера Жизни? Красиво. Она бежит мощным потоком из огромной расщелины…

Качаю головой. Не хочу ни на что смотреть. Тем более, на мощные потоки воды. Мокро. Зябко. Вздрагиваю и прижимаюсь к вампирской груди. Такой знакомый запах. Такое уютное тепло. Мои пальцы сами расстегивают его рубашку, рука скользит по его гладкой коже, обнимает за спину.

— Ну вот что ты делаешь, несносная ты девчонка? — а сам касается губами виска, проводит пальцами по моим волосам.

— Греюсь. Ты такой теплый.

— Опять знобит? — он заметно напрягается.

— Нет, ничего, нормально. Просто… ты про воду сказал, как–то зябко стало. А ты теплый… Ты сам не заболел? Такое чувство, что у тебя температура…

— Нет, Ларис, моя температура не менялась, — он смотрит на меня очень внимательно. — Что именно ты чувствуешь?

— Тебя, — шепчу мечтательно, забыв обо всем, зарываясь носом куда–то ему под рубашку. — Такое тепло. Яркое. Нежное. Живительное, словно огонь. Хочется раствориться, слиться… Согрей меня, Анхен. Пожалуйста…

— Лара? Лара, Лара, не уплывай, очнись, посмотри на меня!

Смотрю. Или подставляю губы для поцелуя. Но он не целует. Берет мое лицо в ладони и пристально вглядывается в глаза.

— Не надо так, — шепчу пересохшими губами. — Голова начинает кружиться.

— Идем–ка все же на воздух.

Прежде, чем я успеваю возразить, он подхватывает меня на руки и выносит наружу. Вечереет. Солнце закатилось куда–то за деревья, окрасив небо нежно–розовым. Небольшие облака чуть темнеют на этом фоне. В воздухе еще чувствуется зной жаркого дня. Но ветерок несет с реки прохладу, остужая воздух, остужая чувства…

Анхен осторожно ставит меня на ноги, чуть отступает. Немного потерянно смотрю на него, на мир вокруг. Пытаюсь собраться с мыслями. Замечаю, что руки пусты.

— Птичка! — оглядываюсь вокруг. Слишком резко, меня аж заносит.

— Присядь. Сейчас найду, — он даже не удивляется. Убедившись, что я опустилась на валун, скрывается в машине и возвращается с моей находкой. — Держи свою игрушку.

— Это не игрушка, это… — снова хочется плакать. Да что ж со мной такое?

— Так может, расскажешь мне, что же это? Третий день только об этой птичке и думаешь.

— Третий?

— Третий, Лариска, третий, — он тоже присаживается на валун в шаге от меня. Неторопливо застегивает рубашку. — Очень плохо тебе было. Температура зашкаливала, сбить практически не удавалась, ты в сознание не приходила, бредила только. Чуть получше тебе становилось — начинала птичку свою искать. А с ней затихала, засыпала даже.

— Зачем же было все время отнимать? — ревниво интересуюсь.

— Хрупкая вещь. Видимо, очень старая. Побоялся, что случайно сломаешь.

— С чего ты взял, что она старая? Тем более хрупкая? Кость и кость.

— А ты посмотри внимательно. Она уже расслаиваться начала. Видишь? — он опустился возле меня на колени, указывая пальцем на небольшие трещинки, идущие, практически, по всей фигурке. — Бивень растет, словно дерево, его слои в разрезе похожи на древесные кольца…

— Бивень?

— Ну, из обычных костей фигурки не режут, они по структуре не подходят. Вырезают обычно из рога или из бивня. И здесь скорее бивень, причем — очень старый.

— Но, Анхен, бивень… бивни бывают у слонов, а они здесь разве водятся?

— Не водятся. Еще бывают у моржей. Но моржи отсюда столь же далеко на север, как слоны на юг.

— Но тогда почему ты решил?..

— А вот бивни мамонта в этих краях находили, и неоднократно. Как и другие кости. В древности их водилось здесь, видимо, много.

— Но мамонты… это слишком давно. Когда вымер последний мамонт? Десять тысяч лет назад?

— Десять, восемь, шесть… Никогда не интересовался подробностями их биографии. Когда ледник отступил и здесь вместо тундры леса выросли. Впрочем, я и не утверждаю, что твою птичку сделали еще охотники на мамонтов. Найти бивень и вырезать из него фигурку могли абсолютно в любой момент времени, начиная от смерти того самого мамонта и по сей день. Хотя, пока я тебя искал, не заметил ни одного человеческого поселения в пешеходной доступности. Конечно, ее могли потерять проходившие там охотники… Где ты ее вообще нашла?

— Так, где–то, не важно, — известие о том, что людей, вопреки всем моим надеждам, там не было и нет, меня подкосило. А я так верила, так шла. Казалось, что вот, еще немного, за следующей елкой… А их там нет. И та дорога вела в никуда, только заболела еще сильнее. И эта птичка, которая дарила мне надежду, оказалась таким обманом. И нет у меня никого, кроме Анхена. Никого и ничего. А я еще прятаться от него пыталась. И что б со мной было, если бы он меня действительно не нашел?

Размахиваюсь и швыряю глупую птичку прочь. Она падает куда–то меж камней, скрываясь из глаз.

— Ну и зачем? — Анхен вздыхает. — А завтра опять будешь плакать и просить достать.

— Не буду.

Но он все же встает и идет за птичкой. Перекладывает пару валунов, на мой взгляд, совершенно неподъемных, достает из расщелины поделку, возвращается ко мне. Усаживается рядом, прямо на землю, прислоняется спиной к валуну, на котором устроилась я, откидывает голову мне на колени. А птичку не отдает. Все крутит в руках, рассеянно скользя по ней взглядом.

— Как эмоции у тебя сегодня скачут. Совсем измучила тебя эта болезнь, — он вздыхает. — А знаешь, я ведь могу и ошибаться, в костях животных я не специалист.

Может ли вампир ошибиться в том, что людских поселений в округе нет? Вот уж вряд ли.

— Хочешь, мы потом у Лоу спросим, он у нас любитель всевозможных человеческих древностей, и друзей у него много с теми же интересами, — продолжает меж тем Анхен, не отрывая взгляда от маленькой фигурки. — Они нам про эту птичку все расскажут — и из чего она сделана, и когда, и зачем.

— Нам?

— Ну, мне ведь тоже интересно.

Ему? Эта нелепая человеческая птичка? Хотя… если я три дня лежала в бреду, вспоминая только о ней, а он сидел надо мной, вот такой нечесаный… И крутил в руках эту птичку. От грязи ее отмывал, рассматривал… Вот интересно, о чем он думал, рассматривая работу тех, кто для него — не более, чем дикари? Были, есть и будут. А я для него кто? Та же дикарка, только в одежде? Понял ли он, что значила эта вещь для меня? И что она значит для него?

Провожу рукой по его волосам, зарываюсь в них пальцами, запутываюсь.

— Ну вот, меня переодевал, причесывал, а себя забыл? Дай расческу, хоть волосы тебе расчешу…

— Простите, светлейшая дева, я не знал, что вы изволите очнуться именно сейчас, не подготовился. Платья парадного не одел, бантик в волосах не заколол.

— Какой еще… бантик? — фыркаю я. Нет, платьице его я, конечно, видала, Но бантик там в комплекте не шел. Кажется.

— Какой захочешь.

А голос усталый, тусклый И плечи такие… поникшие. А я ведь его разбудила. Выспаться не дала.

— Все было настолько плохо?

— Да не то, чтобы хорошо, — соглашается он, чуть поворачиваясь и прижимаясь щекой к моему бедру. — Тяжело чувствовать себя беспомощным. Понимать, что ты можешь только ждать.

А я все перебираю его волосы и не могу оторваться. Рядом течет Аниара. Огромная, даже у истока. Ну еще бы, воровать воду из Озера Жизни! Это ж обпиться можно. Даже реке. И вся эта масса холодной воды проносится куда–то мимо, окутывая нас своей промозглой сыростью.

— Анхен, а храм? Мы там были уже?

— Нет, Лар, не были.

— Но… если мне было так плохо… разве не надо было… как можно быстрее?…

Он только качает головой.

— Анхен?

— Мне кажется, тебе туда уже не надо. Совсем. Мы завтра туда, конечно, слетаем… Там красивое место. В самом храме я, разумеется, не был, но в окрестностях доводилось.

— И вот чего ты мне опять не договариваешь? Ты снова что–то решил, не то, что не советуясь, даже не объясняя. И снова это касается, ни много, ни мало, моей жизни!

— Лар. Прекрати, — морщится. Даже по голосу слышу. — Ты опять собралась ругаться. А я не могу больше. Я устал. Завтра мы летим к храму, а там ты будешь решать сама — надо тебе это, не надо, пойдешь ты туда, не пойдешь. Как скажешь, так и будет, я обещаю.

Обещание он сдержал. Хотя, каюсь, я не очень–то поверила ему в сумерках того летнего вечера, на берегу реки, несущей свои воды где–то совсем вдалеке от людей и вампиров. Мы сидели тогда на берегу очень долго, он совсем не торопился возвращаться в машину. Там же на берегу мне сервировали ужин, и Анхену пришлось запускать в воздух множество фонариков–светлячков, чтоб я могла этот ужин разглядеть. Но сам он так и остался сидеть, прислонившись спиной к валуну, вне круга света, почти поглощенный тьмой. Ни о чем не расспрашивал, не слишком–то рвался поддерживать разговор и все крутил в руках маленькую костяную фигурку.

Глава 2. Огонь

Анхен был прав. Здесь действительно было красиво. Мы неспешно парили над озером, и солнце, поднимаясь из–за гор на восточном берегу, дарило краски просыпающейся природе. Озеро… я знала, что оно очень большое, но оно оказалось просто огромным.

— Целое море, — потрясенно прошептала я, увидев под собой эту невероятную массу воды.

— Да, — чуть самодовольно кивнул мне Анхен, — наше маленькое внутреннее море.

«Море» было не столько маленьким, сколько узким. Мы летели над ним с юга на север, и если по сторонам, как с запада, так и с востока, над водой поднимались горы, серовато–синие в этот утренний час, нечеткие, окутанные дымкой, то впереди, насколько мне хватало зрения, была лишь вода. Порой попадались острова. И совсем маленькие, и крупнее. Анхен сказал, нам нужен самый большой.

— И как узнать, что он и есть «самый»?

— Я тебе об этом скажу, а ты попробуй мне поверить.

Промолчала. Его явно раздражало, что я не считала каждое его слово истиной в последней инстанции. Меня раздражало, что он свои слова таковыми всегда и считает. И вот что с этим делать? Ругаться? До черноты в его неземных очах? Здоровье и без того кончается.

Стала смотреть на воду. Летели низко, а вода оказалась невероятно прозрачной, и множество рыб, скользящих в ее глубинах, мне были видны в мельчайших деталях. Вот только в названиях этих самых рыб я разбиралась крайне слабо, а Анхена так они и вовсе никогда не интересовали.

Наконец добрались и до острова. Он тоже был очень длинным, словно пытался повторить в миниатюре форму омывавшего его озера. В общем, все было почти как в сказке: в середине озера есть остров, в середине острова — заветный храм. Вот только храм был не в середине самого острова, а на западном его берегу. Но действительно — ровно посередине.

Впрочем, если бы мне не сказали, что храм именно здесь, я бы его, пожалуй, и не нашла. Берег здесь был высокий, скалистый, изрезанный множеством живописных бухт, с редкими соснами по склонам и полоской гальки у самой воды.

А те две скалы, что вдавались в озеро особенно сильно, были соединены с островом столь низким и узким перешейком, что вначале я и вовсе его не заметила. Как оказалось, именно там, в этих окруженных водами Озера Жизни скалах, и прячется храм.

Оставив машину в ближайшей бухте, мы пошли к нему по самой кромке воды. Но чем ближе я подходила, тем меньше мне туда хотелось. Мне хватало и того, что все это несоленое «море» плещется у меня под боком, а лезть в очередную пещеру, где вода будет течь отовсюду и сразу… Впрочем, здесь, пожалуй, водопадов не предвидится, скала небольшая и абсолютно голая, только камень… А если у них там фонтаны бьют? Или вообще пещера ниже уровня озера?

— Анхен, я туда не пойду.

— Давай мы дойдем до входа, и ты еще раз подумаешь.

— Я не пойду! И ты обещал!

— Я обещал, что ты будешь решать, стоя перед входом в храм. Сейчас тебя просто пугают воспоминания.

— А перед входом что, перестанут?

— Вот и мне интересно. Давай руку. Все будет хорошо. Заходить не будем, лишь подойдем.

— А там точно никого нет?

— Точно. Если б были, я б почувствовал.

— Вампиров?

— Вампиров, людей, зверей. Не нервничай. Здесь никого нет, только мы.

На небольшой площадке перед входом он меня отпустил. Вход был не слишком высок, чтобы войти, пришлось бы нагнуться.

— Не спеши, Ларис, — проговорил вампир, отступая. — Послушай. Себя, храм, воду вокруг. Попробуй закрыть глаза, расслабиться, забыть обо всем. Храм пуст. Лишь первозданная стихия клубится там. Меня она отталкивает, а тебя? Попробуй услышать…

Стою. Слушаю. Из пещеры тянет сыростью. Вода ударяется о камни с каким–то неприятным чавкающим звуком. Чуть нагибаюсь, смотрю в темный проем. Мрачно, темно, сыро… а дальше, наверняка, станет еще и мокро. С дрожью передергиваю плечами и отступаю.

— Нет. Не пойду. Не заставишь.

— Не буду, — едва заметно вздохнув, соглашается Анхен. — Я был почти уверен, что ты так скажешь. Но должен был убедиться. Идем наверх?

Он кивает на высокий берег, я соглашаюсь. И мы взлетаем туда, не заморачиваясь долгим подъемом. Анхен — не Рин, играть в человека ему в голову не приходит. С высокого берега долго смотрю на двойную скалу, сильно выдающуюся в озеро, прячущую в своих глубинах аниарский храм. Отсюда она не кажется такой уж большой, самая высокая из ее вершин теперь где–то на уровне моих ног. Вот пусть там и остается.

Солнце припекает, день обещает быть жарким. Вдали зеленеет небольшая роща, здесь же только жухлая трава пробивается сквозь каменистую почву, да красноватый мох ползет по отвесным серым камням. Идем вдоль склона туда, где несколько лиственниц, словно карабкающихся вверх по отвесному склону, обещают хоть какую–то тень, и усаживаемся там прямо на земле. Анхен обнимает меня одной рукой, я послушно прижимаюсь к нему и, наверно впервые за это утро, расслаблено выдыхаю.

— Ну что ты? Я ж обещал, не захочешь — не пойдешь, — его рука ласково пробегает по моим волосам, и вновь возвращается на плечо.

— Ты ведь уже решил, что я туда не пойду, верно? Потому и не повез, когда я была без сознания. А сейчас что — просто сделать вид, что решение мое?

— Моя маленькая, бесконечно необъективная девочка, — он на миг прижимает меня к себе чуть крепче, и отпускает, задумчиво оглядывая пейзаж.

Теперь, когда необходимость лезть в темную сырую пещеру отпала, не могу не признать, что место и впрямь красиво. И эта серая скала храма, вздымающаяся над темной водой. И мягкие полукружья бухт по обеим сторонам от нее, каменистые, почти лишенные растительности. И невысокие горы, вплотную подступившие к воде на далеком берегу. Их вершины покрыты лесом, а склоны белеют на солнце, далекие, чуть смазанные дымкой.

— Дело не в том, что решил конкретно я, — произносит он, наконец, не отрывая взгляда от двойной скалы аниарского храма. — Дело в том, что происходит с тобой. Аниары разорвали тебе энергетический контур, магия вытекала из тебя вместе с жизнью. И нам нужна была вся мощь природного источника, чтобы остановить разрушение и, если повезет, восстановить утраченное. Вот только сила тянется только к силе, для того, кто магией воды не обладает, это место не просто бесполезно, оно может быть даже опасно. А ты… когда я нашел тебя в лесу, было стойкое чувство, что магии воды в тебе не осталось. Она вытекла, выгорела — вся, до последней капли. И если я прав — храм бы тебе не помог. В том состоянии, что ты была… просто убил бы, Ларка. Жизнь твоя тогда и без того на волоске висела.

— Но тогда зачем ты привез меня сюда сейчас?

— Проверить. Убедиться. Если магия воды в тебе все же осталась — ты бы вошла. Что бы ты не напридумывала себе заранее, стоило тебе оказаться в зоне действия силы — тебя потянуло бы, как магнитом. Желание войти пересилило бы все твои страхи.

— Но я входила уже в один храм. Не чувствовала я тогда никакого особого желания.

— Было много отвлекающих факторов, у тебя не было возможности сосредоточиться. А главное — тогда твоя сила находилась в равновесии. А сейчас — страшный минус. Вакуум, который жаждет быть заполненным.

— Но я не чувствую — вакуума. Вернее, чувствовала раньше, но не сейчас. Сейчас я просто туда не хочу.

— А это значит ровно две вещи, Ларис, — он поворачивается и, чуть развернув меня за плечи, смотрит теперь прямо в глаза. — Первое: магии воды в тебе больше нет. Совсем. Ни капли. И второе: сейчас ты очень подробно и обстоятельно рассказываешь мне все, что произошло с тобой в лесу.

— Но… — как–то даже и растерялась, — я не помню подробно. У меня все путается — сон, явь… Сначала вдоль реки шла. Вдоль Аниары. Потом там приток какой–то. Переплыть бы я не смогла, пошла вдоль него…

Про дерево, обрушенное молнией, слушал особенно внимательно. И где я стояла, и как близко, и что почувствовала, и отчего упала. А я не знаю точно. Я тогда и так–то падала, от того, что от реки удалилась. Может, я какой–то предел перешла, дальше которого нельзя было уходить. И все. Вытекла та самая «последняя капля». А молния? Ну, больно было, да. Так мне тогда все время было больно.

Про птичку сказала только, что в корнях нашла, ну и решила, что, должно быть, люди близко. Пошла искать.

— Но почему не вернулась к реке? Зачем двинулась в самую чащу?

— А я… в чащу? Не знаю, я к реке хотела. Видимо, ошиблась, я тогда соображала совсем плохо. Все как в тумане помню.

— То есть, когда очнулась, ты реку совсем не чувствовала?

— Нет. Там все мокрое было. Наверно поэтому.

— Наверно. А дальше?

— Дальше шла. Долго. Или не очень. Не помню. И ты меня нашел.

— Нашел, — соглашается Анхен. — А если бы не нашел? Или нашел чуть позже? Я и так безнадежно опоздал… — он выглядит расстроенным, сильно. Словно до последнего надеялся, что в храм я все же войду.

— Ну, нет магии, так что ж теперь… Мне вон вообще всю жизнь твердили, что ее не существует…

Иди ко мне, — он протягивает руки и пересаживает меня себе на колени. Верхом, понятно, зачем нам полумеры. Уверенные руки на миг сжимают мне ягодицы, заставляя судорожно вздохнуть, растеряв все слова и воздух, затем с нажимом скользят вверх по спине, вынуждая ухватиться за его шею, словно утопающий за соломинку. А губы касаются губ еле–еле, словно дразнят, раз, другой, и отстраняются.

— Анхен, — тянусь за ним как за волшебным нектаром.

— А тогда говорила «Нэри», — его губы шепчут в самое ухо.

— Нечестно, — дергаюсь назад, но он держит крепко. — Я в бреду была, мне мерещилось всякое… Пусти!

— Да тебя только пусти, сразу вляпаешься во что–нибудь. Нет уж, моей будешь, — он откидывается на спину, вынуждая меня упасть на него, и сразу же перекатывается, придавливая меня к земле всем своим телом.

— Анхен! — пытаюсь его столкнуть, но разве мне это по силам.

— Никуда я тебя не пущу! — он коротко целует в губы. Словно огненной иглой прожигает. И пытается отстраниться. Но мои пальцы уже намертво запутались в его волосах, жар его тела прожигает меня сквозь одежду. Я хочу продолжения, я хочу его, здесь, сейчас… Он целует. Растворяюсь в нем. Горю. Таю. Возношусь. Рушусь. Сердце колотится, словно безумное. Или вовсе уже не бьется. Его пальцы ласкают мне горло. Судорожно. Кажется, даже одежда рвется.

И он отстраняется. Резко, молча. Встает и спускается вниз, к воде. Остаюсь лежать в растерзанной одежде и в растерзанных чувствах. Кровь и плоть. Эти дракосовы нераздельные кровь и плоть. Он не станет пить, он едва меня с того света вытащил. Будет мучиться. Он — там, я — здесь.

Возвращается не скоро. Долго сидит у самой кромки воды, глядя вдаль. А я сижу наверху, и смотрю на него. Вампир и дева. И море безысходности вокруг. Была во мне частичка магии, что могла бы нас сблизить, и ту потеряла. Из гордыни. Сначала его, а потом и моей. Обхватываю руками колени. Анхен, Анхен. Все равно ведь люблю. Что б ни делала, что бы ни говорила.

Наконец, фигура внизу отмирает. Опускает в воду руки, умывает лицо. Не спеша поднимается ко мне. Садится.

— А знаешь, тебе ведь очень повезло с той молнией, — произносит он таким тоном, словно разговор и не прекращался. — Стой ты чуть ближе, она бы тебя убила. А так — спасла тебе жизнь. Замкнула энергетический контур, разорванный аниарами. Выжгла при этом последние капли «воды», но спасла. Организм с трудом пережил подобное вмешательство, все же молния — это… даже для вампира было бы многовато. Но ты выжила. И теперь поправишься, я уверен. Способности к магии у тебя больше нет, ну да ведь она и раньше была небольшая, а храм… Я не хотел говорить, но он мог бы тебе и не помочь. Негативное воздействие было слишком уж сильным…

— Значит, все хорошо?

Он кивает.

— Тогда почему ты расстроен?

— Просто устал, — он чуть встряхивает головой, словно отгоняя невеселые мысли, и бодро продолжает, — что ж, раз мы все равно здесь, предлагаю искупаться, пообедать. А потом сходить на весьма познавательную экскурсию вглубь острова.

— И что же там познавательного?

— Твои любимые дикари. В изобилии. Ты же мечтала на них взглянуть. Вот и посмотришь.

— Но… как же… мы что, вот так просто пойдем?

— Пойдем. А понадобиться — и полетим.

— А как же стрелы? Ты ж говорил, в вампиров они стреляют. И в тех, кто с ними.

— Я боевой маг, Ларис. Я в состоянии поставить щит и против более серьезного оружия, чем деревянная стрела с костяным наконечником. Пусть стреляют, если не лень. А вот если ты у меня опять ломанешься в одиночку искать призрачное счастье в диком племени, то могу и не успеть. Так что пойдем вместе.

Про «купаться» разговор был не праздный, вода в Аниаре просто ледяная, а душа вампирские чудо–машины не предусматривали. Аккуратно спустилась вниз, разулась, потрогала воду. Теплее, ощутимо. Но, конечно, в нашем пруду в Светлогорском парке… Стоп, не об этом. Об этом нельзя, будет только хуже. Я же вот — путешествую. Красивое место, легендарное озеро. Мы его даже в школе, на уроках географии изучали. Какое оно большое. И глубокое. Кажется, самое глубокое в мире. Еще вода в нем какими–то особыми свойствами обладает… не помню, но Озером Жизни его не просто так прозвали. Вампиры. Или те люди, что живут на его берегах? И вот как мы сейчас к ним пойдем? К людям. К настоящим людям. Диким. Насколько диким? Что для вампира «дикарь»?

Мысли мечутся, словно белки. Сама не заметила, что уже разделась, уже плыву. Плыву размеренно и привычно, совершая отточенные до автоматизма движения. Словно в детстве, когда сказали: «а теперь 10 бассейнов брасс», и ты плывешь, как тебе велено. Только я не в детстве. И не в бассейне. Так зачем и куда я плыву? Тем более и вода чем дальше от берега, тем холоднее, это она только в бухте прогрелась, где мелко. Возвращаюсь. Задача была охладиться да сполоснуться, а не баламутить гребками эту «самую прозрачную в мире воду». Да, камни на дне видны хорошо, словно дно совсем рядом. Ну, так они и с берега видны хорошо.

Анхен сидит на берегу и глядит на меня так… понимающе–понимающе. Ну да, очередной «смелый эксперимент» прошел удачно. Желания плавать действительно нет. Словно вода — это просто какая–то мокрая масса, а раньше она была чем–то большим. И уже не вспомнить, чем. А жаль.

Обедала рыбой, выловленной Низшими в озере. В этом им было со мною просто, рыбу они и сами любили. И готовить умели очень вкусно. Или это рыба была такая вкусная. Они–то ее название точно знали, да вот только на эльвийском. А что мне это даст? Купалась в Озере Жизни, ела там… харэнгэс. Угу, и кто это? Да и кому мне хвастаться? Мне бы страшно завидовал Петька. И все его друзья–походники. Представляю, как разгорались бы у них глаза, и они уже представляли бы здесь себя — с палатками, байдарками, ружьями, удочками… И никогда. Никогда мне им ничего не рассказать. Никогда им здесь не побывать. Ну, последнее–то не так уж плохо, учитывая условия «турпоездочки». Но вот нам уже никогда… не встретиться… нигде… до самой смерти.

Анхен обнимает меня за плечи, хотя я знаю, запах рыбы он не особо любит. Терпит.

— Ну что ты, Лар, не надо. Не грусти. Все хорошо будет.

— Да, — согласно киваю я, — да.

И почти в это верю. Ведь он со мной. И он меня любит. И мне этого хватит. Должно хватить.

Искать диких людей идем пешком. Вдвоем, Низшие остаются на берегу с машинами. Впрочем, почему искать? Анхен просто кивает на ближайшую рощу, и сообщает:

— Вон оттуда за нами давным–давно наблюдают.

— И ты не сказал?!

— Сначала дело, — он невозмутимо пожимает плечами. — Все развлечения потом.

— Для тебя это — развлечение?

— Для меня главным было — разобраться с храмом, стихиями, здоровьем твоим. А зная твое фантастическое неумение сосредотачиваться на главном, рассказать тебе, что люди настолько близко, значило гарантированно провалить все мероприятие.

— Видишь ли, Анхен, главное — это не всегда то, что таковым считаешь ты.

— Видишь ли, Лариса, главное для тебя, похоже — это просто спорить со мной по любому поводу. Оно забавно, когда в новинку, но сейчас уже утомляет.

Молчу. Не спорю. Кто я, чтоб утомлять Великого?

До рощи не так уж и далеко. И с каждым шагом я нервничаю все больше, раздражение уходит, приходит страх. А может — ну его? И лучше не знать? Анхен берет меня за руку. Становится легче.

Одинокая лиственница, стоящая на самой опушке, чуть в стороне от основной массы деревьев, невольно приковывает взгляд. Еще бы, ведь вся она буквально умотана кусками грубой ткани различного цвета. Много синего, белого, но встречаются и различные оттенки коричневого, желтого. Ленты свисают с ветвей, напоминая разукрашенное Майское Древо, но замотан, порой в несколько слоев, и сам ствол, висят кусочки шкурок, какие–то мешочки…

— Это дерево желаний? — спрашиваю неожиданно севшим голосом. И не могу сдержать улыбку. Они люди, как мы, у нас даже традиции схожи.

— Скорее, дерево жертвоприношений. Это вы, беспечные, просто желания загадываете. Дикари — жертвуют духам, прося что–либо для себя.

— Мы просто уже не верим в духов, — пожимаю плечами. — Но традиция–то осталась.

— Ага, — мрачновато хмыкает Анхен, — во всей полноте.

— Что ты имеешь в виду? — вот умеет он так сказать, что сразу плохого ожидать начинаешь.

— Идем, покажу.

Продолжаю смотреть настороженно:

— Сначала скажи.

— Вон там, — он кивает вглубь рощи, — два человека. Судя по тому, что единственная их эмоция — это страх на грани паники, а местоположение они не меняют, стрелять в нас им нечем, а убежать они не могут.

— Но…

— Ты ж хотела их видеть. Так идем.

Он вновь берет меня за руку, и мы идем. Не могу сказать, чтоб его слова меня подготовили. Я их просто не поняла. Не приняла, не поверила.

Но увидела. Их действительно было двое. Мужчина и женщина. В ярких синих халатах, перевязанных широкими поясами, в остроконечных шапочках на головах, в кожаных сапожках… Впрочем, шапочка была на голове только у мужчины. Женская валялась на земле у ее ног, а она… не могла ее поднять.

Они были привязаны, оба. За поднятые над головой руки к каким–то деревянным столбам с ромбовидным навершием, вбитым посреди небольшой поляны. И ужас, который они испытывали, ощущала даже я.

— Что это? Кто их привязал? Зачем? — ноги не идут, я оторопело смотрю на людей.

— Это жертва, Ларис. Старый проверенный принцип: пожертвуй малым, дабы сохранить большее. А привязали их соплеменники. Нам с тобой в подарок.

Анхен спокойно посматривает на меня, на них. Спокойно объясняет. Ну еще бы, он и сам умеет привязывать. И, видно, прекрасно знал, что нас здесь ожидает. А я вспоминаю про блюдечко с голубой каемочкой, на котором наша профессура некогда мою голову ему преподносила. Про того парня, что был растерзан толпой за то, что вампиров не любил. Про то, что все мы — не настоящие, измененные, и всю эту любовь к вампирам нам искусственно вживляли. Те, что были перед нами — любви не испытывали. Испытывали ужас и готовились умереть страшной мучительной смертью. Но их тоже преподносили — на блюдечке. Свободные дикие люди попросту… откупались.

— Анхен, но как же… ты же говорил… ты же обещал… стрелы… — я все представляла себе иначе. Совсем иначе. Даже людей. Они не такие. Не похожие на меня. Их лица… круглые, широкоскулые, с узкими, едва прорезанными глазами… они похожи на тех, кого я видела в вампирских стадах. Разве что с волосами. У женщины… нет, у девы, она совсем молода…за плечами видны две черных, как смоль, косы. У мужчины волосы скрыты шапкой. Он храбрится. Он пытается быть смелым. Закусил губу, чтоб не проронить ни звука. Дева плачет, не замечая слез, подвывая от ужаса.

— Стрелы слабо помогают против духов, пришедших с севера, — Анхен лишь слегка пожимает плечами.

— Но мы… с юга прилетели. А если вообще, то с запада.

— А от Камня идем с севера. Да и не суть. В их поверьях север — сторона злой, насильственной смерти. Думаешь, регулярно прилетающие в храм аниары ходили в их поселок за чем–то иным? Это жертва духам смерти, Ларис. Нам. Чтоб взяли этих и не трогали поселок. Кстати, мужчина — лично тебе. Берешь?

— Зачем ты?.. Не издевайся.

— Даже не думал. Будь я один, здесь висела бы только она. Ты посмотри, Ларис. Внимательно посмотри. На себя, на меня, на них. Ты никогда не будешь для них человеком.

Да, я видела. Я понимала, помнила. Мне их тоже… за людей было принять сложно, очень. Не сказали бы — не поверила. Да и то, у меня в тот момент мир перевернулся, я во что угодно могла поверить. А им — кто и как объяснит, что я — не вампирша? Аура? Стоим мы рядом, да может, они и не чувствуют, может, это только для нас, измененных. Лицом — я похожа на Анхена, не на них. Одежда, прическа — он прав, в их глазах я вампирша, дух севера, как сказал Анхен. Не человек.

— Ты их отпустишь? Если это для нас, мы же можем их отпустить?

— Отпустить? — он подходит к пленнице ближе, обворожительно улыбаясь, проводит пальцами по ее щеке.

— Эрли–кха, — в ужасе шепчет она побелевшими губами, — Эрли–кха…

Большой палец его руки скользит по ее губам. Медленно, чувственно. Она забывает, как дышать. Его дыхание, напротив, учащается.

— Зачем же мне ее отпускать, Ларис? — продолжает он несколько хриплым голосом. — Такая красивая девочка. Такая нежная.

И уже не понять — со мной он еще разговаривает, или уже только с ней. Я почти физически ощущаю, как его ведет. Его дыхание, голос, его рука, ласкающая ее горло, разрывающая завязки ее халата.

— Анхен, пожалуйста! — бросаюсь к нему сзади, обхватываю руками, тяну на себя. — Не надо, пожалуйста, остановись!

Он ловко выхватывает меня из–за спины, прижимает к груди, целует в губы.

— Зачем, принцесса? Я усталый, голодный — во всех смыслах. И я хочу ее, — меня он удерживает одной рукой, другая по–прежнему ласкает пленницу, словно он не в силах оторваться, остановиться.

А она — уже не отстраняется. И слезы высохли, и ужас из глаз уплыл. Ее лицо словно следует за его скользящей ладонью, прося продлить ласку, и только губы все шепчут непонятное:

— Эрли–кха… Эрли–кха…

— Анхен! — становится страшно. Его глаза словно дымкой затянуты, он будто плывет в аромате крови, все больше теряя связь с реальностью.

— Побудь сегодня со мной, Ларис. Не отворачивайся. Сколько можно уже закрывать глаза на тот факт, что я вампир? Сколько можно меня стыдиться, Лара? Я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда — рядом. Она прелестная девочка. Давай попробуем вместе — твоя плоть, ее кровь. И я могу ничего не бояться. Не сдерживаться, — его горячий шепот, слегка похожий на горячечный бред, обжигает мне ухо. Его висок касается моего виска, его лицо трется о мое. — Хотя… Твоя кровь тоже. Ты не представляешь, как манит меня твоя кровь, с тех пор, как ты изменилась. А ты все болеешь, болеешь…Я возьму немного, Лар. Совсем немного, тебе не повредит. Я сумею переключиться. И смогу не сдерживаться. Я наконец–то смогу не сдерживаться. Ее кровь. Вся ее кровь. И плоть. Она так прелестна, Лара. Изящная, стройная. С такой маленькой, почти детской грудью. Еще не знавшей ласк…

Уже узнавшей. С завязками халата он справился. Дикарка чуть постанывала, ее откинутая голова безвольно моталась из стороны в сторону, глаза закатились. Его эмоции накрыли ее лавиной. Она уже была его — душой, телом. Ей было хорошо. А я…

А я была в шоке. Нет, не от интересного предложения даже. От того, что он себя не контролировал. Он уже забыл, куда мы шли, зачем. Он хотел только крови и плоти. Здесь и сейчас. В глазах — ни проблеска разума, лишь туман предвкушения, лишь страсть…

Пытаюсь отодвинуться, выскользнуть из его объятий, но тщетно.

— Анхен, отпусти! Пожалуйста! Не надо, Анхен, не сейчас! Не здесь! Не так!..

Он закрывает мне рот поцелуем. Глубоким, жадным. Его рука еще сильнее сжимает мне плечо. Вторая рука, оторвавшись от дикарки, ложится мне на горло, охватывая его, оглаживая. Скользит вниз, безжалостно разрывая мне блузку, находя под ней грудь и сминая ее скорее болезненно, нежели чувственно.

— Не отстраняйся, Лара, пожалуйста! Нам будет хорошо. Нам всем будет хорошо. Хочешь, дам тебе своей крови? Ты ведь пила однажды. Было сладко.

Не могу больше. Не выдерживаю. Размахиваюсь и, что есть силы, бью его по лицу ладонью. И звук пощечины еще долго отдается у меня в ушах в наступившей оглушительной тишине.

Его руки опускаются, и я падаю назад, поскольку все это время безуспешно пыталась вырваться. Остаюсь сидеть, где упала, с ужасом глядя на вампира. Никогда прежде я руки на него не поднимала. И не думаю, что кто–либо из людей вообще… Впрочем, в таком состоянии я его тоже еще не видела.

Он стоит… замерев на месте, молча. И взгляд его проясняется… или чернеет… Пауза тянется. Секунды превращаются в вечность.

— Это называется «плюнуть в душу», Лара, — раздается, наконец, его голос. Чужой, холодный. — Плюешь ты метко, я и забыл…

Он по–прежнему стоит, не шевелясь. Не глядя на меня. Не глядя на нее, на них…

— Ты… сорвался. Я испугалась…

— Да что ты? Как интересно… — усмешка. Холодная, издевательская. И все тот же взгляд — в никуда, мимо. Только руки в карманы засунул. Постоял. Отошел подальше, на край поляны. Встал там, прислонившись спиною к дереву. Откинул голову, закрыл глаза. Помолчал.

— Лариса, а ты… хоть когда–нибудь… думала обо мне? — произнес, наконец, все так же неестественно спокойно, вот разве что слова подбирал с видимым усилием. — Нет, не о том, как тебе плохо со мной, как сильно я тебя раздражаю, как не нравлюсь, как хорош в постели… Просто обо мне. Как я живу, что ощущаю, что чувствую… Я ведь сейчас даже не о любви, Ларис. Да не люби, не надо…

— Я…

Он перебил, не дослушав. Не интересовал его мой жалкий лепет.

— Ты когда–нибудь думала о том, что я — не человек? Никогда им не был и некогда не буду. Но при этом у меня тоже есть потребности. Естественные для моего вида. Что абсолютно так же, как и ты, я бываю голоден. Вот только в пищу мне годится только живая человеческая кровь. И ничего больше. Заменителя нет. Что секс занимает в нашей культуре столь серьезное место не просто так. Это тоже тип питания, Лара. Необходимый для нормальной жизни энергообмен. И когда его долго нет — это тоже голод, Лар. Сильный. Сводящий с ума, ставящий на колени… Я сорвался, говоришь? Не настолько, чтобы тебя обидеть, ты не могла этого не понимать… — помолчал. И я молчала, замерев на земле, ожидая худшего. — А ты могла бы мне помочь. Поддержать в минуту слабости… Ты предпочла меня оскорбить. Очередной раз ткнуть в лицо, что я не железный, не идеальный, что у меня бывают срывы, слабости. Что я, «о, светоч, пощади», будучи вампиром, смею вести себя по–вампирски! — язвительность все же пробилась. Холодная, беспощадная. Да, это он любить хотел импульсивно. А убивать будет, как водится, расчетливо. Хладнокровно. Впрочем, пока он бьет лишь словами. Все так же не глядя. Не шевелясь. — Ты болела сейчас, тебе было плохо, я все понимаю. А ты представляешь, каково было мне? С тобой наедине, в замкнутом пространстве, где все пропитано твоим запахом, не имея возможности прикоснуться, пригубить… Я вампир, Лара, у меня зубы сводит, в глазах мутится, я еле сдерживаюсь… Я тебя хочу — до безумия. Не кровь, не плоть, не пищу, Лара, тебя. Обладать, любить, соединиться с тобой в одно целое… Но я вампир, и я знаю свои возможности. После недели воздержания — я не смогу себя контролировать. Да еще на голодный желудок. Кровь ударит в мозг — и все, Лариса. Я уже не смогу остановиться. И я запрещаю себе думать об этом, дышать, чувствовать… Да, когда я увидел ее, я расслабился. Позволил себе расслабиться, потому что с ней я смогу… смог бы — любить тебя, насытится, избавиться от боли…

— От боли?

— У меня от голода болит голова, — он чуть пожимает плечами. — У тебя не бывает?

— Но голод… откуда? У тебя же рабы…

— Я не брал. Не заказывал из Илианэсэ. Они дорогу переносят плохо, тащить их за две тысячи километров… Дикарей для того и оставляли… Вот только я ошибся. Думал, за день мы сюда доберемся, а видишь… не получилось.

Он так и стоит, прижавшись спиною к дереву, словно черпая из него силу. Даже глаз — так и не открыл. Сдерживается? Боится сорваться?

— Анхен, прости пожалуйста, я… я просто испугалась, ты был на себя не похож, я…

— Теперь похож?

— Что?

— Теперь я на себя похож?

— Д-да.

— Так я повторяю свое предложение. Ты, я и она. Можно вчетвером, против мальчика я не возражаю. Не хочешь на травке — можно в машине, не нравится в машине — нам поставят шатер, — глаза, абсолютно ясные, смотрят на меня в упор. Холодно и пронзительно. И я понимаю, что вопрос не праздный. Что сейчас от моего ответа зависит многое, очень. Наше будущее, наши отношения, моя жизнь, быть может…

— Я не смогу, — я так и сижу на земле, слезы катятся из глаз, я понимаю, что теряю его, но… — я просто не смогу. Быть рядом, смотреть, как ты убиваешь ее, получая удовольствие от процесса… Я не смогу, Анхен, я не готова, я не смогу… прости…

— Да, — спокойно кивает он головой, словно и не сомневался в ответе. — Ты слишком лицемерна, чтобы смочь. Ты предпочитаешь, чтоб я это сделал как–нибудь без тебя. Предпочитаешь закрыть глаза и сделать вид, что ее просто никогда не было. Ведь на самом деле тебе на нее плевать, Лара. Тебе не важно, выживет она или умрет, главное — чтобы не на глазах.

— Неправда…

— Правда. Мои рабы. Те, что мне возят в качестве корма. Что ты знаешь о них? Выживают они или умирают? А если выживают, то на сколько раз мне хватает одного? Как часто их меняют? Как долго можно продлевать им жизнь, беря их кровь? Не знаешь. Никогда не интересовалась. Их жизнь и смерть тебе безразличны. А эта дикарка — ровно такая же моя рабыня с той минуты, как ее привязали к столбу. Вся разница — ее выставили на свет. Ее достаточно спрятать — и ты преспокойно о ней забудешь, и вновь будешь делать вид, что я не вампир.

— Но я…

— А я вампир, Лара. А с тобой я вынужден поддерживать свою жизнь тайком, словно вор. Чтоб, не дай светоч, нежная наша Лара не увидела, что я ем. А что, Лариса, если я перестану пить кровь, заниматься сексом, тебе станет легче? Я, конечно, помру не сразу, какое–то время промучаюсь. Но потом умру. В твоих глазах, видимо, человеком. И что, наступит счастье? Не станет злобного авторитарного меня, который все за тебя решает. Сможешь жить, как тебе хочется. Сколько дней по самым смелым прикидкам?

— Ты все опять переворачиваешь с ног на голову.

— Да нет, как стояло, так и стоит. Я по–прежнему голоден.

— А я по–прежнему не могу присутствовать при том, как ты убиваешь людей. Да, я лицемерка. Да, я глаза закрываю. Да, я смирилась с тем, что ты их убиваешь, лишь бы не на глазах. Потому что я не смогу этого вынести, я сойду с ума, я просто сойду с ума, Анхен! Ну неужели тебе будет от этого легче?

Молчит. Смотрит. Долго и так… словно прощаясь. Со мной? С надеждой?

Вынимает из кармана какой–то предмет, бросает к моим ногам. Нож. Небольшой, перочинный. В путешествии нашем не раз пригождался. Но сейчас — зачем?

— Подарок был сделан нам обоим. Как я и сказал — мужчина твой. Милосердие вампира — подарить блаженство перед смертью. Давай посмотрим на милосердие человеческое.

— И что… ты хочешь, чтобы я сделала?

— Все, что сочтешь нужным. Ты ведь знаешь, как надо. Ты всегда знаешь, как надо.

Не всегда. Но сейчас я знала. Люди не должны быть связаны. Люди не должны быть рабами. Решительно поднимаюсь с земли и подхожу к мужчине. При моем приближении глаза его чуть расширяются, он заметно бледнеет. Но молчит. Держится. Обхожу его сзади и разрезаю веревки. Хороший нож, острый. Разрезал быстро.

Мужчина опускает руки, но все так же стоит, ожидая…

— Уходи, — говорю ему в спину. — Уходи, ты свободен.

Он испуганно оборачивается, смотрит на меня, на нож в моей руке. Падает на колени.

— Уходи, — повторяю я.

— Он не понимает, — вампир так и стоит, прижавшись к дереву. И смотрит на меня. Спокойно, выжидательно.

— Почему не понимает? Я же вроде по–человечески… — последнее время со мной что–то творилось, я постоянно языки путала. Скакала с одного на другой, заставляя Великого морщится, и сама порой этого не замечала. И понимать стала по–эльвийски свободно, и любую мысль выражала, не задумываясь…

— Всеобщего человеческого не существует, — просветил меня авэнэ. — У вас свой язык, у них свой.

— Но как же… погоди, в стадах они говорили. Плохо, но говорили. На моем языке.

— На каком научили, на таком и говорили, — пожимает вампир плечами. — Тут этих племен и народностей бегает — дракосова туча, а бегало — так и еще больше. И у каждого свой язык. Не учить же нам все это многообразие. Выбрали один язык — ваш, коль для вашего народа отдельный проект был, — вот ему рабов и обучили. Минимально, чтоб команды понимали.

— А…

— Ты не мучай мальчика, раз уж взялась. Лапкой махни — куда ему идти, что делать. И скажи что–нибудь, но только тоном приказа. Ты для него сейчас — Госпожа Мать — Озеро, не больше, не меньше. Так изволь соответствовать.

— Кто?

— Моя жена, согласно их поверьям, — он усмехнулся. — Если я легенды не перепутал. У разных племен они слегка разнятся. Действуй, что же ты.

Взглянула на стоящего передо мной человека, поймала его взгляд.

— Ты, — взмах рукой в сторону, противоположную храму, — должен уйти домой. Домой. Уходи, ты свободен. Ты мне не нужен. Ну?

Человек пятится в указанном направлении. Дойдя до края поляны, срывается в бег.

— А удар под ребра был бы милосерднее, — доносится до меня от дерева. — Хоть умер бы с мыслью, что отдал жизнь на благо родных.

— Лучше уж пусть живет им на благо.

— Вот зря ты меня не слушаешь. Я ж рассказывал: тех, кто был с вампиром, они убивают.

— Но он — не был.

— Свидетелей нет, — он все же отрывается от дерева, подходит ко мне и вынимает из моей руки нож. — По их поверьям, духи севера забирают душу. А без души он им — не родня. Надеюсь, не надо объяснять, с чего они это взяли.

Бросаю взгляд на деву у столба.

— Ты уже объяснил. Наглядно. Вот только… ты и про нас говорил, что будут стрелять. Не стреляли. Наоборот.

— Так хочется, чтоб стреляли? — вампир усмехается. — Ну идем, экскурсия продолжается.

Он, не оборачиваясь, движется в сторону деревьев, за которыми скрылся мужчина.

— Анхен, а как же… она?

— Она? — он останавливается. Не спеша поворачивается ко мне, оглядывает поляну, задерживает взгляд на безвольной жертве. — Она чуть–чуть подождет. Я уже вызвал машину, ее сейчас заберут, — в голосе на миг прорывается откровенное сожаление. — Мой ужин опять переносится, но я потерплю. Раз уж ты так благородно лишила меня… моего маленького вампирского счастья, позволь ответить тебе любезностью, и тоже лишить… некоторых иллюзий. Идем. И не отходи от меня далеко. Потому как сейчас — стрелять будут точно.

Иду, куда ж деваться. Иллюзий уже не строю. Он ничего не простил, и, что бы ни было — будет плохо. Идем долго. Минут десять, может пятнадцать. Он молчит, и я тоже… не рвусь начинать разговор.

Наконец, в деревьях намечается просвет, мне кажется, я вижу поселок… да, какие–то маленькие светлые домики… или шатры, их много! Я невольно ускоряю шаг, обгоняю Анхена. И на самой опушке спотыкаюсь о тело. Отпущенный мной мужчина лежал лицом вниз, пронзенный множеством стрел. Кровь на земле ясно указывала, что умер он не сразу. Какое–то время он пытался идти… или ползти… куда я велела. К дому. Но разве могла я поверить, что дома его встретят… так?

— А ты могла бы его любить, — произносит вампир, пока я стою перед мертвецом на коленях. — Узнала бы, что секс может быть очень долгим. И безболезненным — он бы точно не стал тебя кусать.

— Он был слишком напуган. У него бы не получилось, — я, кажется, плачу, но продолжаю отвечать ему. Не задумываясь, по привычке. Светоч, о чем мы? Он мертв, он убит своими за то… за то, что мне — не пригодился.

— Я бы помог, у него бы все получилось. Он был бы счастлив и горд, прикоснувшись к телу богини. Познал экстаз, физический и религиозный. И это было бы куда милосерднее того, что с ним сделала ты.

— Не я!

— Вы все. Люди, — последнее слово он просто выплюнул. — Вы умеете убивать не хуже вампиров. Вот только любить при этом вам не дано. Совсем. Идем, — он взял меня за плечо и заставил подняться. — Они уже натянули луки. Так не заставляй своих сородичей ждать. Руки устанут.

Крепко удерживаемая вампиром за предплечье, я делаю шага три, почти ничего не различая от слез. Потом слышу звук дрожащей в воздухе струны.

И первая из стрел падает у моих ног. Не костяной у нее наконечник. Металлический.

Я с визгом пытаюсь отскочить, но Анхен держит крепко.

— Хотелось на войну, принцесса? Считай, пришла. Не прыгай, я экранирую. Иди достойно.

Иду, а что остается. Он же меня за плечо волочет. Под градом стрел, летящих без промаха. И падающих, не долетев — до груди, головы, живота — сантиметров! Нет, я уже не плачу об убитом мужчине — я вою от ужаса. Ведь достаточно ему всего один раз не уследить… не рассчитать… А он не спешит. Приближается к светлым шатрам гордо, величаво, с насмешкой. Стрелы летят и в него, и так же падают бессильно у его ног, вот только его–то они — не пугают.

Я уже вижу тех, кто стреляет. Их много. В знакомых халатах, шапочках. И с длинными такими луками. На лицах — отчаянная решимость. И злобно бьет барабан, заставляя вздрагивать при каждом ударе. А в глубине поселка, там, где курится густой дымок, мне даже удается разглядеть барабанщика. В одежде из шкур, причудливо сшитых, в странной шапке с рогами оленя на лбу. И у него не барабан. У него бубен. Огромный, и он стучит по нему колотушкой, повторяя нараспев какие–то звуки нечеловечески низким, дрожащим голосом. И от звуков этого зловещего бубна и зловещего голоса кровь стынет в жилах еще быстрее, чем от вида летящих в нас стрел. Стрелы не долетают. А звуки бьются уже где–то глубоко внутри. Ноги давно деревянные. И если б вампир не держал, я давно бы упала. Просто упала бы, даже бежать уже б не смогла.

Мы подходим ближе. Еще. Еще. И лучники пятятся, стреляя в нас уже из–за палаток, а тот человек все поет, все стучит, отплясывая вокруг своего костра жуткий и воинственный танец.

Очередную стрелу, метившую Анхену в сердце, он легко поймал в воздухе. Бросил взгляд на наконечник, отчего тот вспыхнул, словно политый бензином. И уверенным сильным броском запустил, словно дротик, в человека с бубном.

Тот прикрылся своим инструментом, будто щитом. Но горящая стрела прошла его «щит» насквозь и вонзилась в сердце. Он падал очень медленно в наступившей тишине, заваливаясь навзничь. Его рука с колотушкой взмахнула последний раз, и странного покроя рукав затрепетал на ветру, словно птичье крыло. Оленьи рога венчали его голову фантастической короной, а прижатый к груди бубен горел, и кольцо огня становилось все шире, шире…

Миг тишины, похожий на вечность. Крик орла в небесах. Ветер, всколыхнувший листья старой березы.

Отчаянный, горестный женский вопль. И еще один, и еще. Волна вампирской силы, едва задевшая меня черным крылом всепоглощающего ужаса, и полностью накрывшая поселок. Они падали на колени, роняя луки. И даже кричать уже не могли.

Рука, державшая меня за предплечье, разжимается. И я тоже падаю вниз, к его ногам.

— Остановись, — шепчу побелевшими губами, — пожалуйста, Анхен, остановись…

Смотрит на меня. Сверху вниз, надменно, холодно.

— Дать им возможность стрелять и дальше?

Смотрю на него в ответ. На это точеное холеное лицо с тонкими чертами. На этот надменный изгиб губ. В эти глаза — нет, не черные, просто темно–карие глаза со звериным зрачком. И понимаю, что не боюсь. Уже — не боюсь. Потому, что что–то самое главное, где–то глубоко в душе я уже потеряла. Выбило одной из тех стрел. Или, может, ударом бубна.

Стираю слезы со щек. Они не помогут. Они никогда и никому не помогали. Вампиры привыкли. Жертвы всегда плачут. А я не жертва. Потому, что у меня есть оружие. То, к которому он не привык. И которое, он сам признался, его всегда поражало. Заставляло задуматься. Потому, что любить и молчать — не синонимы. Любить и терпеть — не одно и то же. Хотя… может, он и прав на счет «любить». Потому, что любить того, кто позволяет себе карать тебя за непокорность, проблематично. Для меня. Ну, так ведь он интересовался моей любовью.

Встаю. Уверенно, не отрывая от него взгляда.

— Великий считает, что наказал меня недостаточно? Если б ты пожелал, ни одной стрелы бы не вылетело. И не ври мне про расстояние. Все дело в том, что тебе требовалось меня наказать. Так наказывают рабов, Анхенаридит. А ты когда–то сказал, что я для тебя — не рабыня

— Лариса!

— Я договорю. А ты изволь послушать. Я тебя — выслушала. Твоя очередь, не находишь? Кто и скажет, если не я, — стою, не отрывая от него гневного взгляда. Бросая каждую фразу уверенно и непререкаемо. В этом мне было у кого учиться. — Или ты струсишь? Заткнешь мне рот ударом кулака? Побоишься слов двадцатилетней девчонки?

— Бить по лицу сегодня — твоя прерогатива, — холодная усмешка.

— Расту, — напрасно он думал меня этим смутить. — Учитель был хороший. Начал, помнится, с порки ремнем. Руки очень ловко выворачивал. Заливал меня кровью из перерезанного горла. Не своего, разумеется. А сегодня — да вы не в ударе, авэнэ. Всего–то попугали меня близостью смерти, — усмехаюсь. В его надменное лицо. В ответ на все его усмешки.

— Я дал слово не поднимать на тебя руку.

— Благородно. И сто раз пожалел, не правда ли? Но ты выкручиваешься, молодец. Ведь наказывать можно не только болью. Страх тоже подходит.

— Ты хотела дикарей, и ты их получила. Такими, какие они есть, и не надо обвинять теперь меня.

— Ты уже объяснял, кто во всем виноват: я и дикари. Не будь меня, ты убивал бы их значительно милосерднее. Когда пришел бы к ним за едой. Ведь ты все равно бы пришел, тебе нужна еда. И на цифре «один» ты бы точно не остановился.

— Надеешься остановить меня сейчас? — любопытствует. Надменно так. Как вампиру и авэнэ положено.

— Набрать себе еду? Нет. Я никогда в жизни не пыталась отбить у вас еду или заморить вас голодом, Великий. Тут вы блестяще передергиваете, верю, что вы хороший политик.

— Я должен быть польщен, что ты на «вы»?

— Лучше просто остановись на секунду, и взгляни, — прошу я его, а на просьбу словно отвечает само время. Оно замирает, застывает неестественной тишиной в самой немыслимой точке пространства. Множество шатров из толстого войлока, все до единого входами на юг, и никакого понятия об улицах. Легкий белый дым, поднимающийся над большинством из шатров, выходя из круглого отверстия в центре крыши. И столб с ромбовидным навершием справа от каждого входа. К большинству привязаны лошади. Только лошади. Множество мужчин, еще недавно бывших воинами и лучниками, замерших в страхе на коленях. И чье–то испуганное дыхание в шатрах, и сдерживаемые всхлипы, и несдержанный горестный вой. Мертвый музыкант у чадящего костра. Светлейший Анхенаридит ир го тэ Ставэ, холодный, надменный, обозленный. И человеческая девочка Лариса. В штанах по вампирской моде и блузе по моде человеческой. Постриженная, как вампирка, но вампиркой так и не ставшая. Думать по–вампирски не сумевшая. Чувствовать по–вампирски не научившаяся. Уже не испуганная. Уже не верящая. Уже… даже не любящая. Без надежды. Без будущего. И даже прошлое кажется сном. — Взгляни, Анхен, вспомни! Кем был ты в Стране Людей? Благородный куратор, воспитывающий у студентов любовь к родине и тягу к знаниям. Самоотверженный хирург, не покидающий операционную, пока есть хоть какие–то силы, и даже тогда, когда не осталось уже никаких. Неутомимый администратор, спасающий человеческих детей вопреки прямому распоряжению начальства. Целеустремленный политик, добивающийся спасительных для людей законов о всеобщей вакцинации и закрытии Бездны. Ты и тогда убивал людей, я иллюзий не строю. Братьев и сестер тех, которых спасал. Но ведь скольких — спасал! А теперь? Что стало с тобой теперь, Анхен?

Вздыхаю. Почти что всхлипываю. Злюсь на себя за это проявление слабости. Но он молчит. Не перебивает. Слушает.

— Здесь. По эту сторону, — говорить об этом тяжело, но надо. Потому, что если молчишь — значит, проблемы нет. А она ведь есть. Он не только губит меня, ломая и перемалывая, он и сам — гибнет. — Ты появился и убил Доири. Взмахом руки. В пепел. Я не о том, кто и в чем виноват. Он был вампир. Как и ты. И, по вашим меркам, мальчишка.

— Я — спасал тебя, — проникновенно так, снисходительно. Впору слезу пустить от собственной неблагодарности.

— Нет. Карал его. Хотя — при всей моей к нему нелюбви — он был последний, кто был виноват. Просто всех виноватых — без тебя убили. А меня ты не спас. Просто переложил умирать из одного места в другое. И — да, извини, забыла. Про удары по лицу. Ведь меня в тот миг ты тоже считал виноватой. В том, что попалась, подставилась, позволила сделать себя рабыней. Потому и бросил тогда — в наказание. Ты же мастер у нас — наказывать.

— Я не…

— Ты — да! Далее. Аниарский храм.

— Не начинай, — морщится, как от боли.

— Я продолжаю. И не о себе. Меня ты пришел и спас. Было. Вот только для моего спасения точно надо было рушить храм? Уничтожать святыню, калечить, а может, и убивать всех этих женщин? Нет. Ты просто карал. Наказывал, и не мог остановиться. Тебе все равно, кого карать: вампиров, людей. Ты же всемогущий. Владыка немного сдерживает. Но уверена, это временная трудность, ты справишься.

— Ларис, прекрати говорить о том, чего не понимаешь!

— Вот только когда ты всех вокруг покараешь и со всем справишься, приведешь к единому знаменателю и заставишь мир видеть по своему, — нет, я не прекращу, я договорю. — Что останется в самом тебе — от тебя? Что останется в тебе от того эльвина, кем ты некогда был?

— Ты не знаешь, каким я был!

— Что останется от того куратора, которым вся страна восхищалась?

— Не припомню твоих восторгов.

— Как сумела бы я быть рядом — без восторгов? А теперь — что осталось в тебе, кроме этой жажды карать и разрушать? Ты идешь по земле — как смерч! По своей земле, по земле, которую вы объявили своей. Что осталось в тебе, кроме ненависти?

— Мне казалось — любовь к тебе. Или это — не в счет?

— Любовь созидает, Анхен. А ты — только рушишь. Все вокруг, все, к чему прикоснешься. Разве это любовь? Разве из любви ко мне ты пытался заставить меня принять участие в убийстве человека, мне подобного? Ты ведь знал, ты не мог забыть. После убийства Елены я месяц боролась с безумием, я была на грани, меня в больницу пытались уложить. А сейчас? Вот ты говоришь, ты знаешь свои пределы. Я свои тоже знаю, Анхен. Второй раз я не выдержу, сойду с ума. Мне очень не хочется, а тебе? Я точно нужна тебе безумной?

— Я же сказал, я сорвался, Лара, — нервно поджимает губы. — Мне стало плохо, повело меня, сколько можно!

— Ты повторил, когда взял себя в руки. И наказал за отказ. Прости, но я не верю в твою любовь. Любимых — не карают, Анхен. С ними спорят, не соглашаются, их убеждают — но не карают!

— Я не карал, я…

— Ты шел сюда убивать! Убивать и демонстрировать мне трупы! И сваливать вину за их смерть — на меня! Конечно, тебя обидели, зачем тебе сдерживаться! Проще уничтожить весь мир, и объявить виноватой в своих подвигах собственную рабыню! Зачем ты убил музыканта? За что? Он даже не стрелял!

— Он мне мешал.

— Чем? Песенками?

Морщится.

— Он организовал вооруженное сопротивление. Поддерживал их боевой дух. И он не музыкант. Он их коэр. Духовный лидер. Они называют — шаман.

— И что в твоих планах дальше? После того, как наберешь себе еды? Сожжешь поселок? За организацию вооруженного сопротивления? Да что осталось в тебе, кроме ненависти, Анхен?! Ты же весь мир теперь ненавидишь! Всех!

— А что осталось мне, кроме ненависти, Лар? Что у меня еще осталось? У меня был мир. Дом, родные. Все развеялось в пыль. У меня была страна, которую я создавал, собирая по камушку, собирая вместе с ней по камушку — себя прежнего, почти эльвина. У меня ее отняли. Но ведь дело даже не в этом. Я знаю Владыку, он остынет, одумается, и я все верну. Вот только не факт, что уже захочу. Потому, что они — меня предали. Люди, которых я всю жизнь учил любить друг друга, помогать друг другу, стоять друг за друга до конца. Они предали все, чему их учили! Они вышвырнули из своей среды одну из себе подобных, словно шелудивого пса. Ни за что. Без разбирательств. С фарсом, вместо суда и справедливости!

— А может, беда, что учитель двуличен? Сам ты действуешь сейчас — ровно так же.

— Ты последнее, что у меня осталось, Лара, — я все же пробила его броню. Он все же заговорил — о том, что на самом деле болело. — Единственное, что у меня осталось. Но все, что я делаю для тебя, все, что когда–либо делал, оборачивается злом. У меня есть сила. Богатство, власть. Я второй человек в государстве. Но для тебя — обычной человеческой девчонки — я не могу сделать ни–че–го! Любая моя попытка, любой мой шаг, только ломают все, больше и больше… И ты спрашиваешь, откуда во мне столько ненависти? Почему я готов уничтожить весь мир? Потому, что больше я не могу ничего. Все становится пеплом. Оседает меж пальцами. Мне ночами снится, что я тяну и тяну тебя из той Бездны, но мы так глубоко, что и неба уже не видно. И все то время, что, как я думал, мы летели вверх, мы падали вниз. Я ослеп, я ошибся, я летел не туда…

Это горько, но это правда. Мы падаем вместе, мы разбиваемся. Разбиваем друг друга.

— Может, больше не надо — тянуть? Если я во всем виновата, если сильный и гордый авэнэ сломался из–за меня, брось, Анхен. Просто брось меня, и взлетай. Ты поймешь, здесь нет никакой любви. Ты просто привык во всем и всегда добиваться своего. Тебя так научили. Принцам, наверное, это нужно. А со мной не выходит. И ты злишься, и все пытаешься… И это желание добиться успеха перепутал с любовью. Так бывает. Мы все ошибаемся. И глупые люди. И Великие и Мудрые вампиры… Мне вот тоже казалось, что люблю…

— А больше не кажется? — нет надменности в голосе. Нет насмешки. Вопрос. Вопрос того, кто не сомневается уже в ответе.

— Больше нет. Просто я от тебя завишу. Ты сильный, знающий, вечно меня спасаешь. Но твои идеалы — не мои. Твои мечты мне чудовищны. Стиль жизни, который ты пытаешься мне навязать, для меня неприемлем. И сколько бы я не закрывала глаза, мне от этого не сбежать.

— Ты просто не хочешь пытаться! — ну, снова заново.

— А давай съедим Лоу, Анхен? — он аж поперхнулся от неожиданности. Что, с этого угла проблему не рассматривал? — Ну, ты мяса не ешь, так ты мне просто поможешь порезать. Ну, крови можешь глотнуть. А с мясом я уж сама. Ну, а что, люди ж всеядные. Себе подобных едят, так чего ж и вампиром не перекусить? Только чур, сначала поджарим, я сырое не очень.

— Прекрати нести бред! Ты и курицу съесть не можешь.

— Не могу. А рыбу вот… получается. Так может, вампиры — они где–то примерно как рыбы? И получится, вот только потренируюсь.

— Лара! — судя по его взгляду, за мое душевное здоровье он всерьез испугался. Но почему–то только сейчас.

— Что? Но ведь именно это ты мне предлагал полчаса назад. Мне поучаствовать в съедении мне подобного — это нормально, это глупая девочка не хочет даже пытаться, не уступает даже в малости! А стоит перевернуть, и тебе предложить то же самое — и вот у нас уже «бред». И возмущение, и отторжение. Так чем же ты лучше глупой девчонки? Что–то тоже энтузиазма не проявил.

Поджимает губы. По глазам я вижу, есть множество слов, которые он хотел бы… нет, мог бы сказать в ответ. Но не скажет. Уже не скажет.

— Так что же ты хочешь, Ларис? Речь была долгой. А вывод? Выход? Любви между нами нет, друг друга нам не понять. И — что?

— Убей меня, Анхен.

— Ты… — не ожидал. Совсем.

— Я, — а ведь я — и правда всерьез. — Я дошла уже до края. Мне — некуда больше. Мир людей мне закрыт, среди вампиров я не прижилась. Дикари меня тоже не примут. Тупик… А не станет меня — и ты взлетишь. Ты ведь прав, я тяну тебя за собой, я гублю тебя, Анхен. Убиваю в тебе все лучшее. Оставляю лишь горечь и ненависть. А я помню тебя другим. И хочу, чтоб тобою и впредь гордились. Твои близкие, твои сородичи. Ты сам. Чтоб вернулся Анхенаридит созидающий. Творящий будущее, а не разрушающий настоящее. И если все твои беды — из–за меня, если я тебя мучаю, заставляя ненавидеть весь мир, — убей меня, Анхен. Тебе станет легче. И мне. Потому, что ты меня — тоже губишь. Убиваешь во мне человека, прогибаешь под свою мораль. А главное, прогнувшись, — я ведь тоже погибну. Мне — нет места. И жизни мне тоже не будет… Только знаешь, хотелось бы умереть человеком. Если все равно погибать — то собой.

— Смерть — не выход, Лара. Смерть никогда не выход!

— Я раньше тоже думала так. А сейчас — другого не вижу. Знаешь, ты говорил о милосердии вампира. О забвении в чувственном экстазе. Чтоб умереть, не помня ни себя, ни тебя, захлебнувшись похотью. Может быть, по–вампирски это выглядит милосердным. Вот только есть и другое милосердие — милосердие человеческое. Да, я лишила того мужчину оргазма перед смертью. Но у него не отняли душу. Он до конца остался собой. Не предавал, даже невольно, свою жену и свою семью, занимаясь сексом с собственным убийцей. И в последний миг своей жизни он шел домой. И его родные, пусть сейчас они верят во всякую чушь и боятся его, пусть даже его собственные братья в него стреляли, но они будут помнить — он шел домой. Он их не забыл, не предал, не бросил. С душой или без — он шел домой, даже зная, что его ждет тут смерть. И со временем — они им будут гордиться. Потому, что он так любил свой дом, что даже Эрли–кха не смог его удержать. Даже потеря души не лишила памяти. И где–то там, в одном из шатров, рыдает сейчас его мать, которую просто заперли там, не дав броситься к сыну на шею. Но она будет помнить — и она, и жена, и дети — он шел домой, а значит, наперекор всему и всем остался человеком. И он, он ведь знал, что будут стрелять. Он знал, что убьют. Но он шел — а значит, надеялся. Может, на то, что поймут, что он остался собой. Может — просто увидеть перед смертью родных или дым над родным очагом. И даже когда он умирал — он знал, что умирает человеком. И если выбирать между смертью и смертью, меж той, что можешь дать ты, и той, что дала ему я, так моя милосерднее. Я подарила добрую память о нем его семье. Я подарила ему возможность остаться собой. И надежду. Нет дара, больше надежды, Анхен. Ведь до последней секунды своей он надеялся. И ты предлагал заменить это — просто похотью?

Он молчит. Смотрит на меня — и молчит. И время стоит, и целый мир ждет. А он молчит, и смотрит. И я понимаю, что он не ищет слова. Он просто — прощается.

Он услышал меня. Он и сам — устал и измучился. Пожертвовать пешкой ради ферзя? Ради себя любимого? Он так многих уже убил. Смерть — не выход лишь для вампира. Для людей — это честь, если ради них.

Что ж. Значит, с честью. Я ведь все же когда–то его любила…

Медленно–медленно опускаются две машины. Малиновая и черная. Для хозяина — и для его рабов.

— Ты поедешь на черной, Лара.

Удивляюсь.

— Я думала, ты убьешь меня здесь.

— Нет, не здесь. Я распоряжусь, чтоб перенесли твои вещи. Тебя отвезут… туда, где нет ни вампиров, ни дикарей. Первое время позаботятся, — вздохнул. — Хочешь умереть с надеждой? Твое право. Прощай.

— Прощай, — разворачиваюсь и иду в машину. Вот и все. Все возможное сказано, и сказать больше нечего. Мы только мучаем друг друга. Тянем в бездну. Так выберется хотя бы он. А мне — мне и надежды не осталось.

— Анхен, — оборачиваюсь, почти дойдя до конца.

— Да? — он откликается быстрее, чем заканчивает звучать его имя.

— Скажи… Только правду, хоть напоследок. А где–нибудь в этих землях есть народ, похожий на меня?

— Нет, Ларис, — во взгляде разочарование, в голосе лишь усталость. Словно он ждал, что я спрошу о другом. — Все за Бездной. Их было мало, гораздо меньше, чем прочих. Забрали всех. В диком виде их не осталось. Это правда.

— Ну, что ж… Вы ведь выбрали их — из–за внешности? Потому, что похожи на вас? Чтоб сойти за своих?

— Да, Ларис. Мы вообще удивились, когда их обнаружили. Сначала думали, люди только такие, — он кивает на дикарей вокруг. — А потом оказалось — что есть и совсем как мы…

— Ладно, не важно. Пойду. Не буду тебя больше мучить. Ты был голоден…

— Я потерплю.

— Не стоит, Анхен. Уже не стоит. Прощай. И прости за все.

— И ты… меня прости. Я не хотел…

— Я знаю.

Плачу уже в машине. Не при нем. В багажнике, рядом с огромным мешком со своими вещами. Мы куда–то летим. Двое Низших сидят в кабине. Они знают, куда мы летим. Я — нет. Улыбаюсь, хоть и сквозь слезы. Он до конца остался собой, этот вампир, привыкший повелевать. О том, куда мы идем, летим или едем он никогда мне не говорил. Ни в Стране Людей, ни в Стране Вампиров. Ни в жизни, ни в смерти. Ну, что ж. Я привыкла. А надежду он все–таки мне подарил. Услышал…

…А там, где мы приземлились, был снег. Целое озеро, не замерзшее, но присыпанное, укутанное снегом. И лишь местами — темно–синие полыньи. Да полоска воды вдоль ближайшего берега. Я тогда удивилась. Все же лето.

А стояла я на траве. Зелененькой такой, вполне себе летней. Чуть дальше, на залитом солнцем пригорке, алело, желтело, голубело и лиловело бесконечное множество цветов, легко покачивая на ветру небольшими головками. И тянулись к пронзительно–синему небу горные пики, окружая небольшую долину со всех сторон.

Заснеженное озеро, тесно прижавшись к нависающему над ним скальному массиву, похоже, вечно пребывало в его тени и хранило свой снег от зимы до зимы. Как и скалы вокруг, словно разрисованные слепяще–белыми пятнами снежников.

Значит, горы. Высокие, заснеженные. Красиво. Так, вот все это вместе: трава, цветы, солнце — и снег на воде, и горные вершины вокруг. И даже не холодно. Чуть прохладнее, чем на Озере Жизни, но не более.

— Это Сияющие горы? — интересуюсь у слуг, бодро вынимающих из машины мои вещи.

— Да, госпожа, — более высокий и остроносый из двух, чье дивное имя Гханг'н'рт'гхэ я учила едва ли не дольше, чем весь эльвийский алфавит, уже раскладывал на траве шатер, готовясь к его установке.

— Разве я все еще госпожа? — наклоняюсь помочь. При Анхене заниматься этим не доводилось, он считал, что слугам мешать не надо. Но теперь у меня был последний шанс научиться.

— Для настоящего мужчины женщина всегда госпожа и повелительница, — невозмутимо отвечает Гханг'н'рт'гхэ, не возражая, впрочем, против моей помощи. — Мой народ впитывает это с молоком матери. Но те, кому богиня отказала в своей благодати, кому не дано более пригубить нектара Лунной Богини, забыли об этом еще до своего рождения.

Не замечала за ним раньше такой велеречивости. При Анхене все больше «да» да «нет» выдавал. А нектар Лунной Богини — это что ж, молоко, выходит? И поэтому — Млечный путь? От того, что оно пролилось где–то в небесах? А эльвинам более не дано… даже детей своих кормить грудью. Это поэтому они говорят «рожденные на крови»? Или нет, тогда были бы «вскормленные»… И о чем я думаю?

— Он велел вам оставить меня именно здесь? В этой долине? И в чем смысл, не сказал? Чем она отличается от любой другой?

— Он просто ткнул пальцем в карту, а там был не слишком большой масштаб, — пожал плечами все тот же Низший. Второй предпочитал молча выгружать вещи. Не так уж мало их, однако, накопилось. И запас продуктов. И складная походная мебель, и наша мягкая надувная кровать. Он отдал мне все. И отправил куда–то высоко в горы, судя по наличию снега и отсутствию деревьев — в район вечной мерзлоты. Да, дикари здесь не живут, да и вампиры не обитают, не встретимся. Да вот только и мне не выжить. Здесь уже через месяц начнется зима, а что тут будет настоящей зимой — и представить страшно. Тогда зачем? Почему он просто меня не убил?

— Мы посмотрели округу — здесь лучшее место для стоянки. В озере рыба. Вы не будете голодать, мы оставим снасти. Да, могучих деревьев нет, но большое вам и не срубить, а вон там, дальше — заросли карликовой березы, достаточно для приготовления пищи. А тепло шатер держит, даже в лютые холода.

— Здесь будет очень холодно ближе к зиме?

— Не знаю, бывать здесь зимой не доводилось.

— А вообще — бывали?

— Давно. Здесь любила бывать Великая Госпожа, ну и муж ее иногда приезжал. Порою с детьми, но она больше любила одна.

Великая Госпожа? Некоторое время рассматриваю его, пытаясь понять, о чем он. Насыщенный событиями день бодрости ума, почему–то, не способствовал.

— Арчара?

Он кивает. Ну да, Лоу же рассказывал, у них был некогда дичайший матриархат. Мужчины — практически рабы своих женщин. Были. Ага, как считают Высшие. Интересно, а светлейший авэнэ в курсе, что в глазах собственных слуг он всего лишь муж Великой Госпожи?

Ну а мне–то что, собственно? Моя жизнь с авэнэ закончена. Моя жизнь без авэнэ… продлится недолго. Как я сама и хотела. Как отчаянно захотела в тот миг, когда поняла, что жить в непрекращающемся хороводе наказаний за несоответствие его идеалам больше нет сил.

А здесь… было такое умиротворение. И тишина. Дышится, правда, немного странно, словно воздух другой. Или это всего лишь нервы.

— И что делала ваша госпожа на этом озере? — действительно, зачем безумной огненной деве ледяное озеро? Огонь в крови гасить?

— На озере? Нет, она предпочитала Выжженную долину. Это там, выше, за перевалом, — Гханг'н'рт'гхэ махнул куда–то вдаль. — Ее супруг к ней порою присоединялся. Но чаще спускался с детьми чуть ниже, во–он через ту седловину, там источники. И горячие совсем, и чуть теплые есть. Вот только для питья они не годятся, в воде добавок много. Совершенно неприемлемый вкус. Так что вам лучше тут, — заключил лунный. — Самое подходящее место для жизни.

— А для смерти? — хотела спросить, но промолчала. Выбор был мой. Мне и разбираться с его последствиями.

Впрочем, в тот день сил не было уже ни на что. Я, все же, слишком слаба была после болезни, только на стрессе так долго и продержалась. День следующий лунные пытались научить меня жить. Выживать, вернее, в заданных условиях. Учили пользоваться их снастями для ловли рыбы, рассказывали о съедобных растениях, что встречались в этих местах, давали советы по заготовке впрок. Что–то я уже знала, походы в обществе Петькиных родителей не прошли даром, а уж рыбы там всегда ловили много, и консервацией заниматься приходилось. А вот с растениями, грибами они мне многое подсказали, хоть я и опасалась немного, все ли из того, что съедобно для них, безопасно и для меня.

А на третий день они улетели. И я осталась совсем–совсем одна.

Глава 3. Храм

Первые дни было трудно. Сознание словно окутала беспросветная серая мгла. Ничего не хотелось. Ничего не было жаль. Даже сны мне не снились. Я разрывалась между необходимостью двигаться, для того, чтобы жить, и непониманием — а зачем? Я же смерти искала. Так зачем мне вставать, вылезая из теплого шатра на остывший за ночь до нуля воздух? Зачем разводить костер или отправляться за дровами? Зачем готовить еду и поддерживать в себе видимость жизни? Но умереть — вот так вот, просто лечь и ждать смерти — никак не получалось. Жажда жизни, все же, была сильней. Жизни, которой теперь ничто не угрожало.

Кроме медведей, разве что. Пару раз натыкалась на следы их могучих лап, однажды — на остатки их «жизнедеятельности», но лично пока не сталкивалась, а то тут и был бы — «сказочке конец». А впрочем, возможно, еще и будет, защититься от них мне нечем.

А потом незаметно пришел покой. Я ничего не ждала, ни на что не надеялась, просто жила, проживала каждый свой день, ведь пока жизнь есть — ничего еще не окончено.

И все чаще посматривала туда, где, по словам лунного, располагалась Выжженная долина. Что искала там Арчара? Зачем посещал это место Анхен? Зачем он отправил сюда меня? Просто ткнул в хорошо знакомое место? Может быть. Но Арчара? Что делала там она?

Мысль о том, чтоб сходить и взглянуть, посещала все чаще. Правда, в первые дни я была слаба для подобного перехода, но физический труд на свежем воздухе сил потихоньку прибавлял. Вот только у меня ни то, что рюкзака, даже сумки нормальной с собой не было, а идти предполагалось не близко.

А впрочем… В один прекрасный день я проснулась и подумала, что сидеть на одном месте сил больше нет. До Выжженной долины не так уж и далеко, успею за день взглянуть и вернуться. И с узелком, как героиня наивной детской сказки, отправилась в путь.

Прогулка вышла утомительной. Идти было местами топко, так, что ботинки почти полностью скрывались в жиже, местами приходилось продираться через заросли карликовой березы (вот почему я всю жизнь считала, что это безобидное такое деревце?). Еще встречались каменистые осыпи, похожие на каменные реки. А порой по ним действительно текла вода, так, что камни оказывались еще и скользкими, и опасность падения возрастала.

Но через несколько часов упорного движения то вверх, то вниз, я замерла завороженно, понимая: пришла. Передо мной и в самом деле Выжженная долина. Серые пики гор, расцвеченные яркими мазками нестаявшего снега, сияли на фоне пронзительной синевы небес. Мягкие изгибы склонов переливались зеленым, порой покрытые лишь травой, порой поросшие лиственницей и елью. По ним струились ручьи и водопады, стекая на самое дно долины, а дно это было… черным.

Здесь заканчивалась жизнь, заканчивался цвет. Огромная извилистая долина была вся залита застывшей некогда лавой. Огромные языки черного туфа вдавались в сочную зелень трав или холодную голубизну вод по границам безразмерного лавового поля, застынув так, должно быть, тысячи лет назад. И вот уже тысячи лет жизнь не могла вернуться на дно этой затерянной в Сияющих горах долины. А далеко впереди, посреди бесконечного мертвого поля возвышался идеально ровный и симметричный конус со срезанным верхом.

По сравнению с вершинами горных пиков он казался совсем небольшим. По сравнению с мертвой чернотой у ног, его зеленые склоны дышали жизнью. Но сомнений не возникало — это он, виновник всех бед Выжженной долины, это его лава залила здесь все на многие километры вокруг. Вулкан. Давно потухший, давно уснувший, но по–прежнему возвышающийся ровно и гордо посреди устроенного им некогда беспредела. А еще — я поняла это, почувствовала — мне нужно туда. К нему.

По сравнению с пройденным за сегодня путем, он казался совсем недалеко. Но путь через лаву оказался долог. Нет, она не блестела на солнце ровной, отполированной тысячелетиями гладью. Она змеилась трещинами и провалами, она издевалась выступами и выбоинами. Она резала ноги даже сквозь толстую подошву ботинок. И путь по ней был подобен бесконечному лабиринту. То вправо, то влево, то вниз, то вверх. Этот провал лучше обойти. А по дну этого разлома можно попробовать пробраться вперед. Да, только здесь не вылезти, значит снова немного назад.

И я шла, стараясь не спешить, выверяя каждый свой шаг, а зеленый конус вулкана, казалось, совсем не приближался. Устала. Подумала, что зря я, наверное, не сделала привал, прежде чем отправилась в путь по застывшей лаве. Но сейчас — останавливаться уже не хотелось. Мне очень нужно было туда, вперед, к такому обыденному и не страшному, такому зеленому и мирному холму, что резал глаз разве что своей геометрической правильностью.

Никогда раньше не доводилось мне видеть вулканы, на картинках если только. Но на картинках вулкан всегда был на вершине горы, горы высокой и обязательно одинокой, он горел и дымился, словно факел, зажженный над миром. А здесь… горные пики вокруг, шутя, облака задевают, а вулкан — ну, так, небольшой пригорок посреди долины.

Я, наконец, добралась. А вулкан оказался не такой уж маленький. Метров на сто над долиной он возвышался. Путь наверх был несложен, и вот я уже стою на самой кромке, разглядывая коричневатую воронку кратера. Тоже ровная такая, симметричная, а на самом дне, там, где жерло некогда было, заполненное водой углубление. Лужа, если проще. И что я сюда так рвалась?

Делаю всего один шаг к внутреннему краю — разглядеть чуть внимательней. Что именно? Уже никогда не вспомню, потому как нога скользит, и я падаю, и качусь вниз вместе с водопадом мельчайших камушков, осыпь внутри кратера слишком подвижна, здесь трава не растет и землю ничто не скрепляет. Еще вижу небо над головой, а потом нестерпимый жар заполняет тело, взрывает разум, и реальность уходит, оставляя меня во тьме.

В непроглядной тьме. Но тьма — не пустота, она существует. Она живет вокруг меня, пульсирует, дышит. И наконец, разгорается пламенем. И нет больше тьмы, осталось лишь пламя. Только пламя. Прекрасное, словно огненный цветок. С огромными лепестками, переливающимися всеми оттенками красного, рыжего, синего, становящимися прозрачными и вновь насыщающимися цветом. А я — в сердцевине. И не понять, горит тот огонь из меня, или сквозь меня, чувствую лишь, что он не обжигает — согревает. И лишь теперь, в чаше огненного цветка, ощущаю, как же я все–таки замерзла.

А огонь течет по мне, по тончайшим ниточкам вен, от кончиков пальцев — к сердцу. Чтобы стать там пожаром и согреть, чтобы взорваться огненным смерчем и наполнить силой и радостью. До краев, а может и выше. Кажется, еще немного и я — выплеснусь через край, и залью своей силой долину, расплескаю ее по дну этой пади, и лишь холодные воды, сошедшие с гор, меня остановят…

Моргаю, пытаясь прийти в себя. Вокруг серые сумерки, я лежу, съехав по осыпи кратера почти до самого дна. Кажется, нигде ничего не болит. Упала, выходит, удачно. А еще — тепло. Я щупаю землю, она холодная. Но мне — тепло, словно я лежу дома, завернутая во все одеяла. И мне мягко, будто подо мною перина. И уютно. Я пришла, и мне не надо больше уходить. Нужно остаться здесь. Навсегда, совсем.

Но что это было? Весь этот огонь в крови, все эти видения, это тепло? Огонь… И Арчара, огненная дева, что любила тут бывать… И я уже не сомневалась, что именно тут, в этом кратере давно погасшего вулкана. Потому что… Да, потому, что это храм. Храм огня. И оттого здесь порою бывал и Анхен, но никогда не бывали «дети».

Но зачем… зачем же тогда сюда отвезли меня? В моей крови огня нет. Вода была, но и ту пролили… А впрочем, меня ведь отвезли не сюда, на озеро… Он, видимо, просто ткнул пальцем в место, которое было ему хорошо знакомо. Едва ли он облазил здесь каждую гору и долину. И едва ли он думал, что я сумею почувствовать этот храм. Он же сам заявил, магии во мне больше нет, ни капли.

Стоп, но если магии нет, как тогда я смогла почувствовать это место? Откуда тогда видения? Откуда огонь? Почему я не только видела его, но и ощущала? И спросить уже не у кого. И едва ли когда доведется…

Прикрыла глаза на миг, и вновь провалилась в забытье. И снова вокруг огонь. Столп огня, идущий из глубин, из самого чрева этой тьмы, и уходящий ввысь, в небеса, растворяясь там дымом, становясь облаками… нет, облака — это же не дым, это вода… река. Река, текущая с небес на землю. И уходящая в бесконечные глубины. И птица. Прекрасная птица–лебедь, скользящая по реке, взмывающая в небеса, ныряющая под воду… Нет, не птица, я узнала его. Человек в странном костюме — с рукавами–крыльями и рогами оленя на голове. Коэр… нет, он же человек. Шаман. И вздымается вновь огромный бубен, и бьет в натянутую кожу колотушка, и звучит, заполняя мироздание, его музыка — резкая и пронзительная.

Тот самый рваный, нервный ритм, что слышала я в их стойбище. Проникающий в мозг, вибрирующий глубоко внутри меня. И звук его пения — низкий, горловой, пугающий. И колотушка становится мечом в его руке, а бубен щитом. Он воин, сражающийся с тьмой. Ах, нет, его бубен — лодка, а колотушка весло, и он плывет — вверх по реке, что стекает с небес. И лодка оборачивается конем, а весло — хлыстом, и он уверенно скачет по дороге, что видна лишь ему. Но нет, он не всадник, он олень, прекрасный и гордый зверь, в чьих рогах запуталось солнце, и он скачет по небу, помогая солнцу освещать нашу землю — всю–всю, до самых глубин. И солнечный свет ослепляет, и даже, кажется, оглушает, слишком мощно он льется на меня с небес…

Вновь открываю глаза. Надо мною вовсю светит солнце, это странно, ведь только что были сумерки. И видение было странным. Почему, откуда взялся шаман? Он ведь человек, а я в эльвийском храме… Но ведь и я человек. А эльвины на этой земле вообще не местные. А храм был здесь всегда. Ведь это не строение, не сборище статуй. Это место, где из земли сочится сила. Первозданная сила одной из стихий. А если шаман — это как коэр, значит люди тоже способны общаться с богами, то есть чувствовать магию, чувствовать силу… И для них это тоже храм. Как и та пещера на острове… Пещера, которую они не готовы покинуть, не готовы сбежать, скрыться в горах и лесах. Хоть туда и приходят порой очень страшные «боги». И они откупаются. И остаются.

А Анхену тот шаман мешал. Даже странно, ведь шаман — служитель богов, а вампир — вроде как бог. Разве можно сражаться с богами, мне казалось, богам поклоняются… Но выходит, можно, раз бубен его щит, а колотушка — меч. Вот только огненная стрела черноглазого бога тот щит пронзает… И вновь вижу его — с рогами оленя надо лбом и огненным цветком на груди. И слышу крик орла и пронзительный шелест деревьев. А ведь на шаманском бубне — том мистическом его щите, что так и не защитил — тоже нарисовано дерево. Я вижу это только теперь, но теперь — так ясно. Огромное дерево с корнями, уходящими в недра земли и ветвями, застрявшими в облаках. И дерево оживает, и колышется от ветра. И яркая вспышка озаряет небо, и молния бьет в могучее дерево, и оно падает, обнажая корни. А из сплетения могучих корней вырывается птица — прекрасная, белая — и устремляется ввысь, в небеса. А в небе гроза, и раскаты грома, и порывы ветра, но птица летит, летит…

Капли дождя падают мне на лицо, вновь вырывая в реальность. А в реальности — дождь. Не гроза, просто нудный, монотонный дождь. Небо сплошь затянуто тучами, моя одежда давно промокла. Но мне по–прежнему тепло. Словно дождь, и холод, и вся эта вода, что струится по телу — это где–то отдельно, это совсем не со мной. Да, это тело мое, но я, кажется, почти его не чувствую. Я застряла между мирами — немного здесь, а немного там. Там — по–прежнему огонь, и потому мне тепло и комфортно. Там — по–прежнему шаман, и он все стучит в свой бубен, и все поет свою странную песню, хитро поблескивая в мою сторону узкими щелочками глаз, и мне кажется, я уже почти разбираю слова…

— А меня погреться пригласите? — нет, это не тот голос, и не те слова. И даже шаман замирает на миг, и оборачивается удивленно. А он стоит — такой ослепительно белый среди бесконечной огненной тьмы. Белая рубаха, и белые узкие штаны, заправленные в высокие, выше колен, кристально–белые сапоги, и даже волосы — белее снега. А глаза пронзительные, серые.

— Лоу?? — нда, шаман в моем безумии был, вот и коэр подтянулся.

— Привет, Ларис, — он смотрит на меня и чуть улыбается. — Глазки открывай.

Не сразу понимаю, о чем он. Как бы я видела его, будь мои глаза закрыты? Но потом все же моргаю… моргаю… И вновь вырываюсь в реальность.

Дождя нет, на синем небе лишь легкие перистые облака. А надо мною стоит… Вновь отчаянно моргаю, борясь с мельтешением световых пятен, которые мешают мне разглядеть… Нет, контур вижу, но и он расплывается, окруженный размытыми цветными тенями. А в самом центре — яркое золото стержня, на который словно намотано — и кроваво–красные потоки, и близко не похожие на схему кровеносной системы, и холодная синева бесконечно далекого неба, и сияющая белизна горных вершин, и мрачная клубящаяся чернота земных провалов… А лица не разглядеть, слишком уж все это клубится, переливаясь, переходя из цвета в цвет, меняя форму, интенсивность, прозрачность…

— В глаза, Лара. Смотри только в глаза.

Хороший совет. Дельный. Вот только глаза в этом беспределе — где?

Нет, вижу. Два озера расплавленного серебра. Два омута, так будет точнее. Тону в них, захлебываясь… и зрение, наконец, возвращается полностью. И я вижу лицо, очередной раз поражающее меня своим совершенством. Вижу свободно разметавшиеся по плечам серебряные кудри (ах, да, седые, ведь действительно — седые, как я раньше не замечала?), Вижу рубаху — темно–зеленую, со сложной вышивкой по вороту. И мутно–коричневые штаны, и сапоги коричневой кожи. И почему он мне только что виделся в белом?

