Малкин Давид

Король Давид

Давид Малкин

Король Давид

Книга вторая из серии  «Золотой век еврейской истории»

(издание второе, исправленное)[1]

Посвящение:

Израилю, моей прекрасной стране, с каждодневной благодарностью. Иерусалиму, без которого моя жизнь – при любом сюжете – была бы невыносимо провинциальной.

Ты посещаешь землю и утоляешь

жажду её, обильно обогащаешь её.

Поток Божий полон воды.

Ты приготовляешь хлеб, ибо так устроил её.

Наполняешь борозды её, выравниваешь глыбы,

размягчаешь её каплями дождя,

благословляешь произрастанием её.

(Теѓила [Псалом], 65:10,11). Пер. Менахема Захарони.

Признание Бен-Цви, королевского писца

Уже не одно десятилетие мои глаза и уши встречают такое словосочетание: «переселение душ», но ни разу я не размышлял над ним и уж во всяком случае, не соотносил его с собственной судьбой. Теперь я знаю свою жизнь и назначение моего пребывания среди живущих ныне израильтян. Не будь я в прошлом писцом при храме, построенном королём Шломо, мне бы никогда не написать историю жизни древнееврейских королей.

Шауль, Давид, Шломо… Как и праотцы наши, они определили национальный характер народа. Когда я рассказываю о моих королях, я разделяю их так: Шауль – воин, Давид – основатель государства, Шломо – строитель Храма. А когда думаю о них, я вижу: вот – земля, это – Шауль. Вот на земле Страна Израиля, это – Давид. Вот – небо, это – Шломо…

Итак, Господь решил, что пришло время родиться этим книгам, и избрал для такой работы меня. Он дал мне новую жизнь в огромной языческой стране. Родители, перебравшись в столицу, записали меня Дмитрием, хотя оставшийся в белорусском местечке дед требовал, чтобы младенца нарекли Давидом. Такова была традиция нашего рода: все мужчины в нём были или Давиды, или Цви, ставшие позднее Гиршами, а ещё позднее – Григориями. Незадолго до моего рождения умер прадед Давид, и значит, я должен был стать Давидом, сыном Цви.

Но родители поступили иначе. Они сохранили в моём имени только первую букву, "Д". Так я стал Дмитрием Григорьевичем и сорок лет тратил жизненные силы на то, чтобы прижиться в той языческой стране, поверить в её кумиров. Но не получилось. Чужая земля отторгла меня, а судьба вознесла в страну моих королей, потому что так было предначертано Господом.

Поселившись в Израиле, я однажды сел в автобус и поехал в Иерусалим. Войдя в Старый город через Яффские ворота, я остановился перед указателем. На стрелке, направлявшей меня налево, значилось: «Ул. Св. Димитрия», а на той, что указывала прямо, было написано «Ул. Давида». Я нисколько не удивился и пошёл налево, угадывая, что вот сейчас завершится подготовительный виток к той жизни, для которой возродил меня Господь. Улица Св. Димитрия петляла между патриархиями и христианскими соборами. Для меня они были памятниками долгого пребывания на чужой земле. Не дойдя до конца улицы, я возвратился к указателю у Яффских ворот и уверенно двинулся прямо по улице Давида. Через несколько минут она привела меня к Стене Плача. Теперь все круги моей жизни замкнулись, и все параллельные дороги пересеклись в том месте, где я не раз стоял в прошлой жизни. Я узнавал запахи разогретой солнцем пыли, спотыкался о знакомые камни и почёсывал старые ушибы. Кожа обрадовалась прикосновению тепловатого иерусалимского воздуха в тени под стенами домов, захотелось пить, и я знал, где найду колодец. Не колеблясь, я снял туфли и босиком пошёл к Мусорным воротам, чтобы выйти за Турецкую стену. Пейзаж вокруг был мне незнаком, но я уверенно спускался по склону горы, хотя добраться до её подножья уже не смог: пятнадцатиметровый слой мусора цивилизации поглотил любимые места моих прогулок вдоль ручья Кидрон.

Господи! Я не был здесь три тысячи лет, это – миллион дней. Позволь мне ещё одну, последнюю проверку. Вон там, под старой Ивусейской стеной, есть выемка в скале – туда я прятал каждую неделю глиняные черепки, на которых делал заметки для будущих летописей о короле Давиде. Неужели я их там найду, ведь рядом с моим тайником копали археологи – вон их табличка: «Площадка «G»! Господи, дай мне найти мои черепки…

Да вот же они!

«Я приступаю к этим записям, поражённый тем, что пережил кончину великого Давида и дотянул до старости, которая пришлась на дни умиротворения, изобилия и строительства Храма. Король Шломо просил меня записать для будущей храмовой библиотеки всё, что вспомню о каждом событии, случившемся в дни правления его отца. И я ему обещал – ведь я рождён был затем, чтобы в старости начать и завершить рассказ о тех днях короля Давида, коим Господь назначил меня свидетелем.

Это занятие захватило меня, воспоминания увлекли, и мне стала в радость работа писца. Король Шломо пожелал назвать хроники «Рассказы тех дней». В них будут, кроме моих воспоминаний, родословные двенадцати наших племён и тринадцатого – племени священников Леви, списки выделенных этому племени городов-убежищ и законы службы в Храме – их сейчас вводит наш первосвященник Цадок. Мне пришёлся по душе замысел Шломо поместить в тех же хрониках списки королей, правивших за Иорданом, в Аммоне, Моаве и Эдоме – государствах, покорившихся мечу Иоава бен-Цруи, командующего армией Давида.

Я поднимаюсь с восходом солнца и, едва закончив омовение, утреннюю молитву «Шахарит» и трапезу, спешу прочитать вчерашние записи перед тем, как их продолжить.

Когда будущий летописец станет составлять хроники короля Давида, пусть следует нашим Священным свиткам, но и присовокупит к ним мои записи – ведь я находился при Давиде неизменно от первой нашей встречи и до смерти великого короля в его городе».

Теперь и ты, читатель, знаешь мою тайну, а я понимаю, почему мне так трудно с моими современниками даже в собственной семье, зато ничего не стоит подойти и расспросить любого из воинов Давида о недавнем походе или задать вопрос первосвященнику Цадоку.

Вчера в Иерусалиме я встретил Рицпу, наложницу короля Шауля, на том самом месте, где Давид разрешил ей похоронить сыновей, повешенных гивонитами. А сегодня лицо её появилось в газетах. В них Рицпу называют новой репатрианткой из Йемена. Из Йемена… До сих пор такие зелёные глаза я встречал только у Рицпы и полудиких иерусалимских котов.

Когда служил в Армии обороны Израиля, и мне выпадала охрана лагеря в ночную смену, я разглядывал лица солдат, догадываясь, что время не изменяет спящих. Такими же были они у воинов Иоава бен-Цруи, храпевших под стенами Раббы, и у сыновей Шауля, уснувших на разогретом солнцем ячменном поле.

Мне кажется, в толпе празднующих у Стены Плача бар-мицву, то есть тринадцатилетие мальчика, я видел Бат-Шеву, жену Давида, только у неё на шее помещалось столько бус!

В прошлой жизни я не успел завершить мою работу. Господь возвратил меня к ней, и только по окончании её я уйду из мира живых на совсем иные дороги Божьего мира.

Итак, сначала хочу вспомнить всё, что слышал о Давиде, прежде чем встретил его в Ивусе – городе, только что завоёванном иврим.

***

Часть I. Хеврон

Глава 1. Кто этот юноша? Кто он?

По окончании недельного траура по Шаулю и всем иврим, павшим в сражении у горы Гильбоа, Давид и с ним несколько сотен воинов с семьями, скарбом и стадами овец покинули селение Циклаг. Многие происходили из племени Йеѓуды, и когда стало известно, что Бог велит им с жёнами и детьми идти в Хеврон, их главный город, они обрадовались, и стали громко обсуждать слух о скором провозглашении Давида королём вместо Шауля, да будет благословенна его память!

Однако, подойдя к Хеврону, Давид решил, что всем воинам сразу нельзя туда входить, прежде чем закончатся переговоры с советом старейшин города, возглавляемым старцем Бецалелем: появление такого множества вооружённых людей может быть понято как желание захватить город. Поэтому Давид приказал всем оставаться в стане на горах у Южных крепостных ворот, а о нём не беспокоиться – его охранит Бог. Только несколько старейшин племени Йеѓуды: главный советник Давида Ахитофель по прозвищу Мудрейший, священнослужитель Эвьятар и братья Бен-Цруи – отправились в Хеврон, чтобы по древнему обычаю участвовать в совете племени.

Вместе с ними Давид заночевал в шатре на окраине города.

Десятый месяц года* заканчивался затяжными дождями.

Тишина разбудила Давида. Перепрыгнув через камни, защищавшие вход шатра от потоков воды, он остановился. Мир отсюда казался океаном, из которого ковчегом всплывал Хеврон. Солнца видно не было, но на горизонте приоткрылась неровная синяя полоса, излучавшая свет.

Свет! – думал Давид.– Господь возвращает нам свет!

Сутулые цапли задумчиво стояли по краям больших луж, разглядывая своё отражение на сером фоне неба. Иногда они взлетали и, сделав круг, опускались уже возле других луж. Вдруг Давиду почудилось, что его тело теряет вес, и он едва удержался, чтобы не воспарить над Хевроном. Слова, которые он шептал, сами выстроились в благодарную песнь Творцу:

Умирал я, а вот танцую.

Ты снял с меня саван,

нарядил в веселье.

Душа будет петь Тебе славу

и не смолкнет,

Господь, Бог мой!

– Давид! – окликнул его командир отряда Героев Авишай бен-Цруя. – Старейшины прислали за мной. Я думаю, сегодня их совет решит, как быть с нами. Молись!

Давид кивнул и проводил взглядом шлёпавшего по лужам Авишая. Он ещё не успел осмыслить новость, как из-за шатра выскочил Асаэль, младший из Бен-Цруев. – Давид! – закричал он, – старейшины Хеврона пригласили Героев на вечер к большому костру праздновать начало нового месяца. Если ты будешь петь, люди придут с семьями.

– Буду, – пообещал Давид.

Асаэль побежал к Южным крепостным воротам.

– Но нам не нужен король! – повторил старец Бецалель. – Мы не боимся врагов и никому не платим дани. В случае нашествия с побережья или набега амалекитян, ополчение иудеев защитит свой надел. Вы говорите, этот юнец… Как же его зовут?

– Давид, – подсказал Ахитофель Мудрейший. – Он не юнец.

– Странное имя, – поморщился старец,– никогда такого не слышал. Если случится война, пусть этот ваш Давид, о котором все твердят, будто он храбрый и разумный воин, встанет во главе сотни и сражается рядом со всеми мужчинами Бейт-Лехема. А без короля иудеи обходятся совсем неплохо. Мы не хотели и Шауля, но послали в его армию наших воинов, и они достойно сражались и с амалекитянами, и с войском басилевса Филистии. Теперь король Шауль мёртв, его армия разбита, и больше некуда посылать ни наших солдат, ни зерно, ни мулов. Так зачем же нам новый король!

– Эвьятар бен-Ахимелех просит его выслушать, – сказал Ахитофель Мудрейший, дождавшись, пока Бецалель закончит речь.– Старейшины разрешают?

Вопрос был праздным: коэн, то есть священнослужитель из рода Аарона, помазанного самим Господом, имел право выступить на совете любого племени.

Эвьятар поднялся и пригладил волосы, схваченные чуть ниже затылка красным шнурком.

– Посмотрите на наши головы, – начал он, – мою и Бецалеля. Они совсем белые. У Бецалеля потому, что ему восемьдесят лет. Мне только сорок, но я видел, как солдаты из Эдома вспарывали животы коэнам из Нова. И я не желаю вам, чтобы слуги чужого короля хозяйничали в Хевроне. Если уж иметь кого-то над собой, то пусть это будет король из нашего племени, Йеѓуды. И лучше всего, чтобы этим королём стал Давид бен-Ишай.

Эвьятар принялся рассказывать о жизни вместе с Давидом и его людьми в пещерах Иудейской пустыни – долго, подробно, не замечая, что перешёптывание старейшин становится всё откровеннее, всё громче. Коэн вспоминал, как Давид под носом у преследующей его армии короля Шауля прятал своих людей, устраивал их семьям сносные условия жизни и даже объяснял детям Учение.

– К чему ты это всё рассказываешь? – закричал кто-то из старейшин, сидевших на корточках в тени под скалой, нависшей над плато. – Хеврон – это не пещера.

Эвьятар растерялся.

– Главное, чтобы наш король находился в Хевроне! – выкрикнул Ахитофель Мудрейший.– Ты хочешь говорить Иоав бен-Цруя?

Рыжий Иоав, сопя и презрительно щурясь, поднялся, задевая стоящих рядом. Оказывается, он решил напомнить собранию, как Давид, по древнему обычаю иврим, присылал подарки из отнятой у кочевников добычи старейшинам Хеврона, и как они тогда любили «предводителя шайки беглецов от закона».

Теперь раскричались все. Иоав ещё что-то прохрипел, потом махнул рукой, отошёл за акацию, стал там в тени, прислонясь плечом к стволу, и только кивал головой, мол, давай, давай!

– Не нужен нам король! – шипели старцы вокруг Бецалеля.

Они сидели отдельно от остальных, злились и гадали, почему так спокоен Ахитофель Мудрейший, зачем он так внимательно вглядывается в их лица, хорошо ему знакомые уже много лет. А Мудрейший был занят тем, что считал у старейшин зубы – сколько чёрных пеньков торчит у них во ртах. Немного. На всех сорок восемь штук, от трёх до шести на каждого. Поэтому они и шепелявили, а, зная, что понять их речи невозможно, помогали себе руками и делали страшные глаза.

Закончив подсчёт зубов, Ахитофель Мудрейший заговорил. Он сказал, что Давид был помазан ещё покойным пророком Шмуэлем, так что речь не о Давиде, а о племени Йеѓуды – примет ли оно бремя подчинения новому королю. Он расписывал жизнь народа после того, как Давид получит власть. Иврим прогонят филистимлян, овладеют побережьем, станут принимать корабли с купцами из далёких стран. А иудеи будут первыми при короле… Или так и будем пасти овец?! Кроме того, кто знает, что замышляет Авнер бен-Нер, командующий покойного короля Шауля? Говорят, он грозился прийти в Хеврон и наказать, как предателей, тех, кто не участвовал в сражении с Филистией у горы Гильбоа.

– Пусть только сунется! – закричали все сразу.

– Король нам не нужен, – стояли на своём старейшины.

Единственное, чего добились друзья Давида, – это чтобы решение отложили до завтра, дав собранию время поразмыслить.

К вечеру у сложенного в центре города костра хевронцы собрались отметить наступление Одиннадцатого месяца, или, как его называли в Кнаане, Месяца последнего дождя. Всем было любопытно посмотреть на Давида и его Героев, слава о которых распространилась по селениям иврим. Люди слышали о необыкновенном пении Давида, послушать которого слетаются птицы и приходят из пустыни лани. Хевронцы подтаскивали к костру плоские камни, приносили угощения и воду, тихо говорили друг другу: «Будет петь».

И вот Давид пришёл, поздравил всех с наступлением нового месяца, рассказал о своих предках, о Бейт-Лехеме, где родился. Он ещё говорил, глядя на костёр, когда приблизились двое мальчиков и положили ему на колени большой трёхструнный невель[2].

Давид прикрыл глаза, положил пальцы на струны.

Когда взываю, услышь меня,

Боже правды моей.

Боже правды моей!…

Он пел в полной тишине. Люди, прикрыв так же, как Давид, глаза, повторяли за ним стихи и мелодию.

Потом он завёл боевые песни, Герои подпевали. Это были старинные предания о войнах Господа, почти уже забытые. Пение перемежалось обращениями к Богу. Давид оплакивал короля Шауля и его воинов, павших в бою у горы Гильбоа, благословлял их память и проклинал врагов:

Разбей, о, Господи,

челюсти львам!…

Сидевшие у костра знали, что Давид просит и за них, когда поёт:

Боже, освети нас ликом твоим!

Будь к нам милостив, благослови!…

Нехитрая мелодия поднималась к небу, и слушателям виделись ангелы, уносящие звуки к престолу Господа.

Руки Давида перелетали на барабан – он находил его, не открывая глаза, – потом пальцы летели обратно к струнам невеля. Иногда он ладонью останавливал звук, отмерял паузу, а потом некоторое время выводил мелодию только голосом. Временами приближался мальчик и осторожно обтирал пот со лба и щёк певца – сам он ничего не чувствовал: то шептал благодарность Творцу, то просил за весь народ о помощи и защите. Люди вокруг ощущали счастливое волнение оттого, что сподобились услышать беседу человека с Небом.

Давида попросили спеть о Героях. Он начал, воины сидели тихо, только благодарно взглядывали на певца.

– Кто этот юноша? Кто он? – схватил за руку слугу старец Бецалель.

– Это – Давид! – удивился слуга.– Вы же о нём спорили сегодня утром.

– Не помню. Но это пение – от Бога! Как он начал: «Когда взываю, услышь меня…» А дальше?

– Забыл, – наморщив лоб, признался слуга.

Отныне Бецалель не сомневался, что за гостем из Бейт-Лехема стоит Господь.

На следующее утро Давида пригласили на собрание старейшин.

– Давид бен-Ишай, – дрожащим голосом обратился к нему старец Бецалель. – Племя Йеѓуды хочет, чтобы ты был королём. Да сбудется пророчество праотца нашего Яакова: Придёт щенок, чтобы стать львом Йеѓуды.

Однажды я допоздна задержался в храмовой библиотеке, читая записи о том времени жизни Давида, когда мы с ним ещё не были знакомы. Я вникал в рассказы стариков, знавших его по Хеврону, помнивших те семь с половиной лет, когда у иврим было сразу два короля: сын Шауля Эшбаал, прозванный в народе Срамником, – он сидел за Иорданом в селении Маханаим – и Давид бен-Ишай, ставший королём сперва только одного племени, Йеѓуды.

Зачитавшись, я не заметил, как наступил вечер, и все писцы, снимавшие копии с королевских указов, разошлись по домам. Слуги унесли светильники, чтобы возвратить их к утру наполненными маслом, и комнату освещали только луна и звёзды. Читать стало невозможно. Прежде, чем уйти, я ещё некоторое время оставался на своём месте, думая о Давиде, и забылся.

…Я увидел льва, лежащего под оливой на вершине сиреневой горы, вознесённой к небу и залитой солнцем. Зверь – огромный, ярко-красный, с большой головой, обрамлённой золотой гривой, – царственно смотрел на дорогу у подножья горы. Там, на осликах или пешком, двигались по пушистым пескам крестьяне-иудеи…

Очнувшись, я вспомнил благословение праотца Яакова: Иуда! Тебя восхвалят братья твои. Рука твоя на врагах твоих. Поклонятся тебе сыны отца твоего, молодой лев Иуда!

И я сказал себе: «Вспоминай эту картину, Бен-Цви, всякий раз, когда продолжишь повествование о короле Давиде».

***

– Ахитофель, – сказал Давид, – я позвал тебя, как мудрого и много повидавшего человека. Как ты думаешь, почему иврим проиграли битву у горы Гильбоа?

– Потому что вместо ополчения всех племён филистимлянам противостояли только биньяминиты и шимониты.

– Как их объединить? Ведь у нас одна вера – это главное. Что ты видел в Ассирии, Вавилоне, Египте?

– У них один главный город, и в нём находится король и главный храм с жертвенником. Город этот обычно расположен так, чтобы его можно было защитить от любого врага. Твой Хеврон для этого не подходит.

– А какой город годится?

Ахитофель задумался, потом сказал:

– Ивус. Он как раз между землями Йеѓуды и Биньямина, и по разделу Йеѓошуа бин-Нуна не относится ни к одному из наших племён.

Давид удивился.

– Я тоже о нём думал. Спасибо, Ахитофель. Я попрошу тебя пока никому не говорить о нашей беседе.

***

Резкий удар по плечу, и над ухом крик Авишая бен-Цруи:

– Проснись! Там чужие!

– Кто? – Давид сел, потирая лоб.

За палаткой слышался топот ног, мимо откинутого полога пробегали воины с зажатыми в кулаках дротиками. Но паники в стане не было. Может, женщины и дети ещё ничего не знали?

Шаря рукой по земле в поисках копья, Давид крикнул Авишаю:

– Что с охраной?

– Проглядели в темноте, – ответил командир Героев.– Но сейчас уже все на постах. Я приказал бойцам собраться возле своих командиров сотен.

Они побежали к разведённым над глубоким обрывом кострам внешней охраны. Рассветало быстро, и они ещё издали увидели своих воинов, собравшихся в полном вооружении на плато, где был разбит стан, когда Давид привёл своих людей из Циклага в Хеврон.

Послышался сигнал шофара, отменявший тревогу. Тут же со всех сторон закричали:

– Не стрелять! Это свои!

И вышел Давид к ним и сказал им:

– Если с миром пришли вы ко мне – будет сердце моё с вами. Но если для того, чтобы обмануть меня, чтобы передать врагам моим, то да увидит Бог отцов наших и рассудит нас.

И дух объял Амассу – главу командиров.

– Твои, Давид! Мы с тобой, сын Ишая! Мир тебе и людям твоим! Сам Господь помогает тебе.

И принял их Давид и поставил главами отрядов.

С этого дня в Хеврон стали чуть ли не ежедневно приходить боевые отряды иврим со всей Страны Израиля. Владеющие луком, правой и левой рукой бросавшие камни и натягивающие тетиву лука, были они сильными помощниками Давида в воинском деле. Доблестными были все они. <…> Явились к Давиду также из племени Гада мужи доблестные, воинственные, искушённые в войне, владеющие щитом и копьём. А лица – львиные лица. И подобны они газелям на горах быстротой своей. Они перешли Иордан в Первый месяц, когда он заливает берега свои, заставляя всех на своём пути бежать из долины на восток и на запад. Пришли также ополчения племён Дана, Ашера и даже далёкого Звулуна.Так изо дня в день приходили они к Давиду, пока ни собрались в огромный стан, подобный стану Божьему.

На военный совет сошлись старейшины Хеврона и командиры новых отрядов, присоединившихся к Давиду. Все предлагали прекратить уплату дани басилевсу Филистии и изгнать его армию, захватившую Изреэльскую долину.

– Прежде всего, – сказал Авишай бен-Цруя, назначенный Давидом командовать всем войском, – нужно понять, что задумал Авнер бен-Нер.

В тот вечер совет не пришёл ни к какому решению. Ахитофель Мудрейший, пророк Натан и командиры Героев Авишай бен-Цруя и Элиэзер бен-Додо советовали Давиду готовиться к большой войне с Филистией, готовить для армии продовольствие и оружие, а пока послать надёжных людей на побережье и за Иордан выведать, что за намерения у противника и какие у него силы. Иоав бен-Цруя, Бная бен-Иояда и хевронские старейшины племени Йеѓуды стояли за поход на Маханаим, чтобы упредить удар биньяминитов.

Никто из них ещё не знал, что Авнер бен-Нер, командующий Шауля, взял Эшбаала – сына Шауля и посадил его королём.

***

Глава 2. Абдихиба II, царь Ивуса

Абдихиба II, царь кнаанского города Ивуса, поднялся на башню крепости Бира. Она находилась недалеко от вершины горы Мориа, на склоне которой размещался весь город Ивус. Башня должна была стать неприступным убежищем для царя в случае бунта подданных или заговора одного из наследников. От воинственных же соседей Ивус защищали глубокие и обрывистые ущелья, окружавшие гору с трёх сторон, а также крепостная стена шириной в двадцать локтей[3]. Накатывавшие из пустыни волны кочевников уже не одно столетие испытывали эту стену на прочность.

Абдихиба II, голубоглазый, со светло-рыжей бородой мужчина в халате из белой козьей шерсти, смотрел на Масличную гору напротив Ивуса, и ему казалось, что кривые стволы диких кнаанских олив, покрывших её склон, составляют письмена, в которых бог Баал предрёк судьбу племён и народов земли, в том числе и ивусеев.

Если бы смертным было дано прочитать эти предсказания!

Сегодня на рассвете царь Абдихиба II вызвал придворного жреца, рассказал ему свой дурной сон и велел погадать на печени жертвенного голубя, не прогневал ли он, царь Абдихиба, бога Баала и не ожидает ли Ивус за это наказание?

Жрец поклонился и вышел.

Ивусеи и с ними все народы Кнаана считали гору Мориа, на склоне которой стоял город Ивус, священной. Они знали, что Земля, располагаясь на поверхности моря, не тонет в нём только потому, что держится за эту гору. Племена иврим верили ещё и в то, что на вершине горы Мориа лежал связанный отрок Ицхак, когда отец его, Авраѓам, занёс над ним руку с жертвенным ножом. Зелёные мирты на вершине горы были теми самыми миртами, в ветвях которых заблеял баран, посланный Господом Аврааму для принесения в жертву вместо Ицхака. Мирты, как известно, обходятся запасами влаги после зимних дождей и круглый год остаются зелёными. Сегодня гора Мориа использовалась как гумно, где ивусеи просеивали собранный ячмень. Гумно принадлежало семейству королевского домоправителя Арваны, который сейчас замер за спиной царя, готовясь сообщить Абдихибе II важнейшие кнаанские новости.

Жрец вернулся и сказал, что рисунок сосудов на печени жертвенного голубя подтверждает расположение бога Баала к городу Ивусу. Будучи ещё и царским лекарем, жрец добавил, что дурные сны его господин видел потому, что, пока шли дожди, не мог ночевать на крыше дворца под открытым небом. Но, предсказал лекарь-жрец, в это утро погода изменится, и царь почувствует себя лучше.

Действительно, вскоре после того, как Абдихиба II поднялся на крепостную башню, подул северо-западный ветер, и тучи, уплывая за горизонт, унесли с собой духоту. Через несколько минут порыв ветра повторился, и лицо царя Абдихибы II почувствовало, как посвежел воздух над Ивусом.

Ветер перемахнул через ущелье Кидрон и устремился к роще олив на Масличной горе. Едва ветер прикоснулся к их листве, деревья засияли. Не потому ли сказано в священных свитках иврим, что когда Ангел возвестил Саре о будущем рождении Ицхака, лицо её сияло, как олива?

Ветер побежал дальше, деревья успокоились, и царь Абдихиба II почувствовал облегчение. Можно было начинать день, вникать в дела, отдавать распоряжения и не вспоминать о плохом сне и дурных предчувствиях.

– Говори ты, Арвана, – разрешил царь. – Можешь подойти ближе.

Он слушал, а сам не мог оторвать взгляда от олив на Масличной горе.

– На севере, – начал Арвана, – недалеко от Бейт-Шеана было большое сражение. Король Ахиш – у себя в Филистии он называется басилевсом – разгромил армию короля иврим Шауля. Погиб и сам Шауль, и три его сына, и великое множество их воинов. Но не все, – Арвана покачал головой, предупреждая царскую радость. – Часть войска Авнер бен-Нер, командующий короля Шауля, увёл за Иордан.

– Часть войска, – повторил Абдихиба II. – Что скажет жрец?

– Значит, в Кнаане осталась теперь одна сила – филистимляне, – откликнулся тот. – Но эти нам никогда не угрожали, помня, что ивусеи платят дань самому фараону. Может, мой господин прикажет остановить работы по укреплению Водяных ворот?

Абдихиба II кивнул. Он никогда не мог забыть своим соседям, племенам иврим Йеѓуды и Биньямина, что их вождь Йеѓошуа бин Нун хотел захватить Ивус после разгрома ивусейской армии в битве в Аялонской долине. Тогда иврим, называвшие себя ещё Детьми Израиля, наткнулись на крепостную стену Ивуса. Они били по ней бронзовыми топорами, стреляли из луков, пытались устроить подкоп, но только смешили собравшихся на стене горожан. Иврим постепенно остыли и ушли. Между ними и ивусеями установились обычные для Кнаана отношения: они обменивались ячменём, овцами и оливковым маслом, продавали и покупали друг у друга рабов. Но с тех пор цари Ивуса предупреждали своих наследников, чтобы остерегались: как только племена Йеѓуды и Биньямина договорятся между собой, они опять постараются захватить Ивус да и весь Кнаан, якобы подаренный им их Богом.

– Надо принести благодарственные жертвы Баалу, за то, что отнял силу у иврим, – велел Абдихиба.

Он опустил взгляд к подножью горы Мориа.

Ивус пробуждался. Оживал базар, горожане расходились по своим огородам или гнали на выпас коз и овец. Мальчишки носились по базару, предлагая холодную воду и лепёшки. Через Водяные ворота возвращались в город рабы, ночевавшие в пещерах у подножья Масличной горы.

– У иврим есть Давид, – дошёл до царя смысл того, о чём говорил позади него жрец. Абдихиба II обернулся.

– Тот, что скрывался со своей шайкой от короля Шауля где-то в пещерах? Потом он перешёл на службу к басилевсу Филистии, и племя Биньямина объявило его предателем?

– У нашего господина прекрасная память, – оба сановника низко поклонились королю.

– Продолжай, – кивнул он жрецу.

– Давид вывел свою шайку из пустыни и повёл её в Хеврон. Хеврон – главный город племени Йеѓуды.

– Ну, и что? – пожал плечами царь. – Иврим – это дикая толпа, вроде амалекитян и других кочевников.

Но жрец был более осторожен.

– У Давида есть очень крепкий отряд, все в Кнаане называют его Отрядом Героев. Воины в него отобраны из разных племён иврим и участвовали вместе с Давидом во всех сражениях. Арвана, ты ведь тоже слышал о силе Героев, верно?

– Верно, – подтвердил царский домоправитель. – Но не думаю, чтобы Давид повёл их сейчас на Ивус. Скорее всего, он захочет стать новым королём иврим. Наверное, престол захочет занять и Авнер бен-Нер, командующий Шауля. Поэтому, скорее всего, между племенами Йеѓуды и Биньямина разгорится борьба за власть над всеми иврим, и им будет не до захвата чужих городов.

– Ну, ладно, – сказал король Абдихиба II. – Иврим разбиты, и они меня больше не интересуют. Что нового в странах за Иорданом? Что за бунт начался в Аммоне?

Арвана заговорил, но король, хотя и старался вникнуть в его слова, продолжал думать об иврим. Давид и Ивус… Абдихиба II чувствовал, что они связаны между собой и с его тяжёлым сном.

Он тряхнул головой.

– Пусть весь народ принесёт жертвы богу Баалу, за то, что пропитал влагой землю Ивуса. Для молодой пшеницы эта зима была хорошей.

– И оливам неплохо, – подхватил Арвана, указывая рукой на Масличную гору. – Видите, бутоны ещё не раскрылись. Значит, дожди не смыли пыльцу.

– Оливам полезнее южный ветер, сухой и горячий, – поправил жрец. – Правда, он может погубить ячмень. Если колосья к этому времени будут ещё пустыми, южный ветер сожжёт их и тогда хорошего урожая не жди. Поэтому мы и просим у Баала, чтобы каждый ветер дул в своё время: северный – когда зёрна успеют набухнуть, а южный – когда уже нальются колосья.

Царь Абдихиба II отдал несколько приказаний, отпустил Арвану и жреца и, прежде чем сойти с крепостной стены, опять посмотрел на Масличную гору. Только что по ней пробежал ветер, и оливковая роща сияла.

***

Глава 3. Ночной поход

Утром последнюю группу беженцев догнал на муле посланный Шаулем вестовой Асаф. Без рубахи, с перебитой рукой, теряющий сознание от потери крови, он глотнул воды из поднесённой ему фляги, выкатил глаза и хрипло прокричал:

– Наши погибли все! До единого! – сделал ещё глоток и добавил: – Но Ахиш до сих пор не знает, куда вы ушли.

В Явеш-Гиладе собрались старейшины селения и главы семей размещённых здесь беженцев. Настроение было невесёлое. Из Страны Израиля приходили подробности яростной битвы, разыгравшейся на склоне горы Гильбоа. Пастух-очевидец, добравшийся до Явеш-Гилада, рассказывал:

– На другой день пришли филистимляне обирать убитых, и нашли они Шауля и сыновей его, павших на горе Гильбоа. И обнажили его, и взяли голову его и доспехи его, и послали по земле филистимской кругом, чтобы возвестить об этом в капищах своих и народу. И положили доспехи его в капище богов своих, а череп его прибили в Бейт-Шеане.

Мужчины сидели молча. Поднялся командующий Авнер бен-Нер, огляделся по сторонам и сказал:

– Старейшины и все воины Явеш-Гилада, спасибо за помощь. Моим солдатам и их семьям приятно будет жить в домах, которые вы отстроили после того, что натворили здесь аммонитяне.

– Авнер, – негромко перебил командующего старейшина Барзилай. – Уже стемнело, и мы можем не успеть сделать то, что задумали. – Он обвёл взглядом местных мужчин и обратился уже к ним: – Те, кого отобрали, пусть соберутся с оружием возле старой фисташки.

За Иорданом сначала шли по дну глубокого ущелья, но лунный свет был так ярок, что Барзилай приказал нескольким воинам красться по верху гряды, чтобы в случае опасности предупредить остальных. Если на пути оказывалось селение, вперёд посылали разведчиков. Те подбирались к домам и заглядывали внутрь. Гиладцы не раз бывали в этих местах, но впервые они видели города и селения, где не осталось ни души – только трупы людей и животных, которых некому было похоронить или закопать. Потом пошли пещеры. В одной из них спал пастух, и они разбудили его. С трудом поверив, что перед ним не филистимляне, он рассказал, что иврим в долине, узнав, что убиты Шауль и сыновья его, покинули города свои. И пришли филистимляне и поселились в них. Оставив пастуха, воины продолжили путь к Бейт-Шеану. У каждого в руках был лук, но стрелять не пришлось – видимо, филистимляне были уже так уверены в своём господстве в Стране Израиля, что не выставляли вокруг захваченных селений никакой охраны.

В Бейт-Шеане дома стояли концентрическими кольцами. Внешнее кольцо примыкало задними стенами сомкнутых зданий к городской стене, а фасадами выходило на первую улицу, следующее кольцо создавало вторую улицу и так далее. Капище Дагона высилось в центре города. Там же, на главной площади стояли и дома, где поселилась филистимская знать и командиры занявшей город армии.

Гиладцы ещё издали увидели четверых повешенных на самом верху стены, близ ворот. В зеленоватом свете звёзд обезглавленные тела короля Шауля и трёх его сыновей сливались с грубой кладкой из нетесаных валунов. Посовещавшись, гиладцы решили, что никакие верёвки не помогут им взобраться на самый верх, а значит, подобраться к телу короля можно только из помещения стражи возле ворот. Разделившись на три группы, они стали ползком подбираться к квадратным башням. По свистку Барзилая бойцы ринулись с мечами в руках внутрь башен, а остальные, не дожидаясь исхода боя со стражей, побежали по ступеням на стену. Иврим повезло: сонный караул в башнях они перебили молниеносно, а на стенах стражников не оказалось вообще – очевидно, они появлялись там только при налётах кочевников.

Гиладцы спустили тела Шауля и трёх его сыновей, Йонатана, Малкишуа и Авинадава, завернули их в плащи убитых филистимлян и быстро пошли обратно, к себе в Явеш-Гилад.

Авнер бен-Нер встретил их молча, но они видели, что командующий доволен. Коэн пообещал, что теперь, после похорон по всем законам иврим, души короля Шауля и его сыновей обязательно попадут в рай. Прикрытые плащами тела лежали в центре селения, и к ним подходили люди проститься, постоять рядом и утешить пришедших из соседнего селения Шему – жену Йонатана, Рицпу – наложницу короля Шауля и его дочерей. Явеш-Гилад погрузился в траур, плакали женщины, готовились к захоронению тел священнослужители, непрерывно приходили солдаты и крестьяне. Они приводили с собой детей, показывали им мёртвого Шауля и его сыновей и рассказывали о нём, первом короле иврим, и о его бойцах.

В этот же день принесённые из Бейт-Шеана тела сожгли, а кости зарыли под старым фисташковым деревом. Начались семь дней траура.

Авнер бен-Нер сидел у потухшего костра, глядел на угли и размышлял о том, что иврим должны выжить любой ценой и что к тем силам, которые они с Шаулем сохранили, нужно присоединить ополчения остальных племён – тогда можно будет прогнать филистимлян из Страны Израиля. Но для этого нужен вождь, хотя бы напоминающий иврим их короля Шауля.

Ещё он думал о Давиде и его людях, предавших Шауля. Авнер ругал себя за то, что не был настойчив в своё время и не перебил этот сброд, когда гонялся за ним по пустыне.

– Теперь они от меня не уйдут, – решил Авнер. – Но прежде всего, иврим необходим новый король.

Весной 2752 года от сотворения мира в селении Галлим неподалёку от Иордана родственники Шауля собрались в доме богатого крестьянина Палтиэля бен-Лаиша отметить годовщину гибели короля и его сыновей в битве на горе Гильбоа. Кроме хозяйки дома Михали – дочери Шауля, в Галлим пришла её сестра Мейрав с мужем Адриэлем и детьми, а днём раньше появилась Рицпа – наложница Шауля с дочкой и двумя маленькими сыновьями. Девятилетний Мерив – старший внук Шауля, жил в доме Палтиэля и Михали с тех пор, как погиб его отец Йонатан, а мать Шема оказалась вместе с обозом в Маханаиме, на другом берегу Иордана. Мальчик остался хромым после того, как придурковатая нянька, услышав о приближении филистимлян, выскочила в оконный проём и уронила его. Ждали и четвёртого сына покойного короля, Эшбаала, который теперь неизменно находился при Авнере бен-Нере в военном стане в Маханаиме. Но Эшбаал не смог прийти: Иордан в эту зиму переполнился водами ручьёв Галилеи и сносил одну переправу за другой, их не успевали чинить. Рицпе повезло с переправой, а Эшбаал, подойдя к берегу под утро, увидел, что большие камни, по которым переходили на другой берег в этом самом узком месте Иордана, разбросаны течением.

После семейного жертвоприношения в память о погибших мужчины прошли в заднюю комнату и расселись на полу. С молчаливого разрешения взрослых Мерив тоже сидел с ними, слушая неторопливый разговор Палтиэля и Адриэля, у которых в земле Биньямина имелось по ячменному полю, по стаду хороших овец и по двухэтажному дому с четырьмя комнатами на каждом этаже. Палтиэль к тому же владел током и давильней. Крепкий, широкоскулый, этот пятидесятилетний вдовец воспитывал трёх дочек от первого брака и обожал свою новую жену Михаль, которую король Шауль отдал за него вскоре после побега Давида из Гивы. Дети у них с Михаль не рождались, но у Палтиэля и в мыслях не было попрекать её. Ещё в молодости бродячий прорицатель предсказал, что у него никогда не будет сына. А дочерей и так хватало. Так что Палтиэль мечтал об одном: чтобы Михаль поскорее забыла своего первого мужа, Давида!

Вскоре в доме появился ещё один гость – Шими бен-Гейра, суетливый мужчина неопределённого возраста. Палтиэль не выносил болтунов, но Шими терпел, зная, что от него можно услышать все кнаанские новости. И действительно, едва присев и выразив родственникам покойного короля сочувствие, Шими бен-Гейра стал говорить о поборах Филистии в захваченных ею землях и об её планах продолжить наступление на Заиорданье этим летом, едва подсохнут дороги. Он рассказывал так уверенно, будто басилевс только что советовался с ним, сколько боевых колесниц потребуется для похода.

Михаль принесла кружки с горячей водой, в которой плавали листики мяты. Шими заметил ласковый взгляд, которым Палтиэль проводил жену и вспомнил:

– Да, я ведь ещё не рассказал вам про новую выходку «короля Йеѓуды»! Этому Давиду сообщили, что жители Явеш-Гилада погребли Шауля, и он отправил посланников к жителям Явеш-Гилада и сказал им: «Благословит вас Господь за то, что оказали вы эту милость своему королю: похоронили его. Да окажет Бог милость вам, и я тоже воздам вам за это добро. Да будут крепки руки ваши, будьте мужественны. Умер господин ваш Шауль, и меня помазал на королевство дом Йеѓуды».

– Теперь он захочет прибрать к рукам всё, что осталось после Шауля, – мрачно сказал Палтиэль. – Наверное, это Ахитофель Мудрейший надоумил его подбодрить явеш-гиладцев после того, как они побывали на нашем берегу и увидели, что творят филистимляне.

– Не угадал, – ответил Шими и рассмеялся. – Это был совет его друга – пророка Натана. Натан и отправился в Гилад. Но вы послушайте, что было дальше.

Он протянул руку, вытащил из середины горки толстую лепёшку, обмакнул её в соль, потом в оливковое масло и, откусив хороший кусок, блаженно зажмурился и облизнулся.

– Что дальше-то? – не выдержал Адриэль.

Шими бен-Гейра перестал жевать и открыл глаза.

– А дальше пророк Натан едва унёс ноги. Гиладцы кричали ему: «Передай сыну Ишая, что у нас нет никаких дел с предателем!» Этот Давид, наверное, думал, что в Кнаане не узнают, как он отправил своему хозяину Ахишу подарок из арамейской добычи. Сын Ишая и сегодня служит басилевсу – тому самому, кто обезглавил нашего короля Шауля!

– Авнер бен-Нер провозгласил королём Эшбаала, – задумчиво произнёс Адриэль. – Тот, конечно, не воин, но зато единственный взрослый наследник Шауля.

– Давида помазал сам пророк Шмуэль, – прозвенел голос Мерива, о котором взрослые забыли. – А кто помажет нашего Срамника? Ведь в народе его иначе, как Ишбошетом, то есть Срамником, не называют.

Мужчины обернулись и несколько минут молча смотрели на худенького мальчика с пылающими щеками, перепуганного собственной смелостью.

– Вон! – приказал Палтиэль.

Мальчик, сильно хромая, направился к выходу.

– Погоди, – Адриэль поднялся, положил Мериву на плечо руку, снова усадил и подвинул к нему тарелку с лепёшками. Стал размышлять вслух: – Иврим сейчас должны думать о том, как выжить. Так считает Авнер, и он прав. Но прав ли он был, посадив на место Шауля Эшбаала и нужно ли иврим до того, как воевать с филистимлянами, разгромить своих иудеев – покажет время. Да, – вздохнул он, разглядывая угли на дне жаровни, – выходит, пришли ещё более тяжёлые годы. Старики говорят, что однажды иврим уже воевали между собой. Тогда биньяминиты еле выжили…

На женской половине дочери Шауля беседовали с его вдовой – наложницей Рицпой. Разыгравшиеся дети сновали возле них, кричали, смеялись, жаловались матерям, лезли во все углы, таскали пирожки и орехи. Женщины не обращали на них внимания. На коленях у Мейрав, прижавшись к её животу, сидела крошечная девочка с косичкой – единственная, кто не проронил за всё время ни звука. Она только улыбалась, когда мать гладила её по головке. Иногда подбегали старшие дети и, поцеловав девочку, разбегались. Матери только следили, чтобы никто не задел печь, в которой пёкся хлеб на вечер.

Мейрав прикоснулась губами к щеке малышки и спросила Рицпу:

– Как было дело?

Рицпа вздохнула, опустила глаза и медленно начала:

– На совете Авнер бен-Нер напомнил старейшинам, что Бог обещал Яакову:Короли произойдут из чресел твоих, а потом обернулся к Эшбаалу и говорит: И кого же зачал Яаков после этого обещания? И сам же ответил: Биньямин родился у Рахели. Значит, теперь биньяминиты должны дать дому Израиля нового короля. На следующий день послали гонцов во все племена объявить, что у нас новый король: Эшбаал, сын Шауля. Вот и всё.

Рицпа замолчала. Три женщины сидели, задумавшись, малышка улыбалась.

Притихли и старшие дети.

Мейрав посмотрела на Михаль.

– Выходит, мы с тобой – сёстры короля. А Давид твой против всех биньяминитов.

– И он победит! – выкрикнула Михаль. – Вы ещё увидите!

Малышка на коленях у Мейрав вдруг заревела.

***

Глава 4. Мааха – дочь князя Гешура

Для новой жены короля – Маахи, дочери князя северного государства Гешур, и её будущих детей построили комнату на крыше дома Давида. Королевский дом был самым большим в Хевроне. Стены из необожжённого кирпича покрывала штукатурка, покрашенная розовой финикийской краской, и каждый мог ещё издали узнать, где живёт король Йеѓуды. Как и все постройки, королевский дом был невысоким, окна начинались почти у самой земли и смотрели в огороженный камнями двор. На просторной плоской крыше сушились виноград и инжир, и по комнате Маахи ветер проносил ароматы сада. Вечером, с приходом прохлады на крыше собирались для беседы женщины и пожилые домочадцы. Маахе нравилась её новая жизнь. Она принимала гостей, ставила прямо на крышу глиняные миски с фруктами и лепёшками, горшочки с мёдом и оливковым маслом и алые блестящие шомронские кувшины, в которых вода подолгу сохраняла прохладу и свежесть.

В холодные и дождливые дни слуги приносили в комнату Маахи глиняный котёл с раскалёнными углями.

В Хевроне, как и в других городах, редко у кого была отдельная комната, и жёны Давида вслух завидовали Маахе. Но король объявил, что комната построена по его приказанию, также как и глиняная труба, по которой вода, не задерживаясь на крыше, стекает в выложенную камнями яму на внутреннем дворе. Давид велел поставить в комнату новой жены большой масляный светильник. Король поднимался на крышу и уединялся с Маахой. Часто они беседовали, глядя на затихающий к ночи Хеврон.

Когда у Маахи родился первенец, названный Авшаломом, её отец, князь Талмай, приехал посмотреть на внука. Он долго его разглядывал, потом сказал:

– Вашему Авшалому предстоят великие дела в этой стране. О нём будут вспоминать не в одном поколении.

Князя сопровождал из Гешура обоз с провизией и подарками. На площади перед королевским домом слуги Талмая установили столы и над ними пологи для тени. Там за время пира в честь первого сына, родившегося у Давида после провозглашения его королём, побывали все хевронцы.

Коробочку с учащениями из Гешура Мааха всегда держала при себе. Давид терял голову от запаха её шеи, груди; он не сомневался, что так пахнут синие цветы Гешура, о которых Мааха тихонечко пела, почти не раскрывая рта. Вся их любовь связывалась у него с этими странными напевами и ароматом незнакомых цветов. А он рассказывал Маахе про своё пребывание на севере, сам удивляясь, как ясно помнит лес, где охотились они, молодые Герои, и их командир Йонатан, сын короля Шауля, как собирались у костра, как пламя от еловых веток поднималось к небу, доставая до облаков; как один из Героев, Бная бен-Иояда, голыми руками убил льва; как Йонатан сломал ногу, и они несли его по всему северу на носилках. Мааха слушала, не перебивая. Ей казалось, будто она всё это переживает вместе с Давидом.

Он не заметил, когда стал подниматься к своей гешурянке не только вечерами и не только для любви, но всё чаще для беседы и даже за советом.

В той же комнате на крыше Мааха тушью писала на черепках письма отцу и с каждой оказией переправляла в Гешур.

«…Ты спрашиваешь, какая разница между левитами и коэнами? Те и другие из племени Леви, которому не было выделено надела земли, потому что это племя предназначено для службы их Богу. Коэны ведут свой род прямо от первосвященника Аарона, брата Моисея.

…К нам в дом то и дело приходят посланцы от всех племён, скороходы с приказами, отчётами, посланиями – можно подумать, что Давид уже король всей Страны Израиля.

…Новый командующий Иоав бен-Цруя по прозвищу Рыжий глуповат и груб, дня не может прожить без скандала. В первом же разговоре со мной он сказал: "Наш король – Божий помазанник. Значит, тот, кто идёт одним путём с ним, будет всегда с победой. И нечего тут болтать!"

…Ты пишешь, что Авнер бен-Нер ищет на севере союзников для войны против Давида. Мой муж знает об этих кознях из посланий эфраимских старейшин, но не придаёт им такого значения, как это сделали бы наши соседи в Дамаске или Раббе. То ли он не верит, что иврим могут выступить с оружием против своих, то ли, как всегда, уповает на своего Бога. Я пыталась ему объяснить на примерах других народов, что может случиться, если правитель не нанесёт удар первым. По-моему, он ничего не понял…»

Мааха привыкла к жизни в Иудейской пустыне, к новому климату, к природе, к людям. Гуляя с детьми по Хеврону, она рассказывала им, какие на севере леса и орошаемые ручьями долины, как многолюдны там города и караванные пути, какие там боги и обычаи.

