Джейсон Гудвин

История доллара

Jason Goodwin

Greenback: The Almighty Dollar And The Invention of America

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

© 2003, Jason Goodwin

* * *

Табби и Джею, пионерам; их сыну Феликсу, рожденному в США, и в память об Эсме

Я не стоил и цента два года назад, а теперь должен два миллиона долларов.

Подслушано Марком Твеном

Введение: Американская мечта

Вот как я потратил свой первый доллар.

Когда мне было семнадцать, я простудился в автобусе, на котором возвращался в Ахмадабад, чтобы там пересесть на поезд. Путеводитель называл Ахмадабад индийским Бирмингемом. Я месяц путешествовал по Индии. Сзади на автобусе имелась надпись: «Сигнальте, пожалуйста» и «ОК, Тата». Водитель жег палочку с благовониями перед открыткой с изображением Кали на приборной доске. Я нашел отель для коммивояжеров, где никто не говорил по-английски, и всю ночь обливался потом в прохладной комнате.

Утром я, стиснув зубы, оделся и попытался выбраться из Ахмадабада. Здание городского вокзала было выдержано в стиле викторианской готики, с башенками и венецианскими окнами. Там было полно людей в пижамах. Огромные очереди к кассам двигались еле-еле. После долгого ожидания я попросил билет до Бомбея. Кассир сверился с каким-то бланком и помотал головой. Через два дня. Возможно. Люди, стоявшие позади, теряли терпение, начали протискиваться между мной и решеткой кассы, тряся деньгами. Но я был слишком болен, чтобы уступить: достал из кошелька на поясе зеленую банкноту, сунул ее под кипу грязных розовых рупий и подвинул всю груду к кассиру.

— Первый класс, спальное место до Бомбея, — сказал я.

Клерк изучал доллар не дольше моего. Купюра как-то сразу и незаметно исчезла, а мне протянули картонный билетик с номером полки. Вскоре я уже смотрел на удаляющийся Ахмадабад и на следующий день приехал в Бомбей.

Вот на что запел мой первый доллар — на взятку. Его способность нарушать правила за много миль от дома искренне меня поразила. С тех пор я больше никому взяток не давал, но тратил доллары и зарабатывал их. Помню, как в Восточной Европе еще в начале 90-х почувствовал этот привкус «холодной войны» при виде долларовой купюры. Мне нравятся слова «никель»[1] и «дайм»[2]. Иногда я беру в английский банк долларовый чек и расплачиваюсь им через стойку, чувствуя себя Уолтером Митти: однодневным трейдером, голливудским консультантом, специалистом по живописи или наркобароном. Это совсем иное дело, нежели расплачиваться в банке тысячей фунтов, полутора тысячами евро — манипуляции с долларами в буквальном смысле делают меня ближе к деньгам. Кассир всегда зачеркивает печатный значок фунта в платежном бланке о внесении средств и рисует значок доллара с двумя вертикальными палочками, как мультипликатор, изображающий мешок с деньгами. В британских мультфильмах мешки взломщиков помечены SWAG[3]1. В американских мультфильмах у героев появляется знак доллара в глазах.

Добыча в мировом масштабе установлена на отметке в 7 триллионов долларов. Подавляющее большинство этих денег существует в электронном виде, но порядка 666 млрд отпечатаны номиналом от $1 до 10 000 в виде 22 млрд банкнот или чеков, почти треть из которых находится в обращении за пределами США. Это значит, что долларовых банкнот в мире существует больше, чем какого-либо иного маркированного изделия, включая банки кока-колы. А ведь всего два века назад в США были в ходу предположительно 10 млн долларов, и тогда эта сумма считалась уймой денег. В 1776 году 10 миллионов было вполне достаточно. С тех пор купюры сильно расплодились.

Поэтому неудивительны подозрения в том, что долларовые банкноты ведут двойную жизнь. Специалисты таможенного управления США недавно изучили однодолларовые купюры из пригородов Чикаго, Хьюстона и Майами и обнаружили следы кокаина на 78 % банкнот. Особенно много порошка оказалось на старых бумажках из Хьюстона и Майами.

Кокаин являлся не единственным «попутчиком» долларовых купюр. Нефтяной магнат Говард Хьюз, у которого долларов было больше, чем многим из нас удается видеть за всю жизнь, не прикасался к ним из страха перед микробами. Подобно царю Мидасу, обращавшему в золото все, к чему бы он ни притронулся, Хьюз чокнулся, борясь со своими богатствами. Персонал одного старого загородного клуба в Сан-Франциско буквально отмывает сдачу, которую выдает своим членам. Другие ненадолго засовывают деньги в духовку.

В Большой печати Соединенных Штатов на обороте долларовых купюр, возможно, спрятаны зловещие послания. Расхожая теория указывает на масонскую секту под названием «иллюминаты», чьей целью является ниспровержение правительств. Секта настолько тайная и беспощадная, что больше о ней ничего не известно. Первым американцем, которого перепугали иллюминаты, был бостонский проповедник Джедедайя Морзе. Его более знаменитый сын стал телеграфным королем и изобрел азбуку Морзе. Различные оккультисты утверждают, что однажды к Томасу Джефферсону явился загадочный человек в черном и рассказал ему, какие символы воспроизвести на Большой печати. Любой знаток заговора с линейкой, компасом и склонностью к вуду может воспользоваться долларовой банкнотой, чтобы нарисовать девятиконечную звезду, традиционно ассоциирующуюся с вызовом самого дьявола.

На долларовую купюру можно вполне законно нанести собственную пометку, если ваши намерения не носят преступного характера. Так, сайт под названием Wheresgeorge.com предлагает купить небольшую резиновую печать за $4,95 и ставить ее оттиск на своих купюрах. На печати вырезано Wheresgeorge.com, что позволяет проследить путь банкноты по ее серийному номеру через Интернет. Любопытно, что на данный момент рекордсменом на Wheresgeorge.com является долларовая купюра, проделавшая путь в жалкие 375 миль, будто эти доллары знают, что за ними следят, и подают ложные сигналы. Ведь неоспоримо, что 3 млрд купюр самых разных номиналов отправились в куда более серьезное путешествие — в Латинскую Америку и Золотой треугольник в Юго-Восточной Азии. Они живут под матрасами в далеких русских деревнях, ведут вскладчину жизнь экспатриантов в Европе (евродоллары) и на Ближнем Востоке (нефтедоллары). Они никогда не возвращаются домой. «Будет ли нарушением коммерческой тайны, — спросил я в своем банке в Гемпшире, — сказать мне, сколько долларов прямо сейчас в вашем распоряжении?» Кассир с довольно таинственным видом сообщил, что да.

Любая долларовая купюра, выпущенная Казначейством или Федеральной резервной системой с 1863 года, сегодня пригодна к использованию. Вы можете даже уплатить ею налоги. (Попробуйте проделать это в банке с купюрой в десять шиллингов или с пятьюдесятью тысячами неденоминированных французских франков и увидите, что получится.) Американская система социального страхования совсем не так хороша, как могла бы быть, но долларовые банкноты окружены заботой от колыбели до могилы: ветераны, прошедшие через стиральные машины, искалеченные и разорванные на кусочки, — все, при условии, что цел серийный номер, могут быть выхожены и, так или иначе, возвращены в строй. Что касается старых банкнот, скрипофил (коллекционер бумажных денег), очевидно, заплатит за них больше Федеральной налоговой службы.

Недавно я прочел в газете о священнике, задержанном при попытке ввезти в США контрабандой три поддельные купюры номиналом в сто тысяч долларов. В статье уточнялось, что стотысячных купюр не существует в природе. Хотя на самом деле они есть, но их больше не выпускают: на стотысячных банкнотах, которые печатались для внутреннего обращения Федерального резерва, изображен Вудро Вильсон.

Я также читал, что одна пожилая дама попыталась расплатиться за свои покупки в Блумингдейле купюрой достоинством в миллион долларов. Судья мягко сказал ей:

— Купюры в миллион долларов не являются законным платежным средством.

Дама изготовила новую банкноту сама, нарезав нули из десятидолларовых купюр и приклеив нужное количество. Она возразила:

— В данном случае являются, ваша честь.

Но нет. Деньги — это вера, которую должны разделять другие люди, даже судьи. Иначе деньги бесполезны: вы не можете их съесть или надеть,[4] купить ими любовь (хотя можете повысить свои шансы) или прихватить с собой на тот свет. При этом деньгами может быть что угодно: золото и серебро, горошины и бумага, ракушки и тяжелые камни, вообще ничего, кроме скольжения по гребню электронной волны. Но каждый должен признать их таковыми. Ведь мы принимаем к оплате деньги, веря, что другие, в свою очередь, тоже их примут. Это работает, потому что работает.

Веру в деньги подкрепляют законы, зачастую чуть ли не драконовские. Эмиссионные органы яростно защищают свое авторское право, в том числе от недоумевающей пожилой леди. Но ее «экономическое преступление», как говорят китайцы, заключалось в том, что она была поймана с поличным: экономисты не различают (да и не могут) подлинные и фальшивые деньги. «С точки зрения экономиста, фальшивые купюры и монеты — до тех пор, пока они принимаются к оплате, — столь же полновесны, как их легальные собратья», — пишет Гэвин Дэвис в своей «Истории денег». Пожилая дама попалась потому, что ее миллион долларов в реальности вовсе не был миллионом. Но единственная причина этого заключалась в том, что ее поймали. В противном случае она, быть может, обратила бы миллионную купюру в кошачий корм эквивалентной стоимости. Затем производитель кошачьего корма расплатился бы с мясниками, мясники поддержали бы финансово свои любимые рестораны, шеф-повар расплатился бы с поставщиками, поставщики — с фермерами, фермеры — с производителями семян, производители семян — с поставщиками и т. д. Женщина собиралась тратить, и максимальная угроза, которую она представляла обществу, заключалась в ничтожной возможности того, что ее купюру в миллион долларов, сочтенную законной, так никогда бы и не уничтожили. Марк Твен описал возможность таково развития событий в 1889 году в рассказе «Банковский билет в миллион фунтов».

История знает незначительное число примеров того, как пожилые леди определяли, чем должны быть деньги, но вот джентльмены проделывали это регулярно, и споры о том, что является настоящими деньгами, а что нет, серебряной жилой бегут в толще американской истории.

Эта бесстрашная фальшивомонетчица кажется мне типичной американкой, отстаивавшей в суде свои собственные неприемлемые, но, видимо, непоколебимые воззрения на природу денег. Европейцы приучены думать о том, что является деньгами и откуда они берутся, совершенно иначе. Для них деньги — атрибут власти, символ авторитета и знак законности. Дурные короли портили монету и тем самым обкрадывали на разницу свой народ; хорошие — придерживались традиций и поддерживали стандарты. Подданные в обоих случаях мирились с неизбежным.

«В данном случае являются, ваша честь» — очевидно, насколько это абсурдный ответ. Однако в иных обстоятельствах он выглядел бы благородным вызовом. В конце концов, требование исключений — суть свободы и подразумевает право быть иным, не действовать по правилам, не склоняться перед чьим-либо полновластием в том, что касается принуждения или образца. В 1776 году британское правительство объявило, что жалобы и недовольство не являются оправданием для колонистов в их неподчинении закону. «В данном случае являются» — в этих словах суть революционного ответа американцев. Свобода священна и опасна. «В данном случае являются», — заявляет в свое оправдание рабовладелец, вооруженный преступник или террорист, и свободное общество вынуждено постоянно оговаривать границы его свободы.

Выйди же на сцену, главный герой!

На аверсе доллара, разумеется, другое лицо. Темный фон заостряет внимание на его белых курчавых локонах, повязанном на шее белом платке и белых кружевах на крахмальной рубашке. У него широкая челюсть. Он смотрит на вас небольшими усталыми глазами — несгибаемый командующий, выигравший войну, отвергнув саму возможность поражения. Он держал свою армию в узде восемь трудных лет, пока вражеские войска — одно из самых вышколенных, опытных и хорошо оплачиваемых воинских формирований в мире — не сдались первыми. Их вымотал генерал Вашингтон.

Он появился на банкноте в узкой лирообразной рамке почти за восемьдесят лет до начала Второй мировой войны и до Великой депрессии: точно такой же Джордж Вашингтон, на таком же долларе, того же черного цвета, с теми же лавровыми листьями, единицами в каждом углу, с теми же завитками и паутиной линий.

Его выпустили на свет в ревущие 1920-е, в эпоху обтекаемых предметов, небоскребов, массового производства и дизайн-студий: портрет восемнадцатого столетия среди лавровых листьев и настольных вычурных зеркал борделя. Уже тогда он выглядел как святыня.

Ведь тогда США только вышли из круговерти изнурительных теологических дебатов, которые могли бы соперничать с острыми религиозными конфликтами, расколовшими Европу в XVI веке и породившими национальные государства. Американская теология была светской, вращалась вокруг денег и свободы, обязательств и оплаты, дохода и убытков. На самом деле она вращалась вокруг денежного чуда.

Религия денег известна, как культ мамоны; Доллар Всемогущий — ее верховное божество. Это еще более солидное и прочное учреждение, чем католическая церковь, оно имеет приверженцев даже на далеких индийских вокзалах. Есть католики, не согласные с папой римским, но на рынке ценных бумаг председатель Федеральной резервной системы непогрешим. За последние пятьдесят лет несколько стран обратились в «долларовую веру», а среди прочих, где такой процесс порицался свыше, отдельные граждане ревностно конвертировали свои песо, фунты или рубли. По всему земному шару разыгрывались дикие сцены: люди дрались за возможность купить доллары в качестве страховки от инфляции, дефляции, девальвации или перспективы неизбежной бедности.

Нью-Йорк — священный град, где банкиры, местные и иностранные, перемещаются от святых даров одной переговорной комнаты к следующей — в тиши лимузинов, подобно кардиналам в папской курии. Эту веру повсеместно поддерживают финансовые советники, банкиры, биржевые маклеры и валютные брокеры, в то время как юрисконсульты корпораций, бухгалтеры по налогообложению и ФРС дискутируют по поводу правил с неменьшим пылом, чем средневековые теологи из-за количества ангелов, способных станцевать на острие булавки. Аналитики в СМИ вещают с апломбом стародавних проповедников. Деньги постоянно творят чудеса; выигрыши в лотерею и удачные публичные торги акций порождают мгновения, когда магия доллара нисходит на людей точно благодать.

У доллара куча имен: «спондулики», «баксы», «лавэ», «башли», «пачки», «нал», «гроши» и даже «симолеоны»[5]. Так, вероятно, их проще использовать. Ведь скажешь «деньги» — и тут сразу дело серьезное; назовешь «стольником»[6] или «десяткой»[7] — и все, ты уже в игре, которую Данте, уготовивший стяжателям специальный круг ада, назвал «Божественной комедией». Впрочем, мы все в нее вовлечены.

Когда люди думают о деньгах, то жаждут иметь их как можно больше. Американцы сделали такое желание своей точкой отсчета и экспериментировали с деньгами, как ни одна другая нация: деньги из раковин, бумажные купюры, частные банкноты, золото и серебро, банковские деньги и государственные. В процессе люди научились заключать сделки, устанавливать цены, блюсти свои интересы. А еще тому, как добывать деньги, если не из воздуха, то из природных богатств своей земли и изворотливости собственного ума. Они стали спорить, сколько все это, собственно говоря, стоит. Разрешение спора на протяжении долгих лет определило их как нацию. Для того чтобы прийти к тому, чем мы являемся сейчас, понадобилось сгладить массу расхождений или, по крайней мере, сделать их обманчиво незначительными.

1. Обещание заплатить

Об испанском серебре — Богемские рудники — Алхимия — Неожиданные дары

Рим основали два близнеца, вскормленные волчицей, Британию — троянцы, Польшу — сыновья речной богини. В Китае червь сотворения выполз из яйца вечности: оно, вероятно, было отложено в Индии. По легенде североиспанских басков, когда Бог решил создать человека, он взял необходимое с баскских кладбищ. Только Америка была рождена из любви к деньгам.

«О, прекраснейшее золото! — воскликнул Колумб во время своего первого путешествия. — Кто обладает золотом, тот обладает богатством, [которое] даже душам помогает попасть в рай». Фердинанд и Изабелла Испанские отправили первое американское золото папе римскому, который употребил его на то, чтобы покрыть позолотой обновленный свод Санта-Мария-Маджоре. Остальное пустили на изготовление дублонов. Это были новые монеты с двойным портретом правителей, символизировавшие рождение новой Испании из союза арагонского короля Фердинанда и кастильской королевы Изабеллы.

Так испанцы оказались во власти Золотой лихорадки. Золото, которое ацтеки и инки копили столетиями, за время жизни одного поколения ободрали с их храмов и дворцов и отправили в Испанию. После этого новые слухи повели завоевателей дальше, вглубь материка, за горные хребты. Сибола — семь золотых городов — оказалась выдумкой. Испанцы устремились на север, в нынешний Канзас, по следу еще одного золотого города — Кивиры. Вскоре после этого французы прослышали о Сагенее — королевстве на далеком севере, где усеянные рубинами люди парят в воздухе, как летучие мыши. Французский король Франциск I отправил на его поиски Жака Картье, мореплавателя из Сен-Мало.

Ученые говорили, что жаркие лучи солнца притягивают драгоценные металлы к экватору. С течением времени под воздействием солнца под землей трансмутируют даже неблагородные металлы: жилы свинца обращаются в серебро, серебро — в золото. Люди утверждали, что поклонявшиеся солнцу инки далеко не случайно отдали конкистадорам такие несметные богатства.

Но оказалось, что в реальности золота не так уж много. Никакого Эльдорадо, золотого человека, смывавшего с себя золотую пыль в водах потаенного озера, не существовало: он был лишь легендой, пусть и той, в которую все хотели верить. Возможно, мир оказался слишком молод, солнце не завершило трансмутацию, поскольку вокруг оказалось полно серебра, и к 1600 году на территории нынешней Боливии возник город Потоси, отгороженный от остального мира высокими Андами. Превышавший по размерам Париж, Лондон или Мадрид, это был самый красивый город испанской Америки со своими двенадцатью церквями, барочными паласио, мощеными улицами и общественными питьевыми фонтанами. «Я богатый Потоси, — гласила надпись на его гербе. — Сокровищница мира, король гор, предмет зависти королей». Местные жители почитали честь превыше жизни, а еда стоила там дороже, чем где-либо в Испанской империи. Над городом возвышалась Монтана де Плата, Серебряная гора, на которой тысячи индейцев выламывали руду, набивали ею бочки и спускали для очистки к подножию. Еще сотни трудились над тем, чтобы извлечь драгоценный металл из породы. Технология извлечения серебра из руды с помощью ртути достигла Америки в 1557 году. Ртуть десятикратно увеличила добычу в Потоси, попутно лишая индейцев слуха, зрения и награждая безумием. Расплавленное серебро отливалось в плашки. Индейцы выбивали на кругляках портрет испанского короля. Все еще неровные по краям монеты ссыпались в мешки и начинали свое путешествие к побережью.

Ничто в Потоси не могло подготовить к миру за его пределами. В долине рыскал пронизывающий ветер, тревожа лишь растрескавшуюся глину. На сотни миль в оба ее конца росли лишь серые клочки колючей травы мерино. Караваны с серебром тащились по долине к Арике, откуда испанский тихоокеанский флот, Армада дель Сур, доставлял сокровища с западного побережья Южной Америки к Панаме. Затем вьючные мулы везли их через перешеек к Объединенному флоту, державшему курс на Севилью. За сорок шесть лет. начиная с 1580 года, на транспорты, сопровождавшиеся военными кораблями для защиты от рыскавших по Вест-Индии французских и английских пиратов, было отгружено 11 000 метрических тонн золота и серебра. Морские пути сперва проложило золото Монтесумы; сокровища Покапетля ацтеков, накопленные в течение сотен лет: столь искусные металлические изделия, что великий гравер Альбрехт Дюрер скорбел о том, что испанцы уже переплавили — тысячи тонн серебра и еще какое-то количество золота. Это были богатства континента, награбленные для пополнения военного бюджета испанских королей.

Парадоксально, но Испания не становилась богаче. Священник Гонсалес де Селлориго размышлял над этим грустным уроком в 1600 году в своих «Memorial de la politica necesaria у util a la república de Espana»[8]: «Богатства, что под парусом приходят на континент, разоряют Испанию… причина нехватки золотой и серебряной монеты в Испании заключается в том, что того и другого слишком много, и Испания бедна, потому что богата». Он был прав. Недавно объединенная, поспешно изгнавшая мавров и евреев, находящаяся под пристальным надзором святой инквизиции, католическая, неподвижная и благородная Испания ничего не увидела из своих богатств, кроме дворцов, фонтанов и далеких войн, в то время как ирригационные системы мавров приходили в упадок, а евреи, понимавшие толк в деньгах, возродили Салоники на территории нынешней Греции. По мере того, как цены в стране росли, испанское серебро утекало за рубеж для приобретения более дешевых вещей. Пока Испанские королевства не получили прозвище «Индии других королевств», и серебряный поток, разбивавшийся об испанские берега, не иссяк, по замечанию одного проницательного венецианца, так же стремительно, как хлещущая с крыши дождевая вода.

Добыча в недрах Серебряной горы идет по сей день. Шахтеры работают в кооперативе: они все пришли из Потоси и не знают ничего другого. Они трудятся по много часов и рано умирают: демонстрируют туннели посетителям, привозящим им в подарок порох.

в то ЖЕ САМОЕ время, когда конкистадоры отправились в Южную Америку, дворянин из Центральной Европы граф Шлик начал чеканить собственную монету, используя серебро, добытое в недрах лесистых гор Богемии (нынешняя Республика Чехия). Сейчас местные холмы усеяны обезжиренными курортными городками с безрадостными пролетарскими отелями. Они все пронизаны шахтами и туннелями, прорытыми между пятнадцатым и восемнадцатым столетиями, когда большая часть европейского серебра чеканилась в Богемии. Одной из самых унылых здравниц является городок Яхимов.

Известный во времена графа Шлика как Иоахимсталь, он даже не напоминал об унынии. Это был шумный, уродливый и богатый город экономического бума, питавшийся колоссальной отдачей шахт. Когда в 1519 году граф Шлик, владевший этими землями, обратил свою долю серебра в монету, ничего подобного ей прежде никто не видел. Монета из Иоахимсталя получила название «талер» (от слова таль)[9]. В мире, где купцам приходилось иметь дело со старыми, истертыми, неполновесными платежными средствами сомнительной стоимости и почти нечитаемого происхождения, новые монеты приняли на ура. На них был изображен сидящий граф со всеми регалиями — столь величавый, что его корона перекрывала надпись, сделанную по краю. Вес одной монеты равнялся саксонской унции.

Размер талеров привлекал купцов, вовлеченных в экономическое возрождение Европы: сделки увеличивались, и крупная серебряная монета пришлась как никогда кстати. Другие правители Центральной Европы последовали примеру графа и перечеканивали свою монету по образцу талера из Иоахимсталя. Вскоре на территории крошечных государств, которыми была нашпигована Священная Римская империя, циркулировало примерно полторы тысячи имитаций талеров. Впрочем, самым влиятельным имитатором являлся верховный сюзерен— германский император, герцог Бургундский, правитель Нидерландов, Богемии, значительной части Италии и всей Америки — Карл V Габсбург. Он взял талер за образец для своей монеты, рассеявшейся по всему миру, как итальянский таллеро, голландский даальдер, эфиопский талари, самоанский тала и английский доллар.

В 1527 году Иоахимсталь обзавелся собственным рудничным врачом, Георгием Агриколой. Когда ему было шестнадцать и его еще звали Георг Бауэр. Агрикола решил создать эликсир, который позволил бы ему прожить семьсот лет, и камень, одним касанием обращавший все вокруг в золото. Исследования привели его в университеты Северной Италии и подорвали веру в алхимию. В Лейпциге Эразм научил Георга мыслить. «Зрелище столь большого числа писателей со всей убедительностью уверяет нас в том, что они достигли поставленной перед собой цели, и кажется, им можно доверять. — размышлял Агрикола. — Однако тот факт, что никто из них не разбогател на своем ремесле и даже не стал богаче, хотя великое множество наций породили и порождают алхимиков, денно и нощно прилагающих усилия к тому, чтобы получить несметное количество золота и серебра, заставляет меня полагать, что это дело сомнительное».

В Иоахимстале. работая вместе с горняками, он увидел нечто более интересное: неопровержимое доказательство того, как люди могут обращать горную породу в серебро. Георг купил свою долю рудничных акций, и расходы на них щедро окупились.

В противовес сотням книг, которые ученые и мудрецы написали об алхимии, более полезные знания горняков собирались по крупицам и передавались из поколения в поколение в относительной тайне, пока ими не заинтересовался Агрикола. Он стал первым ученым, изучившим скрытые знания и обычаи серебряных рудников. Его первая книга с предисловием Эразма Роттердамского обращалась к терминологии и традициям горного дела в форме диалога. В ней Агрикола рассматривал подземный мир как отдельную сущность. В следующей книге — «De Animantibus Subterraneis liber»[10] — он предпринял героическую попытку классифицировать и описать обитавших под землей живых существ. Начал с червей и кроликов, прошел весь путь вплоть до гоблинов и призраков, часто встречавшихся рудокопам во время работы. Некоторые существа оказались зловредными, но тех, кого на греческом и немецком звали кобалами, — добрыми. Имея два фута росту, они выглядели неправдоподобно старыми, много смеялись и всегда были чем-то заняты.

В конце концов Агрикола достиг желаемого: его «De Re Metallica»[11] стало первым детальным изложением методов ведения горных дела. К тому моменту, когда трактат напечатали, Агрикола умер, но книга сделала автора знаменитым, а сама оставалась классическим руководством на протяжении почти двух столетий, выдержав десять изданий на трех языках. В ней были ответы всем: и тем, кто говорил, что горный промысел сильно загрязняет реки, и в них переводится рыба, и тем, кто заявлял, что он изводит леса и лесного зверя, уродует пейзаж и извлекает на свет оставленное Господом невидимым. Агрикола атаковал даже Овидия, писавшего:

И от богатой земли не одних урожаев и должной

Требовать стали еды, но вошли и в утробу земную;

Те, что скрывала земля, отодвинувши к теням стигийским,

Стали богатства копать, — ко всякому злу побужденье!

С вредным железом тогда железа вреднейшее злато

Вышло на свет и война, что и златом крушит, и железом,

В окровавленной руке сотрясая со звоном оружье.[12]

Связи Иоахиметаля с современной Америкой не исчерпывались тем. что он обеспечил страну названием валюты. Перевод «De Re Metallica» на английский появился и был богато издан Горным обществом лишь в 1912 году. Переводили и редактировали книгу американская классицистка Лу Гувер и ее муж Герберт — богатый горный инженер. Они отнеслись к методам и убеждениям Агриколы со сдержанным почтением. «Ни море, ни лес так не подходят для доказательства сверхъестественного, как горная выработка, — писали супруги. — Непроглядная мгла, в которой лампы шахтеров лишь искажают все тени, таинственные звуки потревоженной каменной толщи, лишенной своей опоры, опасность и смерть, приближающиеся без предупреждения, внезапные повороты удачи — все это дает тысячекратное подтверждение потустороннего бытия для умов, глубоко погрязших в невежестве, чье религиозное обучение лишь еще больше подготовило их к явлению чудесного».

Дальнейшая карьера Герберта Гувера сделала его 31-м президентом Соединенных Штатов в 1929 году — в последнем году американского Золотого века, когда рядовым гражданам меняли бумажные доллары на золото по первому требованию. Затем последовал крах на Уолл-стрит и Великая депрессия.

Серебро Иоахимсталя к тому времени было давно и полностью выработано. Город превратился в небольшой курорт на минеральных водах со специализацией «по болезням печени и сердца». В 1904 году мадам Кюри осмотрела руду из заброшенных шахт Иоахимсталя и перевезла ее в товарных вагонах в Париж. Из породы, которая дала первые талеры или доллары, ученая выделила в чистом виде два новых элемента, которым дала название радий и полоний. Их открытие иссушило руки Кюри, а потом убило ее, но вдохнуло ужасную новую жизнь в угасающий город, вскоре ставший известным под своим чешским именем — Яхимов. Именно здесь нацисты начали свои эксперименты по созданию атомной бомбы. В коммунистические же времена, когда в Яхимове лечились Герои Труда, политические заключенные добывали в окрестных холмах уран.

Ранним утром в понедельник 16 июля 1945 года США взорвали первую атомную бомбу, начиненную оружейным ураном, в пустыне штата Нью-Мексико. Три недели спустя, незадолго до полуночи 5 августа по вашингтонскому времени, американские летчики сбросили одну атомную бомбу на Хиросиму, другую через несколько дней на Нагасаки, разрушив оба города. Вероятно, Овидий был прав. Так или иначе, уран и доллар — самые яркие символы мощи в современном мире стали дарами небольшого курортного города в Богемских горах.

Истории о том, как рудокопы в одночасье становились богатыми, а в следующую минуту все теряли, многочисленны. Граф Шлик тоже недолго наслаждался роскошью. В 1528 году, спустя девять лет после чеканки первого талера, его дело присвоили Габсбурги. Имперский рейхсталер, названный по-английски риксдоллар, был оценен в восемь испанских реалов. На аверсе этих «испанских долларов» красовалось изображение свитка в форме латинской буквы S, что, вероятно, обозначало Севильский монетный двор, через который проходило все испанское серебро из Америки, и две колонны, которые Геркулес поставил, дабы оградить вход в Средиземное море. Древние мореплаватели полагали невозможным миновать Геркулесовы столпы, но американские сокровища Карла V опровергали это мнение. Поэтому император повелел чеканщикам добавить на монету легенду Plusultra, то есть «дальше предела».

Испанские серебряные доллары являлись основой мировой торговли до середины XIX века: они пополняли сокровищницы всех без исключения монархов, запечатывали глаза умерших в Китае, завлекали полинезийских царьков в лоно христианской церкви, висели грузом на юбках балканских цыганок, служили взяткой в Леванте. Испанцы называли их онсас де плата — серебряной унцией, песо, песо дуро или пиастрами. В Ост-Индии они были известны как гурды. Пираты в Вест-Индии за них убивали: отправляли «прогуляться по доске», «постучать каблуками» или «поплескаться». Некоторые монеты превращали в подвески, другие закапывали в землю. Время от времени «монеты в восемь реалов», превратившиеся под действием моря в зазубренные клецки, находят по всему побережью Флориды и на берегах Центральной Америки. Ловкие ныряльщики, обозначающие на картах древние обломки, по-прежнему загребают жар чьих-то морских утрат.

2. Охотник за сокровищами

Дикость — Вампум — Пиратские монеты — Охота за сокровищами — Колдовство — Придуманная страна — Постоянно действующее предложение

16 ноября 1643 года шестнадцать галеонов и сопровождавшие их корабли отплыли из Пуэрто-Плата в Центральной Америке, чтобы доставить в Испанию добытое за год серебро. Флотилия взяла курс на север, желая выйти в Атлантический океан за Багамскими островами, где ее должны были подхватить западные ветры и течения. Однако через два дня налетел ураган, капитаны приказали убрать все паруса и плыть с голыми мачтами, пока шторм не выдохнется. Ночью «Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон» сбилась с курса: наутро ее экипаж обнаружил, что море вокруг пустынно, а корабль несется на «котлы» Багамских островов, где коралловые рифы в беспорядке вспенивали водную поверхность.

Пройти сквозь эти рифы сложно. Отягощенную серебром «Нуэстру Сеньору» ветер бросал из стороны в сторону, в конце концов она наскочила на риф.

Ее днище, вероятно, разорвал зазубренный, словно пила, коралл. По всей видимости, во время удара мачту выбило из опоры. Смерть корабля была скорой. Одна часть экипажа наверняка бросилась молиться, другая оцепенела от ужаса, а некоторые искали плавучие предметы и бросались в море. Через час-два или быстрее все они оказались мертвы, а расколотый корабль с серебром в трюме мертвым грузом опустился на дно нахлестываемого ветром океана. На это судно потратили много труда и умения, с ним связывали надежды, на него уповали. И все внезапно поглотило голодное море, словно корабля никогда не существовало.

Однако это не конец истории. Груз «Нуэстры Сеньоры» вновь явился на свет благодаря усилиям человека, чей невероятный успех изменил не только его собственную судьбу, но и привел к провалу, давшему рождение современным деньгам в Америке.

в 1651 ГОДУ в двух тысячах миль к северу от места кораблекрушения, в большой бревенчатой хижине на берегу реки Кеннебек в Массачусетсе Мери Фипс родила своего двадцать первого ребенка, Уильяма[13]. Мистер Фипс счел родительское бремя слишком тяжелым и умер. Его вдова, разумеется, опять вышла замуж и родила еще восемь детей. Это была большая, шумная, неграмотная семья, жившая охотой и звероловством, фермерством и рыбной ловлей. Их дом был сложен из бревен и не имел оконных стекол.

«Вначале, — писал английский философ Джон Локк, — весь мир был Америкой». Имея в виду дикость и малочисленность населения, страну без связей и удобств. Ферма Фипсов идеально подходила под это описание. Расположенная на скалистом берегу, она была окружена землями индейцев вабанаки. Дальше к северу находились враждебно настроенные французы. Ферма была вне зоны досягаемости или защиты властей Бостона, принадлежала морской империи отмелей и утесов, речных берегов и портов; империи, которая за две сотни лет продвинулась не больше чем на сотню миль вглубь материка. Даже будучи на вершине своего могущества в Атлантике, когда британцы контролировали 1100 миль побережья от Ньюфаундленда до Флориды, колониальная Америка оставалась узкой полоской земли, повернувшейся спиной к лесам, жадно вглядывавшейся в океан и в то, что скрывалось за его просторами. Торговля и сообщение, циркуляция новостей и денег совершались на побережье. В те годы для путешествия, скажем, из Бостона в Филадельфию садились на корабль. И пусть Лондон был далеко, в трех тысячах миль по ту сторону океана, он многим колонистам казался ближе, чем они друг к другу или к неизведанным землям и рекам, лежавшим по ту сторону Аппалачей на западе.

Инстинкт заставлял колонистов держаться берега. Каждое утро солнце поднималось из океана, а тени местных обитателей, шпилей и корабельных мачт клонились к лесам, будто указывая цель трудового дня. По мере движения солнца тени медленно поворачивались, пока вечером, когда наступало время идти по домам, они не вытягивались на восток, к Атлантике. Лишь призраки деревьев подползали ближе, растекаясь в сумерках по недавно распаханным полям.

Участок Фипсов был огромен: землей колонисты были богаты настолько, насколько это не представлялось возможным в Старом Свете. Только рабочих рук для ее возделывания, которых в Англии имелось в избытке и по самой низкой цене, здесь катастрофически не хватало. Фипсы должны были увеличивать их число сами. Владельцы табачных плантаций на юге использовали труд рабов из Африки для возделывания своих полей. Но рабы стоили денег, а наличные были в дефиците. Дальше к северу высокая стоимость рабочей силы спасала бедных и умеряла аппетиты преуспевавших. Джон Уинтроп — первый губернатор Массачусетса описал разговор, произошедший, как говорят, в 1630-е годы между неким Хоули и его батраком.

«Хозяин, вынужденный продать пару быков, чтобы выплатить своему батраку жалованье, сказал тому, что больше нанимать его не будет, так как не знает, чем расплатиться за труд в следующем году. Батрак ответил, что может и дальше на него работать за несколько голов скота.

— Но как я сделаю это, — ответил хозяин, — если я уже все продал?

Батрак ответил:

— Тогда ты можешь работать на меня и снова накопишь на свой скот».

В Старом Свете так никто не разговаривал.

УИНТРОП. Хоули и батрак прибыли из Англии, равно как скот и фураж для него, лезвия топоров, которыми вырубали лес, и гвозди, которыми сколачивали дома. В 1620 году табачные плантаторы покупали себе даже английских жен — «молодых и непорочных девушек», как гласили рекламные афиши, — за сто фунтов доброго табачного листа. В следующем году жена тянула на сто пятьдесят фунтов: цены на табак упали.

Но цены на строительный лес. природное сокровище Северной Америки, держались. Именно неисчерпаемые леса, а не золото были основой скромного достатка колонистов: прямые, податливые бревна без изъяна, добытые в лесах, тысячелетиями не тронутых человеком. В «самой лучшей на свете стране для бедняка», по словам Уильяма Аллена, в которой нищие могли жить как родовитые на их бывшей родине, размах перекрытий сараев и домов достигал сорока футов, а то и больше. «Во всей Европе не кладут таких больших каминов, как в Новой Англии. — писал один памфлетист в 1630-е годы. — Бедный батрак, то есть, по нынешним меркам, владелец 50 акров земли, может позволить себе спустить больше дров на отопление, чем многие благородные в Англии». Корабельная партия строевого леса стоимостью в 300 фунтов стерлингов могла быть продана в Южной Европе за 1600 фунтов.[14] поэтому лесопилки поднимались все выше по рекам. К 1665 году на реке Пискатаква работало больше двадцати лесопилок, и производительность каждой в двадцать раз превышала итог работы двух пильщиков, позволяя распускать на доски четырнадцать массивных сосен за день.

Удары стальных топоров и визг пил задавали ритм белой американской цивилизации. Вплоть до появления синих джинсов и заказа товаров по почте, до дня, когда перепись сообщила, что фронтир[15] окончательно исчез, поколения переселенцев совершали древний обряд подпиливания и рубки, а потом засевания расчищенных пространств. Кукуруза бурно разрасталась на перегное из старых листьев. Окрестный лес обеспечивал кормом полудиких свиней. Ошкуренные бревна распускались на брусья, из которых строили заборы и возводили хижины. То, что нельзя было пустить в дело, сжигали на полях ради золы для удобрений. Колка дров долгие годы составляла суть американской жизни, и даже в XIX веке американцы называли десятидолларовую купюру, отмеченную большой римской цифрой X, «пильными ко́злами».

По мере того как топор вгрызался в кромку леса, в его сердце прокрадывались деньги — безмолвные, словно охотники-индейцы. Деньги преображали жизнь леса, оценивали и обесценивали его, готовили к появлению ферм белых людей.

Деньги пришли вместе с торговлей пушниной и нефтяным бизнесом семнадцатого столетия. Потребность в теплой одежде жителей Северной Европы стимулировала спрос, вовлекший одновременно Россию и Америку в орбиту Европы. В этом процессе участвовала и семья Фипсов. Юный Уильям Фипс «в детстве провел немало утомительных дней за охотой и рыбной ловлей» ради бобровых и лосиных шкур, меха выдры и даже медвежьих шкур. Однако в одиночку белые звероловы не могли покрыть спрос: некоторое представление о его масштабах дают десять тысяч бобровых шкурок, которые Коннектикут ежегодно отправлял в Европу. Поселенцы продавали индейцам ружья и изобрели деньги. Индейцы поддались соблазну, невыгодность и гибельность которого не могли предвидеть, впрягшись в торговую цепочку, тянувшуюся из лесных чащоб до самой Пикадилли.

С американского конца эта цепь была сделана из небольших раковин, нанизанных на нить непонимания. Каждое лето на протяжении сотен, а может и тысяч, лет индейцы собирали эти раковины на песчаных отмелях Новой Англии, от Лонг-Айленда до Род-Айленда. С наступлением праздных зимних месяцев они использовали каменные сверла, чтобы сделать так называемый вампум: белый — из колумнеллы и внутренних завитков раковин береговых улиток, черный — из колумнеллы раковин обыкновенных двустворчатых моллюсков, или венусов. Индейцы энергично полировали цилиндры длиной в четверть дюйма на гладком щебне и плотно нанизывали их на веревки или сухожилия животных, получались связки по 360 бусинок, которые колонисты называли фатомом[16].

Современные экономисты назвали бы вампум примитивными деньгами: возможно, потому, что такими деньгами экономисты не управляют. Колонисты рассматривали его так же и, значит, могли заставить работать еще лучше. Они устанавливали курс обмена вам пума в шиллингах и пенсах, в соответствии с мехом, который приобретали, и заимствовали то, что принимали за индейскую систему расчета, согласно которой один черный вампум стоил шесть белых. С точки зрения индейцев, вампум не являлся примитивными деньгами: он вообще не был деньгами, а для его изготовления требовалось большая сноровка. Вампум имел значительную ценность в обществе аборигенов, но не потому, что в обмен на него можно было что-то купить или продать. Сплетенный в узорчатые пояса, вампум был свидетельством целого ряда обменов. Голландские и английские колонисты инстинктивно считали количество раковин в поясе, а индейцы придавали значение рисунку и тому, каким материал был на ощупь, а также самому их наличию. Ведь пояса давались и принимались в ходе церемоний, отмечавших дипломатические соглашения, вампум был знаком доблести или свидетельством высокого статуса. Узор по сути представлял собой мнемоническое письмо, напоминавшее о прежних соглашениях или схватках. По поясам племени старейшины рассказывали его историю. Могущественные вожди забирали их с собой в могилу. Утрата вампума наносила удар по идентичности племени.

Живших на побережье индейцев принуждали подносить вампум в качестве дани более могущественным соседям: вот тогда он походил на деньги. А потом появились белые поселенцы. В 1644 году они «оштрафовали» наррангасеттов на две тысячи фатомов вампума, выплачиваемых в рассрочку ежегодно: по фатому с каждого взрослого пекота, по половине фатома — с юноши и по ладони[17] — с каждого ребенка в племени. Производство должно было резко вырасти, поэтому береговые отмели стали ареной ссор и стычек. Тем временем белые отсылали вампумы в леса, где обменивали раковины на меха, хотя цена поясов незаметно, но неумолимо понижалась.

Лондонские леди тех времен (как и теперь) не жили в гармонии с лесом за три тысячи миль по ту сторону океана. Результатом стало истребление живой природы. Племена слишком поздно спохватились, что охотятся в опустевшем лесу. Двадцать тысяч лет назад их предки за невероятно короткий срок истребили неуклюжих гигантов Северной Америки.

Теперь олени и бобры, волки и еноты последовали за гигантскими ленивцами, мамонтами и мастодонтами. В поисках свежей дичи индейцы стали мигрировать на запад, вторгаясь на территорию других племен.

Пока традиционный уклад жизни индейского общества и экология лесов рушились, колонисты открыли, что и сами могут использовать вампум в качестве валюты, таким образом, индейцы, сами того не желая, оказались в роли центрального банка страны, с охотой выкупая вампумы в обмен на мех. Однако мало-помалу они выходили из этой игры. Жадные колонисты использовали более производительные стальные дрели, избыток подрывал стоимость вампум а. Англичане обвиняли в мошенничестве голландцев, те и другие возлагали вину на аборигенов. Один фатом вампума, по общему уговору, приравнивался к длине руки, и голландцы жаловались, что индейцы отправляют принимать платежи самых высоких мужчин, а выплачивать — почти гномов.

Индейцы с легкостью выявляли подделки, и все вампумы, сделанные из «камней, кости, стекла, мидий, рога и даже дерева и битых бус», возвращались в карманы белых людей, тогда как «качественный, блестящий вампум, в просторечии манхэттенский», исчезал в лесу. В 1648 году Верховный суд Коннектикута постановил, что вампум больше «не уплачивают и не принимают к оплате, иначе как сплетенным надлежащим образом, то есть не слишком большим и не слишком маленьким и не составленным некрасиво или в беспорядке, как бывало прежде». За сорок лет колонисты огнем и мечом проложили свой путь к местной валюте. В 1649 году Массачусетс прекратил ее использование, хотя, по всей видимости, она просуществовала в качестве денег среди белых за пределами Нью-Йорка вплоть до 1701 года. Для оформления договоров с индейцами вампум использовали до самого XIX века, что служило ярким примером его преимущественно ритуального. немонетарного значения. В последний раз обмен вампумом произошел в Прери-дю-Шьен в 1825 году, когда тысяча предводителей племен собралась выслушать ультиматум белого человека — сцена, прекрасным образом запечатленная двадцать лет спустя на пяти-, десяти-, двадцати— и пятидесятидолларовых банкнотах банка штата Висконсин.

УИЛЬЯМ ФИПС. сильный, хорошо сложенный и абсолютно неграмотный в свои восемнадцать, обратил взор к морю — в том месте, где река Кеннебек впадала в широкий поток англо-американской империи. Он работал подмастерьем на местной верфи, а в 1673 году пешком отправился в Бостон, на верфь покрупнее, чтобы устроиться корабельным плотником. Эта отрасль процветала: первый американский корабль спустили на воду в 1631 году, и уже к концу века каждое третье британское судно строили в Америке. Страна была мечтой для любого агента по корабельному снаряжению, огромным складом мачт и рангоута, дегтя и канатов.

«По внешности своей он был высок, выше большинства прочих мужчин, широк также, как высок, и силен так же, как широк: он был во всех отношениях недюжинным и мог одолеть такие тяготы пути и голода, которые убили бы большинство прочих». Уильям Фипс сошелся с молодой вдовой Мэри Спенсер Гулль, добился расположения ее отца — капитана судна и земельного спекулянта. Оба Гулля с готовностью поверили обещанию молодого человека, что однажды он возглавит один из кораблей флота его величества и станет так богат, что построит для своей жены прекрасный кирпичный дом на Грин-Лейн.

Фипс начал с того, что заключил соглашения с несколькими купцами из Бостона о постройке корабля на семейной ферме, который предстояло поставить вместе с грузом (вероятно, строевым лесом и провиантом). Но отношения с вабанаки ухудшались. 14 августа 1676 года близлежащее поселение разорили внезапно налетевшие индейцы, около пятидесяти поселенцев убили. Корабль Фипса был спущен на воду, но его груз еще ждал на берегу, когда с противоположной стороны залива потянуло дымом. Молодой человек не терял ни минуты: оставив ферму и строевой лес поджигателям-вабанаки. он погрузил на корабль семью, соседей и умчался в безопасный Бостон.

может, в Бостоне жить было безопаснее, но город тогда тоже был разорен. Местные купцы, как и повсюду, не могли достать денег — звонкую монету, вращавшую колеса заграничной торговли. Чтобы накопить свое серебро, почти все колонии рано или поздно устанавливали замену для внутренних расчетов. На какое-то время вампум стал «законными деньгами», подходящими для выплаты долгов и налогов; за ним последовали бобы, ром, гвозди и пшеница. Один поклонник называл их «твердой валютой».

Сноровка в замене валюты стала второй натурой людей, постоянно имевших дело с новшествами, но концепт «законных денег» превратился в бикфордов шнур, заложенный под древнее право королей регулировать денежное обращение, скромную, но значимую декларацию о намерениях колониальной Америки. То, что началось как уловка, мало-помалу сформировало альтернативный опыт, пока над отношениями Британии с ее колониями не начали сгущаться тучи взаимного раздражения.

Поиск звонкой монеты продолжался: золото и серебро имели очевидные преимущества в качестве денег, как обнаружил судебный пристав в Спрингфилде, чей ялик опрокинулся, утопив налоговые поступления за год, уплаченные сушеными бобами. В Виргинии, где законной валютой являлись гвозди, властям пришлось вмешаться, так как люди ради денег принялись сжигать собственные амбары.

Поскольку серебро в Северной Америке нельзя было найти или добыть из шахт, его приходилось накапливать манипуляциями и предприимчивостью.[18] Колонии вывешивали курсы обмена серебряной монеты, где она сильно переоценивалась. В Англии каждый мог получить за свой испанский доллар четыре шиллинга и шесть пенсов — курс, высчитанный для серебра не кем иным, как Исааком Ньютоном в 1717 году. Однако колонии были готовы предложить особые условия — пять шиллингов в деньгах Виргинии, шесть — в Массачусетсе. Несмотря на выпадавший время от времени неожиданный куш, от такой политики у торговцев кругом шла голова: курсы валют менялись год от года и в зависимости от монеты в процессе борьбы колоний за наличные деньги: серебро там подчинялось странным приливам и отливам. В один прекрасный день вся испанская монета в Массачусетсе могла навострить уши и двинуться на юг, подобно перелетным птицам, чтобы перезимовать в Виргинии. Иной раз все голландские доллары на континенте внезапно вымирали, словно зомби, и возвращались в свои нью-йоркские гнездовья. Это раздражало не только купцов. В 1679 году губернатор Виргинии приступил к накоплению песо, стоимость которых официально держалась на уровне пяти шиллингов. Когда нехватка денег стала ощутимой, он произвольно установил их стоимость в шесть шиллингов за песо и расплатился по такому курсу со своими войсками.

Купцы Нью-Йорка хотели, чтобы вся иностранная монета шла в переплавку и перечеканивалась в английские шиллинги, но англичане предпочли более дешевый путь и издали королевскую прокламацию, запретившую кому-либо предлагать за испанский доллар больше шести шиллингов. Как большинство британских законодательных актов в отношении колоний, прокламация оказалась нежеланной и неэффективной.

Серебряные монеты, перетекавшие туда-сюда через американские порты и плантации, были невероятно разномастными. Их привозили люди вроде Уильяма Фипса, который, женившись и преуспев в командовании кораблем, присоединился к карусели торговли материковых колоний с Карибами. Сахар был так выгоден в Вест-Индии, что плантаторы распахивали под сахарный тростник каждый акр земли, и все следующее столетие жители Новой Англии кормили Вест-Индские острова подобно кораблям в море, поставляя бочки соленый свинины и говядины, сушеную перемолотую рыбу для рабов, засоленную рыбу, высушенный лес, мед, лошадей и цыплят в обмен на местную патоку и пиастры. Большая часть этой монеты или ее тень — выписанные в Лондоне векселя — уходила на приобретение английских мотыг и топоров, еще, вероятно, юбок и книг.

В массе своей колонисты были чопорными провинциальными ханжами в грубой одежде и со сдержанными манерами, аскетичным домашним бытом и кругом чтения в пределах Библии короля Якова. Они лепились к берегу, как моллюски, и не стыдились процеживать грязь пиратства ради испанского серебра. Эти люди могли построить корабли, натянуть такелаж и снабдить команду ромом, не задавая лишних вопросов. В 1646 году счастливый шторм занес промышлявшего морским разбоем капитана Кромвеля в Плимут с грузом испанского серебра и экипажем из восьмидесяти человек, «столь истосковавшихся по выпивке, что они стали подобны безумцам». Всем было все равно. Жизнь в городе остановилась. «Моряки истратили и расточили среди жителей огромную сумму денег».

Полновесные, блестящие монеты редко задерживались в колониях, прежде чем пройти по кругу и окольными путями атлантической торговли отправиться назад: в затерянной на краю земли и забытой Богом Америке оставались лишь отбросы монетных дворов мира. Даже испанские доллары, которыми пользовались ее жители, здесь теряли около четверти своего веса. Многие деньги были очень старыми, истертыми на протяжении долгих лет хождения у бесчисленных владельцев, с едва различимыми надписями. Новые же в местном климате увядали очень быстро, и это никого особо не беспокоило. Крепкие руки могли разломать испанский доллар пополам, выскоблить его серебряные внутренности и соединить две половинки капелькой свинца или ртути. Монеты кромсали, сжимали, просверливали и набивали. «Пропотевшие», они часами тряслись в мешке, а вес, который терялся по ходу, накапливался в швах. С ободка монет могли снимать стружку. «Мне горько говорить об этом, — писал в 1699 году из Нью-Йорка граф Белломонт, — но это святая правда: англичане здесь столь беспутны, что я не отыскал ни единого заслуживающего доверия человека, с которым можно было бы иметь дело. Я был вынужден нанять в качестве секретаря собрания на эту сессию одного малого, которого давеча осудили в этом городе за порчу монеты».

Но даже такие монеты имели определенный флер, подобно толпе второсортных европейских венценосных особ сомнительного происхождения, что отправили все эти деньги прозябать в Америку. Сюда доходили исключительно монеты королевских дворов — их ценность то падала, то взмывала вслед за завоеваниями и союзами; их титулы читались подобно Готскому альманаху в Руританской империи мировой торговли, а генеалогические древа вновь и вновь пересекались в кровосмесительных связях прошлого. Здесь были реалы и кроны, дукаты и дукатуны. Небольшие султаны, взятые из оборота в арабской Северной Африке, известные колонистам под именем берберских дукатов. Приплывали муидоры и пистарины, изредка встречались мелкие серебряные османские цехины или чекены с изящным полумесяцем на реверсе. Громадные немецкие серебряные каролины с толстым королем в парике на аверсе. Из крошечного Ливорно пробивались пеццо, скудо — с острова Мальта в Средиземноморье. Флорины приходили из Южной Германии, денежные суммы из Китая в пагодах, по странному стечению обстоятельств — из Мадраса. Были в ходу английские гинеи французские и испанские пистоли а также голландские гульдены. Большой популярностью пользовались португальские жоао и монеты в половину жоао, двоюродные братья всех реалов Испании и те же испанские доллары, которые процветали со времен графа Шлика и теперь, равно как их повелители Габсбурги, приспособились к особым условиям империи: мексиканский доллар с изображением Геркулесовых столпов и девизом «дальше предела»: центрально-европейский талер: севильский доллар, доллар с лебедем, доллар с шаром и голландский доллар с собакой, которую прочили во львы.

Даже с этим ворохом лоскутов сомнительного достоинства наличности всегда не хватало. Американцы страдали от хронического недостатка мелких разменных денег, а большинство монет были крупноваты. В каком-нибудь захудалом американском салуне благородный муидор или чекен мог претерпеть последнее унижение в виде разрубания на куски. Этот сорт разменной монеты, по форме напоминавшей треугольный кусок сыра, был известен под метким прозвищем «острые деньги». Например, целый испанский серебряный доллар разрубали на два полудоллара, четыре четвертинки или восемь осьмушек, будто куски пирога, — привычка так прочно укоренившаяся в американской культуре, что даже теперь во вроде бы десятичной денежной системе США нет двадцатицентовых монет. Лишь 25-центовый четвертак, который многие американцы упорно называют «два куска», а некоторые местные фондовые биржи в 1998 году продолжали объявлять цены в «такой-то восьмой» доллара.

Фипс был из тех американцев, которые сами обеспечивали себе достаток и постоянно отправлялись добывать новый. Он вырос на рассказах о море. На верфях моряки говорили о галеонах и кораблях с сокровищами. пиратском золоте и перуанском серебре, а молодой человек их внимательно слушал. В порту на Карибеких островах он навострил уши: его заинтересовала история «Нуэстры Сеньоры».

Уильям Фипс мечтал о чуде внезапного богатства. Много лет спустя, в 1809 году, путешественник в Новой Англии обнаружил, «что поселенцы питают неистребимую надежду отыскать в земле клад. Предполагается, что деньги закопаны пиратами: но место их погребения, как они надеются, явится им лишь во сне. Когда грезы обнаружат хоть какие-то общие сведения о месте, то местные прибегают к лозе рудоискателей, затем втыкают в землю лопату или кайло и начинают творить разные ритуалы и заклинания, призванные обмануть бдительность духов, охраняющих сокровище». Духи сами по себе— важный штрих, напоминание о том. что за каждое свалившееся с неба богатство нужно платить. Иногда сокровища действительно находили на подмытых рекой берегах и отдаленных островах, под песками и в местах, отмеченных на карте крестиком. Герман Мелвилл и Натаниэль Готорн, Марк Твен и Эдгар Аллан По — все они сочиняли рассказы, придававшие зарытым сокровищам статус американского сюжета. Ощущение одиночества сглаживалось историей, которая могла привязать легенду-другую к безжизненному пейзажу. Вероятно, мысль о том, что ранее его путь был пройден губернаторами и королями, пиратами и конкистадорами со всеми их муидорами, дукатами, долларами и дублонами, служила сиротливому американцу утешением.

Правда, несмотря на полученную информацию, Фипс обнаружил, что Бостон не так-то просто соблазнить охотой за сокровищами. Поэтому он снарядил собственный корабль в Лондон, где решил добиться аудиенции у короля Карла II. Великосветские отмели и рифы требовали тщательного промеривания. На завязывание нужных контактов у Фипса ушел год, но он принялся за дело с такой самоуверенностью, что даже продал свой корабль ради приобретения парика, нарядов и подобающих развлечений. Его решимость была вознаграждена. Карл II, по натуре авантюрист, постоянно испытавший денежные затруднения и охочий до смелых, рискованных предприятий, питал слабость к Массачусетсу: в 1652 году, в период междуцарствия, последовавший за казнью его отца, Карла I, и собственным воцарением, Массачусетс уполномочил Джона Гулля — местного золотых дел мастера переплавить неполноценную монету и отчеканить свои серебряные шиллинги, шести— и трехпенсовики, украшенные изображениями сосны, ивы и дуба. Чеканка монеты являлась королевской прерогативой, но ситуация была неопределенной. По контракту Гулль получал шиллинг с каждого фунта, и несмотря на все запоздалые усилия местного собрания изменить условия, мастер стал одним из богатейших жителей колонии, современники еще долго помнили приданое, назначенное им своей дочери: массу серебряных шиллингов, равных ее собственному весу. Девушка была невысокой, но очень толстой. «Да, можешь взять ее в жены, — сказал Гулль кавалеру дочери. — И ты сочтешь ее весьма тяжелой ношей».

Когда Карл II заполучил трон, ему посоветовали положить конец чеканке этой монеты. Однако, памятуя о том, как ему однажды удалось скрыться от верных Кромвелю преследователей, спрятавшись в листьях старого дуба, он воспринял шиллинг с дубом Гулля как комплимент и назвал жителей Массачусетса «сворой верных псов». (Когда король все-таки вмешался, колонисты проставили на своих монетах более раннюю дату, чтобы те выглядели отчеканенными до запрета.) Теперь Карл II согласился стать деловым партнером скромного бостонского ремесленника, и Фипс отплыл домой капитаном корабля его величества — в точности как обещал своей ненаглядной. Он управлял фрегатом «Роза Алжира», недавно захваченным у берберских пиратов.

Фипс немедленно потребовал, чтобы торговые и рыболовецкие суденышки в Бостоне приспускали перед ним флаг, как если бы они находились перед кораблем королевского флота. В ответ на отказ подчиниться он палил перед их носом, а затем брал на абордаж и штрафовал на стоимость пороха и ядер. Несколько дней спустя Фипс попытался употребить свою военно-морскую мощь, дабы произвести впечатление на плотника с другого корабля. Завязалась потасовка на причале, и Фипс ринулся предупредить местных стражей правопорядка, что власть губернатора на это дело не распространяется. В самом деле, как выразился один из членов команды, «губернатор и правительство здесь не стоят и гроша».

Губернатор проигнорировал инцидент, едко напомнив молодому человеку, что «все в Бостоне отлично знают, кто он такой и откуда явился, поэтому не хотят, чтобы он вел себя столь высокомерно среди своих соотечественников». Фипс продолжил пальбу.

Бостон искренне обрадовался, когда 19 января 1684 года корабль вместе с надоедливым капитаном и командой взял курс на Багамы. Фипс захватил с собой трех молодых ныряльщиков-индейцев из родного города. На своих каноэ они отправились туда, где зажатое между островами море смертоносно вспенивалось вокруг коралловых рифов, и принялись обыскивать один риф за другим в поисках характерных очертаний затонувшего судна среди коралловых зарослей. Во время поисков погибших кораблей можно было очень легко разделить их судьбу. По мере того как новые обломки оказывались пустыми, в команде все больше зрело недовольство, моряки требовали, чтобы капитан стал пиратом и повел их на добычу средств пропитания. Фипс подавил первый бунт, кулаками посбивав с ног его зачинщиков, но месяцы безделья и неудач брали свое. Наконец капитан распустил команду на Ямайке, где желающие могли найти себя в «восхитительном ремесле» грабежа и разбоя. На борт поднялась новая команда, все без исключения — пираты, однако Фипс знал, что может положиться на их покорность в течение нескольких месяцев. И сам разжился определенным уловом: «благодаря ловкости своего обхождения он выудил из очень старого испанца (или португальца) совет о подлинном местонахождении тех обломков, которые он все это время искал столь же бесплодно, как алхимики — свой философский камень».

Почти два года спустя после того, как Фипс получил у короля «Розу Алжира», он вернулся на ней в Англию с пустыми руками. Карл II был мертв, а его ненадежный брат Яков II не питал интереса к заморским авантюрам. Однако Фипс чуял, что подобрался совсем близко к сокровищам, и через год нашел новых кредиторов, выделивших ему два небольших корабля. Он снова «направился к району промысла, столь хорошо прикормленному полсотни лет назад». Если бы сокровища не удалось отыскать, корабли окупили бы свое плавание в Англию грузом сахара и товаров.

Ныряльщики неделями трудились в своих каноэ на рифах, прежде чем один из них заметил нечто вроде деревянного бруса, торчавшего из кораллов. Он «немедленно погрузился в воду и отыскал под скалой, на которой росло множество кораллов, пару покрытых эмалью серебряных стремян, управившись с которыми, он обнаружил огромное количество пиастров, которые моряки поднимали тысячами, монеты слиплись между собой, поскольку морская вода растворила часть сплава меди с серебром и превратила его в патину. Сверху на них было нечто вроде окаменелости, доходящей толщиной до половины дюйма», — писал сэр Ганс Слоэн, натуралист, способствовавший основанию Британского музея и отправившийся с Фипсом в его третье плавание год спустя.

В конце 1688 года Фипс вернулся в Лондон и привез с собой 37 538 фунтов серебряных монет — все достоинством в восемь реалов; 25 фунтов золота и 2755 фунтов серебряных слитков общей стоимостью около 14 млн долларов (в нынешних деньгах). Яков II присвоил себе 10 % и возвел нового друга в рыцарское достоинство. Все воодушевились. Даниель Дефо, автор «Робинзона Крузо», восхвалял Фипса за то, что тот дал толчок «духу предприимчивости», которым оживил современный писателю Лондон и «который едва ли направлял чьи-либо руки до той поры, как путешествие к обломкам, столь счастливо осуществленное капитаном Фипсом, не заняло столь великое множество голов мыслью затеять что-нибудь и самим». Внезапный наплыв серебра стимулировал нарождавшийся фондовый рынок. Из-за растущего числа акционерных обществ торговля акциями шла все живее, а созданный в 1694 году Банк Англии навсегда изменил финансовую судьбу страны.

Скрупулезно расплатившись с кредиторами, прибыль которых от вложенных средств составила 7000 % (герцог Олбермарлский был охвачен таким ажиотажем, что его как-то застали в собственном саду, когда он «собственноручно переплавлял свою долю серебра»), сэр Уильям Фипс, обнаружив еще пару затонувших кораблей, вернулся в Бостон очень богатым человеком и собственными руками выстроил кирпичный дом на Грин-Лейн для жены. Он был подобен царю Мидасу, одним прикосновением обращая все в золото. И, вероятно, никого не удивило его назначение первым королевским губернатором Массачусетса.

это типично американская история, ставшая прообразом для многих историй успеха в последующие столетня. Низкое происхождение, счастливый случай, способность разглядеть свой шанс и поверить в него вплоть до полного разорения — это практически клише в судьбе многих великих американских изобретателей, моряков и провидцев. Фипс тоже заплатил свою цену за свалившееся на него богатство. В 1690 году из-за дерзких выходок франко-канадских каперов и жалоб бостонских купцов он задумал преподать пиратам урок и осадил Порт-Ройал — враждебный аванпост французской Акадии к северу от Бостона. Удивленная сдачей Акадии без боя, его милиция за двенадцать дней подчистую разграбила полуостров, тогда как Фипс отобрал у французского губернатора все, что смог увезти, посадил марионеточное правительство и триумфально вернулся в Бостон, правда, теперь он видел во французах угрозу и замыслил навсегда изгнать их из Канады.

Его план предусматривал выступление сухопутных войск из Олбани, захват Монреаля и победоносное шествие вдоль реки Святого Лаврентия, чтобы поддержать удар по Квебеку с моря. Время решало все. Солдаты выступили в поход. Затем отплыл бостонский флот, снаряженный артиллерией и большим десантом из тех, кого привлекла удача и стиль Фипса, равно как и мысль о добыче в Квебеке: две с половиной тысячи буйных ополченцев набились на тридцать утлых и перегруженных посудин. Непогода, неблагоприятные ветра и неудачные попытки найти лоцмана, который довел бы флотилию до реки, привели их на равнины под Квебеком поздней осенью, когда вода на холоде уже покрывалась льдом.

Фипс не мог этого знать, но нападение на Монреаль уже потерпело поражение. Он потерял все преимущества внезапности, а французы успели укрепиться. Однако от губернатора Квебека графа Фронтеньяка и де Паллау Фипс потребовал немедленной сдачи. Ответный выпад французов был удачным: «У меня нет другого ответа для вас, генерал, кроме того, что дадут мои пушки и ружья». Пушки Фипса заговорили первыми, ожесточенно обстреливая город на протяжении двух дней, но, когда он устроил импровизированную атаку с суши, установленные на берегу батареи оказались вне зоны поражения. Огонь же французов цели достиг: корабли получили повреждения, а людские потери составили тридцать человек убитыми. В конце концов у Фипса закончились боеприпасы.

Изумленный и удрученный нежеланием противника сдаваться, Фипс неохотно отдал приказ плыть домой. Удача покинула его вместе с отливом: по пути вниз по реке Святого Лаврентия на бостонцев налетел ужасный шторм, и четыре корабля затонули: остальные суда разбросало далеко друг от друга. Весь путь назад до Массачусетса им пришлось пробиваться сквозь встречный ветер и неспокойное море. Несколько уцелевших оборванцев приползли в Дорчестер с пустыми руками. Все, что они привезли с собой, — невидимый вирус оспы, быстро распространившийся и убивший пятьдесят семь жителей города. Бостон оказался обманут в своих ожиданиях. «Часть кораблей пришла, потеряв половину экипажа, часть — и того больше, некоторые — почти всех. Немало жалуются на то, что не было проявлено надлежащего тщания, не запасено провианта для такой армии, что были и такие, кому крысы съели глаза и щеки, прежде чем несчастных нашли»[19].

Дальше — больше: появились толпы уцелевших и обозленных участников кампании и причитавших вдов, которые требовали жалованья и компенсаций. Ведь в Квебеке не удалось ничем поживиться — казна колонии была пуста.

ТАКОГО рода неприятности случались постоянно, и нет сомнений, что у Фипса нашлись друзья, которые похлопали его по плечу и пожелали более удачной охоты в следующий раз. История превратила его неудачный набег на Квебек в почти всеми забытую сагу о войне короля Вильгельма — одну из небольших войн чужими руками, которые на протяжении наступающего века Англия и Франция вели друг против друга за полмира от дома. Другие варианты этой войны велись на море, на суше и руками индейских союзников, но ни одна из сторон не располагала возможностью нанести решающий удар. Пока, штурмуя высоты Абрахама, в 1759 году не погиб Вольф, и вся французская Канада не была присоединена к Британской империи.

Репутация самого сэра Уильяма Фипса — равно как и его душевное равновесие — оказалась подпорчена разгромом. Когда он сломал свою трость о голову капитана королевского флота и бросился на служащего бостонского порта, люди пришли в негодование. Скоро цепь его успехов распалась, ее заменили вериги позора. Люди вспомнили о худородном происхождении Фипса, обвинили его верную жену в колдовстве и иронизировали по поводу бескровной победы в Акадии. Враждебная фракция резонеров в собрании обязала сэра Уильяма вернуть бывшему губернатору Порт-Ройала все добро, которое он там награбил. Дурные вести распространяются быстро. Далекие друзья при дворе начали покидать Фипса, и его вызвали в Англию для дачи объяснений. В Лондоне он внезапно скончался в 1695 году.

Уильям Фипс похоронен в небольшой церкви Сент-Мэри-Вулнот в Сити и унес с собой, видимо, последнюю тайну — местоположение погибшего на рифах Эспаньолы около 1500 года легендарного корабля с сокровищами дона Франсиско де Бобадильи, перечень которых довершал стол из чистого золота. Родилась легенда, что детали каким-то образом были зашифрованы на могиле Фипса, но сам надгробный камень исчез.

Натаниэль Готорн позднее набросал очерк о жизни сэра Уильяма Фипса, поскольку, как он выразился, людям недостает человеческого в именах, запечатленных в учебниках. Этот очерк является жемчужиной, погребенной в собрании сочинений автора. Охотники за сокровищами считают Фипса своим святым покровителем и по достоинству ценят его схватки с соперниками, бюрократами, опасностью и морем, а также его непреклонную приверженность цели, принесшую ему славу, богатство и бесчестье. Америка же в конечном счете больше обязана провалам Фипса, чем его успехам.

Столкнувшись с народным возмущением, ассамблея Массачусетса в Бостоне всерьез озаботилось мыслью о том, как расплатиться с солдатами и вдовами. Ее первым побуждением было получить ссуду у бостонских купцов, но те вежливо уклонились, поскольку теперь сами нуждались в деньгах. Тогда бостонцы ухватились за свежую идею, витавшую в воздухе и, казалось, дававшую ответ на их молитвы.

Это была лишь идея, и воплотить ее в реальности оказалось не так легко. Возможно, отправная точка находилась во французской Канаде, где лишенный денег гарнизон решил использовать игральные карты в качестве рудиментарной валюты, которая подлежала обмену на звонкую монету после возобновления снабжения. В 1650 году в Лондоне появился анонимный памфлет «Ключ к богатству, или Новый способ оживления торговли: законный, простой, надежный и действенный». Марко Поло познакомился с бумажными деньгами в Китае за три столетия до этого, но памфлетиста, вероятно, вдохновил опыт лондонских ювелиров, которые часто хранили ценности других людей в своих надежных комнатах-сейфах. Расписки, которые они выдавали в обмен на камни и металлы, иногда использовались в качестве своего рода бумажных денег: вместо того чтобы извлекать из хранилища серебро со всеми сопутствующими рисками, купцам было достаточно передать друг другу расписку от надежного ювелира. В результате некоторые ювелиры осознали первый принцип банковского дела: можно выдавать расписки на сумму, превышавшую наличествующее серебро. Люди предпочитали получить бумагу от надежного серебряника, чем перевозить золото или серебро, рискуя стать жертвой нападения и кражи. В тех редких случаях, когда кто-либо приходил забрать свое серебро, ювелир все возвращал: дело было устроено так, что в конце концов драгоценности с высокой долей вероятности все равно возвращались к нему из соображений безопасности. Конечно, если бы разом пришли все, он оказался бы разорен, но такое происходило редко.