Непонимающе встряхиваю головой и пытаюсь встать. Голова отвечает тяжелым гулом. Сжимаю руками виски, а на висках — иней. И корочка льда покрывает волосы. И одежда насквозь заледенела.

— И почему я тебя никогда не встречаю здоровой, веселой и нарядно одетой? — вопрошает мой гость, но вроде — не слишком–то ожидая ответа. А я все смотрю на него, а мысли разбегаются, не могу поймать ни одну.

— Могла бы хоть поздороваться, — намекает вампир.

Пытаюсь. Но из онемевшего горла вырывается только сипение. Горло пересохло. Пытаюсь сглотнуть, но — нечего. И даже, кажется, губы растрескались.

— Уговорила. Не здоровайся, — он вынимает из кармана платок (вот хотя бы платок у него — действительно белый и без всяких видений), наклоняясь, мочит его в воде, что скопилась в центре кратера и, стремительно приблизившись, подносит его к моим губам. Холодные капли скользят по языку, смачивают горло. Становится чуть легче.

— А от тебя остались одни глаза, — он смотрит слишком пристально, его лицо слишком близко. Вспоминаю, при каких обстоятельствах мы прощались. Или нет, мы ведь, кажется, не прощались. На прощания сил уже просто не было. Чувствую, как кровь приливает к лицу. Закрываю глаза, смотреть на него слишком стыдно. Пытаюсь взять из его руки платок, который он все еще прижимает к моим губам. Но при соприкосновении с его пальцами руку словно обжигает. Нет, не в смысле «искра пролетела». Просто руки мои, оказывается, совсем заледенели. И я поняла это, только соприкоснувшись с его, такими горячими.

— Не закрывай глаза, Лара, смотри на меня, — требует тот, кто успел побывать мне и врагом, и другом, и любовником. — Ты уходила слишком далеко, — продолжает вампир. — И слишком надолго. Так нельзя, можно лишиться тела. Ты посмотри, в твою одежду уже можно двоих таких засовывать.

Не знаю, что он там рассмотрел. Промерзшая одежда стоит колом, а вовсе не облегает фигуру. А вот кисть — да, похудела сильно. Просто косточки, обтянутые висящей кожей.

— Ну–ка обними меня, — командует Лоу. — Давай, давай, пока руки еще шевелятся. Мы улетаем.

— Но я не хочу, — с трудом, но все же выходит прошелестеть. Правда, горло при этом саднит нещадно, будто я все это время ангиной болела. А в кратере уснувшего вулкана было так хорошо. Уютно. И тоже хотелось уснуть. И видеть сны. Вот зачем он пришел, разбудил? Я ведь точно знаю, еще бы чуть–чуть — и шаман бы со мной заговорил. Вернее, он все время со мной говорил, но еще бы чуть–чуть, и я смогла бы его понять, и не только видеть красивые сказки, но и услышать интересный рассказ. У шамана красивый голос. Необычный, низкий, рокочущий.

— А я здесь главный, — невозмутимо заявляет меж тем Лоу. — И будет так, как хочу я. Держись. И прижимайся крепче, снаружи холодно.

И он подхватывает меня на руки, и да, остается только прижаться. И мы стремительно летим, и ветер просто обжигает. А еще меня начинает укачивать, совсем как в детстве в автобусе. Мучительно сжимаю зубы, чтобы не испачкать ему очередную рубашку. Не белую, правда. Но с пятном ему и зеленая едва ли нужна.

Мы стремительно опускаемся… в воду! И вода эта обжигающе горяча, и даже пузырьки на поверхность в ряде мест вырываются. А вокруг по–прежнему горный пейзаж, и заснеженный пики в вышине наличествуют. И мы сидим в невероятно горячей… луже посреди нагромождения камней, и вода доходит до плеч, и пар над водой стелется…

— Лоу! — это я преувеличиваю, или и впрямь некоторые вампиры и на северном полюсе дардэнхэ найдут?

— Лоу, — соглашается он, немало не смущаясь. — А кроме меня по–прежнему некому. Ты почему кольцо мое не носишь? Я зачем его делал, силы вкладывал? Я ведь почти поверил, что ты умерла.

— Ты зачем… — закашлялась. Но одна мысль о том, куда он меня притащил, придавала сил, заставляя высказать все, несмотря на больное горло. — Ты зачем меня в эту лужу заволок, доверчивый ты мой? Ну не умерла, прости, не успела. Так что же теперь, сразу… купаться?

Он рассмеялся. Негромко, довольно. Еще и в висок поцеловал. Я ведь у него на коленях сидела. Как он нес меня на руках, так и в воду эту бурлящую уселся, не выпуская «добычи».

— Ну а как мне с тебя иначе одежду снимать? Не ножом же резать. Вон как все заледенело. Сейчас размочим, оттаем, — невозмутимо сообщил мне о своих дальнейших намерениях. И я вроде как понимаю, что он не совсем о сексе, вернее даже — совсем не о нем, но перед глазами стоит неотвязно его розовая ванна, и щеки заливает жаром стыда. Вот ведь один раз оступишься — и все, вечно теперь в этой розовой водичке с пузыриками плавать!

— Лара, так нельзя, — меж тем отчитывал меня Лоу, а я, провалившись в темный омут воспоминаний, не сразу поняла, о чем он. — Тело надо беречь, его нельзя покидать так надолго, твой ресурс не бесконечен.

— Что?

— Что… Ты когда в последний раз… даже не ела, ладно, просто двигалась? Вставала, выходила наружу, дышала воздухом?

— Так я и была не внутри, — пожимаю плечами. Говорить с каждым разом становилось все легче. Может, пар, что над водой стоял, способствовал. Может, надо было просто начать.

— Лара, храм — это участок пространства с измененным энергетическим фоном, он замкнут сам на себя, это отдельный мир. И там нельзя находиться долго, тем более в трансе. Какое–то время тело сохраняется, его жизнедеятельность поддерживается исключительно за счет энергетики храма, но не вечно. Потом тело гибнет, а душа остается бродить меж мирами. Ты что, вечно собралась с тем шаманом беседовать?

— Я недолго… я просто упала, а потом… Не ругайся, я не понимаю. А тот шаман, он там что, вечно?

— Вечно. Только в отличие от некоторых упавших девочек, он там специально вечно. Целенаправленно. Умеют они еще при жизни душу привязывать к определенным объектам. А после смерти не растворяются в небытие, а остаются — хранителями долин, гор, храмов.

— Зачем?

— Помогать живым. Это часть их служения.

— Служения кому?

— Своему народу, конечно. Шаман, как и коэр, служит своему народу. Всю жизнь, и даже после жизни. И даже до…

— И ты?

— Не обо мне речь. Как долго ты пробыла в храме?

— Не долго. Не знаю, — пытаюсь сообразить. — Был день, вечер, и снова день, это когда солнце, а потом еще дождь… Знаешь, был такой дождь, а я не замерзла. Было тепло. А сейчас холодно. Голове. А тело, наоборот, обжигает. Откуда здесь такая горячая вода?

— Источники. Из самого сердца гор, — он ссаживает меня с колен на дно, так что я погружаюсь по подбородок. — Она не должна быть слишком горячей, ты скоро привыкнешь. В обморок падать не собираешься?

— Вроде нет.

— Вот и хорошо. Тогда сиди, грейся, я слетаю за твоей одеждой. Да и машину сюда перегоню, чтоб по холоду тебя не таскать, — он решительно встал, и вода потоками заструилась вниз по его одежде.

— Лоу, — хотела спросить, а как же он, весь мокрый, полетит. Но вспомнила, что вампирам холод не страшен, и спросила о другом. — А ты здесь вообще откуда? И — зачем?

— А я здесь случайно, Лара, — ответил он неожиданно зло. — Совсем случайно. Он сказал, что ты умерла, еще месяц назад.

— Но месяц назад мы с тобой… виделись, — что–то совсем я запуталась.

— Вот это вряд ли. Давай ты все же спиной о камень обопрешься, мне спокойнее будет, — он помогает мне пересесть. — Одежда потихоньку оттаивает, сними ее, пока меня не будет. Заодно и пальчики разработаешь, — сам он запрыгивает на камень, собирает волосы в хвост, резким движением стряхивает с него воду. — Сейчас сентябрь, Лара. Кончается.

И он взмывает в воздух, обдавая меня ворохом брызг и оставляя одну. А я остаюсь недоуменно считать и пересчитывать дни, и сентябрь у меня не выходит никак. Особенно конец.

Но время, незамеченным промелькнувшее мимо, было сущей малостью, по сравнению с одной только фразой. «Он сказал, что ты умерла»… «Он сказал, что ты умерла»… Он отправил меня умирать и похоронил меня заживо в своих мыслях. Как я и хотела, как я его и просила. А дальше? Он объявил меня умершей для себя и для окружающих, и даже проверять не стал, а так ли это. Он действительно дал мне шанс — выжить или умереть, но без него… Вот только причем здесь Лоу? И как мог пройти целый месяц, я не так уж и долго пробыла в этом мире снов, я не так уж и много видела… Или просто запомнила не все?

Вернулся Лоурэл. Выпрыгнул из своей машины — резкий, стремительный, губы сжаты, в глазах полыхают молнии. Злой. И мокрый вдобавок, так и не переоделся.

— А говорил, вампиры в мокрых тряпках не купаются, — не удержалась от комментария. — А они в них еще и летают, оказывается. Ты ж себе всю машину намочил.

— Высохнет, — он чуть тормознул на самом краю, окинул себя взглядом, будто только сейчас заметил, поморщился, и дернул с себя рубаху. — Лара, тряпки — это тряпки, им не стоит уделять внимания больше, чем они заслуживают.

Глядя, как летят пуговицы и рвутся петли, трудно было не поверить в его искренность. Штанам повезло больше, расстегнуть их он все же изволил. И вот уже жалкая кучка мокрых и рваных тряпок вместе с насквозь промокшими сапогами валяется на камнях, а он решительно спрыгивает в воду и движется ко мне. Совершенно не похожий на героя любовника. Ни в каком месте.

— Отогрелась? — он усаживается напротив меня, и из воды теперь торчат лишь плечи да коленки. — Попробуй все же раздеться. Разрабатывай пальчики, они ж у тебя наверняка двигаться почти разучились.

— У тебя, похоже, тоже, — послушно подношу руку к горлу и пытаюсь справиться с пуговицами. Выходит не очень. — Ты зачем рубашку порвал? Тоже мелкая моторика страдает?

— Она мне не нравилась.

— Так зачем носил?

— Подарок, — он пожимает плечами. — Теперь могу честно сказать, что порвал в порыве страсти.

Не выдерживаю, улыбаюсь.

— Порыв был, страсти не наблюдалось.

— Ну прости, на трупы не бросаюсь. Ты только посмотри, до чего ты себя довела! Лара, ну как так можно, ну что за безответственность! Почему шатер стоит в пятнадцати километрах от храма? Это кто ж до такого додумался? Тебе же даже выйти некуда было!

Пожимаю плечами. И что он злится? Где поставили, там стоит. Нет, был бы у меня рюкзак, я б, наверно, перенесла, он в сложенном виде компактный, очень. Там бы в рюкзак еще много чего влезло. И оставила бы я это озеро, и пошла бы дальше мир смотреть… А впрочем, нет. Дальше я все равно бы застряла в храме, и остался бы мой рюкзак валяться неразобранным, а шатер не поставленным.

— Кто место для шатра выбирал? — продолжал допрос Лоу.

— Гханг'н'рт'гхэ. И он не знал ничего про храм. Я его сама случайно нашла.

— Правда? Количество вещей, которых очень вовремя не знает или не понимает Гханг'н'рт'гхэ уже давно превысило размеры возможных случайных совпадений. И чтобы этого не замечать, надо быть как минимум принцем крови, — фыркает мой седовласый мальчик, впрочем, менее всего сейчас похожий на мальчика, слишком уж выражение его лица сейчас было… не детским. Ни легкомысленной веселости, ни брызжущего во все стороны обаяния, ни извечной жажды любовных утех во взгляде. Замкнутый. Сосредоточенный. И непривычно злой, хоть и пытается сдерживаться.

— Лоу, ну вот скажи мне, ну что ты злишься? — пуговицы поддавались с трудом, и я уже и сама начинала… выходить из равновесия. — Я тебя не звала, о помощи не просила…

— А должна была! — злость вырывается уже открыто. — Я тебе кольцо для чего делал? Говорил же, намекал — понадоблюсь. А ты? Просто выкинула его, как ненужную безделушку!.. Кто тебя учил в транс входить? И почему не научили возвращаться? — вновь возвращается он к допросу с пристрастием. — Только не говори, что это тоже был Гханг'н'рт'гхэ.

— Да никто не учил. Я ж говорю, я просто упала и… все, свет померк и пошли видения. И прекрати ты уже на меня кричать. Я умереть хотела, мне такую возможность предоставили. Тебя в моих планах не было. Ни перед смертью, ни вместо смерти, ни в качестве смерти.

Снимаю, наконец, рубаху, и забрасываю на камень. Неудачно, она соскальзывает в воду. Ее ловит Лоу и бросает в кучу к своим вещам. Потом перемещается ближе ко мне, берет за плечи, прижимает к груди.

— Ну прости, не буду больше кричать. Я не злюсь, я устал просто. И… и да, злюсь, но не на тебя! Это каким же надо быть упертым твердолобым ко… — не договаривает, целует меня в висок. — Все, — продолжает уже спокойнее, — сейчас помогу раздеться, сделаю тебе хороший массаж, он полезен после долгой неподвижности, да еще и окоченения, потом заварю тебе хороший чай, он должен помочь пробудить твой организм изнутри, — его руки скользят по моему телу, не вызывая ни желания, ни стеснения. Поздно уже — и желать, и стесняться. Или, может быть, рано. Слишком резко вырванная из своего одиночества, из путешествия по заоблачным огненным далям, я, наверное, еще не до конца осознавала — себя живой, а его реальным. И даже воспоминания о том, что его руки, да и не только руки, делали с моим телом в прошлую нашу встречу, особых эмоций не будили.

— А ты откуда в хорошем чае разбираешься? Нет, я помню, что «напитки на основе растений» основой рациона вашего прежде были. Но ведь тебе на момент той катастрофы сколько было? Лет пять? Вряд ли тебя успели обучить хороший чай готовить.

Его руки на мгновение замирают. Удивлен? Думал, я не узнаю?

— И откуда такие подробности моей биографии? Неужели авэнэ поделился?

— А что, не мог?

— Теоретически мог, а практически — нет, не верю. Скорей уж кто–то со стороны. Я прав?

— Ну да, девочка одна рассказала, — добавлять, что в представлении этой девочки он хромой, кривой и горбатый, я не стала. — А почему авэнэ не мог? В чем страшная тайна?

— В возрасте, разумеется, — его руки уже справились с моей одеждой и принялись за массаж. Это было чувствительно, но приятно. — Ты для него — девочка из Страны Людей, и всегда ей будешь, что бы с тобой не случилось. А Страна Людей — это целый мир, почти религия. Понимаешь, он сам все это создавал, придумывал, воплощал. Он сам в это все почти поверил. А 350 лет и «многие тысячелетия назад» это очень разные вещи. И пока он сможет обходить этот вопрос стороной — он будет его обходить. Да и не только этот, много их еще, «неудобных». Потому что ты — одна из тех, в головах которых он так старательно формировал свой придуманный мир. И пока остается хоть какая–то возможность его сохранить — он не станет его рушить.

— Но это же бред.

— А я когда–либо утверждал другое? Ваша страна вообще бред, от замысла до воплощения…

— Наша страна вполне нормальна, надо только убрать из нее вампиров. Вон, храмов Предвечного Светоча на всех перекрестках понаставить для особо жаждущих попоклоняться высшему разуму и высшей справедливости, и можно спокойно жить.

— Интересная мысль, — отозвался седовласый вампир, — я давным–давно ее думаю.

Смеюсь. А что еще остается.

— Лоу… Ой, больно так, тише!.. Так ты не ответил. Про чай.

— А что чай, малыш? Есть разные травки с разными свойствами. Есть те, что дарят приятный вкус, есть те, что лечат тело. А есть и такие, что помогают разуму вновь принять реальность этого мира после путешествия души. Или наоборот, подготовить тело и душу к предстоящему путешествию. Я все же коэр, малыш. Для меня эти знания — как основа профессии.

— Ты что, сам это пьешь? Все эти чаи?

— Ну не кровь же мне пить. Кровь закрывает разум, порабощает дух. Чтоб выйти за грань реальности и услышать богов, надо прилагать усилия, а не идти на поводу у жажды и чувственности.

Да? Вот кто б мне это говорил!

— Прости, конечно, Лоу, но ты просто зримое воплощение вампира, идущего исключительно на поводу у жажды и чувственности.

— Правда? — он усмехается. — Я стараюсь, — и утаскивает меня на мелководье, где, уложив на живот, начинает старательно разминать мне ноги. И жажда чувственности его при этом ни на миг не посещает. Или он ее слишком хорошо маскирует. Потому как руки его разминают мое затекшее тело с четкостью профессионального массажиста, не позволяя себе ни единого лишнего движения.

А потом мы сидим у костра и пьем чай. Заваренный из того, что он насобирал, пока я вытиралась и одевалась в тепле его машины. Сам он тоже оделся в сухое, вот только запасной пары обуви у него при себе не оказалось, поэтому остался босым. Смотреть на его голые пятки на холодных камнях было зябко, хоть я и уговаривала себя, что уж ему–то точно не холодно.

Чай был не просто невкусный, он был отвратительный. Но Лоу пил, и не морщился, и требовал того же от меня. Но чай застревал у меня в горле, оно словно сжималось, не в силах протолкнуть в себя эту гадость.

— Лоу, я не могу! Я не могу это пить, вот правда! И вообще, это же вампирский напиток, с чего ты взял, что он мне поможет? Может, для меня он, наоборот, яд?

— А с чего ты решила, что он вампирский? — невозмутимо интересуется. А мокрые волосы на плечах даже не седые, серые. Как и рубаха, что он одел взамен порванной, и на которой теперь расползаются от волос бесформенные мокрые пятна. Как и глаза, что смотрятся сейчас на его лице глубокими темными провалами. — Вампиры чай не пьют, им без надобности. А в мире эльвинов совсем другие травы росли. Так что напиток сугубо местный, я его у здешних шаманов в свое время выведал. Людям он не вредит, не бойся. Да и мне помогает.

— А тебе–то зачем?

— Да за тем же, в общем–то. Я ведь нынче тоже гулял… очень далеко от дома. Только благодаря этому тебя и нашел.

— А разве тебе не Анхен сказал?

— Анхен? Анхен сказал, — чуть тянет последнее слово, и в голосе звучит… вот разве что эхо его обычной насмешливости. — И мне, и всем, кто готов был слушать. Что аниары Каэродэ вытянули из тебя природные силы, использовав запрещенный ритуал и разомкнув твой энергетический контур. Что стабилизировать твое состояние и спасти тебя не удалось, и ты умерла у него на руках. Что он утопил твое тело в реке, ведь именно воде принадлежала от рождения твоя душа. Что он разрушил тот храм в порыве горя и гнева, в чем, несомненно, раскаивается, достаточно было бы передушить всех аниар, посмевших пойти против члена правящего дома, покуситься на жизнь и здоровье принадлежавшего лично ему человека и выразивших, таким образом, свою полную нелояльность правящему режиму.

— Э-это ты мне сейчас что пересказываешь? — как–то неправильно на меня его чаек действует, соображаю еще хуже, чем до появления вампира.

— Оправдательно–обвинительную речь, что ж еще, — пожимает плечами Лоу. — Его ведь судили, Лара, — поясняет, видя мое недоумение. — Разрушение храма вызвало грандиозный скандал, замять не удалось, был суд… Авэнэ, разумеется, оправдали, хоть он и выплатил огромные штрафы, в том числе рабами… Собственно, я поэтому и не поверил сразу, что ты мертва, ведь будь ты жива, тебя бы убили. Решил, что он тебя спрятал. Но он горевал… очень искренне, уж не знаю теперь, о чем. И это горе он ловко выдавал за скорбь по тебе. В итоге поверили все. Даже я.

— И… где он теперь? Вернулся в Страну Людей?

— Нет, не вернулся. Может, не захотел, а может и не предлагали. Он получил должность министра обороны и уехал на крайний восток, там у нас в последнее десятилетие бесконечные пограничные конфликты. Соседи усиленно развивают свою технику и испытывают ее на наших границах. Вот Владыка и потребовал решить уже этот вопрос кардинально.

— Тотальным уничтожением соседей?

— Вот и меня подозрения мучают, что с таким министром обороны обороняться нам скоро будет просто не от кого, — усмехается Лоурел. — Ты чай–то пей, я про него не забыл.

Пью. Пытаюсь. Хотя, на мой вкус, так кисель в детском саду и то был приятнее, хотя все детство я его и лизнуть не могла, от отвращения передергивало.

— Так как же тогда ты меня нашел? Пришел у местных шаманов тайну очередного напитка выпытывать? Так ближайшего Анхен убил.

Сероглазый красавец морщится.

— Вот что ему, больше убить некого было? Весь мир у ног, выбирай — не хочу. Их и так единицы остались, а уж тех, кто действительно обладает знаниями… Ладно, не важно. А нашел я тебя случайно, когда храм каэродинский восстанавливал. Почувствовал твое присутствие в пространстве одного из храмов.

— Но разве так можно? Тот храм воды, а этот огня. И — почему ты его восстанавливал? Вернее — почему именно ты? Разве твоя стихия — вода?

— Моя стихия — воздух, солнышко. Он проникает всюду и везде, а без него — никто и никак.

Я ведь коэр, малыш. Для меня все храмы открыты, ведь все они принадлежат одному миру. А мир — един, при всем своем многообразии. Знают об этом многие, но чувствуют — только коэры. И потому только в их силах возвращать земле утраченную гармонию, а не только черпать в храмах силу, как делают это аниары, или райары, или кто угодно еще.

— А райары?..

— А райары предпочитают храмы огня. Но неважно, какой стихии посвящен храм, все они образуют единую сеть, и, войдя в любой, я могу почувствовать их все, — он делает долгий глоток, не сводя с меня задумчивого взгляда. — И всех, кто внутри. Любого храма, — он допивает свой чай и тянется, чтобы налить еще. — А ты ощущаешься очень странно. Ты совсем не райара. И едва ли шаманка. Но храм принял тебя как свою.

— Шаманка?

— Тебя удивляет? Ты все–таки человек. А из людей храм впустит только шамана.

— Так шаманы — они что, тоже маги?

— Нет, малыш, не совсем. Но они тоже способны чувствовать силу, и потому, как и мы, знают и используют природные храмы. Только используют их чуть иначе. Эльвины храмы различают по стихиям. Ведь эльвийский маг может тянуть из мира только силу какой–то одной стихии. Тянуть из мира, накапливать в себе, а затем вновь выплескивать в мир, концентрированно, резко, фрагмент мира тем самым меняя, перестраивая. Человеческие шаманы по стихиям храмы не различают. Да и не способны они эту силу стихии брать. Для них мир, как и для коэров, един и неделим, любой храм для них — это просто вход. На другие уровни реальности. Как они говорят, в мир духов. Вот в этот мир духов ты и вошла. И даже духа встретила.

— Даже двух. И один оказался вредным, и меня оттуда вытащил. А я почти поняла, что рассказывал мне тот шаман.

— Лара, он бы немного еще порассказывал, и ты бы навсегда осталась там! Да, храм сохраняет тело на время путешествия души. Да, опытный шаман способен годы провести в странствиях и вернуться. Но для этого нужна подготовка. Опыт, знания, сила. У тебя ничего этого нет. Удивительно уже то, что ты смогла войти в транс, прежде я у тебя подобных способностей не чувствовал. Но пойми ты, Лара! Оставить тебя там дальше — это все равно, что своими руками убить.

— Так может, я этого и хотела — умереть! А твой разлюбезный Анхен за этим меня сюда и отправил! Что ты вмешиваешься? Зачем? Мне, может, кроме тех видений и не осталось уже ничего!

— Тебя осталась жизнь, а ты трусливо пытаешься от нее сбежать, вместо того, чтоб решать возникающие проблемы!

— Не кричи уже на меня! Мне и так плохо. И знобит, и тошнит, и от чая твоего только хуже.

— Ну прости, я тоже не в лучшей форме. И сама не кричи, — он перемещается мне за спину, обнимает, прижимает к себе. — Так теплее?

Киваю.

— А после твоей «прогулки» в храме хорошо тебе быть не может. Организм оживает, вспоминает о своих проблемах. Чай их еще притупляет, но полностью их не снять. Болеть теперь будешь долго.

— Я только и делаю, что болею.

— Ты только и делаешь, что подвергаешь свой организм бесконечным стрессам. Не удивительно, что он не справляется.

— Это не я.

— Не ты, конечно, жизнь такая. Пей чай, не отлынивай.

Пью. Глоток за глотком проталкиваю в себя отвратительную жижу. Если уж вампир может это пить и не морщиться, то и я смогу, уж на это силы еще остались.

— А ты нашел меня, будучи в том храме в Каэродэ, и прилетел сюда? Или переместился как–то между храмами? — решаю сменить тему, прежде чем он вновь начнет рассказывать мне, как я во всем не права.

— Нет, на машине прилетел. Через храм переместиться можно, но лишь сознанием. То есть в мире духов бы ты меня увидела, а вот в мире живых — уже нет. Так бы я тебя из транса не вывел.

Ну да, конечно, могла бы и догадаться. Не про транс, конечно, откуда? Но машина–то его вот стоит, я в ней переодевалась только что. Едва ли б он ее в ту водяную пещеру заволок.

— А храм — ты его зачем восстанавливал? Тебе приказали? Или ты сам?

— Приказать мне не могут, Ларис. У нас, знаешь ли, религия — дело очень частное. Но меня попросили.

— Владыка?

— Нет, конечно. Тут они с Анхеном похожи, им обоим глубочайше плевать. Аниары.

— Но они же тебя ненавидят! От твоего имени даже Дэлиата шипела и перекашивалась.

— Вот Дэлиата и позвала. Она не зря была Верховной аниарой. Она понимает, что недопустимо рушить храмы. Это поры земли, земля через них дышит. Разрушая их, мы корежим землю, причиняем ей боль. Мы искажаем энергетическое поле окружающей местности, что в будущем обернется болезнями всего живого. И только Древние му… мудрецы, фактически, способны загубить один мир, ничему не научиться, и продолжить тем же манером губить следующий!

— Мне показалось, или ты ругаешь сейчас своего прекрасного Нэри?

— Показалось. Я его хвалю, разумеется. Потому как мне делать больше нечего, кроме как ходить и восстанавливать все, что он умудрился в очередной раз сломать!

— А зачем тебе восстанавливать?

Он вздохнул, чуть сжал мои плечи, поцеловал в висок.

— Потому, что я здесь живу, Ларис. Да, я не здесь родился, я не местный. Но сейчас я живу здесь, и это моя земля. И мне больно, когда она страдает. И я не хочу, чтоб она умирала. И точно так же больно Дэлиате, и многим другим. И потому они позвали — а я пришел.

Киваю. Я ведь его не только о храме спрашивала, но он предпочел сделать вид, как будто не понял. Ну что ж, пусть. Можно поговорить и о храме.

— А его сложно было восстанавливать?

— Скорее — энергозатратно. Я вижу, что именно надо сделать. И как это сделать. Это не ребус. Просто для того, чтоб воздействовать на структуры тонкого мира, слиться с ними, чтоб они не воспринимали воздействие, как чужеродное, необходимо изменить собственную природу.

— То есть?

— Перестать быть вампиром. Перестать пить кровь, Ларис. Очиститься от чужеродной крови в организме. Иначе за пределы собственного «я» не выйти. И слиться с мирозданием не получится. Душа не взлетит.

Да, что–то такое мне уже говорили. Что кровь глушит их магию. Но… я так поняла, что они выбрали кровь, вернее — просто не смогли от нее отказаться, потому что без нее им не выжить. А магию всегда можно заменить технологиями.

— Перестать пить кровь? Разве это возможно?

— Увы, невозможно. Ты ведь не сможешь совсем не есть? Так и я не смогу. Но какое–то время продержаться в силах.

— Какое–то — это сколько?

— По–разному, смотря для чего. Ради храма пришлось голодать две недели, есть вещи попроще — там достаточно нескольких дней.

— Так ты поэтому — час сейчас пьешь? Ты голодный?.. — как–то даже отодвинуться захотелось. — А я тебе точно не в качестве пищи понадобилась?

Смеется.

— Я сейчас не то, что не хочу, Ларис, я даже и не могу. Мне сутки надо, чтобы в себя прийти. И для начала чего–нибудь значительно попроще, чем полноценная человечка.

Неполноценная. Из тех, что изуродованы с рождения, чтоб больше соответствовать вампирским нуждам. Молчу, разумеется. Анхена вспоминаю. Сколько он дней не ел тогда, три? И во что это вылилось?

— И что, любой может научиться вот так долго обходиться без крови?

— Не любой. Да и вредно это. Для здоровья. Кровь людей защищает нас от солнца, и если не пить ее регулярно, риск заболевания возрастает.

— А как же ты?

— Я коэр. Меня с раннего детства учили, готовили. Я всю жизнь тренируюсь обходиться без крови, у меня есть для этого силы, возможности. Есть цель, наконец. И поэтому то, что могу я, невозможно для любого другого.

Вспомнилась Сэнта. Как она долго–долго давилась чаем, а потом побежала запивать его свежей кровью… Вспомнилась… рубашка вдруг его вспомнилась. Белая, с кружавчиками. Которые оказались дорогущими вставками, преображающими как–то там солнечные лучи. Защита. Он вынужден отказываться от крови, и потому использует какие–то иные способы защиты. Даже те, в которые никто не верит, даже он сам, иначе бы он так легко мне ту рубашку не отдал. И он не сидит на солнце без одежды. Одевается сразу, едва из воды выходит. И сегодня — предпочел полететь мокрым, лишь бы не голым, и ведь точно не оттого, что наготы своей стесняется… А ведь скажи я ему об этом — посмеется и от всего откажется.

— Так вот ты почему сегодня такой.

— Какой? — он встает, выливает остатки чая из котелка на огонь, и огонь шипит, выпускает в ответ столб едкого дыма, но потухать и не думает.

— Серый и колючий.

— Как еж? — он зачерпывает полный котелок воды и заливает костер до основания, не оставляя огню ни малейшего шанса.

— Не, как усталый голодный коэр, которого отвлекли от важных дел по спасению мира. А еще тусклый. Нет, правда. Я все смотрю — что–то в тебе не так. Внешне вроде ты, а по ощущениям… нет этой сияющей мягкости, что обычно тебе присуща. Ну, словно глаза не так светятся, и улыбка совсем не такая. И даже воздух вокруг тебя иначе вибрирует.

— Да, аура меняется, — легко соглашается он. — А со спасением мира я на сегодня уже закончил, — он протягивает руку, ласково касается моей шеи. И свет меркнет.

***

Прихожу в себя постепенно, от знакомого, едва уловимого запаха. Так пахнет свежестиранное белье. И нос мой упирается в подушку с кристально–белой, идеально отглаженной наволочкой. А лежу я на кровати. Не на той надувной, походной, что хоть и мягкая, но вечно дает ощущение неустойчивости, зыбкости. На обычной кровати. С чуть пружинящим под весом моего тела матрасом и белой простыней. Накрывает меня тоже простынка. И медвежья шкура поверх. Так, а из одежды на мне… ну да, все та же простынка. Которая со шкурой.

Осторожно оглядываюсь. Комната небольшая, единственное окно задернуто шторами, и потому внутри полумрак. А снаружи, кажется, день. В углу темным пятном притаился шкаф, возле окна — кресло и маленький столик. А все стены увешаны книжными полками. Единственное — над головой у меня ничего не висит, что не может не радовать. А вообще, ощущение, будто проснулась в библиотеке. После палатки на горном озере и кратера вулкана со всеми его шаманами это было… сильно. Кусок жизни явно отсутствовал.

А вот халат на спинке кровати висел. Мягкий, похожий на ощупь на кошачью шкурку. Но явно из искусственной ткани. Он достает мне до щиколоток, а длинные рукава почти полностью скрывают кисти. Обуви не предлагалось.

Пока дохожу до окна, успеваю почувствовать и усталость, и головокружение. Приходится даже присесть ненадолго, прежде, чем совершить подвиг и отдернуть шторы. И даже выпить стакан сока, предупредительно оставленный на столике. Да, как–то все повторяется. Ванна — одеяло — одежда — сок. Встаю и решительно сдвигаю шторы, практически готовая увидеть за окном заоблачные башни Илианэсэ. А за окном — трава, трава, трава. Высохшая, пожухлая, она стекала с пригорка и взбегала на следующий, она устилала огромную долину, господствуя в ней, фактически, безраздельно. Лишь где–то вдали небольшая группа деревьев возвышалась над невидимым отсюда водоемом. И далеко–далеко, на горизонте — горы. Кажущиеся отсюда совсем невысокими, а еще — невероятно синими. Совсем, как в той песне, про судьбу, что ждет где–то там, за вершинами Синих гор.

А моя судьба в горах, видимо, не обрывается. Что ж, пойду искать, кто ж это так решил. Выхожу за дверь и оказываюсь… ну, видимо, в гостиной. В пользу этого предположения говорил диван, и несколько кресел, и невысокий стеклянный столик между ними. А вот книжные полки, полностью скрывающие стены, намекали, что я по–прежнему в библиотеке.

— Туалет направо в конце коридора, — библиотекарь нашелся в одном из кресел. Его темно–бордовый халат практически сливался с обивкой, и лишь волосы тусклым серебром чуть оживляли общую картину. А глаза даже не открыл. И цвет лица — землистый, не самый здоровый. Особенно для вампира.

— Я не очень спешу, — прошла, села в кресло напротив. Многое собиралась ему сказать, и спросить о многом, но, глядя на него, спросила единственное, — я могу тебе чем–то помочь?

— Помоги.

— Как?

— Не ругайся сейчас, ладно? Я не мог тебя там оставить. И спорить с тобой сил не было. И сейчас у меня их тоже нет. Так что давай все завтра, договорились?

— Да, хорошо. Мне уйти?

— Как хочешь, ты мне не мешаешь.

Остаюсь. Забираюсь с ногами в кресло, сворачиваюсь поудобнее, и сижу, разглядывая вампира, а затем и комнату за его спиной. Я, оказывается, очень устала быть одной. Совсем одной, когда ни то, что поговорить, даже взгляду не за кого зацепиться. И сейчас было хорошо уже оттого, что я не одна. Хотя бы просто — в пространстве этой комнаты. Незаметно для себя задремала, когда проснулась — вампира в комнате уже не было, а вот стакан сока на столике стоял.

Выпила. Дошла до окна, выглянула наружу. Разглядела несколько строений неподалеку. Без окон — видимо, гараж. Чуть в стороне — небольшой деревянный домик. Предположила, что там живут слуги. А дальше был высокий забор, поросший какими–то лианами. Пришла мысль о загоне для рабов. Потому что кровью он, конечно, не питается, но только по особенным случаям. И ходит потом колючий и злой. А чтобы светиться обаянием и очарованием, ему необходимы вкусные свежие рабы.

И девочка в доме. Вот зачем я ему, еще бы понять. Надеюсь, расскажет. Завтра.

Других строений поблизости не наблюдалось, ничего более не наблюдалось, кроме поросшей травой равнины, но ближе к горизонту темнели многочисленные крыши какого–то городка. Еще и отшельник, кто бы мог подумать. А мне он всегда казался любителем шумных вечеринок и чувственных удовольствий.

А впрочем, может у него есть еще и второй дом, в городе (вернее, третий, есть же у него дом в Илианэсэ). А здесь он прячется, только когда он вот такой… Коэр. А в городе блистает легкомыслием и очарованием.

Уснула, кажется, на диване. Помню, вытянула у него с полки какую–то книжку на эльвийском, попыталась прочесть… и ничего особо не вышло. Анхен меня в основном устной речи учил, а буквы мы хоть и изучали некогда, да слова у них писались совсем не так, как звучали, и я, может, и знакомые слова видела, да в письменном виде опознать их не могла.

Еще, кажется, помню пальцы, что эту книжку из моих безвольных рук вытягивали, и мягкий ворс его халата под щекой, и что–то я бормотала о том, что дойду сама. Или только думала? Потому как он не услышал, и все же донес. До кровати, которая отныне стала моей.

На следующий день светлейший коэр был гораздо бодрее, и куда больше походил на знакомого мне вампира. Я нашла его в кабинете, комнате, которая отличалась от прочих наличием большого письменного стола. Ну и книги здесь не только заполняли все стены, но и стояли многочисленными стопками на полу и почти полностью загромождали этот самый стол. За которым сидел красивейший вампир на свете и увлеченно что–то читал.

— И сегодня с тобой не ругаться?

Он отложил свою книжку, обернулся ко мне. Улыбнулся:

— Сегодня ругайся. А что, все еще хочется?

Качаю головой. Вчера хотелось, да. А сегодня…

— Нет. Ответь мне просто. Зачем ты меня увез? Куда? И что теперь — откормишь, приоденешь — и вновь бросишь дорогому Нэри?

Встает, подходит, обнимает.

— Себе оставлю, — тихонечко шепчет мне в ухо. — Хотя — да, откормить и приодеть придется, — добавляет, отстраняясь и критически меня оглядывая.

Одежду свою я сегодня обнаружила, ту, что была на мне, когда мы чай его замечательный пили. А вот больше — увы, ни единой тряпочки, а ведь у меня и платья красивые были, а не только походные штаны невнятного цвета, что держались на мне только благодаря ремню, в котором пришлось прокрутить новую дырочку. Похудела я страшно, а ведь лишнего веса у меня и прежде никогда не было. Так что откармливать меня долго теперь придется.

Вампир же нынче не только улыбался знакомо, на нем и рубаха была привычная, белая. И светлые брюки. И сам он был такой — светлый–светлый, разве что не светился.

Увел меня в гостиную, посадил на диван и решительно требует:

— Давай–ка, Ларис, рассказывай. Все, что было на самом деле, как ты оказалась в тех горах, что случилось между вами с Анхеном, почему он за тобой не вернулся, когда опасность для тебя миновала. И все, о чем еще я не знаю. Версию Анхена я тебе уже озвучивал. Никаких других подробностей он не разглашал.

— Правда? Он совсем… совсем ничего обо мне не говорил? — Слышать это было неожиданно больно. Как же так, он ведь меня любил? Еще тем утром я точно знала, что он меня любит, я чувствовала… А он… вот так… легко…

— Говорил, почему же нет. Что ты решила на вампироедение перейти, — он закидывает руку на спинку дивана, чуть разворачивается ко мне и улыбается своей знакомой мягкой улыбкой.

— Что? — ошарашенно переспрашиваю.

— Последний раз, когда я спрашивал о тебе у Анхена, — любезно поясняет мне Лоу, — он сначала буркнул раздраженно: «да умерла она, умерла», а потом добавил: «да что ты о ней так печешься, она вообще тебя съесть предлагала. Утверждала, что ты точно должен быть вкуснее рыбы».

— Ты обиделся? — а я и забыла почти об этой фразе. А он вот… запомнил. Донес.

— На что?

— Но я ведь и вправду однажды так сказала.

— За это ты меня потом поцелуешь. А может, еще и угостишь.

— Лоу! — вот теперь заметно, что воздержание у кого–то закончилось. Длительное.

— Да ладно, я ж не настаиваю, — он подмигивает мне и опять улыбается. — Я просто очень рад, что ты жива. Ну а теперь серьезно. Рассказывай.

Рассказываю. И плачу, вспоминая. И опять рассказываю.

— Понимаешь, дело не в том, что он вампир. Или что он убил… или убивает. Я ведь понимаю, что твоя нежная улыбка тоже сегодня жизни кому–то стоила. Дело в том, что он заботливый, ласковый — но только когда я слабая. Беспомощная, поверженная, покорная. Но стоит мне сказать ему хоть слово против — и он наказывает. Даже не наказывает, карает. Расчетливо, беспощадно. Говорит, я ему возлюбленная, а сам карает каждый раз, как рабыню. А так — я не могу, я не согласна. Это не любовь, это рабство. Полное, беспрекословное. У меня не должно быть своих мыслей, своих взглядов, только его. Мне не надо иметь своего мнения, а потому мне не надо давать информации, ни о чем, чтоб и мнения сформировать не смогла. Или сформировала бы ошибочное, чтоб лишний раз мне указать, как я ошибаюсь, а он прав. Всегда, во всем прав.

— Лара, милая, но разве это повод, чтоб умереть?

— Это повод, чтоб не быть с ним! А если по–другому никак, если деться мне больше некуда? Я вот думала — дикари. Тоже люди, смогу уйти к ним. Ну подумаешь, живут в палатках. Я в палатках жила, и одежду в реке стирала, и про удобства в кустиках все знаю… Но он сказал, они не примут, я слишком похожа на вампиров, не на них, они не поверят, что я человек, никогда, а значит, идти мне некуда…

— И не ходи. Поживешь пока у меня. Мир на Анхене не кончается.

Замираю, пытаясь осознать им сказанное. Простую такую, спокойную фразу. Пожить у него. В этом доме среди некошеных трав. Засыпать, укрываясь медвежьей шкурой. Просыпаясь, глядеть в окно на синие горы. Читать его книги — полку за полкой, стенку за стенкой… И чего я решила умирать? И кольцо его давным–давно выкинула? Все ж так просто: ну, поссорилась с Анхеном — убежала к нему. Усмехаюсь. Горько так.

Да, конечно. Вот только когда–то я просила его, умоляла: позволь мне пожить у тебя. Даже не «с тобой», просто — «ну есть же у тебя в доме уголок». Что он мне ответил тогда? Вернее даже — как он мне ответил? Кинул. Во всех возможных смыслах. А теперь вновь — добрый, заботливый, «мир на Анхене не кончается». А кто сделал все, чтоб Анхен остался мне единственным светом в окошке?

— Поживу у тебя — в качестве кого? — смотрю на него в упор, пытаясь хоть что–то прочесть в бездонных его глазах. — Я тебе вообще зачем, Лоу? Знаешь, тогда, в его доме, я наивно думала, что я тебе симпатична. Нет, я не думала, конечно, что ты безумно в меня влюблен, но хотя бы симпатию, мне казалось, ты ко мне испытывал, хотя бы привязанность. А ты… Так легко отказался, так изящно бросил. А потом… Я просила тебя: обмани. Расскажи про любовь, большую, неземную, красивую… Что ты мне рассказал тогда? Про девочку–секретаршу? Что когда тебя делят с друзьями — это не страшно? Что мозг можно выключить, либидо включить, потерять себя в объятьях одного, очнуться в объятьях другого. Ты даже во время секса умудрился меня ему передать, не выходя из оргазма самоустранился…

— «Не выходя из оргазма» у меня бы не получилось… — не может скрыть ухмылки. Воспоминания об оргазме, видать, греют.

— Не перебивай, ты прекрасно все понял.

— Я понял, — становится серьезен. — А теперь попробуй понять и ты меня, — сцепляет руки в замок на коленях, какое–то время смотрит на свои сцепленные пальцы, затем вновь поворачивается ко мне. — Мир редко бывает таким, каким нам хочется. И потому поступки свои следует совершать, исходя из реальности окружающего мира, а не из своих представлений об идеале. А реальность такова, что по закону — сколь угодно неправильному и несправедливому — ты принадлежишь Анхену. Более того, в тот конкретный момент времени ты была единственным сохранившимся осколком его вселенной. У него двери рая перед носом захлопнули, отрезали по живому. Ведь все его мысли, все его чувства всегда были — там. С каким настроением он прилетел домой? Ты — единственное, что у него осталось, ты — последнее, что у него осталось. Да не было ни единого шанса тебя ему не отдать. Да, я предал тебя, и предал сознательно, но так тебе проще было адаптироваться, принять свое положение, свое место в его жизни. Иначе — было бы дольше и больнее, но с тем же финалом: он бы все равно тебя получил.

Да, получил бы, не могу не согласиться. Он был так уверен, что я ему нужна: признавался в любви, представлял гостям… Как же быстро все кончилось.

— Но если он так меня любил, так во мне нуждался, с Владыкой ругался, храмы рушил, то как же… как же он мог — вот так? Даже не проверил, жива ли? Даже не убедился, что умерла. Все равно? Ему так резко стало все равно? После нескольких фраз? После очередного несовпадения во взглядах? Разве прежде мы совпадали?.. Как же он мог — вот так, мгновенно — разлюбить и забыть? Как?

— Ну а ты с кем решила сыграть в интересную игру «убей меня, коль понять не в силах»? — невозмутимо пожимает плечами Лоурэл. — Я понимаю, это на эмоциях, ты тогда не думала особо. Так подумай сейчас, мы не спешим. Как он жил? Как он живет все эти годы в Стране Людей? Думаешь, он никогда никого не любил? Думаешь, все его девочки–секретарши были для него — ничто? И сидел себе одинокий вампир на вершине мира — Ларису ждал.

— Не ерничай.

— Да я не ерничаю, — вздыхает Лоу, — я объясняю. Для него каждая его девочка — это любовь. Он не может иначе, не нужны они ему в другом качестве. Да, любовь неравная, с его стороны — покровительство, с ее — поклонение. Но если бы он их — всех и каждую — не любил, Страны Людей бы не было… Вот только — каков срок любви вампира? И какой финал?

Смотрит. Молчит. Ждет, что я отвечу.

— Но он же их, кажется, отпускал?.. Или убивал?

— Отпускал. Если оставалась здоровой. Или убивал, если сходила с ума. В среднем они менялись раз в пять лет. Раз в пять лет он вырывал их из своего сердца, чтобы не увидеться более никогда. Как бы сильно их ни любил. Как бы крепко ни был привязан. В лучшем случае — прогонял. В худшем — убивал. Сам, лично. А Страна ваша существует приблизительно 300 лет. Деление в школе проходили? Вот подели. Сколько раз он навсегда прощался с теми, кто был ему очень и очень дорог? У него в этом огромный опыт, девочка. Он привык, что все кончается именно так. А ты нашла, вероятно, очень правильные слова. Он услышал тебя. И он тебе поверил. Что ничего у вас не выйдет, что лучше — смерть… Потому что чужая смерть — это очень привычный выход для вампира. Такой обыденный. Легкий. Куда проще, чем строить отношения, которые по привычной схеме не строятся. Чем делать над собой усилие, преодолевая не только внешнее сопротивление, но и внутреннее, меняя не только других, но и себя, — мой собеседник немного помолчал, давая мне возможность осмыслить услышанное. — И он ведь горюет, Лара. И не приехал, чтобы не видеть твое мертвое тело, чтобы строить иллюзии, будто ты все еще там жива.

Сжимаю виски руками. Я никогда их не пойму. Ему проще строить иллюзии, что я жива, чем убедиться, что я жива. Чем помочь мне выжить. Зачем, ведь в порыве отчаянья я сказала, что хочу умереть. Так надо исполнить именно это мое желание, и горевать, что ничего у нас не вышло. И найти себе новую девочку для любви. Следующую.

— Но это он, Лариса, — вырывает меня из горестных раздумий Лоу. — А речь сейчас о тебе. Ты все еще хочешь умереть? Мне, почему–то, так не кажется. Это была минута отчаянья, но отчаянью нельзя предаваться вечно.

Вздыхаю. Он прав, конечно. Но делать–то мне теперь — что?

— А предложить тебе я могу следующее, — спокойно продолжает меж тем вампир. — Ты остаешься со мной — здесь, в этом доме. Гостей я сюда не приглашаю, когда хочется общения — просто уезжаю в город.

— А что это за город?

— Арака. Захочешь — как–нибудь съездим, не захочешь — тебя никто не потревожит. Просто будешь жить. Здоровье поправлять, нервы расшатанные лечить. Вон, книжки читать, у меня их много.

— А книжки у меня — не выходит, я только устно пока. Ты мне поможешь?

— Ну конечно я помогу. Я ж обещал, что буду учить тебя языку. Придется сдерживать обещание, — он улыбается. — Ну, ты согласна? А умирать — это когда–нибудь потом. В старости, ладно?

Конечно, я согласилась. В его доме было тепло. Не потому, что в щели не дуло. А просто — улыбка у него была такая. Теплая. Вот только:

— Лоу, а как же Анхен? Он мне позволит здесь жить? Он не заберет меня? Не убьет?

— Так он тебя уже убил. Я же тебе рассказывал. Ты умерла где–то над Аниарой. Это общеизвестная и очень трогательная история.

— Но он–то знает, что это не так.

— Знает. И что он отправил тебя в горы — тоже знает. Ну а в горах тебя медведи съели. Стоит ли удивляться, одинокая девочка, беспомощная, беззащитная… Ты уж прости, я все вещи твои там оставил. Нам чужого не надо. А новые я заказал, к вечеру привезут… Что я привычкам своим изменил и человечку себе завел — да мало ли, с кем не бывает. Мне, в отличие от некоторых, путь в Страну Людей не закрыт. Да и узнают о тебе не скоро, если ты в этом доме жить будешь. А уж с давно умершей девочкой авэнэ так и вовсе не соотнесут, кто в лицо тебя помнит? Кто рассматривал? Ну а сам он подробностями моей жизни давно не интересуется. С тех пор, как я Страну его любезную глубоко не оценил, — Лоу вздохнул, на лицо его набежала тень. — Он ведь мечтал меня Генеральным Куратором сделать. Со временем. Да и я когда–то мечтал. Всю свою юность… А впрочем, я, кажется, тебе уже рассказывал.

— Про Генерального Куратора — нет. Я думала, ему самому интересно управлять.

— Не Страной Людей. Там он хотел бы просто жить. Вот как Сериэнта. Ей ведь тоже — и должности предлагали разные, и звания… Всех послала. Сказала: «Я вот тут ботаническим садом заведую. И мне достаточно».

Вспомнилась Сэнта, и кот ее рыжий, перекормленный, и домик, гораздо меньший, чем тот, где мы сейчас. И вздернутый подбородок: «Мой список добрых дел на сегодня заполнен». Да, такая пошлет.

— Она действительно за Бездну не приезжает?

— Действительно. Вреднющая тетка.

— Ну и что. А Заринку она спасла. И мне помогала… А он, правда, меня не найдет?

— Не найдет. Если ты не захочешь.

— Я не хочу!

— Это только сейчас. Ты больна, напугана, измучена. Вот отогреешься у меня, и сама к нему полетишь.

— Неправда! Он мне не нужен, и ты… Обещай, что ему меня не отдашь! Что не как в прошлый раз! Что не бросишь! Это было подло. И больно, Лоу. Так нельзя, ну я же живая. Да, не вампир, человек, но ведь тоже живая. Чувствующая, разумная…

— Ну все, тихо, тихо, не надо опять плакать, — я и не заметила, как оказалась у него на коленях. Он прижимал меня к себе, легонько гладил по спине, и все уговаривал, — я не отдам, милая, я не отдам, а он и не спросит. Он далеко, и никак о тебе не узнает. Будешь жить со мной, в этом доме, ты ведь согласна жить со мной?

Киваю. Ну а где мне еще жить? Там, в палатке в горах — это только умирать, а жить хочется. Особенно, когда тебя так нежно обнимают, гладят. И ничего ведь больше не нужно — ни любви, ни страсти. Только тепло.

— Обещай, — прошу я, все еще всхлипывая, — обещай, что ему не отдашь.

— Не отдам, — соглашается он, — не отдам, не бойся.

И, когда я почти успокаиваюсь, добавляет:

— Только, Лар. Я привязывать тебя не буду. И если сама решишь к нему уйти — не остановлю.

— Что за глупости? Я никогда такого не решу. Мне уже достаточно.

— Решишь, — не соглашается он, — однажды решишь. Ты не моя, ты судьбой ему предназначена. Я могу отогреть. Я могу успокоить и приласкать. Но отобрать тебя у твоей судьбы я не в силах.

— Я не верю в судьбу!

— Она верит в тебя, моя милая. И никуда тебе от нее не деться…

Глава 4. Воздух

В ту осень я была слишком слаба. Жизнь на грани нервного и физического истощения сделала свое дело. И если я и выходила в ту осень из дома, то лишь для того, чтоб посидеть на крыльце. Недолго. Холодный, пронизывающий ветер пробирал до костей сквозь любые одежды. Лоу смеялся, что это потому, что между костями и одеждой должен быть хоть минимальный слой жира. Или мяса. Или хоть чего–нибудь.

Но организм не хотел приходить в норму. Видно, мстил мне за слишком насыщенное эмоциями лето. Та осень осталась в моей памяти дремой. Потому что почти всю ее я провела в постели. Нет, вовсе не с красавцем–вампиром. Болела, болела, болела. Бесконечно простужалась, уставала, часто плакала без причины, особенно, когда оставалась одна. Лоу исчезал, когда на день, когда на неделю. Порой появлялся только чтоб убедиться, что у меня все хорошо, и вновь растворялся в голубой дали.

А впрочем, первое время он был рядом. Почти всегда. Учил меня читать их эльвийские книжки, рассказывал истории, пытаясь объяснить мне тот мир, в существование которого я прежде не слишком–то верила. Мир магии, способной преобразовывать существующее. Мир коэров и шаманов, способных видеть в нашем обыденном мире и иные слои реальности, проникать в самое сердце мира и даже спорить с богами.

— Я думала, коэры — это те, кто богам поклоняется.

— Богам поклоняются те, кто не способен их более слышать, — качает головой мой седовласый учитель. — А там, где есть возможность диалога, всегда будет диалог.

— Но какой диалог возможен между всесильным существом и песчинкой?

— Неравный. Но когда у песчинки есть цель, она найдет способ заставить себя услышать. Она будет сражаться, откупаться, торговаться, льстить — но пытаться добиться своего.

— И что же, добьется?

— Иногда. Почти невозможно заставить богов передумать, но порой бывает достаточно понять, что они хотят.

— Вот последнее совсем не поняла. Если ты понимаешь, что боги хотят совершенно для тебя неприемлемое…

— То это повод задуматься, а не стоит ли тебе самой измениться. И неприемлемое станет приемлемым, и жизнь станет проще и легче.

Мы сидим на диване в его гостиной, за окном льет дождь, в камине потрескивает пламя. Он, как водится, в белом. А я сама себе напоминаю фарфоровую куклу. Такая же хрупкая. И такая же нарядная. Лоу заказывал для меня потрясающе красивые платья, одно другого краше и в огромных количествах. Рюши, оборочки, пышные нижние юбки. Это были платья для куклы–принцессы. По моде столетней давности. А то и двухсотлетней. Подозреваю, тех самых времен, когда юный вампир еще мечтал о Стране Людей и живущих там людях. Настоящих. Когда еще верил, что нас действительно облаготельствовали.

И вот теперь я, видимо, должна была заменить ему их всех. Несбывшихся его людей. Пусть. Это была такая малость — за его тепло, его доброту, его заботу. Да и платья были — просто волшебно красивы.

А вот стихов он мне не читал, в любви не признавался, томных намеков не делал. То ли потому, что я слишком уж плохо выглядела, несмотря на все наряды. То ли понимая, что мне сейчас подобное — ну вообще никак, только неловкость буду чувствовать, ведь живу в его доме, на его деньги, наверное как бы… должна. Но он умел быть тем, кто нужен сейчас. А мне был нужен учитель и друг, и потому я никогда не узнала, будоражили ли его в ту осень сексуально–гастрономические фантазии на мой счет, или же ему вполне хватало тех вечеринок в Араке, а может, и еще дальше, с которых он возвращался прямо–таки лучащийся сытостью и довольством.

И мог бесконечно долго сидеть со мной у камина, рассказывая истории, отвечая на вопросы. А я разглядывала бегущее по поленьям пламя и вспоминала храм. Где был огонь, огонь, огонь…

— И все же, я не понимаю, Лоу. Почему я «вошла» в тот храм? И ведь он меня звал, манил. Я, как увидела тот вулкан, просто остановиться не могла. Анхен сказал, магии во мне не осталось. Совсем. Но ведь огонь–то он должен был бы почувствовать!

— А огня в тебе нет, малыш.

Качаю головой. Не совпадает.

— Но он сказал, храм поманит, если в тебе есть сила его стихии. И он поманил. Да и внутри — я же огонь там видела. Видела, чувствовала. Я через огонь… до того шамана дошла. А в храм воды я, наоборот, даже войти не смогла.

— Эльвийская кровь, попытки Анхен влить в тебя силу, — пожимает плечами Лоу. — Магии как таковой в тебе нет, но способность ощущать ее присутствует. А храм воды… видишь ли, малыш, это эльвины делят храмы по стихиям. Люди ощущают их иначе. Как мужские и женские. И тот храм на Озере Жизни — он мужской. Ни одна человеческая женщина войти туда не может. Вернее, может, но проблемы потом будут. Со здоровьем, с деторожденьем. Что–то там завязано на полярность энергетических потоков, мне сложно объяснить, эльвины этого не чувствуют, нам все равно. Но вы создания этой земли, вы тоньше с ней связаны, у вас очень многое иначе. Я много лет в этом разбираюсь, но так до конца и не разобрался. Вот именно потому, что так, как люди, я эту землю не чувствую… А вот ты — ты почувствовала. Не как наделенная магией эльвийка. Скорее уж как наделенный даром человек. Недаром тот дух шамана к тебе явился. Ведь он тебя принял, Ларис. За свою, за шаманку.

— Только я его не понимала, — вздыхаю печально. — Мне казалось, вот–вот пойму, а все не понимала. А потом ты пришел. Ты понимал, что он говорит? Ты знаешь его язык?

— Да.

— А ты меня научишь? Расскажешь? Объяснишь? Что за дар, откуда?

— Дар? Видимо, молния, что ударила в дерево, а попала в тебя. Анхен был прав, она замкнула энергетический контур. Но еще она дала тебе способности, что встречаются у людей, но лишь крайне–крайне редко. Дикари говорят, это Дар от Высокого Неба, — я не очень его поняла, и он постарался мне объяснить. — Дар бывает врожденным, его получают по наследству, по крови. А бывает — он пробуждается внезапно, благодаря воздействию стихии, вот как у тебя. И тогда говорят, что человека одарило небо.

— Но чем одарило, Лоу? И что я теперь могу?

— В твоем нынешнем состоянии, Лар, видеть красивые сны — это вершина твоих возможностей, — улыбается вампир. — Но когда вернутся силы и здоровье — будем изучать. Знаешь, я много лет разбирался в их традициях, верованиях, обрядах, даже несколько книг написал, потом найду для тебя, почитаешь…

— Я почитаю, конечно, вот только… Зачем тебе все это? Зачем тебе в этом вообще было разбираться? Ты эльвин, вампир. Что тебе люди, тем более дикие? Еда, ты сам говорил, что предпочитаешь их.

— Я вампир, Ларочка, и мне нужна еда. И я коэр, единственный, что остался у моего народа. А мой народ гибнет на этой земле и с этой едой. И все знания нашего прежнего мира не помогают. Мне нужна информация, Лара. Знания этого мира, изначальные, уже почти утерянные. И не моя вина, что эти знания заключены в тех же телах, что и еда, которая для меня предпочтительней.

— Но ваш народ проклял и богов, и коэров, — вспомнился Каэродэ и то, как отзывались там о моем собеседнике.

— Поэтому я должен смотреть, как мы все здесь сдохнем? — это вырвалось чуть импульсивней, чем, возможно, планировалось. Вопрос, видимо, для него больной, и очень.

Но, вынужденная жить среди них, ощущая себя временно любимой куклой, в которую играют, пока играется, а там, глядишь, снова выкинут, мир я видела чуть иначе.

— А я бы взглянула, — вырвалось прежде, чем успела подумать. Ведь едой–то им служим мы. — Нет, Лоу, я не желаю вам смерти! — поспешила исправиться, наткнувшись на его взгляд. — Тебе и… и даже ему. Но так бы хотелось однажды проснуться, открыть окно — а вампиров нет. Ни одного, совсем. И люди больше не делятся на диких, домашних и окультуренных. Просто люди. Не рабы, не еда.

Усмехается только.

— И часто ты светлейшего авэнэ такими мыслями радовала? Не удивительно, что он от тебя на войну сбежал.

— Прости.

— Да перестань, я ж не авэнэ. Я понимаю, что если он позволил части людей носить одежду и ходить в школу, то это еще не повод его обожествлять. Я говорил о другом. Нам не обязательно дохнуть. Мы могли бы просто уйти. Во вселенной много миров, где–то есть и для нас.

— Так почему не уйдете?

— Нас этот мир не пускает. Мы больше не можем открыть портал.

— А что говорят тебе боги? — сама не поверила, что я это спросила. А, главное, как спросила, почти всерьез.

А он ответил совсем всерьез.

— А боги говорят, что не заслужили. Круг искупления не завершен и жертвы не принесены. Боги не простили нам гибели мира, а большинство выживших выводы так и не сделало.

— Здорово. Просто великолепно! Вот почему я всегда не любила все эти сказки про богов! Вы провинились. Вас наказали. И подсунули неподходящий вам мир. Но мы–то причем? Чем мы провинились так, что теперь нас используют в пищу?!

— Вот это уж точно тебе не скажу, не изучал.

Нет, конечно, зачем ему. Он о своем народе думает. О его спасении. Мы же при этом — просто еда, даже для него. Еда и информация, вовсе не народ, который они губят.

— Ну хорошо, тогда скажи о том, что точно уж изучал, — был еще вопрос, который мучил меня гораздо больше всех коэро–шаманских тайн галактики. — О любимом своем ненаглядном Нэри. Зачем он послал меня в эти горы? Почему — именно туда? Магии во мне нет. Про так называемый дар — даже ты мне толком сказать ничего не можешь. А он его и вовсе не ощутил. Так зачем посылать меня не куда–то, а к храму, для меня, как он думал, бесполезному? Выжить в тех местах в одиночку — попросту нереально. Тут убить было бы честнее…

— Да не может он тебя убить, Лар. Даже если сам этого не понимает. Он все пытается вставить тебя в рамки. Относиться, как к одной из своих девочек. А ведь не выходит. Вот он и бесится и — не может ничего поделать, — Лоу опускается на колени перед камином, берет новое полено, сдвигает им в кучку остатки почти прогоревших, затем бросает поверх. Это и еще несколько. Языки пламени лижут его пальцы, но он вампир, ему все равно. Возвращается ко мне, продолжая беседу. — Что же до гор, ты ж сама говорила, он собирался тебе их показать. Планы у него были. Наверняка думал сразу после Озера Жизни туда рвануть. И что б он стал там тебе показывать? Места, которые знал, в которых бывал, это ж естественно. После храмов воды показать тебе храм огня — храм его стихии… А когда вы поругались, да еще столь… эмоционально… думаешь, он соображал толком, место выискивал? Да он ткнул, не думая, в то место, куда изначально планировал ехать вдвоем, вот и все. А уж про то, как там выжить человеку — да он с людьми там и не бывал ни разу, он с человеческой точки зрения об этом месте не думал даже. А для вампира там — какие опасности? Тишина, покой, свежий воздух, — Лоу потянулся, и убрал мне за ухо прядь волос, выбившуюся на глаза. Волосы отрастали. Уже спадали до плеч, и можно было собирать их в малюсенький хвостик. — А вот попозже, дома, — продолжал меж тем вампир, — успокоившись и подумав, он, верно, понял, что выжить–то там у человека шансов не много.

— Но не вернулся.

— Сразу он и не мог. Я говорил, был суд. На время всех разбирательств ему… ограничили свободу перемещения. Не удивлюсь, если выяснится, что он посылал слуг. Того же любимого тобой Гханг'н'рт'гхэ. А он тебя искренне не нашел «в том месте, где оставил», или какая там еще была формулировка. Ты ж в храме была. А в храме тебя Анхен точно искать не требовал.

— В чем ты подозреваешь Гханга?

— У-у, очень длинный списочек. Да вот беда, он ведь действительно никогда не нарушает приказ. Но очень уж ловко не нарушает его в свою пользу.

— Но какая ему польза от моей смерти?

— Откуда мне знать? Он, к примеру, Ару боготворил. Может, мстит Анхену за ее изгнание. Пытается причинить боль — всеми возможными способами. Или свести с ума…

Киваю. Да, я припоминаю, во всем виноваты слуги. Пожалуй, их стоит иметь уже только ради того, чтоб всегда знать, кто виноват

— А на том суде не ты адвокатом работал? — решаю уточнить. — Ты же, наверно, единственный, кто способен найти Анхену оправдания в любом случае.

— Нет, не я, — Лоу улыбается светло и открыто. — И я не ищу оправданий, я ищу причину. И если в твоих глазах она Анхена оправдывает — моя ли в том заслуга?

А вы коварны, мой коэр. Вы подсовываете мне очень правильные причины. И вновь исчезаете. На день, на два, на неделю.

За окном воет ветер. Дождь сменяется снегом. К дальнему углу дома по приказу Лоу пристраивают кухню. Я как–то обмолвилась, что жить, будучи полностью зависимой от слуг, довольно тягостно. Не то накормят, не то забудут. Кормили меня здесь тем же, что ели слуги. Вкус весьма специфический, но в общем и целом съедобно. Были блюда, которые я даже любила, и Халдар'бх'н'гхма обещала научить меня их готовить.

Среди слуг она была главной, мужчины слушались ее беспрекословно. И сейчас, уперев руки в боки, она подробно рассказывала, что именно им следует делать, чтоб результат их физического труда мог ее хоть как–то удовлетворить.

На мой взгляд, некоторые подробности были лишними, а некоторые идиоматические выражения в общий курс эльвийского, преподанного мне что Анхеном, что Лоу, никогда не входили. Но слушать было весело, и я, сидя с ногами в кресле и зябко кутаясь в плед, которых в доме теперь было много, то и дело улыбалась.

И вновь возвращалась к книге о шаманах, написанной вампирским коэром. Это была даже не книга, скорее конспекты, созданные для себя, любимого. То, что светлейшему коэру было и так понятно, он в книге и не объяснял. Я же поняла лишь, что скорее соберу глаза в кучку, чем пойму, что значит «собрать сознание в точку». Мое атеистическое воспитание таких изысков не предполагало. Вот вернется — и пусть объясняет.

А вот представления о мире у них были, с одной стороны — и понятны, и весьма интересны, словно детские сказки, а с другой — куда сложнее, чем ждешь того от племен, пренебрежительно названными дикими. Мир делился на три части по вертикали — земной, подземный и небесный, и все три части скрепляло меж собой Древо Жизни, пронзая корнями землю, а ветвями небо; мир делился на четыре части по сторонам света, и за каждую часть отвечали свои духи. Умерший своей смертью шел к одним духам, убитый к другим, переживший свой срок сам становился злым духом, и участь его была незавидна.

Но это все было слишком печально. О смерти читать не хотелось, она и так вечно надо мною кружит.

А вот о птицах меня заинтересовало. Про птиц было много, начиная с того, что весь мир родился из утиного яйца. А дальше продолжалось: своих детей они просили у деревьев, считая, что душа–птица живет в зеленых ветвях, и они молили ее о воплощении. Шаман же в своем странствии меж мирами тоже мог становиться птицей — той, что может взлететь в небеса и нырнуть под воду. А еще были у него 99 духов помощников человеческого обличия и 77 — животного, и были среди тех животных и земноводные, и звери, и птицы. Фигурка птицы украшала костюм шамана; фигурка птицы стояла в жилище на алтаре; фигурку птицы клали в погребение, чтоб душа взлетела; фигурку птицы прятали в дупло дерева, считая, что так прячут душу, и даже в случае насильственной смерти злым духам она не достанется.

Дерево. Про деревья тоже было много. Было мистическое Древо Жизни, то, что скрепляло меж собой все миры. Было древо рода — пока оно ветвилось, жизнь рода не угасала. Они даже свой род каждый от своего дерева считали. Было древо шамана — то, что позволяло ему перемещаться меж мирами, и своим видом свидетельствовало о силе шаманского дара. И все те деревья, у которых они просили душу и в которые они свою душу прятали.

Что–то такое было — у эльвинов, помешанных на садах, цветах и деревьях. Кто–то мне рассказывал, — не помню, Анхен, Лоу — что было у них некогда «дерево души». Не в этом мире, в том, и даже там — в глубокой древности. Выходит, где–то на заре своих цивилизаций, мы были похожи — эльвины, люди. И чем дальше уходили от первобытности, тем больше забывали. Они растят сады, но «древа души» в них нет. Мы украшаем елку на Новый Год, и березу на Майский День, но первопричины уже не помним.

«Древо мое — белая береза, душа моя — летящий лебедь». Это были слова из песни, что пели на Озере Жизни. И на север от него, и на восток, и на запад. Пели те, кого презрительно именуют дикими.

А я ведь тоже нашла однажды фигурку птицы. И мне отдало ее дерево. Дерево, сраженное молнией. Той молнией, что меня спасла. И что–то еще даровала, если верить Лоу. Но что? Способность входить в транс? Если только в храме, так у меня ничего подобного не выходило, хоть я и пыталась. Лоу учить не спешил, говорил, сначала здоровье. А птичка? Она осталась у Анхена, и он, наверно, давно от нее избавился. Птичка–душа. Моя? Или тот дух–помощник с непроизносимым именем, что был дарован мне, как проводник меж мирами, и которого я так безрассудно выкинула.

— Вот зачем ты читаешь эти глупости, Лариса? — закончив воспитывать рабочих, Халдар'бх'н'гхма решила взяться за меня. Она была не злая, просто уверенная, что лучше всех обо всем все знает. И ко мне относилась, как тетушка к бедной родственнице, нуждающейся в заботе. Кем я, собственно, в этом доме и была, вот разве что в родстве ни с кем не состояла. — Ты с хозяина пример–то не бери, он коэр, ему и не такие глупости положены. А ты молода, у тебя жизнь короткая. Вот, смотри лучше, что я тебе нашла. Самый раз для юной девы. Про любовь, — она протянула мне потрепанный томик. Читанный–перечитанный. — Моя, личная. Потом вернешь. У меня ее еще троюродные внучки не все прочитали.

Про любовь как–то не тянет, неудачно у меня все с любовью было. Но и обижать Халдар не хочется. Она заботилась обо мне, кормила, выхаживала, когда Лоу не было рядом. Своим присутствием в доме, разговорами, советами помогала не чувствовать себя одинокой.

Отложила коэрскую книгу и взялась читать ее роман. Это было проще, чем про шаманов. Язык легкий, слова все знакомые. Полюбила лунная эльвийка эльвина солнечного. Еще не вампира, там, в утерянном далёко. Он гордый — она гордая, он сильный, да и она сгибаться не приучена. И преград у их любви было — не перечесть, и трудностей — бесконечный список. Долгая была история, интересная, я даже зачиталась. Закончилось все: для меня — глубоко за полночь, для героини — счастливо. Он провел с ней ночь и отдал ей свое сердце. И она торжественно положила его горячее еще сердце к ногам своей богини.

Всю ночь я видела себя хирургом, ловко вырезающим чужие сердца, проснулась в слезах и холодном поту. Нет, уж лучше про шаманов.

Та зима была еще страннее, чем осень. Я жила в доме самого красивого мужчины на свете, а мы рассуждали лишь о строении мира, о путях и духах, о причинах древних войн и катаклизмов. По мере того, как снег все сильнее укутывал землю, я чувствовала себя все лучше, отваживаясь уже даже на небольшие прогулки. В роскошной шубке, подаренной мне Лоу, в высоких сапогах, подбитых теплым мехом, мороз был мне почти не страшен. Или я, наконец, выздоравливала.

Когда Лоурел бывал дома, он охотно сопровождал меня в моих прогулках, порой протаптывая для меня тропинки, порой просто неся меня на руках над белыми снегами, попутно просвещая меня относительно места, где стоял его одинокий дом. Интересная была долина. Расположенная в верховьях Ионэсэ, она со всех четырех сторон огорожена была горами. И, хоть в ней и располагалась пара вампирских городов, весь мир отсюда казался где–то «за» — за вершинами гор, за дальней далью бескрайних просторов, и надо быть птицей, или вампиром, чтоб, устремившись за облаками, вылететь прочь.

Но в ту зиму, как мне казалось, я никуда не стремилась. Вот только по ночам мне стали сниться странные сны.

Я летела. В сером мареве, седом и непроглядном. Летела. Но не вольной птицей, а металлической крошкой по зову магнита. Меня тянуло. Несло.

И вот, наконец, зал. Пустой и огромный, высотою в пять этажей. И четыре круга тонких резных ограждений на галереях четырех этажей. И каменный пол с огромной мозаичной звездой — на самом нижнем, пятом. Я смотрю сверху. С самой верхней из галерей, той самой, откуда летела когда–то спиною вниз, брошенная самым коварным из всех коэров. Смотрю вверх. На темное ночное небо за прозрачным куполом. На снег, летящий в вышине, и исчезающий, коснувшись невидимой грани. На отсветы далеких огней, расцвечивающих вампирский город. Смотрю по сторонам. Стены мягко светятся матовым синеватым светом, почти не справляясь с тьмой, почти не рассеивая мрак. Смотрю вниз. На звезду на каменных плитах. Неправильную звезду. Ее рисунок сбит, сломан. Невольно устремляюсь вниз, пытаясь рассмотреть четче. И вижу его. Он лежит навзничь поверх звезды, раскинув руки и не мигая глядя ввысь. В темное небо. На белый снег. Его лицо ничего не выражает, оно застыло, словно маска. Черные волосы небрежно рассыпаны по плечам, по полу. Рубаха расстегнута, и я вижу темный ремешок на светлой коже. И нечто — медальон, кулон — висящее на шее. Вернее — лежащее сейчас на груди, которая, кажется, даже не вздымается. Склоняюсь ниже, пытаясь разглядеть в неясном свете. Никогда он ничего на шею не вешал. Что же это?..

Птичка! Моя птичка.

— Моя, — тянусь я к ней. Тьмой, у меня нет тела. Нет формы, нет образа. Нет рта, чтобы говорить. И он не слышит. Не видит. Вот только поднимает руку и сжимает птичку в горсти. И я вижу слезы, что катятся из немигающих глаз куда–то за уши.

И сама просыпаюсь в слезах. Лоу нет, на душе тяжело. Это сон, убеждаю я себя. Просто сон. А на следующую ночь я вижу все то же.

Он лежит на каменных плитах. Недвижимый, холодный. Его лицо ничего не выражает. Его глаза ничего не видят. И только слезы прозрачными каплями скользят к волосам. А я замираю возле, и смотрю, смотрю, смотрю. Я тьма. У меня нет глаз, чтобы плакать. У меня нет голоса, чтобы позвать. Нет руки, чтобы коснуться. Вот только видеть я могу и без глаз.

И снова утро. Серое и безрадостное. Долго сижу на постели, обняв коленки. Ну что за напасть! Ну что мне Анхен? Он ушел и забыл. Я ушла и забыла. И вообще, он же не в Илианэсэ, он на востоке где–то. Был. Три месяца назад.

Три месяца! Жила себе и горя не знала. И вот опять — Анхен. Да, во сне, но больно так, словно наяву. Пошла искать Халдар.

— Лоурэфэл когда вернется?

— Не говорил.

— А что говорил, где он, позвонить ему можно, связаться с ним как–то? — ну действительно, должен же быть у них телефон, коль уж даже для людей он обыденность. — Можешь найти его, сказать, он мне нужен, я с ума сходить начинаю!

— Попытаюсь. И не нервничай так. Это все от заумных книжек.

От книжек, так от книжек. Оделась, взяла лопату, пошла снег во дворе чистить. Его, конечно, и без меня почистят, но физический труд — он успокаивает. А снег — белый, красивый, чистый. Вот только еще и тяжелый, если сразу много на лопату нагрузить. Спина уже болит, да и руки. Зато мысли всякие из головы вылетели. А дочистить этот угол я еще смогу.

Лоу вернулся на закате. Усталый, со слабым отсветом улыбки на губах.

— Ну что с тобой, ребенок? — спросил, обнимая.

— Кошмары снятся, — даже как–то неловко стало. Выдернула его откуда–то. У него дела, а я со своими глупостями. Ну, Анхена во сне увидела. Так я его и в жизни видела, и то до сих пор жива.

— Кошмары не смотри, — посоветовал с самым серьезным видом, целуя в щечку.

— Ага, вот так все просто. И что ж мне сделать — глаза закрыть? Так у меня по ночам они и так закрыты.

— Ну я не знаю, Ларочка, это твой сон, тебе и решать, — потянул меня за руку и усадил на диван. А мне так не к месту вспомнилось, что Анхен всегда сажал на колени. — Тут вся хитрость в том, чтоб вспомнить, что ты просто спишь. И тогда уже сон будет подчиняться тебе, а не ты ему.

— И как же я вспомню, если я сплю?

— Вспомнишь, это не сложно. Главное, заранее поставить себе такую цель.

— И сон мне подчинится? И я смогу увидеть все, что захочу? — смотрю на него весьма скептически.

— Ты просто задайся целью. И попробуй, — мой серый колючий коэр серьезен и непреклонен.

— А ты пробовал? Ты сам так можешь?

— Могу, моя радость. Я и не так могу. Рассказывай, что там такого тебе снится.

— Анхен, — отвожу глаза. — Понимаешь, он… он плачет, а так не бывает. Он сильный, и он бы не стал, он… Он сейчас где, на востоке?

— Нет, он вернулся в столицу. Пару недель назад.

— Ты точно знаешь?

— Да, мы встречались.

Встречались. А мне не сказал. Нет, мне и не надо, просто… как он?

— Ты ведь не говорил ему обо мне?

— Нет, и не собираюсь. Я же тебе обещал, — он взял обе мои ладони в свою и ободряюще их сжал. — Ну что ты так испугалась этих снов? Это просто сны. Не хочешь смотреть на Анхена, развернись и уйди. Скажи себе: я сейчас открою эту дверь, и там будет… Кого бы ты хотела увидеть?

— Тебя.

— Значит, я.

— Там нет дверей.

— Да не важно. «Сделаю шаг и увижу», «обернусь и увижу». Захоти и сформулируй для себя, что ты хочешь. Анхен — это тоска, малыш. Это просто твоя тоска. Твоя привязанность к нему сильнее твоей обиды.

А мое желание избавиться от тяги к нему сильнее моей привязанности.

— Лоу, а ты не мог бы… — очень стыдно поднять на него глаза, но все же, — не мог бы остаться сегодня со мной? Мы столько живем с тобою вместе… и мы ведь уже были близки…

— Прости, моя радость, но сегодня я не смогу, — он смотрит на меня своими серьезными серыми глазами, такими пронзительными и жесткими. Краска стыда заливает мне щеки. Никогда не думала, что я стану просить о таком. И что всеядный и жаждущий всех вампир мне откажет.

— Да. Да, конечно. Прости, — срываюсь с дивана и бегу в свою комнату. Он догоняет у двери, берет сзади за плечи, сжимает их — крепко, не вырваться.

— Ну тихо, тихо, ну что ты? — его голос ласкает, одна рука опускается мне на живот. Чуть поглаживает, не давая при этом вырваться.

— Я ведь тебе даже не нравлюсь, верно? — глаза щиплет от слез. — Я три месяца живу в твоем доме, а ты даже… даже дотронуться до меня лишний раз не хочешь. Летом ты меня… соблазнял, провоцировал… каждым жестом, взглядом, словом, а теперь…

— И теперь, — хрипло выдохнул он мне в ухо.

— Что? — еще успела вздрогнуть я, и тут же оказалась прижата спиной к ближайшей стене. Его губы накрывают мои, его язык врывается внутрь, сметая преграды. Он целует меня яростно, неудержимо, страстно… И резко отстраняется, продолжая удерживать за плечи. И дышит — глубоко, хрипло, широко раскрытым ртом. А там — два длинных, острых, как иглы, зуба. Только два. Подбородок дрожит, словно он пытается закрыть рот, но не может. Глаза — словно два стальных сверла… Мгновение замирает, становясь вечностью.

Меня резко дергают в сторону, вырывая из его рук. Халдар. Крепко держа за предплечье, она буквально выволакивает меня из дома, не давая даже одеться. И, почти бегом, отводит в маленький домик, где живет вместе с другими слугами. Лишь здесь останавливается. Только, чтоб начать ругаться.

— Совсем сдурела? Я ее тут днями и ночами выхаживаю, а она?! Это ж надо додуматься — к голодному вампиру с интересными предложениями полезть! Ты чем вообще соображала? Ты не видишь, он голоден до пустоты, хоть на просвет рассматривай?! Что, жизни совсем не жалко?

Молчу, что тут скажешь. Действительно ведь — не заметила. Слишком переживала свое, слишком… Ведь не задумалась даже, что у него могут быть свои причины отказа — вампирские. Что не гнушается — бережет. Говорили ведь. Говорили мне, что проще не начинать, чем остановиться. Что чем сильнее голод, тем меньше шансов выжить. А он ведь усталый пришел. Тусклый. Могла б догадаться, если б думала не об Анхене, а о нем. О том, с кем собиралась провести ночь.

Дрожу, обхватив себя за плечи. Прогулка в легком платье по морозу… Да не заметила я мороза, кого я обманываю. Испугалась. Только сейчас понимаю, я никогда не боялась Лоу, я Анхена всегда боялась, а его — ни единого дня, ни разу. Словно он не вампир, словно он — иное какое существо, по другим законам живущее. Ненавидела — да, обижалась за то предательство — да, до слез было больно. Но страха — нет, никогда я к нему не испытывала. Он был слишком… уж слишком эльвин из сказки. А ведь он — живой. И вампир.

— Спасибо, — шепчу распекающей меня Халдар.

— Ему спасибо скажешь. Завтра. Если б он меня не позвал — и спасать бы тебя было некому.

— Он — позвал?

— Он хороший мальчик, Лариса. Но он дитя своего народа. Не переоценивай впредь его возможности.

Киваю, все еще не в силах прийти в себя. Во сне Анхен, с хрустальными слезами из глаз. Наяву Лоу, с оскалом, пострашнее, чем у Анхена в Бездне. Спать, по настоянию Халдар, остаюсь в ее комнате, на маленькой жесткой кушетке.

А ночью опять мне снится Анхен. Только это уже не зал. Подвал какой–то. Комната без окон и с голыми бетонными стенами. А по стенам — кровь, кровь, кровь. И перепуганные насмерть глаза под черными бровями — тех, кто еще жив. И изувеченные, кровоточащие тела — тех, кто уже нет. А Анхен — в самом центре, обнаженный по пояс, перепачканный кровью и с окровавленным хлыстом в руке. В глазах клубится непроглядная тьма, он замахивается — я в ужасе сжимаюсь — и только слышу надрывный крик. И сердце обжигает, словно его коснулись раскаленные угли. Открываю глаза — и вижу пятна крови, брызнувшие на мою птичку. Он вновь замахивается — и я бросаюсь на него, обхватывая, не давая ударить. Забыв, что я тьма, бестелесна, бессловесна, бессильна.

— Прекрати, — твержу ему, — прекрати! — обвиваюсь жгутами дыма, обездвиживая, сжимая, стискивая. И он падает на колени, роняя кнут, начиная задыхаться.

— Остановись! Пожалуйста, Анхен, остановись, прекрати, не надо!

Он вздрагивает. Тянется рукою к птичке, замечает брызги крови на ней, пытается стереть. А мне больно от этого, так больно, что я просыпаюсь.

— Все, успокойся, все хорошо. Он тебя не тронет, — ну вот, разбудила Халдар.

— Да. Да, я спокойна. Я просто попить.

Долго пью, клацая зубами о стакан и глядя в небольшое окошко. Снег серебрится под луной, небо безоблачно, и мириады звезд пронзают своим светом черноту небес.

Что это было? Сон? Проекция моего чувства вины? Или я и впрямь вижу его — такого, какой он сейчас? Как те шаманы, что могли путешествовать по миру, погрузив свое тело в глубокий сон? Если так, то надо попробовать. Попробовать сделать то, о чем говорил мне Лоу. Развернуться и просто уйти. Уйти от него. Мир велик, а во сне границ нет. Я смогла бы перелететь через Бездну, и взглянуть на людей, и взглянуть… Даже думать об этом боюсь, чтоб не сглазить.

Тихо–тихо, чтоб опять не разбудить Халдар, возвращаюсь в ее комнату и ложусь в кровать. И долго не могу уснуть, продумывая, куда бы я хотела отправиться…

И вновь вижу его. Он сидит в своей спальне, в огромном кресле, развернутом к окну. На нем черный халат, полностью скрывающий фигуру, его черные волосы мокрые после душа. Его глаза в сумраке спальни тоже кажутся абсолютно черными. Но я чувствую — безумия в них нет, оно отступило. Он просто смотрит в окно. На ту же луну, что только что смотрела я, на те же звезды. На лице — ни эмоций, ни слез.

Я забираюсь на широкий подоконник, и сижу, глядя на него, до утра. Так и не вспомнив, что это сон, и я могу уйти, куда и когда захочу. Так и не захотев. Когда небо начинает светлеть, я просыпаюсь.

Халдар уже давно встала и ушла по своим делам. На спинке стула висит моя шуба. Одеваюсь и выхожу во двор. Некоторое время стою, раздумывая, а потом решительно двигаюсь прочь.

Снег неглубокий, утопаю всего по щиколотку. Я недалеко, мне просто надо пройтись. Проветриться, успокоиться. Как–то собраться с духом, чтоб взглянуть в глаза Лоу после вчерашнего. И надо уже что–то делать с этими снами, я так не могу. Вновь вспомнилась вся эта кровь, замутило.

Опустилась на колени в снег, протерла лицо. Снег морозил мне пальцы, стекая водой по щекам. Охлаждая. Успокаивая.

— Ну и кто опять заболеет? — мягкий голос над ухом раздался так неожиданно, что я вздрогнула. И чуть не заехала затылком ему в подбородок.

— Я не хотел пугать, маленькая, прости, — Лоу приобнял за талию и помог подняться. — И перчатки одевай немедленно, пока совсем не заледенела.

— Какой же ты нынче — и «прости», и «немедленно одевай», — ворчу, но одеваю.

— Двуличный? — в голосе легкая насмешка.

— Двуединый. Нежный и жесткий, просящий и приказывающий.

— Ну, по–моему, все это прекрасно описывается термином «заботливый», — мурлычет он весьма легкомысленно. А потом разворачивает меня к себе лицом, и смотрит прямо в глаза своими серьезнейшими на свете глазами. — Ты прости меня за вчерашнее, Лар. Прости, что так напугал. И не надо сбегать из дома. Я себя контролирую, правда.

— Ты меня прости. Не знаю, что на меня нашло. Пыталась решить свои проблемы, а о тебе даже не подумала…

— О себе ты не подумала, глупенькая. А мне — было бы хорошо, — он прижимает меня к себе крепко–крепко, демонстративно глубоко вздыхает мой запах и жмурится, словно сытый кот. Потом приобнимает одной рукой за талию, и ведет дальше. В бескрайнюю заснеженную степь. Словно мы просто вышли на очередную прогулку. А сам босой, едва одетый. Нет, верхней одеждой–то он, понятно, никогда не заморачивался, зачем ему. Но вот сапогами обычно не брезговал. — Знаешь, глупо так получилось, — продолжает он через десяток шагов. — Я ведь ждал. Ждал, что ты придешь ко мне однажды сама. И оказался глубоко не готов.

Ждал? Вот ведь… Я тут переживаю, что навязываюсь, а он, оказывается, только того и ждет!

— Предложение–то еще в силе? — и улыбается столь коварно, что попросту не выдерживаю. Нагибаюсь, набирая полную горсть снега, и засовываю «подарочек» прямо в вырез его рубахи. А ну и что, что ему не холодно, зато… мокро. Будет.

— Ах ты… — он выдергивает подол, чтобы вытряхнуть снег, а я убегаю прочь, не дожидаясь его страшной мести. И он бежит за мной, босиком по белому снегу, и легкая его рубаха полощется на ветру, и волосы развиваются за спиной. И я смеюсь, и он тоже хохочет, и тут я замечаю, что ноги–то у кого–то совсем в снег не проваливаются.

— А ты жульничаешь! — кричу ему. — На полеты уговора не было!

— А снегом кидаться — был?

— Был!

— Ты сказала, — и вокруг меня вздымается маленький снежный вихрь, кидая снежинки в лицо, в рукава, в воротник.

— Все, все, сдаюсь, — я поднимаю руки, пытаясь защитить лицо, но куда там. Влекомые ветром снежинки вездесущи. Зажмуриваюсь, и пропускаю момент, когда он оказывается рядом. Подхватывает меня на руки и несет, словно ветер снежинку, уже даже не притворяясь, будто идет по земле. Просто парит над ней — веселый, беззаботный. Ветер…

Чуть позже, сидя с Лоурэлом на полу у камина, и пытаясь отогреть безнадежно замерзшие пальцы на руках и ногах, я вновь и вновь размышляю о том, куда так тянет меня по ночам.

— Лоу!

— Да-а? — он сидит за моей спиной и тихонько спускает шаль с моих плеч. Нарочито медленно, стараясь не коснуться пальцами моей кожи. Только ткань скользит — тихонько, по миллиметру. И от одного только ожидания, чтоб он ее, наконец, снял, я уже покрываюсь мурашками. — Все еще мерзнешь?

— Почти что нет, — я чувствую, что он играет, провоцируя на эмоции, он не забыл предложения, которым не смог вчера воспользоваться. А я ведусь на его игру, и сердце мучительно замирает: остановится? Продолжит? Компенсирует упущенные вчера возможности? Или сделает вид, что и не было ничего? — Я хотела спросить…

— Спроси-и, — шаль соскальзывает, и его дыхание обжигает кожу. Он, едва касаясь, целует в основание шеи.

— Когда ты видел Анхена…

— Недавно, — все так же едва слышно выдыхает он мне в шею, хотя это был еще не вопрос. Его губы вновь невесомо касаются шеи, затем скользят по открытой части плеча. У этого платья вырез широкий…

— Ты не видел у него такой маленькой костяной птички?

— Видел, — молния на спине тихонечко едет вниз. Немного, всего до лопаток. А его пальцы, легко скользя по коже, полностью обнажают мне плечи.

— Эй, ты меня заморозишь!

— Правда? — его губы касаются одного плеча, потом другого, — я умею согревать не хуже огня, мне казалось, ты знаешь.

— Расскажи мне, — сосредотачиваться удается все хуже, и ведь он это чувствует.