– Земля там красная, – говорила Мааха. – И горы на солнце кажутся красными с малиновыми рёбрами и чёрными зубцами вершин. А тут только холмы. Когда я была маленькой, нам с сестрёнкой разрешали играть с двумя овечками и осликом. Так вот у ослика шёрстка была такого же цвета, как у этих холмов.

И Мааха принималась рассказывать Авшалому и родившейся через год после него Тамар о своём детстве в Гешуре. Малыши слушали и запоминали.

Ещё не окончился сбор маслин, когда Мааха со служанками отправилась покупать масло нового урожая. Путь их лежал за пределы земли племени Йеѓуды, в Гивон, где находились главные давильни Кнаана. Иврим из племени Биньямина – хозяева гивонских давилен – знали какой-то секрет: их вино и масло каждый сезон признавались лучшими и охотно закупались купцами из Финикии и даже из Вавилона.

– Когда у нас в Гешуре снимали восковые крышки с горшочков, привезённых из надела Биньямина, все замирали и нюхали воздух. Я мечтала: увидеть бы, как делают такое душистое масло! – рассказывала Мааха.

Её с двумя служанками и охранником включили в маленький караван, которым командовал всезнающий человек с бледной кожей и голубыми жилками на висках – Адорам из Двира. Ему было поручено закупить свежих маслин и пополнить запасы масла из нового урожая. С Адорамом Давид отправил в Гивон подарки местным левитам-хранителям Скинии[4] и медного жертвенника, изготовленного иврим после выхода из Египта. Постоянно находился при Маахе и обученный грамоте слуга из Гешура: она диктовала ему письма и хозяйственные заметки, как привыкла делать в доме отца.

Мааха с любопытством разглядывала земли Биньямина и Йеѓуды, по которым проходила дорога, такая непохожая на шумные торговые тракты Побережья и Восточного Кнаана. Города и большие селения встречались здесь редко, охрану караванов на малолюдных дорогах составляли всего по несколько солдат, да и те дремали на осликах, держа на коленях кто копьё, кто заряженный лук. Осёл Маахи был разукрашен цветными лентами и увешан бубенцами. Погонщики сидели на верблюдах, которые по их окрику опускались на колени и безропотно позволяли грузить на себя поклажу. Но это были хитрые животные, и им, как и верблюдам праотца Авраама, перед тем, как идти мимо чужих полей, надевали намордники, чтобы не пожирали чужой урожай.

Стоял Восьмой месяц, нежаркий, но очень солнечный в этом году. Дождь уже показал свою силу и всполошил иудеев. Крестьяне спешили очистить вырубленные в скалах ямы и к зиме приспособить их под хранилища для воды.

Возле Бейт-Лехема сделали привал, ели и смотрели на дорогу. Вот на ней показался ослик. В кожаных мешках, подвязанных к его бокам, конечно, лежали такие же сухие тёмно-синие продолговатые маслины, как те, что наполнили осенние рощи по всей Стране Израиля. А вот другой ослик прошагал в обратном направлении. Мальчишка-погонщик мог бы и не хвастаться перед отдыхающими на траве иудеями сокровищем в своих кувшинах: ещё до того, как длинноухая голова показалась из-за холма, Мааха и её спутники, втянув ноздрями воздух, узнали и то, что гивонские давильни совсем недалеко, и то, что роса и дожди выпадали в этом году вовремя и обильно. Маслины в такое лето – мясистые, тяжёлые и пахнут травой.

Пройдёт неделя-другая, и свежим маслом будут наполнены каменные чаны в королевских хранилищах и кувшины в погребах крестьян. Оливковое масло из Страны Израиля лекари добавляют в пищу тем, кто страдает желудком, смазывают им ожоги и загноившиеся веки. Если его залить в лампады, фитили будут гореть долго и без копоти. А после всех отжимов в каменных прессах косточки маслин со шкурками кидают в домашний очаг, и они в последний раз служат людям, давая тепло и свет.

Ослик повёз кувшины дальше, погонщики встрепенулись и начали поднимать верблюдов, громко расхваливая Адорама за его решение купить масло не на базаре, а прямо у хозяина давильни.

Сразу за поворотом они увидели присыпанный белым песком участок земли. Рядом с ним вращал жернова ходящий по кругу осёл. Тряпка, которой ему завязали глаза, придавала ослиной морде такое лихое выражение, что сидящие на земле в ожидании своей очереди к давильне крестьяне показывали на него и смеялись, поглаживая тёплые горки маслин, высыпанных поближе к жерновам.

Солнечные дни напоминали о близких осенних праздниках. Очередь коротала время в неспешных разговорах.

Главная часть давильни располагалась внизу – в скале, где были выдолблены желоба, по которым подводилась вода, и стекало в каменный бассейн тяжёлое, красновато-жёлтое масло. Слуги хозяина давильни подтаскивали корзины с оливками и ссыпали их на выложенную черепками площадку возле трудяги-осла, затем поливали ягоды водой, очищая от пыли и колючек, и подталкивали горку к жерновам. Юноша и две девушки в белых рубахах, зачерпывали масло кувшинами из бассейна и относили крестьянам. Те рассчитывались с хозяином, закрепляли верёвками поклажу на осликах, пополняли запасы воды, но не торопились с отъездом, опять садились на траву и подкреплялись перед обратной дорогой.

Возле самой давильни слуги сметали отжимки и косточки и отгоняли бродящих повсюду коз.

Хозяин, вполглаза наблюдая за слугами, разговаривал с крестьянами. Неподалёку дымило несколько «табунов» – маленьких печей, которые топились такими же оливковыми косточками. На внутренней стороне стенок табунов женщины выпекали лепёшки, относили их туда, где сидели крестьяне, и складывали на перевёрнутый вверх дном медный таз. Рядом с золотистыми, слегка запачканными золой горячими лепёшками стояли каменные миски со свежим маслом и глиняные – с оливками, присыпанными специями. Тут же лежали ароматные листья цатры, обжаренные в кунжуте. Набрав горсть ягод в одну руку, крестьянин другой обмакивали кусок лепёшки в масло, потом проводили им по листьям цатры и отправляли в рот, успевая выплюнуть косточки, похвалить зимний урожай и ответить собеседнику.

Мааха и её спутники спéшились, поздоровались и сели на свободные места. Вскоре им принесли воду для омовения после дороги. Они отлили немного масла на жертвенный камень и тоже начали угощаться.

Мааха рассказала, как собирают маслины в наделе племени иврим Нафтали – соседе Гешура. Крестьяне там становятся на ходули и обирают свои оливы.

– Не то что наши дикари! – засмеялся пожилой крестьянин.– Лупят палками, лишь бы поскорее, а что веток переломают без счёта, так им не жалко.

У дороги дремали ослики с висящими по бокам кувшинами, в долине урчал новорожденный ручеёк. Селения иврим после сбора маслин затихли, семейные рощи светились под призрачными небесами. Казалось, Всевышний только что снял эту картину с ладони и, любуясь, приложил её к склону холма.

***

Между тем, по Кнаану поползли слухи, будто иврим завели себе сразу двух королей, и теперь между ними идёт распря, и повеления одного тут же отменяются другим. Узнав об этих раздорах, кочевники стали подбираться к землям иврим, чтобы успеть поживиться раньше, чем смутой в Стране Израиля воспользуются его соседи – государства Заиорданья. Каждое племя иврим своими силами отгоняло кочевников, но те заключали между собой союз, и опять толпы воинов на полудиких верблюдах налетали на поля иврим, на их давильни и токи с зерном, грабили, разоряли, уводили в рабство.

В народе нарастала тревога. Давид, побывав в стане Героев возле Хеврона, был огорчён настроением боевых друзей. Он не смог убедить их, что большой поход на Маханаим, чтобы раз навсегда покончить с королём Эшбаалом и его приближёнными – биньямитами из дома Шауля – невозможен.

– Неужели то, что не удалось Филистии, довершим теперь мы? – крикнул Давид Героям, пришедшим уговаривать его повести армию на Маханаим. – Не будет этого!

***

Глава 5. Рыжий спасает Хеврон

Мрачный возвращался Иоав бен-Цруя из Бейт-Лехема.

На жертвоприношении в тридцатый день после гибели Асаэля в семейной усыпальнице Бен-Цруев, кроме братьев, Иоава и Авишая, собрались Давид и все Герои, старейшины племени Йеѓуды и друзья Асаэля. После церемонии Давид предложил Иоаву подняться вместе с Героями на Масличную гору, посмотреть, как укрепляет король Абдихиба II крепостную стену своего Ивуса.

– Если бы на Маханаим, то хоть сейчас! – прохрипел Рыжий, повернулся и пошёл к своему оруженосцу Нахраю продолжать начатый разговор.

Давид пожал плечами и направился к Героям, уже седлавшим мулов в дорогу.

Рыжий Иоав старался не показать, как взбешён. Он задумал вечером после траура серьёзный разговор с королём о потерях армии из-за участившихся стычек с обнаглевшими солдатами Эшбаала. И ещё обсудить план: внезапным налётом на плиштимское побережье сжечь ашкелонский порт, чтобы басилевс занялся строительством кораблей и оставил в покое Кнаан. Тогда у иудеев будут развязаны руки, и они смогут ударить по армии Эшбаала.

Все покинули Бейт-Лехем. Иоав просидел до полуночи у костра, там же уснул, а с зарёй проснулся, кляня всё на свете, поднялся, опираясь на копьё, умылся водой из колодца и, жуя на ходу лепёшку с луком, пошёл в Хеврон. Только оруженосец Нахрай следовал за ним. Солдаты шутили, будто Нахрай растолковывает, чего хочет Иоав, его брату Авишаю, а потом тот – самому Иоаву.

Рыжий шагал по тропе, протоптанной между холмами; она сбегала в долину, исчезала там, появлялась снова и продолжалась, едва заметная на песке. Нагретая солнцем каменистая земля и гряды холмов – картина, не менявшаяся с того дня, как Иоав научился ходить, успокоили его.

На горах близ Южных крепостных ворот Хеврона располагался стан Героев, но это не значило, что все они сейчас там находились. «Не приведи Господь, что случится, – говорил Давиду Иоав.– Поди тогда собери их! Один пасёт овец, другой в винограднике лозу подрезает, а третий просто ушёл в своё селение и неизвестно, когда вернётся».

Вдруг Рыжий заметил тени впереди на дороге к Хеврону и, прибавив шаг, вскоре разглядел, что из-за холмов вышел великан и с ним двое мужчин – макушками бритых голов они не достигали и плеча великана. Мужчины несли огромный щит и копьё, похожее на ствол дерева. У всех троих даже издали была заметна светлая кожа, какой не бывает у уроженцев Кнаана.

Иоав и Нахрай остановились, стараясь понять, что делают здесь эти чужеземцы в треугольных фартуках. Между тем, следом за троицей из-за холмов стали выскакивать на дорогу весёлые бритоголовые мужчины. Они даже не смотрели в сторону Иоава и Нахрая, поглощённые зрелищем открывшегося впереди Хеврона. Городские ворота были распахнуты, пропуская пастухов со стадами овец, женщин с кувшинами на головах и караван купцов, возвращающийся с местного базара.

– Египтяне! – воскликнул Нахрай. – С их поста!

Рыжий тоже сообразил, кто идёт впереди них. За пояса треугольных фартуков солдат были засунуты длинные рукоятки бронзовых топориков, обмотанных стеблями травы. Каждую группу солдат сопровождала двухколёсная повозка со сложенными горкой плетёными корзинами. Повозки тащили темнокожие люди, почти нагие – очевидно, рабы. На передке повозки стоял солдат в узком фартуке и помахивал над головами рабов ремнём. Египтяне таращили глаза на большой город и радостно галдели, указывая на него пальцами. «Грабить идут! – понял Рыжий. – Хеврон сейчас и защитить-то некому, все пошли с Давидом».

Не оборачиваясь, он крикнул Нахраю:

– Беги, зови наших! Этих я задержу.

А сам уже стиснул в кулаке рукоять тяжёлого филистимского меча и понёсся на великана, крича, как кричал в детстве на своих овец: «Пшли отсюда!»

Египтяне обернулись и расступились перед мчащимся на них бородачом с выпученными глазами. Великан отпрянул в сторону, перехватил у оруженосца щит и обрушил его на рыжую голову.

Падая на спину, Иоав ещё увидел вершины гор, где разбили стан Герои, услышал, как там пропел шофар и прогудел бас Бнаи бен-Иояды:

– Сыны Израиля! За мной!

У Иоава не было сил даже раскрыть глаза, но он хрипел и корчился на земле так, будто сражался сразу против всех бритоголовых и их огромного начальника. Рядом, стараясь не наступить на Рыжего, дрались с египтянами Герои из охраны стана.

К вечеру Иоав бен-Цруя ненадолго пришёл в себя и услышал невнятные голоса.

– Выживет, – успокаивал Давида лекарь Овадья. – Ему не впервые. Ты-то как узнал, что на Хеврон напали египтяне?

– Нахрай прибежал, – ответил за короля Авишай бен-Цруя. – Вдруг догоняет нас и ещё издали орёт: «Скорее! Там Иоава убивают!»

Рыжий опять впал в забытьё, но вскоре очнулся. Овадья сидел на корточках неподалёку и обжигал в пламени костра лезвие широкого, плоского ножа.

– Ты что! – закричал Рыжий.– Уж не резать ли меня собрался?

– Обязательно,– засмеялся Овадья и приказал двум своим помощникам: «Теперь держите его покрепче».

На допросах пленных били ремнями из бегемотовой кожи, и они описали внешность иври, прибывшего к ним на пост и посоветовавшего напасть на Хеврон. Солдаты фараона считали, что их обманули: показали незащищённый город, а на горах спрятали засаду.

– Так мы и сделали! – смеялся Давид. – Да, а что с их страшным начальником?

– Бная бен-Иояда убил египтянина, человека рослого, пяти локтей. И сошёл к нему Бная с палкой, и вырвал копьё из рук египтянина, и убил его его же копьём. Вот что сделал Бная бен-Иояда! – ответили ему.

Давид велел наградить Бнаю.

Старейшины Йеѓуды, выслушав пленных, решили потребовать у племени Биньямина выдачи Срамника в Хеврон для суда.

– Его побьют камнями? – спросил кто-то.

– Это уж как решит народ, – ответил старец Бецалель.

Старейшины принялись определять размеры выкупа за пленных египтян.

– А не задержи их Герои до нашего подхода, что осталось бы от Хеврона! – повторял Ахитофель Мудрейший.

– Это Бог охранил Хеврон, – уверенно сказал Давид.

Иоав, как и предсказал лекарь Овадья, пошёл на поправку, но был ещё слаб и много спал. Однажды ему приснилось, будто он, воин Иоав по прозвищу Рыжий, умирает и будто пришёл Давид и сел возле него, как сам он сидел когда-то возле умирающего судьи и пророка Шмуэля. Этот сон излечил Иоава. Он раскрыл глаза, уселся – худой, взлохмаченный, со слипшейся бородой и сверкающими глазами – и вдруг рассмеялся, перепугав всех, кто находился в палатке.

– Я буду жить долго, – сказал он Давиду, сидевшему возле его тюфяка. – Пророку Шмуэлю было видение, что я завоюю для тебя города и страны за Иорданом.

Давид положил ему руку на плечо, стараясь успокоить, но Иоав рывком скинул её.

– Успокойся ты! – прикрикнул на него лекарь Овадья. – Если бы Бная тебя не спас, мне сейчас нечего было бы здесь делать.

– Я не просил его меня спасать!

– Уймись! – Овадья поднёс ко рту Иоава чашку с холодной водой. – Ну, что ты за человек, Рыжий!

Давид молчал. Ему тоже было видение здесь, в духоте палатки, пока он ожидал пробуждения Иоава и просил Бога об его выздоровлении. Ему привиделось, будто старика Иоава убивают вблизи жертвенника. Давид тряхнул головой, прогоняя видение, и увидел, что Иоав приподнялся и бормочет: «Я поведу твоих солдат…»

***

Глава 6. Давид, девушка и корова

На юго-восточной окраине Хеврона начинался пологий спуск в глубокий овраг. Склоны оврага были наклонены так, что в их тени почва сохраняла влагу даже в самый жаркий сезон. Зимние ливни, закипая над холмами Иудеи, превращались на дне оврага в сплошной поток, и горе бывало тем, кто оказывался на пути этой бешеной воды. Но и в сухие месяцы пастухи обходили стороной сочные луга по краям оврага: одуревшая от запаха молодого репейника овца могла сорваться вниз и погибнуть.

Это пустынное место неподалёку от дома приглянулось Давиду. Сюда приходил он в ранний час разговаривать с Богом, а потом никем незамеченный возвращался в Хеврон.

Однажды Давид просил, стоя на дне оврага с закрытыми глазами:

– Словам моим внемли, Господи! Пойми замысел мой…

Он подумал о короле Эшбаале и его командующем Авнере бен-Нере:

– Воздай им по делам их и по злым поступкам их!

По делам рук их воздай заслуженное ими!

«Ми-и-и», – повторил овраг.

– Эхо, – решил Давид и продолжал:

– Услышит Господь, когда буду взывать к нему…

«Му-у-у!» – послышалось сверху.

Давид открыл глаза. Рыжая с белыми пятнами корова стояла у края оврага.

Давид рассмеялся и крикнул ей:

– Ты умеешь говорить?

– Уме-ю-ю! – протянула корова.

Давид взбежал на луг, где паслась корова, и увидел спрятавшуюся за её крутым боком пастушку. Девушка хохотала, прикрыв рот руками.

– Это ты повторяла за мной? – он хотел выглядеть сердитым, но не выдержал и рассмеялся.

– Нет, это корова, – девушка плюхнулась в розовые кусты цветущего шалфея, укололась о ветки и вскочила, продолжая хохотать.

У неё было крупное лицо, суженное к подбородку. Широкий лоб прикрывала обесцвеченная солнцем чёлка, а о бровях под ней можно было только догадываться. На шею девушка надела несколько рядов бус: колечки из стебля вьюнка, нанизанные на свитые из травы жгутики и связанные черенками листья фисташки. Рубаха, вернее, длинный, до земли мешок с прорезями для головы и рук, прикрывала упругое тело и высокую грудь.

До чего же они с коровой похожи! – подумал Давид.

– Откуда ты и чья дочь? – спросил он.

– Мы живём в Кирьят-Арбе. Я – Эгла, дочь Икутиэля, – засмеялась она.

– Почтенный род, – сказал Давид.– Он идёт от Калева бен-Ифуны, храброго разведчика. Тебе отец рассказывал, как Калев с Йеѓошуа бин Нуном принесли Моше виноградную гроздь и сказали: «Вот какие плоды даёт земля, обетованная нам Богом!»?

– Что-то такое нам дед рассказывал, – зевнула девушка и тут же снова захохотала.

В это время солнце осветило её смуглые с румянцем щёки, и они стали излучать тёплые запахи иссопа, губоцвета и ещё каких-то трав, чьими пушистыми семенами играет ветер на лугу посреди Иудейской пустыни. Давид не утерпел, наклонился и поцеловал девушку. Она не шелохнулась, только улыбалась.

– Сколько тебе лет, – задыхаясь, спросил Давид и, сделав над собой усилие, шагнул назад.

– Шестнадцать.

– Меня зовут Давид. Я – сын Ишая из Бейт-Лехема, и я…

– Наш новый король, – закончила Эгла. – Если у тебя найдутся хорошие подарки для моего отца и братьев, можешь прийти меня сватать.

И опять расхохоталась.

– Когда прийти? – растерялся Давид.

– Сейчас. Ты ведь должен вернуться в Хеврон? И я тоже. По пути и зайдём к моему отцу, – смеясь говорила девушка.

Он не нашёлся, что сказать, но девушка, пожалев растерянного Давида, объяснила, почему нельзя откладывать сватовство.

– Ты ведь солдат. Значит, тебя могут в любой день убить.

Довод был сильным. Давид протянул Эгле руку.

– А как же корова? – спросил он.

– И она с нами.

Девушка, пританцовывая, пошла отвязывать от камня крутобокую подругу, лакомившуюся хрусткой травой.

Так они и предстали перед женщинами, вышедшими утром за стену Хеврона к колодцу: король, смеющаяся румяная девушка и корова, которую она вела за собой на верёвке.

***

Глава 7. Тихие дни

Прошло почти семь лет со дня провозглашения Давида королём Йеѓуды. Первая его жена, бездетная Михаль, осталась в наделе племени Биньямина, а в Хеврон из Циклага пришли с ним две другие жены: Ахиноам, родившая ему Амнона, и Авигаил, у которой от Давида рос тихий мальчик Даниэль. Через год в королевском доме появились ещё двое малышей – дети Маахи: старший, Авшалом, и младшая – Тамар. Кроме Маахи Давид взял в жёны Хагит, и она родила ему Адонияу, а к концу своего пребывания в Хевроне завёл ещё двух жён, совсем молоденьких: Авиталь, родившую Шфатью, и – в последний год – Эглу, ставшую матерью застенчивого Итреама. Сыновья воспитывались каждый при своей матери и большую часть дня проводили на женской половине дома. Жёны, и новые, и те, к которым Давид уже остыл, жили вместе с престарелыми родственниками, своими и короля Давида.

Рядом с домом Давида построили себе жилища из тёсанных камней его братья. Неподалёку расселились в палатках рабы и слуги с их семьями.

И только отца и мать Давид никак не мог перевезти в Хеврон из государства Аммон. Оттуда приходили слухи о мятежах, о большом пожаре в главном городе, а посланный за родителями Оцем, младший брат Давида, всё не возвращался, и на переданное через него послание аммонитскому королю никакого ответа не было. Давид ругал себя за то, что послушался совета коэна Эвьятара и отправил родителей из Бейт-Лехема, опасаясь гнева короля Шауля. Теперь было ясно, что Шауль не собирался никого преследовать.

На рассвете Авигаил подошла к спящему Даниэлю и поправила сползшее на землю платье, которым она укрывала малыша на ночь. Авигаил поцеловала торчащую из-под платья маленькую ступню, села неподалёку, смотрела на сына и просила для него у Бога благословения. Потом она поднялась и, угадывая дорогу по мерцанию печи, пошла на кухню проверить, взошло ли тесто. Тихонько, чтобы не разбудить женщин, которым предстояло сегодня выпекать хлеб на весь королевский дом, она перешла из кухни в самую большую комнату, где на тюфяках спали старики. Они просыпались рано, но до их пробуждения Авигаил успела разложить по чашкам замоченный с вечера хлеб и принесла из колодца большой кувшин холодной воды.

Рассвело мгновенно, и обширный дом короля с садом, конюшнями, загонами для овец, гончарным кругом и кузницей тут же пробудился, наполнился зевающими и потягивающимися домочадцами, мычанием коров и скрипом отворяемых пастухами загонов.

С помощью двух толстых служанок и расторопного темнокожего раба Авигаил вынесла стариков из дома, усадила их под стеной коровника, прислонив к кустам и, велев начать обычное утреннее умывание, крикнула рабыне, что та уже может подметать комнаты, только чтобы не забыла хорошенько побрызгать на пол.

Сразу после жертвоприношения появился лекарь Овадья, сам уже не молодой человек, и выслушал жалобы стариков на боли в костях, неправильное ведение хозяйства и распущенность молодёжи. Рабы и слуги во главе с другой женой Давида, Ахиноам, готовили корм для скота и уже начинали утреннюю дойку. Тем временем к Авигаил прибежали её главные помощники – дети. Одним она велела вынести на солнце тюфяки стариков, других послала за мисками с тёплой похлёбкой. Мальчики подносили миски к беззубым ртам тех, кого уже умыли и обтёрли слуги, а девочки готовили в плошках притирания. Авигаил едва успела спросить о здоровье у своего отца, как подбежавшая Тамар потащила её за руку к незнакомой старухе. Та отказывалась есть, пока Авигаил не натрёт ей овечьим жиром локоть. Маленькая Тамар, запахнутая по-взрослому в платок, в каких иудейские женщины, завязав, переносили продукты, а то и младенцев, некоторое время шла рядом с Авигаил и рассказывала, как в королевском доме готовятся к празднику по случаю обрезания Адонияу. Уже было ясно, что всех женщин, включая рабынь и служанок, не хватит наготовить угощения для такого количества гостей и придётся просить у соседей помощи и разрешения воспользоваться их печами.

Авигаил улыбалась и кивала.

– Так же все помогали нам, когда родилась ты, – сказала она. – Тогда на пир приехал из Гешура твой дед, князь Талмай.

Авигаил любила Тамар. Эта девочка раньше других детей научилась преодолевать брезгливость и умывала стариков, поила их и кормила. Остальные мальчики и девочки сперва только выглядывали из-за её спины, когда она смазывала старикам покрасневшую кожу, потом начали ей помогать и постепенно привыкли к заботам королевского дома.

***

Король Эшбаал дождался своего часа.

Вечером в его дом вошёл, почёсывая горбатый нос, командующий Авнер бен-Нер и доложил, что через два дня армия будет готова перейти Иордан, разгромить ополчение племени Йеѓуды и наказать предателей. От короля Эшбаала требовалось только одно: провести торжественное жертвоприношение перед походом и благословить войско.

Увидев просиявшее лицо короля, Авнер предупредил:

– Не спеши и подумай, справишься ли ты с подготовкой, чтобы всё прошло, как того требует наш древний обычай. Ведь от этого будет зависеть успех похода.

– Справлюсь, – заверил Эшбаал. – Времени достаточно, есть вся утварь, нужно только её проверить.

– Хорошо, – сказал Авнер. – Иду готовить оружие и обоз. Если понадобится моя помощь, пришли мальчика.

Он вышел, а Эшбаал с раскрасневшимися щеками ещё некоторое время сидел молча, не желая показать даже слугам своего ликования. Ну, нет у него воинских способностей, как у отца и братьев; ну, не умеет он, как Шими бен-Гейра, делать запасы продовольствия. Всё так. Зато нет в Кнаане такого племени – об иврим и говорить нечего, – чьи обряды он не знал бы лучше любого их жреца. Теперь биньяминиты оценят своего короля, когда увидят, как он проведёт это жертвоприношение.

В тот же вечер он осмотрел и перещупал камни жертвенника, чтобы, не приведи Господь, среди них не попался тёсанный. Камни были не обработаны, как тот первый, который подложил себе под голову праотец Яаков, заночевав на горе возле Бейт-Эля.

Эшбаал велел левитам омыть свежей водой «рога» – выступы по углам жертвенника, – подправить земляную насыпь, ведущую на его верх, долго выбирал горшки для пепла, остающегося после сожжения животного, и чаши для сбора крови, приказал левитам начистить всю бронзовую и медную утварь речным песком. На рассвете в день жертвоприношения он ещё раз убедился, что священный огонь хорошо защищён от ветра, что у годовалого бычка, которого левиты уже привязали к рогу жертвенника, нет изъянов. На месте были соль, ладан и вино – всё, что требуется, чтобы дым, поднимающийся к небу, был приятен Богу. Эшбаал поговорил с каждым левитом, участвующим в жертвоприношении – все они были здоровы и знали, что и в каком порядке должны будут делать.

И вот ополчения племён Биньямина, Эфраима и заиорданских племён иврим Менаше и Реувена выстроились около жертвенника. Никого не радовала мысль о войне с иудеями, но всем надоели засады и драки. Что ни день – новые похороны. Солдаты понимали, что с Давидом надо кончать, а раз так, то чем быстрее, тем лучше.

Ждали короля, который сам проведёт такое важное жертвоприношение и благословит солдат.

Эшбаал в окружении левитов в белоснежных рубахах прибыл вовремя. Он был одет, как простой священнослужитель, без всяких знаков королевской власти. Король и жрецы заняли свои места и вместе со всем войском уставились в небо в ожидании появления там первой звезды. Очень скоро она слабо, но явно заблестела, подтвердив, что Эшбаал правильно рассчитал время церемонии.

Он неподвижно стоял у северного рога жертвенника, положив руку на голову бычка, потом одним ударом в шею заколол его, тут же наполнил кровью священную чашу и, подтолкнув тушу к подбежавшим молодым левитам, стал обходить жертвенник, кропя его кровью. Потом он вылил остаток крови в огонь и кинул туда же по щепотке соли и ладана. Густой дым соединил жертвенник с небом.

В полной тишине Эшбаал протянул руку за первым куском жертвенного мяса, но… не получил его. Выждав несколько секунд, он обернулся туда, где левиты разделывали тушу, и увидел там полное смятение. «Неужели внутренности бычка обещают нам неудачу похода?! – мелькнуло у Эшбаала, и он ухватился за край алтаря, чтобы не упасть.

Но случилось худшее. По войску пробежал шёпот: «Бычок кастрирован!»

***

Глава 8. Абдихиба II, Давид и басилевс Филистии

Абдихиба II, король кнаанского города-государства Ивуса, диктовал донесение фараону: «Королю, моему господину, скажи: Так говорит Абдихиба, твой раб. Семижды и семижды я падаю ниц к обеим ногам моего господина и говорю: Гибнут страны короля, моего господина. Пусть позаботится король-владыка о своей стране!

Почему ты не слушаешь меня? Иврим грабят земли моего господина. Если не явится твоё войско и в этом году, твои страны погибнут.

Моему господину говорит Абдихиба: Гибнут страны короля!»[5]

Это донесение ивусейские переписчики подготовили к отъезду из их города знатного египетского гостя – жреца Фиванского святилища. Провожаемый королём до городских ворот, жрец погрузил на верблюда подарки, кряхтя, забрался на него сам, и караван направился по Королевскому тракту дальше на юг, намереваясь ещё засветло добраться до придорожного поста, охраняемого солдатами фараона. Абдихиба II приставил к жрецу охрану из десяти лучников и дал еду и питьё на дорогу. Египтянин ехал и напевал гимны богу купцов и путешественников, перебирая в памяти полученные в Ивусе подарки: медный светильник и к нему кувшинчик с оливковым маслом, серебряный кубок, медные зеркала и костяные гребни для жён.

Через несколько часов пути, когда египтянин уже прикидывал, по какую сторону дороги должен появиться оазис, на горизонте возникли какие-то силуэты. Очень быстро они превратились в закутанных в шерстяные платки воинов верхом на мулах. В руках у них были только камышовые дротики, но мужчины эти имели такой свирепый вид, что, казалось, им вообще не требуется оружия. Египтянин остановился и глядел, как удирает обратно в Ивус его охрана, побросав на дорогу луки, из которых не было сделано ни одного выстрела.

Подъехавшими всадниками командовал светловолосый воин, чьё лицо было скрыто платком. Знаками он велел египтянам сойти с верблюдов и разложить на земле поклажу. Пока его солдаты перекладывали добычу к себе в мешки, их предводитель обратил внимание на свиток с посланием Абдихибы II и, к удивлению жреца, принялся его читать. Вникая в текст, он улыбался, а жрец молил богов, чтобы всадники не оказались теми самыми иврим, на которых жаловался король Ивуса.

Закончив чтение, предводитель несколько минут смотрел вдаль, потом ещё раз пробежал глазами текст и вдруг сказал по-аккадски:

– Садись на своего верблюда и езжай. Пост фараона в трёх часах езды отсюда.

Он протянул жрецу пергамент и засмеялся: «Не потеряй!»

– А мои люди? – проговорил египтянин. – А подарки? – он показал рукой на тюки с посудой и оружием. – Это – подношения владыке Египта от правителей городов Кнаана. Я буду жаловаться!

– Жалуйся, – сказал светловолосый воин. – Обязательно жалуйся. Твои люди останутся рабами, пока не пришлёшь за них выкуп. А подарки… ты же читал этот пергамент? – он захохотал. – Вот мы и есть те самые иврим, о которых Абдихиба предупреждает твоего повелителя. Спрячь этот свиток и запомни всё, что сейчас услышишь. Я – король иудеев Давид бен-Ишай. Фараон может прислать ко мне в Хеврон тебя или кого-нибудь другого для переговоров, если он хочет, чтобы его караваны спокойно проходили по нашим дорогам. Иврим требуют свою долю от товаров, которые мы будем пропускать и охранять от разбойников. Теперь повтори трижды моё имя: Давид бен-Ишай.

Выслушав и скривившись от варварского произношения, Давид приказал одному из воинов:

– Ира бен-Икеш, проводи этот караван до их сторожевого поста.

Он развернулся, ударил мула плёткой и через минуту исчез вместе со своим отрядом за песчаным холмом, увозя дань ивусеев фараону.

Один из отбитых Давидом караванов, приведённых в Яффо, попался на глаза Ахишу. Осмотрев дань, басилевс Филистии остался доволен. Давиду и его Героям было послано приглашение прибыть к Ахишу в главный город Филистии – Гат.

Они не виделись со времени злополучного построения филистимского ополчения в Афеке перед походом на Эрец-Исраэль. Тогда правители городов побережья потребовали от Ахиша отослать Давида и его Героев обратно в Циклаг, опасаясь, что иудеи перейдут на сторону короля Шауля.

Басилевс был по-прежнему расположен к Давиду, но с помазанием его в короли не поздравил. Вскоре, оставив остальных гостей во дворце, Ахиш повёл Давида на берег моря, усадил рядом и стал расспрашивать. О новом союзе кочевников в Негеве ему уже было известно, а про египетские новости он узнал от посланника фараона, направлявшегося в Хеврон для выкупа солдат своего поста, захваченных иудеями.

– Что это за Рыжий у тебя и почему твои Герои, не испросив моего разрешения, нападают на солдат фараона? Ты – мой слуга, поэтому всё недовольство этот глупый египтянин выложил мне. Я ответил ему достойно. Но чтобы впредь никаких войн ты без моего разрешения не вёл.

Ахиш устал. Он сделал знак, и тут же явились рабы с циновками. Хозяин и гость улеглись у самой воды, так что желтоватая пена прибоя оседала на их пятках, не спеша возвратиться в море.

Солнце приближалось к горизонту, песок остывал, а от воды ещё тянуло теплом, и на ум приходили мысли о далёких, невидимых отсюда мирах. Рабы принесли воду и блюдо с нежной, только что выловленной и изжаренной рыбой. Подперев голову руками, басилевс и Давид смотрели на шафрановую линию горизонта, за которым тонуло светило.

– Как вы можете жить вдали от моря! – удивлялся Ахиш.– Что вы видите, кроме своих овец, песка да камней!

– В пустыне наш праотец говорил с Богом, – сказал Давид, но Ахиш продолжал своё:

– Наверное, это благодаря жизни у моря, филистимляне всегда были свободным народом. Землю можно отнять, завоевать, поделить. Море – никогда. А вы зависите от каждого дождя над вашими полями. Ваши священнослужители каждый год напоминают вам: «Рабами были мы в Египте», чтобы вы знали своё место.

– Нет! – разволновался Давид. – Это чтобы и дети знали, какого быть рабами. Вот вы…

Ахиш, улыбаясь, протянул ему кружку:

– Попей и успокойся.

– Вот вы говорите своим воинам, – не унимался Давид, – «за морем богатые земли. Идём, заберём их, а людей, которые там живут, сделаем рабами». Мы же, какими бы сильными ни стали, не пойдём захватывать чужие земли. Но та, что заповедал нам Господь – наша!

Пусть он так считает, – думал басилевс. – Лишь бы служил мне верно и ничего не просил.

***

Глава 9. Зачем вошёл ты к Рицпе?

Авнер бен-Нер не мог уснуть: не шёл из головы Эшбаал. Недаром никто в Стране Израиля не называл его иначе, чем «Срамник»! Авнеру противно было думать об Эшбаале, он старался сосредоточиться на доставке зерна и оружия для армии. После злосчастного жертвоприношения, сорвавшего нападение на Йеѓуду, Авнер оставил мысль о новом походе навсегда и вернулся к главной цели, которую они с Шаулем определили в свою последнюю встречу: собрать ополчение всех племён иврим и тогда ударить по филистимлянам. Он многого добился за эти годы, обходя север и восток Страны Израиля. Племена иврим были согласны выступить всем вместе против завоевателей, жалели, что не успели привести свои отряды к королю Шаулю, и тому пришлось с малыми силами противостоять армии Филистии с её пехотой и колесницами. Но стоило начать обсуждать подробности похода, как начинались споры. Одни не представляли войско иврим без ополчений Йеѓуды и Шимона, а те подчинялись только Давиду; у других шли непрерывные стычки с соседями, и они опасались, что едва кочевники услышат, что воины-иврим ушли в поход, как тут же нападут на их наделы; третьи требовали слишком большой помощи продуктами и оружием.

И никто не соглашался, чтобы им командовал король Эшбаал. Ни историю с египетским постом, ни позор у жертвенника скрыть не удалось – о них судачил весь Кнаан.

Кто же соберёт иврим и кто возглавит поход против Филистии? Единственный взрослый наследник короля Шауля – не воин. Поэтому собрание старейшин племени Биньямина неожиданно решило, что народ поведёт на войну командующий Авнер бен-Нер. Он ответил, что не имеет на это права. Старейшины предложили, чтобы Авнер женился на Рицпе – наложнице покойного Шауля, которая по древнему обычаю иврим считалась его вдовой. К тому, кто берёт в жёны вдову короля, переходят и его права.

Мысль о женитьбе на Рицпе не приходила в голову командующему. До этого дня во главе иврим он представлял только мужчину из дома Шауля и думал, что пока подрастут внуки короля, пусть уж народом правит Срамник.

Авнер вспомнил лицо Эшбаала и услышал его визгливый голос с чужеземной манерой растягивать слова: «Мне сообщили, что ты хочешь взять в жёны Рицпу, наложницу моего покойного отца. Этого не будет никогда!» И, насладившись удивлением Авнера, Эшбаал добавил: «В твои годы пора отдохнуть от службы. Пойди и подумай».

Авнер с открытым от удивления ртом попятился к выходу. Из-за спины развалившегося на скамье короля ухмылялись братья Бен-Римоны.

Первым желанием вернувшегося к себе командующего было, не дожидаясь утра, отправиться на юг, в землю Йеѓуды. Но кто там станет слушать его, биньяминита, если даже удастся обойти кровавую вражду с ним Бен-Цруев! Шауля иудеи приняли, как своего короля, но теперь у них есть Давид.

Зато на севере Давиду не доверяют: что он делал в Филистии? Служил Ахишу! Срамник, что ни говори, сын короля Шауля…

Командующий ходил взад-вперёд по комнате и повторял: «Рицпы, дурак, не отдал!»

В ту же ночь, донесли Эшбаалу, Авнер, разогнав охрану, вошёл в дом Рицпы. Утром он, не спеша, подошёл к временному жилищу Эшбаала, ударил наотмашь попавшегося навстречу Баапну бен-Римона и, громко топая, прошёл внутрь. Услышав шаги, Эшбаал поднял взгляд, увидел командующего и, не предложив ему сесть, спросил:

– Зачем вошёл ты к Рицпе – наложнице отца моего?

И сильно вспылил Авнер из-за этих слов Срамника, и закричал:

– Я тебе что, собачья голова?! Думаешь, я так и буду делать добро дому отца твоего? Я не передал тебя в руки Давида, а ты сегодня упрекаешь меня из-за женщины! Пусть Бог накажет Авнера и ещё усилит наказание, если я не сделаю того, что обещал Давиду: отнять правление у дома Шауля и утвердить престол Давида в Израиле – от Дана до Беэр-Шевы.

И не мог тот ответить на слова Авнера, так как боялся его.

На следующий день Авнер бен-Нер передал Мериву – сыну погибшего Йонатана, любимого друга Давида, такое поручение:

– Вот кольцо с моей печатью. Тебя отвезут в Хеврон, скажешь там Давиду, что Авнер бен-Нер просит:Заключи союз со мной, и рука моя будет с тобой, чтобы обратить к тебе весь Израиль. Запомнил? И ещё скажи: «В это новолуние Авнер хочет сам прийти к тебе в Хеврон».

Давид и Авишай бен-Цруя остановились перед комнатой, где занимались королевские сыновья. Учитель рассказывал им, как давным-давно три тысячи иврим пришли к скале, где сидел в раздумье их судья, богатырь Шимшон, которого враги называли Самсоном, и сказали ему:

– Хотим передать тебя в руки филистимлян.

Мальчики зашумели: как такое возможно! Чтобы иврим передали своего защитника врагам?!

И только Авшалом, длинноволосый, как сам Шимшон, предположил, что посланцы народа хотели спасти свои селения от неминуемой кары филистимлян.

Другие сыновья Давида накинулись на Авшалома. Учитель стал разнимать дерущихся.

Давид обернулся к Авишаю бен-Цруе:

– Вечером посмотрим, как Иоав научил их стрелять из лука.

– Мерив! – Давид в большом волнении подошёл к мальчику, обнял его и потёрся щекой об его щёку. – Я хочу, чтобы ты постоянно жил при мне, ел за моим столом, учился с моими сыновьями. Не отказывайся. Я попрошу, чтобы мать отпустила тебя в Хеврон.

– Спасибо, – мальчик поцеловал Давида .– Авнер бен-Нер ждёт ответа.

– Да, – кивнул король,– я послал за Ахитофелем Мудрейшим. Хочу посоветоваться с ним и с пророком Натаном, прежде чем дать ответ.

В тот же день Давид рассказал советникам о послании Авнера бен-Нера.

– Господь услышал мои молитвы, – добавил он. – Если командующий Срамника просит о встрече, значит, дела в Маханаиме плохи. С Божьей помощью, вражда между иврим идёт к концу. Что ответим на послание?

Совет Ахитофеля Мудрейшего был, как всегда, неожиданным:

– Авнеру разреши прийти, но пусть приведёт твою бывшую жену Михаль.

– Но у Михаль уже другой муж! – удивился Давид.

– Не о том речь, – покачал головой Ахитофель.– Михаль – дочь короля Шауля, и народ должен знать, что она живёт в доме нового короля.

– Он прав, – согласился пророк Натан. – Это очень важно.

– Понимаю, – сказал Давид. – И ещё вот что, Ахитофель, пусть к тому времени, когда придёт Авнер бен-Нер, в Хевроне не будет его врагов, братьев Цруя.

– Что-нибудь придумаю, – пообещал Ахитофель Мудрейший.

***

Глава 10. Происшествие в оазисе Эйн-Геди

– Доброе утро, Давид!

– Доброе утро и тебе! – ответил Давид, ещё не раскрыв глаза, но уже вскакивая на ноги.

Он просунул голову в прорезь рубахи, доходившей ему до колен, и поверх надел ещё одну. Вышел из комнаты. В длинном коридоре на полу спало человек десять воинов. Никто ещё не вставал. Так кто же сказал ему: «Доброе утро!»?

В радостном ожидании Давид вышел во двор.

В большом королевском доме все ещё спали, только несколько старых рабынь стояли на кухне возле печи. Давид некоторое время понаблюдал за работой женщин, готовивших утреннюю еду для всего населения дома – для многочисленных родственников короля, его слуг и рабов. Женщины пекли лепёшки на оливковом масле и раскладывали их на широких глиняных блюдах.

Днём свет в кухню проникал через отверстия в стенах, а в ночные часы её освещали несколько глиняных светильников да сама печь, топившаяся почти круглые сутки, – её тушили только, когда нужно было выгрести золу и на то короткое время, пока мальчики прочищали отверстие в потолке для отвода дыма. Сейчас от печи шёл сладкий запах сушёного инжира – значит, затевались пряники, любимое всеми лакомство.

Держа перед собой светильнички, на кухню прошли две девушки-рабыни, мывшие у колодца лук и чеснок, собранные во дворе дома. Опустив на пол плетёную корзину, они, по приказу старшей рабыни, отправились будить пастухов: подошло время кормить весь скот и доить овец, коз и коров.

Давид пересёк двор и вышел через ворота за невысокую стену. Ира бен-Икеш из отряда Героев уже ожидал его с двумя мулами у смоковницы. Под низко парящими звёздами было видно, как густо увешано плодами дерево. Ира стал трясти его и, набрав в горсть прохладных сладких ягод, отправлять их в рот. Давид присоединился к нему и некоторое время оба, почти не разжёвывая, глотали перезрелые смоквы. То же делали их мулы, подбирая губами ягоды с земли.

Насытясь, Давид и Ира двинулись в путь.

Восход застал их далеко в пустыне, позади уже не были видны ни Хеврон, ни окружавшие его горы. Вскоре они оказались над оазисом Эйн-Геди, ещё скрытым от глаз, но уже угадываемым по проблескам на горизонте Солёного моря, близ которого он находился. Перед началом спуска Давид и Ира остановили мулов и разглядывали тропу, круто сбегавшую к оазису. Среди чёрных потрескавшихся камней пробились белые и жёлтые купы шаронской розы, а над самой тропой парили колючие ветки, которые всадники должны были успевать отводить, чтобы не быть сброшенными на дно ущелья. Теперь уже ничего не будет зависеть от людей – только от мулов.

Надёжный – высокомерное и капризное животное, о котором говорили, что он тоскует и смеётся вместе с хозяином, Давидом, сразу начал спуск.

Мула, названного Надёжным, старейшины Хеврона подарили Давиду, когда он стал королём племени Иуда. Отец Надёжного, ездовой осёл, был первенцем у серебристой эфраимской ослицы. По древнему обычаю, первенца «выкупили», обменяв на ягнёнка. Так он попал в хозяйство к знатному биньяминиту, разводившему мулов, и тот скрестил осла с лошадью дамасской породы, прославленной безразличием к высоте гор и способностью ходить над самым обрывом по тропинке шириной в полторы ступни. Эти качества перешли от неё к мулу Надёжному. Он мог, не поскользнувшись на покрытых росой камнях, сбежать по тропинке, с которой только что скатилась в обрыв овца; не шелохнувшись, дождаться, пока пастух положит ещё дёргавшуюся овечью тушу поперёк его, мульей, спины, и без понукания вернуться на вершину. Хозяин, зажмурясь и держась за его хвост, двигался следом, не смея заглянуть в оставшуюся позади бездну.

Но и нрав – капризный и высокомерный – Надёжный унаследовал от своей матери-лошади. Никто не осмеливался погладить его или покормить с ладони. Если собирался караван на дальний базар, Надёжного следовало ставить только первым, иначе никакое битьё не могло сдвинуть его с места. Тут уже сказывался ослиный характер отца. Давид стал первым и единственным, кого Надёжный признавал, пусть не хозяином, но хотя бы равным себе. И этого было достаточно для верной службы. Надёжный повсюду сопровождал Давида, не участвуя, как шутили, только в жертвоприношениях. Рассказывали, будто видели, как Давид шептал что-то на ухо своему мулу, и они вместе смеялись.

В начале жизни мулёнок, подраставший на ферме в ожидании богатого покупателя, был приятным и милым животным. Вокруг него часто собирались крестьяне, обсуждая его стати и просто любуясь им. Приходили дети погладить его, посмотреть, как он пьёт и щиплет траву. Цвет шерсти у него менялся от почти белого летом до тёмно-серебряного зимой. Менялся, становясь всё более диким, и характер. Вскоре уже мало кто решался не то чтобы погладить – приблизиться к красавцу-мулу. Он лягал слуг, разливал принесённую ему воду, расшвыривал остатки корма по двору, и только сам определял, когда уходить в стойло, когда вставать и когда есть.

Имя своё он получил после начала обучения молодняка хождению с грузом по горным тропам. Тут ему не было равных. Остальные мулы выстраивались за ним, и с этой минуты каравану уже не нужны бывали погонщики.

Надёжный остановился, поднял голову, громко втянул ноздрями воздух и несколько раз икнул. Давид с Ирой догадались: рядом вода. Они осторожно спешились и раздвинули кусты с той стороны тропы, куда повернул морду Надёжный. В лунке на середине камня они увидели лужицу, непрерывно пополняемую ключом. Достав из мешков плошки, они наполнили их холодной, пахнущей травой водой, поднесли мулам, напились сами и обновили запасы во флягах. Двинулись дальше, рассчитывая до наступления зноя добраться до Эйн-Геди, где находился самый большой базар центрального Кнаана. Там они хотели сделать покупки, узнать новости, повидаться со знакомыми и расспросить, что изменилось на Плодородной Радуге со времени их последнего хождения по Приморскому и Королевскому трактам. С купцами передавались поручения и подарки, поздравления родственникам или наоборот, соболезнования и утешения. И всё это помимо торговых сделок и заключения союзов, ради чего и приходили в благословенный оазис Эйн-Геди караваны с Нила и Эфрата, с побережья и из Восточных пустынь. Для купцов это было место, где каждый сезон устанавливались цены на товары. По закупкам и продаже оценивалась мощь того или иного государства, выяснялось, скоро ли будет война или, напротив, долгожданное перемирие, какие собираются походы, окончились ли болезни скота в том или ином королевстве. На пути к Эйн-Геди и на его огромном базаре обучали молодых купцов и будущих проводников караванов.