В 1691 году, за три года до основания Банка Англии и появления первой пятифунтовой банкноты, далекий Массачусетс стал первым государством со времен средневекового Китая, выпустившим собственные бумажные деньги. «Мы нашли способ положить конец толкам и усмирить недовольство солдат и моряков новой денежной эмиссией в виде бумажных денег», — писал один критик, тогда как Генеральный совет Массачусетса, прежде чем выпустить «кредитные билеты» на общую сумму в 7000 фунтов стерлингов, более высокомерно ссылался на «нынешнюю бедность и беспорядок в этой стране и проистекающую из нехватки денег неразвитость торговли». Деньги отпечатали на хорошей бумаге с медных матриц. На наш взгляд они кажутся перевернутыми набок: пять дюймов в высоту и четыре дюйма в длину. Скорее портрет, нежели пейзаж: изящные завитки двойной линии наверху и никаких украшений, кроме герба колонии. Каждая банкнота имела текст, заверенный одной или двумя подписями внизу. Они выглядели как небольшой юридический документ или крошечная прокламация.

В действительности купюры можно было рассматривать как своего рода правовое предписание, врученное настоящим будущему. Теперь люди могли взять деньги и расплатиться годы спустя — когда созреет урожай, строевой лес будет сплавлен, а шлюпы вернутся из Вест-Индии с серебром и сахаром. Чем скорее появлялись деньги, тем быстрее местные жители приступали к делу: выращивали зерно, рубили лес или грузили на корабль лошадей и мед.

3. Сад

Ведовство — Монетизированная земля — Постоянно действующее предложение

«Вы избрали честный и добрый способ, — гласило открытое письмо казначею Массачусетса, — оплачивать бондами то, что вы не могли оплатить наличными. Поэтому я не могу не подивиться на неразумность наших соотечественников, отказывающихся принимать то, что они называют бумажными деньгами, равными по стоимости лучшему испанскому серебру».

Анонимный автор был неискренен. Люди оказались лицом к лицу с бумажными деньгами впервые в истории Запада, и не все были готовы совершить концептуальный скачок. Лучшее испанское серебро вы могли попробовать на зубок. Даже вампум что-то весил, и груда денег была грудой. Бумага же ценности не имела: «Говорите что хотите, — ворчал один пожилой пенсильванец, — но бумага — это бумага, а деньги — это деньги». Фраза прозвучала за десять лет до того, как прочие колонии последовали примеру Массачусетса из-за расходов на борьбу с французами или индейцами либо с теми и другими.

Война короля Вильгельма, свою злополучную роль в которой сыграл Фипс, переросла в войну королевы Анны. Из войны за ухо Дженкинса выросла война короля Георга 1745 года; Французская и Индейская войны увенчались захватом Вольфа в Квебеке. В 1760 году французы официально уступили Канаду при Монреале, и создание Британской империи в Северной Америке завершилось. Локальных войн больше не будет, думали британцы, бумажных денег тоже.

Всякий раз, когда колонисты отправлялись на войну, даже если их участие ограничивалось стычками и приграничными рейдами, они сталкивались с непредвиденными расходами и решали эту проблему, печатая бумажные деньги. Иногда британцы присылали серебро, чтобы помочь колонии «выкупить» свои векселя. Иногда векселя изымались из обращения, когда население выплачивало ими налоги. Но часто они задерживались в обращении, год от года становились все более изношенными и сомнительными, покрывались бурыми пятнами забытых обещаний, а их стоимость всегда падала: порой медленно, порой стремительно.

«Что? Неужели слово "бумага" позорно для них? Не разве бонд или переводной вексель в тысячу фунтов — не бумага? И все же не равна ли она по своей ценности серебру или золоту, если выплата по этим бумагам в достаточной мере гарантирована? Так что есть надежность бумажных денег, как не вера в свою страну?»

Анонимного энтузиаста звали Коттон Мэзер — первый доморощенный философ Америки; друг, сосед и биограф сэра Уильяма Фипса — первого доморощенного предпринимателя Америки. Соблазнительно увидеть в них типичную американскую пару, источник напряжения, что всегда присутствует в жизни Америки, постоянно колеблется, вспыхивает и угасает, как старая семейная ссора: напряжения между действием и размышлением, необходимым и идеалом, соперничающими концепциями свободы, жизни и погони за счастьем — и деньгами, как средством платы за него.

Коттон Мэзер происходил из новоанглийской аристократии — Коттон была фамилией его матери. Он родился в 1663 году и вырос под сенью Старой Северной церкви, где служили пасторами его отец и дед. В отличие от Фипса, едва умевшего читать, чья религиозность выражалась лишь в редких визитах в церковь, Мэзер был образован и набожен. Практически первыми его словами были молитвы. К одиннадцати годам он умел выслушать проповедь, прочитанную на английском, и, смеха ради, записать ее на латыни. В двенадцать поступил в Гарвард. В конце концов последовал семейной традиции — стал служить в Старой Северной церкви. Мэзер сочетался счастливым браком, но его жена умерла молодой. Он женился снова и со временем стал отцом пятнадцати детей. Когда умерла и вторая супруга, он женился на сумасшедшей, которая не принесла ему ничего, кроме долгов и домашней неустроенности — разочарования, отступавшего лишь из-за внимания ангелов, что являлись в его кабинет побеседовать и побороться с Мэзером.

Фипс был решительным, привязанным к морю и охоте за сокровищами колонистом семнадцатого столетия. Основы же мировоззрения Мэзера, умершего в 1728 году, сформировал век пуританского исступления, пусть Мэзер и подходил к ним с позиций XVIII века. Он был членом Королевского научного общества[20], поддерживал спорную по тому времени новомодную практику прививок от оспы и писал трактаты по политэкономии. При этом Мэзер верил в ведьм, демонов, ангелов и, как покажут события, в возможность вызвать на суд духов в качестве свидетелей. При поддержке своей первой жены он однажды вызвался приютить у себя местную девушку, одержимую бесами, и позаботился об ее излечении. Этот опыт подготовил его к вспышке ведовства и сатанизма в маленьком городке Салем в Массачусетсе четыре года спустя. Для расследования созвали суд.[21] Мэзер вел запись слушаний, и его книга «Чудеса потустороннего мира» впоследствии объяснила, как небольшую общину могут держать в страхе потусторонние силы. Он рассказал, что «дьявол, обычно являвшийся в образе маленького черного человека, завлек трусливых, дерзких, несведущих, завистливых и злонамеренных созданий поставить себе на службу, внеся их имена в свою книгу».

Книгу эту, конечно, так и не нашли (она принадлежала дьяволу), но двадцать человек казнили за колдовство. Успели обвинить даже супругу сэра Уильяма Фипса, пока истерия не сошла на нет: простые поселенцы чувствовали, что в поиске пропавших сокровищ, таящихся под землей и под водой, в тайном накоплении богатств есть нечто дьявольское. Образцовый пуританин копил свой достаток упорным трудом на глазах у всей общины. Хотя свою лепту в эту манию внесли истерия на сексуальной почве, коллективный бред, ревность и атмосфера, в которой допускалось клеймить женщин как ведьм, но большую роль в ней сыграло и отсутствие контроля. Четыре из пяти обвиненных женщин были из числа «отселенцев» — так называли тех, кто порвал связи с общиной и отбился за пределы жестких границ прихода.

Хотя от идеи воспроизвести английские деревни с их традиционной зеленой лужайкой и церковью местные жители уже давно отказались, негласные пределы того, как далеко на отшибе может жить член общины, сохранились. Леса позволили первым поселенцам Америки выжить и даже преуспеть, но они оставались самой чуждой чертой Нового Света. Пуритане испытывали мрачное удовлетворение, живописуя «пустыню», в которую оказались заброшены; в этом выражении почтительность смешивалась с ужасом от бескрайности американских лесов. Поселенцы ощущали, что это иной мир, чуждый им и потому опасный. Пилигримы с «Мэйфлауэра», к примеру, получили первый урок через несколько минут после высадки: когда они подгребли к берегу, свидетелями их высадки на песчаном побережье оказалась группа индейцев, которые убежали в лес; два поселенца бросились за ними в погоню. Они были родом из Линкольншира, привычны к безлесью и вдобавок провели несколько лет на плоских польдерах Голландии. Через несколько секунд они застряли в переплетениях зарослей и древесных корней, в которых их «добыча» скрылась без малейших усилий.

Пусть море было огромным, неизведанным и бурным, но. в противоположность лесу, оно казалось понятным — широким трактом в мир, где люди, подобные Уильяму Фипсу, добивались славы и богатства. Разумеется, в нем жили чудовища, скрывались тайны, но к ним люди были привычны и знали: опытный моряк способен читать поверхность моря, словно книгу. Лес — другое дело. Протоптанные колонистами тропинки терялись в небытии на границе поселения, где заканчивались последние возделанные поля. Там росли деревья, размахом ветвей затмевавшие все, что доводилось видеть англичанину, и с такой чудовищной плотностью, что никто не мог предположить глубину зарослей, по осени вспыхивавших огненно-красным цветом. Вверх по рекам, вдоль индейских троп деревья наступали со всех сторон, скрывая всё и вся. Давно миновали времена, когда европейцам такое зрелище было привычным: их собственные леса почти полностью вырубили, но сказки еще звенели эхом томительного беспокойства, а выражение «сбитый с толку» в английском языке звучит как фраза о человеке, заблудившемся в лесу, потерявшемся в лесной чаще.

Пуритане в ответ населили странный новый мир демонами, и бостонские проповедники многие годы толковали об опасностях угрюмого и безграничного леса Америки, подобного человеческой душе.

То, чего действительно хотел Мэзер, так это защиты. Америка была полем почти материальной битвы добра и зла, сада и пустыни. С искоренением отселенцев, как он надеялся, укрепятся слабые узы общности. После внезапного провала процессов над ведьмами Мэзер изменил свои взгляды и приобщился к вере в добродетель бумажных денег, потому что, подобно многим другим консерваторам, был готов к радикальным действиям во имя взлелеянных идеалов. Новомодные деньги решали старую проблему, поставленную бостонским пуританизмом. Основанные на «кредите всей страны», они плели сеть деятельности и производства между общинами, которым иначе грозили мрак и распад. Выпущенные на основании обязательства, что бумажные купюры так же хороши, как золото или серебро, эти деньги выглядели логическим воплощением американского опыта. Сколь бы торжественным и серьезным не было данное обещание, оно оставалось вопросом веры: вера в общее назначение и будущее, в милость Божественного провидения, в праведность ближнего — то есть во все те догматы, на которых основали новую страну Америку.[22]

Если и имелся какой-то род литературы, кроме Библии, которую понимал каждый колонист, так это письменный контракт. У многих в Новом Свете еще не высохли чернила на пальцах: законтрактованные сервы подписывали обязательства отработать перевозку: поселенцы имели договор с компаниями, учредившими ряд колоний; целые братства иммигрантов, подобно пилигримам с «Мэйфлауэра», заключали соглашения о взаимных правах и обязанностях прямо в море. В Америке не хватало прецедентов, и по многим аспектам жизни требовалось вновь и вновь уславливаться о каких-то вещах. Европейцы могли мало менять в системе, где были рождены. Власть и закон, которым они подчинялись, равно как и деньги, которыми расплачивались, спускались сверху; их санкционировала сама история. Но, если первые поселенцы составляли контракты, следующие поколения в каждой колонии сохранили право на представительство в собраниях, до которых они могли донести свои жалобы и пожелания. Почти каждая должность в стране была выборной, от проповедника до церковного сторожа, а верховные власти находились далеко. Разбросанные вдоль узкой полосы побережья между голодным морем и неведомыми лесами, поселенцы заключали собственные соглашения, объединяясь ради помощи и защиты. Возможно, это объясняет, почему они без труда поняли, как работают бумажные деньги. Купюры являлись переходившим из рук в руки общественным договором и знаком ценности, базировавшейся на доверии всего сообщества.

Англичане на родине о деньгах не размышляли: те были спущены вниз согласно королевской прерогативе. В Америке деньги всегда были чем-то фиксировавшим закон: бобы, вампум, теперь — бумага. Все сообщество брало на себя долг, который в будущем должен был выплачиваться в виде налогов. Стоимость серебра и золота была заложена в уже осуществленных расходах на их добычу и представлении о тогдашнем дефиците. Производство бумажных денег ничего не стоило, в них заключалось лишь обещание, подобно самой Америке.

Так что, когда Мэзер поднимался на свою кафедру Старой Северной церкви, а его паства воскресным утром устремляла свои праведные стопы по нарядным улицам Бостона, чтобы послушать проповедь, и те и другие знали, что в нескольких милях от колокольни и булыжных мостовых даже в конце первого столетия американской истории, начиналась лесная чаща. Каждое поселение было садом, отвоеванным у пустыни, а каждое обращенное к будущему письменное постановление, украшенное по краям ветвями и побегами, цветами и узорами сучков, отражало тему возделывания и огораживания. Уинтроп просил Господа «ввести нас в Твой сад, в котором мы можем вкушать и насыщаться теми удовольствиями, которых не знает подлунный мир». Для Роберта Беверли в Виргинии «кажется, что там сам рай во всем его первозданном блеске». Слово рай означало убежище. Первые поселенцы, особенно движимые религиозными мотивами, с самого начала планировали держаться друг друга. Условия, в которых они оказались, побуждали их к тому же. Ибо не только то, что происходило в саду, делало его благом: благом было то, от чего сад уберегал.

Леса темны, дремучи и не отмечены на картах. Ноги неизвестных дикарей неслышно протоптали здесь неприметные тропы. Пучок перьев, связка ракушек, иногда крики животных, которые принадлежали совсем не животным. Под бескрайним покровом шелестящих листьев многое укрывалось от взора Господа — существа из крови и плоти, нечестивые таинства, привязанные перья, раскрашенная кожа, исчезающие обманки.

Мэзеру было известно нечто, о чем не знали европейские теологи, поскольку с того момента, когда жители Старого Света слышали дыхание окрестных лесов, минула тысяча лет. Все это отошло в царство суеверных воспоминаний. В Америке исход по-прежнему был неясен. Философ Джон Локк, написавший конституцию Каролины, однажды набросал образ прекрасно оборудованной фермы на многих тысячах акров земли, чудесным образом отвоеванной у девственного леса Америки. Он наглядно продемонстрировал, что без рынка все земли, кроме тех, что необходимы для пропитания самого фермера и его семьи, неминуемо придут в запустение. Получилась довольно мрачная картина: промотанное богатство и забвение Божьего Завета. Это значило, что лишь товарооборот и рынки могли расколдовать пребывавший во мраке континент: только деньги были в силах сдержать наступление лесов. Деньги сплачивали общины, приводили обитателя лесной глуши и юриста на рынок. Они были необходимы даже для «Священного эксперимента»

Уильяма Пенна (1644–1718). «Цель моя — общество. вспомоществование, оживленная торговля, просвещение молодежи, исправление людских нравов. протяженные и наезженные дороги». — писал он и ради достижения этого советовал колонистам переводить треть своего богатства в деньги. «Там, где не были учреждены деньги, — писал Мэзер, — люди дики и жестоки, и не возделывается ничего доброго»[23].

Деньги, подразумевал Коттон Мэзер, и есть цивилизация.

в 1729 ГОДУ один умный юноша решил рассеять страхи и предрассудки жителей колониальной Америки памфлетом «Скромное исследование природы и необходимости бумажных денег». Высказываясь не столько в пользу банкнот, сколько за увеличение их количества, вслед за первой денежной эмиссией Пенсильвании в 150 000 фунтов, этот памфлет стал первой вылазкой в общественную жизнь Бенджамина Франклина, и, как все прочее в изобретательном и остромуме Франклина, он служил нескольким целям.

Франклин любил бумажные деньги так же сильно, как Коттон Мэзер, но был чужд тревог, обуревавших старого проповедника. Колонии окрепли: лес отступал, индейцы бежали на запад, население быстро росло. Франклина трудно представить спорящим с ангелами: если хотелось поспорить, достаточно было встретиться с друзьями в кофейне, или он основывал дискуссионный клуб, или просто писал — многие из его сочинений звучали как набор доводов. Присущее Мэзеру сознание осажденного лагеря казалось безнадежно устаревшим. Даже Бостон в каком-то смысле выглядел ужасно старомодным. Франклин вырос здесь, и город рос вместе с ним, подобно европейским собратьям: стихийно, на кривых вытоптанных пространствах между домовыми участками. В один прекрасный момент Бенджамину надоело работать в типографии своего старшего брата. Коттон Мэзер был еще жив, когда юный Франклин демонстративно повернулся спиной к Бостону и направился со своими талантами в Филадельфию.

Филадельфия дала стремительные всходы после того, как землемеры Уильяма Пенна разметили в виде сетки 2128 акров земли под дома, магазины и сараи. Эта сетка отсылала к нереализованным планам города, которые набросал сэр Кристофер Рен для перестройки Лондона после Великого пожара 1666 года. Но Лондон был слишком стар, чтобы меняться, а Филадельфия была совсем юной. Ее планировка стала калькой для Америки: в конечном счете все города и земли стали планировать в виде сети. Поначалу Франклина ошеломил новый порядок. В своей «Автобиографии» он вспоминал, как, едва прибыв в город, слонялся взад-вперед по улицам и жевал булку за один пенни. Жители и жительницы города глазели на вновь прибывшего: одна из них вскоре стала его женой. Франклин был создан для Филадельфии.

Для Франклина размеченная земля и бумажные деньги шли рука об руку. Его «Скромное исследование» объясняло, как купюры, обеспеченные будущими налоговыми отчислениями, превратят предстоящее процветание в наличность прямо сейчас. «Обилие денежных средств, — писал он, снижает процентную ставку. — И это станет для многих побуждением вложить свои деньги в землю, нежели вывести их из обращения, и вследствие этого стоимость земли начнет расти: и в то же самое время это будет способствовать чрезвычайному оживлению торговли, поскольку люди извлекут большую выгоду, вкладывая свои деньги, нежели занимаясь ростовщичеством».

Далее он доказывал, что это как раз случай Америки — страны больших возможностей, где с дешевыми деньгами и кредитом даже бедняк мог преуспеть за счет предприимчивости: «Многие из тех, кто хорошо разбирается в этом деле [торговле. — Авт.], но не имеет достаточно собственных средств, будут стараться взять деньги взаймы, если это можно сделать под низкий процент».

Суть не как у Коттона Мэзера — держаться друг друга. Франклин говорил о более широкой общности, о народе, и писал о растущих ценах, оживленной торговле. Он хотел, чтобы люди брали деньги взаймы и пускали их в рост: чем больше людей, тем больше земли. Его «Скромное исследование» очень хорошо приняли и перепечатывали во всех американских колониях. Не прошло и десяти лет. а Франклин обеспечил себя контрактами на напечатание денег для Нью-Джерси, Пенсильвании и Делавэра. Пенсильвания даже дополнительно ему платила за уничтожение испорченных и изношенных банкнот. Бумажные деньги подразумевали значительные государственные заказы, поэтому уже к двадцати пяти годам Франклин стал человеком с прочным положением в обществе.

«Выпускаемые под земельные владения векселя, — писал он, — на деле вводят землю в оборот».

к СЕРЕДИНЕ восемнадцатого столетия матрица «земля — долг — бумажные деньги», которой предстояло управлять судьбами Америки на протяжении более сотни лет, хорошо укоренилась. Спекулянты объединяли капиталы, чтобы купить в рассрочку огромные участки целины. Далее им оставалось приглядывать за землей и содействовать ее продаже новым поселенцам. Учредители были состоятельными и влиятельными людьми, а влияние неизменно обеспечивало состояние. Местные законодательные собрания печатали бумажные деньги. Если они обесценивались. следующие выплаты в рассрочку осуществлялись по заявленному номиналу деньгами, стоившими меньше, чем прежде. Покупка и продажа земли стала главным бизнесом Америки.

Сам не чуждый подобных махинаций. Франклин был другом бумажных денег до самой смерти.

Именно деньги, как он учил, заставляют людей объединяться, вдыхают во все жизнь и ускоряют ее, заставляют обмениваться товарами и идеями, вдохновляют бедняка и обеспечивают процесс, в ходе которого богачи делятся своим богатством с остальными, покупая вещи и нанимая людей. Само их присутствие действует как магнит на новых поселенцев и ремесленников.

Ученый, спекулянт, политик, учредитель, Франклин разрушал барьеры и указывал на чудеса невидимого мира: по его мнению, все имело разумное объяснение. Первобытный лес вовсе не являлся угрозой или обязанностью — лишь открывал перспективы. Делом Франклина было заполнять пустоты: искоренять невежество, заселять пустоши, брать чистые листы бумаги и покрывать их печатными буквами.

Франклин был печатником. Вслед за церковью типография стала средоточием жизни колониального общества. Если проповедник рассказывал о загробной жизни, то типограф — о земной. Он постоянно вел переписку и обычно исполнял функции городского почтмейстера, знакомого со всеми известиями, распоряжениями, рекламой и ценами. В типографию, где также можно было приобрести бумагу, перья, чернила и конверты, за новостями и почтой заходил каждый. Некоторые типографские лавки предлагали и галантерею, китовый ус, гусиные перья, соленую осетрину, шоколад и нюхательный табак, флейты, патентованные лекарства и скрипичные струны. Большинство типографов собирали тряпье для производства бумаги. Литеры и чернила привозили из Англии, но обычную бумагу делали на местных мельницах. Печатники размещали объявления о приобретении тряпья в своих газетах:

Платье Делия надела, глаз не оторвешь,

Так красиво, так прекрасно, пальцем не помнешь.

Превратим его в газету, что нам за беда.

Можно мять, а можно гладить каждый день, всегда[24].

Франклин наполнял свои газеты доводами, эпиграммами и новостями, отобранными из других газет. Когда он увидел, что каждый лист на дереве имеет уникальный узор из прожилок, такой же сложный и неповторимый, как и все творения Господа, он воспользовался тем, что назвал гравюрами самой природы, — отпечатками собранных листьев, желая дополнительно защитить бумажные деньги от подделки. Для своего альманаха Франклин сочинял столь емкие и складные афоризмы, что они звучали мудростью ушедших поколений, а впоследствии становились таковой. Он повсюду учреждал клубы, дискуссионные общества и масонские ложи. Назначенный в возрасте сорока семи лет главным почтмейстером, чье состояние обеспечивала сеть типографий по всей Новой Англии, Франклин оказался в сердце страны, в которой проснулась невероятная тяга к общению.

Он приобрел свое место за 300 фунтов, оно ему подошло и с лихвой окупилось. С одной стороны, Франклин мог рассылать свою газету по почте бесплатно, с другой — питал страсть к переписке и заполнению пустот. Он хотел, чтобы люди писали письма и делились своими мыслями, желал установить связь между землей и деньгами. Франклин прекрасно подходил на роль балансира: потратил несколько лет, чтобы предотвратить распад Британской империи, затем работал над текстом Парижского мирного договора, чтобы сконструировать прочный мир. Ему нравилось держать в руках сразу множество нитей, подобно тому, как он поймал молнию на шелковую ленту. Электрический Франклин! Он нравился французам, и не меньше прочего — за умение дорого оценить хорошую сплетню.

Его безденежная Америка еще была уединенным и спокойным местом. Америка XIX века с избытком денег и паровыми двигателями, урбанизирующаяся на глазах, тепло откликнется на усилия Торо[25] по новому открытию первородной изоляции, вопреки всем усилиям колонистов XVIII века спастись от нее. Патентованная своекорыстная практичность Франклина стала выглядеть, скорее, отталкивающей. Марк Твен испытывал неприязнь к его моральным принципам и даже поспособствовал тому, чтобы окатить презрением чудесную печь особой конструкции[26], которую Франклин подарил миру.

Натаниэль Готорн указывал на то, что поговорки Бедного Ричарда из «Альманаха», который Франклин ежегодно публиковал, «все исключительно о том, как заработать или сэкономить деньги». Человек, прибывший в Филадельфию в 1723 году с одним голландским долларом и шиллингом мелочью в карманах, согласился бы с этим. «Никогда ни с кем не спорь», — советовал он Джефферсону. Д. Г. Лоуренс[27] с отвращением писал: «Душа человека — это темный лес с дикими зверями. Думай о Бенджамине, огораживая его!»

Лоуренс не жил на краю темного леса. Те же, кто жил, видели в нем мало романтичного, если вообще думали о романтике. Никто не писал о пейзажах Америки и не предполагал, что их можно запечатлеть на картине или в рисунке. Подобного рода описание появилось в «Записках о Виргинии» Томаса Джефферсона. Само название ясно указывало на стиль сочинения: «Огайо — прекраснейшая в целом свете река, она течет величественно, воды чисты, а дно, за одним только исключением, ровное и без скал. У форта Питта[28] она достигает четверти мили в ширину, пятисот ярдов у места впадения Большой Кановы, одной мили и 25 полей[29] — в Луисвилле».

Путешественники, расстояний не отмерявшие, часто затруднялись найти на просторах страны что-либо достойное упоминания. Сара Кембл Найт в 1704 году совершила сухопутную поездку из Бостона в Нью-Йорк и описала пережитое ею одиночество в лесах, проехав «без единой мысли о чем-либо, за исключением самих мыслей». Только разговаривавшие о деньгах люди, напротив, привлекли ее внимание. «Каждый торговец оценивает свой товар соразмерно времени и звонкой монете, которой с ним расплачиваются. Цена натуральным платежом, цена в звонкой монете, платеж, выраженный в деньгах, цена в кредит. Форму натурального платежа принимают зерно, свинина, говядина и т. д. — в ценах, установленных на этот год Генеральным советом. Деньги — это доллары, реалы, бостонские шиллинги или шиллинги залива Массачусетс (как они их называют), либо добрая звонкая монета, как иногда называется ими серебряная монета; также вампум (а именно: индейские пояса), которые служат для обмена. Платеж вместо денег — это провизия на треть стоимости дешевле установленных Генеральным советом цен; и в кредит — когда они и покупатель соглашаются на рассрочку. И вот, когда покупатель приходит спросить какой-либо товар, продавец, прежде чем ответить, есть товар или нет, часто интересуется: «А деньги-то есть?» Допустим, малый отвечает «да». «В чем будешь расплачиваться?» — продолжает торговец. Цена устанавливается в зависимости от ответа покупателя; допустим, тому нужен нож стоимостью в шесть пенсов; натурой он обойдется в двенадцать пенсов, платежом, принятым в качестве денег, — в восемь и, наконец, в звонкой монете он будет стоить свои шесть пенсов. Такой способ торговли кажется очень запутанным…»

Но американцы, похоже, привыкли к этому, так как с самого начала были вынуждены думать о деньгах. Те стали одним из их инструментов, волшебным телескопом, создававшим непроходимым пейзажам привычные рамки и дававшим колонистам ощущение контроля над тем, что в противном случае оказывалось чащей, полной неожиданностей. Бобры в лесу оценивались по головам; оленьи шкуры шли примерно за доллар, который поныне называют «бак»[30]; леса конвертировались в строительную древесину в кубических метрах; землю можно было поделить на участки, продать и заложить. Вся формировавшаяся система обеспечивала возможность быстро переписать, передать, купить и продать загадки Америки. «Жуткие и безлюдные пустоши» первых колонистов могли обратиться в достойный внимания цивилизованный пейзаж. Со временем каждая крупинка континента могла быть оценена по своей оправе и ценности, как бриллиант.

Сторонним наблюдателям эта черта казалась вульгарной подобно установлению цены на любовь и красоту. Но для американцев это было естественным откликом на огромные масштабы и неизведанность континента. Никто еще не пересек его, не говоря о том, чтобы нанести на карты все горы, озера, племена каннибалов, реки и золотые царства. Америка ускользала от взора размытым за деревьями силуэтом.

Франклин продолжил терпеливо разъяснять достоинства бумажных денег, в 1764 году оказавшись перед комитетом британского парламента. Теперь он был умудрен опытом, а его аргументы стали более взвешенными. Бумажные деньги являлись причиной, «благодаря которой провинция [Пенсильвания] столь резко умножила число своих жителей», — заявил он. Они привели к исчезновению «неудобного бартера, вдохнули новую жизнь в бизнес [и] сильно способствовали заселению новых земель (путем предоставления небольших сумм под низкий процент начинающим). Нью-Йорк и Нью-Джерси, — прибавлял он, — так сильно развились за то же самое время именно благодаря использованию бумажных денег; так что, как представляется, они не имеют той разрушительной природы, которая им приписывается».

Похоже, Франклин одерживал победу в споре, но это потребовало немалой ловкости. Американцы многие годы рассказывали правительству о том, сколь они бедны и вынуждены печатать бумажные деньги из-за нехватки звонкой монеты. Поэтому, пожалуй, было бы слишком самонадеянно ждать, что правительство прислушается к Франклину, восхвалявшему бумажные деньги как «причину того, почему провинция так богата». Британцы подозревали, что бумажные деньги просто дали волю необоснованным и неуемным амбициям, — пуританский подход, который разделяли многие американцы и который отцы-основатели взяли за основу Соединенных Штатов двадцать пять лет спустя.

Большую часть колониального периода у колоний не было ничего общего друг с другом: разные традиции, разные интересы, разные культы. Все, что их объединяло, — прибрежная полоса и океан, назначаемые из-за моря губернаторы и проблема денежных средств, которая поощряла идеи вроде бумажных денег. Однако британцы считали, что формальный предлог для эмиссий исчез: Канада, наконец, была у них в кармане. Казалось маловероятным, что колониям вновь придется воевать, — при условии, что они будут придерживаться установленных границ и не станут провоцировать индейцев. Использовать бумажные деньги в качестве катализатора экономического развития колоний не имело смысла, поскольку смыслом обладания колониями являлось обеспечение метрополии сырьем по подобающим ценам. Франклин доказывал, что богатые колонии станут покупать больше британских товаров, но британцы видели его насквозь. Бойкие и предприимчивые поселения не менее охотно ввозили контрабандные товары из других стран и даже организовали их производство у себя: обесцененная американская наличность привела бы к завышенной стоимости британских товаров. В итоге английский парламент запретил бумажные деньги в своих колониях в 1764 году, через пять лет после падения Квебека.

Запрет британского правительства противопоставил его некоторым более влиятельным жителям колоний. Например, в Виргинии британские купцы предоставляли табачным плантаторам долгосрочные кредиты под залог их урожая. Плантаторы тем временем медленно поднимались до положения южной аристократии, поэтому умели тратить деньги. Однако череда неурожаев в 1750-е годы оставила их с ворохом долгов. Вынужденные поставлять больше табака, чтобы расплатиться, плантаторы ухватились за идею выплачивать налоги бумажными деньгами, а не «живым» табаком, как ранее. При этом они оценили фунт табака в два пенса вместо рыночной стоимости в шесть. Королевские чиновники, включая приходских священников, негодовали: они рассчитывали, что с ними будут расплачиваться табаком и за полную стоимость. После того как священники отвергли бумажный порядок расчетов, а плантаторы продолжали на нем настаивать, в спор на стороне священников вмешался король, побудив известного оратора Патрика Генри заклеймить его тираном, нарушившим договор со своим народом. «Король, — гремел тот, — потерял право на то, чтобы мы были ему покорны». Тираду Генри встретили криками: «Измена!» — но оратор удержал симпатии публики и был вынесен из зала суда на руках, а ущерб истца оценили в один пенни. Бумажные деньги, как давно подозревали британцы, постоянно подстрекали население к бунту.

Запрет на хождение бумажных денег 1764 года усугубил ситуацию и укрепил жителей Америки во мнении, что Палата общин оторвалась от действительности. Британия сочла удобным наказать всех скопом, и это побудило американцев считать свои обиды общим наследием.

Декларацию независимости США открывает мелочный перечень несправедливостей, который в то время, похоже, имел очень большое значение, хотя сегодня его мало кто читает или помнит. Первые два пункта обвиняли парламент в пренебрежении законами, принятыми собраниями колоний: на самом деле они гласили: мы условились иметь бумажные деньги, а вы взяли и запретили нам это.

4. Антиквары

О революции — Узоры — Масоны — Е Pluribus Unum

Американская борьба за независимость была единственной в своем роде: никогда прежде нация не объявляла войну, не имея на нее денег. Даже если революционному Континентальному конгрессу удалось бы собрать по стране все золото и серебро, оно не покрыло бы расходы и на год военных действий. Поэтому, когда Конгресс начал работать в Филадельфии 10 мая 1775 года, у комитета по финансам ушло всего четыре дня на то, чтобы рекомендовать ему выпуск кредитных билетов или бумажных денег, и 22 июня делегаты вотировали сумму в 2 млн испанских песо.

Это голосование было первым из многих других подвигов веры, которые привели к независимости. Власть Конгресса, моральная или юридическая, была весьма шаткой. Конгресс не являлся правительством, скорее, походил на благотворительное учреждение. Он собрался в качестве площадки, где колонисты могли озвучить свои обиды. Поскольку никто в Англии, кажется, не был расположен прислушаться, Конгрессу пришлось взять на себя ведение войны. Но никто повсеместно не горел желанием давать или ссужать ему деньги. Только колонии, каждая в отдельности, имели право облагать своих граждан налогами, и депутаты Конгресса осознавали пределы своих полномочий. «Вы же не думаете, джентльмены, — заявил один из них, — что я соглашусь обложить своих избирателей налогами, когда мы можем обратиться к помощи печатного станка и получить вагон денег, одного листа которых хватит на то, чтобы все оплатить?»

Проблема Конгресса заключалась еще и в том, что даже националисты не могли предсказать, к чему приведет развитие событий — к полной независимости или к новому соглашению с британским парламентом и королем. Тори и лоялисты молились о перемирии или поражении. Радикалы жаждали освободить от европейского владычества весь континент: от Ньюфаундленда до Багамских островов. Даже самые ярые из них могли питать подозрения насчет Конгресса — ревновать к его власти, говоря языком того времени, — потому что рассчитывали добиться независимости собственных штатов. В течение года или около того вовлеченные в борьбу знаменитые 13 колоний могли превратиться в 18 или 12: все зависело от того, присоединится ли к ним Джорджия, откликнутся ли на призыв мятежников Ямайка или та же Канада.

Штаты так и не предоставили Конгрессу право облагать налогами своих жителей, и большинство американцев — даже в военное время — не проявляли особого стремления платить налоги вообще, несмотря на наказ Джона Адамса своей жене Эбигейл «выплатить все до единого налоги, которые будут введены, даже если для этого тебе придется продать мои книги, одежду, быков и твоих коров». Том Пейн писал: «Тот, кто платит свои налоги, делает для своей страны больше добра, чем самый громкий краснобай». Все эти заявления были обманчивы: в лозунге «Нет налогам без представительства!» акцент обычно делали на первых двух словах. Конгресс мог лишь просить о снабжении. Армия Вашингтона, замерзавшая зимой 1777/1778 годов в долине Вэлли-Фордж, прочувствовала градус энтузиазма штатов на своей обмороженной коже и нашла его невысоким. Но, по крайней мере, это была армия.

По итогам первого голосования Конгресс обзавелся бумажными деньгами, которые были деноминированы в песо. Фунты и шиллинги оказались бы непрактичными — каждая колония имела собственную валюту, обесценивавшуюся разными темпами. К 1760-м годам для приобретения одного-единственного британского фунта требовалась тысяча фунтов штата Мэриленд. Если бы колонистов это еще волновало… Они забыли о стерлингах. Только занятые торговлей в Лондоне купцы возились с убийственными справочниками, подобными отпечатанному в Лондоне незадолго до Войны за независимость «Американскому негоцианту», дававшему обменные курсы между стерлингом и всеми местными валютами американских колоний. Томас Джефферсон тоже набрасывал себе курс местных валют всякий раз, когда пересекал границы колоний, но, когда отправил человека в Англию купить книги, отбросил в сторону «Американского негоцианта» и свои заметки, послав тому тридцать голландских гульденов и серебряный кофейник. Единственной монетой, которая во всех мятежных колониях стоила почти одинаково, являлся испанский доллар.

Бумажные доллары Континентального конгресса с ноября 1779 года должны были выкупаться четырьмя партиями в твердой валюте, взятой из налогов штатов. Конгресс полагал, что бумажные деньги, обеспеченные всеми поселениями, послужат «новой связующей нитью между объединенными колониями», хотя конгрессмены и не были готовы сказать каждому штату, на выплату какой доли от общей суммы они рассчитывают. Это случилось 22 июня. На следующий день Бен Франклин и Джон Адамс присоединились к комитету, призванному реализовать печать новых купюр на практике.

За источниками вдохновения комитет обратился к книгам из франклиновской библиотеки. Они заглянули в майнцкое издание 1702 года «Symbolorum ас Emblematum Ethlco-Politicorum»[31] Иоахима Камерария, а также в «Idea principis Christiano-Politici Symbolis»[32] Диего Сааведры (известно, что один экземпляр 1660 года издания в Америке, вероятно, принадлежал Франклину). «Emblematum Repositorum»[33] Д. К. Вейгельса обеспечил символом и девизом купюру в пятьдесят пять долларов, на которой красовалось изображение выглядывавшего после бури солнца. Адвокат из Филадельфии по имени Фрэнсис Хопкинсон разработал символы и девизы для купюр семи других номиналов. Оборотные стороны банкнот украшали сделанные Франклином безыскусные оттиски самой природы — листьев пижмы, шелковицы, орешника, малины, крестовника, лютика, чистеца, шалфея, яснотки, ивы, винограда, розы и пиретрума, а также прожилок листьев вяза.

Эти оттиски резко контрастировали с изображениями, появившимися на лицевой стороне банкнот, поскольку при выборе символов, девизов и лозунгов, по всей видимости, комитет руководствовался необходимостью подчеркнуть все, что было возвышенного и философского в революции, далекого от повседневных политических дрязг. Среди них — эзотерические изображения, отсылавшие к алхимии с ее поиском сущности и структур. Камерарий — признанный знаток ботаники — обеспечил сельскими картинками. Дикий вепрь, бросающийся на копье; выбитое цепом зерно, цапля и парящий над ней орел; грызущий дерево бобр с девизом Perseverando («Упорством»), разыгравшийся на море шторм. Сааведра «снабдил» лирой с тринадцатью струнами, олицетворявшими тринадцать колоний, с девизом Majora Minoribus Consonant («Большой и малый в согласии»), что значило: большие колонии в согласии с маленькими колониями. Франклин лично придумал девизы и изображения на четырех купюрах самого мелкого достоинства — той или иной части доллара. Они изображают лучи над солнечными часами («Ускользаю. Не суйся не в свое дело»). На обороте — непрерывная цепь из тринадцати колец и слова: «Мы, единый Американский конгресс». Первый набор матриц выгравировал Пол Ревир по прозвищу «Британцы идут!». Когда восставшие эвакуировались из Бостона, Ревир остался без станка, но с нуля собрал новый и распилил пополам одну из собственноручно выгравированных матриц, чтобы заняться оборотной стороной и выполнить заказ вовремя.

Бумажные доллары, прозванные «континенталами», представляли собой первые символы Соединенных Штатов. Ничто иное так и не стало иконой мятежа. До «звездно-полосатого» оставалось два года: патриотическим чувствам по поводу государственного флага было суждено пробудиться в XIX веке. Национальный гимн пока тоже не сочинили. Колокол свободы еще не пробил, никто не произносил речь по случаю Четвертого июля, пост президента не изобрели, уже не говоря о том, чтобы его избрать. Всю силу политической рекламы возложили на бумажные доллары Континентального конгресса.

Подлинная денежная стоимость «континенталок» значения не имела. Она никогда не являлась слишком высокой, была обречена на колебание, в зависимости от того, какой оборот принимали боевые действия. В конце концов «континенталки» камнем пошли ко дну — после того как британцы ретировались, и стало казаться, что восстание увенчалось успехом. Все задавались вопросом: «Что, черт возьми, придумает Конгресс, чтобы выкупить эти деньги?»

АМЕРИКА, прототипом которой стали банкноты Франклина, была столь новой, одновременно всеохватной и заговорщицкой, что озадаченная публика попросила напечатать объяснение всех девизов и надписей, опубликованных в газетах.

Франклин был масоном, его коллега Фрэнсис Хопкинсон (1737–1791), вероятно, тоже: списки масонов того времени фрагментарны. Хопкинсон был первым адвокатом, который закончил Колледж Филадельфии. «Он один из ваших прелестных, маленьких, любопытных, предприимчивых людей, — заметил Джон Адамс. — Его голова не больше крупного яблока». Хопкинсон играл на клавесине и считал себя первым местным уроженцем, сочинившим музыкальную вариацию на тему популярной песни «Мои дни были столь восхитительно привольны». Проводил дома научные эксперименты, писал стихи и сдержанную сатиру, посещал Англию, подписал Декларацию независимости, научил домашнюю мышь бегать вокруг стола и есть со своей ладони. Джефферсон писал ему: «У меня лишь несколько слов для вас. и три из них: «Я вас люблю».

Закончив с долларом, Хопкинсон обратился к дизайну американского флага, принятого Конгрессом в 1777 году. В окончательный вариант Большой печати Соединенных Штатов тоже вошел ряд его предложений. Они перекликались с эскизами континентальных долларов, «которыми немало восхищались за их уместную многозначительность»[34]. На сорокадолларовой банкноте был запечатлен сверкающий алтарь с тринадцатью лучистыми звездами под изображением Всевидящего Ока. На пятидесяти долларах — знаменитая незаконченная пирамида из тринадцати ступеней.

Большая печать воспроизведена на обороте современной долларовой купюры. Она там размещена почти семьдесят лет и некоторых до сих пор смущает, хотя изображение, несомненно, уникальное. Бумажные деньги разных стран мира, как правило, содержат изображения знаменитых людей, памятников, королей и королев, прекрасных новых дамб, местной фауны или причудливые графические символы, словно они являются порождением местных турбюро.[35] Доллар же, напротив, кичится своим странным видом. На одной из сторон Большой печати изображен орел со щитом, на другой — незаконченная пирамида под сверкающим оком. Око обычно принимают за символ Божьего Всевидящего Ока. Но в действительности это, вероятно, Око народа — всевидящее и недремлющее, раскрывающее козни власти и предупреждающее республику от посягательств на ее свободу.

Впервые оно появилось на обороте долларовой банкноты в 1935 году, когда разработали новый курс[36] Рузвельта, призванный вытащить Америку из Великой депрессии. Министр сельского хозяйства Генри А. Уоллес однажды праздно разглядывал изображение печати, когда его внезапно осенило, что надпись Novus Ordo Seclorum означает «Новый порядок веков». Он принес картинку президенту Рузвельту, который, как вспоминал сам Уоллес, «сперва был поражен присутствием на ней Всевидящего Ока — масонского символа Великого Архитектора Вселенной, а затем был поражен мыслью о том, что основания для нового курса на века заложили в 1776 году, и он будет претворен в жизнь только под оком Великого Архитектора». Оба собеседника являлись масонами. Оба признали, что торжествующее око, пирамида и повторяющееся число тринадцать отсылают к масонству.

Уоллес позднее вспоминал, что Рузвельт обратился с вопросом к Джеймсу Фарлею, генеральному почтмейстеру и католику, «не думает ли тот, что католики будут протестовать против Всевидящего Ока, в котором он, как масон, видит масонский символ Всевышнего». Фарлей ответил: «Нет, никаких протестов не будет».

Американские католики в целом не углубляются в теории заговора. Возможно, по той причине, что сами время от времени оказываются в центре подобных теорий. Однако полно и тех, кто имеет претензии к Большой печати. Обычно она наводит их на мысль о масонском или даже сатанинском заговоре против республики. В их воображении масоны, или кто угодно, создал и государство в государстве и тайно направляют ход событий. Это род убеждения, которое трудно поколебать: если его никто не оспаривает, это доказывает, что им есть что скрывать: но, если оспаривают, это доказывает ровно то же самое. Однако глаз в пирамиде — не исключительно масонский знак, а привлекательный эзотерический мотив, который масоны позаимствовали и стали использовать в XIX веке. Несомненно, его появление на Большой печати — порождение заговора, но против британского правления, в котором, как ожидалось, примут участие все американцы.

ДЕВИЗ Большой печати — Е Pluribus Unum — предложил Пьер Эжен дю Симитьер, образованный и эксцентричный антиквар-самоучка, которого почитали за основателя, куратора и главного покровителя Американского музея, размещавшегося в Филадельфии, в доме на углу Арк-стрит и 4-й улицы. Швейцарец по рождению, он жил на Вест-Индских островах, где рисовал графику и портреты ради средств на удовлетворение своей страсти к коллекционированию. Девять лет он странствовал по континенту от Род-Айленда до Южной Каролины, собирая примечательнейшую коллекцию образцов естественной истории, местных древностей, книг, рисунков, листовок, монет, печатной графики, рукописей и договоров. Подобно многим жертвам этой мании, он оправдывал свою тягу к собиранию всякого хлама желанием написать книгу под скромным заглавием «Естественная и гражданская история Вест-Индии и Северной Америки».

В 1774 году дю Симитьер снял две комнаты в Филадельфии. В одной он наспех обустроил студию, где писал портреты и миниатюры с большинства знаменитых обитателей и гостей города, включая Джорджа Вашингтона, Пьера Ланфана и британских офицеров периода оккупации. Другая комната превратилась в его собственный Музей Америки — первый в своем роде: небольшой стихийный предшественник Смитсоновского музея и Библиотеки Конгресса, открытый для свободного посещения публики с входной платой в полдоллара. Он по-прежнему хотел написать книгу, хотя теперь она превратилась в историю революции: в 1779 году антиквар безуспешно добивался трехлетнего гранта Конгресса для себя в качестве «историографа Конгресса Соединенных Штатов». В 1781 году с тринадцати портретов за его авторством в Париже были сняты гравюры, впервые бегло познакомившие европейцев с лидерами американской революции, но пиратские издания не позволили на этом заработать. Два года спустя он лишился фаланги одного из пальцев: здоровье было подорвано, и в 1785 году дю Симитьер умер в бедности.

Девиз, который он предложил комитету, занятому разработкой внешнего вида Большой печати, отлично подошел бы и ему самому: «Из многих — один» (Е Pluribus Unum). Это был и подходящий девиз для нового государства, поэтому его утвердили без возражений. Однако с той поры многие задавались вопросом, откуда появилась фраза. В «Георгиках» Вергилия есть нечто похожее, но совпадение не точное.

Всякий, кто исследовал классиков в поисках Е Pluribus Unum, копал слишком глубоко: дю Симитьер позаимствовал цитату в Gentleman’s Magazine («Журнале джентльмена») — ежемесячном журнале, издаваемом в Лондоне, который имел массу читателей по обе стороны Атлантики. В свое время это было более влиятельное и солидное учреждение, нежели правительство Соединенных Штатов. Большинство из тех, кто мог позволить себе подписку, имели в своих библиотеках переплетенный годовой выпуск «Журнала джентльмена», и на титульном листе этого издания, начиная с 1731 года, появились слова: «Е Pluribus Unum». Так что дю Симитьеру не пришлось долго искать.

«Журнал джентльмена» издавался до 1922 года, пока не уступил перед реалиями коммерции. Возможно, в траншеях Первой мировой войны погибло слишком много джентльменов или его статьи были чересчур длинными. В любом случае, он больше не мог выходить ежемесячно, и потребность в годовом переплетенном варианте отпала. Журнал сократился до Gentleman’s Quarterly, который долгие годы сохранялся в подписке библиотек и у консервативных дантистов, выкладывавших его в своих приемных в качестве своеобразного предварительного анестетика. В 1980-е годы из унылой старомодной вещицы джентльменов он превратился в модный ежемесячник с обнаженными девушками и быстрыми автомобилями под названием GQ.

После того как с макетом определились, и печать была завершена, для выпуска денежных знаков назначили казначеев Соединенных Штатов. Чтобы подписать и пронумеровать банкноты, сформировали Комитет джентльменов. Вероятно, кто-то помнил, что Джон Гулль брал шиллинг с каждых двадцати монет, отчеканенных им для Массачусетса, поскольку джентльменам с правом подписи платили лишь одну целую три десятых доллара за каждую тысячу изготовленных дензнаков.[37] Колониальные бумажные деньги неизменно подписывались теми, кто занимал подобающее положение, что давало определенные основания доверять деньгам. Но едва ли кто-нибудь пользовался таким авторитетом по всему континенту. Те немногие, кто мог на это претендовать, могли найти себе лучшее применение, нежели подписывать банкноты. Подписи избранных вслепую джентльменов лишний раз увековечили бы анонимность нового панамериканского общества.

К августу Конгресс поднял свои запросы до 3 млн долларов. Джентльмены были сильно загружены работой, и реальные деньги появились лишь к ноябрю. Тогда Конгресс убедился, что этой суммы будет недостаточно, и заказал еще денег. Поручители продолжали ставить свои подписи — по две на каждую банкноту: одну — коричневыми чернилами, другую — красными, а их количество выросло до 275 человек. Тем временем Конгресс исторгал все больше денег в надежде угнаться за обесцениванием выпускаемых банкнот. Подписание дензнаков напоминало очистительную жертву. По словам одного банкира, жившего в XIX веке, «установленный для самого себя предел равнялся тысяче листов (четыре тысячи подписей) в день. Для одного дня это не было бы трудной задачей: но выполнять это на протяжении недель и месяцев, как приходилось мне, было бы слишком негуманным наказанием даже в отношении самых отъявленных преступников».

Подписи ставили шесть Моррисов и четыре Смита. Было также три Джонса, три Графа, три Грея, три Селлера и три Юнга; по два Эванса, Ши, Эйра, Рида, Реда, Бадда, Хейзелхерста и Гезера; пара Стречей и Вильсонов, по два Селтера и Бонда, равно как Горациев и Ринальдо Джонсонов. Еще имелись господа по фамилии Гембл, Коннер и Кокки, Шпрогель, Куль, Леви, Гаррисон, Эрандес и Фоулк. Поручителями были Корнелий Комегис, Захария Маккабин, Эммери Бедфорд и Исаак Олл. У некоторых имелись простые имена подобно Полю Коксу и Дэниелу Хитту; благородные прозвища вроде Пёрвайанс или хоббитские наподобие Кренча и Орда: непроизносимые типа Кайгхна и Хиллегхаса. В списке также значились Дерби Люкс. Эркюль Куртнэ, Аквила Норрис и даже Алкаш П. Смит. Все они были рядовыми гражданами, которым иногда платили за час, а иногда — поштучно. В конце концов они скрепили своими подписями не три миллиона долларов, а более 241 млн: $241 552 780. если быть точным. К 1780 году один доллар в звонкой монете стоил сорок «континенталок».

Потеря стоимости денег делает осязаемым то, что обычно невидимо: настроение и доверие народа. 7 ноября 1775 года филадельфийскому Комитету общественного спасения стало известно, что квакеры Филадельфии отказываются принимать к оплате новые деньги, мотивируя это тем, что, будучи пацифистами, они не могут прикасаться к деньгам, созданным для ведения войны. Но, поскольку существовало немало свидетельств того, что квакеры часто использовали колониальные бумажные деньги, выпущенные с целью покрыть расходы на войну с французами, то власти пригрозили серьезными последствиями в ответ на любую попытку не принять «континенталки». В январе 1776 года Конгресс провел жесткую резолюцию против любого, кто, «лишившись всякого достоинства и уважен ия к своей стране», отвергнет бумажные деньги или поставит под сомнение их стоимость.[38] «Уважение к своей стране», под которой подразумевалась Америка, было совершенно новой концепцией.

Впрочем, это было далеко не последнее решение Конгресса, принятое в сердцах. Дэниел Вебстер заметил, что «навязывать деньгам стоимость и доверие к ним карательными постановлениями» можно с тем же успехом, что и «подстегивать любовь плеткой из воловьей кожи». Многие, подобно Вашингтону, видели в обесценивании денег «печальное свидетельство упадка общественной морали». «На повозку денег, — писал Вашингтон, — едва ли можно купить повозку продовольствия». «Мы все ошиблись в наших представлениях о том, как разбогатеть, — писал один остряк в газете "Пенсильвания пэкет“ 5 июня 1779 года. — Да, у нас появились деньги. У меня денег больше, чем когда-либо прежде, но я, как никогда, беден».

У этой ситуации были и свои неприглядные стороны. Куда бы ни приходили британские войска, а порой они появлялись повсеместно, разумеется, они отвергали «континенталки». Поэтому особенно нервные граждане не хотели принимать их в качестве платы даже в лучшие времена. Между тем, признавая ценность банкнот для неприятеля, британцы наводняли поддельными «континенталками» территории, неподконтрольные своей армии. Обесценивание денег било по армии Вашингтона, когда она пыталась купить припасы, чтобы прокормиться в течение несколько суровых зим. Британские войска, расквартированные в Нью-Йорке, напротив, были так хорошо обеспечены молодцеватыми офицерами и сладостно звенящей монетой Георга III, что зимний сезон 1777–1778 годов, который Вашингтон провел, дрожа от холода, в Вэлли-Фордж, был признан самым блистательным и великолепным за всю историю города.

Конгресс продолжал настаивать на том, что банкноты будут выкуплены в звонкой монете, как только наступит срок платежа. «Не заслуживающая доверия обанкротившаяся республика стала бы новостью в политическом мире, — заверял публику Конгресс, — и среди уважаемых наций уподобилась бы простой уличной девке среди целомудренных и почтенных матрон». Никто не поверил ни единому слову властей, и через пять лет после первой эмиссии пророчество сбылось: в 1780 году Конгресс резко обесценил денежные знаки, приравняв сорок старых долларов к одному новому. Выпустили новые банкноты под гарантии купцов. «Мы питаем полную уверенность в том, что эти деньги будут столь же востребованы, как золото и серебро, — уверял сограждан Конгресс. — Поскольку у нас нет нужды печатать деньги, мы ждем, что вы будете использовать их, не выражая впредь какой-либо тревоги касательно их надежности». Не прошло и нескольких дней, как деньги начали обесцениваться.

Недостатки денег Континентального конгресса перевешивало то, что они достигли конечной цели, позволив своим армиям сражаться так долго, как это требовалось для победы над британцами и завоевания независимости. Заграничные наблюдатели восхищались этим фактом, но понимали его с трудом. Войны Франции и Англии в конечном счете неизменно оплачивала беднота: именно ее силком затаскивали в армию рекрутские наборы, именно она покрывала львиную долю чрезвычайных налогов, расплачивалась жизнями и имуществом в ходе боевых действий. Америка вела и выиграла войну во имя целей, установленных, по большому счету, общим согласием, не прибегая к прямому налогообложению и подпитываясь лишь тонкой струйкой звонкой монеты из Франции и Испании. Это была народная война, что само по себе революционно.

Издержки войны покрывались, как признавал Франклин, своего рода косвенным налогообложением. В 1780 году он с иронией сообщал в письме к другу: «Конгресс, как вы догадываетесь, не сильно искушен в финансах. Но недостаток знаний с лихвой компенсировался удачей. Они выпустили огромное количество бумажных денег, чтобы оплатить жалованье, одеть, вооружить и накормить свои войска и снарядить наши корабли: и с этой бумагой, без налогов они первые три года боролись с одной из могущественнейших европейских наций. Они надеялись, невзирая на количество, удержать стоимость своих бумажных денег. В этом они просчитались. Но эта инфляция, пусть при некоторых обстоятельствах и обременительная, имела то большое благо и полезное свойство, что действовала в качестве налога, и, возможно, справедливейшего из всех налогов, поскольку она больнее всего била по тем, у кого деньги были на руках, и тем самым облагала их пропорционально сумме и времени ее накопления, то есть, по сути, пропорционально достатку человека».

Каждый раз, когда бумажные деньги переходили из рук в руки, они слегка теряли в стоимости: эта небольшая разница и была вкладом держателя денег в общие расходы на войну. «Инфляция — податной чиновник, — с воодушевлением писал губернатор Моррис, — который отыскивает каждый фартинг и карает всякую попытку надувательства». Чем дольше кто-либо держал на руках банкноты, тем больше терял, решив обменять их на товар. Бизнес был весьма оживленным. Более радикальным, пожалуй, являлось то, как этот косвенный налог ударял по богачам пропорционально их накоплениям. Деньги вновь оказались революционерами в том, что касалось социальных отношений в Америке, как и сто пятьдесят лет назад, когда Уинтроп набросал сценку о хозяине и слуге; только на сей раз причиной был не недостаток средств, а их излишек.

В конечном счете деньги Континентального конгресса, прожив свою жизнь и исполнив свое предназначение, «тихо скончались», как выразился Томас Джефферсон. В оборот вошло выражение «не стоит и "континенталки"». Цирюльник обклеил ими свою парикмахерскую. Один раненный в ногу ветеран якобы использовал пачки выданных в качестве жалованья бумажных денег для перевязки и так дал им новое прозвище — «пластыри», которым отныне описывали любые купюры, которые не могли быть выкуплены. Распущенный в Бостоне экипаж одного из кораблей с жалованьем, выплаченным в ничего не стоивших бумажках, исхитрился сшить из банкнот костюмы и щеголял в них на улицах. «На протяжении двух или трех лет мы постоянно слышали и сами становились свидетелями того, как кредиторы спасались бегством от своих должников, а те с успехом их настигали и расплачивались безо всякой пощады», — писал Уизерспун. На карикатурах кредиторы дрожали от страха на чердаках или высматривал и посетителей из заднего окна, готовые молниеносно скрыться. Парад победы в Филадельфии превратился в денежный бунт, когда национальные знамена оказались в руках людей, соорудивших из банкнот кокарды на шляпах, а у них под ногами бегала вымазанная в дегте и вывалянная в «Континенталках» собака.

Предполагалось, что «континенталки» будут возмещаться с помощью уплаты налогов штатами. К несчастью, штаты печатали собственные бумажные деньги, ведь, в конце концов, они тоже вели бои. На купюрах Виргинии богиня попирала Альбион сапогом (когда виргинские деньги обесценились в тысячу раз. пара башмаков стоила 5000 долларов). Северная Каролина использовала серию зловещих лозунгов: «Защита Провидения — праведное дело» или «Да будет неуклонной целью свобода и независимость». Спустя год их сменили девизы на латыни. напоминавшие письма с угрозами, составленные из обрезков газет: «Остерегайся подделок!», «Поступай так, как хочешь, чтобы с тобой поступали другие». В одном из штатов обвалившиеся в цене купюры «похоронили» при большом стечении народа и с военными почестями. Когда гроб с деньгами опустили в могилу, над ним от лица вымышленных друзей и благодетелей произнесли несколько речей с перечислением заслуг «усопшего». В завершение погребальной церемонии один из ораторов воскликнул, размахивая новой банкнотой штата: «Приготовься и ты, ибо ты тоже умрешь!» Скоро предсказание не преминуло исполниться.

5. Мудрец

О Джефферсоне — Монтичелло — Система мер и весов — Жизнь на Юге

В 1777-м, через год после написания Декларации независимости США, Томас Джефферсон занялся строительством нового дома на вершине одного из холмов в Южной Виргинии, с подветренной стороны горного хребта Блю-Ридж. С восьмиугольником красного кирпича, увенчанным невысоким куполом, усадьба Монтичелло стала самым восхитительным зданием Америки того времени.

По периметру купола идет балюстрада из белого камня; ниже, по фронтону — портик и четыре высоких окна со скользящими английскими рамами. От дома отходят две изящные веранды, которые ведут в два очаровательных небольших павильона — мистер и миссис Джефферсон жили в одном из них, когда начались работы в усадьбе. Общий замысел был скромен. Дома выше и больше сегодня вырастают как грибы, причем готовые. А в переднюю Монтичелло не сбегает парадная лестница, комнаты невелики по размеру, и лужайка позади дома годится разве что для игры в крикет.

Джефферсон приложил руку к каждому дюйму этого замечательного особняка, воплощавшего его философию. Он набросал план, провел вычисления, уточнил некоторые сведения по книгам и — насколько мог — наблюдал за ходом работ. Монтичелло был — так, по крайней мере, верил его архитектор — подходящим типом дома для республики, воплощал веру в жизнь, свободу и стремление к счастью своего создателя. Характерными чертами такого строения являются экономичность и точный расчет. Джефферсон считал их республиканскими добродетелями, старался руководствоваться ими в повседневной жизни. Виды, открывающиеся из дома, подобно идеализму Джефферсона, необъятны. Каждая комната на нижнем этаже окнами выходит на лужайку и павильоны или на всю Южную Виргинию. Кабинет, где работал Джефферсон, пребывает в живописном беспорядке, а его стоящая в простенке кушетка соединяется с гостиной, как глубокая и уютная каморка дворецкого.

Один из десяти детей в семье, Томас родился в 1743 году на отцовской плантации в Шедуэлле, в Виргинии. Питер Джефферсон умер, когда Тому было четырнадцать, но рядом находилась не чаявшая в нем души старшая сестра, которая помогала воспитывать мальчика, привила ему любовь к книгам и музыке. В шестнадцать он поступил в колледж Вильгельма и Марии, уже бегло говоря на греческом и латыни, — щеголь из Виргинии с пятью тысячами акров земли в собственности, умевший одинаково хорошо держаться в седле, охотиться и танцевать. Колледж предоставил в его распоряжение лучший в Америке арсенал научных приборов и обучение под началом общепризнанного знатока юриспруденции — Джорджа Вита. Томас женился на богатой вдове и стал членом Палаты представителей Виргинии в 1769 году.

Джефферсон был ширококостным юношей с веснушчатым лицом, слишком застенчивым, чтобы ораторствовать, но одаренным холодной логикой, которая привела его в ряды революционного движения. В 1775 году он высказал один из самых убедительных аргументов в пользу независимости США в своем «Общем обзоре прав человека в Британской Америке», который апеллировал к понятию народного суверенитета. Бог, писал он, даровал людям свободу, когда дал саму жизнь: «Свобода может быть ущемлена силой, но не отторгнута», и потому «по самой природе вещей всякое общество должно неизменно располагать суверенными законодательными правами». Уход британцев предоставил американцам шанс получить эти права в свое распоряжение.

В начале 1780-х годов Джефферсон выступал в роли фермера, депутата Палаты представителей Виргинии и делегата Конгресса Конфедерации. Он только приступил к своим трудам.

При жизни Д жефферсона через Монтичелло шел непрерывный поток иностранных гостей и подающих надежды политиков, ученых, садовников, архитекторов, изобретателей, финансистов и зевак. Ныне усадьба существует за счет туристов. С самого начала, от конюшен до полей, от лачуг негров-рабов до усадебного дома, Монтичелло коренился в земле. Для Джефферсона, как и для большинства виргинцев — его современников, — тот, кто трудился на земле, не просто удостаивался Царства Небесного. Этого, конечно, тоже. Но земля была единственным подлинным видом собственности, приносившей надежный доход в виде урожая, на что Господь обрек человечество в земном мире. Собственность являлась основой цивилизованного общества. Она давала людям независимость и позволяла следовать тому, что предначертано разумом. Ее защита останавливала от посягательства на права других. Земельная собственность, с точки зрения жителей Виргинии, делала людей честными и свободными.

Когда по указанию Джефферсона вершину девственного холма ровняли и готовили под строительство, а затем возводили дом, он сам создавал то, что, по его мнению, должно было стать Самым Прекрасным Местом для него и семьи. Во многом именно доводы и энтузиазм Томаса Джефферсона заставили молодую республику избрать классицизм в качестве стиля для общественных зданий: «Мы хотим подчеркнуть величественность замысла, республиканскую простоту и то подлинное изящество пропорций, что перекликается по духу с умеренностью свободы, исключающей фривольность — плод умов недалеких». Будучи госсекретарем, он давал советы архитектору Пьеру-Шарлю Ланфану относительно строительства Вашингтона («я бы предпочел, чтобы последовали одному из античных образцов») и спроектировал академический городок в Шарлотсвилле — университет Виргинии с его ротондой в виде половины римского Пантеона. Томас сам получил заказы на строения в таком же архитектурном стиле, включая семь домов, церковь, два здания суда и помещения для законодательного собрания штата.

В Монтичелло Джефферсон сочетал классический республиканский идеал с хозяйственностью и, прежде всего, с землевладением. Он взял безымянный холм и упорно трудился над ним. пока тот не зазвучал под стать античным образцам и политическим реминисценциям. Именно такой ему хотелось видеть Америку: величайшим собранием «прекрасных мест». Монтичелло, целиком подчиненный нуждам семьи Джефферсона и потребностям плантации, буквально забит вещами и людьми. Это не помещичья усадьба георгианской Британии, предполагавшей классовую идентичность, из-за которой дома во многом повторяли друг друга. Джефферсон хотел поощрять разнообразие — ведь сходство таило угрозу свободе. Гарантией свободы, как он ее понимал, был независимый ум, тесная связь с родной землей и защита частной собственности. Семья, честно владевшая землей и усердно трудившаяся на ней, была на верном пути к обретению независимости: работа на земле выявляла внутренние качества и способности человека. Добродетельная республика Джефферсона покоилась на таких семьях — равных и свободных. И по мере того, как их число множилось, росла и республика.

В 1784 году Джефферсон возглавил комитет Конгресса, желая выяснить, как наилучшим и скорейшим образом провести межевание новых земель на западе, чтобы утолить вполне законный «земельный голод» граждан и расширить границы Соединенных Штатов. Итогом стал Ордонанс о земле 1785 года — пожалуй, величайшее политическое достижение Конгресса Конфедерации после Декларации независимости. Томас Джефферсон был архитектором первой и автором последнего.

Каждый штат, за исключением Мэриленда, имел туманные исторические притязания на «пустующие» западные земли, а притязания Виргинии превосходили все остальные. Нерешенный вопрос о земле грозил разрушить Союз. Условием Мэриленда при ратификации статей Конфедерации был «национальный домен», что означало урегулирование претензий колоний раз и навсегда путем передачи спорных земель Соединенным Штатам. Джефферсон поддерживал эту идею: он мечтал о множестве небольших штатов с такими названиями, как Сильвания, Метропотамия и Ассонисипия, которые, пополняя ряды Союза, продолжали бы республиканскую традицию.

всего этого можно было достичь, причем быстро. Поскольку нужные инструменты оказались в распоряжении США, огромные куски новых земель могли быть справедливо поделены и упорядоченно заселены. Под британским правлением все происходило до смешного наобум. Например, земельный участок фермера из Массачусетса мог описываться так: «Начиная у основания оврага рядом с домом, отсчитать триста двадцать полей к северу и пять градусов к западу, вплоть до красного дуба, отмеченного АВ, затем отсчитать восемьдесят три поля до ели, отмеченной АВ…» И так далее. Расплывчато и невероятно рискованно, тем более в условиях дефицита профессиональных земельных инспекторов, хорошо знающих свое дело и местность. Одним из них был отец Томаса Джефферсона; с этого же со своим знаменитым аккуратным почерком начинал Джордж Вашингтон.

Во времена Джефферсона повсеместное использование цепи Гантера, названной в честь английского топографа начала XVII века, позволило невоспетым героям американского запада, землемерам, разбить целину на участки. Цепь Гантера насчитывала сто звеньев по восемь дюймов каждое, что составляло в общей сложности 66 футов или 22 ярда (важные расстояния для чисто британской игры в крикет). Но квадрат в десять цепей давал акр, а из 640 акров получалась квадратная миля, и это могло стать прекрасным наделом для фермера.

Джефферсон пошел немного дальше. Его идеи относительно порядка и гармонии начали медленно кристаллизоваться. Еще занимая должность губернатора Виргинии, он пытался разбить графства штата по квадратам, а теперь предложил делить землю на сотни или тауншипы (местечки) по десять квадратных миль, разбитые на сотню участков в 850 акров каждый. Из сотен должны были получиться десять новых территорий, покрывающих весь северо-запад: заселенные и освоенные, они превратились бы в новые штаты Союза.

Конгресс одобрил основную мысль. Не учреждая новые штаты, он предложил размеры участков побольше, а их количество поменьше: «Не меньше трех и не больше пяти». Особого пристрастия к сотням Конгресс не проявил — отдал предпочтение тауншипам в шесть квадратных миль, чьи границы каждые двадцать четыре мили приходились на линии широты и долготы. С принятием Ордонанса о земле, разделение участков по квадратам стало первым успешным приобщением Америки к технологии массового производства: «Это требовало наименьших расходов, поскольку почти во всех случаях было достаточно отмерить две стороны квадрата». Опробованная на неописанных пространствах земли, по площади равных двум Франциям, система покроет три четверти континентальных Соединенных Штатов. Долины рек и скалистые склоны, субтропический лес, субарктическая тундра и пустыни — все аккуратно нарежут на участки площадью в 640 акров.

Джованни Грасси, иезуит и ректор колледжа Джорджтауна с 1812 по 1817 год, объяснял, как это работает: «Прежде чем земля, отданная правительству индейцами, выставляется на продажу, на ней по распоряжению государственных органов проводится топографическая съемка, нарезаются округа и тауншипы. Каждый тауншип составляет шесть квадратных миль и делится на 36 частей. Каждый участок имеет площадь в 640 акров и получает номер от 1 до 36. Номер 16, приблизительно в центре, отводится под школу, а прилегающие три участка резервируются за правительством с правом продажи в будущем, если Конгресс сочтет это необходимым».

Недостатки системы проявились не сразу. Фермы на участке в 640 или 320 акров было вполне достаточно, чтобы прокормить семью в умеренном климате северо-востока. Но чем дальше на запад, тем дожди становились все более нерегулярными, а ручьи иссякали. Трава росла реже, и 640 акров оказалось недостаточно для прокорма коровьего стада, даже если на участке находили воду. Пионеры на западе осознали, что должны объединяться, чтобы организовывать орошение земли, влиять на водных монополистов и разрушать жесткие рамки округов. На основе этой практики в конце XIX века доллару бросят самый серьезный вызов. Но пока запад был так же далек, как внутренние районы Африки.