— Как согревать замерзших в снегу девочек? — его пальцы вырисовывают на моих плечах замысловатые узоры. Порою к пальцам присоединяются и губы. — Я лучше покажу.

— Покажешь. Погоди, я так забуду, что спросить хотела!

— Забудь, — шепчет на ушко этот искуситель, — разве я против? — его язык скользит вдоль позвоночника до того места, где остановилась молния. Он отгибает расстегнутые края платья и целует лопатки — сначала одну, потом вторую. — Мне нравятся девочки, теряющие в моих руках голову.

— Мне казалось… ты больше интересуешься другими частями тела. Зачем тебе их голова?

— Их — ни к чему, — его пальцы забираются мне в волосы, скользя снизу вверх, медленно, невесомо. И я чувствую каждый волосок, как он приподнимается у корней, и опадает, отпущенный на свободу.

— Лоу…

— Да, моя радость, — его пальцы касаются висков, обводят лицо по краю, ласкают шею.

— Погоди, скажи мне, — я разворачиваюсь, кладу руки ему на плечи, заставляя его чуть отстраниться.

— За поцелуй — все тайны вселенной, — мурлычет этот неисправимый.

— Сначала тайны.

— Не-е, сначала поцелуй, — и он тянется ко мне, все так же медленно, но так же неотступно.

— Он носит ее на шнурке? — кладу пальцы ему на губы, удерживая от поцелуя. — На шее, как медальон?

— Кого? — интересуется, поцеловав мне пальцы.

— Птичку. Ты сказал, ты видел у Анхену птичку.

— Птичку, — он вздыхает. Возвращает на место плечики от платья, застегивает молнию. — И вот что ты у меня за ребенок? То жалуешься, что тебя не соблазняют, то боишься, что все–таки соблазнят.

— Я не боюсь, я просто понять хочу, — поудобней устраиваюсь в кольце его рук и пытаюсь объяснить. — Понимаешь, эту птичку я нашла, а потом…

— Ты ее нашла? — перебивает он весьма удивленно. — То–то он мне место показать не может, только отмахивается! А я еще понять не могу, что он в нее так вцепился, ему ж все эти человеческие древности — как пыль под ногами. Прошу подарить — ни в какую! Хорошо, хоть место покажи, где именно нашел. И ведь тоже нет! Где–то.

— Да он не знает точно, я ее одна нашла. Я ж рассказывала, мы поссорились, я убежала. А там молнией дерево повалило, и в корнях — она.

— Про молнию рассказывала, а вот про птичку впервые слышу.

— Ой, да не важно. Он в самом деле ее носит? И я не поняла, тебе–то она зачем?

— Да носит, носит. И носится с ней. Потребовал экспертизу — и возраст ему определить, и всю информацию о бытовании в среде. А кто ему по одной вещи скажет? Нужно место находки, культурный слой, вместе с какими вещами лежит… А так? Бивень древний, более 15 тысяч лет, резали давно, до того, как он слоиться начал, металлических орудий при резьбе не использовали, только камень и кость… Ну, так может, их в ритуальных целях не использовали, вещь–то культовая.

— И откуда известно, что не использовали?

— По следам, маленькая, по следам. Это не сложно, — у него аж глаза горели, когда он все это мне рассказывал. — Но тут важно другое: аналогов нет! Вообще, нигде, не известны! И ты еще спрашиваешь, почему я ее хотел? Да она ж уникальна, Лара!

— Да почему уникальна? Я ж читала, птичек всегда делали, и функций у них много, и смыслов…

— Делали. И делают. Но не таких. Проще. Либо головка одна, либо плоский силуэтик. Понимаешь, все упрощается со временем, становится схемой, символом. А эта натуралистична. Возможно, это вообще — древнейшая культовая вещь на данной территории. Тогда она бесценна! Для меня — так точно.

— Почему? Ты действительно веришь, что в древности люди знали больше? Или владели какими утерянными силами? Ты веришь, что они могли вложить их в эту вещь?

— Не знаю, Лара, это надо изучать, смотреть. Он же не дает! — давным–давно забыв о всех своих попытках флиртовать, он нервно мерял шагами гостиную, оставив меня возле разгоряченной пасти камина. — Ты мне сможешь показать, где ты ее нашла?

— Не знаю. Может быть… Честно говоря, не хотелось бы сейчас туда возвращаться…

— Да сейчас и не надо, все ж под снегом. Ближе к лету. Ты согрелась уже? — он стремительно оказывается рядом. — Идем, я хотел тебе показать, — и утаскивает меня в свой кабинет, где увлеченно показывает, рассказывает, объясняет… Человеческие верования и верования древних эльвинов, культовые предметы, особенности ритуалов… Пока не пришла Халдар, и не заявила, что в ее обязанности входит меня кормить, я и не вспомнила, что даже не завтракала. И про сны свои забыла, и про Анхена.

Ровно до ночи. А закрыв глаза, вновь оказалась у него.

И снова в спальне. Только теперь она не тонула во мраке, а была залита светом. Не оглушала безмолвием, а была вся наполнена звуками.

Не то, что бы тут пели песни. Но никого не убивали, что уже не могло не радовать. Не то убили всех уже, не то еще не начали. Но людей среди присутствующих не было. А группа вампиров на безразмерной хозяйской кровати выдавала акробатические номера сексуальной направленности. Способность всех участников преодолевать силу тяготения живость в композицию, несомненно, вносила.

Хозяин был, хозяин участвовал. Самозабвенно, полуприкрыв веки, весь отдаваясь действу, страсти, разделенной сейчас со всеми. Маленькая костяная птичка ритмично подпрыгивала на его груди, и, кто знает, может, ему казалось, что она тоже разделяет сейчас его восторги. Ведь он так хотел когда–то, чтобы я их в подобной ситуации разделила.

А я стояла и… смотрела. И даже отвращения не чувствовала. Опустошение только. Вчерашней школьницей, впервые увидевшей похабщину, я уже не была, и на голые тела уже насмотрелась вдоволь, и про то, как они меж собою соединяются, знала предостаточно. Кольнувшую в самое сердце раскаленную иглу ревности вытаскивала, не отводя глаз и сжав зубы. Это было и это будет. Я могла бы быть в его доме, и ничего бы не изменилось. И Лоу занимается этой групповой акробатикой ничуть не меньше Анхена. Питаются они так. Сексуальная энергия для них — тоже пища, без этого никак, они оба мне объясняли.

Ну и… порадоваться должна. Что уже не грустит, не безумствует. Пытается взять себя в руки и жить обычной жизнью.

Но ведь смотреть–то на это я не обязана. Развернулась и вышла в коридор. Там было светло, но пусто. Чуть постояла, потом медленно побрела в направлении комнаты, которую летом считала своей.

Комната была ровно такой, какой я ее оставила. Со всеми вещами, которые я не стала брать в путешествие. Со сложенными стопкой на краю стола моими рисунками. С тремя жалкими томиками книг, привезенными мне из–за Бездны. И даже моя зубная щетка все так же стояла в стаканчике на полочке в ванной.

Ну, неудивительно. Сон–то мой. Моя память. Вот как запомнила — так и вижу.

Сон? Стоп, если это сон, так я вовсе не обязана здесь находиться. Как говорил мне Лоу, это мой сон, мне и решать. Ну а я… да лучше к Лоу и пойду, что мне взбивать старую пыль в этой старой башне. Вот открою дверь — и там будет Лоу. Только, чур, один. Сон же мой.

Взялась за ручку двери, представила пронзительные серые глаза, и решительно дернула.

А за дверью расстилалась степь. Не безбрежная, но окольцованная знакомыми горами. А за спиной у меня захлопывалась дверь одинокого домика коэра. Того самого, где он скрывался обычно, когда никого не хотел видеть. И где вот уже три месяца он видел меня. Которую тоже от всех скрывал.

Снега здесь не было, лишь трава шелестела под звездами. И я спустилась с крыльца, и пошла по этой траве к светлой фигуре, что поднялась мне навстречу.

— Все–таки вспомнила, — произносит он, обнимая.

— О чем?

— О том, что это твой сон и ты сама в нем хозяйка, — спокойно поясняет мне этот элемент сновидения. А руки у него теплые. И я в его объятьях — есть. Я не бестелесная сущность, как в снах про Анхена. У меня есть тело, которое он обнимает, есть руки, что лежат на его плечах, есть губы, которых он невесомо касается своими. — А ты все–таки сумела от него уйти. И действительно пришла ко мне.

Обнимаю его, прижимаюсь к нему всем телом, вдыхаю его запах, смешанный с горьковатым ароматом трав.

— Какой–то ты… слишком уж настоящий. Для сна.

— Ну, это же мой сон, — ухмыляется Лоу.

— С чего это? Только что мой был.

— А я тебя поймал. И увлек к себе, — «увлек» и «привлек» в этом сне, похоже, смешались. Он прижимал меня к себе, крепко–крепко. И отпускать, видимо, не собирался.

— И чем же твой сон отличается от моего? — нет, не хочу разрывать объятья, не хочу вновь стать одиноким бестелесным духом, которого никто не замечает. Не хочу бесконечно наблюдать чужую жизнь, хочу жить своей.

— Я лучше его контролирую. Но вообще–то, он уже не мой, он наш. Общий.

— И в чем это выражается?

— Проснувшись, мы оба будем его помнить.

— Не хочу пока просыпаться.

— Не будем, — соглашается он. — Хочешь, покажу тебе рассвет?

— Уже рассвет? — пугаюсь я.

— Здесь — да, — он разворачивает меня спиной к себе и шепчет, — смотри.

Смотрю. Край неба розовеет, все больше, больше, розовый цвет словно растекается по небу и земле. Воздух стремительно светлеет, и трава под ногами сменяет тысячу оттенков. Прямо на глазах появляется солнце и поднимается все выше, выше… Рассвет, уместившийся в несколько минут. Невозможный, фантастический. Лишь его стремительность, да трава под ногами вместо положенного сейчас снега, убеждали, что все же сплю, настолько все вокруг дышало жизнью.

— Красиво? — тихонько интересуется Лоу.

Могу лишь кивнуть.

— А вот так?

И трава заалела цветами. От наших ног и до самых гор.

— А говорил, будто можешь только один, — вспомнила я давнюю нашу беседу.

— Это вырастить только один. А сейчас я всего лишь вспомнил, как бывает здесь каждую весну. Цветы заполняют всю землю до самого горизонта. Сами, без всякой вампирской магии. Знаешь, для меня все их сады не сравнятся с красотою дикой степи, — он взял меня за руку. — Пойдем, пройдемся немного.

И мы побрели среди этих цветов куда–то навстречу солнцу. Легкий ветерок скользил по моим обнаженным плечам, тяжелые косы привычно чуть оттягивали голову… Так, стоп, какие косы??

Да, были. Словно и не было того суда, словно в жизни мне их не обрезали. А вот платье — с полностью открытыми плечами и рукавами, начинающимися от середины предплечья — в Стране Людей я б в жизни не одела. Да и не помнила я у себя такого.

— Почему я так выгляжу? — обернулась к вампиру. — И…ты.

Выглядел он обычно: в белой рубахе, светлых брюках. Вот только волосы у него тоже были белыми.

— А что я?

— Твои волосы.

— Натурального цвета. Какими были когда–то и должны были бы быть сейчас.

— Ты таким себя представляешь? И меня? Это ты придумал мне косы?

— Не знаю. Может быть — ты? Твой истинный облик. То, какой ты себя ощущаешь.

— Думаешь, я ощущаю себя такой? — взглянула на него скептически. — Что–то не верится. Тогда бы я в парике ходила. Том самом, с косами. А я его никогда носить не рвалась.

— Ну, значит, я тебя такой ощущаю, — не стал он спорить. — Ты сейчас похожа на девочку, что встретилась мне на Горе. Я тебя соблазнял дежурными фразами, смотрел в глаза и ждал, когда они остекленеют. А ты рассмеялась. Ты так смеялась. Ты была такой красивой тогда. Сказочно красивой.

— А сейчас? — поспешила я. Вспоминать о том, что еще случилось тогда на Горе, мучительно не хотелось.

— И сейчас. Только больше ты так не смеешься. Что б я ни делал, как бы тебя не веселил, твой смех звучит уже иначе.

Вот даже странно, с чего бы.

— Нет, это не удивительно, — продолжает, заметив мою горькую ухмылку. — Но жаль…

И мы идем дальше: девочка с косами, которые никто не обрезал, и вампир с волосами, которые никогда не седели. Две иллюзии в мире снов.

— И все же, как–то это неправильно, — замечаю я когда–то потом. Где–то посреди бесконечной прогулки по бесконечным цветущим просторам. Я сижу на траве и плету венок из алых маков, которых вокруг настолько много, что мне даже не надо привставать, чтобы сорвать очередной десяток цветков. Лоу лежит рядом, закинув руки за голову и глядя в бездонную синь небес.

— Что неправильно? — интересуется с ленивой улыбкой.

— Ты неправильный. И вкусы твои, и дом твой.

— Это вдруг с чего ж? — от удивления он даже голову в мою сторону чуть поворачивает.

— Ну, вы же все–таки Дети Леса. Ты должен лес любить. Вечную тень под огромными еловыми лапами, яркие огоньки клюквы на болотах, цветение ландыша и медуницы по весне, — горло почему–то перехватило.

— Скучаешь по дому, верно? — он неожиданно оказался рядом, тепло обнимая за плечи. — То, что ты перечислила — это твой лес, твой дом. Места, где ты гуляла в детстве. А я… — его руки сползли мне на живот, крепко прижимая меня спиной к его груди, стискивая на какой–то миг, и вновь ослабляя объятья, но уже не отпуская. — У меня было другое детство, Лар. И в этом детстве лесов уже не было. Выражение «дети леса» не более чем сладкая ложь, которой тешат себя Древние. Столетия войн их выжгли дотла. Мое детство — это огромные города из синтетических материалов, это частные домашние сады под покровом защитного купола. Это невозможность выйти на улицу, ведь там — то кислотный дождь, то огненный смерч.

— Но я же видела… — изумленно оборачиваюсь к нему лицом, всматриваюсь в глаза. — Анхен показывал как–то. Там был лес. И деревья, огромные, почти живые… Да, они все живые, но у тех… словно сердце билось.

— Анхену повезло, он родился еще до войны, — чуть пожимает плечами Лоу. — До той последней войны, что уничтожила все. А вот мне лесов уже не досталось. Видно, поэтому я так люблю степь. Она — то, что у меня есть, а не воспоминание о том, что у меня якобы было.

— Да? — кажется, мои представления об их мире очередной раз перевернулись. — А мне почему–то думалось, что там у вас был этакий Золотой Век, а потом катастрофа — и вы здесь, и вы вампиры, что оказалось чудовищней самой катастрофы.

— Сказки Древних, — отмахивается Лоу. Срывает цветок, протягивает мне, и я послушно вплетаю его в венок. — Знаешь, мне мои друзья тоже раньше говорили: «ты такой счастливый, ты видел ту жизнь». А не помню я там счастья. Я счастливым только здесь стал.

— Но как же… А солнце? А превращение в вампира? А необходимость пить кровь?

— Солнце? Солнце — это болезни и смерти, но ведь и в том мире они были, просто другие. Превращение? Процесс болезненный, конечно, второй раз мне такого не пережить. А вот результат? Не понимаю, чем он плох. Одни животные убивают других ради еды, и это нормально. Одни разумные убивают других ради еды же — и в чем здесь противоречие законам природы? Ровно то же самое. Страдать от того, что я тигр, а не лань? Как–то глупо, ты не находишь?

— Но ведь раньше… в детстве… ты же питался иначе. Разве тебе…

— Я маленький был, Лара, я не помню. Разве ты помнишь, что ты ела в три, четыре года? Это буднично, рутинно, это не запоминается. А вот как я стоял у окна, и смотрел на эльвина, застигнутого на улице кислотным дождем, я помню прекрасно. У него, почему–то, не было защиты, и он корчился на земле, а с него лоскутами слезала кожа. А больно ему было так, что мне казалось, у меня мозг разорвется. Прежде, чем прибежала мама и закрыла меня от его эмоций, я сорвал себе голос, — он прикрыл глаза, немного помолчал, вспоминая. — Там я все время боялся, — продолжил, спустя несколько мгновений. — Что погибнут родители, что огонь прорвет защитный купол, что попаду под дождь, что меня выкрадут и растерзают враги.

— Но подожди, ты вроде рассказывал, что когда ты родился, война закончилась уже, — припомнила я.

— Ага. Так что можешь легко представить, как там было во время войны, — усмехнулся Лоу. — Так что нет, я не тоскую о том мире. Своей родиной я ощущаю этот. Знаешь, порой бывает неважно, где ты родился. Ты просто приходишь однажды в некое место, и понимаешь, что это и есть твой дом.

Он чуть помолчал, взглянул на небо — безмятежное, высокое, ясное — и продолжил уже стихами, негромко, задумчиво:

— С седых небес мне солнце луч пошлет,

Седым дождем меня к земле прижмет.

Чтобы, вобрав в себя всю соль земли,

Я ей раскрыл объятия свои.

Полынью горькой одарит земля,

Но все равно признает: «Я твоя».

И все шаги не пройденных дорог

Моих не потревожат больше ног.

Я буду свой в журчании ручья,

И мне под ветром станут петь поля,

И ароматы горьких диких трав

Простят меня за все, в чем был неправ.

Ароматы трав в этой степи за гранью реальности пьянили, завораживали, были реальными настолько, что не хотелось верить, будто все это просто сон.

— Ладно, хватит уже о печальном, — вампир решительно взбодрился, сорвал очередную партию цветов и с улыбкой протянул мне. — Лучше объясни, зачем девчонки вечно плетут венки?

— А ваши плетут?

— А то. Можно подумать, вам мешает, когда цветы просто растут. Или в хаотическом порядке они для вас недостаточно красивы?

— В хаотическом недостаточно наши. Красотой порой хочется обладать.

— Вот и вамирши так отвечают. А потом выбирают себе самого красивого человеческого мальчика, и обладают им до последней капли его крови, — усмехнулся, блеснув глазами.

— Последовать, что ль, их примеру? — первый цветок моего плетения соединился с последним, прочно привязанный гибким зеленым стеблем. — Тем более, самый красивый мальчик у меня в наличии, — и я решительно надела маковый венец на его белоснежную макушку. Венок оказался маловат, плела–то на себя, но на кудрях его удержался.

— Ах, какая решительная девочка, — усмехнулся он, обхватывая меня за талию и притягивая к себе на колени. — И ты хоть знаешь, что ты мне сейчас предложила? У вампиров, знаешь ли, все цветы со смыслом.

— И что же? — поинтересовалась, обнимая его за шею. — Неужели — отдать мне твою вампирскую жизнь в обмен на эти маки?

— Нет, душа моя, маки — это попроще, — потянувшись вперед, он чуть коснулся губами моих губ. И вновь отстранился.

— Так что, Лоу? — похоже, он собрался вынуждать меня выпрашивать и ответы, и поцелуи.

— Любовь, Лара. Просто любовь.

— Просто? — захотелось потереться щекой о его щеку, вдохнуть запах его волос, смешавшийся с ароматом трав, едва заметно горчившим. А от маков запаха не было. Я ждала от них сладости, а они… как–то ничем особым не пахли.

— Просто, моя маленькая. Здесь и сейчас. Без будущего, без претензий и обязательств. Мгновение страсти без обещаний. То, что честнее обещанной вечности, — он взглянул мне в глаза. И у меня почти закружилась голова от близости его глаз, его взгляда. — Ты мне подаришь это мгновение?

И, завороженно глядя в его невозможно серые очи, я потянулась к нему губами. Здесь и сейчас, без будущего и обещаний. Чтоб раствориться в аромате трав и солнечном свете. Чтобы растаять от прикосновения его губ и его нежных рук. Чтобы позволить ему — все, а себе — еще больше. Почувствовать себя желанной. Почувствовать себя живой. Почувствовать себя человеком. Так, как учили некогда в школе: «человек — это тот, кто сам решает свою судьбу». Здесь и сейчас я решала быть с ним. Он не обещал мне будущего, не признавался в любви, но готов был делить со мной свою страсть. Эльвин, ставший вампиром, Дитя Леса, ушедшее в бескрайнюю степь. Тот, кто успел увидеть «первое солнце», но предпочитал «второе».

А солнце слепит, распадаясь бликами, поцелуи пьянят ароматами трав, сознание уже не в силах удержать картинки, все лишь свет, цвет, запах. Волны наслаждения прокатываются по моему телу, словно ветер по морю травы. Я и есть — трава, цветы, земля. Бесконечная, вечная. И вспышкой молнии ощущаю его укус, мгновение ослепляющей боли сменяется теплым летним ливнем безграничного наслаждения. Наполненностью счастьем, теплом, светом. И уже не понять, есть ли я, есть ли он, или то лишь буйство природы под бесконечно высоким небом…

Открываю глаза в темноте. Я одна. В своей комнате, в своей кровати. Лишь далекие холодные звезды смотрят в покрытое изморозью окно. Все лишь сон.

Решительно откидываю одеяло, давно сменившее медвежью шкуру, и, не зажигая света, двигаюсь к выходу из комнаты. Хватит с меня снов и мечтаний. Я слишком живая, чтоб мне хватило бесплотных фантазий. Открываю дверь, делаю несколько стремительных шагов по темному коридору… И меня подхватывают его руки, прижимают к его обнаженному горячему телу. И тьма кружит водоворотом страсти, не давая ни секунды, чтобы опомниться, усомниться, передумать. Кажется, он еще даже спросил меня, прерывая бесконечный поцелуй: «к тебе или ко мне?» Но мы все равно не ушли дальше кресла в гостиной.

А вот проснулась я уже у него — в его кровати, в его объятьях. Моя голова лежала на его груди, а он ласково перебирал мои волосы. И было решительно все равно, что он никогда не обещал мне любви, и я не знала, что ждет меня завтра.

Жизнь отучила строить далекие планы. Я собиралась просто жить. Здесь и сейчас. С тем, кто был рядом. Столько, сколько получится.

И потрескивал огонь в камине, и мели метели за окнами, засыпая чистейшим снегом каждый прожитый день. Лоу был все так же добр и заботлив в быту и нежен в постели. Не знаю, почему Анхен считал его несдержанным, говоря, что с ним девы до утра не доживают. Контролировал он себя прекрасно. Я как–то спросила у Лоу, и он ответил весьма равнодушно, что если берет себе деву для еды, так для еды и использует, и при чем тут сдержанность.

— А меня почему не используешь для еды? — поинтересовалась, поморщившись от циничности его ответа.

— А про тебя, Лар, боги шепчут.

— Да? — не скрою, меня устроил бы ответ попроще. Что я ему дорога, например. Но что взять с коэра? — И что же они тебе шепчут?

— Что ты нужна. Что мироздание отвело тебе особую роль, и она еще не сыграна.

— И в чем же эта роль? — вот интересно, а текст почитать дадут, или сразу на сцену выставят?

— Я не знаю, Лара. Увы, я не мастер. Я слишком молод, чтоб быть хорошим коэром, да и все мои знания — результат самообразования. Отец не успел дать мне многого. И потому я вижу не много и смутно. Вижу основные фигуры, но пасьянс не складывается.

— И я одна из этих фигур?

— Да.

— Интересно. И кто же еще?

— Рядом с тобой? Анхен.

— Мне казалось, тебя зовут Лоурэл, а не Анхен. И ты обещал, что не станешь его звать.

— Я не стану, малыш, мне и не надо. Но, Лар, если вам суждено быть вместе…

— А если ты ошибаешься? Ты же сам говоришь: видишь нечетко, пасьянс не складывается…

— Значит, тебе не о чем беспокоиться, — улыбнулся коэр своей очаровательнейшей улыбкой. И взялся за книгу, что лежала у него на коленях.

— Не соглашусь, — не дала ему закончить беседу. — Есть кое–что, что беспокоит меня и помимо Анхена. То, чего я решительно не понимаю.

— И что же это?

— Скорее уж «кто». Ты. Какой ты видишь свою роль в этой истории? Уже который раз ты вмешиваешься в мою судьбу. Помогаешь мне, но… При этом ты ничего не хочешь для себя. Тебе не нужна моя привязанность, моя любовь, моя благодарность. И ты либо просто уходишь, не оборачиваясь, либо самолично рушишь все доброе между нами, либо особо оговариваешь, чтоб и не вздумала влюбляться и привязываться, ведь наши отношения — сиюминутны. Почему? Ты тратишь на меня свое время — дни, месяцы. Возможно, ты слишком хороший актер, но я не заметила, чтоб мое общество тебя тяготило. Я чувствую твою симпатию, я ощущаю твою нежность — именно нежность куда больше, нежели голод и страсть. Но от всего этого ты готов отказаться. Вот просто в любой момент отвернуться и уйти. Во имя чего? Зачем?

— Ну, со мной–то как раз все просто, моя хорошая, — он закрыл книгу, в которую я так и не дала ему углубиться, и отложил в сторону. — Я на этой доске не фигура.

— Да? А кто же тогда? Кукловод?

— Проводник, — ответил негромко. — Вход и выход. Первая и последняя жертва.

И так это было сказано — спокойно, серьезно — что сомневаться не приходилось, он в это действительно верит, что бы оно ни значило.

— Ты мне объяснишь?

— Попробую. Иди, садись рядом.

Сажусь. В кольцо его рук, чтоб ощутить щекой мягкость его волос, услышать ритмичное биение его сердца. И историю.

— Нет вампира, который не знал бы, что я единственный ребенок, выживший при переходе в этот мир. Но нет и тех, кто знает, чего мне это стоило. Анхен знает… многое, но не все, — он чуть помолчал, собираясь с мыслями. Потом продолжил. — Выход из обреченного мира не открыть ни сильной магией, ни выдающимся мастерством, ни глубинами знаний. Выход открывает жертва. И в качестве жертвы боги потребовали у отца самое дорогое, а дороже единственного ребенка у него не было ничего.

— Но ты же выжил, — не поняла его я.

— Выжил ли? Эта дорога за гранью возможностей любого ребенка — физических, психических, всех. Даже просто пройти не смог никто. А мной открывали этот проход. Силы всех миров рвали меня на части, и каждый раз, когда я почти умирал, отец отдавал мне частичку своей души. А вместе с ней свою силу. Свою жизнь. Это неправда, что он смог открыть только одну дверь. В ту бесконечную ночь мы открыли их множество. Мной открыли их множество. И в каждом из них я умер, ибо для жизни они были непригодны. А этот… он просто был последним из тех, что мы сумели открыть. У отца просто кончились силы… Следующая дверь стоила бы ему — а значит и мне — жизни, а за ней могла вновь оказаться только смерть. И нельзя открыть новую дверь, не закрыв предыдущей… В этом же мире можно было хоть как–то существовать… — он опять замолчал, а я в ужасе думала о ребенке. Маленьком мальчике, которым открывают двери. И чьими смертями измеряют степень пригодности для жизни очередного мира.

— Отец мыслил этот мир, как передышку, — продолжил меж тем Лоу. — Собраться с силами и продолжить. Но он ошибся. Собраться с силами этот мир ему уже не позволил. Он отдал мне слишком много, восстановить уже не удалось… Отец ошибся и в другом. Я не был уже ребенком. Ребенок во мне давным–давно умер. Во мне жила его душа, его жизненные силы наполняли мое детское тело. И то, что я выжил, не свидетельствовало о том, что ребенку это под силу. Отец был уже слишком слаб, чтобы это понять… Да, у нас не было другого пути, но хотя бы предупредить… Он сделал все, что мог, и даже больше, но его не простили. Ни за детей. Ни за превращение в вампиров. Ни за меня. Они так и не поняли, что тот мальчик — мертв.

— Но ты живой! — не могла согласиться я. — Ты живой, ты заботливый, ты добрый. Ты умеешь сочувствовать, ты умеешь согреть, твой дом полон тепла и света.

— Я рад, что тебе нравится мой дом, но все же… Большинство скажут, что я холодный и бесчувственный, и будут правы. Часть меня умерла. И детей у меня никогда не будет. Я почти фантом. Тело с чужой душой, мертвый коэр с недоделанным делом.

— Да что ты выдумал, в самом деле! — не могла я это слушать. Развернулась, взглянула в его глаза. — Ты — это ты. Ты сам говорил, ты не отец, у тебя ни знания его нет, ни опыта…

— Знания — это другое. Это разум. Как и память, и опыт. А душа… в отрыве от разума она — эмоции, потерявшие причину: ты стремишься к чему–то… но не помнишь, к чему и зачем, ты любишь или ненавидишь что–то, но не помнишь, за что…

Обняла его, не выдержала. Если это все было правдой, то слишком уж горькой.

— А ты думаешь, почему у меня волосы мертвые? — невесело усмехнулся мой коэр. — С вампирской–то регенерацией? Слишком многое во мне умерло так, что уже и не восстановишь…

Кажется, я целовала его тогда. То ли, чтоб доказать ему, что он живой, то ли, чтоб почувствовать это самой…

— Но это неправильно, Лоу. Неверно считать себя живым мертвецом. Если твоя жизнь не закончилась, если она продолжается — надо жить!

— Ты не слушаешь. Отец не сделал главного. Я не сделал главного. Мы не нашли мир, полностью пригодный для жизни. Я жив, потому что должен восполнить знания, которые уже не смог передать мне отец, и открыть настоящую дверь. Вычислив ее прежде, ведь у меня никогда не будет столько сил, как было у отца, я не смогу открывать все подряд. И ребенка, чтоб продолжить мое дело, у меня тоже не будет. Боги уже получили в уплату мою жизнь, и они заберут ее, как только дверь будет открыта. Я умру в том портале, Лар, моих сил хватит лишь на то, чтоб продержать его открытым достаточно долго. Да и то я боюсь, что всем не успеть.

— Я слушаю, Лоу, — не согласились я, — внимательно тебя слушаю. В тебе бьется чужая сущность, требуя исполнить чужое предназначение. Сущность без разума, забывшая что, зачем и от кого она хочет. Прошло триста лет, вы приспособились, вы живете. Да, не идеально, но уж точно лучше людей. А тобой все еще управляет страх твоего отца, что мир не тот. Шок, что он не справился. Или справился не до конца. Ты пойми, я же первая «за», чтоб вы построились в колонну по три и свалили за горизонт. Но! Ты не можешь быть один за всех. Это не могут быть только твои усилия. Это как–то неправильно. Не верно.

— Нет, Ларис. Это верно и единственно правильно. Когда–то боги потребовали мою жизнь, а забрали жизни моих родных. И я видел, как умирал отец, сломленный, всеми проклятый, отдавший последнюю частичку своей души во имя рождения той, что продолжит род коэров. Видел, как умирала мать. Я сам умер не единожды ради того, чтоб мой народ обрел хотя бы передышку… Нет, Ларис, когда придет время, я буду один. И богам нечего будет взять с меня, кроме того, что и так уже их. Вот только в этот раз жертва будет осознанной и добровольной, а это дороже. И им придется принять такую плату, — его голос был жестким сейчас. И в глазах холодела сталь. Нет, коэры не поклоняются богам. Они с богами торгуются.

— От чего умерла твоя мама?

— От ненависти, Лар. Банально — от ненависти. Ее ненавидели все, вообще все. За мужа. За меня. За Ясмину.

— Но за Ясмину за что? — поразилась я.

— Яся была первой. Первый ребенок, родившийся в этом мире. Понимаешь, они просто первые сумели понять, как. Что в этом мире является необходимым условием зачатия… И в итоге, у нее — двое детей, а у всех остальных — ни одного. Они просто сожгли ее своей ненавистью. Мама держалась ради Яськи. Держала щит над ее сознанием, чтоб ребенок не ощущал… Владыка даже не пытался переломить ситуацию. Пытался Анхен. Пыталась Арчара…

— Но Арчара же…

— Нет, она не всегда была злом. Просто она из тех, кто против. Против всего, по жизни. Из тех, кто идет налево, когда всем направо, кто отращивает волосы, когда все стригут их коротко, кто поклоняется луне просто потому, что все другие — солнцу. Да помножь все на родовую спесь, врожденную авторитарность… В это можно однажды заиграться — и она заигралась. Но в те годы ее душа была еще живой. Арчара влетала в наш дом — стремительная, порывистая — и приносила с собой радость… Она сломалась уже потом, сначала погибла мама…

— Прости, что заставила тебя вспоминать об этом.

— Ничего. Ты ж хотела понять… А я просто хочу открыть эту дверь. Не для себя. И не ради них. Для сестры. Не потому, что в том мире солнце не жжется, и ей не придется пить кровь. Она всю жизнь ее пьет, еда и еда. Да и к солнцу мы давно уж привыкли. Просто там она не будет изгоем. Понимаешь, там она станет сестрой спасителя. Мою семью вновь будут уважать — мою сестру, ее детей. Там она будет счастлива, — он чуть помолчал, а продолжил уже стихами:

— По земле, на которую мне никогда не вступить,

Ей идти суждено. И трава там пусть будет мягка,

Горизонт лучезарен и чист, а походка легка.

И пусть будут белее волос ее те облака,

Средь которых с любимым она будет в танце кружить.

На земле, где моих никогда не услышат шагов,

Будет жить ее сын, бесконечной любовью согрет,

Окруженный родными, друзьями, не ведая бед.

Его детские сны там заполнит лишь солнечный свет

И таинственный шепот к нему благосклонных богов…

— Он будет коэром? — уточнила, когда негромкие звуки его стихов растаяли в воздухе.

— Да, я уверен, сын моей сестры вырастет однажды великим коэром, иначе боги просто не дали бы отцу возможность продолжить род. А в том мире слово коэра, даже юного, будет значить многое, для всех вокруг.

— Тебе важно, чтоб эльвины вновь услышали богов?

— Мне важно, чтоб мой племянник мог реализовать свое предназначение, мог пользоваться своими способностями, потому что иначе… тяжело. Мне важно, чтоб любой город, любой поселок гордился тем, что моя сестра в него заглянула, и все его жители наперебой предлагали бы ей остановиться в их доме, — он резко встал, откинул с лица серебряные пряди. — А все эльвины со всеми богами — всего лишь средство, — он оправил одежду. Чуть резковато, да и не так уж она и сбилась. — И не рассказывай мне про чужую душу, она давным–давно моя. Прости, я уже спешу.

Сбежал. А я долго еще сидела, обхватив коленки, жалея, что вообще настояла на этом разговоре. Для Лоу он оказался слишком тяжел.

Он вернулся дня через три, беззаботный и свежий, утащил меня гулять и болтал исключительно о ерунде. К той теме мы больше не возвращались. Просто жили.

Глава 5. Земля

Лоу по–прежнему улетал и возвращался, я читала книги из его библиотеки, повествующие об иных обычаях и иной реальности, а ночами и сама блуждала в этих непонятных мне реальностях, потихоньку там осваиваясь, и все увереннее выбирая маршруты своего ночного «полета».

Вот только начинались они все равно от Анхена, И Лоу подтвердил, это был не просто сон. Я действительно видела его — там, где он был и таким, каким он был в тот момент. Мои способности, похоже, активировала птичка, тянула меня к себе, давала крылья, а потом отпускала на свободу. Но, даже зная, что могу уйти, порой я оставалась. И потому, едва ли все дело было лишь в древней костяной фигурке.

Анхен не чувствовал меня. Но, если честно, я и не пыталась больше до него докричаться. Просто тихонько сидела с ним, если он был один, или уходила, если бывал не один. Страшных сцен в подвале я больше не заставала, но, может, он просто перестал ходить туда по ночам?

Иногда в момент моего прихода он спал, и тогда я тихонько забиралась рядом, укутывала его своей тьмой, словно ненужным вампиру одеялом. Вдыхала его запах — колдовской запах темного сырого леса, почти ощущала гладкость его кожи, почти запутывалась в шелковой паутине волос. Почти забывала — почему я больше не с ним, почти хотела — воплотиться, прямо там, в его спальне, и остаться с ним навсегда. К счастью, подобного я не умела, а последние остатки разума, отчаянно сопротивляясь эмоциям, кричали, что кроме сильных чувств есть еще и реальность, в которой ему проще оказалось убить, а мне — пожелать умереть, чем просто жить с ним рядом, изо дня в день.

И тогда я уходила. К Лоу. Который охотно бродил со мной дорогами снов. Но никогда не позволял мне следить за ним, если в момент моего появления не спал. В отличие от Анхена, он чувствовал меня мгновенно. И с отечески–снисходительным «не хулигань!» выталкивал в свою любимую призрачную степь прежде, чем я успевала толком разглядеть, где он и с кем. Я не обижалась. В конце концов, он никогда не обещал делить со мной свою жизнь. Да мне, наверное, и самой бы не понравилось, если б я знала, что за мной подглядывают.

Там, в степи, среди пушистых метелок ковыля, белесых, словно седые кудри одного отсутствующего коэра, я впервые осмелилась подумать, что границ во сне нет, и хватит бегать от вампира к вампиру. Что я могу… хотя бы попробовать… попытаться… туда, за Бездну. Домой. Что я могу заглянуть домой.

В первый раз не получилось. Я слишком нервничала, слишком боялась, что не выйдет. И потому сбилась с мысли, потеряла нить, заплутала в бессмысленной фантасмагории обычного сновидения. И проснулась под утро усталая, издерганная, разочарованная в себе и своих способностях.

А на следующую ночь получилось. Вот только координаты я задала неправильно. Ведь я хотела «домой». А домом для меня всегда был Светлогорск, наша небольшая квартирка на втором этаже… Я ее нашла, ту квартирку. И оторопело глядела, не узнавая. Даже обои другие. Даже запах.

Как я могла забыть, они же переехали. И с отчаянным, беззвучным криком «мама!» я понеслась сквозь тьму — уже не к месту, но к человеку. К людям, которые были для меня самыми дорогими на свете. И нашла. На этот раз нашла.

У них был еще вечер, они не спали. Сидели на кухне, неторопливо ужинали, беседовали о делах истекшего дня. Мама, папа, Варька. Да, кухня была незнакомая, и имена, упоминавшиеся в разговоре, ни о чем мне не говорили, но это были они — мои родные, моя семья. Я не видела их год. В прошлом феврале я уезжала от них на семестр, а оказалось — навсегда. Я запрещала себе о них думать, запрещала вспоминать, ведь вернуться к ним невозможно. Но разве мыслимо их разлюбить?

Папа постарел. Резче обозначились морщины, сильнее проступила седина в волосах, ссутулились плечи. А главное, мне совсем не понравились его глаза. Они словно выцвели, поблекли. Будто все, о чем он рассказывает сейчас с оживленным видом, на самом деле ничуть ему не интересно.

А мама… мама не изменилась. И ее улыбка была такой же теплой и ласковой, как я ее помнила. Вот только улыбалась она сейчас не мне — Варьке. Ей — как мне, ей — словно мне. А Варька вытянулась. Повзрослела, во взгляде появилась уверенность. И лукавый блеск, и улыбка притаилась в уголках ее губ. Не сирота, но любимая дочь своих родителей.

Слава светочу, что у них есть Варька. Даже ревновать не могла. Просто радовалась, что у них есть дочь. Несмотря ни на что. У них отняли меня, у них отняли саму память обо мне, но им позволили любить дочь. Мне кажется, они бы просто не вынесли пустоты, проснувшись однажды с мыслью, что у них никогда не было детей. Когда из тебя вынимают столько эмоций и воспоминаний — дыру невозможно не заметить или восполнить. Жить с чудовищной пустотой им не пришлось, и это греет душу.

Вот только папа. Мне не нравилось, как он выглядит. Неужели, это потому, что он помнит… хоть что–то? Но Анхен сказал, что они его не узнали. И папа тоже. Мог ли светлейший авэнэ обмануть? Не в тот раз, не в тот день. Да и зачем?

С той ночи я пропала. Я перестала спать по ночам, до утра засиживаясь за книжками, а утром отправлялась бродить дорогами снов. И пусть все они по–прежнему начинались от Анхена, я уже не задерживалась там долго. Чмокнув светлейшего авэнэ в щечку со словами «спасибо, что вытащил», я уносилась в Страну Людей. Я хотела быть со своей семьей, проживать с ними каждый их день. И вскоре я знала их квартиру, словно сама жила там, и все магазины в округе, и все площадки, где гуляла Варька, и всех ее друзей и учителей. Я знала про работу папы столько, сколько никогда не знала «при жизни», я знала обо всем, что успевала сделать за день мама. Порой я оставляла их одних и устремлялась в Светлогорск. Бродила, невидимая, по улицам, призраком летала по больнице и университету. Радовалась за Петьку, который, похоже, нашел себе девушку, смотрела, как танцует Регинка. Весьма удивилась, увидев, что именно Томка стала секретаршей нового куратора факультета (неужели авэнэ поспособствовал?). Слетала и в Новоград, убедиться, что с Заринкой все в полном порядке. И уже совсем не удивилась, найдя ее одетой в мое лучшее платье. Некоторые люди не меняются, и иногда это здорово. Порой просто бесцельно бродила по улицам человеческих городов, рассматривая прохожих, прислушиваясь к разговорам, обманывая саму себя, что я действительно там, среди них…

А потом появился Лоу. Прямо там, в моем сне. Да когда я собиралась «сходить» с моей семьей в кино. Просто объявился там, весь такой белый и блистающий, да еще и позвал: «Лара, надо вернуться».

Разозлилась я так, что вернулась почти мгновенно. И нашла его рядом, под ненужным вампиру одеялом — голова на моей подушке, рука на моей талии. Он еще глаза открыть не успел, а я уже кричала, сидя на кровати и задыхаясь от слез, способствуя и его «скорейшему возвращению»:

— Я тебя звала?! Я тебя приглашала?! Это мой мир, мои сны, что ты вторгаешься?! Ты меня разве к себе пускал?! Ты со мной свою жизнь когда делил?! Так какого ты лезешь?! Это мое! Личное! Не смей больше так делать! Никогда, слышишь?!

И смотрела, как он недоуменно хлопает своими длинными пушистыми ресницами.

— Лар, да ты что? Я поздороваться хотел, прилетел домой — а ты спишь, и Халдар сказала, ты на ночной образ жизни перешла.

— Халдар же в мои сны не лезет. Если ей что–то надо, трогает за плечо, я прекрасно просыпаюсь, — бурчу недовольно, вытирая слезы и сожалея о своей вспышке. Но это было так больно — увидеть там его. Вдруг вспомнить, кто я, где я, и что на самом деле — никогда…

— И даже из кровати прогонишь? — он смотрит снизу вверх, состроив трогательную мордашку. И я понимаю, что и фраза, и выражение лица давно отрепетированы и тысячекратно использованы. Но что это меняет, ведь в этом мире есть только он, я, да снег за окном.

— Нет, конечно. Прости, — я послушно ложусь к нему на грудь и обнимаю за плечо. — Просто это было так… Не делай так больше, ладно?

— Как хочешь, — он укутывает меня одеялом и обнимает поверх. — Просто раньше мое присутствие тебя радовало.

— Не там, — не соглашаюсь я. — Это было слишком личное. Только мое.

— Ждать тебя в степи?

— Да. Я не хожу к тебе, ты — ко мне.

И была у нас одна на двоих степь, окольцованная горами, да маленький домик, занесенный снегом. А между нами… Анхен? Вера Лоу в мое предназначение? Или в свое? Мне было с ним хорошо. Спокойно, тепло, интересно. Не хватало какой–то малости. Доверия? Любви? Обоюдного желания разделить с другим свою явь и свои сны? Уже не вычислить. Слишком много снега с тех пор выпало.

Вот только сны мои тревожили Лоу все больше.

Моя жизнь превратилась в сон. Я бодрствовала лишь для того, чтоб утомить себя достаточно и вновь уснуть. Он пытался с этим бороться. Старался чаще бывать дома и уделять мне больше времени, чтоб мне хотелось не засыпать, а просыпаться. Он вспомнил о том, что когда–то я хотела рисовать, и обеспечил меня всем, что для этого необходимо, в надежде увлечь работой. Он учил меня ставить блокировку, чтоб не выскакивать в «путешествие» в каждом своем сне, а хоть иногда просто спать. Еще он очень хотел, чтоб это самое «хоть иногда» случалось ночью. Но зачем мне спать ночью, ведь ночью все спят…

Блокировка не выходила. Мы пробовали снова и снова. Лоурэл даже начал грозить, что если я не научусь, он заблокирует мне эту зону сам, и тогда мне каждый раз придется просить у него разрешения. Наверно, хотел меня подтолкнуть, простимулировать. А в результате мы впервые страшно разругались. Потом помирились, и извинились за все, что друг другу наговорили. Но одна мысль о том, что он мог вот так, совсем как Анхен, решить за меня, отнять у меня самое дорогое и заставить выпрашивать словно милости… Потому что он вампир, а я человек, потому, что он хозяин, а я рабыня…

В результате я еще неделю даже думать не могла, чтобы тренировать блокировку, а он даже заикаться боялся на эту тему, чтоб не усугубить ситуацию.

Чтобы хоть как–то его порадовать (понимала же, что он искренне за меня волнуется), попыталась начать рисовать. Но рисовать могла только людей, улицы человеческих городов, а на них — толпы счастливых, спешащих куда–то людей. У них у всех были дела, у них у всех были любимые, их ждали. А над всем этим летела птичка, маленькая костяная птичка, и там, куда падала тень от ее крыла, видно было значительно четче.

Пыталась рисовать портреты родных. Не выходило, не хватало способностей. Чего–то им не хватало. Вроде лица похожи, а не то. Нет жизни, нет… сути внутренней что ли. Посмотрев на мои мучения, Лоу приволок мне из города кучу художественных альбомов. Вампирских, понятно, откуда здесь человеческая живопись. Я начала листать — и потерялась. В этом переплетении цветовых пятен я не сразу научилась находить человеческую… ой, в смысле, вампирскую фигуру, еще сложнее было угадать в этой какофонии цвета черты лица… Но чем дольше я вглядывалась, листая страницы, тем лучше понимала, что я вижу, тем объемнее для меня становились изображения. Более того…

— Лоу, я это видела!

— Что? — не понял он. Отложил свой блокнот — странно подсвеченный изнутри зеркальный прямоугольник, где он чертил по стеклу костяной палочкой какие–то символы, подошел ко мне. — Этого вампира? Едва ли, он давно уже умер.

— Нет, не его. Так. Я видела так тебя. Тогда, в кратере, когда ты сказал возвращаться. Какое–то время ты был для меня просто переплетением цветовых пятен, а потом зрение вернулось…

— Тааак, — задумчиво протянул он, обхватывая меня за подмышки и поднимая с пола, где я сидела, обложившись альбомами вампирской живописи. Утащил на диван, затребовал подробности. А какие подробности? Там — было, а после — нет.

То, что я могу, вернее, могла видеть как вампир, Лоурэла поразило, но повторить опыт не удалось. То ли нужен был храм, то ли долгое голодание, но на подобные эксперименты мой коэр был решительно не согласен, считая, что мое здоровье еще не достаточно восстановлено. Может, просто нужна была какая–то техника перехода с обычного зрения на вампирское, но Лоу ее не знал. Вампиры видят так с рождения, люди… он никогда не слышал о людях с подобными способностями.

Пока не выходило научить меня видеть мир глазами вампира, Лоу взялся объяснять мне, что именно я могла бы увидеть. Подробно рассматривая со мной каждую картину, он рассказывал про значение цветов, их смешение, размеры цветовых пятен, переходы, переплетения. Подробностей было слишком много, но цвет выдавал эмоции, особенности характера, наличие привязанностей и антипатий. С такими знаниями рассматривать картины стало еще интересней. А потом я попыталась воспроизвести подобное сама. Нет, не видя так, но пытаясь представить, как могли вы выглядеть в вампирском спектре дорогие мне люди.

— Нет, Лар, не совсем, — заметил вампир, с интересом разглядывая мою первую работу. — Он мог бы выглядеть так, будь он вампиром. Но ведь я правильно понял, ты хотела изобразить человека? А людей мы видим чуть иначе.

Людей они видели кровью. Нет, там тоже были и цвета, и переплетения, вот только совсем иные оттенки, иные пропорции, и просто алая паутина пульсирующих нитей. Как ни странно, в одном из альбомов Лоу нашел и изображения людей. А впрочем, наверно не странно. Есть же и у нас и те, кто рисует еду, и те, кто рисует животных… А я вновь попыталась изобразить человека таким, каким его увидел бы вампир.

Лоу наблюдал за моими попытками, не оставляя своего блокнота, куда время от времени что–то судорожно записывал, зачеркивал, писал снова. Потом зарывался в книги на своем столе, выискивал что–то там. Глядел в окно остановившимся взглядом. И вновь оборачивался к моим попыткам «вампирской живописи». Иногда корректировал что–то в духе «это сочетаться не может, а вот это должно было бы быть чуть левее». Но проблема была в том, что никого из моих знакомых он не знал. А тот единственный человек, про которого он мог бы сказать точно… У меня рука не поднималась нарисовать ее портрет. Что было — то прошло, не отменить и не исправить, но говорить об этом — даже красками — я не могла.

— А чем занят ты? — все же символы в его блокноте слишком мало похожи на стихи, о чем я подумала вначале.

— Самой скучной вещью на свете — зарабатыванием денег.

— Аа… а говорят, если выбрать работу по интересу, то зарабатывание денег скучным не бывает.

— Говорят, — усмехнулся он. — Вот только боюсь, за мои интересы мне не заплатят. А так я помучаюсь недельку над очередным заказом, и следующие полгода буду сорить деньгами в свое удовольствие. В том числе оплачивая свою «работу по интересу».

— Ух, ты! — заинтересованно подошла поближе. — Это за что же у вас так платят, что можно работать две недели в году?

— Ты не поверишь, — смеется он. — За правильно примененные способности коэра.

— Так коэров, вроде, прокляли вместе с богами.

— Ага. Поэтому за восстановление храма мне сказали спасибо. А вот за эксклюзивные разработки в области химии спасибо имело весомый денежный эквивалент.

— Что–то светлейший коэр мне голову морочит…

— Морочу, — согласился он, откладывая свой вампирский блокнот и притягивая меня на колени. — Например, вот так, — и поцеловал. Медленно, тягуче, с наслаждением. Заставляя сердце забиться громче и комнату закружиться в безумном танце. — А в перерывах делюсь серьезной информацией, — продолжил, оторвавшись от моих губ, и я не сразу сообразила, о чем он. — Понимаешь, малыш, благородные эльвины все необходимое в своей жизни создавали с помощью магии. И достигли в этом небывалых высот. Да только в вашем мире магия не работает. С той силой, какая нужна для создания очень и очень многого. И пришлось бывшим эльвинам основывать научные институты и изучать там с нуля и физику, и химию, и биологию, и много чего еще. Законы вашего мира. Строение веществ вашего мира. И думать, как же это все разъединить и соединить так, чтоб получились привычные им предметы и материалы, как создать механизмы для того, что раньше работало на одной лишь силе и направлялось одной лишь волей.

— И ты работаешь в таком институте?

— Нет, Ларочка, я коэр, и я вижу этот мир изнутри. Его структуру, взаимосвязи между частицами материи, я вижу, как и что может соединиться и с каким результатом. И потому то, на что в институте потратят годы проб и ошибок, я создам за несколько дней. Поэтому я работаю только на заказ, и мои услуги стоят очень и очень дорого.

— Какой коварный и обеспеченный коэр, — мои пальцы скользят по его распущенным волосам, не таким мягким, какими они бывали во снах, и вовсе не таким белым, как ему бы хотелось. Я обнимаю его за шею и целую в губы. — А страшные вампирские боги не возражают, что ты столь низменно используешь свои высокие способности?

— Ну почему же низменно, я помогаю своему народу, — а глаза смеются, а руки так провокационно поглаживают мне спину…

— Ага, раз в полгода. Обпомогался, заботливый наш.

— А иначе будут меньше ценить. И меньше платить, — его язык медленно скользит по моей ключице. — А работать придется больше, — он чуть прихватывает зубами мочку уха, заставляя чуть вздрогнуть… и позабыть на время и о работе, и о творчестве…

А белый снег за нашими окнами однажды сменил беловато–лиловый ковер первоцветов. Весна все же отыскала эту затерянную меж гор долину. Я заметила это случайно, бросив рассеянный взгляд за окно где–то по дороге из сна в явь или из яви в сон.

— А мне казалось, зима будет теперь всегда, — рассеянно сказала я Лоу, с неодобрением смотревшему на мой отрешенный вид. Его забота о моем художественном развитии помогла не сильно. Я рисовала, да. По ночам, когда все равно некуда было податься. И мои картины становились все более абстрактными, ведь я стремилась передать зыбкий мир моей потусторонней реальности.

Он просил меня «не уходить» хотя бы когда он рядом. Я старалась. Но после рассвета меня все равно неуклонно тянуло в сон, я становилась нервной и раздражительной, ведь меня «ждали», а я опаздывала. Я все рассеянней слушала его речи, меня все меньше занимало то, что он пытался мне показать, и наконец, я просто засыпала возле него, бессильно упав головой на его плечо, и ему оставалось только отнести меня в кровать, чтобы на следующий день все повторилось вновь.

— Может, выйдем, пройдемся? — предложил вампир, уловив проблеск моего интереса к изменениям в природе.

— Зачем? Я уже знаю там наизусть каждую кочку. Ну, цветы. В моих снах распускаются любые.

— Но эти настоящие. Посмотри, какие нежные, только–только из–под снега.

— И чем они лучше?

Дни шли. Одни цветы за окном сменялись другими. Лоу вновь уехал, так и не добившись от меня интереса к окружающей действительности. Я лишь порадовалась, его настойчивое стремление изменить мой образ жизни слегка напрягало. И несколько дней без него пролетели для меня незамеченными.

А вернулся он ночью, ближе к рассвету.

— Не спишь? — поинтересовался, стремительно врываясь в маленькую гостиную. — А впрочем, я бы удивился, — прижал к себе, коротко целуя в губы. — Бросай свои кисточки, собирай карандаши, бумагу, мне нужна твоя помощь. Ты ведь не откажешься мне помочь?

— Нет, конечно, а в чем? — это что–то новое, раньше все его дела были строго его. — Ты чего нынче такой стремительный?

— Надо прибыть на место до рассвета, иначе будет не интересно. Если ты со мной — бегом переодеваться. Придется изрядно полазить по склонам, там едва ли жарко и может быть ветер.

— И ты хочешь, чтоб я что–то там рисовала?

— Скопировала. Нужно перерисовать несколько изображений. Они достаточно простые, но нужно точно. Возьмешься?

— Что за изображения?

— А вот не скажу, пока не переоденешься и не сядешь в машину. Или вообще не скажу, если откажешься со мной ехать. И оставлю умирать от любопытства.

— Не только стремительный, еще и жестокий, — целую его в щеку, еще хранящую холод весенней ночи. — Уговорил, едем.

Летим, конечно, когда это вампиры ездили. В непроглядной ночи, не включая огней. Недалеко. Но небо стало потихоньку сереть, когда мы приземлились. Тянуло сыростью от реки, хотя саму ее во тьме я не разглядела. Перед нами возвышались поросшие травой сопки, и именно к вершине одной из них решительно тянул меня Лоу, так ничего и не объяснив, ограничившись фразой «тебе лучше увидеть это самой».

В серых утренних сумерках видно было не очень. Даже куда ногу ставить, хорошо один седовласый энтузиаст поддерживал. Ближе к вершине склон стал отвесным, обнажая скальное основание.

— Вот. Примерно здесь, — заявил мой провожатый, останавливаясь возле этого естественного каменного фриза, местами абсолютно гладкого, местами поросшего лишайником. — Теперь ждем рассвета.

— Лоурэл, а с рассветами не перебор? Из окна их тоже прекрасно видно.

— Да что ж ты у меня вредная такая по утрам, сил нет, — прижал меня к себе, закрывая рот поцелуем. — Забудь про рассвет, — заявил, оторвавшись от моих губ. — Сам по себе он не очень нас сейчас интересует. Просто он дает правильное освещение.

— Освещение чего? Целующегося коэра?

— Ну, должен же я как–то тебя развлекать, пока мы ждем? — пожал он плечами.

— О, да! Поцелуй — как вампирская светская любезность.

— Не только поцелуй, — ухмыляется вампир. — Этикет предполагает бурное продолжение, — он прижимает меня спиной к скале, весьма недвусмысленно соприкасаясь со мной бедрами. — Но тогда мы все пропустим, — интимно шепчет на ушко, поглаживая мои плечи, лаская обнаженную шею. — Потому что только косые лучи восходящего солнца способны заставить каменную поверхность за твоей спиной раскрыть все свои тайны.

— Предполагается, что я должна познать эти тайны спиной?

— А ты, — его руки неторопливо скользят по моему телу, останавливаясь на талии, — хочешь познать их спиной ко мне? Тоже вариант.

Смеюсь, обнимая его за шею.

— И из нас двоих это я несносна?

— Временами, — он вновь целует, а затем решительно разворачивает лицом к скале. — А теперь смотри.

Смотрю. Темный камень, рассеченный множеством горизонтальных трещин, словно поделенный ими на ровные широкие ярусы. Укоренившаяся в этих трещинах трава, в основном сухая, еще прошлогодняя. Мох, ползущий по шершавым от ветра камням… А солнце восходит, заменяя безликую серую тьму игрой света и тени на каменном основании. И я, наконец, вижу их — множество рисунков, выбитых на этих камнях. Домик, домик, человечек, олени, бегущие дружной толпой. Это мог бы нарисовать ребенок, контуры фигур ровные и четкие, но предельно простые. На бумаге. Но выбить такое в камне детских сил не хватило бы точно.

— Что это? — интересуюсь у Лоу, медленно двигаясь вдоль каменного фриза. Шаг за шагом, метр за метром, разглядывая все новые и новые картинки. Еще дома, люди меж ними, чаще пешие и с воздетыми к небу руками, несколько всадников, подгоняющие стадо. Идущие ярусами рисунки покрывали площадь высотой с человеческий рост и длиной, должно быть, с десяток метров.

— Изображение поселка. Человеческого поселка, — Лоу движется вдоль скалы вместе со мной, разглядывая рисунки не менее внимательно, порой проводя пальцами по контурам того или иного изображения. — Когда–то давно в этой долине жили люди. Строили себе прочные деревянные дома, занимались земледелием, разводили скот…

— Деревянные дома? Не шатры?

— Смотри сама. Вот это прямоугольное здание с четким треугольником крыши, — его пальцы скользнули по одному из рисунков, — точно изображает деревянную постройку, видишь, даже брусья, из которых сложен дом, здесь прорисованы. А вот это строение — уже то, что ты называешь шатром, видишь, мягкие контуры, округлая крыша.

— Но погоди, если они умели строить деревянные дома — зачем им шатры? Да и потом, если они строили себе подобные дома, едва ли они были такими уж дикими.

— Забавно ты уровень дикости по типу жилища определяешь. Но в основном я согласен, дикарями они не были. В долине найдены остатки оросительных каналов, прорытых еще в древности — здесь издавна занимались земледелием. Оно требует оседлости, вот и появляются постоянные деревянные жилища. Хороший дом не срубить каменным топором — эти люди знали обработку металлов. Кстати, именно ударами металлического инструмента выбиты все эти изображения.

— А шатры?

— Скотоводство. Необходимость отгонять скот на летние пастбища. Вот там и ставили эти шатры. Не потому, что не умели строить постоянные дома. А потому, что тут требовались временные. Продуманная конструкция, простая в сборке, легкая в переноске…

— Тогда зачем на картине они стоят вперемешку? Если бы все было так, как ты говоришь, изобразили бы два отдельных поселка.

— Ну, возможно, дело в том, что это не совсем картина.

— А что же это?

— Это молитва. Обращение к богам с просьбой о благоденствии и процветании. Видишь, почти все люди здесь тянут руки к небу, прося благословить — и эти дома, и эти стада, и напитки в сосудах, и мясо в котлах. Это просьба о том, чтоб было всего и много, вот и изобразили — всего и много, насколько хватило места.

— Что–то полей не изобразили. Разве им был не нужен хороший урожай?

— Возможно, к моменту создания этого фриза полей уже не было. Мы ведь их только по косвенным признакам вычислили. Во времена появления в этих землях вампиров здесь уже не только полей не наблюдалось, здесь и деревянных домов уже больше не строили, — он рассказывает охотно и с увлечением. Даже сомнения не вызывает, что все это ему действительно интересно. И эти рисунки. И люди, на скалах их выбившие. И их образ жизни, и причины его изменения. — Скотоводство в этих землях оказалось более выгодным занятием. Может, климат стал более засушливым, может, дело в том, что сменился народ, населявший эту межгорную котловину.

— Народ? — понимаю, что глупо, но… — А что за народ здесь жил? Ну, на кого похожий? И почему ты думаешь, что сменился? Тоже по косвенным признакам вычислил?

— Нет, еще и прямые доказательства имеются, — смеется Лоурел. — А люди здесь всегда жили разные. Те, кто подобно твоим предкам, пришел в эти земли с запада. И те, кто пришел с востока. Мы нашли свидетельства пребывания здесь и тех, и других.

— Кто это мы? И зачем вам здесь что–то искать, вычислять, исследовать?

— Те, кто живет в этих землях теперь. Те, кто считает эти земли своей родиной. В основном те, кого среди вампиров принято именовать Новыми. Потому что это наша земля, и нам интересна ее история…

— Странные вы, — не смогла удержаться. — Сначала извели всех людей на еду, а потом решили изучить их историю.

— Какие же тогда вы? — не остается в долгу вампир. — Судя по вашей истории, вы предпочитали изводить друг друга просто так, даже практической пользой не заморачиваясь. И, кстати, на еду извели далеко не всех жителей этих мест. Часть ушла на восток, став еще одним племенем дикарей. В развитии мы их, конечно, отбросили назад весьма сильно, с этим не поспоришь. Когда из хозяина жизни ты превращаешься в добычу, тут уж не до развития высоких технологий. Но тем интереснее узнать, как они жили прежде. Вот тебе разве не интересно?

— Мне — да, но я человек, — я задумчиво вожу пальцами по холодному камню, ощущая неровность выбитых некогда контуров. — Как думаешь, давно здесь эти рисунки?

— Что для тебя давно, Ларис?

Пожимаю плечами. Давно для меня — это когда я среди людей жила. А вот эти люди тоже когда–то жили. В своем каком–то «давно». А живи они до сих пор — я и здесь была бы среди людей.

— Точной даты, понятно, нет, — продолжает меж тем Лоу. — Да и не изучена еще толком эта скала, многие изображения лишайником скрыты, надо чистить, рассматривать, копировать. Вот, кстати, буду благодарен, если поможешь. Хотя бы несколько фрагментов, пока солнце еще не высоко. Днем их уже практически не видно.

— Ты хочешь, чтоб я их перерисовала? — несколько удивляюсь. — А разве не проще сделать отпечаток? Приложить лист бумаги, заштриховать…

— Отпечаток любой дурак сделает. Ты нарисуй. Мне интересно, как видишь их именно ты.

Рисую. И, незаметно для себя, увлекаюсь. Рисую древние изображения на камнях. И сами камни на вершине сопки. И даже солнце, неторопливо встающее где–то сбоку. Рисую Лоу, аккуратно счищающего с камней мох и лишайник. Рисую вид с вершины нашей сопки — на заливные луга вдоль реки, и округлые очертания холмов, и синеющие в утренней дымке горы на горизонте. И тюльпаны, заполнившие степь от края до края. Красные, белые, желтые, лиловые, от них рябило в глазах, даже в неярком утреннем свете…

— А сейчас ведь апрель, — впервые приходит мне в голову.

— Кончается, принцесса моя спящая. С добрым утром! — Лоу отвешивает мне шутовской поклон. А я вдруг вспоминаю, что принцессой называл меня раньше Анхен. И тюльпаны дарил. Однажды. А я их выкинула. Или я выкинула лилии?

— И сильно кончается? Апрель.

— Двадцать шестое. Это важно?

— Уже не очень, — но все же вздыхаю. — День рождения у меня, — поясняю вампиру. — Был. Недавно. А я и забыла. И, знаешь, даже там, у людей, никто ведь не помнит.

— Что ж, значит, будем праздновать сейчас, — Лоу подходит и обнимает меня сзади, чтобы не потревожить рисунков, лежащих у меня на коленях. — Вы ведь празднуете каждый год, верно?

Киваю.

— А вы что же, реже?

— Реже. Значительно. Так сколько тебе исполнилось?

— Двадцать один.

— Поздравляю, — он тихонько целует меня сзади в шею. А потом вдруг неожиданно прикусывает. И прижимает к себе, так крепко, что не вздохнуть.

— Ты чего? — несколько ошарашенно интересуюсь, когда он с глубоким выдохом отпускает.

— Так… Подумалось… Хорошо мне с тобою, Лар, — неожиданно признается Лоу. И, словно встряхнувшись, продолжает уже совсем другим тоном, — так с меня, похоже, подарок?

— Смеешься? То, что я все еще жива — уже подарок. Если бы не ты, все эти тюльпаны рисовал бы сейчас кто–нибудь другой. А я бы их даже не увидела.

— Пессимистка, — он кладет подбородок мне на плечо. — Тебе суждена долгая жизнь. Я это знаю. Чувствую в каждом твоем вздохе. Просто ты не сдавайся. Не сбегай от жизни в сны, ладно?

— Это очень легко сказать, Лоурэл, — тема была непростая, и мне меньше всего хотелось бы его обидеть. Но ведь ничего не бывает без причины, и причины порой стоят того, чтобы их озвучить. — Но жизнь, в полном смысле этого слова, есть у тебя. У тебя есть дела, друзья, встречи, работа. Жизнь была вон у них, — я киваю на каменный фриз, где всадники гонят к поселку стадо, а женщины помешивают еду в огромных котлах. — А я… у меня чувство, будто я застряла где–то, вне времени и пространства. Мне хорошо с тобою, но… Когда ты уходишь, чтобы продолжить жить где–то еще, в моей жизни не остается ни цели, ни смысла. Я всю свою жизнь училась. И в этом был смысл, ведь только выучившись, я смогла бы получить ту работу, к которой стремилась. И в моей работе был бы смысл, ведь я помогала бы людям, избавляя их от боли а, возможно, и смерти. И ради этого стоило бы вставать по утрам, вне зависимости, насколько удачно у меня все… в личном плане. Меня так учили, меня к этому готовили, а теперь… я просто не могу найти зацепок… придумать повод…

— Я думал об этом, маленькая, — соглашается Лоу, все так же сидящий у меня за спиной, чуть обнимающий меня одной рукой и глядящий куда–то вдаль поверх моего плеча. — И я бы мог предложить тебе работу. Мне даже кажется, что она тебя заинтересует. Есть только одно маленькое «но». Мне придется представить тебя широкой публике. Не побоишься?

Сглатываю.

— А… что за работа? И что за публика?

— Публика исключительно вампирская, уж прости, другой в наличии не имеется. Если тебя это хоть сколько утешит — публика преимущественно молодая, из Новых. Народ простой, в правительственных кругах не вращается, в близости к правящей семье тоже покуда не замечены.

— Даже так? — не смогла не улыбнуться. — А себя ты частью «правящей семьи» не считаешь?

— Здесь главное, кем считает меня Владыка, — чуть усмехается Лоу.

— А Владыка тебя не считает?..

— Не считает. К счастью. И потому, в отличие от того же Анхена, я могу заниматься тем, чем хочу, а не тем, чем велят. И именно поэтому я могу сделать тебя следующее предложение. Мы с коллегами занимаемся изучением жизни людей в довампирский период. В этой долине сменил друг друга не один народ и не одно государство. От их жизни осталось множество материальных свидетельств. И если ты рискнешь присоединиться к нашей маленькой исследовательской экспедиции, есть шанс узнать много интересного, о том, как жили здесь люди задолго до появления вампиров. Заинтересует?

— Ох, Лоу, — порывисто оборачиваюсь и обнимаю его, крепко–крепко. — Спасибо! Это было бы так… Это было бы настоящее, понимаешь? Была бы жизнь. Ты действительно меня возьмешь? Это будет самый лучший подарок, правда!

Он обнимает меня в ответ, гладит встрепанные ветром волосы.

— Но есть одно «но», — интригующе шепчет мне в ушко.

— Они меня не примут? Твои друзья. Будут относиться с высокомерным презрением?

— Друзей воспитаем. Не сразу, конечно, но куда они от нас денутся? Я о другом.

Встревоженно отстраняюсь и смотрю в его глаза. Серьезные–серьезные, вот только в уголках губ чуть подрагивает усмешка.

— Так какое же «но»? — интересуюсь уже чуть спокойней.

— По ночам мы обычно спим. А работаем днем, пока светит солнышко. Так что, если ты с нами — придется решительно отказываться от дурных привычек.

Целую его, вреднющего.

— Не смейся. Ты же понимаешь, что я буду вести себя сообразно обстановке. И… я надеюсь, ты не станешь никому рассказывать про мои сны?

— Ну что ты, Лар, я и про свои–то не рассказываю. Это будет наша с тобой страшная–престрашная тайна.

— И когда мы туда поедем?

— Завтра.

Завтра. Это слово жгло меня нетерпением весь оставшийся день. Я не могла уже толком рисовать, хоть я и скопировала по просьбе Лоу еще несколько заинтересовавших его фрагментов. Однако, чем выше поднималось солнце, тем хуже были видны выбоины в камне, жизнь древнего поселка словно исчезала на глазах, растворяясь в темно–буром массиве скального фриза.

Но завтра… завтра я уже увижу не только рисунки, но и вещи, и… что могло остаться? Завтра. Надо только дождаться завтра. Впервые за много месяцев я не только не спешила в царство грез, но и вовсе не могла уснуть, волнуясь о предстоящем. Все эти вампиры. Его друзья. Как они меня примут? Как мне предстоит теперь жить? И что за тайны древних скрывает эта земля?

И когда сон все же смежил мне веки, и легкокрылая птица моих странствий вновь потянула меня за собой в призрачный путь, я впервые отгородилась от ее зова. Так легко и естественно, словно умела это всегда. Хватит бродить призрачными дорогами. Меня ждут дела. Реальные дела. Уже завтра.

Утро завтрашнего дня встретило меня банальнейшей женской проблемой: нечего надеть. Самой смешно от идиотизма ситуации, ведь еще прошлым летом эта проблема стояла передо мной отнюдь не в переносном смысле, и я согласна была на любые сшитые меж собой кусочки ткани, а сейчас шкаф ломится от нарядов, а я… А я мечусь по комнате, не в силах решить для себя главное: кто я? Кем я хочу предстать перед всеми этими вампирами? Ведь встречают по одежке, а первое впечатление самое важное, и я хочу, чтоб они действительно позволили мне там работать, а не просто украшать собой их досуг.

Лоу сказал, у них там полевой лагерь, и мы будем жить там минимум несколько недель, не возвращаясь домой. Значит, форма одежды предполагается походная, но это штаны, а штаны — это одежда для вампирши. Кто знает, может для большинства человечка в вампирской одежде, это что для нас пудель в галстуке и костюме–тройке. Значит, платье. Я человек, и я этого не стыжусь, да и в вампиры не рвусь записываться. Но платья у меня все очень нарядные, для полевых работ не годятся, получится просто девочка для развлечений.

— Готова? — вот кого сомнения не мучают, изящно небрежен даже в чем–то невзрачно сером. С тончайшей паутинкой белой вышивки по вороту весьма вампирской в своем минимализме майчонки, с нетускнеющим серебром волос, собранных в нарочито свободный хвост, из которого уже выбились вольнолюбивые пряди. — Не готова, — констатирует, охватив взглядом полуодетую меня и художественный беспорядок вокруг. — Лара, не тормози, что–то одно на себя, все остальное в чемодан, потом разберемся.

— И что на себя? — устало опускаюсь на кровать, затравленно глядя вокруг.

— Лар, ну что за уныние? — он садится рядом, берет за руку. — Так боишься ехать? Если хочешь, мы все отменим, я ж не настаиваю.

— Да нет, я просто…

— Я все время буду рядом, всегда поддержу, — чуть потянувшись, он снимает со спинки стула нежно–розовое платье, протягивает мне. — Если решили лететь, то пора выходить.

— Это слишком нарядно.

— Я настолько нехорош, что не заслуживаю нарядной спутницы? Перестань. Мы летим знакомиться. С вампирами, с обстановкой, с условиями жизни и работы. Может, тебе еще не понравится. Зато останешься в их памяти недостижимой мечтой.

— Все б тебе смеяться.

— Не смеюсь. Большинству из них Страна Людей недоступна. Хоть посмотрят, как цивилизованные люди выглядят.

И то спасибо, что предупредил. Потому как посмотреть на то, как выглядят цивилизованные люди, высыпали, кажется, все. Из первых минут своего пребывания в их лагере помню только бесконечную череду изумленных взглядов, недоверчиво переходящих с меня на Лоу и обратно. И бесконечную лавину вампирских аур. Чувствую себя щепкой, подхваченной потоком. Я уже и забыла, насколько сильно их ощущаешь, когда их много.

— И что это мы празднуем? — первое, что я внятно расслышала. Черноволосый красавчик, небрежно засунув руки в карманы штанов, неторопливо перешагнул через скамейку, на которой сидел до этого в окружении товарищей, и двинулся к нам. — Если это приз за эндо–проекцию, то мы готовы его принять, она закончена.

А вот забыла я уточнить, я эльвийский–то понимаю? Впрочем, наверно должна, иначе какой от меня толк. Но пока я могу позволить себе не услышать.

— Как в прошлый раз? С расхождением по плотности потока в десятки ратон? — легкая усмешка на губах моего спутника. — А ручки ты в карманах правильно держишь. Вот там и дальше держи. Да, кстати, дорогие коллеги, — чуть повысил он голос. — Позвольте представить вам мою спутницу.

— Что, вот прям здесь? — голос из толпы. — Вечером в шатре удобней будет.

Всеобщий заливистый хохот. Молчу. Сдержанно улыбаюсь.

— Ключевое слово «мою», — все та же невозмутимая легкая усмешка. — И вечером в свой шатер я никого не зову. А кто своей ядовитой слюной попортит ей хотя бы кружево на платье, останется и без зубов, мешающих красивой улыбке, и без работы в данной экспедиции. Пока понятно объясняю?

— О, да, светлейший, куда ж понятней, — черноволосый приблизился к нам почти вплотную, выразительно оглядывая меня с головы до ног. — А что, нельзя было выпить ее где–нибудь по дороге? Так необходимо было тащить свой элитный паек сюда? Очень сильно похвастаться захотелось?

— Да хвастаться, к сожалению, особо нечем, ты уж прости, Ларис, — Лоу оборачивается ко мне с самым покаянным видом. — Хотел друзьями похвастаться, да некоторые из них, увы, слишком дурно воспитаны. Это, кстати, Лиринисэн. На самом деле у него много достоинств, но вот знание основ этикета среди них, к сожалению, не числится. Прости.

— Да кончай ты уже кривляться, — нетерпеливо перебил сей достойный друг. — Твоя кровеносная куколка все равно ни слова не понимает.

— А вдруг? — все же не выдержала я. — Что, если понимаю? Мне просто любопытно, Лиринисэн, станет ли вам хоть на секунду неловко за все те гадости, что вы успели наговорить?

Не знаю, можно ли назвать неловкой паузу, что последовала за моими словами. Скорее, это был глубокий ступор, в который вогнало всех присутствующих понимание того, что я говорю на их языке. Несколько бесконечных секунд тишина была просто оглушительной.

— Что, восхищаться давно умершими людьми чуть проще, чем выказать толику уважения живым? — негромкий, чуть насмешливый голос Лоу в этой тишине звучит просто музыкой. — Лариса с детства увлекается историей, и я пригласил ее в эту экспедицию в качестве моей помощницы и консультанта.

Никогда я не увлекалась историей, ни единого дня. Это не я, это Лиза… Знакомая горечь привычно кольнула сердце. Она писала стихи и грезила древностью, они были так похожи, а он… Не оценил, не заметил… убил. А я… словно занимаю сейчас ее место. Все, о чем она мечтала, и даже больше…

— И в чем же она тебя проконсультирует? — Лиринисэн явно справился с потрясением, но униматься не собирался. Все та же ядовитая усмешка. — Как снять с нее эти километры ткани?

— Настолько завидно, что снимать их будешь не ты? Так ты выдержку тренируй, порой полезно, — Лоу смотрит уже без улыбки. — Консультировать она меня будет в вопросах человеческого быта. Согласись, люди знают об этом чуточку больше. И потому им проще понять назначение многих древних вещей.

— Все так же носишься с идеей сотрудничества? — в разговор вступил еще один вампир. В отличие от черноволосого смотрел спокойно, без ухмылки. — Я понимаю, идея привлекательна. Но она неосуществима, Лоурэл, как ни крути. Твоя девочка сгорит в течение недели, постоянное нахождение в таком мощном поле наших аур… ты же понимаешь, никто не станет ради нее минимизировать излучение.

— Понимаю, Нардан. И не прошу. Это проблема моя, и я решу ее самостоятельно. Но на уважительном отношении к моей подруге я буду настаивать. И настаивать категорически.

— Это самое малое, что мы можем сделать для нашей гостьи, не так ли, Лирин? — спокойно соглашается Нардан, но черноволосый лишь выдает еще одну презрительную усмешку. — Рад приветствовать вас в нашей компании, Лариса, — Нардан чуть склоняет голову, не отрывая от меня своих внимательных карих глаз. — Нарданидэр ир го тэ Тандарэ, начальник данной экспедиции. Не возражаете, если я покажу вам наш лагерь, пока Лоурэл беседует с друзьями?

Вопросительно оборачиваюсь к Лоу. Тот чуть кивает, одобрительно улыбаясь, и убирает руку, все это время крепко державшую меня за талию. Что ж, позволяю Нарданидэру увести меня. Опасений он у меня не вызывает, хотя и смущает немного тот факт, что он здесь самый главный начальник. Мне почему–то казалось, что начальником должен быть Лоу.

Но это не столь существенно, как Лиринисэн. Я его вспомнила. Он видел меня с Лоу прошлым летом.

— Давно вы за Бездной? — начинает светскую беседу вампир, неторопливо уводя меня прочь от возбужденной толпы его подчиненных.

— Чуть больше двух месяцев, — охотно рассказываю местному начальнику обговоренную загодя версию событий. Нас провожает множество взглядов, но компанию составлять никто не рвется. Похоже, ждут, чтоб мы отошли, чтобы наброситься с расспросами на Лоу. Ну, за него не переживаю, он это заварил, уж наверняка знал, что делает. — Лоурэл сразу предупредил, что мне придется очень многое учить заново, прежде чем он познакомит меня с подлинными свидетельствами жизни древних. А так же с исследователями этой жизни, — с милой улыбкой киваю светлейшему начальнику. И продолжаю делиться фактами своей биографии. — Тяжелее всего, конечно, было выучить ваш язык, но ведь без него мое пребывание здесь было бы и вполовину не так информативно, как хотелось бы.

— Но, полагаю, уже не раз возникали моменты, когда вы жалели, что его выучили, — с понимающей улыбкой кивает на это Нарданидэр. И это понимание во взгляде, и эта готовность пожалеть меня, бедную, маленькую и убогую, неожиданно здорово злит и заставляет чуть отступить от подготовленного загодя сценария.

— Вы имеете в виду вашего коллегу? Нет, что вы! — радостно улыбаюсь, и начинаю вдохновенно грузить, восторженно хлопая глазками. — Знаете, мне всегда были интересны настоящие, не выдуманные вампиры, а он так, с ходу, дал мне прекрасную возможность познакомиться с великолепным образцом подлинного вампирского менталитета…

— Подлинного?.. — озадачился светлейший Нардан.

— Ну да. Вы ведь знаете, вампиры в Стране Людей опутаны целой сетью правил и предписаний, по сути, они не имеют права проявлять при людях свою истинную сущность, свое подлинное отношение. Бедные, ведь они вынуждены ежесекундно подавлять свои природные инстинкты, противопоставляя собственной природе фантастическую выдержку и воспитание, — да, маленьких и убогих мы тоже жалеть умеем. Сострадание — одно из истинно человеческих качеств, меня всегда в школе учили. — И мне всегда было интересно, какие же они… вы… в свободной обстановке, когда не надо соответствовать высоким идеалам и изображать благодетелей человечества.

— Изображать? — вампир смотрел на меня все более изумленно. — И откуда ж, позвольте спросить, у человеческой девы могли возникнуть подобные мысли? — В его представления о человеческих девах я явно и решительно не вписывалась.

— У-у, три года работы в Центральном Государственном архиве дали мне возможность ознакомиться с очень разными документами, в том числе и теми, что не слишком–то вписываются в официальную версию, — помнится, один авэнэ рассказывал, что в наших архивах и библиотеках чего только не найдешь, просто никто не ищет. Вот любознательная я и отыскала. — Правда, мои институтские преподаватели очень не рекомендовали мне ссылаться на эти документы в своих курсовых, что было, конечно, обидно, но я все понимаю, люди опутаны правилами и предписаниями не меньше, чем вампиры. К счастью, судьба свела меня с Лоурэлом…

— В каком институте вы учились, простите?

Вопрос ожидаемый. Так ведь и ответ мне еще вчера подсказали.

— Человеческой истории и архивного дела. Это в Новограде. Знаете, всю жизнь жила на соседней улице и мечтала туда поступить. Но даже и представить не могла, что однажды мне доведется прикоснуться к столь древней истории. И изучить, прямо на месте, не только особенности быта давно ушедших людей, но и особенности быта, психологии, образа мыслей ныне живущих вампиров, — и смотрю широко раскрытыми от восторга глазами, как милейший Нарданидэр справляется с потоком вылитой на него информации.

— Вот как? Неожиданно, — вампир чуть качает головой, пытаясь подобрать слова. — Знаете, прекрасная дева, я столько лет изучаю людей, но оказался как–то не готов, что кто–то из людей приедет изучать нас.

Если это поможет вам взглянуть на людей по–новому — всегда пожалуйста, молча улыбаюсь озадаченному вампиру. Или хотя бы увидеть меня не только как «кровеносную куколку».

А ведь он уже забыл, как меня зовут. Вернее, даже и не запоминал. Так что Лоу был прав, менять имя смысла не имело. Им всем без разницы, они его и не слышат. И уж тем более никто не помнит, как звали погибшую человечку авэнэ.

Меж тем мы неспешно идем меж расставленных в свободном порядке шатров, так похожих на тот, что я оставила среди вечных снегов Сияющих гор. Тюльпаны цветут и здесь, радуя глаз своим хаотическим многоцветьем. А впереди, метрах в трехстах от последних палаток возвышается ровный округлый холм. И, похоже, светлейший Нардан ведет меня именно к нему.

— Так вы хотите сказать, что пересекли Бездну исключительно из исследовательских интересов? — возобновляет беседу начальник экспедиции с лукавой улыбкой.

— Конечно. Зачем же еще? — не сразу понимаю ход его мыслей.

— В основном ее пересекают из–за любви.

Ах, вот в чем дело. Справился с удивлением и вновь пытается встроить меня в рамки всевампирского шаблона. Влюбленная дева, отдающая жизнь ради них, прекрасных. Нет, Великие, в это я играть не готова.

— Из–за любви ее стоило бы пересекать в обратном направлении. А если вампир согласен на гибель собственной возлюбленной — о какой любви может идти речь? Ну что вы, светлейший Нарданидэр, если бы Лоурэл любил меня — меня бы здесь не было.

— А вы? — не сдается вампир.

— А если бы я любила его — меня возмутила бы его готовность пожертвовать моей жизнью ради прихоти. И любовь бы прошла. Так что не выдумывайте то, чего нет. Я глубоко уважаю Лоурэла как мудрого, высокообразованного вампира, и ценю то время, что мы провели и проводим вместе, но любовью все же принято называть несколько иное.

Он лишь качает головой на мои слова. Неудивительно, ведь даже Лоу предпочел бы, чтобы я рассказала о великой любви. Это для них так понятно, так обыденно. Вот только мне была слишком неприятна сама мысль, что кто–то будет считать, что я могла поверить в такую любовь. И Лоу со мной согласился, хотя так и не понял, чем лучше вариант «из любви к науке». Да наверно, ничем, если б я не знала, как недорого стоит «любовь» вампира.

Последний шатер остался позади. Мы вышли на открытое пространство. По–весеннему свежий ветер нещадно трепал мои отросшие волосы. Еще недостаточно длинные, чтоб заплетать из них косу, но давно уже не столь короткие, чтоб походить на вампирскую стрижку. Отвела от лица спутанные пряди, разглядывая открывшийся пейзаж.

Горы были здесь значительно ближе, сплошь покрытые хвойным лесом, они тянулись, неровной бесконечной стеной, окаймляя долину. Небольшие группы деревьев то там, то здесь разбавляли ставшее уже привычным однообразие степного пейзажа. Рассекая долину стальной стрелой, несла прочь свои воды река, неестественно прямая на этом участке. А прямо перед нами возвышался очень странный холм.

Нет, он не был округлым, как показалось мне вначале. Скорее это была правильная четырехгранная пирамида со срезанной верхней частью. Этак до половины срезанной.

— Уже знаете, что это? — поинтересовался мой спутник, кивая на усеченную пирамиду, поросшую травой и тюльпанами, как и все вокруг.

— Могу только догадываться, если честно. Лоурэл лишь загадочно намекнул мне, что я смогу увидеть те самые деревянные дома, что поразили меня на наскальных рисунках, и даже их обитателей.

— А где вы видели наскальные рисунки? — заинтересовался вампир.

— Где–то в этой долине, точно место не назову, мы прилетели туда в полной темноте. Лоурэл хотел, чтоб я скопировала для него ряд фрагментов, говорил, они могут помочь при датировке…

— Так вы еще и рисуете?

— В основном рисую. А знания надеюсь получить здесь. Разумеется, если вы не будете категорически против моего участия в данной экспедиции.

— Ну, если вашему покровителю удастся утихомирить взбудораженную вашим появлением молодежь, я не вижу причин настаивать на вашем отъезде. Вы весьма… необычны. Я бывал за Бездной, даже работал куратором некоторое время. Вы не похожи на тех, с кем мне доводилось общаться. Так что я могу понять Лоурэла, привезшего вас сюда.

— Увезшего меня оттуда, вы имели в виду? — чуть усмехаюсь. Да, роль Лоу во всей этой истории выглядит предельно логично: обнаружил человечку, не вписывающуюся в рамки созданного общества и из этого общества ее изъял. Фокус «по великой любви» не прошел, пришлось расплачиваться не собой, а потаканием моим «научным интересам». — Так вы хотели рассказать мне, что это за холм. Он ведь рукотворный, я верно полагаю?

— Да, и представляет собой тот самый «деревянный дом», что обещал вам ваш покровитель. И даже вместе с жильцами. Это дом мертвых, — пояснил в ответ на мой вопросительный взгляд. — Мы называем подобные сооружения склепами. В отличие от курганов, бытовавших на данной территории в более раннюю эпоху, склепы содержат в себе массовые захоронения, доходящие порой до сотни человек…

— Так здесь похоронены погибшие от эпидемии? Или их убили в сражении? На войне? — о том, что различные племена людей воевали между собой достаточно регулярно, я прочла за эту зиму немало.

— Что? С чего вы?.. Ах, нет, они умерли в разное время и по совершенно разным причинам, но традиция, сложившаяся на данной территории…

— О, светлейший Нардан, вам так понравилось преподавать в человеческом университете, что вы решили устраивать для своих студентов выездные практикумы? — светловолосый вампир с прибором непонятного мне назначения в руках, возник неожиданно, из–за спины.

— Фэрэл, ты точно закончил с замерами? — появление насмешливого вампира светлейшего Нарданидэра особо не обрадовало.

— Да я бы закончил, да ваши тела фонят, вызывая погрешность прибора. Просили же всех отойти. Вот вы, кстати, и просили! — светловолосый перевел взгляд на меня, обворожительно улыбнулся и перешел на человеческий. — Простите, светлейшая дева, что прерываю вашу беседу. Но солнце сияет ярче при виде вашей красы, а у моего прибора сбивается дыхание.

— Бедный Фэрэл, — поддакивает Нарданидэр, так же переходя на человеческий. — Такой молодой, а уже искусственные легкие.

И так искренне поддакивает, что я даже успеваю в это поверить, прежде, чем светловолосый негодующе вздыхает, а губы Нардана кривит предательская ухмылка.

— А скажите, Фэрэл, вы всегда так высокопарны, или только с человеческими девами? — решаю поинтересоваться у «такого молодого» прежде, чем он продолжит общение в стиле «соблазни человечку за 5 секунд».

— Фэрэлиадар, — ожидаемо исправляет он меня. Ну, хоть представился. — А впрочем, — тут же добавляет вампир, — буду только рад причислить вас к кругу своих друзей. Так что зовите Фэрэл, я разрешаю. И уж поверьте, я достаточно свободно говорю по–человечески, чтоб не мучить вас уроками эльвийского, как ваш дорогой Нардан.

— Вы еще скажите, что мне не стоит забивать свою хорошенькую головку древнейшей историей, и я разочаруюсь в вас, так и не успев очароваться.

— Но ведь вы уже мной очарованы, — неожиданно мягко произносит Фэрэл, вот только глаза его при этом блестят… нестерпимо, аж виски заныли. И вот что мне теперь делать? Смотрю на Нарданидэра, тот — с крайним любопытством — на меня. Ну, да, я же сказала, что Лоу я не люблю, а Лоу ведь тоже первым делом глазами сверкает. Экономят они так время сближения…

— Только вашим прибором, — стараюсь улыбнуться не менее мягко. — Кстати, не расскажете, в чем его суть? И, если можно, словами. Я прекрасно понимаю на двух языках, но все попытки ментального общения, увы, заканчиваются только моей головной болью.

Нардан смеется уже в открытую. Чуть вздрагиваю, когда его рука оказывается на моей талии и неожиданно крепко прижимает меня к его груди. Ну… сочтем за вампирское выражение симпатии.

— Вот теперь верю, что исключительно ради науки, — сообщает он мне и оборачивается в Фэрэлу. — Не так быстро, юноша. Если уж Лоурэлу не удалось вскружить ей голову, у тебя, похоже, и вовсе нет шансов. По крайней мере, этим примитивным младенческим способом. Все–то вы молодые, торопитесь, все–то вам сразу и в готовом виде подавай. Никакого интереса к процессу.

— Вы, несомненно, правы, профессор, — фыркает Фэрэл, пытаясь скрыть недовольство. — Я определенно не настолько стар, чтоб учить человеческую деву эльвийскому. Поскольку не страдаю склерозом и свободно говорю по–человечески. А Лоу человеческие девы попросту не интересуют. Уж поверьте, если бы он нашел время взглянуть на нее хотя бы дважды… а впрочем, — во взгляде молодого вампира появилось удивление, он замер, словно принюхиваясь, — похоже, все же нашел.