Иудеи с детства привыкали к пустыне: спасались в её пещерах от ветра и дождя, охотились в оазисах, находили чужие следы и прятали свои, а, став после тринадцатилетия воинами, учились проводить и охранять караваны и снабжать их всем необходимым для перехода между оазисами. У иудеев не болели и не слепли к вечеру глаза от сверкания песков, от праотцев они унаследовали дар находить родники и колодцы в местах, где ничто не указывало на возможность выжить под злобным солнцем. Надвинув на лица платки, они направляли своих мулов, таких же неприхотливых и смелых, как их хозяева, и кратчайшим путём приводили караван в нужное место. Кочевники из Восточных пустынь, готовясь к нападению на богатых купцов Вавилона и Египта, приносили жертвы идолам, прося, чтобы караваны пришли в Кнаан со своей охраной, а не нанимали её из местных ивритских племён.

Острые пики скал перешли в округлые вершины гор, потом меловые холмы сменились песчаными, которым не видно было конца. Постепенно бежевый тон перешёл в розоватый с рыжими островками репейника, такого мелкого, что под ним едва хватало тени жукам. Когда солнце было уже за спинами всадников, на горизонте появились верхушки кустов. Теперь все птицы летели в одну сторону – к оазису Эйн-Геди.

Давид оставил Иру бен-Икеша с мулами в финиковой роще, а сам ушёл в горы и молился там над пропастью, покрытой обгорелыми камнями. Когда он вернулся, Ира готовил благодарственное жертвоприношение за благополучное окончание пути.

Давид посмотрел на друга, положил ему руку на плечо, сказал задумчиво:

– Смотри: и небо, и цветы, и камни – всё это создал Он! И мы – его подобие!.. Они привязали мулов в кустах над обрывом в ущелье. Прямо отсюда начинался базар.

Никто их здесь не знал, никто ни о чём не расспрашивал. Повсюду были разложены товары, рядом с ними виднелись привязанные к кустам навьюченные или уже разгруженные верблюды, а на камнях, на песке, на пнях и оголённых корнях сидели купцы со всего Кнаана и из дальних стран, о которых они охотно рассказывали покупателям.

Давид и Ира бен-Икеш разглядывали пёструю, разноязычную, шумную толпу и поражались: чего только нет на базаре в благодатном Эйн-Геди, где прозрачная, холодная даже в самый зной вода бьёт из-под земли, падает со скалы, стынет в колодцах и струится по каналам под кронами пальмовых рощ!

Из самых богатых городов мира, Вавилона и Ниневии, везли в Эйн-Геди одежду из тонкой ткани, ковры, расшитые бисером платки, курильницы, драгоценные камни, сбруи для мулов, золотые и серебряные гребни, вазы, кубки, кинжалы с рукоятями в виде козлиных и львиных голов, пряности, благоухающие масла, изящно вырезанные трости с набалдашниками, покрытыми письменами, серьги, амулеты, медные зеркала, пояса, сандалии с модными алыми завязками.

Лежащая на Ниле великая страна Египет предлагала для продажи льняные и шерстяные ткани, и самую дорогую – нежно-золотистый виссон. У купцов из Египта можно было купить медную посуду, тушь для письма, музыкальные инструменты, сделанные из редких пород дерева, привлекавшие не только звучанием, но и красотой форм, папирусы – чистые или с текстами молитв и поучительных историй, сети, верёвки, украшения для погребения, колесницы, повозки, носилки, ароматические смолы и базальтовые статуэтки божков и идолов.

От Вавилона и Египта старались не отставать и города Финикии. Оттуда купцы везли сушёную рыбу, слитки меди, кедровые доски, красный аметист, бусы из слоновой кости и кораллов. Кнаанеи продавали в Эйн-Геди виноградное вино, пряности, фимиам для богослужения и пёстрые ткани с вытканными на них цветами. Они пригнали на базар для продажи ослов и мулов, принесли овечий сыр, шерсть и кожу, а также бальзам с плантаций в окрестностях Иерихона.

Продавались здесь и рабы со всего света – от чёрных эфиопов, которых привозили их же купцы, до диких кочевников, выменянных на бронзовые ножи караванщиками по пути в Эйн-Геди. Высоко ценились невольники из Дамаска и Хамата: мужчины славились, как повара и садовники, женщины – как парикмахерши и певицы. Дорого стоили образованные рабы-вавилоняне – врачи и астрологи.

Давиду и Ире бен-Икешу удалось найти знакомого купца-биньяминита из-за Иордана, который рассказал им, что в окружении короля Эшбаала – паника. Купец слышал, будто Авнер бен-Нер поссорился с Эшбаалом из-за наложницы Рицпы и ушёл из Маханаима. Куда и зачем никто не знал, но через неделю после его ухода на собрании старейшин было произнесено слово: «предатель».

– Может, Авнер ушёл к тебе в Хеврон? – спрашивал купец, заглядывая Давиду в глаза.

Давид покачал головой. На лице купца было сомнение.

– Сам подумай,– вмешался Ира бен-Икеш, – как может Авнер жить в одном городе с Цруями, ведь они поклялись, что отомстят ему за смерть своего брата Асаэля!

– Это так,– согласился купец. – Но тогда скажи, куда он мог деваться?

Давид и Ира бен-Икеш в задумчивости шли к кустам, где были привязаны их мулы.

– А вот и сам «король»! – раздалось рядом, и на Давида навалилось несколько мужчин.

Они вцепились ему в шею, в плечи, обхватили со спины, били по ногам, стараясь повалить на землю. Давид кусался, отталкивал нападавших локтями, извивался всем телом, стараясь устоять на ногах. С него сорвали пояс с ножом, выкручивали руки. Давид узнал того, кто отдавал приказы: Рехавам бен-Римон! Это он подбивал биньяминитов на поход на Хеврон.

Вдруг Рехавам бен-Римон замер и просипел:

– Оставьте его!

Захватившие Давида воины отпрянули и, по-видимому, кинулись на помощь Рехаваму бен-Римону. Давид пронёсся мимо расступившихся торговцев к краю ущелья, вскочил на спину Надёжного, подтянул к себе за повод второго мула, вернулся на базар и, крутя головой, искал Иру.

Тот появился внезапно, подбежал к своему мулу, что-то выкрикивая Давиду. Слов разобрать было нельзя, и только потом стало известно, что он сунул Рехаваму бен-Римону под самый подбородок острие дротика и приказал освободить Давида.

Одной рукой Давид помогал Ире взобраться на мула, а другой погонял Надёжного. Оба мула с седоками ринулись по каменистой тропе вниз.

На краю обрыва в ущелье Рехавам бен-Римон растопырил руки, задержав своих запыхавшихся воинов.

– Погоня не понадобится, – сказал он, указывая окровавленным подбородком вниз. – Им теперь и так конец!

Рехавам бен-Римон не знал, на что способен мул по имени Надёжный.

***

Глава 11. Цадок – юноша доблестный

Селение Бейт-Гала на северном берегу Солёного моря располагалось на краю пустыни. По разделу земли Йеѓошуа бин-Нуном оно принадлежало племени Биньямина, и бейт-гальцы гордились тем, что из их родни вышел первый король иврим – Шауль.

Собрание старейшин селения началось после утреннего жертвоприношения с просьбой к Богу о дождях и затянулось за полдень. Высокая стена, под которой сидели, выставив худые смуглые ноги, самые уважаемые люди селения, была сложена из камней и обмазана глиной. Старейшины в головных платках, закрывавших часть лица, по одному поднимались, высказывались и возвращались на место. Некоторое время длилось молчание, чтобы люди могли обдумать каждое слово, потом вставал следующий старейшина. Иногда делали перерыв и пили воду, которую разносил пожилой раб. Он же менял чашки с жареными зёрнами и свежими, спрыснутыми водой стеблями лука.

Неподалёку от старейшин под такой же стеной собрались остальные жители Бейт-Галы. Они то уходили работать в сыродельню или виноградник, то возвращались и, вытянув шеи, прислушивались к мудрым речам.

Со стороны можно было подумать, что степенные биньяминиты обсуждают обычные заботы своего селения, распределяют между семьями налоги или устанавливают, кто сколько получит воды в этот засушливый месяц. Но тот, кто хорошо знал бейт-гальцев, заметил бы на их лицах тревогу и желание держаться вместе, как бывало при затяжных ветрах из пустыни или при налётах саранчи. А ведь и в этой окраине биньяминитского надела люди славились хладнокровием – не зря для битвы на склонах гор Гильбоа командующий Авнер бен-Нер отобрал для первой атаки десять воинов из Бейт-Галы.

Селение без колебаний подчинилось королю Эшбаалу, сыну Шауля, и уже несколько раз собирало ополчение против его врагов – предателей иудеев. Но походы один за другим откладывались, и никто не мог понять, чего ждать завтра. Филистимляне из захваченных ими городов в долине Иордана посылали в биньяминитские селения отряды для сбора дани, а жалобы королю Эшбаалу и призывы выступить на защиту его собственного племени оставались без ответа. Постепенно в Бейт-Гале стали понимать, что ждать защиты от короля не приходится.

Огромный воин Еаш бен-Шмая, командир ополчения Бейт-Галы, сидел возле гладкого белого камня, положив на него обе ладони, молчал и слушал. После полудня теневая сторона камня окрасилась в синий цвет и быстро остывала под руками.

Подошла его очередь говорить. Еаш бен-Шмая снял руки с камня, отряхнул рубаху от белой пыли, выждал положенную минуту, поднялся и сказал:

– Что проку ждать приказа из Маханаима! Предки наши без всякого короля выходили против филистимлян и громили их. Вспомните: Шамгар бен-Анат побил шестьсот филистимлян воловьим рожном и спас Израиль. А наш судья Шимшон бен-Маноах из селения Короля, которого враги прозвали «Самсон-богатырь», не позволил филистимлянам ограбить ни одного селения у себя в наделе Дан.

Приведя ещё несколько примеров, Еаш бен-Шмая предложил собрать ополчение, неожиданно напасть на побережье и разгромить главные филистимские города Яффо и Гат, а если удастся, то и захватить в плен самого басилевса.

В любом другом месте Страны Израиля Еаша бен-Шмаю подняли бы на смех – ведь ополчение Бейт-Галы не составляло и сотой доли от армии Филистии с её боевыми колесницами. Но вокруг него сидели такие же рыжие биньяминиты, как и он, неустрашимые воины, у которых считалось бесчестием справляться о численности врага. Началось серьёзное обсуждение состава обоза, состояния дорог и необходимости оповестить соседей-биньяминитов, чтобы потом не было жалоб, что их не позвали на войну.

Цадок бен-Азария, самый молодой из участников собрания, с нетерпением и страхом ожидал момента, когда ему дадут высказаться и объяснить всё безумие этого замысла. Он молил Господа: Пошли мне слово!

Цадок принадлежал к племени Леви, был обучен в школе коэнов и прибыл в Бейт-Галу пять лет назад для проверки дороги, ведущей к городу-убежищу. Селение должно было поддерживать её в хорошем состоянии, чтобы человек, спасающийся от кровной мести или наказания за непредумышленное убийство, не встретил на пути никаких препятствий.

Когда иврим вошли в обетованную им Богом Страну Израиля, их военный вождь и пророк Йеѓошуа бин Нун поделил землю между двенадцатью племенами и только тринадцатому – племени священнослужителей Леви – надела не дал, но велел выделить левитам из всех остальных наделов участки хорошей земли для строительства жертвенников и для основания специальных городов-убежищ. Если преследуемый человек успевал добежать до такого города, никто не смел его там тронуть.

Цадок бен-Азария задержался у биньяминитов. Он помог им сложить постоянный жертвенник и руководил праздничной службой, поражая жителей познаниями в Законе. Из Бейт-Эля требовали вернуть самого способного из молодых коэнов, но биньяминиты просили оставить юношу у них.

Коэны из городов-убежищ, даже такие молодые, как Цадок, оказавшись по делам в чужом селении, получали в нём права старейшин и участвовали в их собраниях.

– Цадок бен-Азария, – услышал он. – Ты будешь говорить?

Цадок поднялся.

– Мне приснился такой сон. Старый король едет с войны и встречает пастушка, который заботится о своих овечках так же терпеливо, как праотец Моше об иврим в пустыне Синай. Мальчик не знал, кто этот усталый старик, но дал ему напиться и поделился хлебом. Прощаясь, король сказал мальчику: «Ты придёшь после меня и исполнишь то, что я не успею».

Я проснулся и сразу понял, кто был тот король и кто – пастушок. Да и вы, вижу, догадались. Теперь мы все знаем, что Бог велел пророку Шмуэлю: «Помажь этого мальчика в короли над моим нелёгким народом». Шмуэль тайно исполнил повеление, а дальше Бог вёл того мальчика по жизни так, чтобы он научился военному искусству у главных врагов иврим, пробыв у них немного времени. Значит, Господь решил, чтобы Давид заменил иврим короля Шауля, собрал вместе все племена и повёл их на филистимлян. Господь будет с нами и одарит иврим победой!

Цадок бен-Азария закончил речь, едва держась на ногах. Крики одобрения послышались с той стороны, где собрались жители селения, да и в глазах старейшин зажглась радость, поднялись десятки благословляющих Цадока рук, застучали о камни посохи.

И тут прогремел голос Еаша бен-Шмаи:

– Старейшины! Этот мальчишка посмел предложить вам покориться предателю Давиду бен-Ишаю – слуге басилевса Ахиша, нашего врага!

На селение обрушилась тишина, все повернулись к Цадоку.

– Давид не предатель! – послышалось вдруг с дороги, ведущей к селению.

Перед растерянными бейт-гальцами стоял, почёсывая горбатый нос, сам Авнер бен-Нер – командующий короля Шауля. Восемь высоких воинов-биньяминитов в боевом порядке, с дротиками и луками наготове сопровождали своего командира, постаревшего, но решительного, как прежде.

Авнер бен-Нер подошёл к Цадоку, положил ему руку на плечо, поприветствовал старейшин и сказал:

– Ваш коэн Цадок бен-Азария видел вещий сон. Я, Авнер бен-Нер, гнавшийся за Давидом по всей пустыне Йеѓуда; я, который был его врагом все эти годы, я говорю вам: у нас нет выбора. Пусть все иврим встанут за божьего помазанника Давида бен-Ишая и идут за ним до конца.

Он повернулся к великану Еашу бен-Шмае и продолжал:

– Шесть лет мы потеряли, Еаш. Шесть лет! Но теперь надо действовать, ибо сказал Господь: Рукою Давида, раба Моего, спасу я народ Мой, Израиль, от руки всех врагов его.

Цадок и командующий сидели на полу.

Ветер из пустыни быстро остудил глиняные стены, духота исчезла, но долгое ожидание дождя утомило природу. Ни крика птиц, ни лая собак, ни мычания коров не слышалось в селении – только шуршание верёвки из глубокого, но почти уже вычерпанного колодца.

Цадок налил гостю молока, поставил перед ним миску с лепёшками, слушал, а сам скручивал в ладонях новый фитиль для светильника.

– Ты смелый, – говорил, жуя, Авнер бен-Нер. – Могли ведь и камнями побить – я своих биньяминитов знаю. Они и своей-то жизнью не дорожат, а когда вспыхнут – никому не дадут пощады.

Кто-то несколько раз постучал в стену.

– Сын, – поднялся Авнер, – я сейчас.

Он шагнул в темноту.

Цадок дрожащими губами шептал Богу благодарения за спасение от смерти. Только сейчас он понял, как рисковал.

Снаружи послышался голос Авнера.

– Значит, Давид хочет получить обратно свою жену?

– Да,– ответил кто-то.

– Так тому и быть. Я сам приведу к нему Михаль.

Освещённый звёздами за его спиной, Авнер вернулся в дом.

– Цадок, собирайся. Ясиэль, мой сын, готовит для тебя мула. Поскачешь в Хеврон, найдёшь Давида и скажешь ему, что завтра я пойду за его женой Михаль.

Цадок встал. Собирать ему было почти нечего, он только сунул в пояс переписанный отрывок из Учения. Авнер положил ему в мешок оставшиеся лепёшки и помог перелить в мех воду из кувшина.

– Давай, давай! – поторапливал он. – Я погашу огонь и передам старейшинам, что ты не успел проститься, потому что я срочно отправил тебя в Хеврон. Нож не забудь: время холодное, какие-нибудь солдаты отнимут одежду, и замёрзнешь в дороге.

На пороге он поцеловал Цадока, хотел ещё что-то сказать, но только почесал горбину на длинном носу и произнёс: «С Богом!»

Цадок ушёл и почти сразу сам собой погас огонь в очаге. Прежде, чем покинуть остывающий дом, старый воин постоял на пороге, покачиваясь с пятки на носок.

– Ишь ты, Цадок! Юноша доблестный! – вдруг рассмеялся он.

***

Глава 12. К твоему мужу

«Зачем нужен такой домина? – недоумевал Авнер бен-Нер, разглядывая огромное строение внизу.– В этих краях всегда тепло, человек весь день либо в поле, либо в винограднике, а если праздник, то все собираются на площади – вон там, возле ворот».

Он остановился на вершине холма перед последним спуском дороги в селение Галим, обнесённое невысокой стеной. За воротами был хорошо виден двухэтажный дом, сложенный из одинаковых камней и даже побеленный известью. Авнер не мог припомнить, где ещё доводилось ему видеть такие добротные дома: на каменном основании, с крыльцом.

– Домина! – вслух произнёс Авнер бен-Нер и вдруг почувствовал, что старается вызвать у себя неприязнь к хозяину дома, Палтиэлю бен-Лаишу, но не может.

Мало того, он стал вспоминать собственное, давно оставленное хозяйство в Гиве, а оно, пожалуй, было не меньшим, чем у Палтиэля. Сейчас там присматривает за домом его наложница, толстуха, которая однажды явилась к нему в палатку в стане возле Бейт-Лехема, ведя за собой трёхгодовалого мальчика. Прервав разговор Авнера с королём Шаулем, она вложила руку мальчика в руку растерянного командующего, сказала: «Вот твой сын Ясиэль», повернулась и пошла.

Авнер бен-Нер начал последний спуск, продолжая ворчать:

– Прилип этот Палтиэль к своим виноградникам, не пошёл с нами на Филистию!

Но он знал, что хозяина «домины» ранило в ногу стрелой амалекитянина, и Шауль запретил ему идти с ополчением к горе Гильбоа.

«Слава Господу, добрался», – Авнер бен-Нер перешагнул порог и произнёс:

– Шалом!

Женщина лет сорока и кряжистый мужчина ели неподалёку от печи.

– Мир и тебе, гость наш, – ответили они.

Хозяин дома поднялся, подошёл к Авнеру, поклонился, назвал себя: «Палтиэль бен-Лаиш», потом, показывая на женщину, сказал: «Моя жена Михаль, дочь Шауля, будь благословенна его память» и пригласил гостя к столу.

Авнер покачал головой, мол, спасибо, сыт. А представляться ему не было нужды: командующего знали все, тем более, в собственном племени.

– Собирайся, Михаль, – велел он и кивком указал хозяину дома на крыльцо.

Мужчины вышли. Авнер, передвинув на поясе меч, тяжело опустился на крыльцо и стал развязывать ремни к подошве-сандалии. Поднял её к глазам, разглядел, кинул через плечо и достал из пояса другую.

– Сейчас раб принесёт тебе воду для омовения и разотрёт маслом ноги, – сказал Палтиэль.

– Не надо, – остановил его Авнер. – Мы с ней уходим. Велено привести Михаль, и я спешу до наступления субботы.

Палтиэль удивился, но ни о чём не спросил.

– Хорошо, – сказал он. – Я велю слугам собрать всё, что нужно в дорогу и подарки нашему королю Эшбаалу. Мы будем готовы через…

– Нет, – прервал его Авнер. – Приказано привести только Михаль. Тебе не нужно идти с ней.

У Палтиэля перехватило дыхание. Но объяснений не последовало.

– Король, конечно, не возвратит Михаль предателю? – спросил он, заглядывая в лицо гостю.

Авнер подумал: «А она ведь не задала ни одного вопроса!»

Палтиэль ждал, что ещё скажет командующий.

– Шауль поступил неправильно, – начал Авнер, водя взглядом по камням крыльца. – Закон не разрешает иврим выдавать дочку замуж за другого, пока жив первый муж.

Палтиэль молчал, потом еле слышно произнёс:

– Погоди, дочки закончат работу и уйдут в дом.

Три дочери Палтиэля от первого брака стирали бельё возле колодца во дворе. Они остановили работу, стараясь расслышать, о чём говорит с их отцом военный человек.

– Нет, – покачал головой Авнер. – Я тороплюсь.

– Может, задержишься на субботу у нас? – начал Палтиэль.

– Нет! – отрезал Авнер и крикнул, повернувшись к дому: – Ты скоро?

Ответа не было.

– Я приготовлю мула для Михаль, – быстро проговорил крестьянин и почти бегом направился на хозяйственную половину двора.

Авнер бен-Нер вошёл в дом. Михаль стояла к нему спиной, глядя через оконный проём на стирающих девушек. Никаких признаков хлопот по сбору в дорогу не было заметно.

Вдруг она резко обернулась и приказала:

– Жди во дворе!

«Уже чувствует себя королевой!» – усмехнулся Авнер. Он был уверен, что Михаль, едва только он вошёл в дом, обо всём догадалась.

Пока её муж нагружал мешки с едой и посудой на самого спокойного из своих мулов, Михаль прошла мимо командующего к колодцу. Авнер видел, как она разговаривала с каждой девушкой, показывая что-то руками – так взрослые дают наставления остающимся дома детям. Он отвернулся. Из конюшни появился Палтиэль, ведя за собой мула.

– Идём! – крикнул Авнер Михали и открыл, было, рот, чтобы приказать её мужу остаться дома, но Палтиэль уже стоял к нему спиной, внушая что-то наклонившим головы дочерям.

Авнер махнул рукой и направился к воротам: «Догонит…»

Обогнули Ивус с юга, дошли до селения Бахурим. Авнер не выдержал, обернулся.

– Хватит, Палтиэль бен-Лаиш, иди домой.

Крестьянин не ответил, но остановился и протянул узду мула. Авнер перехватил её и потянул за руку Михаль:

– Пошли!

Он смотрел, как в её босые пятки вдавливались камни…

Дорога повернула к Бейт-Лехему, и четыре фигуры – двое людей и мулы – исчезли за поворотом.

Не обернулась, не помахала рукой, ушла.

Слёзы катились из-под прикрытых век Палтиэля и скапливались в бороде.

У обочины сидел, утопая в пушистой смеси мела и песка, высокий седой слепец.

– Шалом! – приветствовал он издали командующего и его спутницу. – Вы удачно выбрали для дальней дороги Третий месяц[6].

Они остановились и растерянно пробормотали:

– Мир и тебе.

Потом Авнер спросил:

– Откуда ты знаешь, что сейчас Третий месяц? Люди сказали?

Слепой втянул ноздрями воздух и радостно засмеялся.

– Всегда точно знаю и куда я пришёл, и какой месяц. По запахам трав. Сейчас, например, он опять шумно потянул носом воздух и пропел: Самый яркий, самый жаркий, самый благоуханный день! Через неделю Шавуот. Чувствуете, как пахнет мирт? Он пахнет субботой».

Михаль уселась на землю рядом со слепцом. Авнер снял с мула мешок с хлебом и сыром, достал воду, налил кружки, одну вложил в руку слепому. Дали еду и мулам, стали закусывать

– Ты ведь таким не родился? – спросил Авнер бен-Нер.

– Нет,– подтвердил слепец. – Люди сделали.

– Я почему спросил, – Авнер, разговаривая, подливал каждому воду, – говорят, если человек…

– Слепой, – подсказал старик.

– Или, там, глухой, хромой, безногий, то будто бы Господь посылает ему дар узнавать чужие судьбы.

– Могу и я, – заверил слепец.– Вот эта женщина, к примеру, стремится к человеку, которому она скоро станет не нужна. Как и он ей.

– Ну, хватит, – остановила его Михаль. – Ешь, пожалуйста.

– Нет уж, скажи всё, – велел Авнер. – Сперва ей, потом мне.

– Но она ведь не хочет, – упирался предсказатель. – Нельзя приставать к человеку с тем, чего он знать не хочет.

– Ладно, говори, – передумала Михаль, но сразу добавила: – Только если это не очень страшно.

– Страшно, – предупредил слепец, – и очень.

Михаль задумалась.

– Всё равно теперь уж говори, – махнула она рукой.

Предсказатель молчал.

– Говори, – приказал Авнер и положил ему на плечо тяжёлую руку.

– Ладно. Своих детей, милая, у тебя не будет. Станешь растить чужих, но им тоже не жить. Я чувствую, когда человеку не дано умереть своей смертью. Ещё ни разу не ошибся. Так вот, сама ты доживёшь до старости… Ты. Сама.

Все трое сидели, задумавшись, водя пальцами по земле. Потом Авнер, кряхтя, поднялся, помог встать Михаль и протянул слепцу две лепёшки:

– Держи, хотя ты и испортил ей настроение.

– Забирай обратно лепёшки, – отвёл его руку предсказатель.

– Возьми и ешь на здоровье! – рявкнул на него Авнер и стал было выводить на дорогу мулов, но остановился. Подошёл к слепцу, сказал, улыбаясь:

– Ладно уж, говори, что со мной будет.

– Забирай обратно лепёшки, – повторил слепец.

– А что, чувствуешь, не умру своей смертью? – засмеялся командующий.

Слепец молчал.

– И скоро?

– Очень скоро, – вздохнул предсказатель.

– Вот видишь, – пошутил Авнер, когда они отошли. – Он всем говорит только плохое. Так и я могу предсказывать. Да и много ли людей умирает своей смертью! Не принимай его слова близко к сердцу. Ты ведь идёшь к своему Давиду!

Михаль обернулась к нему и в первый раз за сегодняшний день улыбнулась

***

Глава 13. Пурпур и железо

– Слишком много воинов собралось в Хевроне, – сказал Авишай бен-Цруя на военном совете.– Идут и идут. Со всей Страны Израиля! Чем станешь их кормить, Давид? Пора перебраться через Иордан и отбить стада у арамеев.

– Верно,– согласился Давид.– Да, ещё опять был гонец от Ахиша. Говорит, иврим давно не присылали даров басилевсу Филистии.

– Пусть Ахиш сам за ними придёт! – выкрикнул Иоав.

– Сейчас ещё не время с ним ссориться, – заметил Ахитофель Мудрейший.– Ещё настанет день, когда иврим придут за дарами во дворец басилевса в Гате.

– Это верно,– признал Давид.– Сделаем так, – обратился он к братьям Бен-Цруям, – соберите Героев, с ними две-три сотни солдат из нового пополнения и отправляйтесь грабить арамейский город Джахи. А я и Ахитофель останемся в Хевроне, будем готовить иудеев к походу на Маханаим. Что за город Джахи? Пастухи говорят, очень богатый и сонный. Его король нанимает арамеев воевать за него, а сам большую часть времени живёт у своего брата, короля Вавилона. Всё это я услышал только вчера. Пусть пастухи расскажут, что это за город и какие дороги к нему ведут.

– Где эти пастухи?– загорелся Иоав.

– Город Джахи – самый богатый в Кнаане,– уверял худой пастух, разбивая посохом головешку внутри костра.– А какой там базар! Охотники несут туда продавать дичь и певчих птиц, рыбаки с побережья – сушёную рыбу и диковинные раковины, пастухи ведут на продажу молоденьких верблюжат и овец, специально нестриженных, чтобы видно было, какую прекрасную шерсть те дают. А какой там сыр! А мёд! Другой такой базар есть, может, только в Эйн-Геди. Крестьяне и купцы знают, что ни в одном городе не живёт столько богатых покупателей и нигде не дадут такую цену, как в Джахи.

– Откуда же у них такое богатство? – недоверчиво спросил кто-то.

– Говорят, они знают секрет пурпура, – ответил пастух. – Что такое пурпур? Это – краска, которой окрашивают королевские одежды. Как её делают – тайна. Только жрецы бога Энлиля в Джахи умеют приготовлять пурпур. Что за цвет у этой краски, спрашиваете? Не скажу…

– У ястреба на груди такие перья, помните? – пришёл на помощь другой пастух: – Сам фараон за год до свадьбы дочери отправляет в Джахи тончайший виссон, чтобы его там окрасили пурпуром, представляете!

Иудеи до утра не отпускали разговорившихся пастухов.

Брат пророка Натана, кузнец Иоэль, – гора из грубых мышц, поросшая волосами, – неохотно брёл к командующему, приславшему за ним солдата. Палатка Иоава была видна издалека, в ней стояла жаровня, и кузнец надеялся, что там его накормят: за отливкой наконечников стрел к предстоящему походу он не ел с самого утра. На душе у Иоэля было скверно, он знал, какие вопросы задаст ему командующий, а ответов у него не было. Через того же солдата кузнец попросил, чтобы его оставили в покое, потому что работы у него много, наконечники нужно ещё подогнать к стрелам и укрепить смолой. Но солдат вернулся от командующего и покачал головой, мол, придётся идти. Кузнец скривился, но делать нечего, и, объяснив рабам, когда разлить медь и олово и когда отбить молотком оправы для щитов, побрёл за солдатом.

Всё происходило, как он и ожидал. Усадив кузнеца рядом с собой, командующий армией иудеев начал выяснять, почему у Иоэля не получаются мечи из железа такими же крепкими, как у филистимлян.

– А я-то думал, ты со мной про секрет пурпурных тканей будешь говорить, – пошутил Иоэль.

– Нужны нам эти тряпки! – Иоав бен-Цруя даже плюнул на пол. – Ты отвечай за свою работу.

– Серьги твоим женщинам из железа выковать могу, но меч, чтобы ты мог им рубить – вот не получается у меня, и всё тут!

– Как же так, – нахмурился Иоав. – Посмотри на мой железный меч – какая сила! Сделали его филистимляне. И у арамеев железные наконечники для копий получаются, и у…

– Не у всех,– перебил кузнец. – В Египте, я слышал, тоже не умеют делать из железа ни мечей, ни кольчуг, ни наконечников для стрел. И в Эдоме не умеют.

– Вот что я тебе приказываю, – посмотрел на него в упор Иоав. – Пойдёшь вместе с нами, как воин, и постараешься захватить их кузнеца. Пастухи говорят, его за большую плату прислал в Джахи король Вавилона. Мы должны выпытать у кузнеца секрет плавки железа. Запомни, мы не уйдём из Джахи, пока ты не скажешь: «Иоав, железа захвачено вдоволь и секрет, как делать из него мечи, я теперь знаю». Иди и собирайся.

Иоэль поднялся, сгрёб в миску оставшуюся кашу и, держа её перед собой, без единого слова вышел из палатки.

Иврим, останавливаясь лишь затем, чтобы ударить врага копьём, с рёвом ворвались в Джахи с юго-запада. Они не ведали, как берутся крепости, у них не было орудий, чтобы проломить стену, но это были молодые ястребы, устремившиеся на добычу, и камни из пращей задевали их не больше, чем воздух – крылья. Иврим прорвали строй копьеносцев и перебили бы всех арамеев, но командир городской стражи приказал тем отступить в цитадель и укрыться за её стенами. Город был брошен на разграбление полчищу смуглолицых, косматых иврим.

Пришедший в себя командир городской стражи кричал на своих солдат, выгоняя их на улицы Джахи убивать занятых грабежом чужаков, но солдаты тянули время. С башен им было хорошо видно, как иврим носятся по городу, собирая в стада коров и овец. Слышались крики женщин, отовсюду поднимался дым, можно было ожидать, что огонь скоро забросят и внутрь цитадели. С наступлением темноты священнослужители иврим соорудили большой костёр из красивых, но совершенно бесполезных внутри города колесниц, захваченных у врага, зарезали корову и принесли жертвы по случаю победы.

Население города удирало через распахнутые ворота в лес и в пещеры окружающих Джахи гор.

Иоэль на дурном арамейском допрашивал дрожащего вавилонского кузнеца.

– Что это? – он показывал пальцем на красноватые слитки, которые подручные кузнеца собирались положить в огонь, когда прибежали воины Давида.

– Железо. Ты такое тоже умеешь делать, господин, – отвечал кузнец из Вавилона.

– А это? – гремел Иоэль. От его голоса съёжились рабы, подвозившие на осликах круглые корзины с чёрным порошком. – Уголь, говоришь. Ты кладёшь его в печь?

– Да, – медленно и печально отвечал вавилонянин, – кладу. Но сперва – верблюжий помёт, господин.

– А уголь когда?

– У нас его подкладывают к железу уже в печи.

– Странно, – повёл плечами Иоэль. – Теперь покажи, как вы этими мехами накачиваете воздух.

Скрестив на груди руки, Иоав бен-Цруя стоял перед обозом, смотрел, как грузят пурпурные ткани и злился, завидуя общей радости. Поверх повозки положили глиняные статуэтки сердитых арамейских богов и пузатой богини, оберегавшей домашний очаг и плодовитость женщин. Впрягли вола, захваченного тоже в Джахи. Левиты, перебрасываясь шутками, стали нагружать на следующую повозку посуду и одежду. Солдаты толпились рядом, запоминая свою долю добычи, чтобы потом потребовать её в Шевроне.

Иоав перешёл к другим повозкам – на них складывали собранное оружие. Но и здесь он вскоре заскучал и направился к самому многолюдному месту, куда сгоняли коров, овец и отдельно – ослов и мулов.

– Посмотри, какой красавец тебя ожидает, – подошёл к нему один из Героев. – Такой же рыжий, как ты!

Солдаты захохотали. Иоав посмотрел на крепкого молодого мула, погладил его по холке и спросил на ухо:

– Они тебя покормили?

– Как ты его назовёшь? – послышался издали голос старшего брата Бен-Цруи.

– Авишаем, – огрызнулся Иоав.

Солдаты захохотали ещё громче.

– А это для твоей матери, Иоав, – крикнул Адорам, руководивший дележом добычи. – Скажи, ты когда-нибудь видел таких коров? Придёте с Авишаем навестить мать, а она вам и простоквашу, и сыр, и…

– Не твоя забота! – прервал Адорама подошедший Авишай бен-Цруя. – Как дела, Иоав?

– Слава Богу, – буркнул командующий. – А как твои Герои?

– Тоже слава Богу. Все живы, только Ури из Хита пробили камнем голову, да Элиам, сын Ахитофеля Мудрейшего, сломал ногу, когда прорывались через ворота. Сколько берём рабов?

– Немного, – ответил Иоав.– Пастухов в дорогу и лекаря, чтобы следил за верблюдами. Зачем нам больше – только кормить да стеречь.

– И женщин! – подсказал кто-то из солдат.

– Само собой, – поддержал Авишай. – Тебе что, не нужны женщины, брат?

Но Иоав вдруг посерьёзнел

– Кто видел Иоэля? – спросил он, оглядываясь по сторонам. – Пастухи должны были вывести его прямо к кузнице.

– Там он и есть, – сказал оруженосец Нахрай. – Выпытывает у вавилонянина секрет железных мечей.

– Молодец, – похвалил Иоав. – Пойдём поможем ему. Адорам, к утру чтобы всё было закончено. Мы не останемся в этом Джахи.

– Перестань дрожать! – прикрикнул на кузнеца громадина Иоэль. – Я всё равно тебя не выпущу, пока сам не сделаю железный меч в точности по твоим словам. Если врёшь, – тяжёлый кулак поднялся к носу вавилонянина, – тебе не жить.

– И если скажу правду – тоже не жить, – печально произнёс кузнец. – Король не простит мне, что я выдал секрет. И будет прав: я ведь клялся перед самим богом Энлилем, когда вступал в общину кузнецов, что ни за что не открою секрета плавки вавилонского железа. А вот ты от меня всё узнал.

– Не бойся, – пообещал Иоэль. – Пойдёшь с нами в Хеврон, будешь работать со мной в кузнице. Обещаю, что никто не посмеет тебя даже словом обидеть. Как тебя зовут?..

Проходя мимо кузницы, Герои заглянули во двор, где стоял горн. Рядом с ним в ямах сжигали куски дерева, приготовляя уголь. Иоэля узнали только по необъятной спине. Он был ещё чернее, чем обычно, оттого что густые волосы на всём его теле покрыла копоть.

– Теперь в воду, быстро! – покрикивал на него вавилонский кузнец.

Иоэль бежал с раскалённым бруском, зажатым в длинных бронзовых клещах, и погружал его в широкую глиняную миску. Оттуда слышалось шипение, и валил пар. У Героев щипало глаза. Зато сам Иоэль казался совершенно счастливым. Заметив остановившихся у входа Героев, он помахал им рукой и закричал:

– Где все наши?

– Делят добычу, – ответил Элиэзер бен-Додо, один из командиров Героев.– Смотри, оставят тебя без доли.

– Это когда же кузнецов обижали! – захохотал Иоэль.

Он снова кинулся к наковальне и застучал по бруску, вынутому из горна, приговаривая:

– Иоэлю, как и командующему нашему Иоаву, плевать на всякие там тряпки и бусы. Но! – он остановился с поднятым молотом. – Когда станут делить овец, тут уж я прослежу, чтобы в мою долю не попали одни голые.

Он опять стал колотить по бруску, но вдруг обернулся к Элиэзеру бен-Додо:

– Как ты думаешь, мне, иудею, можно петь за работой молитвы их богу огня? Вот он говорит, что иначе ничего не получится.

– Я не коэн, – развёл руками Элиэзер бен-Додо. – Спроси у Эвьятара.

– Эвьятар точно не разрешит, – загрустил Иоэль. – Скажет: «Это – грех! Бог тебя накажет».

– Подожди ты плакаться, – сказал кто-то из Героев. – Придём в Хеврон, посоветуешься со своим братом, пророком Натаном.

– Ну, ты узнал секрет? – послышался голос Иоава бен-Цруи. – Или кузнец успел удрать?

Иоэль передал молот рабу и, ликуя, подошёл к Героям.

– Всё очень просто. Железо нужно прогревать, как мы делаем в Иудее, но ковать сразу же. Горячим! Вот в этом и весь секрет.

Он радостно хлопнул по спине вавилонского кузнеца, отчего тот едва не полетел на землю.

– А ты уверен, что он не обманул нас, ничего не скрыл? – оттопырив губу, допрашивал Иоав бен-Цруя.

Вместо ответа Иоэль подскочил к Ире бен-Икешу, выхватил у того из-за пояса железный филистимский меч, кинул на плоский камень, метнулся к стене, где был прислонён меч, отлитый перед приходом Героев, и саданул им по филистимскому. Тот со звоном разлетелся на куски. Иоэль захохотал и закружился на месте в отблесках света, выходившего из обмазанного белой глиной горна

– А мой… мой? – растерялся Ира бен-Икеш.

– На, держи, – Иоэль протянул Ире меч, которым только что разнёс прославленное филистимское оружие.

Ира пошёл к выходу, неся перед собой на вытянутых руках новый меч.

– Переставь на него рукоятку от старого, – советовали ему солдаты, торчавшие в проходе. – И заточи. И подгони ножны.

– Дай и мне посмотреть, – остановил Иру Иоав бен-Цруя.

Он взял меч и, разглядывая его, вошёл в кузницу.

– Всё рассказал, говоришь? – переспросил он Иоэля.

И прежде, чем тот ответил, командующий поднял меч и без замаха обрушил его на голову вавилонского кузнеца. Тот, вскрикнув, свалился на груду железных слитков. Струя густой крови поползла по земляному полу. Лицо вавилонянина выражало покорность судьбе, будто он всё время ждал исполнения проклятия жрецов из святилища бога Энлиля.

Все вокруг перестали дышать. Иоэль кинулся к вавилонянину, наклонился и понял, что тот мёртв. В следующую минуту Иоав бен-Цруя в разодранной рубахе трепыхался в руках кузнеца. Не окажись рядом силач Элиэзер бен-Додо, Иоэль разорвал бы командующего.

Их с трудом растащили. Авишай бен-Цруя отнял у брата меч, двое Героев держали Рыжего за плечи.

– Из-за какого-то раба поднял руку на своего командира! – пена выступила на губах у Иоава.

Иоэля отливали водой из чана, а один из перепуганных рабов направил на него мех от горна. Лохматый кузнец выглядел взбунтовавшимся Каином. Он глотал затекавшую в рот воду и хрипел проклятия.

Прошло несколько минут. Авишай бен-Цруя обернулся к Элиэзеру бен-Додо:

– Иоав переночует у меня в палатке, а ты возьми к себе Иоэля. Утром с обозом возвращаемся в Хеврон. Там нас ожидает король. – Он посмотрел на Иоэля, перевёл взгляд на Иоава. – Мы избрали Давида королём и судьёй. Пусть он и рассудит ваш спор.

Все разошлись. Рабам велено было в тот же вечер похоронить несчастного кузнеца по обычаям Вавилона.

***

Глава 14. Конец двоевластия

Давид возвращался с молитвы из оврага. В городских воротах на него налетел запыхавшийся Даниэль.

– Отец! – закричал он. – В Хеврон пришёл Авнер бен-Нер и с ним двадцать биньяминитов.

Давид положил руку на меч, ругая себя за то, что отправил Героев в Джахи.

– Не-е, – протянул Даниэль. – Авнер привёл твою жену Михаль.

– Где Авнер бен-Нер?

– У нас. Ему дали умыться с дороги и теперь кормят. Авнер просил поскорее разыскать тебя.

– Ты, значит, пришёл с миром, – сказал Давид. – Услышал Господь мои молитвы, остановил распрю.

Авнер бен-Нер, улыбаясь, почёсывал горбинку носа.

– Я пришёл рассказать тебе, король Давид, о чём мы говорили с Шаулем, да будет благословенна память о нём, – в ту последнюю ночь на горе Гильбоа. Всё, что мы тогда решили, исполнять тебе. Я уже стар и сделал своё дело – сохранил армию.

Наступило молчание.

– Знаешь, как мы познакомились? – Давид обернулся к Даниэлю. – Представь, старый король возвращается из похода на амалекитян. Войско ещё не подтянулось, и в Бейт-Лехем въезжают на мулах только трое усталых всадников: Шауль, его оруженосец…

– И я, – подхватил Авнер бен-Нер. – Вдруг видим маленького пастуха лет пяти. Он нас не узнал, но принёс воды и поделился сыром. Шауль спрашивает: «Как тебя зовут?» «Эльханан», – отвечает. «А где же взрослые?» «В Бейт-Лехеме. Умер мой дед Овед, и все ушли туда. А меня вот оставили со стадом. Боялись, что я стану плакать». Шауль положил руку на голову мальчика и говорит ласково: «Не печалься, каждый человек в свой черёд уходит». А мальчик, – Авнер показал рукой на Давида, – это после победы над великаном Голиафом он стал Давидом, а тогда его ещё звали Эльхананом, – вдруг этот Эльханан как закричит: «Нет, нет! Я никогда не умру!»

Все рассмеялись.

– Потом уже бывало всякое, – почёсывая нос, продолжал Авнер бен-Нер. – Воевали мы и вместе против амалекитян, и между собой. Гонялся я за ним по пустыне Зиф, а уж в последние годы… Давид! – спохватился он.– Я же привёл к тебе Михаль!

– А сам ты не останешься в Хевроне? – спросил Давид.

– Нет, – сказал Авнер бен-Нер. – Поднимусь я и пойду, и соберу к господину моему, королю, всех израэлитов, и они заключат с тобой союз. И будешь ты править по воле души твоей.

– Что ж, согласился Давид. – Раз ты так решил, иди. Я и мужи племени Йеѓуды будем ждать твоего возвращения в Хеврон.

Они обнялись, два высоких крепких воина, один – усталый, седой, грузный; другой – лёгкий, как пламя, полный сил и надежд. Возбуждённые встречей и беседой, они стали похожи друг на друга, будто их породнила мечта о полной перемене судьбы иврим в Кнаане.

Сын Давида Даниэль затаился в углу и во все глаза смотрел на собеседников.

– А помнишь, Авнер, как сидели мы рядом на пирах у короля Шауля: Йонатан, ты и я? – спросил Давид.

И начал, а за ним и остальные, – Авнер бен-Нер, биньяминиты, вошедшие в комнату, и иудеи, собравшиеся со всего королевского дома, – все запели поминальный псалом по Шаулю, его сыновьям и по всем иврим, сложившим головы в битве на склонах горы Гильбоа:

– Олень Израиля!

Убита твоя краса, пали герои…[7]

***

Проводив Авнера, Давид не отправился сразу к Михаль, а приказав, чтобы его оставили одного, ещё долго ходил по комнате, прося у Господа сил и удачи для своих новых замыслов. Ему уже виделось полное замирение с биньяминитами и праздник, на который он пригласит старейшин всех ивримских племён и королей дружественных городов Кнаана. Он отправил вестового навстречу командующему Иоаву бен-Цруе с приказом сохранить захваченный в походе скот, не обменивать его по дороге и как можно скорее привести в Хеврон.

Давид заснул поздно, а едва рассвело, оруженосец Нахрай сунул нос в комнату и сообщил, что слуги Давидовы и Иоав пришли из похода и принесли богатую добычу. Командующий после омовения и благодарственной жертвы за благополучное возвращение отряда из Джахи придёт к королю.

– Какие там подарки для твоих жён! – прищёлкнул языком Нахрай.

– Видишь, как всё славно получается, – засмеялся Давид. – И я сегодня всех порадую великою новостью.

Он не успел договорить, как кожаный полог на входе отшвырнула сильная рука, и Иоав бен-Цруя вошёл в дом. Усталый, заросший, но в чистой рубахе, и за поясом – тот самый меч, который, как рассказывали, сам выскакивает из ножен по окрику хозяина.

– Мир тебе, король, – поклонился Иоав, распрямился и, прищурившись спросил: – Правду ли я сейчас услышал, будто этот собачий сын, предатель Авнер бен-Нер, приходил в Хеврон, и ты отпустил его с миром?

– Да, – подтвердил Давид, – это правда. – Сложив на груди руки, он ходил от стены к стене и говорил. – Да, это правда. Я хочу, чтобы ты понял: начинается новая жизнь для тебя, для меня, для всех иврим. Постарайся поверить, Иоав, что сегодня сюда приходил другой человек.

– Другой?! – взревел командующий. – Как ты доверчив, король! Неужели ты не понял, что эта собака только вынюхивала, как мы готовимся к войне со Срамником?

– Замолчи! – повысил голос Давид. – Не Срамник наш враг, а басилевс Филистии. Нам нужна сейчас сила, и я уже вижу, как во главе армии встанут три лучших воина: ты, Авишай и Авнер бен-Нер. И тогда Господь накажет Филистию за все обиды сынов Яакова.

– Три воина! – рассмеялся Иоав. – Нас у отца было три сына – три бойца в твоей армии. А теперь, когда нас осталось двое, ты хочешь, чтобы третьего заменил его убийца?! Не бывать такому!

– Поверь, – тихо сказал Давид, – постарайся поверить, – добавил устало. – Поверь мне, Авнер говорит правду, теперь он за меня. Ты понял, Иоав?

«Я понял тебя, – думал Иоав. – Я всегда понимаю тебя, Давид».

И вышел Иоав от Давида, и послал нарочных за Авнером, и возвратили они его. Давид же этого не знал.

Размышляя над странной просьбой короля вернуться в Хеврон, Авнер бен-Нер соскочил с мула, привязал его возле Хлебных ворот, продев верёвку в круглое отверстие в камне у основания городской стены, и, преодолевая одышку, поспешил в город. Двадцать крепких воинов-биньяминитов остались ждать его в поле неподалёку от Хеврона.

Сразу за воротами Авнеру попался навстречу Иоав бен-Цруя. Авнер улыбнулся ему, помахал рукой и хотел было пройти к дому Давида, но Иоав остановился и, оглядевшись по сторонам, прошептал:

– Авнер, мне нужно тебе кое-что сказать.

Тот замедлил шаг и, когда они пошли рядом, пообещал:

– Давид тебе всё расскажет. Пришёл конец моему командованию. Теперь вам, молодым, исполнять дело Божье.

– Да, – задержал его за руку Иоав. – Тебе пришёл конец, Авнер бен-Нер.

И когда Авнер обернулся, Иоав уже держал в руке меч, который и вогнал по самую рукоять ему в живот.

Авнер грузно осел на землю, глаза его выкатились, рот открылся, из горла послышался клёкот. Как рассказывали потом солдаты, он ещё попытался вытащить меч из живота, но только дёрнулся и затих на песке, набухшем от его крови. Подбежавшему Авишаю бен-Цруе показалось, что он опять видит Авнера, спящего подле короля Шауля на освещённой луной земле в оазисе посреди пустыни.

Авишай потряс головой, чтобы отогнать видение.