Достоинства системы стали очевидны с самого начала. У индейцев каждый дюйм континента имел название, а первые белые колонисты, например губернатор Уинтроп и его отряды скаутов, разведали окрестности, придумав ряд новых. Ордонанс о земле превратил Америку в настоящий код, который воплощался в конкретном фермерском хозяйстве в Огайо или Теннесси. Любую часть земельного кадастра — любое место в Америке — можно было выразить комбинацией цифр.

Джефферсон был влюблен в цифровой код. Ничто в старушке-Европе не могло сравниться с этим: миллионы акров выставили на продажу, чтобы позволить следующим поколениям преуспевать так же, как делали их отцы. Параллельно Джефферсон думал о деньгах и о том, как подчинить денежную массу рациональной основе. Бумажные деньги колоний являлись замкнутой системой, подобно поселениям, со всех сторон окруженным лесами. Джефферсон хотел придумать новые деньги для нового общества, и его решение этой задачи с самого начала было связано с теми же принципами, которые упорядочивали пустоши с помощью прямых линий. Как если бы новая валюта была новым городом вроде Филадельфии.

Американская революция отобрала право правления у Георга III Английского и теперь искала место, где бы его разместить, — поближе к дому. Чеканка монеты, как подметил Джефферсон, являлась исключительным атрибутом суверенитета. Право чеканить монету, устанавливать систему мер и весов, вероятно, изначально формировало власть короля. Королевское правосудие проистекало из этого же права. В Америке король лишился своих прав, отказав колонистам в представительстве. Американцы решили начать все сначала.

Джефферсон с большой убежденностью ратовал за новую, рациональную систему мер, которая позволила бы простым людям представить себе расходы и посевную площадь, рассчитать цены и вести счета. Вслед за цепью Гантера десятичная денежная система Джефферсона позволила бы оценить землю с простотой, понятной и ребенку. Чем прозрачнее система, тем меньше трений она порождает, позволяя людям сосредоточиться на выполнении республиканского долга. Первейшим долгом Джефферсона было раз и навсегда установить стоимость монеты Соединенных Штатов. Он намеревался установить для нее столь же четкую меру, как для земли в Ордонансе 1785 года.

Монета свободной республики должна быть серебряной и золотой. Только земля и золото могут считаться подлинной собственностью. Бумажные деньги стали началом порочной системы покрытого неопределенностью кредита и осознанного использования инфляции, основанной на юридической фикции. Бумага заключала в себе обещание, которое могло быть нарушено: создавала тревогу, поощрявшую обман и увертки, завлекая неосмотрительного человека во всевозможные ловушки и капканы: плодила простофиль и потворствовала жуликам. Купюры позволяли манипулировать стоимостью и тянулись к власти. От спекуляции и обещания недалеко и до неприкрытого обмана. У тех, кто контролировал деньги, и у бизнеса всегда имелись скрытые мотивы. Люди были не способны действовать без всякого личного интереса — теперь все притворялись, хвастались, втягивали в дело других, чтобы удержать на плаву свои планы и распалить собственные надежды. Кто-то обязательно будет обманут. Люди перестали действовать спокойно и рационально во имя блага семей, штата и страны: становились безрассудны и эгоистичны, были готовы надувать одних и развращать других.

Простой человек едва ли мог со всем этим разобраться. Страх перед происходящим в буквальном смысле преследовал Джефферсона всю жизнь.

СИСТЕМА МЕР, за которую ратовал Джефферсон, имела десятичную основу. Джефферсон уже применял десятки, чтобы лучше владеть собой. «Рассерженный человек, — советовал он другу, — должен сосчитать до десяти, прежде чем говорить; разъяренный — до ста». Единственным государством, которое, по предположению специалистов, использовало единицы измерения, построенные на декадах или на правиле десяти, была легендарная Атлантида Платона. Доллар, например, делился на восемь. Двенадцать пенсов равнялись одному шиллингу, а двадцать шиллингов — одному фунту стерлингов. Абсурдная система. Джефферсон доказывал, что школьник замучается складывать шиллинги и пенсы, но, «когда он перейдет к фунтам, и ему придется иметь дело только с десятками, все станет проще и не будет риска ошибиться».

Несмотря на это, двенадцатеричная система укоренена в геометрии времени и пространства. Двенадцать — количество месяцев в году и часов в идеальном световом дне. Пять раз по двенадцать дает шестьдесят секунд или минут. Два раза по двенадцать составляют полные сутки. Тридцать дюжин описывают 360 градусов круга. Двенадцать учеников Христа, дней Рождества и дюймов в одном футе. Посетителю Монтичелло бросается в глаза «колоссальный бюст мистера Джефферсона, водруженный на колонну, чье основание украшено символами двенадцати колен Израилевых и двенадцати знаков зодиака». Повторение этих чисел не было случайным, но Джефферсону оно не нравилось, поскольку устарело: отдавало пророчествами жрецов, умышленной неясностью, миропомазанием королей и их претензиями на божественный статус. Этой системе было место в Древнем Вавилоне, а не в новой республике.

Поэтому Джефферсон приступил к установлению десятичной денежной системы. Роберт Моррис, финансист и торговец из Филадельфии, который организовал американские финансы в годы революции, и управляющий Льюис Моррис, его помощник, тоже думали о десятичной системе. Они не были родственниками, но, как говорили, Роберт извлек немало пользы из совпадения фамилий, полагаясь на деревянную ногу управляющего: того разместили в просторном помещении внизу, и всякого, кто спрашивал Морриса в приемной, вели прямиком к обитателю нижнего этажа. Посетителю приходилось растерянно обращаться к нему и заводить беседу о деревянной ноге, пока время визита не выходило. А Роберт Моррис продолжал безмятежно работать в небольшой комнате наверху.

План Морриса заключался в том, чтобы увязать между собой деньги колоний, исчислявшиеся в фунтах, шиллингах и пенсах по разному курсу. Некоторые штаты за прошедшие годы сильно понизили курс, другие строже привязывали свою валюту к стоимости стерлинга, но никогда достаточно полно. Нижним общим знаменателем для денег разных штатов была 1/1400 от испанского серебряного доллара или [39]/1600 от британской кроны^1 Роберт Моррис предложил Соединенным Штатам взять данную сумму, которую он называл единицей или квартой, за основу десятичной денежной системы, установив монеты достоинством в пять, восемь, сто, пятьсот и тысячу единиц. Чтобы перевести эти номиналы обратно в местные валюты, требовалось разделить 1400 на число шиллингов, равных в той или иной местности одному доллару. Конгресс без особого энтузиазма обсуждал предложенную систему на протяжении двух лет, пока Джефферсон не отклонил ее как слишком сложную: стоимость монет отдельных штатов могла вновь измениться. «Поскольку нашей целью является избавиться от этих денег, преимущество, извлеченное из этого соответствия, скоро сойдет на нет», — сказал он и в качестве привязки взял испанский доллар. Джефферсон взял название «доллар», вероятно, лишь для того, чтобы показать, от какой конкретно монеты происходит его монетная система. К 1780-м годам доллар был практически общим термином, и в 1785-м Конгресс объявил: «Денежной единицей Соединенных Штатов Америки будет один доллар», — одобрив в целом мысль сделать его десятичным.

Джефферсон предложил отчеканить полдоллара, 1/5 (пиастрин), 1/10 (бит), 1/20 (полбита) — все серебряные, а также медную монету достоинством в 1/100 и золотую десятидолларовую монету. В конце концов от пиастрина, или одной пятой, отказались в пользу недесятичной четверти доллара. Джефферсон позаимствовал несколько броских названий и украл у Морриса цент, задуманный как монета достоинством в 1/100 предложенных губернатором денежных единиц. Джефферсон извратил эту идею, сделав цент 1/100 собственной единицы. Беззастенчивый франкофил, он предложил дайм — от французского dixieme (десятый) и орла для золотой десятидолларовой монеты. Конгресс одобрил все эти частности в октябре 1786 года.

Решение Джефферсона отойти от правила двенадцати было примечательно, поскольку в свое время его установили не случайно. Сам Платон подробно расписывал, почему правило десяти, или декады, не подходит для его аллегории Атлантиды. Джефферсон, похоже, не оценил по достоинству тот факт, что Атлантида, поглощенная приливной волной, погибла из-за ложности ее основания: защитные сооружения, выглядевшие мощными, в реальности оказались слишком хрупкими, а общество, построенное на основе декад, стало в буквальном смысле слова декадентским.

В сути Просвещения, сформировавшего мировоззрение Джефферсона, было открытие суверенитета человека. Рациональный ум восемнадцатого столетия был склонен недооценивать божественный разум. В последние годы жизни Джефферсон долго и упорно трудился над цензурированной версией Нового Завета, будто он, а не Бог, имел более точное понятие о его смысле. Подобно иным пророкам Просвещения, его завораживала перспектива перетряхнуть все прежние устои.

Только человек мог улучшить инертный, неподвижный универсум. Очевиднее всего это проступало в Америке, где «болота нужно было осушить, пашне — вскарабкаться на склоны холмов, дороги — выровнять, создать железные дороги, водоснабжение, гавани, болота, дренажные системы, канализацию, поселки и города, а всю страну обратить в сад»[40]. Этот сад не являлся первозданным Эдемом, с которым первые поселенцы отождествляли Новый Свет: он должен был создаваться руками человека, приливом той упорной энергии, которая почти не оставляла места для двустороннего потока между королем и подданным, природой и фермером, силой и переговорами. Агрессивная самоуверенность философии Просвещения, возможно, сама фраза «дренажная система» говорили о пришествии национализма, республиканизма и индустриализации, основанных на беспрецедентной эксплуатации ресурсов.

Сотворение полностью десятичного доллара усложнял чисто джефферсоновский парадокс. Джефферсон был тем, кто провозгласил право каждого поколения утверждать собственный идеал общества, не скованный данью истории. Он рассчитал продолжительность каждого поколения на основе таблицы смертности и рекомендовал их смену каждые двадцать лет, как если бы поколения высыпались из коробочки одно к одному, словно леденцы от кашля. Он покончил с майоратом в Виргинии и утверждал, что привычная система мер и весов принадлежит истории. Взамен утвердил собственные законы, которые рассматривал как нечто суперреволюционное. Намеченные Джефферсоном в будущем революции не опрокинут ни одно из лелеемых им убеждений, которые он полагал вневременным выражением прав человека и естественных законов, очищенных от мрака неясного и благоволения монархов. Вероятно, политика подчиняется им в той же мере, как материальная Вселенная — законам Ньютона. Революции Джефферсона не страшили: они просто будут возвращать страну на путь естественного права, намеченного Декларацией независимости и Биллем о правах.

Последним словом Джефферсона по интересующему нас предмету стал «План установления единообразия монеты, мер и весов в Соединенных Штатах», озвученный им 4 июля 1790 года. Возможно. Джефферсон чувствовал, что его план родился слишком поздно. Он начат речь с двух параграфов, похожих на извинения провинившегося школьника: де, ранее он упустил данный порядок из вида по причине разъездов, был болен или занят, а новые факты стали известны недавно. Однако его внутренний политик верил, что «эти обстоятельства извиняют отсрочку».

Джефферсон планировал для своих соотечественников «глубокое реформирование всей используемой ими системы мер и весов, дав каждой линейке значений десятичный знаменатель, уже утвержденный для их денежной системы, и тем самым сведя исчисление всех важнейших величин повседневности к доступной арифметике, где всякий сможет умножать и делить простые числа». Система Джефферсона устанавливала в 1 футе 10 дюймов, а в 1 фунте — 10 унций. Кубический дюйм дождевой воды получил бы вес в 1 унцию — ровно столько, сколько весил 1 серебряный доллар в 376 тройских гранов. Деньги и меры веса оказались бы увязаны друг с другом.

Депутаты Конгресса сонно кивали, пока Джефферсон самозабвенно жужжал над своим полем из цифр, пеков, гранов и мер эвердюпойса[41]. Очень немногие конгрессмены имели даже малейшее представление о чем речь, но и это не изменило сути. Когда Томас Джефферсон был маленьким, граница проходила по Аппалачам — они считались пределом расселения для белых людей. В 1750 году агент по продаже земли из Виргинии обнаружил глубокую долину, разрезавшую Аппалачские горы на высоте 1665 футов, откуда индейские тропы разбегались туда, где ныне расположены Теннесси и Кентукки. Он назвал ее Камберлендской впадиной в честь «мясника» Камберленда, печально известного британского генерала, а тринадцать лет спустя британское правительство, исходя из интересов империи, запретило селиться дальше верховьев рек, впадающих в Атлантический океан. С таким же успехом они могли перегородить реку Огайо. В марте 1775 года, пока патриотические собрания штатов накапливали претензии, Даниель Бун и артель из тридцати лесорубов начали прорубать из впадины дорогу[42], протянувшуюся на триста миль до самого Луисвилла на реке Огайо.

Бун потратил на изучение региона не один год. Два столетия белые поселенцы прорубали дорогу к океану, наблюдая, как цена на землю росла по мере истощения ее плодородия. Бун увидел поля мятлика в Кентукки, где паслись бизоны, в изобилии водились дикие индейки и росли великолепные леса. Позднее он вернулся, ведя за собой партию поселенцев, та угодила в устроенную индейцами засаду, в которой погиб его собственный сын. Позже благодаря виски и торговле с чероки удалось заключить шаткий мир, хотя вождь племени, взяв Буна за руку, предупредил, что Кентукки покажется ему мрачным и кровавым местом.

Юридические запреты опрокинула революция, и первые переселенцы прибыли на северный берег Огайо на лодке под названием «Мэйфлауэр». Другая партия вновь прибывших «чуть не поддалась желанию в подражание Колумбу целовать землю Кентукки, достигнув ее». Америку будто открывали заново. В течение следующих пятнадцати лет более ста тысяч человек последовали примеру Красотки Бетси из Пайка [43] на пути через Высокую гору. Через двадцать лет Тропу Буна выровняли для передвижения повозок и превратили в большую Дорогу диких мест.

К тому моменту, когда Джефферсон представил на рассмотрение Конгресса свой набор инструментов Новой Америки, новые американцы мчались вперед так, что лишь пятки сверкали. Через Камберлендскую впадину сквозь горную цепь, которая больше не являлась краем цивилизации, устремился поток фермеров. Это стало стержнем, корешком, соединявшим две главы колонизации Америки. Менять меры веса и длины было слишком поздно: первые жители запада страны уже пустились в путь со своими неправильными винчестерскими бушелями, гильдейскими квартами и разрубленными монетами. Они отправились вместе с цепями длиной в один фурлонг и квадратом из шести миль, наделами в 640 акров, половиной в 320 акров и с четвертью. Они уехали со своими устаревшими инструментами, чтобы мерить ими все подряд: виски и пшеницу, целину и стоимость пушнины.

Джефферсон не последовал за ними. Два года спустя и через семь лет после того, как Америка первой в мире приняла десятичную монетную систему, он в качестве американского посланника в Париже имел удовольствие наблюдать, как французский Конвент последовал уже известному примеру, введя в оборот франки, сантимы и су вместо ливров.[44] Джефферсон любил французов и не был обескуражен, даже когда революция вышла из-под контроля конституционалистов и отправилась в галоп якобинского террора. «Мои личные привязанности были жестоко ранены некоторыми из ее [революции] жертв, — писал он другу в январе 1793 года, — но я предпочел бы увидеть опустошенной половину земли, нежели ее поражение».

Конвент ввел килограммы, метры и миллиметры. Увидев вызов в двенадцатеричном порядке часов, утвердил переход на двадцатичасовые дни, десятидневные недели и десятимесячные годы. 1789-й превратился в 1-й год Революции. Французы ввели минуту, состоявшую из 100 секунд, хотя никто так и не смог создать подходящие часы. Они сделали измерение космоса вопросом компромиссного соглашения и стали свидетелями того, как эта смехотворная система развалилась на части.

Наполеон официально упразднил большую часть мер измерения, внедренных философами. Неслучайно метр вскоре оказался неточным понятием: тому, что полагалось быть абсолютом, оторванным от поверхности земли теодолитом и мерной цепью, пришлось трижды переопределять заново в течение девятнадцатого столетия.

в 1786 году Джефферсон заявил палате представителей. что «в Виргинии, где наши города так немногочисленны. невелики, а их потребность в товарах, как известно, невелика, мы так и не смогли ввести в оборот медную монету».

Пусть звучит глупо — как мог кто-то отказаться от денег? — это наблюдение не было банальным. Джефферсон называл Южную Виргинию океаном: города Юга действительно во многом походили на гавани, полные праздных мужчин с присущей морякам слабостью к крепким спиртным напиткам.

Там, где так называемая «приливная вода» плескалась у преуспевающих плантаций, бочонки табака и кипы хлопка загружались на уходящие за океан корабли. Капитаны и плантаторы заключали свои сделки прямо на веранде, размышляя за стаканом виски и обменивая ценную продукцию Юга на британские наряды. Однако фортепиано и вышивание свидетельствовали об ужасной скуке белой женщины американского Юга, которой было нечем заняться. Все могли сделать рабы: от тяжелой физической до домашней работы. Белые женщины играли роль украшений. Города с их беспрестанной мелкой торговлей и обменами были немногочисленны и разбросаны далеко друг от друга: оживленные улицы являлись такой же редкостью, как хлопотливые жены. Дороги были ужасны, а поселения разрастались редко. В условиях господства плантаций побережья, которые поставляли Америке свою великолепную аристократию — людей, подобных Мэдисону, Монро, Вашингтону и Джефферсону, — существование неурожайных ферм на плато Пидмонт вместе с рабовладением создавало в обществе внутренний конфликт.

Значительная часть земли по-прежнему простаивала. Плантаторы двигали экономику Юга, большинство из них могли полностью себя обеспечить: что бы они сами ни думали, их поместья больше напоминали средневековые монастыри, чем владения аристократов в Европе. «Среди рабов моего отца были плотники, бондари, пильщики, кузнецы, кожевники, дубильщики, прядильщики, ткачи, вязальщики и даже винокур», — вспоминал один из южан. Все нужное для них сырье производилось в поместье: доски, воловья кожа, мясо и шерсть, лён и хлопок, фрукты. Здесь не было потребности в деньгах, за исключением случаев, «когда приезжал нанятый на три-четыре месяца в году профессиональный сапожник и делал обувь для всех белых членов семьи».

Деньги на повседневную жизнь не слишком ценились на Юге. Табак отправляли в Глазго, хлопок — в Лондон и графство Ланкашир. По счетам расплачивались товарными накладными, переводными векселями и расписками далеких банкиров. Даже архитектура американского Юга была океанической. Когда мимо, подобно прекрасным круизным лайнерам, проплывали огромные светлые помещичьи дома, им приходилось рассекать пейзаж, загроможденный обломками «кораблекрушения»: хижинами для рабов, бесчисленными ветхими загонами для животных, амбарами и коровниками из жердей. Южные урожаи со временем истощали землю. Плантаторы обычно переносили свое хозяйство и оставляли «за кормой» перепаханную безжизненную землю. Было проще сняться с места, чем удобрять пашню.

Деньги, особенно мелкие, невысоко ценились в мире, где и богатые, и бедные белые американцы привыкли смотреть на ручной труд свысока. Неудивительно, что о центах никто не заботился. Как говорили, «не стоит и пикеюна» (когда французы владели Луизианой, они использовали пикейоны наряду со своими ливрами и су). Пикейон — маленькая серебряная монетка — такое название пристало на Юге к пятицентовику. Праздность была местным пороком. Путешественники вечно проклинали дороговизну поездок по Югу. которая, безусловно, сглаживалась непоколебимыми традициями южного гостеприимства. Но даже это было лишь памятником тоскливости жизни.

Некоторые, и среди них лавочники, наживались на беззаботности Юга. Большинство пикеюнов в обращении были не пятицентовыми монетами, отчеканенными на монетном дворе Соединенных Штатов, а небольшими серебряными медиос или монетами в полреала — так напоминало о себе былое господство испанского серебра. По стоимости они равнялись 6,25 цента. Если вы расплачивались половинкой бита, скажем, за сигару стоимостью в 5 центов, разница шла в карман владельца лавки. С другой стороны, если вы предлагали бит — 25 центов — за табак стоимостью в полбита, то довольствовались пятицентовиком в качестве сдачи (полдайма). Когда владелец лавки давал сдачу в 10 полдаймов вместо 10 полреалов, его выгода составляла 12,5 цента. Конгресс пытался положить конец этой практике только в 1875 году.

Вероятно, бедным белым американцам Пидмонта было бы лучше не следовать примеру аристократии побережья с ее притворным безразличием к деньгам, праздными женщинами и обостренным пониманием чести. Бережливость не являлась частью нарождавшегося внутреннего кода южан, который белые бедняки примеряли на себя, стремясь подражать богатым соседям. Одержимость кровью и честью не оставляла места вульгарным деньгам. Приезжавшие осознавали, что такое мироощущение не помогало «улучшить свое положение», усугубляя ношу среднего класса. Жан-Пьер Бриссо в 1791 году отметил последствия нехватки монеты: «Подсчитано, что в городах мелкие расходы семей удваиваются вследствие этой проблемы. Это обстоятельство отражает поразительный беспорядок управления и растущую бедность».

За столетие до революции английский экономист жаловался на нехватку простой медной монеты на Ямайке, которая вымывалась серебром из испанских рудников. По его мнению, следовало организовать приток пенсов, чтобы «местные жители стали более бережливыми, чем они есть сейчас». Ямайским беднякам было трудно экономить, «поскольку они были приучены иметь дело только с серебряной монетой, самое мелкое достоинство которой равнялось пяти серебряным пенсам, и ценить ее при этом не больше, чем британский бродяга фартинг».

И все же, за всеми немногословными и щедрыми жестами, деньги имели огромное значение для высших классов виргинского общества. Их дома, лошади, гончие, невольники часто возникали из лабиринта долгов. Они игнорировали никель[45] и Займы, потому что «отставали» на один урожай от своих не слишком богатых кредиторов в Англии. Джефферсон исключением не являлся, мечтая, что однажды «он никому не будет должен и шиллинга».

Самая большая трудность Джефферсона, связанная с усадьбой в Монтичелло, заключалась в том, что он не мог себе ее позволить — ни вина, ни книг, ни, тем более, строительства и переделок в доме. Это смелое архитектурное высказывание походило на бесконечное перескакивание с мысли на мысль из любимой книги Томаса — романа «Жизнь и мнения Тристрама Шенди»[46],— представлявшей собой абсурдную историю с неожиданным концом, так как она не была окончена. Джефферсон продолжал перестраивать и изменять Монтичелло всю жизнь. Через тридцать лет после начала строительства в половине комнат по-прежнему недоставало полов и отделки; насколько усадьба представляла собой замечательную лабораторию для ученого, настолько она была откровенно странной в качестве семейного дома. Окна спален доходили до пола, и гости испытывали трудности, желая переодеться без посторонних глаз или выглянуть наружу. Что до ротонды, ее симметрия была слишком изысканной, чтобы допустить скромную каминную трубу, потому зимой в вестибюле под ротондой царил собачий холод. Даже чтобы добраться до спален, приходилось преодолевать «небольшую очень крутую лестницу».

В качестве символа республиканской свободы и выражения веры ее архитектора в сельскую республику, основанную на античных ценностях (с прекрасно вписанными колоннами дорического, коринфского и тосканского ордера), усадьба, к сожалению, покоилась на классическом институте, не имевшем ничего общего с архитектурой. В Монтичелло было налицо такое наследие Античности, как рабство, пусть его умело скрывали от жильцов и гостей дома и прятали под верандами. Здесь только одна семья наслаждалась республиканской свободой, на долю десятков других людей пришлось только республиканское рабство. Даже когда Джефферсон возносил хвалу трудящимся на земле, он имел в виду себя и своих друзей, а не сотни негров-рабов, чей труд позволял хозяину выражать изящные мысли.

Джефферсон не хуже любого другого знал, что долг — антитеза свободы. Нация-должник в реальности не являлась свободной. Не был свободен и отдельно взятый человек. Как сказал Франклин, «заемщик — раб того, кто ссудил». Позднее, став президентом, Томас Джефферсон был одержим моральным долгом урезать государственные расходы до минимума, сделав все, что в его власти, для выплаты госдолга. Но Монтичелло не давало своему хозяину выпутаться из долгов. Он строжайшим образом вел счета, подсчитывал и выверял абсолютно все, но не мог привести в порядок собственные финансы. В завещании Джефферсон дал вольную некоторым из своих любимых невольников, но душеприказчики продали их, чтобы расплатиться с долгами хозяина.

6. Монархист

О честолюбии — Конституция — Восстание Шейса — Остроумный янки — Национальный долг — Национальный банк — Дуэли

Один из счастливых наследников плантационного общества, Джефферсон родился и жил богачом, но боялся денег. Александр Гамильтон стал одной из их жертв, боясь бедности и слабости. Подвижность была у него в крови.

Он вел свое происхождение от искателей фортуны и беглецов, «островных блох» в Карибском море: люди спасались из тюрьмы одного острова ради обретения рая на другом, но лишь затем, чтобы убедиться, что тут такая же темница, как прежняя. Его мать, Рейчел, «женщина большой красоты, выдающихся способностей и достоинств», принадлежала к уважаемой семье плантаторов-гугенотов с британского Вест-Индского острова Невис, пока не связала себя несчастливым браком с Йоханом Лавиеном, плантатором-датчанином с острова Санта-Крус. Рейчел хотелось перебраться на другой остров, ее семья подозревала, что жених богат, и она за него вышла. Лавиен не был богат. Они не любили друг друга. У них родился сын. Лавиен держал жену взаперти, чтобы она изменила свой «богопротивный образ жизни». В итоге женщина сбежала с Санта-Круса и возвратилась на Невис. Там она влюбилась в привлекательного, плывущего по течению Джеймса Гамильтона — разорившегося плантатора с голубой кровью и без средств. Рейчел прожила с ним пятнадцать лет. Ее развод с Лавиеном оформили, когда ее второму сыну, Александру Гамильтону, было уже два года. Шесть лет спустя Джеймс Гамильтон отплыл на Сент-Китс: уехал по делам и не вернулся. Его письма сначала приходили все реже, затем вовсе перестали. Если Александру было суждено стать «отцом» доллара Соединенных Штатов, можно сказать, что у доллара на редкость непутевые бабушка с дедушкой.

Рейчел оказалась способной женщиной, открыла лавку и отправила Александра и его старшего брата работать на местных торговцев. В свободное время Александр брал уроки у одной еврейки и ласкал слух матери Декалогом на иврите, «сидя рядом с ней за столом». Он научился вести счета и неплохо владел французским. Вероятно, природные способности обеспечили бы ему будущее скромного вест-индского купца. Но, когда Александру исполнилось одиннадцать, мать умерла.

Питер Лавиен, первенец, на вполне законных основаниях получил все деньги и собственность, а поскольку Джеймс Гамильтон не вернулся, опекуном мальчиков стал племянник Рейчел. Его жена недавно скончалась, и не успели братья переселиться, как он покончил с собой. Александра взял под опеку один из друзей семьи. В возрасте двенадцати лет он признавался, что «охотно рискнул бы жизнью, пусть и не в моем характере сгущать краски моего положения».

Горько сожалея об «унизительной участи клерка или чего-то подобного, на которую судьба обрекла меня», Гамильтон корпел над книгами счетов в торговом доме, учился вести подсчеты и составлять заказы, как вдруг фортуна послала ему извержение вулкана. Александр написал об этом блестящее сочинение, и оно привлекло внимание недавно прибывшего пресвитерианского пастора, честолюбивым желанием которого было «стать покровителем, явившим миру из безвестности какого-нибудь гения». Мало кто так быстро получал желаемое. Преподобный Нокс убедил группу купцов отправить юношу на материк, чтобы дать ему образование.

Гамильтон никогда не огладывался назад. Ему было всего шестнадцать, когда он объявил в Принстоне о своем желании поторопить события и закончить университет через год. Деканы были то ли возмущены его наглостью, то ли напуганы брошенным вызовом, но молодой человек отправился в нью-йоркский Кингс-Колледж и с жадностью набросился на юриспруденцию. Когда раздоры с Англией обрели угрожающие очертания, он последовательно стал памфлетистом, добровольцем и капитаном артиллерии. Война началась, и уже в двадцать один год Александр Гамильтон был подполковником, служа адъютантом генерала Вашингтона. Из-за вспышки гнева последнего Гамильтон вскоре вернулся в действующую армию, и очень вовремя: Корнуоллис вторгся в Виргинию, губернатор Томас Джефферсон бежал, началась осада Йорктауна французскими и американскими войсками. Гамильтон под шквальным огнем противника возглавил ночной штурм одного из редутов. Вашингтону не хватало адъютанта, и он беспокоился, что «тот намеренно играет со смертью». Но вскоре Корнуоллис сдался, тем самым закончив войну. Гамильтон женился на Бетси Шайлер — дочери богатого помещика в долине реки Гудзон — и в 1783 году обосновался в Нью-Йорке, где пользовался славой способного и удачливого адвоката.

Соединенные Штаты еще были связаны прежними Статьями Конфедерации, но непрочные контакты, позволившие им сражаться с британцами, в дни мира порождали стычки и раздоры. США не вышли из войны нацией: за каждым штатом тянулась длинная история, тогда как страна в целом путешествовала налегке. События, которые американцам предстояло запомнить, были слишком свежи; битвам еще предстояло стать легендой. Часть их скудного багажа, казалось, вообще им не принадлежала: британские песни и французская победа, испанские деньги и английское право; рабочие руки, нечестным путем добытые в Африке; кукуруза и индейка, украденные у индейцев, а также изрядное количество рома, прикарманенное в Вест-Индии.

Американцы были весьма неуживчивы между собой и ревнивы к мотивам соседей, подозрительны в отношении собственных правителей и строги в том, что касалось их свобод. Мэдисон сравнил Нью-Джерси, плативший портовые сборы то Филадельфии, то Нью-Йорку, с бочонком о двух затычках. Обитатели Мэриленда подозревали виргинцев в желании раздвинуть свои границы до Миссисипи. Люди предпочитали именовать себя ньюйоркцами или каролинцами, реже — колумбийцами и совсем редко — американцами.

Все что у них имелось общего — это отправная точка: 1776 год и символ веры, выраженный на манер девиза кладоискателей «Даешь Пайкс-Пик!» в джефферсоновских словах «Жизнь, свобода и стремление к счастью». Чтобы остановить сползание к анархии, требовался более прочный союз. Гамильтону едва исполнилось двадцать восемь лет, когда он в 1786 году созвал Конгресс в Аннаполисе. Недоставало полномочий, но молодой адвокат указал дальнейший путь и вдохновил штаты в следующем году отправить делегатов для выработки проекта полноценной федеральной Конституции.

Вырабатывая законы о денежном обращении, переговорщики были очень осторожны. Прежде всего они лишили отдельные штаты права печатать бумажные деньги. Национальное единство требовало единой для всех валюты, чтобы положить конец манипуляциям с курсом, к которым в старые недобрые времена, в том числе уже после революции, охотно прибегали. В качестве «законного платежного средства при выплате долговых обязательств» штаты могли использовать только золото и серебро. Полномочия валютного регулирования, фиксации валютных единиц, стоимости драгоценных металлов относительно друг друга отдали в ведение Конгресса. Федеральное правительство лишили возможности «эмитировать кредитные билеты»: за ним осталось лишь право «чеканить монету, регулировать ее стоимость, а также стоимость иностранной валюты, устанавливать стандарты мер и весов». Один из депутатов от Делавэра полагал, что включение в данный перечень права печатать бумажные деньги стало бы столь же тревожным сигналом, «как и начертание зверя в Откровении Иоанна Богослова».

Томас Джефферсон отсутствовал, находясь в Париже в качестве посланника Соединенных Штатов, и программную речь прочел Гамильтон. Он предложил учредить пост президента с пожизненным сроком полномочий, избираемых пожизненно сенаторов и упразднить штаты — то есть хотел установить монархию в республиканских одеждах. Его речь длилась пять часов, «ее хвалил всякий но никто не поддержал». Позже ораторы говорили, насколько, по их ощущениям, расширились интеллектуальные рамки прений. Гамильтон удалился в Нью-Йорк, а остальные делегаты проработали свой вариант Конституции, и, когда документ одобрили, Гамильтон развернул в ее пользу блестящую агитацию. Он написал большинство из так называемых «Записок федералиста», которые побуждали принять Конституцию со всех возможных точек зрения. Что касается его самого, он «был не против того, чтобы попробовать с таким вариантом республики».

«Записки» сыпали аргументами, и Северная Каролина даже беспокоилась, что случится, если президентом изберут папу римского. В Массачусетсе вспыхнуло восстание. В 1786 году Даниел Шейс — отставной офицер и ветеран сражений при Лексингтоне, Банкер-Хилл и Саратоге — возглавил вооруженное выступление против государства. К нему присоединились сотни фермеров; одни были вооружены вилами, другие поснимали со стен охотничьи ружья. Поводом к войне, со всей неизбежностью, стали деньги.

Фермеры, такие же, как и сам Шейс, погрязли в долгах в дни свободно обращавшихся и доступных бумажных денег. Их проблемы начались с того момента, когда Массачусетс постановил возвращать долги в звонкой монете. Возникла нехватка денег, внезапная дефляция, и кредиторы поспешили востребовать долги к уплате. Но у фермеров не было звонкой монеты. Некоторые из них были вынуждены распродать свои фермы по бросовым ценам, лишь бы обзавестись наличностью, чтобы расплатиться по самым мелким долгам. Массовое гражданское неповиновение началось после постановлений судов, которые предусматривали принудительную уплату долгов, а летом 1786 года во главе озлобленной толпы встал Шейс и повел ее на захват арсенала штата.

В конечно счете восстание подавили: ополчение рассеяло вооруженную вилами армию фермеров у Спрингфилда. Шейс и остальные главари мятежа были схвачены, отчитаны и отправлены по домам, но они вызвали к жизни призрак анархии и кровопролития, грозивший охватить нацию. Поэтому обеспокоенные граждане сплотились вокруг Конституции, порядка и стабильности, когда пришло время голосовать.

Конституцию приняли в 1789 году. Вашингтона избрали президентом, и он пригласил Джефферсона, которому тогда исполнилось сорок шесть лет, на пост государственного секретаря. Гамильтон в возрасте тридцати четырех лет был назначен генеральным казначеем.

Первый федеральный Конгресс собрался в 1789 году в обстановке разочарования. Немногие среди новых делегатов потрудились прибыть на официальное открытие заседаний в Нью-Йорке, и потребовалось еще три недели, чтобы набрать кворум. Никто не знал, как действовать правительству и даже что делать дальше. Пока Адамс трясся над протоколом, предлагая именовать парламентского пристава «церемониймейстером с черной булавой», как если бы здесь был британский парламент, Вашингтон председательствовал на обедах, где никому не позволялось говорить, и «барабанил по столу ножом и вилкой, как барабанными палочками». Делегаты не знали, как к нему обращаться, и тот же Адамс предложил — под улюлюканье и смешки радикалов — титул ваше высокопревосходительство президент. Вашингтон имел столь же смутные понятия о том, как обращаться к депутатам, и неясно представлял себе их полномочия.

Во время первого появления в Сенате, когда Вашингтон излагал детали договора с индейцами, по поводу которого лично вел переговоры, сенаторы привели президента в состояние «величайшего раздражения», предложив передать дело в один из комитетов.

Но самой большой загадкой была огромная сумма денег, которую страна взяла в долг у иностранных держав и собственных граждан для борьбы с англичанами, которая, как все ожидали, будет длиться годы, если не десятилетия. США на тот момент являлись исключительно аграрной страной. Три с половиной миллиона ее граждан жили в деревнях и на фермах, и всего двести тысяч — в городах. США не только были невелики, но и слабы. Британская Канада сурово взирала на них со своей 49-й параллели, ощетинившись красномундирниками и роялистами. Испанская империя — пусть уже агонизирующая внутри, но еще способная на вспышки энергии и амбиций, — обладала Флоридой и всем юго-западным побережьем вплоть до Калифорнии, откуда католические миссионеры устремлялись вглубь неизведанных пространств. Французская Луизиана была огромным аморфным пространством в центральной части Северной Америки, к ней относилась большая часть бассейна Миссисипи от Нового Орлеана до столь же неисследованных территорий на севере. Тринадцать Соединенных Штатов фланкировали небольшой участок побережья, составляя самое небольшое объединение на карте.

Американцы оставались фермерами на протяжении нескольких поколений, и большинство их сделок совершалось на основе бартера. Немногие регулярно имели дело с деньгами, а приблизительно двести тысяч невольников не прикасались к ним вовсе.

Однако существовали долги. Конгресс отвечал за большую часть американского долга, остальное являлось обязательствами отдельных штатов. У Франции, Испании и Голландии были заняты непомерные суммы, но еще больше заняли у простых американцев в виде ордеров, счетов, долговых расписок и даже устных заверений, которые революционеры раздавали в обмен на товары и услуги (включая военную службу). Никто не знал наверняка, сколько правительство должно и кому: это походило на северо-запад — неисследованный край, которые скорее пугал, чем притягивал.

Гамильтон назвал суммы, когда 14 января 1790 года прочитал свой «Доклад об общественном кредите». Долг перед иностранцами составлял 12 млн долларов, долги штатов оценивались в 25 миллионов, а федеральный долг исчислялся в 42 414 085 долларов 56 центов. Здесь крылся шанс для Гамильтона: «Общеизвестно, что в странах, где государственный долг надлежащим образом обслуживается и составляет объект всеобщего доверия, он отвечает большинству функций денег», — объяснял Конгрессу Гамильтон. Долг должен был создать деньги. Государство будет регулярно выплачивать процент с национального долга, доллар в доллар, в звонкой монете, источником которой должны стать ввозные пошлины и доход от продажи государственных земель. Все оставшееся должно идти на выплату основной суммы. Инвесторы, зная о регулярно выплачиваемых в золоте или серебре процентах, безо всякой опаски будут покупать друг у друга долговые облигации, а их стоимость, на тот момент колебавшаяся от шиллинга до фунта, быстро вырастет. Как только долг станет таким же привлекательным товаром, как земля или табак, он составит основу находящейся в обращении валюты.

Бесстрастная логика предложенной Гамильтоном схемы гасила последние отблески революции, поскольку вознаграждала спекулянтов, выкупивших долговые расписки у солдат, рисковавших жизнью и получавших увечья за святое дело, и даже у купцов, которые снабжали армию из патриотических соображений и давно их продали — вернее, были вынуждены продать — ради наличных. Гамильтон сожалел об этом, но не видел иного выхода из сложившейся ситуации. Он указывал на то, что и спекулянты, в конце концов, продемонстрировали веру в Соединенные Штаты.

Не все страдали от угрызений совести. «Бедные солдаты! Я уже устал слышать о бедных солдатах», — фыркал Иеремия Уодсворт, бизнесмен и депутат. С той минуты, как план Гамильтона предали огласке, беспринципные спекулянты, подобные Уодсворту, начали охотиться за всеми государственными облигациями, какие могли прибрать к рукам. Весной 1791 года они рыскали по американской глубинке и поговаривали, что в Каролину устремились целые повозки, груженные золотом, а «зафрахтованные для спекуляций» корабли везли на юг агентов с инструкциями стучаться во все двери подобно дяде Аладдина, предлагая выкупить старую облигацию, от которой почти всякий был рад избавиться за незначительную сумму наличных в твердой валюте — от пяти до двух шиллингов к одному фунту. Пока новости о том, о чем было известно всякому в Нью-Йорке, достигали фермеров и купцов в лесах Каролины и на берегах Саванны, проходили недели, если не месяцы. Инвесторы получали огромные прибыли. Но это не имело значения: страшный затор долга начал рассасываться.

Теперь Гамильтон предложил федеральному правительству взять на себя ответственность за весь государственный долг Америки, включая долговые обязательства отдельных штатов: политика, которая с библейской лаконичностью стала известна как ассумпция[47]. Она составляла суть воззрений Гамильтона на правительство и правосудие, поскольку ассумпция возносила центральное правительство на новые высоты полномочий и ответственности. Как объяснял в парламенте один из сторонников Гамильтона: «Если общее правительство должно выплачивать все долги, оно, разумеется, должно получить в распоряжение и все доходы, а если оно располагает всеми доходами, это равнозначно, другими словами, всей полноте власти». Защитники прав штатов понимали: раз федеральное правительство принимает на себя все их долги, оно приобретает и право улаживать их дела в пользу общенациональных интересов.

Гамильтон давно для себя решил, что нация затмевает по своему значению штаты. Американцы должны распределять риски и делиться возможностями. Общий долг был общей ответственностью, а блага жизни в Америке доступны каждому. Не делом Виргинии было отказываться от своих долгов перед английскими купцами и тем самым окончательно разрушать узы между государствами. Не делом Род-Айленда было раздувать свой долг за счет соседей. Равно как нельзя позволять местным мелкотравчатым тиранам по-прежнему пользоваться своим общественным положением и взаимосвязанными местечковыми интересами, безответственно играя репутацией своих штатов и США в целом.

Материковая Америка, как давно открыл Гамильтон, до сих пор представляла собой набор небольших островов. Политическая и социальная элита, облеченная властью по факту рождения и контроля над землей, решала судьбу каждого из штатов, а Гамильтону очень хорошо были известны провинциальное превосходство, апатия и тупость островной жизни. Несмотря на революционную риторику, американцы действовали «с пассивностью овцы». Они позволили влиятельным в округе семьям взять полный контроль над местными законодательными собраниями и устанавливать правила в своих интересах. Шумиху вокруг прав штатов подняли демагоги из хороших семей, стремившиеся отстоять свои провинциальные твердыни и продолжать преследовать эгоистичные интересы.

Именно в этом вопросе Джефферсон и Гамильтон разошлись. Джефферсон полагал, что достаточно написать Конституцию, объявить нейтралитет во внешней политике и принцип невмешательства в законную деятельность во внутренней. Похоже, он видел будущее Америки как нации мелких купцов и фермеров, какой она являлась накануне революции: молодая республика, подобно рожденной Зевсом Афине, должна была выскочить из его головы полностью зрелой, вооруженной и подготовленной.

Гамильтон был слишком циничен и амбициозен, а потому счел эту идею сложной и удручающей. Он склонялся к социальной революции и рисовал в воображении державу, способную постоять за себя в мире и дома; единое, полномочное и нераздельное правительство, предоставляющее равные и бесплатные возможности каждому гражданину. Чтобы стать свободной, страна должна была внушать уважение. Победа над английской армией сделала США определенную репутацию, но нация не могла постоянно жить войнами. Издержки на мир и свободу требовали. чтобы верховное правительство пользовалось определенным кредитом — в буквальном смысле слова. возможностью брать деньги взаймы под выгодный процент, когда бы они ни понадобились.

Деньги, а не статус будут источником и мерой американских ценностей. Доступность денег освободит людей от привычных объектов поклонения и позволит им перешагнуть через прежние, укоренившиеся несправедливости по факту рождения и принадлежности к классу, разорвать цепи прецедента и провинциальности. Независимость штатов означала разобщенность. Разобщенность порождала слабость. Союз же означал рост и преуспевание, безопасность и мир.

Южане сразу поняли, что дело нечисто. Большую часть долгов наделали северные штаты, и большинство кредиторов были бизнесменами с Севера. Гамильтон мог апеллировать к общенациональным интересам, но Юг мало получал от ассумпции.

Самым ловким ходом Гамильтона было переубедить Юг, ничем не жертвуя ни для себя, ни для своей программы. Политика шла на уровне символов, а символы не стоили денег. Все согласились, что общенациональному правительству нужна официальная столица. Несколько городов желали для себя этой чести. Гамильтон, единственный из всех революционеров первой волны, не имел в связи с этим личных пристрастий. Он родился на безвестном островке и не мог назвать своим ни один штат. Пусть его все устраивало в Нью-Йорке и Филадельфии, но он с легкостью решился бы переехать на берега Саскуэханны или Потомака. Без ассумпции вопрос был бы академическим: беззубое федеральное правительство едва ли нуждалось в столице. Гамильтон не единственный придавал этому такое большое значение. Пока не принят законопроект об ассумпции и не решен вопрос о местоположении столицы, «не будет одобрен и закон о финансах, доверие к нам будет подорвано и испарится, а штаты разбегутся, заботясь каждый о себе», — писал Томас Джефферсон своему другу Монро.

По иронии судьбы, не доставившей удовольствия Джефферсону, именно он подсказал Гамильтону решение, позволившее разблокировать реализацию программы среди законодателей. Роберт Моррис предложил поместить столицу в Джермантауне, в Пенсильвании, — в обмен на необходимые голоса. Но пенсильванцы медленно пережевывали этот вопрос, когда Гамильтон и Джефферсон в первый раз встретились в доме Вашингтона на Бродвее. Они покинули особняк вместе и проследовали по Бродвею, пока Гамильтон вновь обрисовывал опасность для единства в случае провала ассумпции. Попросту говоря, Юг хочет столицу, а Север, в массе своей, — ассумпцию. Договорились на следующий вечер встретиться за обедом.

Спустя годы, уже после смерти Гамильтона, Джефферсон скажет, что тот обвел его вокруг пальца. Сделка была нечестной. Пусть столица государства и выросла на берегах Потомака, долгие годы «этот метрополис, где фантазия рисует площади среди болот, монументы среди деревьев»[48], оставался со всех сторон окружен лесами и был глухой деревней с ужасным климатом. Еще до того, как британцы сожгли его в 1815 году, общественные здания города казались позорной дешевкой: Эбигейл Адамс, первая из первых леди, переехавших туда, униженно развешивала выстиранное белье в главной гостиной Белого дома. Здесь никому не нравилось.

Взамен Гамильтон получил передачу в федеральное ведение долговых обязательств штатов и всю монетарную программу, которая на этом выросла, привлекала приток средств и талантов вроде Ленфана, на что столица в Вашингтоне, что характерно, оставалась неспособна и столетие спустя. Проект американских денег за авторством Гамильтона реализовался намного быстрее и пустил корни намного глубже в американскую общественную и частную жизнь, чем что-либо из случившегося в городе Вашингтоне, федеральный округ Колумбия. Он угодил жителям Филадельфии, получившим выдержанный в неоклассическом стиле Монетный двор на Честнат-стрит в качестве первого федерального здания Америки, и привел в восторг сливки общества от Бингема и Моррисов до крупных торговцев Нью-Йорка, Балтимора и Нового Орлеана.

Был и еще один жин: Джефферсон, Гамильтон и Адамс встретились в апреле 1791 года. Когда разговор принял философский оборот. Адамс объявил, что очищенная от искажений британская конституция была бы самой совершенной «из тех. что породил человеческий ум». Гамильтон, не задумываясь, ответил, что править по ней стало бы невозможно. «По тому, как обстоит дело теперь, при всех своих мнимых изъянах, британская форма правления — самая совершенная из всех когда-либо существовавших», — добавил он. Маловероятно, чтобы он отстаивал плюсы коррупции или монархии для Америки, но он определенно одобрял то, как королевский патронат поддерживал баланс властей между короной, формируемой по наследству Палатой лордов и выборной Палатой общин. Джефферсона эта реплика будто ужалила. Мудрец Монтичелло всегда подозревал Гамильтона в монархических симпатиях, но легкомысленная пренебрежительная реплика Александра стала соломинкой, которая переломила хребет верблюду. Гамильтон, как внезапно стало ясно Джефферсону, был сам неисправимо коррумпирован, и все его проекты базировались на коррупции. С этого момента пробежавшая между двумя мужчинами трещина превратилась в пропасть, отделявшую город и деревню, права штатов и федерализм, звонкую монету и бумажные деньги. «Федералисты Гамильтона. — говорили республиканцы Джефферсона, — были британскими марионетками». «Республиканцы. — парировали федералисты, — все говорят по-французски». Накал страстей приобрел громадные масштабы, брань носила разгромный характер. Каждая сторона имела в своем распоряжении газету, щедро начиненную разоблачительными подробностями в отношении друг друга. Происходили дуэли. Политика стала очень неприятным и почти опасным делом.

Несомненно, этот невысокий, щеголеватый и привлекательный мужчина обладал не только большим умом и прилежанием. но и немалым обаянием. Женщины находили его интересным и обворожительным. К тому же он был превосходным оратором, в отличие от Джефферсона. Говорят, Конгресс никогда не позволял Гамильтону излагать свои аргументы лично, поскольку конгрессмены сомневались в своей способности устоять перед его красноречием. Видимо, положение вещей это не меняло. Гамильтон рисовал деньги самой рациональной силой в мире и распалял страдавших от недостатка наличности слушателей предвкушением наступающего порядка и процветания. То. с какой непринужденностью он извлекал деньги буквально из воздуха, оказывало гипнотическое действие. Стоило ему добиться согласия на выплату госдолга, как стоимость государственных ценных бумаг взлетела с 15 до 45 млн долларов. Магия Гамильтона принесла национальной экономике 30 миллионов. Деньги, как нам известно, работают, потому что работают: Гамильтон заставил людей в них поверить.

Чем выше становился долг, тем больше бумажных денег он позволял печатать. Гамильтон описывал бумажные деньги, как «род живых денег, в противоположность «мертвому» золоту и серебру. Купюры ничто не сдерживало, они путешествовали в карманах и пачках, выплачивались и принимались в оплату по первому требованию, их было легко разменять и потратить. Золото и серебро следовали за торговлей подобно искалеченному вояке в арьергарде победоносной армии: тяжелый вид монет, которые тащили в сундуках, всегда медленно и с риском утраты. По мере того как доверие к бумажным долларам Гамильтона росло, оживала деловая активность. В условиях роста населения будут расти и экспорт с импортом, доходы федеральной казны — пополняться, а долг — выплачиваться в установленном порядке. Возможно, долг вообще никогда не следует выплачивать полностью: федералисту Гамильтону общественный долг нравился. Его существование привязывало всякого, независимо от родного штата, к федеральной системе.

Но американцы его поколения однажды уже были сбиты с толку бумажными деньгами. Гамильтон отдавал себе отчет в опасности того, что правительство не устоит перед соблазном множить свои долги, увеличивая денежную массу, что означало прибегнуть к печатному станку, как было в дни «континенталок». Его предложение заключалось в создании нового частного национального банка, скопированного — хотя он был достаточно осторожен, чтобы не произнести это вслух, — с Банка Англии, в ведение которого и отошли бы все операции с государственным долгом и национальной валютой. Частный банк не подвержен политическому давлению, а его недобросовестные действия отпугнут инвесторов: кредит упадет, и акционеры потерпят убытки. Поэтому исключительно из корыстных побуждений акционеры будут стремиться поддерживать доверие к банку.

Основание компании или корпорации любого рода означало получение разрешения правительства в форме государственной привилегии. На заре капитализма право корпораций на существование гарантировано не было, и сама идея создания наполовину фиктивной правовой общности, которая могла действовать как живой, но в то же время бессмертный человек, еще казалась странной. В наши дни мы можем купить готовую фирму и уже приучены к мысли, что корпорации в реальности платят меньше налогов, поэтому странными кажутся предубеждения прошлого. Но американцы того времени знали: искрой, из которой разгорелось пламя их революции, стало решение британского правительства позволить крупнейшей за всю историю привилегированной корпорации, Ост-Индской компании, продавать чай в Бостоне.

Гамильтон начал с плана обратить практически в одночасье 500 000 долларов в звонкой монете в 10 миллионов. Подобно фокуснику, для этого он взял пустую коробку, названную Банком Соединенных Штатов. Коробка имела портик в ионическом стиле и располагалась в Филадельфии, на углу Честнат-стрит и 3-й улицы. Ей назвали цену, скажем 10 млн долларов, а поскольку это уйма денег и намного больше, чем все обращавшееся в стране серебро и золото, предложили купить ее вскладчину. Государству предлагалась выкупить пятую часть за 2 млн долларов. Однако у государства не было такой суммы. Не проблема: делом банка, в конце концов, является выдача денег в кредит, и государство может стать его первым клиентом: берет у банка взаймы и обещает расплатиться восемью ежегодными платежами. С этого момента началась игра. У государства не могут закончиться деньги; оно может объявить дефолт, но в виде залога располагает доходами от ввозных пошлин, не говоря о землях на западе. Условия чуть менее выгодны для следующих инвесторов, а к таковым относятся все граждане. Они должны выкупать оставшиеся акции банка на общую сумму в 8 млн долларов, частично — за твердую валюту, частично — в государственных ценных бумагах с доходностью в 6 % годовых, выплачиваемых из доходов от ввозных пошлин.

Как оказалось, публика была готова драться за право внести свои средства: все паи в банке распродали за час, после чего он сразу заработал 6 % с государственных ценных бумаг. По ним действительно регулярно выплачивали 6 % годовых, банк мог их использовать в качестве обеспечения денежных эмиссий. Деньги печатались на бумаге, и, ссужая их, банк взыскивал те же 6 %. Теперь он выглядел как непрерывно работающее предприятие, каждый хотел в него инвестировать, для чего требовались шестипроцентные бонды, выпускаемые правительством. Коль скоро каждый требовал у правительства свои бонды, использование их банком в качестве стартового капитала было оправданно.

Государственные деньги, массовая подписка, выпуск банкнот, установление дат для выплаты платежей по процентам и долевых платежей — успех этого зависел от того, случится ли все разом, словно гала-концерт. Но Гамильтон не хотел, чтобы механизм был герметичным, и создал нацию. Кроме золота, капающего с тех, кто ввозил товары, его система инициировала налог, которым облагались те, кто считал себя свободным от любых связей с государством и деньгами. Таким товаром стало виски, и щупальца государства поползли на окраины, где виски представляло собой выгодный способ превратить огромные запасы кукурузы, которые никто не смог бы вывезти, в нечто такое, что каждый мужественный южанин добавлял к утреннему чаю.

Сторонники Джефферсона были в ярости от налога на виски — эту меру словно придумало английское правительство, чтобы поставить на колени американский народ. Их раздражала сама идея государственного банка, казавшегося слишком удобным для федерального правительства, которому они инстинктивно не доверяли. Весь план, наверное, провалился бы, если бы Джордж Вашингтон не сжульничал с местом под строительство столицы, которое оказалось чуть ниже по реке, чем санкционировали. — довольно близко к горе Вермонт. Ему и южным штатам было нужно, чтобы Конгресс одобрил это местоположение, и, чем скорее, тем лучше, поскольку, если бы Банк Соединенных Штатов разместился в Филадельфии, перенос столицы в Вашингтон мог бы и не случиться. Гамильтон ловко провел через Конгресс свой законопроект в обмен на обещание закрыть глаза на новое местоположение Вашингтона.

Случилось и еще одно, последнее затруднение. В конце февраля 1791 года законопроект Гамильтона о создании банка был одобрен Палатой представителей, Сенатом и лег на подпись президенту. Вашингтона заботила оппозиция закону его соотечественников-виргинцев, и он попросил генерального прокурора и Джефферсона письменно изложить свое мнение. Больше всего он опасался, что закон был неконституционным, а виргинцы делали все возможное, чтобы убедить власти в том, что дело обстоит именно так.

Ничто в Конституции не давало правительству полномочий на учреждение банка. «Один-единственный шаг за пределы конкретных полномочий, очерченных для Конгресса, — предупреждал Джефферсон, — и мы получим бескрайний простор прерогатив, более не подлежащих никакому толкованию». Полномочия, делегированные федеральному Конгрессу, были недвусмысленным образом прописаны; все остальные прерогативы оставили за штатами. Выход за пределы перечисленных по пунктам полномочий стал бы посягательством на права штатов и опрокинул бы систему сдержек и противовесов, которая тщательно распределяла власть между национальным правительством, штатами и народом. Народ будет пользоваться банком, но банк не будет служить народу.

Попросив Мэдисона набросать президентское послание с изложением причин наложения вето на законопроект, Вашингтон отослал оба отзыва Гамильтону для ответа. Гамильтон позволил президенту несколько дней теряться в догадках, и Вашингтон прочел его аргументы в защиту банка — классическое изложение доктрины о подразумеваемых полномочиях — в самый последний момент. Гамильтон доказывал, что, если правительство США является суверенной властью, оно призвано употребить наилучшие из имеющихся в его распоряжении средств для достижения конституционных целей. В Конституции использовалось слово «необходимо». Его узкое толкование Джефферсоном могло подразумевать, что федеральное правительство не должно строить маяки и ставить бакены в море, потому что его обязанность — «регулировать торговлю», — конкретно этого не требовала. Тем не менее правительство несло такие расходы, потому что они полезны. Банк был бы полезен в равной мере. Если правительство должно собирать налоги, регулировать торговлю, заимствовать средства и обеспечивать совместную оборону, оно располагает и всеми полномочиями на то, чтобы создать объединение, которое способствовало бы осуществлению этой деятельности.

Ради Вашингтона Гамильтон пошел дальше традиционных доводов. Конституция, разумеется, запрещала правительству самому печатать деньги, и Гамильтон считал это благоразумным, поскольку «внутреннее убеждение» диктовало, что любое правительство, имея полномочия печатать деньги, рано или поздно скорее прибегнет к этому, чем к введению новых налогов, которые сделали бы его непопулярным. Нынешнее правительство, как он считал, явило свою мудрость тем, что «не доверило самому себе столь соблазнительное и опасное средство». Находящийся в его полной собственности и управлении банк не давал бы поводов для иллюзий, но банку в частных руках можно доверять. Его бумажные деньги обменивались бы на золото и серебро по первому требованию. Частные интересы обеспечили бы то, что ради своего существования банк не стал бы брать слишком большие обязательства и выдавать на руки больше бумажных денег, чем он мог бы вернуть. Тогда как малейшее подозрение, что деньги были предназначены «на общественные нужды, неизменно подтачивало бы сами основания доверия к банку». Разумеется, правительство тоже захочет поддерживать свой банк платежеспособным, но «какое правительство когда-нибудь должным образом принимало во внимание свои подлинные интересы в противовес искушениям мимолетных потребностей? Какая нация в истории была благословлена непрерывной чередой честных и мудрых правителей?».

Месяцем ранее Джордж Вашингтон уже был свидетелем того, как Палата представителей постановила. что портрет президента не должен появляться на национальной валюте. «Сколь бы ни было им приятно видеть профиль столь выдающегося человека. каким является их президент. — заявил представитель Виргинии Джон Пейдж, — может случиться. что у них не будет особых оснований быть довольными некоторыми из его преемников».

Гамильтону удалось сохранить деньги и правительство порознь. Однако Джефферсон воспринимал ситуацию иначе. По его мнению, Гамильтон с помощью ловкого трюка возвел Банк Соединенных Штатов в ранг нового института власти. Банк получил хартию сроком на двадцать лет, печатал бумажные доллары, принимал депозиты и предоставлял кредиты. Он получал часть доходов правительства и ссужал ему деньги. Со временем открыл свои филиалы в Бостоне, Нью-Йорке, Вашингтоне, Чарлстоне, Норфолке, Балтиморе, Саванне и Новом Орлеане.

Со дня того самого ужина с Гамильтоном и Адамсом Джефферсон был уверен, что Гамильтон пытается навязать республике грехи прошлого. Грехом являлись уже сами бумажные деньги: тасуя и манипулируя искусственными бумажными ценностями— банкнотами, долговыми сертификатами, акциями, — англоманы, как их называл Джефферсон, могли приобрести в стране намного выше их реальной стоимости. Они могли подкупать законодателей и развращать народ. Находившийся в частных руках банк, без какого-либо представительства и никому не подотчетный, был не просто отвратительным союзом недобитых тори, иностранных торговцев и спекулянтов, а системой тайных ходов и туннелей, которые грозили подорвать и опрокинуть античную простоту первоначального здания республики.

Джефферсон, несомненно, был прав. Подход к деньгам Гамильтона подразумевал определенного рода трюк; это было мошенничество, невзирая на чистоту намерений. Но мечта самого Джефферсона об аграрной республике, в которой деньгами пользуются как спичками в покере на интерес, никогда не была достаточно реальной для воплощения. Деньги не удержать взаперти, они сбежали бы на улицу. Это как обзаводиться друзьями. Деньги не переносят праздности, их не копят ради них самих, они не могут не гнаться за новой прихотью или увлекательным зрелищем. Переменчивые, как любовь, они с радостью обещают себя любому. Деньги любопытны, суют нос в чужие дела, ищут приключений и неумолимы: их не запрешь, когда сквозь решетку доносится звук оркестра.

А Джефферсон хотел их именно запереть. Деньги его пугали, он предпочитал не признавать их чар. Вероятно, поэтому они имели на него такое большое влияние. Деньги Джефферсона были бы подобны бледной дуэнье, поглядывающей вниз на улицу и просовывающей в щелочку любовные записки ради пылких тайных свиданий. Однако он же мечтал о деньгах, которые держали бы себя с приличием и достоинством, удаляясь всякий раз, когда разговор принимал опасный оборот. Они никогда не увиливали бы от своих обязанностей и не прислушивались бы к льстивым речам. Неудивительно, что Джефферсон испытывал страх: деньги походили на проституток, а Джефферсон их пугливо сторонился. Он любил свою жену до самой ее смерти; в Париже развлекался, следуя примеру французской знати, с английской актрисой Марией Косвей. А в конце концов он со всем душевным комфортом привязался к девушке по имени Салли Хемингс, годившейся ему в дочери. Она была его рабыней в буквальном смысле этого слова.

Гамильтон понимал деньги лучше Джефферсона и принимал особенности их характера во внимание, когда придумывал для них правила. Довольно странно, что он показал себя полным простофилей, когда оказался втянут в любовную историю. Женщина, с которой он сошелся, была совсем не Салли Хемингс, не хорошенькая селянка со скромными помыслами: она легко втиралась в доверие, и у нее был муж, с которым она разделяла склонность к шантажу. Никто так до конца и не понял, почему Гамильтон подверг свою репутацию такому риску. В итоге, чтобы выбить почву из-под ног своих политических оппонентов, он во всем публично сознался. Это был смелый поступок, и он отчасти себя оправдал. Джефферсон, столкнувшись из-за связи с Хемингс с оскорбительными слухами, просто умолкал и терпел.

Банк Соединенных Штатов проявлял благосклонность к своим политическим друзьям и неохотно шел навстречу своим противникам. Вскоре они стали требовать, чтобы законодательные собрания штатов выдали банковские лицензии и им. — требование, от которого обычно отмахивались с успокоительными заверениями, что поскольку всякий может приобрести облигации банка, в новых банках нет необходимости.

Аарон Берр — преуспевающий нью-йоркский адвокат, депутат и впоследствии вице-президент, империалист и предатель — нашел лазейку. Вспышку желтой лихорадки в 1798 году приписали грязной воде из городских колодцев или привезенной извне на продажу. Шестеро видных жителей города, включая Александра Гамильтона и Аарона Берра, высказались в пользу того, чтобы быстро организовать «обильное снабжение чистой водой». Вкладом Гамильтона была мысль, что городской совет должен поручить исполнение работ отдельной компании, а не брать эти обязанности на себя.

Больше никакого отношения к этому проекту Гамильтон не имел, а его исполнение взял на себя Берр при поддержке ряда уважаемых представителей городского купечества — если не целиком и полностью, то, по большей части, принадлежавших к партии республиканцев, как и сам Берр. Манхэттенская компания получила лицензию на возведение дамб и отвод от города всех рек и ручьев, могла «употреблять целиком в свою пользу всякий прибавочный капитал, которым вышеназванная компания могла прирасти при приобретении государственных или иного рода облигаций или же осуществлении любых других финансовых транзакций и операций, не нарушающих конституцию и прочее законодательство». Берр доказывал, что без такой статьи устава работы над системой водоснабжения не начнутся. Большинство из тех, кто задумывался над этим, полагало, что Манхэттенская компания займется торговлей.

Через год после того, как она получила свою хартию, в одном из новых колодцев нашли тело молодой женщины, а обвиняемый в этом преступлении был успешно оправдан в суде усилиями Гамильтона и Берра. Гамильтон уже понял, что его надули. Манхэттенская компания Берра была банком, причем огромным, для которого работы по водоснабжению являлись побочной деятельностью[49] и который был тесно связан с местными грандами республиканской партии. Гамильтон писал другу: «Я лично был свидетелем тому, как он [Берр] со всей искренностью и с теми же самыми доводами, что и Джефферсон, выступал против банковской системы. И вот он только что мошенническим путем учредил банк — совершенного монстра по своим принципам, но чрезвычайно удобного в качестве орудия извлечения прибыли и осуществления влияния».

В те давние дни дуэли были неизменным спутником политики, отравляли ее атмосферу и время от времени приводили к гибели лиц, ею занимавшихся. Дуэли происходили по всей стране, а политика, разумеется, давала изрядное количество поводов для оскорблений и обид. Переход к партийной принадлежности не был формальным и полным — слово «партия» все еще употреблялось в уничижительном значении, подразумевая, что тот или иной человек перестал думать своим умом. Честь же по-прежнему ценилась превыше всего. В 1801 году старший сын Гамильтона дрался на дуэли и, следуя совету отца, выстрелил в воздух. Противник же хладнокровно убил его, и сына Гамильтона привезли в Грандж, уложили на постель. Родители пролежали бок о бок с несчастным все дни и ночи, пока тот не скончался.

К 1801 году Берр занимал пост вице-президента США при президенте Джефферсоне. Три года спустя, 11 июля 1804 года, в семь часов утра Александр Гамильтон покинул стены своего поместья Грандж. Перед этим он составил завещание и написал два прощальных письма жене. Он доехал до причала в Гарлеме, взял лодку до Вихокена, штат Нью-Джерси, и затем еще двадцать минут шел пешком до места встречи. Никто точно не знает, что Гамильтон сказал Берру, заставив того послать ему вызов. Берр прострелил Гамильтону печень, и тот скончался на следующий день, 12 июля 1804 года, около двух часов пополудни. Ему было сорок девять лет.

Томас Джефферсон дожил до 1826 года. Пользуясь авторитетом до последних дней, он дождался смерти в доме, который сам спроектировал и построил, в постели собственной конструкции и в день, который, вероятно, выбрал бы и сам — 4 июля. Фонду Томаса Джефферсона после приобретения дома в 1923 году пришлось потратить немало лет и сил, чтобы воссоздать усадьбу такой, какой ее знал хозяин. Фонд выкупил книги из библиотеки политика, возродил парк, восстановил его постель, отыскал письменный стол и поставил любимые политиком астры на обеденный стол. Каждый год сюда совершают паломничество полмиллиона посетителей.

Мало кто знает, что дом Гамильтона, Грандж, тоже сохранился до наших дней. Управление парковым хозяйством Нью-Йорка отнесло его, как и Монтичелло, к национальному достоянию. Это скромный, обшитый досками дом в чисто федералистском стиле, выкрашенный белой краской. Первоначально он стоял среди полей Верхнего Манхэттена, но с того времени его дважды переносили. Любой, кого манит ирония упадка, может посетить Грандж, сегодня зажатый между шеренгой обзорных площадок и баптистской церковью XIX века на Конвент-авеню в Нью-Йорке. Усадьба Монтичелло неподвижна и неповторима. Грандж же — фактически бездомный: его скитания по Верхнему Манхэттену по прихоти управления парковым хозяйством в чем-то передают неприкаянность самого Гамильтона. Судьба дома отражает сладостно-горькую славу, которой пользуется в Америке его бывший хозяин.

Джефферсон по-своему был доктринером, с переменчивым нравом и склонностью к ханжеству, борьбе с ветряными мельницами, мелочностью. Довольно забавно, но все характерные для него начинания закончились провалом, а наиболее успешные были в духе Гамильтона, вплоть до покупки Луизианы. Возможно, Гамильтон отстаивал бы это приобретение на собственных условиях; Джефферсон был вынужден обойти стороной вопрос о подразумеваемых полномочиях, приняв на себя бурлескную роль старого виргинского дядюшки: «Исполнительная власть, воспользовавшись мимолетной случаем, который столь способствовал преуспеванию страны, вышла за рамки Конституции. Это подобно тому, как опекун инвестирует деньги своего подопечного в приобретение значимого смежного куска земли и затем говорит юноше: я сделал это ради твоего собственного блага!»

Гамильтон не снискал народной любви. Вероятно, он больше, чем кто-либо другой, потрудился для того, чтобы уберечь США от судьбы первой банановой республики на континенте. Но современные республиканцы с радостью заменили бы его изображение на десятидолларовой купюре на портрет Рональда Рейгана.

7. Знак доллара

О значке доллара — Фунты, шиллинги и пенсы — Казначейство Соединенных Штатов

Два бита», значит, дешево. «Ржавый цент», как и «никель с начинкой», не стоят и «ломаного гроша». Вы можете «выглядеть на миллион долларов», хотя понятно, что такое намерение слегка абсурдно; задать вопрос «на шестьдесят четыре тысячи долларов», «всучить десятку» (то есть спихнуть ответственность на другого) и «поднять ставки». Вы можете потратить свой «пенни», «два бита» или одну из «жабьих шкурок» — «ковбоя», «плавник», «вэшку» или «никелевую бумажку»(то есть банкноту в 5 долларов), — а также «козлы» (10 долларов), «двойные козлы»(20 долларов) и «сотку» (сотню), даже пятьдесят «джишек» (тысячных) в надежде «услышать стук своего бакса» (получить ожидаемое за свои деньги). «Пятак» или «дайм» — это магазин, торгующий дешевыми товарами. «Никелодеон» (музыкальный автомат) сыграет мелодию за 5 центов. Вы можете потерпеть неудачу, остаться без единого гроша: «оказаться на мели», «разориться в прах», вас могут «взбить до желтка», «слить» или «кинуть». Возможно, вам приходится «жать каждый доллар, пока не обгадится орел», но, если вы «сидите на деньгах», то можете «быть при деньгах», вероятно, даже «купаться в золоте», пока вас им «осыпают».