— Ты не поверишь, малыш, но это его дева, — данное заявление отнюдь не мешало светлейшему Нарданидэру по–прежнему крепко обнимать меня за талию, хоть он и позволил мне обернуться к Фэрэлу лицом. — И эльвийскому ее обучал совсем не я. Значит, причина, как ты утверждаешь, склероз? Ай–ай–ай, жаль когда он возникает у совсем молодых… А у тебя, похоже, и с обонянием проблемы, так ошибиться в принадлежности… Идемте, Лариса, не будем мешать мальчику работать. Я ведь еще хотел показать вам лагерь, — и светлейший Нардан решительно повел меня прочь. К счастью, поскольку Фэрэл не сводил с меня изумленного взгляда, словно пытаясь разнюхать все то, что не удалось услышать или увидеть.

А ведь прошлым летом в парке это он был с Лиринисэном. Вежливый, руку мне целовал. И вот так же сверкал глазами, настаивая на скорейшей трапезе. И на что рассчитывал разлюбезный мой Лоу, втравливая меня в эту авантюру? Не один, так другой непременно меня вспомнит.

А Нардан удивил. Я ведь была уверена, что он забыл мое имя. А впрочем… Древний, был куратором, да еще и преподавал. Имена людей не должны представлять для него сложность… Особенно в ситуации, когда молодые прохвосты в склерозе обвиняют.

— Простите, светлейший Нарданидэр, а сколько вам лет?

— Тысячу триста уже отпраздновал, — усмехается он. — И какой же следующий вопрос юной исследовательницы? В каком возрасте наступает склероз?

— Нет, что вы, — смущаюсь я. — Скорее: а у вампиров он разве бывает?

— Когда эльвин устает от жизни — бывает всякое. И склероз — еще не самый плохой вариант, — отвечает он слишком уж серьезно, и я спешу сменить тему.

— А вы действительно преподавали, когда были куратором? В университете? На историческом?

— Преподавал. Мне нравилось общаться с людьми, а не только отчеты перекладывать.

— А почему ушли?

— Да как–то… надоело рассказывать сказки, наверное. Захотелось узнать прошлое этой земли. Подлинное прошлое. Ты бывала в Городе Солнца?

— Да, конечно, еще в школе.

Древнейший город свободных людей описывался во всех учебниках, его модель стояла в Музее Человечества и Университетском музее Светлогорска. Накануне экскурсии светлейшая Александра долго и с придыханием рассказывала, как же нам повезло увидеть воочию этот выдающийся памятник человеческой древности, в свое время заброшенный и забытый, и случайно обнаруженный в наши дни почти на краю южной пустыни… В реальности город не вдохновил. Несколько концентрических кругов защитных стен (за которые его и прозвали Городом Солнца), к каждому из которых изнутри лепились комнатенки, гордо именуемые домами. Все это было некогда деревянным, но дерево почти все истлело, и было заменено современными «копиями».

— А я в свое время его раскапывал, — поделился меж тем Нардан. — Руководил. Копали, понятно, люди. Наши университетские профессора, студенты как основная рабочая сила. Это ведь был огромнейший холм. А внутри… Предполагалось, что вампиры знают. А мы не знали, откуда? И вот мы его копали, и надо было одновременно сообразить, что же это мы нашли, и придумать приемлемую версию для людей. А хотелось просто спокойно разобраться, что за народ его построил, когда, почему покинул…

— Так он настоящий? Его действительно когда–то в древности люди построили?

— Тяжело ни во что не верить, верно? И во всем подозревать подвох? — улыбнувшись, он на мгновение прижал меня к себе чуть крепче. Затем ослабил хватку, но, так и не отпустив, повел дальше. Кур–ратор, блин. Неисправимый. И тоже ведь, небось, девочки были. Все до одной любимые. — Город настоящий. Ему несколько тысяч лет, его раскопали уже пятьдесят лет назад, а мы все еще слишком мало знаем о тех, кто его построил.

А ведь он меня принял, подумалось вдруг. Он скучает по Стране Людей, и он меня принял. Пусть я и не вписывалась в его шаблоны, но он видит во мне студентку, жаждущую знаний. И хоть одной человеческой студентке он может наконец–то рассказать все.

Все же Древние, те из них, что годами, а то и столетиями работали в Стране Людей, относились к нам не просто как к источнику еды и удовольствий. Все они видели в нас что–то еще, что–то, что задевало их душу, а иначе они бы не тратили на нас годы собственной жизни.

Ну а лагерь, к осмотру которого мы приступили, очень зримо делился на три весьма отличные друг от друга части. Ближайшая к древнему холму пестрела просторными шатрами Высших. Расставленные довольно хаотично и не слишком близко друг к другу, они отличались по форме, размеру, цвету. Чуть дальше стояли двумя ровными плотными рядами палатки Низших. Небольшие, невыразительные, одинакового серого цвета. А за ними… а за ними был стандартный человеческий загон. И хотя мне не видна была прозрачная пленка, замыкающая его границы, сомневаться в ее наличии не приходилось. А в этом загоне, лениво и бездумно паслись те, чьи предки были когда–то хозяевами этих мест. И были, возможно, даже похоронены в том самом склепе, что так занимал умы местных вампиров.

И это было так немыслимо и нелепо. Вот они, живые люди, но они годятся лишь в пищу и не вызывают ни грамма интереса, сострадания, участия. Их вид никому не мешает и никого не смущает. Они не отгорожены непроницаемой завесой, не отделены живой изгородью. Они на виду, но, пока не пришло время обеда, о них никто и не вспоминает и не смотрят.

А те, что давно умерли и истлели, те же люди, просто жившие пару тысячелетий назад, сейчас являются объектом самого пристального вампирского изучения, и толпа вампиров, склонившись над большим столом в самом центре лагеря Высших, что–то бурно обсуждает сейчас, разглядывая лежащие на столе предметы, уже явно забыв обо мне.

За их спинами раскинут огромный шатер насыщенно изумрудного оттенка. По площади он был, пожалуй, не меньше, чем вся наша квартира в Светлогорске. Наша бывшая квартира.

— Наш Зал Собраний, — пояснил Нардан. — Днем для работы, ночью для отдыха. Доводилось бывать на вампирских вечеринках?

— Да нет, пока обходилось, — сдержанно отозвалась и попыталась все же убрать его руку с моей талии.

— А я бы с тобой станцевал, — вместо того, чтобы отпустить, он переплел свои пальцы с пальцами той руки, которой я пыталась его оттолкнуть. — Не жадничай, я уж лет десять ни одну человеческую деву не обнимал.

— А дикарок вы, видно, не обнимая целовали? — не смогла сдержать ехидства. — Не скромничайте, профессор, я несколько в курсе, что местные человеческие девы для вампиров не менее привлекательны.

— Ай, да что бы ты понимала в дикарских девах, — раздосадовано бросил он, все же меня отпуская. — Все, что они чувствуют, это страх. Только страх. Ну и жажду, когда накрывает. Чтоб купиться на этот коктейль, нужно быть сопливым мальчишкой, рожденным на крови, не знающим, чего…

— Да ладно вам высокие вампирские чувства изображать, — совсем уж непочтительно прервала я этот высокопарный монолог Древнего. — Иногда достаточно быть просто очень голодным.

Настроение испортилось. Все же о дикарях и Древних я знала чуть больше, чем предполагалось моей легендой. И о том, как ломает вампира жажда. Даже самого гордого, самого древнего… Хотя — этот древнее. На немыслимые сотни лет. Но все равно, я была уверена, и он сломался бы перед той дикаркой, измученный голодом, воздержанием… мной…

Все стало вдруг так глупо, так неважно. Этот Древний профессор, скучающий по своим человеческим студентам, этот рукотворный пирамидальный холм со всеми его секретами и сокровищами, игра в девочку–историка, увлеченную запретными тайнами. Я не историк, я никогда не мечтала посвящать свою жизнь раскопкам древних склепов. Я проводила свое свободное время не в архивах — в анатомичке, я еще помню запах формалина, еще помню больницу… И дверь его кабинета… желание и страх… Страх. Я ведь тоже боялась. Но это не мешало одному Древнему искать со мной встреч. Давно. Не здесь…

— Ты чего, девочка? — Нардан смотрел изумленно, не в силах понять причины столь резкого спада эмоций. Даже на то, что я его перебила, не обиделся. И что в словах его усомнилась.

— Да нет, ничего. Все хорошо. Давайте вернемся к Лоу… К Лоурэлу. Слишком много впечатлений. Давно ни с кем не общалась, кроме него. Отвыкла. Простите.

Он все так же смотрел на меня. Удивленно. Изучающе. Слушал мои эмоции. И не верил моим словам. Не понимал. Ветер трепал его выпавшие из прически темно–каштановые пряди, волнистые, чуть отливающие красным золотом. Бившее прямо в глаза солнце заставляло его зрачки сжиматься узкими черточками, позволяя мне в подробностях разглядеть его странную, изжелта–карюю радужку, очень светлую в центре, темную, почти черную, по краю… А у Анхена глаза были карие, просто карие, такого ровного, насыщенного оттенка…

Отвернулась, не выдержав. Да что ж такое со мной сегодня?

— Вы не отведете меня к Лоурэлу, светлейший Нарданидэр?

— Отведу. Не грусти. Ты привыкнешь, — его руки скользят по моим плечам, он чуть прижимает меня спиной к своей груди. Просто пытаясь успокоить, понимаю я. Проверенным вампирским способом. Собой. Но не успокаиваюсь, вновь вспоминая того, кто первым испробовал на мне этот способ. Он чуть вздыхает и отстраняется.

— Идем.

Лоу мы находим в самом центре шумной компании. Он стоит, приобняв за талию какую–то вампиршу. Еще одна, небрежно прижимаясь к его спине и положив подбородок ему на плечо, разглядывает что–то, помещенное на середине стола. Впрочем, девочек там было немало. Как и переплетенных рук, излишне тесно прижавшихся друг к другу тел. Но выглядели все при этом так, словно и не замечают всей этой всеобщей телесной близости, увлеченно обсуждая что–то, споря, слушая.

Но при моем приближении как–то настороженно замолкая.

— А, Лара, — обернувшись, Лоу протянул ко мне руку, приглашая присоединиться к теплой компании. — Нарданидэр уже показал тебе объект наших исследований?

— Мельком. Там велись какие–то работы, мы мешали приборам…

— Тогда смотри сюда, — он затянул меня в их тесный круг, поставив прямо перед собой. Одна рука его легла мне на живот, плотно прижимая меня к нему, и словно защищая от остальных. Другая указывала на предмет их бурного обсуждения.

Теперь, находясь в первом ряду, я могла разглядеть все в подробностях. Над столом парил тот самый холм. Его уменьшенная во много раз модель, конечно. Довольно прозрачная, с зыбкими, чуть подрагивающими контурами. И просвечивающим сквозь них внутренним пространством. От наплывающих друг на друга размытых цветовых пятен рябило в глазах. И без пояснений Лоу я разобралась бы не скоро, а то и вовсе б не разобралась, ведь их техника воспроизводила внутренности холма в том спектре, в котором видели вампиры. А видели они, на мой взгляд, очень много лишнего. Что отвлекало, не давая представить картину в целом.

— Вот, смотри, это — земляная основа, — тихонько объяснял мне Лоу, показывая на модели. — Видишь, была вырыта яма, глубина не большая, около метра всего, глубже их редко копали, а вот размеры сторон довольно значительны, восемь на восемь. Затем в ней поставили деревянный сруб, вот это — то, что от него осталось. Между срубом и земляными стенками — каменные плитки, видишь, они показаны чуть темнее, и вот этот отсвет по контуру говорит, что перед нами камень. Внутри сруба — деревянный пол, он был весь выложен берестой, сейчас видны лишь фрагменты, вот, например, кусочек выглядывает. Сверху этот «дом мертвых» перекрыт бревнами, вот с торца хорошо видны спилы. Их несколько рядов, смотри, вот опять мелькнула береста, ей прокладывали между рядами. Каждый верхний ряд по площади меньше нижнего. Выходит такая ступенчатая пирамида с широкой площадкой наверху. Ну а дальше все засыпали землей, обкладывали дерном — и одним погребальным холмом на берегу Великой Реки становилось больше.

— А что внутри? — заинтересовавшись, я всматривалась в модель. Народ вокруг меж тем гомонил о чем–то своем, но вслушиваясь в негромкий голос Лоу, я старалась не отвлекаться на других. Контуры строения я, благодаря пояснениям вампира, разобрать смогла, но в глубине была какая–то совсем уж жуткая мешанина.

— Внутренности сейчас не очень удобно рассматривать, это надо убирать внешние стенки на нашей модели, а сейчас не желательно. Там, собственно, погребенные. Их там больше полусотни, точнее пока не скажешь, не все тела одинаковой сохранности, к тому же их сдвигали еще в древности, когда делали дозахоронения, что порой нарушало целостность скелета. Вот спустимся, будем разбираться. Ну и вещей там очень много.

— Вещей? — не поняла я.

— Ну да. В мир смерти их отправляли для продолжения их существования, вот и давали с собой на обустройство в этом новом мире. Дом вот построили, чтоб им сразу было жить где. Но вещи мы потом рассмотрим. Сейчас главный вопрос — где делать вход, чтоб минимально потревожить конструкцию и при этом установить комфортную камеру перехода?

Да, именно это сейчас обсуждали вокруг большого стола. Светлейший Нарданидэр больше слушал, Лиринисэн, так мило поприветствовавший меня при встрече, больше спорил. Точнее, находил аргументы против каждого выдвинутого предложения, явно имея при этом свое, «самое гениальное», припасенное им напоследок. Только сейчас обнаружила, что за руку меня держит вовсе даже не Лоу (ну, в общем, правильно, рук у него ограниченное количество), а незнакомая мне вампирша, громко спорящая в этот момент с Лиринисэном. А руку — ну, просто держит, не более. Не сжимает, не тискает. Но все же тихонько высвободила ладонь. Она обернулась, взглянула чуть изумленно. Похоже, только сейчас осознала, кого она держала за руку. Или — что вообще меня за руку держала.

— Что за камера перехода? — поспешила я вернуться к разговору с Лоу.

— Бережет от проникновения воздуха. Там внутри — практически нет кислорода. Он весь выгорел в процессе ритуального сожжения погребальной камеры.

Почувствовал мое недоумение и пояснил:

— Когда склеп заполняют до конца, его поджигают. И одновременно замуровывают. В итоге огонь выжигает в помещении весь кислород и гаснет, не успев повредить большинство предметов. А отсутствие кислорода спасает органические материалы от разложения. Ведь в обычных условиях ни дерево, ни кожа, ни ткани две тысячи лет не сохранятся.

— Так этому склепу две тысячи лет?

— Да, примерно. И если сейчас мы просто сделаем вход — мы наполним помещение кислородом и запустим процесс разложения. Причем пойдет он невероятно быстро. Поэтому делается шлюзовая камера. В нее заходишь, затем откачивают воздух и только потом открывают вход внутрь склепа.

— Но без воздуха… Сколько ты можешь там пробыть?

— Минут сорок.

— А я вообще нисколько. Значит, мне даже и не спуститься, — расстроилась. Не успела увлечься этим «домиком мертвых», как выходит — мне туда и не попасть.

— Не спеши ты расстраиваться, есть специальные кислородные маски. Каждые полчаса туда–сюда бегать — это тоже не выход. Чем реже пользоваться шлюзом до окончания консервации — тем лучше. А маска тебе подойдет. Воздухом мы все же одним дышим.

День был невероятно долог. Вернее, пролетел–то он быстро, но уместилось в него столько событий, что в моей размеренной жизни в одиноком домике посреди степи хватило бы на месяц. Гордо сказать, что я участвовала в обсуждении, конечно, не выйдет, но я присутствовала, слушала, пыталась понять — и суть обсуждаемых проблем, и их отношение к этой работе, и что, собственно, они от этих раскопок ожидают, и что им уже известно о тех, чьи могилы они собрались тревожить.

Как я поняла, здесь были города. Тогда, две тысячи лет назад. Пусть небольшие и немного, но все же — были. Было ремесленное производство. Серий однотипных вещей, вышедших из одной мастерской, найдено уже немало. И крепкие стены у этих городов тоже были. И было очень много тех, чьей профессией была война. Значит, жизнь была не слишком–то мирной. С кем они воевали? Мне было пока не слишком понятно.

Как соотнести это со школьными знаниями по истории и с тем, что я узнала уже за Бездной — тоже. Нет, мы учили, что люди стали разумными еще в глубокой древности и, отпущенные вампирами на свободу, долго и поэтапно создавали свою цивилизацию. Начинали с обработки камня, кости и дерева, изобрели керамику, стали плавить металл. Начали с охоты и собирательства — додумались до земледелия и скотоводства. Ну а дальше — все новые материалы, в природе не существующие, все новые занятия, связанные не только с добычей еды. Разумеется, под мудрым руководством вампиров, куда ж без них. Порой подсказывая верные решения, они помогли нам пройти весь путь значительно быстрее.

И даже поездка за Бездну, казалось бы, подтвердила: вот они дикари, оставленные «как есть», и вот они мы, со своей наукой и высоким уровнем жизни. Вот только — 350 лет. Это, все–таки, слишком мало, чтоб пройти путь от дикаря до современного человека. Даже под мудрым руководством… А города людей еще две тысячи лет назад существовали. А теперь их за Бездной нет. Ни одного.

И ровно наоборот получается. Это нас они оставили в покое. После того, как за долгие тысячи лет мы сами до всего дошли. А им, тем, кто нынче всего лишь «дикари», вампиры цивилизацию уничтожили, отбросили их назад, в первобытность… Но где тогда остатки городов, которым 400 лет? 300? И откуда у «новых дикарей» первобытные представления о мире, про которые я столько читала в доме Лоу?

Весь ворох своих сумбурных мыслей я вывалила на Лоу, когда удалось, наконец, уединиться в его (а с этого дня уже нашем) шатре, чтобы хоть вещи разложить и в себя немного прийти.

— Во–первых, ты не берешь в расчет одну простую вещь, — спокойно отозвался вампир на мои раздумья, — уровень развития цивилизации на разных территориях весьма различен. По целому ряду причин, к нам отношения не имеющим. Конечно, наше присутствие свои коррективы внесло, но не столь глобальные, как ты пытаешься представить. Дремучие северные леса с суровым климатом и малочисленным населением, крайне редко контактирующим с другими народами, особых предпосылок для появления высокоразвитой цивилизации не имели. Другое дело — просторные южные степи. Это место бесконечных контактов. Место столкновения культур, взглядов, цивилизаций. Это бесконечная широкая дорога, по которой народы проносились волна за волной, ища себе место под солнцем. И эта межгорная котловина привлекала многих. Они оседали здесь, создавали государства. А потом бывали сметены следующей волной завоевателей. И следующей, и следующей. И только потом уж — нами. И на месте старых городов стоят новые. На месте древней столицы этого края стоит Арака. Там, где сейчас Каэродэ — был некогда город твоего народа. А прежде, чем туда пришли твои предки — кто знает, какой народ возводил на Великой реке свои города?

— Народы… Ты говоришь об этом так легко. Их было так много — этих народов?

— Их и сейчас — немало.

Но договорить нам не дали. К нам незатейливо потянулись знакомиться. Как ни странно, первыми появились девы. Сероглазая Нинара с копной ярко–фиолетовых волос, обрамлявших прямо–таки кукольное личико. И жгучая брюнетка Исандра, шумная, говорливая, порывистая, с чертами лица столь же резкими, как и ее движения. Нет, они не капали слюной и не бросали на меня плотоядных взглядов. Они просили разрешения у Лоу со мной поговорить.

И засыпали вопросами. О доме. О семье. Об отношениях с друзьями. О том, как часто мы едим, и где берем еду. Чем отличается зимняя одежда от летней… Лоу держался. Где–то первые полчаса, наверно. А потом тихонько свалил, убедившись, что покушений на мою кровь не предвидится.

Замучившись объяснять на пальцах, притянула к себе карандаш и бумагу, стала рисовать. И пришлось объяснять рисунки. Им не хватало на них каких–то линий, каких–то точек. Выяснив, что они твердят о том, чего я попросту не вижу, они стали выяснять, а что и как я вижу, что чувствую, глядя на тот или иной предмет, что ощущаю. Потащили наружу, заставили рисовать шатры, деревья, горы. Попутно предлагая свой вариант рисунка. И мы долго сличали их, пытаясь вычленить разницу. Мои рисунки, на их взгляд, страдали излишним минимализмом, не раскрывая и половины информации об изображенном предмете. Их — на мой, человеческий взгляд — этой информацией были перенасыщены. Так, что страдал внешний облик, полностью терявшийся в незначащих мелких деталях.

— А меня нарисуешь? — ну вот, опять подкрался внезапно.

— Светлейший Фэрилирисэн нынче без прибора? — нет, не хотела обижать, просто спутала. Имена у них… Но вампирши просто покатились со смеху.

— Фэрэлиадар, — недовольно поджал свои пухлые губки. И, перестав возвышаться над нами неприступным утесом, присел на корточки. — Так тебя все же заинтересовали мои… приборы?

— Мне интересно многое, — улыбнулась. Все же он друг Лоу, даже если предполагается, что я об этом еще не знаю. — Вот, например, всегда было интересно, а как вампиры знакомятся? Нет, не с людьми и не с умыслом затащить в постель. А если просто — ну симпатичны вы друг другу. Бывает у вас желание просто поговорить, сходить куда–то вместе?

— То есть? — Исандра взглянула почти возмущенно. — Вот мы с тобой познакомились. Захотелось поговорить — и познакомились. С чего ты взяла, что это «как с людьми»? Просто, как со всеми.

— Вы — да, Исандра, как со всеми, даже больше, чем ты думаешь, — поспешила успокоить. Вот уж кого я в виду не имела. — Потому что вот у нас, у людей, знакомство произошло бы точно так же. Но… ваши мужчины почему–то никогда не знакомятся «просто». Они на первой же минуте общения сверкают глазами и пытаются внушить, что я хочу разделить с ними постель.

— Можно подумать, это не то, чего ждет от каждого встречного вампира любая человеческая дева, — недовольно фыркнул Фэрэл.

— Честно говоря, нет, не то, — взглянула ему в лицо. А ведь вполне симпатичный, даже неуловимо напоминает кого–то из старых знакомых. Из тех, что навеки за Бездной. — Знаешь, когда мы заканчивали школу, мы ведь все мечтали о встрече с вампиром, чего уж там. Но все по–разному. Вот я, например, мечтала о встрече с мудрым представителем древнего высокоразвитого народа. Сейчас и вспоминать неловко, но тогда мне хотелось каких–то неведомых тайн бытия, мудрости веков — ведь вы живете так долго, вы непременно должны быть мудрее. Мне казалось, что встретив вампира, я обязательно пойму что–то важное, что наполнит жизнь неким особым смыслом. Вы для нас все же идеал, Фэрэл, — он ведь разрешил мне так его звать, а полное имя опять напутаю. — А когда первый же встреченный мною вампир предложил мне постель на второй минуте знакомства… Настойчиво так сверкая глазами… Это было как плевок. Словно грязью в лицо с размаха. Разочарование. Разрушение идеалов… А теперь я встречаю тебя, и ты действуешь так же. Вот и возникает вопрос: может, это принято так? Ваша культурная традиция?

— Всегда был уверен, что ваша, — вампир выглядел несколько ошарашенным. — Вернее, я знаю, у людей не принято открыто демонстрировать сексуальные желания. Но я отлично знаю, что вампиры у людей подобные желания вызывают. И мне всегда казалось, что та самая «постель» — это именно то, что вы ждете от любого вампира. И чуть подтолкнуть, «сверкнуть глазами» — это всего лишь помочь вам перешагнуть через ваши культурные ограничения навстречу вашим же желаниям. А «мудрость вампира» — это… — он несколько недоуменно покрутил головой.

— Что, никогда не думал, что в чьих–то глазах ты можешь быть мудрым, верно? — насмешливо поддела его Исандра. Нинара просто молча слушала, переводя взгляд своих задумчивых серых глаз с одного на другого.

— Не думал, — спокойно отозвался Фэрэл. — Если честно, я нечасто бываю за Бездной, меня несколько напрягает тот ажиотаж, что вызывает там появление вампира. Но мне как–то в голову не приходило, что им нужны от меня… разговоры. Мне казалось, интерес людей к вампирам столь же утилитарен, что и вампиров к людям.

— Утилитарен? — пришла моя очередь удивляться. — Я понимаю ваш, вам нужна еда…

— Еда? — прервал меня Фэрэл. — Еда — вон она, бегает, — он махнул рукой в сторону загона. — Согласись, куда ближе, чем твоя родина. Но эмоции, взрыв сексуальной энергии… Это то, ради чего мы готовы учить ваш язык и выполнять кучу правил и предписаний. И то, ради чего вы готовы отдать собственные жизни. Ведь того максимума удовольствия, что дает секс с вампиром, друг с другом вам не достичь, разве нет?

— Я… не знаю, я сравнить не успела… У людей не принято иметь много сексуальных партнеров… Но те, кто был готов отдать собственные жизни… Не за секс, Фэрэл. За любовь. Понимаешь, вампир в представлении людей — это такое идеальное, возвышенное существо. Представитель народа, которому мы обязаны всем. И очень многие действительно мечтают. Не о сексе как таковом. О любви. Что он, такой идеальный, мудрый, древний, разглядит ее, ее душу, поймет, как она прекрасна, и полюбит. Искренне, всем сердцем ее полюбит… Не знаю, поймешь ли ты разницу…

— Представитель такого мудрого народа и не пойму?

— Не смейся. Я просто пыталась объяснить.

— Ты объяснила. Вот только один вопрос. Тем «самым первым вампиром» был ведь Лоурэл?

— Лоурэл.

— Тогда выходит, крушение идеалов отнюдь не помешало вашему более чем близкому знакомству.

— Помешало. Знакомство не состоялось. Ни при первой встрече, ни при второй, ни при третьей. Прошло несколько лет, прежде чем я сумела и понять его, и оценить.

— И даже уехать с ним за Бездну. Из любви к идеальному и возвышенному Лоурэлу. То есть ты готова умереть ради любви, но не ради секса. Но ведь свою любовь вы с ним выражаете через тот же секс.

Ну вот опять. Мало мне было профессора. И ведь сама заговорила о любви. Не объяснять же, что я говорила — вообще, о тех, кто добровольно, а я — совсем другой случай.

И почему я не могу сказать про Лоу «люблю»? Мне хорошо с ним, и тепло, и уютно. Но уже второй раз за сегодня предположение, что у нас с ним любовь, вызывает во мне отторжение. Любовь — она другая. Она обжигает сердце безмерным счастьем и жестокой болью, она туманит разум и заставляет сбиваться дыхание, заставляет прощать непрощаемое и верить в невероятное. Любовь имеет имя, и оно — не Лоу.

— Все очень сложно, Фэрэл. И с моей поездкой за Бездну, и с нашими отношениями с Лоурэлом, — не стала лукавить. Он, все–таки, Лоу друг. Да и было в нем что–то, вызывавшее во мне симпатию. Сейчас, когда он перестал демонстрировать мне образцы вампирского флирта, а просто общался, спокойно, серьезно. Словно действительно пытался понять. — Но я знала достаточно людей, которые пошли бы за вампиром и без всякого секса и без малейшей на него надежды. Лоурэл любит говорить, что это от того, что мы не настоящие, придуманные. Что нас как–то изменили генетически. Ему виднее про генетику. Но чисто по–человечески — это просто любовь к мечте. К недостижимому идеалу. Мне кажется, это было в людях и без вас. Просто однажды место некоего абстрактного идеала заняли вампиры.

— И что, каждый раз, когда вампир оказывается не идеален, вы переживаете? — вступила в разговор Нинара.

— Да, — мне вспомнилась Зарина, которая все никак не могла понять, как это: вампир — и плохой? — Но вы ведь обладаете способом избавить нас от лишних переживаний.

— А у тебя действительно просто болит голова? — припомнил наше знакомство Фэрэл.

— Действительно. Ты больше не делай так, ладно?

— Не буду, — он улыбнулся. Мягкой, приятной улыбкой.

А мне подумалось, что жить среди них у меня, пожалуй, получится. Даже если и не все вокруг готовы общаться со мной как Фэрэл, Нинара или Исандра. Но ведь я и среди людей никогда не умела общаться со всеми. А здесь есть еще Лоу, который всегда меня поддержит. И Нарданидэр, скучающий по своим студенткам. Все будет хорошо. Обязательно.

Глава 6. Недра

Было, в общем, неплохо. Нет, все и сразу меня, конечно, не возлюбили. Большинство попросту игнорировало. Ну, есть у мальчика леденец на палочке. А он ходит, зажав его в кулачок, и не делится. Ну… нехороший мальчик. Жадный и невоспитанный. Так что ж теперь? Пусть маме с папой стыдно будет.

Ну а те, кто не игнорировал, очень интересовались в первое время, где же это Лоу такую меня нашел. Тот же Нарданидер, к примеру, достаточно пообщался в свое время с людьми, чтобы у него возникли вопросы. Да и у Фэрэлиадара их возникло не меньше. Но Лоурэл, видимо, неплохо подготовился с ответами. Да, девочка у него необычная, потому и привез. Сам удивился, когда встретил, но… Но никто не сомневался, что я его девочка. Им лично привезенная не так давно из–за Бездны. Связывать меня с авэнэ никому и в голову не приходило.

Немного напрягал лишь Лиринисэн. Нет, он больше не позволял себе оскорбительных замечаний в мою сторону. Но он и в самом деле оказался другом Лоу, и довольно близким. И очень часто общался с ним и по работе, и на отвлеченные темы. Часто бывал у нас в шатре. Но меня он при этом игнорировал, даже если Лоу пытался сделать беседу общей и интересовался моим взглядом и мнением. Просто дожидался, пока я умолкну и продолжал, словно я вообще ничего не говорила.

Лоу пытался его упрекнуть, но он ответил только:

— В свои куклы играй сам. А я не вижу причин разговаривать с едой и изображать того, кем я не являюсь.

— Кем ты не являешься? Воспитанным эльвином? — Лоу картинно выгибает бровь.

— Лицемерным вампиром. Если глядя на нее я могу думать только о вкусе ее крови, зачем мне знать ее мнение о погоде на завтра?

— И ничего–то ты не понимаешь, глупый мальчик, — лениво тянет сидящий за моей спиной Фэрэлиадар и приобнимает за плечи, заставляя откинуться ему на грудь. — А поедемте на бал, а, принцесса?

— Нет, прекрасный принц, вы же знаете, балы — это без меня, — мягко отвожу его руку и отстраняюсь. Лоу смотрит с загадочной улыбкой, но не вмешивается.

Собственно, Фэрэл даже и не пристает. Обниматься по поводу и без у них тут настолько принято, что спроси я его, а чего он, собственно, меня обнимает, он удивится разве что. Правда обнимает? Не заметил. Ну, приятнее так, разве нет? С Фэрэлом было легко. Чувствовалось, что общаться с людьми его учили, причем учили не только для «охоты». Он умел слушать, легко вел беседу «на равных», а не снисходил до нее, как некоторые в вампирском лагере, слабо представлявшие, насколько вообще разумны люди и насколько взрослее ребенка можно считать меня.

И даже его ежевечернее «а поедемте на бал» давно уже стало дежурной фразой, а не реальным приглашением на мероприятие. Нет, он был бы, конечно, только за, но уже привык, что я отказываюсь.

Балами он в шутку называл вечеринки, которые проходили в лагере, практически, ежедневно. Начиналось все очень красиво — песнями. Никогда прежде не доводилось мне слышать, как поют вампиры. Если, конечно, не считать песней то холодящее душу завывание аниар, что едва не стоило мне жизни. Ни Анхен, ни Лоу никогда не пели — ни для меня, ни в моем присутствии. Лоу и здесь никогда не пел, что было немного странно — при его–то любви к стихотворчеству. Но свои стихи он всегда декламировал, словно прозу — излишне буднично, камерно, будто продолжая разговор. И только в частной беседе, не «со сцены». А здесь — разве что подхватывал песню вместе со всеми, но запевали всегда другие — один голос во тьме, второй, третий, и вот уже все они поют, и это завораживающее многоголосье льется прямо в душу. Так, что из головы пропадают все мысли, тревоги, горести. Забывались проблемы, и хотелось лишь плыть, подхваченной переливами чудесной мелодии, проживая эмоции, что вкладывались певцом. Песни переходили в танцы, и это тоже было красиво, ведь танцевали они отрываясь от земли и паря над нею, и каждый их жест тоже был не только красотой и совершенством линий, но и эмоцией, разлитой в вечернем воздухе. А вот танцы, прямо там, в воздухе, перерастали в оргию, и падали на землю, словно осенние листья, сброшенные одежды, и кружились все в более страстном ритме пары, и не только пары, и оседали на землю сложными многофигурными композициями. Или не оседали, а продолжали прямо там, паря и кувыркаясь в потоках еще слишком прохладного для меня весеннего воздуха.

Я видела это только однажды, в самый первый день, когда Лоу уговорил меня просто взглянуть и послушать песни. Песни были красивы, как и танцы, впрочем. А вот потом я сбежала, не выдержав зрелища, да и чьих–то шаловливых ручек на пуговицах моей одежды.

Меня не преследовали, на моем присутствии не настаивали. Но Лоурэл, да и вся его дружная компания, вечеринок не пропускала, наслаждаясь обществом друг друга во всех возможных смыслах. Кроме Фэрэла с Лиринисэном в компании был еще Каритинор, пытавшийся быть со мной вежливым, но не общаться больше необходимого. Сам он беседу со мной никогда не заводил, но при встрече непременно здоровался, и, если Лоу или Фэрэл просили меня что–то сказать, всегда кивал в ответ на мои слова, словно подчеркивая, что он меня слышит. Были, конечно, и девы. И Нинара с Исандрой, и холодная, чуть высокомерная Ликиана, и смешливая Юлидара, и сосредоточенная, всегда невероятно хладнокровная Акдания.

Кто из них, собственно, с кем, вычленить не удавалось. Все они радостно обнимались, целовались и общались. И если сегодня мне казалось что, к примеру, Ликиана с определенными надеждами поглядывает на Фэрэла, то уже завтра можно было заключить, что она предпочла бы Лиринисэна. То ли я была слишком неопытна, чтобы распутать этот гремучий клубок всевампирских связей, то ли и сами они еще не слишком разобрались.

Единственный, в ком я не могла ошибиться, так это Лоу. Девы им интересовались активно, и не только эти. И он готов был со всеми шутить, целоваться и танцевать (в глубоко вампирском понимании этого слова), но при этом близко к себе не подпускал никого, мгновенно отстраняясь при малейшей попытке сократить дистанцию. Он умудрялся быть неуловимым, никуда особо не исчезая. Но это чувство, что вот вроде он есть, и при этом его как бы и нет, он порождал не только во мне.

А я…Нет, я его не ревновала — ни к вампиршам, ни к вечеринкам. Просто, наверное, все отчетливей понимала, что он никогда и не был моим. Он всегда уходил и возвращался. Был рядом, когда его помощь была необходима, и исчезал, когда такой необходимости не было. Но когда я жила в его доме, его отсутствие воспринималось естественней, просто у него где–то там дела. А вот теперь я рядом, и дела у нас общие. Он ввел меня в круг своих друзей, помогает разобраться с объектами их археологических исследований, и по–прежнему присутствует в моей постели. Но порой обернешься, чтоб схватить его руку, и хватаешь лишь воздух. Ветер. Всего только ветер: он здесь, и его нет. И, как я видела сейчас, не только в отношениях со мной.

Ну а пока лунные эльвины осторожно снимали землю в намеченном месте, техники готовились к установке камеры перехода, Лоу по объемной схеме делил внутреннее пространство склепа на квадраты и закреплял за каждым свою рабочую группу. Светлейший Нардан увлеченно рассказывал мне о великолепных бронзовых клевцах и чеканах, созданных древними мастерами для древних воинов, а Фэрэл, который просто обожал доставать профессора, полуприсев на стол и болтая ножкой, лениво интересовался, а что бы, собственно, замечательным древним мастерам не перейти было в то время к производству железного оружия, глядишь, их воины и выиграли бы свою последнюю битву.

— Но Фэрэл, производство железного оружия требует освоения совсем иных технологий, — вдохновенно вещает профессор, не замечая, что Новый откровенно его дразнит. — Это и ковка вместо привычного литья, и гораздо более высокая температура плавления. Собственно, именно невозможность достичь подобных температур и делало производство железных изделий невозможным в течение многих тысячелетий развития…

— Ай, светлейший профессор, да причем здесь ваши тысячелетия? Мы говорим о вполне конкретном времени, когда и к западу и к востоку уже вполне себе справились с освоением новых технологий. А ваши замечательные мастера так и сидели, совершенствуя традиционные формы и техники, и в результате оказались в проигрыше.

— Фэрэл, для любого глобального изменения нужен стимул…

— Стимул? Как я не подумал, в самом деле? А то, что железное оружие будет более прочным? Более пластичным? Его можно будет сделать длиннее, в конце концов? Это, конечно, не стимул, это так, мелочи. Но вот красота птичьей головки на клевце, «являющимся не только оружием, но и произведением искусства», это, несомненно, главнее, — продолжал веселиться Фэрэл, которому, судя по его легкомысленному виду, было ровно все равно, бронзовыми были те боевые топоры или деревянными, ему просто нравилось разжигать фанатичный огонь в глазах Нарданидэра.

А вот Нардан… Нардан велся на все это с жаром и всерьез, доказывая, объясняя, отстаивая.

— Стимул экономический, Фэрэл. У них были богатейшие месторождения меди, чем ни на западе, ни на востоке похвастаться не могли. Их разрабатывали самым активным образом не одно тысячелетие, но там еще осталось, и немало. В то время, как у соседей медь была привозной и дорогой, а железная руда своя, она встречается практически повсеместно. И вот это — стимул. Тут носом рыть будешь, но освоишь производство железа. А местные…

Почувствовала, что безнадежно теряю нить разговора. Какая медь, они ж, вроде, из бронзы…

— А у местных с железной рудой тоже все хорошо, а вот олова нет ни грамма, — не сдается Фэрэл.

— Ну ты сравнил процентное соотношение меди и олова в бронзовом сплаве! К тому же, олово можно и заменить. Или, хотя бы минимизировать его количество, с чем давным–давно разобрались, и довели свою технологию до совершенства.

Ну да, сплав. Хорошо хоть с вопросом не влезла. На историческом состав бронзы, видимо, учат. В рамках курса древней истории. Но у нас–то другие были курсы… Сколько я всего учила… Сколько нервов, бессонных ночей… И к чему? Отключилась от их металлургической беседы, давно уже ставшей мне непонятной и неинтересной, и уплыла в воспоминания. Светлогорский университет. Учеба без сна и отдыха. Анхен… Анхен… Вот он улыбается мне открытой улыбкой мальчика Антона, и за эту улыбку, кажется, все отдашь… А вот не улыбается, и теплые карие глаза превратились в две черные бездны, и надо бежать, а ужас сковывает, и ноги уже не идут…

— Лара? Лар, ну ты что загрустила? Пойдем лучше до речки дойдем, не будем отвлекать светлейшего Нарданидэра от его подсчетов.

— А, да, конечно, — вынырнула из своих раздумий. — А что вы считаете?

— Количество бронзы, выплавленной на данной территории в интересующий нас исторический период.

— А разве это можно высчитать? — необдуманно ляпнула я. Просто удивилась очень.

— Ну, разумеется, — углубившийся, было, в размышления профессор вновь бодро начал объяснять мне проблему. — Ведь нам известно, где они добывали руду, найдены отходы, полученные в процессе выплавки меди…

— Не будем вас отвлекать, — Фэрэл самым невежливым образом хватает меня за руку и, едва ли не бегом утаскивает прочь.

— Вот тебя за язык кто тянул? — интересуется, остановившись лишь на речном берегу. — Я его только успокоил.

— Успокоил? А кто его вообще на все эти лекции подбил? Сам же его раздразнил на эти металлургические разговоры. И, кстати, почему он сидит, болтает да объемы древнего производства подсчитывает, а Лоу за него все организационные вопросы решает, да указания раздает? Нарданидэр же, вроде как, главный?

— Ай, Лар, Нарданидэр главный лишь для чиновников в министерстве. Потому как Древний и уважаемый, а мы так, без году неделя. А реально здесь все Лоурэл решает, это его проекты, планы, разработки. Нардан даже не вникает порой, ему это все без надобности. Вот состав древней бронзы он с удовольствием обсудит, а организовывать работу подчиненных у него давно уже желания не возникало.

— И чем же так важны древние бронзы?

— Да для него любые металлы важны, — пожимает плечами Фэрэл. — Это все же его специализация. Была когда–то, — перехватив мой непонимающий взгляд, начинает рассказывать. — Он был одним из лучших металлических магов, своей природной силой он создавал выдающиеся вещи, он все это чувствовал, понимаешь — любые сплавы, любые формы, что с чем и как возможно сочетать, и как создать материал с заданными свойствами. Без опытов, расчетов, ошибок. Просто тянул из земли необходимое — и создавал. А сейчас — он просто смотрит, как все это осваивали люди. Тысячелетиями, путем проб и ошибок, но без всякой магии. У него ведь ее тоже — не слишком много осталось.

Металлический маг. Красиво. Интересно, а что он создавал? Вряд ли ювелирные украшения. Наверное, тоже — оружие, оружие. Ну, или защиту, они же там вечно воевали…

— Фэрэл, а можно спрошу?

— Да почему нет?

— А это тяжело быть — совсем без магии?

— А тебе? — возвращает вопрос.

— Мне проще, мои родители ведь тоже ею не обладали. И их родители. И вообще никто. Но вы же — первое поколение, и так отличаетесь.

— Зато мы местные, — усмехается Фэрэл. И продолжает чуть серьезней, — да, наши родители магией обладали. Только чего они добились? Куда пришли? Понимаешь, Лар, магия — она дает чувство всемогущества. Ложное чувство. Ты можешь все преобразовать. Все видоизменить. И вроде все время созидаешь. А в результате выходит разрушение. Нет уж, лучше мы без всякой магии свою цивилизацию будем строить. Просчитывая и продумывая каждый шаг. Люди же как–то сумели.

— Думаешь, люди никогда не ошибались?

— Ошибались. И сейчас ошибаются, иначе в подчинении были бы не вы, а мы. Вот только землю свою пока не угробили.

— Из загона для рабов это сделать сложновато, ты не находишь?

— И о чем бы мы сейчас с тобой разговаривали, не будь у нас этого загона? Ты жива, потому что он есть, и я питаюсь там, а не здесь и сейчас.

Вот и поговорили. Отвернулась. А Лиринисэн, наверное, прав, и время людей давно прошло. И не надо разговаривать с едой, а то у еды возникает чувство, будто она нечто большее, чем просто кровь.

Услышала, как Фэрэл раздраженно пнул какой–то камень, и тот глухо булькнул, уходя под воду. Молчание стало затягиваться. Тягостное, напряженное.

— Фэрэл, — не выдержала первой. Обернулась. Он старательно разглядывал противоположный берег. — Ты не думай, я все понимаю. И про себя, и про загон. Просто иногда… так жаль, до боли. Особенно, когда мысли все время вертятся вокруг предков.

— Хотела бы жить тогда? — он чуть развернулся, искоса взглянул.

— Тогда, — согласилась я. — Или же после.

— После чего? — не понял он.

— После того, как вы откроете свой портал и уйдете к желанному третьему солнцу.

— Лоу уже успел тебе заморочить голову этим порталом? — Фэрэл легонько обнял меня, словно опасаясь, что начну вырываться. Не начала, и так едва не поссорились. — Это просто мечта, Ларис, сказка. Лоу в него верить происхождение обязывает, Древних — воспоминания. Но правда в том, что чудес не бывает. На этой земле — так точно. Боги выдали нам билет в один конец, и с этим надо смириться.

— Хорошо, что так думают не все.

— Жаль, что так думают не все. Надо быть реалистами. И уметь жить в предложенных обстоятельствах. А не бегать из мира в мир, надеясь, что хоть какой–то из них прогнется под наши прихоти.

Не бегать. Это хорошо говорить, если даже в неподходящем тебе мире ты — господин и повелитель, у тебя рабы, слуги, а если замучает одиночество — можно приобнять собственную еду и немного с ней поболтать.

— Знаешь, давно хотела тебя спросить, да все как–то случая не было, — нерешительно начала, воспользовавшись нашей с ним уединенностью. Наедине мы остались впервые, обычно рядом всегда был кто–то еще. А вот сегодня у всех нашлись дела, а Фэрэл… подозреваю, ему просто поручили за мной приглядывать. Так, на всякий пожарный.

— Так спроси сейчас, а то вдруг опять случая не будет, — усмехается он.

— Зачем ты учил наш язык? Собирался работать куратором? Или работал?

— Работал, — кивает Фэрэл, — но не куратором, был одним из клерков в Управлении делами Верховного Куратора. Доводилось слышать о таком персонаже? — с веселой улыбкой обернулся он ко мне.

А мне как–то… сесть захотелось. Благо, вот и камушек подходящий.

— Доводилось. В детский сказках, — да что ж голос–то такой сиплый? — Ну и потом немного слышала. Но вот про то, что есть целое Управление — это впервые.

— Так объем работы какой. Одному вампиру не справиться, — улыбка с его лица сползла, сменившись удивлением. — Ты чего испугалась, глупенькая? Неужели сказки в детстве были настолько страшные?

— Да нет, я просто… устала.

— Ага, а то я не чувствую. Это из–за твоих особенностей, да? Тебе угрожали, что к нему на ковер вызовут? — Фэрэл присел рядом, внимательно меня разглядывая. Это нервировало.

— Всякое… было, — да что ж я никак сообразить не могу, что говорить–то надо? — Я ж говорила, мы с Лоу… ругались, и это слышали. В институте. Воспитывали потом… всячески…

— Ты просто сбежала оттуда, верно? Они тебя выжили? Поняла, что все равно не дадут доучиться — и согласилась уехать с Лоу? — тут же принялся строить догадки Фэрэл.

— Нет… не совсем… давай не обо мне, ладно? А ты… у него… давно работал?

— Давно, Ларис, не стоит так волноваться. Я уж лет сто как там не работаю. Да и не езжу без крайней необходимости.

— А почему ушел?

— Понял, что это не мое. Хочется быть самим собой, а не изображать того, кем я не являюсь.

— Это ж кого?

— Живого бога, милостиво ступившего на эту землю. Благодетеля, несущего прогресс и процветание.

— Так не хочешь нести нам прогресс? — чем дальше от скользкой темы, тем лучше. Вот, даже улыбнуться почти получилось.

— Да не несут вампиры людям прогресс. У нас другие задачи, — а Фэрэла тема задела. Непросто, видимо, уходил. — Здесь — смотря в какой отрасли, понимаешь? Вот медицина, к примеру, у вас очень сильно развита, и ее развитие, действительно, и направляют, и стимулируют…

— Да ладно, развита. А как же с лекарствами, которые у вас есть, а у нас нет? И вы не даете, хоть люди без них умирают? — вот теперь и меня задело.

— Какими? Теми, что на основе нашей крови созданы? Да вам только дай. Мало того, что свои тогда и пытаться создавать не станете, так еще и получите доступ к нашей крови. Мы что же, сами против себя вам оружие давать должны? Я тебе про то и рассказываю: мы заинтересованы в развитии вашей медицины, очень. Но изобретения требуются ваши, альтернативные, от нас не зависящие. Но это то, в чем мы заинтересованы. А есть и другое. То, в чем мы категорически не заинтересованы. И вы это не изобретете никогда.

— Например?

— Легко. Самая заветная мечта человечества? То, что есть у вампиров, но не у вас? И вы знаете об этом, и хотели бы, да вот никак не выходит?

— Машина? — спрашиваю очень тихо, не в силах поверить, что он именно это имеет в виду. — Летающая вампирская машина? Но нам пока не хватает… технологий. Это просто дело будущего, следующий этап развития…

— Всего у вас хватает. Ничего принципиально нового там не требуется. Просто вам не дают… даже подумать в том направлении, систематизировать имеющиеся данные, осмыслить сам принцип. У людей никогда не будет летающих машин, Ларис. По крайней мере, до тех пор, пока последний вампир не уйдет из этих мест к третьему солнцу.

— Но это же… как–то… подло. Даже не подло, просто — зачем? Бессмыслица. Ну, летали бы. Из города в город. Быстрее бы было. Собой бы гордились, что вот, мы — совсем как вампиры. Вам настолько важно чувство технологического превосходства?

— Нам важно, чтоб вы не разлетелись, Ларис, — мягко улыбается Фэрэл. — Вот вроде и пересекла Бездну, а думать, как жительница Страны Людей не перестала.

— А должна была? — гляжу на него невесело. — Там — вся моя жизнь, все, чему меня учили. А здесь — да, здесь прекрасная возможность взглянуть с другой стороны. И, вроде, привыкнуть уже должна, и я пытаюсь… Но — ведь все не так, Фэрэл. Все, за что не возьмись.

— Вот и смотри на это с другой стороны. У тебя есть уникальная возможность узнать, как. Всю самую правдивую правду. Это ведь интересней, верно?

— Ну, пусть будет с другой стороны, — мысленно встряхиваюсь. Что, в самом деле, словно впервые. Могла бы уже и сама давно догадаться, что не из чистого альтруизма они там все, что только можно, курируют. Лишние знания отсекают, значит. Чтоб и знать не хотелось. А то выясним, в самом деле, что их организм категорически не усваивает, да начнем принимать в день по три столовых ложки. А потом улетим к дикарям, накормим и их. Да, еще над стадами распылим, пролетая. И наступит у бедных вампиров голод, а там и смерть лютая. Даже развеселилась, представив эту схему избавления от вампирского ига. Вот только не могла не додумать. Умрет страшной, мучительной смертью Анхен. Умрет Лоу, это серебряное чудо вампирского мира. Умрет Фэрэл, Нардан… все.

— Лара, не надо так мрачно, давай о хорошем, — не дал мне углубиться в мои фантазии Фэрэл.

— Давай, кто ж против. Тогда рассказывай, зачем ты вообще в Страну Людей рвался. Учил язык, правила поведения, принципы общения… Ведь не мог не понимать, что именно живого бога там изображать и требуется.

— Да я не рвался, Ларис. Я там родился. Ну и, поскольку предполагалось, что и жить там буду, учили соответственно.

— Родился? Но как?.. А разве?.. — как–то совсем неожиданно.

— Я родился еще до того, как была создана Страна Людей, — пояснил вампир. — У родителей был там дом… Он и сейчас там есть. Дом, сад. Знаешь, маленький домик в бесконечном волшебном саду, — он мечтательно улыбнулся. — Когда приняли решение, что на той стороне Бездны поселят людей и даже дадут им… некоторую автономию, мама отказалась переезжать, сказала, пусть строят свою Страну вокруг нее, а на ее земли чтоб ни один человек без ее разрешения — ни ногой. И ни один вампир.

— А папа?

— Он к тому времени уже умер.

— Да. Конечно… Конечно.

Он не захотел быть вампиром и просто умер. В маленьком домике посреди сада, выращенного последней эльвийской сказочницей … Так вот на кого ты так похож, Фэрэл — Фэрэлиадар.

— И, чтобы твоя мама не бездельничала, ей под боком построили столицу и велели приглядывать, верно? — не смогла не проверить свою догадку.

— А ты откуда знаешь, что столицу и что под боком? — удивленно воззрился на меня сын Сериэнты такими знакомыми глазами серовато–зеленого оттенка. И как я сразу не поняла? Может, сбили светлые волосы? У Сэнты были насыщенно–каштановые. А глаза вообще умели менять цвет… Но разрез этих глаз, линия бровей, носа… Губы другие, и овал лица более вытянут, подбородок помассивней…

— А я в этой столице… родилась все–таки, — заставила себя отвлечься от детального разглядывания и без того удивленного вампира. — С местными легендами знакома. Вот только все никак понять не могла, с чего ее основательницей Новограда именуют. Не с ее характером людям города основывать. Вот лечебницу для кошек — это да, верю, могла бы…

— С характером? Вот ни в жизнь не поверю, что характер моей мамочки в легенды вошел. Человеческие, — и смотрит так требовательно.

Так, это я здорово задумалась.

— Ну… Лоу кое–что рассказывал. Вредной называл…

— Лечебница для кошек отсюда просто логически вытекает, не сомневаюсь, — не дождавшись от меня продолжения, весьма язвительно заметил Фэрэл.

А у меня наконец логически связалось другое. Фэрэл — сын Сэнты, это, конечно, здорово. Вот только Сэнта–то у нас — бабушка Анхена. Нежно им любимая. А Фэр тогда, получается, Анхену кто? Дядюшка? Ну да, троюродный. Вот его в Управление и взяли. По–родственному, чтоб Верховный за юношей приглядывал. Да уж, везет кому–то с дядюшками. Один Владыка, другой… а другой меня ему сдаст. Вот просто проболтается случайно — Сэнте ли, Анхену, а уж они два и два сложат… Лоу, спаситель ты мой неверный, все–таки подставил. И ведь хоть бы предупредил, что он сын Сэнты, я бы… Да хоть не болтала бы на радостях так глупо. Вот что мне ему теперь говорить?

— Лари–са, давай–ка сама рассказывай. Что не так, чего ты опять испугалась?

— Я не испугалась, просто…

— Устала, да, я помню. Второй раз, как только речь заходит о моих родственниках — ты резко устаешь. А я чувствую страх на грани паники. Что не так, я ж все равно из Лоу вытрясу.

— Вот и вытрясай. Из Лоу. Если будет еще, из кого вытрясать, потому как я сама из него, похоже, дух вытрясу за такие сюрпризы.

— Но в чем сюрприз, Ларис, объясни ты мне, — не сдается Фэрэл. Уже вплотную приблизился, за плечи обхватил, в упор глазами буравит. — Когда ты догадалась, кто моя мать, ты обрадовалась. И смотрела так… узнавая. А потом почему–то испугалась.

— А не скажу, будешь мозг взломать пытаться да глазами мерцать?

— Да не буду, обещал ведь. Ничего я тебе не сделаю, Лоурэл мой друг, он присматривать за тобой просил, помогать. А как я помогу, если ты не пойми, чего пугаешься?

— Просто… не надо об этом, ладно?

— Не ладно. Это моя семья. Давай сначала. С матерью ты знакома, верно? Давай–ка, чтоб разночтений не было: как ее зовут?

— Сериэнта Алессана. Сэнта, — сдаюсь под его напором. Вот только голова опускается все ниже. Погуляла.

— Вот видишь, даже Сэнта. Она тебя напугала? Сделала тебе что–то плохое? — Фэрэл на достигнутом не останавливается.

— Нет, что ты. Она замечательная. Она меня лечила. У меня проблемы были. Со здоровьем, — горло перехватило, и глаз от земли не оторвать.

— Замечательная, значит. А боишься ее тогда чего?

— Не ее.

— А кого тогда? Лариса, давай уже колись до конца.

— Анхена она боится.

Вздрогнули мы оба. А серебряное виденье, не замеченное в процессе разборок, стоит всего в двух шагах от нас. И кудри вьются, и рубашка на ветру трепещет. Белая. А на лице — полнейшая безмятежность.

— Лоу! — два возмущенных возгласа сливаются в один.

— Целиком и полностью в вашем распоряжении. Правда, в четыре прилетит Алектон с материалами, надо будет встретить. А до тех пор — я полностью ваш, — и улыбается. Милый такой, обаятельный.

— Как ты мог, Лоурэл? — что мне его обаяние? — Ты же говорил, что никому не расскажешь. Что не отдашь.

— Не отдам, — он подходит вплотную, присаживается перед нами на корточки, берет нас обоих за руки, размыкая тем самым железную хватку Фэрэла на моих плечах. — Но вот поговорить все равно придется.

— Это даже не сомневайся, — кивает ему Фэрэл. — У нас с Лирином давно к тебе вопросы имеются.

— Почему ты не сказал мне, что он сын Сериэнты? — ответы на свои вопросы я хотела бы получить немедленно.

— Ровно потому же, почему и ему не рассказал ничего о тебе. Хотел, чтоб вы познакомились без предубеждений. Знай ты, чей он родственник, ты бы его сторонилась, боялась, замыкалась. Что уж никак не способствовало бы возникновению взаимной симпатии, ведь он бы твое отношение прекрасно чувствовал. Знай Фэрэл… — пристальный взгляд на дорогого друга, — излишние подробности, он бы тут тоже весь изошел на глубокое неодобрение…

— Та–ак, солнце мое ясное, — глубокое неодобрение зазвучало в голосе Фэрэла прямо сейчас. Он поднялся, заставляя Лоу тоже встать на ноги. — Это во что же ты нас с этой девочкой втравил?

— Слушайте, ребята, весь день бегал, давайте присядем. Вон там, на пригорке всем будет удобно.

Пусть на пригорке. Как–то мне уже все равно, где сидеть. А Лоу обнимает. Одной рукой меня, другой Фэрэла. И так и садится между нами, не выпуская обоих из объятий.

— И напрасно ты мне не веришь, моя хорошая, — ободряюще улыбается он мне, — Фэрэл мой друг. И он не предаст. Ни меня и ни тебя. Только он и в самом деле должен знать, что происходит, ты не находишь?

— Да уж как–то хотелось бы, — мрачно кивает тот. — Итак. При чем здесь Анхен?

— Да при том, Фэр, что Лара его девочка. По закону принадлежит ему. А я…. Ну, считай, что украл.

— Да вы сдурели? Оба? — сбросив руку Лоу с плеча, Фэрэл порывисто вскакивает на ноги.

— Нет, я один, — Лоу по–прежнему спокоен. — А теперь и ты со мною. Потому что ты ведь со мною, верно?

— Слушай, тут один у него уже нечто лишнее украл. Как–то плохо кончил. Тоже к вечному свету торопишься?

— Ну, скорее уж лишней была сама кража…

— Я это в виду и имел, и ты прекрасно понял. Не уходи от темы.

— Погоди, Фэрэл, не так все… — тоже встаю, хватаю его за руку. Потому, что если он уйдет… если он испугается и уйдет сейчас… к Анхену, пока в сообщники не записали… — Лоу опять немного лукавит, ради ему одному понятных целей. Он не крал. Анхен думает, что я умерла. Он меня не ищет. А Лоу… он просто нашел и помог мне выжить.

— И просто забыл сообщить законному владельцу, — понимающе хмыкает Фэрэл.

— Не законному! — я даже на крик срываюсь от возмущения. — То, что законы не исполняются ни на той стороне Бездны, ни на этой, еще не дает ему права!.. Я не давала согласия!.. Я не подписывала его дракосовы бумаги!..

— Тихо! — Фэрэл неожиданно резко прижимает меня к себе, буквально собственным телом заглушая мои нервные крики. — Ты хочешь, чтоб весь лагерь сюда сбежался? То–то им будет интересно… Ну, тихо, тихо, все, хватит, — меня колотит нервная дрожь, а он все держит, не давая вырваться, крепко, уверенно. — Я никому — ничего — не скажу. Лоу мой друг, а друзей не предают. Даже если они и творят порой несусветные глупости.

— Так ты со мной? — уточняет Лоурэл, по–прежнему спокойно сидящий на пригорке.

— Можно подумать, ты хоть секунду в этом сомневался, — Фэрэл усаживается рядом с ним, не выпуская меня из рук и устраивая у себя на коленях, словно ребенка или куклу. — Вот скажи, что надо было сделать с девочкой, чтоб она так его боялась? Он же обаятельный. Внимательный, заботливый. Он всех своих людей до старости опекает. На него едва ли не вся страна их молится, как на самого лучшего вампира всех времен и народов.

— Одна Лариска не молится. Вот его это каждый раз наизнанку и выворачивает, — вздыхает Лоу. — Ладно, слушай…

Слушает. И я заодно. Лоу рассказывает как есть, опуская, разве что эмоции. Ну и историю с огненным храмом и путешествиями во снах тоже держит при себе, как мне и обещал. Да и своими коэрскими видениями на тему «она ему предназначена» с другом не делится.

— Ты ведь понимаешь, что он узнает? — спокойно интересуется Фэрэл по завершении рассказа. — Я не скажу. И Лирин промолчит. И можно будет попросить дражайшего Нардана не слишком свистеть на своих старческих тусовках о твоем внезапном увлечении человечками. Он ведь только «за», чтоб Лариса осталась в лагере, так что перспективу оценит. Намекнуть ребятам, что не стоит распространяться. Но слухи все равно пойдут. Вольно, невольно — но визит светлейшего авэнэ по наши головы неминуем.

— И что же делать? — интересуюсь практически шепотом.

— А ничего, — легкомысленно пожимает плечами красавец–вампир и, мотнув головой, убирает упавшие на лицо серебряные кудри. — Жить и наслаждаться жизнью. Завтра к полудню, я думаю, подготовительные работы будут закончены, и можно будет спуститься, наконец, в склеп. Полагаю, там найдется, чем тебя удивить… Ну а Анхен… рано или поздно узнает, конечно. Но ведь прятаться от него вечно все равно не удастся. И однажды вам все же придется встретиться и поговорить. Вот только вести этот разговор чуточку комфортней зная, что ты не одна. Вампиры ведь тоже привязываются, Лара. Их так же тянет к людям, как и людей к вампирам. И знаешь, когда гастрономический интерес не возможен, вдруг выясняется, что не только на нем все держалось. Вон, Фэр уже тебя с рук не спускает, — усмехается, кивнув на друга.

— Я не люблю, когда людям больно, ты знаешь, — угрюмо отвечает тот, не оценив усмешки.

И так и держит меня на руках, даже когда Лоу нас покидает, спеша к своим материалам и Алектону.

— А я все понять не мог, откуда я тебя помню? — задумчиво глядя на темные воды реки, Фэрэл вновь начинает беседу. — А выходит, это была ты. Тогда, с Лоу. В парке. Год назад, — и так выделяет этот «год», словно выяснил, что я еще во времена создателей древних бронз здравствовала.

— Что, у Лоу девы так долго не живут?

— Вообще не живут, — качает он головой. — Ни у кого. Страна Людей потому и существует отдельно…

Он вздыхает, и какое–то время мы снова молчим, потом он продолжает:

— Знаешь, ты вот говорила о любви. О том, что люди мечтают именно о любви с вампиром, не о сексе… А у нас это самое страшное проклятье считается — «чтоб тебе в человека влюбиться». Жизнь людей так хрупка, так скоротечна. Словно искорка костра — мелькнула, и нет. А что–то уже прожгла. И хорошо, если не сердце.

— Ты влюблялся? В людей, я имею в виду.

— Нет, пока везло. И дальше, надеюсь, боги помилуют. Это страшно, Лар. Это действительно страшно, — он задумчиво трется виском о мою щеку. — Знаешь, есть одна песня. Старая и хорошо всем известная. Вот только на больших и шумных вечеринках ее никогда не поют. Только в тишине и среди самых близких друзей… Могу спеть, если хочешь.

Киваю:

— Спой.

И он поет. Негромко, задумчиво, на мотив старинного романса. А впрочем, в те годы, что ее создали, наверно, только романсы и пели:

— У розы у моей последний лепесток…

Как нежен взор ее, как вздох ее глубок!

И капелька росы дрожит на лепестке,

И пальцы чуть дрожат ее в моей руке…

А я от страсти слеп и жаждою палим.

Как мне ее не сжечь дыханием своим?!

Чтоб длить ее весну, я свой сдержу полет,

Я даже не вздохну… Да ветер оборвет.

И понесет, кружа, куда–то на восток

От розы от моей последний лепесток…

И катила мимо нас свои волны Великая река, та, что течет на востоке, где чуть согрелся в ласковых ладонях светловолосого вампира лепесток чужой розы.

Камеру перехода устанавливали долго. Все что–то там вымеряли, подготавливали, доделывали. В результате, к моменту торжественного «вскрытия» гробницы даже я была полна нетерпения. Что уж говорить о тех, для кого древняя история людей давно стала профессией.

Первому войти в склеп торжественно предложили светлейшему Нарданидэру. У меня мелькнула было мысль, что, как честный че… вампир, он должен уступить это право Лоу, но, похоже, только у меня. А вот профессор удивил. Легко поднявшись на вершину склепа и подойдя почти вплотную к установленной там камере, он вдруг обернулся, поискал меня глазами и выдал:

— А давайте–ка я в первый заход девочку возьму. На удачу. Пусть она, как человек, все тайны своих предков к себе притянет. Ну и к нам заодно.

А у людей, помнится, вперед кота принято пускать… Что ж, вот и очередному Древнему я вместо кошки. Но народ не возразил, и я не смогла отказаться. И любопытно, да и невежливо. Все же, в каком–то смысле, это и признание моего права на историческое наследие, как ни громко звучит.

Мне дали кислородную маску — тонкая, прозрачная, созданная на основе все той же вампирской пленки, она закрывала нижнюю часть лица и охватывала подбородок, плотно присасываясь к коже. Маска была практически неощутима, снабжена встроенным переговорным устройством, в комплекте к ней шли миниатюрные динамики, вставлявшиеся прямо в уши. Еще где–то там была вмонтирована абсолютно невидимая мне камера, которая позволит оставшимся на поверхности наблюдать за нашим путешествием практически «нашими глазами».

Но вот дышать полной грудью было в ней затруднительно. Я ощутила это практически сразу после того, как профессор помог мне закрепить маску на лице. Невольно разволновалась из–за предстоящей встречи с неведомым, сделала глубокий вдох и… и поняла, что дышать надо медленно, маленькими глотками, иначе кислород не успевает вырабатываться маской в достаточном количестве. А вот светлейший Нарданидэр подобного дискомфорта явно не чувствовал. Мгновенно закрепив свою маску одним ловким и капельку небрежным движением, он дышал спокойно и ровно, глядя на то, как я приспосабливаю свое дыхание к спецсредству. Ну еще бы. Для него этот спуск очередной из миллиона, а минут этак сорок он может и вовсе не дышать. Или это Лоу может сорок, а он? Больше? Меньше?

Убедившись, что мое дыхание выровнялось, Нардан развернул меня лицом ко входу и легонько подтолкнул, позволяя первой проникнуть внутрь. Камера перехода была небольшой, пустой, стерильной. Следом за мной шагнул профессор, и мы замерли в тесной близости друг от друга, ожидая, когда будет откачан весь воздух.

— Готова? — поинтересовался профессор.

Я чуть качнула головой, немного нервничая и от предстоящего погружения в древний склеп, и от нахождения с ним наедине в столь тесном пространстве.

— А ну–ка взгляни на меня, прекрасная дева, — командует он, видно, не слишком довольный таким ответом.

Разворачиваюсь, хотя теснота сей камеры места для маневра не предоставляет.

— Тебе выпала великая честь, — торжественно сообщает Нардан. — Единственной из всех людей, не забывай об этом. На тебя сейчас смотрят не только вампиры нашего лагеря. Но и души людей, что жили давным–давно. Ведь сохраняя тела, люди неизбежно привязывали к ним частички души. И теперь души твоих далеких предков ждут, что ты поведешь себя достойно в месте их упокоения.

— Ээ…это вы сейчас к чему, профессор? — не сразу понимаю я. — Опасаетесь, что меня напугают покойники? Я не боюсь мертвых тел, ни целиком, ни частями. И пока не планирую в панике метаться по склепу.

— Это хорошо, — чуть улыбается он. — А то знаешь, бывали в моей практике случаи…

В этот миг пол шлюзовой камеры истончается, и мы стремительно летим вниз, во тьму. Практически сразу Нардан крепко хватает меня за талию, и ловко затормаживает наш полет, мягко опуская меня на усыпанный золой и пеплом пол древнего склепа. И тут же под моей ногой что–то ломается. Бесшумно, и от этого жутковато.

Нардан немедленно приподнимает нас обоих в воздух и, внимательно вглядевшись под ноги, приземляет чуть левее, на этот раз удачно. И, оставив меня, тут же опускается на колени, начиная шарить руками там, где в золе отпечатались наши первые следы.

Света в склепе немного. Лишь тот, что проникает сквозь небольшой квадрат нижней двери камеры перехода. Его вполне хватает, чтоб разглядеть участок непосредственно под самой камерой, но дальше все теряется во мгле.

Со своего места я отчетливо вижу пепел. Горы пепла, из которых торчат порой какие–то ошметки. Вспоминаю, что склеп поджигали, прежде чем замуровать. Вот, видно, результаты того пожара.

— Нет, ничего, — бормочет меж тем Нардан, — не страшно. Вот на что ты наступила, невнятный фрагмент, не более. Вряд ли мы выясним, что именно это было… А вот, погоди… — его пальцы нащупали что–то еще, — а вот это уже интересней, — он поднимает нечто небольшое, округлое, внимательно вглядывается, — смотри, а это голова… Могла быть целая фигурка… или просто навершие… деревянная, уже чудо, что сохранилась…

Пытаюсь разглядеть. Но предмет размером с перепелиное яйцо, в склепе темновато, а зрение у меня не вампирское.

— Он был воин, видишь? Характерная прическа… волосы убраны, скреплены на затылке…

Не вижу. Но киваю. Просто, чтоб он не зацикливался на этой мелкой находке. Хочется осмотреть все. Но оставлять его одного и отправляться во тьму… Вдруг еще на что наступлю ненароком. Поэтому жду. А он продолжает шарить в золе.

— Так, погоди, а это?.. Похоже, рука… да, вот кисть… — его следующая находка еще меньше, чем предыдущая. Надо быть вампиром, чтоб разглядеть в этой щепочке руку. — А знаешь, то, как расположены пальцы, как они согнуты… Он явно управлял колесницей, я помню похожие находки!.. А значит, здесь должны быть еще детали… Многофигурная была композиция… — и он вновь пытается отыскать в золе непрогоревшие фрагменты.

А я пытаюсь представить. Колесницы. Вот по этой бескрайней степи мчатся воины на колесницах. То время. Та древность. Про колесницы мы в школе учили, в музее даже была модель — простейшая повозка, два колеса. «Примитивные люди в своих древних войнах…» Потом вампиры настояли и объяснили, что война это плохо, но путь к миру и единому государству людей был долог…

Хоть что–то в истории правда. Но вот колесницы… Я как–то привыкла думать, что они у нас, по нашу сторону, а, значит, у нашего народа… Но если Бездны тогда не было, а степь была единой… Логично, но… Все равно не ожидала здесь…

— А настоящие колесницы вы находили, профессор? Не игрушки, не модели…

— Да, встречались. В основном, конечно, фрагменты… Самые древние, кстати, в Стране Людей, а самой лучшей сохранности — недалеко отсюда. Не у этого народа, правда, у соседей… Что, впечатляет близость к истории? — он улыбнулся.

— Даже не близость. Совпадение. Когда то, что ты находишь, совпадает с тем, что ты знал всегда — хоть кусочком, фрагментом — это впечатляет. Даже не «впечатляет», наверное. Радует. Согревает. Может быть, потому, что слишком многое, из того, что я знала, оказалось в итоге такой откровенной ложью.

— Ну почему же ложью? — светлейший руководитель экспедиции сразу посуровел. — Не вся информация подлежит разглашению, только и всего.

Он решительно встал, не забыв упаковать свои находки в пленку и сунуть в карман.

— Идем, с предками познакомлю. Детально здесь все потом осматривать будем… Только под ноги смотри, пожалуйста, внимательно. И вот здесь, — он провел пальцами по верхнему краю моей маски, — включается дополнительный свет.

И наконец–то осветился весь склеп. Нет, свет, конечно, был только там, куда я смотрела, но ведь все в поле моего зрения было освещено!

Скелеты лежали вдоль южной стены, очень плотно. А порой даже в два ряда, один на другом, так что кости верхнего частично просыпались сквозь нижнего и безнадежно смешались. Как и чувства мои при виде всего этого.

С одной стороны, от столь грандиозного сооружения я ожидала… большей торжественности, что ли. Ну, чтоб каждый покойник в отдельном каменном гробике или на резном каком столике. А тут их, похоже, просто запихивали, покуда влезали, да еще и сдвигали поплотнее предыдущих, внося последующих. Все посмертное «приданное» и вовсе валяется одной огромной полусгоревшей кучей, не разобрать, где чье.

А вот с другой… С другой мне вспомнились практикумы по анатомии, и мои бессонные ночи — сколько же я учила все эти кости! И захотелось присесть, как профессор ранее, и погрузиться в разбирание костей, чтоб выложить каждый скелет отдельно, косточка к косточке, что ж они тут валяются общим месивом?

— Что, по–прежнему не пугают покойники?

— Нет, напротив. Я подумала, я могла бы… Если нужно… Я хорошо знаю строение скелета, и могла бы попробовать… там, где все перемешалось…

— Правда? — Нардан смотрит на меня с любопытством. — А я все жду, когда же ты завизжишь? Представляю, как бы я тебя успокоил… — и улыбается вдруг так… многообещающе–сально. Меня аж передергивает.

А он вдруг хмурится, и я не сразу соображаю, почему.

— А знаешь, — продолжает он вдруг с неким вызовом в голосе. — Была у нас некогда традиция. Таинство первого проникновения. Посвящение в археологи. И полагаю, сейчас тот самый случай.

Смотрю чуть недоуменно.

— Ты ведь впервые на раскопках. И это твое первое проникновение в древнее сооружение. Тем более, тебе повезло, оно столь грандиозное.

Не могу не согласиться.

— И первая встреча с неведомым должна быть без свидетелей. Только ты, материальные фрагменты прошлого, и твой опытный проводник. И тогда тебе, возможно, удастся коснуться душ тех, кому все это некогда принадлежало, — широким жестом он обводит вокруг, а потом касается маски у себя над носом. — Простите, ребята.

А затем в той же точке он касается и моей маски.

— Я выключил камеры, — сообщает в ответ на мой недоуменный взгляд. — Не сдались мне тут сейчас ни их ухмылки, ни их комментарии. Для них это все забава. Но это твои предки, твоя история. Та ее часть, что в учебники не попала. Но здесь, в этой долине, у этого народа, сложилась уникальная культура. Может быть, она и ничто с точки зрения развития Вселенной. Может быть, она совсем не важна для истории Страны Людей. Но все это было, а об этом уже никто не помнит. Ушедший мир, ушедшие эпохи, ушедшие верования. Тогда ведь было безумно важно, какой дорогой уйти в посмертие.

— Как именно умереть? — уточняю я.

— И как именно быть погребенным. А то попадешь еще не к тем духам или к чужим богам. А вот у них все было очень красиво. Погоди со скелетами, дай покажу одну вещь, — и он тянет меня к северной стене, где лежат лишь невзрачные кучки пепла с непрогоревшими костными останками, да ошметки каких–то… шкур? Тканей? Кожи? И что–то светлое, глиняное возле самой стены. Остатки посуды?

— Посмотри–ка сюда, — Нардан заставляет сосредоточиться на пепле. — Это то, что осталось от человека. Видишь, все лежит аккуратной кучкой, и остатки костей вперемешку. Это, видимо, часть бедра, — он берет один из фрагментов.

Приглядываюсь.

— Нет, это черепная. Вот эта, — показываю на себе, название ему едва ли что скажет. Тем более, на человеческом.

— Правда? — смотрит с любопытством. — А ты действительно разбираешься…

Так это что, проверка? Ой-ё, и зачем же я с этим вылезла, я ж историк, какая анатомия? Вот мало мне, что Фэрэл все знает… И Лирин уже, наверное… Еще немного, и Нардан. И что, далее — все?

— … они сжигали заранее, а все, что оставалось, собирали в мешочек, — выводит меня из задумчивости голос профессора. Он, оказывается, уже давно про этого покойника распинается, а я и не слышу. — Вот, видишь, тут сохранились фрагменты. Выделанная кожа. Смотри внимательнее, вот, здесь даже шов, — он выуживает из пепла довольно значительный фрагмент того, что именует остатками мешочка. — Но это не все, они делали куклу в рост человека: набивали одежду соломой, делали голову из мешка, а вот внутрь этой куклы уже и вставляли мешочек с пеплом. Куклы полностью сохраняются редко. Почти никогда, если честно. Вот, видимо все, что осталось от куртки, — его ловкие пальцы переместились к темному невзрачному куску неправильной формы, — она была меховая, видишь? Смотри, вот плечо, оно переходит в рукав… жаль, не полный… а вот смотри, на груди сохранились ремешки застежки…

Киваю. Но его энтузиазма не испытываю. Все же я не историк. Мне все равно, из чего была та куртка и какие там ремешки.

— Прости, тебе ведь интересней другое, — мое настроение он улавливает. — Я‑то привык, мне важно то, что сохраняется редко. Мех, кожа, дерево — вот истинная ценность для исследователя. А эта вещь сохраняется почти всегда. Вот, гляди, — и он направляет свой взгляд к самой стене. А вместе со взглядом и луч света со своей маски. И я, наконец, разглядела то, что приняла сперва за обломки посуды. Да, обломки, но не посуды. Лица.

Это был расколовшийся от времени гипсовый слепок лица.

— Им делали маски, Ларис, понимаешь? Чтобы боги в посмертии узнали их, делали маски. Просто накладывали гипс на лицо умершего и воспроизводили черты. Им казалось, зрительного образа хватит. Но важно не это. Важно то, что мы теперь, спустя две тысячи лет, можем видеть почти достоверные портреты тех… — он что–то еще говорил, а я смотрела на это лицо, и ощущала лишь горечь потери. Зачем он меня обманул? Зачем сказал, что это были мои предки? Гипсовый слепок просто кричал о том, что потомки его дикарями бегают теперь по лесам, да бездумно глядят на небо в огромных вампирских стадах. Это не мой народ. Да, тоже люди, но другие, не те…

Последнее, видимо, прошептала, потому как вампир услышал.

— Не подходит в качестве предка? — улыбнулся лукаво.

— Как вам сказать, Нарданидэр. Вот если бы вам обещали могилы ваших предков. А привели на могилы Эльвинов Селиарэ… И сказали: а что? Ведь эльвины и те, и те.

— Да, — кивает профессор. — Я бы тоже расстроился. Но я бы дослушал.

Смотрю ему в глаза, выражая готовность слушать дальше.

— Да, — повторяет Нардан. — Это другой народ. Это воины, завоеватели, пришедшие с востока, и принесшие из далеких земель обряд сожжения. Понимаешь, в чем его смысл? Рвутся все связи с земным, душа отпускается, полностью, навсегда. А тут — маска. Посмертный слепок. И это привязка. К этому телу, к этой жизни, к этому народу. Противоречие. Сочетание несочетаемого.

— И что это, по–вашему, значит?

— Не только по–моему. Смешение традиций. И смешение народов. Иди сюда, — и он тянет меня к скелетам. — Ты подумай сама, разве не странно — половину сжигали, половину так хоронили? И главное — в одном склепе, в одном доме мертвых — и то, и то. Вот, смотри, — мы останавливаемся возле самых костей. — Их тела не уничтожались, наоборот, их пытались спасти от рассыпания в прах. Металлический стержень в позвоночник вставляли, голову так и вовсе мумифицировали. Но, не удовлетворившись этим, лепили и посмертную маску. И вот именно частью местной традиции маски были всегда, здесь они логичны — сохранить как можно больше и точнее, словно боги иначе не узнают. А на куклы сожженных воинов их стали накладывать лишь спустя несколько веков после завоевания, и это неоспоримо свидетельствует…

А на меня смотрят маски. Много–много масок, и далеко не все из них разбиты или треснули. Есть и целые. А кое–где я и следы раскраски замечаю. Брови, губы, какие–то спирали надо лбом… Вот только все до единого «не мои».

— Но это тоже «эльвины селиарэ», профессор, — невесело констатирую я. Нет, все это тоже интересно. Вот только зачем он произнес это «мой народ»? Растравил только душу ожиданием чуда…

— А ты совсем не слушаешь меня, верно? Но хорошо, что хотя бы смотришь. Так посмотри–ка теперь сюда, — он наклоняется и снимает маску с лица одного из умерших.

Череп, обтянутый кожей. На всем скелете нет ни клочочка кожи, а здесь — полностью сохранившееся лицо. Да, высохшее и словно сжавшееся, но — лицо. И даже нос не провалился, ровный, острый… А не бывает у дикарей таких носов! И скулы такими не бывают, и глаза… Ну, глаза не сохранились, конечно, как и веки, но я могла представить его живым. И живи он в тот день, когда вампиры отделяли тех, кого они отныне будут звать животными от тех, кому позволят изображать людей, его записали бы человеком. Он мог бы быть моим предком, действительно мог.

— Но как же? — потрясенно шепчу, вновь и вновь обегая глазами лицо древней мумии. Потому что этот человек, умерший две тысячи лет назад — он совсем как я, моего рода. Мой единственный родственник на тысячи километров окрест. Вот только, — маска…Я же видела его маску…

— Во–от! — радуется профессор. — Теперь ты видишь, верно? Два народа. Жил один. Назовем их условно «людьми запада», раз теперь они только на западе у нас и сохранились. А потом сюда пришли и «люди востока». Пришли войной, и победили местных, и остались. Брали в жены местных женщин. Пользовались услугами местных ремесленников. Принесли свои традиции. И позволили оставить местные. И постепенно из двух разных народов получился один народ, а две противоположные традиции объединились в рамках одного государства, а два разных способа уйти в посмертие — под сводами одного склепа, постепенно проникая друг в друга. И вот уже на безликие куклы надевают маски, а тщательно замумифицированные останки предают очистительному огню, — у него аж глаза горят, когда он рассказывает об этом замечательном процессе. — А маска, — Нардан осторожно кладет ее рядом с черепом, давая возможность сравнить, — говорит нам о том, что иметь внешность «человека с востока» было в те времена значительно престижней. Даже в глазах их местных богов. Вот и лепили — почти портретно, но подчеркивая восточные черты и затушевывая западные, чтобы…

Вот значит… как понятно. Родился похожим на маму, а мечтал — на папу. И с детства ходил, старательно щурясь, чтоб быть как он, и красил рыжие волосы черной краской…. И даже посмертную маску ему заказали, чтоб боги увидели, что в душе–то он был как папа, совсем–совсем… Вот только престижного обряда кремации не удостоили, видно воином все равно не стал, не помог прищур.

И маска не помогла…

— И какое же это объединение? Их захватили, им навязали чужую власть, чуждые им законы, их традиции вывернули наизнанку, научили стыдиться самих себя, — не могу разделить его оптимизма. — Вы представьте его, — киваю на мертвеца со снятой Нарданидэром маской, — как он жил. Он ведь в самом себе половины не принимал, пытался вытравить. Если он так стыдился черт лица, доставшихся от матери, то как же он стыдился ее веры, ее традиций, ее обрядов? Как пытался от них отказаться, запретить их, забыть…

— Всего не забыть, Лариса. Не выходит. Даже у вампиров не вышло создать «чистую» человеческую культуру. Все так сложно переплетено в подсознании… Вылезает. Видоизмененным, но вылезает, — не согласился Нардан. — Да, он вполне мог быть ярым радетелем за чистоту расы или веры. Но скажи ему кто, что маска — это от маминых предков, он бы дрался и спорил до хрипоты, что она исконно восточная. И он не лукавил бы… Он бы действительно в это верил. То есть, даже борясь за «чистоту культурной традиции», он все равно продвигал ее симбиоз. Ничто не проходит бесследно, девочка. Всегда остаются следы…

Следы. Да, остаются. В древних склепах… А мы могли бы быть одним народом. Общие дети, смешанные черты, и древняя мудрость каждого народа, та, что Лоу собирает по крупицам в своих книгах, могла бы быть общим достоянием… Могла бы. Но не стала. Задолго до вампиров не стала. Потому как человек, чья мумия лежит у моих ног, не считал всех своих предков равно достойными уважения и памяти, ему не нужна была общая мудрость древних… И наверно, не только ему, раз так легко вампиры нас поделили. И вычеркнули наше общее прошлое… И людей больше нет. Есть животные — дикие, домашние и дрессированные…

Опускаюсь на пол, когда–то полностью выстланный берестой, теперь почти полностью усыпанный пеплом. Подтягиваю колени к груди, опускаю на них подбородок. Невеселая вышла экскурсия.

— О чем думаешь, Ларис? — Нарданидэр опускается на колени за моей спиной, мягко потянув за плечи, вынуждает откинуть голову на его плечо. Я не сопротивляюсь. Привыкла, они вечно тут обнимаются.

— История — странная вещь, профессор. Когда–то давно было престижно быть «человеком востока». А потом для выживания стало значительно полезнее выглядеть «человеком запада». И тоже, наверное, были те, кто хотел бы подправить свою внешность — но уже в другую сторону…

— Жизнь переменчива, но неизменна, — мягко отзывается он. — Не печалься. Так и знал, что придется тебя утешать, хоть с эмоциями и ошибся.

Его руки нежно скользят по моим плечам. Он тихонько целует меня в затылок, не позволяя остаться наедине с печальными думами. И его поддержка сейчас… Она важна, как и то, что он взял меня с собой в самое первое «погружение». Не потом, когда здесь все расчертят на квадраты, и толпа деловых и веселых вампиров будет старательно протоколировать и консервировать. А сейчас, пока все здесь еще первозданное. В первозданной тишине и пустоте. И то, что он выключил камеры, позволив мне остаться наедине с древностью, важно тоже. Вампирская камера передает не только картинку. Она вытягивает все — эмоции, настроение. И быть объектом столь пристального внимания толпы вампиров в моменты, когда с эмоциями справится сложно — не предел моих мечтаний.

Да, все то, что нас с Нарданом сейчас окружает — предмет их научных интересов, им все это важно, но все же… Это еще не их история. Моя. История людей. Малюсенький ее фрагмент. Все же, еще почти две тысячи лет, потомки тех, кто покоятся в этом склепе, здесь жили, и, наверняка, опять воевали, и вновь объединялись с кем–то, переплетаясь корнями…

Рука Нардана скользнула на грудь. Я вздрогнула.

— Так не надо, профессор. Для меня это уже личное.

— Расслабься, — не соглашается он. — Мы так далеко сейчас. И от личного, и от настоящего, — его рука сжимала мне грудь, большой палец поглаживал… так уверенно, по–хозяйски.

— Перестаньте! — привыкнув к их бесконечным ласковым прикосновениям, я была не готова поверить, что на этот раз он настроен куда серьезнее. — Праздник вечером в общем шатре, а мы не там, и я…

— В общем шатре ты стесняешься, я это знаю. Человеческие девочки вечно всего стесняются, — он перебивает меня спокойно, мягко. Но рука его жестко держит за талию, лишая даже призрачного шанса вырваться, а другая, не удовлетворившись ощупыванием сквозь одежду, рвет вырез футболки, обнажая плечо, затем уверенно обхватывает мою грудь уже под бельем. — Но как сладко им бывает в процессе, верно?

— Не верно! — то, как он мял мою грудь, возбуждению совсем не способствовало. Хуже того, начинала подкатывать паника. Он не остановится. Вспомнились его обмолвки о том, что он изначально собирался меня «утешить», разговоры про «таинство первого проникновения» и то, что он выключил камеры, предстало вдруг совсем в другом свете. — Это что, вы так представляете себе «посвящение в археологи»?!

— Это славная традиция, Ларис, ее не надо ломать, — спокойно подтверждает он мои самые худшие опасения, полностью игнорируя мои отчаянные попытки убрать его руки.

— Нарданидэр, пожалуйста, — постаралась, чтоб голос звучал холодно и уверенно, — Я здесь с Лоурэлом, вы знаете. И он в первый же день сказал, что категорически против…

— Он сказал детишкам, не мне. Я здесь начальник, солнышко, — один его жест, и юбка задрана к поясу. — Да что ж ты бьешься, как рыбка? Тебя не учили вампиров слушаться? — игнорируя мои протесты, его рука проникает под ткань трусиков и уверенно движется к промежности. — Какая дивная шерстка! Люди, все же, такие зверушки…

— Так не страдайте… — отчаянно выгибаюсь, пытаясь избавиться от его пальцев, — …зоофилией!

И тут же получаю весьма чувствительный шлепок по той самой шерстке.

— Что за егоза, сказал же, расслабься, — нет, он не еще сердится, он недоумевает. — Подумай о красоте момента, девочка! О символичности происходящего.

Не думаю. Бьюсь. Отчаянно, безнадежно. И задыхаюсь, ведь попытки вырваться заставляют дышать значительно глубже, чем позволяет маска. Воздух. Мне так нужен воздух…

Он валит меня на спину, нависая сверху, неумолимо вдавливая пальцы мне в промежность, не обращая внимания, что я не готова, что его грубые действия причиняют лишь боль. Что я задыхаюсь, задыхаюсь…

— Прекратите! — уже шепчу, собирая последние силы, и слезы катятся куда–то за уши, увлажняя тысячелетний пепел. — Мне плохо так… маска…

Он замирает. И даже привстает, оставляя меня, наконец, в покое.

— Маска? — задумчиво переспрашивает он. — Если не будешь меня видеть — станет легче?.. Что ж, так даже интереснее.

И он тянется, чтобы снять посмертную маску с ближайшего черепа, и накладывает ее на меня — гипсовую поверх вампирской. Мир становится тьмой. Я пытаюсь содрать ее, но он держит. Ему это все проще — мои силы кончаются. Дышать… совсем… нечем… дышать…

— Как это символично, верно? — футболка рвется бесшумно. Звуков нет. Нет воздуха — нет звуков. Только голос. В маске. — Я твой проводник в мир истории, ты — мой проводник в мир людей. Вкусив твоей крови здесь…

И голос тоже пропал. Как и вес его тела, и тяжесть рук. И гипсовая маска с моего лица. А надо мной склоняется Лоу. Серые глаза смотрят встревоженно и серьезно, губы шевелятся… Я не слышу.

— Да что ты себе позволяешь?! — оглушительный рев. Нардан. Где он?

Я вздрагиваю и пытаюсь осмотреться. Лоу вынимает наушники из моих ушей и поднимает на руки. И уже взлетая с ним к потолку, я вижу профессора. В груде переломанных костей, среди расколотых вдребезги масок, неловко придерживая поврежденную, видимо, руку, он гневно открывает рот, произнося какие–то звуки. Но они до нас не долетают. Воздуха нет.

А вот птички поют. Все поют и поют, не давая покоя. И глаза приходится все же открыть. Яркий свет слепит, вызывая боль, каждый вздох отдается болью, мышцы живота болят, и даже попытки сглотнуть болезненны, как никогда.

— Попробуй попить, — мне помогают подняться, и чаша с прохладной водой оказывается у самых губ.