– Никто не смеет прикасаться к этой собаке! – крикнул он, указывая носком сапога на распростёртое на песке тело. И сквозь зубы процедил: – Вот так же валялся на земле наш брат Асаэль.

Он подошёл к Иоаву, и оба, не оглядываясь, направились к палаткам Героев.

Старик-очевидец рассказывал потом, будто Авнер бен-Нер ещё приподнял голову и произнёс вдогонку Иоаву:

– Ры-жий!

Давид услышал крики и топот множества людей. Он тут же выскочил из дома и следом за всеми побежал к Хлебным воротам. Издали увидев, что кто-то лежит на земле, а поодаль толпятся солдаты, он направился туда и наклонился над перемазанным кровью и песком телом. Авнер бен-Нер! Живот распорот, кишки наружу.

Давид обернулся, подозвал лекаря Овадью. Тот встал на колени, рассмотрел лицо Авнера и покачал головой.

– Авишай не велел прикасаться к этой… – крикнул какой-то солдат.

Давид распрямился, положил руку на меч и огляделся, высматривая, кто кричал. Солдаты глядели в землю. Народ всё прибывал к Хлебным воротам.

– Помоги, – подозвал Давид Хелеца.

Вдвоём они перенесли тело к кустам. Давид снял плащ, расстелил на земле, и на него положили Авнера. Кровь уже не текла: рану на животе Овадья заткнул листьями.

Давид опять оглядел солдат и прокричал на весь Хеврон:

– Кто это сделал?

– Братья Бен-Цруи, – подошёл Бная бен-Иояда и с ним несколько Героев.

Давид тяжёлым взглядом обвёл стоявших вокруг, но не нашёл ни Иоава, ни Авишая. Он повернулся и побрёл к своему дому, приказав:

– Вечером – похороны.

Возле дома его ожидали несколько незнакомых воинов. По коричневым шерстяным рубахам Давид узнал биньяминитов. Такие же мрачные взгляды были у людей, напавших на него и Иру бен-Икеша в оазисе Эйн-Геди. Может, это опять они? На этот раз рядом с Давидом никого не было, только Хелец, сопя, протискивался между широкими плечами чужаков к своему королю.

– Кто вы и зачем пришли? – спросил Давид.

Вперёд вышел молодой человек в рубахе, какие носят коэны, и при полной тишине сказал:

– Меня зовут Цадок бен-Азария. А это – биньминиты из Бейт-Галы. Не так давно к нам в селение пришёл Авнер бен-Нер и растолковал, что все иврим должны служить королю Давиду. Он убедил нас отправиться с миром к тебе в Хеврон, обещал, что и сам придёт сюда без оружия.

– А ты, значит, послал Иоава бен-Црую, чтобы его встретить? – прогремел голос совсем рядом.

Давид обернулся и, хотя увидел этого огромного человека впервые, догадался, что перед ним командир ополчения Еаш бен-Шмая, о храбрости и силе которого говорили по всей Земле Израиля.

– Да, Авнер бен-Нер был здесь вчера, – сказал Давид. – Мы помирились, и он отправился к старейшинам северных племён.

– Пойди к Хлебным воротам и посмотри, куда он отправился, – выкрикнул кто-то из биньяминитов.

– Нечего нам тут объясняться, – прогудел Еаш бен-Шмая и рассёк рукой воздух. – Биньяминиты, мы остались врагами для короля племени Йеѓуды.

Больше Давид не смотрел на окруживших его воинов. Прикрыв глаза, он громко говорил для одного только Бога:

– Господь, Бог мой! Если сделал я это, если есть несправедливость в руках моих, если заплатил я злом доброжелателю моему, – пусть преследует враг душу мою, пусть настигнет и втопчет в землю душу мою и славу мою в прах обратит.

Он очнулся, посмотрел на молодого коэна Цадока, на Еаша бен-Шмаю, на остальных и закричал им:

– Убирайтесь в Маханаим к вашему корою!

Воины отшатнулись. И тут опять стало слышно, что бормочет этот Давид.

– Не виновен я в смерти Авнера бен-Нера. Да падёт вина на голову Иоава бен-Цруи и на весь дом отца его. Да не переведутся в доме Иоава ни прокажённый, ни опирающийся на палку, ни падающий от меча, ни нуждающийся в хлебе.

Только теперь к нему протолкались Элиэзер бен-Додо, Ури из селения Хит и Элиам, сын Ахитофеля Мудрейшего. Подбегали к дому и остальные Герои, встревоженные слухом о нападении на их Давида.

– Кто ещё не знает, что военачальник и великий муж пал сегодня в Стране Израиля? – возвысил голос Давид. – Раздерите одежды ваши, опояшьтесь вретищем и плачьте над Авнером. Смертью ли подлого было умирать тебе! Руки твои не были связаны, и ноги не были в оковах. Ты пал от рук злодеев…

И Давид шёл за телом Авнера, и когда погребали тело в Хевроне, король рыдал в голос. И с ним плакал весь народ.

Перед тем, как завёрнутое в саван тело опустили в могилу и каждый бросил в неё по щепотке земли, Давид пообещал:

– Иудеи построят тебе гробницу здесь, и кости твои будут лежать в Хевроне, пока, с божьей помощью, иврим не прогонят филистимлян из Гивы. Тогда твой прах мы перенесём к тебе на родину, и там ты успокоишься, Авнер бен-Нер, да будет благословенна твоя память!

А когда возвращались с похорон, Давид тихо сказал своему другу Ире бен-Икешу:

– Я теперь ещё слаб, хотя и стал помазанником. Не обойтись мне без братьев Цруев. Но я не забуду им убийства Авнера бен-Нера. Господь воздаст содеявшему это по злодеяниям его.

Неделю длился траур. Люди сидели, как того требовал обычай, на земле и вспоминали жизнь Авнера бен-Нера, службу с ним в армии Шауля, походы на амалекитян и великую битву с армией басилевса Филистии на склонах гор Гильбоа.

В эти траурные дни Давид не правил бороду, не менял рубаху. Постился. И пришёл весь народ предложить Давиду поесть, пока ещё продолжается день. Но Давид поклялся, сказав: «Пусть так накажет меня Бог и ещё усилит наказание, если до захода солнца вкушу я хлеба или другой еды».

И народ понял это, и понравилось ему это, как нравилось народу всё, что делал король.

***

По окончании траура Давид вызвал к себе братьев Бен-Цруев.

– Знаете, кого вы убили! – накинулся на них король, едва братья уселись на скамье.

– Авнера бен-Нера, слугу Срамника, затеявшего кровавую войну в нашем народе, – дерзко глядя в лицо короля, ответил Иоав. – И в Хеврон приходили от него «гости с подарками из Египта», вот знак оставили, – наклонил он голову, показывая незарастающий шрам на затылке.

Иоав замолчал, и тогда заговорил спокойный рассудительный Авишай, командир Героев.

– Да, Давид, мы знаем, кого убили. Вместе с тобой служили в молодые годы под началом Авнера в отряде Йонатана, сына короля Шауля.

– Но, может, вы не знаете, что Шауль отослал Авнера с войском за Иордан, чтобы сохранить армию и спасти иврим от нашествия Филистии? Может, думаете, что Авнер бежал тогда от битвы? Он успел мне рассказать, как всё было.

– Не с Филистией он воевал, а с тобой, – мотнул головой Иоав. – И ещё, по нашему древнему обычаю, мститель должен преследовать убийцу до самой его смерти. Так что я обязан был убить эту собаку за брата нашего Асаэля. Неотмщённая кровь, говорят старики, взывает к Богу, чтобы Он наслал на землю свой гнев.

Больше Иоав не произнёс ни слова, сидел, смотрел в землю и рисовал на ней веткой узоры.

– Он прав, король, – заговорил Авишай бен-Цруя. – Я тоже хотел бы поверить, будто война со Срамником мне только приснилась. Но каждый год мы с Иоавом приходим к могиле брата нашего Асаэля…

– Сколько можно этим жить! – выкрикнул Давид.

Авишай будто не слышал его слов.

– Разве это не Авнер загнал нас в пещеры в Иудейской пустыне? А разве не Асаэлю, прозванному Быстроногим, поручал ты: «Отбери десяток своих бойцов, обойдите биньяминитов с юга, нападите на охрану и отвлеките их, пока мы уйдём из пещер»? Это ты забыл?

– Помню, – Давид устало махнул рукой, повернулся спиной к братьям Бен-Цруя и задумался, глядя в угол двора, где рос огромный орех.

Так стоял он очень долго, подбирая убеждающие слова, а когда обернулся, никого в комнате не было.

– Ушли? И пусть! – сказал Давид и крикнул слугам, чтобы принесли воды и какой-нибудь еды. «Не могу я пока без них обойтись, – думал он.– Пока».

В Маханаиме никто не сомневался, что Авнер бен-Нер убит по приказанию Давида. И услышал сын Шауля, что умер Авнер в Хевроне, и опустились руки его.

– Как же мы выпустили его тогда в Эйн-Геди! – вырвалось у Рехавама бен-Римона.

– Если Давид приказал убить Авнера, который перешёл к нему, – рассуждал вслух советник Шими бен-Гейра, – значит, он не доверяет никому из биньяминитов. Надо укреплять Маханаим и готовиться к нападению иудеев. Они никого здесь не пощадят.

Братья Бен-Римоны переглянулись.

– Это их не пощадят, – шепнул Баана, когда они вышли во двор. – А нам с тобой есть чем заслужить милость будущего короля иврим.

Духота и мухи одолели короля Эшбаала. Он хотел остаться один, обдумать новое положение после предательства Авнера бен-Нера и его смерти. Нужно было что-то предпринимать, поход иудеев на Маханаим, видно, неотвратим.

Эшбаал созвал советников. Шими бен-Гейра попросил перенести встречу ближе к вечеру, надеясь на ветерок с Иордана. Эшбаал согласился, лёг на шкуру и прикрыл глаза. Воспоминание о пребывании в Египте опять возникло перед ним, и он перестал сопротивляться мухам, зною и сну. Эшбаал увидел каменного фараона в саду Фиванского святилища и услышал его голос:

– Чужеземец, ты мечтал встретиться с богом Озирисом – я беру тебя с собой.

Эшбаал закричал, счастливый оттого, что наконец-то сам увидит суд Озириса и сможет, вернувшись домой, в Эрец-Исраэль, рассказать о нём людям.

– Есть! – Баана рывком перерезал хрящи на шее Эшбаала и сбросил голову к ногам отскочившего брата. Несмотря на зной, оба тряслись от холода и не могли согреться под толстыми шерстяными рубахами. Мешая друг другу, четыре трясущиеся руки перекатили голову на грязную тряпку, тут же промокшую от крови, связали края в узел, и вышли из комнаты, озираясь, хотя и знали, что до наступления утра туда никто не войдёт, потому что именно они, братья Бен-Римоны, напросились в охрану короля Эшбаала до появления на небе первой звезды.

Она прожгла небесную мглу над пустыней Аравой, по которой два всадника стремительно уносились от погони, которую никто не устраивал. Со спины мула одного из всадников свешивался узел с головой Эшбаала – несчастного сына короля Шауля.

В третью субботу Двенадцатого месяца, когда холодный свет, скопившийся в ореховых деревьях, рассекает концы веток жёлто-лимонными лучами, Давид собрал своих детей и отправился с ними к Божьим холмам на окраине Хеврона поглядеть, как обновилась за зиму ореховая роща.

Она росла в глубокой долине, где в зимние и весенние ночи случались и заморозки. Роща хорошо просматривалась с Божьих холмов, и Давиду, который нёс на руках годовалого Шфатью, сына, рождённого Авиталь, не нужно было спускаться в долину – прозрачный воздух приближал к глазам серо-зелёные стволы орехов.

Солнце лениво плыло в середине небосвода, и трава чуть подрагивала от редких дуновений западного ветра. Старшие дети – одиннадцатилетний Амнон, высокий, нетерпеливый первенец Давида, семилетний Авшалом и пятилетний Адонияу, вечно жалующийся своей матери Хагит на старших братьев, – всё время убегали вперёд. Они то догоняли друг друга, то собирались кучкой и что-то разглядывали в траве. Девятилетний Даниэль, недавно похоронивший мать – мудрую Авигаил – и шестилетняя сестра Амнона Тамар шли в стороне от остальных, подбирая камушки и разговаривая между собой. Мааха, мать Тамар и Авшалома, узнав, что Давид собрался на прогулку с детьми, предложила пойти с ними, сказав, что только она умеет справляться с сыновьями Давида, а без неё они обязательно передерутся. Он согласился, хотя сперва хотел взять с собой Эглу – та была на сносях, но мать Эглы решила, что ей лучше остаться дома под наблюдением старух.

Мааха оказалась права. Не дошли они ещё и до Божьих холмов, как Адонияу попал камнем в ногу Амнона, и тот, заревев, кинулся на брата с палкой. Пока Мааха разнимала мальчиков, прибежал Авшалом и начал выговаривать братьям за плохое поведение, а потом для примирения дал каждому по сладкому стручку с рожкового дерева.

Остальную дорогу Мааха вела задиру Адонияу за руку.

– Видишь, – говорила она Давиду, – Авшалом умеет словом добиться большего, чем другие кулаками. А Давид не мог оторвать глаз от кудрей Авшалома цвета свежего мёда. Говорили, что Авшалом больше всех детей похож на отца. Слыша это, Давид улыбался и думал: «Значит и у меня такие большие зелёные глаза и такие густые чёрные брови».

– Коэн Эвьятар, – продолжала Мааха, перехватив его взгляд, – сказал, что такого способного ученика ему ещё никогда не присылали.

Они поднялись на Божьи холмы, и все разом кинулись в высокую тёплую траву. Дети кувыркались в ней, кидались ветками, ловили кузнечиков. Давид и Мааха, подложив под голову мешки с едой, лежали на спине и смотрели в ярко-голубое небо, а малыш Шфатья сидел между ними и улыбался, пуская слюни. Мааха снова заговорила о необыкновенных способностях Авшалома. Давид слушал, наблюдая за сыновьями. Амнон подсадил Авшалома на фисташковое дерево и удрал. Авшалом прошёлся по ветке, расставив руки, чтобы не упасть, посмотрел наверх, не решился подниматься выше, а спрыгнуть побоялся. Амнон делал вид, что не слышит криков Авшалома, и когда тот уже начал хныкать, прибежал Даниэль и подставил брату спину. Авшалом спрыгнул, оба не удержались и полетели в траву.

– Мне не нравится, что мальчики растут на женской половине дома, – сказал Давид. – Вон, какие неловкие! И Авшалом твой тоже. Как отпразднуем его бар-мицву, пусть идёт в обучение к Бнае бен-Иояде. Тот сделает из него воина.

Мааха повернулась к нему и подперла голову рукой.

– Давид, Давид! Это раньше так было, что король и ослов пас, и детей учил. Да и то одной только войне. Ты – совсем другой король. Твоим сыновьям нужно учиться управлять народом, разбираться в налогах. А кому воевать найдётся и без наследников короля.

Давид сел разозлённый. И в этот момент подбежали трое старших сыновей и подошли Тамар и опирающийся на корягу Амнон – он изображал старичка.

– Отец, – попросила за всех Тамар, – расскажи про свой посох. Почему ты сказал, что он – память о короле Шауле?

– Вот почему, – начал Давид. – Однажды мы с Шаулем прогуливались возле его дома в Гиве. Я тогда только что взял в жёны его дочь, Михаль. Шауль и говорит: «Видишь ту старую оливу? От ствола и от корней у неё идут побеги. Выбери тот, что начинается повыше, дай ему вырасти, и когда он станет крепкой веткой, срежь вместе с утолщением у ствола, высуши и сделай его гладким – получится хороший пастушеский посох. Он будет служить тебе для защиты от зверей и помогать пасти стадо. Чтобы овцы шли, куда тебе нужно, кинь перед ними этот посох. Он всегда упадёт на землю тем концом, на котором утолщение. Баран, ведущий стадо, обязательно захочет перешагнуть через посох. А следом за ним пойдут овцы».

Мааха слушала и думала: «О чём ещё могли беседовать два короля-пастуха!

– Отец! – закричал Авшалом с вершины холма. – Какие-то двое скачут в Хеврон.

Давид мгновенно оказался на ногах. Подбежал к Авшалому, вгляделся. Два всадника на мулах приближались к ореховой роще, за которой начинался проход в Хеврон через Водяные ворота. Здесь их встретила охрана и заставила слезть с мулов. Давид не мог слышать, о чём шёл спор, но видел, что всадники что-то объясняют, размахивая руками, потом один из них снял с мула узел, развязал его и показал охранникам. Те отпрянули.

Давид понял, что происходит что-то, требующее его присутствия.

– Веди детей домой, – обернулся он к Маахе, а сам понёсся через ореховую рощу к Водяным воротам, крича, чтобы привлечь внимание охранников. Они его заметили, узнали и остановились в ожидании.

Когда Давид подбежал, всадники сказали ему.

– Мы – братья Бен-Римоны, Рехавам и Баана. А вот – голова сына Шауля, врага твоего, который домогался жизни твоей. Ныне доставил Господь нашему королю отмщение Шаулю и потомкам его.

И отвечал Давид Баане и Рехаваму, брату его, сыновьям Римона из Берота, и сказал им:

– Жив Господь, избавивший душу мою от всяких бед! Если известившего меня: «Вот, умер Шауль!» я схватил и убил в Циклаге, вместо того, чтобы наградить его, то тем более теперь, когда злодеи убили человека невинного в доме его – неужели не взыщу я за кровь его и не истреблю я вас с земли?!

И приказал Давид отрокам, и те убили их, и отсекли им руки и ноги, и повесили у пруда в Хевроне. А голову Эшбаала погребли в гробнице Авнера в Хевроне.

И опять, как на совсем недавних похоронах Авнера бен-Нера, Давид пообещал – негромко, так что слышали только стоящие рядом:

– Придёт день, и ни одного солдата басилевса не останется в Гиве. Тогда наши братья-биньяминиты перенесут в родовую гробницу Авиэлов из Явеш-Гилада останки Шауля и сыновей его: Йонатана, Авинадава и Малкишуа, и твои, Эшбаал, сын Шауля, и Авнера бен-Нера – отсюда, из Хеврона. И все иврим придут на эти похороны.

И понравились людям слова короля.

В Хеврон к Давиду теперь каждый день приходили жители севера Страны Израиля и старейшины племён иврим из-за Иордана: Реувена, Гада, Менаше. Хеврон, небольшой город с домами, еле возвышавшимися над землёй, уже не мог вместить и напоить столько людей и их овец, коров и ослов. Каждый день разбивались новые палатки, закладывались дома, копались колодцы.

Через несколько месяцев после окончания войны между иудеями и биньяминитами старейшины всех племён собрались в Хевроне. Они говорили о заветах Моше и Йеѓошуа бин Нуна, разделившего между племенами иврим эту землю, обетованную им Богом, и о любимом народном пророке Шмуэле, помазавшем Давида, тогда ещё мальчика, чтобы он правил всеми иврим. И решили старейшины – а коэны благословили их решение – послать к Давиду самых уважаемых людей от каждого племени и во главе их поставить Ахитофеля бен-Гура, прозванного Мудрейшим. После этого пришли все старейшины Израиля к королю в Хеврон, и заключил Давид союз с ними перед Господом. <...> Всё это были люди воинственные, понимающие в войне. От полного сердца пришли они в Хеврон, чтобы посадить королём Давида. Так же и остальные израэлиты были единодушны, чтобы сделать Давида королём.

И были они там с Давидом три дня, ели и пили, всё приготовили им братья их. И родичи их из Иссахара, Звулуна и Нафтали привозили на ослах и верблюдах, и на мулах, и на волах продукты: муку, сушёные смоквы, изюм и вино, и елей, а также привели крупного и мелкого скота множество, ибо веселье было в Израиле…

***

Часть II

Город Давида

Глава 15. Падение Ивуса. Иерусалим

Король Абдихиба II, хотя и отправлял фараону ежегодные верноподданнические послания, не нуждался в покровительстве великого Египта. Он никого не боялся, ибо его город Ивус находился на склоне холма, окружённого глубокими ущельями. Кроме того, Ивус защищали стены толщиной в десять локтей, способные выдержать любую осаду. Йеѓошуа бин Нун разбил войско пяти кнаанских королей и захватил в плен прапрадеда Абдихибы II, возглавившего это войско. После этого иврим попытались взять Ивус, но преодолеть сложенную из тяжёлых камней крепостную стену не смогли. Все их усилия вызывали только насмешки собравшихся наверху ивусеев. Прокляв врагов и попросив своего Бога покарать их, иврим ни с чем возвратились к себе в стан.

К вершине холма, на котором стоял город, поднимались каменные террасы. Ивусеи подправляли их бронзовыми лопатами, насыпали слой за слоем плодородную землю из долины и сажали ячмень и овощи, собирая дважды в год отменный урожай. Внутри города было достаточно травы для выпаса стада, и если бы враг осадил город и пришлось бы резать коров, то и тогда без мяса для жертвоприношений осаждённые не остались бы.

Ивусеи вырубили в холме водосборники, где сохраняли дождевую воду для поливки огородов, для питья овцам, для работы гончаров и кузнецов. А ту воду, которую приносили в кувшинах женщины, ту, что продавали на базаре водоносы и лили на жертвенник жрецы; воду, которой жители начинали и заканчивали день и которой кропили короля при коронации, всю эту драгоценную влагу давал городу Гихон – сильный, неиссякавший даже в самые засушливые годы родник у подножья холма.

Вода из Гихона разливалась по всей долине Кидрон, пока одному из ивусейских королей не пришло в голову окопать родник и, прорыв жёлоб, превратить Гихон в колодец под южной, самой мощной частью стены. При отце короля Абдихибы II ивусеи прорыли ещё и потайной лаз от Гихона к одной из сторожевых башен. Рабы, рывшие этот лаз, натыкались на материковую скалу, на которой стоял город, и в поисках земли или хотя бы мягких пород камня всё время отклонялись от прямой линии. Поэтому работа шла медленно, несмотря на свирепость ивусейских надсмотрщиков.

Закончили лаз почти незаметным выходом в город.

Но сам родник Гихон оставался вне городской стены, а значит, неприятель мог через лаз проникнуть в город. Поэтому решили сделать выход из лаза в Ивус с таким уклоном, что только самым ловким молодым ивусеям на состязаниях в честь бога Воды удавалось, цепляясь за корни, по скользким, влажным стенам подняться наверх и проползти в город, где их встречал с подарками сам король, жрецы и толпа зрителей.

Ивусеи почувствовали себя в полной безопасности. Они делали вылазки, уводили пасущиеся в долине чужие стада и возвращали их хозяевам только за выкуп. Чаще всего, эти стада принадлежали иврим из племён Йеѓуды и Биньямина.

Соседи проклинали ивусеев, но ничего не могли с ними поделать: стены города оставались неприступными.

Но однажды главный жрец святилища явился к королю и сказал, что бог Воды предупреждает о большой опасности, угрожающей Ивусу со стороны источника Гихон. Король собрал советников, велел сократить время, когда Водяные ворота открыты, а стражникам считать, сколько вёдер приносит себе каждая семья.

Советники Абдихибы II обсуждали устройство новой линии обороны, когда при утреннем обходе стен стража обнаружила, что возле города собираются отряды вооружённых иврим. Жившие по другую сторону долины ивусейские рабы едва успели прибежать в город до закрытия Водяных ворот.

Любопытные горожане высыпали на южную стену, смеялись и пели свою дурацкую песенку с таким припевом: «Только слепцы попрут на Ивус!» Припев этот звучал издевательски потому, что слово «иврим» значит ещё и «слепцы».

***

В доме Давида принимали финикийских купцов из города Цора, возвращавшихся из Египта. Караван сошёл с Королевского тракта и остановился на несколько дней в оазисе, а его начальник направился в Хеврон, чтобы поднести дары старейшинам племени Йеѓуды и нанять новых воинов в охрану. В Хевроне финикийцы узнали, что дом, куда их пригласили, принадлежит уже не простому вождю, а королю иврим. Для подарка Давиду купцы выбрали бронзовый меч в позолоченных ножнах, каждой жене досталось по пёстрому платку, а сыновьям – по чеканному браслету. Коэн Эвьятар бен-Ахимелех получил большую серебряную чашу для смешивания вина с водой. Не были забыты и старейшины племени Йеѓуды, и соратники Давида, и его командиры. Караван возвращался домой после двух лет удачной торговли в Египте. На верблюдов были навешены связки каменных кувшинчиков с золотым песком, мешки с утварью для святилищ, с оружием и дорогими тканями.

– В этом году, – рассказывали купцы, – в Чёрной земле за колесницу просят до четырёхсот сиклей серебра. Да за каждую лошадь ещё по сто пятьдесят. Мы их и покупать не стали.

– Сколько же сейчас стоят там рабы? – спросил Адорам из Двира, с которым Давид советовался по всем хозяйственным делам. Гости знали, что у иврим есть традиция посылать в Третий месяц каждого года караван в Египет для выкупа своих братьев, попавших в плен, и поэтому отвечали обстоятельно:

– Мужчины от двадцати до шестидесяти лет стоят по пятидесяти сиклей серебра, а моложе двадцати пяти – по тридцать.

– Точно столько же заплатили египтяне братьям праотца нашего Йосефа, когда те продали его в рабство, – засмеялся лекарь Овадья. – А сколько просят за египетских рабынь.

Адорам записывал.

Трапеза во дворе королевского дома становилась всё оживлённее. Между гостями сновали нарядные девушки, меняя блюда с пирогами и фруктами. Слуги обносили финикийцев кубками с холодной водой и молодым вином. Мааха и Ахитофель Мудрейший развлекали их беседой. Ждали Давида. За ним послали его младшего сына Шфатью, но тот всё не возвращался.

За столом слышались пожелания благополучного правления королю иврим и здравицы в честь короля Цора.

Странный сон увидел Давид во время дневного отдыха под смоковницей и, проснувшись, поспешил в дом пророка Натана рассказать о нём и посоветоваться.

– Сказал я Господу: Вот поставил ты меня над племенами Йеѓуды и Биньямина, а ведь между ними вражда и старинный спор». И ответил Он мне: «Твой главный город будет не в их наделах. Из Шалема будешь править – там буду я с тобой и с народом». Что это значит, Натан? Какой знак подаёт мне Господь? Что я должен исполнить?

Пророк Натан дрожал от волнения.

– Этого нельзя понять сразу, – вымолвил он наконец. Повтори сначала. И как можно точнее. Каждое слово тут означает нашу судьбу.

Давид повторил, и его рассказ прозвучал иначе, оттого что он вспомнил новые картины из своего сна. Постепенно оба успокоились и решили, что пророк Натан будет вопрошать Господа у жертвенника, а Давид соберёт своих советников.

Только теперь разрешено было войти Шфатье, томившемуся за порогом.

– К тебе гости! – выпалил мальчик. – Купцы, забыл откуда, пока здесь ждал.

– Не от Ахиша? – встревожился Давид.

– Нет, это – финикийцы. Они идут к себе домой, на север.

– Хорошо, – Давид поднялся. – Беги, скажи, что я иду.

Сначала он увидел верблюдов в богатой сбруе, привязанных к большим камням неподалёку от колодца. Прикинув по какой дороге мог прийти караван, Давид удивился, почему они не шли по Морскому тракту. Может, у них война с Филистией, а они не знают, что Давид – слуга басилевса и должен действовать против любых его врагов?

Так размышлял он, идя по заросшей травой тропинке к своему дому. Оттуда слышались музыка, весёлые голоса и приказания Маахи – она на всех приёмах распоряжалась слугами и рабами.

Давид вошёл.

Гостей представили королю, он присоединился к трапезе, и беседа продолжилась.

– Сколько старейшины племени Ашера взяли с вас за то, что вы шли в Египет через их надел?

– Два золотых языка.

Начальник каравана, круглолицый седой финикиец с удивительно светлой после такого путешествия кожей, достал из пояса слиток в форме овечьего языка и показал его всем.

– Вот так, – усмехнулся Адорам. – А как оружие закупать или коров для жертвенника – что из племени Ашера, что из Нафтали, что из Эфраима – из всех приходится вытягивать по шекелю

– Куда идут такие сборы у вас в Цоре? – спросил Давид.

Купец начал перебирать каменные чётки.

– В королевскую казну и для святилища. А на армию сборы поступают от купцов за пользование портовыми причалами. Рыбаки приносят ежедневно долю от своего улова в святилище Астарты, её статуя защищает вход в Рыбный порт.

– А твои Герои пасут овец и содержат себя сами, – негромко заметил Авишай бен-Цруя. Давид кивнул.

– Ваше племя Ашера берёт с нас налог, – продолжал начальник каравана, – а Филистия – та просто грабит. Поэтому мы и не идём через владения басилевса, уж лучше в обход, по Королевскому тракту, лишний месяц пути, зато не будет, как в прошлый раз, когда армия правителя Ашкелона взяла с нас семь золотых языков за то, что не отняла всё.

– Сегодня все боятся Филистии, – добавил толстый купец со свисающими ниже подбородка рыжими усами. – Ни Египет не решается с ней связываться, ни Вавилон. Да ты ведь, Давид, как мы слышали, и сам служишь басилевсу?

Все обернулись к Давиду. Казалось, иврим ждут, что он скажет, с ещё большим интересом, чем гости. Король медлил, и тогда за него ответил Ахитофель Мудрейший:

– Да, пока это так.

Трапеза продолжалась. Купцы рассказывали про новые посты и колодцы на Королевском тракте, про рынки в Египте и про то, как встречают купцов в королевстве Эдом. Они находили дорогу по звёздам над Синаем, над Великой пустыней и над рекой Египетской, на берегах которой устраивали привал.

Начальник каравана устал и начал дремать, рассказ продолжал высокий юноша по имени Хирам с чёрными, как у кошки, губами. Он впервые попал в Кнаан и, по его словам, был немало удивлён безопасностью Королевского тракта за Иорданом, в тех местах, где путь проходил через наделы племён иврим.

– У нас и на морских путях нет покоя от пиратов, – закивали купцы.– А уж что творят амалекитяне в Восточных пустынях, лучше не вспоминать.

Хозяева расспрашивали про жизнь морского государства Цор. Караванщики отвечали охотно и подробно, но слушали их недоверчиво: как можно ловить рыбу сетями, будто перепелов, и разве станут овцы есть траву, выросшую не на земле, а в море!

Потом для гостей пели и танцевали девушки. Особенно хороша была дочь Давида и Маахи – Тамар. Финикийцы подарили ей большую розовую ракушку с душистым маслом. Сёстры и братья окружили Тамар, разглядывая и нюхая подарок. Она набрала пальцем масла и мазнула всех по носам. Амону попала в глаз, и он захныкал, притворяясь ослепшим.

– На каком языке вы говорите? спросил Давид Хирама. – Ведь это не аккадский?

– Нет. И не финикийский, – ответил Хирам. – На этом языке говорят у нас в Цоре.

Лицо его сделалось печальным, и Давид догадался, что он соскучился по дому.

– У нас свой язык, – продолжал Хирам.– На нём мы разговариваем, обращаемся к богам, отпеваем покойников. На нём даём названия всем частям наших кораблей, учимся мореплаванию, а в открытом море определяемся, где находимся. В аккадском таких слов нет.

– И на иврите их нет, – сказал Давид.

– На нашем языке можно описать всё, от запаха цветов до случки собак.

– Я обязательно выучу ваш язык, – пообещал Давид.

Воспоминание о слове Божьем, услышанном во сне, возвращалось и путало его мысли, но он улыбался и слушал гостей. Когда расходились, король приказал советникам и командирам прийти к нему утром.

– Раз Господь велит нам завоевать Шалем, чего же тут советоваться? – удивился Элиэзер бен-Додо, один из командиров Героев. – Да, это мы, иврим, называем город Шалем. Для ивусеев он – Ивус. А во времена наших праотцев он назывался Ерушалаимом.

Советники молчали, размышляя над повелением Бога, услышанным Давидом во сне.

– Со времён праотца нашего Авраама священных городов у иврим четыре: Шхем, Бейт-Эль, Хеврон и Дан, – заговорил Ахитофель Мудрейший. – Из них, если ты хочешь выбрать главный город для всех иврим, следует предпочесть Хеврон: здесь у тебя всегда есть поддержка своего племени.

– И постоянный надзор старейшин, – вставил Адорам. – По-моему, новую власть лучше строить на новом месте и с новыми людьми.

– Мальчишка! – прикрикнул на него коэн Эвьятар бен-Ахимелех. – В Хевроне могилы наших праотцев. Главный город там, где наша священная пещера Махпела, а значит, только Хеврон!

Давид посмотрел на Авишая бен-Црую.

– Я тоже за новое место для главного города всех иврим, – сказал Авишай. – Нужно только, чтобы природа помогала его защищать и чтобы там был сильный источник с хорошей водой. Шалем как раз и есть то, что нам нужно.

Восход застал братьев Бен-Цруев в одной из заброшенных каменоломен, каких было множество в скалах напротив Шалема. Оба брата изрядно промёрзли этой ночью: здесь было гораздо холоднее, чем в Хевроне, а развести костёр они не решались. Авишай ругал себя за то, что согласился отправиться с братом к Шалему – в конце концов, могли посоветоваться, как брать этот город и у себя в Хевроне. Но ему было жаль Иоава, попавшего в немилость к королю за убийство Авнера бен-Нера. К тому же, он чувствовал, что брат хочет сказать ему что-то важное.

– Зачем по-твоему они сложили стену такой неровной линией? – спросил Иоав, вглядываясь в город через сложенную трубочкой ладонь.

– Затем, чтобы, если враг попытается прорваться в тех местах, где линия вогнута, его можно было бить сбоку камнями и стрелами. Нет, взять Шалем прямой атакой невозможно.

– Хорошо, возвращаемся обратно, – пожал плечами Иоав.– Но если король прикажет тебе захватить Шалем, что ты ему ответишь? Что невозможно?

Авишай молчал.

– Теперь слушай, что понял я, – Иоав говорил, продолжая рассматривать город. – В Шалеме нет воды. Жители спускаются за ней к Гихону. Ну, а что они станут делать во время осады, когда этот путь будет отрезан?

– Не знаю. Что ты там высмотрел?

– Немного. Зато я кое-что услышал, когда сидел вон в той расщелине под стеной. Внутри она довольно широкая, целый отряд может поместиться. Мы с оруженосцем не вылезали оттуда три дня.

– И что же ты услышал?

– Как постукивает о камни пустой кувшин и как он шлёпается на воду. А за ним верёвка. Потом стучит по камням уже полный кувшин – совсем другой звук.

– Неужели под стеной сделан тайный ход к колодцу? Ты уверен?

– Теперь – да. Это – главный секрет Шалема. К колодцу спускается от королевского дома тропинка – вон там, где нависла скала. Я прошу тебя вот о чём, – Иоав наконец отнял от глаз ладонь и повернулся к брату, – когда Давид поведёт войско на Шалем, уговори его оставить меня и человек тридцать воинов, которых я отберу, в той расщелине под стеной. И пусть ведёт свою атаку, а про меня забудет. Я сам появлюсь, когда придёт время.

– Я поговорю с королём, – пообещал Авишай.

***

Король Абдихиба II вошёл в святилище Баала и сделал свите знак остаться за воротами. У входа короля встретил главный жрец и вручил священный лук и позолоченный, покрытый чеканкой колчан с единственной стрелой. Как полагалось по ритуалу, Абдихиба II натянул лук, прикрыл глаза, прочитал молитву и выстрелил. Помощники жреца кинулись к стене, в которую стрелял король. Она была выложена обожжёнными кирпичами, покрытыми клинописью священной поэмы о великом боге Баале. Стрела, наконечник которой был обмотан верёвкой и окрашен охрой, отскочила от стены, но оставила метку на кирпиче. Около неё встал самый громкоголосый жрец и начал распевать предсказание:

– Сын Дагона у тебя в кабале.

Принесёт он тебе дань, как богу,

и жертвы, как сыну святости[8].

Предсказание было благоприятным. Король и жрецы в самом лучшем настроении вышли из святилища и уселись на скамью, разглядывая, что происходит у подножья холма. Святилище и королевский дворец располагались на заполненной землёй и камнями седловине. Вокруг был насыпан земляной вал с укреплёнными склонами. Место называлось Сионом, и подняться туда можно было только по узким проходам между домами, на крыши которых по первому сигналу тревоги поднимались вооружённые жители Ивуса.

Абдихиба II и жрецы не отрывали взглядов от Водяных ворот. Там, не торопясь, выстраивались королевские колесницы, чтобы, как только будет отдан приказ и распахнутся ворота, устремиться на дикую толпу каких-то иврим, с рассвета галдящую под крепостными башнями.

Ивусеи от мала до велика высыпали на стену, потешались над иврим, кричали, что если те решили от голода продаться в рабство, то рабов в Ивусе достаточно, и тем более, не нужно «слепцов». «Приводите своих жён, – добавляли солдаты. – Если они очень красивые, мы их у вас купим».

Погода в эти дни установилась ясная и прохладная. «Может, – думали ивусеи, – солнце мешает этим дикарям рассмотреть, на каком крутом холме стоит Ивус и из каких камней сложена наша городская стена?»

Осада города ошалевшими от засухи кочевниками случалась по два-три раза в год. Ивусеи привыкли к тому, что враги могут простоять внизу и несколько дней, если только король не прикажет своим воинам рассеять полчища и проучить их за наглость.

Абдихиба II держал в руке красный лоскут, которым должен был дать знак войску начать атаку. Трубачи на башнях поглядывали вниз, а вооружившиеся граждане смотрели на дворец. Но Абдихиба II не махал красной тряпкой. Он приглядывался к рядам своих воинов, выстроившихся перед Водяными воротами, и желваки ходили по его щекам.

Снизу прибежал вестовой. Король встретил его вопросом:

– Почему не видно наследника?

Солдат растерялся. Он не знал, почему королевский сын не появился на стене во главе своего отряда. Абдихиба поджал губы, помедлил, потом велел передать командующему: Водяные ворота не открывать, обороняться со стен. И обязательно найти его сына.

Вестовой побежал вниз, и в этот момент с дозорной башни над Водяными воротами послышался сигнал рога: враг начал сражение.

Давид сам вёл войско в третью за сегодняшний день атаку и, когда его армия опять откатилась от ивусских стен, услышал окрик одного из воинов, показывающего на его, короля, голову. Давид провёл рукой по лицу и увидел кровь. В него попал камень, когда он уже дотянулся до впадины в середине стены. Давид обернулся к Авишаю бен-Цруе, чтобы передать ему командование следующей атакой, но вдруг передумал и крикнул: «Отдых!»

Солдаты опускались на землю. От обозов, стоящих под самой скалой, к ним бежали слуги с дротиками, стрелами и камнями для пращей, чтобы пополнить запасы перед новой атакой.

Один из командиров Героев, Бная бен-Иояда, с сочувствием посмотрел на Авишая бен-Црую. Всем казалось, что Давид простил ему смерть Авнера бен-Нера, оставив в опале только убийцу – Иоава бен-Црую. Но вот сегодня король почему-то вместо Авишая сам командует не только армией, но и отрядом Героев. А где же Иоав? И весь его отборный отряд?

Прежде, чем Бная спросил, кто видел Иоава, послышался голос Давида:

– Кто первым ворвётся в Ивус, тот и будет в нём главным.

Солдаты поднимались с земли.

Авишай бен-Цруя что-то сказал Давиду, тот кивнул, и командир отряда Героев побежал вдоль крепостной стены.

– Так он и сказал? – переспросил Иоав. – «Кто первым прорвётся в Ивус, тот и будет в нём главным»? Ты сам слышал?

– Сам слышал, – медленно повторил Авишай, оглядывая широкую расщелину, куда набились солдаты из отборного отряда его брата. – А это кто?

Дрожащий молодой человек в дорогом, но перепачканном глиной халате стоял перед Иоавом, сложив на груди руки.

– Абдихиба-младший, королевский сын. Говорит, что хочет отомстить отцу за то, что тот забрал себе его любимую жену.

– Ладно, – сказал Авишай. – Я бегу к своим. Давид приказал Героям начинать новую атаку, а остальной армии и тебе с твоим отрядом быть готовыми ворваться за нами в Шалем.

– Ну, это мы ещё посмотрим, кто за кем ворвётся, – проворчал ему вслед Иоав.

Он ринулся вглубь расщелины и ударом кулака сбил на землю Абдихибу-младшего.

– Слушай, ивусей,– сказал Иоав. – Сейчас я с моими воинами начну пробираться в этот лаз. Если ты рассказал правду, и всё у нас получится, будешь главным над своими ивусеями, когда возьмём город. Но если ты наврал, чтобы заманить нас в ловушку – смотри у меня! С тобой останется мой оруженосец, и, если мы не вернёмся, он вот этим ножом отрежет тебе и нос, и уши, и то, что радует твоих жён. Понял?

– Я понял тебя, господин, – послышалось с земли. – Я не обманываю.

Иоав обмотал вокруг пояса верёвку и шепотом приказал: «Вперёд!»

– Значит, моего сына не нашли, – повторил, глядя на вестового, король Абдихиба II, а про себя добавил: «И не найдут никогда! А знал ли он про лаз – ведь королевские дети не ходят по воду. Вряд ли знал и перебежал, чтобы открыть секрет врагам ивусеев. Ну, а если?»

Вестовой заглядывал в лицо короля, ожидая приказа командирам. Абдихиба II молчал. Казалось, он не может оторвать взгляда от новой атаки иврим на Водяные ворота. «Что если эти только отвлекают? Прикажу внести в лаз змей или диких пчёл».

– Скажи командирам…, – начал король и не закончил фразу.

От источника поднялся пронзительный визг, и за ним – топот ног и голоса бегущей в панике толпы.

Не в силах шевельнуться, Абдихиба II и его приближённые глядели на перепачканных землёй дикарей, с дротиками и камнями несущихся на Сион[9].

– Как вам удалось проникнуть в город? – наперебой спрашивали у Иоава солдаты, столпившиеся вокруг короля и его командующего в святилище Баала.

Иоав обернулся к Давиду, тот кивнул: «Рассказывай», но вдруг положил ему руку на плечо и сказал:

– Как я обещал, кто первый ворвался сюда, тот и станет во главе города…

– Города Давида! – выкрикнул кто-то из Героев, и все подхватили: «Города Давида!»

– Пусть будет по-вашему, – согласился король. – Ты будешь главой Города Давида, Иоав бен-Цруя. Тебе его и отстраивать.

***

Три тысячи лет я здесь не был…

И вот опять стою у источника Гихон. Тот же вкус у воды, та же влага на красной глине камней вокруг источника, и сами камни, скользкие, как прежде. Всё остальное – незнакомо.

Господь вывел меня на новый круг жизни и дал понимание, ради чего совершено моё возвращение. Сейчас я должен вспомнить, каким был Город Давида тогда…

Вот я стою на середине склона Храмовой горы. Уже после смерти Давида были окончательно засыпаны седловины между Ивусейским холмом, горой Сион и священной горой Мориа. Город Давида стал частью Храмовой горы. По всему склону шли ступенями террасы, они были такими широкими, что на каждой разместилась улица. Завоевав Ивус, иврим продолжали заботиться, чтобы не истощился земляной слой на террасах, восстанавливали его и наращивали. В Офеле и Мило – верхней части города, где жили приближённые короля, – возле каждого дома был разбит сад, посажен огород и пробит в горной породе водосборник. Изнутри его обмазали чёрной глиной из Солёного моря.

Глубоко внизу лежало ущелье Кидрон, по которому весной и зимой бежал ручей. После того, как Храм на вершине был построен, иврим могли подниматься к нему по террасам с малыми детьми, стариками, больными, а на праздники Песах, Шавуот и Суккот – ещё и с жертвенными овцами.

Я жил в Мило, немного ниже Офела, и, когда возвращался домой, люди, завидев издали белую вязаную шапочку королевского писца, приветствовали меня и улыбались. Вот здесь, на этой ступени, рос сикомор – египетская смоковница. Я присаживался передохнуть в её тени, подстелив под себя полу рубахи, и подолгу рассматривал склон на другом берегу Кидрона. Горы, которые теперь называются Скопус и Масличная, тогда были безлюдны и не имели названия, дикий кустарник покрывал их склоны. Население Города Давида быстро росло, места не хватало, и поэтому все, кто возглавлял город, начиная с Иоава бен-Цруи, старались засыпать овраги, срыть холмы, расширить вершину горы. Город разрастался вверх и на запад, его пересекали в разных направлениях подпорные и оборонительные стены, сложенные из грубых и нетесаных камней. Пробитые в горной породе каналы искусно направляли весенние воды таким образом, чтобы они не смывали дома и плодородный слой земли на террасах, а заполняли водосборники.

Вон там, на берегу Кидрона, собирались каждое утро пастухи поить овец и обсуждать городские новости. Выше белеют камни древней кладки – это остатки стены дворца ивусейского короля. Я помню, как на эту стену поднялся, благословляя победу, коэн Эвьятар, а за ним наши военные вожди братья Бен-Цруи и сам король Давид, а у её подножья толпились остальные иврим. Менялось всё, впервые появилось место, где постоянно находился король и его приближённые, место суда и место сбора налогов. Иврим ещё предстояло привыкнуть к тому, что и Господь будет пребывать в одном и том же месте – в Храме на вершине горы Мориа.

В этой точке земли навсегда сохранилось Божественное присутствие – оно волнует до головокружения.

И ещё Иерусалим Небесный остался навеки отпечатком на облаках над Городом Давида. Несколько раз мне довелось видеть тот Иерусалим в скульптуре поднявшихся с Мёртвого моря облаков, и я желаю всем узнать подобное переживание.

Но я ушёл от воспоминаний о той своей жизни – три тысячи лет назад.

Итак, на склоне против Города Давида находилось городское кладбище, рынки, гончарные и оружейные мастерские и кузницы. При короле Шломо к ним добавились святилища богов его жён и постоялые дворы для паломников. Во все дни недели был открыт рынок рабов, где я однажды купил девушку, не догадываясь, кто из нас двоих вскоре станет рабом, а кто хозяином. Впрочем, это – только моё…

Ну, вот я почти забыл Иерусалим, который вижу сегодня, ради города моей прошлой жизни. Среди записей тех дней сохранилась и такая: И жил Давид в крепости, поэтому назвали её Город Давида. И отстроил он город кругом – от Мило и по всей округе. А Иоав застроил остальную часть города.

***

Сопровождаемый управителем Арваной, Давид шёл по обширному, аккуратно прибранному дворцовому саду. Возле олив и гранатовых деревьев выстроились нарядные слуги. Арвана представлял их новому хозяину: главный садовник, хранитель посуды, старший оружейник. Давиду было странно всё это слышать. Его братья были отличными огородниками и пастухами. Другие родственники, прижившиеся в его хевронском доме, исправно снабжали хозяйство продуктами, а давидовы жёны сами выпекали хлеб, и ему трудно было представить, что они передоверят кому-то такое важное дело. Но советники сказали: «Тебе придётся научиться жить по-королевски», и Давид кивал, слушая Арвану.

Они замедлили шаги у входа в лаз, ведущий к источнику Гихон. Лаз уже не составлял секрета и стоял открытый – памятник ивусейского позора. Герои успели прозвать его «Воротами Иоава».

Давид отпустил Арвану и слуг, а сам пошёл звать детей к завтраку.

Едва он вышел в длинный коридор, к нему подбежала Тамар.

– Папа, правда, что ивусеи обижали тебя, когда ты был ещё мальчиком и тебя звали Эльхананом?

…Он увидел себя среди сияющих на солнце стволов сосновой рощи на берегу Кидрона под стеной Ивуса. Он пасёт стадо и всматривается в куски коры, валяющейся под деревьями, ищет широкий и сухой обломок, чтобы сделать новый невель. Страже на башнях, ивусейским пастухам и даже рабам-водоносам – всем мешает маленький чужак. Его прогоняют, кидают со стен камни, но он возвращается, упрямец-иудей, гладит стволы молодых сосен, их чешуйчатую кору и не слышит стражника, орущего со стены: «Ты попроси дерева на костыль – я разрешу».

– Да, – улыбнулся Давид. – У меня с ивусеями давняя нелюбовь.

– Папа, а откуда они взялись, эти ивусеи? – спросил подошедший Амнон, старший сын.

– Видишь ту долину? – указал рукой на запад Давид. – Её называют «Эмек Рефаим». Там жили великаны. Их главный город назывался Ерушалаимом. Ивусеи рассказывают, что когда их предки пришли сюда, никто уже не помнит откуда, было великое сражение с великанами. Ивусеи победили и заняли всю долину. А город переименовали в Ивус.