Тысячная купюра могла называться «пончиком», так как она сделана из «теста», то есть денег, поскольку все их «месят», — месят «спондулики», «динеро», «бабки» или «олово». Слово «рино» для денег использовалось с 1670 года, задолго до того, как в Америке впервые увидели носорогов[50]. «Ягоды», «кости», «дохлых президентов» придется принять на веру: я никогда не слышал, чтобы кто-то так говорил, даже в фильмах, так что эти прозвища могут быть писательским вымыслом. Мое подозрение вызывают также «оскары», «пюре», «пластыри» и «заклепки». «Гринбеки», «зелены», «длинные зеленые бумажки» нельзя считать настоящим сленгом — лишь идиомой: если слово «капуста»[51] и используется в действительности, то довольно вяло.

Сленговые выражения появляются и исчезают. Если вы сейчас решите «толкнуть голубого», вас обвинят в злостной гомофобии, а столетием ранее обвинили бы в использовании поддельных денег. «Медяки Бангтауна» когда-то были поддельными центами: к тому времени, как мелкие городки по всей Новой Англии стали претендовать на честь именоваться тем самым «Бангтауном», они уже позабыли, что слово «bung» значило полвека назад («Бангтаун» = «Говноград»)[52] «Не стоит и "континенталки“» = — выражение из тех, которые используют иностранцы, учившие язык по учебникам.

Этимологам вообще часто приходится туго. К примеру, откуда рэп-исполнители взяли слово «дукаты»: из книг или оно где-то пряталось от филологов аж с XVIII века? Родиной слова «бакс» почему-то считают Сакраменто времен золотой лихорадки, но это лишь лишний раз доказывает ограниченность словарей сленга, поскольку «бак» и доллар были взаимозаменяемыми понятиями, когда за шкуру оленя в лавке отпускали товар на 1 доллар. Просто в письменной речи такое выражение редко использовали и не совсем правильно («его ограбили на триста баксов» — 1748 год, Огайо, далеко не единственный случай). Этимологи по сей день не могут объяснить происхождение слов «спондулик» и «рутебег», которые сами по себе мало что значат.

Более того, никто не может объяснить суть значка доллара. Когда в 1859 году вышло 4-е издание словаря Уэбстера, казалось, объяснение совсем рядом: составители категорично утверждали, что $ впервые появился на памяти жившего тогда поколения. Кто-то, безусловно, знал, что это значит. Но годы шли, и никто не предъявлял свои права на данное изображение, не пытался его запатентовать или получить роялти с того, что со временем стало, пожалуй, самым узнаваемым символом во всем мире. И никто в точности не знал, что это такое, откуда появилось и почему именно в таком виде.

Его ни с чем не перепутаешь: $ означает деньги, и только их. Первоисточником графического изображения евро является греческое Е. R — для рубля, Y — для йены, F — для франка. Все эти знаки можно набрать на стандартной клавиатуре. L для обозначения британского фунта, на первый взгляд, кажется не таким понятным, но это лишь стилизованная L, либра — латинское название для фунта (то же самое, что французские ливры и итальянская либбра).

Но буква S в знаке $ не подходит ни для доллара, ни для талера, ни для песо. Теорий существует великое множество. Не происходит ли S от Spanish (испанский)? Или изначально появившиеся две прямые черты и S изображают Геркулесовы столпы с развевающимся знаменем, как на старых монетах в восемь реалов? Не может ли это быть цифрой 8, странным образом обрезанной? А может, это U плюс S? Американцы колониальной эпохи, разумеется, пользовались долларами, но они редко обозначали их подобным образом, так как вели подсчеты в стерлингах. Если требовалось, использовали букву D: Джефферсон, например, добавлял к ней горизонтальную черточку, как на значке британского фунта. Словарь Уэбстера вообще не обнаружил свидетельств об использовании американцами знака доллара до революции.

В 1912 году профессор математики в Беркли, Флориан Каджори, провел исследование о происхождении знака доллара. Когда испанцы сокращали песо до PS, они рисовали S повыше, соединенной с Р линией, как ниточкой от воздушного шара. Каджори представил, что однажды кто-то перерезал ниточку, позволив Р бесследно исчезнуть, a S со стелящейся нитью $ удержалась на поверхности истории. Он отыскал ее первое упоминание в письме, написанном в Новом Орлеане в 1778 году, а в печатном виде нашел на страницах «Американского бухгалтера» Шаунси Ли 1797 года. «Американский бухгалтер» — очень интересная книга, вероятно даже сейчас влияющая на торговлю, поскольку ее до сих пор тщательно изучают сотрудники транснациональных бухгалтерских фирм, обеспечивающих Уолл-стрит очень дорогими консультациями. Ли был истинным патриотом, энтузиастом десятичной системы и круглым идиотом. Его преемники на профессиональном поприще, возможно, слово «бухгалтер» произносят лучше, чем он. Единственное здравое суждение в книге заключается в том, что новорожденная десятичная денежная система федерального правительства действительно проста в использовании. Если бы Ли на этом остановился, вероятно, мир не был бы ему особенно признателен, а сама книга получилась бы до нелепого короткой, но, по крайней мере, она имела бы хоть одно достоинство. Однако Ли пустился в разъяснения, как работают федеральные деньги: ставил иллюстрации, проводил вычисления, давал пространные комментарии. В итоге «Американский бухгалтер» наглядно показал, что, сколь бы велико ни было восхищение федеральными деньгами, автор ничегошеньки в них не понял.

Главной мыслью, говоря словами Джефферсона, было свести «подсчеты по всем важнейшим повседневным нуждам к доступной арифметике, понятной каждому человеку, умеющему умножать и делить простые цифры». Мудрец из Монтичелло предположил, что любой школьник мог сложить и перенести единицы, десятки и так далее, записав ответ в двух десятичных разрядах. Шаунси Ли доказал, что тот ошибается. Похоже, Ли полагал, что люди хотят писать на ценниках нечто вроде 2400 центов, или 48 даймов, и приходил им на помощь, выдумав небольшие закорючки и символы для соответствующих обозначений, при этом он упустил смысл упражнения, который заключался в том, чтобы свести любую сумму денег к долларовому выражению: $24 или $4,80. Мы говорим: «Доллар пятьдесят». Ли говорит: «Пятнадцать даймов». Мы говорим: «Это будет четыре доллара тридцать шесть центов». Ли говорит: «Шесть центов, три дайма и четыре доллара». Как удачно выразился великий нумизмат Эрик П. Ньюман, «система Ли была концептуально устаревшей, непрактичной и очень трудной для транскрибирования». Хотелось бы думать, что Ли написал свою книгу в баре, будучи в стельку пьяным, под диктовку незнакомого и еще более пьяного человека. Но правда намного печальнее. Несмотря на великолепные аргументы Джефферсона в пользу десятичного доллара, в 1797 году, как мы скоро увидим, почти никто не знал, о чем он говорит. Шаунси Ли был одним из этих никто.

Между тем и Каджори заблуждался насчет Ли: единственный символ, похожий на значок доллара, тот использовал (без особой надобности) для даймов. Первый реальный отпечатанный значок доллара появился в памфлете, опубликованном летом 1799 года.

Статья Каджори вызвала шквал писем. Одно из них обращало внимание автора на служебную записку из Нью-Йорка, датированную 1776 годом, где недвусмысленно используется знак доллара: «Казначей авансирует капитану Висмеру $580 в качестве премии». То есть знак доллара, равно как и сам доллар, родился в год революции. Это кажется счастливо патриотическим решением. Однако все равно неверным. В 1770 году купец ирландского происхождения по имени Джон Фицпатрик открыл лавку в Манчаке, на берегу Мексиканского залива. Эта территория сначала была под британским правлением, затем — под испанским, далее — под французским: она оставалась французской, когда Джефферсон приобрел ее в придачу к Луизиане. Фицпатрик к тому моменту был давно мертв: на протяжении Войны за независимость и испанской оккупации он вел дела магазина, оставаясь далеким и методичным подданным короля Георга III до самой своей кончины в 1791 году. Этот человек использовал закорючку, в точности похожую на знак $, для доллара в своих бухгалтерских книгах за 1768 год. Но он делал все хаотично, мог записать: то по цене $8 1/2, а это — по 9 долларов. Однако сей факт, насколько известно, — лучшее, чем мы располагаем относительно информации о первом употреблении самого знаменитого символа в мировой финансовой истории.

Все это похоже на картинку пакета кукурузных хлопьев на пакете кукурузных хлопьев, изображающую крошечный пакет кукурузных хлопьев с еще более маленькой картинкой пакета хлопьев… И так до бесконечности. Вероятно, мы никогда не докопаемся до разгадки, поскольку Джон Фицпатрик использовал значок доллара и в своей переписке. Когда Белл изобрел телефон, кому он позвонил? Если Фицпатрик изобрел значок доллара, откуда те, кому он писал, могли знать, что он имеет в виду?

Так или иначе, закорючка Фицпатрика стала самым узнаваемым символом в мире и обозначением для валюты тридцати стран. Но Джон Фицпатрик, умерший в безвестности, не побывал ни в одной из них.[53]

Доллары и центы не вытеснили в одночасье шиллинги и пенсы, им пришлось медленно пробивать себе дорогу в борьбе с системой, заклейменной Джефферсоном из-за ее сложности. Ни революционное поколение, ни следующее не сочли удобным мыслить категориями «федеральных денег». Вопреки доводам Джефферсона о том, что десятичная система проще и понятнее, всем было привычнее иметь дело с испанской монетой и давать ей британские значения. Даже доллар, краеугольный камень джефферсоновской системы, боролся за признание. В 1850-е годы жители Новой Англии по-прежнему называли доллар «шестью шиллингами». Девять шиллингов означало $1,5; десять и шесть — $1,75. Испанский реал именовали нью-йоркским шиллингом; восемь реалов — долларом, а один реал равнялся двенадцати с половиной центам. Десять реалов давали $1,25, или десять шиллингов, хотя в Виргинии доллар с четвертью означал семь шиллингов и шесть пенсов.

Американцам приходилось устанавливать в качестве цен причудливые сочетания цифр, в соответствии с доступной им валютой. Товары продавались за 6 1/4, 12 1/2, 18 3/4, 25, 37 1/2, 50, 62 1/2 и 75 центов. Предметы могли стоить $1 1/4 или $5 7/8. За десятилетие до начала Гражданской войны, в 1852 году, «Нью-Йорк геральд» все еще выпускала рекламные приложения, приводя цены на товары в шесть шиллингов, 37 1/2 цента, 62 1/2 цента и $9 3/4.

Банк Соединенных Штатов вел правительственные счета в долларах, но многие штаты продолжали использовать фунты в своих бухгалтерских расчетах. Мэриленд тянул до 1812 года, прежде чем соизволил утвердить «Закон о признании монеты Соединенных Штатов», а Нью-Гемпшир не отказался от законного права использовать шиллинг в качестве расчетной единицы до тех пор, пока это не было санкционировано перевесом в две трети голосов на референдуме 1947 года.[54]

Отчасти виной тому было состояние Монетного двора Соединенных Штатов, ответственность за который должны разделить Гамильтон и Джефферсон. Монетный двор построили на месте ветхой пивоварни в Филадельфии в 1791 году. Джефферсон, любивший монеты, смотрел на него как на любимца. Ему удалось назначить директором своего старого приятеля, Дэвида Риттенхауза, одного из видных ученых Америки, а на пост казначея — Бенджамина Раша, величайшего американского физика и химика. Впоследствии он боролся с Гамильтоном за контроль над Монетным двором, но в качестве министра финансов победу в конечном счете одержал Гамильтон.

Несмотря на громкое название, блестящих сотрудников и тот факт, что Монетный двор стал первым федеральным зданием, возведенным в Америке, это был весьма примитивный механизм, который постоянно барахлил. Оборудование было произведено кустарным образом, и до 1836 года все работало на лошадиной тяге. Теоретически каждый мог принести свое серебро — кофейники, слитки, иностранные монеты, — чтобы обратить его за скромную плату в великолепные доллары. Однако этой возможностью никто не пользовался. Слишком бедный для того, чтобы располагать собственными запасами серебра, Монетный двор не имел готовых долларов для обмена на поступающую монету и серебряные слитки. Поэтому занятым финансистам приходилось ждать недели и даже месяцы, прежде чем получить монету. Как в итоге подсчитали, чеканка монеты на общую сумму в 3 млн долларов обошлась в 300 000 долларов. Множились голоса, призывавшие закрыть Монетный двор, — к вящему удовольствию надежного английского промышленника Томаса Балтона, предлагавшего Америке отчеканить для нее монету по унизительно низкой цене. Джефферсон отклонил это предложение, руководствуясь соображениями национального достоинства и безопасности.

Чуть менее явно против Монетного двора вел подкоп так называемый монетный паритет, который Гамильтон установил для определения соотношения стоимости золота и серебра. Он объявил, что 1 унция золота стоит 15 унций серебра. За фиксированное количество серебра Соединенные Штаты всегда давали фиксированное количество золота.

Однако монетный паритет не работал, да и не мог работать. Реальное рыночное соотношение постоянно колебалось, в зависимости от того, какой драгоценный металл выглядел более редким. Стоило обнаружить крупную золотую жилу, как цена на золото шла вниз. Стоило какому-нибудь оказавшемуся в стесненных обстоятельствах европейскому правителю отдать в переплавку фамильное серебро, как то могло подешеветь. Европейские рынки были достаточно значительными, чтобы задавать цены на золото и серебро для всего остального мира: пустяковые запасы Соединенных Штатов не имели никакого воздействия на рыночную цену.

Европейцы оценивали золото выше, чем Монетный двор США, и на протяжении долгих лет в Америке производилось весьма незначительное количество золотой монеты. С серебром тоже возникали проблемы. Блестящие новые серебряные доллары, отчеканенные Монетным двором, в стране не задерживались. Мир был полон «древних» испанских долларов, едва различимых, затертых и искусанных, а старые знакомые Гамильтона, вест-индские купцы, со временем обнаружили, что могут обменивать на островах аккуратные новые монеты Соединенных Штатов на неряшливые испанские аналоги чуть большего веса, которые они снова отправляли в Монетный двор на перековку. Монетный двор делал свое дело, и купец оставался с прибытком. Ситуация настолько вышла из-под контроля, что в 1806 году Джефферсону пришлось вмешаться, чтобы остановить выпуск милых его сердцу серебряных долларов, которые после этого не чеканились на протяжении тридцати лет.

Медные монеты исчезали из обращения по другим причинам. Начнем с того, что никто не воспринимал их всерьез, — Конгресс фактически так и не объявил медный цент законным платежным средством, позволив всякому, включая банки, отказываться принимать его к оплате. В качестве образца для первого изображения на монете взяли портрет Марты Вашингтон, которой придали испуганный взгляд и нарисовали растрепанные волосы. Изображение прозвали «Испуганная свобода». Портрет, предложенный взамен, как выяснилось, был написан с любовницы художника, хотя его друзья настаивали, что модель являлась просто «неряшливой барменшей». Лавочники собирали все центы, которые не могли реализовать, в бочонки и продавали медникам, которые переплавляли монеты на сырье для своих изделий. Рядовые граждане находили им свое применение. Женщины наловчились использовать центы, чтобы яблоки в процессе готовки не теряли цвет или чтобы во время варки не подгорал яблочный джем. Иногда люди умирали от отравления, использовав центы для сохранения цвета маринованных огурцов (медь и уксус ядовиты при смешивании). Могильщики использовали центы, чтобы закрывать глаза покойникам. Один работорговец прибрал к рукам почти весь выпуск центов 1799 года, просверлил в них отверстия, чтобы было удобно подвешивать на шнурке, решил купить на весь металл рабов: медный груз отправился из Салема, но корабль потерпел крушение, и все монеты пропали, делец получил по заслугам. Много лет спустя сочувствующие будут давать беглым рабам на Юге тщательно размеченную монетку в один цент, на которой расположение отметины было подтверждающим знаком для тех, кто укрывал беглых рабов на Подземной дороге.

На самом Юге центы использовались на веретене и в качестве снижающей трение основы для рулетки: управляющие гостиницами шлифовали их с одной стороны, проставляли номер комнаты и прикрепляли к выдаваемым ключам. Тот факт, что на Севере мелкая монета ценилась выше, чем на Юге, тоже не способствовал поддержанию их в обращении: центы использовали в качестве отверток, рычагов, гаечных ключей и даже шестеренок. В Новой Англии их прибивали на счастье гвоздями к конькам новых домов, а с появлением железных дорог — еще одно начинание северян — превращали в памятные сувениры и амулеты. Когда траурный поезд Линкольна медленно тронулся к месту его упокоения в Иллинойсе, тысячи центов положили на рельсы, дабы те расплющились под его колесами: в точности как сорок лет спустя, когда тело убитого президента Мак-Кинли отправили в Огайо.

Праздные шутники изменяли букву Е в надписи «CENT», чтобы шокировать любителей пристально разглядывать сдачу, — так началась забавная субкультура, в рамках которой Колумбию водружали на ночной горшок, а голове индейца на пятицентовой монете придумывали новые, экзотичные трактовки. На Диком Западе центы полировали и затем насекали в качестве мушки для винтовки. В 1857 году так называемый большой цент окончательно изъяли из обращения, побудив целое поколение мальчишек коллекционировать монеты.

Вследствие недостатка золота, запрета на чеканку серебряного доллара и трудностей с большим центом общий выпуск Монетного двора в 1830 году составлял одну монету на душу населения. Если бы Конгресс позволил следовать британской практике, установить серебряный доллар и «Золотого орла» в качестве стандартной монеты, он мог бы выпускать всю остальную монету в качестве жетонов или «федуциарной» монеты, содержащей золото и серебро ниже нарицательной стоимости (мелкой монете необязательно быть ценной самой по себе: она обречена цениться в силу своей полезности). Но Конгресс не пошел на такой шаг из опасения, что публика увидит в этом девальвацию того рода, к которой прибегали беспринципные правители. В итоге стране пришлось ждать воплощения данной идеи на практике вплоть до 1853 года.

Только по прошествии восьмидесяти лет с начала революции и после того, как американцы познали прелести путешествия по железным дорогам, пароходов, сетевых гостиниц, лишь после появления большинства штатов Среднего Запада и телеграфа, они наконец освоились с валютой, которую называли своей. Постановления, разрешавшие хождение на ограниченный период времени иностранной монеты в качестве легального платежного средства, продлевались в 1806, 1816, 1819, 1823, 1827 и 1834 годах. Но до 1853-го американцы шумно праздновали Четвертое июля, воздевали глаза к звездно-полосатому флагу, который развертывали по случаю каждой избирательной кампании или съезда, но мелочь в их карманах оставалась какой угодно, но не американской: часть мелочи была французской, большая — испанской и ничтожное количество — британской.

Что бы ни говорил Джефферсон, все выглядело так, словно только бумажные деньги могли заполнить зияющую пропасть между тем, что американцы могли себе позволить в обмен на золото и серебро, и тем, чего сам Господь Бог и природа приглашали их достичь.

8. Американская система Джейкоба Перкинса

Страдающий мономанией изобретатель — Изготовление подделок — Письмо по железу — Деньги и земля — Портреты и пейзажи

Гамильтон и Джефферсон с равным основанием могли бы заявить права отцовства на доллар. Оба рассматривали его в качестве фундамента для здания республики, которую они хотели выстроить. Подход Джефферсона к доллару был подходом фермера. Подход Гамильтона выдавал в нем адвоката, сознающего нравственные слабости человечества, но не идущего у них на поводу.

Примечательно, что доллар вырос не особенно похожим на обоих отцов. Своими чертами он напоминал и до сих пор напоминает веселого изобретателя из Массачусетса по имени Джейкоб Перкинс, который отнесся к доллару как к проблеме, требовавшей решения. Проблема заключалась в изготовлении подделок, и то, как он ее решил, изменило Америку.

ИЗГОТОВЛЕНИЕ фальшивок — давняя американская традиция, которая существовала ровно столько, сколько сами бумажные деньги. С этим трудно что-то поделать. Если один гравер мог изготовить медную печатную форму, другой с равным успехом мог ее скопировать. Но медь была необходимым компромиссом: она достаточно мягкая, чтобы гравер мог работать на ней своим резцом, и при этом достаточно твердая, чтобы не изнашиваться. С медных печатных форм можно было снять 5000 оттисков, прежде чем материал демонстрировал признаки усталости, — огромная цифра на заре печатного дела, особенно в колониях, где бумага и литеры являлись дефицитом, а рынок печатной продукции был невелик. В тех редких случаях, когда изображение требовалось отпечатать больше, чем 5000 раз, печатник мог обратиться к граверу с просьбой пройтись по изначальному творению и освежить рисунок. Таким образом, повторно выгравированная форма всегда отличалась от оригинала, но до появления бумажных денег это не имело решающего значения. С этого момента тиражи стали больше, а отклонения приобрели пагубные последствия: массовые выпуски ценных бумаг быстро сменили полное соответствие оригиналам на приблизительное. Этим слабым местом обычно и пользовались фальшивомонетчики.

Печатники сознательно допускали в надписях ошибки, надеясь поймать за руку изготовителей подделок, придумывали все более изощренные завитки и рамки, исполняли свои медные формы в разных стилях и размерах — без особой надежды отпугнуть фальшивомонетчиков. В конечном счете они прибегли к метафизике. Эдему колониальной Америки всегда грозило грехопадение. Каждый банковский билет содержал оптимистичную фразу: «Подделка карается смертью» — и десятки фальшивомонетчиков ее жизнерадостно воспроизводили. В 1769 году в Джорджии более полная версия этой надписи появилась в виде абракадабры, схожей с заклинанием: TIEFRET.NUOCEDIVSIYGRELCFOTIFENEBTUOHTIWHTAEDTCAOT. Собранная в правильном порядке, она звучала более прозаично: «Подделка карается смертью без защиты священного сана»[55] Капитан Шойлер предложил, чтобы новые банкноты Нью-Йорка изображали «недремлющее око в облаках, телегу и гробы, трех преступников на виселице, рыдающих мать и отца с несколькими маленькими детьми, яму для сжигания отходов, демонов, толкающих туда людей, и надпись со словами: «Да будет проклято имя изготовителя поддельных денег». Но данная инициатива с категорией «18+» поддержки не получила: по сути, это была просто более мрачная версия слов «Подделка карается смертью».

И даже это оказалось пустой угрозой. Во многом потому, что изготовители фальшивых денег не вызывали всеобщего отвращения, как был склонен думать капитан Шойлер. Иногда их вешали, но часто присяжные не решались отправить фальшивомонетчиков на виселицу. Обычно — как это произошло, например, в 1742 году на Род-Айленде — осужденного золотых дел мастера отправляли на час к позорному столбу, наказывали отрезанием ушей и продавали в услужение за уплату штрафа и судебных издержек. Данный вид преступлений был распространен, так как подделка бумажных денег являлась огромным искушением.

Простейший способ — дорисовать ноль на подлинной банкноте или стереть изначальную сумму и вписать большую, в духе упомянутой в самом начале книги пожилой леди из Блумингдейла. Но это для любителей. Вершиной ремесла считалось изготовление медной печатной формы. Многих профессиональных фальшивомонетчиков из метрополии бесплатно отправляли в этот рай бумажных денег по решению британских судов. Однако изготовителями фальшивок могли быть и люди, имевшие высокое положение в обществе, — золотых и серебряных дел мастера или купцы, подобно видному квакеру Джону Поттеру, депутату законодательного собрания колонии, чья подпись появлялась на подлинных ценных бумагах Род-Айленда. Он легко устроил себе визит с другом-печатником на печатный двор в Ньюпорте, где изготавливались деньги, и собрал все необходимые сведения о составе типографской краски, бумаге и технике изготовления.

Затем личный типограф приступил к подделке банковских билетов, и Поттер имел безрассудство принести свои фальшивки законному типографу, указав на некоторые характерные отклонения. Как и надеялся Поттер, печатник принял их за подлинные образцы собственного производства и объяснил, как изношенные гравировальные доски время от времени приходится подновлять; он предложил составить письменное заявление, удостоверяющее в том, что банкноты подлинные. Когда Поттера вывели на чистую воду, он заплатил 10 000 фунтов штрафа, чтобы ему не отрезали уши. Люди стали говорить о нем как о человеке с самыми ценными ушами в колонии.

Клейменые фальшивомонетчики, фальшивомонетчики с отрезанными ушами, банды фальшивомонетчиков («для честного вора оказаться среди них сродни бесчестью»), черные фальшивомонетчики, женщины вроде Мэри Пек Батерворт, у которой было семеро детей и которая все свои фальшивки изготавливала прямо на кухне, с помощью влажной марли и горячего утюга.[56] Лучшим был Оуэн Салливан. Выучившись на ювелира, он проявил себя талантливым гравером и с наслаждением приступил к изготовлению фальшивок. В 1749 году в тюрьме Оуэн прямо в камере начал гравировать матрицу для банкноты Нью-Гемпшира достоинством в сорок шиллингов. Не успел выйти на свободу, как махинации вновь раскрыли. Итог — два часа у позорного столба и двадцать ударов плетью. Затем он перебрался на Род-Айленд, чтобы скопировать новейшее изображение местной банкноты достоинством в шестнадцать фунтов, действуя вместе с шайкой «толкачей», которые сбывали фальшивки. Когда всю шайку накрыли в 1752 году, Салливан надоумил подельников, что сказать на суде, и все, за исключением Салливана и его помощника, который, как выяснилось, был стукачом, остались на свободе.

Общественное мнение Род-Айленда целиком находилось на стороне фальшивомонетчика: народ сознавал, что против него использовали грязный трюк; даже палач поставил клеймо насколько мог незаметно, а уши лишь слегка надрезал. Салливан так хотел увидеть, как приведут в исполнение приговор над его бывшим подельником, что ему позволили присутствовать при этом. Тогда он выхватил саблю у стражника, выскочил из кольца зрителей и побудил палача исполнить свою работу со всей решительностью. Затем Салливан юркнул обратно в толпу и был таков.

Он вновь объявился в округе Датчесс штата Нью-Йорк в качестве вдохновителя доверского Денежного клуба, где использовал двадцать девять сообщников и новые матрицы банкнот колоний со всей Америки. Толкачей Денежного клуба то и дело арестовывали, но осудить их было тяжело, а следы, ведущие к Салливану, всякий раз терялись, пока Верховный суд Нью-Йорка не выделил охотнику за головами, корнету Элифалету Бичеру, соответствующий ордер и конный отряд помощников. Бичер заставил одного из подозреваемых отвести его к убежищу главаря — клубному дому. Они добрались до болота в чаще густого леса. Проводник отбросил несколько кустов с поверхности утеса, а затем пень, прикрывавший вход в пещеру. Туннель привел охотников в большую уютную комнату, где даже имелось окно с видом на другую сторону холма.

Салливан сбежал в горы и провел там, продрогший и голодный, почти неделю, пока не укрылся в доме одного из друзей. Там Бичер и его люди в конечном счете выследили фальшивомонетчика по ошметку свежей грязи на полу. Им пришлось отодвинуть в сторону кровать, несмотря на протесты хозяина постели, и поддеть рычагом неприбитую доску. Под ней обнаружили вырытый в земле лаз. Охотники убедили Салливана выйти добровольно. Он все еще бахвалился и заявил, что может скопировать любую банкноту, которая попадалась ему на глаза; лукаво предложил показать Бичеру, как изготовить матрицу, которую невозможно подделать. Но секрет остался при нем: Бичер доставил Оуэна в Верховный суд Нью-Йорка, который приговорил его к повешению.

Похоже, Оуэн Салливан ни о чем не жалел, уже не говоря о раскаянии. И в этом он был не одинок. Фальшивомонетчики, кажется, не только получали удовольствие от содеянного, но купались в приобретенной славе: затянутую на шее петлю многие из них воспринимали как кульминационный момент криминальной карьеры. Как радостно признался в своей речи у позорного столба один серебряных дел мастер по имени Гилберт Белчер: «Никакие деньги не доставляли мне такого удовольствия, как добытые незаконным путем».

Тем временем народные симпатии к Салливану росли. Не могли найти того, кто бы взялся исполнить роль палача: ночью накануне казни кто-то спилил виселицу, а последнее слово Салливана моментально попало в печать. Он хвалился тем, что изготовил 12 000 фунтов в деньгах Род-Айленда, из которых 1600 сбыл за один день. 10 000 фунтов или больше — в банкнотах Нью-Гемпшира и. по меньшей мере. 3000 — в валюте Нью-Йорка. Он с презрением встретил денежных менял, просивших указать на фальшивые фунты его изготовления, сказав: «Вы должны дойти до этого своим умом».

Организованный британским правительством вброс фальшивок, говорят, был первым примером экономической войны и определенно первым в своем роде. Томас Пейн писал 21 марта 1778 года в одном из своих писем «Кризиса»[57] адресованном генералу Хау[58]: «Вы, сэр, имеете честь прибавить новое зло к перечню ужасов войны: и причиной тому, что это новшество осталось за вами, вероятно, является то, что ни один генерал до вас не был столь ничтожен, чтобы до него додуматься».

Это было низко, но оправданно, с моральной точки зрения: «континенталки», изготавливаемые англичанами, в любом случае незаконны. Чем большую огласку приобретали действия британцев, тем успешнее они сеяли сомнения в этой валюте. В апреле 1777 года нью-йоркские газеты опубликовали объявления: «Те, кто отправляется в другие колонии, могут получить фальшивые банкноты Конгресса на любую сумму по цене пачки бумаги. Они так точно и аккуратно исполнены, что их сбыт не заключает в себе никакого риска, и почти невозможно доказать, что они не подлинные. Это доказывает огромное количество банкнот, которые уже с успехом ходят по рукам. Спрашивайте Q. Е. D. в кофейне с одиннадцати утра до четырех пополудни в течение всего текущего месяца».

рожденный в Массачусетсе в 1766 году, Джейкоб Перкинс был одним из первых американских непослушных детей, которые переходили технологические границы. Он вырос со сверхъестественной способностью видеть абстрактные проблемы в их практическом выражении. Учился у ювелира. Когда ему исполнилось пятнадцать, старик-ювелир умер, завещав мальчику мастерскую. Несмотря на юный возраст, Перкинс взял дело в свои руки и сумел добиться прибыли. Отправной точкой его карьеры стало постижение свойств металлов. Он сконструировал машину для изготовления плотницких гвоздей, и это в то время, когда во всем мире гвозди делали вручную, а большинство гвоздей в Америку завозилось из Англии (в Виргинии они заменяли деньги). Даже Томас Джефферсон завел мастерскую для отливки гвоздей в Монтичелло, чтобы повысить доходность поместья.

Перкинс стал легендой в узком мирке первых американских инженеров — преимущественно людей из Филадельфии, поскольку в первые десятилетия девятнадцатого столетия большинство изобретательных умов вдохновение охватывало именно здесь. Невысокий и коренастый, с высоким лбом, живым лицом и любознательный по натуре, Перкинс любил собирать зрителей и обожал эффектные демонстрации. Его переполняли идеи. Один из друзей мастера, врач по профессии, вспоминал, как получил от Перкинса практичный совет, поразивший его своей простотой и изобретательностью. Однако не успел он выйти за дверь, как Перкинс вернул приятеля со словами: «Доктор, вернитесь, я покажу вам план получше». Доктор взял новый чертеж, но не успел и двора пересечь, как Перкинс позвал его снова. Когда же он наконец вышел на улицу, провожавший его до ворот Перкинс снова окликнул: «Доктор, если вы решите, что это не годится, приходите, и я покажу вам план гораздо лучше любого из тех, что я на данный момент придумал».

Изобретения Перкинса не принесли ему богатства. На протяжении своей долгой и многотрудной жизни он подхватывал новые идеи и забрасывал их вновь, как только они были готовы принести мимолетный доход, или все упрямо обдумывал, пока не заходил в тупик. Он был счастлив в браке, имел прилежных детей и дар поддерживать дружеские связи, несмотря на склонность приходить в невероятное возбуждение, когда его озаряла новая идея. Настолько сильное, что Перкинс так долго и в таких деталях мог рассказывать кому-нибудь о своем новом проекте, что собеседник начинал принимать это за собственные мысли, — вплоть до того, что с успехом принимался объяснять все от начала до конца человеку, которому они первому пришли в голову.

Перкинс был шоуменом и ничего не мог с этим поделать. Однажды на спор за 27 минут изготовил работающий образец корабельной помпы из старого сапога, нескольких досок и двух рукояток от метлы. Он потратил несколько лет на паровую пушку, которая могла за 10 минут выкосить огнем целый пехотный полк.[59] Перкинс и сам сыпал патентами, как пулями. У него были планы по изготовлению сафьяновой кожи, улучшению пожарных насосов и водяных мельниц. Он запатентовал новые замки для банков, бумагу с водяными знаками, котлы, вентили, трубы и гребной винт. Следуя замечанию жены, внес существенные улучшения «в конструкцию кровати». Еще запатентовал ложку. Перкинс жил в то время, когда каждая отрасль науки была открыта и неизведанна, паровой двигатель выглядел чудом и почти все в мире от стирки до путешествия в соседний штат требовало физических усилий.

В 1834 году он изобрел первый настоящий холодильник; двумя годами позже создал систему кондиционирования воздуха, которая сделала возможной жизнь в ранее непригодных для этого уголках мира вроде Вашингтона. На склоне лет Перкинс приложил руку к созданию первой в мире клейкой почтовой марки — блестящего «Черного пенни». А перед этим он совершил первый серьезный прорыв в технологии печати более чем за два века ее существования.

Зародыш всей системы придумал именно Перкинс в 1788 году, когда Генеральный совет Массачусетса попросил его выгравировать стальные пуансоны для чеканки медной монеты. Он все еще числился ювелиром, и гравировка оставалась его коньком. Первой идеей была мысль, что небольшие стальные пуансоны, подобные тем, что он гравировал — 64 пуансона, если быть точным, — можно скрепить в одну пластину для печати бумажных денег, по своим характеристикам значительно превосходящую медную печатную форму. Каждый пуансон мог быть миниатюрным шедевром гравировки, а одна целая пластина — творением нескольких мастеров. Ни один фальшивомонетчик не смог бы правдоподобно воспроизвести одну часть изображения на банкноте, не промахнувшись с другой, поскольку, даже если бы ему удались изображения, он бы не справился с поперечной штриховкой; и наоборот: искусный штриховщик спасовал бы перед задачей повторить высокохудожественную картинку, называемую виньетой. При необходимости уполномоченный на то печатник мог менять пуансоны местами, чтобы изменить дизайн, или добавить новые элементы: фальшивомонетчики замучились бы поспевать за этими изменениями.

Все это не имело бы большого значения, если бы гравировку пуансонов требовалось подновлять. Суть заключалась в изобретении печатной формы из более твердого материала, и ради этого Перкинс отказался использовать медь. Не без затруднений: пришлось истратить тонны стали, прежде чем он сумел подобрать вариант со всеми необходимыми характеристиками. Перкинс нашел такой способ смягчения и закалки стали, который позволил бы граверу с ней работать, а затем вновь осуществить «поверхностную закалку» без повреждения гравировки. После чего она становилась эталонной печатной формой. К 1804 году Перкинс располагал методом изготовления дубликатов пластин из закаленной стали, который назвал сидерографией — гравировкой по стали или переносом. В результате получилась печатная форма, с которой можно было снять 30 000 оттисков. Затем, при необходимости, ее было легко заменить на новую, абсолютно идентичную пластину. Сталь не только была долговечнее меди, но позволяла нанести и сохранить изображение такой высокой степени детализации, какой желал гравер.

Развитие трудосберегающих устройств было одной из отличительных черт промышленности Америки, начиная с эпохи небольших механических цехов прямо на городских улицах и заканчивая наступлением эры фабричных городков и дорогостоящих лабораторий: труд дорог, а денег недоставало. Во времена Перкинса классическим изобретением был незамысловатый волокноотделитель Эли Уитни, придуманный в 1793 году во время отпуска на Юге. Волокноотделитель автоматически вычесывал семена из хлопкового пуха, так что один человек мог произвести 50 фунтов чистого хлопка вместо прежнего одного. Осуждавший рабство Уитни наивно полагал, что решил проблему нехватки рабочих рук на Юге и что рабство потеряет свое значение. Вместо этого волокноотделитель Уитни обеспечил американский Юг тем самым дешевым технологическим приспособлением, которое превратило хлопок в главный источник дохода страны. Спрос на дешевые и удобные хлопчатобумажные ткани был неистощим. Он сделал хлопковых плантаторов такими богатыми, а рабство таким выгодным, что Америка потеряла все гипотетические и имевшиеся ранее шансы решить проблемы рабства мирными и дешевыми средствами. С этого момента хлопок и рабство устремились на запад вместе с границей расселения, еще глубже вошли в культуру и экономику Юга (первые южные штаты, где хлопок рос менее успешно, просто переключились на разведение рабов).

Печатная система Перкинса для производства бумажных денег, работавшая на основе принципа сменных модулей, превратила любого потенциального фальшивомонетчика в аналог человека, чистившего хлопок вручную: по его собственным расчетам, на изготовление медной реплики одной из отпечатанных Перкинсом банкнот нужны были несколько месяцев упорного труда. Это шло вразрез с американской традицией упрощения любого процесса. Но Перкинс параллельно с Эли Уитни нащупал базовый принцип любого массового производства — единообразие, стандартизация и взаимозаменяемость частей. Его ноу-хау облетело весь мир под названием «система Перкинса».

Перкинс был уверен, что вывел бумажные деньги за пределы возможностей самого ловкого фальшивомонетчика. Его долларовые купюры несли на себе печать века машин. Вместо того чтобы пытаться сравнить два доллара между собой[60] в поисках расхождений, каждому обладателю отпечатанных по технологии Перкинса купюр теперь было достаточно сравнить идентичные виньеты, несколько раз воспроизведенные на одной и той же купюре, подобно ряду одинаковых пуговиц. «Многопозиционный пресс, — как писали позднее, — стал триумфом изобретения мистера Перкинса; это основание, на котором покоится все искусство гравировки банкнот. Его можно уподобить рычагу Архимеда, который перевернул весь мир»[61]. Даже если не принимать в расчет время и трудности, связанные с гравировкой оригинальных пуансонов, маловероятно, чтобы кто-либо повторил все операции Перкинса с кузнечным горном и закалкой металла в холодной воде, уж очень грязная и затратная была работа. Прошли годы, прежде чем его методы улучшили.

Чтобы публика знала, чего ждать от подлинной купюры, Перкинс предложил изготавливать все банкноты идентичными, за исключением названия банка и города. В 1804 году, убежденный, что ему наконец удалось создать банкноту, которую невозможно скопировать — Священный Грааль бумажных денег, — он опубликовал работу под названием «Стальная пластина постоянного шаблона с замечаниями касательно ее значимости и объяснением ее конструкции и использования», где предлагал любому банку, пользовавшемуся его технологией, предъявить хотя бы одну подделку с изготовленной им купюры и получить свои деньги назад. Двадцать шесть банков в течение трех лет использовали изобретение Перкинса и ни разу не столкнулись ни с одной фальшивкой. Результаты выглядели настолько изумительными, что скоро каждому банку в Массачусетсе законодательно предписали использовать методы безопасности Перкинса.

Однако совершенствовались все. Оказавшись в Филадельфии, Перкинс объединил усилия с Сайрусом Дюраном — другим плодовитым изобретателем, создавшим машину, которая умела наносить на печатную форму прямые или волнистые линии. В итоге получился новый станок для нанесения орнамента, который убирал «петли», оставляемые на бумаге спирографом. Все это было трудно скопировать вручную. Но Перкинс решил, что глаз быстро «замыливается», рассматривая завитушки, петли и штрихи. Они выглядели слишком геометрическими. Рядовому же человеку проще узнавать картинки, а различия в них — проще выявить. Поэтому Перкинс привлек несколько первоклассных американских граверов для создания новых виньет. Благодаря брату Сайруса Дюрана, Ашеру, в оформлении бумажных денег появились греческие богини, поскольку они были изысканны, симпатичны, и их было трудно скопировать; позднее Ашер охладел к искусству гравюры и стал выдающимся пейзажистом из Школы реки Гудзон. Гидеон Фейрмен был кузнецом с талантом к гравировке, именно он создал репродукцию, вероятно, самого известного портрета в мировой истории — президента Вашингтона, написанного в 1795 году Гилбертом Стюартом.

Репродукция портрета Вашингтона, выполненная Фейрменом, воспроизводилась, по меньшей мере, 14 млрд раз с момента своего появления на долларовой купюре США в 1929 году. Она оказалась на футболках, плитках шоколада и правительственных вебсайтах. По общему мнению, копию сняли с одного из тех портретов Вашингтона, которые передавали сходство хуже всего: гораздо более жизненные портреты президента написал в Филадельфии художник Рембрандт Реале. Не вина Гилберта Стюарта, что его изображение оказалось столь напыщенным и невыразительным. Стюарт был художником первой величины, работал в Лондоне с великим родоначальником американской живописи Бенджамином Вестом и вполне успешно соперничал в выборе моделей с тогдашними титанами британского искусства. К несчастью для него, Вашингтон позировал ему в тот момент, когда пытался освоиться с новой вставной челюстью, «неуклюже сделанной из моржового клыка, которая имитировала как зубы, так и десны, и причиняла ему большое беспокойство». Президент вставлял челюсти всякий раз, когда садился позировать. в надежде, что так быстрее с ними освоится: в конечном счете он от них отказался.

«Мистер Стюарт сам говорил мне, что никогда прежде не писал человека, которого было бы так трудно вовлечь в разговор, хотя именно так обычно улавливал естественное выражение лица модели, которое только и можно было выбрать и поймать в меняющей свое русло беседе. Виной тому были вставные зубы», — объяснял Рембрандт Реале. Возможно, он испытывал бы меньшее удовольствие от своего невинного злорадства, если бы знал, каким неизменно привлекательным найдет американская публика этот застывший, упрямый портрет с квадратной челюстью. Стюарт написал в общей сложности три портрета Вашингтона и затем, видя, каким успехом они пользуются, 111 реплик. Фактически он жил за счет лица Вашингтона. Задолго до того, как портреты президента появились на денежных купюрах, он пренебрежительно называл их своими «стодолларовыми бумажками». Оригинал под названием «Атенеум» так и не был закончен: подобно своему парному товарищу — портрету Марты Вашингтон, он остался наброском в масле и сейчас выставлен в Бостонском музее изобразительного искусства.

едва перкинс обнародовал свой метод стереотипной печати, как поделенные Джефферсоном на наделы земли поступили в массовое производство. Приобретение Луизианы и предводительство таких людей, как Даниель Бун, открыло запад для белых поселенцев. Землемеры, орудуя своими цепями на, казалось, неистощимых пространствах новой, пригодной для возделывания земли, дали молодым и энергичным американцам миллионы акров целины по разумной цене два доллара за акр.

Долина Миссисипи по размерам равнялась площади всей Западной Европы и была заселена в течение нескольких лет. Кентукки и Теннесси уже были штатами Союза к тому моменту, когда в 1803 году к нему присоединился Огайо. Следом, в 1812 году, шла Луизиана, затем, в 1816 году, — Индиана, в 1817-м — Миссисипи, в 1818-м — Иллинойс, в 1819-м — Алабама и в 1821 году — Миссури. Все они стали порождениями земельного бума, как Арканзас в 1836 и Мичиган в 1837 годах. Новые поселенцы быстро обзаводились атрибутами цивилизованного общества — сводами законов и судами, тюрьмами и церквями, всеми ярусами представительства в разных органах власти. Окружные власти, законодательные собрания штатов, даже федеральное правительство и все его департаменты были сляпаны с ошеломляющей быстротой, как сборные деревянные домики на безлесных Великих равнинах поколением позже, венцом чего стало прибытие в Вашингтон партии новых сенаторов и представителей, говоривших от имени штатов размером с европейские страны, которые тридцать лет назад не имели ни белых поселенцев, ни названий.

Никто точно не знал, как должна прирастать Америка. Что касается Джефферсона, он, по всей видимости, полагал, что из диких лесов будут вырублены целые государства, соединенные узами дружбы. Но в силу скорости, с которой происходил рост, каждая новая миля заселенной земли поступала в распоряжение Соединенных Штатов. «Американская республика никого не побуждает к приезду, — разъяснял в 1819 году Госдепартамент. — Мы никому не препятствуем. Прибывшие не будут терпеть никакого неудобства в качестве чужаков. Но они также не могут рассчитывать и на какие-то привилегии. Местному уроженцу и иностранцу открыты равные возможности. Их судьба всецело зависит от их собственных способностей и усилий, равно как и от удачи».

Удачу, казалось, гарантировало отсутствие или незначительность налогов и сама доступность доброй пахотной земли, цена на которую в 1820-е годы упала аж до $1,25 за акр. Платежи разрешали выплачивать в рассрочку — после первых урожаев и с появлением сопутствующих доходов. В течение двадцати лет, начиная с 1800 года, население Америки почти удвоилось, вплотную приблизившись к 10 миллионам; 80 % этого роста давал уровень рождаемости. Тем не менее за вторую половину 1810-х годов в страну прибыли 100 000 человек, вольных отправиться туда, куда пожелают. Половина из них осела в Нью-Йорке и Филадельфии. Остальные устремились на берега Огайо.

Капитал тоже прибывал, но его вечно не хватало; скудость денег делала различия между Старым и Новым Светом еще более явными. В Старом Свете банки аккумулировали накопленный за столетия предпринимательства капитал и предоставляли его доверенным людям; эти деньги всегда отдавали плесенью. Тихо прираставшие год за годом процентами деньги Старого Света холила и лелеяла целая армия банкиров и юристов. Они плавно перетекали из рук в руки в соответствии с изощренными и чтимыми законами майората и первородства в виде приданого, месячного содержания или переводов и определяли пределы возможностей наиболее респектабельных людей в Европе — людей с тем, что деликатно именовали личным доходом.

В Новом Свете банки делали ровно противоположное: инициировали проекты и под них создавали деньги — путем, который указал Гамильтон. Работой банка являлось аккумулировать капитал из всех возможных источников — особенно фиктивный капитал государственных облигаций — и использовать его в качестве резерва, под который выпускалось внушительное количество бумажных денег. Деньги использовались, чтобы профинансировать проект и затем, когда тот достигал реализации, сторицей вернуться к своим первоначальным инвесторам. Поэтому американские деньги имели срок годности, подобно золотой карете и лошадям Золушки: самым важным было потратить их, запустить проект, заставить его работать и отпустить в будущее извергающим снопы искр и облака пара. Всякий, кто был столь неразумен, чтобы хранить деньги, оставался с тыквой и несколькими белыми мышами. Канада, соединившая часть возможностей США с более церемонными манерами Старого Света, до сих пор воспринимается американцами Золушкой из первого акта.

Если не считать иностранную валюту и прискорбные результаты деятельности Монетного двора Соединенных Штатов, именно частные банки всевозможных размеров обеспечивали новую республику потребными ей деньгами. Все до единого банки, начиная с созданного Гамильтоном Банка Соединенных Штатов, полномочия которого определяла лицензия федерального правительства, и заканчивая банками, действовавшими на территории отдельных штатов на основе лицензий местных законодательных органов, принадлежали частным лицами и находились в частном же управлении. Вне зависимости от того, имели штаты конституционное право учреждать банки или нет, никто не оспаривал их законность.

Банки жировали на поддержанных государством проектах либо терпели крах вместе с ними; долларовые купюры были подобны пару в паровой машине. Основным генератором, типичной схемой вплоть до Гражданской войны являлась скупка и продажа земли. Банки старались дать взаймы, вырастая, как грибы после дождя, повсюду, где возникал спрос. Все брали взаймы и влезали в долги. Оформить покупку новой фермы в ипотеку — именно то, что нужно. Цены на фермерскую продукцию росли. Деньги были доступны. Бум разрастался. Ипотечная задолженность выросла с $3 млн в 1815-м до $16,8 млн в 1818 году, что давало пятикратный рост за три года.

Джейкоб Перкинс действительно придумал рычаг Архимеда, и часто казалось, что тот способен перевернуть весь американский мир. Отпечатанные с медных форм бумажные деньги было бы так же легко подделать, как и революционные «континенталки», но «американская система» Перкинса подвела под бумажный доллар, которым оплачивалось экономическое развитие Америки начала девятнадцатого столетия, прочный фундамент. Всякий раз, беря в руки доллар, вы получали от незнакомца клятвенное обещание заплатить: по сути, вы соглашались участвовать в чьем-то проекте, пока не тратили его вновь, перекладывая ответственность на другого; одалживали свое время и труд стоимостью в один доллар предпринимателям, которые этот доллар выпустили.

В течение жизни одного поколения новорожденные США могли похвастаться наличием лишь трех банков. А к тому времени, как Джефферсон стал президентом, в стране существовал уже 31 банк, и 30 из них получили лицензию на деятельность от штатов. В годы президентства Джефферсона количество банков утроилось — к 1805 году их было уже 75, к 1811-му — 90. Быть жертвой иронии судьбы — такова неизменная судьба Джефферсона. Он не то чтобы одобрял банки — он их ненавидел; отстаивал человеческую свободу и владел рабами; высоко ценил независимость и жил в долгах; воспевал республиканские добродетели гласности и тайком купил Луизиану. Теперь, став президентом США, он отстаивал право отдельных штатов поступать так, как они сочтут уместным, и был непоколебим в предположении, что любое число меньших зол предпочтительнее Центрального банка Соединенных Штатов.

Бумажные доллары любой расцветки и происхождения закачивались в молодую республику. Все больше людей влезали в долги, чтобы приобрести Америку, и для удовлетворения их потребностей создавались новые банки: в 1811 году — 90, двумя годами позже — 208.

американские банкиры приняли на вооружение систему Перкинса, чтобы усложнить жизнь фальшивомонетчикам, но по другую сторону Атлантики выпускаемые Банком Англии банкноты по-прежнему оставались не более чем продуктом изящной гравировки по меди, отпечатанной на хорошей бумаге. Банк Англии исходил из принципа, что никто не осмелится их подделать: полагался на страх перед Богом, законом и отмщением Короны, ибо раскрытие преступления означало смерть (повешение, дыбу и четвертование, жестокое средневековое наказание, уготованное за измену и подделку денег). Какое-то время надменность Банка выглядела оправданной: прошло 50 лет, прежде чем у кого-то хватило наглости подделать банкноту. Акционеры Банка Англии были потрясены и разгневаны. «Трудно представить, как долго английские банкноты могли избегать подделки, — писал один историк Банка. — если бы этот человек не продемонстрировал, как легко это сделать». Американцы изумились бы лишь тому, сколько времени понадобилось на появление фальшивомонетчика.

Когда в 1797–1815 годах Англия приняла вызов, брошенный революционной Францией и Наполеоном, Банк Англии приостановил платежи золотом и выпускал только бумажные деньги. Закачивая в экономику легко подделываемые купюры вместо золота, можно было добиться лишь одного — всплеска фальшивомонетничества. Угрозы не подействовали: в 1801 году выявили 8000 подделанных купюр, годом позже — 18 000, а к 1817-му их количество достигло отметки в 31 000. Общество понимало, что деньги являются своеобразным издевательством над беднотой, как если бы голодающему дали пирог с предупреждением, что его нельзя есть. Популярный карикатурист Джордж Крукшенк нарисовал карикатуру на однофунтовую банкноту: на ней петли выгравированных букв заменяли петли виселицы, в которых болтались повешенные, а рядом красовалась Британия, пожирающая собственных детей. Казненных было так много, что в 1818 году в Лондоне созвали королевскую комиссию, чтобы рассмотреть вопрос о банкноте, которую невозможно подделать. Банк Англии объявил награду тому, кто найдет способ отвадить фальшивомонетчиков. Ходили слухи о колоссальном вознаграждении в 100 000 фунтов стерлингов. В 1818 году эта сумма равнялась почти 500 000 долларов, причем в первоклассных монетах Банка Англии (примерно во столько оценивался ежегодный доход богатейших семей Англии; это больше, чем самый состоятельный гражданин США мог увидеть собственными глазами за десять лет).

Перкинс услышал о вознаграждении от британского посланника в Вашингтоне, выражавшего неподдельное восхищение чудом, которое сотворили с долларом стальные печатные формы изобретателя, и тотчас решил возглавить экспедицию в Лондон. Отложив в сторону иные проекты, он собрал граверов и работников, включая автора гравюры с портрета Вашингтона Гидеона Фейрмена, и 31 мая 1819 года отправился в Англию с 26-ю чемоданами оборудования на скоростном пакетботе «Телеграф» под началом Гектора Коффина. В качестве гостя Перкинс обедал за одним столом с капитаном, и к тому времени, когда через четыре недели они достигли пункта назначения. молодой Коффин стал спонсором проекта.

ПЕРКИНС и его сторонники, в число которых входило Королевское общество изящных искусств, потратили два года на то. чтобы убедить банковский комитет сэра Уильяма Конгрива в том. что «американская система» превосходит любую другую, какую они могли бы изобрести. Перкинс жил на средства английских частных банков, ухватившихся за его систему печати, как десятилетием ранее банки Массачусетса. Осторожничал только Банк Англии. В письме капитану Коффину в конце того же года Перкинс доверительно сообщал, что «спрос на наши печатные пластины со стороны частных банков столь велик, что мы готовы удовлетвориться честью самого факта того, что Банк Англии примет наш план. То, что им в конце концов придется это сделать, я ничуть не сомневаюсь — все говорят, что это должно произойти. Вчера нам передали из надежнейшего источника слова одного из сотрудников сэра Уильяма Конгрива, сказавшего, что тот зол как черт, и что с того момента, как наши образцы были представлены комиссии, он ожидает, что американский план будет принят».

Перкинс и его команда выгравировали и отпечатали пробные банкноты. Комитет высоко оценил их качество, а независимый комитет, учрежденный Королевским обществом изящных искусств, одобрил идею привлечь величайших живописцев страны для создания виньет. Только сэр Уильям Конгрив — амбициозный инженер и изобретатель ракетной артиллерии — отказывался их поддержать. В его понимании «неповторимая» банкнота означала, что ее ни при каких условиях нельзя воспроизвести на достаточном уровне, чтобы одурачить публику, даже если потребуется задействовать все силы и средства Банка Англии, а его гравировщики и печатники, используя все свое умение и возможности Банка, создали сносные имитации фунтовых банкнот Перкинса.

Тот, разумеется, протестовал. Фальшивомонетчики, которые с завидной регулярностью поднимались на виселицу, редко могли похвастаться возможностями Банка Англии: они просто видели легкую добычу и испытывали удачу. С точки зрения затрат и выгод Перкинс уже сделал их деятельность невозможной: частные банки Англии и Банк Ирландии приняли его методы, и он бомбардировал комитет свидетельствами американских банков, которые многие годы использовали его печатные формы без какого-либо ущерба. Перкинс указывал, что, в отличие от альтернативных проектов, его система соответствовала всем стандартам, работала и могла быть реализована немедленно. Но ничто не поколебало сэра Уильяма Конгрива, питавшего глубокое отвращение к «американской системе» и, казалось, делавшего все, чтобы настроить комитет против нее. Куш в 100 000 фунтов так никому и не достался, поскольку Банк Англии, несмотря ни на что, решил ничего не менять в своих банковских билетах. Когда в 1819 году война с Францией закончилась, он вернулся к золотому стандарту. Количество бумажных купюр сократилось, как и число подделок. Кризис общественного доверия был предотвращен, а потом забыт. Насколько можно судить по документальным свидетельствам, Перкинс не получил за свои труды ни пенни.

Перкинс находился в Англии, наслаждался окружавшей его атмосферой «мастерской мира», вызвал свою семью, соскучившись в своем новом доме по американскому гостеприимству, и спустя 27 лет умер здесь же в возрасте восьмидесяти трех лет. так и не вернувшись в США. Все это время его система демонстрировала полное преуспеяние в Америке. Гравировка банкнот в течение считаных лет разрослась до такой степени, что один иностранец назвал ее единственным чисто американским вкладом в сокровищницу мирового искусства (сомнительный комплимент, но, тем не менее, заслуженное признание исключительного уровня мастерства и вкуса, которыми американские художники наградили свои банкноты). США все еще были молоды и вторичны, но их деньги стали уникальными и сильно отличались от предшественниц революционной эпохи с их зловещими масонскими или алхимическими символами, вырезанными на медных досках. Банк Англии мог этого не признавать, но орудие, вложенное Перкинсом в руки создателей банкнот, подвело черту под XVIII веком.

КОГДА НОВЫЕ НАДЕЛЫ под фермы на западе штамповались в сетках геодезистов, они сверхъестественным образом идеально соответствовали новым долларам, за которые покупались, — полный надел составлял 640 акров, а целый доллар представлял собой оттиск 64 пуансонов. Доллары, соединяясь, образовывали пространство дешевого кредита, как наделы в совокупности начали формировать новый ландшафт. Американцы считали открывшиеся им земли пустыней, пугающе однообразной и лишенной характерных черт. Постичь это пространство можно было единственным способом — измерив его; покупая и продавая землю, строя на ней фермы и вырубая лес, заселяя ее. люди постепенно превращали ее в нечто одомашненное. Пейзажем эта земля стала, лишь когда была заселена и стала обрабатываться.

Страна, которая в 1820-е годы с распростертыми объятиями встречала всякого, кто устремлялся западнее Питтсбурга, была возделана и создана мужчинами и женщинами, чьи судьбы сошлись в отдельно взятом уголке земного рая, которые рожали в нем детей и расцвечивали его своими домами, полями. посевами, домашними животными, церквями и лавками. Это произошло задолго до того, как железнодорожные компании начали издавать красочно иллюстрированные брошюры, пытаясь заселить свои линии. До появления железных дорог самой ходовой картинкой происходящего за Аллеганами и Огайо являлся доллар.

Американские художники девятнадцатого столетия, наполнявшие родные пейзажи таким светом и страстью, были подвержены тому, что уроженец Англии, художник Томас Коул, иронично называл «величайшим изъяном в американской пейзажной живописи — нехваткой ассоциаций, вроде рассвета на картинах прежнего мира». Среди пустошей Дикого Запада «не было ни разрушенных башен, которые олицетворяли бы гнев, ни величественных храмов, говорящих о тщеславии». Другими словами, ничего из того нравственного кода живописи, которому можно было бы следовать. Время в Америке только собиралось начать свой круговорот.

Необузданное величие девственной пустыни, протянувшейся на многие мили через огромный и не зафиксированный на картах континент чьи размеры еще предстояло оценить, поражало американских художников той эпохи подобно молнии. Открывавшаяся их взгляду земля словно только вышла из рук Творца.

Знакомство Коула с английскими фабричными городками и сельской глубинкой, где землю обрабатывали вручную, помогло задать тон для художников Школы реки Гудзон, которые оставались ему верны и на американском Диком Западе. «Пейзажи безлюдных мест, сохранивших всю свою природную первозданность, волнуют ум куда более звучными эмоциями, чем что бы то ни было иное, к чему прикоснулась рука человека, — продолжал Коул. — Те ассоциации, которые они вызывают отсылают к Богу-Творцу. Они — Его неоскверненные творения, и ум побуждается ими к размышлению о вечном».

От Ниагары к Катскильским горам, от Пайкс-Пик до Великих равнин Томас Коул и его последователи — Фредерик Чёрч, Альберт Бирштад, Ашер Дюран и другие — вернулись к мысли, что это и в самом деле была земля обетованная, только что созданная Господом для услады своего избранного народа. «Ассоциации, вызываемые Америкой, связаны не столько с прошлым, сколько с настоящим и будущим, — подытоживал Коул. — Там, где сейчас рыщут волки, заблестит плуг, на сером утесе вырастет храм и башня — великие деяния свершатся в ныне непроходимой глуши, и еще не родившиеся поэты освятят эту землю».

Художникам приходилось терпеливо прокладывать свой путь среди глуши, чтобы отыскать то, за чем они шли, сознавая, что за считаные годы эти дикие кочевья превратятся в фермы, городки и места отдыха. Иногда они рисовали на своих холстах фермы там, где тех еще не было; иногда выбирали подходящий одиноко стоящий дом с раскорчеванными двумя-тремя акрами вокруг, виднеющийся на фоне пустынного величия далекого горного пика и особенно яркого великолепия вековых деревьев. В этом заключался путь империи[62], и величественное да падет перед ней! Величественному назначат цену, и оно будет заселено людьми, куплено и продано: время и перемены вторглись в Новый Свет.

Изображение Ниагарского водопада, выполненное Чёрчем, слегка угнетает утомленно го зрителя: запечатлено так много струй, такая колоссальная масса воды, столь великое множество мельчайших деталей ее бурления и скольжения вниз! Приводя в замешательство, природа целую вечность извергает свою мощную энергию незамеченной — до тех пор, пока глаз не отыскивает небольшую фигуру в сером камзоле, стоящую на смотровой площадке.[63]

АМЕРИКАНСКАЯ система Перкинса поставила пейзажную живопись на службу скромной банкноте. Разумеется, доллар был очень узким и тесным холстом и в печатной форме едва ли мог претендовать на то, чтобы передать светотенью дюрановеких картин новую зарю, занимавшуюся над первозданным творением рук Господа. Но он ухищрялся действовать в рамках того же эстетического пространства и пытался ухватить в линиях то. что живописное полотно могло передать игрой света, теней и форм. Там. где живописцы предавались мечтам, граверы торопились: иногда это были одни и те же люди. Запечатленный на их полотнах образ нестройного божественного порядка уступал место сценам жатвы и сенокоса, испещренным округлыми снопами полям, отдаленным хижинам и приветливой пашне.

Почти каждый хороший гравер в Америке, которому работа со стальной пластиной позволяла создавать такие четкие рисунки, что они были почти фотографичны по степени прорисовки деталей, выполнял заказы компаний по производству банкнот, ведя хронику расцвета новой цивилизации. Доллары больше не имели вертикальной ориентации и формата афиши, словно небольшие прокламации с беспокойной кромки дикой пустоши. Они раздались вширь, чтобы объять новые горизонты, открывавшиеся вслед за отодвигавшейся все дальше границей; получили альбомную ориентацию, стали крупнее и длиннее современных банкнот. Однако по-прежнему читались слева направо, подобно сборнику сказок, и повествовали о том, что бравшие их в руки люди могли с легкостью понять. Вообразите недавно приехавшего иммигранта, направлявшегося на запад и получавшего на сдачу олицетворение самой надежды! Представьте себе, что чувствовал юноша с какой-нибудь фермы на американском востоке, увидев, как все его мечты кристаллизовались и получили официальную санкцию на долларовой купюре! Все эти выгравированные рисунки повествовали о том, как суровый континент обращается в пейзаж: пустыня участок за участком превращалась в частную собственность, по мере того как тысячи новых поселенцев устремлялись в долину Огайо и дальше на запад.

Для художников и граверов пафос происходящего был очевиден, а убедительность идейного содержания несомненна. Когда скваттеры в Техасе не преуспели в своем обращении о вступлении в Союз в 1836 году, они поместили портрет Даниеля Буна на свои доллары, чтобы показать, что они — такие же пионеры и ничем не хуже поселенцев в Миссури, получивших свой штат. Для банков Новой Англии и центральных штатов художники изображали уголь и дымовые трубы, пар и зубчатые колеса, а также мрачные сатанинские мельницы — невинные образы прогресса.

Они рисовали фермы и паромы запада, сцены и атрибуты фермерской жизни в деталях: забой свиней, рубку деревьев, запряженного в плуг быка. Вот аутентичная коса для зерна, вот — примитивная механическая жатка (по граблям можно определить, что это жатка Хуссея) или борона, разбрасыватель сена, механический культиватор. Вот сбор хлопка или смолы. Вот геодезист с тремя помощниками щурится, смотря в теодолит около поваленного дерева. На виньеты прокрался даже алхимик. Китобои и моряки, гремящие в доках бочками с табаком: люди, едущие в своих повозках по шоссе: плавучий дом трапперов: ведомые лошадьми баржи: зубчатые железные дороги — все это и многое другое появлялось на долларах.

Железная дорога стала самым популярным сюжетом. Долларовые купюры зафиксировали стремительное развитие американских железных дорог от гравюр первых построенных в Британии паровозов до испускающих дым исполинов трансконтинентальных магистралей: дымовые трубы, предохранительные решетки локомотивов и тендеры. Конечно, это был взгляд сквозь розовые очки, рекламно-пропагандистский подход к оформлению виньет, а не осознанное средство укоренения в массовом сознании энциклопедии движущихся картинок. Долларовые купюры начала девятнадцатого столетия помогали создавать американскую мечту.

В художественном выражении только виньеты с их непосредственностью и экономностью политической карикатуры могли надеяться поспеть за головокружительным развитием Америки. Этот небольшой холст с запечатленным на нем образом прирученного континента был дешев, прост и беззастенчиво переходил из рук в руки, торгуя вразнос пейзажем, который создавали простые люди и который им же принадлежал.

Ибо в Америке великий захват земли был народным, демократическим движением. Никаких башен, храмов и «помни о смерти»: ничто в пейзаже не отражало феодального наследия крупнейших землевладельцев. Пейзажные картины можно было продать состоятельным ценителям, но за четверть доллара их демонстрировали рядовой публике, которая занимала свои места перед картиной за занавесом и у которой перехватывало дыхание, когда она оказывалась в застывшем мире побережья Лабрадора или в лучах задумчивого восхода солнца на западе.

«Сити-Банк» Дэлавера мог похвастаться четырьмя отдельными виньетами на лицевой стороне своей однодолларовой купюры — девушкой в ночной сорочке и с лавровым венком, отдыхающей за ширмой; грохочущим через прерии пассажирским поездом; косарем, лежащим подле своей косы; очень маленькой картинкой того, что могло быть крысой, а должно было быть собакой. «Сити-Траст» украшал девушку накидкой, в то время как джентльмен в цилиндре указывал на корабль вдалеке индейскому воину из племени мохоков, рука которого свисала в опасной близости от клюва орла на американском гербе. Коренных американцев часто изображали на долларе ради создания образа прогресса. Их жесты говорили о благородном смирении. Украшенный перьями, полуобнаженный, стоящий в полный рост индейский воин наблюдает прибытие кораблей, за которыми разворачивается впечатляющий караван технологии. Бывает, что воин один: горький часовой исчезающего порядка вещей; он мрачно предается философским думам со своего усыпанного колючками и поднимающегося над рекой утеса, нависшего над растущим городом. Бывает, что вокруг него собирается семья, и тогда индейская матрона указывает путь, протягивая руку к плугу и снопам пшеницы. Со временем индейцам предстояло исчезнуть с изображений вместе с индейской принцессой, языческой и свободной, столетиями олицетворявшей Америку, на смену которой пришла античная богиня.

Купидоны, херувимчики и путти снимают свой урожай. Аврора поднимается из моря в колеснице, чтобы окропить росой утро, а Аполлон, бог солнца, гонит свою колесницу по небу. Гебу, богиню молодости, изображали как виночерпия богов. Феникс, воскресающий из пепла, стал символом возрождения. Весна устраивается в уютном жилище в виде замечательной аллегорической фигуры с ребенком. Если банк находился рядом с побережьем, он мог поместить изображение морской богини Фетиды или Нептуна, колесницу которого увлекал за собой морской конек (наполовину конь, наполовину дельфин), а также его сына Тритона, дельфинов и русалок. Иногда это были красивые девушки ради них самих — три грации, изящные нимфы — или нечто, бросающееся в глаза, чтобы люди потом сохраняли банкноту в качестве сувенира. Например, банк «Сент-Николас» в Нью-Йорке ставил на своих купюрах Санта-Клауса, готового исчезнуть в дымоходе с мешком подарков.

Прекрасные молочницы, возделанная пашня, уборочные машины и исчезающие индейцы — все это указывало на полную сил и энергии страну. Не дикую. Вовсе без пустошей: именно новую страну, которая только училась постигать себя, примеряя «цивилизованные» понятия порядка и цели к ситуации на пограничье, которое долгое столетие будет отодвигаться от штата к штату. Художники обладали большей свободой в том, чтобы вскрыть двойственность Дикого Запада: одна из знаменитых своей загадочностью картин, похоже, изображает индейца и его сына-полукровку, скользящих вниз по реке на плоскодонном ялике, на носу которого находится то ли медвежонок, то ли кошка, то ли насторожившаяся собака — все праздные, но настороже, сама непринужденность и угроза. Долларовые купюры излучали надежду и изобилие куда более бесцеременно. На них не было полукровок — лишь новая порода мужчин и женщин, подходящих для того, чтобы вспахать и раскрыть новую страну.

Ничего подобного этим бумажным долларам и такому заселению земель ранее не случалось — и то и другое, несомненно, бросало вызов общеевропейскому опыту. Массово произведенный по «американской системе» Перкинса доллар пришпорил продажу и покупку земли с беспрецедентной в истории человечества скоростью. Перескакивая прыжками от одной границы к другой, стала набирать обороты неизвестная в новейшей европейской истории миграция — по мере того как год за годом изображенные на долларовых бумажках люди вгрызались в дебри, описанные в последний раз американской живописью. Если бы марсианин навел свой луч на обменную контору в Америке начала девятнадцатого столетия, он получил бы ясное представление об уровне и направлении развития американской цивилизации, бросив взгляд на деньги. Однако не нужно быть марсианином — лишь одним из тысяч и десятков тысяч новых американцев, которые толпами устремлялись через весь континент на запад, причем они были готовы к новой жизни едва ли лучше марсиан.

9. Филадельфийская история

О Филадельфии — Банкирский рай — Монстр — Совершенные деньги — Эндрю Джексон

Когда Джейкоб Перкинс в 1819 году отправился в Англию, он отплыл из самого оживленного в стране порта и единственного настоящего города во всей Северной Америке. Это было место, где иностранные визитеры — которым здесь всегда нравилось — могли остановиться в «Отеле Соединенных Штатов», улаживая вопросы получения своих денег с Банком США. Монетный двор Соединенных Штатов располагался здесь тоже не случайно: в этих местах жили и вели дела многие преуспевающие в масштабах страны торговцы, брокеры и банкиры. Это была финансовая столица Америки, а ее Честнат-стрит являлась Уолл-стрит своего времени. Город назывался Филадельфия.