Фэрэл. Стоит на коленях у моей кровати и отпаивает меня водой.

— А Лоу… немного занят?

— Немного. Дерется с Нарданидэром.

— ?

— Обещали друг друга убить, но думаю, не дойдет. А вот покалечиться могут сильно. Злы были оба, как дети Дракоса.

— Злы? Разве? Не помню… Нарданидэр добрый был, очень. Все про мумии мне рассказывал, про маски… Про две взаимопроникающих традиции… И про традиции проникновений… У него все хорошо, вообще, с традициями. Чтит…

— Приляг Лара, приляг, не надо, — Фэрэл смотрит встревожено. — Температура, похоже, опять поднимается. Давай померяем, хорошо?

— Не трогай!

— Хорошо, хорошо, не буду, — он даже руки вверх поднимает. — Только ложись.

Ложусь. Откидываюсь на подушки и смотрю, как ветер колышет полотнище шатра. Поверила. В доброго университетского профессора, в то, что смогу быть для них кем–то большим, чем девочкой для досуга, в «право на культурное наследие», вспоминать–то стыдно. Как можно быть такой наивной? Как можно продолжать верить «в мудрых вампиров, учителей и наставников»? Как можно было очароваться Нарданидэром именно потому, что он чем–то похож?.. Как можно было поверить, что он «похож, но лучше»? Начальник, куратор, профессор… царь и бог, привыкший брать, не спрашивая. Один ли, другой…

Фэрэл садится на пол возле кровати.

— От Нардана никто не ждал подобного, правда. И Лоу меньше, чем кто либо. Меж ними всегда были некие негласные договоренности о разделении сфер влияния. Они оба друг другу нужны и друг друга всегда устраивали. Не знаю, что на старикана нашло, что он позволил себе столь хамскую выходку. Но нанесенного оскорбления Лоурэл ему теперь не простит. Ну а Нардан у нас тоже теперь весь из себя оскорбленный, публично униженный…

— О чем ты? Там из публики были одни скелеты.

— Были, Лар, — невесело соглашается Фэрэл. — Очень правильное слово. После экстренного визита Лоурэла в это дивное место, сейчас там только битые кости, разлагающиеся на глазах остатки одежд, и мечущиеся в панике девчонки, пытающиеся спасти хоть что–то.

— Почему… «девчонки»? А «мальчишки» где? Только не говори, что они все драку смотрят…

— Не без того. Хотя — нам, честно говоря, выбора не оставили. Исандра орала так… В общем, нас по половому признаку всех причислили к безмозглым идиотам, не умеющим отделять серьезные дела от личных интересов… И народ без резких движений уполз куда подальше… Просто из желания остаться чуть целее тех мумий. Исандра в гневе, знаешь ли… Особенно, когда она не может добраться до виновников катастрофы…

— Но почему… катастрофы? Да, Лоу Нардана откинул в кучу скелетов, я помню… Там кости, конечно, переломались… Но вы же не строение скелета изучать собирались.

— Лоу… Понимаешь, Ларис, когда светлейший профессор решил перейти к практической части своего семинара, мы не смогли открыть камеру перехода. Есть подозрения, кое–кто ее заблокировал просто, чтоб не помешали… И Лоу ее пробил. А поскольку торопился, да и зол был страшно — разнес все вдребезги, за ним и силы–то такой никто не предполагал… Герметичность нарушена, кислород сжигает все, до чего не долетела тушка Нардана, народ в глубоком шоке, не знает как реагировать… Если бы не Исандра, решительно взявшая все в свои руки, пока начальство отношения выясняет…

— Но как Лоу узнал? — сохранность склепа волновала меня сейчас куда меньше, чем сохранность собственная. Даже сейчас, стоит мне только представить, как на лицо ложится чья–то посмертная маска, я начинаю задыхаться. — Нарданидэр ведь выключил камеры…

— Выключил, — усмехается Фэрэл. — Он же у нас Древний. Может себе позволить… Вот только не учел, что Лоу тоже Древний. И не только сын коэра, но и сам кое–что может. Знаешь, когда светлейший профессор появился из кургана, он таким изумлением лучился. Ну, кроме боли, конечно. Приятно было взглянуть.

— А ведь ты никогда его не любил, — вдруг понимаю очевидное. — А мне все казалось это вы так, по–дружески… Подтруниваете…

— Подтруниваем, — невесело соглашается Фэрэл. — Помнишь, ты спрашивала, как это, быть без магии? И я ответил, что ничего, жить можно. Жить можно. Станет, когда сдохнет последний Древний. Потому что мы для них… еще не люди, но что–то очень на них похожее. Нас можно задвигать, презирать, не считаться. Присвоить чужую должность, воспользоваться результатами чужого труда, попользоваться чужой собственностью — да как дышать. У нас же нет магии, мы не ответим. Мы не занимаем высокие должности, не председательствуем в суде, не принимаем законы. Мы в их глазах слишком юны и беспомощны, чтоб с нами стоило считаться. И так везде, Лара. Во всем!.. Но один старый пердун просчитался! Лоу тоже Древний, и он ответит! И кое–кто сегодня займется сращиванием собственного черепа, а отнюдь не изучением человеческих.

— И этим «кто–то» будет Лоу, я полагаю, — полог шатра полощется от ветра, будто хочет взлететь, воспарить. Но не в силах. Привязан. — Всей «древности» Лоу четыре года с хвостиком. Что он может против металлического мага с реальным боевым опытом?

В отличие от Фэрэла, жажда мести меня не переполняла. Это битва не за меня, а за неприкосновенность чужой собственности. Возможно, Нардан и поймет, что брать чужое не стоит. Но все равно не осознает, какую боль причинил, бросив на пол того склепа. Чтобы мои желания имели цену, чтобы мои чувства стали для него чем–то большим, чем вкусовая добавка к основному блюду, он должен осознавать меня чем–то большим, чем приспособлением для удовлетворения вампирских потребностей. А я просто приспособление… Просто предмет…

— Лоу многие недооценивали, — продолжал меж тем Фэрэл нашу беседу. — Именовали презрительно «мальчишкой коэра»… Слишком поздно понимая, сколь многое успел передать старый коэр своему сыну. Абсолютным победителем Лоу, конечно, не выйти. Но поверь, Нардан будет не первым Древним, который огребет от «мальчишки коэра» гораздо сильнее, чем рассчитывал. И заречется связываться с ним вновь.

«А я просто красивенький мальчик, и мне нечего было противопоставить огненной деве…», вспомнилось давнее. Я думала, он безропотно подставлялся, соглашаясь на роль жертвы. А выходит, пытался ей отомстить, раз за разом, зная, что проиграет. Но чтоб на миг и ее сделать жертвой. И вернуть хоть каплю боли и ужаса… Старый коэр? Или юность, полная тренировок? Когда ненависть застит взор и жизни уже не жалко…

Что ж, тогда Нардану не позавидуешь.

Да мне и не завидно. И не радостно. И не жалко. Мне никак. Заторможенность чувств, мыслей, и только один вопрос бьется: как я могла поверить, как?..

И не замечаю, что вновь текут слезы, пока прохладные пальцы Фэрэла не касаются моего лица, чтобы стереть их.

— Ты прости, Ларис, — он склоняется надо мной, печально глядя в глаза. — Это, видно, моя вина. Лоу просил за тобой присматривать, а я… Мне и в голову не пришло, что старик посмеет. Когда он позвал тебя, я порадовался только, что ты все первой увидишь. Позавидовал даже… А Лоу отвлекли разговором, там ребята к нему пристали с планом поэтапной консервации, он и не заметил, что ты с Нарданом пошла… Ну он же не может ежесекундно быть рядом, ни на миг не отвлекаясь… А потом… когда тот камеры выключил…

— Не надо, Фэр, не оправдывайся. Ни за него, ни за себя…

Его глаза чуть вспыхивают, а я не сразу понимаю, что назвала его слишком коротко… Непозволительно коротко.

— Фэрэл, — поспешила исправиться. — Прости, пожалуйста, я просто…

— Не надо, — останавливает он. — Мне понравилось. — Осторожно берет меня за руку, подносит к губам, целует кончики пальцев. Я испуганно дергаюсь, он отпускает.

И вновь усаживается на полу, поставив локти на кровать, и опуская на сложенные руки подбородок. Его неяркие серовато–зеленые глаза так близко — внимательные, чуточку печальные.

— А знаешь, — произносит Фэр, невесело улыбаясь, — всегда был уверен, что буду у тебя первым…

Что??? Смотрю на него, как выброшенная на берег рыба, разве что рот не раскрываю. Каким первым? Если я живу с Лоу, если я жила с Анхеном…

— … и видно, это чувствовал не только я, коль Древняя рухлядь решила так подло сжульничать, — глубоко задумавшись о своих невзгодах, он не замечает моего удивления. На последней фразе переросшего в шок.

— Так вы… что… пари на меня заключили??? С Нарданом? Еще тогда? — а голоса нет, получается только шептать. А перед глазами — мой первый день на раскопках. Я, изображающая уверенность, которой не чувствовала, галантный профессор, ведущий меня под ручку. И Фэрэл, с ходу попытавшийся «отбить», «переключить на себя», еще прежде, чем осознал, что я не с Нарданом, а с Лоу…

— Что ты, Лара, какое пари? Да кто станет такое озвучивать?..

— Не озвучивали, значит. По умолчанию…

— Лара, да ты чего? Ну что ты? — Фэрэл смотрит на меня — и не понимает. Ощущает мои эмоции — и не понимает вдвойне. — Ну, ты такая красивая девочка, одна единственная среди нас, уникальная. Думаешь, тут есть хоть один, кто бы тебя не хотел, о тебе не мечтал? И не важно, вампир он или вампирша… Аромат твоей крови — он просто плывет над лагерем… А Лоу сказал, он неволить тебя не будет, если ты захочешь — с любым из нас, он возражать не станет. Тебе просто нужно время привыкнуть — лично к нам, и к нашему образу жизни. И мы все готовы были ждать, и дать тебе это время, мы и сейчас готовы, только один козел…

Не слушаю, не могу больше слушать. Зарываюсь головой под подушку, закрываюсь поверх одеялом. Первым — из них из всех, всех до единого. Они спят и видят, как я буду принадлежать им всем. По очереди ли, вместе, сегодня, через неделю — им не важно, они подождут. Они уверены, мне нужно только время, чтоб захотеть. Их всех захотеть. Им всем отдаться. Кровь и плоть. Все, что нужно вампиру. Кровь и плоть.

«Когда гастрономический интерес невозможен…» надо просто подождать. Просто выждать, прикинувшись другом…

— Уйди, Фэрэл, — рыдаю я. — Пожалуйста, пожалуйста, уйди…

Глава 7. Жажда

Дни сменялись. Один другим, но где–то за пределом шатра. Я лежала. Посреди призрачной степи, под слепыми звездами. И седовласый ковыль шелестел. А ветра не было.

Я никуда не стремилась, ничего не хотела. Страна Людей не манила, идти к родителям такой — растоптанной, сломленной — я не могла, пусть и во сне. Даже Анхена помню смутно. Я, вроде, проходила сквозь него серой тенью, но внимание не фиксировалось… не фиксировалось…

Я не хотела видеть его, даже призрачного, так же, как я не хотела видеть никого из реальных вампиров моего нынешнего окружения.

Им сказали, я поранилась там, в склепе. И эта рана — она воспалилась и не проходит. И мне от этого плохо. И я больна. Люди — они такие, они болеют. От всякого, чего нормальный вампир и не заметит. Я и правда поранилась. Наткнулась спиной на что–то. И кровь была, и воспаление даже… Небольшое. А с моей регенерацией так и вовсе быстро прошло.

А вот вкус пепла на языке — не проходил. Я сглатывала и сглатывала, а он не проходил. Я убеждала себя, что пепел не мог попасть мне в рот, я ж была в маске. И тут же видела маску. Древнюю, гипсовую. Она опускается мне на лицо, и я задыхаюсь, задыхаюсь…

И человека все время видела. Того, древнего. Который хотел выдать маску за свою внутреннюю сущность. И обмануть богов. Только вряд ли его боги были глупее тех, кто причислил себя к богам уже в наши дни. Их не обманешь маской. Они чуют кровь. Настоящую кровь. И жаждут.

Лоу ко мне приходил. И наяву, и во сне. Во сне красивый, а наяву… Сказал — заживет без следа. Я поверила. Я же доверчивая, что ни скажут — верю. В благородных вампиров верю. В уважаемых профессоров и научные исследования. В то, что когда гастрономический интерес невозможен — он невозможен. А все прикосновения — это просто симпатия. Но ты говори, говори еще. И я поверю и во все остальное.

Он говорил. Он многое мне говорил, но я, должно быть, не слушала — не помню ни слова. Только волосы помню. Белые. А ковыль седой…

А Исандра кричала. Не на меня — на Лоу. И не в степи, а в шатре, за тонкой перегородкой. У нее был удивительно резкий, пронзительный голос. От него не спрячешься под подушкой, не сбежишь в призрачную степь. А будешь слушать… слушать…

— Как ты мог???!!! — орала она. — КАК???!!! Из–за тупого соперничества, себялюбия, гордыни разрушить ВСЕ???!!! Ну что там такого страшного происходило? Он что, убивал ее? Светоч, да Нарданидэр тот еще человечий угодник, он в свое время весь университет у них там передегустировал, невзирая на пол и возраст, его за то из Страны Людей и поперли — вампир не может быть столь доступен каждому встречному, надо ж и честь знать. НО!!! Он никого из них не убил! Никого! Когда он уезжал, они рыдали хором, письмо коллективное писали, чтоб его им вернули, подписи собирали… Что, так невыносима мысль, что кто–то другой твоей деве удовольствие доставит? А ничего, что цена твоего жмотства — загубленный, считай, сезон, навсегда утерянные уникальнейшие вещи?! Что, так принципиально уесть Нарданидэра: «а вот не дам, не дам, и все»?

И снова слезы текут. А я думала — выплакала уже все. Я ведь считала ее подругой. Ну, хорошо, не близкой. Приятельницей. А она обо мне — как о вещи. О предмете, чья кровь дешевле древних сокровищ.

— Иса, а помнишь, в детстве… — голос Лоу негромок, но я его слышу. Видимо, очень хочу услышать ответ. — Ты мне рассказывала. Друзья отца… Если бы кто–то в том день пришел и унес тебя оттуда, что ты ценила бы больше: свое спасение, или все твои детские сокровища, утерянные в процессе?

— Это… это подло, Лоу, — ее голос непривычно тихий, осипший. — Это другая история, ты не можешь сравнивать. Я ребенком была, у меня либидо еще не проснулось, а она — половозрелая, опытная… да если бы мне… в той же компании… лет на пять хотя бы попозже… да я бы только благодарна им всем была, и уж тем более…

— У людей все немного иначе, Иса. У них нет безусловной чувственности. Они просто не могут — физически не могут — желать всех. Только некоторых, избирательно. А для всех остальных они навечно как дети, со спящим либидо.

— Может быть, у людей… среди людей. Но вампиров люди желают всех. Абсолютно. Любого, каждого. С той самой безусловной чувственностью, и потому не надо приплетать…

— Лариса ощущает нас как людей. У нее генетический сбой, она просто не чувствует нас иными, чем люди. И не может желать любого. Физически. Как ребенок.

Пауза. Долгая, задумчивая.

— Так она… просто больна? И ты поэтому никому не разрешаешь?.. Но ты должен был сказать, объяснить. Нарданидэр бы не стал… трогать ребенка. Он бы не стал…

— Но ведь тронул… Я что–то должен еще за утерянные сокровища? Лично тебе, — голос Лоу стал резче и жестче.

— Нет, ты мне…

— Я тебе… и вам всем… — его голос вновь становится тихим, вкрадчивым. Но искренности в нем больше нет. Змеиный шелест за каждым словом. — …плачу весьма существенную прибавку к зарплате. И та же шлюзовая камера… если ты вдруг забыла… за мои деньги куплена. И если я кому–то должен еще объяснять причины своих личных просьб, а просто моего слова не достаточно — придется вам поработать в этом сезоне так, как если бы меня не было. И прости, я все еще неважно себя чувствую. Устал.

Она ушла. И только ветер хлестнул пологом шатра.

— Надо как–то жить, Ларис, — донесся до меня голос Лоу. — Пока ты меня еще слушаешь: надо жить. Дальше. Бывало и хуже. Но ты ведь справлялась. Ты сильная, Ларис, очень. Ты ведь не позволишь какому–то жалкому вампиру сделать тебя слабой?

— Я наивная, Лоу, — вздыхаю в ответ. — Я такая наивная, и ничему не учусь. Каждый раз, прогнозируя что–либо, я верю в лучшее. Выбираю как данность самый идеальный вариант из всех вероятных. И все вновь и вновь сыпется в прах…

Шаги. Он подходит и садится рядом. Почти идеальный. Почти прекрасный. Вот только лицо все еще не симметрично, и глаз слезится. И садился он слишком уж аккуратно.

— Как ты сам? — привстаю ему навстречу, вглядываюсь внимательней. — Почему все не заживает? Столько дней уже пошло…

— Ну почему? Заживает, — он осторожно убирает спутанные пряди с моего лица. — Сегодня уже даже не кашляю. А то, что долго, так магические удары и рассчитаны на то, чтоб причинить сопернику максимальный вред. В том числе замедлив регенерацию. Ладно, профессор нынче тоже не летает. И взлетит не скоро… Пойдем гулять, Лар, а? Просто оттолкни от себя все плохое и пойдем. Ну не стоит он стольких переживаний.

— Идем, — почти соглашаюсь я. — Только туда, в сны. Уведи меня в сны, Лоу, ты же можешь. А то самой мне уже не уснуть.

— А ты позволишь лечь рядом?

— А когда я не позволяла?

— Не знаю. В последнее время я даже боялся спрашивать.

И мы бредем по степи, и тяжелые косы оттягивают мне голову, и его белые кудри летят по ветру, как и всегда — не связанные ничем. А под ногами — ковыль, и небо хмурится седыми облаками. И мы молчим. Но он держит мою руку в своей, а мне не хочется, чтоб отпускал.

— Знаешь, это неправильно, — Лоу останавливается, глядя в хмурое небо. — В небе должно светить солнышко, без него никак. Будем разгонять облака.

— Не надо. Оставь все так.

— Так жить нельзя, Ларочка, — он встает сзади, осторожно беря меня за талию, — Отпусти свою боль. Позволь ей пролиться дождем.

— Мы промокнем насквозь, — улыбаюсь печально.

— Мы промокнем. И будем растить цветы.

— Мне не нужны сейчас цветы.

— Они нужны этому миру, — не сдается он. — Подари их ему.

— И какие же цветы столь нужны этому миру?

— Самые простые, Ларис. Ромашки. Цветы прощения.

— Ромашки? Но мне казалось они… символ солнца… Светоча… божественной мудрости или чего–то подобного…

— Что может быть мудрее, чем простить… и не держать зла, — он шепчет мне на ухо. Так тихо. Но так настойчиво. — И освободившись, вновь увидеть красоту этого мира — в простоте полевого цветка… Отпусти облака, Ларис. Пролей дождем, не держи их в небе. И прости — Нардана, меня, себя, и весь этот мир, и каждого в этом мире — за наше бесконечное несовершенство.

— Я не смогу.

— Неправда, у тебя получится.

Мы долго стояли там — в седой степи, под хмурым серым небом. И его руки держали меня за талию, от его тела шло тепло… И дождь все–таки пролился — моей болью и моими слезами, страхами и обидами, стыдом и неприязнью. И мы вымокли насквозь, но потом засияло солнце, и в его тепле я послушно пыталась растить ромашки. Цветы прощения. Для всех. За все…

А в лагере… меня жалели. Я думала, проклинали за те последствия, к которым привело мое присутствие среди них. А они — жалели. Нет, не за то, что Нарданидэр напал. Они и вовсе не понимали, как можно напасть в сексуальном плане. Захотел, да. Бывает. С каждым. Попытался реализовать желание. Угу, чего ж естественнее. А вот то, что я его в ответ не захотела — вот эта мысль вызывала шок. И бешенную жалость — ко мне.

Вот то самое отсутствие безусловной чувственности, то есть способности желать всех, или, точнее — каждого, пожелавшего тебя, делало меня в их глазах едва ли не инвалидом. Потому что избирательную чувственность они вообще не понимали, а отсутствие у взрослого вампира сексуальных желаний являлось для их расы тяжелой болезнью, и нередко — с летальным исходом.

Впрочем, я была для них еще не безнадежной, ведь я могла желать хоть кого–то.

— Ну почему, почему это не распространяется на всех? — переплетя свои тонкие пальчики с моими, вздыхала Нинара, и облако ее волос напоминало мне сирень в цвету. — Ведь ты же хочешь Лоу?

Вопрос заставлял краснеть, но я послушно кивала:

— Хочу. Но ведь не с утра до ночи и в определенной ситуации.

— Никто не говорит про «с утра до ночи», понятно, что «в ситуации»… Погоди, а если в той же ситуации будет, скажем, Фэрэл? Он тебе симпатичен, это чувствуется. Его руки на твоем обнаженном теле, его губы… Он очень ласковый, нежный. Тебе ведь нравятся нежные мужчины? Лоу нежный, и Фэрэл… он будет не хуже, я обещаю! Смотри: можно просто завязать тебе глаза, и двое мужчин рядом — Лоу и Фэр. И ты ощущаешь их обоих, но чьи руки ласкают твою грудь — ты не поймешь. Ты будешь желать тогда? И кого из них? И сможешь ли разделить свое желание «по персоналиям»?

— Я буду, прежде всего, крайне смущаться, — уже сами разговоры смущали меня без меры, но Нинара, стремясь найти средство для моего «исцеления», отступать была не намерена. Приходилось объяснять. — Уже просто потому, что их двое. И один из них видит… пьет эмоции, предназначенные другому…

— Ну что значит «предназначенные», это просто эмоции. И чего тут стесняться? Если их двое, то и эмоций в два раза больше, они суммарно сильнее, насыщение, выше… Ты просто боишься пробовать, а ведь надо с чего–то начинать! Давай…

— Я пробовала, не надо.

— Ты пробовала? И?

— И… — вот тянули меня за язык… — там было немного не так. Тот второй присоединился к нам после… меня Лоу уже укусил, а под укусом все едино — не соображаешь, только страсть. И… я раньше была уже… с тем, вторым, и он вызывал во мне… желание. А в тот раз, вместе… они меня еще и кровью своей поили, уже даже не помню, кто — Лоу или А… Неважно. Смысл в том, что тогда все было очень бурно и… по–вампирски, что ли. А наутро мне было тошно. И стыдно, и плохо. И хотелось, чтоб никогда подобного не было. Понимаешь, все это безумное хмельное удовольствие не стоит того гнусного послевкусия, которое потом неизбежно остается. Совсем не стоит.

Нет, она не понимала. Пыталась понять. Чуть морща лобик, внимательно вчитывалась в ауру, находила, что мои эмоции словам соответствуют, и тем сильнее не понимала.

— Это ненормальная реакция, так в принципе быть не может. Если ты чувствуешь удовольствие, если они оба для тебя сексуально привлекательны, откуда тогда «тошно»?.. — и чуть качала недоуменно головой, и вновь возвращалась к планам по моему излечению. — Ну вот смотри, вот Фэрэл…

— Фэрэл… — вздыхаю я от ее настойчивости. — Понимаешь, он мне нравится, да. Но как друг, как брат… А, дракос, вы ж с друзьями спите и с братьями, небось, тоже! Ну как объяснить? В человеческом смысле «друг». Мы зовем так тех, с кем нам приятно и интересно общаться, но в сексуальном плане мы на них не смотрим. Просто не смотрим. Не оцениваем. Вообще, а не потому что оценка не в их пользу.

— Но это… ерунда какая–то. Что значит «не смотрим» и «не оцениваем»? Этим ты обижаешь друзей, обделяешь себя, — Нинара вновь морщит лоб в искреннем недоумении. — Друзья — они на то и друзья, что тебе хорошо с ними во всех смыслах, а не только в беседе… Погоди, я поняла. Твоя болезнь — она не физическая, психологическая просто. Самоограничение. Которое «моногамия». Установки, внушенные с детства. Психологический барьер, его надо снимать. Мягко. И не укусом, а… Не знаю, надо думать. Поговорить с теми, кто людей знает лучше…

— Нинара, послушай. Нет проблемы, не надо ничего снимать. Я живу с Лоу, и мне хорошо, мне его одного достаточно. Моногамия — это не болезнь, ни физическая, ни психологическая. Это — культурная норма, исходящая из естественных…

— Какой культуры норма, Лара? Для культуры вампиров такой нормы нет. Для культуры отношений людей и вампиров такой нормы нет тоже. Для культуры отношений ра… людей, которые в стадах, опять же — не характерно. Не веришь — сходи взгляни, — она даже разволновалась: щеки раскраснелись, глаза блестели. — Послушай, я все понимаю, это культурная норма того общества, в котором ты воспитана. Но его здесь нет, и никогда не будет. А жить тебе здесь. Так зачем держаться за навязанные тебе ограничения? Нужно стремиться выйти за эти рамки. Не силой, понятно, не укусом. Но работой над собой. Твоим желанием эти искусственные ограничения преодолеть. Ты живешь в обществе, где не принята моногамия. И для людей она отнюдь не всегда естественна. Так зачем за нее цепляться?

— Я подумаю, хорошо? И я лучше пойду, меня Исандра просила…

Встаю, надеясь на конец беседы. Но она резво поднимается следом.

— Я провожу. Послушай, ну может, если сразу двое — это категорически не вписывается в твой культурный шаблон, тогда, может, просто с каждым по очереди? Ну, ведь тогда получится, ты ничего не нарушаешь? А потом ты привыкнешь, что партнеры меняются, и можно уже в компании, да? Вот тот же Фэр. Если ты попробуешь подумать о нем как о друге… но в вампирском смысле, неужели тебе не захочется попробовать его на вкус?..

— Скорее уж он меня в этом случае попробует. И что ты мне все время Фэра сватаешь?

— Но он тебе нравится. Очень, — она искренне удивилась вопросу. — Так сильно тебе только Нарданидэр еще нравился, но с ним у вас не вышло… Он все же другой тип любовника, более резкий, властный. Возможно, дело именно в этом, и тебе лучше для начала подбирать себе любовников, похожих на Лоу? И тут именно Фэр был бы идеален. Ну, Мархиниар еще, но ты с ним не общалась… Или, может, наоборот, тебе будет проще с тем, на кого ты не смотрела как на человеческого друга? Я вас познакомлю, хочешь?

— Не хочу. Нинара, послушай. Все это здорово, так, наверно, вампирских девочек учат. Высвобождая их чувственность. И иногда даже не спешат, — вспомнилось то, что я услышала об Исандре. — Но я человек, и дело не только в моральных запретах. Если я буду с вами — со всеми вами, как вам бы хотелось — я просто умру. Без вреда для себя человек может потерять не так много крови, на всех не хватит. У моей подруги было пять вампиров–любовников. И да, ее уговорили, она пошла туда добровольно и страстно желала их всех. Вот только из того дардэнхэ вынесли только ее тело, я даже не знаю, дожила ли она до последнего, а Лоу едва ли помнит… Ты так страстно желаешь заполучить меня на вашу вечеринку, что тебе все равно, что я на ней и умру?

Пауза. Сиреневое виденье ошеломленно хлопает огромными своими глазищами.

— Нет, что ты, я не хотела… Я не имела в виду твоей смерти, я просто помочь… ты здесь с нами, совсем как мы, и я не думала даже…

— Что люди от этого умирают?

— Я никогда не была… с настоящим человеком… А семья у нас небогатая, своих стад нет, мы просто покупаем… нам привозят, а там… им сразу физраствор в вену, ты еще пьешь, а ему уже закачивают, и они следят, чтоб лишнего не выпить, это другие деньги… а потом они улетают, и я никогда не видела, что бывает с теми, кого… Я просто никогда… действительно никогда не думала…

Она, наконец, отстает от меня, оставшись подумать, а я отправляюсь к Исандре, в один из больших шатров, где идет работа с материалами склепа, не требующими особых условий консервации. Исандра тоже меня жалеет. Но не лезет с личными разговорами, а загружает работой. К примеру, сегодня мы клеим древние маски — и те, что растрескались и рассыпались на фрагменты еще до нас, и те, что не выдержали «полета Нарданидэра». Занятие напоминает детскую игру в мозаику — прежде, чем клеить, маску требуется из осколков сложить, а осколков нам из склепа вынесли — со всей щедростью вампирскй души, еще и свалили в одну огромную кучу, где среди фрагментов масок попадались и фрагменты глиняной ритуальной посуды — а что, все керамика…

Опасения, что после всего пережитого, работа со столь специфическими предметами будет рождать не самые добрые ассоциации, по счастью, не оправдались. Было ли дело в том, что светлый шатер, наполненный шумом множества голосов, ничем не напоминал мистическую тьму и тишину древнего склепа, или в том, что я в какой–то мере сумела справиться с шоком от пережитого, сказать сложно. Но я увлеченно собирала древние маски, чтоб из фрагментов и осколков, словно из пучин времени и забвения, вновь и вновь рождались лица тех, кто был хозяевами этих земель в далекой довампирской древности. Словно этим можно было что–то вернуть. Словно этим можно было что–то исправить…

А под вечер взглянуть на результаты наших усилий зашел сам светлейший Нарданидэр. Зашел неспешно и явственно прихрамывая, задал пару вопросов по текущим делам и в любопытствующей тишине направился прямо ко мне.

Присел рядом, покрутил в руках одну из восстановленных масок.

— Они были красивыми, пока не разбились, верно? Без всех этих шрамов…

— Они были… очень хрупкими, — слова подбираются с трудом. — Все же, это человеческие посмертные маски, и они уязвимы не меньше, чем их создатели.

— Но это не помешало им прожить тысячелетия… Знаешь, когда обнаружили первые маски, была версия, что они не посмертные — ритуальные. То есть делались еще при жизни человека и одевались во время каких–то обрядовых действ, празднеств… И далеко не сразу обратили внимание, что в них нет отверстий для дыхания. Обратили, вернее, но значения не придали — что мы знаем о людских обрядах, может, был тот, во время которого требовалось не дышать?

— Был. И до сих пор остался. Умерщвление называется.

— Понимаешь, то, что мы дышим одним воздухом, играет с нами злую шутку — мы невольно начинаем думать, что и дышим мы одинаково, — моей фразы он предпочел не услышать. — Не со зла Ларис, не из желания навредить или погубить. Просто внешнее сходство заставляет забывать о внутренних различиях, идет порой импульсивный и необдуманный перенос собственных возможностей на другого. И не всегда успеваешь осознать ошибку. Особенно в запале…

И даже извинения в виде лекции. Если это извинения, конечно.

— Вы, наверное, очень долго были профессором…

— Что? А, да, немало. Знаешь, когда я работал в Стране Людей, у нас сложилась хорошая традиция во время археологических практик. Для успешного сезона должна была быть принесена «кровавая жертва» — пролиться кровь на место раскопа, понятно — в соитии, ибо только совместные усилия приносят плоды… — взгляд его стал чуточку рассеянным, мечтательным. Как и голос. — И на роль этой «жертвы» мы выбирали достойнейшую из достойнейших, коллективно, тайным голосованием. И та, что оказывалась Избранницей, была на седьмом небе от счастья, и все до единого ей завидовали… И так работали всю практику, мечтая завоевать титул Королевы Раскопа и своей кровью закрыть сезон…

— Зачем вы рассказываете мне это? — его «кровавые воспоминания» были последним, что мне хотелось бы слушать.

— Так, вспомнилось просто… Иногда не хватает… той радости… — он чуть улыбнулся, будто извиняясь за то, что позволил себе лишние эмоции. И продолжил уже суше. — Я знаю, ты переживаешь из–за того, что так вышло. Не надо. Не вини себя. В твоей болезни твоей вины нет и быть не может. И то, что ты не можешь отдать свой долг крови так, как это принято у людей — вызывает только сочувствие, осуждать за такое невозможно. Я не сержусь, — он улыбается мне мягко и понимающе. Чуть касается моей руки. Усилием воли подавляю желание отпрянуть. — Ты хорошая девочка и по–прежнему очень мне симпатична. И я по–прежнему рад, что ты с нами. Возможно, нахождение среди стольких вампиров поможет тебе излечиться. Я надеюсь на это.

Уходит. Довольный своим благородством, должно быть. Он не сердится. Я без конкурса выиграла величайший приз и не оценила, но он — не сердится.

Перебираю обломки. Один за другим, пытаюсь состыковать. Но мозаика больше не сходится, фрагменты не совпадают.

— Ты устала, — заключает Исандра. — Давай мы продолжим завтра.

И завтра, и послезавтра, и потом. В шатре, где командовала Исандра, работа для меня была всегда. Вот только… что–то разбилось в том склепе. И это — не маски. Не только маски. Мой интерес, мой восторг от погружения в древность — настоящую, не выдуманную человеческую древность, мое желание узнать, познать, понять… Все это умерло, задохнулось в сумрачном склепе, под двумя масками — вампирской и человеческой, было втоптано в древний пепел, смешано с ним и в нем потеряно… Я старательно клеила древние маски, разбирала фрагменты поясных наборов, пытаясь составить из них отдельные пояса, я кивала, слушая разговоры о том, что еще интересного, и даже уникального, обнаружено в склепе. Но действительно интересно мне больше не было.

Я та, кого бросят на пол ради прихоти или ритуала. И лишь пожалеют за то, что «не могу соответствовать». Я та, что рождена в мире покоренных людей, и живу среди тех, кому мало владеть живыми, им надо докопаться еще и до мертвых. Разграбить их склеп, словно мстя за то, что они успели умереть свободными… Нет, во всем этом был еще какой–то научный смысл. Но он ускользал от меня. С каждым днем — все дальше.

В склеп меня больше не звали, но я, понятно, не очень сильно расстраивалась. А вот Фэрэл, напротив, дни напролет проводил теперь внутри склепа, и даже вечерами предпочитал не заглядывать в наш с Лоу шатер. Попросил ли его об этом Лоу, или он сам предпочитал держаться подальше после того, как я прогнала его, не оценив озвученных им планов, но теперь, похоже, присматривать за мной в отсутствии Лоу было поручено Исандре с Нинарой, потому как одну меня девы старались по возможности не оставлять.

И именно Нинара держала меня за руку, когда возвращаясь в лагерь после купания в реке, мы услышали крайне недовольный голос Лоурэла.

— Родители хотя бы в курсе, где ты шатаешься?

Шатры еще закрывали от нас и самого Лоу, и его собеседника, а уж ответ этого собеседника и вовсе одна Нинара услышала. И тут же сжала мою ладонь, пробормотав озабоченно: «этого еще не хватало».

— А официальное разрешение на работу в нашей экспедиции они тебе разве дали? — голосом Лоу можно было бы реки посреди лета замораживать.

И вновь ответ — только тихий смущенный лепет. Нинара медлит секунду, раздумывая, потом чуть качает головой:

— Да нет, большая уже девочка. Идем, — и решительно двигается в сторону говорящих, не отпуская моей руки.

Идем на шум не только мы, и потому наше появление внимания не привлекает. В окружении уже почти десятка вампиров, рядом с маленькой машинкой изжелта–оранжевого цвета, стоит Лоу, с самым недовольным видом изучая бумаги, протянутые ему хрупкой вампирской девой. Ее слишком длинные для вампирши волосы цвета спелой пшеницы почти закрывали шею. Длинные, до щиколоток, узкие брюки, делали ее фигуру тонкой, словно тростинка, а короткая, не прикрывающая живот, безрукавка, подчеркивающая худенькие руки с острыми локтями, добавляла облику трогательной беззащитности.

Она стояла к нам вполоборота, неотрывно глядя на Лоу с дикой смесью обожания, страха и надежды и не замечая ничего и никого вокруг. Он хмурил красивые брови, пытаясь сообразить, к чему бы придраться. А я, наконец, узнала ее.

— Рин!

Она вздрогнула и обернулась.

— Лара??? — глаза расширены от безмерного удивления, а голос тихий, практически шепот. — Но как же??? Но ты же… Лара!!! — и она срывается с места, чтоб броситься мне навстречу.

Я даже движения заметить не успела, а рука Лоу уже обхватила ее за пояс, заставив согнуться едва ли не пополам, а Нинара оказалась четко передо мной, между мной и Рин.

Обнимаю ее, мою защитницу, и, улыбаясь, шепчу, упираясь лбом ей между лопаток:

— Это Ринхэра, Нин, что ты? Она не обидит меня, я кровью у нее на руках истекала, и то она не тронула… Мы поздороваться только хотели…

Нинара оборачивается, осторожно, не переставая краем глаза следить за Рин. Но Лоу держит вампирочку крепко, а та не сопротивляется. Просто стоит, прижавшись спиной к его груди и боясь пошевелиться. И только в глазах — удивление, радость, боль — целый коктейль ярчайших эмоций. Но я не вампирша, мне не выпить. Просто смотрю на нее, раз уж Нинара больше не загораживает.

— Кровью истекала? — недоуменно переспрашивает Нинара. — На руках у этого ребенка? Лоурэл, а ты вообще в уме был, когда допустил такое?

— Но это не… — начинает было Рин.

— Цыц! — резко обрывает ее Лоу. — Вопрос разве тебе был? Ты где это старших–то перебивать научилась?

Она покорно опускает ресницы:

— Простите…

Он вздыхает:

— Ну вот и что мне с тобой делать, горе ты мое?

Я подхожу, благо меня, в отличие от Рин, никто не удерживает.

— Может, отпустишь? Для начала, — я осторожно касаюсь его руки, которой он все еще крепко прижимает к себе Рин, отчего она стоит, замерев и даже, кажется, не дыша.

Он опускает взгляд на мою руку, на свою, словно только осознав, немедленно разжимает железную хватку. Рин выдыхает. И только порывисто хватает меня за руку, стремительно разворачиваясь к Лоу лицом и вновь с надеждой вглядываясь в его глаза.

— Отпущу, — обещает он. — На все четыре стороны. С радостью. И прямо сейчас. Научная экспедиция не место для детей, Ринхэра.

— А уж насколько она не место для людей, — вклинивается подошедший Лиринисэн. — Но что–то тебя это не остановило. И по–прежнему не останавливает, — на меня Лирин смотрит мельком, и так, с легким презрением. А вот Ринхэру мягко обнимает за плечи. — Перестань уже ребенка гнобить. Хочет работать — пусть работает. И раз тебе не нужна, так я себе возьму, мне помощница пригодится. У меня, знаешь ли, после ваших танцев на костях, работы-ы… и десяти помощников мало будет.

— Спасибо! — глаза Ринхэры вспыхивают счастьем. — Вы не пожалеете, правда, я обещаю!

— А ну брысь в шатер к его коэрской светлости, обе! — тут же прикрикивает Лирин. — И не дай бог кому по дороге рот открыть, передумаю. А мы пока со светлейшим Лоурэфэлом обсудим: кого, к кому и нахрена он так бодро собрался отпускать в сложившейся ситуации. А то думать, я гляжу, у него получается с каждым разом хуже и хуже, — тон у Лирина был мрачный и почти угрожающий. И мы предпочли выполнить его распоряжение беспрекословно и немедленно. А с Лоу они уж как–нибудь сами разберутся.

— Так, а что, всем остальным совсем заняться нечем? — возмущался где–то за нашими спинами голос Лирина. — Андилиэр, коль так не занят — а ну–ка отгони малышкину машину на стоянку. Давай–давай, не ленись, а то я ведь помогать вздумаю…

Рин дорогу к шатру Лоу еще не знала, поэтому честно бежала за мной, молча, как и было велено. И лишь когда тяжелое полотнище со всеми его звукопоглощающими эффектами отделило нас от всего мира, набросилась на меня с вопросами.

— Лара! Лариса! Светоч, это правда ты? Ты как здесь?.. Ты откуда?.. Ты же умерла, мы же оплакали тебя уже! Ты умерла! — она трясет меня, схватив за плечи, и практически плачет, не замечая этого. — Чудовище! Да я сама тебя убью! — и все–таки роняет меня, к счастью, не на пол, а на один из гостевых диванов «для чувственного общения». Ну, наше общение сейчас скорее чувствительное, поскольку Рин падает на меня сверху, и оказывается не настолько легкой, как это можно было судить по ее хрупкому облику.

— Ринка… — обнимаю, крепко–крепко. Не думала, что доведется еще раз встретиться. — Ты–то здесь откуда? Я тебя не узнала даже… Ну тише, Рин, тише, что ты, не плачь… — ее плечи дрожат под моими руками, она все вздыхает прерывисто, пытаясь сдержаться. — Не надо, а то набегут опять большие дяденьки… с тетеньками… растаскивать нас начнут, объявят, что ты эмоции не контролируешь, на людей, как младенец, бросаешься…

— Как подросток…

— Что?

— Младенцы ни на кого не бросаются, на то и младенцы.

— Не важно. Ты только не плачь, хорошо?

— Я не плачу… А Дэла умерла, ты знаешь?

Сажусь. Резко, заставляя сесть и ее.

— Как? Когда? Но как же?.. Говорили ж, еще два года, а ведь…

— Два года. Если жить, не теряя оптимизма и не впадая в депрессию. А когда она узнала, что ты умерла, как думаешь, там с оптимизмом что стало? — Рин всхлипнула. — Ее попросили помочь дочери человека, который был ей… небезразличен. И будь она все еще Верховной аниарой, она б помогла. Но она заболела, и пост занимала другая… А Дэла не почувствовала, не поняла, сама отдала тебя в их руки… и погубила. Не просто не уберегла — погубила… С такими мыслями она не дожила даже до зимы… А ты жива. Жива!

Молчу. Пытаюсь как–то собраться с мыслями. Я не готова к таким известиям. И к обвинениям не готова. Узнать о том, что она умерла, больно, очень. Но еще больнее услышать, что это моя вина…

Пытаюсь понять, как и когда я должна была ей сообщить, что жива… И должна ли… Да, она расспрашивала об отце, приютила нас в своем доме… и выгнала из него, когда ее сестры аниары едва меня не убили… Да, Анхен разрушил их храм, но он ли начал? Она осуждала его за разрушенный храм, но их — за мою уничтоженную магию — осуждала ли?.. Она была тяжело больна, и потому ее жалко, она была возлюбленной отца, и потому возникала иллюзия, что она мне в чем–то родня… Но ведь знакомство с ней действительно едва не стоило мне жизни, и пусть не она была его инициатором…

— Она винила себя в моей смерти, а теперь ты винишь меня — в ее? Разве это моя вина, что аниары пытались меня убить, и у них это почти получилось? То, что я не умерла — это чудо, и прошлой осенью я была в сознании едва ли чаще, чем смертельно больная Дэлиата. Полагаешь, стоя на пороге смерти, я должна была в первую очередь побеспокоиться о том, как это воспримет она? Исходя из того, как мы расстались, я не могла быть уверена, что ей вообще это хоть сколько интересно — кто я ей? Даже, если каким–то образом она б об этом узнала…

— Лара…

— Мне жаль, что она умерла, Рин, действительно жаль. Но упрекать меня в том, что я выжила вопреки всему, что случилось со мной в то лето, это как–то… подло, ты не находишь?

— Я не упрекаю, Лара, перестань.

— Но хорошо, ладно. А вот допустим, ей сообщили. Сообщили, что я выжила, болею тяжело, но выжила, что тогда? Тогда она не стала бы сожалеть о том, что случилось со мной в вашем городе? О попытке убийства, об отнятой силе? Я не умерла, и значит не в счет, так? У вас же все не в счет, что к смерти не приводит. У вас даже смерть, если она человеческая, чаще всего не в счет, — теперь уже я рыдаю, упав лицом в подушки, и дрожу, и никак не могу остановиться.

— Лара, ну не надо, я же ни в чем тебя не обвиняю, я просто удивилась очень, когда тебя увидела… — Рин растерянно пытается меня успокоить. — Я просто с эмоциями не справилась… переволновалась… глупый всплеск… Я не обвиняла, я не думала даже. Я рада, что ты жива, рада, что мы встретились…

— Маловато радости, — доносится от входа голос Лоу, — обоюдной. Больше на горе похоже. А такого добра у нас и до приезда малолетних авантюристок в избытке было.

— Простите, — Рин теряется вконец. — Я не хотела, правда…

— Ты знал, что Дэлиата мертва? — садясь и яростно вытирая слезы, спрашиваю у Лоу. Он, к счастью, один, без Лирина.

Кивает.

— Я был на церемонии прощания, — чуть поджимает губы. — Собственно, именно по результатам того визита я и вынужден сейчас организовывать посреди раскопа детскую площадку.

Рин вспыхивает.

— Я не ребенок! И я приехала работать, мне действительно интересно, и я…

— И ты уже испортила настроение как минимум двоим: мне и Ларисе. Дальше нас ждет что? И не думай, что меня ввела в заблуждение Ларисина фраза о самоотверженном вампирском ребенке с окровавленной человеческой девой на руках. Я слышал эту историю целиком. Героического там мало, только чья–то безответственность и безалаберность.

— Лоурэл, ну зачем ты так? Не надо, — видя, что Рин даже головы не поднимает, чтоб возразить, вступаюсь я. — Рин хорошая, правда. А то, что вечно у нас с ней все как–то так выходит, не ее вина, просто…

— У тебя и без Ринхэры все вечно «как–то так выходит», — вздыхает Лоу. — Как и у нее без тебя. Поэтому ваш союз в рамках этой экспедиции меня заранее ужасает.

Подходит, жестом просит нас раздвинуться и садится между.

— Ладно, — снова вздыхает и приобнимает нас обеих за плечи. — Давайте по порядку. Что у нас плохого?

Лоу умел утешать. И воспитывать. И мы долго беседовали тогда. О Дэле и об Анхене, обо мне и Лоу. И о самой Ринхэре, для которой смерть троюродной (а то и четвероюродной) тетушки оказалась трагедией куда большей, чем она сама ожидала. Больше никто в ее семье ее интерес к людям и желание попасть в Страну Людей не разделял и не поддерживал. И даже на то, чтоб уговорить родителей дать разрешение на участие в экспедиции, ей пришлось потратить не один месяц. Те считали крайне бессмысленным копаться в прахе тех, кому этот мир более не принадлежит, и кто рождается лишь для того, чтоб служить вампирам пищей.

А Рин хотелось. И она все говорила, говорила, словно все еще продолжая свой многомесячный спор с родителями. О необходимости преемственности культур, коль уж они являются преемниками земли. О необходимости родства с этой землей, коль уж она им теперь дом — не только кровного, но и духовного. О необходимости познания сокровенных тайн этой земли, тех, что знали когда–то первые люди этого мира, но давно позабыли, и оттого утратили контроль — и над этой землей, и над судьбой собственной расы…

— Это ж когда ты ей голову–то так заморочил? — подозрительно кошусь я на Лоу. Слишком уж фразы и обороты знакомые. — Та Рин, которую я знала, мечтала открыть портал и свинтить с этой земли куда подальше, предпочтительно в благословенный мир Третьего Солнца, которое не жжет, а лишь способствует легчайшему загару.

— Мы не сможем открыть портал, не познав эту землю, — убежденно продолжает Рин, не дав Лоу и рта раскрыть. — Портал открывается через недра, через природные храмы, через связь с магией этой земли, с человеческой магией — утраченной, забытой…

— По–моему, кто–то слишком перевозбужден с дороги, — все же прерывает ее Лоу. — Я дал распоряжение поставить тебе шатер. На южной окраине лагеря, там как раз Лиринисэн неподалеку, коль уж он так рвется за тобой присматривать. Устроишься, отдохнешь — найди его, он просто жаждет завалить тебя работой.

Она встает и послушно кивает.

— И, Ринхэра… — Лоу выдерживает паузу. — Я надеюсь, ты понимаешь, что есть информация, разглашения которой я тебе не прощу. Ни при каких обстоятельствах.

— Да, конечно, я не скажу. Я вас не подведу, я обещаю.

Уходит. Лоу долго смотрит ей вслед. Как колышется, закрываясь, полотнище шатра, как оседают, танцуя в воздухе, пылинки, попавшие в столб света, льющегося из верхнего окна.

— Ну и за что мне это? — вздыхает наконец. — Мало было у нас проблем…

— Да что ты на нее взъелся? Рин замечательная, — улыбаюсь. Рин — это здорово. — Импульсивная, конечно, — не могу не вздохнуть, от ее обвинений еще слезы на щеках не высохли. — Но ведь она искренняя. И надежная. Она не подведет, не бросит… Вот только с чего она твоими словами заговорила? Летом, помнится, она так тебя ругала, словно ты сам Дракос, из Бездны вылезший.

— Летом возможно, — хмыкнул Лоу. — А осенью я, помнится, храм в Каэродэ восстанавливал. И даже восстановил, что с образом злодея плохо вяжется. А поскольку звала меня Дэлиата, то и жил я в ее доме. Где и имел несчастье познакомиться с сей «замечательной девочкой».

— Почему несчастье? — не поняла я.

— Потому что мое стремительное превращение из злодея в героя оказало фатальные последствия на ее неокрепший мозг, — он встает и начинает нервно расхаживать по шатру.

— Это как? — не поняла я. — Она стала верить каждому твоему слову?

— Хуже, — невесело вздохнул он. — Решила, что я любовь всей ее жизни.

И сказано это было так, словно ничего кошмарнее и быть не может, а я… начала дурацким каким–то смехом давиться. Даже закашляться пыталась, чтоб хоть как–то приличия сохранить, хотя что уж там от вампира скроешь–то?

— И могу я поинтересоваться причинами столь буйной веселости? — остановившись посреди шатра, с совершенно папочкиными интонациями надменно вопросил приемный сын светлейшего авэнэ.

Обиделся. Подошла, коснулась рукой плеча.

— Прости. Ну прости пожалуйста, просто… Мы с ней повздорили как–то… Да даже не повздорили. Она чушь какую–то несла, какой ты гад и урод… Ну я обиделась, и ляпнула, что однажды встретишь его и влюбишься, а он выйдет из твоей спальни, и имени не спросит. Напророчила, словом, — неуместное веселье испарилось, печально стало. — Лоу, что ж у меня всегда так — как глупость какую скажу — обязательно сбудется?

— Ведьма ты у меня, Ларка, — отбросив обиду, Лоу обнял меня и прижал к груди — крепко–крепко. — А с ведьмами люди знаешь, что делали?

Люди — не знаю, а вампир поцеловал. В лобик, но все равно приятно.

— В лес выгоняли и избушку им там ставили. На курьих ножках, — еще и просветил. — Чтоб жить никому не мешали своими пророчествами… Кстати, я действительно ночевал в ее спальне.

— Да кто бы сомневался, — беззлобно фыркнула. Тоже мне, удивил вампир рассказом о сексе.

— А ты следующий раз мысль свою четче формулируй, глядишь, и путное что–нибудь получится, — неожиданно наехал на меня этот герой–любовник. — Спал я там, Лар. Один. Не было у меня с ней секса.

— По–очему? — а вот теперь удивил. — Она ж вроде… ну, я так поняла, что в ее возрасте это нормально уже…

— Эх, Ларка — Ларка, — он потерся щекой о мои волосы, вдохнул аромат. — Говорю ж, храм я тогда восстанавливал, нельзя мне было — ни крови, ни секса. А Ринхэра секс между нами едва ли не обязательным мероприятием полагала, собственно, это вежливость хозяина к гостю, и на правах хозяйки она просто не могла мне не предложить. А я отказался. Для нее это был некоторый шок, поведение, не вписывающееся в привычные рамки. Сначала она обиделась, потом нашла в этом нечто по–человечески романтичное. Словом, весь тот сквозняк, что вечно гуляет в голове у возвышенных барышень, начал активно дуть в мою сторону. Она вбила себе в голову, что влюбилась. И началось…

— Что началось? — чуть отстранилась, с любопытством вглядываясь в его лицо.

— Охи. Вздохи, — он импульсивно взмахнул руками, отпуская меня и начиная вновь кружить по шатру. — Томные заглядывания в глазки. Мелкие услуги, становящиеся навязчивыми. Общество, от которого не знаешь, как избавиться. Подарки какие–то идиотские…

— Так, стоп, погоди, так это она тебе ту рубаху подарила? Ну, что ты на источниках изорвал, когда меня после храма отогревал?

— Ну а кто еще настолько безвкусен? — остановившись, он резко развернулся ко мне.

— Да чем она тебе безвкусна?

— Всем. Вот разве что кровь хорошая, да и то лучше б не пробовал.

— То есть все–таки пробовал?

— Был таким идиотом, — он как–то… словно выдыхается внезапно. И продолжает уже тихо, задумчиво, глядя куда–то в пустоту. — Знаешь, когда умерла Дэлиата, она так плакала… там, на похоронах. Остальные наследство делили, а она… одинокая, маленькая… Пожалел. Я был ей все же должен за тот, первый визит. В столь личных просьбах у нас не очень–то принято отказывать, — помолчал. Потом словно встряхнулся и продолжил ругаться с утроенной энергией, — так я ж надеялся, она от меня отстанет! Получит, что хотела, и мозги на место вернутся. Но эта ж… дура непробиваемая, она ж решила, что это точно любовь! Что на самом–то деле я ее люблю, вот только сам еще этого не понял! Но она настырная, она объяснит! — он возмущенно взмахивает руками. Потом резко опускает их, словно отбрасывая от себя ненужные мысли. — Ладно, к дракосу. Пойду я, работы много.

Ушел. Стремительно, словно от собственных мыслей спасался.

А Рин в вампирском лагере осталась. Прижилась, обжилась, задружилась. Ей покровительствовал Лирин и привечал Нардан, обретший в ее лице новую «девочку–студентку». Она была старательной, исполнительной и неконфликтной, с энтузиазмом бралась за любую порученную ей работу, и потому очень скоро стала для местных вампиров «своей». Ее приняли все. Кроме Лоу.

Тот по–прежнему был с ней излишне холоден и высокомерен, стоило ей оказаться рядом — мгновенно находил ей работу на другом конце лагеря. А она робела перед ним, мгновенно превращаясь из самоуверенной девчонки в перепуганного подростка. Она со всеми была на «ты», даже с Нарданом. И только Лоу она смущенно именовала светлейшим Лоурэфэлом, используя неизменное «вы». Любила? Или, скорее, боготворила?

Наши отношения с ней были странными. Она не ревновала, нет. Мы дружили. Куда крепче, чем в ту нашу недолгую неделю в Каэродэ, и, наверное, не только у меня здесь подруги ближе не было, но и у нее. И при этом она отчаянно мне завидовала. В мечтах видела себя на моем месте, видела Лоу только своим… Но я не ревновала тоже. Может быть, потому, что «своим» я Лоу так никогда и не ощущала? И ничего, кроме дружбы, так между нами и не вышло? Да, в абсолютно вампирском ее варианте. Но любовью эти отношения так и не стали. А Рин страдала по нему, и мне было просто жалко Рин.

— Знаешь, я бы хотела, — отчаянно шептала она мне, помогая сортировать очередную партию извлеченных из склепа «сокровищ», — так хотела бы быть его человеком. Быть его. Принадлежать, понимаешь? Быть его Избранницей, человеческой избранницей, чтоб во всем от него зависеть, чтоб он просто не мог, не мог от меня отвернуться, чтобы чувствовал, что без него я погибну — не фигурально, буквально. И сгорю от его любви! Растворюсь, понимаешь? Стану просто кровью в его крови…

— Ри–ин, перестань. Так обычно человеческие девочки с ума сходят.

— А я и хочу быть человеческой! На человеческую девочку он хотя бы смотрит! С человеческой девочкой он в одном шатре живет, а мне… мне даже войти туда лишний раз нельзя! Человеческую девочку он ни с кем не делит, только себе! Человеческая девочка для него значит больше, чем любая вампирша в этом лагере, а мне… хоть перерождайся человеком, чтоб меня тоже было нельзя… на всех делить, чтоб ему пришлось самому меня удовлетворять регулярно, дабы я с ума не сошла, каждый день, постоянно, одному за всех…

— Рин, человеческие девочки не столь жадные до удовольствий, и с ума от их отсутствия или нерегулярности не сходят.

— Сходят, еще как сходят. Просто у тебя… болезнь такая, сбой в развитии, ты просто не понимаешь.

— Ну хорошо, не понимаю, ладно. Вот заодно и объясни, чего ты так маешься? Ты ж на танцы ваши вампирские каждый вечер ходишь?

Кивает с несчастным видом, дескать, хожу, и что?

— Так ведь и Лоу вроде особо не пропускает. Он что, совсем с тобой там не танцует?

— Да лучше б не танцевал! Я б тогда чувствовала, знала, что он… ну хоть как–то меня выделяет. Даже что просто я ему… неприятна, или… А он…он!.. Он так «танцует», он… даже не видит! Не ощущает, ему вообще все равно — я ли, другая! Он процессом наслаждается, не партнершей! Сменились партнерши — ну и ладно, не сменились — ну и тоже ладно. А ты спроси его как–нибудь, с кем он был очередной ночью? Думаешь, ответит? Либо отмахнется, либо перечислит случайные имена в случайном порядке, я уверена! А спросишь про меня, так и вовсе скажет, что не было. Или плечами пожмет. Или…

— А ты всех своих партнеров помнишь?

— Ну… за всю жизнь? Нет, конечно. Но за последнюю ночь, за последнюю неделю… Они все разные очень, есть ласковые, есть страстные, холодно–медлительные, или наоборот… Вот Нарданидэр, например…

— А что, других примеров не завезли? — скривилась, как от зубной боли.

— Да дракос с ним, с Нарданом. Лар, я вот подумала… а одолжи мне свое платье. Ну то, синее, с левкоем по подолу. А я тебе взамен… ну что хочешь, выберешь, хорошо?.. Я бы купила собственное, но у нас их не шьют здесь нигде, это в Илианэсэ только, на заказ. А меня не пустят туда, да и денег… Они как бы есть, но без разрешения родителей… а они мне не разрешат, ты ж понимаешь…

— Рин… — я как–то даже растерялась. — Но это… глупо как–то. Вампирши не носят человеческих платьев… по эту сторону. Ты, помнишь, сама мне советовала покороче что одеть.

— Ну вот и оденем. Ты — покороче, я — подлиннее. Чему нас учат все эти скелеты? Взаимопроникновение культур. Симбиоз. И вообще, нам тренироваться надо. Я на ту сторону хочу, а там только в платье, а ты уже здесь, и тебе к нашим традициям надо привыкать, вот и начинай с одежды… ну же, Лар, ну тебе что, платья жалко?

Платья не жалко. И вот уже она крутится перед зеркалом, любуясь, как взметается широкий подол от ее резких движений. А после бежит по лагерю, не касаясь земли ногами — легкая, невесомая, счастливая. Ей улыбаются в ответ:

— О, у нас карнавал?

А она кивает, и кружится, и летит себе дальше.

И натыкается на Лоу.

Я вижу издалека, Ринка летела слишком быстро, я за ней не успела. Он стоит, замерев, с какой–то коробкой в руках, одна бровь чуть приподнята в легком недоумении. А она опускается на землю — так медленно, виновато, и широкий подол ее платья, только что летевший за ней, пристыженно жмется к ее ногам увядающим цветком. Лоу что–то ей выговаривает. Она упрямо мотает головой, чуть поджав губы. Он раздражается. Она не поддается. Он вручает ей коробку и посылает. По делам, понятно. Она уходит. Уже пешком, но очень быстро.

А светлейший Лоурэфэл замечает в отдалении меня и приближается с самым решительным видом.

— Лара, это что за цирк? — схватив под локоток, он буквально заносит меня в наш шатер. — Я что, мало одежды тебе покупаю? Это что за обноски?

— А тебе не нравятся? — бросаю взгляд в зеркало. Ринкины брючки смотрятся на мне весьма неплохо. Да и длину до колена я, кажется, перестала воспринимать, как недопустимо короткую. — Мы просто поменялись. Расслабься, на девочек порой такое находит.

— Что находит? У тебя таких штанов — четыре пары, ее зачем носить?

— Да просто так, Рин захотелось поменяться, ей неудобно было так брать. Ну, она же планирует когда–нибудь в Страну Людей попасть, а там вампирши платья носят. Вот и она… тренируется.

— Рин, Рин, Рин… Тренируется она! А завтра ей что захочется? Продыху же нет никакого! У меня может хотя бы в доме ей не пахнуть?

— У тебя «в доме» проходной двор, и кем только не пахнет. Но вот именно ее запах лишний? А тебе не кажется, что ты придираешься?

— Она достала меня, Лара, ты понимаешь? Вздорная, пустоголовая, с бесконечными безумными идеями!.. Ну вот что там опять? — он буквально выскакивает из шатра.

Выхожу следом. В отдалении вижу Рин, все еще с коробкой. Вот только коробку эту она несколько беспомощно прижимает к себе, сама покрасневшая, взъерошенная. А трое вампиров, ее обступивших, веселятся. Как–то слишком уж зло.

И тут к компании подлетает Лоу. Веселье заканчивается, вампиры испаряются. Рин пытается благодарить… или уверять, что не стоило беспокоиться, мне отсюда не слышно. Он резко вырывает у нее из рук злополучную коробку, так и не донесенную по назначению, и вновь посылает по неотложным делам.

— И что это было? — интересуюсь у нее позже, вновь столкнувшись с ней за работой в шатре у Исандры.

— А, придурки, предлагали пожить голышом в загоне, чтоб совсем правильно себя почувствовать. Ну их, — она беззаботно машет рукой. — Лар, слушай, я подумала, мне вечером для танцев платье нужно… раздельное. Ну, чтоб отдельно верх, отдельно низ…

— Юбка, что ли?

— Ну да, забыла слово. Так ты одолжишь?

— А как же «светлейший Лоурэфэл»? Он явно не в восторге от твоих…

— Ну и пожалуйста, а другим нравится! Если кто–то у нас тут слишком гордый, чтоб признать, что мы должны быть вместе, так и другие есть! А уж во время танцев… И вообще, одежда твоя, так что пусть не вмешивается!

— Ну, она все же на его деньги куплена.

— И что? Лар, вот как ты в Стране Людей жила, если ты даже законов не знаешь?! Вампиру может принадлежать человек, но не имущество этого человека. Оно даже после смерти не наследуется. Вернее, наследуется исключительно человеческими родственниками. И даже если он лично что–то тебе купил — оно все равно твое, и перейдет только твоей родне. Это изначально придумали, чтоб не было… ну… в корыстных целях. И для вампира нет оскорбления сильнее, чем просто подозрение, что он что–то там присвоил… Так ты одолжишь мне юбку?

— А закон это позволяет? — ну не могу не поддразнить.

— Ты мне не принадлежишь. И я взаймы, — даже не улыбнулась Рин.

С тех танцев Лоу вернулся минут через двадцать после их начала. Я еще даже не ложилась, сидела, книжку читала. А он ворвался как вихрь, схватил в охапку, бросил на кровать… Ночь была бурной, очень. Теряя сознание от потери крови, я оказывалась в призрачной степи, и мой любовник следовал за мной, дабы вновь продолжить. И «умирая» там, я пробуждалась здесь, чтоб вновь познать сильнейшее наслаждение и вновь «вылететь» в результате в степь. И вновь ощутить, как поцелуй становится укусом…

— Я точно выживу? — несколько обалдевшая от его страстной настойчивости, еще успеваю спросить, прежде чем сгинуть в очередном водовороте вампирской страсти.

— Даааааа, — шептала в ответ мне степь, ведь у Лоу с артикуляцией были в ту ночь проблемы, долго были проблемы…

— И что это было? — когда–то потом, ближе к рассвету, придя в себя в его объятиях, слабо интересуюсь я. — Решил свести меня с ума?

— Я сам, похоже, схожу с ума… — то ли всхлип, то ли вздох тяжелого похмелья. — Зачем ты ей позволяешь? Зачем ты позволяешь этой девчонке манипулировать собой? Ты хоть понимаешь, что она творит? Твой запах на ней, ее запах на тебе…

— Дай лучше попить, — свою–то жажду он удовлетворил. А у меня что по венам сейчас бежит, первозданная вампирская магия? Что бы ни было, ни сил, ни эмоций, ни мыслей уже не осталось. Хотелось только пить… пить… пить…

Он подал воды, и смотрел на меня, стоя на коленях перед кроватью. Такой… домашний. Не обремененный одеждой, встрепанный, с прилипшими к вискам волосами…

— Ты такая красивая сейчас, — мечтательно улыбаясь, сообщил он мне. — Светишься… Нет, правда, — подтвердил, видя мое недоумение. — У тебя, когда регенерация идет, в ауре такие всполохи яркие. И вообще, она становится… почти вампирская. Знаешь, непередаваемые ощущения: кровь — человеческая, густая, сочащаяся жизнью, а аура — практически вампирская, не совсем, но похоже, очень.

Он налил еще воды в протянутый мной стакан, подал, глядя на меня все с той же сытой благодарной улыбкой. И тут улыбаться перестал.

— Что?

— Подумалось вдруг, — он присел рядом со мной на кровать, осторожно убрал с моего лица упавшие пряди, провел по ним до конца, словно отмеряя длину. — У взрослых вампиров волосы не растут, ты знаешь? Просто дорастают однажды до определенной длины — и все. А вот если их обрезать — то организм воспринимает это как травму и начинает бешено регенерировать…

— А как же ваши женщины?

— Ну, технический прогресс успешно борется с природным несовершенством. Есть средства, — и он улыбнулся так загадочно, что даже мысль мелькнула: а не он ли их, часом, изобрел? Как высокооплачиваемый специалист по замене магии биохимией. — Но речь не о том. Когда ты болела осенью, Лар, у тебя не росли волосы. Отрастали потихоньку, да, но обычно, по–человечески, они же у вас всю жизнь растут… И свечения такого в ауре не было, и всех этих вампирских тонов и сполохов.

— И что это значит?

— Не было у тебя тогда вампирской регенерации, хоть и требовалась. Организм был истощен, организм был на грани — а не было, не включилась. А вот после укуса… Выходит, неправильно я тебя лечил, Ларис. Прикоснуться тогда к тебе боялся, а надо было не только касаться, но и кусаться.

— Ты думаешь?..

— Видимо да, ее запускают только ферменты в вампирской слюне да сплетение нашей сексуальной энергии, иначе никак.

— Да что ж у вас все через одно место делается? — и не знаю даже, смеяться или плакать. И ведь, похоже, правда: мы тогда с Анхеном даже сломанную руку сексом лечили. И помогало же… Анхен… как давно это было… Вот даже Рин в моей жизни вновь есть. А его — больше нет. Даже в снах к нему больше не выбираюсь…

— Ну, у людей тоже все через еду. Чем правильнее еда — тем здоровей организм, разве нет? — пожимает он плечами. — И потом, мамочка одного моего друга — та еще интриганка. И против своего внучека интриговать она не станет никогда. Так что, оценив, что голос крови на тебя не действует, она дала тебе другой стимул желать союза с вампиром. Понятно, что имелся в виду тот, кто тогда держал тебя в руках.

— И в чем же стимул? — не поняла я. — Если не спать с вампирами, так и регенерация особо не нужна.

— Молодая ты еще, Ларка. Но ничего, лет через десять поймешь, — он вновь загадочно улыбнулся, забирая у меня стакан. — Будешь еще воды? Тогда, знаешь, «спать с вампирами» прозвучало так заманчиво… Я бы, пожалуй, еще поспал. Ты ведь со мной?

Из шатра я выбралась только сильно после полудня. Лоу ушел значительно раньше, я и не слышала, как.

А в лагере было невероятно тихо. И народа не видно, даже в мастерских у Исандры.

— А где все? — недоуменно интересуюсь у начальницы.

— А все на охоте, — весьма язвительно отвечает та. — Все же Лоурэл был прав: один ребенок в лагере — еще не трагедия, но два — уже катастрофа!

— А что я? — тут же взвивается до того тихонько сидевшая в углу Рин. — Это Лара не хочет быть ни с кем, в упор не слыша всеобщего желания, а я только даю вам разрядку. И вообще, у нее еще платья есть!

— Да? — Нинара задумчиво переводит взгляд с Рин на меня и обратно. — А это могло бы быть интересно. Одолжишь?

— Я… пос–советуюсь с Лоурэлом, — я пока не очень понимала, что происходит. Вот только Лоу наш с Рин обмен одеждой не сильно понравился. Что он там бормотал про наряды и сведение с ума? Истощена была, не поняла, не запомнила… А делать что?

— Действительно, Лар, — подала голос Юлидара, Ты должна одолжить нашим девам платья. Всем. Это будет потрясающая вечеринка. Маскарад. Ты бы видела, как все шалели от Рин! Гремучая смесь вампирской открытости и человеческой недоступности. Жажда, которую не утолить! Давно я не ощущала такого накала страсти!

— Что толку? — горестно вздыхает Рин из своего угла. — Если он все равно сбежал…

— А наша маленькая пронырливая Ринхэра пыталась поймать коэра? — Ликиана во всей красе: холодна, высокомерна, насмешлива. — Нашла, на что ловить. У него дома подлинник есть, зачем ему подделка?

Рин резко встает и покидает шатер. Ликиана лишь усмехается.

— Ага, как же: ребенка прибежала, хвостиком махнула, и лучший эльвийский мужчина у ее ног! Мечтать не вредно.

— А идея у «ребенки» межу прочим неплохая была, — вступает в разговор Исандра. — Так что на счет платьев, Ларис, даешь?

Только рукой машу раздосадовано: да забирайте. И Рин жаль, и хочется побежать за ней, утешить… И я последняя, кому удастся это сделать. С их способностью чувствовать запахи, не только Рин, но и весь лагерь, наверно, в курсе, что тот, ради кого она наряжалась, всю эту ночь был со мной, только со мной.

Вот только прибежал ли он с той вечеринки ко мне, или, все–таки, от нее? Что сводило с ума хладнокровного и сдержанного коэра? Сомневаюсь, что я. Я была у него и так, что в платьях, что без…

Но идею с платьями вампирши все же дожали. Желающих примерить мои наряды нашлось даже больше, чем, собственно, нарядов, привезенных с собою в лагерь. Лоу смотрел на паломничество в свой шатер укоризненно, но молча. Лишь под конец выдал страдальчески:

— Ты хоть белье им свое не раздавай.

— Да что ты, Лоурэл, милый, какое белье? — тут же отозвалась Юлидара. — При таком наряде оно вовсе не требуется. Ты только взгляни, — и она, раскружившись, вспорхнула. И тут же резко опустилась, и неуспевающая за ней юбка обнажила стройные бедра и все то, что у людей бельем бывает обычно прикрыто.

— Да, — спокойно согласился Лоу, — красиво. Только люди так не танцуют.

— А как они танцуют? — тут же заинтересовалась Нинара.

— Не отрываясь от земли, солнышко, — усмехнулся Лоурэл, — вам не понравится.

— Да? — задумалась Нинара. — Нет, это не интересно… Так, погодите, а песни? Люди ведь петь умеют? Лара, ты просто обязана научить нас какой–нибудь человеческой песне.

— Может, ей и язык заодно вам преподать? — усмехнулся Лоу.

— Язык? Неплохая мысль, я б, пожалуй, выучила. Чтоб найти себе пару пригожих человеческих мальчиков. Для танцев. А то с дикарями не потанцуешь… Но это потом как–нибудь. Лар, так как на счет песни?

Песни? Мне, почему–то одна только вспомнилась. Та, что Анхен любил. О доме, который «далеко–далёко». Но им не понравилась. Грустная. Им про вихри страсти подавай.

— Ладно, девочки, только для вас, — с видом великого одолжения выдал Лоу. — Запоминаем слова и музыку:

«Моя любовь… Ты — моя любовь!

Теряю вновь. И встречаю вновь.

В потоке дней — солнечных лучей -

Нам не найти страсти горячей…»

И что–то еще в том же духе куплетов на пять. Или шесть. Пел он не очень старательно, так, напевал скорее. Ну и…. какие слова, такая и музыка. А кто–то явно издевался над публикой, выдавая сей высокопарный набор слов за человеческую песню. Да там только первые две строчки четыре смены партнеров подразумевали! Ну да, ну да, в древних свитках найдена. Довампирской эпохи.

— Ну и зачем ты так? — поинтересовалась, когда мы остались одни.

— Для того фарса, что они устроили — в самый раз.

— Ну почему сразу фарса? — не согласилась я. — Все же это в чем–то — взаимопроникновение культур, смешение традиций.

— Смешение тел это. И взаимопроникновение их же. Они тебя хотят, Лар. Тебя, не платья. И этот маскарад никого не удовлетворит, только одежду твою перепортят.

— Но что же мне делать, Лоу? Уезжать? Я только разжигаю всеобщую жажду. Я уже даже общаться ни с кем толком не могу, мне за каждым словом жажда мерещится. Одни настолько хотят меня, что другие уже хотят стать мной, чтоб перенаправить на себя эти потоки желания. Я думала, Фэрэл мне друг, я надеялась, с Рин мы подруги, я уж молчу про «доброго старого профессора»…

— Вот ты веришь во взаимопроникновение культур, когда жаждущая страсти вампирша надевает платье, а ведь она в своей среде, среди своих. А сама пришла в мир вампиров, пусть не добровольно, но пришла. И хочешь здесь выжить, найти свое место, стать своей. А вклад во «взаимопроникновение культур» с твоей стороны?

— Я выучила ваш язык, я ношу вашу одежду…

— Но категорически отвергаешь наши культурные традиции. Ты даже не допускаешь мысли, что Фэр может желать тебя, и быть при этом тебе другом. И с Рин вы подруги, что бы там она не вообразила на мой счет.

— Но как быть с тем фактом, что этой ночью она хотела быть с тобой, а была я?

— Этой ночью она выбрала не тот способ. Этот годится разве что довести меня до бешенства! — неожиданно вскипает Лоу. Но тут же берет себя в руки и продолжает спокойно и рассудительно. — А по–хорошему, если бы не твои предрассудки и ее безумные выходки, я бы просто взял в постель вас обеих, что сохранило бы и вашу дружбу, и мои нервы. И ровно то же с Фэром. Ему было бы куда проще быть рядом с тобой, если бы время от времени он имел возможность тобой обладать. И он бы перестал на меня так дуться.

— Он на тебя дуется?

— Учитывая, что я просил его тебе не докучать — да.

— И теперь ты просишь меня…

— Только подумать, Лар. Только подумать. И, возможно, и твоя, и жизнь многих в этом лагере стала бы чуть проще, если бы ты осмелилась пойти на уступки… Просто попробовала бы…

— И как ты себе это представляешь? Я должна заявиться на ваши ежевечерние танцы?

— Как — это вопрос второй. Вариантов совместного досуга великое множество. Но ни один из них не сложится, пока ты не изменишь свое отношение к процессу. Пока просто не допустишь мысль, что у тебя может быть больше одного любовника. Для нас это норма. Это могло бы стать нормой и для тебя.

— А если нет?

— Нет — значит, нет, — спокойно соглашается он. И тут же добавляет, — но все же подумай, ладно?

А дальше… дальше вампирши танцевали в человеческих платьях. Произвели фурор. Как они сами потом рассказывали. Лоу на ту вечеринку даже не пошел. Я, понятно, тоже.

Вот только Лоу был прав. Общество хотело не платьев. И «маскарад» лишь усилил всеобщую жажду. Страсть искала выхода.

— Лара, ты знаешь, я все думала, — подсела ко мне Нинара вскоре после той вечеринки, — про пробуждение твоей чувственности… Мы могли бы попробовать… Есть одна игра. В нее обычно играют с подростками, приобщая их к миру чувственных отношений. Или в малознакомых компаниях, когда хотят сблизиться и сдружиться. Мне кажется, она могла бы помочь и в твоем случае.

— И что за игра?

— «Шкатулка судьбы». Она предполагает ласки… только ласки… долгие, неторопливые… И ты сама почувствуешь… поймешь… правда ли, что тебе нужен только Лоу, что лишь он может доставить тебе удовольствие, — Нинара уговаривала, нашептывала, манила. — Партнеры будут меняться часто, но все их действия — строго регламентированы. И тебе не надо будет волноваться, что же дальше. Более того, ты всегда сможешь остановиться, если поймешь, что следующее действие для тебя невозможно. Никто не будет настаивать, Лара. Это просто игра. И возможность для тебя вырваться за рамки запретов. Давай попробуем, Лар? Просто попробуем, хорошо? Вдруг получится? И страсть унесет, и будет не важно — кто, будет только страсть, только желание, только наслаждение…

— Не уверена, что я готова к подобным играм и подобным отношениям.

— Так на то игра, чтоб подготовиться, — подключается к уговорам Исандра. — Там все и рассчитано именно на пробуждение. Чувств, желаний. Мы все будем рядом: несколько пар, связанные единым действом, единым танцем. И эмоции тех, кто уже окунулся в лавину чувственности, кружат голову тем, кому это только еще предстоит.

— Но я не чувствую ваших эмоций, Исандра.

— Не так, как мы, да. Но иногда ты их улавливаешь, ты их понимаешь. Не ощущаешь, но выводишь как–то логически из зрительного образа. И сопереживаешь при этом, я же ощущала, и не раз, — не принимала возражений Исандра. — Так и тут. Ты, возможно, не будешь чувствовать наших эмоций. Но ты не сможешь их не понять. И неизбежно в них окунешься. Столько сильных эмоций на маленьком пространстве — ну не может быть, чтоб они не увлекли тебя за нами следом.

— А если?..

— Ну как ты узнаешь, если не попробуешь? — и Юлидара в стороне не остается. — Так и будешь гадать: а вдруг понравится, а вдруг не понравится? Попробуй. Просто — попробуй. Не понравится — остановишься и выйдешь из игры. Понравится — сама получишь массу удовольствия и подаришь столько же нам.

— Вам всем мне себя не подарить. Ни крови, ни жизни не хватит.

— Кто говорит про кровь, Лара, что ты? — тут же отмахивается Нинара. — Я помню наш прошлый разговор, на кровь никто и не претендуют. Только прелюдия — долгая–долгая–долгая. Прикосновения, улыбки, поцелуи… И лишь в самом–самом конце — только если тебе понравится, если ты не захочешь остановиться, если не побоишься продолжить — кому–то одному… только одному… посчастливится пригубить…

— И кому же?

— Как можно знать заранее? На то и игра… — Нинара таинственно улыбнулась. И вновь взглянула просительно. — Попробуй. Это совсем не страшно. А вдруг?..

— Ну хорошо, а если… если я соглашусь, — начала сдавать позиции под их напором. — Кто будет участвовать в этой «игре»? Поименно.

Юлидара, не раздумывая, предложила всю компанию, собиравшуюся обычно у Лоу и хорошо мне знакомую: сам Лоу, Фэрэл, Лиринисэн, Каритинор… Против Лиринисэна я была категорически против. Каритинор… ничего особо хорошего я о нем вспомнить не могла, но ведь и ничего плохого тоже, он всегда был старательно нейтрален, но, наверно, лучше он, чем кто–то совсем незнакомый. Потому что вместо Лиринисэна Нинара тут же предложила своего любезного Мархиниара, которого она мне еще в прошлый раз сватала, а я до сих пор даже не представляла себе, как он выглядит. Оставалось верить Нинаре на слово, что он мне понравится.

В женскую «команду» кроме меня записали Нинару, Исандру и Юлидару.

— А я? — жалобно пискнула Рин.

— Не в этот раз, малышка, — Исандра решительно покачала головой. — Ощущать рядом человеческую кровь, будучи в состоянии сильного возбуждения для тебя будет слишком сложно. Ты же не хочешь, чтобы твой срыв напугал Ларису, перечеркнув все наши попытки помочь ей?

— Я не сорвусь.

— Откуда тебе это знать? Ты бывала в таких ситуациях?

— Нет, но…

— Все, вопрос закрыт. Давайте лучше подумаем, где мы все соберемся?

— Да лучше, наверно, у Лоу, — предложила Нинара. — У него и шатер больше, да и Ларисе будет привычней.

— А самого Лоу вы спросить не хотите? — поинтересовалась из любопытства. Так бодро они все решили.

— Да спросим, почему ж нет, — отмахнулась Юлидара. — И его, и других мальчишек. Да только отказавшихся не будет, уж поверь.

— Но ведь и я еще не согласилась.

— А ты уже согласись, Лар. Ну что ты, в самом деле? Не трусь, мы все с тобой, все за тебя. Ну?

И я… сдалась, да. Нет, сначала я просто обещала «подумать». Но они уговаривали и на следующий день, и потом… Ну и… наверное, действительно… как–то надо начинать жить по их правилам. Раз уж я живу среди них и пытаюсь быть с ними.

Лоу идею одобрил. И сам настоял, чтоб все проходило только под его крышей.

— Просто помни, что я буду рядом, — сказал он мне. — И в обиду тебя никому не дам.

Дату вечеринки назначили. И вампирские девы старательно учили меня правилам игры.

Глава 8. Плоть

Наряжали, у-уу, как они меня наряжали! Даже ленты в волосы, и ожерелья на шею — ниток пять, не меньше. И браслеты — и на предплечья, и на запястья. Даже ножные, с колокольчиками — и те одели.

Ну и себя, понятно, не обделили. Но если украшения на нас были вампирские, то вот одежда — на всех четверых — человеческая, из моего гардероба. Нет, вампирши отнюдь не прониклись к юбкам в быту. Но вот для «танцев» они их вполне приспособили: где и как взмахнуть, приподнять — опустить. Для забав соблазнения вещь оказалась незаменимой.

Вести игру вызвалась Исандра. Руководить — по поводу и без — она умела и любила, так что кандидатуру ее никто не оспаривал. Лоурэл и вовсе подчеркнуто скромно сел среди вампиров, старательно изображая гостя в собственном доме.

— Ну, что ж, — произнесла Исандра, водя рукой над большим сиреневым шаром, помещенным на особой подставке на комоде, — пусть это будет где–то над облаками…

Ретранслятор чуть приподнялся над подставкой, начиная вращение и даря нам заказанную Исандрой иллюзию бесконечного небосвода. В синеве растворились стены, и белая дымка, подобная облаку, скрыла ковер. И музыка — сначала тихая, а потом все громче, заполнила все пространство, вибрируя, словно не только вовне, но и внутри каждого из присутствующих, призывая, маня, нашептывая…

— Я смотрю, вы еще не начали? Мы вовремя.

Лиринисэн. Просто возник в дверном проеме под ручку с Ринхэрой, и сообщил, что они тоже участвуют.

— Я кого–то очень просил!.. — немедленно направился в его сторону Лоу.

— А я кого–то тоже неоднократно просил девочку не обижать, — наехал в ответ Лирин. — А ты сначала позволяешь ей играть в «дружбу» с твоей человечкой, а потом устраиваешь этой человечке персональный праздник, а главную «подружку» и не зовешь. Совесть есть, хоть в зачатке, так над ребенком издеваться?

— А «ребенку» спать не пора, маленькому и несчастному? — Лоу явно начал злиться. — Это праздник немного для взрослых.

— Я взрослая! — тут же взвилась Ринхэра. Вот только на последнем слоге голос дрогнул. А в заплаканных глазах вновь блеснули слезы.

— Ах, взрослая? — Лоу не купился. — Значит, уже можешь пережить слово «нет»?

— Ты ее не выгонишь, — стеной стоял Лирин. — Девочка готовилась, наряжалась.

— Девочку сюда никто не звал.

— Я позвал, — сообщил на это Лирин с самым невозмутимым видом. — Мне, знаешь ли, на этой вечеринке тоже пара потребуется. Или ты сам со мной станцуешь? Так я слышал, вы решили не смешивать…

— А тебя здесь что, кто–то видеть жаждал?

— Да прекратите вы оба! — не выдержала Исандра. — Давайте все же одной дракой в сезон ограничимся. Пришли — и пришли, много — не мало. Садитесь. Лирин — туда, Ринхэра — к девам. Лоурэл, давай ты личное на потом оставишь?

— Ты же первая была против, — Лоу отчетливо скрипнул зубами. Но Рин уже мышкой шмыгнула ко мне и уселась рядом, чуть нервно вцепившись мне в руку. А Лирин с самым невозмутимым видом прошествовал к вампирам и уселся на место Лоу.

— Я и сейчас против, — кивнула Исандра. — Против драк, скандалов и ненужных выяснений отношений. Идем, поможешь мне дополнить шкатулку.

Коэр глубоко вздохнул. Выдохнул, прогоняя лишние эмоции. И скрылся из виду вместе с Исандрой.

А кто–то из вампиров запел. О цветке, рожденном среди звезд, и его странствиях — от звезды к звезде — в поисках тепла и света. Песню подхватили, расцвечивая вампирским многоголосьем.

И лишь с последними звуками песни в круг вновь вышла Исандра. С большой шкатулкой в руках. Поставила на столик. Открыла — с преувеличенной медлительностью и торжественностью. И достала оттуда шкатулку поменьше. Белую. Я вздохнула, уговаривая себя успокоиться. Белая — это не страшно, это я справлюсь. Всерьез я опасалась только красной, но она будет третьей, это нескоро. Может, и впрямь, разум к тому моменту уже унесет…

Из белой шкатулки появляются два мешочка. Один — для мальчиков, другой — для девочек. Мешочки идут по рукам. Первой свой «приз» не глядя вытягивает Юлидара, я — следующая. Просто резиночки. Для волос, самые обычные. Широкие, мягкие, окрашенные в яркие цвета. И на каждой закреплен небольшой металлический диск. Резинки одевают на кисть, оставляя свободным большой палец, так, чтобы диск оказался точно в середине ладони. Юлидаре достается голубая, мне — зеленая. Сам по себе цвет не важен. Важно — кому из вампиров достанется такой же.

Наконец, все готовы. Встаем. И мне протягивает ладонь, перевязанную зеленой резинкой… Мархиниар. Кладу на нее свою. Диски тихонько щелкают, сцепляясь намертво, подтверждая: ошибки нет, цвет совпал, это пара. Разноцветные браслеты не соединятся.

— А мне сегодня везет, — негромко сообщает вампир, обнимая меня свободной рукой за талию.

— А мне? — пытаюсь улыбнуться в ответ, вглядываясь в его лицо.

— Хотелось бы верить, что тоже, — пальцы его правой руки, той, что скреплена с моей браслетом, ласково скользят между моих, сплетая наши руки в замок, словно принимая выбор судьбы. Я тоже сгибаю пальцы. Осторожно, едва касаясь кончиками его кожи.

Он кружит меня в танце. Несложном, даже я выучила. У нас — как и у всех — минута. Никаких интимных прикосновений, только танец. И лента с моих волос ему в подарок, когда время вышло и диски расцепились.

Расходимся. Сдаем браслеты. И вновь вытягиваем, и вновь составляем пары. Теперь браслет у меня оранжевый, и со мной — Фэр.

— Не страшно? — его шепот щекочет мне ухо.

— Пока — нет.

С девой можно лишь танцевать, пока на ней осталось хоть одно украшение. И она — вправе только лишь танцевать. А украшений у меня много…

Танцуем. С одним, другим, третьим, пятым. Никто не спешит. Ну, вернее, кто спешит — тот лишних украшений на себя не надевает. Вот Юлидара, например, уже целуется. А я танцую. С Лиринисэном.

Вот его я опасалась, да. Но он обнял очень мягко, даже бережно. И смотрел спокойно и без насмешки. А когда наши руки расцепились, аккуратно снял браслет с моего запястья, едва коснувшись пальцами кожи. И отошел, так и не сказав мне ни слова.

И снова танцуем. Я снова с Мархиниаром. Раз третий. Или четвертый. И я уже не чувствую той скованности, которая была, когда наши руки соединились впервые. С ним было даже приятно.

Вот с Каритинором было никак. Он, почему–то совсем не будил во мне никаких эмоций. А впрочем, наверно не странно. Уж если он за все время нашего знакомства никак меня не заинтересовал…

Краем глаза вижу Лоу, целующего руку Ринхэры. Ее украшения уже кончились, а значит, в танце ей положены ласки и поцелуи. Но — лишь тех мест, что не закрыты одеждой. Губы, конечно, тоже не закрыты, но выбирать партнеру, а он не спешит. Пока не снято последнее украшение с последней девы к следующему кругу перейти нельзя, так зачем прежде времени распалять страсть?

Исандра не торопится тоже. И украшений на ней… Ох, похоже выпадет мне целоваться, покуда с нее все бусы снимут… И тут же мысль: а с кем выпадет?

Выпало с Фэром. Обнимая одной рукой, он целует в лоб. Аккуратно, почти невесомо. Потом целует брови, закрытые глаза, щеки. Едва касается губ и тут же спускается к шее. Меньше всего он хочет испугать, я это чувствую. И мне… не страшно, наверное, даже приятно, вот только… отдаться этому «приятно», отпустить свои эмоции, раствориться в них я не могу. Осознание того, что все присутствующие «слушают» мои эмоции и ждут мига, когда я «потеряю себя» в нахлынувшей страсти, напрягают. Я не могу «потерять себя», я не могу забыться с каждым, с любым, я не готова!

— Не думай, — шепчет мне Фэр. — Забудь о том, как ты сейчас выглядишь, как это смотрится. Все не важно.

— Пытаюсь.

— Мы не спешим, — он ласково укладывает мою голову на свое плечо, прижимается щекой к моему лбу, чуть поглаживает по спине свободной рукой. Вздыхаю. Вот так хорошо. Если еще забыть, что всех интересует «дальше».

Щелчок. Браслеты расцепились, мы свободны. Для нового союза. Это Лоу. Наконец–то, первый раз за все время. Он целует в губы, сразу, не спрашивая. И к нему я льну, с ним удается забыться. Мне кажется, с ним я бы согласилась на все, и вот прям сейчас — и пусть все присутствуют, и даже смотрят. Лишь бы с ним. Но браслеты щелкают, расцепляясь. И у меня новый партнер. Лиринисэн.

А браслеты щелкнули, смыкаясь. Но он чувствует, что я не в силах сделать еще хоть шаг к нему в объятья. И резко дергает, закручивая, заставляя меня встать к нему спиной и крепко прижимая к себе сцепленной с моей рукой.

— Допрыгалась? — ехидно интересуется.

А свободной рукой убирает волосы с шеи. На одну сторону. И к обнажившейся коже припадает губами. Губы скользят медленно, будто прислушиваясь. К вкусу моей кожи, биению пульса, биению страха. И, вроде, знаю, что не укусит… наверно… не должен… но кто его знает, из вредности… из желания обидеть…

Чувствую касание его языка. Медленное, провоцирующее, скользящее, от уха и до плеча. Хочется вытереться. Становится зябко.

Усмехается. Сообщает отрывисто:

— Зря.

— Что? — решаю уточнить, коль уж снизошел до разговора.