– А теперь он стал Городом Давида, – напомнил Амнон.

Они шли и гадали, чем их сегодня будут кормить.

Усталый Ахитофель Мудрейший вошёл в трапезную, где кроме королевской семьи сидели братья Цруи, и занял своё место по правую руку от короля. Ещё не притронувшись к еде, он заговорил:

– Давид, обозы с добром, отобранным у ивусеев, готовы к отправке в Хеврон. Собрали зерно, скот – одних овец хватит всему племени Йеѓуды на целый год, не меньше. Но думаю, нужно что-то оставить и здесь. Ещё несколько дней войско простоит в Ивусе, прости, в Городе Давида. Людей надо кормить да левитам выдать не меньше трёх овец для жертвоприношения, и победу отпраздновать нужно. Верно? Я прикинул, сколько всего оставить, ты только скажи, как долго думаешь пробыть здесь?

– До самой смерти! – выкрикнул Давид, и все, сидевшие за огромным столом Абдихибы II, повернулись к нему. – Ничего не отправлять в Хеврон! – голос короля сделался жёстким, властным, каким бывал, когда он отдавал приказы во время сражения. – В Хевроне знают о нашей победе, и все, кто захочет, придут на праздник сюда. Отныне продукты, оружие и сами люди со всей Земли Израиля будут поступать не в Хеврон, а в Город Давида.

– Сделаю всё, как велишь, – произнёс Мудрейший, глядя в свою миску.

Давид обвёл взглядом сидящих за столом.

– Иоав бен-Цруя, ты с солдатами укрепишь стены и заполнишь камнями пробоины, что остались после штурма. А ты, Авишай, готовься к приёму новобранцев и обозов, проверь склады для продуктов, оружия и одежды. Элиэзер бен-Додо, размещай своих Героев. Адорам, на тебе хозяйство…

***

Глава 16. Конец Филистии

Я подробно записывал, как восстанавливался и достраивался завоёванный нами Ивус. С первого же дня иврим начали свозить туда камень для строительства домов на всём пространстве от нижних ивусейских стен до Офела. Работами руководил новоназначенный командующий армии иврим Иоав бен-Цруя. По его приказу из военных станов иврим начали отправлять в Город Давида солдат, в первую очередь тех, кто был обучен перевозить из каменоломни большие грузы для кладки городских водохранилищ. Приехали финикийские мастера из Цора, привезли для королевского дома золотисто-розовые доски из кедра, срубленного в приморских горах, и начали работать. Возле финикийцев постоянно собиралась толпа. Молодых иврим интересовало, зачем делают на доме покатую крышу, зачем ставят деревянные перегородки и рисуют по ним охрой цветы, луну и солнце. Они хотели знать, каким составом замазывают щели и вообще, зачем обтёсывать камни – в наделе Йеѓуды просто собирали те, что оказывались поблизости, и складывали из них дома. Самые любознательные пробивались вперёд, наблюдали за слаженной работой мастеров и запоминали, как и что нужно делать. Всегда находился человек, знающий аккадский. Он переводил вопросы и ответы. Финикийцы объясняли подробно и рисовали палочкой на песке, каким будет королевский дом. Иврим подходили к рисунку и качали головами.

Как раз в эти дни мне понадобилось побывать на отцовском ячменном поле неподалёку от нашего дома в Бейт-Лехеме. Я хотел приехать туда ещё засветло и велел рабу приготовить осла, чтобы тот, накормленный и напоенный, ждал меня рано утром возле Водяных ворот. Встав на рассвете, я принёс жертву, сложил в дорожный мешок подарки для бейт-лехемских родственников, прицепил к поясу нож, взял копьё и вышел из дома. Раньше, чем я спустился к крепостной стене, меня догнал один из Героев – Ури из селения Хит. Давид услышал, куда я собрался и велел ему позвать меня. Я послал вперёд, в Бейт-Лехем молодого раба, а сам пошёл обратно.

Город Давида пробудился. Во всех домах толкли зерно и пекли хлеб. Блеяли, выбегая из загонов, овцы. К источнику Гихон спускалась череда сонных девушек с кувшинами на головах. Солнечные лучи, отражаясь от стенок кувшинов, падали на лица девушек, придавая их загару розовый оттенок. Тропа пролегала неподалёку, и девушки, проходя рядом, желали мне хорошего дня. А я по их выговору пытался определить, из какого племени пришли в Город Давида их родители. К моему удивлению, большинство было не из нашего надела Йеѓуды, а из-за Иордана, из племени Реувена. Реувениты, лучшие каменотёсы среди иврим, тут же по прибытии в Город Давида были направлены в каменоломни у подножья горы. По-видимому, их радовала новая работа, раз они начинали её так рано. Дочери приносили им воду для питья и омовения.

Я подходил к королевскому дому, когда на самых нижних крышах города затрепетала оранжевая каёмка, и тут же солнце залило склоны горы Мориа, террасы, камни, тропинки и быстроногих кузнечиков, скачущих впереди меня.

– Мне сказали, ты собрался в Бейт-Лехем, Бен-Цви?

Давид только что вернулся с утреннего жертвоприношения, и мальчик-раб обмывал ему ноги.

– Да. Хочу взглянуть на ячменное поле, скоро ведь сеять.

– Скоро, – вздохнул Давид и, наклонившись ко мне, попросил:

– Бен-Цви, расспроси в Бейт-Лехеме соседей, вдруг, они случайно слышали что-нибудь о моих родных?

– Давно не было вестей?

– Очень давно. Может, до Бейт-Лехема хоть что-нибудь дошло, так же проходят караваны? Ты расспроси наших, Бен-Цви.

Я пообещал и отправился в путь.

Теперь я уже ехал по жаре, и мы с ослом часто поднимали головы и вытягивали шеи посмотреть, не видно ли ячменного поля на краю долины Великанов: это было бы знаком, что дорога приближается к Бейт-Лехему. Я раздумывал, не свернуть ли в тутовую рощу – вон она видна. Получится дольше, но зато я какое-то время буду ехать в тени. Я любил эту рощу. Кривые стволы деревьев зимой кажутся скелетами, но с дождями наряжаются в яркую зелень, а потом долго кормят сладкими ягодами детей и взрослых.

Я ещё колебался, свернуть ли в рощу, как вдруг на дороге в облаке пыли появился скачущий навстречу всадник. Мой осёл приветствовал его восторженным криком, и я опустил копьё, узнав раба, которого утром послал в Бейт-Лехем.

– Что случилось? – спросил я, когда он соскочил на землю. – Кто за тобой гонится?

– Филистимляне! – показал он рукой через плечо.

– В Бейт-Лехеме филистимляне?! Вот уж чего я никак не ожидал. Успокойся, выпей воды и расскажи всё толком.

Через несколько минут мы оба гнали ослов к городу Давида, чтобы поскорее оповестить короля и командующего Иоава бен-Црую о нашествии филистимлян. На ходу я продолжал расспрашивать раба.

– Ты уверен, что это были филистимляне? Опиши мне их.

– Бритые подбородки, носы горбатые, халаты вот досюда, – он дотронулся до колена, – на груди бронзовая тарелка, а на ней – страшная голова, покрытая змеями.

– Они!

К вечеру, не сделав ни единой остановки, мы доскакали до Водяных ворот Города Давида.

Иоав бен-Цруя уже знал, что по всем дорогам западного Кнаана под музыку флейт и барабанов шагают тысячные отряды филистимской пехоты. То и дело появляющиеся у командующего пастухи из селений на пути вражеской армии сообщали всё новые подробности о вторжении в Землю Израиля. Каждый город побережья одевал своих воинов в другой цвет: на ашдодцах были чёрные туники, на пехотинцах Дора – алые плащи. Филистимляне не знали, что Давид находится в Ивусе, и направились в Бейт-Лехем, чтобы захватить бунтовщика и вместе с семьёй повесить в назидание остальным подданным басилевса. Поднялись филистимляне искать Давида, – предупредили пастухи, и все жители Бейт-Лехема успели уйти в горы.

Военный совет то и дело собирался в доме командующего Иоава бен-Цруи. Король и его командиры появлялись, выслушивали вестовых и уходили. Стало известно, что враг наступает из Дора и из Гата, что Газа и Яффо тоже прислали свои армии, что правитель Ашдода ждёт, пока его догонят повозки с осадными орудиями, и что главный лагерь будет разбит в долине Великанов. В первую же ночь после начала похода Герои привели к Иоаву филистимского командира из Ашкелона, который заблудился в темноте. Он подтвердил, что у басилевса тысячи солдат, а такое множество может вместить только долина Великанов, на юге которой начинаются поля и амбары Бейт-Лехема.

Иоав сам допрашивал пленного. Тот рассказал, что солдатам было приказано одеть не железные, а войлочные доспехи, чтобы двигаться как можно быстрее. Тяжёлое вооружение – длинные копья и медные щиты – везут на быках.

Мнения на военном совете разделились. Одни предлагали ударить по филистимлянам немедленно, раньше, чем подойдут их подкрепления и осадные орудия, другие поддерживали советника Хушая, который сказал:

– Для атаки лагеря в долине Великанов, нам нужно превосходство в количестве воинов, а нас тут меньше, чем солдат у басилевса. Имей мы сейчас столько войска, сколько собралось на провозглашение Давида королём в Хевроне, можно было бы без промедления напасть на филистимлян и…

– Я послал за ополчениями за Иордан и в Хеврон, – перебил его Иоав бен-Цруя.– Биньяминиты рядом, иудеи и шимониты всё время здесь – кого нам ещё не хватает, чтобы выступить завтра же на рассвете?

Глаза командующего сверкали, ноздри раздувались, как у боевого коня. Он отдавал приказы, выслушивал донесения и громко дышал во всклокоченную бороду.

Давид незаметно покинул совет, пришёл домой, надел поверх рубахи священный эфод и стал вопрошать Бога: «Предашь ли их в руки мои?» И сказал ему Господь: «Поднимись. Я предам их в руки твои».

С этим ответом Давид вернулся в дом командующего

– И я говорю, – просиял Иоав, – с теми силами, что у нас сейчас есть, можно воевать. Филистимляне тоже ещё подтягиваются. Всё! На рассвете выступаем.

– Не надо собирать всех иврим здесь, – предупредил Давид. – Правитель Дора ведёт своих через надел Ашера – вот там пусть племена Звулуна, Ашера, Нафтали и Иссахара задержат филистимлян и помогут Городу Давида. Я послал к ним вестового и приказал: «Передай им так: "Слов ваших добрых на помазанье моём слышал много, а теперь хочу, чтобы северная армия басилевса не вошла в долину Великанов". И в племена Эфраима и Менаше я послал приказ наступать на филистимлян из своих наделов. Мы же начнём сражение отсюда и с Божьей помощью прогоним необрезанных из Земли Израиля».

Командиры поклялись послужить Господу и народу иврим в завтрашнем сражении. Авишай бен-Цруя начал построение Героев. Весть о Господнем благословении быстро распространилась по Городу Давида, и все мужчины поспешили в стан у подножья горы Мориа.

Иоав в освещённом факелами дворе его дома бешено орал на своего глуховатого оруженосца Нахрая.

Стан иврим пробудился, когда камни и песок вокруг ещё были покрыты росой. Дрожащие от холода повара, ругаясь, размешивали в котлах похлёбку. Коэны принесли жертвы, солдаты поели и разошлись готовить оружие. Вскоре по стану протрубили шофары и, перекрикивая на ходу друг друга, побежали вестовые с приказами. Иврим строились у своих палаток по племенам, по родам и семьям. Король, командующий Иоав бен-Цруя, его брат Авишай – командир отряда Героев, – объезжали строй. Солдаты громкими криками и взмахами поднятых над головой копий выражали готовность сразиться под водительством Господа и его помазанника – короля. На жертвеннике дымились остатки овцы, солнце уже светило в полную силу, ветер доносил из пустыни Йеѓуды голоса птиц, и они отвлекали солдат от мыслей о бое.

Пастухи рассказали, что филистимляне уже вышли из лагеря. Иоав бен-Цруя отдавал последние приказы, разворачивая армию так, чтобы солнце не мешало видеть противника. Давид, как в молодые годы, занял место в строю Героев.

– Послать подкрепление Бнае, – напомнил он.

– Уже послал, – ответил Иоав.

Три десятка бойцов, измученные пятидневным ожиданием и полным бездействием, лежали в тени скалы, нависшей над их пещерой. Их рубахи, волосы, бороды – всё было набито меловой пылью. Солдатам было уже лень открывать рот, чтобы проклясть бесконечное ожидание, на них уже опускались бабочки. Копья, мечи, стрелы, щиты и колчаны вместе с кожаными доспехами были свалены в одну кучу. Кузнец Иоэль, уступавший в силе разве только Элиэзеру бен-Додо и, конечно, самому Бнае, был единственным, кто чувствовал себя в пещере, как в родном доме. Заметив, что интерес к его рассказам пропал, он отвернулся от остальных и захрапел. С перерывами на еду он спал уже вторые сутки, даже не переползая в тень. То ли солнечные лучи не могли проникнуть сквозь его полные мела волосы, то ли по сравнению с горном, возле которого он работал, здесь ещё было не так жарко, но, когда его товарищи с утра забирались поглубже в пещеру, он продолжал спать, где спал, лишь иногда, услышав шум струи из меха, просил дать ему напиться, переворачивался на спину и, не разжимая век, открывал рот. Потом он опять засыпал, так что если бы не храп, можно было бы подумать, что кузнец умер.

В это утро Бная бен-Иояда не только не придумывал поручений, чтобы заставить Героев двигаться, а наоборот, приказал им не отлучаться, лежать и наблюдать за дорогой, выводящей из долины Великанов на плато. Было у него предчувствие, что филистимляне вот-вот появятся. Он сел, выпятил нижнюю губу и сильно дунул, чтобы стряхнуть проклятую пыль с ресниц. Протерев глаза, Бная собрался выйти из пещеры и осмотреть окрестности, он уже поднялся, когда раздался свист флейты и барабанная дробь, которые всегда сопровождали тяжёлую пехоту басилевса на поле боя.

– Филистимляне!

Герои задрали пыльные бороды и уставились в отверстие пещеры.

По узкому руслу пересохшего ручья в долину Источников медленно спускались шеренги крепких, выносливых, умащённых бальзамом ног, выученных в каждодневных упражнениях длинным оленьим прыжком переносить своего хозяина со всеми его доспехами и оружием через овраги и ручьи, ног, неприкрытых ничем, только у подошвы и икр перетянутых ремнями сандалий, ног, приученных догонять зайцев на охоте и врагов после короткой схватки, ног – упоров для лука и копья, ног, совсем не похожих на кривые, как стволы олив, крестьянские ноги. Ряды чужих ног мерно шагали перед затаившимися в пещере иврим. Наверное, если бы Бнаю и его Героев можно было бы отличить от мелового свода, ноги, не останавливаясь, ткнули бы в них копьём и даже не поинтересовались бы, убит ли дикарь или он ещё жив и корчится в пещере, зажав руками рану.

Высокие красивые воины в покрытых чеканкой шлемах с пушистыми султанами под барабаны и флейты ровными шеренгами приближались к армии Давида. Филистимляне в первом ряду держали в левой руке древко с собачьим хвостом, гривой быка или черепом саблезубой акулы на вершине. Медные доспехи были надраены морским песком до сияния. Первый ряд филистимской колонны приближался, готовый пройти через всё, что не успеет исчезнуть с его пути.

Половина тяжёлой пехоты уже миновала пещеру, откуда, разинув рты смотрели на неё тридцать Героев, когда Бная вдруг узнал филистимского командира, которому передал обоз с отбитой у амалекитян добычей. Принимая дань, филистимлянин брезгливо ощупывал каждый предмет, морщил нос и ворчал, что всё это уже есть в сокровищнице басилевса. Миролюбивый Бная терпел и не спорил. Потом филистимлянин выдал ему написанный тушью на белом камешке список полученной дани, с чем иудей и отбыл к себе в Циклаг. Там Авигаил, жена Давида, перевела ему список, и оказалось, что перечислена только половина сданных вещей. «Вор! Я его найду и убью!» – долго не мог успокоиться Бная и всё время мечтал встретить филистимлянина и посчитаться с ним.

Позабыв приказ Авишая бен-Цруи подождать подкрепления, Бная выскочил из пещеры, прыгнул на филистимского командира, ударил его босой пяткой в спину, вырвал из руки копьё и переломил об его голову. Сияющий позолотой шлем с пучком алых перьев на макушке отлетел и покатился в пыль. Тело филистимлянина осело, он повалился на колени и так и остался с опущенной на грудь головой.

Рядом с Бнаей крушили растерявшихся иноземцев Герои. Кузнец Иоэль, страшный, как рассвирепевшая медведица, подхватил с земли железный щит филистимского командира и крутился с ним, снося всё подряд. Из-за большой плотности строя филистимляне не могли использовать ни копья, ни луки и только старались сохранить колонну. Иоэль отбросил железный щит и взялся за свой молот. Несколько филистимлян, мешая друг другу, прыгали вокруг кузнеца с мечами, а он, ревя и ухая, пробивался туда, где рубились его товарищи. Филистимляне в последних рядах колонны недоумевали, почему остановился строй, чья сила в том и была, что он никогда не останавливался.

Стоявшие в первой шеренге король Давид, Иоав бен-Цруя и остальные командиры догадались, что в глубине филистимского войска что-то случилось. Сбились с такта и переминались с ноги на ногу флейтисты, топтались на месте, оглядываясь, высокие воины, нёсшие вымпелы.

Давид выхватил меч и поднял его над головой. Иоав бен-Цруя трижды протрубил в шофар. Земля застонала от топота тысяч босых ног.

Авишай бен-Цруя и Элиэзер бен-Додо вывели свои отряды из-под скалы и обрушили их на левый фланг филистимской пехоты. Они видели, как рубятся в середине колонны Бная бен-Иояда и его бойцы, и кричали им, что идут на помощь.

Правитель Ашдода наблюдал за боем со спины мула. Он отнёсся к внезапному нападению сидевших в засаде иврим спокойно: с этим отрядом справиться не трудно. Правда, сражение уже пошло не так, как было задумано. Иврим, проникшие в ряды тяжёлой пехоты, оказались неплохими бойцами – наверное, это и были их знаменитые Герои. Они не старались пробить бронзовыми мечами железные доспехи врагов, а ударами палиц, а то и просто кулаками опрокидывали неповоротливых пехотинцев на землю и втыкали им ножи в открывшееся горло. Сами же они потерь не несли.

Правитель Ашдода приказал немедленно сомкнуть строй и перебить всех проникших внутрь врагов. Он сосредоточил внимание на армии иврим, поражаясь тому, как правильно она ведёт сражение. Иврим наступали теперь на центр колонны, не давая ей перестроиться для контратаки.

Правитель Ашдода опасался только одного – перехода его армии к обороне, которая никогда не была сильной стороной филистимлян. Но именно так и произошло. Командиры посылали за подкреплениями в Гат, не зная, что у Ахиша больше нет солдат. Пользуясь преимуществом в оружие и доспехах, филистимляне рассчитывали продержаться до подхода свежих сил, но когда к полудню подкрепления не подошли, ашдодцы первыми не выдержали натиска лучников из Гивы и побежали, вовлекая в панику остальных.

Почти вся тяжеловооружённая пехота басилевса полегла в этот день в долине. Боевых колесниц, которых так опасался Давид, филистимляне с собой не взяли. В их лагере иврим нашли повозки и в загонах – быков: враг готовился не к войне, а к вывозу добра из Ивуса. Теперь филистимляне расплачивались за алчность и могли рассчитывать только на свои искусные ноги.

И поразил Давид филистимлян, и сказал: «Вот сокрушил Бог врагов рукою моею, как сильным потоком вод».

В палатке Совета ждали Давида. Когда он вошёл, первым к нему обратился Ахитофель Мудрейший.

– Подарить Ахишу Гат – твоё королевское право. Я бы уничтожил Филистию раз и навсегда.

– Ахитофель прав, – горячился Иоав бен-Цруя. – Сам знаешь, как редко я с ним соглашаюсь, но вспомни, что сделал Ахиш с нашим королём Шаулем. Когда в Яффо мне показали святилище Дагона, где выставлялись на посмешище головы Шауля и его сыновей, я приказал сжечь святилище со всем, что в нём находилось.

Давид оправдывался:

– Господь велит платить за добро добром. Когда я бежал от Шауля, Ахиш дал мне Циклаг. Именно там все мы стали такими, какие мы теперь.

– Твоя королевская воля одаривать врага, – повторил Ахитофель. – Но ведь он с тебя за Циклаг потребовал участия во всех его войнах и каждый год – большой дани. Теперь всё должно быть наоборот.

– Именно на таких условиях я оставлю Гат за Ахишем, – подтвердил Давид и внезапно спросил: – Ахитофель, ты скучаешь по своему дому в Гило?

– Редко. А ты?

– Соскучился по Городу Давида, – удивлённо признался Давид.– Очень хочу домой.

– Тогда в чём дело? Прикажи, и завтра мы двинемся обратно.

– Так я и сделаю. Хочу увидеть, что там без нас построили. Устроим праздник.

Представляете, как народ обрадуется подаркам – у нас ещё не видели такого богатства! Заберём из Филистии оружие, инструмент, уведём кузнецов. Всё железо передадим Иоэлю.

– Рабов стоит продать в Цоре – там сейчас дают хорошую цену, – включился в разговор Адорам.

– Нет, – решил король. – Рабы, и прежде всего каменотёсы, нам самим потребуются на строительстве Города Давида. Там их нужно как можно больше.

Солдаты – теперь у многих из них были мулы – весело возвращались домой. По дороге они подъезжали к обозу, приподнимали полог на повозках, радовались сами и хвастались перед друзьями: посмотри, что я добыл в Филистии!

Рад был и Ахиш, и его приближённые: не пострадала ни одна постройка в Гате, ни один филистимлянин не был уведён на рынок рабов или в рудники.

У долины Источников к обозу присоединились повозки с совсем другим грузом, их сопровождали левиты в траурных одеждах. Из долины всё ещё вывозили убитых иврим, чтобы похоронить их в Городе Давида.

***

Глава 17. Михаль

Ахитофель Мудрейший заехал в Гило. Домашние, предупреждённые о его приезде, ждали в саду за накрытым столом. Ахитофель передал рабу поводья мула, принёс благодарственную жертву за благополучную дорогу, умылся и, выслушивая на ходу слуг, прошёл в сад. Там, кроме жены и дочери, его встретили прибывший из армии на побывку сын Элиам и племянница, красавица Бат-Шева, чья семья жила неподалёку. Элиаму недавно исполнилось двадцать, он служил в отряде Героев и отличился в сражении в долине Великанов.

– Что, Авишай бен-Цруя отпустил домой всех или только тех, кто отращивает бороду? – спросил отец, выразительно посмотрев на подбородок Элиама.

Все засмеялись. Элиам назвал несколько имён своих товарищей, тоже получивших двухдневный отпуск. Ури из Хита среди них не было.

– Не печалься,– погладил племянницу по голове Ахитофель. – Эти вернутся – отпустят следующих.

Он благословил хлеб и вино, семья села за стол, началась трапеза и разговоры. Женщины хотели услышать новости из Города Давида.

– Что там произошло с Михаль, дочерью Шауля, да будет благословенна его память?

– Король прогнал её.

– Я знала, что этим кончится, – сказала жена Ахитофеля, смешивая для него в кубке вино с холодной водой. – Она старше Давида. К тому же прошло десять лет, а время не украшает взрослых людей.

– Вы хотели услышать, что случилось, когда переносили Ковчег Завета[10]? – спросил Ахитофель, придвинув к себе миску с жареными зёрнами. – Сказал Давид всему собранию израилитов: «Если угодно вам и если от Господа это дело, пошлём к братьям нашим во все концы Земли Израиля, к коэнам и левитам, пусть они соберутся у нас, и перенесём Ковчег Бога нашего к себе». И решило всё собрание сделать так, ибо правильно было дело это в глазах всего народа.

И собрал Давид всех израилитов, чтобы перенести Ковчег Божий.

Восемнадцатилетний Уза, высокий широкоплечий блондин, самый умелый из молодых возчиков, по поручению Давида отобрал для перевозки двух молодых светлогривых бычков, очень похожих на самого Узу. Деревенский кузнец обратил бычков в волов, чтобы какая-нибудь случайная тёлка не сбила их с дороги. В то утро Уза запряг своих волов в повозку с Ковчегом Завета и медленно вывел на дорогу к Городу Давида. Впереди повозки шёл, держа вожжи, Ахио – младший брат Узы. Сам же Уза, красный от всеобщего внимания, шагал рядом с Ковчегом, не отрывая от него взгляда.

Едва повозка появилась на дороге, воздух взорвался от ликующего рёва. Из наделов Йеѓуды и Биньямина пришли встречать Ковчег все, от мала до велика. Люди стояли вдоль пути и махали руками, благословляя и приветствуя процессию. Вокруг самой повозки пели и кричали, гремели всем, что издавало звук, даже посудой и оружием – лишь бы громче! Перепуганные жители кнаанских селений прятались по домам, покрепче запирая двери.

– Молодые люди, как безумные, плясали с факелами у самых воловьих морд, – рассказывал Ахитофель. – Предчувствие беды кольнуло мне сердце, я крикнул Давиду:

«Прикажи им отойти от Ковчега!», но разве там можно было что-нибудь расслышать!

Дорога поднималась к Городу Давида. Толпа ревела, все тянулись к Ковчегу, стараясь разглядеть обиталище Духа Божьего, и никто не обращал внимания на безумные глаза волов. У селения Горэн-Нахон дорога пошла на подъём, Ковчег накренился и рухнул на поднявшего к нему руки Узу.

Началась паника. Ковчег каким-то образом опять оказался на повозке. Тело несчастного возчика уложили возле дороги. Все затихли, факелы погасли, окрестность погрузилась во тьму. Перепуганные волы и люди смотрели на Давида: что теперь делать? Король велел завести повозку в ближайший двор, где жил левит Овед-Эдом, и оставить там. Давид не знал, что в эти дни в семье Овед-Эдома от неведомой болезни умер мальчик, и семья была так подавлена несчастьем, что даже не вышла навстречу Ковчегу и королю.

Праздник превратился в похороны несчастного Узы. И гневался на себя Давид, и назвал то место «Сокрушение Узы». И устрашился Давид Бога в тот день, сказав: «Как привезу я к себе Ковчег Божий!» И не повёз Давид Ковчег к себе в Город Давида.

Выслушав совет коэнов, король повелел в точности воспроизвести древний обычай переноса святыни, сделав главными участниками потомков тех левитских родов, которые несли Ковчег по пустыне Синай.

– Вот я и рассказал вам о главном происшествии, – закончил Ахитофель Мудрейший. – А что за разговор произошёл между королём и Михаль, знают только они сами.

Михаль ожидала мужа в Городе Давида. Вся королевская семья перебралась в те дни из Хеврона в главный город иврим. Ещё не успев привыкнуть к жизни в наделе Йеѓуды, Михаль опять оказалась на новом месте, да ещё и в недостроенном доме. Финикийские плотники покрыли его стены досками из горного кедра и теперь достраивали перегородки и замазывали щели в очаге на кухне. Повсюду Михаль натыкалась на деловитых, озабоченных переездом жён и наложниц короля.

Михаль волновалась, ко всему прислушивалась, но не задавала вопросов даже вернувшимся с рынка служанкам. Иногда те сами приходили к ней с рассказами.

В эти дни Давиду было не до Михали, иногда и она забывала, что ждёт любимого мужа. Город, рождающийся на её глазах, завораживал Михаль.

Возвратившиеся из филистимского похода воины истосковались по работе. После того, как каждому был выделен участок земли в Городе Давида, семьи начали строиться: рыли и таскали грунт, выкладывали камнями пол, копали обводные каналы. Строились не только жилища. Укреплялась стена вокруг города, восстанавливались повреждённые при штурме ворота Источника, возводились новые сторожевые башни, а главное, готовили место для Скинии – шатра, в котором будет находиться святыня иврим, Ковчег Завета. Михаль поднималась на холмы и вместе с толпой глядела, как переносятся разные части Скинии в Город Давида.

Выровняв большую площадку, левиты, призванные Давидом из наделов двенадцати племён, установили столбы, между ними – шесты и обтянули всё пространство кожаным занавесом. С этого момента любопытные уже не могли видеть, что происходит внутри – предметы были в мешках, поверх которых шёл ещё покров из священной материи, называемой «синетой».

В толпе сновали продавцы холодной воды, фруктов и разных яств. Тем, кто выглядел побогаче, они предлагали острое ивусейское блюдо: печёнку с чесноком внутри лепёшки. Среди любопытных часто возникали споры, следовало ли королю переезжать сюда из Хеврона. Если спор переходил в потасовку, появлялся левит из рода Кеата и разгонял дерущихся ударами палки.

Беременные женщины приходили, чтобы зрелище священных предметов принесло счастье будущему потомству. Они уговаривали охрану допустить их поближе к Скинии. Левиты признавали серьёзность их просьб, но повторяли рассказ о коэне, который случайно прикоснулся к священным сосудам и…был испепелён на месте!

Люди отступали подальше.

Михаль нравилось приходить к развалинам ивусейской башни поблизости от городского базара, присаживаться на камни и слушать разговоры вокруг. Молодые солдаты и городские мальчишки пересказывали подвиги давидовых Героев. Говорили, будто их командир Авишай бен-Цруя перебил во время сражения в долине Великанов триста филистимских солдат, остальные сдались – кто не верит, может посчитать, когда пленных поведут через город. Но это ещё что! Вот Элиэзер бен-Додо, тоже из Героев, так тот…

Михаль не верила этим рассказам, но с удовольствием слушала. Особенно про отличившихся биньяминитов – её соплеменников. Всех восхищали их отвага, умение бросать камни и стрелять из лука одинаково ловко левой и правой рукой. «У нас этому учат каждого мальчика, – подумала Михаль и вспомнила строфу из старинного гимна "Сыны Рахели": Львиные лица и быстры, как серна в горах».

Другие королевские жёны и наложницы хлопотали по хозяйству, кричали на расшалившихся детей. Михаль направилась было к Иоаву бен-Цруе с просьбой прислать рабов-садовников, чтобы у окон её спальни посадили гранатовое дерево, но прочла на его грубой физиономии столько незабытых биньямитам обид, что умолкла и ушла, подумав: «Ждала десять лет, подожду ещё, пока возвратится муж». Михаль отправила на побережье раба, и тот у причалов Яффо купил для неё самые душистые умащения в позолоченной раковине. Теперь она была уверена, что Давид быстро забудет остальных жён, которые снуют со своими чадами по королевскому дому: зачем они ему, когда вернулась его Михаль!

Ожидая ушедших на войну мужчин Города Давида, их жёны и дети по вечерам в праздничных одеждах выходили к Южной дороге и всматривались в бесцветный горизонт. Вскоре было объявлено решение короля: армия не просто вернётся в Город Давида, а будет сопровождать Ковчег Завета, для которого левиты и строят Скинию. Горожане стали каждый вечер собираться и смотреть, как продвигается строительство. Из толпы кричали левитам, чтобы те поторопились.

Но когда место было готово, Скиния установлена и можно было внести Ковчег, церемония сорвалась из-за гибели молодого возчика Узы.

Михаль сидела, положив локти на подоконник, ждала и шёпотом молилась. Вместе с темнотой с гор спустилась прохлада, и Михаль дрожала. Она прошла вглубь комнаты, накинула платок, вернулась и снова села у окна. Дрожь не прошла. Подошла толстая кухарка и попросила разрешения тоже смотреть на шествие: другого окна, выходящего на юг, в доме не было.

– Ноги у меня больные, – извинялась кухарка. – Не смогла я на дороге долго выстоять. – И она начала задирать рубаху, чтобы показать Михаль распухшие ноги в зелёных пятнах мази.

– Не надо, не надо! – испугалась Михаль. – Конечно, садись, – она подвинулась.

Увлечённая зрелищем приближающейся процессии и нарастающим возбуждением вокруг королевского дома, она забыла о кухарке, лишь изредка, когда та наваливалась на неё горячим животом или кричала в ухо, Михаль незлобно её отталкивала.

– Как ты прекрасно пахнешь! – несколько раз принималась хвалить кухарка. – То-то король будет рад этой ночью!

Огни приближались очень медленно, но вот волны людей достигли Офела. Ковчега ещё не было видно, зато визг, хохот, окрики встречающих девушек и вернувшихся с войны парней заполнили окрестности, и вскоре шум общего буйства добрался до окна Михаль. Факелы освещали дорогу внизу и безумную толпу. Один надсаживался особенно: носился вокруг Ковчега, а поскользнувшись и упав, даже не отряхивал с себя пыль пустыни, не очищал от песка лицо, а поднимался и опять блеял и скакал козлом.

– Ну, король! – восхищалась кухарка.

– Король сумасшедших! – подхватила Михаль.

– Кто ещё может так ликовать – только наш король! – смеялась кухарка.

Михаль, улыбаясь, вглядывалась в толпу, где-то там в окружении Героев должен ехать король иврим. Когда-нибудь она перескажет кухаркину шутку мужу, но попросит не наказывать толстуху.

Процессия остановилась перед оградой Скинии. Двенадцать левитов осторожно внесли туда Ковчег и, пятясь, быстро вышли. Давид тоже вошёл за ограду, но войти внутрь Скинии не посмел. Он принёс мирные и праздничные жертвы, а потом благословил народ. Каждый иври, независимо от знатности, получил по караваю хлеба, по куску мяса и по пирогу с изюмом. Народ расходился по домам, спеша отнести семьям угощение, полученное из рук короля.

Михаль обернулась на вскрик кухарки. Та выскочила из комнаты, и тут же перед Михаль возник мужчина в рубахе, перепачканной кровью и слизью жертвенной овцы.

– Шалом, Михаль! – проговорил он и поднял руку к мезузе[11].

Так это и вправду был Давид?!

После его ухода на войну с Филистией воображение Михаль дополняло лицо мужа шрамами и седыми висками, но разве могла она представить эту грязную рожу!

Застыл и Давид под её взглядом. Теперь Михаль могла ничего не говорить, в мгновение оба поняли: того, что случилось, не исправить. Но Михаль всё-таки сказала:

– Рассчитываешь на почтение черни за то, что сегодня орал и скакал, подобно им всем?

Он отшатнулся, потом приблизил к ней лицо и проговорил:

– Ради Господа, который поставил меня пастырем народа божьего, ради него веселье моё. И не унизит оно меня в глазах последней рабыни, но славен буду я перед ними!

На следующий день Михаль опять отправилась в деревню, теперь уже навсегда. Она поселилась в Мелхоле, в доме своей старшей сестры Мейрав.

Давида разбудил прохладный ветерок, пробежавший по лицу. Рядом сопела его новая семнадцатилетняя жена. В комнате стоял сумрак, но по рассеянному свету Давид догадался, что от стен отражается пламя очага из близкой кухни, от стоящих в комнате угольниц и больших напольных светильников. Все окна были завешены воловьими кожами, придавленными камнями. Ветер то откатывался, то с воем налетал снова, и это спасало Город Давида, иначе снегопад Одиннадцатого месяца засыпал бы дома вместе с крышами.

Давид скосил глаза и увидел, что возле подбородка от его дыхания образовалась лужица. Большую часть жизни он провёл в каменных стенах, в такое время года скользких, сочащихся влагой, к утру покрывающихся инеем. А теперь у него дом с деревянными досками по стенам!

Такого снегопада он не мог припомнить. Вчера ночью Город Давида засыпало целиком. Восточный склон у подножья горы Мориа превратился в сплошной сугроб, жители сидели по домам и молились, чтобы не помёрзли посевы и пастухам удалось бы сохранить зимний приплод овец. Всё могло погибнуть за эти несколько снежных дней.

Взошло солнце и быстро освободило из плена Город Давида.

«Скоро появится управитель Арвана, – думал Давид, – позовёт нас с… Как же её зовут?.. Потом вспомню, – есть».

Давид сглотнул слюну, есть хотелось очень, а ещё больше – пить, но вылезать из тёплой постели он не спешил. Обе печи в доме были уже растоплены, слышно было, как потрескивает хворост. Стояла необычная для утра в королевском доме тишина, видимо, жёны и дети тоже лежали у себя в комнатах и ждали, пока позовут есть.

Замечательный дом построил ему Хирам – король Цора! У иврим испокон веку вся семья жила в одном помещении, и там же находился очаг. Теперь же каждая жена с её детьми от Давида получила отдельную комнату, где разместились и их служанки со своими детьми. Потом выяснилось, что не все жёны остались довольны переменами: Ахиноам ворчала, что её из зависти поместили подальше от печи, потому что она лучше всех печёт хлеб. Тёлка рассказывала всем, что, когда Давид ищет именно её любви, его перехватывает другая жена или наложница, потому что её, Тёлку, с сыном Итреамом поселили в самую удалённую от спальни Давида комнату.

Давид тихо вышел из дома, остановился и стал рассматривать гору Мориа, к склону которой приник Город Давида. Ветер только что раздвинул облака, и солнечный свет хлынул на лужи и сугробы, оставленные ночным снегопадом. Склон окрасился в розовое и голубое, а вершина, где гроздья снега повисли на миртах, оставалась белой, будто на деревья опустился огромный баран, принесённый ангелами Аврааму для жертвы вместо Ицхака.

По всему Офелу сбрасывали снег с крыш, подпирали их шестами, укрепляли навесы над очагами. Дети собирали хворост и искали во дворах траву для овец. «Как изменились люди, – думал Давид. – Раньше в такую погоду никто бы не вышел из дому. Валялись бы на шкурах да жевали бы зёрна, а теперь…»

Во дворе его дома два высоких раба – судя по одежде, филистимляне – сбрасывали остатки снега с крыши, как раз над комнатой, где летом жила Мааха.

Давид перевёл взгляд выше. Вокруг Скинии суетились, разгребая снег, левиты. «Как они справятся с потоком воды, когда снег растает, да ещё пойдут дожди! – подумал Давид. – Надо будет сделать обводные каналы и ограду из камней». Он обернулся. Рядом стоял пророк Натан. Несколько минут оба молча смотрели на Скинию, потом Давид сказал:

– Вот живу я в доме из кедра, а Ковчег Завета Господня остаётся под шатром.

И ответил ему Натан:

– Всё, что на сердце у тебя, – делай. Потому что с тобой – Бог.

На рассвете запыхавшийся пророк Натан, укутанный и с посохом для ходьбы по скользким камням, вбежал в дом Давида. Снег залепил ему бороду, ресницы и брови, набрался за шиворот. Он нашёл спящего Давида и стал его трясти. Тот с трудом приоткрыл глаза, слов Натана не разобрал, но дрожащие губы, смятение во всём облике этого обычно спокойного человека заставило Давида вскочить. Сев на постели, он отбросил спадающие на лицо волосы и вгляделся в стоящего перед ним пророка. Вокруг ног Натана образовалась лужа, рубаха прилипла к телу, но он ничего не замечал, говорил, говорил и стучал посохом в пол. Давид старался понять, зачем пророк явился к нему в такую рань, пока, наконец, сообразил, что ему рассказывают сон.

– Этой ночью было ко мне слово Божие: «Пойди и скажи Давиду, рабу моему: «Не ты построишь Мне дом. Не обитал Я в доме с того дня, как вывел Израиль из Египта и до сих пор, а переходил из шатра в шатёр. Но где бы ни ходил Я с Израилем, сказал ли я хоть слово судьям израилевым, которым поручил пасти народ Мой? Говорил ли Я: «Почему не построите вы Мне дом из кедрового дерева?» Скажи рабу Моему Давиду: «Так сказал Господь Бог: «Я взял тебя с пастбища от овец, чтобы стал ты правителем народа моего, Израиля. И Я был с тобой повсюду, куда бы ты ни шёл, и истреблял всех врагов твоих перед тобой. Я сделал имя твоё подобным именам великих земли.

Я приготовлю место для народа Моего, Израиля, и насажу его там. И будет он жить на месте своём и не станет больше тревожиться. И не смогут больше злодеи истреблять его. И будет: когда исполнятся дни твои, чтобы отойти тебе к отцам твоим, поставлю потомка твоего после тебя и утвержу престол его на- веки. Я буду отцом ему, а он будет сыном Мне, и милости Моей не отниму у Него. И поставлю его в доме Моём и в королевстве Моём».

– Я сам буду говорить с Господом, – сказал Давид.

– Ты не боишься умереть? Так прямо говорить с Господом?

– Но ты же видишь: Он любит меня.

– Да, это так. Я подам тебе знак, когда тебе можно будет говорить с Ним.

Они прошли к очагу, который круглые сутки горел в доме Давида, сидели там, молчали и думали. Никто не решался приблизиться к ним.

На второй день праздника Шавуот[12], или, как подсчитал коэн Эвьятар бен-Ахимелех, в Третий месяц 2767 года от сотворения Божьего мира Давиду исполнилось тридцать пять лет. В белой рубахе, причёсанный, с подравненной бородой в сопровождении всех сыновей он явился к утреннему жертвоприношению. Это был первый праздник Шавуот в Городе Давида, и он совпал с субботой. Поэтому на жертвенник были возложены сразу два годовалых ягнёнка, у которых левиты не обнаружили ни одного изъяна, а также принесён хлебный дар: две десятых эйфы[13] муки из нового урожая, смешанной с оливковым маслом – так было заповедано Моше и записано в Законе.

Левиты, участвовавшие в жертвоприношении, поздравили Давида. Жители города, собравшиеся за оградой Скинии, кричали ему здравицы и махали букетами из полевых цветов. Потом по знаку коэна Цадока все разом умолкли, чтобы послушать новый псалом «Халель», сочинённый Давидом специально к празднику Шавуот для хора левитов. Псалом воспевал хвалу Господу за дарование иврим Учения на горе Синай.

Давид пел громко, отчётливо, так что каждое его слово слышали даже иврим, стоящие далеко. Следом за хором левитов жители подхватывали: «Ибо вечна милость Его!»

– Возблагодарим Господа за доброту Его, – пел хор, – ибо вечна милость Его.

– Пусть это произнесёт Израиль, – просил голос Давида, и хор, а за ним народ повторял: «Ибо вечна милость Его».

– Пусть скажет это дом Аарона, – предлагал Давид, и коэны, а за ними народ вторили: «Ибо вечна милость Его».

– Пусть провозгласят боящиеся Господа.

И все пели: «Ибо вечна милость Его»…

Давида ждал дома праздничный стол, родные, друзья и соратники. В праздник Шавуот иврим читали прекрасное сказание о Рут, принцессе-моавитянке. Она приняла веру иврим и, войдя в семью из Бейт-Лехема, по толкованию мудрецов, исполнила Божий замысел: вернула иврим милосердие и доброту, утраченные ими во время длительного голода.

Рут, как было известно каждому иври, приходилась Давиду прабабкой.

Едва только дороги подсохли, командующий Иоав бен-Цруя выступил, чтобы окончательно завоевать главный город страны Аммон – Раббу и начал осаду городских стен.

***

Глава 18. Бат-Шева и Ури из Хита

Усталый, запутавшийся в налогах и жалобах, с тяжёлой от зноя головой Давид решил пройтись по широкой стене, тянувшейся между королевским домом и домом Иоава бен-Цруи, потом – домом Авишая и так, лентой, по всему Офелу. На закате в Город Давида из долины Кидрона поднялись серые с золотом клубы тумана и заволокли гору Мориа. Давид двигался, как во сне. Вдруг в разрыве тумана прямо под ним блеснула миква – ритуальный бассейн, в котором ивримские женщины проходят омовение после месячного цикла, «дабы чистой возвратиться к мужу». Давид вгляделся, и тут солнечный луч упал на крутую задницу женщины, выходившей из миквы. Выйдя, она уселась на краю бассейна и стала отжимать косу.

Давид спрыгнул со стены и, выкрикивая бессмысленные слова, понёсся к женщине, сбрасывая на ходу рубаху. Она обернулась, засмеялась и тоже побежала к нему навстречу. Через минуту они уже барахтались в траве возле миквы.

Очнулся он от холода. Оперся на локоть, дотянулся до рубахи, прикрыл ею женщину, поцеловал в затылок и шепнул: «Я – Давид». Ответила, не разжимая ресниц: «Знаю».

Давид поднимался к себе и вдруг, споткнувшись, упал и расшиб колено. С этой минуты пришли к нему тревога и страх, отчаянно захотелось спрятаться ото всех. Наутро король послал узнать, кто эта женщина. Ему сказали, что она – племянница Ахитофеля Мудрейшего, зовут Бат-Шевой.

– Кто её муж?

– Один из твоих Героев, Ури из Хита. Он сейчас на войне, под Раббой.

Давид застонал.

Как-то заполночь он сидел, задумавшись, возле угольницы, когда в дверях появилась какая-то девушка.

– Кто ты?

– Служанка Бат-Шевы.

Они были одни, и Давид догадался, зачем она пришла, но служанка заставила его подставить ухо и прошептала, что её хозяйка беременна.

На следующий день король никак не мог сосредоточиться на делах, даже придя на совет. «Скажу ему правду, – был первый порыв. – Проси что хочешь, только отдай мне твою жену». Но он знал характер Ури: не отдаст. Ни за что на свете! «Так что же делать? Ведь так продолжаться не может.– Он теперь только об этом и думал. – Вызову его сюда. А за это время отыщется какой-нибудь выход».

Ури из селения Хит обмотал голову мокрым платком, ладонями поплескал в рот сладковатую прохладную воду в последнем на его пути оазисе и даже не стал наполнять полупустую флягу. Ури бежал домой.

Солнце будто прилипло к небесам над его головой, раскалённые камни на тропе от переправы через Иордан к Городу Давида обжигали ступни, но это лишь подгоняло Ури: он бежал домой.

Домо-о-о-й!

Резало глаза от поблескивающего песка, тропа исчезала и возвращалась – играла в прятки, пытаясь обмануть. Кого? Его? Солдата Ури? Да он мог вообще зажмуриться и не смотреть под ноги, ведь эта дорога вела к дому. Две недолгие ночёвки, одна по ту сторону Иордана, другая по эту, и к вечеру он уже будет дома. Дома!

С войны его отозвал сам король. Давид каждое новолуние вызывал кого-нибудь из Героев, чтобы расспросить о войне за Иорданом. Они были ему как братья, его Герои. За двадцать лет сражений бывало, стрела, предназначенная одному, ранила другого. Ещё со времён, когда они прятались в пустыне от короля Шауля, каждый научился понимать другого по одному-двум оброненным словам, понятным только им. Теперь отряд Героев помолодел, но отношение к нему короля осталось прежним. Вот и Ури был вызван, чтобы доложить Давиду о положении под Раббой. Но если король даже узнает, что Ури пробежал мимо Города Давида и заночевал у себя дома в Хите, он не прогневается, он поймёт.

Ури припустил ещё быстрее. Вдали показался кто-то на ослике. Кому это ещё не сидится дома в такой зной? Человек ехал навстречу Ури, быстро приближаясь. «Женщина, – определил солдат. – Нет, похоже на старика. Может, кто-то отправил раба на берег Иордана». Сейчас Ури пробежит рядом и рассмотрит получше.

– Шалом, Ури, – проговорила женщина из-под платка и остановила ослика.

– Мама? Ты выехала, чтобы встретить меня?

Задыхаясь, он подошёл и положил руку на спину ослика.

– Куда ты бежишь, Ури?

– Как куда? Домой! Иоав сказал: «Твоя очередь докладывать королю. Давид ждёт тебя». Может, всего-то на один день и завтра – обратно. Так я, – он приложил палец к смеющимся губам и прошептал, – хочу забежать к себе. Мама, ты меня не встретила. Поняла?

Мать молчала. Ури не видел её лица, прикрытого платком, но почувствовал тревогу.

– Что-нибудь с Бат-Шевой?

– Жива она, успокойся, – всхлипнула мать.

– Так что же случилось? Говори, мама!

– Случилось… Понесла твоя Бат-Шева… От короля.

Ури опустился на землю.

– Мама, это неправда! Кто тебе такое сказал? – он хотел подняться, но не смог.

– Раб, который меняет воду в микве. Там её и взял король. Сразу после миквы…

– Я пойду, – поднялся с земли Ури и уже было двинулся, но мать его остановила.

– Ты идёшь не в ту сторону, – сказала она и подумала: «Ничего не видит!» – Садись со мной на осла, я еду к твоему дому.

Он послушно уселся за спиной матери. Ехали молча. Показалась крепостная стена Города Давида и ворота Источника. Ещё час езды и – Хит. Ури соскочил на землю.

– Ты куда?

– К королю. Я же сказал, он ждёт.