Никогда больше в американской истории ни один город не будет тотально господствовать над Америкой или так далеко выдвигаться в качестве самого передового. Филадельфию переполняли энергия и знания — именно здесь открыл кислород химик Джозеф Пристли, который незадолго до этого прибыл из Англии и наслаждался окружавшей атмосферой: ведущие научные изыскания в стране осуществлялись под эгидой городского Американского философского общества. Филадельфия могла похвастаться лучшими врачами и самыми ловкими адвокатами. В 1791 году виргинцы боролись с планами Гамильтона дать Филадельфии влиятельный банк — из опасений, что это похоронит их надежды на столицу на Потомаке. Более чем десятилетие Филадельфия номинально и реально была столицей страны, пока, согласно достигнутому Джефферсоном и Гамильтоном компромиссу, к жизни мошеннически не вызвали город Вашингтон в округе Колумбия. Но даже после этого федеральное правительство позволило себе прихватить лишь чиновников; в Филадельфии остались все, кто был богат или интересен, сведущ или амбициозен. Она точно знала свое место. До конца 1810-х годов правительство в Вашингтоне не располагало астрономическими приборами, позволявшими рассчитать широту, на которой находился город. В глубине души мало кого огорчило, когда в 1814 году англичане сожгли Капитолий.

Колокол свободы, Зал свободы, первое здание Верховного суда, священная земля, на которой была подписана Декларация независимости, — все напоминало Филадельфии об ее исторической роли и долге в отношении нации. И пока Вашингтон пыжился вычислить свое местоположение, филадельфийцы склонялись над Америкой, как ученые над чашкой Петри. Филадельфия была единственным подходящим местом для изучения электричества, агрономии, экономики и индейской лингвистики. Американская энтомология вылупилась в 1806 году вместе с «Каталогом насекомых Пенсильвании» Мелшаймера. Описание Америки — экспедиции, прокладка путей и составление карт, переписи видов птиц и животных, сбор коллекций флоры и фауны континента — все отправлялось из Филадельфии, куда пионеры, разрушившие построения Бюффона, возвращались со стертыми ногами и невероятными впечатлениями, чтобы прочитать свои лекции филадельфийцам или пополнить коллекцию первого американского Музея естественной истории (основанного и управлявшегося местным портретистом Чарльзом Уилсоном Пилом) сокровищами из глубин материка. Даже Льюис и Кларк, первопроходцы американской доктрины предначертания, отправились к Тихому океану, лишь получив инструкции и экипировку в Филадельфии; первое авторитетное издание их дневников было опубликовано в 1815 году именно здесь.

К 1820 году в Америке было десять отраслей, которые могли претендовать на ежегодный доход в 100 000 долларов, и издательская отрасль Филадельфии являлась одной из них. Первое американское издание энциклопедии «Британника» отпечатали в Филадельфии: все 22 тома ин-кварто, от «А-Ant» в 1790 году до «Z-Zym» в 1802 году. Фантастически напыщенная и скучная пятитомная «Жизнь Вашингтона» за авторством Маршалла[64]

стала классическим для Филадельфии проектом — пришлось привлечь городского печатника, чтобы отыскать столько литер. И в той же мере гораздо более легкомысленная и наполовину вымышленная «Жизнь и памятные деяния Джорджа Вашингтона», а также стостраничный бестселлер «Пастора» Уимса[65], полный «развесистой клюквы». Неудобочитаемый патриотический эпос Барлоу «Колумбиада» и превосходная «Орнитология Америки» Уилсона увидели свет в первые годы нового столетия. Затем — «Элементы ботаники» Бенджамина Смита Бартона и «Виды североамериканских растений» Нателла. В 1824 году за ними последовала «Флора северной и центральной части Соединенных Штатов» Джона Торри.

Художники собирались в Академии изящных искусств, основанной ради экспонирования в 1805 году коллекции итальянской живописи почтенным банкиром Джорджем Клеймером — одним из тех, кто подписал Декларацию независимости. Первый американский живописец, ставший рисовать местные дикие пейзажи, Томас Доти, житель Филадельфии, устроил в 1816 году свою первую выставку. Первая американская литография была сделана здесь в 1818-м. Лучшие американские граверы соблазнялись традициями издательского дела именно в Филадельфии, и два искусных англичанина переехали, чтобы составить портфолио акварелей «Живописные виды американского ландшафта», изданных в 1820–1821 годах. Основанный здесь в 1801 году «Порт-фолио» стал первым в стране литературным журналом — во времена, когда самим портом могла быть только Филадельфия. Физиогномика использовала для лечения пантограф, снимавший механически репродукции с профиля. Здесь ставили пьесы,[66] строили первые дома блочной застройки («филадельфийские ряды») и родился журнал «В помощь строителю» (1818–1821), впервые описавший греческие ордера, а также здание Второго банка Соединенных Штатов (1819–1824) в греческом стиле юного Уильяма Стрикленда, которое «превосходит в изяществе и ничуть не уступает в практичности зданию не только Банка Англии, но и любого другого банка в мире», по словам английского критика 1830-х годов. Здание отличалось монументальностью, а в недрах его глубоко изрезанного белого мраморного фасада, на котором играли свет и тени, Филадельфия хранила деньги, которыми платили за кислород, адвокатов, эрудицию, книги, пьесы и «филадельфийские ряды».

Город привлекал свергнутых монархов. Итурбиде была мексиканской императрицей, Жозеф Бонапарт, брат Наполеона, — экс-королем итальянским, а ныне жил на Пойнт-Бриз, близ Бордентауна (он высадился в Нью-Йорке и в качестве приветствия услышал окрик носильщика: «Эй, Бони, помоги нам с чемоданом!»). Здесь проводил зиму и бронировал отдельную скамью в католической церкви король Испании, а князь Канино и Мусиньяно был постоянным членом Американского философского общества и страстным орнитологом-любителем, впервые описавшим чайку Бонапарта — мельчайшую из всех чаек, которую еще можно увидеть в подходящее время года у поросших тростником берегов Делавэра.[67]

Что касается императоров, у Филадельфии имелся собственный. Николас Биддл среди друзей был известен как Царь Николай. Он принадлежал к числу филадельфийской аристократии и питал патрицианские чувства республиканского долга. Родившийся в 1786 году и названный в честь дяди, героически погибшего в море во время Войны за независимость, Николас с максимальными баллами окончил Принстонский университет в возрасте пятнадцати лет (в этом же возрасте стал сам себе хозяином Джейкоб Перкинс). Биддл участвовал практически во всем, что выделяло Филадельфию из общего ряда. В 1804 году, после нескольких утомительных лет юридической практики он посетил Париж в качестве секретаря американского посланника Джеймса Монро, где приобрел картины для Академии художеств Филадельфии. Он присутствовал на коронации Наполеона — событие, которое в итоге привело в Филадельфию некоторых венценосных жителей, — и путешествовал по Италии, когда один из них, Жозеф, все еще был ее королем. Из Италии Николае проследовал к берегам Эгейского моря и, по сути, стал первым американским туристом, посетившим Грецию. Осененный мыслью, что в мире есть два божественных откровения — Библия и греческая архитектура, он завершил свое путешествие в 1807 году в должности секретаря Джеймса Монро в Лондоне, прежде чем вернуться в Филадельфию — американские Афины.

Здесь Биддл проявил себя в качестве соперника Джефферсона. Он женился на богатой наследнице, поселился в Андалусии, загородном поместье на берегах Делавэра, и стал авторитетом в области фермерства и садоводства (излишне говорить, что Биддлы до сих пор живут в Андалусии). Николас выращивал виноград в своих оранжереях и завозил в страну первых коров олдернейской породы. Он стал редактором «Портфолио» и был избран — самим Джефферсоном — осуществить первое издание дневников Льюиса и Кларка, открывших читателям широкие возможности американского запада. Он был членом Палаты представителей Пенсильвании и председателем Филадельфийского общества популяризации агрономии. Популярен, остроумен и умен. Когда Джеймс Монро стал президентом, он сделал Николаса Биддла директором Второго банка Соединенных Штатов. Тот протестовал, сославшись на незнание банковского дела, но свой долг исполнил. И вот на дворе 1817 год. и Николас присоединил свой голос к голосам шести других членов правления Банка, чтобы подытожить все. что Филадельфия знала о новом государстве лучше прочих.

«Ваше правление. — писали они, — не может при взгляде на карту Соединенных Штатов не тешить себя самыми приятными ожиданиями». Читая эти строки, прямо слышишь, как члены правления потирают руки. «Оно видит перед собой страну, в границах которой заключены обширные пространства плодородной земли, достаточной, чтобы вместить в себя и вознаградить труды практически бессчетного числа жителей: растущие числом, богатством и великолепием города: огромный избыток разнообразной продукции почти всех климатических зон. текущий в эти города с тем, чтобы быть потребленным ими или быть вывезенным в другие страны, и порождающий столь деятельную внутреннюю и внешнюю торговлю, что она способна поддерживать обращение миллионов денежных знаков, связывающих воедино близкие и дальние селения, отдельные области и регионы этой великой страны».

Ассоциация! Плодородие и размах! И парящие миллионы долларов в виде ангелов в банкирском раю!

ДИРЕКТОРА Банка, предававшиеся составлению звучащего совсем не в духе банкиров панегирика будущему преуспеянию Америки, обнаруживали свою неискушенность, поскольку не делом банкиров Центробанка было говорить так, словно они являлись биржевыми дельцами. Но искушение было непреодолимо, поскольку война 1812 года[68] закончилась, и молодая Америка была на подъеме. Но, когда ливерпульские импортеры хлопка переключились на более дешевые поставки из Индии, за бумом внезапно последовал крах. В начале 1819 года цена на хлопок в Новом Орлеане упала в два раза. Потом на 50–75 % снизились цены на землю. Учрежденные на волне подъема банки штатов оказались с большими долговыми портфелями, недостаточно обеспеченными падающими в цене земельными активами. Они начали банкротиться, и Банк Соединенных Штатов, сам столкнувшийся с трудностями, потребовал назад их долговые обязательства, тем самым разорив еще больше учреждений. Связующие нити бумажных денег натягивались и обрывались — должникам приходилось расплачиваться звонкой монетой. Американские долги начали громоздиться в Филадельфии, где Банк Соединенных Штатов мрачно принимал к оплате тысячи закладных под земли на западе. «Люди были разорены, но Банк был спасен», — с горечью писал Уильям Кудж. А сенатор Бентон ревел в 1818 году в Вашингтоне: «Все цветущие города на западе оказались заложниками этой власти денег.

В любой момент они могут быть проглочены этим монстром! Кусок масла в пасти пса! Один глоток — и все пропало!» Это был первый финансовый кризис в Америке.

Кто был монстром, точнее говоря, пускающим слюнки псом, готовым проглотить кусок масла? Не кто иной, как преемник мрачного жупела джефферсоновских республиканцев — Банк Соединенных Штатов, чье здание по-прежнему высилось в Филадельфии, ныне поколебленное и осыпающееся, ровно напротив городской библиотеки, на другой стороне 3-й улицы. Основанный в 1791 году согласно хартии сроком на двадцать лет, он в свое время был главным распространителем кредита — крупнейшей операции по выпуску бумажных денег в стране; распоряжался государственными активами, перемещая денежную массу по стране от имени государства, взимая налоги и выплачивая жалованье федеральным чиновникам. В числе его обязанностей находилось обеспечение того, чтобы бумажные доллары меньших по размерам банков штатов, как обещалось, жители в любой момент могли обменять на золото и серебро. Его собственные, хорошо расходившиеся банкноты приравняли к золоту. Он поддерживал более чем достаточные резервы и с большой осторожностью ссужал правительству и внушающим доверие предпринимателям.

Но все равно его дни были сочтены. Двадцатигодичную лицензию, несомненно, продлили бы, если бы Гамильтон был жив, ведь Банк сослужил хорошую службу. В 1804 году он помог Джефферсону удвоить территорию страны по цене четыре цента за акр, целиком приобретя у французов Луизиану. Не будь Банка, деньги, вероятно, так и не материализовались бы, и Соединенные Штаты стали бы совсем другой страной. Даже Альберт Галлатин, канцлер казначейства в годы президентства Джефферсона, пришел к мысли о полезности Банка, но Галлатин был иммигрантом из Швейцарии, а швейцарцы, как известно, питают слабость к банкам. Другие сторонники Джефферсона страшились Банка и не могли смириться с его влиянием. Они наблюдали, как деньги аккумулируются в руках одного учреждения, и содрогались при мысли о том, какую власть над правительством могут приобрести его богатые акционеры — власть, которая могла ниспровергнуть волю народа.

Они не переставали указывать на то, что большинство акционеров Банка даже не являлись американцами: более половины из его 25 000 паев приобрели британские инвесторы. Галлатин отвечал, что иностранные акционеры не имели права голоса, и доказывал, что Америке следует привлекать английский капитал, готовый довольствоваться ежегодными дивидендами, нежели гоняться за займами в Европе. Он предупреждал, что, если республиканцы воплотят свое намерение не продлевать лицензию Банка в 1811 году, более 7 млн долларов в звонкой монете будут выведены из страны в оплату паев акционеров. Никто его не послушал, и в 1811 году Конгресс убил Банк. Далее произошло то, что предсказывал Галлатин: нехватка золота и серебра, заставившая все банки в Америке приостановить соответствующие платежи по своим банкнотам. Пять неустойчивых лет страна жила на бумажном денежном стандарте.

Второй банк Соединенных Штатов был основан в 1816 году, если не прямо на теплившихся руинах предшественника, то с дистанцией лишь в пять лет и на сто ярдов дальше, на углу Честнат-стрит и 4-й улицы, где его новое здание вызывало всеобщее восхищение, как самое прекрасное здание банка в мире. Хотя последствия жизни вообще без банка стали слишком очевидны, учреждение нового естественным образом породило те же подозрения, что погубили первый Банк США. Мэриленд обложил налогом его отделение в Балтиморе, объяснив это тем, что, коль скоро он не получал лицензию штата, его присутствие посягает на суверенные права Мэриленда. Председатель Верховного суда США Джон Маршалл, один из родственников Джефферсона, вынес постановление, запрещавшее вводить такой налог: в своем знаменитом постановлении он заявил, что право облагать налогом означает право на разрушение. Он повторил аргумент Гамильтона о том, что Конгресс полномочен учреждать федеральный банк, поскольку обладает правом «принимать любые законы, которые будут необходимы и уместны в обеспечение его установленных ранее полномочий», включая право облагать налогами, заимствовать денежные средства, регулировать торговлю, объявлять войну и вести боевые действия. Маршалл был решительным федералистом, и Джефферсон его всегда ненавидел. Но баланс сил между федералистами и штатами потихоньку склонялся на сторону первых.

Биддл стал председателем Банка в 1823 году с торжественно заявленным намерением дать стране более подходящие деньги. В Николасе Биддле, как обнаружили экономисты, было до невероятности мало от банкира: по выражению одного из них, он являлся «неисправимо беспечным язычником». Когда его попросили оставить автограф в альбоме одной юной особы, он на ходу придумал целое стихотворение, описывающее, как ему пришлось бросить литературу ради финансов:

Я свежее послание из «Бэрингса» иль «Хоупа»

Ценю сильней эпистолы от Плиния иль Поупа;

И мне милей парижские «сердечные приветствия»,

Наславших на Елену гомерические бедствия:

Кредитов Прайма, Белла или Биддлов изобилие

Я предпочту сатирам, эпопеям и идиллиям;

И в прозе жалких две строки от члена комитета

Ценнее, чем четырнадцать отменного сонета:

За счет да хоть бы Гебы мне нет. увы, резона

Принять к оплате вексель от музы с Геликона;

И я не дам — меня сего печалит демонстрация! —

Отсрочки больше, чем три дня, моли меня три Грации:

Что музыка мне сфер, когда душа полна желанием

Упиться новых долларов приманчивым шуршанием?

Как ни терзай Цецилия божественную лиру,

Всех нот ее приятнее мои банкноты миру![69]

Что было абсолютной правдой, поскольку Биддл оказался одаренным финансистом, и он знал, что нужно его стране: единая валюта, которая будет иметь хождение по всей Америке. Доллары Банка США были безупречны и могли быть обменены на золото и серебро по первому требованию в любом из двадцати девяти отделений. В числе клиентов Банка, разумеется, было и правительство: он оперировал государственными доходами от продажи земли и импортных пошлин, и, поскольку они часто выплачивались в банкнотах штатов, Биддл также имел удобную возможность осуществлять надзор и за банками штатов, незамедлительно предъявляя им их банкноты для обмена. Если они были несостоятельны или обременены долгами, это быстро выяснялось, и выжившие приучались вести свои дела осторожно и благоразумно, поддерживая достаточно большие резервы золота и серебра, более тщательно отслеживая судьбу своих займов, печатая меньше денег лишь для самых надежных клиентов. В попытках свести финансы страны к одной прозрачной системе ему, похоже, не приходило в голову, что кто-то может желать чего-то другого. Он не обращал внимания на тех, кто полагал, что Филадельфия и так забрала слишком много власти, и на тех, кто подозревал его в том, что он прибрал к рукам Филадельфию.

К концу 1820-х годов Биддл реализовал свое желание сделать доллар таким же здоровым и устойчивым, как любая другая валюта, обеспеченная золотом и серебром, почерпнутым, в конечном счете, из накоплений Старого Света, особенно Великобритании. Недоразвитый характер страны открывал широкое поле для предпринимательской активности. Банкам штатов на местах было проще ухватиться за шансы, которые могли быть не видны из Филадельфии, но та удерживала их от излишнего энтузиазма. Могло показаться, что денежный вопрос решен.

Именно с этой легкомысленной самоуверенностью Биддл доверительно заявил совету директоров, что он мог бы разорить любой банк в стране, если бы того пожелал. Мир больших финансов! Для сторонников генерала Эндрю Джексона, нового президента, такие тирады оказалось уже слишком. Именно это они с самого начала подозревали.

Было трудно сыскать во всей Америке человека более непохожего на Николаса Биддла, чем Эндрю Джексон. Они различались темпераментом, вкусами, возрастом, манерами, воспитанием и жизненным опытом, но, несмотря на все это, Биддл голосовал за Джексона в 1828 году. Четыре года спустя они оказались на ножах.

Родившийся в 1767 году в Каролине, Джексон происходил из семьи ольстерских бедных фермеров. У него не было больших перспектив, и ничто не помешало ему в семнадцать лет отправиться на запад через ущелье Камберленд в Теннесси. От скуки он занялся юриспруденцией и в итоге дослужился до таблички окружного прокурора. В Джексоне не существовало ничего умеренного: он был высок и даже привлекателен со своими голубыми глазами и высокими скулами, но особенно притягательной мужчины и женщины находили его манеру держаться. Вскоре его назначили судьей Верховного суда Теннесси — штата, где твердость ценилась выше особо точных юридических познаний. Он был проницателен и честен. В 1802 году, не располагая военным опытом, кроме умения метко стрелять, он был избран в чине генерал-майора командующим милицией штата.

В его стиле было рубить сплеча, крепко выпивать и вызывать на дуэли — чертов стиль, располагавший к нему поселенцев Теннесси. Пусть пионеры запада имели тенденцию придерживаться демократических взглядов, им импонировал этот прирожденный аристократ фронтира, смешавшиеся в нем физическая крепость, умение выпить и свобода от страха перед чем-либо. Рудиментарный сорт аристократии, сплачивавшейся рыцарским кодом своего класса, который в Теннесси был намного грубее, чем, скажем, в Виргинии. Джексон был даже более неотесанным, чем его кумир, Томас Джефферсон.

Подход Джексона к индейскому вопросу — яркий тому пример. Джефферсон признавал, что индейские нации не могли существовать отдельно, подобно островам. Они должны были цивилизоваться и стать частью республики; альтернатива — истребление. Джексон был с этим согласен, но делал упор на истребление. Жители пограничья не хотели ждать, пока цивилизация мало-помалу просочится в головы индейцев. В ходе Крикской войны 1813 года[70] Джексон продемонстрировал рвение покончить с их сопротивлением. В 1830 году, уже будучи президентом, он сгонит еще больше индейцев с их земель одним росчерком пера[71] и колоннами нерегулярных войск. На волне успеха во время Крикской войны его попросили заняться регулярной армией, которой требовался человек, способный добиться победы после серии военных неудач в войне 1812 года против британцев. Вашингтон спалили дотла, Гулль капитулировал[72]; успехов американцы добились только на море.

Джексон принял под начало южное командование и 8 января 1815 года разгромил англичан в битве при Новом Орлеане. Противник потерял командующего и 2000 человек убитыми и ранеными. Джексон потерял семерых, еще шестеро получили ранения. Это сражение было своего рода личной местью: у Джексона еще со времен Войны за независимость остался шрам, когда его, двенадцатилетнего храбреца, приложил прикладом английский офицер. Победа стала и общенациональным торжеством. Факт, что сражение состоялось через три недели после того, как дипломаты подписали в Париже мирный договор, делало его исход, если хотите, еще более приятным. Новый Орлеан стал убийственной шуткой за счет неприятеля.

После этого обращение к политике было неизбежным, и девять лет спустя, в 1824 году, Джексон сделал первый заход на президентство со столь близкими результатами двух претендентов, что исход выборов решило голосование выборщиков. На пути из Вашингтона в Теннесси Джексона озарило, что он стал жертвой «преступной сделки» между Генри Клеем, великим посредником в темных делах вигов, и новым президентом, Джоном Куинси Адамсом[73].

Когда он все понял, то пришел в ярость. Джексон знал толк в ненависти. Каждый год, казалось, он находил новые объекты для нее — англичан, Генри Клея, индейцев, город Вашингтон. После первой дуэли, которая состоялась, когда ему был двадцать один год, он отбросил милосердие в сторону и всегда стремился убить противника, а благодаря несчастливой беспорядочности своего брака он дрался на дуэли аж двадцать раз. Джексон привык противостоять трудностям и был обречен жить с мучительной физической болью. В 1806 году его ранило свинцовым шариком, который прошел радом с сердцем, занеся в рану клочки ткани и грязь, которые было невозможно достать; в итоге Джексон заработал абсцесс легкого. В 1813 году Джесси Херт Бентон дважды ранил его в левую руку, и одна из пуль задела кость; следующие шесть месяцев осколки выходили через кожу. В годы Крикской войны Джексон подхватил дизентерию и малярию, которые побудили его до конца жизни принимать каломель, хлористую ртуть, а также огромные количества лекарства под названием свинцовый сахар, которое он принимал внутрь, наружно и даже закапывал в глаза, когда начало слабеть зрение. У него выпали зубы, он откашливал мокроту, его мучила горячка, обмороки, боли в животе и мигрень.

Изрешеченный пулями, переполненный свинцом и получивший прозвище Старый Гикори[74] за прочность древесины этого дерева, Эндрю Джексон стал приверженцем звонкой монеты в силу инстинкта и опыта. Он восхищался золотом и серебром и проклинал бумажные деньги в любом виде. Он не боялся никого и ничего, за одним примечательным исключением. Через четыре года после политического поражения, в 1828 году, Джексон одержал убедительную победу на президентских выборах и именно тогда признался в преследовавшем его страхе, зароненном в результате знакомства с английской историей в юношеские годы. «Я считаю правильным быть до конца откровенным с вами, — писал он Николасу Биддлу прямо в Банк Соединенных Штатов. — Я люблю ваш банк не больше прочих. Но с тех пор, как прочел о пузыре компании Южных морей[75], я стал бояться банков».

МАРКС говорил, что, когда история повторяется, трагедия превращается в фарс, и так называемая война с банками, начавшаяся в 1832 году, является наглядным тому подтверждением. Это вновь должно было стать столкновением между Гамильтоном и Джефферсоном — городской финансист ведет пикировку с сельским мудрецом. Но получилась оперетта с картонными мечами, ухмыляющимся злодеем, словами президента «Клянусь Богом!» и ролями, исполненными заново сорок лет спустя.

Биддл с легкостью очаровывал, что иногда казалось людям проявлением неискренности. Джексон мог изображать приступы неистовой ярости, заставлявшие его жертв пристыженно спрашивать себя, не угробили ли они старика; существует предположение, что нападки Джексона на Биддла и Банк были чем-то вроде трюка. О присутствии заплатившей за спектакль публики никто не забывал. Во время последнего возвращения из Вашингтона в 1837 году Джексон раздал 150 полудолларовых монет детям, приговаривая их родителям: «Вот орел нашей страны. Пусть те, кто сейчас совсем мал. подрежут ему крылья, но научите их любить и защищать его». Чувства были неподдельны, именно это делало борьбу интересной.

Деньги в Америке вели себя неправильно. Филадельфия должна была об этом знать в первую очередь, поскольку сама взвалила на себя долг знать о стране все. Но даже иностранцы, которых город притягивал, как самое замечательное место в США, признавали, что тот совсем не похож на остальную Америку.

Страна вовсе не была уверенной в своих силах, цветущей или преуспевающей. Скорее, ее массово охватила смесь тревоги и надежды. Жизнь казалась суровой и неустроенной, велась в неистовом возбуждении и неотвязном страхе неудачи не только на отодвигающейся все дальше на запад границе. Это была страна — множество стран, — где на смену ясности Старого Света, сколь бы тесной и удушливой та ни была, пришли ослепительные до боли возможности и сумрачные перспективы поражения.

10. Беспокойные деньги

Источники беспокойства — Детекторы подделок — «Саквояжники» — Мошенники — Банкноты спекулятивных банков

Признавшись Биддлу в своем страхе перед банками, Джексон занял стратегически выгодную позицию. Он был избран без всякой связной программы, просто как генерал и человек, побивший англичан под Новым Орлеаном. Противники пытались повернуть это обстоятельство против него: рисовали Джексона военным вождем, который погубит страну, как Наполеон погубил Францию. Он безрассудно растопчет тщательно выстроенную систему сдержек и противовесов, ограничивавших главу исполнительной власти. Но другим он казался последним представителем революционного поколения в политике, и было не найти более подходящего человека, который укрепил бы основополагающие принципы республики. Джексон имел бешеную популярность. Огромная толпа следовала за ним к Капитолию на его инаугурацию в качестве президента и одобрительно загудела, когда он нарушил традицию и вежливо ей поклонился. Она сочла, что ее пригласили в Белый дом, где истоптала шелковую обивку мебели, на которую люди забирались, чтобы получше видеть, съела все приготовленное мороженое, перебила посуду и уплела золотыми ложками желе. В конечном счете ее пришлось выманивать обратно на лужайку дымящимися котлами горячего пунша: окна распахнули, чтобы помочь массе народа выбраться наружу. Сторонники Джексона сочли, что день прошел неплохо. Впоследствии при Джексоне Белый дом был открыт для всех желающих: «От вице-президента до пьяного копателя канав в грязном плаще в красную клетку, — как заметил один очевидец. — Это зрелище поражает своей демократичностью, но, по правде сказать, она вызывает у меня отвращение».

Новый президент оказался на политическом минном поле. Нация была разобщена как, пожалуй, никогда за все время с момента обретения независимости. Рабовладельческий Юг желал свободы торговли, которая помогла бы ему увеличить экспорт хлопка. Север хотел протекционистских тарифов, которые защитили бы его промышленность. Запад хотел, чтобы федеральное правительство взяло на себя расходы по развитию инфраструктуры, вроде каналов и шоссе, строительство которых продвигал самый изворотливый в стране политик, Генри Клей. Духовный наследник Александра Гамильтона, в 1820-е годы Клей счел долгом правительства способствовать развитию Америки и уравнивать усилия отдельных граждан. Государство должно строить каналы, дороги и порты, делать все возможное для поощрения заселения запада и облагать пошлинами ввозимые товары, чтобы защитить нарождавшуюся американскую промышленность. Подобно методу печати Перкинса, политика Клея тоже получила название «американская система»: она была схожа с зачатками массового производства в том, что продвигала идею стандартизированных благ для всех. Подобно Гамильтону тридцатью годами ранее, Клей был уверен, что успех в погоне Америки за счастьем напрямую зависит от ее способности быть достаточно сильной и не допускать вмешательства европейских держав в дела Западного полушария. Надежды Джефферсона на конфедеративную по устройству республику — или даже союз нескольких — ныне безнадежно устарели. Миру предстояло подчиниться ненасытным промышленным державам, стремящимся обеспечить себе новые ресурсы и рынки сбыта.

Какой бы путь ни избрал Джексон, он рисковал оттолкнуть важную часть электората — например, рабочих в Пенсильвании или фермеров на юго-западе. Политические противники потирали руки и предрекали ему неминуемый провал.

Джексон же побил всех, следуя внутреннему инстинкту, который гармонировал с настроениями в обществе. Ухватившись за денежный вопрос, он отодвинул в сторону самые трудноразрешимые текущие проблемы и поставил себя во главе огромной части населения, у которой растущее число банков и первобытные пляски бумажных денег вызывали отторжение и тревогу. Объединил всех в борьбе с «плутократией».

Что касается самой плутократии — банкиров и Биддла, они долго не могли ничего понять. В конце концов, ворочать деньгами было их работой, и, возможно. именно в силу привычки каждый день иметь дело с деньгами, эти люди не видели, на чем сходились один за другим заезжие иностранцы: все твердили, что явной национальной особенностью американцев является одержимость деньгами. Даже такой вдумчивый приверженец американцев, как Алексис де Токвиль[76], счел эту одержимость «основой всего»: он решил, что деньги неизбежно становятся мерой существования в условиях демократии. Гамильтон, видимо, ломился в открытые двери, пытаясь сделать их мерилом амбиций американцев и принципом общественного порядка: кажется, доллар выполнял ту же функцию, что в Европе отводилась классу или вере. Доллар был их епископом, королем и судьей. То. что Мишель Шевалье[77] в 1839 году назвал «страстью к деньгам», по большей части, не было алчностью: оно просто отражало значимость доллара и центов для общества, у которого не имелось другого мерила.

Богатому, образованному и лично незаинтересованному Биддлу это было трудно понять. Денежный стандарт не был так прочно утвержден, как, вероятно, надеялся Биддл, но он был более значим для простых американцев, чем он, быть может, догадывался. Результатом стало глухое недовольство в обществе. Революционная волна в Европе привела к отправке на гильотину знати, обузданию власти духовенства и написанию или переписыванию либеральных конституций. В Америке она, наоборот, часто поднималась против денег, поскольку те являлись важнейшим институтом страны. Способ обращения денег для многих определял путь, которым следовала республика. Одни полагали «власть денег» величайшей угрозой американской свободе и благосостоянию, другие считали кредит даром свыше, который позволит им извлечь природные богатства страны; точкой отсчета американской мечты и американских страхов всегда оставались деньги. И когда американцы были встревожены, обеспокоены или чувствовали, что счастливый шанс ускользает из рук, они обращали подозрительный взор на доллар в поисках панацеи или объяснения.

Период с 1804 года, когда Перкинс изобрел неподделываемую банкноту, и до начала Гражданской войны в 1861-м стал для Америки временем нестабильности. Судьба банкноты Перкинса была одновременно симптомом и символом перекоса, который случился со страной в девятнадцатом столетии и сопровождался таким переселением народов, какого не видели со времен падения Рима.

В конечном счете неподделываемая банкнота Перкинса оказалась недостаточно защищенной от неумелого с ней обращения. Это не было его ошибкой — виноваты банки. Перкинс предполагал, что доллары будут выглядеть единообразно, за исключением названия выпустившего их банка. Это сильно облегчило бы выявление подделки. Его план отвергли сами банки, желавшие, чтобы их банкноты выглядели по-разному. Они составили величественную галерею Американы, и это подорвало их надежность. Тысячи разных банкнот печатали и эмитировали сотни банков в разных штатах. В таких условиях трудно знать наверняка, как должен выглядеть доллар, и, чем больший путь он проделывал от выпустившего банка, с тем большей опаской к нему относились люди, от которых трудно было ждать, что они смогут отличить подлинную банкноту или даже банк, не говоря о том, чтобы оценить его надежность.

Во время банковской блокировки в 1815 году, между смертью Первого и рождением Второго банка Соединенных Штатов, когда никто в стране не расплачивался золотом за свои бумажные деньги, один из книготорговцев Филадельфии опубликовал книгу под названием «История крошки-француза и его банкнот»:

«Кажется, этот малыш прибыл с Кубы с приблизительно восьмью тысячами долларов золотом, которые он из соображений безопасности разместил в одном из банков Саванны. Когда он пришел потребовать назад свои деньги, ему было сказано, что они не выплачивают золотом или серебром, и потому он должен взять сумму бумажными купюрами или не получит ничего. Будучи совершенным иностранцем он взял никчемные бумажки и начал свое путешествие на север. С каждым шагом его деньги ценились все меньше и меньше, и ныне он на пути в Бостон, пребывает в полной уверенности, что к тому времени, когда он туда доберется, он будет абсолютно нищим».

Два года спустя английский путешественник Генри Бредшоу Фирон[78] подошел к делу с противоположного конца. В Вашингтоне он отправился купить пару шерстяных перчаток стоимостью в полдоллара. Цена на перчатки была фиксированной, но покупатель и продавец стали торговаться из-за наценки, которую продавец хотел получить с различных купюр, обнаружившихся в бумажнике Фирона. Согласившись на долларовую купюру из Балтимора, владелец лавки был вынужден признать, что у него нет сдачи. Поэтому он взял ножницы и разрезал долларовую купюру пополам. «Уже привыкнув к накромсанным разными кусками испанским долларам», Фирон больше не удивлялся никаким манипуляциям американцев с их деньгами. Он лишь лаконично осведомился, «примет ли кто-нибудь у него половинку, и, получив утвердительный ответ, без колебаний ее взял».

Фирон обнаружил, что может приобрести в Питтсбурге банкноты Цинциннати с 5-процентной скидкой, а из Луисвилля — со скидкой в 7,5 %. «Это происходило не по причине недоверия к тем банкам — что один, что другой казались одинаково надежными, — объяснял он, — скидка росла по причине того, что Луисвилль был на 150 миль дальше. Тот же принцип действовал в отношении любого другого города, равно как и самого Питтсбурга. Если бы я правильно понял эту торговлю, когда только высадился в Америке, думаю, что я почти окупил бы все свои расходы, просто покупая банкноты того города, в который я собирался отправиться. Раздобыть их было нетрудно, поскольку у ростовщиков [брокеров] и в лотерейных киосках всегда был запас».

Но отыскать менял все равно стоило денег. Предприниматель из Род-Айленда по имени Эндрю Декстер учредил Бостонскую обменную контору, скупавшую с уценкой мало кому известные банкноты байков из глубинки, которые обычные торговцы не хотели принимать к оплате. Так что это было полезным учреждением, подобным обменному пункту. Декстер получал прибыль так: раскладывал по пачкам банкноты конкретных байков и отправлялся с ними в выпустивший банк, чтобы потребовать обмена на звонкую монету.[79] Эта операция называлась «бритьем», а такие «цирюльни» существовали в каждом городе, «состригая» определенную уценку с каждой купюры, выпущенной за пределами города. Среди неудобных последствий «бритья» и уценки денег — уценка с хороших банкнот, в зависимости от моды; приобретение банками собственных банкнот с уценкой; недоверие к незнакомцам, которых просили показать свои деньги.

В 1808 году Эндрю Декстер решил вывернуть свои обменные операции шиворот-навыворот и сосредоточился на Фермерском банке Глочестера, которому Род-Айленд выдал лицензию четыре года назад и который управлялся, как многие другие, ради удобства его директоров, внесших уставной капитал в 100 000 долларов. Они выпускали не реальные деньги, а долговые расписки. На основе обязательств выкупить их за звонкую монету банк начал выдавать свои банкноты заемщикам. Некоторые из числа крупнейших заемщиков были управляющими банком. К 1808 году банк выпустил в обращение бумажных банкнот на общую сумму $22 514 и $380,5 — в звонкой монете. Это было очень солидное учреждение.

Декстер пошел еще дальше. Он приобрел контрольный пакет акций у одиннадцати директоров глочестерского банка, разделив его активы между ними и первым делом вернув долговые обязательства, отданные на хранение в банк. Теперь он владел банком, и банк, естественно, ссужал ему деньги — столько, сколько он хотел, под обеспечение, которое ему было угодно выбрать, под любой желаемый процент и на любой срок. У него нельзя было «потребовать внести платеж до тех пор, пока он сам не считал это удобным, поскольку он был владельцем контрольного пакета и лучше всех знал, когда стоит платить».

Он привез печатные формы из Глочестера в Бостон и учредил здесь типографию по выпуску денег. После того как купюры подписывал кассир глочестерского банка, Декстер продавал их в Бостоне с уценкой или отправлял небольшими партиями паре банков в далеком Огайо, с которыми заключил соглашения. Возможно, он владел и ими. Главным для Эндрю Декстера было выпустить как можно больше денег, продать их за столько, за сколько получится, и помешать их предъявлению обратно в банк.

Для ускорения бизнеса Декстер указал кассиру банка, мистеру Колвеллу, квакеру, подписывать банкноты только ночью, чтобы никто не мог увидеть, сколько их на самом деле выпускается. Днем работа Колвелла заключалась в том, чтобы препятствовать обмену клиентами бумажных банкнот на звонкую монету: вместо того чтобы выдавать наличные, он расплачивался распиской к уплате в обменной конторе со сроком реализации через сорок дней. Если это не срабатывало, начинал неловко и медленно отсчитывать деньги. Часто он сбивался со счета и начинал все сначала: американская денежная система была очень сложна, требовалось взять, рассмотреть и сопоставить множество монет, прежде чем кассир мог включить их в свои подсчеты.

Банкноты обычно были мелкого достоинства, однодолларовые или около того: опыт показывал, что мелкие купюры гораздо реже приносили для обмена на золото, чем крупные. Это означало больше работы для Колвелла, и Декстер бомбардировал его призывами подписывать банкноты быстрее. «Я хотел бы, чтобы вы подписывали банкноты постоянно, — писал Декстер, — за исключением того, когда вы, разумеется, в банке Вы могли бы подписывать их не только ночью, но и днем, при условии того, что вы запретесь в своей личной комнате в часы, когда банк закрыт, чтобы не дать кому-нибудь узнать или заподозрить, чем вы заняты».

Мистер Колвелл подписывал и подписывал. «Я думаю, что сейчас будет лучше всего действовать так скрытно, как только возможно, преимущественно по вечерам. Думаю, я смогу закончить пятьдесят тысяч за неделю». Декстер восклицал в ответ, что рассчитывал на что-то около двадцати тысяч в день. «Мне жаль, что вы не подписываете больше банкнот, и я прошу вас подписать на следующей неделе, по меньшей мере, в два раза больше. Прошу вас работать днем и ночью».

Колвелл на жалованье в четыреста долларов в год работал день и ночь. Сосед видел, как его подменяли в банке, пока он шел спать, и как он возвращался назад иногда в четыре, а иногда и в два часа ночи. Декстер изображал себя перед Колвеллом общественным благодетелем, стремившимся обеспечить других разменными деньгами и победить группку лиц, «совершенно ничтожных по своим манерам и характеру», которые пытаются обратить свои банкноты Глочестера в звонкую монету и нажиться на общем горе.

Колвелл пахал всю зиму 1808–1809 годов. Декстер рассылал деньги направо и налево, обменивая банкноты Глочестера на банкноты банка в Питтсфилде, штат Массачусетс. К этому моменту о его банке уже пошла молва: «Недовольство и возмущение клиентов велики, — объяснял Колвелл. Наконец, его воля дрогнула. — Я думаю, что для банка не будет никакого ущерба, если он закроется на день-другой».

Когда стражи порядка начали свое расследование, Фермерский обменный банк Глочестера испарился. Колвелл и управляющий вывели из его кассы все, за исключением резерва наличности в размере 86 долларов 46 центов. Под этот резерв, говорят, банк выпустил бумажных денег на сумму в 800 000 долларов.

пока американцы превращались во все более неугомонных непосед, их деньги, казалось, парадоксальным образом становились все более местечковыми. Они путешествовали, но их встречи с деньгами были так же непредсказуемы, как путешествие через горы Папуа — Новой Гвинеи, где каждое племя говорит на своем языке. Вы и впрямь могли описать свое путешествие в деньгах, как это было в случае с письмом к сенатору от Южной Каролины Джону К. Кэлхуну, представлявшему собой журнал путешественника, недавно отправившегося из Виргинии на запад. Вот он:

«Выехал из Виргинии с виргинскими деньгами — достиг реки Огайо — обменял двадцатидолларовую банкноту на «пластыри» и трехдолларовую банкноту Банка Вест-Юнион — расплатился ею за завтрак — достиг Теннесси — получил стодолларовую банкноту Теннесси — вернулся в Кентукки — был вынужден здесь обменять банкноту Теннесси на 88 долларов в деньгах Кентукки — отправился домой из Кентукки. В Мэйсвилле хотел виргинских денег — не смог достать. В Вилинге обменял пятидесятидолларовую банкноту Кентукки на банкноты Северо-Западного банка Виргинии — добрался до Фредерикстауна — здесь не брали ни виргинских денег. ни денег Кентукки — заплатил пятидолларовой бумажкой Вилинга за завтрак и обед — получил на сдачу две однодолларовые банкноты какого-то пенсильванского банка, один доллар Балтимора и Железнодорожной компании Огайо и остаток в благих намерениях «пластырей» — в ста ярдах за дверями таверны отказались принимать любые банкноты за исключением денег Балтимора и Железнодорожной компании Огайо».

Тридцать лет спустя один из авторов писал в «Журнале торговли»: «Наши бумажные деньги в том виде, в каком они существуют сейчас, представляют собой невыносимое неудобство, недостойное гения такой амбициозной нации, как американская». Один банкир из Айовы вспоминал: «Царила полная неразбериха со всем тем хламом, что в те далекие дни плавал вокруг в качестве денег».

Именно это и оставалось — вылавливать нормальные деньги в мутной воде, среди обломков кораблекрушения разорившихся или находящихся в плохом состоянии банков, а также среди банков, которые никогда не существовали или планировали исчезнуть. Система Перкинса была бессильна помешать этому, и никто не мог придумать альтернативы. Монеты были еще более корявыми и трудноразличимыми, чем когда-либо, а Монетный двор почти ничего не выпускал.

Прямые подделки стали случаться реже в условиях «американской системы», как на то и надеялся Перкинс: на его банкнотах размещалось слишком много сложных элементов, чтобы их мог воспроизвести один человек: оттиски, полученные на станках для нанесения орнамента: изощренные виньеты, выгравированные искусными художниками: профессиональное тиснение букв. Но его доллары стали жертвами собственного успеха. Иезекииль Найлс[80], чей «Реджистер» в начале XIX века больше всего подходил в США на роль общенационального еженедельника, жаловался в 1818 году, что и двух дней не проходило без того, чтобы ему не подсовывали фальшивку. Он больше винил в этом банки, чем фальшивомонетчиков: именно банки породили искушение, перед которым было невозможно устоять.

Неожиданным результатом долларовой системы Перкинса и наплодившихся слабых банков, возникших для того, чтобы воспользоваться ее благами, был растущий рынок старых пуансонов и печатных пластин, произведенных по правильному стандарту, но оказавшихся избыточными. Было нетрудно сфабриковать модель банкноты, которая и в самом деле выглядела лучше, чем подделка, используя незаконные печатные формы, украденные у типографов или купленные на аукционах, где распродавалось имущество обанкротившихся банков. Подложные банкноты могли иметь название реально существовавшего банка, не утруждая себя задачей соответствия подлинным деньгам. Печатались и переделанные купюры с подлинных печатных форм, в которых меняли название банка с потерпевшего крах — как говорили, «лопнувшего» или поиздержавшегося — на процветающий: это легко сделать в условиях, когда много банков носят имя Фермерского банка «X» или Коммерческого банка «Y». Неудивительно, что даже в законопослушной Айове поддельные банкноты поставляла четверть народонаселения ее тюрем.

Подобно Найлсу, публика была склонна винить банки — Господь создал преступников, но банки создали для них благоприятные условия. И это было отнюдь не единственное их прегрешение. Пронырливые банкиры вроде Эндрю Декстера не способствовали росту доверия к ним населения. Банк из одного штата мог договориться запускать в обращение банкноты другого далекого банка в собственном округе и наоборот: местный банк принимал бы эти банкноты по номиналу, но отказывал в обмене на золото и серебро. В банке Дарьена в Джорджии всякий, кто хотел получить в обмен на свои банкноты звонкую монету, должен был лично явиться в кассу и поклясться в присутствии надлежащих свидетелей, что все они — банкнота за банкнотой — составляют его личную собственность. При этом в число свидетелей входили мировой судья, кассир банка и пять человек из числа правления. С каждой банкноты взималась пошлина в размере $1,375.

Кентукки, у которого в 1820-е годы были долги, с радостью бы сам печатал деньги. Конституция прямо это запрещала, и штат учредил корпорацию — Банк Содружества Кентукки, который владел основным капиталом. У банка не было резервов, но он выпускал бумажные купюры достоинством до 12,5 цента. Федеральный закон гласил, что никто не должен принимать эти банкноты к оплате, поскольку они незаконны. Закон Кентукки, напротив, был составлен таким образом, что грозил преследованием всякому, кто отказывался принимать банкноты и настаивал на золотом обеспечении. Если кто-то предъявлял иск об уплате должником долга и настаивал на звонкой монете, вступление судебного постановления в силу автоматически приостанавливалось на два года. Верховный суд признал законность этих банкнот.

в конце концов, существовали банки, управляемые людьми, судя по всему, не понимавшими, как хрупка нить доверия, на которой приходится завязывать настоящее банковское дело. Духовный вождь мормонов Джозеф Смит, например, в 1836 году учредил банк для удобства единоверцев в Китленде. штат Огайо. Банкноты, которые он выпускал, стремились ускользнуть за пределы мормонской общины, и иноверцы были раздосадованы тем, что Смит отказался обменивать их на звонкую монету. Когда банкир из Питтсбурга отправил банкноты назад для обмена.

президент банка раздраженно ответил, что выпускал банкноты для удобства своего народа, а конвертация в звонкую монету этой цели противоречит. Банк потерпел крах в 1837-м с находившимися в тот момент в обращении непогашенными 40 000 долларами — в тот год это было главной причиной ухудшения взаимоотношений мормонов с иноверцами из Иллинойса. Как только правоверные постигли механизм и переселились в свою землю обетованную[81], мормонские банки оказались очень добросовестными, а их доллары принимались повсеместно.

В вопросе о банкнотах общественное мнение разделилось. Разумеется, банку следовало свободно обменивать свои банкноты на золото и серебро, поскольку таково обещание. Долларовые купюры были долговыми обязательствами. Но для каждого поселенца его местный банк являлся особым случаем. Жители понимали, что чем больше банку придется погашать свои банкноты, тем меньше у него их останется для предоставления кредита. Эти банкноты могли путешествовать за многие мили, по мере чего их стоимость падала. Никто не был бы виноват в том, что там, далеко, какой-нибудь предприимчивый делец, тот же Декстер в его первой ипостаси, снимавший уценку в своей обменной конторе, начал бы скупать их банкноты по заниженному курсу. Со временем он скопил бы кругленькую сумму и одним прекрасным утром явился бы к дверям банка с саквояжем в руке, требуя золото и серебро по полной стоимости купюр, предъявленных к погашению. «Саквояжник» стал частью американской мифологии задолго до Гражданской войны, и его целью были не должности на Юге[82], а звонкая монета, являвшаяся достоянием каждого.

Поэтому, с какой стороны на это не посмотри, чужак мог означать лишь проблемы. Возможно, вы встретили его направляющимся к банку с саквояжем в руках. Возможно, видели, как он вытаскивает из своей пачки новенькую и абсолютно незнакомую купюру. Вероятно, он приехал, чтобы провернуть аферу или ограбить. Если бы люди использовали банкноты по назначению, в рамках того, для чего они были выпущены, дела шли бы медленно, но к всеобщей выгоде. Именно проблема погашения терзала предвоенный бумажный доллар. Финансово устойчивый банк обменяет свои банкноты на золото. Но как быть уверенным в том, что он устойчив, пока вы не попытались погасить его банкноты? Если бы каждый пытался погасить свои банкноты, действо, начавшееся как проверка, обернулось бы аутопсией, и банк исчерпал бы свои резервы. Если бы люди просто больше доверяли друг другу!

В мичиганском банке в Батл-Крик прибытие инспектора штата тревоги не вызвало: банк послал за сундуком с золотом, который он делил с другими окрестными банками. Но какой бы чужак неосторожно не заявлялся в Батл-Крик, весь город оказывался на запах. Мальчишки побежали предупредить кассира. Кассир сбежал, оставив банк временно на сохранении у Лу Джексона — первого темнокожего Батл-Крик, который имел обыкновение праздно ошиваться рядом со зданием. Лу Джексон бродил вокруг со щеткой, напевая и болтая с окружающими, а о деле из него нельзя было вытянуть ни слова.[83]

В КЛАССИЧЕСКОЙ американской саге о возможностях обычно опускаются связанные с ними тяготы жизни. Когда люди заряжены на то, чтобы ловить малейшее дуновение нового дела, они гудят, как телеграфные провода на легком ветру. Дурные вести распространялись так же быстро, как и добрые, слухи были палкой о двух концах, а постоянное ожидание удачи за углом обостряло чувство зависти, если она улыбалась — как это частенько происходит — кому-то другому. Легковерная, восприимчивая к газетным уткам, непоседливая и мобильная американская публика с легкостью поддавалась тревоге. Вокруг бумажных денег вращалась целая матрица страхов: по поводу аферистов, фальшивомонетчиков и приезжих: по поводу дергающей за ниточки где-то далеко плутократии и вероятности провала. Они были воплощениями глубинной тревоги, которая являлась частью американцев в стране, где прежде каждый называл другого соседом, а ныне — чужаком, и прямо в глаза, словно китайцы.[84] Они ничего не могли поделать, эта мысль начинала свербить в мозгу всякий раз, когда они видели кого-то не из их городка. Люди хотели сперва взглянуть на деньги чужака, прежде чем обслужить его в салуне, и называли неместные деньги «иностранной валютой».

Часть этого опыта боролась в общественном сознании с проповедью американского оптимизма, о котором трубили долларовые купюры и пни на месте лесов. Бесспорно, с 1820-х годов был достигнут значительный и видимый прогресс в процессе «цивилизации» страны: копались каналы, земля делилась на участки и продавалась, строились мосты, прорубались дороги, вырастали фабрики. Но огромное количество людей чувствовали себя чужими на этом празднике жизни. Нельзя сказать, что они не трудились изо всех сил или упускали подворачивавшиеся им возможности: они делали и то и другое, так что проблема была не в них.

Ныне нам постоянно твердят, как тяжела работа финансиста с деловыми встречами в 6 утра и вошедшей в поговорку скоростью сгорания на работе в результате недель, а то и лет постоянного стресса. Джексоновские демократы были менее впечатлительными людьми. Они видели лишь то, что некоторые становятся баснословно богатыми, не прикладывая особых усилий.

Для учреждения банка бизнесмен обращался в законодательное собрание штата за лицензией. Не было ни малейшей причины, по которой он мог ее получить: ни один простой труженик никогда не смог бы заставить местных законников принять какой-то билль лично для него, причем еще исключительно к своей единоличной выгоде, а значит, дело не обходилось без взяток.

С этого момента учредитель и его акционеры обладали привилегией, которой не было у остальных: лицензией на печать денег. Новые долларовые банкноты получали официальную санкцию с согласием администрации штата принимать их в качестве средства оплаты налогов. На этом можно было сделать состояние, а в противном случае, если деньги других пускали на ветер, нести весьма ограниченную ответственность.

Дело выглядело так, что одни законы установлены для банкиров и совсем другие — для остальных. Для фермеров, работающих ради собственного пропитания от рассвета до заката, витавшие в воздухе суммы казались бесстыдными, а принципы ведения банковского дела противоречили здравому смыслу. Вооруженный лицензией банкир мог печатать деньги по первому требованию, получая буквально из воздуха то, для обладания чем другие люди должны были ему платить. Однако начнем с того, что самих денег у него не было: это не что иное, как обещание, зафиксированное на бумаге, расплатиться по первому требованию золотом, — а золота-то у него и не было. Шотландский политэконом Адам Смит рассчитал, что банк может без особого риска выдать наличных денег в пять раз больше той суммы, которой он располагает в виде золота и серебра. Таким образом, банк обладал лишь двадцатью центами с каждого доллара, запущенного им в обращение. И то если банк был надежным и осмотрительным. Некоторые проводили более рискованную политику, некоторые ссужали наличности в тридцать раз больше, чем имели сами. Некоторые вообще ничего не имели за душой. И все они получали разрешения.

Пока банки множились, их прежние критики, казалось, были тихо вытеснены из политики. Джон Адамс, например, сомнений не испытывал: «Каждая долларовая банкнота, выпущенная сверх наличествующего в резерве золота и серебра, ничего не стоит и, следовательно, является надувательством кого-то». Этот «кто-то» был удобно расплывчатым понятием: Джефферсон лишь немного уточнил формулировку. Банки, говорил он, служат «для обогащения ловкачей за счет честной и трудолюбивой части нации». Если вы были честны и трудолюбивы, но не разбогатели, вы вполне могли быть тем самым «кто-то».

В таком случае, очевидно, республика шла не тем путем, которым следовало бы. Законы для банков принимались в пользу плутократии: больше они никому не были нужны; значит, плутократия подчинила себе процесс принятия законов. Это едва ли было открытием, так как в те времена всякий, казалось, обманывал ближнего. Строительство города означало для его учредителя наживу на вздутии цен на землю, которой он обладал. Люди продавали участки, хотя знали, что те бесплодны. Они расплачивались за товары фальшивками, продавали бесполезные патентованные лекарства, разбавленный виски, поддельные лотерейные билеты и краденых лошадей. Людям и доллару было трудно доверять. Граница уходила все дальше, города росли, их жители часто и помногу перемещались; не успевали узнать своих соседей, как на их место приезжали другие или они сами отправлялись в новое поселение и начинали знакомиться с еще большим количеством новых соседей. И не только на американском западе. «За восемь деятельных месяцев я встретила на запруженных народом улицах лишь два знакомых лица», — писала Лидия Мария Чайлд[85] в Нью-Йорке. Знаменитой стала история о двух джентльменах, живших многие годы в одном многоквартирном доме. Однажды они встретились в холле, где забирали свою почту, и внезапно поняли, что у них одна и та же фамилия: два брата, давно потерявших друг друга из виду жили на одной лестнице! В американской литературе опыт отчуждения мог принимать комический или трагический оборот. Эдгар Аллан По придал ему мрачный оттенок, а Герман Мелвилл подытожил в книге под названием «Мошенник», действие которой разворачивается на борту речного парохода.

К 1840-м годам каждое хоть чего-то стоящее поселение на западе имело доступ к реке, какой бы маленькой та ни была: говорили, что капитаны пароходов попытаются доплыть до города даже по обильной росе. Пассажиры в массе своей являлись совершенными незнакомцами, чьи мотивы было трудно понять. Даже читатель нигилистской комедии Мелвилла затруднится с ответом, является жертвой или обидчиком герой книги, жалующийся на всеобщее падение доверия и надежности, а связь с деньгами — бумажными долларами — лежит на поверхности. Во всех этих бумажных деньгах, с их радостной готовностью угождать, развлекать, отвлекать и обманывать толпу, чувствовалось нечто такое, что должно было напомнить Мелвиллу анонимность многих американских встреч. Ситуация вновь напоминала девственную глушь, неизведанную и непроходимую. Что такое цивилизация, казалось, спрашивал автор, если она заставляет престарелого, озадаченного, наполовину слепого человека тратить долгие часы на то, чтобы проверять свои бумажные доллары, пункт за пунктом, с помощью устаревшего детектора подделок?

Первый «вестник банкнот и детектор подделок» появился в 1826 году, быстро породив много подражателей. Детекторы продавали по подписке владельцам лавок, банкирам и торговцам, которым требовалось с первого взгляда определить, с какими деньгами они имеют дело. Еще слишком рано описывать Америку как культуру одноразового потребления, но «Детекторы» наравне с долларовыми бумажками имели поразительно короткий срок годности, печатались тиражом в сотню тысяч экземпляров на самой дешевой бумаге и выкидывались на помойку к выходным. (Теперь они являются большой редкостью.) «ВНИМАНИЕ! Поскольку в каждом номере издания будет появляться описание НОВЫХ ПОДДЕЛОК, этот экземпляр „ДЕТЕКТОРА“ станет бесполезным и собьет с толку человека, который начнет сверяться с его страницами после того, как выйдет новый номер издания», — предупреждал «Детектор банкнот Томпсона».

На бесстрастной бумаге грозящая народному преуспеянию опасность выглядела явной и непосредственной. «Детектор фальшивок и каталог банкнот» за 1839 год перечислял 54 обанкротившихся банка, доллары которых находились в обращении; 20 фиктивных банков и 43, чьи банкноты не имели ценности; 254 банка, банкноты которых массово подделывались и переделывались; 1395 поддельных купюр достоинством от одного до пятисот долларов. «Детекторы» приводили описания миниатюр подлинных и поддельных купюр:

«Северный банк, Рокленд: наверху посередине женщина, сидящая на шаре и льющая из кубка воду для орла…

Ламберсман-банк, Олдтаун: 25, наверху посередине Санта-Клаус в санях, запряженных восемью оленями, летящими над крышей дома С правого края стадо коров, овец и свиней».

Оберегая владельцев магазинов от дорогостоящих ошибок, «Детекторы» держали всех в состоянии обостренной неуверенности, граничившей с истерией. Как выразился один из бостонских писателей: «"Детектор" подделок подобен мощному оптическому прибору. Он открывает вам сквозь мрак людского лицемерия неясные очертания картины величественной системы фальшивомонетничества, благодаря чему вы можете с полной надежностью узнать, что она почти столь же обширна, как и наша широко разветвленная банковская система, и может рассматриваться как эта самая система, отраженная в зеркале развращенных классов».

Это выражение — «с полной надежностью» — весьма удачное: единственное, что можно было знать наверняка, так это то, что ничто не является тем, чем кажется. Такова была окраска массового отношения к деньгам. Развращенные классы, кто бы ни скрывался под этим названием, прятались за зловещим зеркалом, своей одеждой и манерой говорить походя на остальных жителей страны, в которой снобизм был жив и здоров, но классовые различия сильно размыты. В точности такими же были и долларовые купюры: они благопристойно выглядели, даже будучи оттиснуты набором старых пуансонов: появлялись на публике, хрустящие и правдоподобные. В обществе анонимов они принадлежали коду «свой-чужой», который больше не работал так, как следует.

1840-е годы стали временем расцвета «Детекторов», но, в конечном счете, люди начали смотреть с подозрением и на них, поскольку их число множилось так же бойко и непредсказуемо, как и деньги, за которыми они надзирали. «Детектор» с большим тиражом являлся могущественным арбитром, способным «раздуть» или «сдуть» доверие к тому или иному банку. Деньги переходили из рук в руки. Газеты предупреждали о «детекторах»-шантажистах, публиковавшихся с единственной целью — вымогать деньги у надежных банков. «Детекторы» тратили целые страницы на то. чтобы изобличить рэкет своих конкурентов и клятвенно заверить в собственной неподкупности. Но в отношении их никто больше не мог быть уверен. Никто! Это и показал Мелвилл.

Америке предстояло оставаться жертвой своей системы эмиссии банкнот вплоть до Гражданской войны. Когда Уильям Фаулер, делец с Уолл-стрит, получил долговую расписку — вексель на 1000 долларов от оператора, который, по его словам, оказался в трудном положении, ему нанес визит «высокий долговязый человек с ядовитой улыбкой», предложивший купить ее за 5 % номинала.

Согласившись в итоге на 10 %. незнакомец отсчитал сто долларов десятками и пятерками, выпущенными банком Бентонвилла, штат Иллинойс. Фаулер возроптал при виде «подозрительно новеньких» банкнот, но его посетитель вытащил вчерашний «Бюллетень банкнот», в котором эти банкноты фигурировали с уценкой в 1 %. Фаулер смирился с потерей одного доллара, «и высокий долговязый человек и расписка исчезли в дверном проеме».

Фаулер показал банкноты другу, который имел дела с западными банками. Он изучал какое-то время виньетки банка Бентонвилла, а затем «с сомнением протяжно присвистнул» и предложил отправить купюры своему деловому партнеру в Чикаго, хотя и подозревал, что банк является «диким»[86], а его банкноты классифицировались как «короткохвостые» и «красные волки»[87]. Корреспондент из Чикаго написал в ответ: «Я наведался в Бентонвилл позавчера и обнаружил, что это маленькая деревушка в прерии, примерно в десяти милях от железной дороги, состоящая из трех домов и бакалейной лавки. Заднюю часть лавки занимал банк». Но банк исчез. «Я не увидел ни сейфа, ни каких-либо других свидетельств наличности и из этого заключил, что все активы находятся в карманах брюк президента и кассира банка».

Он предложил выкупить банкноты за 2 % номинальной стоимости, приложив к этому чек на 15 долларов в счет уплаты издержек. Вот вам и долговязый мужчина, и «Детектор фальшивок».

Бентонвилл был хорошей шуткой: всякий знал, что сенатор Томас Харт «Слиток» Бентон из Миссури — самый ярый в стране противник бумажных денег. Разумеется, человек из команды Джексона. Даже сленг банкиров действовал ему на нервы. «Именно со словечками "износившийся", "убитый", "ушедший навеки" приобрели свои лицензии все эти "красные волки", "дикие", "филины", "еноты" и "каирские" жульнические лавки, позорящие нашу страну». — заявил он в Сенате в 1842 году. Бумажные деньги были «омерзительным соединением ламповой сажи и ветоши».

В 1834 году Конгресс изменил соотношение между золотом и серебром, установленное Гамильтоном сорока тремя годами ранее. Прежнее соотношение недооценивало серебро в долларе, новое переоценивало. Бентон с упоением писал: «Золото хлынуло в страну по всем каналам торговли, старые сундуки расставались со своим содержимым, Монетный двор был занят работой: и через несколько месяцев, как по волшебству, изгоняемая на протяжении тридцати лет из страны наличность растеклась по стране, внушив радость и оптимизм всем отраслям промышленности». Золотые монеты стали называть «мятными леденцами Бентона» или «пулями Бентона». На протяжении почти двенадцати лет оба металла находились в обращении, причем золото потихоньку вытесняло серебро, пока его не обнаружили в Калифорнии и Австралии, после чего золото так подешевело, что серебро в серебряном долларе стало стоить $1,03. Поэтому монеты начали переплавлять или вывозить из страны.

Слова сенатора Бентона были отмечены той особой энергией запада, которая подходила безумной скорости изменений и свободе фронтира выбирать собственные метафоры. «Дикий» банк представлял собой человека, который печатал деньги, а затем делал все, чтобы избежать погашения этих банкнот по номиналу в обмен на золото. Вбросив наличность, он исчезал, как врач-шарлатан или мнимый земельный агент, наживаясь на мечтах и тревоге лишенных корней людей. Иногда отсиживался в отдаленном и глухом месте, где найти его и предъявить к оплате банкноты смог бы только зверолов или индеец. Возможно, поэтому такой банк и называли «диким»[88]. Часто он менял штат. Штаты назначали банковских инспекторов для проверки золотых резервов банков. К 1850-м годам эти инспектора, подобно искателям сокровищ, были людьми особого склада, которые принуждали людей, обменивать бумажные банкноты на золото в таких местах, куда вели лишь одинокие горные тропы, и поэтому инспекторы имели железные нервы. Но банки, как любой другой бизнес, предпочитали сговор конкуренции. Отъявленные «дикие» обычно долго не держались в благоразумных, подобных Нью-Йорку штатах, с хорошо развитыми средствами сообщения, но зато кишели в новых штатах вроде Мичигана. «Изворотливость янки и напористость жителей запада» соединялись, чтобы уладить дела с инспекциями. Банки Южного Мичигана договорились собрать сообща 5000 долларов золотом, которые путешествовали из банка в банк перед приездом инспектора. Пока сундук день за днем катался между Маршаллом, Батл-Крик и Каламазу, вспоминал один старожил, «между ним и этими золотыми монетами, должно быть, возникла трогательная дружеская близость». Иногда там было не так уж много золотых монет: лишь тонкий слой поверх целого сундука битого стекла или гвоздей.

Банки Дикого Запада разводили целый бродячий зверинец из денег: «красных волков», «рысей», «короткохвостых», «синих акул», «синих тюленей». Когда детекторы заводили в тупик, американцы оставались со своими деньгами один на один. Они проверяли, похожи ли купюры на подлинные, затем щупали бумагу. Чем более изношенной и грязной выглядела купюра, тем с большей вероятностью она прежде была в обращении: в большом числе сопричастных таился элемент надежности. Затем ее смотрели на свет в поисках булавочных проколов, сделанных банковскими клерками, когда те скрепляли банкноты вместе: чем больше таких отверстий, тем лучше.

Один банкир из Айовы в 1850-х сортировал деньги по отдельным классам, причем самые сомнительные складывал на поднос с надписью «Разношерстные с запада», куда шли «сброд и обрезанные хвосты — все, напоминающее банкноты… короткохвостые… моксостомы… дикие кошки… полосатые тюлени». «Впредь, — шутливо возвещал в газетах в 1838 году один торговец из Айовы, — я предпочту иметь дело с сосунками, идиотами или бесхарактерными верзилами и, время от времени, со знакомыми видами конского каштана или кукурузных дробилок.[89] Я больше никогда не доверю себя или свою собственность всем этим бредовым зверькам, завезенным из-за гор или озер».

В 1860 году Александр Л. Стимпсон, пионер и курьер, рассказал историю о банке Марокко, осуществлявшем свои операции из бочки с картошкой.[90]

Курьерская служба Стимпсона предлагала местным торговцам и брокерам на Среднем Западе услугу погашения банкнот, принадлежавших частным лицам. Стимпсон вел дела филиала в Индианаполисе и руководил целой командой курьеров, которые выслеживали банки и предъявляли им банкноты для погашения.

Состоятельный брокер учредил в Индиане 20 «диких» банков. Он взял у агента по продаже недвижимости список «бумажных городов» — поселений, существовавших только в умах учредителей и, возможно, на черновых вариантах кадастровых планов, хранившихся в сумраке зданий администрации округов, и затем учредил в каждом из них по банку. Марокко был одним из этих городов.

В контору Стимпсона поступила 1000 долларов банка Марокко. Под рукой не оказалось ни одного сотрудника, и он лично отправился в офис аудитора штата в Индианаполисе выяснить, где находится город Марокко. Все что ему смогли сказать — это что город находится в округе Ньютон, в северо-западной части Индианы.

Стимпсон отправился в этом направлении, проехав, насколько возможно, по новым индианаполисской и лафайетской железным дорогам, добравшись до самого Лафайета на дилижансе. Здесь ему сказали ехать ренселерской дорогой через округ Джаспер. Стимпсон арендовал лошадь и добрался до Ренселера, где никто не слышал ни о каком Марокко. Он выбрал самую ровную дорогу, какую смог отыскать в прерии, и поскакал в округ Ньютон.

Когда начало смеркаться, он увидел перед собой пару хижин. Одна из них была кузницей, там Стимпсон и спросил, в какую сторону ехать в Марокко. Кузнец ответил:

— Вам не нужно никуда ехать, Вы в городе Марокко.

— В этом городе есть банк?

Кузнец удивился:

— Да, но почему вы спрашиваете?

— У меня есть одно дело к этому банку, — ответил Стимпсон, — и я хотел бы его найти.

После минутного колебания кузнец спросил:

— А какого рода у вас дело?

Стимпсон твердо ответил, что может говорить о нем только со служащими этого банка, если их отыщет.

— Хорошо, — ответил кузнец, — привяжите вашу божью тварь здесь в тени, и я схожу с вами в банк.

Стимпсон проследовал за ним ко второй хижине. Стоило ему войти, как кузнец объявил:

— Это банк Марокко, садитесь.

Курьер спросил, не он ли работает здесь кассиром.

— Не знаю, как они меня зовут, — ответил кузнец, — но я веду все дела, какие нужно.

Стимпсон сказал ему о 1000 долларов, которые он хотел бы получить золотом.

— Хорошо, — ответил кузнец, — но сейчас слишком поздно. Вам придется переночевать. Мы уладим все дела завтра.

У Стимпсона не было другого выбора. Он пустил пастись свою лошадь и поужинал в банке вместе с кузнецом, его женой и их четырьмя детьми. Кузнец объяснил, что у него нет помещения для «содержания таверны» и что обе кровати в доме заняты домочадцами. Сам он теплыми ночами спал прямо в прерии, а курьеру предложил одеяло и подушку.

— Это то, что нужно, — сказал Стимпсон.

Кузнец видел, что его беспокоит перспектива спать прямо в прерии с 1000 долларов в кармане, потому торжественно предложил:

— Если хотите, я могу поместить ваши деньги на ночь в банковское хранилище и выдам вам золото поутру.

Агент поблагодарил за предложение и протянул пачку банкнот.

Банкир отнес ее в угол комнаты и начал перекладывать в корзину картофель из бочки. Когда корзина наполнилась, он положил деньги в бочку и засыпал их сверху картошкой.

— Это хранилище легко открывается, — объяснил он, — но оно так же надежно, как любое из тех, что есть в Лафайете.

Оба хорошо выспались в прерии, и утром после обильного завтрака кузнец бодро произнес:

— А теперь мы откроем банк и приступим к делу.

Он извлек банкноты из картофельной бочки, пересчитал их на обеденном столе и явно обрадовался. Затем достал из бочки оставшийся картофель и вытащил мешок с надписью «пять тысяч долларов», из которого отсчитал 50 «двойных орлов»[91]. Он отдал золото Стимпсону, сложил банкноты обратно в мешок, вернул в бочку и вновь засыпал его овощами.

Агент поблагодарил его и предложил заплатить за еду и кров. Кузнец отказался.