— Ты согласилась. Толку не будет.

— С Вами — не соглашалась.

— А выбирать не тебе.

Вновь усмехается. И опять целует. Шею, затем плечо, просто сдвинув с него одежду. Нарушает при этом, но я молчу. Лучше уж так, чем в губы. Жду. Минута — это не долго. Уже почти истекла… Щелчок браслетов. Свобода!

Снимаю браслет, подхожу к «крупье»:

— Исандра, я все. Я не смогу, прости. Это не для меня. Мне не нравится, я не готова…

Она обнимает:

— Ну что ты? Тихо, тихо, не паникуй. Все хорошо… Что он тебе сказал?

— Да не важно, не в словах дело. Я не хочу. Я даже поцелуй с ним не могу представить, а не то, что… Я не хочу, чтоб он меня трогал. Чтоб он раздевал меня, целовал… И не только он…

Она вздыхает.

— А ты не спешишь? Это ведь только начало. Возможно, тебе просто нужно чуть больше времени… Давай мы просто продлим этот круг, — она наклоняется, подбирает с пола отброшенные бусы, надевает мне на шею. — Вот так. А чтобы никто не снимал — завяжем замочек лентой, — и алая лента оборачивается вокруг застежки и завязывается на несколько тугих узлов. — Скажешь, когда решишь оборвать ее.

Беспомощно оборачиваюсь в поисках поддержки.

— Не спеши, Ларочка, — меня нежно приобнимает Фэр. — И мы не будем торопиться. Давай просто потанцуем, без браслетов. Со всеми по очереди, не спеша. Страсть закружит тебя, обязательно.

— Продолжи, Лар, — Нинара доверительно берет меня за руку. — Остановишься сейчас — и второй раз уже точно не решишься. А ведь возможно, тебе осталось сделать лишь шаг — и ты почувствуешь гармонию, вольешься, растворишься… Давай, Ларис. Еще немножко.

Вздыхаю. Столько глаз вокруг. Настойчивых, желающих, жаждущих. Они настроились на долгую вечеринку, а я…

— Что, не дается? — разносится вдруг по шатру насмешливый голос Лиринисэна. — Подержать?

Нервно оборачиваюсь на звук. Нет, это не про меня, он про меня и думать забыл. Это он Ринхэре с Лоу отношения выяснять помогает. Рин раскраснелась, Лоу — подчеркнуто недоволен. Теперь уже другом, явно влезшем «не в свое дело», да еще и на стороне вампирки.

— Иса, музыку, быстро, — командует Фэр, кладя мои руки себе на плечи. — Лара, танцуем, все потом. Нам ведь драка с погромом не нужна?

И вот мы уже танцуем. И Лоу танцует с Юлидарой, утащившей его в круг быстрее, чем кто–то успел сказать еще хоть слово. А Лирин целует Ринхэру — страстно, самозабвенно, без всяких танцев, так и оставшись с ней там, в углу, вдали от всех.

— И не было бы никакой драки, — ворчу беззлобно.

— Не было бы, — легко соглашается Фэр. — Но кому это важно? Ведь ты со мной и мы продолжаем.

Продолжаем. Продолжаем. Продолжаем. Партнеры меняются, их ласки невинны, и голова уже кружится от всех этих танцев, всех этих рук… губ… Отстраняюсь, смотрю чуть ошарашено. Мы же договаривались.

— Но дева потеряла свои бусы, — Мархиниар, улыбаясь, медленно ведет пальцем по моей щеке, — а значит, согласна на большее.

Хватаюсь рукой за шею. Действительно, бус там нет. И когда только сняли? И кто? Не заметила… Но это же хорошо. Значит, все–таки отключаюсь, все–таки уплываю…

Тянусь и целую его сама. Он охотно отвечает, его губы мягкие и теплые… Просто губы. Не неприятно. Но и удовольствия никакого. Отстраняюсь.

И тут же чувствую на груди чьи–то руки. Они чуть сжимают ее — спокойно, уверенно — и изымают меня из объятий Мархиниара. Оборачиваюсь.

Лоу.

— Тебя все время нет, — шепчу ему, обвивая за шею, — я все время с другими.

— Ну, ты же хотела попробовать. Я просто стараюсь не мешать, но я здесь, рядом.

— Сделай так, чтоб я досталась тебе, — прошу его малодушно. — Там, в конце. Ты же можешь. Они и не заметят.

— Но зачем, Ларочка, ты и так моя. Смысл в том, чтоб ты научилась быть с любым. Кто бы ни выпал, как бы ты к нему не относилась. Вампиры не делают различий. Вампиры любят всех.

— А я совсем не вампир.

— Не совсем. И живешь среди нас. Не бойся попробовать. Не лишай себя заранее шанса. Не сможешь — просто откажешься… А моей ты будешь и так. Этой ли ночью, или следующей… Но ведь надо и расширять рацион.

— Это у тебя рацион, а у меня…

— А у тебя жестокая одновампирная диета, — смеется Лоу. — Девчонки вечно мудрят с питанием.

Целую его. Вызвался быть едой — корми. Позволь забыться в твоем поцелуе, раствориться в нем… И отчетливо ощущаю, насколько все остальные сейчас — не нужны. И вообще не нужны…

Но он отстраняется прежде, чем ощущение удается перевести в слова. Усаживает меня между Нинарой и Исандрой и отходит. Те ласково гладят по плечам, заглядывают в глаза:

— Ведь не страшно, Лар? Ведь ничего же плохого, только ласки…

Они хотят продолжить. Все хотят продолжить.

Сдаюсь. В самом деле, не страшно ж. Возможно, я и не плавлюсь от желания, но и стеснения не ощущаю. Вроде освоилась. Так почему бы не продолжить? Может, дальше…

Вторая шкатулка.

Черная, как и все браслеты в мешочках. И лишь диски знают, кто кому пара.

И пятеро вампиров протягивают мне раскрытые ладони. Этот круг начинать мне. Что ж, лучше первый круг, чем последний. Скольжу ладонью, проводя диском по диску. Мимо, мимо, мимо. Щелчок. Поднимаю глаза. Мархиниар.

— А это уже традиция, — улыбается он, выводя меня в круг, пока другие ищут своих партнеров.

Наши браслеты расцепляются почти сразу, но это не значит, что мы свободны, просто они не должны мешать… Нерешительно кладу свою руку на верхнюю пуговицу его сорочки. Очередность действий я помню, но…

— Что же ты? Я слышал, тебе уже доводилось видеть обнаженных вампиров.

— А я слышала, что и обнаженным ты сейчас не окажешься.

— Неужели это и останавливает? — улыбается. Чуточку лукаво. Но с симпатией. Это приятно.

— С незнакомцами прежде не доводилось.

— Ты смеешься? Мы полвечера, как знакомы.

Не смеюсь. Но все–таки улыбаюсь. И расстегиваю пуговицы его сорочки. Петельки жесткие, особенно верхняя, но я не спешу. Осторожно, едва касаясь его тела руками, скидываю сорочку с плеч… И она повисает на манжетах. Про них–то я и забыла.

Расстегиваю, рубаха падает на пол. А он легко касается моих губ своими:

— Не волнуйся так. Все хорошо.

Киваю. Да. Пока — да. До обнаженки и впрямь далеко, на нем еще майка. Как и на всех, количество предметов одежды должно быть равным, этот круг предполагает синхронность.

Смена браслетов, смена партнеров. И блузку с меня снимает Каритинор. Неаккуратно, срывая пуговицы. Страсть? Небрежность? Неловкость? Пренебрежение? Симпатий к нему не добавляет, а блузку жаль. Ну и… обещанную страсть я сама когда уже почувствую?

Руки Каритинора по хозяйски оглаживают мой оголившийся живот, а взгляд, который он бросает на прикрытую тонким кружевом грудь мне откровенно не нравится. Не страстный. Хищный.

А игра продолжается. И одежды все меньше, а дыхание вокруг все тяжелее.

Майку снимаю с Фэра, и даже осмеливаюсь скользить ладонями по его груди. Он кладет поверх моих ладоней свои, побуждая меня повторить и продолжить движение. Я не возражаю. С ним приятно. Находиться рядом, ощущать тепло его тела, гладкость кожи… Он резко втягивает в себя воздух, меж разомкнувшихся губ мелькают два острых вампирских зуба… И руки я убираю. Мне — просто приятно, ему — мучительное предвкушение того, к чему я по–прежнему не готова…

К Лирину в качестве следующего партнера я не готова тоже. И невольно дергаюсь, когда его пальцы расстегивают пуговичку на юбке. Мои руки ложатся поверх его. Он замирает… Отпускает юбку, притягивает меня к себе. Не сильно, не злобно. Просто. Одной рукой обнимает за спину, другой прижимает голову к своему плечу. Чуть поглаживает по волосам. Он меня… успокаивает?!

Мои руки безвольно опущены вдоль тела. Неверно, наверное, он же ко мне по–хорошему. Нерешительно обнимаю его за спину. Почему–то труднее всего оказалось прижаться к нему пальцами, вот основание ладони прижала, а пальцы… через усилие.

Он негромко шипит, выпуская воздух. Вампир ведь. Чувствует. И что? Разозлился? Или просто пытается унять возбуждение? Но его руки удерживают все так же мягко, прижимают меня к нему, чуть поглаживают, укачивают… И юбка падает к ногам, пользуясь тем, что я более не протестую.

Меня подхватывает Мархиниар… Фэр… И вот я снова стою перед Лиринисэном, в белье и одном чулке. Взгляд. Один лишь короткий взгляд, что он на меня бросает, заставляет съежиться от холода. Чтоб снять с меня чулок, ему придется встать на колени. Ему! Передо мной! На краткий миг мне кажется, что ему проще залепить мне пощечину. Или сорвать с меня лифчик, не заморачиваясь правилами. Но глаза он опускает. И сам опускается.

Его руки, скользящие вверх по чулку, дрожат. Взгляд сосредоточен на крае чулка, а дыхание глубокое, хриплое… Он хотел бы меня не хотеть. Точно знаю, хотел бы. Вот только не может. Жажда — как приговор. Всей их расе.

Касаюсь его волос. Черных, гладких. Таких же черных, как… Не замечаю, как пальцы в длинных прядях запутались, как исчез с ноги последний чулок. И что руки совсем не того, о ком я задумалась, уверенно и властно оглаживают мои бедра.

Отпускаю его волосы. А он — целует. Резко подавшись вперед, вдруг целует мне ногу. С внутренней стороны, почти у самого основания, в миллиметре от края трусиков. Меня обдает жаром его дыхания. Я испуганно охаю. Он поднимает голову и ухмыляется. Во все свои два вампирских зуба. И отходит, пока я запоздало вспоминаю, что там не только край трусиков, там еще и артерия неподалеку, немаленькая.

Снимаю штаны. С кого–то. Запомнилась только возбужденная плоть, и осознание, что все они уже ждут, все они жаждут. А я? Мне все это зачем?

Мою грудь обнажает Каритинор. И обцеловывает ее — жадно, липко, противно.

— Все, хватит! — пытаюсь оттолкнуть. Но вызываю лишь злобное рычание, и он рывком прижимает меня сильнее. — Хватит, прекрати, мне не нравится! Остановитесь, хватит!

Подкатывает паника, что никто не остановится, никто не услышит. Но музыка смолкает, исчезает иллюзия пространства, исчезают губы с моей груди и руки с моего тела.

Обессиленно падаю на колени, обхватив себя руками.

— Лара, что? — с речью первой справляется Нинара.

— Я не могу. Простите, но не могу, — слезы катятся из глаз, пережитое напряжение дает себя знать. — Я пыталась, правда. Я до последнего пыталась. Но дальше — уже куда? Я не могу, я не чувствую. Я не хочу.

— Не хочешь, как вампирша, будешь как рабыня, — с неожиданной злобой сообщает Каритинор. — Не можешь кричать от страсти — кричи от боли!.. Да пусти, не брошусь.

Изумленно поднимаю глаза. А его, оказывается, Лирин держал. И оторвал от меня, выходит, тоже он.

— Остынь, — бросает ему Лоу, опускаясь возле меня на колени. — Все, моя хорошая, не плачь. Не хочешь — значит, не будем. Вечеринка окончена, — он поднимает взор на своих гостей. — Продолжение — не здесь, и уже без нас.

— Зря. Привяжи и давай хорошенько высечем. И крови ее пригубим, и эмоциями насытимся. Есть у тебя хороший кнут для байяты? — не мог успокоится Каритинор.

А я ушам не могла поверить. Такой был всегда… тихий, вежливый.

— Остынь, я сказал. В моем доме байяты не будет. Как и в любом месте, где я имею хоть какую–то власть, — Во взгляде у Лоу сталь, в голосе — тоже. — Не нравится — собираешь вещи и улетаешь.

— Ты… — Каритинор шипит, практически. — Ты не многовато возишься с этой полуразумной зверюшкой? Ты еще не забыл, что это просто еда?

Лоу не отвечает. А Каритинора сносит. Сильнейшим порывом ветра, спиной вперед и прямо в дверной проем.

— Лоурэл, прекрати! — что есть силы орет Исандра.

Тот лишь пожимает плечами:

— Я даже не начал.

— Дивный вечер, — с усмешкой замечает Лирин, поднимая с пола свои штаны и начиная одеваться.

— Тебя на него не звали.

— А зря. Мне понравилось. Особенно финал.

— Прекрати, Лирин, не надо, мы все на взводе, — подошедшая Нинара примиряюще кладет руку на его плечо.

— Ну, это–то не проблема, ведь ты утешишь? — Лирин сгребает ее в объятья, однако от поцелуя уклоняется, кладя ладонь ей на губы. — А сцена была замечательная, просто блеск. И знаете чем, а, кучка лицемеров? Вам мало всего лишь жрать свою еду. Вам хочется, чтобы еда умоляла, чтоб вы ее сожрали. Чтоб лично ползла вам в рот, задыхаясь от вашей жажды. И как только встретили ту, что не ползет, не успокоились, пока не прогнули ее под свои хотелки. А она все равно сорвалась. Инстинкт. Вы ей не друзья, в какие тряпки не нарядитесь. Она добыча, а вы охотники. И хоть танцуйте с едой, хоть говорите с едой, она всегда останется для вас едой, и она чувствует это, даже если ей не хватает мозгов, чтоб понять, — Лирин коротко целует Нинару в губы и небрежно отталкивает. Затем наклоняется, поднимая с пола остальную одежду. — Не провожай, — высокомерно бросает напоследок Лоу, и выходит прочь.

Остальные уходят молча.

Мы с Лоу все так же сидим на полу. Он обнимает меня, закутывая в свою рубаху, прижимает к себе, чуть поглаживает по предплечью. Молчит.

Я пытаюсь унять дрожь.

Стараюсь не думать. О вежливом незаметном Каритиноре, о его руках, губах, словах… Это все оказалось слишком… слишком. Не сейчас, не об этом… А вот Лиринисэн… Лиринисэн, которого мне всегда любить было не за что, злоязычный, насмешливый…

— Я не хотела его, — шепчу, все еще видя перед собою Лирина. — Он был корректен, он не позволил себе… ничего, что имело бы целью оскорбить или обидеть. Ничего, что было бы мне… отвратительно, невыносимо. Он задыхался от жажды рядом со мной, но был корректен, а я… все равно его не хотела. Даже просто рядом. Он это чувствовал?

— Мы все это чувствовали. И твое отторжение, и твои попытки проникнуться к нему симпатией. Что ты думаешь, его так взбесило? Он изнемогает, задыхаясь от жажды к презренной человечке, а ты… из жалости, преодолевая собственную антипатию… аж по головке его погладила, — Лоу чуть усмехнулся. — Забудь. Ему не стоило приходить, и он знал это не хуже тебя или меня.

— Так зачем пришел?

— Прости, что разочарую, но отнюдь не ради тебя… Стоп. Где?.. — Лоу несколько нервно оглянулся. И тут же выругался сквозь сжатые зубы.

Рин лежала… вернее, неподвижно стояла на четвереньках перед диваном, безвольно уткнувшись лбом в матрас. Лишь пальцы рук нервно подрагивали, словно пытались сжаться в кулак и не находили для этого сил.

— Вот так и знал, что добром не кончится! — он поднимается, протягивает мне руку. — Пошли спасать.

— Спасать? — и все вампиры на свете испуганно вылетают из моих мыслей. — Но что с ней?

— Детство с ней. Не рассталось, — Лоу резко преодолевает разделявшие нас с Рин несколько метров. — Ведь говорили же, объясняли… Нет, дракос вас всех пожри, ребенок хочет!.. — он склоняется над ней, и уже совсем другим тоном, — Рин, Ринэ, давай попробуем встать. На ручки ко мне пойдешь?

Она не реагирует. Если только эмоционально и где–то глубоко внутри, поскольку Лоу продолжает, словно ответ услышал, — вот умница. Я здесь, я рядом, все будет хорошо.

Он приподнимает ее, осторожно, медленно. Вампирочку трясет, лицо белое, глаза закатились. И капельки пота на висках. На губах и на подбородке кровь, пятно крови осталось и на диване.

— Еще тошнит? — заботливо интересуется у нее Лоу, присаживаясь на диван и устраивая ее у себя на коленях. И вновь получает лишь ему внятный ответ. — Ничего, маленькая, скоро будет легче, — а сам смотрит на меня, и в глазах — такая тоска, что невольно думаешь, что легче — то ли не скоро, то ли не будет, то ли не ему…

— А я без тебя не справлюсь, Лар, — признается покаянно.

Не мне…

— Что случилось? — несколько испуганно интересуюсь, присаживаясь рядом.

— Нет, Лар, сюда, — он указывает на диван с другой стороны от себя, там, где Ринкины ноги. — Совсем близко не надо сейчас, могу не успеть.

— Ты правда думаешь, что она?.. — поверить в то, что Рин, тем более вот сейчас — обессиленная, сломленная — может представлять для меня угрозу, я просто не в состоянии. Но все же пересаживаюсь. Забираюсь на диван с ногами, утыкаюсь лбом в его плечо, обхватив его тело руками. Так и сидим. На одном плече у него дрожащая беспамятная Рин, к другому прижалась я и, кажется, тоже дрожу.

— Это шок, Лар. Кровавый ступор. Организм не справился со стрессом, — поясняет меж тем Лоу, нежно гладя ее короткие светлые волосы.

— Каким… стрессом?

— Жажда, Лар. Жажда… Ты, к сожалению или к счастью, ее не чувствуешь, а здесь нынче воздух был так накален… едва не плавился. Ты ведь здесь единственная настоящая человечка. А для большинства и вовсе — первая настоящая за всю их жизнь.

— Но дикари…

— Охотой промышляют не все. Да и не танцуют с дикарями, Ларис. Схватил–убил–всё. А здесь… Запах. Ожидание. Общение. И то, за что некоторые так презирают Древних, вдруг оказывается тем, от чего они и сами не в силах отказаться… А Рин, — он вздохнул, прижал ее к себе чуть сильнее, невесомо коснулся губами виска. — Да, она привыкла к тебе, она справилась со своей жаждой, у нее есть воля, у нее есть принципы. Но она справилась со своей жаждой, а жажда целого коллектива — безумная, неистовая, запредельная — ее поглотила. И когда ты остановила игру, взрослые смогли перебороть эмоции — быстро, жестко, по сути — почти мгновенно. А она не справилась. Не вышла. Для нее такой эмоциональный перепад от максимума к нулю еще невозможен. Она незрелая, Лар, она ребенок…

— И… что делать?

— Что делать? — он вздыхает. — Вариантов — тьма. Один темней другого… Можно отнести ее к дорогому Лиринисэну и заставить его расплачиваться за собственный идиотизм. И не Юлидару до утра ублажать, а Рину кровью рабов отпаивать, да рвоту за ней убирать, потому как… — он сжимает губы, некоторое время молчит, сверля взглядом стенку шатра. Потом все же договаривает, — не пойдет у нее сейчас другая кровь. Никакая, ничья. Она твою хочет, ее не вообще, ее конкретно на тебя закоротило, — вновь вздыхает. Вновь молчит, прижимая к себе Рин, вновь целует в висок и тихонько укачивает. — Но к утру девочке станет лучше, а к середине дня она и вовсе будет здорова, — завершает преувеличенно бодрым голосом.

— Это… мелко, ты же сам понимаешь. Вышвырнуть вон больного ребенка только чтобы отомстить Лиринисэну…

— Мелко? — он усмехается. Невесело так. — А оставить ее здесь, где даже воздух пропитан ароматом твоей крови, ароматом, который сводит ее сейчас с ума, и не дать ни капли? И насильно вливать другую, «мертвую» — это как?..

— А если… не «мертвую», — сглатываю чуть нервно, — если мою?

— Твоя вытянет ее сразу, — признает Лоу. — Это единственное, что ей сейчас действительно нужно… Вот только после всего, что было, я не могу тебя об этом просить. Тебя самой сейчас нужна помощь.

— Да нет, я… ничего, я успокоилась уже. Со мной ведь… просто нервы. Переоценила… возможности, не сумела… Да ничего, правда. Никто ведь меня не обидел, наоборот. Они сдержали слово, хоть и… для них ведь это тоже было непросто, ты сам ведь сказал: та жажда, с которой не справилась Рин — она их, — получалось сбивчиво, но, в самом деле, я цела, невредима, а Рин… да на нее смотреть сейчас страшно. И сбагрить ее сейчас…куда–то, кому–то, а ей помощь нужна… — А она меня не бросала, Лоу, — продолжила уже вслух. — Она меня не бросала.

— Ты понимаешь, что это будет, Лар? — он чуть оборачивается ко мне. — Она — половозрелая девочка, ей только крови не хватит, — Рин все так же дрожит у него на руках, и он держит ее обеими… придерживает… удерживает. Меня ему и обнять нечем. Но я, в отличие от Ринки, в сознании. И я взрослая. И я сильная. Приподнимаюсь на колени и целую моего вампира в щеку.

— Да, Лоу, я понимаю. Ей нужна моя кровь. Я дам.

— Лар…

— Я только технически не очень это себе представляю… ну, девочка с девочкой… я как–то никогда не думала о таком, — а сейчас вот подумала, на что соглашаюсь, и, кажется истерика начала подкатывать. — Дракос, весь вечер гадала, с кем?.. Пыталась представить себя… с каждым из четверых… а достанусь, в итоге, Ринке, — даже засмеялась. Нервы сдали. — Дракос, надо было соглашаться на Лиринисэна, хоть вспоминать потом не так стыдно было бы, — о том, что не Лиринисэном там все закончилось, старалась вообще не вспоминать, не до того, просто задвинула тот образ в «дальний чулан» и закрыла. Потом. Когда подумать будет больше не о чем…

— Лара, Лара, тихо, что ты, — Лоу все–таки меня обнимает. Одной рукой Рин, другой меня. И прижимает к себе. Обеих. Одна в прострации, другая в истерике. Все прелести многоженства. По–прежнему нервно смеюсь и не могу остановиться.

— Ничего не надо, никаких «девочка с девочкой», — пытается успокоить меня Лоу. — Только кровь. Просто ляжешь, протянешь Рин запястье и закроешь глазки. Ну ты же не думаешь, что я оставлю вас одних, верно? Она тебя не тронет, я ей не дам…

— Но… тогда… то есть ты… вы… кровь моя, а плоть — вы как–нибудь сами? Просто… рядом?

— По–другому не выйдет, малыш. Сможешь? Я не настаиваю, Лар, кровь рабов ей тоже поможет, просто не сразу…

— Да, нет, ничего, рабов не надо. Я смогу, я… доводилось присутствовать при чужом интиме, ничего. Это сейчас просто нервы шалят немного. Завтра я успокоюсь, все нормально будет. Без трагедий.

Он разворачивается ко мне и смотрит в глаза — серьезно–серьезно, видно, пытаясь понять, насколько я в самом деле готова.

— Только что ты была категорически против любого интима.

— Только что речь шла о получении удовольствия. Которого не было, а потому — зачем мне был тот интим? А сейчас мы говорим о донорстве, а это… другое.

— Точно?

— Наверно… Но лучше не тяни, пока я не испугалась собственной смелости.

— Спасибо, — произносит он очень серьезно. Негромко, но веско, словно для него это невероятно важно. — Ты избавишь ее от лишних мучений… Я постараюсь, чтоб вам обеим было хорошо, я обещаю.

А дальше все так, фрагментами. Вот я ложусь на кровать, укутываясь одеялом. Нервничаю, а значит — мерзну. Вытягиваю в сторону руку запястьем вверх. Лоу осторожно кладет Рин. Лицом вниз, губами на мое запястье. Она вздрагивает, пытаясь отстраниться, а челюсть дрожит, и зубы нервно кусают воздух.

— Ничего, Рин, кусай, я не против, — моя свободная рука скользит по ее волосам, я лежу на боку, разглядывая ее восковое, напряженное лицо. Мне не нравится то, что я вижу, совсем не нравится. — Кусай, Рин, — убеждаю ее, — ну, тебе ведь надо тренироваться. В Стране Людей все равно не удержишься, а нужен опыт, чтобы суметь остановиться. И Лоурэл тебе поможет. Ты ведь хочешь, чтоб он помог?

А его руки скользят по ее телу, он целует ее плечи, лопатки. Наверное, нужно не смотреть, но я смотрю. Смотрю, как он стягивает с нее трусики — последнее, что на всех на нас осталось, как ласкает ее ягодицы, как сгибает ей ноги в коленях. И целует ее приподнявшуюся над кроватью попу… И как он входит в нее я тоже смотрю, не в силах отвести взгляда… А дальше кричу, не сдержавшись, потому что Ринкины зубы пронзают мое запястье, и ее безумная, долго сдерживаемая жажда несется горячей волной по моим венам… И свободная моя рука судорожно комкает простыни. Пытаюсь абстрагироваться… Успокоиться… Отрешиться… Но снова кричу, выгибаясь, когда неистовая жажда плотского наслаждения переполняет каждую клеточку моего тела… И мне все равно, чья рука, или руки, приносят мне облегчение, лаская разгоряченную, доведенную томлением до безумия плоть, и кто из них — он или она — ласкает меня там и так, что я взрываюсь миллиардами обжигающих искр и погружаюсь в тьму благословенного забвения… Чтоб возродиться вновь для новой пытки раздирающего сладострастья…

А предрассветный воздух сер. Сер и тяжел, едва входит в легкие. Или это что–то давит на грудь?.. Ринка, кровопийца малолетняя. Спит, устроившись щекой на моей груди, и обнимая меня крепко, словно любимую игрушку.

А ее обнимает Лоу. И вид его руки, обхватившей ее грудь, неподвижной, расслабленной, безвольной, но по–прежнему чуть сжимающей ее сосок между большим и указательным пальцами, почему–то обжигает болью. Даже когда он овладевал ею на моих глазах мне было никак… наверно… Но эта рука, даже во сне не желающая расстаться с ее плотью…

— Лара? — на мой эмоциональный всплеск он реагирует почти мгновенно. Вздрагивает, открывает глаза, поднимается. — Как ты, моя хорошая? Сейчас налью воды.

— Ничего. Нормально. Кажется, — осторожно перекладываю ринкину голову на подушку, приподнимаюсь на локте, беру из его рук стакан и жадно выпиваю до дна. И сразу еще один. И еще, никак не могу напиться.

— Как Рин? — интересуюсь, когда жажда, наконец, отпускает. — Ей лучше?

— Ей? — Лоу несколько раздраженно усмехается. — Ей замечательно. Прох–хиндейка! Единственная получила, что хотела! Дет–точка, — почти шипит.

— Ну и что ты теперь злишься? Сам же…

— «Сам же», — нервно передразнивает он. — А у меня что, был выбор? Ей же больно было, Лар, ты не представляешь, как это больно — застрять вот так, до потери контроля над собственным телом, когда жажда сжигает, а ты даже двинуться не можешь!.. Ты посмотри, — он наклоняется над Рин, — у нее еще даже следы укусов не закрылись, настолько все системы организма сейчас в раздрае. Регенерация — ноль, у тебя уже почти зажило.

Смотрю. Укусов у нее — словно стадо вампиров всю ночь жевало. На шее с одной стороны вижу три… нет, четыре. Другую сторону не видно, а вот бессильно откинутая рука радует следами зубов и в локтевом сгибе, и на запястье…

— Это вы всегда так бурно?.. — в некотором шоке смотрю на это многообразие.

Не отвечает. Перегнувшись через меня, медленно проводит языком по следам своих зубов на ее шее. Она вздрагивает и резко дергается, подставляя вместо шеи губы. Лоу отстраняется. Рин, потянувшись за его ускользающей плотью, открывает глаза.

— С добрым утром, — приветствует ее Лоурэл. — Хорошо спалось?

Она несколько ошалело оглядывается. Лоу у кровати, не обезображенный одеждой. Я, полулежа в постели, со стаканом в руке, одеялком частично еще прикрытая. Она, под тем же одеялком, вплотную рядом со мной…

— Ой… — Ринка даже пугается. — Это что же, я?! Я тебя?! — она тянется дрожащей рукой к моей шее, но, так и не осмелившись коснуться, одергивает.

К шее? Она же вроде, в запястье. Недоуменно осматриваю свою руку. Да, и в запястье тоже… И в локтевой сгиб… И в другую руку… И еще, значит, шея… Славно погуляли!

— Лара… — Рин следом со мной обводит взглядом следы зубов, в испуге прикрывая рот ладошкой. Затем поднимает на меня огромные, переполненные потрясением глаза и шепчет обморочно так, потерянно, — Лара, прости, я не хотела, я… т-ты же не умрешь?!

— Лара не умрет, — Лоу холодно сверлит вампирку глазами. — А вот любой другой человек на ее месте был бы уже мертв.

— Я… — ее распахнутые глаза блестят слезами. — Я…

— Ты, — припечатывает Лоу едва ли не с ненавистью в голосе. — Хотя бы иногда слушай, что тебе старшие говорят, вконец взрослая девочка. И если сказано, что куда–то соваться не надо — значит, не надо, какой бы взрослой ты себя не чувствовала. Ограничения не от скуки берутся! Есть опыт, есть знания, есть статистика. Так нет же, каждая дура малолетняя будет искренне считать, что именно с ней–то все будет не так! Она ж особенная! Не такая!.. А если бы ты угробила Ларису своей выходкой, что тогда? Попросила бы новую тебе привезти? Для последующих тренировок?

Ринка плачет, спрятав лицо в коленках. Беззвучно, только трясутся худенькие плечи.

— Не надо, зачем ты? — пытаюсь вступиться. — Ей же плохо было, она не отошла еще толком…

— А когда надо? Когда она вновь доведет ситуацию до состояния «плохо»?

— Она? — вот эти его переходы от нежности к ненависти просто убивают. — А сам? Мог бы и выгнать ее с вечеринки, раз уж наперед все знаешь. А не просто для вида возмутиться. Но ты же с Лиринисэном ссориться не захотел. С Исандрой спорить. Исандра тоже у нас взрослая. И тоже наперед все знает. Но ей же лишь бы без драки! — в раздражении сую ему в руки пустой стакан. — Прости, но это вы, взрослые и умудренные знанием статистики, понадеялись, что все обойдется, не она. Для нее это первый опыт. И если бы она «угробила» меня «своей выходкой», то кто был бы виноват: обезумевшая от боли девочка, не контролирующая собственные поступки или взрослый хладнокровный ты, со знаниями и опытом, все это ей позволивший? Или, может, виноватой объявили бы меня, ведь я сама ей свою кровь предложила?

Молчит. Очень занят, воду в стакан наливает.

— Ты?! — Рин поднимает изумленные, заплаканные свои глазища. — Ты сама?! Ты сама мне дала свою кровь?!

— Ну а что мне делать было, смотреть, как ты загибаешься? — ответ выходит несколько нервным. Ну, дала и… хватит об этом.

— Но ты же… спасибо! Спасибо, и прости, я… я правда не думала, что все может так кончиться. Прости, — она хватает мою руку, подносит к губам, целует след своего укуса на запястье, тянется к следующему…

— Пусти, — нервно вырываю у нее руку. — Пусти, не надо, оно само пройдет. И вообще! — вскидываю обе ладони в защитном жесте. — Я кровь дала, только кровь, а все остальное — это к Лоу, не надо меня обцеловывать!

Лоу нервно пьет воду. Второй стакан уже, кажется. Ужели крови не хватило?

— Лоур…эл, — впервые на моей памяти она решилась сократить его имя хотя бы так. — Вы… ты действительно пил мою кровь, пока я?.. — она смотрит на него так, словно он совершил нечто невообразимое. Невообразимо прекрасное, потому как у нее даже лицо посветлело, а в глазах зажегся такой огонь…

— Ринхэра, — он старательно подчеркнул каждую букву ее полного имени. — А не пойти бы тебе… в душ? Для начала.

Личный душ в шатре был в лагере большой редкостью, я шатров у трех еще только характерную душевую пристройку видела. В основном все в реке мылись, не заморачиваясь — им же и не стыдно, и не холодно. Ходить, разве что, лениво.

Поэтому Рин указанное направление не обидело, скорее наоборот, прибавило энтузиазма:

— В душ? Да, конечно, здорово! Я так давно уже в душе не мылась!

С места соскакивает, будто собираясь туда лететь. И неловко падает возле самой кровати.

— Ну вот что ты творишь? — руки Лоу обхватывают ее за талию почти мгновенно. И поднимают. — Вставай. И спокойно, ножками, без резких движений. Сама дойдешь?

— Да, — начала было Рин, и тут же сориентировалась, — нет, не уверена, лучше ты… меня проводишь.

— Вот врешь ведь опять, — беззлобно выдыхает Лоу и подхватывает ее на руки. И уносит в душ.

А я… ну, наверное, спать дальше. Все равно… все равно они сейчас всю воду выльют, а пока там слуги новую нальют, пока нагреется она… Душ можно и утром. Все равно… все равно… — твержу я себе, прекрасно слыша, что отнюдь не мытьем они там занялись, а продолжают «лечение», в этот раз обойдясь без донора.

Донор… вот и вся моя жизнь теперь. Просто донор. Третий, но отнюдь не лишний. Еще бы, с такой–то кровью… А, все равно… все равно…

Кажется, даже умудряюсь уснуть, не расплакавшись.

А Анхен не спит. Сидит у камина, не мигая глядя в огонь. Черная обивка кресла сливается с чернотой его распущенных волос и чернотой его глухо запахнутого халата. Отблески огня бессмысленно пляшут на бледном лице, словно пытаясь придать живость неподвижным чертам.

А постель не пустует. Там кто–то спит, и не в единственном числе. Людей среди них нет, вампиры. Утомленные бурной ночью.

А он вот у огня. А я…

Сажусь на пол, прижимаясь спиной к раскрытой пасти камина. В этой реальности мне не сгореть и не обжечься. Прижимаю коленки к груди, обхватываю их руками. Пытаюсь почувствовать хоть что–то, когда искры пролетают меня насквозь.

Но чувствую только его взгляд. Понимаю, он смотрит на огонь, сквозь несуществующую меня, но помечтать…

Он чуть прикрывает веки, и рука его тянется к вороту халата. И возвращается на подлокотник, так и не коснувшись. Он смотрит в огонь. Я — смотрю на него. А рассвет в Илианэсэ еще не пришел. И предрассветные сумерки тянутся, тянутся…

А просыпаюсь с Лоу. Он не спит, просто лежит рядом, обнимая меня.

— А где Рин?

— Убежала к себе.

— Очередной раз обидел? Поздравляю, ты можешь собой гордиться.

— Не успел. Ей шампунь твой не подошел.

— Да? — даже развернулась к нему от удивления. — А что так?

Кровь вон моя вполне. Идеально подходила.

— Мужской. А дева желает женский.

— В смысле? — недоуменно хлопаю глазами. Аромат приятный. Мягкий, с цветочными нотками.

— В смысле, что для длинных волос. Ты ведь свои отращиваешь. А юная дева наоборот. Вот только ей лень лишний раз подстричься, она лучше химии себе на голову ливанет, невзирая на самочувствие.

Пытаюсь сообразить, что он имел в виду. Выходит плохо. Да и раздражение, от которого никак не удается избавиться, мыслительной деятельности не способствует.

Лоу вздыхает. Он тоже не в духе, он тоже пытается сдерживаться.

— В женские шампуни для волос добавляют вещества, препятствующие их росту. Замораживающие регенерацию, — поясняет популярно. — Я же, вроде, рассказывал.

— Может быть, не помню, — вылезаю из кровати. — Там в душе, надеюсь, вода теплая есть уже?

— Да, конечно… Лара! — окликает он уже в спину.

— Не хочу, — не оборачиваюсь. — Ничего сейчас не хочу слушать. Устала. Это была тяжелая ночь и… просто ничего не надо сейчас.

Вода течет по мне, смывая… что? Память? Не выйдет. Усталость моральную? Как ее смыть? Слюну чужих поцелуев? Ее физических следов не найти, давно высохла, вытерлась, только память… А память не смыть.

Вода течет по мне. По мне и мимо. Вампир предпочтет вампиршу. Всегда. Любой. Это естественно. А люди… люди, понятно, им тоже нужны… Ключевое слово «тоже»…

— Лара, поешь, — останавливает меня голос Лоу, когда, одевшись, я собираюсь покинуть шатер. — Храндр'г'рт'рхэ давно принес тебе завтрак.

— Я пока не хочу, спасибо.

— Лара, пожалуйста, надо поесть. Одной воды организму не хватит, чтоб полностью восстановиться, — он догоняет, обхватывает за плечи, возвращает к столу. Я не спорю. Он разве в чем виноват? Все, что я сделала — я сделала только сама. Сама соглашалась, сама отказывалась. И Рин бы я кровь все равно дала, повторись все опять. Вот на «танцы» б, наверное, не согласилась. Хотя жаль. Жаль, что я не смогла. Было так заманчиво — стать как они, научиться чувствовать… как там?… «не партнера, процесс». Наслаждаться процессом, круговоротом. Любить всех, не привязываясь ни к кому. И не чувствовать по утрам морального похмелья. И бессмысленности…

Но вот не смогла… Как он там говорил, этот тихий вежливый мальчик? «Не можешь кричать от страсти — кричи от боли»?

— Что такое байята, Лоу?

Вампир, уже пододвинувший мне стул, словно в лучшем ресторане, и снимающий крышку с тарелки с едой, чуть дернулся, морщась.

— Забудь, Ларис, ладно? Он был не в себе, молол ерунду. Воздержание вампирам не свойственно, ты же знаешь. И, когда приходится так тормозить, сама уже видела, случается всякое. Кто в ступор по малолетству впадает, у кого мозги за языком не успевают.

— И все же?

— Есть вещи, про которые лучше не знать, — он пытается быть непреклонным.

— Правда? Только это меня собирались сечь тем кнутом, раз уж на большее не сгодилась. И ты думаешь, мне не стоит знать, что именно мечтает сделать со мной твой скромный вежливый друг?

— Мечтать он может о чем угодно. Один и в душе. А в жизни — сомневаюсь, что он когда либо пробовал. И еще больше сомневаюсь, что попробует.

Просто смотрю на него. Молча, но выжидательно.

— Байята — игра обезумевших Древних, — нехотя роняет Лоу. — Тьма, пришедшая с нами из Бездны и осевшая в душах.

«Игра»… Как у них все изящно. Изысканные вампирские игры.

— И в чем же суть… игры? Что такое «кнут для байяты»? Чем он отличается от всех прочих, не «игровых»?

— Он рассекает кожу с первого удара. Без особых усилий. Этого достаточно, чтоб мы закрыли тему?

— Нет. Я хочу знать, чем мне угрожали, а главное… почему? Я смысла не понимаю. Причины. Почему недополученную страсть тот же Каритинор захотел заменить страданием? Вы же эмоции пьете, так для чего?.. Если я хочу выпить сладкого, я не стану заменять его горьким.

Он вздыхает, сдаваясь:

— Ну хорошо, я попробую объяснить. Вот только вряд ли стоит об этом во время еды, — он кивает на мой остывающий завтрак.

— Почему? — светски удивляюсь я. — Мы же про еду… Ты правда думаешь, что если ты не расскажешь, я смогу выкинуть это из головы? — продолжаю уже серьезно.

— Ну, давай попробуем разобраться, — он берет себе стул, садится рядом. — Все началось… наверно… во времена Великого Голода. Эпидемии выкашивали людей, отсутствие еды косило вампиров… Собственно, все наши традиции разделенной еды — они оттуда. Если у тебя есть живой и здоровый человек — ты не можешь не предложить его гостю, возможно, твой гость голодает… Тогда многие голодали, и делиться было необходимо, это был вопрос выживания вида. Вот только одного человека я могу разделить с двумя, с тремя, с пятью, ну, максимум с шестью вампирами. А дальше он умирает, и в пищу уже не годен. А как насытить десятерых? И тогда появились игры.

— А меня в детстве учили с едой не играть, — не удержалась. Очень уж слово «игра» слух резало.

— А меня в детстве учили еду экономить, — невозмутимо парирует вампир. — И та же байята, при всей своей жестокости, этой экономии способствует. Помнишь цель: надо насытить десять голодных одним человеком?

Киваю. Сама напросилась.

— В чем процесс насыщения? Три составляющих: секс, кровь, эмоции. Секс может быть и друг с другом — это сохранит человеку силы. Крови надо брать минимум, чтоб на дольше хватило. А недостаток крови возместить переизбытком эмоций. И тогда возникает кнут. Чем сильнее боль — тем сильнее эмоциональное переживание.

— Но боль — это разве вкусно?

— А разве ты ешь только вкусное? Цель — насыщение, а не удовольствие. Чем сильнее эмоция, тем больше она насыщает. Насыщает сильная страсть. Это сильнейшая эмоция со знаком плюс. И сильная боль — сильнейшая эмоция со знаком минус. Знаки разные, а энергетическая ценность — примерно одна. Но это если идти от нуля, от нейтрального состояния. А если заставлять чувствовать то максимальную боль, то максимальное наслаждение эмоциональная амплитуда увеличивается вдвое, насыщение идет быстрее. Ты понимаешь меня?

— Пытаюсь. Что это на практике?

— Кнут, идущий по кругу. Удар — сильнейшая боль и кровь, выступившая в месте рассеченной кожи. Нанесший удар слизывает кровь — лишь из той раны, что нанесена им, тем самым погружая человека в экстаз наслаждения и чуть заживляя рану. И передает кнут дальше. И снова боль — кровь — наслаждение… Кончается смертью. Почти всегда.

— Голод — кончился. И уже давно.

— Привычка осталась. Жажда сильных эмоций — осталась. И безразличие к плюсу и минусу… Порой говорят, что байята — игра импотентов… Правда, тогда придется признать, что при дворе Владыки других не держат, — усмехается он. И тут же добавляет, — но этого я тебе не говорил…

— После этой «игры» выживают?

— Нет, — отрывисто бросает Лоу. И добавляет неохотно, — исключения — единичны.

— Ты в это играл?

— Нет, — столь же лаконичен.

— А… он? — нет, не тот, кто сказал эту гадость. Но тот, с кем мы коротали рассвет. — Он ведь знает многое про обращение с кнутом, верно?

— Анхен? — прекрасно понимает меня Лоу. — Да, он знает об этом немало, — подтверждает спокойно. — Ему ли не знать, у них были… весьма специфические компании. И он с трудом уходил от этого. Много лет. И я надеялся, что ушел… — Лоу вздыхает. — А Карит… я действительно не думаю, что он пробовал. Подозреваю, просто слышал. Бросил во злобе, оскорбился, что ты оттолкнула его. Крик уязвленного самолюбия, не больше.

— Ты давно его знаешь?

— Каритинора? Да нет, его к нам в компанию кто–то из девчонок привел. Сами потом к нему охладели, а он прижился… Не переживай из–за него, он того не стоит. И кнутом здесь махать никто не станет, я же сказал… Лучше послушай: я все собираюсь выкроить время, слетать еще раз к тем холмам, где рисунки наскальные. Хочешь, слетаем с тобой сегодня после полудня? Не совсем одни, правда, Фэра еще возьмем, пусть он там все на хорошую аппаратуру заснимет. Ты ведь не против Фэра?

— Ну, если он не впадет в кровавый ступор и не бросится на меня с кнутом…

— Только не Фэр, ты же знаешь, — улыбается Лоу. — Он никогда тебя не обидит.

— Да. Хорошо, давай. Наверно, действительно надо куда–то отсюда вырваться хоть на время. Проветриться. Я уже задыхаюсь от этой всеобщей жажды. Начинает казаться, что жизнь состоит исключительно из секса.

— Не исключительно. В ней много и других хороших вещей, — он приобнимает меня и целует в лобик. — Ну, тогда мне нужно бежать, чтоб до полудня со всем разобраться. А ты все–таки поешь, твоему организму это важно.

Уже дойдя до выхода все–таки оборачивается:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что все еще согласна лететь со мной. Куда бы то ни было. Я боялся, что эта ночь разрушит все… Ты права, я не должен был этого допускать. Прости.

— Я не виню, ты не можешь контролировать все. Просто… Мне не нравится, когда ты ругаешь Рин. Мне не нравится, когда вину перекладывают на тех, кто слабее и беспомощней.

— Это она–то слабая? — тут же вскипает Лоу. — Ты посмотри, она из всего лагеря вьет веревки. Из всех, и из тебя — первой!

— Но только не из тебя, непреклонный наш, — усмехаюсь я.

— Да если бы, — раздраженно бросает он и скрывается с глаз.

В шатре у Исандры меня встречают сдержанно. Видимо, были надежды, и планы, да вот не сбылись. А я по–прежнему здесь, а им с этого, по–прежнему, одна морока. Или это мне просто кажется этим хмурым утром.

Низкие тучи давят, прижимая к земле. Настроения нет никакого, да и кажется, что я и окружающим его только порчу.

— А где Рин? — спрашиваю, чтоб не молчать. Наверняка отправили куда–то. С поручением, чтоб глаза не мозолила. Про то, что «приз» достался ей, все ведь уже в курсе. Запахи — такая штука… Да и в ауре там что–то… налипает.

— Не знаю, с вечера ее не видела, — пожимает плечами Исандра. — Она ж, вроде, у вас осталась.

— Ушла.

И чего ушла? Какой–то бред про шампуни… Или он, все–таки, ее обидел? Хуже папочки ж, честное слово! Она ему нравится, и она же за то виновата!

— Я, пожалуй, пойду до нее дойду. Все равно я не слишком хорошо себя чувствую, чтоб нормально работать. Хоть проветрюсь.

— Проводить? — поднимает голову Нинара.

— Зачем? Думаешь, Каритинор с кнутом набросится? Так пару ударов я выдержу, потом оттащат. А ему хоть какая–то компенсация… Или вы тоже — за то, чтоб присутствовать? Не страсть, так боль…

— Лара… — по лицам вижу, что обиделись. — Лара, зачем ты так? Мы же…

— Я не знаю… Простите… Не знаю… Я просто не знаю, в ком еще из вас я ошибаюсь. Фатально. Начинаю бояться всех. Простите.

Буквально вывалилась вон. На воздух. Но тучи висят совсем низко. И душно, и муторно на душе. Надо было не с прошлым в гляделки играть, а ромашки идти выращивать. Но для кого? Я же не обижаюсь. И никого не виню. Они хотели, как лучше. Как лучше… Но… кому?.. Душно.

Рин была у себя. Ее маленький шатер не намного был больше обычной палатки, повыше, разве что. Одно общее помещение, закуток для «туалетных дел», из мебели — надувная кровать да комод для вещей.

Вот на кровати она и лежала.

Бледная, словно это из нее всю кровь выпили, а следы укусов на шее разве что не горят багровым… Стоп. Но ведь из нее и выпили. Возлюбленный ее Лоу. Только… разве это для них не нормально? Они, вроде как, только и делают, что друг у друга кровь пьют, и ничего. Да Ринка еще и моей налакалась, было из чего восстановиться…

— Что с тобой? — испуганно спрашиваю, опускаясь возле нее на колени.

— Ничего, — голос слабый, шепчет едва. — Это я после приступа. Никак не поправлюсь.

— У тебя укусы… совсем не проходят. Мне кажется, они даже ночью бледнее были.

— А, это ничего, это я специально, — слабо улыбается Рин. — Хочу сохранить. На память.

— На какую память, Рин, как тебе плохо было? — недоумеваю я. Как–то мне все это не нравится. Сильно. Ей явно хуже, чем ночью, и глаза блестят лихорадочно, и неподвижна она совсем, лишь голову ко мне чуть повернула.

— Нет. Ты не понимаешь. Ведь он же на мне… почти женился!

Первые несколько секунд сказать ничего не выходит. Ну, рот открывается, а слова из него не идут. Совсем. В голове вертится только «почти беременна» и «а жених–то в курсе?»

— Эт–то как? — наконец удается сформулировать нейтральное.

— А ты разве не знаешь, как детей делают?

— Как их люди делают, знаю. А у вас как–то мутно все.

— Да не мутно, — не соглашается она. — Просто. Только кровь нужна человеческая. Много, несколько человек. Невеста пьет кровь людей, жених — кровь своей возлюбленной. В итоге кровь у нее становится «живой», почти человеческой. Ненадолго, но зачатие происходит.

— Ерунда какая, — медик–недоучка во мне согласиться с таким не может. — Он выкачивает кровь из кровеносной системы, она заполняет пищеварительную.

— Что? — не понимает терминов Рин. — Ну да, как пищу. В вену нам человеческую кровь нельзя, не подходит состав. А в животе она обрабатывается. Но не полностью, не успевает. Нужно срочно заполнить сосуды, иначе слипнутся. Вот и выходит — живая кровь, живая жизнь.

— Так вы что, зачали ребенка? — ну их с их физиологией, что в итоге?

— Нет, — с сожалением вздыхает Рин. — Слишком мало крови, для зачатия столько не хватит. Но просто все было… ну совсем, как если б взаправду. Я — тебя, он — меня. И секс… А был бы ребенок — он был бы на твоей крови. То есть, представляешь — ты б нам тоже стала родной…

Представляю. Родной и мертвой. Если бы заменила собою сразу несколько человек, необходимых для процесса… Так вот что значит «рожденные на крови». Человек — это не только еда, но и питательная среда… «Он выпил слишком много ее крови…» — сказал мне когда–то Лоу. Да, немало. Десятилетиями пить кровь нелюбимой женщины. Столетиями. Давиться, но пить. Как тут не сойти с ума. Обоим…

Вытягиваюсь на кровати рядом с Рин. Вроде как поздно стесняться уже. А голова совсем тяжелая. Да еще и в свете последних откровений.

Плечом задеваю ее плечо. И вздрагиваю, как от ожога. Не поверив, щупаю рукой, касаюсь губами лба.

— Ринка, да ты горишь! Да с такой температурой люди не живут уже!

— Ну, я же не человек, — улыбается. Слабо так.

— Ты что с собой сделала, чудовище малолетнее?! — от страха начинаю кричать. Это только в учебниках пишут, что вампиры не болеют. И не умирают, ага. И детей «на крови» не зачинают.

— Не ругайся. Совсем как Он.

— Что ты сделала? Это из–за укусов, да? Чтоб не исчезали… Шампунь! — озаряет меня. — Подавляет регенерацию. Волос, а ты плеснула на раны. Ты ведь за этим от него убежала, верно? Следы исчезать начали, и ты поспешила…

— Ты только не говори…

— Совсем сдурела?! Я в вашей физиологии еще хуже тебя понимаю. Откуда мне знать, что ты там наворотила, заражение крови себе устроила или иммунитет убила? Да тут не говорить, тут кричать надо, — решительно вскочив с кровати, бросаюсь к выходу.

— Лара…

Не слушаю, выскакиваю, оглядываюсь. Бежать — далеко и долго, да и где его сейчас искать? Поэтому просто ору — истошно, испуганно, на весь лагерь:

— Лоурэл!!! Лоу!!!

На крик слетается пол лагеря. Не важно, главное, что и Лоу здесь.

— Ринка, — теперь, почему–то шепчу. — Плохо ей. Совсем. Она тот шампунь — на раны…

Лоу бледнеет и пролетает мимо меня в шатер. И Лиринисэн — практически сразу за ним. Он что же, тоже на мой крик бросился?

За ними входить не стала. Там и без того мало места, да и толку от меня — все, что надо, они и из Рин вытрясут. Да и как ее спасать они точно больше меня знают. Присела на землю возле входа, приготовилась ждать.

Но они выскочили почти сразу, Лоу с Рин на руках, Лирин за ним.

— Мы в город, в больницу, — коротко сообщает мне Лоу. — Прости, но к наскальным рисункам сегодня не выйдет. Увидишь Фэра — скажи, что все отменилось.

Киваю. Какие уж тут рисунки.

Глава 9. Кровь

Лоу вернулся вечером. Издерганный, злой. Один.

— Как она? — бросаюсь к нему с вопросом.

— А как может быть она? — едва ли не шипит мне в ответ, и, резко развернувшись, начинает мерить шатер шагами во всех направлениях. — Идиотка ж! Ни мозгов! Ни чувства самосохранения! Ни гордости! — он нервно мечется по шатру, со стуком переставляя стулья, предметы на столах и комодах. — Детей она захотела! Сама из пеленок еще не выпрыгнула — а туда же!

— Лоу! — с трудом перекрикиваю звук, с которым настольная лампа переезжает на новое место — в корзину для мусора. И ведь за что? Была еще молода. — Что без тебя тебя женили — это, конечно, печально. Но я спросила, как ее самочувствие?

— Да плохо все, — выдыхается внезапно, как и вскипает. Опускается на диван, возле которого в этот момент стоял. — Кровь ей переливали. Полностью. Лирин дал. Моя не подошла…

— Он для нее на все готов, да? — тихонько присаживаюсь рядом. — Даже танцевать с едой…

— Даже рискнуть ее здоровьем, в надежде, что она выиграет свой приз, — кивает Лоу.

Не понимаю. И он поясняет:

— Я не верю, что он забыл о ней в тот вечер. Или не почувствовал, как ей плохо. Но он удрал первым, ловко завладев вниманием общества. Заставив всех удирать за ним, пряча глаза и не особо глядя по сторонам.

— Думаешь, специально?

— Не знаю. Удачно. Вынудив меня сочетать несочетаемое, расставлять приоритеты… Дракос, я год почти вытягивал тебя из Бездны. И тут появляется какая–то девчонка, из–за которой все едва не пошло прахом!.. Или пошло уже? Не знаю… — он устало закрывает лицо руками, уперев локти в колени.

— Перестань, — кладу руку ему на плечи. — Ты мне в любви не клялся.

— Да какая любовь? — нервно передергивает он плечами. И продолжает со вздохом, уже спокойнее, — что ж вам, девчонки, любовь–то под каждым кустом мерещится? Я заботится обещал, помогать, поддерживать… А сам пожертвовал тобой ради нее…

— Да прекрати ты молоть ерунду! Ничем ты не жертвовал. Я сама ей решила помочь. И я не жалею.

— Сама, да, кто ж спорит. Вот только если бы я не хотел, чтобы ты так решила, ты и не узнала бы, что вообще чем–то можешь помочь.

— Но ведь могла, и помогла, и…

— И лучше все равно никому не стало! — он вновь вскипает. — Я только напрасно мучил тебя, себя, ее… Я даже кровь не могу ей дать, она не подходит!.. Ничего не могу! Что ни делаю, все…

— Перестань, не надо. Все не так. Ты скажи лучше: перелили, и что? Ей лучше? Она скоро поправится?

— Да поправилась уже, считай, — и вновь устало спокоен. — Она ж вампирка. До утра оставили понаблюдать — так, на всякий случай. Ну и Лирин, конечно, с ней, — и море сарказма в голосе. — Он же у нас герой! Спаситель!

Это ревность или мне опять «под кустами» не то мерещится? Но сказала совершенно искренне:

— А она все равно совсем его не замечает…

— Да, — соглашается Лоу. Опять спокойно и безнадежно. — Как моя мать когда–то. Отец был готов для нее на все, и не только готов, он и делал для нее все: мыслимое, немыслимое. Она пользовалась и не видела. Ей был нужен только авэнэ… — вздыхает. — Ну а этой нужен коэр. Опальный, седовласый и романтичный. Лиринисэн для нее слишком прост. Недостаточно возвышен, недостаточно изящен. Рядовой, а ей нужен уникальный. Чтоб и Древний, а молодой, чтоб из высшей элиты, а общался с простым народом…

— Она просто в тебя влюбилась.

— Она просто меня придумала., — он устало трет лоб ладонью. — Пойдем спать, уже поздно. А поутру к нам спикирует твоя подружка, и мир опять станет безумным.

Мир стал безумным гораздо раньше. Еще во сне. Лоу спал беспокойно, метался. Но в сны свои меня не звал. Да я, если честно, и не стремилась. Я вновь оказалась у Анхена, хотя вовсе туда не собиралась. Но, видно, от таких полетов меня могла спасти разве что жизнь, полная положительных эмоций, какой она была у меня в первые дни, а может, и неделю на раскопках. Но чем меньше радовала реальность — тем сложнее мне было удержать себя в ней.

И я вновь у Анхена, призрачной тенью. Только он не один, он меня не ждет. В его доме полно гостей, дом сочится шумом и светом. А хозяин даже ни с кем из них не в постели. Он играет. Ну, скажем, в бильярд. Нет, игра там другая, вот только название мне не известно. А шары в ней присутствуют. Так что будет бильярд, в самом деле, не в названии суть.

Игроков только двое, еще несколько смотрят завороженно. Словно сделали ставки. Или, напротив, ставки сделаны были на них. Анхен целится. Долго–долго–долго. Бьет. Промазывает. И отказывается продолжать.

Выходит из комнаты, не слушая возражений. Идет сквозь гостей, не глядя, куда–то прочь. Я подаюсь было за ним, но останавливаюсь. Куда я? Зачем? Он уже не часть моей жизни. Он мне не нужен, он меня забыл. И я забыла, это просто птичка. Меня выносит к ней, но дальше я свободна. Могу идти, куда хочу.

Куда? Домой, к родным? Там ночь, они все спят. В степь, где меня никто не ждет? Наверно, глупо. Чуть постояв среди толпы гостей, разворачиваюсь и бреду прочь. Просто в сторону, противоположную той, куда стремительно ушел хозяин дома.

Коридоры, повороты, какая–то лестница. И я спускаюсь все вниз, вниз, вниз. Там тьма, пустота, коридоры, и снова лестницы. Огромные пространства, занятые непонятного вида агрегатами. Пыль, запустение. Никого нет, ничего из этого не работает. Снова лестница, пыль, тьма, коридоры. Пустые залы, где даже оборудование снято. И дальше, ниже, ниже…

Огромная башня пуста и заброшена. Лишь на самом верху — свет, музыка, жизнь. А внутри пустота. Здесь давно ничего не осталось. Но я все брожу в мертвом чреве огромной башни, все ищу там что–то и никак не могу найти. Ничего. Здесь вообще ничего нет. Пустота. И я, кажется, заблудилась.

И только проснувшись под утро, усталая, измученная бесконечным блужданием, вспоминаю, что это же был мой сон. А значит, для выхода мне вовсе не требовалась дверь.

Утро начинается с Ринки. Здоровая, бодрая, веселая она влетает к нам в шатер, едва не сбивая Лоу с ног.

— С добрым утром! — она смотрит на него с обычным своим восторженным обожанием, и кроме него, похоже, вообще никого и ничего не замечает. Меня так точно. — Я хотела сказать спасибо. Я жизнью тебе обязана, я…

— Мне? — Лоу смотрит на нее холодно и скептически, вымораживая ее радость всем своим видом. — Мне казалось, Лариса тебя нашла, когда ты загибалась. А Лиринисэн искупал твою дурость собственной кровью. После того, как ночью ранее то же самое делала Лара. Так за что же спасибо мне, если не секрет, конечно? И кстати, когда ты обращалась ко мне на «вы», меня устраивало значительно больше.

— Но я же… но мы же почти… родня, — явно собиралась сказать «супруги», но все–таки не решилась. — Мы прошли обряд…

— Да какой, к драным дракосам, обряд?!.. — буквально взвывает Лоу. Но тут же пытается взять себя в руки. — Ринхэра, да очнись ты уже, хватит безумных фантазий. Не было никакого обряда. Не было, и быть не могло. И не будет. И, очень тебя прошу, постарайся все же вести себя чуть ответственнее. Ну здесь же не детская площадка. Здесь серьезная научная экспедиция, детских воспитателей ее штат не предусматривает. Объявила себя взрослой — ну веди себя соответственно, будь добра. Не ставь, пожалуйста, свою прихоть выше собственного здоровья. Глядишь, и спасать тебя никому не придется.

— Могли бы и не спасать, раз так вам мешаю, — тут же ощетинивается вампирка.

— После того, как твои родители фактически повесили на меня опекунство на время твоего пребывания здесь?! — он вновь начал раздражаться. — И как ты себе это представляешь?

— Можно подумать, процесс моего спасения вам ну совсем не понравился, — она упрямо задирает подбородок. — Особенно в душе. Вы меня от чего там спасали, от воды или от мыла?

— От шампуня! — совершенно звереет Лоу. — Чувствовал, что пользоваться не умеешь! И сделай, пожалуйста, так, чтоб я тебя хоть неделю не слышал и не видел. Потому что иначе, я чувствую, я тебя уже от жизни спасать начну! Потому что ее ты тоже явно не на то тратишь! Все, не задерживаю!

— Лоурэл…

— Брысь!!!

Разворачивается и выходит. Обиженная, возмущенная. Он какое–то время неподвижно стоит посреди шатра, пытаясь взять себя в руки.

— А ведь она тебе нравится, — констатирую очевидное. — И сильно нравится, так, что может, уже другим словом называть это чувство нужно, а ты отталкиваешь!

— Лар, — оборачивается и смотрит на меня. Долгим таким взглядом. — Ну хоть ты с ума не сходи. Я этого вчера, полагаешь, мало наслушался? Мне, полагаешь, от Лиринисэна фантазий на тему не хватило?

— Да не хватило, видимо, раз ты продолжаешь на нее орать и недостатки выискивать.

— Там выискивать что–то надо? Все еще? С микроскопом, видимо? — он просто сочится сарказмом.

— Импульсивная, да. Но сами же говорите, это от возраста. Глупости совершает? Так с кем не случается. Здоровье свое не бережет? Так свое, а не окружающих.

— Да? А то, что на восстановление этого здоровья потом чужая кровь требуется?

— Обсуждалось. С кнутом она за мной не бегала и на пол в темном склепе не валила, — решительно отрезаю я. — За Лиринисэном, кстати, тоже. А вот то, что она ответственная, исполнительная, неконфликтная, легко сходится с окружающими — это тоже все недостатки? Что спасала меня не раз, не смотря на открытую кровь и свою пробуждающуюся жажду, вопреки возрасту и инстинктам — это что о ней говорит, что дура, да? Людей жрать надо, а она относится с уважением?.. И ведь вы с ней в этом похожи. В отношении к людям, в интересе к ним.

— Ты не знаешь, как я отношусь к людям. Ты — не они, — присев за письменный стол, Лоу достает свой вампирский блокнот и с преувеличенным вниманием погружается в изучение его содержимого.

— А к диким? — я отказываюсь признать, что «разговор закончен». — Твой интерес к дикарям, к довампирской культуре? Вера в то, что они могли знать нечто, недоступное или утерянное вампирами? А мечты о портале, о мире третьего солнца? Кроме тебя, я об этом слышала только от нее.

— Нет вампира, незнакомого с понятием третьего солнца, — со вздохом отрываясь от блокнота, бросает он.

— Но есть те, кого устраивает и второе. Фэрэл, например. Он не верит в портал и его поиски, он вообще считает эту теорию ошибкой. А Рин — верит. Как и ты. По интересам своим, по мечтам вы похожи, понимаешь, очень.

— Не считается, Лар. Сходство формальное и незначительное. И хватит об этом. Ты скажи лучше, ты вставать нынче собираешься?

— Собираюсь, — в самом деле, он давно уже и умылся, и оделся, и даже вроде как делами занялся. А я все так и сижу на постели, в одеяло кутаясь. Да вот только — где силы взять? И вчера весь день нездоровилось, и ночь только вымотала со снами всякими дурацкими. Одна мысль о том, чтоб ноги на пол спустить, уже слабость вызывает. — И скоро уже соберусь, — уступаю я своей слабости и с места так и не двигаюсь. — Только ты от темы не уходи. Смотреть же больно, как ты и ее, и себя мучаешь! Ты же словно заглушку себе на сердце поставил. Чтоб никто не ворвался. Анхен говорил однажды, что ты не привязываешься. Ни к вещам, ни к людям. Мне тогда это было не очень понятно, а теперь вижу — так и есть. Вроде, полный шатер друзей, а никто из них не может назвать тебя своим. Ты с ними и не с ними, ты здесь и тебя нет. Даже на этих ваших секс–вечеринках умудряешься быть со всеми и ни с кем, наслаждаясь «процессом, а не партнером».

— Тебе откуда знать? — вздыхает он утомленно. — Ты там была хоть раз?

— Рассказывали. Не раз. И еще скажи, что соврали. Ты же искусственно создаешь вокруг себя вакуум. А на Ринку злишься за то, что она этот вакуум собой заполняет. Ты не можешь отстраниться. Не можешь ее исторгнуть. Из мыслей, из сердца… И ведь это было уже. С Лизкой моей то же самое ведь было! — застарелая боль заполняет сердце, но теперь та история видится мне совсем иначе. — Да, да, с моей подругой, ее звали Лиза и ты помнишь! Все ты помнишь. И тогда ты тоже обзывал ее дурой, хоть она ей и не была. И экзальтированной, и неинтересной. А она и историей, как ты, увлекалась, и стихи писала. И нравилась тебе так, что ты голову терял и дважды чуть не выпил. И не было это притворством! Ты и стихи ее хранил. Зачем? До помойки не донес? Да не верю! Ты просто врешь сам себе. Сам себе запрещаешь привязываться. Выискиваешь мнимые недостатки. Отталкиваешь их. Лизку вообще убил. Отдал друзьям, лишь бы доказать, что она для тебя ничто. С Рин что сделаешь? — и обидно до слез, и горько, и эмоции переполняют. Ведь коэр же он. Судьбы в небесах читает. Чужие. А со своей что делает? А с судьбами тех, кто близок ему и дорог?..

— Лар, а давай ты не будешь?..

— Давай. А кто будет? Кто будет объяснять тебе, что так нельзя? Что так не живут. Что ты не прав. Ты ж и меня так близко к себе подпустил только потому, что уверен, что я для Анхена. Что его люблю и на сердце твое не претендую. Только поэтому позволил себе быть нежным и заботливым. Только поэтому нашел меня достаточно умной, чтоб делиться со мною знаниями и планами. А не витай над нами Анхен, я тоже была бы объявлена пустоголовой и экзальтированной. Или еще какой. И близко бы ты меня не подпустил. Ни к себе, ни к своим делам, ни к своим друзьям.

— Ты говоришь сейчас ерунду.

— Да если бы, — запал прошел. Вновь подумала о том, что надо бы встать. И вновь решила, что чуть попозже.

— Мне совершенно не нравится Рин, и мне никогда не нравилась твоя подруга, — произносит Лоу спокойно и убежденно. Но слова меня не убеждают. С поступками плохо вяжутся.

— Ты просто себе запретил, признайся уж честно. Просто выстроил стену между собой и миром. Чего ты настолько боишься, что ломаешь собственную жизнь, я даже не говорю про чужие?

— Перестань. Я их в свою жизнь не звал. Рин так уж точно. И мне нечего ей дать, я не создан для семьи, и детей, о которых она так грезит, у меня никогда не будет.

— А у меня что же, будут? От Анхена, может быть? Что же ты тогда так старательно сводил нас вместе? — последний аргумент неожиданно разозлил. Он мне будет о детях рассказывать! — И, насколько я знаю, у многих вампиров детей не будет. Они что, все отказывают себе в праве на чувства? Да и откуда ты знаешь вообще, ты хоть пробовал?

— Нет. И пробовать не собираюсь. Потому и не будет. Я не собираюсь рожать детей только чтоб однажды отдать их выкупом за чьи–то жизни.

— Так не отдавай. Родить и отдать — вещи разные. А ты будешь прекрасным отцом, ни секунды не сомневаюсь.

— Ребенок ты у меня, Лар. Тот самый, не зачатый и не рожденный. С неба на руки упавший, — он только усмехнулся, устало и горько. Встал, отложив болкнот, подошел ко мне, присел рядом. — Это только в сказках говорится: «и повелел бог…» Сами они берут. Просто берут и убивают. А ты просто смотришь беспомощно и, чтоб жертва не была напрасной, вынужден действовать так, как требуется. Тем самым соглашаясь. Тем самым становясь соучастником. А я не хочу.

— Надеешься обмануть богов? Думаешь, если будешь всегда один, им некого будет у тебя отнять? Но ты же сам у себя всех отнял. И отнимать продолжаешь. Разве это не страшнее? — смотрю в его глаза, и вижу там лишь усталость. Не хочет он меня слышать. — А если другого мира для вас просто нет, Лоу? И все жертвы, что ты уже принес, напрасны? Там, в конце, нет ни портала, ни смерти в нем? А ты сам себе отказал в праве на жизнь. И ладно бы только себе, еще и деве, которая тебя любит. Ведь ты уже заставляешь ее страдать. Сейчас.

— Первая влюбленность проходит быстро, — лишь качает он головой. — Даже у вампиров. Если, конечно, не поощрять. Так что не переживай за нее, Лар. Все у нее будет. И настоящая любовь, и дети, и счастье. Просто потом и не со мной, — едва заметно вздыхает. — А мы с тобой вроде собирались наскальными рисунками заняться. Фэр нас уже ждет, а ты бастуешь. Поехали, Лар. Нам всем не помешает развеяться.

Наверно, не помешает. Вот только мысль о том, что придется лазить по крутым склонам, долго стоять или сидеть на холодном ветру совершенно не радует.

— Знаешь, я, видимо, откажусь. Я ведь вам там не очень нужна, на самом деле, верно? Фэр все заснимет. А я… А я бы, наверно, вообще сегодня не вставала. Что–то мне второй день уже нездоровится.

— Да? — он пристально вглядывается в мое лицо. Впервые, наверное, с той ночи. Касается губами лба. — А ругаешься, как здоровая, — ворчит при этом. — Ты права, не летай никуда. Да и не ходи. Отдыхай. Я, видимо, крови ей позволил у тебя выпить излишне много. При всех твоих возможностях, ты не вампир. Резервы организма не безграничны… А мы с тобой туда в другой раз уже просто вдвоем слетаем. Хорошо?

— Да, наверно, так будет лучше.

И я остаюсь. А они улетают. Ненадолго, всего–то на пол дня.

А я еще час бессмысленно валяюсь в постели, думая о нем, о Рин, о себе. Упрямый седовласый мальчишка. Все–то просчитал, все продумал, все и за всех решил. У кого настоящие чувства, у кого — «так», «глупости» и «пройдет»… И он еще учит меня не сбегать от проблем. Не бежать от любви, которая единственная чего–то стоит.

Потом все–таки добираюсь до душа. Ну вот, еще и месячные меня посетили. Мало мне было кровопотери, теперь и это. Теперь понятно, откуда излишняя слабость… Хорошо, что не полетела. И так Фэр по моей крови страдает (или по плоти, кто ж их тут разберет), а если эта кровь возле него еще и течь будет…

Постель пришлось поменять. Не сильно, но все же испачкала. Скомкала, сунула в бак, что стоял у нас возле самого входа, чтоб слугам по шатру лишний раз не бродить. Но ложиться уже не стала, уселась на диване с какой–то книжкой. Текст, правда, запоминался плохо, клонило в сон.

Может, и дремала. Пока не позвали.

— Лариса!

Голос, вроде, знакомый, но не узнала. Спросонья, видимо. И, так же спросонья, автоматически двинулась на звук.

— Да? — выглянула наружу.

А дальше стремительно все. Темная ткань падает на лицо, меня резко дергают за руку, подхватывают, закрыв рот ладонью, куда–то быстро несут. Я чувствую, что их несколько, почти физически ощущаю их нетерпение и решимость. Мысли разбегаются в панике. Куда меня тащат? Зачем? Украли меня для себя? Или что–то узнали про Анхена? Нет, Анхен пришел бы сам, он не стал бы… Себе? Просто попользоваться?.. Но они же знают, что Лоу не простит… Но Лоу нет, а за это время… И надо сначала найти… Доказать, а в шатер никто не входил…

Извиваюсь, отчаянно. Пытаюсь кричать. Но вокруг тишина, никто не видит, не слышит, не чувствует. Середина дня, все заняты в склепе либо в рабочих шатрах возле.

Меня грубо бросают на землю. И прижимают за плечи прежде, чем мне удается встать. Чьи–то руки начинают срывать одежду. Слишком много рук — нетерпеливых, жадных.

— Пустите, — хриплю, вырываясь. — Он же убьет вас за это… вы не Древние… у вас просто нет против него шансов!

— За что, красавица? — предвкушающий нетерпеливый смех.

— За порчу… чужой… собственности! — мои жалкие попытки брыкаться им не мешают.

Снова смех.

— Порча — это укус, — снисходительно поясняют мне. — А мы возьмем лишь то, что само течет, — и мои трусы превращаются в обрывки, а в следующую секунду и тампон резко дергают прочь. — Как там у вас говорится? «И приятно, и здоровью не вредно»? Расслабься, солнышко, ничего плохого не сделаем, Лоурэфэлу не на что будет обижаться. Вы ж в своих институтах только так экзамены и сдаете: раздвигая ножки во время течки.

— Никогда! — я все еще пытаюсь вырваться, да что толку? Пока один болтает, кто–то другой уже пытается присосаться. — Пусти!

— Всегда, — смеется тот же голос, а чьи–то руки — его, другого? — жадно ласкают мне грудь. — Не ври, нам профессор много про это рассказывал. Просто представь, что ты на экзамене.

— Перестаньте! Пустите меня! Не надо! — я кричу, я вырываюсь. Но уже не верю в спасение. Лоу нет, Фэра тоже. А Нардан меня все же достал. Пусть не лично на этот раз, но с идеями поспособствовал…

— Отпустите ее! Немедленно!

Рин. Злая, решительная, отчаянная.

— Отвали, мелкая. Не все же тебе одной.

— Пустите ее, я сказала! — она резко дергает того, кто пытался устроиться у меня в ногах (ну не сам же он дергается). Он привстает, разворачиваясь, и то ли толкает ее, то ли просто отмахивается… И я слышу звук падения, удара… страшный такой звук… А вот Рин я больше не слышу…

— Убью, — раздается неподалеку. Негромкое, но такое злое, что они вмиг отпускают меня и вскакивают. И кто–то тут же падает, сбитый с ног разъяренным Лиринисэном. Прямо через меня, больно ударив при этом. За ним летит Лирин, они катятся прочь. А я, наконец, скидываю с глаз черную тряпку, пытаюсь привстать, сгруппироваться, прикрыться.

До меня никому нет дела, в разгаре драка. Лиринисэн с мрачной решимостью на лице забивает того, кто, видимо, так и не успел подняться после его первого удара. Еще один безуспешно пытается оттащить Лирина от товарища, не бьет, просто старается нейтрализовать. Но лишь огребает при этом сам. Еще один удирает. А Рин…

А Рин лежит неподвижно, и камень под ее головой весь мокрый от крови.

— Рин! — бросаюсь к ней, — Рин!

Она дышит, она же вампирша. Да и Лирин бы, наверно, не морды бил, а в больницу ее уже вез, если б требовалось. Видимо, просто время нужно, убеждаю я себя, осторожно переворачивая ее на бок. При сотрясении мозга людей тошнит, бывает. Вампиров — не знаю, но на всякий случай… А волосы сзади все в крови… А она даже не стонет…

— Рин, Риночка, — просто сижу над ней и бессильно плачу. Что ж так нелепо–то все?

Прямо перед глазами, в двух шагах всего — загон для рабов. Значит, за спиной — ровные сомкнутые ряды шатров Низших. Неплохое место, чтоб остаться незамеченными. Кто сюда смотрит–то, если не время еды. А эмоциональные всплески — да мало ли что там у Низших? Кому интересно?.. А Рин услышала, почуяла, бросилась…

Драку вижу лишь краем глаза. Первый уже не шевелится, Лиринисэн мрачно добивает второго. Хотя — там бой вроде на равных… Или нет?.. Да и не все ли равно?..

Вот только Рин жалко. И больше вообще ничего не чувствую… Словно все это не со мной, меня здесь нет и не было. Я только зритель, бесплотная тень из собственного сна. Меня невозможно коснуться, меня невозможно обидеть, меня же нет. А то, что кто–то пытался украсть и пригубить чужой пакет с вкусной кровью… Что ж, и у вампиров, выходит, воровство еще не искоренили. Дело будущего. Светлого, как в школе учили. И далекого…

Потом появляются еще вампиры, дерущихся разнимают, Рин уносят. Того, кто ее так неудачно толкнул — тоже. Надо мной склоняется Нинара:

— Пойдем, Ларис. Я помогу.

— Оставь ее!

Оборачиваемся на голос. Она — порывисто, я — чуть медленней.

— Я сказал: оставь, — Лиринисэн — злой, всклокоченный, в порванной майке — смотрит на меня горящими от ненависти глазами. — Я сам ей… помогу.

— Лирин… — нерешительно начинает Нинара.

— Что Лирин?! Что?! Что еще должно случиться, чтоб вы наигрались?! — он орет на нее так, что она аж пятиться начинает. Видимо, эмоциональная атака там вообще чудовищная. — Раз и навсегда заведено: еда — там! — он резко тычет пальцем в загон с рабами. — А мы — здесь! Чего вы добились, играя в человеколюбие? Вот скажи, чего? Все разрушено, сломано, все переругались, работать невозможно, отдыхать не выходит!.. Дошло до того, что ребенка собственной расы вы ставите ниже ничтожного животного! Куда дальше уже деградировать?!

— Лирин, успокойся, это был несчастный случай, никто не ставит…

— Третий за неделю? Все, балаган закрыт, — он резко хватает меня, перебрасывает через плечо. — Лоу привет. С поцелуем, — и взвивается в воздух.

Не вырываюсь. К чему? Меня нет, меня больше нет, а может, и не было никогда. Я сама себе казалась, дело было. Но разве за последние недели кто–то взглянул на меня иначе, чем на источник свежей крови? Кто–то сделал попытку не пригубить? Не силой, так уговорами, не уговорами, так снова силой?

Все было ошибкой… Моя попытка прижиться среди вампиров была ошибкой, они никогда меня не примут. Никогда. Жажда сильнее…

Лирин, меж тем, стремительно несется к стоянке машин. Швыряет меня в багажник своей, садится за руль, и мы уносимся прочь. Он молчит, я тоже. По ногам течет кровь, я пытаюсь хоть как–то промокнуть ее подолом порванной юбки… словно это еще имеет значение… словно что–то еще имеет…

Дверь багажника открывается, пол резко вздыбливается, и я качусь вниз, не успев ни за что зацепиться. В ужасе падаю, ожидая неминуемой смерти. И почти сразу ударяюсь о землю, до нее, оказывается, меньше полуметра. От пережитого шока даже боли не ощущаю, просто смотрю оторопело, опираясь о землю дрожащими руками, как машина резко взвивается в воздух и уносится прочь. С распахнутым настежь багажником. Видимо, в попытке проветрить.

Затем бессильно опускаю голову на землю и закрываю глаза. Вот и все. Все. И больше ничего нет. Друзья, которые, казалось, вчера еще были. Дела, которыми был заполнен мой день. Иллюзии, развеявшиеся, как дым.

И сил нет даже на то, чтобы поднять голову и осмотреться. Только комкаю в руках обрывки юбки в бессмысленной попытке сдержать кровотечение. Не помню, зачем. Просто нужно, чтоб она не шла. И тогда, может быть… может быть…

— Лариса? — еще пробивается в мое сознание чей–то удивленный голос. — Лариса, хорошая моя, давай, надо встать.

Халдар. Ее сильные руки поднимают меня с земли. Ее неукротимая энергия заставляет меня двигаться, совершать какие–то действия, отвечать на вопросы. Своей энергии нет, мозг пытается отключиться. И через какое–то время она оставляет меня одну в моей старой комнате маленького домика коэра, затерянного посреди степей. Уложив в кровать и хорошенько укутав одеялом, купленным для меня некогда Лоу вместо старой медвежьей шкуры.

Даже взбешенный сверх меры, Лиринисэн не вышвырнул меня просто «прочь». Отвез в единственное место, все еще пригодное мне для жизни. Единственное безопасное для меня место. Потеряв все, начинаешь ценить даже это. Позаботился. Даже избавляясь.

В сон проваливаюсь почти сразу, но даже там вижу только руки. Руки, руки, руки, тянущиеся ко мне, губы, жаждущие моей крови, глаза, в которых не осталось ни капли разума. Ни капли разума нет в их глазах, но неразумной вещью для них являюсь я, и они хотят, хотят, хотят… Просыпаюсь в испарине, и понимаю, что я боюсь. Что одна мысль о том, чтоб вернуться в их лагерь вызывает безотчетный страх. Я их боюсь. Всех. Потому что узнала голос. Тот, что позвал меня из шатра. Тот, что рассказывал о зачетах «во время течки». Его владелец пытался удержать Лиринисэна от избиения приятеля. Его владелец танцевал со мной на той неудавшейся вечеринке с браслетами, и был, по словам Нинары, столь же нежным и ласковым любовником, как Фэр или Лоу.

Мархиниар. Тот, в чью «хорошесть» я верила, ведь его же рекомендовали «свои»…

Лоу прилетает под вечер. И мы долго молча сидим в гостиной, обнявшись и не зажигая свет. Он знает, что я не вернусь. Он знает, что мне незачем возвращаться. Я знаю, что он сожалеет. Он знает, что мне тоже жаль…

Я так и засыпаю там, в гостиной, на руках у Лоу. Чтобы очнуться с ним рядом в седой коэрской степи. Коэрской, да. Раз я не попала к Анхену, раз сразу в степь, значит, это сон Лоу, он уволок меня с собой. Только зачем? Мне нечего сказать ему и здесь, так же, как и там. В жизни. В моей очередной несбывшейся жизни.

Он попытался, да. Он сделал для меня все, и даже больше. Но даже коэру не превратить меня в вампира, или вампиров — в людей. А потому — нет выхода. Из этой долины, окруженной горами, из этой призрачной степи вечно седого ковыля. Под хмурым небом моей тоски.

Я поднимаюсь и ухожу. Ведь это сон, а во сне у меня есть силы. Он не идет за мной, и даже не окликает. Просто сидит на траве и смотрит мне вслед.

А я все бреду куда–то в туман, бреду, пока еще видно, куда ставить ногу. А потом туман заполняет собой весь мир, и я просто ложусь на землю и жду, когда эта ночь закончится. И тогда я вернусь в реальность. Зачем–то.

— Так ты летишь со мной перерисовывать наскальные рисунки? — спрашивает Лоу уже потом, в жизни.

— Нет, спасибо. Тебе ведь это не надо на самом деле. У тебя есть результаты съемок.

— А тебе? Разве не интересно взглянуть на них теперь, когда ты видела подлинные вещи этой культуры, когда значительно лучше представляешь себе их быт, их историю, их верования?

— Нет, прости. Я, наверно, уже насмотрелась.

Я не знаю, как ему объяснить. Для него те рисунки важны сами по себе. Они несут интересную для него информацию, возможно, скрывают нечто важное, существенное, судьбоносное… А для меня… Рассвет над степью, и оживляемые солнечными лучами картины. Мои пальцы, скользящие по выбоинам в холодных камнях, и его, скользящие вслед за моими. Надежда, расцветающая в душе, как цветок. На чудо, на сказку. Почти столь же невероятную, как встреча с давно ушедшей эпохой. Весна. И полная степь цветов.

Тюльпаны. Хрупкость и быстротечность.

Как быстро все кончилось. И ни клочочка надежд, ни единого. Мир вампиров меня не принял, мир древних людей оказался склепом, где в пепел втоптаны и все их мечты о счастливом будущем, и все мои.

Как теперь мне смотреть на те рисунки? Зачем мне смотреть на них?

Лоу улетел, как улетал из этого дома и раньше, и теперь я даже знала, куда. Я представляла, как проходит его день, я знала тех, с кем он проходит… Я пыталась вновь заполнить свое время чтением книг из его огромной библиотеки, но поняла, что просто не могу больше их читать. Там везде было одно: древние люди, древние культы, древние государства… Все, чего больше не существует, все, что рассыпалось в прах, все, что давно и навечно сметено новой реальностью, новой цивилизацией. Все, к чему больше нет и никогда не будет возврата. Все, что стало объектом их интереса, потому что оно настолько мертвое, что они его даже не жаждут.

— Ты обещала мне кое–что. Когда растает снег, помнишь? — в очередной свой визит домой Лоу нашел меня в степи, с альбомом. Я рисовала землю, покрытую паутиной трещин и высохшие стебли высоких трав, так нежно зеленевшие еще весной. Лето стояло жаркое, засушливое. Оно иссушило все.

— Не помню, — совершенно искренне ответила ему я. — Но если обещала — готова сделать.

В наших отношениях тоже что–то засохло. Или сломалось. Нечто неуловимое такое, призрачное. Он по–прежнему был мне дорог, его руки дарили тепло, а губы — покой. И он все так же нежно заключал меня в объятья, и так же страстно любил — и под тем, и под этим небом. Мы словно тонули в сексе, забывались им, уходили в него от проблем негостеприимной реальности. Будто забвение страсти могло хоть что–то решить или что–то исправить. Мы старались быть внимательней друг к другу, уступать в мелочах, предугадывать желания. Но эта старательность прежнюю близость не возвращала, как бы нам не хотелось. Мы уже не были вместе, даже крепко друг друга обнимая. Не только землю покрыли трещины.

— Ты обещала показать, где нашла свою птичку, — поясняет вампир. — Должен же я отыскать сестер той, что вновь крадет мою Лару, невзирая на время суток.

Крадет, да. Уводит, уносит. А что мне осталось еще, коль мир вновь сузился до размеров одной отдельной долины? Только сны про хозяина самой высокой вампирской башни, про полет через Бездну, про Страну Людей. То, от чего он пытался спасти меня весной, вытащив в экспедицию, вновь поглотило меня с головой, едва попытка прижиться среди вампиров провалилась с оглушающим грохотом. Эта реальность не принимала меня — и я проваливалась в иную. Где меня нет, да. Но есть те, кого я люблю… У папы сейчас, кстати, отпуск, у Варьки — каникулы, я только вчера с ними на лодке каталась под сенью густых лесов. И мы даже под дождь попали. А здесь вот… засуха…

— А отыщешь, и что? — чтоб не потерять нить разговора, приходится приложить некоторые усилия. — Зачем тебе ее сестры? Ты коэр, ты летаешь и так.

— Ну, кто знает, куда я смогу улететь, имея такой амулет? — он улыбается, пожимая плечами. Но все же не совсем шутит. — Птицы — вестники из иных миров. Может, и найду с их помощью иной мир.

— Ты действительно в это веришь?

— Нет, но что мешает попробовать?

Ничего не мешает. И мы пробуем. Для начала, отыскать то место, где нашла мою птичку. И, стоя в призрачной нашей степи, я все вглядываюсь в горизонт. Пытаюсь представить… вспомнить… увидеть… Дерево, поваленное грозой, Аниара, ее приток… нет… нет… нет… все не те места, не те деревья, не те реки. Я была, видно, слишком не в себе в тот день, зрительные образы размыты, путаются, не хотят накладываться на реальность… Я не нахожу это место. Не нахожу. И просыпаюсь.

Нет, я не сдаюсь, я действительно хочу помочь. Мы пробуем еще раз, и еще. Но все равно не находим. У Аниары так много притоков. И так много деревьев в лесу. А сколько из них повалила гроза, ветер, старость.

Лоу вновь улетает, его ждут дела, его ждет его (уже только его) экспедиция. А вот я все ищу. И, по–прежнему, не нахожу. Словно из тумана выплывают поваленные деревья, небольшие реки… Не те… или те… как узнать, как вспомнить?..

Да к дракосу, неожиданно злюсь на все я, к дракосу! Птичек, вампиров, раскопки, поиски! Ничего это не даст! Никому не поможет! Разве в поваленном дереве суть? Или в костях, переживших свое время? Мне нужны не они, мне нужен мир. Мир, где нет и не было никогда вампиров!..

И столько отчаянья в этом всплеске эмоций вылилось, что аж в глазах помутилось. А потом, сквозь серую мглу небытия я увидела город. Огромный, сначала показалось — вампирский. Но я присматривалась, серая мгла расходилась…

Нет, не башни, как мне показалось сначала. Дома. Обычные многоквартирные дома, просто высотою — с вампирскую башню. Даже выше! Выше, чем башня Анхена. И там нет пустоты, там за каждым окном — комната, а в каждой комнате — люди, люди, люди…

Улицы. Асфальтированные, ровные, человеческие. Заполненные человеческими машинами. Переполненные машинами! Машин столько, что кажется, будто улицы сейчас разбухнут и лопнут! И люди. В каждой машине, в каждом автобусе, просто пешком. Спешат куда–то. Или не спешат. Вообще стоят. Целуются…

Черноволосые. Почему–то все. Волосы прямые, у мужчин — короткие, у женщин… всякие, но чаще тоже короткие, максимум до лопаток. А вот лица… Я приблизилась, наконец, настолько, чтоб разглядеть их… Лица были «восточные». Все. Как у дикарей, как у рабов в загоне. Вот только… По сравнению с их городом даже Новоград казался маленьким и жалким, а всех машин Страны Людей не хватило бы, чтоб заполнить и десяток их улиц… А дальше я нашла и заводы, где они делали свои машины, и школы, где они учили своих детей, и больницы, где всех лечили. Я металась, задавая все новые параметры поиска: кто строит дома, кто шьет им одежду, кто производит продукты? Они же, сами, сами… Музеи? Театры? Стадионы? Университет? Все есть, всего много, и везде — только они. Это их мир, их цивилизация… Мир без вампиров. В котором не осталось дикарей, поскольку им не мешали развиваться. И они до всего дошли, и даже превзошли нас.

И больше я не искала корни дерева, в котором запуталась некогда моя птичка. Я бродила по улицам неведомого города, слушала их непонятную речь, смотрела на надписи на непонятном языке. А однажды встретила деву. Похожую на себя. Волосы, правда, светлее, но тоже слишком короткие, чтоб заплетать их в косы. А вот лицо… ну, не мое, конечно, но восточных черт там не было ни одной, чистейший «человек запада». И она тоже не понимала их язык. И надписи в огромной карте не понимала. Пыталась спросить у местных — а они не понимали ее. Я, правда, тоже ее не понимала. Но не очень этому удивилась, мир, все же, другой.