Он поцеловал матери руку и быстро пошёл к крепостным воротам.

– Храни тебя Господь от помазанника Его! – шептала ему вслед мать. – Храни тебя Господь!

Знакомые стражники остановили очередь водоносов и пропустили Ури в город.

– Солдат из-под Раббы, – объяснили они жителям. – На побывку.

***

Давид поднялся ему навстречу, обнял, проводил к столу и подал знак слугам. Появились глиняные миски и два серебряных кубка из филистимских трофеев. Король сам наполнил кубки холодной водой и вином из лежавшего у ног меха.

– С благополучным прибытием, Ури!

Они выпили.

– Поешь и расскажи, как там дела. Почему Иоав бен-Цруя до сих пор не взял Раббу?

Ури жевал и не спеша, толково описывал положение вокруг осаждённого города. Давид внимательно слушал, спрашивал, в чём нуждается армия.

И оба они старались прогнать из памяти лицо одной и той же женщины.

– Какое у них оружие? – спрашивал Давид. – На какое расстояние бьют их луки? Какая высота стен? Можно ли подстрелить аммонитского стражника с земли?

Ури отвечал и ел. Пить больше не стал, сказал, что разболелась голова.

– Это с дороги, ведь ты поднялся из равнины сюда, в гору. Иди домой, Ури, отдохни. Завтра я тебя жду, расскажешь остальное.

«Не любит он её, – думал Ури. – Разве я мог бы так отправить другого мужчину к ней!» От этой мысли к нему вернулись силы. Ури поднялся, поблагодарил за угощение и вышел.

Давид остался один. Слуги убирали со стола, он вдруг спохватился и велел отнести серебряный кубок, из которого пил гость, в Хит – подарок Ури от короля.

Зная, что не уснёт, Давид попытался думать о судебных делах, которые ожидают его завтра, но воображение упрямо возвращалось к встрече Ури с женой. Скажет она ему или не скажет? Хотелось, чтобы скорее наступил новый день, чтобы пришёл Ури, и стало ясно, знает он что-нибудь или всё останется тайной.

Так прошло ещё несколько часов.

Давид поднялся и, прежде, чем лечь спать, открыл дверь и остановился на пороге. От холода, тишины и чёрного неба перехватило дыхание.

У самого входа в дом под навесом спали слуги. Кто-то из них, закутанный с головой в рубаху, перевернулся с боку на бок и затих. Вглядевшись в золотистый ореол вокруг луны, Давид почувствовал внезапное и необъяснимое облегчение. Раз Господь даёт ему так чувствовать огромность мира, значит, Он по-прежнему любит его, Давида.

Закутанный в рубаху слуга заворочался, и Давид, прежде, чем вернуться в дом, подошёл и открыл ему лицо – пусть подышит ночной прохладой.

Открыл и отпрянул: Ури!

Покинув королевский дом, Ури отправился было к себе в Хит, рассудив, что дорога неблизкая, будет время подумать, как вести себя с женой. Однако, те самые ноги, что несли его через пустыню с другого берега Иордана, теперь не слушались. «Как же я появлюсь перед ней?» – думал Ури. Когда он уходил на войну, Бат-Шева не плакала, как другие жёны, молчала, но он знал, что если его убьют, и она не станет жить. И вот нужно прийти, делать вид, что верит в её радость, что ничего не знает…

Ури свернул к постоялому двору, заплатил хозяину и потребовал комнату с рабыней на всю ночь. Когда она вошла и остановилась на пороге, Ури вытащил из пояса красный моавский платок и швырнул ей. Рабыня опешила от такого подарка, перепугалась и начала причитать, но Ури, даже не разглядев её толком, потащил на тюфяк. Он мучил её, терзал и воображал, будто под ним Бат-Шева. Рабыня хихикала и стонала, очень стараясь угодить солдату. А он даже не ощущал её тела, потому что не переставал думать: «Вот не встреть я мать, и был бы сейчас не с этой рабыней, а с любимой женой. Потом у нас родился бы мальчик, все мои товарищи собрались бы на обрезание, король принёс бы подарок, поздравил и расцеловал бы меня и Бат-Шеву… И только она да он знали бы, кто отец ребёнка. А я? А Герои?

Так вот оно что! – догадался Ури. – Король боится посмотреть в глаза нам, Героям. Он называл нас братьями, а потом украл у меня жену. «Помазанник!»

Рабыня гладила его и что-то щебетала. Ури оттолкнул её, поднялся, оделся, тщательно поправил пояс и, не оборачиваясь, пошёл обратно к королевскому дому. «Помогать тебе я не стану, – думал он, ложась под навес, где храпели слуги. – Теперь любой, кто войдёт в королевский дом, переступит через меня и запомнит: солдат Ури ночевал здесь».

Посыльный с кубком не застал Ури в Хите и передал подарок от короля его жене. Между ними произошёл очень странный разговор. Бат-Шева пыталась выведать, с чего вдруг вздумалось королю прислать в их дом серебряный кубок, а вестовой расспрашивал, где её муж, и не верил, будто тот на войне, под Раббой. Так они и расстались, не поняв друг друга.

– Как отдохнул, Ури?

– С Божьей помощью, прекрасно, – ответил солдат.

Оба посмотрели друг на друга, и ни один не отвёл взгляда.

– Что же ты… на камнях? – не выдержал Давид.

И сказал Ури Давиду:

– Командир мой Иоав и солдаты его стоят станом в поле, а я пойду в дом свой есть и пить, и спать с женою своею? Жизнью своей клянусь и душой – не сделаю я этого!

Помолчали, потом Давид начал:

– Мы поспорили с Ахитофелем Мудрейшим – он, кажется, твой родственник?

– Дядя Бат-Шевы, – ответил Ури, и в его взгляде Давид прочёл: «Может, спросишь, кто такая Бат-Шева?»

– Поспорили о том, – продолжал Давид, – что важнее для командующего, ум или решительность. Я полагаю, что решительность важнее. От ума человек сомневается в каждом своём поступке. Вот Иоав бен-Цруя, принял решение и исполняет его, не раздумывая. Ты как считаешь, Ури?

– Не знаю. Но Иоав – хороший командир. Он бережёт солдат.

– Ладно, оставим это. Ты почему не пьёшь? Всё ещё болит голова? Должна бы пройти за ночь.

– Прошла, – сказал Ури. – Я буду пить.

И остался Ури, и ел перед Давидом, и пил. И напоил он его.

Оба уснули, положив головы на стол среди тарелок. Ури проснулся первым, посмотрел на посапывающего короля, вспомнил всё и застонал. Возле головы Давида лежал нож, которым он отрезал себе куски варёной баранины. Ури посмотрел на голую шею короля, огляделся. Они были одни. «Нет, – подумал Ури. – Я дам тебе испачкаться по самую макушку, дорогой помазанник!»

Он убрал свой нож в пояс, поднялся из-за стола и опять вышел, чтобы лечь спать с рабами господина своего, а в дом свой не пошёл. Утром написал Давид письмо Иоаву: «Выставь Ури на место самого жестокого сражения и отступите от него, чтобы он был поражён и умер».

– Как отдохнул, Ури?

– С Божьей помощью.

– Вот письмо, которое ты передашь Иоаву.

Он увидел облегчение во взгляде Ури и понял, что самое страшное место для того теперь не земля под стенами Раббы, где на головы иврим швыряют каменные жернова, а уютный дом в селении Хит, неподалёку от Бейт-Лехема.

– Да, король, я передам командующему.

Возвратившись в боевой стан под Раббой, Ури прежде всего пошёл к Помазаннику войны, пророку Натану, и рассказал ему единственному всё, что знал. Королевского письма Ури не читал, но испугался, что его убьют на войне, и никто не узнает о трёх днях, которые провели вместе король и солдат.

Натан слушал молча, смотрел в землю.

– Как он может быть помазанником! – недоумевал Ури. – Ты спроси у Бога, Натан.

Вечером того же дня Ури стоял перед Иоавом бен-Цруей. Даже не спросив о новостях в Городе Давида, командующий мрачно рассказал, что положение под Раббой за эти дни ухудшилось: в неё проникло подкрепление. Теперь на стенах города стоят отборные лучники, и не то что штурмовать – даже приблизиться к Раббе невозможно. Вчера Герои под прикрытием темноты подтащили к дозорной башне вавилонские верёвочные лестницы и хотели на рассвете начать штурм. Но кто-то со стены их заметил, тут же дали залп из луков зажигательными стрелами и подожгли траву вместе с лестницами – слава Богу, Герои хоть успели отбежать.

– Не удивлюсь, если завтра аммонитяне осмелеют и устроят вылазку. А мои солдаты устали. Опять надежда только на вас, на Героев,– закончил командующий.

– Иоав, прошу, поставь меня завтра в первый ряд, поближе к башням.

– Все Герои – сумасшедшие! – ругнулся командующий. Он ещё не читал письма короля.

На следующий день всё получилось именно так, как предчувствовал Иоав. Аммонитяне открыли ворота и ринулись на врага. Иудеи откатились и побежали к своему стану. Иоав с Героями возглавили отчаянную контратаку и вынудили врагов отступить. Охрана сторожевых башен Раббы пропустила в город своих, захлопнула ворота перед преследователями и дала залп со стены. У иудеев оказались большие потери. Ури был убит на месте.

– Ну, теперь держись, Иоав! – сказал пророк Натан-Помазанник войны – король не простит тебе, скажет: «Если видел, что не догонишь, почему не остановил войско, зачем разрешил им бежать до самых стен?»

Они стояли на краю стана, куда одна за другой прибывали повозки с убитыми.

– Простит. Ещё как простит! – усмехнулся Иоав, который уже прочитал письмо короля.

И послал Иоав доложить Давиду обо всех событиях битвы. И приказал посланнику:

– Когда кончишь рассказывать королю о ходе сражения, и он скажет тебе: «Зачем же подошли вы к самому городу сражаться? Разве не знали вы, что они будут стрелять со стены? Зачем же вы подходили к самой стене?» Тут ты скажешь: «Умер также и раб твой, Ури из Хита».

И пошёл посланник, и рассказал Давиду обо всём, что поручил ему Иоав. И сказал посланник Давиду:

– Одолевали нас аммонитяне, и вышли к нам в поле, но мы оттеснили их к входу в город. А стрелки стреляли в рабов твоих со стены, и погибли некоторые, и среди них Ури из Хита».

И сказал Давид посланнику:

– Так скажи Иоаву: «Пусть не будет это дело злом в глазах твоих, ибо то так, то иначе губит меч. Пусть ещё сильнее будет бой твой против города и разрушь его». Так одобри Иоава.

И услышала жена Ури, что муж её умер, и оплакивала она мужа своего.

А когда минуло время скорби, послал Давид взять её в дом свой, и стала она его женою, и родила ему сына.

Но дело, которое сделал Давид, злым было в глазах Господа.

***

С того времени печаль всё чаще подступала к его душе. Ни свадьба с Бат-Шевой[14], ни рождение ребёнка не утешили Давида. Он кричал во сне и, бывало, днём ругал себя вслух, пока ни спохватывался, заметив удивление окружающих. Они считали, что Давид проклинает себя за то, что не удержал отца, решившего отправиться с семьёй в Аммон. Друзья и близкие короля, видя его состояние, взывали к мести, уверенные, что наказав аммонитов, он найдёт утешение. Давид уже обдумывал, как оставит все государственные дела на Ахитофеля Мудрейшего, а сам присоединится к армии Иоава бен-Цруи, осаждавшего главный город Аммона. Они возьмут эту проклятую Раббу и перетряхнут её до последней песчинки, пока не отыщут останки его родителей и братьев. Может, когда Давид захоронит их в семейной гробнице в Бейт-Лехеме, душа его успокоится.

Он спрашивал себя, почему откладывает день отъезда из Города Давида – ведь там, под Раббой он сможет поговорить с пророком Натаном, побыть среди своих Героев. И вдруг догадался: потому-то он и тянет время, что боится встречи с Героями.

В последний год Давид чаще бывал с детьми. Ежедневно заглядывал к Бат-Шеве, брал на руки младенца, целовал его, смеялся; выслушивал секреты Малышки-Тамар, которая не доверяла их никому, кроме отца. Он начал интересоваться учёбой старших сыновей – все они, независимо от склонностей, должны были изучать службу у жертвенника, языки и ведение королевского хозяйства. Давид разрешил Даниэлю отправиться к коэнам в Нов. Из разговоров с Амноном Давид так и не понял, к чему стремится его девятнадцатилетний сын. У Амнона были одинаково убедительные доводы как против военной, так и против храмовой службы. Давид оставил его в покое. Примерно так же обстояло дело с двенадцатилетним Авшаломом, любимцем Давида. Тот никак не мог решить, чего он хочет, и одинаково скучал перед жертвенником и во время военных игр подростков. Зато свои необыкновенные золотые кудри он расчёсывал по два раза в день. После нескольких попыток узнать, к чему склонен Авшалом, Давид отступил. Но с тех пор он стал наталкиваться на злобный взгляд сына, удивлялся, спрашивал себя, не обидел ли его чем-нибудь, искал объяснений, не находил и мучился.

Пришло сообщение, что командир арамеев, нанятых королевством Аммон и разбитых Иоавом бен-Цруей, возвратился из пустыни в свой стан в Медве, собрал остатки войск и колесниц и движется на север, откуда вместе с армией короля Ададезера хочет ударить с тыла по иврим, осаждающим Раббу.

Давид приказал собрать ополчение из всех племён иврим и объявил, что сам поведёт войско на север.

В одну из ветреных ночей Восьмого месяца солдаты-иврим в стане под Раббой долго не могли уснуть. Они сидели допоздна у потухших костров, вглядывались в звёздное небо и рассуждали между собой, какая жизнь настанет в Земля Израиля после того, как Давид завоюет многие земли и целые государства за Иорданом.

Дозорные рассказывали потом, что в ту ночь над станом видели Чёрного Ангела, его распахнутые крылья не отбрасывали лунной тени. «Значит, – говорили бывалые солдаты, – где-то идёт большая битва».

Наутро прискакал на муле вестовой от короля и передал Иоаву, что поразил Давид Ададезера, короля Цовы[15], в Хамате. И захватил Давид у него тысячу колесниц и семь тысяч всадников, и двадцать тысяч пеших, и подрезал жилы всем коням при колесницах, оставив только сотню. И поставил Давид наместников. И стали арамеи рабами Давида, приносящими дань. И взял Давид весьма много меди. И услышал король Хамата, что поразил Давид всё войско Ададезера, короля Цовы, и послал сына своего к королю Давиду расспросить о благополучии и благословить его за то, что воевал он с Ададезером и поразил того. И принёс сын короля Хамата в подарок Давиду всякую утварь золотую, серебряную и медную. И их посвятил король Давид Господу вместе с серебром и золотом, которое взял он у всех народов. И когда увидели все короли, подвластные Ададезеру, что они потерпели поражение от Израиля, то заключили с ним мир и покорились ему. И боялись впредь арамеи помогать Аммону…

***

В своей палатке Иоав бен-Цруя рассказал пророку Натану всё, что знал о гибели Ури из селения Хит – и про письмо Давида, и про атаку на Раббу, и про разговор короля с вестовым, посланным с сообщением в Город Давида. Иоав хихикал, очень похоже передавая интонацию Давида:

– Так скажи Иоаву: «Пусть не будет это злом в глазах твоих, ибо то так, то иначе губит меч…»

– Хватит, я пойду, – поднялся Натан. – Ты никому не рассказывал о смерти Ури и письме короля?

– Что ты!

– Я тебе верю. Теперь хочу услышать, что скажет Давид. – Натан был уже на пороге, но, увидев смятение Иоава, добавил: – Не бойся, я не упомяну твоего имени. Бог меня посылает спросить с Давида за то, как он поступил с Ури.

– Натан! – Иоав косолапо подошёл и обнял пророка.– Вспомни, что и ты можешь последовать за Ури, когда наш король поймёт, что тебе всё известно.

– Если у Давида нет страха перед Господом, значит он не помазанник Божий, – пожал плечами Натан. – Не задерживай меня, Иоав.

Давид, никуда не заходя, поспешил к Бат-Шеве. Через несколько минут он уже уткнул нос в животик малыша, щекотал его, целовал, тормошил, старался рассмешить и весь расплывался от счастья. И не сразу заметил, что с порога ему делает знаки посланный за ним мальчик.

– Давид! Тебя ждёт пророк Натан.

Натан? Он здесь? Может, что-нибудь случилось у Иоава под Раббой?

– Скажи, я сейчас приду.

Он заглянул в комнату правителя Арваны, спросил, всё ли в порядке и велел передать подарки своим жёнам и детям.

– Да, скажи Амнону и Авшалому, что они получат колесницы, как я обещал им, с отборными лошадьми и конюхами.

Давид шёл к себе и чувствовал, как счастливое возбуждение проходит. Зачем пожаловал пророк Натан? Господи! Не удаляйся от меня, ибо близится бедствие. Господи! Не удаляйся!

– Знаешь, Натан, я взял малыша на руки, а он пахнет молоком, как овечка. И я подумал: а не будь у меня ничего, только этот младенец, был бы я счастлив?

– Послушай, что я расскажу тебе про овечку. В одном городе жили два человека, один богатый, другой бедный. У богатого было очень много крупного и мелкого скота, а у бедного не было ничего, кроме одной маленькой овечки, которую он купил и выкормил, и она росла вместе с его детьми. Один кусок хлеба она с ним ела, из одной чаши его пила, и на груди его спала, и была ему, как дочь. И пришёл странник к тому богатому человеку, и тот пожалел взять что-нибудь из своего крупного и мелкого скота, чтобы приготовить угощение для гостя, и взял овечку того бедняка и приготовил её для гостя, который пришёл к нему.

И сильно разгневался Давид на того человека, и сказал он пророку Натану:

– Как жив Господь, человек, так поступивший, достоин смерти. А за овечку он должен заплатить вчетверо – и за то, что он сделал это, и за то, что поступил без милосердия.

И сказал Натан Давиду:

– Ты и есть тот человек. Так сказал Господь, Бог Израилев: «Я помазал тебя на королевство в Израиле и избавил тебя от руки Шауля. Отчего же ты пренебрёг словом Господа, сделав то, что есть зло в глазах моих? Ури из Хита убил ты мечом аммонитян и жену его взял ты в жёны. Теперь не отступит меч от дома твоего вовеки за то, что ты пренебрёг Мною и взял жену Ури». И ещё так сказал Господь: «Вот я наведу на тебя зло из дома твоего и возьму жён твоих на глазах у тебя, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с жёнами твоими. Ты сделал это тайно, а я сделаю это перед всем Израилем и при солнце».

И сказал Давид Натану:

– Согрешил я перед Господом!

И сказал Натан Давиду:

– Господь снял грех твой, ты не умрёшь. Но так как ты дал повод врагам Господа хулить Его этим делом, то умрёт сын, родившийся у тебя.

И пошёл Натан в дом свой.

Через несколько дней они шли по двору дома Давида. За загородками бродили сонные козы, мальчики-пастухи готовились вывести стадо на луг. Сплетённая из прутьев дверца одного из загонов не открывалась. Давид помог пастушку, потом догнал Натана.

– Бат-Шева говорит, что наш малыш смеётся во сне. Может, всё ещё обойдётся?

– Значит, с малышом играет Лилит, – нахмурился пророк. – Как бы она не высосала у него всю кровь. Лилит это – чёрная ночная ведьма. Она прикидывается мохнатой птицей, а иногда и прекрасной женщиной.

– Откуда взялась эта Лилит?

– Лилит была одной из жён Адама, которая убежала от него и сто тридцать лет блуждала по свету, пока ангелы не нашли её, – начал пророк. – У Лилит длинные волосы и крылья. Она душит младенцев, и, если не находит чужих, то пьёт кровь своих собственных, которых нарожала по всему свету от соблазнённых ею мужчин. Лилит очень злая, Давид. Возьми белый камешек, напиши на нём: «Прочь, Лилит!», повесь над колыбелью младенца, и эта ведьма не будет для него опасна.

В этот вечер порок Натан вернулся в военный стан под Раббой.

А с белым камешком Давид опоздал. Поразил Господь ребёнка, которого родила Давиду жена Ури, и он опасно заболел. И молил Давид Бога о младенце, и постился Давид, и когда приходил домой, то проводил ночи, лёжа на земле. И пытались старейшины дома поднять его с земли, но он не хотел встать и не ел с ними хлеба. И было: на седьмой день умер ребёнок. И боялись слуги Давида сообщить ему, что ребёнок умер, ибо, сказали они, когда ребёнок ещё был жив, мы говорили ему, но он не слышал голоса нашего. Как же скажем ему, что ребёнок умер – не сделал бы он над собой худого.

И увидел Давид, что слуги его перешёптываются, и догадался, что ребёнок умер И спросил Давид у слуг своих: «Что, умер ребёнок?» И они сказали: «Умер». Тогда встал Давид с земли и умылся, и умастился, и переменил одежды свои, и пришёл в дом свой, и спросил поесть. И подали ему хлеб, и он ел.

И спросили его слуги его: «Что это значит, что ты так поступаешь? Из-за ребёнка, ещё живого, постился ты и плакал, а когда ребёнок умер, ты поднялся и ел хлеб?» и сказал он: «Пока ребёнок жил, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, может быть, помилует меня Господь, и ребёнок останется жить. А теперь он умер, зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его! Я иду к нему, а он ко мне не возвратится»

И утешил Давид Бат-Шеву, жену свою, и вошёл к ней, и спал с нею. И родила она сына, и нарекла ему имя «Шломо». И Господь возлюбил его, и возвестил о том через пророка Натана, и тот нарёк ему имя Идидья – Любимый Господом.

Пророк Натан возвратился в военный стан под Раббой, ещё не зная о смерти первенца Давида и Бат-Шевы. Раньше всего он пошёл к Иоаву и сразу выложил:

– Вот он я, живой! Видишь, есть у Давида страх перед Богом. Наш король – истинный помазанник Божий.

Командующий медленно обернулся к нему и сказал:

– Спасибо Ури, он объяснил мне, что такое королевская благодарность. Да будет благословенна память праведника Ури из Хита!

***

Глава 19. Амнон, Тамар и Авшалом.

…Алебастровые чаши с молоком медленно проносили перед ликом божества, два жреца достали ритуальное оружие: палицы с львиными мордами, огромные луки и жезлы, украшенные головами баранов, – и сложили их на алтаре перед королевскими символами Эдома: козой с рыбьим хвостом и орлом с телом змеи. После этого наступила главная часть церемонии. На огромном барабане заменили шкуру чёрного быка, оставшуюся с предыдущей войны. Сожгли сердце быка, а тушу, завёрнутую в красную тряпку, уложили хвостом к барабану. Главный жрец произнёс заклинание и ударил в барабан. Войско, выстроившееся вокруг алтаря, долго прислушивалось к звуку, после чего палочки были переданы королю. Он повторил удар, и опять все слушали.

Главный жрец объявил, что бог Кимош подарит Эдому победу.

Ополчение гадитов вернулось из-под Раббы в свой главный стан.

Воинов племени Гада, незаменимых в обороне, всегда последними оставлявших поле боя, командующий упрекнул в том, что осада Раббы затянулась по их вине. Гадиты обиделись. Иоав бен-Цруя обвинил их сгоряча и несправедливо, он тут же пожалел, что сорвал злобу на таких крепких и надёжных воинах, но слово было сказано, и старейшины племени Гада решили обратиться за справедливостью к королю Давиду.

А пока бойцы собрались в своём стане, отдыхали и рассказывали солдатские истории. Вдруг двое солдат захохотали.

– Чего вы там хохочете? – заинтересовались остальные.

– Вспомнили нашего командующего, как он в молодые годы служил у Йонатана, сына Шауля. Сидели мы вот так же в стане, и Иоав обронил доброе слово о кнаанском селении, названия не помню. Элиэзер бен-Додо, один из командиров Героев, спрашивает: «Иоав, там, говорят, все дети рыжие. С чего бы это?» Солдаты смеются, Иоав молчит. Тут и брат Иоава, Авишай, подошёл: «Иоав, правду говорят?» – «Ну, говорят». – «И что за два месяца, пока твой отряд стоял в том селении, ты перепортил там всех девиц?» – Не отстаёт Авишай. – «Говорят, говорят!» – разозлился Иоав.

– Сколько же у тебя там детей, Рыжий? Скажи уж? – не унимается Элиэзер. Иоав почесал в затылке.

–Сколько? Говорят, тридцать восемь.

Солдаты даже задёргались от хохота. «Ну, и Рыжий! Ай да командующий!»

– Эй! – закричал стражник с земляного вала. – Сюда бегут не наши!

Гадиты мигом оказались на ногах.

На южном берегу моря иврим встретили войско короля Эдома, маршировавшее под грохот священного барабана. В Соляной долине состоялось самое жестокое сражение Заиорданской войны. Ярость этой битвы ещё долго вспоминали те немногие, кому удалось выйти из неё живым. И Авишай бен-Цруя поразил эдомцев в Соляной долине – восемнадцать тысяч бойцов. И поставил он в Эдоме наместников, и стали эдомцы рабами Давида.

Выкопав из семейного склепа останки предков, король Эдома бежал с ними в пустыню, где след его потерялся среди пещер и скал.

Отряд Героев спустился на юг и захватил селение Эйлат на берегу залива. Бойцы снимали с себя одежду, осторожно входили в холодную прозрачную воду и замирали. Разноцветные животные подползали к самым их ногам, из-под шевелящихся камней и извивающейся, словно танцующие девушки, травы смотрели совершено ни на кого непохожие твари. Солдаты осторожно пытались гладить крабов и рыб, а молодые просили у Авишая бен-Цруи по окончании войны вместо любых наград разрешить им поселиться в Эйлате.

После победы над Эдомом господство над главными дорогами Кнаана полностью перешло к Давиду.

Правитель Эдома вывел из осаждённого города отборный отряд и напал на стан иврим, осаждавших Раббу. Но охрана стана, к которой тут же присоединился отряд Героев, отбила нападение, а командующий Иоав бен-Цруя сам возглавил контратаку и преследование аммонитян.

– Не останавливаться! – орал он, чувствуя, что его солдатам наконец-то представился случай прорваться в ненавистный город.

Аммонитян спасли лёгкие ноги и страх не успеть скрыться в городе до закрытия ворот. Иоав захватил Город Воды – ту часть Раббы, где располагался её главный колодец, – и это было большим успехом. Теперь противнику долго не продержаться!

Иоав пил из кувшина возле захваченного колодца, поглядывая на второй ряд крепостных стен, о существовании которого иврим и не ведали. За стенами возвышался холм с рощей священных пиний и оружейными складами. Воины Иоава, грязные и потные после сражения и погони, толпились у колодца, пили и рассматривали верхние этажи домов Раббы. Иоав думал: «Вон какими стали мы при Давиде: гордыми, уверенными в своей силе! Как иврим сегодня атаковали! Ну, этому-то научил их я».

Рядом стояли командиры Героев.

– Чего ты улыбаешься, Иоав, – спросил Бная бен-Иояда. – Не рано ли радоваться?

– Они сдадутся,– уверенно сказал другой командир, Элиэзер бен-Додо. – Раз мы захватили Город Воды, они сдадутся.

– Правильно, – согласился Иоав. – Только я подумал, что если мы возьмём город, его могут назвать моим именем. То-то будет смешно: «Город Иоава»! Видно, пришло время послать за нашим королём.

– Верно! – подхватили все.

Решено было вместе с отбывающим в Город Давида Авишаем бен-Цруей передать королю послание, которое Иоав тут же продиктовал. «Воевал я против Раббы и взял уже Город Воды с источником. А теперь собери остальной народ и обложи город, и покори его…»

Командующий приказал пленным подтаскивать камни из развалин первой стены к подножию второй для будущего штурма, а своим солдатам велел вернуться в стан: «Завтра примемся за Раббу, а сегодня – отдых».

Иоав обошёл посты, справился у лекаря о раненых и уселся под деревом с миской каши и кружкой холодной воды. Так он и уснул сидя, не притронувшись к еде. Но спал тревожно, мешали мухи, садившиеся на потное лицо, и тяжёлое видение: среди камней разрушенной стены лежат его солдаты, и он, Иоав бен-Цруя, переходит от одного убитого к другому, вглядываясь в лица и узнавая каждого. Наконец, он нашёл того, кого искал, встал на колени, прикрыл ему, мёртвому, веки и прошептал: «Что же я скажу твоей жене, Ури!»

По приказу Давида Ахитофель Мудрейший опрашивал королевских сыновей, кто из них хочет идти с войском к Раббе. Вызвался Даниэль, оказавшийся в эти дни в Городе Давида случайно, большую часть года он находился на учёбе у коэнов в городе Нове. За ним увязался двенадцатилетний Адонияу и, конечно, младшие: восьмилетний Шфатья и семилетний Итреам. С радостью занял место в обозе и золотоволосый красавец Авшалом. Ему недавно справили бар-мицву, и они с Даниэлем хвастали перед братьями и Малышкой-Тамар собственным оружием.

Теперь главному советнику Давида предстояло самое противное. Собравшись с духом, он подошёл к комнате Амнона, крикнул: «Это – Ахитофель!» и вошёл.

В полумраке трудно было рассмотреть, что происходит в комнате. Стояла вонь – не то от пролитого вина, не то от разбросанных повсюду объедков, не то от людей, грязных, нечесаных, передвигавшихся по комнате ползком. Откуда-то возникли две девицы, хихикая и не смущаясь своей наготы. Амнон выбрался из угла, шлёпнулся голым задом на землю и припал к меху с вином. Наглотавшись и наплевав вокруг себя, он попытался руками пригладить волосы на макушке, потом посмотрел на Ахитофеля, удивился и спросил: «Чего тебе?»

– Собирается ополчение, чтобы идти на Раббу. Иоав бен-Цруя сообщает…

– Можешь привезти мне оттуда золотые серьги и парочку девок, – перебил его Амнон и заухмылялся.

– Отец твой спрашивает, не хочешь ли поехать с обозом.

– Не хочу.

Ахитофель повернулся и пошёл к выходу.

– Постой-ка! – глаза Амнона сделались узкими. Он попытался встать на ноги, но не смог. – Послушай меня, Ахитофель Мудрейший. Король Давид – воин, и стрела может найти его в любой день. Сколько его не уговаривали, он лезет в любую войну. Верно я говорю? Верно. Значит, необходимо сохранить хотя бы его наследника, чтобы иврим не остались без короля. Скажи, я прав?

Ахитофель с откровенным презрением смотрел на это существо с выкаченным на колени животом.

– Молчишь? – глаза Амнона сузились ещё больше. – Ладно, молчи. Но помни: если случится что-нибудь с королём, власть перейдёт к старшему сыну, то есть ко мне.

Ахитофель не отвёл взгляда от прищуренных глаз Амнона. Тот плюнул на землю и заключил разговор:

– Можешь идти докладывать отцу.

И собрал Давид весь народ, и пошёл к Раббе, и воевал против неё, и покорил её. И взял Давид венец <…> весу в нём талант[16] золота – и драгоценный камень, и был он на голове у Давида. И вынес он из города очень много добычи. А народ, который в нём, он вывел и положил их под пилы и борозды железные и под железные секиры, и таскали их по кирпичам улиц. И так поступал он со всеми городами сынов аммоновых. И всякую утварь, золотую, серебряную и медную, посвятил Давид Господу вместе с серебром и золотом, которое взял он у всех народов: у Эдома и у Моава, и у сынов Аммона, и у филистимлян.

Давид был в прекрасном настроении, смеялся, шутил, а потом, ради забавы, снял с себя королевский венец и примерил на головы сыновей. Он видел, как заблестели глаза мальчиков. Давид одарил их подарками, как взрослых.

Авшалом не мог оторваться от медного зеркала, в котором отражалось его лицо под золотым венцом. Люди вокруг были восхищены: воистину, этот юноша рождён для короны! Авшалом опустил глаза, возвращая отцу венец, но Давида ещё раз обожгла злоба в сыновнем взгляде.

Иоав бен-Цруя шёл рядом с королём во главе победной процессии, сопровождавшей обоз с трофеями к Городу Давида. Он слышал хвалы и видел, как радуется народ, но думал о предстоящих похоронах погибших. На одной из повозок везли деревянные и глиняные статуэтки аммонитских богов. По обычаю, им предстояло попасть в костёр, на котором будут приносить Богу благодарственные жертвы. Стемнело. Первая звезда и бледный лунный серп появились над дорогой. Иоав смотрел на повозку с богами, думая о своём. Вдруг птичья голова бога Кимоша вытянула в сторону командующего длинный клюв и подмигнула ему круглым, лишённым века глазом. Иоав остолбенел, потом показал Кимошу язык и двинулся дальше.

И помогал Господь Давиду везде, куда бы он ни ходил.

***

Ионадав бен-Шима, племянник Давида, начал захаживать к Амнону. Они были ровесники.

– Ионадав, – сказал ему как-то Амнон, – пусть старики не думают, что, когда я стану королём, они останутся на своих местах. Ты не хотел бы стать командиром Героев вместо этого ворчуна Авишая бен-Цруи?

Ионадав рассмеялся, посчитав эти слова шуткой. Он слишком уважал братьев Цруев, да и Амнона не мог представить на месте Давида.

После возвращения армии из-за Иордана солдат распустили по домам. Каждый получил овцу, мешок зерна и подарок для семьи. Герои разошлись по своим селениям.

Дом Ионадава находился рядом с домом кузнеца Иоэля, а теперь ещё оказался и по соседству с новым домом Амнона – тот недавно поселился отдельно от отца. Ионадав стал чаще бывать у Амнона, слывшего выдумщиком развлечений. Амнон не упускал случая похвастать перед друзьями:

– Это мой брат, Ионадав бен-Шима. Небось, слышали об его поединке с великаном Ронди! Верно, это было похоже на победу отца над Голиафом?

Те, кто знали и Амнона, и Ионадава, удивлялись их дружбе, а злые языки даже поговаривали, будто Ионадав готовит себе место при будущем короле.

Однажды они встретились на площади, где стояла Скиния. Ионадав объезжал селения бойцов своей десятки и не был в Городе Давида больше месяца. Он не сразу узнал вышедшего из-за ограды Скинии Амнона.

– Ты не болен?

Амнон покачал головой. Они сошли с дороги, уселись на большом камне и достали фляги с водой.

– Что нового в городе? – спросил Ионадав.– И что с тобой? Раннее утро, а ты выглядишь, будто целый день ходил за плугом.

Амнон рассеяно смотрел на него и молчал. Потом встрепенулся.

– В городе ничего весёлого.

– А у тебя?

– У меня? – протянул Амнон. – Влюбился я, брат.

– Так это женщина сосёт из тебя кровь!

– Я её даже ни разу не поцеловал. Она ещё девица.

– Кто же это?

– Тамар, – выговорил Амнон. – Дочь Маахи, сестра моего брата Авшалома. Не знаешь? Худенькая такая, в голубом платьице.

– Конечно, знаю. Малышка-Тамар. Но я думал, ей лет десять, не больше.

– Все четырнадцать, – покачал головой Амнон. – Между прочим, я заметил, как она глядела на тебя после твоей победы над Ронди, и понял что девчонка в тебя влюблена.

– Ты только ревновать не вздумай! – засмеялся Ионадав, но, увидев, что Амнон продолжает мрачно прихлёбывать из фляги, сказал: – Не ты ли всегда повторял, что мучиться из-за женщины – позор для солдата?

– Повторял, – вздохнул Амнон, помолчал и стал рассуждать вслух: – Жениться на ней мне не позволит отец, скажет: «Подожди, пока вырастет». А я, представляешь, ночью вскакиваю от своего крика: «Тамар! Малышка моя!», а что делать, не могу придумать.

– Замани её к себе в дом, притворись, например, больным. Ты выглядишь так, что любой поверит.

– Не придёт, – махнул рукой Амнон.

– Постарайся, чтобы Давид прислал её с чем-нибудь к тебе. Подумай, это неплохая мысль – притвориться больным.

– Пожалуй.

И лёг Амнон, и притворился больным, и пришёл король навестить его, и сказал Амнон королю: «Пусть придёт Тамар, сестра моя, и испечёт мне пару лепёшек, и я поем из рук её». И послал Давид к Тамар сказать: «Пойди, прошу, в дом Амнона, брата своего».

Тамар раскладывала лепёшки и рассказывала больному:

– Мы – прямые потомки Йеѓуды, основателя нашего племени, сына праотца Яакова и Тамар, в честь которой меня назвали. У Йеѓуды с Тамар было двое сыновей: Перец и Зерах. Зерах умер бездетным, а наш род пошёл от Переца.

– Он, конечно, был первенцем у Йеѓуды? – засмеялся Амнон. – Первенцы всегда самые живучие, ты заметила? Да, вот ещё что, когда в следующий раз придёшь убираться в моём доме, не говори с порога: «Как в загоне у овец!»

– Следующего раза не будет. Теперь у тебя всё блестит, вот и содержи со своими слугами дом в порядке.

– Ладно, не учи старших, – буркнул Амнон. – Рассказывай дальше.

– Кто был первенцем у Йеѓуды и Тамар, я не поняла. В нашем Учении записано так: «Настало время родов, и вот, близнецы в утробе её. И во время родов высунул один руку, и взяла повитуха и повязала ему на руку красную нить, сказав: «Этот вышел раньше». Но, едва забрал он руку свою, как вышел брат его, и она сказала: «Что это ты прорвался напролом?» И наречено ему было имя Перец. Потом вышел брат его, у которого на руке красная нить. И наречено ему имя Зерах…»

Малышка зажмурилась и откинула голову, припоминая.

– Ты что?! – открыла она глаза, почувствовав руку Амнона у себя под рубахой. – С ума сошёл?! Вот я сейчас закричу!

А он уже дёргал её рубаху, стараясь сорвать, и глаза его были ещё неподвижнее, чем всегда, и пугали ещё больше.

– Не смей! – хотела выкрикнуть девочка, но он сдавил ей грудь, а второй рукой старался раздвинуть коленки. Она ещё пыталась вразумить его:

– Не принуждай меня, брат мой, не делается так в Израиле, не делай этой мерзости <…> А я, куда денусь я потом с позором моим! И ты станешь одним из подлецов <…> Поговори с королём, он не возбранит мне стать твоею.

Но он не захотел послушать слов её и одолел её.

Было жарко, хотелось поскорее добраться до воды. Тамар только чуть-чуть приоткрыла веки, так чтобы Амнон не заметил, что она на него смотрит. Солнечный свет наполнял комнату, и Тамар с удивлением увидела, что Амнон вблизи совсем другой. У него оказались большие глаза, совсем не страшные, даже непонятно, почему его все так боятся, а рабы и слуги, если попадаются ему навстречу в коридорах королевского дома, стараются спрятаться в нишу или прижаться к стене. У него были мохнатые брови, сходящиеся к переносице, как две целующиеся гусеницы. Такие брови были у его матери Ахиноам – наверное, за них и полюбил её Давид, их общий с Амноном отец. И волосы!.. Ей приходилось отмывать ягнят, упавших в нечистоты. Какими они становились милыми!

От такого сравнения Тамар тихонько рассмеялась и раскрыла глаза.

Амнон поглядел на неё, потянулся. Поцелует? Нет, только скривился:

– Как противно вы все пахнете, женщины!

И возненавидел её Амнон чрезвычайной ненавистью – так что ненависть, какою он возненавидел её, была сильнее любви, какою любил её. И сказал ей Амнон:

– Встань и уйди!

И сказала она ему:

– Нет, нет! Это зло – прогнать меня – больше того, которое сделал ты со мною раньше.

Но он не хотел её слушать, подозвал отрока, слугу своего, и сказал:

– Прогони-ка эту от меня вон и запри за нею дверь.

А на ней было цветное платье, какие носят королевские дочери-девицы.

И вывел её слуга его вон, и запер за нею дверь.

И взяла Тамар прах и посыпала голову свою, а цветное платье, что на ней, – разодрала. И положила она руку на голову свою и пошла, рыдая, к дому своего брата Авшалома.

Там оказалась только мать. Мааха будто поджидала дочь.

– Ты! – закричала Тамар, едва дверь за ней закрылась.– Ты уговорила отца послать меня к этой скотине! Не знала, чего от него можно ждать?

– Я, – неожиданно спокойно подтвердила Мааха. – И я знала, что Амнон способен на всё.

– Так почему же ты это сделала? – Тамар опустилась на пол возле ног матери.

– Я очень хочу, чтобы ты стала королевой, – медленно, будто разговаривая сама с собой, произнесла Мааха и посмотрела на дочку. – Только ты и твой брат знаете, как управлять государством. Я вас научила. Остальные здешние наследники могут управлять только овцами.

Тут она спохватилась, взяла в руки голову Тамар и повернула к себе, стараясь улыбнуться. Но сразу же сделалась серьёзной.

– Конечно, я не представляла, что он выгонит тебя на улицу, как собачонку.

Мааха опустилась на пол, положила голову дочери себе на колени и провела рукой по её мокрому лицу.

– Выплачься и попей воды. Живи здесь и никуда не ходи. И не жалуйся! Думай о мести, и тебе станет легче. Мы не допустим, чтобы этот Амнон стал королём, а ты ещё будешь управлять иврим. Только не как жена короля, а как его сестра. Это обещаю тебе я, дочь князя Талмая. Потерпи, подожди немного, я ждала дольше.

Тут она заметила, что всхлипы смолкли, Тамар уснула, уткнув лицо в материнские колени. Тогда Мааха шёпотом пообещала в пространство:

– И ты, Давид, старый бабник, получишь своё!

В этот момент в дом вошёл Авшалом. Солнечный свет золотым ореолом повторял его стройную фигуру. Несколько мгновений Мааха любовалась сыном, потом приложила палец к губам и, показывая взглядом на спящую Тамар, прошептала:

– Ты уже знаешь?

– Весь город знает .– Авшалом остановился напротив, скрестив на груди руки. – Что будем делать, мама?

– Приближается твой день. Но сперва – месть!

И жила Тамар в одиночестве в доме Авшалома, брата своего. И услышал обо всём этом король Давид, и сильно прогневался.

Все ждали, какое наказание даст Давид старшему сыну Амнону, но король ничего не предпринимал. А тот старался не попадаться отцу на глаза.

Так прошло два года.

В Баал-Хацоре, в дне пути на север от Города Давида, в усадьбе Авшалома, сына Маахи, впервые отмечались осенние праздники. Пять лет назад князь Талмай купил здесь землю в подарок на тринадцатилетие своему внуку Авшалому. Князь велел построить дом с хозяйственными помещениями и прислал из Гешура слуг и рабов, а также стадо северных овец с длинной белой шерстью. Этой осенью слуги Авшалома впервые должны были стричь овец из нового стада, и всем обитателям королевского дома в Городе Давида не терпелось посмотреть на работу прославленных гешурских стригалей и на саму усадьбу. В прошлом году Авшалом приехал из Баал-Хацора счастливым и рассказывал, как прекрасны леса на горах вокруг селения и как выучены слуги, исполнявшие любое его, Авшалома, приказание – не то, что в Городе Давида.

И вот, в Восьмом месяце, в Баал-Хацоре был назначен праздник по случаю окончания сбора винограда и маслин, богатого урожая ячменя и, конечно, стрижки белых овец из гешурского стада. Родственники заискивали перед Авшаломом и его матерью, надеясь получить приглашение в Баал-Хацор. Прошёл слух, будто пригласил Авшалом всех сыновей короля, значит, и Амнона, которому уже два года не говорил ни худого, ни доброго. Ожидали, что во время праздника Давид помирит своих сыновей: всё-таки братья!

И пришёл Авшалом к Давиду, и сказал:

– Вот нынче стрижка овец у раба твоего. Пусть король и слуги его пойдут с рабом твоим.

И сказал король Авшалому:

– Нет, сын мой. Мы не пойдём все, чтобы не быть тебе в тягость.

И очень упрашивал он его, но тот не захотел идти и благословил его.

И сказал Авшалом:

– Если не ты, то пусть пойдёт с нами, прошу, Амнон, брат мой.

И сказал ему король:

– Для чего ему идти с тобой?

Но Авшалом упросил его, и отпустил он с ним Амнона и своих сыновей.

Неожиданно для всех в Баал-Хацор не поехала Мааха, сказав, что не хочет мешать молодым веселиться. Сыновья короля, родившиеся в Городе Давида, были ещё маленькими и с завистью провожали шестерых «хевронцев», которым слуги запрягали в дорогу самых спокойных из королевских мулов.

Праздник получился на славу. При свете луны слуги Авшалома обносили гостей вином и водой из горного ручья, пели им величальные песни. На вертелах шипела баранина, сыновья Давида веселились. Младшие, Шфатья и Итреам, впервые сидели у ночного костра вместе со взрослыми.

Амнон с кружкой молодого вина возлежал поблизости от углей, на которых поджаривалось мясо. Он съел уже не один кусок, а всё не мог оторвать взгляда от баранины, смотрел, как она из ярко-розовой делается серой, как темнеет на ней корочка, запекаясь по краям, как ловко повар-гешурянин приподнимает на бронзовой лопатке сочные ломти и те, что готовы, стряхивает в подставленную рабом глиняную тарелку. С шипением капал в костёр жир, гремели барабанчики, певцы из Гешура высокими голосами затягивали песни горцев и рыбаков.

Заглядевшись на повара, Амнон не обратил внимания на появившихся рядом запыхавшихся отроков. Только что они освежёвывали неподалёку баранью тушу и держали в руках перепачканные потрохами и кровью ножи.

И приказал Авшалом отрокам своим:

– Поразите Амнона. Это я приказал вам. Мужайтесь и будьте храбры.

И поступили отроки Авшалома с Амноном, как приказал Авшалом.

И поднялись все королевские сыновья, сели каждый на мула своего и бежали.

Бешено скакали мулы к Городу Давида, но всё равно их опередил слух, будто все королевские сыновья зарезаны на празднике у Авшалома. И встал король, и разодрал одежды свои, и лёг на землю. И все слуги его стояли в разодранных одеждах.

И обратился Давид к Богу:

– Научи меня, ибо ты – Бог спасения моего!

На Тебя надеюсь все дни.

Ради имени Твоего, Господи,

прости грех мой – велик он. <…>

Помилуй меня, ведь я одинок.

Посмотри на страдание моё и тяготы мои,

и прости грехи мои.

Сохрани душу мою.

Спаси меня!

Только сейчас спохватились, что не отправили погоню за убийцей, но было поздно: Авшалом уже скрылся где-то в Гешуре.

И вошли сыновья короля, и подняли вопль, и плакали. Также и король, и все его слуги плакали плачем весьма великим.

***

К Ашхуру бен-Хэцро, главе старейшин селения Текоа, прибыл гонец от Иоава бен-Цруи с приглашением приехать к нему в Город Давида. Ашхур удивился, но потом подумал: «Что ж, мы с Иоавом одни из самых старых воинов, нам есть о чём поговорить». Через три дня оба сидели перед домом Иоава и беседовали. Холостяцкий дом командующего, а особенно двор и помещения, где жили слуги, были усыпаны обломками камней, обглоданными костями; где попало валялись топоры и мотыги.

У входа в дом широко раскинуло ветви фисташковое дерево с красноватой перистой листвой, дававшей и в самые тяжёлые дни лета тень и прохладу. Из-за фисташкового дерева Иоав и выбрал это место, когда делили землю в завоёванном Ивусе. Пятый месяц, называемый ещё месяцем Подрезания лозы, выдался особенно жарким, и Иоав проводил больше времени под своим фисташковым деревом, чем в доме.

Раб принёс лепёшки и маслины, постоял, делая вид, будто ожидает приказаний, и пошёл к дому, где в тени под стеной лежал другой раб-ивусей.

– Дошли ещё только до войны с Аммоном, – сообщил первый.– Можно подремать.

Действительно, Иоав бен-Цруя с гостем вспоминали поход за Иордан.

– Помнишь, как они удирали к себе в Раббу? – толкнул Иоав гостя плечом.

– Побросали колесницы, палатки, всё оружие, – смеялся, оглаживая бороду, Ашхур бен-Хэцро. – Некоторых втягивали на городскую стену за халаты, и они болтали ногами.

– Мы тогда могли бы взять Раббу сходу, – плюнул на землю Иоав, – если бы не затеяли грабить их лагерь. Вот они и успели закрыть ворота.

Иоав плюнул ещё раз, вздохнул и вернулся к теме разговора.