— Вы — первый человек, отыскавший банк Марокко, — сказал он. — Если сохраните дорогу сюда в тайне, это будет стоить всего, что я сделал для вас.

Стимпсон согласился. Больше о банке никто никогда не слышал.

11. Убивая банк

Ликвидируя Банк — Скачка Луи Ремме

В разгар этого непростого периода генерал Джексон выдвинул свою кандидатуру на пост президента. В 1824 году нашлось много людей, которые отождествляли его с отказом иметь дело с бумажными деньгами и восторгались его решимостью постоять за себя. Но, когда его застарелые обиды обострились от поражения, отождествление стало полным. Джексона предал Генри Клей — «обманщик, лишивший народ его выбора». Люди, подобные Клею и Джону Куинси Адамсу, хотели превратить «наше правительство в бессердечную аристократию, с помощью которого предстояло сгонять, обманывать, облагать налогами и угнетать народ, чтобы избранные могли наживаться на грабеже многих». Американская система Клея была лишь прикрытием для раздачи синекур: еще больше расходов, еще больше налогов, еще больше долларов политикам — для траты на самих себя. Джексон, казалось, был готов что-то с этим делать.

Американцы, как говорил Токвилль, «никому ничего не должны и ни от кого ничего не ждут». Демократы, голосовавшие за Джексона в 1824, 1828 и 1832 годах, отнюдь не все были бедняками, но большинству из них недоставало той основной черты американского характера, в которую уверовал и которой восхищался мир. Им не хватало уверенности.

В том, что касалось Биддла, Джексон повел свою атаку на ровном месте. Биддл прекрасно вел дела Банка Соединенных Штатов и лично голосовал за Джексона. Новый президент не упомянул о Банке в своей инаугурационной речи и вместо этого дождался своего первого ежегодного послания Конгрессу, чтобы заявить, что «в силу Конституции, равно как и с точки зрения правовой практики, законность создания Банка справедливо подвергается сомнению огромной массой наших сограждан, и должно быть признано, что, в конечном счете, Банк не справился с задачей обеспечения надежного и единообразного денежного обращения».

Факты ни о чем подобном не свидетельствовали. Верховный суд признал конституционность Банка, а разные комитеты, которые расследовали претензии президента, заключили, что банкноты Биддла «на самом деле обеспечивают более единообразным платежным средством, нежели драгоценные металлы». Их курс по всей стране был одинаков. После бурного десятилетия экономического бума с последующей депрессией Банк властвовал над относительно устойчивой, растущей экономикой. Биддл был удивлен и даже задет словами Джексона. «Мое впечатление таково, — писал он другу, уверявшему его, что президент не питает к нему никакой личной злобы, — что это мнение целиком и полностью принадлежит ему, и что это следует трактовать как честное, хотя и ошибочное мнение того, кто хочет сделать как лучше».

Правда, Эндрю Джексона это не поколебало. Биддл распорядился распечатать и распространить за счет Банка доклады комитетов. Старый Гикори зловеще заметил по этому поводу: «Это, без сомнения, замышлялось в качестве первого выстрела: но он не заставит меня дрогнуть». В ожидании предстоящих в 1832 году выборов вопрос о продлении лицензии Банка, истекавшей лишь в 1836-м, внезапно и неожиданно вышел на первый план, когда виги под началом Генри Клея провели через Конгресс закон о продлении лицензии Банка США.

Замысел Клея состоял в том, чтобы загнать президента в тупик. Если бы Джексон одобрил закон, он потерял бы поддержку своей демократической шушеры. Если же он наложил бы на него вето вопреки воле народных избранников в Палате представителей и Сенате, то изобличил бы себя как деспотичного демагога. Президент не был абсолютным монархом, который мог поступать как ему заблагорассудится, апеллируя к мистической общности с народом и при этом попирая Конституцию. Респектабельная, сочувствующая вигам, квалифицированная часть нации была бы тем самым мобилизована, чтобы нанести ему поражение на президентских выборах. Клей думал, что поставил президенту капкан.

Джексон же просто ринулся напролом и наложил на закон вето. В своем пространном, гневном, бессвязном послании он противопоставил бедных, запад и демократию богатым, востоку и привилегированному меньшинству. Джексон был юристом, а не экономистом, и, если его послание с указанием причин наложения вето грешило ошибками и неточностями в оценке вклада Банка в процветание Америки, оно подкреплялось благородной заботой о принципах справедливости и равенства. Джексон был полон решимости сделать деньги республиканскими, доллар — символом свободы, а не податливой, подручной смазкой для колес промышленности и торговли. Сторонники Джексона славили его послание с обоснованием вето как вторую Декларацию независимости. Биддл, с другой стороны, увидел в этой речи «ярость пойманной пантеры, бросающейся на прутья своей клетки, манифест анархии». Джексон предупреждал, что Банк — это монополия в руках иностранцев. Да, Верховный суд признал ее конституционность, но он не являлся единственным арбитром республиканского правосудия. Система сдержек и противовесов давала исполнительной власти, то бишь президенту Джексону и Конгрессу равные права высказываться по конституционным вопросам. Более того, существовали все основания полагать, что Банк нарушил условия лицензии.

«Следует сожалеть о том, — подытоживал он, — что богатые и влиятельные слишком часто подчиняют действия правительства своим корыстным интересам. Неравенство в обществе всегда будет существовать и при самом справедливом правительстве. Посредством общественных институтов нельзя достичь равенства в том, что касается способностей, образования или благосостояния. Пользуясь сполна ниспосланным свыше и плодами большей предприимчивости, бережливости и добродетели, каждый человек в равной мере находится под защитой закона; но, когда законы пытаются прибавить к этим естественным и справедливым преимуществам искусственные различия, даровать титулы, вознаграждения и особые привилегии, чтобы сделать богатого еще богаче, а сильного — более могущественным, рядовые члены общества: фермеры, мастеровые и рабочие, у которых нет ни времени, ни средств для закрепления таких благ за собой, — имеют законное право жаловаться на несправедливость их правительства. В политике нет необходимых зол. Зло рождается, когда возникают злоупотребления. Если политика правительства сведется к равной защите своих граждан, и, подобно тому, как Небеса посылают дождь, оно ниспошлет свои милости одинаково на сильных и слабых, на богатых и бедных, это станет абсолютным благом».

Разумеется, в одном президент переступил черту: самоличной властью отвергнув закон, он действовал как народный трибун: претендовал на то, чтобы стоять выше Конгресса и Верховного суда. Но он был готов вынести это на суд народа.

Это были первые президентские выборы по вопросу о деньгах и единственные в истории США, судьба которых свелась к одному-единственному вопросу. В отличие от управляющих Первого банка США, Биддл не собирался допустить, чтобы его Банк был убит; его неустанную кампанию в пользу Банка восприняли в качестве политического шага.

Но перспектива предстоящего сражения дала сил и Джексону. Одна из пуль, которую в него всадил Джесси Бентон, медленно пройдя по руке, вышла под кожу в районе локтя и была успешно извлечена. Теперь, пусть еще мучимый застоем в легких и болью, Джексон выглядел на десять лет моложе. По пути в родной штат из Вашингтона он оплачивал свои счета золотой монетой, как бы говоря: «Видите, братья-сограждане, больше никаких бумажных денег, если я смогу свалить этого Николаса Биддла и его банк-монстр». Он победил подавляющим большинством голосов. Получал голоса в свою поддержку и в 1860 году, через пятнадцать лет после смерти.

Его план был прост: вывести из Банка все государственные вклады и распределить их между несколькими коммерческими банками. Штат Пенсильвания выдаст Банку Соединенных Штатов свою лицензию, но тот будет лишен национального статуса и отделений. Однако от этой схемы его отговаривали даже частные банки. Комитеты объявили Банк надежным и устойчивым в финансовом отношении. Собственный министр финансов Джексона отказался выводить государственные депозиты, и его пришлось убрать с дороги. Выбранный ему на смену человек колебался несколько месяцев. Джексон избавился и от него, отыскав в Роджере Б. Тэни того, кто исполнил требование президента. Препятствия все больше убеждали Джексона, что Банк США представляет угрозу «морали нации, свободе прессы и полноте избирательного права».

Николас Биддл был чрезвычайно подавлен яростью наступления Джексона. Подобно тому, как ограбленный на улице человек ставит после этого новые замки на дверях дома, уверенность Биддла поколебалась. Он даже предполагал, что Джексон хотел не просто лишить его национальной лицензии, а уничтожить Банк. Предполагалось, что Тэни будет изымать вклады постепенно, в деловом порядке; вместо этого он начал выгребать пригоршнями деньги из Банка Соединенных Штатов и кидать их в избранные банки штатов, так называемые «банки-любимчики». Биддл инициировал курс на масштабный секвестр, сокращая денежную массу и кредиты, поскольку «ничто, кроме страданий избирателей, не повлияет на Конгресс». Резкие диспропорции расширяющейся экономики приведут «к восстановлению денежного обращения и выдаче Банку новой лицензии». Биддл намеревался проделать то же, что ранее сделала война 1812 года: убедить Америку, что национальный банк имеет слишком большое значение, чтобы без него обойтись.

Он испытывал определенное удовлетворение при виде погружающейся в финансовый кризис страны. Думал, это станет серьезным доказательством того, что страна нуждается в центральном банке. Но джексоновские демократы восприняли происходящее как повод избавиться от него. Кризис ослабел, лишь когда Биддл смягчил свою политику, почувствовав, что финансовая состоятельность Банка вновь обеспечена. За это время он получил для Банка лицензию штата Пенсильвания, сохранявшую его в качестве общественного учреждения.

Однако изменение статуса негативно встретили в Филадельфии. В марте 1834 года пятидесятитысячная толпа собралась на площади Независимости, чтобы потребовать возвращения государственных депозитов. «Во всех действиях этого учреждения наблюдаются сдержанное достоинство, уравновешенность и защита интересов страны, что примечательно контрастирует со взвинченностью и свирепостью, которые, похоже, одолевают его преследователей», — писал один современник. Джексон давно практически обожествлялся своими наиболее пылкими сторонниками, уже судьбу Банка стали сравнивать с чашей, что была уготована Христу. На своем скорбном собрании акционеры полностью одобрили то, как им управляли, хотя подтвердили, что он «оказался подвергнут преследованию и поношению незаслуженному и несправедливому».

Политическая машина Джексона создала Демократическую партию. Его кумир, Джефферсон, не одобрил бы это, но понял бы противоречия, заложенные в самой демократии: подлинными деньгами можно считать лишь звонкую монету, золото и серебро, как это делал Джексон, одновременно стремясь уничтожить засилье частного учреждения-монополиста, задававшего цели и направления деятельности Америки. Ведь джексоновские демократы обещали звонкую монету, а взамен давали стране доступный кредит, в форме банкнот штатов разрушавший ту самую Америку, о которой они мечтали.

Еще никому не удалось найти объяснения этой иронии. Некоторые доказывали, что действиями Джексона руководил кухонный кабинет амбициозных бизнесменов, использовавших его ужас перед Банком Соединенных Штатов, чтобы разрушить оковы монетарной ответственности и положить начало тем самым изменениям, которые Джексон счел бы наиболее отвратительными: кредит, промышленность, железные дороги и коррупция. Некоторые полагают, что дело отдает заговором Нью-Йорка по захвату первенства у Филадельфии: такое тоже было вполне реально. Другие усматривают незавершенную революцию, предполагая, что Джексон намеревался обуздать банки штатов и дать Америке твердую валюту, которой желал Джефферсон. Но что действительно привлекало в Джексоне, так это его чуткость к общественным настроениям. Народ хотел звонкой монеты и меньше беспокойства — Джексон угодил его желанию, уничтожив монстра. Но, в конце концов, это были американцы, хотевшие равенства и справедливости вкупе с шансом на лучшую долю. Поэтому они получили доступный кредит из рук когорты меньших по размерам монстров, позволивший им разрушить границы старой Америки.

Пока Второй Банк Соединенных Штатов пребывал в предсмертной агонии, денег в Америке становилось все больше. После того как в Мексике началась революция, а китайцы стали брать опиум вместо серебра за свой чай и шелк, доля серебра в денежном обращении в США выросла. Результатом, как и ранее, стал земельный бум. В 1834 году было продано 4 658 000 акров государственных земель, в 1835-м — 12564 000, в 1836-м — 20074 000. Цены взлетели, но покрывавшие их деньги были фантастически эластичны. Суммы, собранные на земельном аукционе и выплаченные в государственную контору, регистрирующую земельные сделки, шли на депозит местного банка; если такового не существовало, он тут же возникал для приема денег, с новым набором печатных форм и сейфом. С пополнением резервов наличности, пусть и бумажной, банк печатал еще больше долларов. Спекулянты брали их в кредит. Спекулянты же останавливали торги на аукционе, предложив надбавку на всю землю, которую правительство было готово продать, предварительно договорившись с полными надежд поселенцами на перепродажу желаемых земель под низкий процент, — легко и просто. Эти первые покупатели, в теории, получали то, что хотели, по стартовой цене, а спекулянты продавали опоздавшим остатки по более выгодным для себя ценам. Все оставались в прибыли, за исключением федерального правительства, но территория заселялась.

Дешевая земля и доступный кредит образовали гипнотическую комбинацию: можно сомневаться в деньгах, но земля была настоящей, а цена на нее, казалось, будет расти с каждым месяцем. По крайней мере раскупленные земли росли в цене; и примечательно, что правительство продолжало продавать участки по $1,25 за акр. Дешевая земля, доступный кредит и цены на хлопок помогли рабовладению распространиться на юго-запад. Алабама, Флорида, Арканзас, Луизиана, Миссисипи и Теннесси почти в одночасье стали рабовладельческими штатами — как только плантаторы начали сколачивать капиталы на растущих ценах на хлопок.

Это было лишь разновидностью спекулятивного бума, который Джексон всегда ненавидел. Количество банков, которые он презирал и опасался, более чем удвоилось. Бурно росла инфляция, представлявшаяся ему зловещей махинацией плутократов: пожалуй, самый высокий показатель в американской истории. К 1833 году государственный долг был выплачен, и доходы казны стали накапливаться в государственных закромах. Джексон, который, разумеется, был против того, чтобы федеральное правительство сорило деньгами, и предпочитал возвращать их штатам, свободным тратить предоставленные средства по своему усмотрению (это называлось займом, но в реальности было подарком). Большинство штатов, в предвкушении, инициировали обширные программы заимствований и трат по американской системе.

К СЕРЕДИНЕ 1830-х годов воображаемый путешественник по американскому западу, изучающий мир из своего кресла, мог останавливаться в лучших отелях, путешествовать по самым удобным и современным путям сообщения, наслаждаться здоровым воздухом и приятным обществом в десятках городов в каждом штате. Вероятно, он удивленно поднял бы брови, взглянув на Канкаки-Сити в Иллинойсе: никто не захотел бы провести много времени в таком месте, но земельные участки здесь уходили за тысячи долларов, и город, видимо, обладал неким суровым шармом, который позднее будет отличать Чикаго. Форт Шелдон звучал более внушительно с его 124-мя городскими кварталами вдоль реки Мичиган. Он располагал живописной гаванью, вот-вот должно было открыться железнодорожное сообщение, безопасная навигация благодаря наличию маяка, а приезжающих размещали в превосходном отеле, строительство которого обошлось приблизительно в 40 000 долларов. Здесь также имелась лесопилка — кратчайший путь к богатству на западе. И венчали картину будущего процветания форта Шелдон не менее пятнадцати небольших домов.

А как насчет городка Хай-Блафс, учрежденного выходцем из французской Канады на восточном берету Каскаскии? «План был составлен искусным проектировщиком в Сент-Луисе и изображал город в живописнейшей местности, на возвышенности, плавно сбегавшей к реке. Число участков шло на многие сотни, на них красовались миленькие домики и видневшиеся то тут, то там изящные церквушки. На двух угловых участках были нарисованы монументальные здания банков в готическом стиле, а на других значились школы, колледжи, гостиницы и больницы. Рядом с рекой были нарисованы огромные склады, две мельницы и разные фактории. Снизу по реке, к пристани поднимался нарисованный тяжелогруженый пароход; на берегу виднелись лодки». Весь проспект «был с величайшим искусством литографирован на огромных листах плотной бумаги. Вооружившись достаточным числом копий, учредитель осенью отправился в города на Восточном побережье и возвратился ранней весной через Новый Орлеан и Миссисипи с огромными запасами всевозможных товаров, полученных им в обмен на участки его города и самым спешным образом обращенных в наличность. Его не оказалось дома, когда агенты торговых компаний с востока явились взглянуть на приобретенную городскую собственность»[92]. Вероятно, он был похож на Мерион-Сити, штат Миссури, — еще один детально прорисованный на карте город, участки в котором продавались на востоке по цене от 200 до 1000 долларов. Как оказалось, он торчал из воды лишь на шесть футов.

ИЗБАВИВШИСЬ от Банка Соединенных Штатов. Джексон обнаружил, что деньги все равно продолжают свой круговорот: из банков — в конторы по регистрации земельной собственности, затем обратно в банки. И так всякий раз, как если бы это было золото и серебро, а не бумага. Значительная часть доходов федерального правительства от продажи земель шла на депозиты западных банков, причем в виде не драгметаллов, а банкнот, выпущенных в обращение самими местными банками, затем ссужавшими их поселенцам на приобретение участков. Джексон беспокоился, что эти депозиты могли оказаться намного крупнее, чем вся звонкая монета на американском западе.

Накануне ухода со своего поста Джексон распорядился, чтобы государственные земли продавали только в обмен на золотую и серебряную монету, техническое название которых было «металлические деньги», а не на банкноты: среди жителей американского запада росло недовольство спекуляциями, поскольку драка за землю слишком высоко задирала цены, чтобы в ней могли участвовать местные фермеры. Это распоряжение назвали «Циркуляром о звонкой монете», и Джексон его обнародовал в июле 1836 года. Он надеялся на три вещи: заставить спекулянтов раскошелиться, дать местным банкам необходимую звонкую монету, которая понадобилась бы для оплаты процентных платежей государству, и ослабить горячку вокруг бумажных денег.

Прошел год, и случилось следующее: земельный бум потерпел крах, а банки потребовали уплаты выданных кредитов, чтобы найти деньги, которые сам Джексон хотел передать в распоряжение штатов. При этом Банк Англии, встревоженный размахом американских спекуляций, поднял свою процентную ставку.

Деньги потекли вспять. Золото и серебро высосали из деловых городов на Восточном побережье, где они были необходимы, и пустили на запад, где в них особенно не нуждались. Через два месяца после того, как Джексон покинул Белый дом, все до единого банки США приостановили погашение своих банкнот в обмен на золото и серебро. Невыплаченные ипотечные кредиты оставили их со многими акрами земли. Это ударило по британским инвесторам, несколько английских банков разорились, а один остряк написал горькую частушку об отношении американцев к долгам, положенную на мотив «Янки-дудл». В процессе перемещения звонкой монеты федеральное правительство само оказалось не в состоянии платить жалованье государственным служащим. Отель форта Шелдон вместе с тридцатью участками распродали за сумму, не превышавшую цены его картин и хрусталя.

В 1838 году кризис словно удалось преодолеть. Банки Нью-Йорка возобновили платежи золотом и серебром. За ними последовали банки Филадельфии. Банк Биддла, осуществляя свою деятельность на основе лицензии Пенсильвании, продолжал, как если бы он являлся общенациональным, помогать южным банкам снова начать работу. Его инвестиционный портфель раздулся от облигаций банков Юга и выпущенных властями штатов. Но оживление 1838 года оказалось затишьем перед бурей. Цены на облигации штатов обвалились. Банки использовали их как гарантийное обеспечение, и выплаты по ним все время откладывались. Банк Соединенных Штатов ощутил недостаток наличности. Принужденный по закону возобновить платежи в 1841 году, он столкнулся с массовым изъятием вкладов в серебре и счел за благо закрыться. Для сторонников Джексона это стало небольшим поводом для оптимизма, поскольку крах Банка подтверждал то, о чем все время говорил генерал.

Филадельфия потеряла больше, чем Банк. Америка потеряла больше, чем деньги, — она лишилась единственной надежной общенациональной валюты, обращавшейся в США на протяжении десятилетий. В Америке больше никогда не будет Центрального банка. Филадельфии больше никогда не удастся вернуть лидерство среди городов. Когда банки с Уолл-стрит подали сигнал банкам Филадельфии возобновить платежи, город братской любви навсегда лишился пальмы первенства. Морские перевозки тоже постепенно уходили к конкурентам. В 1825 году грузооборот морских перевозок через порт Нью-Йорка в пять раз превышал показатели Филадельфии, а его население, уже превысившее население Пенсильвании, в течение 1820-х годов росло в два раза быстрее. В 1848 году Нью-Йорк заполучил первые собственные трансатлантические рейсы пароходов компании «Кунард Лайн», связавшие его с Европой. Один из ливерпульских купцов открыл пароходное сообщение с Филадельфией, и пароход «Сити оф Глазго» под приветственные крики жителей города вошел в устье Делавэра, но в 1854 году исчез вместе с пятьюстами пассажирами. «Сити оф Питтсбург» той же пароходной компании сгорел в 1852-м, а «Сити оф Филадельфия» затонул, так и не достигнув Филадельфии. Не прошло и десяти лет, как компания перенесла свое представительство и операции в Нью-Йорк.[93]

Джексон удалился на покой в Эрмитаж. Биддл — в Андалусию. Преемник Джексона. Мартин ван Бюрен, сказал о Биддле: «Честно говоря, на него и его личную жизнь, насколько мне известно, так никто и не смог бросить тень». Но Биддл скончался в 1844 году обиженным человеком. Джексон умер почитаемый всеми в 1845-м. В 1924 году комитет Бюро по выпуску денежных знаков и ценных бумаг постановил поместить изображение Эндрю Джексона с довольно безумным выражением лица на обороте двадцатидолларовой купюры.

впрочем, кое-кому изредка удавалось утереть нос банкам. Один из таких людей — Луи Ремме. история которого стала легендой в первые годы существования штата Орегон.

Луи Ремме был франкоканадцем, переселившимся на американский запад в качестве погонщика скота. Примечательный факт: среди всех наций, страдавших от переизбытка населения и надеявшихся обрести свободу, французы, жившие не сильно свободнее и не менее скученно, чем. скажем, англичане, никогда не принимали приглашения иммигрировать в США. пока в 1848 году в Калифорнии не разразилась Золотая лихорадка. Тогда они составили, по меньшей мере, четверть из тех 100 000 или около того человек, бросившихся наперегонки на золотые прииски, и получили прозвище «кескиди», поскольку охотно прислушивались к разговорам старателей (надеясь, как и все остальные, первыми услышать об обнаружении новой золотой жилы), при первой же возможности дергая за рукав соседа, чтобы встревоженно спросить: «Qu’est се qu’il dit?» (Фр. «О чем он говорит?») Ремме, родившийся в Канаде под британским управлением, никогда не покидал свои края. В 1850-х годах он перегонял скот в округе Рог-Ривер штата Орегон и в Северной Калифорнии. В 1855 году завершил долгий зимний перегон скота на реке Сакраменто, продавая его по пути за золотую монету, и оказался в Сакраменто с $12 500 в кармане. Он оперативно положил деньги в банк «Адамс и Компани» — западную контору, которая, подобно Уэллс-Фарго, сочетала курьерские услуги с банковскими. Ремме получил сертификат о размещении вклада на указанную сумму и заселился в отель «Орлеан». Дело было в феврале, на улице лежал снег, а Ремме впервые за много недель выспался в мягкой постели и неспешно позавтракал в соседнем ресторане, хозяином которого был Мариус Бремонд.

Он сел на ближайший пароход до Сан-Франциско, где провел примерно неделю, чтобы развеяться после долгого, изнурительного путешествия в седле. Прибыл пароход «Орегон», привезя новости о банкротстве «Пейдж, Бэкон и Ко» — банка в Сент-Луисе с дочерним банком в Калифорнии. Ремме не думал, что эти новости как-то его затронут, пока на следующий день не увидел, что все банки в городе осаждают толпы народа. Луи не был чересчур подвержен тревоге, но все же решил вернуться в Сакраменто и забрать свое золото.

Он сел на ночной пароход и по прибытии прямиком направился к конторе «Адамс и Ко», тоже окруженной толпой. Кассир взглянул на его сертификат и посоветовал «найти Коэна», ликвидатора имущества обанкротившегося банка. Дела принимали дурной оборот. По причинам ныне не ясным публика увязывала между собой потерпевший крах банк в Сент-Луисе и фирму «Адамс и Ко». Очереди перед банком становились все длиннее; стоять снаружи в ожидании худшего и безо всякой надежды казалось бессмысленным занятием.

Ремме сразу подумал об отделении фирмы в Мэрисвилле, но, если новости докатились до Сакраменто, они, вероятно, достигли и Мэрисвилля, равно как любого другого города, где имелись филиалы. И тут он вспомнил, что у «Адамс и Ко» был офис в Портленде, штат Орегон, примерно в 500 милях к северу, и прикинул, что должно пройти несколько дней, прежде чем новости доберутся до Портленда. Если добраться туда первым, возможно, удастся вовремя получить свои деньги.

Почтовый пароход тихоокеанских линий «Колумбия» готовился отправиться из Сан-Франциско в Портленд, но плыть на нем было бессмысленно: новости о банкротстве докатились бы вместе с ним. Даже если бы благодаря какому-нибудь ловкому трюку ему удалось сойти на берег первым, бросившись к конторе «Адамс и Ко», кассир, зная, что пароход везет новости и инструкции из Сан-Франциско, был бы начеку. Пароход мог часами входить в док, и к утру новости разошлись бы по всему городу. Идея плыть пароходом безнадежна. Дилижансы туда не ходили. Если он хотел ухватиться за малейший шанс получить свои деньги назад, следовало добраться до Портленда в одиночку и прежде, чем пароход пристанет к берегу.

Не теряя ни секунды, Ремме пробрался сквозь толпу и едва успел до речной пристани, откуда как раз отходил колесный пароход до Найтс-Лендинга, что в сорока милях выше по реке. Там он уже был в знакомых краях. Купил лошадь и направился в Грант-Айленд, где обменял ее у судьи Дифендорфа на свежую. Теперь Ремме уже был близок к Мэрисвиллю. Неподалеку от города он еще раз сменил лошадь, но здесь у него друзей не было, и пришлось заплатить в придачу пять долларов. В десять вечера Ремме добрался до Ред-Блафф, где остановился на несколько минут, чтобы перекусить и дать отдохнуть скакуну. В двадцати милях севернее он наткнулся на бивачные огни: ковбои захотели узнать, что за дело его сюда привело. Он назвался пастухом и сказал, что гонится за конокрадом, поэтому ему нужна свежая лошадь.

Люди в лагере проявили сочувствие и дали ему новую лошадь, помогли перекинуть на нее его седло. Ремме поскакал дальше. На рассвете он позавтракал в Тауэр-Хауз на Клир-Крик. Удача ему улыбнулась: он добрался до гор Тринити днем, поскольку почва была каменистой, и ему нужно было тщательно выбирать себе дорогу. Но здесь начинались горы, и в каньонах носился ледяной горный ветер, поднимая пургу. Горные вершины преградили путь. Часто приходилось отклоняться на восток или на запад вдоль каньонов, проезжая несколько миль, чтобы продвинуться на милю севернее. Чуть дальше на восток местность должна была стать попроще, но 1855 год был годом стычек с индейцами, и Ремме, вероятно, рассудил, что держаться выше безопаснее. С наступлением сумерек он обменял свою уставшую лошадь на новую в Тринити-Крик и до наступления рассвета двинулся дальше, в Скотт-Вэлли, у подножия горы Шаста. Здесь он сделал привал и проспал до полудня.

Начиная с Каллехена дорога улучшилась: теперь Ремме снова мог скакать верхом. В Иреке, в курьерской конторе «Норсли и Брастоу Маунтин» он нашел свежую лошадь и четыре часа спустя пересек границу штата Орегон. В шахтерском городке Джексонвилл поел и отыскал место, где смог немного поспать. Две перемены лошадей позволили добраться до новой горной цепи, где его предупредили об опасности нападения индейцев. Близ Вулф-Крик он был обстрелян, но индейцы промахнулись, и Ремме пришпорил своего коня, проехал через узкий горный проход и оказался в безопасности в поселке Винчестер, где пообедал в таверне Джо Нотта и поспал еще несколько часов.

Опасности остались позади, но под зимними дождями дороги размокли: перевал Крик стал почти непроходим из-за грязи, дорогу было плохо видно ночью в дождь. Незадолго перед рассветом Ремме промчался галопом через Юджин-Сити по пути к ферме Джона Миллайона, примерно в десяти милях от города, где нашел свежую лошадь и смог наскоро позавтракать.

Шел пятый день гонки. Дождь прекратился, воздух был прозрачен и морозен: дальше к востоку высились снежные вершины Каскада. Ремме ехал день и ночь, позавтракал вместе с какими-то звероловами компании Гудзонова залива во французских прериях, близ нынешнего Салема. Он заплатил пять долларов и получил новую лошадь. В половине одиннадцатого добрался до города Орегон; в полдень на пароме переправился через Вилламет. Он добрался до Портленда на шестой день своего путешествия, в час дня. Оставив лошадь на конюшне Стьюарта, Ремме поинтересовался, прибыл ли пароход из Калифорнии. Ему сказали, что пароход ждут во второй половине того же дня, и показали дорогу до конторы «Адамс и Ко».

Там он нашел доктора Штайнбергера, агента, только что вернувшегося после ланча. Ремме с безмятежным видом дождался, пока доктор откроет двери отделения, и не спеша осведомился, может ли он здесь обналичить полученный в Сакраменто депозитный сертификат. «Хорошо, — сказал доктор Штайнбергер, — это обойдется вам в полпроцента со всей суммы свыше одной тысячи долларов».

«По рукам, — ответил Ремме. — Я торговец скотом, и мне нужны деньги».

Штайнбергер принял сертификат и медленно отсчитал золотые монеты, позаботившись оставить себе $62,50 комиссии. Расслабившийся и изможденный Ремме забрал деньги в гостиницу и проследил, чтобы золото убрали в сейф. С распиской о получении в кармане он не спеша вышел на улицу, чтобы посмотреть, как будут развиваться события.

Версии разнятся. Согласно одной, пароход почти тут же подошел к пристани. Ральф Мед, судовой казначей, оказался на берегу раньше, чем шкипер успел отдать швартовы, и сумел забрать в банке 950 долларов, прежде чем новости о банкротстве достигли доктора Штайнбергера. По другой — корабль прибыл в девять часов вечера, и новости о потерпевшем крах банке распространились по всему Портленду еще до рассвета. Но сколь великолепна ни была скачка Ремми, он, по справедливости, не мог бы обогнать пароход: из-за выступлений индейцев тот делал остановки в Гумбольдт-Бей и в устье Рог-Ривер, чтобы высадить на берег солдат.

Точны детали или нет, история о безумной гонке сумасшедшего «кескеди» ради победы над банками была мила сердцу поселенцев на Лонг-Том и Умпкуа. Луи Ремме наслаждался славой четыре года. Зимой 1859 года, перегоняя стадо с Рог-Ривер в Иреку, он застрял из-за непогоды в горах Сискийоу и вновь мгновенно принял решение пробиваться сквозь метель. Снег становился все гуще. С горы Шаста срывался шквалистый ледяной ветер. Ремме так и не смог выбраться.

12. Шпион

Оплачивая войну — Гринбеки — Секретный агент — Афера с гидравлическим прессом — Работающие женщины

Три поколения сменилось со дня, когда на косе реки Потомак основали сонную столицу страны. Вашингтон по-прежнему оставался небольшим городком. Широкие бульвары между Белым домом и Капитолием существовали только в воображении его жителей. Когда в апреле 1861 года разразилась война, он превратился в прифронтовой город, а половина его лучших зданий, включая здание церкви Богородицы и Патентное бюро, превратились в госпитали. На улицах время от времени падали снаряды. В прошлом один насмешник иронично окрестил Вашингтон «городом великолепных видов» — столь широки были улицы и до того мало на них было зданий. В первые месяцы войны из города можно было наблюдать, как на другом берегу Потомака, на Виргинских высотах реют «Звезды и перекладины» армии мятежной Конфедерации.

Городу понадобилось три месяца, чтобы превратиться в «пыльный котел». Мулы и лошади вьпципали все до травинки, солнце иссушило землю, и налетевшие ветра подняли ее в воздух. Шутили, что в воздухе носится недвижимость. Солдаты утрамбовывали сапогами пыль на немощеных улицах. Лафеты орудий дробили булыжник под колесами. У мух никогда еще не было такой поживы, как в то лето: животные, телеги с фуражом и нечистоты от четверти миллиона человек, по большей части стекавшие в озеро позади Белого дома. Все. что не шевелилось, было густо засижено мухами.

Шесть месяцев спустя Вашингтон превратился в болото. Улицы стали черными и вязкими от грязи. Озеро с нечистотами вышло из берегов. Зарядили дожди и вымыли землю с пустых полей. Башмаки и копыта взрыли почву. В дни. когда стояла сплошная облачность, в воздухе носилась рыжая копоть от тысяч каминов и плит, отапливавшихся мягким виргинским углем, а под дощатыми настилами чавкало и булькало. Идущие по ним люди шатались, как пьяные, пытаясь добраться от одного поручня до другого и иногда хватаясь друг за друга в поисках точки опоры. Им приходилось пересекать улицы по колено в трясине, оставляя в ней свою обувь и самообладание.

Война сделала Вашингтон отвратительным местом.

НЕБОЛЬШИЕ гладкие десятицентовые купюры, хрустящие доллары. пачки десяток в бумажнике, подобные простыням на свежезаправленной постели:

деньги федерального правительства убедительно смотрелись на стойке бара, над которой висела надпись: «солдатам алкоголь не продается»: складывались в тугой узел, чтобы поместиться в нагрудном кармане мундира артиллериста, обещая своему обладателю новый костюм, крепкую выпивку или возобновление кредита на Ма Эпплбаум; нашептывали видения, улаживали ссоры. За все это следовало благодарить Спенсера Мортона Кларка — инженера, обязанностью которого было изготовление новых денежных знаков Казначейства, надзор за нарезкой и обрезкой готовых банкнот, поставляемых частными типографиями в виде огромных листов.

Ему было пятьдесят два, может пятьдесят три года, он жил вместе с миссис Кларк в невысоком обшитом досками доме в третьем квартале: спал на втором этаже, в спальне с окнами, выходившими на задний двор, и держал темнокожего слугу. Каждый день он неторопливо совершал прогулку вдоль Уай-стрит: блестящий новенький цилиндр, чиновничье пальто, щегольские ботинки, бакенбарды. Мистер Кларк говорил в нос, и его акцент не был виргинским, но он пробыл в Вашингтоне достаточно долго, чтобы помнить то время, когда все булыжники на Пенсильвания-авеню еще находились на своих местах, а по обе стороны улицы лежали зеленые поля. Два года. Теперь вдоль проспекта стояли многоквартирные дома и деревянные лачуги, булыжный камень лежал вкривь и вкось, утопая в грязи там, где прошла колея. Вокруг него по дороге кружился людской поток: люди в синих мундирах: офицер конфедератов в белых перчатках: встревоженный гражданский, спрашивавший дорогу к госпиталю; вереницы покрытых копотью и перевязанных инвалидов, с трудом ковылявших к своему месту на постой; идущий босиком негр. Щелканье хлыста и грохот, по улице пробивается артиллерийский обоз, предупредительные крики возниц тонут в скрипе колес.

За Уай-стрит Кларк проходит через небольшой палаточный городок, разбитый на плацу прибывшими на побывку солдатами шестнадцатого пехотного полка. Они копают выгребные ямы или сидят, вытянув ноги, на отворотах своих палаток, починяя обувь, пришивая пуговицы или разбирая и собирая вновь свои винтовки Мартини. Все они уже знают имена своих командиров, генералов и президента. Некоторые слышали о Сэлмоне Чейзе, министре финансов Линкольна. Но имя человека, который кормит их, обеспечивает постоем и дает средства, которые можно понемногу отправлять домой семьям, им неизвестно. В реальности они даже не обращают внимания на Кларка, технаря и дельца, который по новому делу идет к мерцающей светом громаде здания Казначейства США.

Зато его видит привратник. Он прикладывает руку к своей шляпе и приветливо говорит: «Доброе утро, мистер Кларк». Кларк пристально на него смотрит и бурчит ответное приветствие, продолжая свой путь сквозь обитые медью ворота, и убыстряющимся шагом, стуча каблуками по мозаичному каменному полу, преодолевает путь до лестницы.

Это одно из самых крупных зданий в Соединенных Штатах, увитый колоннами четырехсотфутовый фасад которого полностью занимает одну из сторон 15-й улицы между Пенсильвания-авеню и Джи-стрит. Оно расположено таким образом, что закрывает вид на Капитолий из Белого дома[94]. Три его лучших портика окнами выходят на президентский огород. Кларку нравится сюда ходить. Он добирается до Бюро денежных знаков по лестнице, которая, чем дальше, тем становится более скромной.

По пути в кабинет он заглядывает в зал сортировки, где семьдесят девушек напряженно трудятся за нарезкой листов отпечатанных долларов. Сначала они изучают листы на предмет возможных ошибок и отклонений, затем нарезают и складывают купюры в пачки. Когда в пачке набирается 1000 долларов, ее отдают на брошюровку в парусиновых мешках. Благодаря Спенсеру Мортону Кларку, это первые женщины, нанятые в Америке на государственную службу. Кларк говорит, что они работают аккуратнее мужчин и не так шумят. Столетие спустя о нем будут вспоминать как об эмансипаторе.

Мистер Кларк торжественно шествует мимо рядов из столов для резки. Миссис Браун что-то напевает себе под нос. Одна из новеньких будто спросонья. Ножницы кромсают и кромсают. Хорошенькая Элла потягивается, сцепив пальцы за головой. Она замечает Кларка, и ее глаза округляются. Мистер Кларк улыбается в ответ.

СОЮЗ ВСТуПИЛ в войну с двумя сотнями тысяч долларов в казне, но министр финансов Сэлмон П. Чейз сохранял невозмутимость вплоть до того, как битва при Булл-Ран в июле 1862 года опрокинула надежды на легкую победу над Югом. Армии теперь предстояла долгая кампания, а солдатам нужно было платить. Чейз занял средства у банков Севера, продал облигации военных займов патриотически настроенным инвесторам и с глубоким прискорбием (поскольку он был сторонником металлических денег) обратился к варианту запустить печатный станок. В апреле 1862 года выпустили 150 млн долларов в счет долга Соединенных Штатов. Пять месяцев спустя Чейз распорядился напечатать еще 150 млн, затем еще столько же — в следующем году. Вторым решением стали однодолларовые купюры, впервые выпущенные в обращение правительством. Они были совсем непохожи на те долларовые купюры, к которым успели привыкнуть американцы, с их картинками, изображавшими «индейцев, пароходы, поезда, поселенцев, пионеров Запада, бизонов, Свободу, Справедливость и исторических персонажей, подобных Вашингтону и Джефферсону». На них красовался портрет Сэлмона П. Чейза собственной персоной: на лицевой стороне они были отпечатаны черной краской, на обороте — зеленой.

Как и революционные «континенталки». гринбеки были обеспечены лишь обещаниями. Прочность обещания измерялась падением их стоимости. Когда Союз одерживал победы, курс гринбеков рос относительно золота — в августе 1863 года, после побед при Геттисберге и Виксберге, их стоимость превысила 82 цента за 1 доллар. Но к июню следующего года 1 гринбек оценивался в 35 центов. После появления памфлета под названием «Предупреждение народу: бумажный пузырь», описывавшего рост цен термином «инфляция», в употребление вошло новое слово. К маю 1865 года курс гринбеков вернулся к 78 центам.

К этому времени портрет Сэлмона П. Чейза красовался на банкнотах достоинством в 10 000 долларов — яркий пример инфляции, и сам Чейз имел весьма раздутое представление о собственной значимости. В качестве губернатора Огайо в 1860 году он оспаривал с Линкольном лидерство в Республиканской партии. Линкольн одержал верх и включил его в состав своего правительства, где Чейз прославился тем, что расставил свои креатуры на все посты, потенциально находившиеся в его юрисдикции, а также на ряд тех, которые находились за ее пределами. Всякий раз, когда казалось, что президент ему противодействует, Чейз высокопарно подавал прошение об отставке. В период между 1861-м и 3 января 1864 года Линкольну пришлось четырнадцать раз упрашивать своего министра финансов остаться на посту, несмотря на вопиющее превышение тем своих полномочий и нескрываемое желание получить должность самого Линкольна. После таких бесед Линкольн обычно ложился на кровать и гримасничал.

Чейз также был глубоко верующим человеком и естественным образом рассматривал себя как прямого выразителя воли Всевышнего, поэтому был тронут полученным в начале войны письмом от преподобного М. Р. Ваткинсона из городка Ридливиль в Пенсильвании. «Вы, верно, христианин. — писал преподобный. — Что, если бы наша нация сейчас пала во прахе? Разве антиквары последующих столетий не пришли бы к верному выводу о том. что мы были нацией язычников?» Преподобный говорил о монетах: его болезненная фантазия рисовала картину того, как в будущем набожные археологи установят сей факт на основании того, что монеты Соединенных Штатов «в постыдном язычестве» прославляли только богиню свободы. Чтобы дать им верное представление, он предложил собственный эскиз, изображавший флаги, всевидящее око, звезды, кольца единства и слова «Бог, свобода, закон».

Чейз инстинктивно ухватился за эту идею: к тому времени на смену жесткому рационализму авторов Конституции минувшего столетия пришло более приземленное осознание, что еще никто не терял голоса избирателей, взывая к имени Господа.

«Ни одна нация не может быть сильной иначе как силой Господа или оберегаться иначе как Им, — писал Чейз директору Монетного двора в Филадельфии. — Наша национальная валюта должна возвещать о том, что наш народ уповает на Господа». Монетный двор поспешил подчиниться и предложил выбить: «Наша страна — наш Бог» и «Боже, на тебя надеемся». Но Чейз настоял на своем окончательном варианте девиза. С 1864 года слова «На Бога уповаем» должны были чеканиться на всех монетах, где могли поместиться.

Пройдет почти столетие, прежде чем этот девиз появится на долларовых банкнотах. Линкольн дразнил Чейза, спрашивая, не придется ли президенту расписываться на каждом гринбеке. Чейз, считавший само собой разумеющимся, что Линкольн в принципе занимает не свой пост, неделю мучительно пытался решить проблему, как объяснить президенту суть бумажных денег. Параллельно он собрал отряд из семидесяти клерков на ста двадцати долларах годового оклада, задачей которых было подписывать банкноты. Так продолжалось шесть месяцев. пока Спенсер Мортон Кларк не указал на то, что подпись можно напечатать. Он распорядился выгравировать ее прямо на печатной форме и тем сэкономил государству тысячи долларов. Быть может. именно поэтому он с тех пор считал, что ему все должны.

В ИЮЛЕ1862 года Кларк наглядно доказал министру финансов Чейзу, что компании по производству банкнот перегружены заказами на гринбеки, и предложил печатать их самостоятельно: поручить граверу работу над изображением новых долларовых и двухдолларовых купюр, дать задание печатавшему с печатных форм Чарльзу Нилу запустить полный цикл печати — с подбором бумаги, типографской краски, станков и работников. Нилу потребовалось три месяца, чтобы найти типографов, готовых работать на правительство (никто не верил, что государственный проект просуществует долго).

Тем временем потребность в деньгах росла. В условиях, когда стоимость гринбеков быстро падала, население предпочитало тратить бумажные деньги, а не серебро, следуя закону Грешема[95], который гласит, что наличие в обращении неполноценных денег всегда приводит к выводу из него полноценных. Стоило июню 1862 года смениться июлем, как через неделю в Бостоне и Нью-Йорке все серебряные четвертаки, десятицентовики и трехцентовики, которые смазывали механизм повседневных денежных расчетов, просто исчезли. Большинство всплыло в Канаде, принявшей десятичную денежную систему и доллар своей соседки в 1858 году. На городских улицах в карманах прохожих больше не гремела мелочь, ни один бармен не мог дать размен. Никто не брал омнибус или паром по пути на службу, так как ни у кого не было денег достоинством от цента до пяти долларов: общественный транспорт ходил пустой, а тысячи его недавних пассажиров сердито шагали рядом.

Если нужно было пришить на жилет пуговицу или купить сигару стоимостью в 2 цента, приходилось покупать оптом или расплачиваться бартером, как в детстве делал ваш дедушка, живший в юной безденежной республике. Продавцы спичек вместо сдачи давали грязный клочок бумаги, на котором было нацарапано: «Может быть обменяно на столько-то коробков спичек». И попробуйте в следующий раз расплатиться этой бумажкой — они сделают вид, что видят ее впервые. Крупные универсамы выпускали талоны. Общины печатали собственные десятицентовые банкноты. «Владельцы салунов, торговцы сигарами и цирюльники превратились в банкиров», — писала одна нью-йоркская газета. В повседневном обиходе вся эта макулатура именовалась «накладным пластырем». Первой мыслью Чейза было сократить выпуск монеты, чтобы остановить отток серебра, но время для этого оказалось упущено. Из тайников на свет божий извлекли и вернули в обращение древние и истертые испанские серебряные монеты, пока новое падение курса гринбеков не заставило и их испариться.

Столкнувшись с перспективой того, что повседневная жизнь Америки замрет из-за нехватки разменной монеты, Чейз предложил использовать вместо нее почтовые марки. Соответствующий законопроект был одобрен без предварительной консультации с Монтгомери Блэром — главным почтмейстером, который пришел в ярость, когда население начало осаждать почтовые отделения, пытаясь разменять свои пятидолларовые купюры. Почтовые отделения Нью-Йорка обычно в день продавали марок на сумму около 3000 долларов. 18 июля они продали марок на 10 000 долларов, на следующий день— 16 000, а в начале следующей недели — на 24 000 долларов. Почтмейстер Нью-Йорка экстренно телеграфировал в Вашингтон о нехватке марок.

Монтгомери Блэр, принадлежавший к старой политической династии, решил, что на его вотчину посягнули извне. Возможность реального вторжения южан по сравнению с этим казалась пустяком:

он отправил в Нью-Йорк отрывистую телеграмму, которая гласила: «Ограничить продажи почтовых марок до прежних поденных показателей, поскольку поставлять марки в качестве денег — не дело нашего ведомства».

Публике было сказано, что почтовое ведомство не продает марки в качестве платежных средств, не принимает замусоленные марки в оплату и что всякий покупающий марки в кассе должен поклясться — отзвук эпохи разгула «диких» банков — что собирается использовать марки только для писем.

Посредник из налогового управления в конце концов убедил Блэра выпускать специальные марки, производство которых оплачивало Казначейство, а не почтовое ведомство. К весне 1863 года в качестве денежных знаков выпустили марок на общую сумму свыше 20 млн долларов. Пусть солдаты набивали их в сапоги или комкали в кармане брюк вместе со складным ножом и плитками табака — только половина этих марок была предъявлена к погашению. Срок жизни современной долларовой купюры равняется восемнадцати месяцам: чуть ли не все марки, намного чаще переходившие из одних потных рук в другие, полностью расползались через шесть месяцев. Теперь Блэр утверждал, что почтовые отделения не обязаны выкупать неиспользованные марки, но это вызвало массовый протест, и почтовые отделения вскоре оказались завалены липкими грудами разноцветных бумажек. Только почта Нью-Йорка выплатила более 300 000 долларов за эти противные маленькие квадратики, и в процессе этого, как все подозревали, царило массовое мелкое жульничество.

Всегда готовый прийти на помощь Спенсер Кларк привел Чейза в восторг, предложив временно отложить свою работу над полноценными долларами и разработать серии банкнот меньшего достоинства на смену маркам в качестве денежных средств. Уже в марте 1863 года вновь нанятые гравировщики подготовили эскизы мелких купюр: банкноты достоинством в 5. 10. 25 и 50 центов с портретами Вашингтона, Линкольна. Джефферсона и Гранта. К тому времени на службе у Кларка значилось 237 мужчин и 288 женщин, которые, помимо всего прочего, нарезали и все до единого выпущенные в Америке гринбеки. В чем-то он даже стал знаменитостью.

В 1861 году Лафайет Бейкер, первый секретный агент Америки, приступил к операции против сецесеионистов. Часто работая под прикрытием, он создал костяк организации, которая после войны превратится в Секретную службу США, официально основанную в 1865 году для обеспечения личной безопасности президента и неприкосновенности доллара. Бейкер был прекрасным наездником и, если верить его друзьям, лучшим стрелком на всем Севере. Он прибыл прямиком в дом генерала Уинфилда Скотта[96] одним прыжком преодолевая две ступеньки; босоногий негр проводил его в генеральский кабинет. В коридоре все еще клубилась, оседая, дорожная пыль с сапог Бейкера.

«Юноша, — сказал ему генерал Скотт, поигрывая золотыми двойными орлами в кармане жилета, — если вы обладаете здравым суждением и благоразумием, то можете сослужить большую службу стране». Месяц спустя Лафайет Бейкер лежал неподвижно в пыли, ощущая сладость от того, что он вновь на территории Союза, а у его ног лениво журчала вода. Руки и ноги обессилели, в голове пустота. В кармане лежавшего на берегу реки Бейкера были с огромным трудом добытые данные о численности армии южан.

Бейкера схватили в пятидесяти милях позади позиций мятежников и доставили прямиком к «главарю мятежников», Джефферсону Дэвису — президенту Конфедерации в Ричмонд. Вымышленным именем Бейкера было имя человека, однажды встреченного им в Калифорнии: Самюэль Менсон из Ноксвилла, штат Теннесси, на Юге оказался по делам бизнеса. Джеф Дэвис отправил адъютантов найти кого-нибудь из Ноксвилла.

Он сидел за столом над какими-то бумагами, когда вошел вестовой с чьей-то визитной карточкой на подносе. Бейкер знаком остановил вестового, прочел имя на карточке и вернул визитку обратно на поднос. Мгновение спустя Дэвис поднял голову, чтобы получить визитку, и попросил пригласить ее обладателя.

Бейкер сразу обрадовался, узнав его.

«Ба! Как поживаешь, Брок?» — воскликнул он, соскочив со стула и горячо пожимая руку приятеля.

Брок выглядел удивленным, но вскоре подумал, что помнит юного Менсона, пусть и изменившегося, разумеется, после лет, проведенных в Калифорнии.

Лафайет Бейкер был уроженцем американского запада, как и Менсон. Одним из его предков был Ремембер Бейкер, один из парней с Зеленых гор, выведших Вермонт из подчинения в последние годы колониального управления. Отец Лафайета, еще один Ремембер, увез семью в начале 1820-х в Мичиган, где Лафайета научили отличать дурное от хорошего (разница в Мичигане была разительна). В свою очередь, он сам пустился на крайний запад, в Калифорнию. Великан среди этих чахлых простаков-европейцев, жуликов с непроницаемыми лицами и бродяг, следовавших вместе с ним, Бейкер был всегда скор — возможно, слишком скор — на суд и расправу. У них был удивленный вид, когда он ломал им носы и разбивал в кровь лица: почти такой же удивленный, как и у их жертв. Усталые ирландцы, важные и отчаянные янки, иммигранты из Центральной Европы, непонятно бормотавшие на своем языке, беглые негры-рабы: все эти двуногие были полны надежды и беспомощны. Однажды паромщик стал грозить выкинуть за борт ребенка, если пассажиры не заплатят вдвое. Бейкер просто его пристрелил.

В Калифорнии Бейкер присоединился к «бдительным», самозваным защитникам правопорядка, вершившим на пограничье жестокий суд, и занялся бизнесом: он находился на Восточном побережье, когда разразилась война. Он быстро явился исполнить свой долг. «Здравое суждение и благоразумие, — сказал ему старый генерал Скотт. — Удачи в Диксиленде, юноша».

УИНФИЛД скотт славился запоздалостью своих решений и некомпетентностью, поэтому удивительно, что он использовал такое свежее словечко, как «дикси». «Всякому, чьим единственным желанием является разбогатеть и прожить короткую, но веселую жизнь, я без колебаний рекомендовал бы Новый Орлеан», — писал Фирон в 1819 году. Товары со всего американского запада сплавлялось вниз по Миссисипи в Новый Орлеан, и деньги просачивались через этот город, кружа вокруг домов в старом французском квартале, словно декоративное литье; текли, будто патока, испаряясь на полуденном зное. В 1816 году один француз обнаружил город «наводненным столь грязными и отвратительными бумажными банкнотами, что едва можно было преодолеть брезгливость, чтобы взять их в руки. Изображение было едва различимо на купюрах в один, два или четыре эскалина. а их ветхость была такова, что их приходилось сшивать из трех или четырех кусков. Считать эти жалкие обрывки за деньги частенько казалось дурной шуткой». Он винил в появлении здесь бумажных денег американцев, «которые выстроили несколько убогих красных домов с окнами, словно гильотины».

Американцы с их убогими красными домами привели здесь все в движение. В 1833 году они основали «Ситизен Бэнк оф Луизиана» — «Ля Банк де Ситуайен де ля Луизьен». Он эмитировал банкноты достоинством до тысячи долларов, курс которых был неизменен вверх по Миссисипи до самого Питтсбурга и вниз по реке, в Сен-Поле и Сент-Луисе, вплоть до самого залива. Менялы ничего не могли состричь с банкнот «Ситизен Бэнк». Капитаны пароходов, которые в избытке сталкивались с непредвиденными обстоятельствами на неспешно бегущей реке, ценили их так же высоко, как и золото. Эти банкноты было легко отличить от остальных благодаря надписям на двух языках; даже неграмотный матрос с парохода мог сказать, каково их происхождение. Самыми популярными среди людей на реке и путешественников были десятидолларовые купюры, поскольку их легко разменять и с них оставалось чем оплатить проезд. Они были известны благодаря французской надписи «десять» на лицевой стороне — «Dix». Людям нравилось слово «Dix», как оно выглядело и как они его на американский манер произносили: «Дикс». Десятидолларовую банкноту так и называли, а моряки речных судов на Севере говорили, что плывут «на юг за дикеи». или в Диксиленд.

Слово «дикси» впервые было записано в 1859 году северянином, проведшим счастливое лето в Новом Орлеане. Письменное упоминание звучало следующим образом: «Как бы мне хотелось оказаться в краю дикси». Словечко впервые прозвучало со сцены Меканикс-холла в Нью-Йорке, и уже через год жители Нового Орлеана с энтузиазмом его подхватили. Генералу Конфедерации Альберту Пайку оставалось слегка изменить слова, превратив их в боевой гимн и походную песню.

Здесь то и оказался в президентской резиденции Бейкер, черпая верные ответы в болтовне Брока, которую он умело поддерживал. Обман удался на славу: Брок подтвердил их знакомство, и Джефферсон Дэвис отпустил его. Но не успел он оказаться на улице, как ему на плечо опустилась ладонь. «Ба! Бейкер!» — раздалось восклицание. Громом пораженный, он повернулся и увидел перед собой человека, которого не забыл бы никогда: отца ребенка, которого он спас на пароме двенадцать лет назад. Но это был неподходящий момент для радостного воссоединения. Бейкер оборвал разговор, сказав, что его собеседник принял его за кого-то другого, и, оставив того в замешательстве на мостовой, благополучно скрылся.

Он шел пешком. У него был пропуск до Фредериксбурга, откуда оставалось сто миль до Потомака и безопасности. Он два раза избежал ареста, но остался без провизии. Голод и необходимость раздобыть лодку привели его к палатке на берегу протоки, по которой можно было выйти в основное русло реки. Зажатому между двумя настороженными хозяевами палатки, голландцами, ему пришлось прождать почти всю ночь, чтобы улучить удобный момент для побега. На рассвете он решил попытать счастья: скользнул к лодке и оттолкнул ее от берега.

Плюх!

Лафайет Бейкер не был сквернословом и бормотал молитву. Держа в правой руке револьвер, левой он управлялся одним ветхим веслом. Двигался так медленно, что едва вышел из-под полога нависших над протокой деревьев, когда на берег, подняв страшный шум, выбежали его захватчики.

— Ферни насад лотка!

Один из них поднял дробовик, и Лафайет Бейкер, вскинув правую руку с револьвером, тут же заставил его упасть бездыханным. Его товарищ пустился наутек, оглашая воздух призывами о помощи. Бейкер налег на свое единственное весло и только начал потихоньку выходить из заводи, когда среди деревьев появился отряд солдат и открыл по нему огонь. Пули звонко шлепали по воде и расщепляли борта лодки, но течение увлекло его вниз по реке, прочь от южного берега. Река здесь достигает четырех миль в ширину. Порыв ветра сбил с Бейкера шляпу и сорвал плащ со скамьи, но Лафайет не переставал грести в течение двух с половиной часов, пока киль лодки не заскрежетал о песок на другой стороне реки. Обессилев как никогда прежде в своей жизни, он бросился на траву. Лодка плыла следом за шляпой и плащом.

На протяжении последующих трех лет Бейкер развивал свои детективные способности. Эта война была не чище любой другой гражданской войны, и, по мере того как она продолжала кипеть, он снимал пену: действуя тайно, иногда под прикрытием, втираясь в доверие, назначая тайные встречи, собирая слухи и доводя дело до конца. Он мог вычислить дезертира, лишь бросив взгляд на его руки; научился распознавать все признаки вины и ее проявления: дерзость, ярость, возмущение или изумление. Бейкер шел по следу сепаратизма и измены, как если бы они были обозначены на карте.

В его руках была власть. В начале войны Линкольн дал Госдепартаменту разрешение «арестовывать и удерживать под стражей в обход традиционной правовой процедуры тех, кто мог представлять опасность для общественной безопасности». Военное ведомство отдало под начало Бейкера новую национальную сыскную полицию. Действие закона о неприкосновенности личности было приостановлено. Дух Конституции оказался попран ради безопасности Союза.

В Вашингтоне времен Гражданской войны хватало дурных мест — от лагеря для выздоравливающих с его симулирующими болезни нищими и гангстерами до баров в трущобах и от разносивших сифилис отвратительных лачуг до шикарных борделей, на которые Лафайет Бейкер, ныне в звании полковника, регулярно совершал налеты — отчасти ради зрелища прыгающих голыми в окна сенаторов и генералов. Хватало и мест для низменных развлечений. Лучшее среди них было в Кентербери, где появился первый огромный безымянный американский отель, где легко давали комнату без лишних расспросов. А еще было, как весело шутили, министерство финансов.

К осени 1863 года даже миссис Кларк говорила своему мужу, что здание министерства финансов пользуется дурной славой. Газеты начали делать в отношении министерства лукавые намеки. Министр Чейз самым деликатным образом, как мог. адресовал свои вопросы Кларку, но тот упорно держался той версии событий, которую изложил жене. Сплетни заставляли Сэлмона П. Чейза чувствовать себя посмешищем. Если Кларк сказал, что все пристойно и честно, так оно и было. Разумеется, Чейз верил ему, но хотел получить небольшие доказательства.

Прежде Чейз встречался с Бейкером лишь однажды, когда 20 декабря 1863 года лично вызвал его в министерство.

В основе этой встречи лежали взаимные заблуждения. Бейкер считал себя поборником высокой нравственности и ставил превыше всего честное имя, прославленное успехом. Будь он чуть меньше зачарован своей честностью, вероятно, именно таковым его и считали бы, и он, возможно, избежал бы того стечения обстоятельств, в результате которого пришел к опале и бесчестью. Идеалом Бейкера являлся французский детектив Франсуа Эжен Видок, который более-менее в одиночку создал сыскную полицию Парижа. Видок вышел из преступного мира и, когда стал полицейским, прибегнул ко всем классическим трюкам: переодеванию, осведомителям, провокаторам, шантажу и психологии, чтобы втереться в преступный мир и проникнуть в его замыслы. Он заложил принцип, которого впоследствии долго придерживались правоохранители континентальной Европы: лучше покарать невиновного, чем позволить избежать карающего меча правосудия хотя бы одному преступнику. Бейкер в точности ему следовал, оправдывая массовость производимых арестов продолжавшейся войной. Всякий, кто находил этот предлог недостаточным, клеймился им как предатель или, минимум, сочувствующий южанам.

Ошибкой Чейза было думать о Бейкере как о домашнем пуделе. Американцы, предпочитавшие, чтобы правосудие и правительство были открытыми и честными, смотрели на шпионаж как на вещь недостойную. История шпионажа в годы Гражданской войны коротка: ни одна из сторон конфликта не пыталась создать механизм сбора или обработки информации в любом виде — обе сочли бы это ниже своего достоинства. Бейкер в этом смысле стал «новым словом», но, когда перебрался через Потомак с записной книжкой, полной наблюдений за противником, генерал Скотт явно не знал, что делать с этими сведениями: военачальники обеих армий получали исчерпывающие сведения о силе и направлении ударов противника из вражеских газет.

Вера в свои силы стала трагическим недостатком Бейкера. Как детектив, он не питал особых иллюзий, но был слишком энергичным человеком, чтобы предаваться пессимизму, и слишком сильно верил в себя, чтобы превратиться в циника. Когда-то Бейкер носился вдоль троп, ведущих в Калифорнию, подобно ангелу мщения, карая преступников всякого звания. Он полагал, что, пока в мире есть Лафайет Бейкер, надежда не потеряна. С того дня, когда Бейкер вбежал по ступеням резиденции генерала Скотта, до его полного шельмования пройдет всего шесть лет. Еще два года спустя выйдет отпечатанная на его собственные средства «История Секретной службы Соединенных Штатов» с Лафайетом Бейкером в главной роли на каждой странице.

Когда приходило время действовать, он был сколь смел, столь же находчив. Люди из другого теста, вероятно, сдались бы в ситуациях, в которых Бейкер проявлял решимость спасти себя для человечества. Его лучшие истории, в которых, казалось, пора было ставить точку, всякий раз живописали изощренные способы спасения шкуры главного героя. Однажды за ним по пятам гналась половина армии Конфедерации, но ему удалось прорваться на свободу. Он организовывал налеты за линию фронта и ночные прорывы, сформировал конную бригаду в федеральном округе Колумбия, прозванную «дюжиной Бейкера», чтобы призвать к ответу рейнджеров Мосби. В числе злодеяний Мосби, по странной случайности, числилось нападение на экскурсионный паром, увенчавшееся гибелью одного из лучших граверов Кларка.

Где бы Бейкер ни оказывался, он обнаруживал ужасные злоупотребления и что-то с этим делал. Будучи совершенным трезвенником, был убежден, что стоит положить конец пьянству в армии, и до успешного окончания войны будет рукой подать, поэтому занялся конфискацией поставок алкоголя для военных, и, в частности, бренди и вин, заказанных офицерами. Не было конца взбешенным генералам и их разозленным подчиненным, когда Бейкер раскрывал их мошеннические проделки. Его появление везде обещало быстрый и беспристрастный суд, и этот путь был отмечен потоком горемык, отправлявшихся прямиком за ворота зловещей старой капитолийской тюрьмы Вашингтона. Когда Бейкер по особому запросу Чейза сменил военное ведомство на министерство финансов, чтобы проникнуть в деятельность Кларка и его сотрудников на пятом этаже здания Казначейства, он отпрянул в совершенном изумлении: раз он здесь, все происходящее, как ему казалось, было настоящим потрясением основ американской цивилизации.

Шла Война или нет, фальшивомонетничество оставалось неизменной угрозой. Процветавшее в сельской глуши, когда американские города были слишком малы, чтобы залечь в них на дно. ныне это занятие стало частью криминальной жизни мегаполисов. Еще до того, как федеральное правительство сосредоточило процесс изготовления денег в Вашингтоне, фальшивомонетчики централизовали собственные усилия в Нью-Йорке.

Печатная индустрия, сосредоточенная в Нижнем Манхэттене, переживала тогда полосу неудач. Работавшие сдельно небольшие типографии, обстановку в которых Франклин нашел бы для себя привычной, больше не пользовались спросом, и все прочие завязанные на них отрасли: поставщики типографской краски и бумаги, шрифтолитейные производства и изготовители прессов — оказались в очень трудном положении. Сам район тоже менялся. К 1860 году лабиринт плотно стоящих домов достиг 42-й улицы. Утратив всякую элегантность, они были разделены на ветхие жилища для поденных портовых рабочих, работников швейных производств и владельцев мелких лавочек. Воровство стало частью жизни людей, скользящих от законной работы к незаконной, если таковая подворачивалась. По мере разрастания порта в нем все больше появлялось что украсть, а возникшие в изобилии мелкие магазинчики давали возможность сбыть краденое. Толпы покупателей на Бродвее служили благодатной почвой для карманников. Публичные дома в больших городах заботились о происхождении денег не сильнее своих крошечных колониальных предшественников, у которых раздувались ноздри при виде пиратского золота. В темных, грязных, кривых улочках, где можно было скинуть товар, не привлекая особого внимания, салуны являлись идеальным местом для встреч фальшивомонетчиков и заключения сделок, «вбрасывавших» деньги на улицу.

Большинство фальшивомонетчиков были местными уроженцами. Английские иммигранты оказались слишком пугливыми и неопытными. Ирландцы предпочитали лошадей, держали игорный и букмекерский бизнес. Евреи изготовлением фальшивок особо не занимались. Итальянцы обычно работали кустарным образом: если не хватало навыков, посылали в Италию. Впрочем, они были кустарями взрывного темперамента: возможно, им тяжело давался язык. Сосредоточенные в Истсайде, они привнесли новый уровень насилия в расслабленный ритм американской криминальной жизни. Англичане и ирландцы полагались на лесть, блеф и свои кулаки, итальянцы же чуть что хватались за ножи.

В этом преступном подполье главная опасность исходила от других преступников. Совершающие обход ночные сторожа не представляли особой опасности для взломщиков: констебли существовали только для того, чтобы охранять бумаги в зданиях судов. В больших городах полицейские налеты осложняли жизнь разве что «толкачам» — мелкой рыбешке, сбывавшей фальшивки, полученные от распространителей. Сама детективная работа не оплачивалась и должна была проводиться полицейскими в свободное от служебных обязанностей время. Объявленные вознаграждения иногда побуждали их к этому занятию, но побуждала и возможность получить деньги у подозреваемого. Детективов не слишком высоко ценили.

Фальшивомонетчики располагали широким рынком сбыта, если им удавалось на него выйти: идеальное преступление без жертв. Они тихо сбывали свои подделки ворам и торговцам, владельцам баров, отелей, сельских лавок и торговцам вразнос. Один нью-йоркский делец, скупавший фальшивые деньги у местных оптовиков, ежемесячно совершал визиты в северную Пенсильванию и перепродавал свой товар четырем традиционным клиентам, в число которых входили адвокат, врач и владелец гостиницы. Три оптовика, в 1870-х снабжавшие фальшивками Северную Каролину и Теннесси, создали целую сеть розничных распространителей и «толкачей», куда входили бывший главный прокурор штата Теннесси, выборный окружной чиновник, помощник федерального маршала США, шериф одного из округов, одиннадцать торговцев и двенадцать фермеров. Работа «толкачей», составлявших основание преступной пирамиды, была сопряжена с максимальным риском, но и они вполне могли преуспеть на своем скромном поприще, пройдясь по одной из улиц и делая мелкие покупки в каждом магазине для размена. Летом 1893 года торговец лимонами из Нью-Йорка, «толкавший» 5-долларовые купюры, зарабатывал до 35 долларов за день, а странствующие «толкачи» могли загнать и того больше. Когда одна такая группа из Нового Орлеана в 1866 году совершила турне по Луизиане, она сбыла с рук 23 000 долларов в фальшивых гринбеках.

Некоторые даже не печатали фальшивки, а проворачивали так называемую «игру с зелеными»: они раздавали листовки с прайс-листом и приглашали потенциальных покупателей приобрести образцы фальшивых купюр «к своей вящей выгоде». За прайс-лист они получали подлинную пятидолларовую купюру. В 1893 году, судя по записям, одна из компаний аферистов, проворачивающих подобный трюк, получала $ 40 185 в месяц.

Отрасль была естественным образом неустойчивой. Изготовление достойной фальшивки требовало кропотливого труда, привлечения нескольких партнеров и экспертов, а бизнес-риски были высоки. Как только какая-либо из фальшивых купюр становилась хорошо узнаваемой, остальные экземпляры выкидывались с рынка. Качественные подделки перепродавались по цене до 35 центов за 1 фальшивый доллар, некачественные или «засвеченные» купюры приходилось отдавать за вдвое меньшие деньги. Превыше всего, разумеется, была секретность, что порождало проблемы со снабжением: иногда активный ритейлер приходил к шапочному разбору в момент распространения оптовиками новой партии поддельных банкнот. Иногда купюры выходили на рынок в тот момент, когда потенциальные покупатели, по иронии судьбы, не имели свободных средств, чтобы расплатиться. Этот рынок с трудом поддавался оценке.

Деловые связи здесь, как правило, были недолговечны. Алкоголь и головокружительные кутежи поглощали доходы. Каждое успешное партнерство приходилось создавать с нуля, медленно и осторожно, привлекая подходящих людей для приобретения стартового капитала, сырья, потенциальных покупателей, обеспечения технической стороны дела. Это было от начала до конца вопросом знакомства с подходящими людьми.

НЕ УСПЕЛ Спенсер Кларк убедить министра финансов отказаться от услуг частных компаний по производству банкнот, как к нему явился амбициозный изобретатель с предложением нового сорта бумаги для купюр, призванной остановить фальшивомонетчиков. Изобретателем был ничтожный банкрот по имени Стюарт Гвинн, а его бумага оказалась удивительно жесткой и блестящей, какую никто прежде не изготовлял. Еще она была очень дешевой, произведена на обычной мельнице и окончательно обработана в величайшем секрете самим Стюартом Гвинном. Он называл ее «мембранной бумагой», но затем отдал предпочтение «национальной бумаге» — после того как получил контракт и не без размаха обосновался в здании Казначейства в качестве «добровольного инженера-консультанта и химика Национального бюро денежных знаков». «Добровольный» означало, что он не получал жалованья, сохраняя «свободу перемещаться, как мне заблагорассудится, вместе с моими помощниками и производственным персоналом». Прибыль он извлекал из контракта на поставки мембранной бумаги.