А дальше мы бродили с ней вместе, хотя она едва ли об этом догадывалась. Изучали огромный город. Но ее больше интересовали древности — небольшие странные домики со смешными вздернутыми крышами, притаившиеся среди огромных домов–башен из стекла и бетона. А я с изумлением смотрела на все. И однажды мне показалось даже, будто я увидела в небе машину. Не вампирскую, другой формы, больше на птицу похожую. Но отвлекаться на нее не стала, тут и на земле было столько всего…

Лоу навестил меня через несколько дней. Внимательно выслушал мой восторженный рассказ о мире без вампиров, где те, кто у нас дикари, создали цивилизацию, ничуть не уступающую Стране Людей, а то и превосходящую ее. Помолчал. Подумал.

— А их письменность, Ларис, она на что похожа? — спросил, наконец, осторожно.

— Не знаю, — пожимаю плечами, — на нашу не похожа, на вашу тоже. Знаешь… как будто квадратики незамкнутые, а внутри много всяких черточек…

— Квадратики? — переспрашивает он. Вновь молчит задумчиво. Потом решается, — пойдем, покажу.

В своем кабинете в одном из шкафов достает из под книг коробку. А из нее — умотанный вампирской пленкой небольшой керамический диск. Темный, выщербленный, явно очень старый. Сантиметров пятнадцать, от силы двадцать в диаметре. Широкий, правда, и тыльная сторона не ровная, словно отколот от чего. Но все это замечаю уже потом, после. Первым делом в глаза бросается главное: надписи. Те самые квадратики. Незамкнутые. Ими вся лицевая сторона заполнена.

— Это… что? — смотрю оторопело.

— Это? Украшение крыши одного древнего дворца, построенного некогда для прекрасной принцессы.

— Какого дворца? — не понимаю его. — Какой принцессы, где построенного?

— В городе на берегу Великой Реки. Сейчас он называется Арака. А уж как называли его люди две тысячи лет назад — история не сохранила, — спокойно поясняет мне Лоу. — А про принцессу — это так, сказка. Для тех, кто все еще мечтает о принцессах…

— В Араке? То есть здесь, рядом совсем. В ваших землях… — переполнявшая меня несколько дней радость от находки «нового мира» рассеивается, словно дым. — И ты понимаешь, что здесь написано? Можешь прочесть?

— Да, — кивает Лоу. — Это благопожелания. Стандартные. Такими дисками вся крыша по периметру была увешана. Века радости без горя желают, мира на десять тысяч лет…

— Погоди, — что–то смутно знакомое припомнилось. — «Века радости без горя»… Анхен еще сказал, что они в дурдоме разве что… Ты меня тогда… у Анхена… на этот диск выменять собирался!

— Когда? — искренне удивляется он. — Не припомню.

— Давно, в Стране Людей еще. Я тогда у Анхена секретаршей работала, а ты пришел за чем–то, — события уже почти двухлетней давности вдруг встали перед глазами так ярко. Светлогорск, университет, приемная светлейшего куратора. И насмешливый красавец вампир — мой злейший враг…

— А, да, было, — припоминает Лоу. — Только не собирался я ничего. Так, подразнить. Смешные вы тогда были. Оба.

— Правда? А мне смешно почему–то не было.

— Ну, ты у нас вообще девочка серьезная, — кивает мой собеседник. — А что до надписи… ты ведь и сама уже поняла. Нет никакого «другого мира». Это один из местных языков. Одного из местных народов. На то, что осталось от «дворца принцессы» можем завтра слетать взглянуть. Он, кстати, примерно того же времени, что и склеп. Вот и посмотришь на остатки «дома живых» после «домика мертвых», думаю, не безынтересно будет… А дисков там таких еще много валяется. Они штампованные, все как один…

— Да нет, спасибо. «Домика мертвых» было достаточно. Основные культурные парадигмы я уже оценила, — я потерянно сижу на его стуле за рабочим столом, вглядываясь в значки хоть и чуждой, но не такой уж, оказывается, чужой письменности.

— Умными словами ругаться заканчивай. На профессора похожа станешь, — ворчит на меня вампир, но я не слишком обращаю внимание.

— Так что же я тогда вижу, Лоу? Что мне снится?

— То, что ты и заказывала. Мир без вампиров. То, каким был бы мир, не появись в нем мы. Этот мир. Ничего запредельного.

— Наша несбывшаяся реальность? Так разве бывает?

— Во сне — бывает все, он существует по своим законам. А чтоб понять, каким законам подчиняется твоя птичка, мне надо поймать хотя бы одну свою. Я не шаман, Лара, я коэр, это немного другое, — он вновь задумчиво замолкает. — А знаешь, может и не «несбывшаяся». Может — будущая реальность. То, каким станет мир, когда вампиры уйдут… Или вымрут. Понимаешь, шаманы перемещаются меж пластами реальности. Может, им и время подвластно? Птичка — она проводник, но куда она несет твою душу?.. Я действительно не знаю, Ларис…

Я не знала тоже. Но больше в «ту реальность» я не ходила. Слишком больно, если это несбывшееся. А та девочка была слишком «я». Другая я, рожденная в совсем другом мире, приехала в эти края, чтоб изучать древность не мертвого, но живого народа. Не деградировавшего с тех далеких времен, а наоборот, поднявшегося к вершинам… Это не будущее, это сейчас. Было бы, если бы… Что толку смотреть на это?.. Я не хотела в мир, которого нет, я хотела в реально существующий…

Анхен спал, когда птичка вынесла меня к нему в очередном моем сне, и я осталась. Никуда не полетела дальше. Примостилась на кровать, и долго смотрела на его лицо. Спокойное, безмятежное. Вспоминала. Ту нашу встречу с Лоу у него в приемной, и как Анхен невозмутимо присел на край моего стола, словно отгораживая меня от своего нахального друга, предлагавшего ему «за девочку» обломок древней черепицы… Ту нашу жизнь, что не сбылась, как не сбылась жизнь тех, что желали друг другу десять тысяч лет мира…

Прилегла рядом, обнимая его, обволакивая, все мечтая о безумном «если бы». И сама не заметила, как оказалась уже в Светлогорске. Мой город, мой дом, мой мир. Город, где все началось, и ничего уже не осталось… Только улицы, только дома, только люди. Жизнь, в которой нас уже нет… Жизнь, в которую так хотелось вернуться…

То лето запомнилось плохо. Оно было заполнено призрачными блужданиями по Стране Людей, безмолвными беседами с Анхеном, начинавшимися с невысказанного «а помнишь…», горами изведенной бумаги, на которой я пыталась изобразить нечто призрачное, ускользающее, будто живую жизнь, вновь оказавшуюся мне недоступной. Визитами Лоу, который, глядя на мои рисунки, уже начал покупать мне холсты, чтобы я «создала уже картину из всех своих эскизов».

Мы, как встарь, гуляли с ним по степи, он рассказывал мне о раскопках, об уникальных находках, что были сделаны, но чувствовал, что эта тема интересует меня все меньше. Предлагал отвезти меня в то или иное место, где «сохранились интересные свидетельства», но я предпочитала места, где просто красиво. Без древностей. Без мертвых камней, без разбитой черепицы, без мумий, скелетов, и уникальных находок.

Он отвозил. Туда, где «просто красиво». Он надеялся, что интерес к прошлому своей земли ко мне со временем вернется. Я была уверена, что нет, и дело вовсе не в полученных психических травмах. Скорее в убежденности, что в том прошлом нет будущего, нет дороги для меня. Тупик. И бессмысленно перебирать древние кости и вспоминать имена древних богов. Тот мир ушел. Так стоит ли тревожить его прах?

Возможно, еще и поэтому в своих снах я никогда не посещала покинутый вампирский лагерь. Я помнила о них. Я рисовала порой их лица. Но видеть — нет, уже не могла, как не могла принять обратно те платья, что раздала когда–то вампиршам. Так и остались у них. На память…

Впрочем, никто из них за три прошедших после моего отлета месяца в домике коэра меня не навестил. Что тоже о чем–то, да говорит.

Того, что я боялась когда–то больше всего на свете — что кто–то из них донесет обо мне авэнэ — так и не случилось. Случилось многое, и едва ли более приятное, но этого так и не произошло. Анхен не узнал. Маленькая, затерянная в степях вампирская экспедиция видно, не очень общалась с миром. Возможно, осенью, когда они вернутся в свои города, слухи и пойдут. Хотя… я была у них весной, кто вспомнит еще обо мне целое лето спустя?

Да и Анхен, наверно, уже забыл. Ведь прошел уже год с моей «смерти». Целый год. И он жил, будто меня никогда и не было, ничего не зная о том, что моя тень ежедневно проходит мимо, почти всегда — просто мимо, чтоб не бередить напрасно душу, но в тот день…

Он сидел в моей комнате. На кровати, что я привыкла считать своей. Глядел в окно рассеянным взглядом и что–то крутил между пальцами. Уже собравшаяся было привычно его покинуть, не успев возникнуть, удивленно притормозила. Прежде авэнэ мою бывшую комнату визитами не баловал. Так зачем же пришел теперь?

Комната не изменилась. Здесь не сменили обстановку, не вынесли вещи. В его доме достаточно комнат, чтоб одну из них просто забросить. Забыть. Слугам все равно, с чего стирать пыль, а у хозяина есть и другие заботы. Находились до сего дня.

Осторожно подошла, села рядом.

— Решил все же выкинуть старый хлам? Ты прав, наверно, пора.

Он не услышал, да я и не рассчитывала. Просто удивилась, что он все–таки вспомнил. Даже если для того, чтоб забыть навсегда, уничтожив все следы нашей несложившейся совместной жизни.

Не удержалась, коснулась его волос. Что ж, действительно, надо уже прощаться. Может, и птичку выкинет. Или подарит Лоу — как безделушку, к которой он был так нелепо привязан. И я в этот дом уже не приду. Очередной раз поразилась контрасту: я так явственно ощущаю шелк его черных волос — и всю их массу, и каждую волосинку — а он не чувствует ничего. Просто крутит и крутит в пальцах какую–то мелочь.

Заинтересовалась. Переместилась ближе. Колечко. Небольшое колечко с сиреневым камнем. Мое колечко! То самое, что подарил мне когда–то Лоу. Перед тем, как уронить меня в руки «моей судьбы». И которое, как он утверждал, мне понадобится. Не понадобилось. Хотя… ведь он не ошибся, ему действительно пришлось меня спасать.

Стоп. Самое главное. Ведь кольцо было настроено на меня. Давало возможность Лоу ощущать мои эмоции. Или мысли? Не помню, не важно, сейчас главное другое: а не может ли Анхен через кольцо почувствовать, что я жива? Он, насколько я понимаю, сильный маг, не коэр, но все же… А если он сейчас… Этак у нас вовсе и не прощание получится… Вот что б я понимала еще в вампирских кольцах!

— Лоу! — в панике несусь сквозь бесформенное серое пространство. Мне не надо уже дверей, я просто лечу на его глаза…

— Лара, — раздосадованное, укоризненное, недовольное. Он не дома, он не один, и врываться в его личное пространство нельзя. Но я напугана, мне нужен совет, и я гораздо сильней, чем прежде. Меня не вышибить уже щелчком, как когда–то.

— Лоу, пожалуйста! Ты мне нужен! Пожалуйста! — успеваю прокричать ему до того, как он выкинет меня в степь. Да и разглядеть успеваю прекрасно. Перед Лоу стоит Ринхэра. Злая, обиженная, расстроенная. Ругаются. Три месяца уже прошло, а ничего же не поменялось!

— Ну и как это понимать? — Беловолосый вампир явился в степь всего несколькими минутами позже.

— Скажи, Анхен может почувствовать меня через то кольцо, что ты мне когда–то делал? Понять, что я жива? — взволнованно тереблю его я, не обращая внимания на его недовольство.

— Едва ли. Для начала надо его найти, потом — задаться целью выжать из него информацию, целенаправленно взламывать систему защиты… — мой напор настолько силен, что он прежде всего отвечает. И лишь потом выражает недоумение. — Лара, радость моя, про это кольцо год никто не вспоминал, что сейчас за спешка? Я ведь обещал к тебе завтра прилететь, обо всем бы поговорили. Согласись, не слишком–то вежливо покидать собеседника прямо посреди разговора, даже просто ментально. Я ж думал — действительно случилось у тебя что.

Судя по тому, как выглядела Рин, разговор у них был — просто образец вежливости, особенно с его стороны. Но комментировать не стала, важней другое:

— Так он нашел его, Лоу! Нашел и… сидит там, крутит его, крутит… Откуда я знаю, о чем он думает? Что он может? А если почувствует и…

— Не переживай. Чтоб найти — надо искать, а мертвых не ищут. Я не думаю, что он станет ломать кольцо, — он обнял меня, поцеловал в лобик, как несмышленую маленькую девочку, и попросил, — а давай ты попробуешь просто поспать. Без путешествий. Ну смотри, у тебя ж уже нервы совсем сдают. Остановись. Отдохни. А я прилечу через пару часов, не будем ждать до завтра. Договорились?

Киваю, и он исчезает, спеша продолжить беседу с девой, с которой ему совсем же не хочется беседовать.

Опустилась на землю, слегка ударила рукой по ближайшей копне ковыля, и белесые метелки недовольно закачались, словно осуждая мою назойливость. И почему здесь всегда ковыль? Впрочем, настроению соответствует. Цветов не хотелось.

Тревога не отпускала. Лоу, конечно, видней, но тревога не отпускала. И в Страну Людей в таком состоянии не тянуло. И к Анхену возвращаться — просто страшно было. В итоге проснулась. И почти два часа бродила по дому, как лунатик, не в силах придумать себе занятия до возвращения Лоу.

— Ну что же ты извелась вся? — обнял, поцеловал, попытался успокоить. — Лар, я подумал: даже если его и впрямь заинтересовало это кольцо, едва ли причина ты. Я понимаю, каждому хочется думать, что он — и повод и причина для любых событий, но поверь, могут быть и другие.

— Какие? Вот конкретно сейчас — какие?

— Пойдем, присядем спокойно, — он потянул меня к дивану. — Возможно, тебе не очень понравится то, что я тебе скажу. Но по собственным эмоциям вполне сможешь оценить, чего ты на самом деле боишься: что он найдет тебя, или что не найдет.

— Да не нужен он мне, ну что ты вбил в свою упрямую голову!

— Хорошо, — не стал спорить Лоу. — Тогда слушай. Согласен, найдя кольцо, Анхен вспомнил именно о тебе. Посидел, погрустил. Но ты для него мертва, он не занимается воскрешением мертвых. Скорее — вспоминает о тех, кто еще жив, — он взял мою руку, накрыл ладонью ладонь. Продолжил, чуть помолчав, — кольцо — это не только ты, это еще и я. А мой перстень настроен на два кольца, и он это знает. Твое и Ясмины. Даже если ему и придет в голову перенастраивать кольцо на себя, то не ради тебя, Лар. Ради нее. Он скучает, — Лоу внимательно взглянул мне в лицо, явно прислушиваясь при этом к моим ощущениям. А я… не знаю даже. Я как–то слишком мало думала о ней. Ясмина. Сестра Лоу. Приемная дочь Анхена. Он растил для нее сказочный сад. Любил, заботился. Ну, видимо, как мог, это ж Анхен. А она выросла, и предпочла приемную мать.

— У него ведь раньше тоже был такой перстень, — Лоу задумчиво посмотрел на свой, который носил, не снимая, и давно уже, наверное, воспринимал просто как часть себя. — Вернее, первым он появился именно у него. Анхен как–то настолько со всеми разругался — с Арчарой, Владыкой, советниками его, что вообще послал всех оптом в бездну, и за границу уехал. Навсегда. Яська плакала, просила его остаться. Вот тогда он и сделал ей перстень — ей и себе, и пообещал, что в мыслях они никогда не расстанутся. Только она все равно по нему тосковала. И он вернулся. Не вынес ее тоски — и вернулся. Привез ей каких–то глупых белых котят с разноцветными глазами, здесь такие тогда не водились…

Он чуть прикрыл глаза, вспоминая. А мне тоже вот… вспомнилось.

— А у твоей сестры ведь белые волосы, верно? Как у тебя в твоих снах?

— Да, а что?

— Нет, просто… была у нас в больнице медсестра. С белыми–белыми волосами.

— И? — не дождался продолжения Лоу.

— И верю — тоскует, — не стала углубляться в тему. — А что стало с тем перстнем, его?

— Выкинул. В Бездну. Они не слишком–то красиво расстались. Она отказывалась понять его, он ее… Да не важно, в общем. Знаешь, Лар, я подумал, все же съезжу я к Анхену. Заберу кольцо, не для него оно делалось. И Ясю в эту историю приплетать совсем не стоит. Да и о тебе будет повод упомянуть.

— Но ты же не скажешь?.. — тут же вновь заволновалась я. Вот не успел он усыпить все мои тревоги своими внутрисемейными разборками… Или?.. Или он прав, и я больше боюсь, что меня не найдут? Никто и никогда, потому, что меня просто не будут искать? Что меня забудут. Все. Даже Анхен.

— Нет, маленькая, я не скажу, — улыбнулся мне Лоу. — Или сказать?

— Нет!

— Тихо, нет так нет, — он притянул мою голову себе на плечо, чуть вздохнул, и начал задумчиво. — А ты никогда не думала, что ты все время бежишь?

— Что? — теперь уж я не поняла.

— Ты находишь, что мир вокруг тебя не идеален, и убегаешь прочь, пытаясь найти новый. Смотри, была когда–то Страна Людей. Она тебе не подошла, ты не сумела принять ее — и тебя выталкивает в мир вампиров. Потом попытка сбежать к дикарям. В смерть. Теперь вот в сны. И даже в снах ты бежишь…

— А от твоих друзей… разве сбежала я? По–моему, меня оттуда просто выкинули, причем в буквальном смысле.

— Что до буквального смысла, то да, мой друг был крайне невежлив. Только он бы сорвался, если б тронул тебя хоть пальцем. А говорить он не мог тогда, без вариантов. Открытая кровь в маленькой тесной машинке, да к тому же — та самая, чей аромат неделями сводил всех с ума… Своей невежливостью он спас тебя от себя же. Но вот если по сути, Лар, — он вздыхает, явно готовясь сказать не слишком приятное. — Ведь это ты возвела стену между собой и ими. Ты не смогла подарить им — не то, что капельки крови, даже надежды на поцелуй. Даже понимая, что для всех для нас это важно, плотская близость — это не просто часть наших традиций, это часть нашей сути.

— Но я же пыталась! — даже слезы на глазах выступили. — Я пыталась, но что же мне делать, если я не люблю всех и каждого, не хочу?

— Но ведь Анхена ты любила. И хотела. Но даже ради этого не смогла принять то, что тебя не устраивает. Ну не бывает идеальных миров. Идеальных мест. Идеальных людей. Идеальных вампиров. Ну посмотри сама: у тебя был Анхен. Он не идеален, но… У тебя была любовь, была жизнь. А теперь? Сны и воспоминания? У тебя, у него… Может, стоило попытаться принять его таким, какой он есть? Разве жизнь с любимым хуже, чем прозябание в мире снов? Я не гоню тебя, Лара, я не заставляю к нему возвращаться. Но подумай сама: на этой стороне Бездны есть только вампиры. И любому из них — лю–бо–му — твои плоть и кровь всегда будут жизненно необходимы. Воздержание рядом с таким источником попросту нереально. Но раз для тебя любовь важнее секса, почему ты готова пробовать с кем угодно, но не с тем, кого действительно любишь? Почему готова терпеть даже поцелуи Лиринисэна, но не вспышки дурного характера Анхена? Быть терпимей к тому, кто тебе безразличен — проще, да, я не спорю. Но, быть может, важнее — быть терпимей к тому, кого ты действительно любишь?

Он не ждал ответа. Улетел, даже не отдохнув. А я все сидела и думала. Анхен. Когда–то давно мне достаточно было сказать ему всего одно доброе слово… и, как знать, может я все еще жила бы в Светлогорске… Но я не нашла для него… Для него у меня их отчего–то всегда не находилось. Добрых слов. Так боялась потерять свою свободу. Право сказать «нет» на его «да». Ну вот, я свободна. В призрачной степи среди бессмертных ковылей. И в чем смысл моей жизни? Да и живу ли я? Или все–таки умерла — так, как и хотела? Вот только почему–то осталась на этом свете, дабы взглянуть на результат…

Взгляд упал на картину, висящую на стене. Мою картину. Далекую, конечно, от совершенства, но Лоу распорядился повесить. И раму для нее красивую подобрал. А на картине был двор в Светлогорске, и Варька, ставшая мной. Или я, ставшая Варькой. Потоки крови переливались, дробя реальность чередою лиц — ее лицо, мое… А те, кто вокруг, просто живут, не замечая этих метаморфоз, вроде смотрят на нас, да ничего необычного не замечают. Родители, знакомые… Так я до них сегодня и не добралась…

И… нет, не доберусь уже. Дорога к ним идет через Анхена, а вновь видеть его сейчас… Пусть уж Лоу разберется сначала, что там с кольцом, с его мыслями обо мне… или не обо мне… И вот зачем Лоу вновь разбередил мне душу рассуждениями о том, что я могла бы… Нет так нет, все, поздно уже, не сложилось. Не сбылось, все, точка.

Отправилась спать, для моей размеренной жизни сегодня было слишком много впечатлений. И во сне мне тоже никакой Анхен был не нужен, и вообще ничего, устала, хватит. Только сон. И птичка, трепыхнувшись в моей душе, послушно сложила крылья, позволив мне просто спать. Крепко и без сновидений.

Вот только проснулась я от того, что в комнате кто–то был. Не Лоу, совсем не Лоу. И взгляд — тяжелый, пристальный — прожигал насквозь. Открыла глаза и даже закричать не смогла от ужаса. Надо мной стоял Анхен.

Глава 10. Сердце

И это не было сном, нет, это вовсе не было сном. Ни в одном сне я его не ощущала настолько сильно. И взгляд его, направленный четко на меня, не позволял ошибиться — прекрасно он меня видит.

Я потрясенно молчала, он тоже молчал, пауза затягивалась.

— Ну и где он? — наконец интересуется Анхен. Спокойно так. Нейтрально. Слишком нейтрально.

— Кто? — голос осип, мозг безнадежно сковало льдом.

— Хозяин этого дома, — подчеркнуто любезно пояснил мне авэнэ. — Обычно, если его нигде нет и связаться с ним невозможно, я всегда находил его именно в этом дивном месте.

— Но… он же к тебе полетел, — запуталась я.

— Не встречал, — светская беседа продолжалась. — И зачем же он полетел ко мне, если не секрет?

— Хотел кое–что у тебя забрать, — светлых мыслей в голову не приходило, вернее — их вообще не приходило, поэтому слова рождались сами, без помощи разума.

— Да? Было бы странно, если вернуть. И что же?

— Кольцо. С вампирским камнем. Он делал его для меня и…

— Забавно, что он вспомнил о нем именно сегодня. А впрочем, с коэра станется, — Анхен сунул руку в карман, извлекая на свет то самое колечко. Сделал шаг вперед, аккуратно положил кольцо на тумбочку. — Как думаешь, если я вернул ему то, что принадлежит ему, имею ли я право забрать свое? — и все та же чуть отстраненная светская любезность в холодном голосе.

— Ты оставлял у него свои вещи? — нет, я все поняла, но я не вещь. Меня в карман не надо!

— Нет, не оставлял, — убийственная невозмутимость. — Тем интереснее было обнаружить.

Молчу, нервно комкая в руках одеяло.

— Ничего не хочешь сказать?

Сглатываю.

— А мне… можно вернуть мою вещь?

Чуть склоненная вбок голова, недоуменно вздернутая бровь.

Слегка дрожащим пальцем указываю куда–то в район второй пуговицы его застегнутой наглухо рубахи. Не черной, единственное, что отмечает сознание. Мир вокруг словно выцветший.

Вот теперь удивляется не картинно. И в глазах впервые мелькает что–то живое.

Присаживается на кровать. Я невольно вздрагиваю, пытаясь отодвинуться, и тут же замираю, опасаясь разозлить его этим.

— Ну возьми, если твое.

Не совсем уверена, что он меня понял. Но если дают…

Осторожно сажусь в своей постели, неуверенно тяну к нему руки. Он ждет. Расстегиваю верхнюю пуговицу. Она поддается с трудом, рубаха явно новая, а руки у меня дрожат. Он ждет, странно замерев. Пуговица, наконец, расстегивается, перехожу ко второй. Эта расстегивается мгновенно, словно сама проскальзывает в петельку.

А птичка там, под рубашкой. Абсолютно такая же, как в моих снах, на знакомом шнурке. Моя. Пальцы сами смыкаются на костяной фигурке. Он судорожно вздыхает, прикрыв глаза. И остается неподвижным. Выпустив птичку, тянусь руками дальше, ему за шею, нащупываю узелок. Шнурок короткий, через голову не снять, только развязывать, а узел затянут, и помогать он мне явно не намерен. Но ведь и не мешает. Просто ждет, словно застыв, и так и не открывая больше глаз, будто не доверяя им, прислушиваясь лишь к ощущениям. Узел не поддается, но я дергаю и дергаю, растягиваю, жалея, что слишком коротко обрезала ногти, никак не подцепить. И даже не сразу понимаю, что он уже обнимает меня — так бережно, едва касаясь, словно боясь, что я растаю, что перед ним лишь призрак, мираж, что под тонкой тканью ночнушки лишь пустота.

А мне жарко от его ладоней, мне кажется, они жгут огнем, мне сложно дышать в такой близости от его дыхания. Его аура, прикосновения, запах — все, что было неощутимо во снах — теперь сводило с ума. Его руки невесомо скользят вдоль тела, большие пальцы чуть задевают грудь. Легче не становится. А он слушает мое участившееся дыхание и биение сердца. И все так же молчит.

Узел наконец поддается. Я тяну с его шеи шнурок, забирая птичку себе. И пораженно замираю, глядя на темную полоску незаживающей раны там, где прежде висела птичка. Язва? Ожог?

— Это что? — пораженно выдыхаю.

Мой голос словно выводит его из оцепенения. Открывает глаза и глядит на меня в упор. Жестко, не мигая. И даже руки отдергивает, так по–настоящему и не обняв.

— Это что? — язвительно отзывается в ответ. — Об этом он тебе не сказал, верно? Ты ж мне всю душу выжгла! Я уже светоч знает, что думать начал! Мне уже даже наяву мерещилось!.. А ты… просто развлекалась тут с милым мальчиком, картинки рисовала! А мне эти картинки в каждом сне…

— А мне казалось, что ты не видишь, — а голоса нет, лишь едва различимый шепот. — Но… это все птичка… Надо было просто снять…

— Я знаю, что птичка, — он тоже отвечает негромко. — Сложно было бы не заметить, ты не находишь? — чуть усмехается, указывая на оставшийся на коже след. — Снять? И потерять последнее, что осталось?.. Они же так складно твердили мне, что ты умерла, и птичка лучшее тому подтверждение!.. Все, и этот мелкий предатель — первый! — голос набирает силу и эмоции, последняя фраза полыхает откровенной ненавистью. Весь мир виноват. Его обманули.

— Но ты же сам отправил меня умирать. Ты сам объявил меня мертвой. Даже не проверяя — просто, — мне тоже есть о чем вспомнить. — Да, идея была моя. Но ты согласился с тем, что моя смерть — это выход. Тебя устраивала моя смерть, она неплохо тебя оправдывала. Чем Лоу теперь виноват? Да, он вытащил меня с того света, вылечил, обогрел, утешил. Тебе про то не сказал? Так зачем ему идти против твоей же воли? Ты хотел, чтоб я была мертва. Так я и мертва. В твоих глазах, в глазах всего света. Все как пожелает авэнэ, разве нет?

— Как ты верно упомянула — желание было твоим, — он вновь старается быть спокойным. — Потом ты передумала умирать — и это нормально. Это естественно, я… наверно, надеялся, что так случится. А впрочем… даже если не надеялся, даже если в тот момент и сам был согласен: убить тебя и не мучиться, разве я не мог потом передумать? Ты могла изменить свое мнение, а я — нет? — поднявшись с моей кровати, он нервно ходит по комнате — туда, обратно. Комната небольшая, и он мечется в ней, словно лев в клетке. — Я помню все, что я сделал, Лара, мне не надо напоминать. Я каждый день прожил с мыслью о том, что ты мертва и это я убил тебя. Позволил умереть. И этот лживый мальчишка знал, что больше всего на свете я хотел бы прожить тот день иначе. Он знал, что я пытался тебя вернуть. Посылал слуг, не поверил им, ездил сам. Пытался найти хотя бы тело, хоть что–то. Он знал, что я ищу, и молчал. Знал, что я надеюсь, и молчал. Знал, что я уже не надеюсь — и все равно молчал, — дойдя в своих метаниях до окна, Анхен останавливается там, уперев кулаки в подоконник, а взгляд — за горизонт.

— Но он не знал, — информация решительно не сходилась. — Ты же всем рассказал, что я умерла у тебя на руках. Откуда он мог знать, что это не так? Что ты кого–то ищешь, на что–то надеешься? Разве ты с ним делился?

— А тогда как он нашел тебя? — разворачивается, вновь смотрит в глаза обвиняющим взглядом. — Он вечно знает больше, чем ему говорят. И уж куда больше, чем говорит сам. Ведь я показывал ему птичку. Спрашивал. Что он мне ответил? Рассказывал про неупокоенные души мертвых и культовый сосуд для хранения такой души. Рекомендовал мне экспертов по древностям дикарей, и те тоже твердили, что по вере местных народов после смерти душа переходит в подобный предмет, а уже из него — в тело новорожденного младенца…

— Но ведь ты не сказал ему, что птичка моя, что со мной связана. Вообще ничего про нее не сказал. А подобные вещи действительно чаще всего находят в могилах, и в этом случае трактуют именно так, как тебе рассказывали. Да и… ты же спрашивал об этом раньше, ну, до того, как… как стал ее ощущать… по особенному.

— С чего бы я стал спрашивать об этом «раньше»? — он искренне меня не понял. — Когда ты нашла эту вещь, это была самая обыкновенная безделушка. И я понять не мог, отчего ты так с ней носишься. Художественных достоинств никаких, магии и близко нет. Пустышка. Бросил в ящик, да и забыл. А потом… просто искал что–то в том ящике и случайно ее коснулся. А она — живая, иначе не скажешь. Словно пульсирует в ней что–то.

— Погоди, я запуталась. Когда?

— Это что, так принципиально? Недели через две, после того, как мы расстались, когда я… неважно. К тому времени слуги уже обыскали долину и сообщили, что живых там нет. Тела не нашли, но… они бы почувствовали жизнь. И я не сомневался, что ты умерла. А вот когда почувствовал птичку — засомневался. Подумал, жива, просто плохо тебе очень, помощь нужна, если жизнь едва теплится, могли и не почуять. Поехал искать тебя сам… Кто ж знал, что искать тебя надо было не в горах, а в этом милом домике? — и вновь горечь прорывается гневом. А я думаю: если б не птичка, помнил бы он меня еще?

— А знаешь, что самое паскудное, Ларис? — он берет от стены стул, переворачивает его спинкой ко мне и садится, опустив руки на эту спинку. — Я ему доверял. Что бы ни было, этому мальчику я всегда верил. А он… даже не просто предал. Целый год он целенаправленно сводил меня с ума…

— Но это не он.

— Ну вот откуда тебе это знать, наивный ты мой ребенок? Что ты знаешь о его возможностях и способностях?

— Просто даже по времени не стыкуется…

Но он лишь качает головой, то ли не слушая, то ли не слыша.

— Ты пойми, Ларис, я ни в чем тебя не обвиняю. Мне не в чем просто. Я рад, что ты жива, я понимаю, что ты меня видеть отнюдь не рада. И что предпочла бы, чтоб я и дальше считал тебя мертвой. Ты ведь не от жизни тогда бежала — от меня, от той жизни, что я смог… вернее, не смог тебе обеспечить… А он просто отследил, нашел и использовал!

— Но он не использовал, это я… Я просто ничего не могла поделать… Не получалось остановиться… Лоу хотел, чтоб я прекратила, мы с ним ругались даже… И я ведь прекратила на какое–то время, он мне помог, отвлек… Но потом вот опять…

— Ты? Нет, Ларис, не поверю. Ты из тех, кто бьет по лицу, ты попросту не умеешь нож в спину. Как бы сильно ты меня ни ненавидела, класть жизнь на то, чтоб свести меня с ума ты бы не стала.

— Но я же не специально, Анхен! И я не знала, что ты меня чувствуешь, ты никогда не реагировал. Не видел, не пытался коснуться…

— Хочешь убедить меня, что это делала ты? Сама, осознанно? Но откуда такие способности? — он все равно не верит. — И, главное, зачем, Ларис? Зачем ты ко мне приходила? Я ж не нужен тебе.

— Я не сама, Анхен, я… это просто птичка. Она со мной как–то связана, понимаешь? Это как сон. Я глаза закрываю, и меня несет. Туда, к тебе. К ней. Я просто сначала понять не могла, думала, просто сны. Не знала, что делать. Лоу потом научил, и я уходила, правда. Я не хотела подсматривать или мешать тебе жить…

— А ведь могла бы соврать, что скучала, — он усмехается как–то невесело. — Значит, веришь, что это птичка. Сама. Дикарская поделка, обладающая собственной волей, — тон, каким он это произносит не оставляет сомнений: сам он в это не верит. Ни секунды. — Но ведь она для мертвых, Лар. А ты у нас, как выясняется, жива.

— Не только для мертвых.

Он лишь смотрит на меня вопросительно, и я продолжаю:

— Лоурэл давал мне одну книгу. По шаманским верованиям. Там говорится, что не только души мертвых можно поместить в отдельный предмет. Можно сделать то же и с душами живых. С разной целью. Я не очень понимаю как, там не объяснялось…

— А мне вот… Лоурэл… книгу не давал. Очень ценная, видать, книга, чтоб в чужие–то руки, — усмехается на это Анхен. Но тут же усмешка сменяется испугом, он стремительно подлетает ко мне, хватает за плечи — уже по–настоящему: сильно, жестко, вглядывается в глаза. — Что он сделал с тобой? Что этот безумный мальчишка с коэрскими замашками с тобой тут творил? Что за эксперименты с «душами живых»? Он что, душу из тебя как–то вытянул? Лара!

— Но… это не он, я же объясняла. Оно само так вышло. Он говорил — это молния изменила во мне что–то. Или храм. Он и сам хотел прекратить, у меня не получалось просто… — говорить, когда его глаза так близко, а руки едва сами душу из тела не вытряхивают, невероятно сложно, слова выходят совсем не те, я будто оправдываюсь, а за что мне?

— Говорил? Ты веришь всему, что он говорит? — Анхен притягивает меня к себе, обнимает, прижимаясь щекой к щеке, гладит по волосам. — Он коэр, Лара, его суть — Бездна, там нет ничего эльвийского, — его слова больше похожи на стон, его ласка — словно попытка ощупать, убедиться в моей реальности. — Я ж говорил тебе, предупреждал. Он совсем не тот милый мальчик, каким хочет казаться. У него на все свои причины, свои резоны, они с реальностью не стыкуются.

— Я знаю, — руки сами ложатся ему на шею. Нет, это пройдет, но хотя бы на миг могу я прижаться к нему не во сне?

— Знаешь, и продолжаешь его оправдывать? Как можно вынуть душу у живого человека? Он же использовал тебя, Лара. Просто мерзко, низко использовал. Ради сведения каких–то детских счетов или ради претворения в жизнь каких–то безумных планов — я не знаю, но ничем хорошим для тебя это кончиться не могло, — его руки, скользящие по моей спине. Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Его дыхание, обжигающее мне ухо.

— Ты не слушаешь. Он этого не делал, — мой шепот в ответ

— Не делал, — усмешка. — Тебе откуда знать? У тебя есть только его слова, и ты им веришь, ведь кроме него здесь никого нет.

— У меня есть только его слова, у меня есть только его забота, у меня есть только его дом, затерянный посреди степей. У меня есть только та жизнь, которую он сумел мне вернуть. Да, я ему верю, — моя голова по–прежнему лежит у него на плече, его руки по–прежнему скользят по моему телу.

— Мы улетаем отсюда немедленно. Я не могу допустить, чтоб он и дальше экспериментировал с твоей душой.

— Он не экспериментировал. И я никуда с тобой не полечу.

— Хоть что–то не изменилось, — он произносит это едва ли не с облегчением, и я удивленно поднимаю голову, чтоб взглянуть в его лицо. А он улыбается. Действительно улыбается. А потом целует. Очень бережно, нежно, словно все еще боясь, что я исчезну. Или что оттолкну. И мысль о том, что оттолкнуть надо, ко мне еще приходит. Последняя. Потому что дальше мыслей нет, есть только его губы, становящиеся все настойчивей, его язык, танцующий свой огненный танец, его руки, скользнувшие мне под рубашку, тяжесть его тела, придавившего меня к кровати… И ничего больше не надо. И ничего не важно. Есть только Анхен. Ан–хен…

Но он останавливается.

Отстраняется, садится. Смотрит на меня, плотно сжав губы и выравнивая дыхание. Челюсть чуть дрожит какое–то время, но он справляется.

— Моя, — выдыхает чуть слышно. — Все равно моя.

И бесполезно мотать головой, ведь он чувствовал страсть, которой меня захлестнуло от его прикосновений. И мое сожаление, когда он отстранился.

— Все равно, — твержу ему я. — Это не любовь, это страсть. Для совместной жизни этого мало.

— Только страсть? — он чуть улыбается, потому что опять не верит. — А как же быть с той тоской, что порой излучал твой призрак? Я раньше думал, это тоска мертвого по жизни. Нашел тебя живой, и решил, что это было просто наведенной эмоцией. Но ты сама призналась, что тем призраком была ты. Да, не по своей воле, тебе вынуждали, но ко мне приходила ты, и это были твои эмоции. Твоя тоска. По страсти? Страсти тебе и в этом доме хватало, мой малыш всегда умел развлечь даму. Вон какие волосы тебе роскошные отрастил.

— До прежней длины не доросли. Ты мне позволишь одеться? — обсуждать с ним свою тоску я была не готова.

— Сам хотел предложить, не в ночнушке же мне тебя везти. И, кстати, почему ты в постели, еще даже не вечер? Ты болеешь? Он берет у тебя слишком много крови? Или это существование без души пожирает тебя изнутри?

— Я просто не спала ночь. Рисовала. Я часто рисую по ночам, так удобнее. И я не собираюсь никуда с тобой лететь. Анхен, ну мы же со всем разобрались, ты отдал мне птичку, она больше не будет тебя мучить. Да и меня заодно. Я жива, и у тебя нет больше причины казнить себя, что тогда ты поступил неправильно. Все обошлось. Вот только главное не поменялось: мы не сможем вместе, Анхен. Все равно не сможем.

— Я подожду в гостиной, — он просто выходит, не вступая в дискуссию.

Одеваюсь. Долго застегиваю пуговицы, нервно разглаживаю и оправляю платье. И все пытаюсь найти слова. Так же нельзя. Лоу мне жизнь спас. Нашел чудом, выходил, научил хоть как–то со своими способностями справляться. Да будь его воля, вообще бы мне запретил ту птичку слушать, и сны бы я видела обычные самые. А Анхен… ну его ж вампирское высочество во всей красе: все, что происходит во вселенной — это интриги лично против него!

Выхожу. И натыкаюсь на его взгляд, как на стену. Он так и не присел. Просто стоит посреди гостиной и смотрит… ждет…

— Давай… все же присядем, — сажусь в ближайшее кресло, чтобы хоть как–то обозначить свое личное пространство, киваю ему на другое. Садится. — Ты мне позволь… все же прояснить пару моментов. Мне кажется, ты делаешь поспешные выводы, просто не располагая всей… информацией.

— Какая жуткая казенная речь. Будто я неожиданно попал на заседание очередного Совета, — чуть усмехаясь, он откидывается на спинку кресла. — Но давай… проясним. Тем более, спешить нам некуда. Я в любом случае собираюсь дождаться гостеприимного хозяина, что бы и с ним… прояснить несколько моментов. В отличие от него я не вор, чтобы действовать втихаря.

— И он тоже — не вор. А я — не вещь. Когда–то у тебя хватало такта хотя бы в лицо мне подобные определения не бросать.

— Не бросаю, Лар. Слушаю. Просто слушаю. О чем ты хотела поговорить?

— Ты сказал, что искал меня в той горной долине… Ты не помнишь, это было до того, как ты улетел на восточную границу, или после?

— И до, и после, — он безразлично пожимает плечами. — И туда и обратно я специально летел через долину. Как теперь выясняется — напрасно. Тебя там уже не было… Ты пойми, я не утверждаю, что это плохо, или что он был не прав, увезя тебя оттуда. Да миллион раз он был прав! Но можно было просто сказать. А не интриговать.

— Погоди, я не об этом сейчас. Ты, когда бывал там, в долине, в свой храм поднимался? Заглядывал? Ну, который вулкан?

— Издеваешься? Полагаешь, я был в том состоянии, чтоб общаться со стихией? Да меня, после известных событий, трясло, знаешь ли, от слова «храм». Да и от вида… любого храма.

— А я вот… зашла… И ничего ведь в виду не имела, просто любопытно стало, зачем твоя жена в Выжженную Долину всегда летала. Там, знаешь, немного скучно было, вот экскурсию себе и устроила… А выбраться уже не смогла. Отключилась. Лоу говорит, впала в транс. Тогда, видимо, птичка и «ожила». А Лоу здесь не при чем, когда он меня в том храме нашел, ты был уже на восточной границе.

— Невозможно, — Анхен качает головой, но хмурится, наклоняясь вперед и упираясь локтями о колени. Какое–то время мрачно разглядывает пол, затем вновь отрицает, — нет, Лар, все равно нет. Невозможно.

— Я тебе вру?

— Нет, ты искренна, — он вновь распрямляется и смотрит мне прямо в глаза. — Ты в это веришь. Более того, такой поступок настолько в логике твоего характера, что поразительно, что мне это в голову не пришло. Ты ведь у нас никогда не идешь, куда надо и вечно лезешь, куда не надо, причем предпочтительно с риском для жизни. Разумеется, если тебя едва ли не силой пришлось волочь к одному храму, самое логичное, начать немедленно искать тебя в другом, ты точно там! В этом ты вся, и тут я тебе, безусловно, верю. Но вот дальше… Понимаешь, Ларис, даже и здесь зерно правды есть, если не сканировать храм специально, того, кто внутри, почувствовать невозможно. Там свое энергетическое поле, оно полностью блокирует все эманации. Но. Для этого недостаточно находиться в храме просто физически. Храм должен принять тебя своей частью. Фактически — да, это должен быть транс. Но Ларочка, для тебя–то он невозможен, ты к стихии огня отношения не имеешь, как и к магии вообще. Нет в тебе этого, малыш, было, но… нет больше.

— Но что мы будем делать с тем фактом, что оно случилось? Был храм, был транс. Лоу тоже согласен, что способностей к магии у меня нет. Но он говорит, есть что–то, что ближе к шаманским… коэрским. Люди, оказывается, тоже могут… ну, раньше могли… кое–что.

— Лоу говорит… — он кривится. — Вот вся и беда, в том, что «Лоу говорит». А что он при этом делает, проверить невозможно. И я скорее поверю в другое. Ему донес кто–то из слуг. Как понимаю, они же и про Долину тебе рассказали, вызвали любопытство. Заманили. А там наш добрый Лоу погрузил доверчивую девочку в транс. И доступ к машине, где лежала птичка, в тот момент у него тоже был. Полный. Я в то время… несколько занят был. Так что не «оно само», а некто конкретный и целенаправленно. Привязал твою душу к этой фигурке. Теоретически, транс для этого вполне подходит, связи с телом ослабевают… Птичку потом вернул, а вот тебя… думаю, не было тебя в храме все это время, он привез тебя туда только, чтоб разбудить. Рассказать свою версию истории. Затем увезти сюда и заставить действовать так, как надо.

— Анхен, я не могла действовать, как надо. Я вообще действовать не могла. У меня истощение было полное, я всю осень даже с крыльца не могла спуститься, сил не хватало. Мне даже сны о тебе только зимой сниться начали, когда я хоть немного здоровье поправила. Если б все было так, как ты рассказываешь, меня не было смысла доводить до подобного состояния, я же полностью недееспособная была. Может, не стоит видеть заговор там, где его и близко нет?

— Понимаешь, Ларис, если бы все было так, как рассказываешь ты, не было бы смысла тебя от меня прятать, — он вновь откидывается на спинку кресла, спокойный, уверенный в собственной правоте.

А я подумала о шахматной доске Лоу, где он видит себя не фигурой, но игроком, как бы он это не обзывал. И шахматной доске Анхена, где фигурой не была я. Лишь переходящим призом или способом воздействия. Лоу со мной не ради меня, но против него, для Анхена это очевидно.

— Ты не хочешь понять самую простую на свете вещь, — пытаюсь найти другие слова. Пусть про храм я ничего не помню, но за свои желания я еще в ответе. — Я не хотела к тебе возвращаться. Я и сейчас не хочу. Я боялась, что ты просто придешь и… что, собственно сейчас и происходит. А я хотела быть для тебя мертвой. Чтобы ты никогда не узнал. Забыл. Он просто выполнил мою просьбу.

— И опять верю, Лар, — непробиваем. — Тебе. Но не верю ему. Потому что он, в отличие от тебя, прекрасно знал, что скрываться тебе от меня нет никакого смысла. Я не настолько безумен, чтоб не понять, чтобы моя попытка построить с тобой хоть какие–то отношения полностью провалилась. И про «насильно мил не будешь» я тоже в курсе. В тот день… я себя не оправдываю, и мне стыдно вспоминать об этом… но тогда я, как и ты, не видел выхода: если со мной ты не можешь, то куда? С кем? Да если б Лоу пришел и сказал, что он готов о тебе заботиться, и тебя этот вариант полностью устраивает — я только рад бы был! Лара, это ты можешь не знать, тебя никогда не интересовало, но он–то прекрасно знает, что я всегда забочусь о своих девочках, даже после полного разрыва отношений. Помогаю с учебой, работой, карьерой. Даже с замужеством, если требуется. Поддерживаю в любой конфликтной ситуации. Они навсегда мои, не потому, что я ими владею безраздельно, но потому, что я ответственность чувствую. И если б Лоу сказал, что берет заботу о тебе на себя — я б помог вам только. Тебе не пришлось бы прятаться здесь, сидеть в одиночестве, всего бояться. Но он не сделал этого. Более того, по сути, он сделал совсем другое, — он вздыхает. — Правда в том, Ларис, что сама по себе ты ему не нужна. Ты для него — средство. И я объяснил тебе, для чего.

— А для тебя — что? Если «насильно мил не будешь», тогда зачем? Зачем пытался найти в горах? Зачем сейчас требуешь «вернуть тебе твое»? Кем бы я ни была для Лоу, он уже взял на себя заботу обо мне. Откуда тогда «одевайся, мы уезжаем»?

— Он не заботится, он использует. Ты плохо выглядишь. Я не чувствую тебя здоровой. Из тебя эти эксперименты с птичкой всю силу выпили, тебе для жизни уже не хватает. Это не то, что называют заботой.

— Оу, сейчас нам расскажут о том, что такое истинная забота. Как трогательно. Мне послушать можно?

Лоу. Стоит себе в дверях, небрежно прислонясь к косяку и сложив руки на груди. В голосе насмешка, улыбка издевательская. А мне становится страшно.

Анхен сидит спиной к выходу и, понятно, не оборачивается, много чести. Только складка залегает в углах губ. Да глаза… он прикрывает, чтоб я не видела, как они темнеют. А воздух в комнате все равно сгущается, выстывает, и его все сложнее проталкивать в горло. Мне. Лоу улыбается. И подмигивает заговорщицки за спиной светлейшего авэнэ.

— Итак, забота, — пока Анхен молчит, пытаясь сдержать эмоции, Лоу невозмутимо продолжает. — Первый раз, помнится, я попросил тебя позаботится от этом ребенке три года тому назад. У вас ведь диван не занят? Тогда я присяду, — с легким поклоном устраивается на собственном диване, закидывает ногу на ногу и продолжает. — Или это было триста лет назад и совсем другой ребенок?.. Ты не поверишь, Ларис, как с годами начинаешь все путать: это, то, здесь, тогда… Его просят заботиться — а я нахожу объект его заботы полумертвым. Он так искренне сожалеет, так оно все нелепо вышло, в другой раз он сумеет лучше. Но в другой раз все повторяется снова, а в третий мне приходится использовать способности коэра, чтоб вернуть объект его неустанных забот с того света.

— Не бахвалься. Ты не умеешь с того света. И не смей приплетать сюда…

Тон строгого отца, отчитывающего ребенка, Лоу не впечатляет:

— Сюда, туда… А разве ты сам ищешь в жизни что–то другое? Кроме попытки переиграть ту самую ситуацию? Вновь и вновь неудачной? А знаешь, почему? Ты переигрываешь на суррогатах. Вновь и вновь. И обрекаешь их страдать, потому что там и тогда ту девочку ты от страданий спасти не смог. Не успел. Не избавил.

— Так я все–таки прав, — Анхен вздыхает. Горько, устало. Словно он надеялся ошибиться. До последнего надеялся ошибиться, а приемный сын лишь подтвердил самые худшие его предположения. — И это мне месть. За ту девочку. Которая страдала по моей вине. Вот любопытно, что страдания ей причинял не я, но вина за это моя всецело.

— Месть? Ну что ты, Нэри, как я тебе отомщу? Да и зачем, это не продуктивно. Просто выпал столь удачный шанс… Вернуть тебя к истокам. Конфликта. Проблемы. У тебя отняли все игрушки, осталась последняя. Что ты будешь делать, если и последнюю тоже отнять? А если при этом ты еще и не сможешь ее забыть? Будешь мучиться чувством вины, которую не исправить. Что ты станешь делать тогда? Вспомнишь ли ты о той, перед которой столь же виноват? Ведь она осталась единственной, которая все еще жива, все еще доступна, все еще ждет. Если отнять у тебя возможность отыгрывать ситуацию на суррогатах, вернешься ли ты к единственной настоящей?

— Ну вот видишь, Ларис, а тебе еще не нравится, что я отношусь к тебе как к собственности. Как к человеку, принадлежащему лично мне, — отвечать Лоу Анхен не считает возможным. Он и смотреть на него по–прежнему возможным не считает. — А твой спаситель тебя даже человеком осознать не в состоянии. Ты для него суррогат. Вы все для него не более чем суррогаты. Впрочем, к вампирам он относится не лучше.

Молчу. И сил нет поднять глаза от сложенных на коленях рук. Не этих слов я ждала от Лоу, совсем не этих.

— В его вселенной есть только одно настоящее существо — его обожаемая сестрица, — продолжал между тем Анхен. — А всех остальных он замечает лишь постольку, поскольку их можно задействовать в его планах относительно ее.

— Ну, мне ведь почти удалось, разве нет? — Лоу лишь улыбается. Беззаботно и чуточку вызывающе. — Ты ведь вспомнил о Яське, верно? И не ради Ларисы ты сюда прилетел. Жаль, не удалось перехватить тебя по дороге. Действительно жаль.

— Охотно верю в твои сожаления, — весьма светски произносит Анхен и поднимается. — Потому как, я думаю, ты догадываешься, что ни тебя, ни твою дорогую сестренку я отныне не желаю видеть ближе, чем в сотне километров от собственного дома! — он не кричит, но такая ненависть скользит в каждом слове, что хочется попросту раствориться в кресле, чтоб обо мне, не дай светоч, не вспомнили. — А если еще хоть раз заподозрю малейшую попытку с твоей стороны вмешаться в мою жизнь или жизнь моих близких — попросту прибью на месте, как последнюю тварь! — конец фразы он уже буквально шипит в лицо Лоу, нависая над ним, по–прежнему сидящим на диване с весьма беззаботным видом.

— Идем, Лариса, мы улетаем, — вспомнил и обо мне. Подошел, протянул руку, чтобы помочь мне встать с кресла.

— Я с тобой не лечу, — ну вот с чего он взял, что их разборки что–то меняют?

Взгляд, полный искреннего недоумения.

— Ну чего тебе еще не хватает, чтоб покинуть эту крысиную нору? Хочешь, чтоб он и дальше использовал тебя для своих интриг? Он же даже не отрицает! Ты для него — суррогат, подделка, тебя не жалко!

— Не хватает? Да все того же. Мне некуда отсюда идти. Какие бы слова вы тут друг другу не наговорили, в этом доме я спокойно и счастливо прожила целый год…

— Ты не светишься счастьем!

— Я скучаю по дому. Мне не хватает родных. Это естественно, это и ты не изменишь. А с тобой — ты и сам признаешь — жизни у нас не выходит. Мы нигде не смогли — ни здесь, ни в Стране Людей… Я не так уж хочу умирать, как сказала когда–то. А когда жизнь с тобой вновь станет невыносимой, куда мне тогда? Головой с башни?

— И что же со мной не так, чтоб от меня — головой с башни? Из последнего, помнится, я убиваю дикарей, предварительно даря им наслаждение. И чем же лучше твой замечательный друг? Кстати, знаешь, он ведь действительно летал на встречу со мной. Вот только чуть–чуть задержался. Рассказать, где?

— Едва ли это столь важно.

— Ну почему же… — Анхен вновь возвращается в кресло. — Видишь ли, Лар, если он прилетит ко мне прямо от тебя, я тебя почувствую. Твой запах, элементы твоей ауры, вплетенные в его. Тут мало принять душ и сменить одежду, хотя, понятно, не без того. Приходилось ему залетать в столь милую твоему сердцу Страну Людей, находить двух–трех дев, жаждущих ласк вампира, дарить им вместе с ласками смерть… Смерть — это сильная штука, Лар, она перебивает многие эманации… А я все удивляюсь каждый раз, что это мой мальчик к людям зачистил, он же их не любит. А видишь, как все просто. Люди — ничто, несколько смертей за раз просто, чтобы скрыть твой запах. Я уж опасаться начал, ему вход туда закроют, стольких за год поубивать…

Смотрю на Лоу. И понимаю — правда. Все правда, так и было. Убивал. Не от голода. И не раскаивается. Вампир. Не урожденный, но с детства привыкший, что так и надо. Мечтающий избавить свой народ от злого солнца, а вовсе не людей от злой смерти.

— Что еще? Ах, да, я за тебя решаю и, о светоч, я тебя наказываю. Вот только я действовал всегда ради тебя, ради нас. А он просто манипулировал тобой ради собственных целей. Манипуляции ж всегда приятней честных отношений, из–за них головой с башни не бросаются.

Молчу. По всему выходит, Анхен прав, а Лоу… А Лоу я не понимала совсем. Он мог придумать что угодно, перевернуть ситуацию любым образом, а он предпочел, чтоб Анхен признал его врагом…

— Лоурэл, скажи мне, пожалуйста, — остановилась на том, что сейчас единственным было важно. — Пока тебя не было, Анхен сказал, что если бы ты официально заявил ему, что готов обо мне заботиться, он не имел бы ни к тебе, ни ко мне никаких претензий и только б за нас порадовался. Ты возьмешь на себя подобные обязательства?

Под конец фразы голос дрогнул, потому что ответ на нее для меня значил многое, очень многое. Но он ответил сразу, без раздумий.

— Конечно, Ларис. Я уже их взял. Но если светлейший Анхенаридит Кортоэзиасэри ир го тэ Ставэ желает официального заявления, — Лоу поднялся, спокойно и без улыбки, — то я готов заявить, — он делает пару шагов и встает между мной и Анхеном. — Я нашел эту деву на пороге смерти в местах, открытых для дикой охоты, без каких–либо следов на ее теле или в ее ауре, что свидетельствовали бы о ее принадлежности другому вампиру, а потому объявляю ее своей. И принимаю на себя обязательства заботиться о ней, действуя в рамках действующего законодательства моей страны. На этом все, светлейший авэнэ, более не задерживаю. Сто километров от моего дома отсчитаете сами.

— Ты не посмеешь присвоить себе мое! — черные глаза полыхают бездной, обещанной радости при известии о том, что кто–то желает обо мне заботиться, Анхен явно не ощущает.

— Свое ты в реке похоронил. Вся страна рыдала. А теперь убирайся. Или ты в самом деле думал, что я стану исправлять твои ошибки вечно? Эту девочку ты потерял. Ну а я нашел. И когда я говорил «суррогат», я имел в виду для тебя. Для меня она достаточно настоящая, чтоб я готов был в корне пересмотреть свое отношение к людям. А для тебя всегда была и будет одной из многих. Так может, хватит уже играться в девочек, может, взрослую тетеньку для себя найдешь? Предпочтительно — своей расы?

— Не смей мне указывать! Не смей становиться между мной и тем, что принадлежит мне! Она — моя, и никакие твои слова, действия или мысли этого не изменят! — тьма кружит вихрем вокруг взбешенного авэнэ, а мне так страшно — за себя, за Лоу. Ну ведь Анхен же сам сказал, насильно мил не будешь, он все понял и готов от меня отказаться. Почему же сейчас он так упорно требует меня отдать? Просто чтоб отнять у Лоу? Этот опекун недостаточно хорош?

— Уйди с дороги, или я прибью тебя прямо сейчас!

— Так я этого только и жду. Тронешь меня хоть пальцем — и ты навсегда проиграл! Она никогда тебе этого не простит! Так и останешься в ее глазах безумным убийцей. А я — героем. Да, ты получишь ее тело, но только тело. Ее душу ты уже не вернешь никогда. Ты и так практически потерял ее. Нужен последний штрих — так сделай это. Прибей.

— Дракос тебя раздери, Лоу, она ж не нужна тебе!

— Я ей нужен. А ты давно забыл, как завоевывать дев, способен лишь хватать да ломать. Что ты можешь ей предложить? Что ты можешь сделать для нее такого, что я не в силах? Что заставит ее вспомнить о своей любви и уйти с тобой добровольно? Нет у тебя ничего.

— Найду.

— Вот сначала найди.

— Лоурэл, я в последний раз…

— Просто ударь, Анхен. И я победил.

Еще долгую страшную минуту они сверлят друг друга взглядами, затем Анхен стремительно разворачивается и уходит прочь.

Хлопает дверь. В окно мне видно, как стремительно взлетает малиновая машина. Я устало съеживаюсь в своем кресле, а Лоу спокойно садится в то, что прежде занимал Анхен.

— Ну вот и все, моя маленькая, — с улыбкой произносит он. — Действительно обидно, зря только время на полеты потратил. Но тут уж и впрямь — судьба, хоть ты в нее и не веришь.

— Анхен верит еще меньше. Знал бы ты, что он тут про тебя наговорил, в чем подозревал… А ты — как специально. Худшие опасения его подтвердил. Зачем?!

— Ну вот… Я сделал все, как ты хотела, прогнал твоего страшного Анхена, не позволил ему тебя увезти — и ты же еще недовольна!

— Прогнал… — такая горечь в душе. Так больно ощущать себя никем. Всего лишь пешкой в их играх. Суррогат. Человек в жизни вампира. Никто. — Скажи, зачем… зачем ты всегда говорил мне, что я для Анхена что–то значу? Что он моя судьба, что я не просто одна из его девочек, но что–то большее?

— Потому что это действительно так.

— Но только что… ты высказался предельно откровенно и прямо противоположным образом.

— Лара — Лара, — он встает, подходит ко мне и протягивает руку, — идем, посидишь немного со мной, нам не так уж долго осталось.

— Осталось что? — я позволяю увести себя на диван и усадить в кольцо его рук. И чувствую его губы на своих волосах, и тепло его тела, прижимающегося ко мне. И невольно думаю о том, что будь я вампиром, я чувствовала бы сейчас и запах смерти так же отчетливо, как чувствовал его Анхен.

— Осталось быть здесь вместе, маленькая. Моя глава в твоей истории уже дописана.

— Но ты же…

— Я не юная дева, малыш, чтоб говорить предельно откровенно там, где надо и где не надо. Меня интересует результат. А в результате того, что я наговорил ему сегодня, ему придется здорово задуматься над тем, что же ты значишь в его жизни. И поверь, он сумеет сделать правильные выводы.

— В результате того, что ты ему наговорил, вывод только один: он должен немедленно забыть обо мне и ехать мириться с твоей сестрой, — вздыхаю я горько. Я ведь этого и хотела, верно? Отчего же тогда так больно сейчас?

— Ты, возможно, не заметила, поддавшись эмоциям, но мириться с моей сестрой он более не намерен, хотя приехал в этот дом именно с мыслями о ней. И поверь, я достаточно хорошо его знаю, чтобы и предугадать и спровоцировать подобную реакцию.

— Но ты же… — теперь я и вовсе ничего не понимала. — Ты же сам всегда хотел, чтоб они помирились.

— Хотел. Потому и вышло правдоподобно, Анхен ведь тоже в курсе. Вот только при данном раскладе… пусть уж они лучше мирятся еще лет через сто. А пока ей лучше по–прежнему держаться от него подальше.

— Но зачем?

— Не важно, маленькая. Просто поверь, что так действительно будет лучше. Настолько, что я даже готов объявить себя его врагом, чтоб тень моих гнусных козней падала и на нее.

— А ведь ты действительно гнусный и беспринципный интриган.

— Ну, пока я интригую в твою честь, тебя должно это только радовать.

— Почему ж мне тогда так плохо?

— Потому что ты веришь словам. А задача была — не сказать правильные слова, а вынудить вас обоих к правильным действиям.

— И какие же они, по–твоему, правильные?

— По–моему, я никогда не скрывал, что хочу видеть вас вместе.

— Да? И потому ты объявляешь меня своей и выгоняешь его прочь из этого дома?

— Это где ж ты видала авэнэ, у которого можно было бы что–то отнять, да еще и выгнать? — Лоу усмехается. — Вернется. Вот только действовать ему теперь придется иначе. Не брать, а завоевывать. Если он хочет тебя получить, а поверь, он хочет, чтоб он тут ни успел тебе наговорить, ему придется хорошенько подумать, что именно он может тебе предложить. И поверь, в отличие от меня, ему есть из чего выбрать.

— Ты уже предложил мне свой дом. Это очень много, как бы ты не пытался обесценить это сегодня своими речами.

— Недостаточно много, моя маленькая. Он прав, ты здесь гаснешь, и я не в силах тебе помочь.

— А с ним…

— Ты подумай об этом. По поводу «с ним». Может, вы не сумели друг друга понять? И в ваших отношениях было что–то, что куда ценнее твоего прозябания здесь?

Сгущается сумрак, а мы так и не зажигаем свет. Так и сидим на диване. И я понимаю, что он и в самом деле прощается. И все его слова «за меня» имели целью лишь раздразнить Анхена, подарить ему трудностей, которые он гордо преодолеет, вызвать ревность, которой у вампиров не бывает… Интриган и манипулятор. Видимо, это то, что он хотел продемонстрировать мне. Что он действует не ради меня, но ради своих интриг, те ли они, в которых он признавался Анхену или те, в которых он признавался мне. Что для Анхена я цель, а для него — лишь средство. Анхен верил — ну, раньше уж точно — что любит меня, а Лоу… он никогда не признается себе даже в том, что ко мне привязан.

А я? Что на самом деле чувствую я? Чего я хочу? Какой и с кем я вижу свою дальнейшую жизнь? В сгущающихся сумерках уже не разглядеть картины на стене, но я смотрю на темный прямоугольник, отчетливо представляя себе каждую деталь. Жизнь — она была там…

А в кармане платья прячется маленькая костяная птичка. Теперь моя. Со мной. И я немного нервничаю, а вдруг для того, чтоб лететь, нам с ней обязательно нужен Анхен? Лоу не знает ответа. На пересказанные мной обвинения Анхена, что он же все это и устроил, лишь смеется, уверяя, что Анхен однажды и сам поймет, что это не так. Или не поймет. Но сути это не меняет. Это человеческая магия, и он не много в ней понимает.

Долго крутит мою птичку в руках, прислушиваясь к ощущениям. Советует не терять и никогда не давать в руки тех, кому я не доверяю.

— Она действительно хранит твою душу.

Может быть, и хранит, но больше уже не летает. Я засыпаю легко, но — без сновидений. Усталость? Нервы? Птичка, вернувшаяся ко мне? Я не знаю ответа. Я просыпаюсь в середине дня и понимаю, что больше мне не заснуть, и уже два дня я не видела родных, и может быть больше вообще никак, никогда…

Мне тесно в доме с его книгами — прочитанными и непрочитанными, с его картинами — написанными и ненаписанными, с его хозяином — искренним и лживым. Сбегаю в степь. Ухожу как можно дальше, пока хватает сил, пока домик коэра не становится лишь точкой на горизонте. И высятся со всех сторон синие горы — где дальше, где ближе, я словно на дне гигантской чаши. Лишенная своих волшебных снов, я вновь остаюсь наедине с окружающей действительностью. Есть только я — маленькая, как песчинка, и бесконечная пустота вокруг, окольцованная непроходимыми горами.

И Лоу. И я знаю, он мне действительно друг, и относится ко мне гораздо теплее, чем, возможно, сам бы хотел, и в своей заботе обо мне он искренен. Но я всегда буду фигурой на его шахматной доске, и он двинет меня, не задумываясь. И даже обменяет. Он не будет действовать ради меня или ради себя. Но ради своих высоких планов.

А я всегда буду ему благодарна, что бы он со мной не сделал. Потому что он дважды спасал мне жизнь, а такое не забывают. Потому что спасал — это не просто хватал за шкирку, когда я из окна выпадала. Спасал — это выхаживал, заботился, учил снова жить и дышать, и верить, что все еще будет хорошо. День за днем, месяц за месяцем.

И вся моя нежность, вся благодарность всегда будет с ним. За свет и тепло, что он принес в мою разрушенную жизнь. Но любовь — это все же не тепло. Это жар. И он обжигает так, что я теперь просто его боюсь. Поверить — и сгореть, просто сгореть. Или это все же лучше, чем то, что я имею сейчас — летаргический сон?

Сон — не летаргический, обычный — вновь не вывел меня в заоблачные дали. Птичка, которую я теперь носила на шее, как прежде Анхен, попросту «не взлетала» и не тянула за собой меня. И прошел еще один день, когда все валилось из рук и ни на чем не удавалось сосредоточиться. И еще один, и еще…

Анхен вновь появился в нашем доме почти через неделю после своего первого визита. Когда я уже почти поверила, что он не вернется. А он вернулся. И застал меня одну посреди степи, куда я уходила теперь ежедневно. С альбомом и карандашами, чтоб не отвечать на вопрос «зачем». Сидела и рисовала горы. Бесконечные горы на горизонте. Как граница. Как преграда. Как предел, за который меня уже даже сны не выводят.

— Ты рисуешь очень странные вещи, — произнес он вместо приветствия, опускаясь рядом.

Острый грифель карандаша прорвал дырку в листе бумаги.

— Почему? Обычные горы.

— Я имею в виду те картины, что в доме.

— А, это… просто сны, — я сижу, вцепившись в карандаш и не отрывая взгляда от своего рисунка. Не знаю, как с ним говорить, о чем, что делать. Встать и уйти? Но… ведь это же глупо. По детски. Да и… хочу ли я уходить?

— Я говорил о тебе с Владыкой, — продолжает меж тем Анхен.

— З-зачем? Он ведь думал, что я мертва.

— Не только он, — в его голосе звучит горечь. Секундная заминка, и он вновь продолжает спокойно. — Пора воскресать.

— Зачем? — все же поднимаю на него глаза. — Чтобы убили уже взаправду?

— Чтобы жить, — он перемещается и обнимает меня за плечи, — взаправду.

— Не надо, пожалуйста, — чуть повожу плечами, и он отпускает.

— Как хочешь.

А я мгновенно чувствую пустоту. И холод там, где только что было тепло его рук. Да что ж такое, ведь на мгновение всего коснулся?! С Лоу было не так. С Лоу так никогда не было.

— Владыка позволил мне сделать тебе подарок в честь твоего «воскрешения».

— Ты теперь подарки только с позволения Владыки делаешь? — не могу скрыть сарказма.

— Такие — да, — а он спокоен. Даже паузу небольшую выдержал. — Владыка позволил тебе провести день в Стране Людей.

Просто смотрю на него и не понимаю. Кажется, я оглохла. Или ослышалась. Или перестала понимать разумную речь.

— Под мою ответственность, — продолжает Анхен. — В моем сопровождении. Я тебя привожу, и я же возвращаю обратно. Надеюсь, ты понимаешь, что следить… буду не только я. И от того, насколько адекватно будет твое поведение, зависит, как многого я смогу для тебя добиться в дальнейшем.

Смотрю, как шевелятся его губы. Слышу звуки произносимых им слов. Мне разрешают вернуться. Мне разрешают вернуться. Из–за Бездны никто и никогда не возвращается, но мне разрешают… На день. Хоть на день, но ведь разрешают…

— Ну что же ты плачешь?

Я? Разве? Не заметила. А он вновь обнимает, и на этот раз у меня уже нет сил вырываться. Утыкаюсь лицом в его грудь. И сама его обнимаю. И действительно плачу, не в силах остановиться.

— Ты рада? — его пальцы гладят меня по волосам. Могу только кивнуть, судорожно, нервно.

— Ты поедешь со мной?

А разве смогу отказаться? Вновь киваю, забыв обо всем. Я смогу вернуться домой. Хоть на день. Пусть на день, но смогу. Наяву, не во сне. Живая.

А он поднимает меня на руки и несет. Сажает в машину, стоящую тут же неподалеку. Пристегивает ремни. Как обычно, излишне плотные, вызывающие ощущение захлопнувшейся ловушки. Садится на свое место, взлетает. И земля начинает стремительно удаляться, и уже не разглядеть, где там, среди помятых стеблей, валяются мои карандаши и альбом с незаконченным рисунком…

— Стой, погоди, а Лоу? — реальность догоняет меня. — Так же нельзя, надо ему сказать…

— Я сказал, — голос Анхена становится жёсток. — И он, разумеется, не возражает против этой поездки. Или ты сомневаешься?

— Нет, я не сомневаюсь. Но надо же… хоть попрощаться.

— Я попрощался. За нас обоих. И больше не желаю тратить на него ни секунды.

— Но я…

— А ты хотела увидеть дом. Что вряд ли выйдет, если мы сейчас разругаемся из–за этого паршивца.

Судорожно вздыхаю и отворачиваюсь к окну. Прости, Лоу. Все вышло так, как ты и хотел. Он действительно нашел, что мне предложить. И я действительно не могу от этого отказаться. Да, все надо было сделать не так, но… Я не стану ругаться с ним из–за тебя. Не стану рисковать. Прости. И спасибо. Я только надеюсь, что увижу тебя во сне…

Глава 11. Дом

Летим мы молча. Всю дорогу. Не один час. Я упрямо смотрю на проплывающий под нами пейзаж, лишь изредка бросая осторожные взгляды на светлейшего авэнэ. Анхен невозмутимо глядит вперед, полностью отдавшись полету.

Я вздрагиваю лишь когда мы начинаем опускаться на взлетную площадку его дома. Нет, я видела, конечно, что мы летим в Илианэсэ, но до последнего наивно надеялась, что мы пролетим его насквозь, мимо. Все же это Город На Краю Бездны, кто их знает, может, путь на ту сторону открыт только через него. Но не через дом же авэнэ!

— Ты сказал, мы летим в Страну Людей, — немного нервно замечаю я. Все же самый большой страх, который я упорно отгоняла от себя всю дорогу, — что он обманул. Что не будет никакого пересечения Бездны, что это только предлог, чтоб заставить поехать с ним.

Анхен чуть слышно вздыхает.

— И еще я сказал, что у нас один день на это, — объясняет, тем не менее, спокойно. — Календарный. Пересечение Нити туда и обратно одним числом. А от сегодняшнего, согласись, уже немного осталось. Я подумал, что ты захочешь потратить на эту поездку весь день. Поэтому мы полетим завтра с утра. Настолько раннего, насколько скажешь.

— С рассветом.

— Ты не проснешься, — чуть улыбается. Он не забыл, что рассветы — не мое.

— Я не усну.

Мы приземляемся. Он протягивает мне руку, помогая выбраться из машины, и ведет в дом. Его ладонь обжигает. А я чувствую себя скованно и глупо, словно невинная девочка на первом свидании. Не знаю, что говорить. И как вообще теперь с ним общаться — после всего.

Я привыкла к нему во снах. В тех, где он не видел меня и не слышал. И, как мне казалось, даже не ощущал. В снах, где я обнимала его порой, прижималась к нему, говорила с ним. Именно потому, что он не мог услышать. Отреагировать, ответить, взять за руку. Где он был… просто моей безопасной фантазией о нем. А теперь…

Мы входим в дом. И сердце гулко бьется в груди в такт шагам. Вот и зал — тот самый, огромный, в пять этажей. С огромной мозаичной звездой на каменном полу и прозрачным куполом в вышине. Зал, где в одном из снов я видела слезы на его глазах. Зал, где наяву я падала однажды спиною вниз с самого верха.

Невольно останавливаюсь. И вздох выходит чуть более нервный, чем хотелось бы.

— А знаешь, в этом зале обычно проходят балы, — негромко произнес вдруг Анхен.

— Да, ты мне говорил.

— Разве я?

Пожимаю плечами. Один из них говорил точно. Уже не помню, кто именно. Да и… моя ли вина, что этот дом мне показывал не хозяин?

— Знаешь, скоро будет большой бал, в дом съедется много гостей, — вновь нарушил молчание Анхен. — Будет красиво. Ты ведь еще не видела, как танцуют вампиры?

— Ну почему? Доводилось.

— Вот как? — он останавливается и смотрит на меня излишне внимательно.

— И много гостей в этом доме я видела не раз. И тебя среди них, — добавляю поспешно. Кто его знает, что там полагается тем, кто без его ведома пытался танцевать «его девочку»: пожизненное замуровывание в том самом склепе или просто снесение с лица земли? А уж тем, кто не сообщил, зная, что дева — его?

— Ты слишком долго смотрела на чью–то жизнь. Пора жить самой. Станцуй со мной, Лара. Сейчас. Здесь.

— Анхен, ты смеешься? Я человеческие–то танцы танцевать не умею, — я откровенно опешила от его предложения, настолько неуместным здесь и сейчас оно показалось. — И… я устала с дороги, мы ж только вошли…

— А в Страну Людей ты готова была бежать, невзирая на усталость.

— В Страну Людей я всегда готова… бежать, — вышло глухо.

Он приобнял за плечи.

— Я понимаю, моя хорошая, я все понимаю. Я ведь специально привез тебя сюда сегодня, чтоб ты отдохнула после дальней дороги. А завтра утром ты будешь уже там. Закрой глазки.

— Зачем?

— Просто закрой.

Закрыла. И легчайшая музыка заструилась вокруг нас, и его пальцы, едва касаясь, спустились с моих плеч, скользя по рукам до самых кончиков пальцев. И аккуратно обхватили мои ладошки. А я стояла, завороженно млея от его прикосновений. Во тьме закрытых глаз, словно в призрачном мареве сновидений. Только прикосновения его были реальны. Наконец–то реальны, я так скучала без них, оказывается!

Чуть вздрогнула, когда его губы коснулись моих пальцев. А затем он нежно повернул мои кисти и коснулся губами открытых ладоней — одной, потом другой. И сердце бьется, и дыхание становится все глубже, и нет сил не падать в омут под названием Анхен.

Он кладет мои руки себе на плечи, обхватывает меня за талию, притягивает ближе. А я вновь ощущаю этот запах — темного хвойного леса, где солнцу не пробиться сквозь кроны, но там, в заоблачной вышине, оно все–таки есть…

— Я так скучал по тебе, Лара, — тихо шепчет он мне в самое ухо, — так скучал.

И ушную раковину обдает жаром его дыхания, и мои руки сами скользят по его плечам, чтобы соединиться у него за шеей. А его губы нежно касаются моих. И отстраняются.

Распахиваю глаза — недоуменно, требовательно. И попадаю в плен его взгляда. И уже ни отвернуться, ни зажмуриться. Я тону в его глазах, темных, словно древесная кора, подсвеченная солнцем, словно земля у корней могучего кедра. И леса шелестят вокруг, и бьются сердца деревьев–исполинов. И мы, кажется, танцуем — легко и свободно, и каждое движение мне знакомо. И даже взлетаем — так же легко и знакомо, вот только мое тело, почему–то тянет вниз, и лишь его руки не позволяют мне сломать рисунок танца. А музыка все звучит — нежная, чарующая, едва слышимая. Его губы легко касаются моей обнаженной груди… не помню, чтоб раздевалась… Но разве это то, что следует помнить? Есть только магия движений, прикосновений, полета. И единения. С солнцем, и с миром, и с Ним…

Очнулась уже в его спальне. За окнами тьма, во всем теле слабость. И Анхен — рядом, головой на соседней подушке.

— Что ты сделал?

— Волосы тебе чуть подрастил. У людей все еще в моде косы, решил поспособствовать.

Даже не поворачивая головы, даже в полной темноте не сомневаюсь, что он смеется. Как он любит — с самым серьезным выражением лица и невозмутимыми интонациями. Потому как нагло выдает побочный эффект за цель мероприятия. Невольно улыбаюсь сама. Анхен. Я даже по его манере шутить соскучилась.

— Попить дашь? — сначала о насущном.

— Только если ты сядешь.

Сажусь. С трудом, но он помогает. Стакан с водой ждет меня на тумбочке. Он подает и, устроившись у меня за спиной, изображает спинку. Удобную, мягкую, теплую. Анхен. Так невообразимо трудно осознать: я в этой спальне, и я — есть. Реальная, существующая, не тень, не призрак.

Но вот судя по состоянию, пил он меня жадно. Очень.

— Будь я обычной, я бы умерла, — негромко произношу вслух, допив все до капли.

— Угу, — не спорит авэнэ, — года три назад.

— Что ты все–таки со мной сделал?

— Любил тебя, моя хорошая. Я просто тебя любил, — его руки ложатся на грудь, чуть сжимают, тихонько поглаживают… Это приятно, так завораживающе приятно. Моя голова откинута на его плечо, глаза закрываются в истоме. У тела нет сил реагировать бурно… И у разума тоже совсем нет на это сил. Только любопытно, что же все–таки это было?

— Ответь. Вот сложно тебе?

— Лениво, — честно признается Анхен. — Я скажу, а ты снова начнешь возмущаться, обвинять меня абы в чем, — его рука скользнула мне на живот, огладила и его. — Вот просто признай, что тебе хорошо.

— Мне хорошо, — соглашаюсь я. — Не считая того, что немного плохо… но это пройдет, я привыкла. Так все же, что? Твои воспоминания? Было немного похоже, но… как ты можешь помнить, что должна чувствовать я?

— Я помню многое, Ларка. А чувства… У вампиров они разделенные, ты разве забыла? И чувства своих партнеров мы ощущаем как свои. И помним, как свои, даже осознавая, что они чужие. Особенно, если это кто–то близкий. Очень близкий.

— И ты заставил меня разделить с тобой чувства, которые ты когда–то разделял с другой? Заставил меня почувствовать себя ею? Но как? На меня же не действует ваш гипноз… раньше не действовал…

— Не действует. Увы, мне не ворваться в твою голову, — он тихонько целует меня в висок. — Зато я могу пригласить в свою. И позволить тебе разделить со мной воспоминания… А теперь давай все–таки спать, или завтра ты не проснешься.

Он помогает мне лечь, и сам укладывается рядом, прижимая меня к себе, обнимая, укутывая.

— Мне столько раз снилось, что ты со мной, — шепчет он мне тихонько. — Вот так, рядом, в этой постели.

— Может, это были мои сны?

— Не–ет, ты злая, ты только ругаешься.

— Я молчу, — даже обидно, ни слова против сегодня ему не сказала.

— Ты молчишь, — он чуть вздыхает. — Спи.

Сплю. Пытаюсь, вот только сон не идет.

— Анхен, а мы завтра правда?..

— Правда.

— И Владыка в самом деле согласился? Так не бывает. Что ты ему за это пообещал? Или сделал?

— Спи, малышка. Я все время ему что–то обещаю. Или делаю. За то он меня и ценит, — Анхен лишь едва заметно усмехается на мои попытки выяснить подробности. — Я же тебе говорил. Давным–давно. Он остынет. И я с ним договорюсь. И мы все исправим. Все будет хорошо, Лара, просто поверь. Все у нас будет хорошо.

Верю. И, наконец, засыпаю.

А утром меня ждет завтрак, абсолютно новый комплект одежды (и этому ничего «чужого» не надо). И служанка, умела наращивающая мои косы искусственными прядями. Я смотрю в зеркало и почти узнаю прежнюю Ларису. Вот разве что взгляд… но это от напряжения, это пройдет.

— Готова? — светлейший куратор, одетый по последней человеческой моде, улыбаясь протягивает мне руку.

И вот уже мы летим… действительно летим… над Бездной. И она зияет под нами бездонным провалом, тьмой мрачных глубин, холодом абсолютной смерти. А я все жду, все боюсь — а вдруг… Вдруг Владыка передумал, и Нить нас не пропустит? Вдруг никакого уговора с Владыкой не было, Анхен просто что–то намухлевал с моим допуском, и сейчас это вскроется?

Анхен чуть сжимает мою ладонь.

— Не переживай так. Сегодня выходной, погода явно будет хорошая. Наверняка мы встретим твоих родных где–нибудь в парке, — мою тревогу он расценивает по–своему.

— А если?.. — только сейчас до меня доходит, что это не сон, я не могу ворваться к родителям в дом, а сами они меня не позовут. А если они надумают куда–то пойти, я даже узнать не смогу, где их искать.

— А если, то я позвоню и предложу им всем пойти прогуляться. Поверь, они не смогут мне отказать. Даже по телефону, — пытается он меня успокоить.

— И как ты им позвонишь? — вместо того, чтоб успокоиться, я разволновалась. — Представишься и назначишь встречу? Или просто внушишь, что в указанное тобой время им должно захотеться прогуляться в указанном тобой месте?

— Честно говоря, предпочел бы второй вариант, но судя по твоим интонациям, мне дешевле будет выбрать первый, — он чуть усмехается.

— Ты сам мне рассказывал, что воздействие вампиров вредно. А на них и так уже столько действовали, и так глубоко. Ты сам говорил, порой невозможно предугадать, будет ли еще одно незначительнейшее воздействие бесследным или окажется роковым.

— Иногда роковым оказывается просто еще одно нахождение в вампирской ауре, Ларис. Без всякого воздействия.

— Но тогда… — что же я тогда делаю, зачем пытаюсь устроить им встречу с вампиром? Да и со мной? Они же не помнят. И счастливы. А если увидят и… — Что же мне делать, Анхен?

— Успокоиться. Не нервничать так. В любом случае мне придется скрыть ауру, они же будут с ребенком. Ну а разговаривать по телефону я собираюсь с твоим отцом. Ему едва ли грозит сгореть от вампирского влияния. Хоть он и не узнал меня при последней встрече, саму эту встречу он помнит. И не откажется выполнить одну мою небольшую просьбу. Без всякого внушения.

— Да. Да, конечно.

Вампиры и люди. Вновь, как когда–то. Люди, которые готовы выполнить любую просьбу любого вампира. И вампиры, которым проще внушить, чем попросить. Реальность моей родины. В моих снах все было куда красивей. Без вампиров. И люди казались такими самодостаточными.

Край Бездны меж тем мы спокойно минуем. Страна Людей вот она, прямо под нами. Вьется серая лента реки, зеленеют луга…

— Погоди, но здесь же… Это же Каменка? — неправильность этого мирного пейзажа просто режет глаза.

— Да, это она.

— А город? Усть — Каменка?.. Анхен!

— Нет города, Ларис. Ты разве забыла? Последний кризис Бездны, зараженная земля на многие километры…

Погибшие люди, животные… Спасенные дети. Варька. Я помню, но…

— Я думала, он есть. Хотя бы пустой. Стены, развалины. А здесь… ничего, вообще. Будто и не было.

— Зараженная земля, Ларис. Ее снимали огромными пластами, сбрасывали в Бездну. Завозили новую. Успели пока не много. Воссоздали заново Гору и ее ближайшие окрестности. Дальше все просто закрыто пленкой и картинка поверх, чтоб с Горы казалось, что все цветет, — говорить об этом ему было тяжело, я видела. Не менее, чем мне слушать. Он считал эту страну своей. Он действительно считал ее своей, и ему было больно за нее. — Здесь работы еще на десятки лет, а уж города… для них даже жителей пока нет, а не только возможности строительства. Лет пятьдесят… сто.

Я киваю. Когда–то давно, совсем в другой жизни, он рассказывал мне об этом, но одно дело слушать, а другое… Город, исчезнувший без следа. Я его помню: домики на косогоре, мальчишки, играющие на реке в хоккей, машины на мосту…

— Анхен, а тебе часто доводилось видеть такое: вот был город, а потом его нет. Совсем.

— Для меня, Ларис, все немного иначе. Города исчезают — и появляются вновь. Порой на том же месте, порою рядом. Порой заселенные тем же народом, порой другим. Все деревья умирают и возрождаются вновь. Города на них в чем–то похожи…

— Да, — вспомнила. — Лоу рассказывал про Араку. Прежде там был город одного из восточных народов. А теперь тот народ — дикари, а город — вампирский.

— Арака? Ты что–то путаешь, наверно. Не было там ничего. Вот на месте Каэродэ город был, но не дикарей, а как раз твоего народа. Даже не город, так, небольшая крепость. Острог.

— Нет, я не путаю. Мой народ — ну, или кто–то очень похожий внешне — жил в тех краях, но очень–очень давно. А потом он был сметен теми, кто пришел с востока. И у этого восточного народа уже две тысячи лет назад был на месте Араки город, у них еще письменность была такая… странная. Лоу раскапывал там древний дворец …

— До центра земли не докапал еще, нет? — Анхен только поморщился. — А мамонтов в тех краях какой народ гонял, Лоу не в курсе?.. — помолчал недовольно. Потом все же решил пояснить. — Я не знаю, кто уж там из вас был в каких землях первее, меня это крайне слабо всегда интересовало. Я знаю лишь то, что было здесь 350 лет назад. И в те годы местными здесь были те, кого ты красиво именуешь «народом востока». Но ни письменности, ни дворцов у них не водилось. И даже твой народ считал их дикарями. И собирал с них дань, расставив по территории свои опорные крепости. Вот в Каэродэ такая была. Где говорили на твоем языке, и писали тоже, никаких «странностей» с письменностью. А на месте Араки — нет, ничего не было. Дикие земли.

— Но разве?.. Я думала, это появление вампиров отбросило их в «дикость».

— А бесконечные собственные войны, полагаешь, не в счет, да? За две тысячи лет там столько всего сменилось… Кого–то мы, кого–то до нас, кто–то из этой дикости и не вылезал никогда, — пожимает плечами Анхен.

— А мой народ?..

— А представители твоего народа эти земли еще только начинали осваивать в те годы. Правда, успешно, и весьма. К нашему появлению твой народ, бойко постреливая из ружей, уже дошел от Западных гор до Озера Жизни, и, не вмешайся мы в эту историю, благополучно скинул бы прежних владельцев этих мест в Восточный океан. Не мгновенно, конечно, но в те годы реальных конкурентов вам на этих землях не было.

— Вот как? То есть, в то время уже мой народ был захватчиком? Ну, до того как вы захватили вообще всех.

Значит, так и воевали до бесконечности. То одни, то другие…

— Ох, Ларка, и чего ты расстраиваешься? — он вздыхает, не понимая моей реакции. — История любого народа — это история войн и захватов. И в общем–то не важно, захватывается в итоге земля, или только жители той земли, или то, что этими жителями было создано. Единственная разница — захватываешь ты или захватывают тебя. Я как–то всю жизнь предпочитал первый вариант. Просто понимая, что иначе будет второй.

— Но можно же просто жить. Каждый у себя, никого не захватывая.

— И чего вам не жилось?

— А вот не знаю, в учебники, изданные под твоей редакцией, эта информация как–то не вошла!

— Ресурсы, малыш, — на мой язвительный выпад он отвечает спокойно и как–то устало. — Чаще всего не хватает ресурсов. Тех ли, иных… Нам, например, в первые годы не хватало людей. Не умели еще рационально использовать. Мы и разбирались–то тогда, кто тут с кем воюет, лишь для того, чтоб выяснить, откуда пришли твои предки. Мало их здесь тогда было…

— Нашли? — и сердце невольно замирает. — Место, где их было много.

— Нашли. И захватили. И позаботились об организации воспроизводства, так что на недостаток ресурсов больше не жалуемся и войн не ведем. С нами — пытаются, да. Но пока и границу прорвать ни сил, ни знаний не хватает…

— Анхен, а ты… ты не расскажешь, где именно родина моего народа, — да что ж голос–то так дрожит. — На месте нынешней Страны Людей? Это и была наша страна, созданная еще до вас, или… вы переселили нас откуда–то еще?

— Откуда? — он только плечами пожимает. — Смотри, уже видны университетские башни.

Видны. Действительно. И сердце бьется, как сумасшедшее, и я забываю обо всем. Вот он. Мой дом. Уже совсем близко.

— Мы ведь залетим в Светлогорск?

— Конечно. А в Йорым отправимся после обеда. Я не думаю, что ты выдержишь там долго.

— Я… я выдержу, это ничего, мне бы только посмотреть, — он ведь не знает, что я уже смотрела, я представляю, как это, когда тебя не замечают. Но он прав, мне надо привыкнуть. Мне сначала надо привыкнуть к ощущению, что я вновь среди людей. Чтоб не скатиться в безобразную истерику в самый неподходящий момент.

Я и сейчас–то едва сдерживаюсь, пока смотрю, не отрываясь, как город вырастает на горизонте, как расстилается под нами, словно объемная карта. Он есть. В отличие от Усть — Каменки он есть, он ничуть не изменился. Тот самый город. Мой. Родной.

Мы опускаемся у Анхена на крыше и проходим через его дом. Через огромный и пустой бальный зал, где давно уж не проводят балов, через гостиную, где стоит купленное для Инги пианино. Здесь светлейший куратор когда–то предложил мне стать «его», а я перепугалась одного единственного поцелуя. Видимо, почувствовав в тот момент, что «его» я все–таки стану. Слева дверь в кабинет, где он показывал мне фотографии Лоу и рвал фото своей жены. Впрочем, я думала тогда, что она просто его кузина. В углу дверь в спальню, в которой так ничего и не случилось, хоть я и спала там однажды.