– Так вот, эта история с его сыновьями. Поверь, для меня оба братца, что Амнон, что Авшалом – как вон те репейники у порога. Но Давид не спит и не ест. Вдруг говорит мне вчера: «В такие дня в Пятом месяце подстригали кудри Авшалому. А когда стриг он голову свою, – а стриг он её каждый год, потому что она отягощала его, – то весили волосы головы его двести шекелей по шекелю королевскому». И повернулся, и ушёл к себе, до конца дня все боялись его тревожить. А ведь он – король! Ему Господь жизни всех иврим поручил. Он должен заботиться о народе, что бы ни было у него на душе.

Иоав закашлялся, помолчал минуту, вздохнул и опять заговорил.

– Пока будут люди жить на земле, будут и войны. Видно, так положено Богом, и, значит, мужчина всегда должен быть готов защищать себя и своих ближних, верно?

Гость кивнул и подумал: «Не даром говорят, что Рыжий молодеет, когда начинается война!»

– Я ведь столько раз говорил ему: «Посмотри, кто у тебя растёт! Вот у Шауля были сыновья – воины! Они и пали рядом с отцом в одном бою. А разве мы с тобой прожили молодые годы с няньками да рубахами из вавилонского полотна?! Твои балбесы, говорю, в курицу копьём не попадут, отцовский лук натянуть не сумеют. И это сыновья Давида? Пусть растут, как все мальчики у нас в Иудее. Тому, кто в детстве пас овец, не привыкать спать на земле, разводить костёр, отгонять от стада медведей, он и ножом владеет, и пращой. Не испугается ни крови, ни мертвеца рядом с собой». Просил его: «Вот поведу армию на Раббу, дай мне твоих сыновей, хотя бы в обоз. Обещаю тебе беречь их от стрел и камней…»

Подбежала собака. Ашхур, не вставая, погладил её, и та хотела сесть рядом, но тут Иоав заговорил, и собака, услышав его голос, убежала.

– Давид смеялся над моими словами, а я будто чувствовал, добром там не кончится. И точно. Один сын обесчестил Малютку-Тамар, другой его за это зарезал… А чего и ждать-то от них! Теперь, по нашим законам, должна быть кровная месть за смерть Амнона. Но ведь наш король – отец и убийцы, и убитого. Вот и поди разберись, кто должен отомстить Авшалому за убитого Амнона. Мне легче умереть, – Иоав положил руку на плечо Ашхура бен-Хэцро, – чем смотреть, как мучается Давид.

– Слушай, Рыжий, ругался бы ты, как всегда, – посоветовал Ашхур бен-Хэцро.

Иоав покачал головой, потом сказал:

– Я тебя вот зачем позвал. Как-то в нашем стане под Кир-Моавом я услышал, как Ира бен-Икеш, твой земляк, рассказывал солдатам, будто у вас в Текоа живёт волшебница.

– Вдова лекаря, что ли? Которая умеет квохтать по-куриному и блеет овцой так, что прибегают шакалы?

– Наверное, она. А в другого человека превратиться может?

– Даже в ребёнка! Но особенно в старуху – не отличишь. Однажды пришла на рынок, просила подаяние, сказала, что она издалека. Верили, подавали.

– Говори, где она живёт? – загорелся Иоав. – Или лучше, я с тобой поеду.

На следующее утро Иоав бен-Цруя и Ашхур бен-Хэцро в сопровождении отряда солдат въехали в селение Текоа и направились к дому вдовы местного лекаря.

Соседка жарила зёрна, и дым из кухни, проникая в комнату, стелился по земляному полу, где сидела вдова лекаря. От дыма у неё разболелась голова. Отложив в сторону пряжу, она хотела было подняться и пойти к колодцу попить холодной воды, но услышала скрип песка под ногами и громкие голоса. Тут же выход из комнаты загородила фигура командующего армией. Она знала, что все в Земле Израиля называют его Рыжим. Ни для кого, кроме Давида, Божьего помазанника, у Рыжего не было доброго слова, он вечно ругался и пускал в ход кулаки. Солдаты верили, будто кожаные ножны Иоава смазаны изнутри смесью овечьего жира со змеиной кровью, и меч вылетает из них по окрику Рыжего прямо ему в руку.

– Вот она, – сказал Ашхур бен-Хэцро за спиной у Иоава. – Прикажи ей состариться лет на тридцать, и…

– Ты мне больше не нужен, – прервал его командующий.

Послышались шаги уходящих воинов, и в доме остались только вдова лекаря и Иоав бен-Цруя. Не поднимая глаз, она знала, что Рыжий в упор разглядывает её. Что ему нужно, зачем приехал в Текоа? Почему, войдя, кинул на землю целый ворох рубах, платков, поясов, бус?

– Ты поможешь мне, – объявил Иоав.

Он грузно опустился на пол рядом с вдовой и заговорил так, будто был её соседом, заглянувшим по какому-то пустяку.

– Ты когда-нибудь видела Красавчика? Так у нас солдаты прозвали сына Давида.

– Авшалома? Конечно, видела, – засмеялась она.

– Где? Расскажи.

– Авшалом бен Давид заезжал к нам в Текоа. Колесница сияет, лошади в красной сбруе, впереди бегут скороходы – человек, может, пятьдесят. Всё наше селение сбежалось смотреть – дети, взрослые. Он хорошо так поговорил с людьми, потом пошёл с нашими старейшинами принести жертвы.

– А через месяц ножом по горлу брата – чик! – и сбежал за Кинерет. Ладно. Я хочу, чтобы ты помогла Давиду.

– Я? Чтобы помогла королю?

– Ты, – подтвердил Иоав. – Давай-ка примерь рубахи, я посмотрю, какая тебе подойдёт.

Она поднялась, поворошила одежду и рассмеялась

– Иоав, я, конечно, не молодая девушка, но эти наряды – для старухи. И думаешь, в такой рубахе я смогу понравиться королю?

– Понравиться? Кто тебя просит ему нравиться! Надень-ка вон ту серую рубаху и костяные бусы.

Пока вдова переодевалась у него за спиной, Иоав рассказывал ей, как Бог бережёт своего помазанника, как не берут его ни стрела, ни камень.

Вдова появилась перед ним улыбающаяся, красивая, руки Рыжего сами потянулись к женщине.

– Ты зачем приехал? – рассмеялась она.– Мне одеваться или раздеваться?

Иоав неохотно выпустил её из объятий.

Вдова сходила за водой и налила гостю и себе. Не сводя с неё глаз, Иоав выхлебал воду и протянул чашку вновь. Напившись, он отёр руками бороду, подумал и начал:

– Король обещал наказать смертью всякого, кто заговорит с ним об Авшаломе.

Вдова выразительно посмотрела на Рыжего.

– Но ты и не должна говорить с ним о Красавчике. Притворись скорбящей и надень траурную одежду. Елеем не умащайся, будь, как женщина, много дней скорбящая по умершему. И войди к королю, и скажи ему такое слово <…>

И вложил Иоав слова те в уста её.

В первый день нового месяца в воротах Мулов король Давид принимал жалобщиков со всей Земли Израиля и вершил суд. За стеной, пересекавшей склон горы Мориа, начиналась земля ивусея Арваны, занятая под гумно. На вершине гора оголилась, открыв место, священное для всех племён Кнаана. Они приносили здесь жертвы, веря, что именно отсюда Господь взял землю, чтобы вылепить из неё первого человека.

Король Давид восседал в каменном кресле. Он был без оружия, из всех знаков высшей власти виднелся только венец поверх уже седых кудрей. Рубаха из козьей шерсти, прошитая серебряными нитями, сверкала даже в тени. Толпа жалась поближе к стене, чтобы посмотреть на короля и его Героев, послушать чужие истории и попереживать за тех, кому Давид присудит наказание, или порадовать за тех, кому – награду. Кроме любопытных и посланцев старейшин из селений Земли Израиля, в толпе были и те, кто искал должности или предлагал новые законы. Были и ученики из Города Давида: в такие дни уроки отменялись, ибо учителя полагали, что детям полезнее побывать на суде короля Давида.

Тёмно-серые камни стены были столь огромны, что солнце не успевало их прогреть, и люди проталкивались к ним, чтобы, если не опереться, то хотя бы приложить ладони. Все, кроме короля, стояли – так было установлено, чтобы просители не задерживали суд.

Красноватая земля на спускавшихся с Офела террасах была уставлена глиняными блюдами с сегодняшним сбором голубого и белого винограда, душистых маслин и отмытых от земли овощей. Урожай этой осени оказался обильным, ручей Кидрон не пересыхал и в самые жаркие дни, а в яме с водой возле источника дети устроили купальню.

Иоав бен-Цруя покачивался с пяток на носки, стоя по правую руку от короля. Он всматривался в просителей и, не видя там вдовы лекаря, злился на себя за то, что не послал за ней солдата. Потом взгляд командующего сосредоточился на красивом, обрамлённом ровно подрезанной и расчёсанной бородой, лице Ахитофеля Мудрейшего. Рыжий не любил Ахитофеля, часто спорил с ним и не понимал, зачем Давид приблизил к себе человека, при каждом случае убеждавшего его возвратиться с двором и жёнами обратно в Хеврон. Иоав, как и все, восхищался ясностью ума Ахитофеля, его замечательной памятью, но не верил ему. Ахитофель был назначен учителем Авшалома, и тот к нему очень привязался, поверял секреты, советовался. «А что если мудрейший знал, что Красавчик хочет зарезать брата? – мелькнуло у Иоава.– Как же я не надоумил Давида допросить Ахитофеля, после того, как Красавчик удрал в Гешур!»

– Вдова лекаря из Текоа, – объявил Ира бен-Икеш, и Иоав с изумлением увидел, как из группки просительниц вышла сгорбленная старушка и направилась к Давиду. Командующий вытянул шею и прикрикнул на разговаривающих рядом Героев.

Подойдя к Давиду, старушка пала лицом своим на землю и, поклонившись, сказала:

– Помоги, король!

И спросил он:

– Что с тобой?

И сказала она:

– Я – вдова, умер муж мой. И было у рабы твоей два сына. И поссорились они в поле, и некому было разнять их. И поразил один другого, и убил его.

У ворот Мулов наступила тишина. Люди ждали, вдова моргала и глотала воздух.

– Говори, – улыбнулся ей Давид.

– И вот восстало всё семейство на рабу твою, и говорят они: «Выдай нам убийцу, и мы умертвим его за душу брата его, которого он убил.

Она на минуту умолкла, а потом зарыдала и запричитала:

– И погасят они оставшийся у меня уголёк! И не останется от мужа моего ни имени, ни потомства на всей земле!

– Ступай в дом свой, я дам приказание, чтобы не умертвили твоего сына.

Вдова хотела было уйти, но вдруг обернулась и заговорила:

– Спасибо тебе, король Давид, но пусть на мне будет грех за неотмщённую кровь, а ты и престол твой будете неповинны.

– Пусть будет так, – согласился Давид. – Твои сыновья, твоя и месть. Тебе решать, а не родственникам твоим. Обещаю, что никто из них не тронет тебя.

– Король! – громко сказала вдова.– Да запомнит народ слово твоё, именем Господа, Бога твоего. Пусть не преумножит гибели кровный мститель, пусть не погубят сына моего!

– Как жив Господь, не падёт и волос сына твоего на землю, – поклялся Давид.

И тогда она попросила:

– Позволь рабе твоей сказать слово господину моему королю?

И велел он:

– Говори.

– Король, – начала вдова, – ведь все мы умрём. Жизни наши подобны воде, пролитой на землю: её уже не собрать. Вот Господь, Он не прощает душе грех её, но и не отторгает от себя отверженного. А ты? <…> Ведь тебе, как ангелу Божьему, дано понимать Зло и Добро.

Только теперь все догадались, к чему клонит старуха, притихли и уставились на неё: разве она не знает, что король запретил просить о милосердии к убийце?

Давид приподнялся, пристально посмотрел в глаза просительницы и приказал:

– Уйди!

Она попятилась к выходу и исчезла за спинами давидовых Героев. А король так и сидел, сложив на коленях руки и опустив голову.

Все заговорили между собой, обсуждая неожиданный поворот суда. Стоящий справа от Давида Иоав бен-Цруя, не дыша, вглядывался в лицо короля.

Давид повернулся к нему. Иоав поднял взгляд и кивнул: да, это моих рук дело.

И тогда Давид рассмеялся. А за ним – Иоав, Герои, Ахитофель и все советники. Смех покатился вниз, хохотали все, кто стоял на террасах. Весь южный склон горы Мориа сотрясался от смеха, хотя никто, кроме Давида и Иоава, ещё не знал причины внезапного веселья.

И сказал Давид Иоаву:

– Ладно, сделаю так. Пойди и приведи юношу Авшалома.

И пал Иоав лицом на землю, и благословил короля. И сказал Иоав:

– Нынче узнал раб твой, что обрёл я благословение в очах твоих, раз решил король по слову раба твоего.

И встал Иоав, и пошёл в Гешур, и привёл Авшалома.

Сказал Давид:

– Пусть идёт он в дом свой, но лица моего он не увидит.

И повернул Авшалом к дому своему, а лица короля он не видел.

– Я слышал, ты посылал в Текоа подарки? – сказал Рыжему Ира бен-Икеш. – Это для той, что просила за Красавчика?

– Для неё.

– Странно. Я ведь сам из Текоа, а старушки, у которой один сын убил другого, не помню. Где стоит её дом?

– Где-то у кузницы, – Рыжий неопределённо махнул рукой.

– Давно я дома не был, – вздохнул Ира бен-Икеш и спросил у командующего: – Вот скажи, Иоав, придёт оно, мирное время, или детям так и расти без нас?

Герои, услышавшие этот разговор, подошли ближе.

– Откуда мне знать! – Рыжий засмеялся. – А детей у меня нет.

***

Глава 20. Сыновний бунт

Элиам, сын Ахитофеля Мудрейшего, приехал в Гило и привёз матери фиги из своего сада. Ещё издали он заметил возле родительского дома высокую колесницу, вокруг которой толпились слуги отца, а их дети старались забраться в неё по колёсам с железными ободьями. Привязывая к каменному столбу мула, Элиам увидел под деревьями с десяток крепких мужчин: одни что-то ели из глиняных плошек, другие просто лежали в тени. Незнакомцы повернули головы к Элиаму, стали его разглядывать, но в это время кто-то из рабов сказал: «Сын хозяина приехал», и они отвернулись. Элиам догадался, что это – охрана и скороходы, которые сопровождают Авшалома бен-Давида – другой колесницы с железными ободьями не было в Земле Израиля. Не было и таких прекрасных длинногривых лошадей. Сейчас они щипали траву, перешагивая через брошенную на землю верёвочную упряжь.

В том, что Авшалом заехал к Мудрейшему, не было ничего удивительного: Давид назначил Ахитофеля бен-Хура воспитателем своего сына. Учителя и ученика часто видели вместе, но Элиаму, хоть он и жил неподалёку от дома Маахи и Авшалома, до сих пор не представился случай с ним познакомиться. Элиам передал мешок с фигами рабу и вошёл в дом.

Через дверь была видна затенённая комната со столом и двумя скамьями. В углу, как во всех домах иврим, было прислонено к стене копьё хозяина, лежали его доспехи и пояс с мечом. Копьё было семейной ценностью Бен-Хуров. Его вручали на тринадцатилетие мальчику, а потом оно возвращалось в дом старшего в роду. Ахитофель был ещё крепок и искусен во владение оружием, они с Элиамом, отец и сын, участвовали в сражении с арамеями.

Вскоре после того боя король вызвал Ахитофеля в Город Давида и сказал так:

– Помнишь слова Авнера бен-Нера: «Мечом махать каждый иври умеет»? Тебя называют в Кнаане Мудрейшим, и я хочу, чтобы ты постоянно находился при мне и давал советы. Посмотри, какое государство собралось вокруг Города Давида! А ополчению Гило хватает крепких бойцов, да ещё и помоложе нас с тобой.

Видя, как исчезает с лица Ахитофеля его постоянная улыбка, Давид положил ему на плечо руку.

– Ты же первый сказал, что сильному королевству нужна армия, постоянно готовая к бою. Вспомни, как я поддержал тебя, а Шауль, – да будет благословенна его память, – показал на меня рукой и сказал: «Вот он и возглавит Героев».

– Ладно, – сказал Ахитофель, – значит, пришло время. Я буду при тебе, король.

Подбежавший раб развязал Элиаму ремни сандалий, омыл ноги, и тот вошёл в дом.

– Шалом! – обнял его Ахитофель и представил:

– Авшалом бен-Давид. А это – мой сын Элиам. Он служит в отряде Героев.

Молодые люди пожали друг другу руки. Ахитофель указал Элиаму на место за столом рядом с собой, раб принёс ещё одну миску и кубок. По местному обычаю, перед началом разговора хозяин и гости должны были хорошо поесть. Все трое молча жевали, запивая водой, пот с них капал на земляной пол. На поясе у Элиама висел меч. Когда отец предложил положить его у стены, молодой Герой ответил, что у них в отряде есть закон: никогда не расставаться с оружием.

Ахитофель наблюдал и сравнивал сына и своего ученика. Они были ровесниками, обоим шёл двадцать четвёртый год.

По Авшалому не даром три года скучал город Давида. Во всём Израиле не было человека, столь славного красотой, как Авшалом. От стопы до темени не было в нём изъяна. Улыбкой Авшалом напоминал мать, но на миловидном лице Маахи проступала надменность, она ни с кем не была на равных, хотя и старалась. Люди к ней не тянулись. Зато к Авшалому влекло всех. Он жил вместе с матерью и сестрой в Офеле, и их дом бывал полон гостей со всей Земли Израиля.

В сравнении с Авшаломом, Элиам, казалось, был сложен особенно грубо. Из-за ранения он поворачивался к собеседнику всем туловищем и постоянно оставался в напряжении.

Характером Элиам совсем не был похож на отца. Застенчивый и молчаливый, он был уверен, что Бог всё решит к лучшему, что Он неизменно добр к его народу и к нему, Элиаму бен-Ахитофелю, одному из иврим. Над тем, что вызывало у его отца страх или сомнение, Элиам просто никогда не задумывался.

Все трое насытились и отодвинули тарелки. Авшалом похвалил воду из колодца: она и прозрачна, и вкусна, и ароматна. Он повернулся к Элиаму.

– Я слышал, тебя сильно огорчила смерть Ури из Хита. Он был твоим другом?

Элиам кивнул, потом показал глазами на Ахитофеля.

– Отец сокрушается больше всех: Ури был его любимцем.

Авшалом посмотрел на Мудрейшего, тот сидел, опустив голову.

– Ты огорчён больше, чем Бат-Шева. Она ведь, кажется, твоя родственница?

Ахитофеля вздохнул

– Она – его племянница, – ответил за отца Элиам.

– Бат-Шева – дура,– сказал Ахитофель. – Это всё из-за неё.

– А Давида вы не вините в смерти Ури? – спросил Авшалом, вглядываясь в собеседников. – Он что, совсем не при чём?

– Давид – помазанник Божий! – отрезал Элиам. Было видно, что разговор ему неприятен.

Ахитофель понял и заговорил о другом.

– Элиам, ты участвовал в осаде Раббы?

– Он получил там стрелу со стены, – вставил Ахитофель – Видишь, шею не может повернуть.

Авшалом посмотрел и даже хотел пощупать шрам, но Элиам отодвинулся.

– Скажи, Элиам, почему у иврим были такие потери? Ты не винишь в них братьев Цруев?

– В армии об этом поговаривали, – ответил Элиам. – И в Городе Давида многие матери не могут произнести имени Бен-Цруев без проклятий. Но Герои, которые брали Раббу, говорят, на то и война.

– Война, – задумчиво повторил Авшалом.

– Война, – сказал Ахитофель и повернулся к Элиаму. – Авшалом после возвращения из Гешура поселился вместе с матерью и сестрой. Теперь пришло ему время построить свой дом, тем более что у него недавно родилась дочка. Как ты её назвал?

– Конечно, Тамар, – просиял Авшалом.– Как же ещё!

И он стал рассказывать, какой нежный ребёнок маленькая Тамар.

Элиам слушал эту тихую и искреннюю речь и недоумевал, за что не любят Авшалома Герои. Кто-то назвал его Красавчиком, и прозвище пристало к нему навсегда. В Городе Давида рассказывали, как Иоав бен-Цруя орал: «Запомни, Красавчик, я слуга твоего отца, но не твой!»

Это было странно. Все знали, что Авшалом никогда никого ни о чём не просит, люди сами ищут случая ему услужить. Даже о заступничестве за него перед Давидом просил командующего не сам Авшалом, а Мааха. «Послушай, – сказала она тогда Иоаву бен-Цруе, – сам ты не простил Авнеру бен-Неру убийство твоего брата, верно?» Иоав признал, что Красавчик поступил по чести, хотя ему и не следовало передоверять свою месть слугам.

И когда по приказу короля командующий привёл его сына из Гешура в Город Давида, и они проходили через квартал Офел, Авшалом только остановился у дома Давида, но и тогда не попросил о встрече с отцом.

– Жди здесь, – приказал Иоав и тяжёлой походкой направился ко входу.

Отсутствовал он долго. Выйдя, свистнул и, сделав неприличный жест руками, передал ответ короля: «Пусть идёт в дом свой. А лица моего он не увидит».

– Думаю, Авшалом, – начал Ахитофель, – тебе нужен такой дом, чтобы, когда придёт время, твои дети смогли пристроить к нему свои дома.

Элиам удивился, он никак не ожидал услышать такие слова от отца. Ахитофель твердил родне, что всё ещё старается объяснить королю, как опасно делать главным городом иврим чужой, недавно завоёванный Ивус.

– Стены надо складывать из гладких камней одного размера, – наставлял между тем Ахитофель, – а самыми большими лучше выложить пол. Купи у хивви для крыши старых сикомор и маслин – их сейчас вырубают – и вели её сделать с наклоном для стока воды.

«Зачем ему такой дом? Прямо королевский!» – недоумевал Элиам.

Авшалом внимательно слушал Ахитофеля, потом все трое сидели молча, потягивая холодную воду.

– Трудно вам пришлось под Раббой? – спросил Авшалом Элиама.– Расскажи.

Элиам начал рассказывать и увлёкся. Он описывал новые осадные башни, изготовленные мастерами в Городе Давида, как их на быках подвозили поближе к стенам Раббы. Загар на лице Элиама от горного воздуха сделался шафрановым, карие глаза, унаследованные от матери, смотрели на собеседника доброжелательно и подбадривающе. «У нас в Гило или в том же Хевроне, – думал Ахитофель, – мой сын пас бы овец, и загар был бы у него красный, грубый, как у всей иудейской молодёжи».

Элиам замолчал. Авшалом обернулся к Мудрейшему.

– Почему ты так не любишь новый главный город иврим? Чего тебе в нём не хватает? Жертвенник там, все командиры и все левиты – тоже там, склады с зерном, стада жертвенных овец – всё то же самое, только не в Хевроне, а в Городе Давида.

– В городе Давида, – повторил Ахитофель. – а не в Хевроне, городе Авраама и Ицхака. Пойми, Авшалом, твой отец из Бейт-Лехема, я из Гило, но все мы ходим в Хеврон поклоняться могилам праотцев. В Хеврон меня приглашали на собрание старейшин нашего племени Йеѓуды, а теперь в Городе Давида вокруг короля другие люди, и совет мой теряется среди их советов. Поэтому я всё чаще молчу.

– Я тоже не люблю город Давида, – сказал Авшалом и, подумав, спросил: «А если бы Давид вернулся в Хеврон и стал поступать по твоим советам, ты простил бы ему Ури из Хита?

– Нет.

– Нет?

– Нет!

– Ну, я загостился у тебя, Ахитофель, – поднялся Авшалом. – Спасибо за советы о новом доме, я их запомню. Мне понравился твой сын, – он улыбался, крепко пожимая руку Элиама. – Когда стану королём, ты будешь служить мне так же верно, как служишь сейчас Давиду?

Элиам растерялся. Отец пришёл ему на помощь.

– В Героях король иврим может не сомневаться.

Два молодых человека стояли друг против друга.

– Идём, принесём вместе жертвы в память Ури из Хита, – предложил Ахитофель.

В перерыве между разбором двух тяжб Давид приказал оставить его одного и отдыхал в прохладной башне над воротами Мулов.

Прошёл год с тех пор, как его армия после победы над арамеями вернулась в Город Давида через наделы иврим северных племён. Она проходила селениями, где не слышали ни о короле Давиде, ни о новом главном городе всех иврим. Жители сперва попрятались, но, узнав, что это – тоже иврим, перестали бояться. Они показывали свои жертвенники, беседовали с коэнами Эвьятаром и Цадоком, обещали отныне присылать налоги только своему королю и воинов только к нему в армию. Давиду рассказывали о семейных делах, жаловались, просили рассудить с соседями, а он, как и все, кто его сопровождал, были удивлены размерами Земли Израиля, многочисленностью её населения и тем, как различны между собой племена иврим. Чтобы армия не сбилась с дороги, ей давали проводников от селения к селению.

«И в этом море людей Он выбрал меня, мне поручил Он свой народ!» – от этой мысли у Давида перехватывало дыхание.

Теперь со всей Земли Израиля иврим шли к своему королю за благословением, а также с просьбами, жалобами и заботами. Давид уже не справлялся один со всеми делами, всё чаще передавал их Адораму бен-Шоваву, если они касались налогов, братьям Бен-Цруя, если речь шла о наборе и обучении армии, и Цадоку бен-Азарии, если нужно было разобраться в жертвоприношениях. И всё равно ни времени, ни сил Давиду не хватало. Ахитофель Мудрейший советовал ему передать судебные разбирательства старейшинам селений, а пророк Натан сослался на историю о том, как Итро, зять Моше, посмотрев на его суд, пожалел и Моше, и народ иврим и посоветовал передать судейство умным и честным людям, а самому лишь руководить этими судьями.

– И сразу Моше стало легче, – закончил Натан. – И народ был доволен.

Отдохнув, Давид позвал Иру бен-Икеша. Тот вошёл и, пока Давид пил воду, рассказал ему суть следующего дела.

Подрались два соседа, земледелец и овцевод. Земледелец утверждал, что овцы пасутся у него на участке и вытаптывают посевы. Овцевод оправдывался: пастись им летом больше негде. Оба просили Давида рассудить их.

Как раз в этот день Авшалом осмелился приблизиться к воротам Мулов и, остановившись так, что Давид не мог его видеть, слушал королевский суд.

Давид решил дело земледельца и овцевода к полному удовольствию обеих сторон. Овцы могут пастись в то время, когда урожая на поле ещё нет: ячмень не взошёл или наоборот, его уже убрали. Овцы будут очищать поле от сорняков да ещё и удобрять его. А в остальное время травы и так полно повсюду.

Авшалом решил уйти немного раньше, чем окончится суд, чтобы не привлекать к себе внимания. Возле комнаты, где Ира бен-Икеш выслушивал нового жалобщика и определял, представить ли его дело в этот раз или отложить, какой-то человек ругался с охраной. Судя по выговору, он был из племени Эфраима. Авшалом быстро пошёл к своему дому, но незнакомец издали заметил его и окликнул. Авшалом встал в тень возле дороги, и запыхавшийся эфраимец подбежал к нему с приветствием. Авшалом, улыбаясь, протянул ему флягу с водой.

– Успокойся. В чём твоё дело?

Эфраимец пил и ругался. Он приехал издалека, его прислали старейшины говорить за всё селение, а у короля нет времени даже выслушать его.

– Успокойся, – повторил Авшалом. – Поживи пока у меня. Идём, расскажешь о своей просьбе.

Оказывается, этот человек хотел, чтобы люди его племени получили такие же послабления в налоге, какие, как они слышали, Давид сделал недавно поселениям иврим за Иорданом.

– Почему им положено, а нам нет! – возмущался эфраимец.

Авшалом знал почему. В селениях Заиорданья были наполовину уменьшены подати, чтобы поощрить местных жителей, первыми принимавших на себя налёты кочевников. Он знал, что предложил этот разумный указ не король, а Ахитофель Мудрейший и что такие послабления относятся только к пограничным селениям. Но Авшалом ничего не сказал гостю, молча улыбался и делал знак рабу принести новое блюдо с угощением.

– Вот, если бы ты был судьёй у иврим, – сказал гость, утирая рукой рот и усы, – уж у тебя нашлось бы время выслушать любого человека.

Авшалом рассмеялся. Он приказал слугам устроить эфраимца на отдых

– Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, – сказал гость, – пришли за мной, и я, Шева бен-Бихри, приведу к тебе всех мужчин из моего рода.

– Обязательно пришлю, – пообещал, улыбаясь, Авшалом. – Уже постелено, иди отдохни, раб омоет тебе ноги.

Он ещё долго сидел в сумерках и очнулся только, когда зажигавший масляные светильники слуга прошёл рядом. «Понадобишься», – прошептал Авшалом, вспомнив Шеву бен-Бихри.

И прожил Авшалом два года, а лица короля он не видел. И послал Авшалом за Иоавом, чтобы послать его к королю, но тот не захотел прийти к нему. Он послал и во второй раз, но тот не захотел прийти. И сказал он слугам своим:

– Участок Иоава рядом с моим, и у него там ячмень. Пойдите, выжгите его огнём.

И выжгли этот участок огнём слуги Авшалома. И встал Иоав, и пришёл к Авшалому в дом, и сказал ему:

– Зачем выжгли огнём слуги твои мой участок?

И отвечал Авшалом Иоаву:

– Я посылал за тобой, говоря: «Приди сюда, и я пошлю тебя к королю сказать: «Зачем пришёл я из Гешура, лучше было мне оставаться там». А теперь я хочу видеть лицо короля. А если есть на мне вина – пусть он убьёт меня».

И пришёл Иоав к королю и пересказал ему это.

И позвал тот Авшалома.

И пришёл он, и склонился перед королём лицом до земли.

И поцеловал король Авшалома.

В тот же вечер весь Город Давида узнал о примирении короля с сыном. «Прощён!» – слышалось в домах знати в Офеле и в жилищах, выдолбленных в известковых склонах по берегам ручья Кидрон, где жила беднота и рабы. Люди с факелами шли к дому королевского сына, чтобы порадоваться вместе с ним, но там их встречали растерянная мать и сестра Тамар. Жёны и дети Авшалома – первые внуки Давида – стояли рядом, и никто не мог ответить, куда он ушёл и когда вернётся. Только на следующий день в городе узнали, что, выйдя от короля, Авшалом – прощённый мститель – сел на мула и поехал в Гило к Ахитофелю Мудрейшему.

За пять лет правления короля Давида в стране произошли многие перемены. Вначале народ радовался, во всём видя благоволение Божье к своему помазаннику. По дрогам к Городу Давида, куда переехал король, сновали гонцы, шли торговые караваны, ехали сборщики податей с охраной и свитой. Чуть ли не каждый месяц строили новый постоялый двор, отрывали колодец, для защиты дорог от кочевников ставили охранные посты, города обносили новыми стенами. После победы над Филистией и успешных походов за Иордан, многократно увеличились стада коров и овец в наделе Йеѓуды. Рабы из военнопленных вырубали кустарник под новые посевы, сооружали водосборники и отводили от них каналы к полям и огородам. После переноса Ковчега, на праздники Шавуот и Песах в Город Давида стало стекаться население со всей Земли Израиля. Нигде так не отмечали окончание сбора винограда, награждение отличившихся на войне воинов и наступление нового месяца, как в этом городе. С окрестных гор новости с помощью костров передавались по всей Земле Израиля. Весть о главном городе ивримских племён дошла даже до берегов Тигра и Евфрата, и в Город Давида потянулись на службу писцы и ремесленники из Вавилона и Ашшура.

Но последние два года оказались засушливыми. Запасов воды едва хватило, чтобы дотянуть до весеннего сева, первый дождь, «ерэ», задержался на месяц, колодцы пересохли. Крестьяне резали овец, так как их нечем было поить, останавливали поливку овощей и в страхе переселялись поближе к оазисам. Страна жила в ожидании голода, пророки призывали к покаянию.

И люди начали обвинять во всех бедах Давида. Прошёл слух, будто Господь лишил его покровительства за то, что из Хеврона, где были могилы праотцев, он ушёл в ивусейский город да ещё и увлёк за собой множество народа. Рассказывали, будто в полночь на вершине горы Мориа появляется надпись: «Покайся!» и исчезает только с рассветом. Народ волновался, слухи, самые невероятные, рождались каждый день.

В это время из Гата ушла в Город Давида группа солдат-иудеев, находившихся на службе у басилевса Ахиша – шестьсот опытных воинов.

– Надо поспешить к Давиду, – сказал начальник этой группы Итай. – Помните, в Филистии тоже бывали смуты, и если басилевс твёрдой рукой не наводил порядок, начинался бунт.

По дороге они расспрашивали пастухов и крестьян, кого встречали на дороге. Им рассказали, будто сын Давида, красавец Авшалом, поехал из Города Давида в Хеврон на жертвоприношение по случаю наступления нового месяца. Давид не хотел отпускать своего любимца, предупреждал, что в народе большое волнение, но тот настаивал, говоря, что в Гешуре дал обет отправиться к могилам предков и принести там благодарные жертвы, если отец его простит. Люди со всего надела племени Йеѓуды собрались в Бейт-Лехеме, чтобы встретить Авшалома на его пути в Хеврон. Наслышанные о его доброте, многие хотели пожаловаться ему на тяжёлую жизнь – может, Авшалому удастся упросить короля уменьшить налог на зерно. Но Авшалом почему-то проследовал мимо семейных усыпальниц Бейт-Лехема прямо в Хеврон, где многие из его друзей детства стали уже старейшинами. Вместе с Авшаломом из Города Давида в Хеврон пошло человек двести людей, не знавших ни куда, ни зачем они идут.

В Бейт-Лехеме гатийцам рассказали, как с полгода тому назад Авшалом в колеснице из кедрового дерева с охраной и пятьюдесятью скороходами побывал в их городе и говорил перед народом в воротах городской стены. Люди смотрели на него с обожанием и слушали, не перебивая. Всем нравилось, что он отомстил обидчику сестры, что он, сын короля Давида, объезжает надел Йеѓуды и беседует с крестьянами, спрашивает про их обиды и нужды, обещает помочь.

К этому моменту Итай и его солдаты уже поняли, что вкрадывается Авшалом в сердца израэлитов.

В Город Давида прибыл гонец из Хеврона и с порога объявил: «Сердца израилитов расположены к Авшалому!»

К тому моменту было известно, что и в других наделах, когда народ собирался у жертвенников отметить наступление нового месяца и уже звучал шофар, какие-то люди объясняли: «Шофар оповещает, что у иврим теперь новый король – Авшалом бен-Давид!» и тут же исчезали. Рассказывали, что некий Шева бен-Бихри, человек с гор Эфраима, ездит по селениям своего племени и уверяет людей, что Бог услышал жалобы иврим и послал им нового короля.

И сказал Давид: «Не будет нам спасения от Авшалома. Поспешим уйти, чтобы он не опередил и не застиг нас, не натворил бы беды, не перебил бы горожан острием меча».

И ответили королю его люди: «На всё, что изберёт господин наш король, готовы рабы твои».

Вошёл взволнованный коэн Эвьятар.

– Давид, – сказал он, – может, останемся здесь, при Ковчеге Завета? Я поговорю с Авшаломом. Не поднимет же он руку на отца!

Давид подошёл к Эвьятару, посмотрел ему в глаза и медленно произнёс:

– Поднимет. Всех нас зарежет, как зарезал брата своего Амона. – И, видя, что Эвьятар всё ещё колеблется, добавил: – Он – мой сын. Убьёт!

Стоявший рядом Иоав бен-Цруя хотел поддержать Эвьятара:

– Давид, – начал он, – стены Ивуса крепкие, вспомни, как ты пытался их взять…

Давид перебил его:

– Стены нас не спасут. Уходим за Иордан, в Маханаим – «гнездо биньяминитов».

Едва рассвело, вышел король в сопровождении всего народа, и остановились они в Бейт-Амерхак – возле башни над воротами Источника. Здесь Давид устроил смотр, и все, готовые служить ему, прошли перед королём: все крити и плити, и все гатийцы – шестьсот человек, пришедших из Гата, прошли перед Давидом.

Король перешёл ручей Кидрон, и весь народ прошёл по дороге к пустыне. Цадок и левиты несли Ковчег Завета Божьего, Эвьятар же находился на возвышении, пока не прошёл весь народ из города.

И велел король Цадоку:

– Возврати Ковчег Божий в город. Если опять обрету милость в глазах Господа, Он возвратит меня и даст видеть обитель Его. Если же скажет Он: «Не благоволю Я к тебе», то вот он я, пусть делает со мной всё, что угодно.

Тут, заметив, как хмуры лица левитов, разворачивающихся с носилками, чтобы вернуть Святыню на гору Мориа, король подозвал священнослужителей и рассказал о своём замысле:

– Возвратитесь с миром в город с Ахимаацем бен-Цадоком и Ионатаном бен-Эвьятаром, сыновьями вашими. Я задержусь на равнине в пустыне, пока не придёт от вас слово, чтобы известить меня.

И вернули Цадок и Эвьятар Ковчег Божий в Город Давида. И остались там.

Оставив в Городе Давида верных людей и поручив сыновьям коэнов, Ахимаацу и Йонатану, держать с ним связь, король и те, кому он разрешил его сопровождать, перешли Кидрон и оказались у Масличной горы среди оливковых рощ, покрывавших её от подножья до плоской вершины, где стоял жертвенник. Оттуда открывался вид на пустыню и Хевронскую дорогу, по которой пришли когда-то к Ивусу Давид и его Герои. Поднимаясь вслед за королём, люди оглядывались назад и смотрели на город, необычно тихий для утреннего часа. Никого не было на улицах, только девушки без смеха и перекликаний спускались с кувшинами к Гихону. Наверное, люди прятались по домам, гадая, как поведёт себя Авшалом. Ясно был виден дом короля, где он оставил десять наложниц для охраны дома.

В город возвращались левиты, неся на плечах носилки с Ковчегом.

Люди Давида переводили взгляды на Хевронскую дорогу. Вскоре там должна была показаться иудейская армия, перешедшая на сторону Авшалома. Пока дорога оставалась пустынной.

И ещё все запомнили солнце, поднявшееся над Масличной горой. Казалось, будто оно специально осветило Город Давида так ярко, чтобы покидавшие его люди могли разглядеть каждое дерево, посаженное возле их дома, каждый камешек террасы под этим деревом и даже комки земли – той, что они принесли в последние дни и ещё не успели разрыхлить.

Давид восходит на Масличную гору, восходит и плачет. И голова его покрыта, и идёт он босой. И все люди, бывшие с ним, покрыли головы свои и восходили, плача.

На полпути к вершине Масличной горы к Давиду подбежал вестник: Ахитофель Мудрейший с Авшаломом!

Давид добрёл до жертвенника, упал перед ним и выговорил:

– Расстрой, прошу, Господи, планы Ахитофеля!

В этот момент с другой стороны Масличной горы к жертвеннику подошёл Хушай Хаарки, прозванный Друг Давида, – в разодранной рубахе и прах на голове его.

И сказал ему Давид:

– Если ты пойдёшь со мною, то будешь мне в тягость. Но если возвратишься в город и скажешь Авшалому: «Рабом твоим буду, король! Рабом отца твоего был я издавна, а теперь я – твой раб». Тогда ты расстроишь советы Ахитофеля. С тобою будут там Цадок и Эвьятар, коэны, и всякое слово, какое услышишь из королевского дома, перескажешь им. Там и их сыновья – с ними отправьте мне каждое слово, какое услышите.

И пошёл Хушай, Друг Давида, когда Авшалом уже готовился войти в город.

Давид стоял у жертвенника на вершине Масличной горы. Те, кто остался на склоне, не смотрели в его сторону. Они следили за Хевронской дорогой, уже занятой иудейской армией, двигавшейся к Городу Давида. Зрелище было невесёлым: у короля набралось около трёх тысяч воинов, а из Хеврона вышло не менее десяти тысяч.

Давид стоял, обратив лицо к сияющему над пустыней небу, говорил сам с собой.

– Как много врагов поднялось на меня! Говорят: «Ну, теперь не спасёт его Бог». Ты, Господь – щит и слава мои навсегда! Взываю к Богу, Он мне отвечает. Засыпаю и пробуждаюсь – Он со мной. Он – опора моя, поэтому не пугаюсь десятков тысяч.

Встань, Господи, помоги мне, мой Бог! Да пребудет с народом Твоим благословение Твоё!

Иоав, прикрыв один глаз и держа перед другим сложенную трубочкой ладонь, смотрел на крепостную стену и ворчал:

– Ну, не говорил я, что всю армию нужно перевести из Хеврона в Город Давида!

– Вот она туда и идёт, – откликнулся Авишай. – Торопится. Ещё не знает, что Давида там нет, и ворота открыты. Смотри, смотри! Рядом с Авшаломом едет Амаса!

Амаса был их двоюродным братом. В детстве в Бейт-Лехеме он и Иоав постоянно ссорились. Длинный и худой Амаса был на три года старше Иоава и крепче его, но синяки не проходили у обоих, потому что стоило им встреться, и Амаса цедил: «Рыжий!», а Иоав ещё издали кричал ему: «Сын Ишмаэля!»[17], после чего их с трудом разнимали.

Наблюдая за дорогой, братья не заметили подошедшего Давида. Хелец, как обычно, молча стоял рядом с королём.

«Амаса»?! Услышав это имя, Давид вспомнил серьёзного рослого воина, который привёл ему отряд бойцов из племени Йеѓуды. Тогда Давид ему не поверил, решил, что пришли его захватить и передать в руки Авнера бен-Нера, но ошибся. Широкая улыбка и крик: «Твои, Давид!» запомнились ему навсегда. Может, Иоаву показалось? Хотя, если рядом с Авшаломом – значит, предал.

– Идём, – сказал король. – В Боге наше спасение!

Но ни он сам, ни его люди не двинулись с места, стояли и смотрели на город.

В полдень третьего дня Восьмого месяца армия Авшалома вошла в притихший Город Давида. Солдаты толпились у Гихона, пили и хвалили ивусейскую воду. В тот же вечер, едва зашло солнце, оставшиеся в городе жители вместе с пришедшими из Хеврона солдатами собрались у северной крепостной стены. И те, и другие были в смятении, хотели знать, кто теперь король иврим, и, если правду говорят, будто Давид передал власть молодому Авшалому, то почему сам старый король с верными соратниками так внезапно оставил город.

Странным было это вторжение. Армия не грабила, не жгла, не убивала, были даже встречи родственников. Хевронцев приглашали в дома, угощали. Затевались споры. «Как вы могли подняться против помазанника!» – «Мы пошли за королём Авшаломом». – «Королём? Ты на его помазанье был?» – «Бецалель, наш старейшина, обещал, что как только разгромим тех, кто пошёл за братьями Цруями, будет помазанье Авшалома в Хевроне».

В воротах Мулов, в кресле, где горожане привыкли каждый месяц видеть короля Давида, восседал Авшалом в рубахе, сотканной из шерсти белых овец из гешурского стада. В шёлковых струях его золотистых волос поблескивал огромный бронзовый гребень – подарок деда. Слева от Авшалома стояли его мать Мааха, сестра Тамар и новый командующий армии Амаса, а справа – Ахитофель Мудрейший. Он стоял на том же месте, где стоял при Давиде, и как при Давиде, первым обратился к народу. Он сообщил, что старый король бежал из города, потому что понял, что Бог отвернулся от него за грехи его. Власть перешла к новому королю – Авшалому бен-Давиду.

Под крики: «Да здравствует король!» Авшалом встал, поклонился людям и заговорил. Жесты его оставались плавными, а голос гремел на весь Офел. Авшалом пообещал, что братья Цруи больше не будут хозяйничать в стране, что с сегодняшнего дня все налоги отменяются, потому что запасов зерна и оружия на складах Города Давида хватит всем иврим больше, чем на год.

Толпа пришла в восторг. Крики «Король Авшалом!» заглушили вопросы недоверчивых. Авшалом сказал, что не смог привыкнуть к Городу Давида, не любит его и жить в нём не станет. Он прогонит братьев Цруев, накажет тех, кто пошёл за старым королём, а потом вернётся в Хеврон и будет править оттуда, как правил Давид, пока был молод, безгрешен и любим Богом. Авшалом переведёт обратно в Хеврон суд, военные и продуктовые склады и левитов, которые следят за жертвоприношениями. Может, со временем в Хеврон, к могилам праотцев перенесут и Ковчег Завета – об этом ещё надо посоветоваться с коэнами. «Но не беспокойтесь, – закончил новый король, – я не стану разрушать Город Давида. Кто захочет, сможет остаться здесь и жить, как в любом другом месте Земли Израиля.

Люди ещё долго не расходились, обсуждая слова нового короля и своё будущее. Перед тем, как Авшалом и его приближённые исчезли за воротами Мулов, глашатай несколько раз прокричал, что вечером, с появлением на небосклоне звёзд в Офеле начнутся празднования по поводу провозглашения нового, третьего по счёту короля иврим.

Дом, покинутый Давидом, показался Авшалому, который не был здесь больше года, огромным и неприветливым. Оставшиеся в нём родичи и слуги попрятались по своим комнатам и притихли. Ахитофель Мудрейший, сопровождавший нового короля, напомнил, что им нужно срочно решить на военном совете, как окончательно разгромить приверженцев бежавшего Давида. Авшалом кивал и продолжал обход дома.

– Куда же он спрятал королевский венец? – вырвалось у него в комнате Давида.

– Найдётся. Сейчас важнее всего погоня.

Авшалом заглянул за сложенные в угол постели, пошарил там и отпрянул: оттуда выскочила красивая девушка и хлопнула его по руке.

– Не тронь чужого! – погрозила она пальцем перед носом Авшалома.

– Да я тебя! – поднял он руку, но вдруг передумал и захохотал. – Бить не буду, а проучу, как следует. Он стал развязывать пояс на рубахе.

– Мы – наложницы Давида! – забормотала перепуганная девушка. – Он оставил нас присмотреть за домом. Ты знаешь, что Давид с тобой сделает, когда вернётся, если ты только притронешься к одной из нас?

– Он не вернётся никогда, – заверил Авшалом, собираясь скинуть рубаху.

– Не здесь и не сейчас, – потянул его за руку Ахитофель. – Скорее идём. Нужно выслушать солдат, которых я разослал по городу проверить, кто ушёл, а кто остался. А этих девок ты попользуешь вечером и при всех. На крыше! Чтобы народ больше не думал: отец и сын, мол, опять помирятся, а мы с чем останемся?

У выхода во двор их ждал весёлый Хушай, Друг Давида. Мудрейший остановился в недоумении, а Хушай, приговаривая «Да живёт король!», кинулся обнимать Авшалома. Тот высвободился из его объятий и насмешливо сказал:

– Вот какова верность твоя другу! Что же ты не пошёл за другом своим?

И сказал Хушай Авшалому:

– С тем, кого избрал Господь и народ сей, и все израилиты – с тем я и останусь. Да и кому я теперь буду служить? Разве не сыну друга моего? Как служил я отцу твоему, так буду я служить тебе.

Растроганный Авшалом обратился к горожанам, набившимся во двор:

– Слышали? Вот и вы чтобы служили мне, как служили моему отцу. Хушай, – обернулся он к бывшему другу Давида. – Ахитофель торопит меня на военный совет. Идём со мной.

«Они будут долго совещаться, как лучше покончить с Давидом, – думала Мааха. – Пусть наговорятся. Главное сделано: старик удрал без армии, без обоза, даже девок своих бросил хевронским солдатам. Помазанник! Где же его спрячут на этот раз, в каких пещерах? На севере, где ещё помнят Шауля? Или за Иорданом, где он разорил все страны подряд? В Аммоне уже «спрятали» его родителей. В землю!»

Мааха готовилась к вечернему празднику в центре главного города всех иврим. Вот это теперь действительно важно: народ должен увидеть во всём блеске тех, кто отныне будет им управлять. Рабыня из Египта полировала ногти королеве Маахе, две служанки примеряли на неё бусы и предлагали выбрать тунику из виссона, а она смотрелась в огромное бронзовое зеркало, слушала доклады вестников и улыбалась.

Мааха велела египтянке растолковать, что за мази в ракушках и глиняных мисочках стоят в ящике возле её ног. Показывая золотой ложечкой на длинной витой ручке, рабыня объясняла, что в Египте кожу защищают от такого горячего воздуха, как здесь в Кнаане, мазями из растения коул, а глаза от яркого солнца – наклеиванием на ресницы кусочков того же коула, срезанного в полнолуние.

– Это правда, что жёнам фараона втирают в кожу помёт крокодила?

– Я об этом слышала, – подтвердила рабыня, – но сама не видела.

– Ну, иди, – отпустила её Мааха. – Когда понадобишься, я за тобой пришлю.