Кларк был в восторге от своей новой находки и ожидаемо оскорбился, когда узнал о прибытии детектива Бейкера с особыми инструкциями расследовать личность и деятельность Гвинна. Он указал на то, что изобретатель не является сотрудником Казначейства, но работал в здании министерства с соблюдением всех предосторожностей для секретной финальной обработки бумаги собственного изобретения. Его владения были столь надежно защищены, а секрет держался в такой тайне, что даже ревизор денежных знаков не имел права к нему заглядывать. Стоя с Бейкером перед запертыми дверями лаборатории Гвинна, Кларк сообщил разъяренному детективу, что впустить того внутрь представляется решительно невозможным.

Но Бейкер не даром ел свой хлеб детектива. Дернув дверь примыкавшей к комнате котельной, он устремился к противоположной стене и оказался внутри неприступной твердыни Гвинна. Мастерская была завалена бумагой и полна людей, снующих туда-сюда сквозь главный вход на другом конце помещения. Двери были распахнуты во двор, где рабочие перекладывали мостовую. Молодой жизнерадостный сотрудник, который, похоже, был оставлен за старшего, встретил Бейкера без малейшего удивления или тревоги, с готовностью ответил на его короткие вопросы. Каким образом, например, он обеспечивает то, чтобы все эти люди не стащили бумагу?

— Никак, за исключением того, что ночью мы пересчитываем листы.

В ответ Бейкер распорядился очистить от посторонних и запереть помещение.

Еще больше сюрпризов поджидало следователя, когда он начал обыск в печатных цехах. Замечательная мембранная бумага мистера Гвинна стала сюрпризом для искушенных печатников, работавших с роликовыми прессами. Чтобы получить хороший оттиск и облегчить прохождение через ролики, обычную бумагу для изготовления денежных знаков сперва смачивали; это не научный метод, но опытному печатнику было известно, как должна вести себя бумага, попав на печатный станок. Новая мембранная бумага, по словам изобретателя, в смачивании не нуждалась. На деле она просто его не выдерживала — при малейшем попадании влаги безнадежно сморщивалась. С другой стороны, в сухом виде она была такой плотной и глянцевой, что не впитывала типографскую краску, и изображение размазывалось. Печатники пребывали в растерянности, но Кларк и Гвинн усматривали в капризности бумаги решающую гарантию надежности: если с ней не могли ничего сделать казенные печатники, не смогут и фальшивомонетчики. А пока нужно придумать новый тип печатного пресса.

Сухая печать была философским камнем типографского ремесла. Его годами безуспешно искали в Европе и Америке: метод печати, который сделал бы ненужным предварительное смачивание бумаги. К крайнему изумлению Бейкера, неизвестный изобретатель и государственный чиновник относительно невысокого ранга сочли разгар безнадежно затянувшейся войны благоприятным моментом возобновить поиски святого Грааля печатного дела. Бейкера поддержал новый союзник, Чарльз Нил — смущенный и подавленный главный печатник Бюро.

Когда весной 1863 года Гвинна приняли на должность, Нил покрывал острую потребность Союза в наличных деньгах за счет пятидесяти роликовых станков, за которыми день и ночь трудились около ста человек, получая с каждой машины приблизительно 800 оттисков в день на стандартной бумаге для банкнот. Во исполнение своего контракта Гвинн проектировал новый вид печатного пресса, который бы придавливал печатную форму с нанесенной на нее краской к сухому листу мембранной бумаги строго вертикально и с достаточной силой, чтобы получить оттиск. Первый из этих революционных прессов доставили в Казначейство в мае. Он управлялся с помощью ручного маховика, и не прошло трех часов, как сломался. В компании из Балтимора заказали и втащили наверх, в печатный цех, еще пять таких машин, где они вскоре взорвались.

Впрочем, Гвинна судьба машин не интересовала. Его заботило лишь качество печати: с каким бы усилием ни налегали на маховик, печатная доска не могла оставить достаточно четкий оттиск на его бумаге. Нил, ортодоксальный типограф, указывал на то, что метод Гвинна обречен на неудачу, поскольку, как бы сильно печатная доска ни вдавливалась в лист бумаги, между ними неизбежно оставались пузырьки воздуха: во время прохода бумаги через валы роликовых машин пузырьки выдавливало. При печати по системе Гвинна избавиться от пузырьков воздуха не представлялось возможным, а они мешали краске ровно лечь на бумагу. Однако Гвинн был убежден, что ему нужно больше мощности — гидравлический пресс, падающий вниз с чудовищной силой. Он заказал у одной из фирм Питтсбурга новую партию машин, которые вскоре присоединились на верхнем этаже здания Казначейства к первоначальным шести, ремонту не подлежавшим. Один за другим из строя вышли и новые механизмы.

Теперь Гвинн был одержим. По мере того как станки взрывались, он заказывал новые; в конце концов на этаж к Нилу втиснули 76 машин, и под их страшной тяжестью в здании начали прогибаться балки. Твердое намерение Гвинна достичь максимального давления печатных досок на свою сухую бумагу достигло апогея, когда он устроил на декоративном карнизе здания систему подъемных кранов и блоков, чтобы подвесить доходивший до ста тонн груз. Груз поднимался вверх при помощи паровой машины, а затем сбрасывался вертикально вниз; сила удара должна была передаваться посредством масляных гидравлических цилиндров на печатный пресс, расположенный под самой крышей. Вне всякого сомнения, все с тревогой смотрели на новые прессы в ожидании их неминуемого взрыва, однако, по счастью, первыми вышли из строя гидравлические цилиндры снаружи. Второе испытание привело к тому же результату. Это последнее хитроумное изобретение, как впоследствии отметил Бейкер, было по определению небезопасным, бессмысленным и обошлось в 20 000 долларов.

То, что начиналось как внедрение нового дешевого сорта бумаги, непостижимым образом раздулось до эксперимента с вероятными человеческими жертвами, грозившего обрушить первое в мире офисное здание на головы всех его работников, а также оказавшихся в опасной близости людей. Расходы были возмутительны: каждый взорвавшийся печатный пресс Гвинна обошелся в $ 1700 (в сравнении с жалкими $ 120 за надежные механизмы, привычные Нилу и его печатникам), причем роликовые прессы работали в семь раз быстрее. Даже бумагу из предположительно надежно охраняемой мастерской мог стащить кто угодно. По словам Нила, Гвинн хвалился заключением «таких договоренностей с государством, что даже если бы сюда явился лично министр финансов, то только в качестве визита вежливости». На следующий день после обыска в печатных цехах Гвинна Бейкер распорядился арестовать изобретателя и доставить его в старую Капитолийскую тюрьму — ветхое здание, спешно превращенное в самые новые и переполненные арестантами казематы Вашингтона.

Там Твинн и гнил. Доклад Бейкера откладывался вследствие «явного нерасположения обладавших всей информацией сторон давать такие свидетельские показания, которые могли бы скомпрометировать Гвинна». Оказалось, что изобретатель вытащил из Казначейства 35 000 долларов на оплату своей работы и продолжал тянуть деньги; тем временем он повсеместно был должен. Однако поставлявшие Казначейству машины фирмы стеснялись заявить об этих долгах: они поставляли оборудование стоимостью в несколько тысяч долларов, будучи уверены, что Гвинн является полноправным представителем Казначейства, размещая заказы под гарантии государства, и никто не хотел его осуждения, пока долги не выплачены. Гвинну находили массу правдоподобных оправданий. Владелец одной фирмы-поставщика, правда, появился в Вашингтоне, чтобы удостовериться в надежности Гвинна, и был так впечатлен размахом его деятельности под крышей Казначейства, что тихо исчез, не решившись побеспокоить кого-либо, не говоря о Кларке или Чейзе, доброе расположение которых высоко ценил.

Бейкер считался экспертом по части мошеннических афер: несмотря на то что он был человеком действия, большую часть времени корпел над документацией мошеннических сделок, случаев нарушений блокады, контрабанды и двойной бухгалтерии. В мире Бейкера продажность являлась нормой. Охотники за головами за взятку набирали людей, затем освобождали их от призыва и набирали снова. Торговцы контрабандой ввозили в Дикси военные материалы под видом экспорта дамских шляпок в обмен на хлопок. Квартирмейстеры держали целые армии впроголодь и прикарманивали разницу. Бейкер подсчитал, что Гвинн не заплатил ни по одному из счетов, за исключением суммы в 800 долларов, — при 34 000 долга.

Чем больше Бейкер думал о Гвинне, тоскливо гнившем в старой Капитолийской тюрьме, тем более странным его находил. Гвинн, решил он, был «мономаном на почве изобретений», назначением которых, судя по всему, было расходовать огромные суммы чужих средств. Разбирая бумаги изобретателя, Бейкер выяснил, что тот испытывал новый способ бронирования железом кораблей, придумал новый вид изолированного телеграфного кабеля и способ рытья туннеля Хусак[97], пытался продать государству пароход под названием «Нефон». изобрел новый гребной винт и орудие большого калибра. Похоже, бумага даже не была его идеей: все опыты в Бостоне провел человек по имени Херт. Однако Бейкеру не давала покоя странная неутомимость Гвинна. он смутно ощущал в нем своего рода само подпитывавшуюся уверенность.

В конце концов, в Вашингтон прибыла миссис Гвинн, чтобы попытаться вытащить своего мужа из тюрьмы. Она-то и призналась Бейкеру, что ее муж однажды сидел в психиатрической лечебнице. Детектив подумал, что с этим кончено. Каково же было его изумление, когда он обнаружил, что рабочие продолжают разбирать одну из стен, чтобы втащить наверх еще два гидравлических изобретения Гвинна. Меньше его удивило то. что приказание в отсутствие Гвинна отдал мистер Спенсер Мортон Кларк.

В самом начале расследования Чейз признался Бейкеру, что со Спенсером Кларком, похоже, что-то не так. Впрочем, это «что-то» стало общеизвестным слухом, о котором судачили в барах по всему Вашингтону. Он не был связан со Стюартом Гвинном, пусть Бейкер и утвердился во мнении, что не объяснимые ничем иным связи Гвинна и Кларка имеют криминальный подтекст. Народные массы, если на то пошло, не интересовали отношения, связывавшие Кларка с мембранной бумагой. Чем они были заинтригованы, так это отношениями, связывавшими Кларка с женщинами, набранными им на работу.

Вашингтон никогда не был городом со здоровым воздухом. Работавшие здесь британские дипломаты обычно получали к жалованью надбавку «за вредность», призванную компенсировать душное лето и морозную зиму, делавшие город таким же малоприятным для проживания, как Калькутта или Рангун[98]; до изобретения кондиционеров в городе было терпимо меньше трех месяцев в году. В годы Гражданской войны здесь еще свирепствовала малярия, разносимая плодившимися в грязных водах Потомака москитами. Канализация пребывала в зачаточном состоянии и с монотонной регулярностью в августе и сентябре обеспечивала вспышки холеры и дизентерии, прокатывавшиеся по трущобам «убийственной мили», а иногда, благодаря немытым рукам нянек и прочих доброхотов, пробиравшиеся и в более благополучные районы.

Потные пальцы расстегивали пуговицы, развязывали шейные платки, накрахмаленные воротники размокали. Здесь не было ни опахал, ни вентиляторов — только жалюзи и молитвы о дуновении ветерка в раскрытые окна. В Бюро денежных знаков стояла нечеловеческая летняя жара. Казначейство было одним из первых в мире офисных зданий, еще никто не мог и мечтать о водопроводе с канализацией или вентиляции. С наступлением зимы по всему зданию зажигали семьсот отапливаемых углем каминов. Летом банкноты прилипали к пальцам, а в комнатах в воздухе висел песок. В здании имелось сорок ванных комнат, но воду для них требовалось поднимать вручную. Паровые двигатели, влажная бумага, газовые лампы и скученность людских тел делали и без того спертый воздух удушающим. Из сортировочного цеха поднимались и оседали на коже клубы бумажной пыли. При малейшем порыве ветра со сваленного во дворах угля вверх поднималась черная сажа, а белоснежная штукатурка уже начала скрываться под слоем копоти. Даже типографская краска, которая растиралась и смешивалась в подвальном этаже, «проникала сквозь стены здания, загрязняя воздух и окрашивая потолки».

Совсем рядом со зданием Казначейства стояла небольшая будка или киоск, где искалеченный мальчишка-венгр продавал газированную воду. Его отец пересек океан в 1854 году вместе с Кошутом[99] будучи слишком молодым, чтобы смириться с поражением, и преисполненным решимости начать новую жизнь в США. Всего у него было шестеро детей: пять мальчиков и хорошенькая дочка. Одного за другим ему удалось их пристроить — помощником торговца тканями, секретарем, кассиром — по всему городу и его отраслям.

В 1862 году он испросил разрешения министра финансов поставить напротив здания министерства ларек с «содовой» для пропитания его сына-инвалида. Ласло сидел в ларьке с восьми утра до восьми вечера; один из его братьев приходил помочь ему утром забраться туда, а вечером выбраться. Вскоре Ласло узнавал в лицо женщин, работавших в Бюро: обычно они выходили, пошатываясь, из здания Казначейства в полдень, чтобы купить у него воды по 15 центов за бутылку, жалуясь на пыль и жару. Потом он узнал, что их отдел ищет новых девушек и что жалованье платят высокое. Он сообщил новость отцу, желавшему подыскать работу для дочери.

Она проработала здесь три недели, а в середине четвертой ее уволили. Отец был в ярости и замешательстве. Ласло тем временем наблюдал за входившими и выходившими из здания людьми. Женщины из Бюро, как он сообщил, часто работали допоздна и угощались чем-то более серьезным, нежели газировка; некоторые покидали министерство совершенно пьяные, а несколько — отправлялись с Кларком или его помощником в печально известный отель «Кентербери».

В следующий раз, когда работник Бюро прихватил с собой в закрытом экипаже в «Кентербери» целую группу подружек, он был удивлен и встревожен, увидев, как от тротуара вслед за каретой на значительном расстоянии отправился одноконный экипаж. Через несколько дней старик-венгр появился в кабинете у Кларка и переговорил с ним наедине. Его дочь вернулась на работу, но отец всегда следил, чтобы она не задерживалась допоздна.

Несколько работавших у Кларка в Бюро денежных знаков женщин жили в апартаментах в доме 276 на Пенсильвания-авеню: они пересылали домой по 50 долларов в неделю со своего жалованья, и у них оставалось достаточно, чтобы платить по счетам. Также они хранили любовные письма. Элла Джексон вела дневник, который Бейкер обнаружил в ее комнате во время обыска. Она была молода — едва исполнилось восемнадцать — и жила в состоянии той самостоятельности, которая, казалось, усиливала ее зависимость от мужчин, появлявшихся, чтобы за ней поухаживать. Она спала с некоторыми, иногда из-за денег, и влюбилась в одного из них. Когда ее возлюбленный уезжал из города, ее охватывало беспокойство, что он не вернется. Иногда, похоже, ее охватывало раскаяние: «Ох, мама, зачем ты оставила меня одну?»

Ее дневник и письма, обнаруженные в квартире, приоткрыли путь к тайной жизни Кларка. Бейкер арестовал Эллу Джексон, чтобы допросить, и получил на удивление откровенное признание о характере ее отношений с Кларком.

Но, несмотря на то что Бейкер начал раскрывать подробности аморальной жизни Кларка, тот вовсю готовился к выпуску новой пятицентовой банкноты. Технически с ней все было в порядке: в правом углу изобразили косу, в левом — жезл с крыльями, который обвивала змея. Виньета представляла собой портрет какой-то бородатой знаменитости, над чьей головой опрятно изгибалась надпись «разменная монета». К несчастью, бородатой знаменитостью был Спенсер Мортон Кларк.

Эта банкнота вызвала сенсацию. В прошлом на долларовых купюрах появлялось немало странных персонажей — от Санта-Клауса до дэлаверской крысы. но ничто не могло сравниться с появлением на денежных знаках США растратчика и развратника, находившегося под следствием за хищения и мошенничество. Девятнадцать дней спустя после появления купюры в обращении Конгресс принял закон, запрещавший использовать на банкнотах, марках и монетах США образ кого-либо при жизни. Тот факт, что мистер Сполдин, безобидный контроллер дензнаков, также появился на пятидесятицентовой купюре, тихо проигнорировали, а все пятицентовые купюры пошли под нож. Кларка это нисколько не обескуражило.

От тщательного расследования пострадал Бейкер, а не Кларк. Комитет Конгресса предложил два доклада. Первый, надо признать, говорил о «массовой аморальности и распутстве, тем более отвратительных, что эти женщины были сотрудницами Кларка, нанятыми за свою молодость и привлекательность. В своем обращении с этими женщинами Кларк, похоже, не чтил ни божеских, ни людских законов, ни священных воскресных дней, ни норм приличия. Бюро Казначейства, в котором печатались деньги, воплощающие в себе благосостояние и производительные силы страны, в которых измеряется все вознаграждение за труд и от доверия и надлежащего обращения которых зависит благосостояние каждого гражданина, превращено в место для пьянства и деяний, одно перечисление которых было бы непристойным». Но это было «особое мнение», доклад меньшинства комиссии, и он равным образом не содержал ни одного слова похвалы Бейкеру, лишь сухо констатировав, что тот пользовался «неограниченным доверием» со стороны военного министра, и что сам Чейз «был столь уверен в этом офицере и ценности его услуг, что „конфиденциально“ попросил об этих услугах в отношении одного из отделов Казначейства».

Официальный доклад оказался чистым очковтирательством. Генерал Грант, наконец, получил под свое командование вооруженные силы Союза и вел армии на Юг, чтобы разгромить Ли[100] публика уже потеряла к делу всякий интерес, хотя, быть может, краем уха и услышала, что Бейкера уволили со службы, как заговорщика и обманщика, женщин в Казначействе назвали «вдовами и сестрами павших на поле брани солдат», а Спенсера Кларка — человеком, «ведшим дела своего департамента с большим знанием дела и энергией, достигнув успеха в его деятельности вопреки всем препятствиям и противодействию».

Фрейд полагал, что каждым из нас движет половое влечение. Циники считают, что все ради денег. Историки изображают главным стремление людей достичь славы, известности и оставить после себя доброе имя. Спенсер Кларк, с руками по локоть в государственной казне, со спущенными штанами и собственным портретом на пятицентовой купюре, видимо, был движим тремя причинами разом. Его не уволили. «Казенная женщина» стала остроумным эвфемизмом д ля обозначения проститутки. Изобретатель Гвинн, чья странная жизнь несла на себе печать трагедии, отметился залпом судебных исков. И даже в этих условиях Сэлмон Чейз, тщеславный и беспринципный министр финансов, избежал порицания, сосредоточившись на своих карьерных амбициях, пусть пост президента США от него и ускользнул.

Что касается Бейкера, он сыграл важную роль в поимке убийцы Линкольна — Джона Уилкса Бута, но его карьера была обречена. Его враги ждали, когда он оступится — секретный агент без покровителя, прекрасно знакомый с нравственным болотом коррупции и кумовства Вашингтона. Когда он вновь пошел против вашингтонского истеблишмента в вопросе об импичменте президенту Джонсону, его обвинили во всех смертных грехах. Представ перед судом, Бейкер был признан виновным в превышении полномочий. Приговор поставил крест на его карьере, враги ликовали. Но присяжные назначили ему штраф в один бумажный доллар.

Рассказ о собственной роли в Гражданской войне, написанный им в 1867 году, — это крик души человека, считавшего себя незаслуженно пострадавшим. Едва книга со всеми сенсационными подробностями была опубликована, как он заразился менингитом и скончался.

13. Фальшивомонетчики

Раздел о Секретной службе — Игрушечные деньги — Почти идеальное преступление

Преемником Бейкера во главе национальной сыскной полиции (эвфемизм, который он никогда не употреблял, называя ее Секретной службой, работавшей под девизом «Смерть предателям») стал его боевой товарищ Джеймс Вуд, бывший до того комендантом старой Капитолийской тюрьмы. Доставшаяся ему организация была норовистым сборищем жуликов и неудачников: почти половина из них отсидела, а некоторых осудили за убийство. Вместе они вполне преуспевали. В 1865 году зачистили запад от фальшивомонетчиков и обеспечили 200 обвинительных приговоров. Однако их полномочия не были прописаны, а методы работы поднимали большой шум, потому что военное положение отменили. Вуда заменили другим человеком, а службу реформировали, чтобы она стояла на страже суверенитета Америки, обеспечивая безопасность президента и национальной валюты. Для нее подыскали более близких к среднему классу офицеров, а поскольку те исправно отчитывались по своим счетам и составляли безупречные рапорты, в работе Секретной службы стало меньше идеализма и больше порядка. Новые агенты не были на столь короткой ноге с преступниками из иной социальной прослойки и внедрялись в банды. Пойманные с поличным «толкачи» оставались под арестом. Признательные показания приветствовались, но агенты больше не давали никаких гарантий. Фальшивки выявлялись быстрее, а затем предавались огласке. Фальшивомонетчики впервые начали терять уверенность в завтрашнем дне.

Метаморфозы Секретной службы отражали растущее влияние Вашингтона во всех сферах жизни Америки. В годы Гражданской войны федеральное правительство расширило свои полномочия, что было проще сделать, когда большинство неуправляемых или непослушных штатов откололись; самым заметным стало усиление контроля над деньгами. Акт о Национальном банке 1863 года использовал чрезвычайную ситуацию войны, чтобы обязать всякий желавший выпускать бумажные деньги банк получать свою лицензию у федерального правительства. Банкноты штатов обложили налогом, чтобы сделать их выпуск невыгодным и побудить запоздавших присоединиться к новой системе. Все выпускавшиеся доллары были идентичны, за исключением названия и месторасположения банка, как шестьдесят лет назад предлагал Джейкоб Перкинс. Теперь никто не мог запросто стать банкиром со «своей печатной формой в духе "фуриозо", пылающей купидонами, локомотивами, сельскими пейзажами и Геркулесом, переворачивающим мир». Безвозвратно ушли в прошлое времена, когда один наглый фальшивомонетчик изготовил поддельные банкноты так называемого «Огайо-ивер Бэнк» (существовало два банка с таким названием, но ни один не выпускал доллары).

Доллар стал делом государства, а бизнесменам запретили печатать рекламные купоны в виде долларовых банкнот: ничто так не привлекало внимание людей, как деньги. Банкноты штатов не слишком отличались от этих купонов: выполняя роль денег, они еще рекламировали тот или иной банк либо его видимость. Однако теперь доллар олицетворял полноправное верховенство Соединенных Штатов. Конгресс принял акт о незаконности рекламных банкнот в 1867 году, и Секретная служба привела его в исполнение. Респектабельные бизнесмены были изумлены, когда им внезапно приказали сдать все рекламные банкноты, матрицы и печатные доски или, в противном случае, пригрозили арестом. В августе 1881 года Секретная служба взялась за магазин игрушек на Манхэттене, потребовав список всех производителей, выпускавших на рынок игрушечные деньги. Агенты совершали налеты, конфисковывали продукцию и оборудование, завершив операцию к ноябрю 1881 года, когда Р. Г. Маси[101] торжественно сдал 160 коробок подлежащих уничтожению игрушечных денег.

В 1883 году Секретную службу обставил глухонемой жулик из Бостона по имени Джош Татум. Монетный двор тогда только выпустил свою первую медно-никелевую пятицентовую монету с большой римской «V» на реверсе. На монетах были выбиты разные надписи, но слово «цент» отсутствовало. Некоторые принимали ее за золотую пятидолларовую монету. Татум использовал это заблуждение: он покрыл позолотой 1000 «никелей» и отправился покупать пятицентовые сигары. Будучи глухонемым, просто указывал на сигару, клал «никель» на прилавок и ждал, что будет. Если кассир бросал монету в кассу, Татум уходил из магазина с сигарой. Однако гораздо чаще он выходил с сигарой и $4,95 на сдачу.

Затем он позолотил 5000 «никелей» и начал путешествовать между Нью-Йорком и Бостоном. Истратил примерно 3000 своих монет, неизменно на товары стоимостью в 5 центов, и получил несколько тысяч долларов в качестве сдачи. Когда Секретная служба доставила его в суд, судья был вынужден отпустить обвиняемого: бедный Джош Татум, заявил его адвокат, попросту не мог сказать, что его пятидолларовые монеты были лишь пятицентовиком, поэтому брал сдачу. Даже покрытие пятицентовиков позолотой не было прямо незаконным: они все равно оставались пятицентовиками.

Последнюю крупную аферу с фальшивыми деньгами девятнадцатого столетия провернули два изготовителя сигар, Джекобс и Кендиг. Сначала они хотели подделать акцизные марки на сигарных коробках, которые клеились после уплаты пошлины. Для осуществления мошенничества они наняли двух молодых граверов, имевших опыт работы с банкнотами и ценными бумагами: толстого светловолосого коротышку Тейлора и темноволосого долговязого Брендела — парня, который мог скопировать узор, «лишь взглянув на него». Джекобс организовал им собственное печатное производство на Велнат-стрит в Филадельфии.

Акцизные марки печатались на бумаге с водяным знаком «USIR», что расшифровывалось как «Федеральная налоговая служба США». Поэтому Кендиг распечатал тираж бланков для Компании по производству индейского ульмского сиропа от ревматизма («Indian Rheumatic Ulmer Syrup Company») из Ланкастера и заказал у одного старого немецкого изготовителя бумаги в Чемберсбурге десять тонн оберточной бумаги, на которой многократно повторялся водяной знак аббревиатуры компании. Так USIR превратилось в IRUS. Тейлор и Брендел вырезали необходимую печатную форму, и поддельные акцизные марки дали Джейкобсу такую экономию на пошлинах, что он удвоил производство сигар, доведя выпуск до 45 млн штук в год.

В начале 1896 года сигарные магнаты поставили своим граверам более сложную задачу: напечатать 10 млн долларов в прекрасных поддельных стодолларовых купюрах. Тейлор занялся воспроизведением портрета Джеймса Мэдисона, а Кендиг взял с собой Брендела в Массачусетс, чтобы посмотреть, как изготовляется бумага для государственных банкнот на бумажной фабрике Крейна. Дело шло медленно, но верно. Наконец в июне 1897 года Тейлор и Брендел сделали первые пробные образцы. Они печатали на бумаге, которую Брендел изготовил, разрезав несколько долларовых купюр пополам, сведя с них краску, а затем вновь соединив половинки шелковой нитью.

В общей сложности они изготовили 97 пробных стодолларовых банкнот. Качество было превосходным. В июле и августе, ничего не сказав Кендигу и Джейкобсу, граверы успешно сбыли несколько фальшивых банкнот в Филадельфии. Тейлор взял остальные в поездку на Юг, и вскоре они стали обладателями примерно 8000 долларов в подлинных купюрах, которые поделили между собой и вернулись к работе.

Декабрь почти подошел к концу, когда один зоркий кассир из отделения Казначейства США в Филадельфии обратил внимание на то, что выполненная киноварью печать Казначейства на одной из стодолларовых купюр в его пачке не так хороша, как обычно. Его коллеги пришли к выводу, что механизм подачи печатной краски на производстве, должно быть, дал секундный сбой, пока в ту же неделю не обнаружили еще четыре банкноты с более бледной печатью. 3 января 1898 года кассир прихватил все пять купюр с собой во время обычной поездки в Вашингтон. За исключением цвета печати банкноты казались подлинными. Эксперты Казначейства согласились с тем, что эти купюры — результат механического сбоя, хотя некоторые и задавались вопросом, не могли ли они быть похищены из здания Казначейства, прежде чем на них поставили печать. Никто не осмелился высказать предположение, что банкноты поддельные от начала конца.

Банкноты в тот же день попали в Секретную службу, где ведущий отечественный специалист по подделкам тоже не нашел в них ничего странного, за исключением бледной печати. Возможно, бумага была на ощупь самую малость тонковата. Интуитивно он опустил одну из купюр в чан с горячей водой и через двадцать минут, ко всеобщему смятению, две половинки, соединенные шелковой нитью, разошлись. Тогда эксперт начал сверять банкноты линию за линией, выявив полдюжины отклонений, наподобие недостающей штриховки на пуговицах Монро, но они были слишком незначительными для адекватного описания. На следующий день «Нью-Йорк тайме» проинформировала своих читателей: «СОТРУДНИКИ КАЗНАЧЕЙСТВА ПРИНЯЛИ ФАЛЬШИВЫЙ СЕРТИФИКАТ В СТО СЕРЕБРЯНЫХ ДОЛЛАРОВ ЗА ПОДЛИННЫЙ. Ввиду опасного характера подделки министр Гейдж сегодня принял решение приостановить выпуск и отозвать стодолларовые сертификаты на общую сумму примерно в двадцать шесть миллионов долларов».

Газетное известие заставило сигарных магнатов ринуться в свою типографию. Испуганные и пристыженные, граверы признались, что их афера, заставившая правительство отказаться от столь умело подделанного ими образца, принесла 8000 долларов. Десять миллионов долларов потеряно ради жалких нескольких тысяч! Момент был драматичным: Джейкобс схватил печатные доски и в гневе выбежал из типографии. Затем он немного остыл. В конце концов, Казначейство прежде никогда не отзывало весь тираж тех или иных купюр: очевидно, что Бренд ел и Тейлор еще лучше, чем он предполагал. Кендиг пошел успокаивать пребывавших в смятении граверов и предложить им еще более грандиозный план изготовления всего ассортимента купюр, от десяти долларов до ста. Пристыженные мастера быстро согласились.

Тем временем, глава Секретной службы, бывший редактор отдела местных новостей «Чикаго трибьюн» Джон Элберт Уилки, составил словесное описание предполагаемого фальшивомонетчика: никогда не попадавший в полицейские протоколы молодой мужчина, возможно проживающий в Филадельфии, где были замечены первые фальшивки. Он приставил своих агентов к каждому граверу в стране необходимой квалификации, чем бы те не занимались, в поисках свидетельств внезапно свалившегося на кого-либо из них богатства. Он хотел знать, кто сейчас загружен работой. Один из агентов разместил в Филадельфии от имени печатника с запада объявление о поиске талантливого гравировщика, который владел бы техникой фотогравирования.

Тейлор и Брендел откликнулись на объявление. Агент вскоре убедился, что они подходят под описание: кольца с алмазами, меховые манто для жен, воскресные поездки на Юг. Наблюдение усилили. Мальчишка из типографии клюнул на обещание карьеры театрального актера, и, пока он переодевался в арендованный маскарадный костюм, агент Секретной службы обшарил карманы его никербокеров[102] и снял копию с ключей от типографии — и все это за время «прослушивания» парня (ему сказали продолжить выполнение повседневных обязанностей).

Дождавшись, когда фальшивомонетчики заперли двери типографии и отправились по домам спать, агенты проникли внутрь и обнаружили достаточно улик, чтобы изобличить преступников. Они продолжали ждать и добились полного успеха, когда выследили Тейлора во время его визита на сигарную фабрику Джейкобса. Повинуясь наитию, Уилки распорядился изучить марки об уплате акциза, и они оказались фальшивыми. Вскоре 28 сотрудников Секретной службы рыскали по всему городу.

Кендиг и Джейкобс закопали печатные формы, которые использовали для изготовления поддельных акцизных марок на сигары, и убедили сотрудника одной уважаемой юридической фирмы предложить Секретной службе взятку. В результате гайки закрутили еще туже. 18 апреля 1899 года Тейлор и Брендел были арестованы прямо в своей типографии. Кендига и Джейкобса поймали на следующий день. Привлекли к ответственности и адвоката. После того как были предприняты новые попытки подкупить судей, адвокат получил 30 месяцев тюрьмы; Кендиг и Джейкобс сели на 12 лет каждый, выплатив по 5000 долларов штрафа; Тейлор и Брендел тряслись в своей камере.

Их адвокат рассказал им о знаменитом фальшивомонетчике, который выторговал освобождение взамен на передачу подлинных печатных клише, которые государство опасалось потерять. К несчастью, в стремлении сотрудничать со следствием Тейлор и Брендел уже выдали Секретной службе свои клише. Адвокат поразмыслил над этим и спросил, все ли клише они вернули. Злополучные граверы догадались, о чем речь. Если бы им удалось изготовить новое поддельное клише, они получили бы возможность торговаться с властями. В камере девять на шесть футов, используя тайно пронесенные инструменты, Брендел и Тейлор принялись изготавливать абсолютно новое поддельное клише, работая посменно: пока один вырезал пластину ночью в углу камеры под одеялом, второй спал. Они разрезали однодолларовую купюру, намазали ее маслом до прозрачного состояния и состряпали на тюремной кухне фотоэмульсию. Фотографии получали на свету из забранного решеткой четырехдюймового окна, тихонько двигая взад-вперед пластину, чтобы прутья не оставили тени. Имея на руках две пластины — одну для лицевой стороны банкноты, другую для оборотной, — граверы начали вытравливать изображение. Они выбелили новую стопятидесятидолларовую купюру с помощью раствора, который выварили из тюремной пищи.

Брат Тейлора снабдил их черной и зеленой краской. Брендел сказал отцу, что изобрел новый тип гладильного пресса для французских манжет, и ему нужен прототип, чтобы подновить его прямо в тюрьме. Брат Брендела пронес в тюрьму пресс: он поместился в коробку для сигар. Утюжок для манжет работал в качестве миниатюрного печатного пресса: в течение нескольких ночей Тейлор и Брендел предпринимали попытки пробной печати банкнот. Когда израсходовали всю бумагу, им снова пронесли в тюрьму необходимые материалы.

В мае 1900 года брат Тейлора начал сбывать фальшивые банкноты. На подделку обратили внимание на тридцать второй попытке. Остальные он сжег. Вызванный на допрос к шефу Секретной службы, он объяснил, как и было условлено, что до заключения под стражу Тейлору и Бренделу удалось спрятать часть оборудования. Оба фальшивомонетчика поведали ту же легенду. Но волею судеб банкнота, которую они скопировали, оказалась выпущена после того, как они оказались в тюрьме, что и выявила рутинная сверка серийного номера. Брата Тейлора арестовали как соучастника. Ради его освобождения Брендел и Тейлор сдали клише и согласились дать показания против собственного адвоката.

Адвокат избежал уголовного наказания: он добыл свидетельство экспертов, доказывавшее, что тюремная фальшивка могла быть изготовлена только при использовании восьмитонного печатного пресса, четырех помощников, фотоаппарата стоимостью в пятьсот долларов и рабочего пространства площадью двадцать на двадцать футов. Даже когда Брендела и Тейлора заставили продемонстрировать свой крошечный аппарат присяжным, те им не поверили.

Граверы получили по семь лет и вышли на свободу в марте 1905 года. Брендел основал фирму, занимавшуюся изготовлением клише, взяв к себе на работу и старинного приятеля, пока тот не скончался в середине 1920-х. Брендел до 1934 года возглавлял департамент по изготовлению гравюр в одном из издательских домов Филадельфии, после чего учредил «Банкнотную компанию Жирара» — вероятно, с целью подразнить Секретную службу. Ее агенты завели обыкновение наведываться к нему всякий раз, когда умный фальшивомонетчик появлялся на улице, и в 1938 году нагрянули с обыском в «Банкнотную компанию Жирара». Ничего противозаконного не нашли. Секретная служба пришла к выводу, что в любом случае ни одна из циркулировавших тогда по стране фальшивок недотягивала до высоких стандартов Брендела. Он скончался в 1956-м.

14. Великий заговор

Федеральные доллары — Серебро и золото — «Преступление 1873 года»— Собрания Каталины — Монетный Гарвей — Волшебник страны Оз — Доллар всемогущий, или Всемогущий Бог — Мальчишка-оратор — Золотой крест

Оглядываясь на события Гражданской войны, конгрессмен Джеймс Дж. Блейн вспоминал, что бумажные деньги были почти для всех восхитительным приключением: «В силу того, что под воздействием увеличившегося денежного обращения возродилась торговля, в силу того, что рынок абсолютно всех товаров постоянно расширялся, а цены плавно росли, поддержание военных усилий стало намного более приятным долгом для основной массы нашего народа, — провозглашал он. — Вовлечение населения в прибыльные схемы сильно способствовало военной политике правительства. Денег было более чем достаточно: биржевая игра — активной: государство было щедрым покупателем и расточительным потребителем. Всякий, способный к труду, нанимался на высокое жалованье: всякому, у кого был товар на продажу, гарантировались высокие цены».

Цены, однако, росли быстрее, чем заработная плата: в 1864 году солдаты получили трехдолларовую прибавку к своим тринадцати долларам в месяц, но цены за то же время удвоились. С окончанием войны государство прекратило свои закупки, и цены упали на 15 %; заработная плата падала еще быстрее — по мере того как солдат увольняли из армии. Сэлмон П. Чейз, санкционировавший выпуск гринбеков на сумму в 450 млн долларов в годы войны, теперь волновался о том, что они неконституционны: неудивительно, что за гринбек достоинством в один доллар давали только половину стоимости в золотом исчислении. Чейз носил золотой доллар на цепочке от часов, «намереваясь проходить так до тех пор, пока гринбек будет так же хорош», а в 1864 году покинул министерство финансов ради поста председателя Верховного суда.

Теперь Конгресс постановил постепенно изымать из обращения бумажные деньги правительства на уровне 10 млн долларов в месяц. Это решение о сокращении денежной массы в условиях послевоенного экономического спада вызвало яростную оппозицию. Конгресс нервно согласился приостановить изъятие гринбеков и даже пошел на незначительную эмиссию. Десятилетием позднее компромиссное постановление заморозило общую стоимость находящихся в обращении гринбеков на уровне 375 млн долларов — сумма, которая технически оставалась неизменной до 1986 года.

Чейз использовал возможность урегулировать денежный вопрос в 1870 году, когда один кредитор, ссудивший сумму в золоте, отказался принимать ее назад в обесценившихся гринбеках и обратился в суд. Чейз постановил, что гринбеки, которые он же и изобрел и на которых красовался его портрет, неконституционны. Даже Конгресс не мог обязать кредитора принимать бумажные деньги в счет золота, которое он ссудил. Гринбеки, разумеется, существовали в качестве валюты, но в реальности не являлись законным платежным средством. Скорее, напоминали то, чем два столетия назад был вампум.

Слова «законное платежное средство для всех долгов, государственных и частных» до сих пор присутствуют на лицевой стороне каждой долларовой купюры, поскольку смена состава судей и новый иск позволили Верховному суду на следующий год отменить решение Чейза. Суд постановил, что у правительства есть право выпускать бумажные деньги в качестве законной валюты, поскольку оно неразрывно связано с правом на суверенитет, правда, у Конгресса возможность самому печатать банкноты прямо не забрали.

Комментируя появление государственных банковских билетов, сенатор Джон Шерман в свое время предсказал, что единая валюта «даст каждому акционеру, каждому ремесленнику, каждому работнику, на руках у которого окажется хотя бы одна из таких банкнот, долю в управлении страной». Его мрачное предсказание сбылось. Огромное количество американцев приняли вызов. Все, что касалось доллара, что прежде вызывало их интерес или отталкивало, поощряло или сбивало с толку, было на совести государства, и теперь они могли на это как-то повлиять. Прежде люди недовольно ворчали и волновались. В следующие тридцать лет разные заинтересованные группы выведут доллар на первый план внутренней политики и попытаются силой привести его в подчинение на глазах у всей нации. В 1875 году на американской политической сцене появилась партия гринбекеров, собравшая миллион голосов на выборах в Конгресс 1878 года. Гринбекеры хотели, чтобы гринбеки оставались в обращении вечно, и чтобы их стало больше. Они пели:

Поем мы и свободе нашей, гринбек

О справедливых и свободных деньгах

Из каждой стороны в грядущем

Раздастся глас певцов, что восхвалят тебя,

И голоса их будут вторить об одном —

Что золото — не царь отныне.

И будет песнь передаваться в каждый дом:

Шейлока старого оков здесь нет отныне,

Падут его сокровища навек,

Блестя купонами златыми,

И монополиям возврата нет!

Пусть денежные короли томятся в тюрьмах

И за гроши ломают свои спины

А правые восторжествуют

Прощай навеки время богачей, ведь мы едины

Они выступали против банков и звонкой монеты и считали, что у государства должно быть право выпускать собственную валюту в их интересах.

В 1875 году, в условиях истекающего мандата республиканского большинства. Конгресс урегулировал проблему гринбеков — и переложил головную боль ее выполнения на своих преемников, — когда ограничил обмен на золото по номиналу 1 января 1879 года. Пессимисты предсказывали, что в этот день массовый натиск на золотой запас страны обернется ее банкротством. Они ошиблись: население безропотно перевернуло «величайшую страницу в истории США» — по выражению «Нью-Йорк дейли трибьюн». На Уолл-стрит царило ликование. Спрос на гринбеки оказался столь же велик, как на золото или серебро, поскольку рост национальной экономики требовал дополнительных средств обращения. Цент за центом стоимость бумажного доллара росла, пока за две недели до великой даты погашения гринбеки не сравнялись со своим золотым эквивалентом. Встревоженный министр финансов телеграфировал из Вашингтона, требуя выяснить, что происходит. Ответом было — ничего. Только 135 000 долларов в гринбеках предъявили для обмена на золото, тогда как в тот же день 400 000 долларов золотом обменяли на более удобные бумажные деньги. Даже разменные купюры Спенсера Кларка, истрепанные и отталкивающие, как давно почившие в небытие новоорлеанские пикейоны.

Зимой 1877 года вся мелкая серебряная монета, исчезнувшая с выпуском первых гринбеков, устремилась обратно в страну. Сотни миллионов трехцентовиков, пятицентовиков, даймов, четвертаков и полудолларов посредством торговли мистическим образом всплыли на поверхность. Многие из них провели последние пятнадцать лет в Канаде, а прочие ушли в Южную Америку, где сформировали совершенно новую местную валюту. Мало кто задавался вопросом, откуда они взялись, все просто были рады вновь увидеть свои монеты.

Соединенные Штаты вышли в мировые лидеры по производству серебра в эпоху Гражданской войны: между 1870 и 1873 годами добыча металла удвоилась, а к 1893-му удвоилась вновь. Так США стали крупнейшим в мире, после Мексики, производителем серебра. Его большая часть шла из штатов, которые до появления серебра и штатами-то не являлись. Но к 1890-м в пустыне расцвели Небраска, Невада, Монтана и Колорадо, которые могли похвастаться собственными законодательными собраниями, быстро растущими городами, вечеринками с зажаренными целиком поросятами, железными дорогами, уличным освещением, церквями, нищими, музеями, благотворителями и, не в последнюю очередь, сенаторами и депутатами в Палате представителей в Вашингтоне, готовом на все ради белого металла. Их население было невелико, в отличие от политического влияния. Только одна вещь беспокоила добытчиков серебра: чем с большей скоростью они извлекали из-под земли драгоценный металл, тем меньше, похоже, мир в нем нуждался.

Золото по-прежнему было востребовано. По всей Европе страны следовали примеру Великобритании, отказавшейся от серебра и перешедшей к золотому стандарту в 1821 году.[103] Они убедились в том, что викторианская Британия богаче и успешнее любой другой нации. В 1821 году страна решила. несмотря ни на что. следовать тому принципу, что каждая банкнота, выпущенная Банком Англии, по первому требованию удостоится обмена на редчайший из драгоценных металлов. Преобладание британской торговли, обеспечивавшей Великобритании господство на морях и существование ее империи, казалось, вытекало прямо из этого решения: требовалось появление Дизраэли, чтобы предположить, что золотой стандарт был следствием, а не причиной британского процветания.

Французы неизбежно нашли основания для придирок. В 1867 году Наполеон III созвал в Париже конференцию, целью которой было побудить остальные нации одобрить стандарт, который допускал бы в качестве денег и золото, и серебро. Во Франции в обращении находились две пятифранковые монеты: одна, очень небольшая, золотая и другая — серебряная. Швейцария, Бельгия, Италия и Греция использовали пятифранковую монету в качестве образца для собственной валюты — преждевременная мечта о мировых деньгах. Американская делегация выразила сомнения в том, что их страна согласится ввести новый доллар, который походил бы на французские пять франков. Немцы отвергли проект целиком.

Британцы не стали утруждаться отправкой делегации. В итоге мероприятие закончилось провалом. Последнюю посвященную этой проблеме конференцию в 1892 году созвали Соединенные Штаты, стремившиеся найти какое-то применение серебру в международной торговле и финансах. Однако к тому моменту больше никто на мировой арене не разделял трудностей США: все европейские страны ввели золотой стандарт.

«Мы выбрали золото не потому, что золото — это золото, а потому, что Великобритания — это Великобритания», — объяснял один немецкий политик. Когда немцы напали и побили французов в 1871 году, они надеялись, что репарации, навязанные Франции, дадут Германии необходимые деньги для перехода на золото. Французы перешли к золотому стандарту назло немцам: они не только отказались покупать у Германии серебро, но и принялись в 1873 году продавать собственное. В ситуации, когда две державы продавали серебро, к ним в панике начали присоединяться остальные. Цена на серебро вновь упала.

У владельцев американских серебряных шахт земля уходила из-под ног. Они долгие годы не успевали вырубить драгоценный металл из пластов породы, как за ним уже выстраивались покупатели, готовые смести все подчистую и сделать их богачами. Они долгие годы наслаждались баснословно высокими ценами в Европе и на Дальнем Востоке. Серебро ценилось слишком высоко, чтобы делать из него доллары: в слитках стоило дороже, чем в монете. Другими словами, если серебряная монета достоинством в 1 доллар стоила лишь 1 доллар, такое же количество серебра, переплавленное и обращенное в золото, давало достаточно золота, чтобы купить товаров стоимостью больше чем на 1 доллар. Но баланс менялся. Добытчики серебра дошли до ситуации «доллар за доллар» и возносили хвалу Господу за Гамильтона, приравнявшего серебряный доллар к золотому. Сенатор Бентон, конечно, слегка нарушил баланс не в их пользу, из-за него на 1 часть золота приходилось 16 частей серебра, но серебро все равно потоком лилось из шахт.

Однако, когда владельцы серебряных шахт попытались найти покупателя в лице Монетного двора, они обнаружили, что США молчаливо и сами отказались от привязки к серебру. Это событие назвали «преступлением 1873 года», но в реальности это была трясина из сомнений, теории и политики, в которой на всю следующую четверть века увязла и беспомощно барахталась Америка.

По прошествии времени стало очевидно, что нет никакой разницы в том, был доллар золотым, серебряным, бумажным или в виде банковских кредитов. На практике они все больше представляли собой кредиты — страна переходила на использование чеков, чьим современным эквивалентом являются пластиковые карты. Наш достаток не обеспечивается ничем осязаемым, даже бумагой: деньги — это цифры + правила + вера. К концу XIX века четыре из пяти долларов существовали только в банковских книгах. Почему люди не видели, что вид используемой ими валюты больше не имеет особого значения — важно только ее количество? Почему американцы, которые, прежде всего, были экспериментаторами, не видели этого?

Цифры тогда не перемещались так быстро, как сейчас: пользуясь профессиональным жаргоном, деньги были неэластичны. Привязанные к драгоценному металлу и его резервам, они не всегда оказывались в нужное время в нужном месте. Промышленность, находившаяся в городах, создавала собственные денежные центры; сельское хозяйство на огромном пространстве в тысячи квадратных миль — нет. Человеку, готовому дать денег взаймы в Нью-Йорке и Чикаго, трудно найти дорогу к затерявшемуся в неизвестности фермеру, желавшему взять в долг.

Деньги в Нью-Йорке и Чикаго были связаны с деньгами за рубежом. Пока они обеспечивались металлом, потребность фермера в деньгах, возможно, могла быть удовлетворена где-нибудь в Европе, где металл лежал без дела и ждал спроса. Должно было пройти немало времени, прежде чем слабый сигнал от фермера смог бы просочиться через несколько слоев посредников, задача каждого из которых — помочь решить, куда направить деньги.

Поэтому единственным ответом на периодический кризис, когда денег не оказывалось в нужном месте, а нуждавшиеся в них разорялись, в то время как в другом месте деньги копились без дела, стало требование увеличить их количество. Если местные банки могли бы выпускать и ссужать больше купюр, ограничение кредита удалось бы преодолеть. Если бы деньги были дешевле и водились в большем изобилии. никаких ограничений кредита вообще не существовало бы. Классические экономисты называли это дезорганизацией капитала и денежного обращения. Но многие современники указывали на то, что высокая стоимость займов кормила тех. кто был виноват в ограничении финансов. Банкир получал более выгодную для себя процентную ставку из-за «дорогих денег». Он находился на Восточном побережье. а то и вообще по другую сторону Атлантики и не давал разрешить ситуацию с недостаточностью денег, препятствуя любым попыткам выпускать их большее количество.

НАЧИНАЯ с Джефферсона, американцы крайне бдительно относились к британским попыткам реорганизовать финансы Америки к своей вящей выгоде. Они никогда не сомневались в том, что такую попытку предпримут. Великобритания была богата и располагала целой империей, но от нее вполне следовало ожидать отношения к Соединенным Штатам как к сбежавшей колонии. Америка, разумеется, во многом была отстроена на английских капиталах, но англичане всегда жаловались на риски. Доллар был нестабилен, а прибыли не всегда отвечали ожиданиям. От некоторых долгов со скандалом отказывались: «Янки-дудл берет взаймы, Янки-дудл тратит, — напевал один разъяренный английский поэт в 1840-е. — А потом он игнорирует того простофилю, который эти деньги дал». (Сколь массово, должно быть, инвестировали англичане, если даже их поэты владели американскими ценными бумагами!) Некоторые американцы оказались охвачены паническим ужасом перед «атакой» со стороны Ломбард-стрит, по крайней мере, так они позднее утверждали.

Разумеется, американцы, как они сами объясняли, проворонили момент этого нападения. По Америке все еще пробегала дрожь последствий Гражданской войны, когда английские капиталисты воспользовались мимолетной возможностью преобразовать монетарный пейзаж Америки столь невинным образом, что почти никто не понял, что произошло. Англичане ударили стилетом, и Америка благополучно прошагала еще несколько лет, прежде чем заметила, как из-за еле приметной раны жизненные силы постепенно покидают республику.

Зимой 1872 года сэр Эрнест Сейд, британский финансист и теоретик в области денег, тихо прибыл в Нью-Йорк и сел в поезд до Вашингтона. Согласно данной версии событий, Сейд посещал Америку регулярно и пользовался здесь почтением. С ним был саквояж, набитый сотней тысяч фунтов стерлингов наличными, перед ним стояла задача покончить с финансовой независимостью Америки. Деньгами его снабдили Ротшильды, удобный повод дал Конгресс, а намеченной жертвой стали серебряные доллары.

Конгрессу предстояло рассмотреть скучный технический законопроект о «поправках и дополнениях к законам о Монетном дворе, Пробирной палате и монете Соединенных Штатов». Этому закону никто не придал особого значения, даже сами законодатели. Они понимали дело так. что этот законопроект поможет Монетному двору и Казначейству привести в порядок общие дела, пришедшие в расстройство из-за Гражданской войны, что было чистой правдой. Закон содержал перечень всех монет, которые может чеканить Монетный двор в качестве законных платежных средств: центы, даймы. «орлы» и так далее.

Все. что нужно было сделать Сейду, это добиться. чтобы из священного перечня выпал серебряный доллар. Никто не собирался уделять большого внимания рутинному законопроекту. Сейд отплыл обратно в Англию так же незаметно, как и приплыл. Акт 1873 года не упоминал серебряный доллар в качестве законного платежного средства — с биметаллизмом Гамильтона было покончено.

Распространившим эту историю сторонникам серебра, «сильверитам», раз за разом напоминали, что реальной причиной того, что никто не оспаривал закон о монете, был не заговор молчания в Конгрессе, как они утверждали, а высокая рыночная цена на серебро в 1873 году. Настолько, что серебряный доллар весом в 371 гран, установленный Гамильтоном, в реальности стоил $ 1,03.

Не собирались терять три цента с доллара, отправляя на Монетный двор для чеканки свою продукцию, и серебродобытчики. Никого в 1873 году не заботило, жив серебряный доллар или мертв, поскольку он был юридической фикцией, а не реальной монетой. Сенатор Шерман из Огайо заверял Сенат, что за все годы в бизнесе ему на глаза ни разу не попался серебряный доллар. Исключение этой монеты из списка 1873 года стало лишь констатацией ситуации, складывавшейся в течение более полувека. Серебряное лобби говорило о заговоре, но Монетный акт прошел полноценное рассмотрение в обеих палатах, в ходе которого идея демонетизации серебра прозвучала совершенно открыто. Несколько членов Палаты представителей позднее утверждавших, что закон был «тайком протащен через Конгресс», голосовали, судя по протоколам, в его поддержку. Он был на рассмотрении Конгресса три года, прежде чем его отправили на голосование с одним из параграфов, набранным заглавными буквами: «СЕРЕБРЯНЫЙ ДОЛЛАР — ПРЕКРАЩЕНИЕ ЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ В КАЧЕСТВЕ СТАНДАРТА». Текст закона пережил тринадцать изданий. Ему уделили 144 колонки в «Вестнике Конгресса»[104]. Один из участников свидетельствовал, что закону «было уделено столь же пристальное внимание, какое, на моей памяти, комитет уделял любой другой мере»[105].

В том, что произошло, был определенный заговор. Ряд ведущих республиканцев предвидели, что цена на серебро вот-вот начнет падать, и боялись, что, если США привяжет свой доллар как к серебру, так и к золоту, последнее, по мере роста на него цен, исчезнет, и страна останется с серебряным стандартом. Это породит инфляцию и, что еще тревожнее, создаст барьер между Америкой с ее серебром и остальным миром, привязанным к золоту. Кроме того, станет труднее занимать деньги в Лондоне — тогдашнем центре международного капитала.

Но «сильвериты» не могли устоять перед пикантными подробностями конспирологической версии и были непреклонны в своем убеждении, что за 100 000 фунтов или того меньше британский финансовый истеблишмент и их прихлебатели с Уолл-стрит заковали в оковы свободу Америки и свели положение ее граждан к колониальной зависимости.

«Демонетизировав» серебро, как доказывали «сильвериты», из обращения изъяли половину доступных американцам денег — серебряную часть, старые добрые деньги бедных и почтенных. Сократив денежную массу, монополия золота резко снизит цены и уровень зарплат, а богачи продолжат богатеть. Они умело переложили на Соединенные Штаты долг с того момента, как Гамильтон первым нашел способ преобразовать краткосрочную задолженность в долгосрочную. Теперь богачи лишили США возможности использовать свои значительные и достаточные серебряные запасы для погашения долга, как то завещал Бог и сама природа. Они резко сократили запас денег и возжелали чистого золота. Всему американскому серебру, включая серебряный доллар — старый добрый доллар Джефферсона и Гамильтона, который народ теперь нежно и скорбно именовал «отцовским долларом», — предстояло пойти на переплавку в серебряные ложки, которые лакеи британского экономического империализма держали во рту с самого рождения.

«Эти заговорщики продолжали свои сборища Каталины и в дальнейшем, — писал Э. Дж. Фермер в 1886 году в своем памфлете "Заговор против серебра, или Призыв к биметаллизму в Соединенных Штатах", — и, поддержанные Англией, держали свои кинжалы наготове для удара по серебряному доллару. Они не гнушались никакой лжи, никакой подлой интриги — единственной их песнью было прославление своего золотого идола, и, подобно жрецам колесницы Джаггернаута, они ликовали при виде разрушений и погибели, которую несли ее позолоченные колеса, поскольку позади этой колесницы оставались кровавые отпечатки британского льва».

Сэр Эрнест Сейд, похоже, был безобидным, трудолюбивым семьянином, сделавшим имя в Сити, и автором скучных книг о финансах. Его семью сначала раздражал, а потом забавлял фурор, окружавший его имя по другую сторону Атлантики. Сара Э. В. Эмери в 1887 году опубликовала книгу «Семь финансовых заговоров, поработивших американский народ». Попытки спасти репутацию Сейда не увенчались успехом среди тех, кто настаивал на том, что выбор его персоны в качестве посредника — умнейшая и самая зловещая часть заговора.

Все подряд проклинали Сейда, когда кто-то глупо заметил, что сэр Эрнест вовсе не являлся «золотым жуком»[106]. Скорее наоборот: он всю свою жизнь был сторонником комбинированного золотого и серебряного стандарта и свой главный труд посвятил биметаллизму. «Золотые жуки» радостно испустили вздох облегчения, но «сильвериты» переварили новый факт и быстро повернули его в свою пользу — он лишь показывал, сколь велика и коварна в реальности власть денег. Ничуть не смущаясь, когда противники потрясали перед их носом книгой Сейда «Биметаллизм», «сильвериты» читали ее, соглашались с большинством положений и следовали за Гордоном Кларком — автором вышедшего в 1896 году «Справочника денег», объяснявшим, что Сейд был биметаллистом при нормальных обстоятельствах, но «в качестве советника Банка Англии [он] был вынужден отложить в сторону свои теории, когда этот огромный спрут увидел в Соединенных Штатах богатую поживу. Сейд оказался в сложном положении. В тот момент он был на службе у своей страны, своих друзей и своей нации, и на службе против той страны, на которую Англия в глубине души по-прежнему смотрела как на бунтаря в отношении ее трона и политики Пусть он и предал свои глубочайшие убеждения, его можно винить в этом в той мере, в какой американцы винят несчастного майора Андре, с тяжелым сердцем повешенного Вашингтоном. Андре был верным англичанином; таким же, в силу обстоятельств, стал и Сейд».

Обрисовав Сейда как денди, еврея и англичанина, Гордон практически одним этим предрешил вердикт. Его едва ли мог опровергнуть тот факт, что весну 1873 года сэр Эрнест Сейд провел в Лондоне, что он никогда не был в Вашингтоне и на деле ни разу не посещал США с 1856 года. Это всё были никому не нужные детали. "Когда я был ребенком, — говорил «архисильверит» Уильям Гарвей, — я услышал слова одного адвоката: «Когда свершается преступление, и хочешь установить личность преступника, ищи того, кто больше всего от этого преступления выиграл». Следуя этой индукции, всегда вернее укажешь на преступника, чем на основании шатких показаний свидетелей"». К вящему отчаянию государственных пропагандистов, министерство финансов США в 1872 году выслало Сейду проект закона для комментариев. С этого момента заговор стал вполне очевидным. Сейд оставил подписанные им чистые листы бумаги в Лондоне: они были заполнены в его отсутствие, дабы создалось впечатление, что он не покидал столицы. Тщательно позаботились и о том, чтобы его имя не попало в регистрационные книги отелей в Вашингтоне, а также списки пассажиров корабля, на котором он прибыл, равно как и в местные газеты. Для доказательств достаточно убедиться в том, что имя Сейда впрямь нигде не упоминается, хотя вашингтонская газета «Нэшэнэл репабликен» почти выдала секрет, упомянув о неком «влиятельном иностранном банкире» применительно к закону о монете.

Конспирологическая теория вокруг «преступления 1873-го» еще долго сохраняла свою привлекательность. Она была актуальна даже в 1946 году, когда Оливия Кашинг Двинелл опубликовала «Историю наших денег», испещренную цитатами с броскими заголовками, «изложенными, — как было сказано во введении, — самым что ни на есть решительным образом». Она выдержала в таком ключе всю книгу. В 1878 году сенатор Вурхиз сказал по поводу «преступления» следующее: «Наступило 12 февраля 1873 года, судный день для американцев (серебряный доллар, доллар наших отцов, сколь тихо вел свой подкоп враг). Ни единого звука, ни слова предупреждения американскому народу, что их любимая монета вот-вот будет уничтожена; ЧТО ЗАМЫШЛЯЕТСЯ ВЕЛИЧАЙШАЯ ФИНАНСОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ СОВРЕМЕННОСТИ, И ЧТО ОНА ВОТ-ВОТ ДОЛЖНА БУДЕТ СВЕРШИТЬСЯ В НАРУШЕНИЕ ИХ СВЯТЕЙШИХ ПРАВ!»

В «Истории наших денег» приводится цитата президента Гранта: «Мне не было известно, что акт 1873 года демонетизирует серебро. В этом деле меня сознательно ввели в заблуждение». И целый сонм именитых американцев — сенаторов, депутатов палаты представителей и даже экономистов — выстраивался за ним в очередь, чтобы изречь свои набранные курсивом и заглавными буквами проклятия «преступлению 1873-го».

Серебро нашло неутомимого защитника в лице Уильяма «Монетчика» Гарвея. Гарвей работал на серебряном руднике «Сильвер Белл» в Колорадо и спал прямо в здании шахтной подъемной машины, готовый вылететь наружу в любую секунду, услышав, что лебедка, поднимавшая на поверхность руду, остановилась. Позднее он винил в своем ревматизме привычку бросаться в шахту в тот год в одной ночной рубашке. Добыча казалась делом верным, пока цена на серебро не начала падать — с $1,32 за унцию в 1872 году до $1,11 в 1884-м и жалких 63-х центов в 1894-м. В каких-нибудь три года Гарвею пришлось опуститься до торговли недвижимостью и эликсиром бессмертия: а ведь он иногда утверждал, что является шотландским потомком сэра Уильяма Гарвея, открывшего циркуляцию крови. В Пуэбло, штат Колорадо, он возвел себе дворец из руды, украшенный полуторатонной глыбой угля, из которой была высечена массивная фигура «Король-Уголь». Переселившись в Юту, Гарвей организовал в городе Огден крупнейший на западе рекламный карнавал, привезя ради этого события из Нового Орлеана масленичного короля и королеву. Карнавал увенчался полным провалом, и Гарвей стал банкротом. Он отправился в Чикаго и учредил там «Коин Паблишинг Компани», в интересах его западных друзей отстаивавшую идею свободной чеканки серебряной монеты в соотношении к золоту шестнадцать к одному.

Крошечная книжица Гарвея «Монетная финансовая школа» с момента появления в 1894 году стала бестселлером, издательским феноменом своего времени: она «продавалась разносчиками газет во всех поездах и во всех табачных лавках, читалась практически всеми». Миссис Гарвей полагала, что книга, вероятно, была продана миллионным тиражом. По предположениям самого Гарвея, выходило полтора миллиона, четыреста тысяч из которых разошлись в первые одиннадцать месяцев. Это был игривый памфлет, сводивший одного за другим тогдашних американских экспертов в области банковского дела и экономики с не по годам смышленым ребенком, наголову громившим их в «вопросе о серебре». Некоторые эксперты написали собственные, полные желчи ответные памфлеты, такие как «Монетный финансовый простофиля» и «Школьник в финансах», но им недоставало неумолимости стиля Гарвея, и они не пользовались таким успехом. Ни один из этих споров не происходил в реальности, и сама «Монетная школа» была полна выдумок: ложных посылок, неуместных аналогий, вымышленных историй и прочего пустословия, но все вместе непроизвольно давало внятное объяснение положению дел, в котором оказались американцы, да еще и в той сфере, с которой они были очень хорошо знакомы.

Американцы участвовали в баталиях в защиту и против Центрального банка Соединенных Штатов; единой валюты и нерегулируемой банковской деятельности; частных денег и государственных денег. За их плечами был опыт «континенталок», обменных контор, разгула фальшивомонетничества, поддельных чеков и «пластырей», конвертируемых облигаций, кредитных билетов, иностранной монеты и монетного паритета. Выражение «дешевые деньги» родилось в Америке, как и словосочетание «денежное обращение», термины «инфляция» и «депрессия». Никого не отпугивали слишком заумные объяснения. Люди видели, в чем проблема — падающие цены, — и соглашались с ее решением — больше денег. Потомки тех, кто изобрел современные деньги, не видели причин, почему нельзя экспериментировать дальше. Деньги не были покрыты тайной, как не являлись и «мрачной наукой».[107]

Деньги были тем, в чем американцы всегда ощущали себя компетентными для обсуждения, что до некоторой степени не дано понять европейцам.

Несмотря на вечно недовольный вид, «сильвериты» иногда получали желаемое. В 1877 году им удалось провести закон, обязывавший Казначейство ежемесячно выкупать и чеканить серебро на сумму от 2 до 4 млн долларов. В течение следующих тринадцати лет государство отчеканило 378 млн серебряных долларов на общую стоимость в $308 млн. Несмотря на все разговоры об «отцовском долларе», в реальности никто не хотел иметь дело с этими монетами, и их было очень трудно запустить в обращение. Банки не видели необходимости в использовании переоцененной монеты, когда взамен имелось золото. Население находило эти монеты тяжелыми и неудобными. Казначейство рассылало их так далеко, как могло, но они возвращались назад.

Ситуация становилась все более невыносимой. Правительство столкнулось с возможностью полной утечки золота из страны. Иностранные инвесторы беспокоились, что, если США перейдут на серебряный стандарт, их вложения вернутся к ним в виде доллара, реальная стоимость которого равнялась лишь восьмидесяти центам. Но «сильвериты» и сторонники инфляционной политики раскололи Конгресс.

В 1890 году новый акт обязал государство выкупать серебро в обмен на соответствующие сертификаты, приобретавшие характер законного платежного средства. Это решение закачало в экономику еще 156 млн долларов; ставки были низкие, и золото стремилось уплыть в Лондон, где ставки выше. Но, когда в мае 1893 года Гловер Кливленд вступил в должность президента, ему сразу пришлось столкнуться с денежной паникой, породившей один из самых продолжительных экономических кризисов в американской истории.

Страна просто не могла продолжать обменивать серебро на золото, но делала это на протяжении семи лет. В мае 1893 года банки начали отказываться погашать банкноты, и президент потребовал принять чрезвычайный акт об отмене закупок серебра. Но этого оказалось недостаточно. Иностранные инвесторы продавали имевшиеся на руках ценные бумаги Соединенных Штатов в обмен на золото, пока это было возможно. Правительство начало распродавать облигации, чтобы удержать золото; но всякий раз, когда его золотой резерв пополнялся, он быстро истощался вновь. К 1895 году государство действовало уже в кризисной ситуации: резервы упали с безопасного минимума в 100 млн долларов до 40 миллионов, и 2 млн долларов покидали Казначейство ежедневно. Финансист Дж. П. Морган скроил европейский синдикат с участием Ротшильдов, чтобы выкупить государственные облигации в обмен на золото, но, едва новость о предстоящей сделке была объявлена, газеты заклеймили участников синдиката «евреями-кровопийцами и иностранцами». Казалось, что Кливленд стал республиканцем, хотя являлся консервативным приверженцем твердой валюты. Впоследствии его поместили на тысячедолларовую купюру. Демократы отводили глаза.

Последняя великая волна американской миграции захлестнула так называемую Великую Американскую пустыню[108] после окончания Гражданской войны. Переселенцам благоприятствовали обильные дожди, новые железные дороги и доступные кредиты, как только сюда устремились деньги с Восточного побережья для инвестиций в породистый скот и закладные на фермы. Затем последовала очень снежная зима 1886-го, засухи 1887-го, отток восточного капитала и все ниже падающие по спирали цены на пшеницу и хлопок. Когда банкиры стали отбирать у владельцев заложенные фермы, пионеры обнаружили, что впервые в американской истории дальше ехать некуда. Перепись 1892 года объявила об окончательном исчезновении американского фронтира. «На Канзас уповали, на Канзасе и разорились» — могло стать девизом сотен повозок, катящихся обратно на восток.

Здесь был в самом разгаре промышленный подъем. Гражданская война сделала из северо-запада промышленного гиганта, задав США курс на превращение одно поколение спустя в крупнейшего мирового производителя. Фабрики поглощали свободные руки и всасывали свободные деньги. Сколачивались состояния и закладывались основы для продуктивной, конкурентной и приводимой в движение долларом американской экономики.

Возникла американская индустрия, призванная наполнить американские дома бесчисленным ассортиментом товаров, от холодильников до швейных машинок.[109] Жесткая конкуренция сбивала на прилавках цены и приводила к росту заработной платы. Деньги меняли владельцев так часто и в таком количестве, как никогда прежде. Некогда локомотивом экономики была земля, теперь эту роль исполняла промышленность. Общий фонд заработной платы граждан, занятых в американской промышленности в 1800 году, составлял 28 млн долларов. В 1900 году он составил 2,4 млрд. Неделю за неделей падающая по капле наличность становилась источником пропитания для миллионов семей.

Но не для фермеров. Фермеры видели наличные в виде единовременной крупной суммы, размер которой зависел от погоды, поведения рынка и железнодорожных тарифов. Год за годом они залезали в долги, чтобы приобрести семена, колючую проволоку или новый скот. Но цены падали, и денег частенько не хватало. Стоимость бушеля пшеницы упала с $1,37 в 1870-м до 56 центов в 1894-м, на хлопок — с 23 центов за фунт до жалких 7 центов. С исчезновением фронтира республика больше не могла предложить своим фермерам горько-сладкое утешение в виде незанятых земель на западе, и они начали самоорганизовываться.

То, чего они хотели, выглядело расширением полномочий государства почти как при социализме: подоходный налог; почтово-сберегательный банк, чтобы избавить их от самого банка; национализация железных дорог, телефонной и телеграфной связи; тайные выборы и контроль над иммиграцией. И самое главное, разумеется, — реформы доллара. Фермеры наваливались на денежную проблему, поскольку она затрагивала множество других насущных проблем: ведение расчетов; сложность в предсказании притока и оттока денежных средств; безразличие жителей американского востока, утративших интерес к происходящему на западе и выведших вслед за этим свои капиталы; ненасытность железных дорог, загонявших в угол заоблачными тарифами на перевозку зерна. С этим, в отличие от погоды, можно было что-то сделать. Фермерские партии, называвшие себя независимыми или народными, вступили в предвыборную борьбу на уровне штатов в 1888 году и к 1892 году сформировали широкую коалицию под знаменем популизма.