Вся жизнь, которая была у меня когда–то. Вся жизнь, которая так и не сбылась. Его сообщение о том, что отныне я буду жить в его доме. Мой отказ, приведший к тому, что в этом доме мне теперь не жить никогда, даже если очень захочется…

Я застыла посреди гостиной, захваченная в плен воспоминаниями и чувствами. А он не торопит. Просто стоит рядом. Чуть сзади, и я не вижу его. Но чувствую. Каждой клеточкой. Не выдерживаю, делаю маленький шажок и прижимаюсь спиной к его груди. И он обнимает. Ласково, нежно.

— Ничего, Ларис, ничего. Мы все еще исправим. Не сразу, но исправим, верно?

Я лишь киваю на его негромкие слова утешения. Им хочется верить. Ему хочется верить. Ведь каждый раз, когда я отталкивала его, ничего хорошего не выходило. А с ним… разве с кем–то еще мне было так хорошо, как с ним?

— Идем гулять по городу? — вырывает меня из раздумий его голос.

Киваю. Конечно. Идем. Вниз по лестнице, во двор, через подворотню. Калитка открывается — и я на улице. Обычной человеческой улице человеческого города. Моего города.

Как и прежде, Вторая Парковая пустынна. Здесь нет ни магазинов, ни кафе, ни развлекательных учреждений. Случайная машина, проехавшая мимо, оставляет после себя едва уловимый запах бензина. А я принюхиваюсь к нему, словно к аромату лучших духов. Во снах запахов почти нет. И пыль от проезжающих машин в глаза не попадает.

— Идем через парк?

Киваю. Вспоминаю, как он вел меня когда–то напрямик, протискиваясь сквозь прутья ограды. Думала, мы и сейчас пойдем так же, но он чуть качает головой и показывает вдоль по дороге. Туда, где официальный вход.

— Мы ведь никуда не спешим?

Нет, конечно. Гуляем.

А солнце льется с бездонного неба и тепло, словно все еще лето. А ведь сентябрь. Уже сентябрь…

Несмотря на ранний час, к входу в парк уже тянется народ. Семьи, компании, собачники, семейные компании с детьми и собаками, пары… Мы. Тоже, наверное, пара. Ну, если со стороны. Ведь детям вампира не увидеть. А значит, для них для всех Анхен — человек. Наверное.

— Кого они видят в тебе, мальчика Антона?

— В основном — вообще не видят. Не замечают, взгляд соскальзывает. Кто–то вроде и идет с девой, но спроси потом — даже описать не смогут.

— А аура?

— Уберу, когда подойдем поближе.

Задумалась. Вспомнила Майский День и красавца–вампиромана.

— То есть наденешь очки? Это ведь они убирают ауру?

Смеется.

— Как у тебя все просто. Ауру убирает внутренняя концентрация. Просто сворачиваешь ее, обращаешь внутрь себя. Для того, чтоб просто пройти по улице, очки не требуются. Мы ведь с тобой гуляли как–то, помнишь? Вот в этом самом парке. Я за очками глаза не прятал.

Действительно. В тот самый первый раз «мальчик Антон» темные очки не носил. Но ведь «вампироман Антон» носил. И снял их, прежде чем с хулиганами начать разбираться.

— А в Майский день — прятал. Зачем, если все дело не в них?

— Прямой взгляд в глаза разрушает иллюзию. Так же, как и физический контакт. Поэтому, если я собираюсь просто пройти мимо, очки не требуются. А вот если предполагается личная беседа под видом человека — необходимы.

— Как у вас все сложно.

— Еще сложнее, на самом деле, — под разговоры он тихонько обнимает меня за талию. Не возражаю, хоть он, похоже, немного этого опасается. Но делать лишние телодвижения, отстаивая свою мнимую независимость? Зачем, ведь сейчас я завишу от него полностью. И только от него зависит, как пройдет этот день. И увижу ли я родителей. А вот когда все закончится… В конце концов, о том, что я уезжаю от Лоу навсегда, речи не шло. Речь шла лишь о его подарке. Подарке, который я приняла, не смогла не принять… Но что будет дальше… мы, собственно, даже не обсуждали. И я не спешу, да и он, собственно, тоже. Если есть всего один день, зачем портить его, вспоминая все плохое?

«Бывают такие дни…», — говорил он мне когда–то. Действительно, бывают такие дни… Проблемы никуда не уйдут, но для них остается завтра, а сейчас… А сейчас мы входили в парк. В десятке шагов перед нами шла семейная пара, а их малыш уверенно катил впереди на четырехколесном велосипедике. На столбе у входа было наклеено объявление «Пропала собака…». Чуть выше еще одно, «Продам квартиру…». Рядом видны следы от множества других, бывших здесь прежде, но беспощадно содранных, ведь «не положено».

— Собираешься купить квартиру или найти собаку? — голос Анхена выводит меня из задумчивости. Оказывается, мы так и стоим на входе, возле этих трепещущих на ветру объявлений.

— Как повезет, — протягиваю руку и отрываю один из листочков с телефоном. Кладу в карман, и решительно двигаюсь дальше. Он никак не комментирует, а я… Как мне объяснить, что все дело в том, что я могу сорвать этот листок, могу перевезти его через Бездну на память об этом дне. Он вряд ли поймет, он предложит купить мне книжку. Или платье. А если попросить, то наверно, даже собаку. Но этот бессмысленный обрывок бумаги все равно будет более настоящим.

— Так что там еще сложнее с вашими вампирскими очками? — спешу вернуться к прежнему разговору.

— С нашим вампирским зрением, если быть точнее, — Анхен охотно продолжает. — Очки являются преградой. Серьезной. В темных очках вампир перестает получать часть зрительной информации, доступной ему в нормальном состоянии. Зрение приближается к человеческому, а это не очень удобно. Но при этом и часть излучаемой любым вампиром энергии, той, что идет именно через органы зрения, отражается стеклами очков и возвращается внутрь. Сворачивается, закручивая и ауру. И концентрация уже не нужна или нужна не в такой степени. Поэтому при необходимости длительного поддержания образа человека недостатки очков перекрываются их достоинствами, но лишний раз и без особой необходимости их ни один вампир не оденет.

— А сейчас необходимости нет?

— Ни малейшей. Ведь я собираюсь общаться только с тобой.

И слышать это было… приятно. Как приятно ощущать его руку на талии, тепло его тела, силу его ауры. Все, что было между нами там, по ту сторону Бездны, словно осталось там. Мир за Бездной — он вообще был слишком уж нереальным при взгляде отсюда, из центрального городского парка Светлогорска, где по дорожкам ходили такие обычные, такие привычные с детства люди.

Вон мальчонка на своем велосипедике застрял, не в силах преодолеть небольшую ямку, и подошедший папа привычно подтолкнул, шепнув при этом пару слов ребенку. Тот радостный помчался дальше, а мужчина улыбнулся жене, и они продолжили прерванный разговор. А вон чуть в глубине, под деревьями, сидит на бревнышке молодая мама и читает книжку, пока ее малыш мирно спит в коляске. А вон там, в другой стороне, на поляне, мальчишка бегает наперегонки с собственной собакой, и та лает, громко, задорно, но малыш в коляске все равно не просыпается.

А у вампиров я детей не встречала. Ни в Илианэсэ, ни в Каэродэ. Ну, если не считать ту девочку–подростка, что бросилась на меня в магазине. Одну единственную. А у нас — на каждом шагу. Раньше я как–то не замечала…

Детские площадки. Одна, другая. Как много их в этом парке. В городском саду Илианэсэ, где я гуляла однажды с Лоу, я не видела ни одной.

Анхен тихонько тянет меня вперед. Действительно, глупо стоять с вампиром возле детской площадки. Надо идти дальше. Знать бы куда.

Мы выходим к пруду. Его темные воды вызывают ощущения холода, сидеть на берегу не хочется. Вспоминаю, как мы здесь сидели, и нам помешали. И понимаю, что ничего уже не чувствую. С тех пор умерло так много людей, заслуживших это еще меньше, чем те хулиганы. Их наказание было несоразмерно проступку? Может быть, жизнь вообще редко бывает справедлива. А вампиры… и вот этот, конкретный… так давно разучились ценить жизнь, что уже едва ли научатся.

— Может, хочешь мороженого?

— Да, наверно, хочу.

Нет, точно хочу. У вампиров мороженое не делают, а во сне его не попробовать. Но у лотка с мороженым снова толкались дети, дети были в этом парке везде и это… напрягало. Или раздражало. Хотя… разглядывая бойкую девчушку, прибежавшую к лотку с зажатой в кулаке денежкой, невольно задумалась, а сколько ей может быть лет, и со скольки уже можно давать ребенку деньги, чтоб он купил себе самостоятельно то же мороженое… Впрочем, мне–то зачем, информация явно не пригодится.

Но из парка захотелось уйти. Анхен не возражал. Куда дальше? Я толком не знала. Первый подошедший к остановке автобус шел до университета, и мы поехали туда.

Автобус был почти пуст. По крайней мере, на задней площадке, где мы остановились, больше никого не было. Я стояла, прижимаясь лбом к стеклу, и рассматривая проплывающие мимо улицы. То и дело вспоминая, что вон там, за углом, расположен… а вон в том доме жил… а в этом магазине я раньше часто… Остановка. А если выйти здесь, то можно дойти до…

Анхен тихонько целует в висок. Он стоит у меня за спиной, держась за поручень справа и слева от меня, почти не прикасаясь, но при этом заключив в кольцо, из которого не сбежать, даже если б и захотелось.

— И почему ты ездишь на автобусах? Разве это солидно? Даже у Сэнты есть человеческая машина…

— А на человеческой машине, по твоему, вампиру ездить солидно? Не смеши, вампиру солидно только летать. К тому же это значительно быстрее. Это только такие бездельники, как Сэнта, могут тратить время, разъезжая по городу на человеческих машинах и с человеческой скоростью… — такая привычная насмешливая надменность. Которая сменяется вдруг задумчивым, — впрочем, я ж теперь тоже бездельник… Никак не привыкну.

— Он не вернул тебе должность?

— Пытался, да я не взял. У Риньера неплохо выходит, а я… последний раз, когда был здесь, чуть полстраны не сжег. С таким настроением руководить не стоит.

— Ты все еще хочешь все сжечь? — невольно сглатываю. В памяти возникает гибнущий храм, где вода горела, а вампирши выли от ужаса…

— Нет, — отвечает он чуть задумчиво, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. — Поверишь, ничего уже не хочу. Перегорел. Хочется просто жить. Знаешь, я много думал о месте, где мы смогли бы жить с тобой, чтоб тебе было это комфортно… А если не выйдет вдвоем, то хотя бы ты…

— Давай не будем сейчас, Анхен, пожалуйста. У меня всего один день. Понимаешь, всего один, — все разговоры о будущем несли только боль, а потому пугали. Хотелось забыться. Забыть. Чувствовать себя обычной девой, которая едет куда–то в автобусе. Даже вампиры играют в обычных людей, почему мне нельзя?

— Ты мне лучше скажи, — предпочла вновь вернуться к разговору о транспорте. Безопасней. — Ведь порою ты не спешишь, изображаешь человека, так почему не в человеческой машине? Удобней же, чем ехать стоя в автобусе.

— Ну-у, — он чуть усмехается. — Знаешь, крайне глупо изображать человека, сидя в одиночестве в собственной машине, даже если это человеческая, на колесах. Человеком интересно быть среди людей. К тому же, ты забываешь, я их чувствую. Эмоции, настроение, запахи. И мне нравятся их чувства, они совсем иные, чем когда люди ощущают рядом с собой вампира… К тому же, — продолжил он уже совсем другим тоном, — мне не интересно изображать крутого чиновника, я и так крутой чиновник…

— В отставке, — не могла не добавить.

— А хоть и в отставке, — он усмехается уже в открытую. — Интересней изображать простого студента, и знаешь чем?

— Чем же? — подвох уже чую, но в чем?

— Можно плохо себя вести!

— Что? — даже оборачиваюсь на это фантастическое заявление. И он закрывает мне рот поцелуем. И я горю… плавлюсь… растворяюсь… Мир теряет очертания и формы, окружающего нет, есть только мы…

— Молодые люди, ну как не стыдно, — тут же раздается не слишком громкое, но весьма укоризненное.

И мир возвращается. Мы ж в автобусе. Человеческом. А люди не вампиры, у нас публичность в любви не принята. Я тут же дергаюсь прочь, разрывая поцелуй. Анхен не возражает. Опустив глазки долу и сдерживая улыбку, вежливо–вежливо говорит «простите», чуть развернувшись в сторону возмущенной дамы. Она в ответ лишь неодобрительно поджимает губы.

— Мы больше не будем, — пытаюсь вторить ему я, но не выдерживаю, глядя на его покаянный вид, все–таки смеюсь. Сначала сдавленно, а потом все сильнее. Смеюсь, и не могу остановиться. Впервые с тех пор, как он вновь появился в моей жизни.

Он бросает на меня пронзительный взгляд, и в этом взгляде столь многое… Но тут автобус открывает двери, и Анхен тянет меня, все еще хохочущую, на выход. Мы вылетаем почти бегом, и на лице его тоже улыбка.

А потом долго целуемся на остановке, страстно, жадно, словно не в силах насытится. Словно и впрямь — всего лишь студенты, и не было ничего. Ничего, совсем! Всей той боли, кошмаров, смертей — не было. Это был просто сон, не со мной, не с нами. А мы — вот, гуляем. По городу. Просто гуляем. И этот город вокруг, залитый по–весеннему ярким солнцем, единственная реальность. Нет Бездны и вампирских земель за нею. Я там не была. Все не правда.

До университета мы не доехали, а потому дальше идем пешком, держась за руки, смеясь и временами целуясь. Словно где–то внутри меня прорвало плотину, и все светлые эмоции, чувства, все, что я заперла однажды за семью замками, вдруг вырвались, подхватив меня мощным потоком, закружив, сбивая с ног, лишая ощущения реальности. Мной владело просто сказочное чувство свободы, счастья и даже не любви, какой–то совершенно подростковой влюбленности, когда верхом блаженства кажется просто идти за ручку да целоваться на глазах изумленных прохожих.

А он подыгрывал мне, позволяя ощущать его мальчиком Антоном, позволяя не вспоминать о реальности. Просто чтоб слышать мой смех, как признался он мне потом.

— Погоди, но… куда мы идем? — несмелая мысль пробилась сквозь его поцелуи, и я решилась ее озвучить.

— В университет, — он взглянул чуть удивленно. — Сама ж вроде решила. За углом налево и второй поворот направо. Минут за двадцать дойдем. При желании. Или желания изменились?

— Да нет, я просто… Ты вроде сказал, сегодня выходной, а значит там все закрыто, пусто…

— Я вроде сказал? Ты у меня вообще мимо календаря живешь?

Только плечами пожимаю. С тех пор, как он вернул мне птичку — да, дни недели перестали иметь значение. А это было… пять дней назад? Или шесть? Зарубки на косяке не делала.

— Сегодня суббота, — пояснил с легким вздохом, оценив всю глубину моей неосведомленности в данном вопросе. — Так что жизнь кипит во всей полноте. Более того, у них на этой неделе конференция проходила, вчера должна была завершиться, но я позвонил, сказал, что возможно сегодня у них появлюсь, и они перенесли часть докладов и торжественное закрытие на сегодня. Полагаю, ты там увидишь очень много знакомых лиц.

— Ты сказал, что возможно будешь, и они все переиграли? — улыбаться уже не хотелось. Вспомнилось, что родной Светлогорск идеальнейшим местом на земле никогда не был. Все это раболепие перед вампирами вспомнилось, доходящее порой до абсурда, во вред себе. — И те, кто приехал из других городов, спешно меняли билеты на поезд, продлевали гостиницу…

— Да не интересовался я, если честно. Там организаторы есть эти проблемы решать, — Анхен тоже уже не улыбался, ответил чуть раздраженно. — Лар… — вздохнул. — У меня в прошлом году юбилей был… Семьдесят лет в должности куратора медицинского факультета. Отмечать планировалось в прошлом сентябре. Но, мудростью Владыки нашего, не вышло, — снова вздохнул. — А они обиделись, Лар. Они ждали, готовились. Для них это было событие, праздник… Нет, они так, конечно, не сказали и, возможно, даже не подумали. Сочли, что я скромно решил не бравировать достижениями, еще что–то в том же роде… Но горечь разочарования — она осталась… И потому они переиграли. Чтобы не ждать меня специально, и тем не обязывать непременно быть, но если я смогу зайти — то они все совершенно случайно на месте. А если не смогу — так они по делу собирались, а не тратили время зря… Они будут мне рады, Лар. Понимаешь, бывают такие люди, которые вампирам рады.

— Прости, — взяла его за руку. Двумя руками, обхватывая его ладонь. — Прости, я не хотела тебя обидеть. Просто сложно вновь погружаться в прежнюю жизнь, и при этом не делать прежних ошибок… Ты тоже здесь год уже не был?

— Не довелось.

— Так идем, — решительно тяну его вперед. — Во сколько ты должен там быть?

— Да я не должен, Лар. Время не обговаривалось. Приду — прервутся. Я скажу пару слов, они пару ответных. Это нас не задержит. А потом поедем в Йорым. Или ты еще хотела в свой старый двор заглянуть?

— Не знаю. Хотела, но… Тяжело там. Гнетущее чувство, даже во сне. Двор есть, а дома нет. Вернее, дом–то стоит, просто теперь он чужой. И памяти нет. Про то, как я в этом дворе была. Понимаешь, в университете — ну, не помнят, и ладно, я там полтора года всего училась. Но там, где я росла, где меня все соседи знали…

— Они помнят, Лар. Всем память не изменить, да и зачем? Просто помнят, что ты в Новоград уехала. А потом и семья твоя туда же. Ближе к дочке. Ну а что нет вас там — так кто проверять станет? А если и станет… как найти? Нет и нет. Передумали. Или соседи напутали, и вы не в Новоград уехали, а в Старгород.

— Да, помню, Лиза тоже «уезжала» в Старицк, — универсальное решение проблем. Мало кто слышал о тех, кто ушел за Бездну. А вот знакомые, получившие работу в другом городе, найдутся у многих.

— Зато они тебя помнят, Лар. Пусть не близкие, пусть случайные люди, но ведь помнят.

И от этих слов становится теплее. День и так сегодня теплый, но еще и в душе… Я есть. Хоть для кого–то, хоть где–то, я — есть. Я жила, я живу, я существую!

— Будут спрашивать — расскажи про Новоградский институт, — добавляет он негромко, но настойчиво. — Это может быть важно. У них потом переспросят, я не зря тебя предупреждал.

— Я помню, Анхен. Я тебя не подведу, не волнуйся.

Он кивает. И мы идем дальше. Уже не веселясь, просто держась за руки. Не с мальчиком Антоном. Но с Анхенаридитом ир го тэ Ставэ. Вампиром, куратором, авэнэ. Врачом, профессором. Начальником. Моим непосредственным, когда–то… И рядом с ним, реальным, многогранным, неоднозначным, возникаю и я — студентка, практикантка, секретарша. Так боявшаяся стать спутницей. Когда–то… А сейчас… Сейчас я боюсь лишь, что этот день окажется слишком короток, и вместе с этим днем исчезну и я… Но ведь еще только утро, мы не так уж долго гуляем. Все еще впереди.

А город раскрывается нам навстречу, меня окружают запахи, звуки. Меня, вернее — нас, замечают люди. Пусть даже вскользь и лишь для того, чтоб разойтись на узком тротуаре. В моих снах они просто скользили сквозь меня. А сейчас… все было таким настоящим, взаправдашним, подлинным… Чувствуя, что слишком уж поддаюсь эмоциям, я сильнее вцеплялась в его руку, вздыхала глубже. И шла.

А университет не изменился ничуть. На спортивных площадках шли тренировки. Здесь играли в волейбол, чуть дальше в теннис. Вокруг футбольного поля бегали кросс. Кто–то шел нам навстречу, кто–то мимо, спеша от корпуса к корпусу. Большинство скамеек были пусты, но кое–где кучковались студенты, слышался смех, обрывки каких–то споров. Где–то сидели в обнимку пары, где–то самые ответственные (или самые одинокие) упорно штудировали книги.

Нас замечали. Вернее — замечали Его, вампира, шедшего со мной рядом. На территории университета светлейший куратор ауры не прятал. И потому оборачивались все. И мяч летел куда–то мимо, и бегуны сбивались с темпа, и разговоры обрывались. Все смотрели. Здоровались. Улыбались. А Анхен шел, держа меня за руку и приветливо улыбаясь им всем. Кивал на пожелания доброго дня, порой делал комплименты приветствовавшим его девам. Но при этом не снижая скорости уверенно вел меня к родному факультету.

А я еле сдерживала эмоции. Как все знакомо, как все неизменно. Давно ли мы приходили с ним так в универ из очередного похода «в город». Или шли вместе из корпуса в корпус. И он так же кивал, и здоровался, и улыбался. И это было так, само–собой, и в памяти–то особо не задерживалось. Да, он вампир, а я с вампиром, и все вокруг смотрят, и надо быть вежливой и доброжелательно–невозмутимой. А теперь… и ничего же не происходит, а я чуть не плачу.

На факультет, видимо, кто–то метнулся. Или в окно заметили. Потому что в холле нас уже ждали. Не нас, понятно, Его. «Совершенно случайно» оказавшиеся тут студенты, несколько профессоров, декан…

— Ева, ну ты б еще дверь мне открывала! — едва заметив последнюю, Анхен тут же направился к ней, раскрывая объятья. — Неужели ты думаешь, что я сам бы тебя не нашел?

— Будь наше знакомство чуть менее долгим — ни на миг бы не допустила подобной мысли, — седовласая деканша глядит ему в лицо без улыбки, но не отрываясь. Скучала, и не скрывает. И, похоже, даже критикует. В смысле — выражает сомнения в словах Великого!

— Ева, — тянет он укоризненно. И обнимает. Крепко, нежно. Так, как не обнимают старушек, и почтенных матрон, и любимых тетушек. Касается лбом ее лба, проводит пальцами по щеке. И целует. В губы, страстно и бесстыже, заставляя ее задохнуться от своего напора, заставляя глазеющий народ поперхнуться, а кое–кого — и начать стыдливо отворачиваться.

А я… а я смотрю и глупо улыбаюсь. Видно, и в самом деле, что–то не то с моей кровью, или это привычка к просмотру «снов» о его досуге… Но я не чувствую сейчас ревности… или зависти, или отвращения. Я смотрю на них и понимаю: стареть — не страшно. Не страшно, что я постарею, а он останется… Потому что он целует сейчас Еву — и плевать ему, сколько ей лет, и как она теперь выглядит, и как это с какой стороны смотрится. Она для него просто — его Ева, его девочка, все времени, вне возраста. И есть подозрения — не только она.

— Ну как так можно, Анхен? — Еву поцелуй вампира ничуть не смущает, и позабыть все на свете не заставляет тоже. — Я понимаю, великие дела, удачная карьера, другие планы. Кто мы такие, чтоб брать нас в расчет? Но позвонить–то можно было?! Просто позвонить и попрощаться, мол, так и так, обстоятельства, люблю–целую–навеки ваш. Это же такая малость, Великий!

— Ева перестань, ты прекрасно знаешь, я терпеть не могу говорить очевидные вещи, — Великий досадливо морщится. — Если я не пришел — значит, меня нет. Если меня нет — значит не пришел. Про «люблю и целую» и так понятно. Зачем тратить время на бессмысленные прощанья? Смог приехать — приехал.

Анхен чуть оборачивается в мою сторону, протягивает руку, подзывая ближе.

— Ты ведь помнишь Ларису? — он приобнимает меня одной рукой, приглашая к участию в беседе.

— Да, конечно. Трудно забыть единственную секретаршу, которая от тебя сбежала, — блеснула глазами декан. Мстительная бабушка, однако. И впрямь обиделась, что он так резко универ оставил. — Лариса, здравствуйте, — мне она, впрочем, кивает весьма дружелюбно. — Как вам учиться в Новограде? Или вы решили обратно к нам вернуться?

— Да нет, я уже там привыкла. Да и родители у меня уже переехали, — мило улыбаюсь. Ничего лишнего, как договаривались.

— Жаль. А я‑то подумала, и вы вернетесь, и Анхенаридит за вами следом…

— Ну а я вам зачем? Я давным–давно морально устарел. У вас теперь новый куратор, молодой, энергичный…

Если он хотел ее этим приободрить, то ошибся.

— Анхен, ну с ним же невозможно работать! При всем моем глубочайшем к нему уважении, — Ева буквально обрушивает на вампира поток возмущения. — Я понимаю, он молодой — в том смысле, что опыта работы в человеческих учебных заведениях никакой, но зачем же все с ходу ломать и переделывать? Может, сначала вникнуть, как, что и почему тобой здесь было сделано и организовано? — она обвиняет и не может остановиться. Ей не нравится новый куратор. Все не то. Не так. При Анхене было лучше. Осмысленней. Удобней. Куратор в лице Анхена хотя бы просто разбирался в человеческой медицине. Причем так, что людей учил секретам мастерства. А этот… При всем уважении… Несомненно Великий вампир, но он не врач. И не администратор. И он просто погубит все то лучшее, что было создано за многие годы…

— Ну погоди, погоди, я понял, — Анхен чуть сжимает ее ладонь, пресекая поток обвинений. — Давай чуть позже, в кабинете, спокойно. Что там с вашей конференцией, еще в разгаре?

— Пока перерыв. Обеденный. Минут сорок осталось.

— Ну вот и чудесно. Ларис, как на счет того, чтоб тоже сходить пообедать, может, встретишь кого из старых знакомых, пообщаетесь. А я пока по своим знакомым пройдусь.

— Хорошо, — присутствовать при его встречах «с коллегами и подчиненными» желания нет ни малейшего. Вернее — просто безумно жалко тратить на это свое время. — Ты сам меня потом найдешь?

— Ну, или подходи к Залу Собраний, если скучно станет. Я там пару слов народу скажу, и поедем.

— Договорились, — уже сделала пару шагов прочь, и притормозила. Пообедать — это хорошая мысль. Вот только на что? Последнюю зарплату, как и последнюю стипендию, впрочем, я получала уже очень и очень давно. Ну а рабам деньги не положены. И если в Стране Вампиров свое полностью зависимое финансовое положение я воспринимала лишь как часть общей своей несвободы в этом государстве, где для людей и вариантов–то других нет, то здесь и сейчас… Вот это банальное отсутствие денег на обед в один миг рушило всю тщательно возведенную иллюзию, что я такая же, как они, одна из них, свободная, гражданка Страны Людей… Я просто собственность светлейшего авэнэ…

— Лариса, что? — резкое падение моего настроения он почувствовал. Но причины — не понял. А как я у него буду денег на обед просить? При всем честном народе, жадно ловящем каждое слово. Мы ж как на сцене сейчас.

— Вы… просили меня вам «Вестник хирургии» купить за последние несколько месяцев. А у меня, кажется, денег не хватит…

— Прости, совсем забыл, — подошел, достал из бумажника купюры, как водится, не считая, протянул. — А журналы в самом деле купи. И посмотри там, что еще из периодики интересного за этот год, я даже обложек не видел еще. Больше ничего не забыл?

— Вроде нет.

— Ну как же нет? — лукаво усмехается он. И, притянув меня к себе, целует взасос. — А распустить слухи о своей ветрености и беспринципности? — и улыбается, бесшабашно, с вызовом.

— Кажется, светлейший куратор слишком давно не был среди людей, — не могу не заметить ему негромко. — И просто пьян от того количества человеческих эмоций, что нас тут окружает.

— Кажется, я больше здесь не куратор, Ларис. Так что могу себе позволить.

Смеюсь. И ухожу от него прочь. У него своя программа мероприятий, у меня своя. Но какое это, оказывается, странное чувство — просто идти по коридору универа. Одной. Куда захочу. Да, я зайду, конечно, в буфет. И книжки ему потом в местном киоске гляну. Я ведь и в самом деле ему их раньше покупала. Давно. Когда еще у него работала.

Кафедры, аудитории… До буфета я шла доооолго. Открывала двери. Извинялась, если кто–то был. Шла дальше. На меня смотрели мельком, обращая внимание не больше, чем на рядовую студентку. Вот только студенткой я не была. Больше не была. И в какой–то пустой аудитории я долго и безнадежно рыдала, съехав по стенке на пол, от того, что теперь я — никто, и в университет, который я всю жизнь мечтала закончить, меня привезли просто в гости, на экскурсию. А ведь я училась тут. Я тут училась. Как же так вышло, что до конца — не смогла?

Плохая кровь? Но… вот у папы моего она немногим лучше. А он просто молчит. Никогда ни во что не вмешивается. Позволяет окружающим быть неправыми, несправедливыми, неискренними. И — живет. Счастливо ли? У него есть любимая семья, любимая работа, он гражданин своей страны. Достаточно ли этого для счастья? Для меня, не имеющей ничего — более чем. Вот только…

Когда я сама имела все перечисленное, была ли я счастлива? Вернее — почему мне не хватило этого для счастья? Почему мне было некомфортно, неудобно, плохо? Почему реалии моей жизни казались мне нестерпимо неправильными? И раз за разом не выдерживая, не вписываясь, не соглашаясь, я потеряла все. Чтобы лишь теперь ощутить, что же такое настоящее «плохо».

Или бывает еще хуже? Когда я перестану быть фигурой на шахматной доске Лоу, когда ко мне потеряет интерес Анхен… Обратно в стада… и смерть. Все мои перспективы.

А этот день… такая насмешка… Но он, наверно, действительно хотел, как лучше. Ведь я так сюда рвалась…

Да, рвалась, стремилась, даже не надеялась, и вот он исполнил мою мечту — а я сижу здесь и рыдаю, вместо того, чтоб наслаждаться подарком. У меня всего один день, и так много надо успеть. Увидеть, вспомнить, почувствовать. Рыдать о несбыточном буду потом. По ту сторону. А я пока на этой.

Решительно вытираю слезы и направляюсь дальше. В буфет. Возможно, там есть кто знакомый.

Знакомые нашлись. Группка бывших однокурсников кучковалась у «стоячих» столиков, у «сидячих» все места были заняты.

— Можно к вам? — купив еды, подошла к ним уже с подносом.

Оглянулись. Кто–то присвистнул.

— Ты гляди, кто пожаловал. Алентова. Это ж какими судьбами?

При этом подвинулись, место дали.

— На конференцию приехала, — чуть пожимаю плечами.

— А-а, ну конечно. При старом–то кураторе ты б и носу сюда сунуть больше не посмела. А при новом — можно и на конференцию заявиться. Еще скажи, с докладом, — в голосе говорившего откровенная насмешка. Егор, кажется. Дружны мы не были. Но ведь и не враждовали ни дня.

— Да нет, послушать, — отвечаю спокойно. Не тот это день, чтоб из–за ерунды ссориться. — А почему бы это я при светлейшем Анхенаридите сюда носу сунуть не посмела? — не посмела бы, это правда. Но что известно им?

— Да ты невинность–то не строй. Все знают, ты со своими служебными обязанностями не справилась, и он с позором тебя уволил. А тебе потом было настолько стыдно на его факультете учиться, что ты в Новоград перевелась, тебе родители по знакомству перевод устроили, — просветила меня бывшая однокурсница, чьего имени я, каюсь, и не помнила уже.

— И откуда ж такая информация? — любопытно, Ева только что совсем иначе дело представила.

— А ты правда думала, что никто не узнает? Зря. После тебя секретаршей у Великого Тамара стала. И он ей все и рассказал.

Ну а Тамара скрывать не стала. Ниспровергать кумиров приятно. С секретаршей куратора она дружила. А вот с бывшей его секретаршей, да еще не справившейся со своими обязанностями, станет ли хоть разговаривать? От сплетен меня спасать не стала, сама же и поделилась… Но я ведь ее тоже в свое время… не спасла… Не справилась со своими обязанностями. А она справилась. Тогда еще с моими.

— Что, без секретарской зарплаты на котлеты денег уже не хватает? — подначила меня Ленка. Та самая, что когда–то умоляла передать Анхену ее письмо. — Пустую гречку есть приходится?

— Деньги ушли на билет, — пытаюсь остаться невозмутимой. — В Новограде я учусь на дневном, лишних котлет не купить, зато учиться интересней, — вампирских денег, оставшихся в кармане, хватило б на половину всех продуктов буфета, но кого на самом деле интересовали мои финансы?

— Ну еще бы не на дневном, — продолжала отыгрываться за мои прошлые «несговорчивость и гордыню» Ленка. — Какой смысл оставаться на вечернем, если на работу все равно никто не возьмет?

В том же духе все и продолжалось. Порассуждали о том, зачем мне вообще учиться, если и по специальности после провала у Великого мне едва ли работать дадут. Постращали, что Анхенаридит–то, возможно, сегодня приедет, и мне бы лучше бежать да прятаться. Отвечать на все это не хотелось. Да и бессмысленно было.

Закончила обед чуть быстрее, чем изначально планировала и покинула бывших однокурсников и бывших же приятелей.

Бродить по универу уже не хотелось. Но журналы–то купить я сама вызвалась. Так что отправилась знакомой дорогой. Излишне стремительно, правда и не слишком глядя по сторонам. А у лотков, заваленных печатными изданиями, задумалась: пара месяцев — это сколько? Ведь если он не был здесь год, то и местными изданиями явно интересуется не за два последних календарных месяца. И денег–то хватит, да ведь мы без машины, едва ли ему охота всю эту кипу в руках таскать. Да и, может, покупали ему, мог ведь и заказать.

Задумавшись, не сразу ощутила знакомое по «прошлой жизни» шевеление вокруг, когда народ сначала замирает, не завершив движения, не закончив слова, а потом, словно очнувшись, пытается усиленно делать вид, что ничего особо не происходит. Совсем–совсем ничего, вот только вокруг меня, еще минуту назад стоявшей в толпе, словно вакуум…

— Надеялся тебя здесь перехватить, — сообщил бывший местный куратор, кладя руки мне на плечи. Оборачиваться, ожидая его приближения, я не стала, так и стояла, листая какой–то журнал. Но когда он подошел, не выдержала, откинулась назад, прижимаясь к его груди. Тяжело. Чувствовать всю эту неприязнь, что высказанную, что молчаливую. Отторжение. Будучи чужой среди вампиров всегда можно сказать, что это от того, что ты человек. Но будучи чужой среди людей…

— Скажи, а почему весь университет уверен, что ты меня проклял? — решила поинтересоваться у бывшего работодателя.

— Все еще уверен? Упрямые они, однако, — чуть усмехнувшись, Анхен разворачивает меня к себе и целует. И я забываю вопрос, и встречу с бывшими однокурсниками, и все журналы этого мира. И даже то, что в его поцелуе сейчас не страсть, а лишь хулиганство и показуха… Мне не хватало этих губ… и этого дыхания… запаха… ауры… я тону, растворяясь в нем, и не желаю вновь возвращаться — в свое тело, в свой разум, вновь быть только Ларисой, одной, самой… Но он отстраняется.

— Хорошо, что ты еще ничего не купила, — заявляет спокойно. Ну да, это я от него с ума сходила, а он мой статус при своей особе демонстрировал. Оно, конечно, быстрее любых слов дойдет… Но вдруг поняла, что хочу, чтоб он после поцелуев со мной говорить не мог, чтоб челюсти из последних сил сжимал и с трудом мог вспомнить, о чем речь велась!

— Я подумал, что мы проще сделаем, — продолжает он меж тем невозмутимо. А затем перечисляет продавщице все издания, что его интересуют, и просит отправить кого–нибудь из студентов ему их на дом занести. — А мы пойдем пока с тобой в кабинет мой бывший заглянем, с новым куратором тебя познакомлю, — приобняв за плечи, Анхен ведет меня прочь из толпы, вдаль по коридору. Коридор здесь ужасно длинный, и я чувствую, что они смотрят, все — смотрят, но хоть за нами не следуют.

— И в каком же смысле ты меня с куратором познакомишь? — решаю поддержать беседу.

— Ну, как и положено среди вампиров — во всех, — едва ли не мурлыкает он в ответ. Даже смотреть в его кристально честные глаза не стала. И без того понятно, что там во взоре сейчас — абсолютная серьезность и полнейшая невозмутимость. Издевается, то есть. В смысле, шутит. Ну и пусть себе.

— Ты прости, Ларис, — а вот это уже и впрямь серьезно. — Это я виноват, из–за меня слухи. Я тогда… много глупостей наделал. На следующий день, как с тобой расстался, вызвал к себе в кабинет твою подружку и, не особо выбирая выражения, велел ей увольняться с работы и переходить на должность моей секретарши. Не то, чтобы она мне чем–то понравилась, просто… не хотелось ничего. И никого. А эта… все равно уж под руку попалась, хоть как–то ей компенсировать… Ну а она — как и положено приличной девочке — безумно обрадовалась. Семья гордится, друзья завидуют — Избранница. Вот только спросила как–то не вовремя, а как же ты, куда исчезла? Я и ляпнул что–то не думая, лишь бы тему закрыть. Не хотелось тогда о тебе ни говорить, ни думать… А через месяц узнал, что о твоем уходе весь факультет сплетничает. Тамарку я отругал, да она к тому времени и сама уж была не рада. Она ведь тоже — на эйфории, от удивления. Не со зла…

— Да не важно уже. Мне здесь не учиться.

Он кивнул, и по лестнице мы шли уже молча. И если где–то в глубине души я надеялась услышать «и за это прости», то надежды не оправдались. Может быть, он ждал, что это я скажу ему «прости» за то, что поругалась с ним тогда из–за Томки?

— Прошу, — до боли знакомая дверь его бывшей приемной открывается слишком уж быстро.

И с места, бывшего когда–то моим, вскакивает Томка и бежит к нему, сшибая стулья:

— Анхен!

И он подхватывает ее, и, конечно, целует. Ну да, он ведь любит всех своих девочек, он по всем скучал.

— Ну как живешь, Тамарка? Как светлейший Тарнгериодор, не обижает? — он так и не размыкает объятий, а она смотрит на него и не просто лучится от счастья — смеется от радости.

— Нет, что ты, как можно? Тарнгер — он замечательный, самый лучший! Ну, после тебя, конечно…

— Был бы до — так я бы знал, — усмехается он на ее попытку выкрутиться. — Ты угости Ларису чаем, а я пойду пока с замечательным начальником твоим пообщаюсь, — чуть отстраняя ее от себя, Анхен пытается пройти мимо.

Но ее пальчики сжимаются на его предплечьях:

— Но… разве сначала мы с Ларисой не угостим вас? Или без Ларисы, она ведь больше у тебя не работает… Как секретарь я просто обязана в первую очередь позаботиться о вашем угощении, — и взгляд ему в глаза, обещающий безграничное блаженство…

— Сначала дела, малыш, — он с улыбкой опускает ее руки и проходит к кабинету.

— Значит, потом? Когда вы закончите с делами? — и столько надежды в голосе.

— Я сегодня спешу, Тамарочка. Потом меня ждут на конференции, дальше должен лететь. Как–нибудь в другой раз, хорошо?

— Ну… конечно, — тяжело вздохнув, опускает голову. — Но ты же будешь устраивать праздник в честь своего возвращения? — новая мысль возвращает ей утраченное было вдохновение. — И ты ведь пригласишь Тарнгера? Ну и меня, Тарнгер всегда меня берет, когда в гости ходит…

— Ох, Тамарка… А к Тарнгеру на работу, я так подозреваю, гости уже не ходят. Просто из опасения, что их прям в приемной изнасилуют.

— Анхен! — она смущена, но не сильно. Смеется, не сводя с него сияющих глаз.

— Я недолго, Ларис, — светлейший Анхенаридит скрывается в кабинете.

А мы остаемся вдвоем. Томка провожает его взглядом и оборачивается ко мне:

— Ты действительно хочешь чай? Или просто так поболтаем? Да ты проходи, что ты? Знаешь, я рада, что вы помирились, — она улыбалась мне, излишне суетливо приглашая садиться, пристально вглядываясь в лицо… Я тоже смотрела, и тоже, наверно, излишне пристально, узнавая и не узнавая ту, прежнюю Томку. Ее глаза еще не утратили лихорадочного блеска, вызванного его приходом. Но было ощущение, что солнце, все для нее минуту назад затмившее, зашло за тучку, и теперь она понемногу начинает различать окружающее, вспоминать, что мир больше одного вампира, или даже двух, в чьих объятьях она мечтала немедленно оказаться. Если минуту назад она видела меня, но осознавала лишь как приложение к Анхену, то теперь она уже действительно пыталась рассмотреть меня.

— Ты выглядишь усталой, — вынесла свой вердикт, присаживаясь рядом. — Как там, в Новограде, тяжело?

Неопределенно пожимаю плечами. Не знаю, что она хочет услышать.

— Знаешь, я все время думаю, как я смогу это пережить, — поведала мне Томка тихо и серьезно. — Ну, когда мое время кончится и меня уволят. Иногда мне кажется — сдохну. Просто лягу и сдохну. Когда Тарнгер первый раз уехал на две недели… Думала — не доживу. Просто не доживу до его возвращения. А мне казалось, что хуже того, что я испытала, когда мне сообщили, что Анхен уволился, не может быть уже ничего…

— Мне про многие вещи казалось, что хуже уже не будет, — киваю я ей в ответ. И не могу не добавить, — когда тебя уволят, Тамар, никто не будет знать, за что. Кто из них знает, что всему свой срок? И они будут искать причину, и найдется кто–то, кто эту причину подскажет… Это больно, Тамар. Больно вдвойне, когда еще и люди… травят.

Она кивает, чуть бледнея.

— Я была дурой тогда… Многого еще не понимала… Но знаешь, если это тебя хоть как–то утешит: он переживал тогда из–за тебя. Сильно… И я не думаю, что он хоть секунду переживал обо мне, когда просто уволился спустя полгода. Не сказав ни слова, не предупредив…

— Он не сам, — если это может хоть как–то утешить ее. — Он все же не самый главный…

— Я знаю, — она кивает. — Я только хотела сказать, что знаю, каково это, когда бросают. И что при этом шепчут во след…

Мы помолчали.

— Нет, все же давай, действительно, чаю, — решительно встряхивает она головой и поднимается, чтобы поставить чайник. — Что мы, в самом деле, о грустном? Теперь ведь все хорошо, верно? Вот только до слез обидно, что Анхен спешит, да? Я с самого утра ждала, что он придет и… А вчетвером тоже здорово было бы. Мы бы с тобой стали… ну, словно кровными сестрами. И все плохое было бы забыто. Ведь нельзя же пережить такое вместе и сохранить хоть какие–то обиды.

— Я не обижаюсь, Том, правда, — и это в самом деле правда. Обида ушла. Но вот недоумение… Я не узнавала эту Томку, совсем не узнавала.

— Знаешь, мне в такие моменты кажется, что я вообще весь мир обожаю, а не только тех, с кем делю кровь и плоть, — продолжала меж тем она, не особо прислушиваясь к моим словам. — Это такой взрыв бесконечного счастья! Лучшее, что есть в этой работе, верно? Быть им нужной, не просто для перебирания бумажек, но каждой капелькой крови, каждой частичкой своей, каждым вздохом. Знать, что ты — их наслаждение, их восторг!

— Но… — даже и не знаю, как реагировать правильно. — А тебя количество не смущает?

— Количество? — она смотрит чуть недоуменно. — А, ну с Тарнгером было пару раз, когда они втроем меня одновременно пили. Первый раз просто тяжело было, а после второго я в больницу попала, все–таки если втроем, то они даже по чуть–чуть много выпивают. И резко слишком, у меня тогда даже осложнение на почки пошло, но вроде пролечили. Тарнгер тогда сказал, что больше так не будем, он меня бережет, — Томка говорит торопливо, чуть захлебываясь, словно боится, что я ее перебью, не дам закончить, а ей так хочется рассказать мне все, все–все. — Но ты же с Тарнгером не знакома, а Анхен… он вообще смотреть предпочитал, как другие пьют, и вообще во многом своих друзей ограничивал, а уж в количестве — так и подавно. В его обществе у меня больше двух и не было ни разу, хоть вместе, хоть попеременно. А тебе он что, разрешает больше?

— Да нет… — вот не спрашивала, если честно, чего он собирался мне в этом плане «разрешать». И вообще, обошлась бы я без излишних интимных подробностей. — А что–нибудь сладкое у тебя к чаю есть? Ты вообще сладости где берешь, в буфете? Я в свое время нашла замечательный магазинчик на Лесной, старалась по возможности там покупать. Там и конфеты всегда свежие, и печенья много видов…

— А вообще с Тарнгером интереснее даже, у него фантазия богаче, — Томка, словно не слыша, продолжает о своем, — всегда что–нибудь интересное придумает. Мы тут в гости ездили к одному его другу, ну и там еще один вампир был со своей девой, ну и хозяин, соответственно, тоже, и они придумали, что плоть берет один, а кровь другой, и так по кругу, и…

— Том, а ты сессии–то с такими забавами сдаешь еще? Или давно забросила?

— Да мне Тарнгер проставляет, ну, ты же знаешь, тебе же Анхен тоже тогда последнюю сессию делал… Но знаешь, для меня все же самое экстремальное, когда плоть берут у тебя, а кровь у другой, ну или наоборот, у тебя берут только кровь, и это такое несовпадение желания и действительности, такая мучительная жажда полноты процесса, это как пытка — до слез, до крика…

Пытка, да, помню… Хоть и предпочла бы забыть.

— Томка, погоди, ты что, на учебу совсем забила?

— Да нет, бываю там иногда. Ну, когда делать все равно нечего, надо ж себя занять, пока я Тарнгеру не нужна.

— И как ты потом работать собираешься? Диплом тебе Тарнгер, конечно сделает, но больных–то твоих он за тебя не вылечит…

— Ай, Лара, ну какие больные? Кому она сдалась, эта учеба? Знаешь, я в те дни, когда к Тарнгеру гости приезжают, с утра даже про секретарские обязанности думать не могу. Все внутри замирает от предвкушения: позовут–не позовут, и когда уже, наконец? А Тарнгер знает, что я изнываю, и иногда специально тянет, чтоб я, измучившись ожиданием, уже вообще на все согласна была, что бы ни предложили… Я, правда, и так согласна. Знаешь, к Тарнгиру как–то один друг приезжал, так они меня даже связали, думали, я сопротивляться буду…

— А твой Тарнгир, он вообще, хоть иногда работает? Или только с друзьями гуляет?

— Ай, ну какая работа у куратора? Только где–нибудь почетно поприсутствовать… Ну так слушай, в тот раз…

— Тома, хватит! Я не хочу! Давай о другом о чем–нибудь. Ты с Ленкой еще общаешься? И с ребятами нашими?

— Да о чем с ними общаться? О кураторе не поговоришь, о вампирах вообще — тоже. Какие–то у них о вампирах представления смешные, идеально–сказочные. Понимаешь, они просто не могут себе представить, каково это, когда в тебя вонзаются их зубы, и ты чувствуешь эту грань — жизни и смерти, скользишь по ней, и сердце замирает: перейдешь? Или еще не сейчас? И от этого невозможно отказаться, этим невозможно пресытиться, а их детские разговоры…

Спас меня Анхен. Вышел от этого героя–любовника и увел, даже не познакомив с новым начальством. Я, правда, после всех разговоров и сама знакомства не жаждала. Да и от Томки не знала уже, как отвертеться.

— Анхен, что это? — спросила после долгой паузы, за время которой мы успели уж до первого этажа спуститься. — С Тамарой. Она горит? Это и есть ваше безумие?

— Да нет пока, — пожимает он плечами довольно равнодушно. — Это, Лар, нормальная реакция нормального человека на свою нужность Великим вампирам.

— Но Анхен, она же вообще ни о чем говорить не может, только про секс. Она не учится, ей ничего не интересно, у нее все мысли — про очередную групповуху, бывшую или будущую.

— Его вина, он должен настаивать на расширении ее связей с людьми, помогать ей находить иные интересы в жизни, не связанные с вампирами, а он потакает ее самоизоляции, — поясняет бывший куратор. Спокойно, почти равнодушно. Вина Тарнгера, да. Но и дело исключительно его, его ж девочка. — Потребитель. Назначили управленцем, а он в принципе управлять не умеет. Что секретаршей, что факультетом, — вот за факультет он переживал, это чувствовалось. — А реакция у нее стандартная, у всех такая. И если ты сумеешь отвлечься от своей позиции по данному вопросу, сможешь заметить, что Тамара — счастлива.

А дальше он выступал на конференции. Я не слушала. Я сидела и думала: а стоило ли оно того? Я переживала тогда из–за нее, ругалась, плакала, обвиняла во всем вампиров и Анхена, как главное зло, а она — счастлива. Она погрузилась в эти их отношения с головой, она забила на учебу, на людей, на жизнь, но она — счастлива. Я кричала тогда, что это неправильно, это чудовищно, что так нельзя. Я и сейчас уверена, что так — не стоит, но она — счастлива. Я вылетела из универа, из Светлогорска, из Страны Людей, половину Страны Вампиров объехала, и снова в универ вернулась, но счастливой так и не стала. А она просто живет, как вампиры велели, и ей вообще весь мир не нужен…

А я могла бы тогда промолчать, ей не требовалось мое заступничество. И я все еще работала бы секретаршей у Анхена, и Анхен все еще был бы куратором всего и вся… А Томка бы, напротив, не стала секретаршей, и осталась бы такой, как я ее помню: целеустремленной, общительной, окруженной друзьями и переполненной планами побеждать любые эпидемии… У нее ведь тогда даже мальчика не было. Не стремилась она к сексу абы с кем, никогда не стремилась… Но все вышло так, как вышло, и ее все устраивает. И если мне кажется, что ее жизнь летит в бездну, кто я, чтобы судить? Моя–то жизнь давно уже там…

— Ну что, пойдем навещать родной двор? — поинтересовался Анхен после выступления, из которого я так и не услышала ни слова.

— Нет. Не надо. Только родителей хочу увидеть, ничего больше. Ты… не звонил?

— Звонил, еще с утра. После обеда они собирались в парк, если погода не испортится. Но, даже если и испортится — найдем, не переживай.

Глава 12. Семья

И мы улетели в Йорым, а Светлогорск остался в прошлом. Теперь уже навсегда.

Как и вся моя жизнь, к которой нет, да и не могло быть возврата. Такая красивая, такая притягательная. Если смотреть на нее сквозь призму сна из далекой, занесенной снегом избушки. Или вот отсюда, сверху, сквозь прозрачные стенки вампирской машины. Такие красивые города. Аккуратные, словно игрушечные домики, прямые улицы, цветущие бульвары, парки, скверы. Синие, словно небо, реки, вносящие элемент естественной непринужденности в строгую гармонию планового градостроения. Стальные тросы дорог, натянутые меж городами и поселками, аккуратные квадраты возделанных полей, темная зелень лесов… Такой красивый мир. Если не приглядываться к деталям.

С родителями мне хотелось проститься. Просто проститься. Молча и даже не подходя. Я ничего не ждала от этой встречи, ни на что не надеялась. Просто взглянуть. Ощутить, как их взгляд проходит мимо, не замечая и не узнавая… И окончательно поверить, наконец, что меня для них нет. Не было, нет и уже не будет.

Поверить. Успокоиться. И… в Бездну. Видимо, только в Бездну.

— Прошлое надо отпустить, Ларис, — Анхен осторожно накрыл мою ладонь своей. — Хватит строить иллюзии о том будущем, которое могло бы у тебя тут быть. Это самообман, его у тебя тут не было. Тебе не хватало гибкости, умения принимать реальность. Тебе слишком уж нужны были те абстрактные правда и справедливость, о которых в школе рассказывали…

— А ты не веришь в правду и справедливость? — а голос совсем осипший. Пока сама себя не услышала, и не понимала, насколько все плохо.

— Я верю в силу и власть, Ларис. Тот, у кого они есть, может быть и правдив, и справедлив… если захочет. А может и не быть, если не захочет. И те, кто слабее, ничего и никогда с этим сделать не смогут.

— То есть, просто смириться…

— Для начала — хотя бы со мной. Тебе все равно без меня не выжить.

— Есть еще Лоу…

— Который практически свел тебя с ума своими коэрскими экспериментами. Да и меня заодно. Ты ему не нужна, Ларис. Нет, он, конечно, придумает, как тебя использовать, но сама по себе — ты ему не нужна. Ты нужна только мне… Мне плохо без тебя, Лар, мне тебя не хватает. А тебе не хватает меня.

Я молчала. Слишком расстроенная прогулкой по Светлогорску, слишком взволнованная его близостью, его рукой, сжимающей мою руку, слишком подавленная его словами, против которых не находилось аргументов.

— Чем он лучше меня, Ларис? — продолжал меж тем Анхен. — Он убил меньше людей? Едва ли, если совсем уж честно. Не удивлюсь, если окажется, что и больше. А вот думал он об этом, действительно, куда меньше меня. То есть вообще не брал в голову. Или думаешь, он сделал куда больше меня для тех людей, кого не изволил убить? Тоже нет, ты вообще единственный человек, для которого он что–то сделал. А больше меня, уж прости за нескромность, для Страны Людей не сделал вообще ни один вампир.

— Но вот лично меня — он спас. Причем не однажды… — настойчиво высвободила свою руку из его пальцев. Лоу не лучше, нет. Как один вампир может быть лучше другого, если за каждым — трупы? Но и забыть того, кто заново учил тебя дышать, отречься от него — разве возможно?

— А я? — горько поинтересовался Анхен. — Никогда и ни от чего не спасал? Не покрывал твою глупую голову в университете? Не вытаскивал из неприятностей, в которые ты умудрялась встревать, стоило мне отвернуться? — чуть помолчал, нервно сжав губы в тонкую линию. Пытался, видно, сдержаться, остановиться, но — не смог. Наболело. — Воспитывал слишком жестко? А как, если мягкость ты принимаешь за вседозволенность? Прав не имел воспитывать? А кто, если не я? Если родители не справились, школе не удалось… Срывался? Да, дракос меня забери, срывался! Я не идеален, и никогда не утверждал обратного. Но, бездна всех сожри, я авэнэ Эльвинерэлла, второе лицо в государстве, я, в конце концов, в 40 раз старше тебя, а ты относилась ко мне так, будто я твой личный мальчик на посылках: что–то надо — позвала, не угодил — последними словами обругала…

— Да, наверно, может быть… — я сидела, склонив голову, бессильно стиснув ладони. — Вот только кто же тогда я? Вчерашняя школьница, слишком резко вырванная из детских фантазий. В 40 раз младше тебя. И если ты извиняешь себя за то, что, несмотря на все свои годы, опыт и мудрость, не справлялся с ситуацией, то неужели для меня у тебя оправданий не найдется? Да, я тоже не справлялась с ситуацией, вот только никого при этом не избивала, не убивала, не совращала… Ах, да, неправильно себя вела. Говорила не тем светлейшим не теми словами…

— В мире нет абсолютного добра и абсолютного зла, Ларис, — он тяжело вздохнул, втолковывая очевидное. — Не придет непогрешимый судия и по справедливости не рассудит. Реальность такова, что я могу себе позволить избивать, убивать, совращать — и никогда и ничего мне за это не будет. А ты не можешь говорить не с теми светлейшими не теми словами. Или можешь — но лишь пока я стою у тебя за спиной. Вот сколько еще должно пройти лет, чтоб ты поняла эту простую вещь?

— Я поняла. Давно. И мне давным–давно уже не хочется разговаривать — ни с кем и ни о чем. Вот только и жить — я просто не знаю, как? И зачем? Ты прав, про смерть я тогда говорила на эмоциях. В истерике. Мне малодушно хочется жить. Несмотря ни на что. Вот только я давно потеряла и цель, и смысл. Я мечтала вернуться в Страну Людей. И я вернулась, но… — я лишь бессильно покачала головой.

— А вернуться ко мне? Ты никогда не мечтала? В своих зачарованных снах, каждый раз проходя через мою душу, неужели никогда не хотелось остаться?

— Хотелось… — не смогла обмануть. Ни его, ни себя. — Так хотелось порой… Прижаться к тебе, не призраком, человеком. Ощутить твердость твоего тела, и как твое дыхание щекочет мне щеку, и паутину твоих волос на лице… Знаешь, это так… мучительно: можно быть почти рядом, совсем рядом, но если прижаться чуть сильнее — пройдешь насквозь…

— Так может, больше не надо насквозь, Лар? Может, все–таки просто — со мной?

— Может быть…

— Скажи мне это еще раз — что ты останешься. Не потому что я так решил, не потому что заставил. Но потому что тебе этого хочется. Потому что ты — решила. Быть со мной. Не просто в моем доме — со мной. Потому что я тебе нужен. Не защитник в моем лице, не покровитель — я.

Вздыхаю. И улыбаюсь. Давит. Ведь все равно давит. Рассказывает мне по пунктам мое решение, не давая ни малейшей возможности прийти к нему самой. И глупо ждать, что он изменится и перестанет настоятельно подсказывать мне, как правильно жить и что в жизни выбрать…

Вот только то, что выбирала я… быть может, он прав, и ничего хорошего еще не выходило… А сердце все равно только с ним бьется, как сумасшедшее. И хоть я регулярно падаю с ним в самую бездну, но ведь только с ним я взмываю в поднебесье…

И я ведь пыталась с Лоу. С тем, кому я благодарна, с тем, в чьем доме мне тепло и комфортно. Но только узнала, что такое по–вампирски «дружеский секс»…

А если не осталось ничего — ни дома, ни семьи, ни мечты — но есть глаза, глядя в которые я забываю, как дышать, есть руки, чье прикосновение сжигает до тла, есть губы, заставляющие забыть целый мир… Просто принять его таким, какой он есть, ведь именно таким он разбередил мне душу. Именно такого я не смогла забыть, как не пыталась. Он вечно принимает за меня решения? Но ведь он искренне пытается сделать лучше. Все то, что для меня впервые он уже сорок раз проходил, так не мудрее ли опереться на его опыт?..

— А я действительно тебе нужна? В самом деле?

— А разве иначе я был бы сейчас с тобой? Мы были бы сейчас здесь?

— Ты прав…

— И? Ты остаешься со мной?

И хотя вроде уже решила, но сказать, почему–то оказалось слишком сложно.

— Да… — так придушенно вышло, почти шепотом.

— Спасибо, — он осторожно взял мою руку и поцеловал в раскрытую ладошку.

Мы приземлились на крыше какого–то дома возле городского парка Йорыма. Он помог мне выбраться наружу и долго целовал, так и не сумев сразу выпустить из объятий. И время вздрогнуло и остановилось, и не было ничего важнее его губ, соединившихся с моими.

— Ну что, идем праздновать? — поинтересовался он когда–то значительно потом.

— Праздновать? — соображать после его поцелуев у меня всегда получалось с трудом.

— Ну-у… Светлейшая Лариса Алентова оказала мне честь, согласившись вернуться в мою жизнь! По–моему, это точно стоит отпраздновать, — он улыбался. Широко, открыто. А я таяла от его улыбки. Как и всегда, от каждой его улыбки. Только он умел улыбаться так, что хотелось сотворить все, что угодно, лишь бы он улыбнулся еще раз. Только сейчас поняла, чего так не хватало мне в моих снах про него. Он там не улыбался. Ни разу.

— Но мы прилетели сюда, чтобы встретиться с моей семьей. Из этого вряд ли получится праздник.

— Мы, честно говоря, прилетели немного раньше, я думал, мы больше времени проведем в Светлогорске. Так что пока мы все равно будем ждать — я собираюсь развлекаться. Ты со мной?

— Ну, раз уж я решила… Да и не могу же я оставить тебя праздновать воссоединение со мной без меня.

— Вот и молодец, только не надо так обреченно, — он бодро скинул свой идеально–классический пиджак, стянул с шеи галстук, убрал в машину и достал оттуда нечто ярко–сиреневое, с блестящим воротником и лацканами… тоже, в общем, оказавшееся пиджаком. Но кричащая расцветка просто не позволяла предположить, что подобное может носить Великий и Древний, и вообще — крайне серьезный и глубоко уважаемый.

Серьезным он быть и не собирался. Скрыл неземные очи под черными очками, подхватил меня на руки и, коротко разбежавшись, прыгнул с крыши.

Во дворе, где мы приземлились, было пусто. И мы вновь долго и самозабвенно целовались, прежде, чем выйти на улицу и отправиться в парк.

— Нет, знаешь, мне нужно еще шляпу, — заявил мой спутник, заглядевшись в одну из витрин.

— Какую еще шляпу? — нет, я поняла, что у нас маскарад, но ведь в каких–то пределах.

— Соломенную, — серьезен, слишком. — Уже, конечно, не лето, но для фетровой все же несколько рановато.

— Соломенную… — попыталась представить себе мужскую соломенную шляпу. — Это такая, «охотничья», с двумя куриными перьями над ухом, которые из подушки выпали? Или эта… у пасечников обычно бывает, круглая такая, к ней еще накомарник цеплять удобно… ну, в смысле, от пчел защиту, как она там называется?..

— Издевайся–издевайся, — он лишь усмехнулся. — Вот не встречалась ты, Лариска, с модными мальчиками.

— Да нет, встречала парочку. Без шляп. А вот машина модная была, да. На колесах.

— Не, ну так не бывает, — не согласился этот сноб. — Либо модная, либо на колесах.

А шляпу он себе все же купил. Прямо на входе в парк, в каком–то торговом шатре с безделушками. Без перьев и, понятно, без накомарника, но выглядел он в ней, лихо надвинутой на самый лоб… Да еще в модных очках и пиджаке этом его вампироманском… Я смеялась, и просила снять, он кривлялся, но снимать отказывался, а потом мы целовались, и шляпу я с него стянула, и мы даже играли в догонялки… Потом опять целовались, потом рядом оказались карусели — самые простые, с сиденьями, летящими по кругу — и он купил нам билеты.

И его сиденье вечно летело чуть быстрее, чем должно было, он догонял меня, ловил за спинку, раскручивал, отпускал. А я кричала ему, что не надо, и все смеялась, смеялась… Пока взгляд не выхватил в толпе ожидающих своей очереди лицо, бледное от напряжения. Глаза, глядящие на меня неотрывно… Смех замер на губах, веселье исчезло без следа. На меня смотрел мой отец.

Карусель все вращается. Мир делится на фрагменты. Я вижу его лицо. Пусто. Лицо. Пусто. Краткий миг, когда могу его видеть. Слишком краткий, не успеваю рассмотреть. Краткий миг, когда не вижу. Он еще короче, не успеваю собраться с мыслями. Карусель крутится. Оборот за оборотом. От взгляда к взгляду.

Рядом с отцом вижу маму. Она оживленно беседует с Варькой. Уговаривает. Варвара упрямо качает головой, не соглашаясь, и тоже смотрит на карусели. Не на меня — просто на карусели. Ждет, когда остановятся, нервно теребя в пальцах билетик.

И только папа — глаза в глаза. В этом взгляде нет радости. Скорее — шок, дикий, болезненный. Узнавание? Попытка вспомнить? Не успеваю понять, пролетаю. Пролетаю, пролетаю… Мама говорит ему что–то. Он не слышит. Она тянет за рукав — он отмахивается. Она недоуменно поднимает взгляд на карусели… Но не находит там ничего, что могло бы так привлечь ее мужа. Снова недоуменный вопрос. И его крайне резкий ответ, на который мать обижается. Но он не замечает. Все смотрит, смотрит… Круг, еще, еще…

Мы останавливаемся. Слава светочу, там, где «пусто». От родителей меня отделяет сейчас карусель. Лишь когда возле меня оказывается Анхен и со светской любезностью отстегивает цепочку, понимаю, что не могу шевельнуться.

— Что мне делать? — шепчу одними губами. — Что?

— Улыбайся, принцесса, — он подает мне руку, помогая встать с каруселей. — Молчи, улыбайся и кивай. Я сам скажу все, что надо.

— Он меня узнал? Ты видел, он меня узнал?

— Вспомнил. Вопрос — что именно и насколько полно. Но, надеюсь, ты понимаешь, мы не станем выяснять это в парке. Если твоя мама решит, что у него взрослая дочь от другой женщины, радости в жизни это никому не прибавит.

— Почему от другой? — разум застыл, думать не выходит.

— Она не вспомнит и не поверит, Ларис. Без шансов, — он снял пиджак и небрежно забросил себе за спину. — Идем, мы задерживаем народ.

Идем. Ноги кажутся деревянными. Мышц лица не чувствую совсем, улыбаться просто нечем. Мимо меня проносится Варька, спеша занять место.

— Варя, нет, лучше вон туда пересядь, на оранжевое, — кричит ей мама, целиком поглощенная выбором места на карусели. Чем оранжевое лучше синего я и в собственном детстве понять не могла. Но, как и Варька, пересаживалась. Ведь это мама, она точно знает, как лучше. И она желает добра…

Так жалко ее стало в этот миг. Как же это сложно, подумалось, быть для кого–то всесильным, всемогущим и всеведущим, и при этом осознавать, что знания твои фрагментарны, возможности весьма ограничены, а сила у тебя лишь одна — это сила твоей любви… Но если карусель рухнет — она не спасет.

Мама любила меня всегда, я знала это каждый день своей жизни. Когда ругалась с ней, обижалась, ссорилась. Когда выслушивала ее надуманные обвинения и справедливые замечания… И было так больно, что я уже никогда не смогу сказать, что тоже ее люблю, и всегда любила… Она просто уже не поймет: кто я и когда «всегда»…

— Светлейший Сергей, какая приятная встреча, — мой спутник спокоен и любезен. Папа смотрит на него чуть недоуменно. — Меня зовут Антон, мы с вами встречались пару лет назад в стенах Светлогорского университета. Неужели не помните?

В черных очках и надвинутой на самый лоб пижонской шляпе он мало похож на того, с кем папа имел честь встречаться в университете. Да и встречу ту, как и все, что связано со Светлогорским университетом, папа помнить не должен, Анхен сам мне рассказывал.

— Ваша дева… — мой спутник отца интересует мало.

— О, простите. Мою подругу зовут Лариса, она будущий врач, четвертый курс… Впрочем, вы же кажется встречались тогда, если я не ошибаюсь?

— Да, наверно… — взгляд отца задумчив и растерян. — Простите, Лариса, я так четко помню ваше лицо, будто мы были всю жизнь знакомы… Понимаю, звучит жутко пошло… Но это действительно так. И, самое ужасное, я никак не могу вспомнить, откуда я вас знаю.

— Мы встречались… — удается выдавить.

— И что же это была за встреча, раз вы говорите о ней, не поднимая глаз? — мама решительно вступает в разговор.

— Не самая приятная, вы правы, — соглашается Анхен. — А вы, должно быть, Лидия? Сергей много рассказывал и о вас, и о вашей дочери…

— Да? Приятно слышать. А мне он и не упоминал, что посещал университет…

— Возможно, ваш муж давал обязательства по неразглашению, — Анхен невозмутимо пожимает плечами. — Вы ведь не помните нашу встречу, Сергей, я правильно понимаю?

— Простите, Антон. Ваше лицо мне смутно знакомо, но не более.

— Мы встречались в кабинете куратора медфакультета, — любезно поясняет этот самый куратор. — Вернее — в его приемной. Ларису тогда вызывали к куратору за какое–то дисциплинарное нарушение…

— А то, что я была секретаршей у этого куратора, это как бы не в счет, да? — не сдержалась я. Почему единственная информация обо мне, которая останется у моего отца, непременно должна быть негативной?

— Это было до, — самодовольно улыбается Анхен. — Или после. Я не вампир, я не помню.

— Нда? А по виду не скажешь, — очень захотелось треснуть этого «не вампира» промеж рогов. А он… вот разве что язык не показал.

— Так, погодите, — остановила нашу зарождающуюся перепалку мама. — А Сережик–то там что делал?

— У вашего мужа уникальная кровь, — Анхен продолжил пояснения с самым серьезным видом. — Я диплом тогда писал, под руководством куратора непосредственно — о влиянии крови вампиров на иммунную систему человека… Знаете, она потрясающие эффекты дает… ослабляет подверженность ментальному воздействию… укрепляет память… Знаете, страшная штука на самом деле — невозможность забыть… — выдержал паузу, а затем встрепенулся, словно вырвавшись из плена раздумий. — А уж о чем конкретно ваш супруг с куратором беседовал — это, наверно, один куратор и помнит. Ну, вы нас извините, нам с Ларисой пора. У нас столик в ресторане заказан. «Северное сияние», может, слышали? Говорят, один из лучших в городе. Главное, расположен удобно, рядом с парком. Удачно вам погулять.

Кивнул родителям и утащил меня прочь прежде, чем я успела даже выдохнуть «до свиданья».

— Анхен, зачем? — говорить смогла только шагов через двадцать, и то — слезы мешали.

— Он придет, не надо плакать, Лар.

— Кто? Куда?

— Твой папа. В ресторан. Он вспомнит и придет. А даже если не вспомнит… Он все равно придет, Ларис. Без жены, без ребенка. И мы сможем нормально поговорить. Вы сможете. Он тебя вспомнит, я уверен, — Анхен прижал меня к себе, поцеловал в лобик, провел рукой по волосам. — Все хорошо, моя девочка. Я ведь даже на это не рассчитывал. Шанс на то, что он тебя вспомнит, был минимальный.

— А мне ты сказал, что вообще без шансов.

— У вас и увидеться шансов не было. Но как только этот шанс появился — мы с тобой его реализовали. И для того, чтоб папа тебя вспомнил, мы тоже сделаем все возможное. Теперь, когда такая возможность есть. А ложные надежды тебе было давать — зачем?

— Спасибо, — я обняла его, поцеловала — нет, совсем не в лобик, туда мне и не дотянуться. Как это хорошо — не воевать. А чувствовать его тепло, его поддержку. Чувствовать, что он — со мной.

Вот только — папа. Как он стоял там — потрясенный, растерянный. Просто стоял и смотрел, не в силах поддерживать разговор. Нехорошо мы ушли. Он же так и не успел ничего понять. Так и не успел… даже руки моей коснуться. А если он не понял, что мы его ждем? Если он не придет?..

Столик в ресторане нас не ждал, но светлейшему вампиру (а именно он почтил своим визитом сие заведение) немедленно предоставили отдельный кабинет. Нам принесли меню, которое так никого и не заинтересовало, и оно сиротливо лежало посреди пустого стола.

Говорить я не могла, сидеть — тоже. Я стояла, прижавшись к окну, и ждала, ждала, ждала. Анхен молчал, неподвижно сидя в одном из кресел. Он, в отличие от меня, умел ждать. Не торопя события, не выказывая нетерпения. Просто выпадая из потока времени, как мне порой казалось.

И я была благодарна ему за это молчание. Я все равно не смогла бы сейчас сосредоточиться на разговоре. И за то, что он избавил меня от инструкций на тему «о чем нельзя говорить», я была благодарна тоже. Хотя — о чем говорить нельзя никогда я знала прекрасно. Но что говорить о том, что «можно»?

Он пришел через час. Я заметила, как он выходит из парка. Оглядывает улицу. Торопливо, почти бегом, направляется к ресторану. Боится, что уже опоздал, но надеется, что все еще успевает.

А ведь он меня не найдет! Он будет искать в общем зале, в крайнем случае, спросит про юношу с девой, но какой метрдотель соотнесет юношу с вампиром? В этой стране святотатцев нет, с моим отъездом кончились.

Бросаюсь ему навстречу, и мы буквально сталкиваемся в дверях ресторана.

— Лариса… — потрясенно выдыхает папа, словно до конца так и не поверивший, что я — реальность. Словно он спешил сюда, чтоб убедиться.

— Папочка, — произнести это слово выходит только шепотом, я со слезами бросаюсь ему на шею. Он обнимает. В первые мгновения неуверенно, но потом уже по настоящему — сильно, твердо. Будто осознав, что я — его, что он имеет на это право.

— Лариса, — твердит он, гладя меня по волосам. — Значит, это действительно… действительно ты? Моя Лариса…

Я тяну его за собой. В ресторан, в закрытый от всех взглядов кабинет. Анхена тут уже нет, он, видно, решил оставить нас вдвоем. Мы садимся за широкий стол, чьим единственным украшением является тоненькая вазочка с одиноким цветком. Так и не разжимая рук. Так и не отводя друг от друга глаз. И не находим слов. Долго.

С тихим стуком появляется официант, приносит поднос с прохладительными напитками. Я не заказывала, видно Анхен.

— Желаете что–нибудь еще? — чужой голос разрывает наше молчание.

— Ты хочешь что–нибудь? — спрашиваю папу. Он лишь качает головой. — Нет, спасибо, пока ничего не надо, — дежурно улыбаюсь официанту. Тот уходит.

— А ты часто бываешь в ресторанах, — замечает на это отец. — Такая уверенность в голосе.

— Бывала, — киваю я, — часто. Когда работала секретаршей у одного куратора. Он порою устраивал в ресторанах деловые встречи с моим участием, говоря, что таким образом выгодно экономит на моем обеденном перерыве, — как быстро промчалось то время. Пара месяцев. Целая жизнь.

— Да, — кивает своим мыслям папа, — ты знаешь, а я ведь вспомнил того куратора. И как был у него в кабинете — тоже вспомнил. И о чем говорил. Вот только тебя тогда в приемной не было. Ты, благодаря этому куратору, дома лежала. В состоянии, близком к помешательству, — под конец речи глаза его недобро сверкнули.

— Так ты… ты действительно вспомнил? Вспомнил, кто я тебе, как мы жили, как… — не смогла говорить, расплакалась.

— Да, доченька, да, — у него тоже заблестели слезы. И горло перехватило. Но он все же договорил — медленно, по слогам, словно заклинание, — Ла–ри–са…

Потом… Я обнимала его и плакала, он прижимал меня к себе и тоже, видимо, плакал, хотя и пытался сдерживаться и прятать от меня свои слезы.

— Значит, все же куратор, — горько произносит, наконец, папа. — Отомстил…

Я непонимающе поднимаю на него глаза.

— Я ведь все ему тогда высказал, дочка. Знаешь, всю жизнь молчал, а тут… не выдержал. Все равно стало, даже если убьет. Подумал, хоть перед смертью в его холеную морду все скажу. Про поведение его паскудное, которое ни на Великого, ни на Мудрого не тянет. Вампиры во все века культивировали уважительное отношение к людям. И именно это столетиями заставляло нас стремиться быть достойными этого уважения. А этот! Растления молоденьких дев, убийства из плохого настроения! То, как он полтора года измывался над тобой!

— Ну, не настолько уж все плохо. Было и хорошее, много. Он больных лечил без отдыха, детей спасал из погибающих районов, эпидемию остановил… И меня он спасал, часто. Может, даже чаще, чем я того заслуживаю…

— Вот оно как? А спасение у нас теперь, оказывается, надо еще заслужить?! А разве это не светлейшие вампиры учили нас, что люди тем и отличаются от животных, что приходят на помощь каждому, попавшему в беду, не задумываясь, по велению сердца, которое у настоящего человека не может остаться равнодушным? Ну так это только про людей, выходит, к Великим вампирам не относится?! Они, как боги, спасают только тех, кто заслужил. На их, разумеется, взгляд…

— Папа, что ты? Зачем? — столько горечи было в словах моего отца, столько желчи. И это папа, который даже погоду никогда не критиковал, не то что вампиров.

— Зачем? Может затем, что никакие его абстрактные «добрые дела» не исправят то зло, что он принес нашей семье? Затем, что ему показалось мало той боли, что он причинил тебе лично, он решил еще и семьи тебя лишить? А когда я почти договорился о переводе в Новоград, чтоб быть ближе к дочери, меня заставили вообще забыть, что у меня есть старшая дочь? Просто стерли из памяти! Он стер, чтоб я больше не смел за эту дочь заступаться. Не смел указывать Великим, какое они дерьмо на самом деле!

— Папа!

— Что? Ты хоть представляешь, каково это — ощущать пустоту в собственном сердце? В каждом сне пытаться достичь чего–то, чего–то важного, что я вот–вот — и вспомню? Уже почти, уже сейчас… но утро наступает, а «сейчас» — нет, день за днем, ночь за ночью… Представляешь, что я почувствовал, увидев тебя там, в парке? Беззаботную, смеющуюся, целующуюся с каким–то парнем, косящем под вампира… Словно меня ударили. Ткнули лицом в мир, от которого отлучили. За мои прегрешения против Великих ты счастлива без меня. Без нас. Словно есть где–то параллельная жизнь, где мы с тобой родные и близкие люди, а меня выкинуло в эту, где мы друг другу — никто… Незнакомцы. Я и подумать не мог, что так бывает…

— А ты… разве меня не на каруселях заметил?

— Нет, раньше, вы шляпу тогда покупали, — он кивнул на нее, небрежно брошенную на одно из кресел. — Ты так смеялась… Я обернулся на голос, и уже не мог оторвать глаз… так и шел… И все никак не мог вспомнить, откуда же я тебя знаю…

— А я не заметила… не видела… Он сказал, вы придете позже, у нас еще есть время…

— Он? Кстати, кто он? И где? Этот мальчик, с которым ты была в парке.

— Да ты не поверишь, — я улыбнулась немного печально. — Все тот же нелюбимый тобою вампир.

— Но… — он пораженно уставился на меня. — Да, конечно, — печально продолжил пару секунд спустя, — если вампир хочет остаться неузнанным — его никто не узнает. Но ты. С ним…

— Он не виноват, папа. То, что сделали с вами — это не он… Скорее, наоборот, чтобы ему нагадить. У них там — свои интриги, а люди… это ж просто люди, родятся еще…

— Ларис, доченька… — во взгляде отца явственно читалось сожаление. Сожаление о том, что я все же попала под непреодолимое обаяния вампиров и верю всему, что ни скажут. — Ну чем ему «нагадит» то, что нас с тобой разлучили?

— Он найти меня не мог, пап. Знал, что я в беду попала, а найти не мог. Не было в Стране Людей такого человека. Ни по документам, ни в памяти вашей… Я думала — вообще никто не помнит, оказалось — только близкие, остальные просто думают, что я уехала: в Светлогорске — что в Новоград, в Новограде — что в Светлогорск…

— Подожди, что значит «попала в беду»? — мгновенно встревожился он. — И где ты была, что тебя даже вампир найти не мог?

— Он просто не там искал, пап. Он меня по эту сторону Бездны искал, а надо было по ту… Вот как только он это понял, так сразу и нашел.

— По ту? — папа смотрит с ужасом. — Но Лариса, оттуда же… уже не возвращаются.

— Вот я и не могу вернуться, папочка, — призналась с тяжелым вздохом. — Нет, ты не думай, я там проживу, там можно жить, я не пропаду, со мной все хорошо будет, — поспешила успокоить. Хоть в чем–то, раз уж большего мне не дано. — Вот только вернуться нельзя.

— Но Лариса… ты же здесь… на этой стороне.

— На этой, — не стала спорить с очевидным. — Вот только вечером я улечу… Мне разрешили вернуться всего на один день, под ответственность Анхена… И неизвестно, получится ли еще когда…

— Но как же так, Лара?.. Как же оно… вот так?..

Я рассказала. Все, что было возможным. До суда. И даже суд — ведь он был еще на этой стороне. И судили меня люди. Без вампиров. А вот потом… потом рассказывала только про то, что видела Великую реку и Озеро Жизни, и даже в палатке жила среди заснеженных пиков Сияющих гор… А еще мы гостили у Дэлы… Да–да, той самой Дэлиаты Тэррианы ир го тэ Мэирэ, и не стоит делать вид, что ты не знаешь кто это, она все время про тебя спрашивала…

А вот о том, что она в те дни уже очень тяжело болела, я говорить не стала. И даже о том, что она уже умерла… Вампиры хотят быть вечными. И неуязвимыми. Хотя бы в глазах людей. Их уязвимость и смертность — еще одна их страшная и горькая тайна.

Я рассказывала о ее доме на маленьком острове посреди Великой реки, о беседке–фонтане над самой водой, и как по ночам засыпаешь под журчание струй. Как она расспрашивала о нем дни напролет и даже хотела, чтоб я осталась с ней жить. И о Ринхэре рассказывала, как мы лазили с ней на скалы, так высоко, что кажется — весь мир на ладони. И как я сломала руку, а она испугалась, что это уже навсегда. А потом она влюбилась в Лоу, сочтя его загадочным и недоступным…

— А ты его ненавидишь, — кивнул отец, полагая, что понимает мои эмоции.

— Я? Нет. Уже нет.

Он взглянул изумленно, а я лишь пожала плечами.

— В детстве все бывает так просто, пап. Все вокруг либо черное, либо белое. Он убил мою Лизку, отдав ее любовь на поругание своим друзьям. Он об этом ни дня не жалел, он и Рин бы убил, будь она человеком. Просто, чтоб любовью своей не досаждала. И это зло, и жестокость какая–то запредельная… А меня он спасал. Выхаживал — день за днем, как беспомощного младенца. И я ему дважды обязана жизнью. В прямом смысле, без метафор. Ну и как мне его ненавидеть? Я жила в его доме, я провела наедине с ним больше времени, чем с кем бы то ни было еще в своей жизни…

— Ты… жила с ним?? Но как же… А Анхенаридит?

— Анхенаридит… А Анхенаридит сидит за одним из столиков этого ресторана и прекрасно нас слышит. И я, наверно, не буду делать вид, что этого не понимаю. Но все же отвечу. Сложно все с Анхенаридитом. Гораздо сложнее, чем с Лоу… Может быть, потому, что он мне куда дороже. И то, что легко простить приятелю и другу, гораздо сложнее простить любимому. Да и список куда длиннее… А ведь хочется, чтобы тот, кого ты не в силах изгнать из своих мыслей, был идеальным. Во всем… Так не бывает, я знаю. Я вечно ищу того, чего нет. А Анхен — он такой, какой есть, и другим не станет. И он любит меня. Ну а я — его. И, наверное, это главное. Последнее, что у меня осталось. Любовь. Его любовь. Разве не в этом — смысл и счастье всей жизни?

— Ты это мне объясняешь или себя уговариваешь?

— Я хочу попытаться, — качаю я головой. — Я просто хочу попытаться. Знаешь, мы с ним столько раз пытались, и каждый раз не выходило. Возможно, я просто не понимала главного, не умела ценить того, что имела. Не пыталась принять…

— А возможно ты просто однажды увлеклась — как ты там говорила про свою подружку — «загадочным и недоступным» вампиром. И свой интерес, а потом и зависимость от него перепутала с любовью. И теперь тот простой факт, что он тебе не подходит, ты пытаешься оправдать чем угодно, кроме банального: он тебе не подходит.

— Интересная у вас, однако, семья, — Анхен возник в проеме двери внезапно: вроде только что не было, а теперь — уже стоит. — В то время, как любой человек этой страны, от мала до велика, был бы счастлив самим фактом того, что я просто изволил обратить на него внимание, тут папа учит дочку, что «этот вампир для нее не достаточно хорош». Сразу видно, в кого пошла девочка, не перепутать.

Анхен не злился, нет. Он был спокоен. Как–то излишне спокоен. И даже обреченно спокоен, хоть и прячет эту обреченность за легкой насмешкой. Словно выслушал приговор, которого ждал. А впрочем — что я знала о прошлом их разговоре, том самом, в кабинете куратора, «который, возможно, один куратор и помнит»? Лишь то, что отец тогда в выражениях не стеснялся, а Анхен тех выражений не забыл. А значит, не мог не предполагать, что скажет папа, когда вновь вспомнит события тех дней. Но все же привел меня к нему. Позволил встретиться. Позволил вспомнить.

А папа встал. Спокойно, без суеты. Однажды он уже победил свой страх. И свою веру, что можно просто тихо отсидеться, соглашаясь со всеми предложенными правилами. В тот день, когда одел свой лучший костюм, отправляясь на встречу с вампиром. С которой не очень рассчитывал вернуться, но не видел иного способа спасти дочь.

— Светлейший Анхенаридит, — папа чуть склонил голову, приветствуя Великого. — Я, прежде всего, глубоко благодарен вам за возможность вновь видеть дочь. И возможность знать, что она моя дочь, а не просто прекрасная незнакомка.

Анхен кивнул, проходя к нашему столу.

— Да вы садитесь, Сергей, садитесь, — он и сам сел, невозмутимый, подчеркнуто деловой. — Я тоже рад, что ваша память вернулась. К сожалению, в случае с вашей женой помочь не смогу ни я, ни кто–либо другой, там ситуация необратима.

Папа кивнул, чуть напряженно.

— А Варя?

— С Варварой все проще и, одновременно, сложнее. Вампиры ее не трогали, с ней работали человеческие специалисты. Есть такое подразделение — «практической детской психологии». Там разработаны и успешно применяются различные технологии манипулирования человеческим сознанием, доступные именно людям… Вот, кстати, Лариса могла бы там работать. У нее есть… вернее, были, — поправился он, видимо, вспомнив, что после аниарского храма не очень–то в курсе, что у меня теперь «есть». — необходимые для этой работы способности… Впрочем, неважно, — да, не одна я гнала сегодня прочь «лишние» мысли. — Суть в том, что вернуть девочке воспоминания можно. Вот только нужно ли? Решать вам, Сергей. Сочтете необходимым — я организую.

— И когда я должен решить?

— Не тороплю. Но предпочтительно до того, как покинете Страну Людей.

Повисла пауза. Напряженная, звенящая. Даже я не сразу смогла выдавить испуганно–возмущенное:

— Анхен!

Усмехается.

— То есть оскорблять вампиров все же немного боязно? Возможные последствия осознаются?

— Вполне, — папа напряжен, но смотрит Анхену прямо в глаза. — Мне жаль, что мои слова воспринимаются вами, как оскорбление, Великий. Но я по–прежнему считаю, что Лариса не сможет быть с вами счастлива. А как любой отец, я мечтаю о счастье для своего ребенка. Если вы полагаете, что за это и меня стоит лишить возможности называться человеком — ваше право.

— На самом деле это был вопрос, Сергей. И вопрос куда более серьезный, чем проблемы вашей — или моей — уязвленной гордости. По крайней мере, для меня. И потому все ваши пассажи обо мне, как о вселенском зле, я пропускаю, хотя и рекомендую настоятельно с такими рассуждениями завязывать. А вопрос, собственно, следующий: если случится так, что вы окажетесь правы, и жизнь со мной и в моей стране действительно окажется для вашей дочери невыносимой — согласитесь ли вы тогда бросить все: семью, дом, работу, Страну людей, наконец, и уехать с Ларисой туда, где ни я, ни Дэлиата ир го тэ Мэирэ, ни кто либо еще из знакомых или незнакомых вам вампиров ничем не сможет ни помочь вам, ни помешать? Где придется начинать обустраивать свою жизнь самим, с нуля и в незнакомых вам обстоятельствах?

— Погоди, о чем ты? Что конкретно ты имеешь в виду? — я никак не могла сообразить, куда именно он собирается нас отослать. К дикарям? Нет, не похоже, тогда куда? К другим вампирам? Но чем лучше там, он же сам говорил, людей там ждет только смерть?

— Я задал вопрос и хочу получить на него ответ, вне зависимости от того, какую именно точку на карте я подразумеваю, — в голосе Анхена звучит металл. — Рассказывать про то, как я нехорош — это одно. А сломать из–за нее свою жизнь, уехать в никуда, чтоб попытаться помочь ей найти то самое «счастье», которое я ей «не дам» — на это мужества хватит? В Страну Людей Лариса уже не вернется, и это не обсуждается. Она просто не сможет здесь жить. И раньше не могла, и теперь тем более не сможет. Сможет ли она жить в Стране Вампиров — пока под большим вопросом. Не все там так радужно, не зря туда людей не пускают. Не для них. Но шанс есть. Со мной — есть. И я все же надеюсь, что ваша дочь сумеет этим шансом воспользоваться. Но если не выйдет — уйдете ли вы вместе с ней в неизвестность?

— Да, я уйду, — отец спокойно и решительно сжал мою ладонь. — Я и за Бездну с ней готов уйти. Прямо сейчас, раз уж она не может остаться.

— Чтобы она смотрела, как вы погибаете? Нет, спасибо, план был не в этом, — Анхен вновь усмехнулся. Но было заметно, что ответ отца его порадовал, он действительно ждал этого ответа. Такого ответа. — У вас нет иммунитета вашей дочери, Сергей. Ваш неплох, но от абсолюта он далек, полагаю, вы знаете. Поэтому Лариса сегодня улетит за Бездну без вас. Впрочем, это будет вечером. А пока — полагаю, вы найдете, чем с ней заняться и вне стен этого заведения. Я, поверьте, не так уж жажду слушать ваши милые семейные разговоры. Город в вашем полном распоряжении, а в десять вечера жду у входа в парк. Мы должны пересечь Бездну до полуночи. Разумеется, если Лариса рассчитывает еще как–нибудь залететь к вам в гости.

А дальше… Тот день был долгий, очень. Наш день. Мой и папин. Мы где–то бродили, уже и не вспомнить точно, и все говорили, говорили… Не о вампирах, ну их, с их тайнами и проблемами. Мы говорили о людях и жизни в Стране Людей. Жизни моей семьи и моих знакомых, о новостях и слухах, успехах, ожиданиях и надеждах.

Про Анхена он спросил еще лишь одно: что тот имел в виду, говоря о возможном переезде «в неизвестность». На что я была вынуждена ответить банальное: «я не знаю». Не открывать всей правды до конца, о чем бы речь ни шла, авэнэ вообще было свойственно. А уж тут…

Нет, мы не гадали слишком долго. Прежде всего, потому, что я сама была настроена вернуться к Анхену. В неизвестностях я уже бывала. Там ничего нет, особенно, если пусто в душе. И только Анхен наполняет мою жизнь красками и эмоциями. А вот если, как он намекал, мне удастся посещать время от времени Страну Людей и общаться с папой… Мы больше мечтали об этом. Что будем встречаться, общаться, куда с ним вместе пойдем или даже поедем. Мы с ним столько еще, оказывается, не успели сделать…

Но вечер все равно наступил, и Анхен ждал нас у входа в парк. И я улетела, а папа долго махал нам вслед. До тех пор, пока я могла его видеть, а может, и еще дольше…

Конец третьей книги.

Content

Алина Александровна Борисова
Вампиры девичьих грез
Часть 3. Край забытых богов

Глава 1. Вода

Глава 2. Огонь

Глава 3. Храм

Глава 4. Воздух

Глава 5. Земля

Глава 6. Недра

Глава 7. Жажда

Глава 8. Плоть

Глава 9. Кровь

Глава 10. Сердце

Глава 11. Дом

Глава 12. Семья