Планы в отношении доллара популистов шли намного дальше требований «сильверитов». Партийные пуристы хотели освободиться от тирании драгоценных металлов, отвечавшей интересам класса владельцев шахт, трейдеров, банкиров и спекулянтов. Серебро и золото, быть может, и редки, но это не превращает их в деньги. Деньги были лишь идеей; но до тех пор, пока они контролируются пирамидой частных финансовых средств и привязаны к золоту, ставки по кредитам всегда будут высоки по осени, когда потребность в них наиболее велика, и фермерам нужно нанимать рабочие руки и технику, оплачивать перевозку грузов и затем при получении денег за свою продукцию. Ежегодно трещавшая по швам и рассыпавшаяся американская система денежных ресурсов оказывалась опасным образом перегружена спросом на деньги на западе и юге. Нередко в системе происходили поломки: неспособные обеспечить свои кредиты банки терпели крах, и деньги исчезали быстрее обычного.

Популисты доказывали, что государство должно вмешаться для создания «эластичной» кредитной массы, которая могла бы увеличиваться в чрезвычайной ситуации и сокращаться вновь, как только потребность в ней исчезает. Она могла быть привязана к товару, который находился прямо под ногами и принадлежал каждому фермеру, — к зерну. Зерно не было редкостью и являлось необходимостью, чем не могли похвастаться серебро и золото. Оно гнило, но каждый год вырастало вновь. Зерно фермера, помещенное в федеральное зернохранилище, стало бы обеспечением для кредитов под низкий процент, выдаваемых государством в виде гринбеков и позволявших фермеру купить зерно и прочее на следующий год. Когда фермер продавал свое зерно и погашал кредит, отпечатанные правительством доллары изымались из оборота в ожидании следующего урожая. Денежная масса увеличивалась или сокращалась, в зависимости от урожая, а между сезонами обращалась бы как любые другие деньги. Разница заключалась в том, что вместо денег банков, пользовавшихся ежегодным стесненным кредитом, чтобы задирать ставки до 30, 40 или 100 %, это были бы деньги за счет государства и во благо большинства граждан.

Народная партия провела свой съезд в Омахе в 1892 году, приветственный адрес написал вождь прежней партии гринбекеров — Игнатиус Доннелли. В период между его исчезновением в качестве гринбекера и вторым пришествием в качестве серого кардинала популистов Доннелли стал самым успешным мистиком Америки. Его книга «Атлантида: мир до потопа» утверждала вслед за Платоном, что в Атлантическом океане, напротив пролива, соединявшего его со Средиземным морем, некогда существовал пропавший впоследствии континент. В описании Атлантиды звучало эхо открытия Америки: «подлинный мир до Потопа: Эдем; сад Гесперид» с плодородными равнинами и густо поросшими лесом горами.

Упадок и разложение охватили Атлантиду, и Доннелли, чья книга с успехом распродавалась по всему миру, предлагал популистам образ их собственной нации, неверной походкой идущей к своему падению. «Газеты, по большей части, подкуплены или парализованы, — рассказывал он им, — общественному мнению заткнули рот; бизнес доведен до отчаяния: наши дома многократно перезаложены: рабочие доведены до нищеты, а земля сосредоточена в руках капиталистов. Плоды тяжелого труда миллионов нагло присвоены ради создания колоссальных состояний немногих, равных которым не было в истории человечества; и их обладатели, в свою очередь, презирают республику и угрожают свободе. Из одной и той же плодовитой утробы государственной несправедливости мы породили два великих класса: бездомных и миллионеров».

Но третьи партии никогда не добивались успеха в Америке. Значимые куски программы популистов заимствовали демократы, взявшие под свое крыло и «сильверитов». Идея популистов о превращении зерна в денежные средства, обеспеченные лишь государственным кредитом, не устояла перед роковым блеском серебра: выступавшие за серебряный стандарт демократы заняли руководящее положение в партии на конвенте 1896 года. Многие из тех, кто никогда не одобрял гринбеки, не видели ничего дурного в борьбе за свободную и неограниченную чеканку серебряной монеты, пусть дешевая бумага и дешевое серебро становились примерно одним и тем же.

он был выходцем с американского запада — очень молод — всего тридцать шесть лет, когда в 1896 году Демократическая партия выдвинула его на пост президента. Его прозвали «мальчишка-оратор с берегов Платты», а настоящее имя — Уильям Дженнингс Брайан. Он говорил о фермах и стадах, английской поэзии и Библии короля Якова, и они сделали его своим представителем в Вашингтоне. Он выступал против падающих цен. говорил: «Они называют государственным деятелем того, чье ухо привыкло ловить малейшую пульсацию кошелька, и клеймят демагогом всякого, кто осмеливается прислушаться к биению сердец народа». Его ораторское искусство ценилось всеми, пусть один критик и «обнаружил, что сквозь любую часть его аргументов можно проехать на фургоне и не столкнуться при этом ни с фактом, ни со здравым суждением».

В Конгрессе Брайан познакомился с одним техасцем, которому нравилось то, о чем он говорит. Техасец показал ему памфлеты, выпущенные Лигой биметаллистов, дал прочесть доклад Королевской комиссии по валютным вопросам и работы ведущих европейских биметаллистов: Сернуши, Бонами Прайса, Гиббса и де Лавеле.

После этого он говорил только о деньгах, серебре и деньгах бедных. Трижды шел на президентские выборы от демократов и всегда под лозунгом свободного обращения серебряной монеты в паритете к золоту шестнадцать к одному. Один британский журналист по итогам своего путешествия по США написал книгу под названием «В стране доллара», поскольку все — от издольщика до акционера — там говорили только о деньгах. Республиканский «серебряный блок» бежал в ряды оппозиции. «Все чудаки в стране вырвались на свободу», — предполагал издатель из Канзаса, тогда как в Иллинойсе политики обнаруживали добрых, здравомыслящих сограждан «помешавшимися на денежном вопросе. С ними ничего нельзя поделать — только дать им то, чего они хотят».

Брайан говорил от имени фермеров и рабочих, от имени запада и юга. Это была чистая мистика. «Мой мальчик, я с пеленок вырос вместе с серебром, и я не могу спорить с вами о нем, как вы не станете обсуждать со мной свою веру», — невинным образом лгал сенатор от Аризоны члену администрации. Однажды Брайану подарили «лапку кролика, убитого в полночь на церковном кладбище при свете луны», и это вылилось в горячку, имевшую характер своеобразного религиозного обета. В его дом отправили тысячи кроличьих лапок, чучело аллигатора, четырех живых орлов, мула, пару подвязок, «Труды» Джефферсона, страусиное яйцо, десятки лошадиных подков, палки и трости. Среди них были трости из рога антилопы и рыбьего позвоночника, из вымоченных газетных передовиц, а также лакированные деревянные трости из гикори Эндрю Джексона и вишневого дерева Джорджа Вашингтона; трости с серебряными набалдашниками — одна с шестнадцатью серебряными и единственным золотым лепестком. Он получил гриб, имевший с ним портретное сходство, и яйцо с собственными инициалами.

Казалось, Брайан излучал чудотворную ауру. У него просили денег, велосипед и инвалидную каталку. Сотни людей называли своих детей в его честь, включая нескольких тройняшек, названных Брайаном, Дженнингсом и Уильямом. Многие рассчитывали получить его фото, некоторые желали чего-то большего. «Мы — единственные демократы во всей нашей округе, а все прочие — республиканцы, и они говорят, что вы ничего нам не пошлете. Один из наших соседей написал вам, и ему прислали двадцать пять долларов, которые его очень воодушевили». Мальчик из Японии даже написал Брайану с просьбой его усыновить. Брайан отправил в ответ дружеское письмо с объяснениями, что у него уже есть трое детей, и что он не может взять на себя заботу еще об одном ребенке. Не прошло и нескольких недель, как Ямашита позвонил в дверь дома Брайанов в Линкольне, штат Небраска. Он остался здесь на пять с половиной лет. Брайаны отправили его в школу, а затем — в университет Небраски.

Не все верили, что Брайан чудотворец. Газетчики силой вломились к нему на митинг в Мэдисон-сквер-гарден, чтобы опорочить. Высшие классы высмеивали его логику, но при этом страшились его красноречия и общности с фермерами.

Он не пил, не курил и не сквернословил. Сожалел, когда это делали прочие; следовавшие за ним в избирательных турах репортеры по достоинству оценивали его заботу и были свидетелями того, как он прибегал к растираниям спиртом, чтобы поддержать свои силы. Он выступал перед огромными толпами, и от него разило как от винокуренного завода. В 1896 году Брайан произнес речь, которая его обессмертила.

«Вы приходите и говорите нам, что большие города за золотой стандарт, и мы отвечаем, что большие города существуют за счет наших бескрайних плодородных прерий. Сожгите ваши города и оставьте нам наши фермы, и ваши города вырастут вновь, как по волшебству; но разрушьте наши фермы, и по всей стране улицы городов порастут травой. Когда они говорят, что биметаллизм неплох, но мы не можем иметь его до тех пор, пока другие нации не помогут нам, мы отвечаем: вместо того чтобы иметь золотой стандарт в силу того, что так обстоит дело в Англии, мы восстановим биметаллизм и затем позволим сделать то же самое Англии в силу того, что так обстоит дело в Соединенных Штатах. Если они осмелятся выйти и в открытую защищать золотой стандарт, доказывая, что он есть благо, мы будем сражаться с ними не на жизнь, а на смерть. За нами будут стоять производительные силы нации и всего мира, на нашей стороне будут интересы торговли, интересы труда, все трудящиеся массы. И мы ответим на их требование о внедрении золотого стандарта: "Вам не надеть на чело труда терновый венец, вы не распнете человечество на золотом кресте"».

Популисты распевали в духе оперетты:

Звяк! Звяк! Звяк! Нет терновому венцу на челе труда!

Звяк! Звяк! Звяк!

Нет золотому кресту для человечества!

Звяк! Звяк! Звяк!

Мы не склонимся перед единым стандартом!

Звяк! Звяк! Звяк!

Мы будем голосовать за свободу сейчас же!

Серебряная партия тоже выдвинула Брайана. «Пришло время решить, повелевает в этой стране Всемогущий Доллар или Всемогущий Бог», — говорили они.

Претендент от республиканцев Уильям Мак-Кинли в июле открыто выступил за золотой стандарт, за что был увековечен на пятисотдолларовой купюре. Мак-Кинли просидел на веранде своего дома в Огайо, пока его кампанией занимался Марк Ханна. Он разослал 120 млн экземпляров памфлетов, переведенных на все основные языки и, по большей части, направленных против свободного обращения серебра. Один из них имел заглавие «Как Мак-Кинли ненавидят бритты». Брайан проехал на поезде 18 000 миль, произнес 600 речей, слушателями которых стали 5 млн человек, но не получил достаточного числа голосов. Мак-Кинли получил голоса 23-х штатов, а Брайан — 22-х: 271 голос выборщиков против 176. Истощенный Брайан сожалел о поражении. Он описал историю выборов в книге «Первая битва». Следующие кампании— 1900 и 1908 годов — закончились тем же, будущее представало в мрачных красках. Быть может, свободная чеканка серебряных монет и всколыхнула бы запад, но для топки промышленности американского востока она была подобна ледяной воде.

Последние для Брайана выборы состоялись в 1908 году, когда он уступил ставленнику Тедди Рузвельта — Уильяму Говарду Тафту, что едва ли можно назвать позором, поскольку Рузвельт был непревзойденным политиком. Когда демократ Вудро Вильсон стал президентом в 1912 году, он сделал Брайана госсекретарем, но лишь с тем, чтобы тот подал в отставку, когда стало ясно, что Америка вступит в Первую мировую войну. Как и сам Рузвельт, он превратился в статиста, великого старца, оживлявшего в памяти минувшие битвы. В 1925 году Брайан оказался втянут в один судебный процесс в Теннесси, вновь выдвинувший его и штат на первый план. Теннессийцы хотели, чтобы их детей уберегли от теории эволюции: несогласного с этим учителя, скрепя сердце, привлекли к ответственности. Во всем мире это стало известно как «Обезьяний процесс».

Брайан выступил против эволюционистов отчасти потому, что их доказательства не казались ему убедительными, а отчасти — потому что он верил в Библию. И главное — на его взгляд, дарвинизм лишал мужчин и женщин человеческого достоинства. Обезьяны его не волновали, он предпочитал ангелов: эволюционная теория означала предоставить американских фермеров их судьбе, давала право их игнорировать. Слабость всегда будет сигналом к сокращению рабочей силы, хотя Библия говорила: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Дарвинизм же предполагал то, что их следует разорвать на части. Там же, в городе Дейтон, штат Теннесси, Брайан разгневанным и скончался.

После 1896 года республиканцы контролировали Конгресс. Повод отвлечь внимание на внешнюю политику был найден — или создан — в войне с Испанией, освободившей Кубу и Филиппины из-под испанского владычества: так настал конец испанского доллара. В 1900-м республиканцы выиграли очередные выборы. Мак-Кинли застрелил анархист, и Тедди Рузвельт — республиканец и популист в более широком смысле — шагнул в Белый дом с поста вице-президента (одной из его целей было сделать американскую монету превосходной).

Это время политических баллад, песен а капелла, гимнов и парадов. У каждого было свое мнение. Даже республиканские оптовые торговцы мануфактурными товарами распевали собственную песню, высмеивавшую Брайана. Но годы спустя Вэчел Линдсей[110] написал стихотворение «Брайан, Брайан, Брайан, Брайан»:

Объявлен выборов итог,

Малыш Брайан проиграл

С ним проиграло западное серебро,

Проиграла западная пшеница.

Ликуют бумагомараки

Ликуют плутократы,

Сияя долларами на лацканах,

Бриллиантами на часах

И щеголяя в гетрах.

Ликуют банки, Плимут-рок,

Ликуют землевладельцы,

Пораженные кровосмесительством.

Проиграли рощи в Колорадо,

Колокольчики в Скалистых горах,

Фермеры Техаса

Проиграли питтсбургским улицам.

Проиграли цветы,

Тихий океан и Миссисипи.

Пали молодые под ударами глупых старцев.

В сосуды с ядом заключены торнадо.

Пало мое детство, пала моя мечта.

Что касается книги, родившейся из баталий вокруг дензнаков конца 1890-х годов, это была не «Монетная финансовая школа», а странная, но классическая книжка для детей Лаймена Фрэнка Баума «Волшебник из страны Оз». Баум — журналист со Среднего Запада, в 1900 году решивший, что он хочет написать всеамериканскую сказку. Благодаря одноименному мюзиклу 1939 года с Джуди Гарленд всем известна история о том, как огромный канзасский смерч унес Дороти и ее маленькую собачку То-то в волшебную страну Оз, где их домик приземлился прямо на голову Злой Волшебнице Востока, и они пошли по дороге из желтого кирпича на встречу с волшебником, который вернет Дороти домой, излечит Льва от трусости, подарит Железному Дровосеку сердце, а Страшиле — мозги.

В 1964 году Генри М. Литтлфилд написал прелестную статью[111], указавшую на некоторые забавные параллели между сказкой Баума и политической ситуацией 1890-х годов. «Волшебник из страны Оз», как выяснилось, был романом, в котором под вымышленными именами героев выведены реальные лица. Его расшифровка стала предметом академических штудий, дополнительно подстегивавшихся в 1960-е годы преподавателями истории в отчаянных попытках завладеть вниманием нерадивых студентов.

Прочерчивались все новые параллели. Страшила символизировал фермера, Железный Дровосек — фабричного рабочего, а Уильям Дженнингс Брайан был Трусливым Львом. Марк Ханна, гуру Республиканской партии, стал Волшебником, которого путешественники встретили в Изумрудном городе, где все носили очки с зелеными стеклами на золотых застежках. Он оказался крошечным сморщенным мошенником, сумевшим при помощи огромных рычагов и шестеренок убедить народ в своем всемогуществе. Оз являлось основой его власти — золотом, измерявшимся в унциях. При этом Злая Волшебница Запада, поработившая Желтых мигунов, была империалистической Америкой, отобравшей Филиппины у Испании и отказывавшаяся, подобно Георгу III, предоставить им независимость.

В собачке Тото, исходя из ее клички, достоинства и природной способности жить без алкоголя, обнаружили символ фракции трезвенников в рядах популистов. Дороти — это юная Мэри Лиз, популистская активистка из Канзаса, чьим лозунгом, адресованным фермерам, было: «Меньше кукурузы и больше ада!» (И чей полный рецепт достижения мировой справедливости заключался в глобальной сегрегации рас: популистов волновала не только почтово-сберегательная система и минимальный размер заработной платы.) Страшное маковое поле, на котором заснул Трусливый Лев, было антиимпериализмом собственной персоной — тем самым пунктом партийной программы популистов, из-за которого Брайан чуть не забыл о главном вопросе, касающемся серебра в соотношении к золоту шестнадцать к одному. Удостоилось упоминания и «преступление 1873 года»: в Изумрудном дворце Дороти проходит по семи коридорам и трем лестницам.

Четыре друга, разумеется, обнаруживают свои реальные способности, раскрыв коварный обман Волшебника, и, обзаведясь серебряной масленкой от ржавчины, Железный Дровосек возвращается к своей работе, чтобы вновь размахивать золотым топором с серебряным лезвием. Биметаллизм торжествует. Дороти, стуча серебряными башмачками, возвращается в Канзас.

Существует великое множество тех, кто питает оправданные подозрения насчет теорий вокруг романа: в конце концов, все они не могут быть верны, и Злая Волшебница Востока — это либо Гровер Кливленд, либо промышленный капитализм, а Злая Волшебница Запада — империализм, Мак-Кинли или популисты. Читателю лучше вернуться к первоисточнику — очаровательно робкому сочинению Литтлфилда, которое лишь содержит некоторые предположения.

Новая интересная трактовка Уильяма Р. Лича вообще не рассматривает роман Баума в качестве набора милых сердцу популистов ценностей одноэтажной Америки. В его прочтении «Волшебник из страны Оз» — эксцентричное торжество чудодейственной животворящей силы городской жизни, столь же роскошной и волшебной, какой предстает жизнь в Изумрудном городе, с его слухами об удивительно чистом и удобном «Белом городе», в котором угадывается Всемирная выставка в Чикаго 1893 года. Капля современной теософии на тинктуре традиционной американской шумихи породила «оптимистичную светскую» историю «с терапевтическим эффектом», в которой люди получают то, чего хотят, с помощью одного лишь жизнерадостного взгляда на вещи. «Волшебник из страны Оз» не призывает вернуться к старой доброй биметаллической Америке, а помогает американцам ощутить блага новой индустриальной экономики, дарующей каждому досуг, богатство и потребительские товары.

Баум определенно не имел ничего против больших городов и несколько раз посещал Всемирную выставку. Возможно, он распевал в адрес Брайана песенки с теми самыми республиканскими оптовыми торговцами мануфактурными товарами, поскольку кроме «Волшебника из страны Оз» в тот же год опубликовал книгу под названием «Искусство декорирования окон и интерьеров мануфактурными товарами». Баум был республиканцем и сторонником звонкой монеты, взявшимся написать американскую сказку. Это не Ла-ла-ленд, в которой обитал один из «сильверитов»: сказка практически писала себя сама.

Ветер уже захлопал в парусах «сильверитов». когда в 1900 году Уильям Дженнингс Брайан проиграл вторую избирательную кампанию Мак-Кинли. В Австралии, Южной Африке и на Клондайке нашли новые огромные месторождения золота, которые вместе с изобретением способа извлечения золота из руды при помощи цианирования резко увеличили мировые запасы золота и снизили на него цену. В конечном счете долларов стало больше. У фермеров было меньше оснований для недовольства: цены вновь поползли вверх. В марте 1900 года США окончательно перешли к золотому стандарту. Когда переполох улегся, выяснилось, что серебряный доллар больше никому не нужен.

«Монетчик» Гарвей продолжал свою деятельность. Он обнаружил, что когда британские инвесторы приобретали в Америке землю, статистика в тех местах демонстрировала рост числа самоубийств, помешательств и преступлений. Он поддерживал буров в Южной Африке против англичан и филиппинцев (предполагаемых Желтых мигунов Баума) и против американского империализма, который попытается насадить в Америке монархическую систему. включая постоянную армию. У него были доказательства того, что такая попытка будет сделана:

в их числе — леденящий душу факт, что одна из кроватей в Белом доме «изготовлена по образу и подобию постели, на которой спит английская королева».

В 1900 году, после вторичного поражения Брайана, Гарвей покинул Чикаго, приобрел кусок земли близ горы Озарк, у городка Роджерс в штате Арканзас и открыл гостиницу. В отеле были венецианские гондолы, скрипачи, частная железная дорога и собственный банк. Едва ли он удивился, когда его предприятие прогорело. В 1920-м Гарвей начал воздвигать огромный обелиск, достигавший 40 квадратных футов у основания и 130 футов в высоту. В нем он намеревался поместить все написанные им книги, наряду с различными артефактами двадцатого столетия. На вершине планировал поместить табличку со словами: «Когда ты прочтешь это, спустись вниз и отыщи причину гибели современной цивилизации».

Он выкопал котлован под фундамент и к тому моменту, когда возвел то, что называл вестибюлем, «асимметричную массу бетона и камней в форме сидений, но без намека на какой-либо правильный порядок», как описал один местный репортер, у Гарвея закончились средства. Вестибюль превратился в аттракцион, и люди приезжали поглазеть за входную плату на это безумие. Похоже, это вдохнуло в Монетчика новые силы, и в 1932 году, за четыре года до смерти, в возрасте восьмидесяти четырех лет, Гарвей сделал то, что всегда должен был сделать, — выдвинул свою кандидатуру на пост президента.

15. Работая на доллар янки

Власть — Скромность — «Накопленные возможности» — Англичане — Нет деньгам — Окончательные деньги

Миф об англоманах оказался твердым орешком, но в конце концов он должен был исчезнуть — если страна собиралась обрести уверенность в себе. Несмотря на страхи Брайана, золотой стандарт 1900 года ознаменовал окончательный расцвет независимости США, а не ее конец. Страна встала в один ряд с остальными мировыми нациями. Не успеет смениться поколение, как она будет доминировать.

Разумеется, этот процесс не шел непрерывно: скорее, это была последовательность небольших шагов, каждый из которых приближал страну к достижению подлинной независимости. Возможно, начало было положено с исчезновением фронтира, когда Америка вдруг почувствовала себя империей. Потом все постепенно осознали, что давнее перетягивание каната между англофобами и англофилами не отвечает реальности: в последние годы XIX века ссоры между ними велись на чрезвычайно повышенных тонах, но, после того как США взяли за стандарт золото и покончили со своим вековым романом с серебром, они достигли статуса мировой державы. Конечно, желтый металл не мог решить всего: денежная паника 1907 года доказала, что банки слишком слабы для поддержания экономики на плаву, и Конгресс учредил Федеральную резервную систему.

Как бы то ни было, Америка больше не была на краю света. К концу Первой мировой войны США превратились из страны с колоссальной задолженностью в мощного кредитора: они больше не нуждались в импорте капитала и даже в импорте идей. В 1919 году президент Вильсон продиктовал свои знаменитые «Четырнадцать пунктов» в Версале, и Америка оказалась в положении наставницы Европы, которое позднее лишь укрепилось. Великобритания хотела поддержать свободную конвертацию национальной валюты в золото — за возвращением к этому давнему обязательству после опустошений Первой мировой стоял не кто иной, как Уинстон Черчилль. «Если британский фунт не будет тем стандартом, на который ориентируется и которому доверяет каждый, — заявил он в Палате общин в 1925 году, — бизнес не только в рамках Британской империи, но и во всей Европе может перейти с фунтов стерлингов на доллары». «Таймс» полагала, что пора «встретить доллар лицом к лицу».

Одна за другой страны отказались от золотого стандарта. США были в числе последних среди тех, кто покончил с золотом, оказавшись перед лицом Великой депрессии. Однако базисная цена на золото для международных расчетов устанавливалась в долларах, и к 1940 году многие ведущие страны мира разместили на хранение свой золотой запас в Нью-Йорке. Пятьюдесятью годами ранее они скорее бы удавились.

могущество может выражаться в напыщенно броских внешних эффектах, успешно или безуспешно скрывающих пустоту и неуверенность: помпезность и пышность часто характеризуют империю в момент ее упадка. Или может, вероятно с еще большим эффектом, обходиться без показухи.

Доллары 1880-х и 1890-х годов трубили о триумфе. Оборотную сторону купюр украшала знаменитая картина Трамбла «Декларация независимости» или греческие богини с прогрессивными именами «Пар». «Электричество», «История». Иногда они были выдержаны в батальном жанре: один из знаменитых вариантов дизайна 1890-х предложил ватагу американских амазонок, срывавшихся с купола Капитолия на сверкающих крыльях в вихре свободных одеяний под гром фанфар и полыхание факелов. Рядом с ними неслись бьющие копытами и фыркающие кони, запряженные молнией в колесницу. Они явно несли миру свет Америки, или, скорее, свет Вашингтона Америке. Под всем великолепием и апломбом этих «крестоносцев» чувствовалась пустота. Они слишком заботились о собственном благополучии.

К концу 1920-х годов США больше не требовалось бороться за место под солнцем, и долларовые банкноты стали менее кричащими и более лаконичными. Долларам не нужно было трубить в фанфары: Америка уже стала будущим. Небоскребы, контрабандный джин, легкие деньги, джаз: Гарлем был одним из районов Парижа или наоборот. За несколько месяцев перед великим крахом на фондовой бирже 1929 года доллар принял свой почти окончательный вид. Ради экономии доллары уменьшились до современных размеров. Изображения на них были и остаются по сей день откровенно американскими: в них разом сливаются история и миф. Миф американского запада сохранили в привычных гирляндах из лавровых листьев и шрифте букв: каждая банкнота изображала одного из президентов, так или иначе сыгравших свою роль в драме рождения нации.

Единообразный по всей Америке, доллар стал совершенным ингредиентом платежного чека корпораций. Беспутные доллары из бревенчатых хижин и бочек из-под картофеля принадлежали совсем другой эпохе, когда людям приходилось самим принимать решения и самостоятельно же себя развлекать. Деньги были тем, о чем они условились в своих интересах. Выпускаемый Федеральным резервом доллар был подобен элегантному и хорошо оплачиваемому адвокату, непреложному партнеру Большого бизнеса. Он и сам был своего рода Большим бизнесом: подобно «Жестяной Лиззи»[112] или голливудским фильмам, доллар стал тем, на что можно положиться:

успокоительно привычная величина от одного побережья до другого: бренд, который, наряду с прочими брендами, начал завоевывать и даже определять национальные черты американцев. Доллар способствовал этому. Единообразие снижало цены — точные цены подталкивали к единообразию.

Джефферсон хотел, чтобы земля и доллар шли рука об руку. Когда индустриальная Америка обнаружила и начала поощрять безграничные аппетиты потребителя, товары стали тем, чем для предыдущего поколения была неисчерпаемая земля: Генри Форд платил своим рабочим достаточно высокое жалованье, чтобы они могли приобрести его автомобили, почти так же, как Америка эпохи существования «границы» предлагала по дешевке свои земли, чтобы расширять собственную экспансию. К этому, как ни крути, сводится логика демократии: приятное право на новые фермы в новых землях либо на новые автомобили для передвижения по новым дорогам, предоставленным государством.

эдмунд уилсон писал в своей книге «Европа без путеводителя»:

«Мы зарабатываем деньги, и это нас опьяняет, но, когда мы тратим их, это кружит нам голову в той же мере. Деньги для нас — окружающая среда, условие жизни, словно воздух. Но в английском языке деньги почти всегда означают собственность. Доллар — это нечто, что вы преумножаете, — иногда оно расширяет ваш дом, дает механическое оборудование, оно ускоряется, но с той же легкостью замедляется и обесценивается. Это ценность, которая может быть чисто умозрительной, и все же на какое-то время она позволяет мечтам воплощаться. Но фунты, шиллинги, пенсы — осязаемы, внушительны, тяжелы; они суть предметы, которые приобретают и которыми владеют».

Деньги Старого Света воплощали надежность, доллар же больше говорил о возможности. «Распоряжаться деньгами — единственная выгода от обладания ими», — писал Бен Франклин. Нельсон В. Олдрич назвал их «сохраняемой возможностью», средой, в которой действует дух предпринимательства, «подвижный, легкий и мощный, но в остальном столь же непослушный желанию, как и вода».

Европейцы часто жаловались на то, что американцы одержимы деньгами, и что доллар занял место культуры в американском обществе. Так думают и некоторые американцы, а за пределами Европы данное представление разделяют почти все. Как и в любом обобщении, в нем есть зерно истины: вы можете отыскать американцев, вовлеченных в ритуал трат и демонстрации достатка во всех слоях общества, на что указал американский социолог Торстейн Веблен, который ввел термин «демонстративное потребление». Во время своего первого приезда в США я был изумлен, когда услышал по радио, как ведущий умоляет своих слушателей слать ему деньги, или когда видел списки меценатов, высеченные в мраморных вестибюлях библиотек и музеев.

Но, поскольку вполне заурядные аспекты американской культуры вроде бигмака или Голливуда пользуются таким спросом за рубежом, больше похоже на то, что злые языки Старого Света забыли о парадоксе иронии, которую сами неустанно расточали в адрес американцев. Несмотря на существование бургеров и голливудского рагу из ворованных сюжетов, сделанных звезд и штампованных текстов, никто вас не заставляет есть и смотреть всякую дрянь. Как никто не принуждает покупать, но старое правило гласит: «Качество товара на риск покупателя».

Для денег Старого Света доллар казался завораживающим. «Да, деньги сейчас — главное, — писал Уильям Дин Хоуэллс в романе "Возвышение Сайласа Лэфема". — В них — романтика и поэзия нашего века. Именно они прежде всего волнуют воображение. Приезжающие к нам англичане более всего интересуются новоиспеченными миллионерами и больше всего их уважают»[113]

Скотт Фицджеральд мог лично наблюдать англичан восемьдесят лет назад: «Они все хорошо одеты, выглядят слегка голодными и разговаривают с солидными и преуспевающими американцами низкими, серьезными голосами. Я был уверен, что они что-то продавали: облигации, страховки или автомобили. Они, самое малое, агонизировали от осознания близости легких денег и были убеждены: несколько слов, сказанных нужным тоном, — и состояние у них в кармане». П. Г. Вудхауз тоже их слышал — целые пароходы Понго и Бертрамов, достаточно расторопных, чтобы пересечь Северную Атлантику и проверить свои вложения. Со времен сэра Уолтера Рэли[114] англичане всегда возлагали на Америку надежды и не могли избавиться от старой привычки отождествлять ее с деньгами. «Ба, приятель, — восклицал один из персонажей пьесы Бена Джонсона[115],— да у них даже ночные горшки золотые», — и тысячи англичан, шотландцев, уэльсцев, ольстерцев и ирландцев верили ему. Викторианские графы без гроша за душой женились на американских наследницах, торговля состояниями и титулами превратилась в избитую шутку по обе стороны Атлантики. (Президент Линкольн забавлялся этим сюжетом, облеченным в популярную пьесу «Наш американский кузен»[116], от души смеясь над постановкой в театре Форда, пока не был сражен пулей Бута.) От компьютеров до Интернета и «Театра шедевров»[117] — англичане неизменно продавали вещи солидным и преуспевающим американцам. Доллары никак не могли им надоесть.

И пусть иногда жажда денег проявлялась на периферии американской цивилизации в мрачных неврозах или во вспыхивающей и гаснущей грусти Гэтсби[118], американцы, как мне кажется, в целом, получают от своих денег изрядную долю невинного удовольствия. Выходки богачей, например, служат развлечению миллионов. Всемогущий Доллар, несомненно, является их богом, но это языческое божество олимпийского рода, почти беззаботно вмешивающееся в дела местных жителей. Есть особый род гордыни, которую боги доллара обычно наказывают наиболее эффектно: властители мира отправляются из своих пентхаусов прямиком в тюремные камеры: Говард Хьюз спасается от микробов в затянутом целлофаном гостиничном номере в Вегасе; фейерверки банкротств, помпезные разводы, ледяной страх Эндрю Карнеги, который говорил, что умирающий богачом человек умирает опозоренным, и раздал пожертвований на 350 млн долларов.

Многие американцы относились к доллару с презрением. «Нам было очень отрадно, если бы доллар янки полностью и навсегда исчез из нашей речи», — фыркала редакторская статья в «Ричмонд Виг», одной из газет с американского Юга в годы Гражданской войны. Марк Твен воспринимал внезапное богатство в качестве чудесной шутки в своем романе «Налегке». Люсиус Биб называл деньги дрянью, которую годится только раскидывать из последнего вагона движущегося поезда. Американцы придумали выражения «слишком молодой» и «бедная маленькая богатая девочка» наряду с «пришло махом — ушло прахом». «Из грязи в князи» — обычная история, но «из грязи в князи и обратно» и в иной последовательности было почти таким же распространенным явлением. Многие американские состояния сделали те, кто не особенно интересовался деньгами: их интересовал процесс. В начале 1930-х годов закоренелый гангстер, которому отчисляли процент с продажи каждого алкогольного напитка в стране и который, возможно, был богатейшим человеком на планете, ничего так не любил, как бездельничать, сидя в майке и уплетая мамины фрикадельки. Как и Карнеги, многие из числа сколотивших состояние прилагали почти столько же усилий, чтобы от него избавиться. Или растрачивали его, что, пожалуй, сводилось к тому же. На самом деле упорное нежелание американского общества устроить кровавую революцию против сверхбогатых проистекало из отношения к деньгам, из-за которого американцы смотрели на деньги как на своеобразное погодное явление: деньги проливались, словно дождь, текли то туда, то сюда, разливались широким половодьем, иссякали. Когда дело касается денег, американцы реагируют на удивление философски.

Всегда существовал и противовес из тех, кто вообще не хотел иметь дело с деньгами, включая ряд умозрительных и утопических сообществ, пытавшихся упразднить деньги и думать о чем-либо другом (на ум, пожалуй, приходит рабство). Роджер Уильямс, прибывший в Массачусетс в 1637 году и основавший колонию Род-Айленд, сразу увидел абсурдность принадлежности Америки королю; он презирал алчных колонистов и полагал, что индейцы с их ракушками ближе к Богу. Несколько поколений американских пионеров охотно обходились без денег, живя за счет кредита и бартера. Полагающиеся на собственные силы, самодостаточные и иногда отрезанные от остального мира, сельские жители почти не пользовались деньгами до изобретения торговли по почте универмагов Сирза и Рёбака. Фредерик Ло Ольмстед, путешествовавший по Югу в 1854 году, слышал о тех, кто никогда не имел дело с деньгами. А составленные пионерами конституции нескольких штатов на Среднем Западе фактически объявляли банки вне закона.

Мистики во многом разделяли взгляды Гекльбери Финна, которой попросту бежал от «сивилизации», как от тугого воротничка. Гекк Финн поспешил прочь на плоту по Миссисипи, но сорок лет спустя бродячий образ жизни во многом был привязан к железным дорогам, которые, с одной стороны, сделали некоторых баснословно богатыми: Джея Кука, Корнелиуса Вандербильта, Эндрю Карнеги (поставлявшего сталь), Джима Фиска, а с другой — позволили бродягам бесплатно путешествовать в вагонах, а иногда и под ними, вдоль и поперек Соединенных Штатов, выпрашивая работу, чаевые, еду, пиво, ботинки и случайно встречаясь вновь за тридевять земель. Возможно, это и были «два великих класса — бродяги и миллионеры», о которых говорил манифест популиста Игнатиуса Доннелли.

Бродяги оставляли небольшие памятники своей культуры: починенные ворота, покрашенные амбары.

Словечко «панк» происходит из лексикона бродяг. «Большая гора сладостей» была мечтой кого-то из малолетних бродяг, испуганного вниманием старших и более сильных товарищей в вагоне. Но здесь было место и «аллилуйя! я — бродяга» в честь беззаботной жизни. Деньги порождают желания, а желания — головную боль: хобо считали (и пели о том), что лучше вообще отказаться от денег и собственности, жить подобно цветам в поле — точнее, подобно странствующим цветам.

Хобо обычно жили за счет щедрот сограждан, но иногда хобо брал пятицентовик и что-то выцарапывал на его аверсе — автопортрет или, к примеру, осла. Никель ниспослан Богом, поскольку стоил немного, был велик по размерам и податлив в качестве материала: изящно сделанный предмет, особенно старый никель с головой индейца на аверсе и бизоном на реверсе нравился бродягам больше всего. Монета попадала им в руки, подобная миллиону прочих пятицентовиков. Они прекращали ее жизнь в качестве денег — кто возьмет порченый «никель»? — и превращали в произведение искусства. Они лишали его общепринятого условного значения и находили ему какое-то другое[119].

после 1929 года доллар оставался неизменен в качестве прочно установленного и торжественно провозглашенного канона. Только в Америке любой желающий может расплачиваться деньгами, отпечатанными 150 лет назад. Ни одна из мировых валют не выглядит так же. как 80 лет назад: однофунтовая банкнота Банка Англии с 1914 года меняла свой облик шесть раз и в конечном счете исчезла. Ни у кого другого нет купюры с изображением винтажного автомобиля. едущего мимо какого-то общественного здания, или подобного старому высокому автомобилю с боковыми подножками, пыхтящему у здания Казначейства на десятидолларовой купюре. Ни у одной другой преуспевающей страны нет эквивалента однодолларовой купюры — только монеты.

Если и была минутная слабость, проявление мимолетной тревоги, она случилась в 1956 году, в разгар «холодной войны», когда на долларовых банкнотах появилась надпись «На Бога уповаем». Целью было доставить удовольствие тем, кто относился к своим долларам серьезно, равно как к своему флагу и присяге на верность. Им также нравилось, что в долларах ничего не менялось, поэтому, когда кто-то в 1957 году сравнивал две купюры, и на одной значилось «На Бога уповаем», а на другой— нет, он подпрыгивал от радости. Это было именно то, что нужно для раздувания полномасштабной «красной опасности»: надпись, вероятно, кто-то убрал.

Красные под кроватями ил и призрак корейцев за копировальным аппаратом заставили Секретную службу высказаться в пользу ревизии дензнаков в начале 1980-х. Они предложили три прототипа двадцатидолларовых купюр, с дюжиной нововведений, призванных разорить фальшивомонетчиков: химическими маркерами, голограммами, микропечатью, вшитой в купюру полоской из полимера и большим числом цветов, неподвластных копировальной технике. Когда эти прототипы достигли Белого дома, министру финансов сказали, что они «не пойдут». В глазах многих политиков попытки «подлатать» доллар были равноценны перекраиванию государственного флага. Купюры претерпели незначительные изменения в 1990-х, но зеленая оборотная сторона сохранилась. Как заявила «Нью-Йоркеру» казначей Мэри Элен Уитроу, «зеленый — цвет благополучия, и черный тоже хорош — он показывает, что мы надежны, солидны и "в плюсе"»[120]. А я-то думал, что цвет благополучия — розовато-лиловый!

Общество весьма консервативно в том, что касается денег. Оно отказалось от монеты, и запустить в оборот двухдолларовые купюры оказалось нелегким делом — возможно, из-за старого суеверия, отождествлявшего двухдолларовую купюру с близнецами, или в силу памяти о давней традиции, делавшей два доллара стоимостью услуг проститутки. Когда внешний облик долларов впервые за 70 лет начал меняться, общественная реакция была прохладной.

В 1966 году австралийцы окончательно отказались от фунта стерлингов и объявили конкурс на лучшее название для новой, десятичной денежной единицы. Министр финансов предложил «остер»[121]. Граждане предлагали такие варианты: «берра», «викта», «тасма», «ньювал», «кви», «кук», «смити», «альп», «брамби»[122], «анзак»[123], «мельба»[124], «сорока», «кембер», «ригал», «эврика», «билли», «пасифик» и «лапша». Правительство трезво составило шорт-лист, в который вошли «роял», крона, доллар, фунт и соверен.

Австралийский совет оптовиков заявил, что его члены, со своей стороны, надеются увидеть на банкнотах «австралийский доллар», но позиция правительства ужесточилась. Объявили, что 10 шиллингов получат название «роял»; 50-центовая монета будет кроной, 20 центов — флорином, а 10 центов — шиллингом. Находившиеся в оппозиции лейбористы насмехались над «причудливой терминологией» правительства и грозили ее упразднить в случае прихода к власти. Газете «Мельбурн Эйдж» название «роял» не нравилось по той причине, что оно превращало прилагательное в имя существительное: таким словом могут называть членов королевской семьи английские колумнисты, работающие в отделе светской хроники, но почтительным «жителям более суровых уголков Содружества» оно не по душе. Правительство уступило, хоть и заметив, что оно «не выбрало доллар изначально, так как это название не ассоциируется с Австралией».

Англичане перешли на десятичную денежную систему в 1971 году, намного быстрее отказавшись от шиллингов, чем это сделали в 1776 году американцы. Сторонники европейской интеграции двигались к своей конечной цели — единой европейской валюте.

Доллар не только то, чем кажется. Возможно, кроме прочего, от всех его уместных в девятнадцатом столетии гирлянд отдает публичным домом; в грузном шрифте сквозит налет вульгарности американского запада; в символах и девизах — сомнительная благопристойность, подобная ближайшим предкам нуворишей. Доллары так насыщены символами, что заставляют гудеть неутомимые мозги параноиков. Почему все купюры одинакового размера? Что за марка автомобиля «форд»? Каково значение цифры тринадцать? Не является ли Большая печать зашифрованной отсылкой к «новому веку»?

С этими людьми вы сталкиваетесь в Интернете, где с ними лицом к лицу сходятся силы, отстаивающие права собственности: Министерство финансов США, Бюро по выпуску денежных знаков ценных бумаг, Секретная служба США. Пожалуй, Интернет станет для доллара конечной остановкой. Когда вся страна опутана электронными деньгами — денежными карточками, кредитными карточками, чип-картами, прямым списанием, автоматическими переводами — наличные однажды станут уделом малоимущих. Величественность и великолепие доллара обернутся фикцией, скорее зрелищем, нежели хлебом: безвкусным гламуром для бедняков и дряхлых стариков. Ибо все остальные, то есть мы, будут подобны английской королеве, которая славится тем, что ей не приходится прикасаться к деньгам.

Библиография

Две общие работы об американской истории, написанные англичанами: Brogan Н. The Penguin History of the United States (London, 1990) и Johnson P. A History of American People (London, 1997). Трехтомник по социальной истории Дэниела Бурстина «Американцы» (Бурстин Д. Дж. Американцы: колониальный опыт / Пер. с англ. — М., 1993; Бурстин Д. Дж. Американцы: национальный опыт / Пер. с англ. — М., 1993: Бурстин Д. Дж. Американцы: демократический опыт / Пер. с англ. — М., 1993).

Общие работы о деньгах: The Oxford Book of Money / Ed. by K. Jackson (Oxford, 1995) и Angell N. Story of Money (London, 1930). Джеймс Бучан (Buchan J. Frozen Desire) и Нельсон Олдрич (Aldrich N. Old Money) показывают, как нужно писать о деньгах. Bernstein Paul L. The Power of Gold (New York, 2000): Davies G. A History of Money (Cardiff, 1994): Galbraith J. K. Money: Whence It Came and Where It Went (London. 1975); Weatherford J. The History of Money from Sandstone to Cyberspace (New York, 1997).

Об американских деньгах в частности: Hammond В. Banks and Politics in America from the Revolution to the Civil War (Princeton, NJ, 1957); Nussbaum A. A History of the Dollar (New York, 1957); Greider W. Secrets of the Temple: How the Federal Reserve Runs the Country (New York, 1989); Dorfman J.

The Economic Mind in American Civilisation (London, 1947); Скрупулезная книга Теда Шварца: Schwartz Т. A History of United States Coinage (San Diego, 1980).

Культурные аспекты, сформировавшие американский пейзаж, блестяще изучены в следующих работах: Stilgoe J. R. Common Landscape of America 1580 to 1845 (New Haven, 1982); Barth G. Fleeting Moments: Nature and Culture in American History (New York, 1990). Его отклик в изобразительном искусстве описан в следующей книге: Hughes R. American Visions: The Epic History of Art in America (London, 1997). Школа американского пейзажа получила великолепное освещение в лондонской галерее «Тейт»: American Sublime (Catalogue by Andrew Wilton and Tim Barringer. London, 2002).

О колониальной Америке: Silverman К. The Life and Times of Cotton Mather (New York, 1985); Van Doren C. Benjamin Franklin и «Автобиография» Франклина: Baker E. W., Reid J. G. The New England Knight: Sir William Phips, 1651–1695 (Toronto, 1998).

Ellis J. J. American Sphynx, The Character of Thomas Jefferson (New York, 1997); Halliday E. M. Understanding Thomas Jefferson (New York, 2001); McDonald F. Alexander Hamilton (New York, 1979).

Bathe G. and D. Jacob Perkins / The Historical Society of Pennsylvania, 1943; Early Engineering Reminiscences (1815–1840) of George Escol Sellers, edited by Eugene S. Ferguson (Washington, D. C., 1965).

Полковник Бейкер написал «Историю секретной службы Соединенных Штатов» (Baker. History of the United States Secret Service. Philadelphia, 1867), а Джекоб Моджлевер написал книгу о нем самом: Mogelever J. Death to Traitors (New York, 1960); The Bureau of Printing and Engraving’s History, 1862–1962 (New York, 1978).

Hofstadter R. Free Silver and the Mind of «Coin» Harvey // The Paranoid Style in American Politics and Other Essays (London, 1966); Hutson James H. Public Jealousy from the Age of Walpole to the Age of Jackson // Saints and Revolutionaries: Essays on Early American History (New York, 1984); Kohl L. F. The Politics of Individualism: Parties and the American Character in the Jacksonian Era (New York and Oxford, 1989).

История Дикси исследована в статье W. A. Philpott, Jr. Одно из лучших изложений обстоятельств «заговора против серебра» дано в книге Van Ryzin R. Crime of 1873: The Comstock Connection; A Tale of Mines, Trade and Morgan Dollars (Iola, Wise., 2001).

Lapham Lewis H. Money and Class in America: Notes and Observations on Our Civil Religion (New York, 1988). Отдавая дань Американской нумизматической ассоциации, я должен привести здесь название их журнала: «The Numismatist». Кроме того, я «ограбил» работы ряда профессиональных нумизматов и исследователей-любителей, в числе основных:

Agricola G. De Re Metallica, transl. and ed. by Herbert Clark Hoover and Lou Henry Hoover (London, 1912).

American Currency, 1789–1866, papers delivered to the American Numismatic Society in New York City in 1985.

Billington R.A. Western Expansion: History of American Frontier (New York, 1949).

Burrell O.K. Gold in the Woodpile: An Informal History of Banking in Oregon (University of Oregon, 1967).

Calder L. Financing the American Dream: A Cultural History of Consumer Credit (Princeton, NJ, 1999).

Coffin J. Our American Money: A Collector’s Story (New York, 1940).

Dillistin William H. Bank Note Reporters and Counterfeit Detectors, 1826–1866 (New York, 1949).

Garber D. W. Wildcat Banks on the Mohican Frontier (privately printed, 1975).

Griffiths William H.The Story of American Bank Note Company (New York, 1959).

Hart Albert B. American History told by Contemporaries, 1897–1904.Vols. 1–4 (New York, 1897–1925).

Hildreth R. Banks, Banking and Paper Currencies (1840).

Hunnisett B. Engraved on Steel (London, 1998).

Johnson David R. Illegal Tender: Counterfeiting and the Secret Service in Nineteenth Century America (Washington, D. C., 1995).

Knox J. J. United Stated Notes (London, 1885).

Mckay George L. Early American Currency (New York, 1944).

Newman Eric P. The Early Paper Money of America (Racine, Wisc., 1967).

Newman Eric P., Doty Richard G. Studies on Money in Early America (New York, 1976).

Ormsby W. L. Bank-Note Engraving (New York, 1852).

Patterson Richard S., Dougall R. The Eagle and the Shield: A History of the Great Seal of the United States (Washington, D. C., 1976).

Phillips H., Jr. Historical Sketches of the Paper Currency. Vols. 1–2 (Roxbury, Mass., 1865–1866).

Raguet C. Currency and Banking (Philadelphia, 1839).

Unger I. The Greenback Era (Princeton, NJ, 1964).

Wilson Th. The Power «To Coin Money»: Exercise of Monetary Powers by the Congress (New York, 1992).

Wroth Lawrence C. The Colonial Printer (New York, 1931).

Благодарности

Слова благодарности, равно как государственные и частные долги, причитаются:

— моему отцу, Ричарду, спровоцировавшему это исследование открытием, что гринбеки обязаны своим зеленым цветом жуку, обитающему во Французской Гайане (если бы только это было правдой!);

— Саре Челфент, моему агенту, — за ее энтузиазм и ясность:

— моему редактору Джеку Макри — за его добродушную критику и многочисленные одолжения:

— Кэти Хоуп в Хольте, которая попутно управлялась с таким большим количеством мелочей:

— Джейн Колвард из Американской нумизматической ассоциации в Колорадо-Спрингс, которая вышла далеко за рамки своих служебных обязанностей, когда подсказывала мне нужные книги, и затем, во время поиска многочисленных иллюстраций.

Спасибо Ричарду Доти в Вашингтоне.

Также я должен:

Тому Молнеру и Энди Бриммеру — в Нью-Йорке: Бену Макинтайру, Кейт Мюир и Мюррею Шенксу — повсеместно:

Кейт и нашим мальчикам:

Иззи, Уолтеру и Гарри, мирившимся с пребыванием под одной крышей с Монстром. За их терпение, как и все остальное, ничем не отплатить.

Примечания

1

Монета в пять центов (прим. пер.).

2

Монета в десять центов (прим. пер.).

3

Награбленное добро, добыча (прим. пер.)

4

Истории простых американцев, питавшихся деньгами и надевавших их, о которых я скажу ниже, не противоречат этому утверждению. Американцы даже скуривали деньги и использовали для подгонки досок. Но в каждом случае те переставали быть деньгами (прим. авт.).

5

Перечислены амер. жаргонизмы, означающие доллар или деньги: spondulicks, bucks, dough, wad, ready, boodle, beans, simoleon (прим. пер.).

6

C-note (амер. сленг) — стодолларовая купюра (прим. пер.).

7

Sawbuck (амер. сленг) — десятидолларовая купюра, дословно: «козлы» (прим. пер.).

8

«Записки о нужной и полезной политике в Испанской республике» (исп.).

9

Thal (нем.) — долина. Отсюда английское dale или dell (прим. автора).

10

«Книга о подземных животных» (лат.).

11

В русском переводе: «О горном деле и металлургии в двенадцати книгах». М.: Недра, 1982.

12

Овидий «Метаморфозы» (пер. с латинского Шервинского С. В.).

13

Современные ученые обнаружили, что у Фипсов было только шесть детей, по они имели дело с записями едва ли более надежными, чем легенда (прим. автора).

14

См.: Perlin, John. A Forest Journey: The Role of Wood in the Development of Civilization. New York, 1989.

15

Фронтир (англ. frontier — граница, рубеж) — зона освоения американского Дикого Запада, которая постепенно смещалась на запад, вплоть до Тихоокеанского побережья. Бюро переписи населения США определяло фронтир как границу, за которой плотность населения была менее двух человек на квадратную милю (прим. пер.).

16

Один фатом, или морская сажень, равнялся 6 футам = = 2 ярдам = 1,829 м (прим. пер.).

17

Мера длины, обычно равная четырем дюймам — приблизительно 10,16 см (прим пер.).

18

Алхимия по-прежнему открывала новые возможности. Интерес к ботанике, химии, металлургии, астрономии и медицине побудил прежнего губернатора Массачусетса Джона Уинтропа-младшего стать первым американским членом-корреспондентом Королевского общества — главной научной ассоциации Британии. Он продавал тайное медицинское снадобье под названием «рубила» и имел обыкновение отправляться на одну из гор Массачусетса, Говернор-Ринг, чтобы провести «три недели в лесах <…> раскаливая руду, выплавляя металлы и отливая золотые кольца» (прим. автора).

19

Недавно часть потопленного флота сэра Уильяма Фипса исследовали с тщательностью, которую он, вероятно, с профессиональной точки зрения, счел бы непонятной: ведь в обломках не было ничего, кроме сгнившего дерева, мушкетов и столовых приборов (прим. автора).

20

Название Британской академии наук (прим. пер.).

21

Судьей был зять Джона Гулля, жена которого принесла ему знаменитое приданое в виде серебряных шиллингов (прим. автора).

22

Не то чтобы всякий священник хмурил брови над этой проблемой. «Джентльмены! Вы должны поступать со своими бумажными деньгами так же, как все мудрые мужья поступают со своими женами: примиритесь с ними, — наставлял преподобный Джон Вайз в 1721 году. — Без жен не обойтись. Величайшее искусство заключается в том, чтобы примириться с необходимым и обратить его в счастье». Сам Вайз, видимо, не спешил следовать собственному рецепту, так как позднее подавал прошение о выплате ему жалованья в звонкой монете (прим. автора).

23

«Христианский философ» (1721). В своем сочинении «Стремление к добру» (1710) он доказывал, что, возможно, величайшим грехом, в который может впасть человек, является изъятие из обращения и накопление денег [прим. автора).

24

Реклама Уильяма Паркса в Gazette от 26 июля 1744 года.

25

Генри Торо (1817–1862) — американский писатель, мыслитель, натуралист, общественный деятель, аболиционист (прим. пер.).

26

Печь Франклина (пенсильванский камин) — экономичная малогабаритная печь для дома, созданная Б. Франклином в 1742 году. Стала одним из самых популярных его изобретений, до сих пор используется во многих странах мира, но по принципиальным соображениям не была запатентована (прим. пер.).

27

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) — английский писатель начала XX века (прим. пер.).

28

Ныне Питтсбург (прим. пер.).

29

Поль— мера длины, 1 поль = 5,5 ярда или 5,03 м (прим. пер.).

30

Buck— самец любого животного, олень (англ.).

31

«Символы и эмблемы этнополитики» (лат.).

32

«Главные идеи христианско-политических символов» (лат.).

33

«Хранилище эмблем» (лат.).

34

William Barton. Memoirs of the Life of David Rittenhouse (1813).

35

Королева появилась на банкнотах Банка Англии только в 1965 году, как раз вовремя, чтобы капитализировать постимперскую тягу к монархии туристов со всего мира (прим. автора).

36

Буквальный перевод с английского: «новый порядок» (прим. пер.).

37

Henry Phillips Jr. Historical Sketches of the Paper Currency of the American Colonies. 2-nd ser (1866). С учетом того, что доллар делился на восемь реалов, треть доллара была неудобной суммой, пока не пересчитывалась в местные фунты стерлинги, конвертируемые по курсу 4 шиллинга 6 пенсов за доллар, что давало один шиллинг и семь пенсов (прим. автора).

38

Charles Bullock. Essays on the Monetary History of the United States (New York, 1900).

39

Монета достоинством 5 шиллингов в Великобритании до введения десятичной системы (прим. пер.).

40

James Harvey. Paper Money: The Money of Civilisation. Liverpool, 1877.

41

Эвердюпойс — система весов, в основе которой лежит фунт, состоящий из шестнадцати унций (прим. пер.).

42

Так называемая Дорога диких мест, проложенная Буном — первопроходцем и охотником, одним из первых народных героев США (прим. пер.).

43

Название одноименной американской баллады (прим. пер.).

44

Переход к десятичной системе денежного счета (1 франк = = 10 десимов =100 сантимов) во Франции состоялся в апреле 1795 года.

45

Разговорное название монеты достоинством в пять центов (прим. пер.).

46

Самый известный роман английского писателя XVIII века Лоренса Стерна (прим пер.).

47

Буквальный перевод с англ. — принятие (assumption), что также значит вознесение на небо, Успение Богородицы (прим. пер.).

48

Отрывок из стихотворения (Epistle VII) ирландского поэта Томаса Мура (прим. пер.).

49

Ведя исправно и по отчетности свою деятельность, качая воду до девятнадцатого столетия, хотя ее уже нельзя было продавать, поскольку акционеры опасались, что, если деятельность прекратить, лицензия будет отозвана и банк потерпит крах, в 1950-х годах Манхэттенская компания осуществила слияние с компанией «Чейз Нэншнл», чтобы превратиться в «Чейз Манхэттен» (прим. автора).

50

Здесь имеется в виду созвучие с английским словом «rhi'

noceros» — носорог (прим. пер.).

51

Здесь имеются в виду сленговые названия долларов «cabbage», «kale», «lettuce», а не их русский, более распространенный вариант [прим. пер.).

52

Когда слово «bung» утеряло свой фекальный смысл, оно стало обозначать в том числе и «откат» или большое денежное финансирование, так что интерес городков Новой Англии понятен (прим. пер.).

53

Он никогда не посещал и США, поскольку те к моменту его приезда не существовали; Западная Флорида после революции перешла в руки испанцев. Остальные страны, использующие символ $: Австралия, Багамские острова, Барбадос, Белиз, Бразилия, Канада, Каймановы острова, Чили, Китай, Колумбия, Куба, Доминиканская республика, Эфиопия, Гайана, Гондурас, Гонконг, Ямайка, Либерия, Малайзия, Мексика, Новая Зеландия, Никарагуа, Перу, Филиппины, Сингапур, Тайвань, Тринидад и Тобаго, Уругвай и Вьетнам (прим. автора).

54

Мы никогда и не узнаем, действительно ли жители Нью-Гемпшира хотели отказаться от использования шиллинга, поскольку этот судьбоносный вопрос шел в паре с вопросом об изменении порядка голосования на выборах (прим. автора).

55

«Без защиты священного сана» не значило, что преступнику откажут в соборовании перед смертью. Надпись отсылала к древней привилегии, освобождавшей представителей духовенства от смертной казни. В данном случае священный сан не давал никаких послаблений (прим. автора).

56

Поскольку она использовала марлю, чтобы снять отпечаток с подлинной купюры, а затем сжигала ткань, дело развалилось за отсутствием улик: власти не смогли воспроизвести печатные формы (прим. автора).

57

Серия прокламаций «Американский кризис», выпущенная Пейном в 1776–1783 гг., в ходе Войны за независимость (прим. пер.).

58

УильямХау (Хоу) — английский государственный и военный деятель, главнокомандующий английскими войсками в Северной Америке в 1775–1778 гг. (прим. пер.).

59

Знакомый американец присутствовал на демонстрации пушки Перкинса в Лондоне, устроенной перед герцогом Веллингтоном. Рядом находился герцог Сассекс, и, «когда пули полились градом, и пальба достигла своей кульминации, я услышал, как он сказал вполголоса герцогу Веллингтону: „Превосходно, превосходно, превосходно, черт побери!“ Затем опять: „Превосходно, превосходно, превосходно, черт побери!“ И снова: “Превосходно, черт побери, превосходно!" И так далее, без вариаций. Несмотря на тривиальность, это был самый точный комментарий происходящего» (прим. автора).

60

Занятие не всегда возможное. «В мое время, — писал в 1820-х годах один из пионеров Индианы, — люди редко когда держали сразу два доллара одновременно» (прим. автора).

61

Remarks on the Manufacture of Bank Notes and Other Promises to Pay. Addressed to the Bankers of the South Confederacy. Columbia, South Carolina, 1864.

62

«Путь империи» — серия из пяти картин в стиле романтизма, созданная Томасом Коулом в 1833–1836 гг. Картины изображают появление, развитие и крах вымышленного города на фоне величественного пейзажа (прим. пер.).

63

Описана картина Фредерика Чёрча «Ниагарский водопад со стороны США» (1867) (прим, пер.).

64

Джон Адамс описал пятитомник как «мавзолей в сто квадратных футов у основания и двести футов в высоту» (прим. автора).

65

Имеется в виду Мейсон Лок Уимс, известный под кличкой «Пастор», автор знаменитого сочинения «Жизнь Джорджа Вашингтона с забавными историями, равным образом воздающими должное ему самому и поучительные для молодых сограждан» (прим. пер.).

66

Английский актер нечаянно подслушал трубочиста: «Билл, глянь! Вон идет актер (картежник) Купер». «Попридержи свой язык, Джон, — ответил коллега. — Кто знает, когда ты сам образумишься» (прим. автора).

67

Филадельфия нравилась не всем роялистам. «Как и во всех других американских городах, большинство женщин одеты в черное, и для того, несомненно, чтобы не нарушать бесконечную монотонность этой страны, — писал в 1818 году де Монтлезан, горячий сторонник Бурбонов. — Девушки были красивы, но с дурными зубами, крупными ступнями и чем-то отталкивающим в том, что касалось длины их ног» (прим. автора).

68

Имеется в виду англо-американская война 1812–1815 годов, получившая в Америке название «второй Войны за независимость» (прим. пер.).

69

Перевод Николая Караева.

70

Речь о так называемой Первой крикской войне 1813–1814 гг. — гражданской войне индейского племени криков, в которую вмешались войска США. Увенчалась массовым изъятием земель криков в пользу США и их индейских союзников — чероки (прим. пер.).

71

«Закон о переселении индейцев» от 28 мая 1830 года, согласно которому индейские племена юго-востока Америки должны были переселиться на запад, за реку Миссисипи (прим. пер.).

72

Речь идет о капитуляции американского генерала Уильяма Гулля в форте Детройт в августе 1812 года (прим. пер.).

73

На смертном одре он сожалел: «Я не повесил Келхена и не застрелил Клея». Келхен выступал за рабство и интересы Юга. У Джона Куинси Адамса в недругах ходили и эти двое, и сам Джексон вместе с Дэниелом Вебстером, «которые использовали свою популярность и свои грязные трюки, чтобы помешать моей карьере» (прим. автора).

74

Разновидность пекана — вида древесных растений семейства ореховых, распространенного на юго-востоке США (прим. пер.).

75

Компания Южных морей — английская торговая компания и финансовая пирамида, грандиозный крах которой в 1720 году побудил английский парламент принять закон (Bubble Act), запрещающий деятельность акционерных компаний без королевской хартии (прим. пер.).

76

Алексис де Токвиль — французский политический деятель. автор знаменитого историко-политического трактата «Демократия в Америке», написанного по итогам поездки в СШАв 1831 году(прим. пер.).

77

Мишель Шевалье— французский государственный деятель и экономист, совершивший поездку по Америке в 1833–1835 годах с целью изучить ее экономическое положение (прим. пер.).

78

«Заметки об Америке», «адресованные тридцати девяти английским семьям, которыми автор был уполномочен в июне 1817 года определить, какая часть Соединенных Штатов, если вообще какая-либо, подойдет им для проживания». Он получил удовольствие от поездки, но посоветовал им не затруднять себя эмиграцией (прим. автора).

79

Связывание брокером купюр по пачкам получило название «сортировки» — так возникло понятие «ассортимента» долларов, а английский язык обогатился новым словом (прим. автора).

80

Отец Иезекииля Найлса, плотник, погиб, когда ему на голову свалилась вывеска, которую он сам и прибил над дверями своей мастерской. Сын научился не доверять внешнему виду (прим. автора).

81

Имеется в виду долина Большого Соленого озера на территории современного штата Юта, куда мормоны переселились в 1847 году (прим. пер.).

82

«Саквояжники» (англ. carpetbagger) — выходцы из северных штатов США, приезжавшие после победы Севера в Гражданской войне 1861–1865 гг., в период так называемой «Реконструкции Юга» — ради скупки за бесценок собственности или занятия политических должностей (прим. пер.).

83

В годы Гражданской войны Джексон будет подписывать пачки банкнот Батл-Крик и отправлять их местным парням на фронт. Один из этих солдат воспользовался купюрой, чтобы купить десять пирогов с мясом у одного фермера. Первый пирог был превосходен, а второй, по всей вероятности, «был начинен крысой, и изготовившие пирог даже особо не позаботились вытащить хотя бы шкуру или шерсть грызуна». Этот солдат больше никогда не расплачивался банкнотами Батл-Крик (прим. автора).

84

«Мистер, — сказал Чарльзу Диккенсу железнодорожный кондуктор, — в Америке мы все незнакомцы» (прим. автора).

85

Лидия Мария Чайлд — американская писательница и журналистка, активно боровшаяся против рабовладения, а также за права женщин и индейцев (прим. пер.).

86

«Дикими» в 1830–1860-е гг. называли банки, зарегистрированные в штатах. Они печатали бумажные деньги, не обладая необходимым капиталом для их обеспечения (прим. пер.).

87

Жаргон брокеров: на англ. stump-tail и red-dog (прим. пер.).

88

На англ. wildcat также означает дикую или одичавшую кошку (прим. пер.).

89

Переводится это так: «Я приму банкноты из Иллинойса, Миссури и Индианы, а также Огайо и Кентукки» (прим. автора).

90

History of the Express Business (1881).

91

Старинная американская золотая монета в двадцать долларов (прим. пер.).

92

MacGrane R. С. The Panic of 1837: Some financial problems of the Jacksonian era (Chicago, 1924).

93

После 1844 года— слишком поздно для Джорджа Вашингтона — Филадельфия среди прочего прославилась самыми удобными и реалистичными вставными зубами: по странному совпадению, Джейкоб Перкинс предоставил свою технологию работы со сталью в распоряжение Чарльза Уилсона Пила, который в свободное от написания миниатюр и заведование Музеем естественной истории время с ее помощью отливал золотые зубные протезы (прим. авт.).

94

Николас Биддл помогал с проектом Стрикленда, получая удовольствие от одной мысли, что его влияние будет ощущаться здесь, в Вашингтоне, под самым носом у Джексона (прим. автора).

95

По имени английского государственного деятеля и финансиста XVI века Томаса Грешема (прим. пер.).

96

Уинфилд Скотт—американский генерал, дипломат и политик, главнокомандующий армией США с 1841 по 1861 г. (прим. пер.).

97

Железнодорожный туннель через одноименный горный массив на северо-западе штата Массачусетс, строившийся в 1855–1876 гг. (прим. пер.).

98

Устаревшее название нынешнего Янгона — крупнейшего города и бывшей столицы Мьянмы (прим. пер.).

99

Лайош Кошут—венгерский государственный деятель, революционер, журналист, вождь Венгерской революции 1848–1849 гг. (прим. пер.).

100

Роберт Эдвард Ли—генерал армии Конфедеративных Штатов Америки и главнокомандующий армией Конфедерации на заключительном этапе Гражданской войны (прим. пер.).

101

Роланд Маси— крупный американский бизнесмен, основатель сети универмагов «Р. Г. Маси и Ко» (прим. пер.).

102

Широкие брюки, собранные под коленом, которые надеваются с длинными носками и используются для загородных прогулок (прим. пер.).

103

Они тоже шли по стопам Джефферсона и переходили на десятичную денежную систему: Италия — в 1861 году, Германия — в 1871-м, вслед за объединением Австрия (Австро-Венгрия. — Прим. пер.) — в 1873-м, Россия — в 1900 году (прим. авт.).

104

The Congressional Globe — название официального издания протоколов заседаний Сената и Палаты представителей США с 1833 по 1873 г. (прим. пер.).

105

Этот же человек потом заявил, что он «не знал, что закон исключает серебряный доллар» [прим. авт.).

106

Сторонником идеи единого золотого стандарта (прим. пер.).

107

Выражение, закрепившееся за политэкономией с легкой руки английского историка Томаса Карлейля (прим. пер.).

108

Нагорье во внутреннем поясе Кордильер Северной Америки (прим. игр.).

109

Орган в моей крошечной деревенской церкви в Сассексе того времени был изготовлен в Бретлборо, штат Вермонт, «Эстей Орган Компани» (прим. авт.).

110

Чрезвычайно популярный в 1910-х годах американский поэт, начинавший как имажист. В поэзии использовал джазовые ритмы и кинематографический монтаж (прим. пер.).

111

Littlefield Henry М. «The Wizard of Oz»: A Parable on Populism//American Quarterly. Vol. 16. No. 1 (1964). P. 47–58.

112

«Модель Т»— первый автомобиль Генри Форда, выпускавшийся многомиллионными сериями (прим. пер.).

113

Дано в переводе 3. Александрова.

114

Английский придворный, государственный деятель, поэт и писатель конца XVII — начала XVIII века, фаворит королевы Елизаветы I. Прославился каперскими нападениями на испанский флот. Был одним из первых колонизаторов Северной Америки (прим. пер.).

115

Английский поэт, драматург и актер конца XVII — первой половины XVIII века (прим. пер.).

116

Комедия (1858) английского драматурга и юмористического писателя Тома Тэйлора, высмеивающая сложившееся в английском обществе представление об американцах как о грубых и невежественных дикарях (прим. пер.).

117

Английский сериал (1971–2012), построенный на адаптациях классических художественных произведений (прим. пер.).

118

Главный герой романа американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби» (прим. пер.).

119

Энди Уорхолл, кстати, занимался тем же. Разница заключалась в том, что он любил деньги, почитал их и стремился оставить у себя; некоторые люди, полностью разделявшие его чувства, удовлетворялись тем, что давали ему намного больше, чем кто-либо давал бродягам (кучу бумажек: Уорхолл складывал их по длине, что, как он уверял, делали Ротшильды, и хранил в полиэтиленовых пакетах) (прим. автора).

120

Игра слов: буквально «в черном» — «in the black» (прим. пер.).

121

Южный ветер (прим. пер.).

122

Неухоженная лошадь (прим. пер.).

123

Солдат Австралийского и Новозеландского армейского корпуса в годы Первой мировой (прим. пер.).

124

Десерт из фруктов с мороженым по имени знаменитой австралийской оперной певицы Нелли Мельба (прим. пер.).

Content

Джейсон Гудвин
История доллара

Введение: Американская мечта

1. Обещание заплатить

2. Охотник за сокровищами

3. Сад

4. Антиквары

5. Мудрец

6. Монархист

7. Знак доллара

8. Американская система Джейкоба Перкинса

9. Филадельфийская история

10. Беспокойные деньги

11. Убивая банк

12. Шпион

13. Фальшивомонетчики

14. Великий заговор

15. Работая на доллар янки

Библиография

Благодарности

Примечания