Рабыня, пятясь, вышла. Мааха задумалась.

Ещё несколько лет назад Давид навещал её, и солнце заставало их под утро в объятиях друг друга. Но однажды он раскрыл глаза и увидел женщину, не успевшую нарумянить щёки и подвести сажей глаза. Потерявшее цвет лицо и жёлтые складки на шее и подбородке жены до того напугали Давида, что он проникся неприязнью ко всем женщинам. Лишь через некоторое время весёлая Эгла по прозвищу Тёлка добротой и лаской излечила его. Но к Маахе он уже не вернулся.

А она ждала. Она то умоляла Давида, то требовала от него свидания и объяснения, то пряталась в нишах коридора, чтобы «случайно» оказаться на его пути – умащённой, накрашенной, нарядной. Давид не обращал на неё внимания, а когда она вынудила его к откровению, признался, продолжая обдумывать государственные дела, что охладел к ней и, если ей совсем невыносимо оставаться в Городе Давида, она может вернуться к отцу, князю Талмаю. Мааха так и сделала. В Гешуре она каждый день ждала, что Давид позовёт её обратно, но гонец всё не появлялся, и гешурским лекарям пришлось её спасать «воскрешающим питьём».

Шло время. Мааха много беседовала с местными жрецами, к ней вернулся интерес к жизни, а позднее появилась и цель, о которой она до времени не говорила никому. Мааха вернулась в Город Давида такой же деятельной, как и прежде, сама принимала гостей и помогала королю. Она больше не претендовала на внимание Давида и довольствовалась тем, что вернула себе прежнее уважение его родных и слуг. Казалось, она перестала ревновать, только раз не сдержала радости – когда он прогнал от себя Михаль.

В комнату заглянул запыхавшийся Ахитофель Мудрейший и с порога сообщил новость: Давид пошёл в Гильад.

– И прекрасно! – рассмеялась Мааха. – Ловушка захлопнулась. Что же ты так мрачен, Мудрейший?

– Ты забыла указ об отмене налогов в пограничных селениях – я же его и предложил несколько лет назад?

Мааха о нём и не подумала. Когда сын начал восстание, она посчитала, что достигнуто главное: поднялось самое сильное из ивримских племён, Йеѓуда – родное племя короля, на которое он привык полагаться.

– Так вот, – продолжал Ахитофель, – теперь Давид оказался среди самых верных подданных. Они будут верно служить ему в благодарность за тот указ. Поняла?

– Поняла. Но думаю, ты переоцениваешь силу наших врагов.

Ахитофель наклонился к Маахе.

– Приди на наш совет и поддержи меня, королева. Нужно бросить в погоню все силы, какие у нас есть и немедленно. Преследовать безжалостно! А биньяминитов Гильада можешь приписать отныне к нашим злейшим врагам.

Когда Ахитофель вышел, Мааха ещё раз обдумала положение. Душа её ликовала, ощущая, что отныне не так важно, когда отправить погоню, немедленно или через несколько дней, потому что главное уже сделано: теперь у иврим новый король – послушный ей сын Авшалом.

Мааха вышла в сад рядом с домом, присела на камень, провела рукой по траве и рассмеялась По донесениям вестовых, всё идёт прекрасно. Толпы народа со всего Кнаана направляются в Город Давида выразить преданность молодому королю. А с Давидом кто? Зря Ахитофель разнервничался и портит настроение другим.

Ещё ей сообщили, что шестьсот солдат-иврим из Гата пришли на службу к Давиду как раз в день начала восстания. Но что значат ещё шестьсот человек по сравнению с ополчением всех иврим!

Мааха увидела, как из дома Авшалома вышел, покачиваясь, Ахитофель Мудрейший. Ему подвели мула, но советник попросил осла. Значит, не торопится к себе в Гило. Странно. Она подошла к Мудрейшему, хотела извиниться за то, что не пришла на совет, но, посмотрев на его лицо, перепугалась. Она заставила себя улыбнуться, прикоснулась к его щеке и ласково спросила:

– Что с тобой, Ахитофель? Наверное, не приняли какой-нибудь твой совет? Стоит ли огорчаться! Весь народ пойдёт воевать за Авшалома. А кто с Давидом?

– С ним помазанье Божье! – выкрикнул советник. – А-а! Не понять вам всем, что случилось! – Он махнул рукой и потянул осла за узду. Но прежде, чем уехать, вернулся, со спины осла наклонился к Маахе и произнёс: – Знаешь, почему они сегодня приняли совет Хушая не гнаться за Давидом? Потому что Господь лишил их рассудка за то, что они взбунтовались против Его помазанника.

Он уехал. Потом прибыл отрок из Гило. Его привели к Маахе – теперь ей первой сообщали новости. Мальчик, заикаясь, рассказал, что Ахитофель Мудрейший, приехав домой, побеседовал с женой и детьми, ушёл на гумно и там… повесился.

Мааха подарила отроку кольцо и отправила обратно, велев молчать.

– Я сама всё расскажу королю Авшалому.

Но не рассказала. К чему! Со дня на день начнётся поход иврим за Иордан. Когда с Давидом будет покончено, тогда она и расскажет, что Ахитофель наложил на себя руки.

А сегодня… Сегодня её вечер. Сегодня в освещённом всеми доставленными из Хеврона факелами Офеле в честь нового короля состоится праздник, для которого главное зрелище посоветовал Ахитофель, но «изюминку» придумала она, Мааха, и как жаль, что среди зрителей не будет старого идиота – её мужа Давида!

Все жители, кто не ушёл с Давидом, собрались на площади в ожидании большого веселья. Объявили, что молодой король – вон, видите, на крыше его дома поставлена специальная палатка, – будет публично пользовать наложниц Давида. Многие не верили: не посмеет! Но всё оказалось правдой. И раскинули Авшалому шатёр на кровле, и вошёл Авшалом к наложницам отца своего пред глазами всего Израиля.

Когда Авшалом спустился с крыши, друзья надели на него венок из орхидей и пронесли в носилках вокруг площади. Горожане с хохотом приветствовали его и только, когда уже заполночь расходились по домам, до людей дошёл смысл этого представления: теперь все они «повязаны». Давид никогда не простит им того, что они видели его унижение.

На следующий день мужчины, оставшиеся в городе, вступили в отряды, отправившиеся в погоню за Давидом.

Король узнал о решении своих врагов подождать с погоней, пока Авшалом не соберёт всех иврим. Оставленная Давидом цепочка верных людей сработала: Хушай передал сообщение коэнам Цадоку и Эвьятару, те со служанкой – своим сыновьям, Ахимаацу и Йонатану, прятавшимся у колодца Эйн-Рогел, а эти дождались темноты и добежали до окрестностей Бахурима, где затаился Давид, и рассказали ему, что на военном совете в доме Авшалома сказал Ахитофель Авшалому:

– Позволь, я отберу двенадцать тысяч человек и встану, и пойду в погоню за Давидом в эту же ночь. Я нападу на него, пока он утомлён и слаб, и поражу его страхом. Весь его народ разбежится, и я убью короля одного. Тогда остальные возвратятся, и наступит мир.

И понравилось это слово Авшалому и старейшинам. И сказал Авшалом:

– А теперь прошу позвать Хушая Хаарки, послушаем, что он скажет.

И пришёл Хушай, и сказал ему Авшалом:

– Вот что сказал Ахитофель. Сделать ли нам по слову его? Если нет, то скажи ты.

И ответил Хушай Авшалому:

– Не хорош совет Ахитофеля на этот раз. Ты-то знаешь отца своего и его людей. Храбры они и свирепы, как медведица, лишившаяся детей. Отец твой – человек мужественный, он и его люди не пошли сейчас спать, а скрываются в какой-нибудь пещере. И будет так: многие падут уже в начале сражения, а другие, услышав об этом, скажут: «Поразили людей Авшалома!» И тогда и храбрец с сердцем льва падёт духом, ибо весь Израиль знает, что отец твой храбр, и мужественны люди его.

Поэтому я советую собрать к тебе всех иврим от Дана до Беэр-Шевы во множестве, как морской песок, и сам ты поведёшь нас в сражение. Тогда мы пойдём на него, где бы он ни находился, и нападём на него, как падает роса на землю, и не оставим в живых ни одного из людей, которые с ним. Если же он укроется в городе, то все израилиты обнесут этот город верёвками, и стащим мы его в долину, так что не останется ни единого камешка.

И сказал Авшалом:

– Совет Хушая лучше, чем совет Ахитофеля.

И сказал Хушай Цадоку и Эвьятару:

– То-то и то-то советовал Ахитофель, а то-то и то-то советовал я. А теперь пошлите скорее сказать Давиду так: не ночуй этой ночью на равнине в пустыне, а поскорее переправься через Иордан.

И встал Давид и все люди его, и перешли они Иордан, так что до рассвета не осталось ни одного, кто не переправился бы через Иордан.

Я записываю событие за событием, чтобы они связались потом в единый рассказ. Припомнить, что за чем следует, мне всегда трудно.

Такого никогда не было в нашем народе: чтобы наследник-сын поднял меч на короля-отца! Я помечу дату для потомков: «Это случилось на двадцать шестом году правления Давида» и продолжу рассказ в назидание им.

…Если бы перед выходом из Города Давида мы заполнили все свободные места на повозках не бурдюками с водой, а нашим скарбом, нам не удалось бы двигаться без остановок. Давид с небольшим отрядом воинов шёл отдельно от обоза и войска, останавливаясь для жертвоприношений и снова догоняя своих людей. Я делал записи о встречах короля на пути в изгнание. Вот они.

Нам попался раб покойного короля Шауля, перешедший к его внуку – хромому Мериву. Я знал, что этот раб когда-то принял веру иврим и взял себе имя Йосеф, но обидевшись на Шауля, вернулся к своей общине хивви и снова стал Цивой. Два осла везли за ним повозку, нагруженную продуктами. Мне показалось, что этот Цива не ожидал встречи с королём, но, попавшись на глаза Давиду, проявил всю свою изворотливость.

– Смотрите, кто ведёт нам ослов! – заорал Иоав бен-Цруя, подзывая пальцем перепуганного раба.

Тот подошёл, и мы обнаружили на повозке: 200 хлебов и 100 связок изюма, 100 связок смокв и мех вина.

И сказал король Циве:

– Что это у тебя?

И ответил Цива:

– Ездовые ослы для королевского дома, хлеб и фрукты в пищу отрокам и вино для ослабевших.

И спросил король:

– А где же господин твой?

И ответил Цива королю:

– Он остался в Городе Давида, потому что решил, что теперь возвратится к нему королевство деда его.

И сказал король Циве:

– Тебе отойдёт всё, что у него.

И сказал Цива, кланяясь:

– Да обрету я милость короля моего!

Ни Давид, никто из нас не могли тогда предположить, какую ложь о Мериве, внуке Шауля, мы слышим. И поверили рабу.

А вот другая встреча. Когда пришёл Давид в Бахурим, оттуда вышел человек из рода Шауля по имени Шима бен-Гейра. Он швырял камни в Давида и его людей и говорил так:

– Убирайся! Убирайся вон, убийца! Обратил Господь против тебя всю кровь дома Шауля, вместо которого ты стал королём. И передал Господь королевство Авшалому, сыну твоему. А ты в беде, потому что ты – убийца!

И сказал Авишай бен-Цруя:

– Как может ругать этот мёртвый пёс господина моего, короля! Позволь, я пойду и сниму с него голову?

Но сказал король:

– Что вам до меня, сыны Цруи! Пусть ругается! Верно, Господь велел ему так: «Ругай Давида!» Если уж сын мой, который вышел из недр моих, может искать души моей, так тем более – биньяминит. Оставьте его! Может, увидит Господь унижение моё и воздаст мне добром за нынешнее его злословие.

Так шёл Давид и люди его по дороге, а Шима шёл со стороны горы навстречу ему и злословил, и кидал камни, и осыпал его прахом.

Давиду передавали все новости из оставленного им города, и, пока король и его люди добирались до Маханаима, Иоав бен-Цруя и король знали обо всех передвижениях армии Авшалома. Сперва, приняв совет Хушая, бунтовщики направились в Баал-Хацор. Здесь к ним примкнуло большое ополчение племени Менаше. Ещё два дня у разросшегося войска Авшалома заняла переправа через Иордан. За это время Давид и верные ему войска успели разбить стан в Маханаиме и начали подготовку к сражению с мятежниками.

В эти дни король узнал, как относятся к нему местные биньяминиты и те, кому он оказал милость раньше. И было, когда Давид пришёл в Маханаим, Шови из Раббы, и Махир бен-Амиэйл из Ло-Девара, и Барзилай-гиладянин из Роглим принесли постели и блюда, и глиняную посуду, и пшеницу, и ячмень, и муку, и сушёные колосья, и бобы, и чечевицу, и мёд, и масло, и сыры, и молоко, и привели овец, ибо говорили они: «Люди голодны и устали, и утомлены жаждой после дороги через пустыню.

Давид был тронут. Он узнал Барзилая – старейшину Явеш-Гильада, возглавившего когда-то вылазку за телами короля Шауля и его сыновей.

– Верно, я Барзилай, – радостно подтвердил старик. – Это меня ты благодарил после захоронения останков Шауля. Надеюсь, ты забыл ответ, который передали тебе старейшины с пророком Натаном.

– Забыл, – слукавил Давид

– И ладно, – похвалил Барзилай. – Теперь мне восемьдесят лет, толку от меня немного. А вот этого воина, моего сына Кимама, и его отряд принимай к себе. Пришёл их черёд послужить помазаннику Божьему.

Давид приветствовал молодых гильадцев, а Барзилая попросил прийти на военный совет и побольше рассказать об этих местах. Особенно про лес Эфраима.

***

Глава 21. Бой

– Дался нашему королю этот лес Эфраима! – ворчал Иоав бен-Цруя. Они с Авишаем, поджав ноги, сидели в тощей тени тамариска в середине солдатского стана. Их бойцы храпели, раскинувшись на горячей земле, и не чувствовали ползающих по лицу мух. Братьям не спалось.

– Стоит мне спросить у Барзилая про долину, как Давид перебивает меня со своим лесом, – продолжал Иоав.

– А тебе чего далась эта долина? – повернулся к нему Авишай, держа у рта флягу с водой.

– Завтра-послезавтра бой, а мы никак не выберем для него места: то ли долина Гадитов, то ли поле Наместника фараона.

– Да ведь они же рядом. Может, Давид интересуется тем лесом тоже из-за боя.

– Кто и когда воевал в лесу?!

Авишай задумался.

– Ну, верно, в лесу не воюют, – согласился он. – Но если Давид всё-таки скажет «Будем воевать в лесу», ты что, за ним не пойдёшь?

– Пойду.

– Так какая тебе разница, о чём Давид расспрашивает Барзилая! Скажи лучше, сколько стрел у тебя в запасе.

– По десять на воина. Но бой в лесу?!

– Иоав, ты ведь всегда побеждаешь.

– Конечно, я же воюю против врагов помазанника Божьего.

– Так будет и на этот раз. Давид знает, где назначить бой. Господь ему подскажет, и мы опять одержим победу.

Иоав вздохнул.

– Чует моё сердце: начинается самая паршивая война. Я её Красавчику не прощу.

Амаса предлагал двинуться той же Северной дорогой, по которой бежал Давид: по низкой седловине между горами, ведущей к Иерихону и Раббе.

– Но ведь по берегу Солёного моря короче, – недоумевал Авшалом, стараясь сосредоточиться на погоне.

– С армией-то! – поморщился Амаса. – Там горы сходят прямо к воде и не дадут пройти пастуху со стадом.

– Значит, будем действовать, как решили на военном совете: идём к Шхему на соединение с ополчением племени Эфраима, туда же подойдут отряды из наделов Нафтали и Ашера. Через северные переправы перейдём Иордан и двинемся на Маханаим. Я верно понял твоё предложение? – обратился он к Хушаю.

– Верно.

– Тогда идите, готовьте армию, – приказал Авшалом.

Оставшись один, он задумался. Запах дыма от угольницы напомнил ему Баал-Хацор, мёртвого Амнона на земле возле жаровни и своё желание умчаться оттуда и спрятаться у деда в Гешуре. Если бы Авшалом не был уверен, что Давид никогда не простит ему публичного посещения королевских наложниц, он и сейчас бросил бы старейшин племени Йеѓуды вместе с их войной и убежал бы в Гешур.

Вчера ночью ему сказали, что Ахитофель Мудрейший повесился.

Ахитофель учил его: «Решил – действуй! Нерешительные люди совершают непоправимые ошибки». Завтра утром армия пойдёт на Маханаим. Мать, которая твердит о победе, вместе с сестрой Тамар останется дома. «Скажу, что в обозе не было для них места».

Авшалом приказал принести вина, долил свой кубок и выпил. Согрелся, но руки продолжали трястись.

Двое хевронских старейшин перешёптывались между собой в углу королевской комнаты.

– Не хватало, чтобы он заболел перед походом, – проворчал один, указывая взглядом на Авшалома.

– Просто трусит, – ухмыльнулся второй. – Для нашего Красавчика это – первый в жизни поход.

Они пришли ещё до начала военного совета и сказали Авшалому, что довольны: под водительством Амасы собрана и вооружена тридцатитысячная армия.

Давид выглянул из палатки позвать кого-нибудь, кто бы помог ему закрепить на спине бронзовый панцирь. Он не надевал доспехи со времени похода на арамеев и хотел примерить их перед сражением. Я проходил мимо, и Давид меня окликнул, продолжая подгонять к поясу ножны с мечом. Я стал затягивать у него на спине кожаные завязки, а он поднимал и опускал плечи, проверяя, не мешает ли движениям панцирь. Вдруг вскрикнул.

– Рана? – догадался я.

– Да. Ты встречал когда-нибудь иври моего возраста, которого бы ни разу не задело стрелой!

Я набрал в ладонь оливкового масла и начал растирать ему шею и плечи. Давид расслабился и стал рассуждать о том, что занимало его мысли.

– Переправу через Иордан они закончат сегодня, утром пройдут равнину, переправятся через ручей Ябок, поднимутся в горы Эфраима – а там лес! Тогда они спустятся в долину Гадитов перед самым Маханаимом.

– Давид, – я не утерпел.– Ты позволишь им подойти к Маханаиму?

– Подожди, я тебе рассказываю их единственный путь сюда – другого нет Обоз они оставят на том берегу.

– Ты решил атаковать их по дороге?

– Какая уж там атака! У меня каждый боец на счету. Слушай. Сегодня их разведчики поднялись по северному склону на гору и прошли через весь лес. Люди Барзилая проследили каждый их шаг. Потом эти разведчики сидели в кустах над южным склоном гор Эфраима и рассматривали издали Маханаим и долину Гадитов между горой и нами. Они, наверняка, решили, что я хочу дать бой в долине, раз я разбил там стан и укрепляю его.

– А ты?

– А я? А я, с Божьей помощью, хочу принять их именно в лесу Эфраима.

– Бой в лесу? Всегда воевали на открытом месте.

– А мы будем сражаться в лесу. Первыми их встретят Герои.

– Думаешь, боя не избежать?

– Молю Господа, чтобы обошлось без сражения, но помню, что хевронцы пришли сюда не с миром. Моим солдатам приказано стрелять из луков из-за деревьев, но, зная иврим, не сомневаюсь, что очень скоро по всему лесу пойдёт рукопашная на мечах и копьях.

– Ты удивил меня своим замыслом, король. Да, Амаса не скоро поймёт, что происходит.

– На это я и рассчитываю. Они будут стараться пробиться к долине Гадитов, чтобы воевать там, пока разберутся, что бой уже идёт в лесу Эфраима.

– Да поможет нам Бог!

– Да поможет нам Бог! – повторил Давид.

– К тебе вестовой. Я пойду?

– Иди.

– Может, он сообщит, что Авшалом остался в Городе Давида, – пробормотал Давид, подзывая вестового.

Тот принёс весть, что сыновья коэнов, оставленные в городе, прибежали в Маханаим и просят разрешить им участвовать в сражении.

– Сперва я хочу наградить этих храбрецов и расспросить, что из дошедших сюда слухов правда и что сказки.

В это время солдат, охранявший палатку, крикнул:

– Элиам бен-Ахитофель из отряда Героев хочет говорить с тобой.

– Пусть войдёт, – поколебавшись, решил король.

– Давид, – едва войдя, начал Элиам, – я знаю, чью сторону принял отец. Отпусти меня переговорить с ним.

– Нет. Живым ты оттуда не вернёшься. Слышал, как чуть не погибли из-за верности мне сыновья коэнов?

– Пойми, я должен посмотреть в глаза отцу и спросить, почему он перешёл к Авшалому.

– А я хочу посмотреть в глаза самому бунтовщику, – поднялся Давид.– Ждать осталось недолго. Иди в свой отряд.

Попрощались, Элиам ушёл. «Не знает, что Ахитофель повесился», – думал, глядя ему вслед, Давид.

От Иоава бен-Цруи прибыл вестовой с сообщением, что запасы оружия перенесены вглубь леса. Оттуда местные молодые гильадцы будут подносить стрелы лучникам, ведущим бой.

Иоав велел оруженосцу Нахраю разбудить его, когда командиры соберутся на военный совет. Кожаные ремни на сандалиях, задубевшие от песка и солнца, не развязывались. «Надо будет приказать рабу смазать их на ночь маслом»,– подумал Иоав и сразу: «Рабу? На ночь?!» Он рассмеялся.

– Ты что, Иоав? – вскочил с камня Нахрай.

Иоав не ответил, улёгся в сандалиях на шкуру и тут же захрапел.

По стану пронеслась весть: завтра на рассвете построение и сразу идём в лес воевать с бунтовщиками.

В последнюю ночь все собрались в стане в долине Гадитов. От стана в сторону гор Эфраима шла широкая каменная стена с башнями – остаток городских стен, построенных каким-то народом, исчезнувшим ещё до прихода в Кнаан Йеѓошуа бин Нуна. Давид и его сторонники собирались возле стены, обсуждали новости из Города Давида, здесь приносились жертвы и объявлялись самые важные приказы короля и командующего.

В отрядах кинули жребий, кому заступать в охрану на эту ночь, кому подняться на стену и в сторожевую башню. И те, и другие останутся в стане, пока не поступит приказ заменить раненых и убитых.

Мне выпал жребий нести охрану стана. Придя в обоз, я взвешивал на ладони копья, проводил ногтем по бронзовым остриям наконечников, отсчитывал себе стрелы.

В звёздном свете застыли небеса, облака казались коэнами, собравшимися у огромной могильной ямы. Я догадался, что завтра будет очень плохой день. Но разве дано смертным остановить его приход!

Я направился к левитам, истово просившим Бога простить Его народ, и присоединился к молитве.

Пока я возвращался на свой пост, в прозрачном серо-чёрном небе воссияли звёзды и взошла луна. Лаяли собаки, противно пахли сложенные горой бурдюки с водой, запах плавящейся меди подсказал, что я прихожу мимо кузницы. Большинство солдат не спало. Они бродили по стану, разговаривали между собой, сидели и лежали возле костров. Отсветы пламени выхватывали из темноты места, где днём стояли палатки отрядов. Из-за духоты их сложили, и солдаты улеглись на войлочных стенах. Многие, собравшись группами, обращались к Богу, повернувшись лицом к Городу Давида, где остался Ковчег Завета, некоторые, поспав час-другой, присоединялись к группе, возглавляемой тремя войсковыми левитами, молившимися без перерыва всю эту ночь.

Я поравнялся с палатками гатийцев. Здесь было тихо, бойцы или спали, или готовили оружие. Я узнал лысого Баруха, с которым познакомился ещё в «Бочке» в Яффо. Барух славился среди гатийцев тем, что непрерывно изготавливал новые стрелы, придумывал хитрые ямы-ловушки для колесниц и улучшал ножны и колчаны. Он был готов помочь любому солдату, постоянно с чем-то возился: расплавлял, затачивал, подвязывал, и действительно, стрелы из его лука летели дальше, чем из других, а на его бронзовом шлеме и наплечниках не оставляли следа даже удары железного меча.

– Шалом, Барух! Оставь ты эти стрелы, пойди, поспи.

– Шалом, Бен-Цви! Ты прав, да уж больно душно сегодня. Не уснуть.

Возле его ног стоял филистимский кувшин с рисунком лебедя, запрокинувшего голову. Барух налил в кубок с водой немного вина и протянул мне. Я не спеша выпил кисловатую смесь, поблагодарил и пошёл дальше, размышляя, чем отличается этот стан иврим от всех других, в которых мне довелось бывать. Солдаты здесь не говорили о враге, не было у них озлобленности против бунтовщиков. Досада? Пожалуй. Из-за этого бунта я сам провёл дома всего одну ночь. Гатийцы Итая, вместо того, чтобы развезти семьи по домам и отдохнуть с дороги, отправились воевать, даже не начав распрягать обозных быков.

Наиболее решительно были настроены Герои и старые солдаты. Они всегда шли за королём, сначала за Шаулем, потом за Давидом. С Иоавом бен-Цруей они громили и пехотинцев Ахиша, и великанов, и отборные арамейские части, и «Львов» короля Эдома. Сын, поднявший меч на отца, был мерзок их душам, и неважно, что он был красавцем и говорил прекрасные слова.

Меня сменили на несколько часов, но я не смог уснуть. Лежал, рассматривая созвездия, и просил у Бога не допустить войну между иврим. Только после полуночи подул ветерок, и я, было, задремал, но тут же меня стал трясти за плечо закончивший ночную стражу солдат.

При лунном свете я обходил стан. На стене и башнях ровно горели факелы, почти все костры уже покрылись золой. Новые, на которых будут варить утреннюю кашу, должны будут разжечь позднее. Слуги-хивви таскали хворост и воду к медным котлам, поставленным на камни рядом с палаткой каждого отряда.

Разведчики, пробравшиеся в стан Амасы, донесли, что Авшалом тоже там, а не в Городе Давида, и ему готовят оружие для завтрашнего сражения. «Он же не воин!» – подумал Давид, и опять пришло чувство горя. Сказав слуге, что попытается уснуть, он ушёл за палатку, лёг и закрыл глаза. В памяти упрямо возникало лицо Авшалома и тут же расплывалось. И когда умер младенец – их с Бат-Шевой первенец, и когда он услышал, что зарезан его старший сын Амнон, перед Давидом возникало лицо Авшалома. Теперь Давида осенило: в его доме жил Ангел Смерти в образе Авшалома. «Ангел Смерти! – шептал Давид.– И с ним я хочу воевать?!» Нужно было бежать из города одному. Зачем я взял с собой всех этих людей! Бог послал за моей душой Ангела Смерти…»

Разведчики явились в палатку Иоава бен-Цруи. Им показалось, что охрана стана бунтовщиков, куда они проникли, заметила их, но даже не окликнула – пусть, мол, посмотрят, сколько войска на них идёт.

– Они уверены, что ты выбрал для сражения поле Гадитов, – сказали разведчики. – Амаса приказал своим командирам на рассвете до наступления жары пройти через лес Эфраима и, опередив Давида, выстроить армию для боя.

– А что Красавчик?

– Авшалом сказал: «Сейчас бы посоветоваться с Ахитофелем!» Амаса даже обиделся: «Кто лучше знает Иоава бен-Црую, Ахитофель или я?»

Командующий расхохотался.

***

Глава 22. Сын мой, Авшалом!

На рассвете верное Давиду войско выстроилось для жертвоприношения. Два коэна, Эвьятар и Цадок, следили за сожжением на каменном жертвеннике рассечённого левитами быка. После этого король сказал:

– Пусть помилует нас Бог

и благословит нас,

и явит нам светлое лицо своё!

Давид выглядел уверенным и бодрым, будто проспал всю эту ночь. После жертвоприношения он, было, направился в свою палатку, чтобы облачиться в доспехи, но среди солдат начался ропот. Давид вернулся. Ира бен-Икеш сказал:

– Народ говорит: «Не иди с нами, ибо если мы и обратимся в бегство, это не важно. И если даже погибнет половина из нас – даже это будет неважно, ибо есть десятки тысяч таких, как мы. Лучше, если ты станешь помогать нам отсюда.

И ответил им король:

– Что считаете лучшим, то и сделаю.

Иоав бен-Цруя, чей голос слышен был даже на берегу ручья Ябок, обратился к войску.

– Сегодня мы снимем платки. Все иврим, верные Давиду, будут с непокрытыми головами.

Он обернулся к солдату, стоявшему ближе всех.

– Как ты будешь отличать своих?

– По открытому лицу, – ответил тот.

– Правильно. И повторяю: подбирать и оказывать помощь всем раненым. Они не враги, а наши братья-иврим. Красавчик, Амаса и изменник-Ахитофель обманули их, но Бог ещё образумит этих людей.

В этот момент – я запомнил – раздался голос Давида: «Я прошу всех, ради меня, сохранить Авшалома!»

«Авшалома…» – докатилось до последнего ряда.

И сразу заговорил Авишай бен-Цруя, его тоже было хорошо слышно.

– Сейчас Кимам – сын Барзилая повторит ещё раз, где какая тропа, чтобы, не дай Бог, вы не попали в ловушку. Все слышали, какие хитрости придумал Барух из Гата? Кто не знаком с ними, пусть подойдёт к Баруху и расспросит. Узнать его не трудно: он ещё лысее меня.

По рядам солдат прокатился смех.

– А лучше всего, – продолжал Авишай, – если каждый заляжет за кустом или камнем, сложит рядом стрелы и будет стрелять. Но только по белым платкам!

Я закончил обход своего участка и стоял рядом с Давидом, провожавшим армию в лес Эфраима. Знакомые, привычные лица, не хватало духу представить, что кого-то из них видишь живым в последний раз. Солдаты разговаривали между собой и что-то кричали королю. Вот прошёл совсем близко отряд Героев. Ионадав, племянник Давида, сказал кузнецу Иоэлю:

– У меня предчувствие, что никакого боя не будет. Не поднимут они меч на братьев своих.

Кузнец обтёр потное лицо и буркнул: «Аминь!»

Давид пересчитал своих людей и поставил над ними начальников сотен и тысяч. И отправил Давид народ: треть под командованием Иоава, треть под командованием Авишая бен-Цруи и треть под командованием Итая-гатийца.

И встал он у ворот, а весь народ выходил по сотням и по тысячам.

И благословил он войско.

***

Разведчики Амасы рассказывали про удивительный лес Эфраима. После пыльных бурь Восьмого месяца даже по берегам ручья Ябок невыжженным оставался только дикий терновник. Но в выветренных расселинах гор Эфраима влага сохранялась, поэтому лес там бурно разросся и отчасти даже залечил раны прошлогоднего пожара. Густые заросли акации и ракитника стояли зелёными и свежими, среди травы и кустарника возвышались старые дубы, а у фисташковых деревьев была такая просторная крона, её так плотно перевивали папоротники и вьюны, что всадник мог проехать по лесу Эфраима только очень медленно и почти лёжа на спине мула.

– Армия же не на мулах будет перебираться через Ябок! – раздражённо перебил разведчиков Амаса. – Лес меня не интересует. Я спрашиваю, в какую сторону по утрам дует ветер с гор?

– От леса к Маханаиму.

– Вот это хорошо! – обрадовался командующий нового короля и перестал прислушиваться к рассказу разведчиков.

Те с удивлением описывали густоту и бескрайность леса, они наверняка заблудились бы, не встреться им местный охотник. Этот гильадец подкарауливал в кустах зайцев, которые приходят на рассвете слизывать с кустов росу. Он-то и вывел разведчиков обратно к северным склонам.

– Лучше бы выведали у него кратчайший путь через лес, – проворчал Амаса.

У него созрел свой замысел предстоящего сражения, который должен был привести к быстрой победе над армией короля Давида. Во время Заиорданского похода пленный арамейский командир научил Амасу новому способу ведения войны: безжалостной атаке многими дротиками.

Пока шли по равнине, было ещё прохладно, но к началу подъёма солнце успело накалить камни, покрывавшие засохшую землю на склоне горы. Потные солдаты ворчали, что руки у них заняты дротиками и при подъёме им нечем ухватиться за куст. Амаса повторял командирам, что для успеха сражения они не должны задерживаться в лесу Эфраима, а должны поскорее перейти его, спуститься в долину Гадитов и разбить там стан.

– Скорее! – кричал он.– Почему отстаёте?

Амаса усмехался, представляя, как новый король, увязавшийся за армией, поднимается в лес верхом на муле.

Глядя под ноги и мысленно выстраивая своё войско в долине, Амаса не сразу заметил, что армия остановилась на подъёме и из передних рядов доносятся крики и ругань. Рванувшись наверх, он увидел такую картину: десятка полтора воинов без щитов, но с обнажёнными мечами спокойно стояли на верху склона, явно не собираясь пропускать в лес хевронскую армию. Как все старые бойцы, Амаса сразу узнал кузнеца Иоэля, Элиама, Ионадава – словом, Героев Давида. Эти люди были известны. Но не всем. Армия, которую привели старейшины Йеѓуды, почти целиком состояла из новобранцев, а эти знали одно: если бы не Давид, их Хеврон оставался бы главным городом иврим. Перекрикивая друг друга, хевронцы призывали Героев перейти на сторону Авшалома, а те даже не отвечали – стояли в боевой позиции, выставив немного вперёд правую ногу и рисуя в воздухе над землёй круги острием меча. Только хриплый бас кузнеца Иоэля приветствовал Амасу: «А вот и сам командир предателей!»

Амаса не хуже выступавших на военном совете Ахитофеля и Хушая Хаарки знал, что исход сражения решается поведением передового отряда в первые минуты атаки. Главное сейчас – ни секунды замешательства!

– Вперёд! – крикнул он и сходу швырнул свой дротик в Элиама. Через минуту тела Героев катились вниз по склону и, когда замирали, наткнувшись на большой камень, было видно, как они истыканы дротиками. Передние ряды армии Авшалома ринулись наверх вслед за Амасой. Сам он, сжимая в кулаке второй дротик, уже бежал к кромке леса. Здесь на бунтовщиков выбежали ещё двое Героев: командир Элиэзер бен-Додо и молчаливый Хелец – телохранитель Давида. Нарушая приказ короля, эти двое, услышав крики смертельно раненых товарищей, ринулись им на помощь, даже не надев кольчуг. В руках они держали только короткие мечи.

Элиэзер бен-Додо рухнул на землю, когда дротик пущенный Амасой, вонзился ему в печень.

Хевронская армия, подгоняемая поднимавшимися от подножья горы волнами солдат, ворвалась в лес Эфраима, и тут она сразу попала под обстрел. По солдатам Амасы били из луков из-за каждого ствола дерева, из густых кустов из-за высоких валунов. Ни Амаса, ни его бойцы ещё не понимали, что это не просто засада, а главное сражение. Стремясь поскорее выйти к долине Гадитов, они вступали в яростные рукопашные с мешающими им бойцами Давида. Сражение пошло без плана и команд. Иврим с мечами в руках метались по густому и жаркому лесу, стреляли в направлении любых звуков, которыми всё чаще оказывались крики раненых или треск ветки, на которую упал подстреленный солдат. Хевронцы запутывались в лесу всё больше и больше. Они пробивались через чащу в последней надежде встретить своих или просто выбраться из проклятого леса, кричали от ярости и отчаянья, спотыкались о тела убитых и не было у них времени остановиться и сообразить, куда бежать. Им казалось, что стреляют со всех сторон; свои и чужие кричали на одном языке, и понять, к кому обращены крики о помощи, было невозможно.

Вечером в долине Гадитов Амаса собрал остатки войска, пробившегося через лес. Бойцы тяжело дышали, все были исцарапаны ветками и колючками, большинство ранено. Только теперь, с ненавистью разглядывая далёкий и тихий стан на другом конце долины, Амаса догадался, что никого там нет, что всё войско Давида билось с ним в лесу. Сейчас Рыжему нужно только спуститься вслед за разгромленной армией Авшалома и прикончить оставшихся в живых. Наверное, командующий Давида так и поступит, когда поймёт, что победил.

«Битву в лесу мог подсказать только Господь Бог! Значит, воистину, король Давид – Его помазанник, а Авшалом… Кстати, куда он девался? Струсил и ускакал обратно к обозу? А может, и вовсе в Город Давида?» – думал Амаса.

И было сражение в лесу Эфраима. И произошёл в тот день великий разгром: пало двадцать тысяч. И распространилась битва по всей той местности. И лес погубил в тот день больше народу, чем меч.

***

Когда-то праотец Яаков, возвращаясь в Землю Израиля, перенёс через Ябок своих детей, родившихся в стране Паддан-Арам. Яакова встретили ангелы, и он сказал: «Вот – стан Божий!» и нарёк это место Маханаим[18]. Теперь через заболоченный, покрытый скользкими камнями Ябок слуги перенесли молодого короля и его мула. Авшалом со своей армией шёл уничтожать Маханаим. Советники отговаривали Авшалома, просили предоставить ведение войны Амасе, натёртые ноги горели, зудело искусанное комарами тело, но златокудрый король настоял на своём и торопил слуг, не желая отстать от армии, уже начавшей подъём в гору.

За Ябоком пошла равнина, и Авшалом поскакал по ней, подбадривая бойцов взмахами руки и, конечно, улыбкой. Его привело в восторг огромное скопление мужчин, собравшихся со всей Земли Израиля воевать за него, Авшалома. В самом начале бунта, когда они с Амасой ехали из Хеврона впереди армии, ему и тогда казалось, что строй воинов за спиной доходит до края неба, а теперь, когда к иудеям присоединились ополчения ещё нескольких племён, количество его солдат удесятерилось. Какое может быть сравнение с отрядом Давида! Возможно, вся иерусалимская армия, пока добралась до Маханаима, разбежалась по стране.

Напевая и поглаживая мула по холке, улыбающийся Авшалом поднялся в гору. Лес Эфраима ему сразу не понравился: тёмный, угрюмый, он всё время гудел. Тени в нём было много, но прохлады не больше, чем внизу, у подножья горы. Авшалом придержал мула, поджидая отставших слуг и пытаясь разглядеть что-нибудь в чащобе, потом осторожно двинулся внутрь, проехал шагов сто, прислушался, откуда поднимается его армия… Откуда же она поднимается?

Он повертел головой во все стороны, нервно потянул на себя поводья, и… зацепились волосы головы его за ветви фисташкового дерева, и повис он между небом и землёй, а мул, что был под ним – ушёл.

Я участвовал в принесении жертв и проводах нашей армии, потом зашёл к себе в палатку, чтобы надеть пояс с мечом и взять колчан со стрелами, а когда вернулся на пост, увидел, что король Давид сидит между двумя воротами и не отрывает взгляда от долины Гадитов, раскинувшейся перед Маханаимом.

Я приветствовал короля, он помахал мне рукой.

Время остановилось. Я перекликался со стражниками, разговаривал с Давидом и, борясь с дремотой, вглядывался в расплывающиеся очертания покрытой лесом горы за долиной. Несколько раз со скрипом раскрывались ворота Маханаима, оттуда выходил обоз со свежей водой и направлялся к лесу.

Король поднялся и, растирая затёкшие ноги, разговаривал с пожилым стражником.

– Помнишь, как я ждал известий в Городе Давида? Тогда я тоже донимал охрану, не появился ли на дороге вестовой.

Я знал, о чём говорил король. Тогда в Город Давида вдруг ворвался слух, будто Авшалом заманил к себе в Баал-Хацор сводных братьев и всех зарезал.

– Может, господин мой король приляжет? – предложил стражник, очищая от щебня место в тени под стеной.

Давид покачал головой: нет.

Иоав, кряхтя, присел на пень. Меч сунул в ножны, обе руки прижал к груди – кололо после бега. Он приказал преследовать солдат Авшалома, сквозь одышку велел оруженосцу Нахраю:

– Беги со всеми, я догоню.

Прикрыл глаза, хватая воздух ртом, отцепил от пояса флягу, смочил горло, стало легче. Иоав пил, по груди стекал на землю пот, спина и ноги налились больной тяжестью. «Эх ты, старичок, – с ехидцей сказал себе Иоав. – Тебе не врага преследовать, а завалиться под куст, чтобы никто не видел, и постонать вволю».

Он приоткрыл веки и тут же сжал их ещё крепче.

Сколько Иоав себя помнил, столько он воевал. Жил в военном стане, учил солдат, водил их в походы, осаждал города – из боя в бой! Но то, что происходило сегодня, не принимали ни его разум, ни сердце. Лес Эфраима походил на разрытое кладбище, и не было сил глядеть на землю, но нужно было смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о труп, не полететь и не напороться на собственный меч.

Всё это были иврим, о многих он даже не знал, на чьей стороне они воевали. Но вестовые называли имена, и Иоав только подвывал, осознавая, что в лесу Эфраима полёг цвет ивримского войска. «Еаш бен-Шмая из Бейт-Галы, Уриэль бен-Зхарья, Ясиэль бен-Авнер…» Возле пня, на котором сидел Иоав, из каждого куста виднелись дорогие ему лица: вон лежит пожилой гатиец Барух, а вон…

Жар висел над лесом. Неподвижный воздух наполняла вонь, хрипы, крики раненых. «Зачем? – звучало в голове у Иоава. – Ну, зачем?!»

Он зажмурился и увидел самое ненавистное лицо: улыбающегося Красавчика Авшалома. «Это я во всём виноват! Зачем просил короля помиловать Красавчика! Лицедейку нанимал, ходил за ним в Гешур… И ведь привёл, старый дурак! Давида пожалел…»

Кто-то тряс Иоава за плечо, он открыл глаза и обернулся: Чернявый. И этот всю жизнь при армии – ещё мальчиком пристал к отряду скороходов Асаэля, брата Иоава.

– Чего тебе? – спросил командующий, удивлённый выражением испуга на смуглом лице воина.

Чернявый, заикаясь, выговорил:

– Вот, видел я, что Авшалом висит на фисташке[19].

– «Вот видел я», – передразнил Иоав. – Почему же ты не поверг его там же на землю? Я дал бы тебе десять шекелей серебра и пояс[20].

– Если бы дали мне в руки тысячу серебряных шекелей, я не поднял бы руку на королевского сына! – отрезал Чернявый, и по дерзкому тону солдата командующий понял: тот говорит правду.

Чернявый приблизил к нему прищуренные глаза и продолжал:

– При нас всех приказал король вслух тебе, Авишаю и Итаю: «Сберегите, кто бы там ни был, отрока Авшалома!» И если бы я солгал, рискуя жизнью своей, это не утаилось бы от короля, а ты, конечно, оказался бы в стороне.

Увидев, что командующий приподнимается, Чернявый отскочил, чтобы не получить оплеуху, но Иоав только крякнул, схватившись за поясницу и проговорил:

– Где он?

– Вон там, – показал Чернявый и напомнил: – Король приказал тебе взять Авшалома живым!

Командующий локтем отшвырнул солдата с тропинки и крикнул оруженосцам: за мной!

И сказал Иоав:

– Нечего мне тут мешкать с тобой!

И взял он три стрелы в руку свою и вонзил их в сердце Авшалома. Но тот оставался ещё живым в ветвях фисташкового дерева. Тогда окружили Авшаломадесять отроков-оруженосцев Иоава и поразили, и умертвили его.

И затрубил Иоав в шофар, и вернулись люди из погони, ибо Иоав пожалел народ.

Он стоял возле трупа Авшалома и слышал у себя за спиной, как по лесу бегут сюда, на поляну солдаты и останавливаются, притихшие, увидев поверженного на землю сына Давида. Иоав бен-Цруя носком сапога столкнул тело Красавчика в яму и кинул в неё камень. То же стали делать его оруженосцы. Яма быстро заполнилась доверху.

Иоав вышел из оцепенения и обернулся к солдатам.

– Победа! – заорал он. – С Божьей помощью мы их одолели!

Сигнал шофара и разнёсшийся по лесу слух о смерти сына Давида сделали своё дело. Солдаты сбегались к могиле Авшалома. Толпа на поляне росла с каждой минутой.

– Кто же известит короля о победе? – спросил командующий.

Ахимаац бен-Цадок сказал:

– Позволь, я побегу и извещу короля, что Господь судом своим избавил его от руки врагов.

Но Иоав ответил ему:

– Не бывать тебе сегодня добрым вестником. В другой раз, но не сегодня: ведь сын королевский-то умер.

И сказал Иоав Чернявому:

– Ступай ты, доложи королю, что ты видел.

И поклонился Чернявый Иоаву, и побежал.

Опять сказал Ахимаац бен-Цадок Иоаву:

– Что бы ни случилось, я тоже побегу, как Чернявый.

И сказал Иоав:

– Зачем тебе бежать, сынок, ведь у тебя весть несчастливая.

– Как бы там ни было – побегу.

Тогда сказал ему Иоав:

– Что ж, беги.

И понёсся Ахимаац по Иорданской долине, и обогнал Чернявого.

– Ну, что ты видишь, Бен-Цви? – спросил меня Давид.

– Вроде, как с той стороны горы толкают по дну Ябока большую повозку. В ней, может, оружие, а может, бурдюки с водой.

– А вестовой? Не бежит ли кто с той стороны долины? Иоав должен был уже послать вестового. Чего же он тянет?

– Нет, Давид, вестового не вижу.

И тут стражник с крепостной стены увидел, что бежит человек, и закричал, извещая Давида.

И сказал Давид:

– Если это один, то – вестник.

А тот всё ближе, ближе. Тут увидел стражник ещё одного бегущего и закричал:

– Вот бежит ещё один человек!

Король сказал:

– Это – тоже вестник.

Стражник крикнул:

– Я вижу по бегу первого, что это – Ахимаац бен-Цадок.

Король сказал:

– Ну, это – человек добрый, и весть он нам принесёт добрую. Помните, как сообщил он из Города Давида, что принят совет Хушая Харки?

И вбежал Ахимаац, и закричал:

– Мир!

Потом поклонился королю до земли и сказал:

– Благословен Бог твой, предавший тебе тех людей, которые подняли руку на господина моего, короля.

Давид перебил:

– Благополучен ли отрок Авшалом?

И ответил Ахимаац:

– Видел я большое скопление народа перед тем, как Иоав послал меня и Чернявого к тебе сюда, но я не знаю в чём дело.

И сказал король:

– Встань в сторону и постой там.

Тот отошёл и встал. И вот прибегает Чернявый и говорит:

– Да примет добрую весть господин мой король: Господь судом своим избавил тебя сегодня от руки всех, кто восстал на тебя!

И спросил король Чернявого:

– Благополучен ли отрок Авшалом?

И ответил Чернявый:

– Пусть сделается то же, что с ним, со всеми врагами моего господина, со всеми восставшими на тебя!

И содрогнулся король, и, поднимаясь в комнату над воротами, заплакал. И когда шёл, так говорил он:

– Сын мой, Авшалом! Сын мой, сын мой Авшалом! О, если бы я умер вместо тебя! Авшалом, сын мой! Сын мой!»

Я уложил Давида и сидел рядом, смачивая водой его лицо. Скоро я услышал, как, кряхтя, поднимается по лестнице старый лекарь Овадья. Он появился с учениками, несущими бальзам и примочки, и не отходил от Давида, пока тот не пришёл в себя. Король взял лекаря за руку и проговорил: «Овадья, я живой, но я – такой старый!».

И обратилась радость спасения того дня в скорбь всего народа, ибо услышал народ в тот день, что скорбит король о сыне своём. Украдкой возвращались люди в тот день в город – так крадутся те, кто стыдится бегства своего с войны.

А король закрыл лицо своё. И взывал он громким голосом:

– Сын мой, Авшалом! Сын мой, сын мой Авшалом!

И было сообщено Иоаву: вот, король плачет и скорбит об Авшаломе.

***

Глава 23. Возвращение

Иоав, рыжий командующий, грязный, исцарапанный, раздетый до пояса сидел на корточках в углу палатки, куда перенесли Давида, оглушённый его криком: «Да зачем мне она, твоя победа!»

Иоав поднялся и обвёл взглядом палатку. Тут же из неё исчезли слуги, лекари – все. Остались король и его командующий. Иоав подтащил Давида к входу.

– Смотри!

Пронесли раненых, проскрипела повозка с убитыми, их руки свешивались до земли. Простонал солдат, задев перевязанным плечом другого солдата. Пробежали помощники лекаря: у кого-то из Героев неподалёку вытаскивали из ноги наконечник дротика. Осторожно, будто стесняясь победы, прошли воины из Гильада.

– Понял? – заговорил Иоав.– Если ты не перестанешь скулить, не устроишь сегодня же благодарственного жертвоприношения и награждения победителей, то ни один не останется при тебе в эту же ночь, и будет это для тебя хуже всех бед, какие постигали тебя от юности твоей доныне.

И, как уже не раз бывало, Давид внял его словам. Он вышел к бойцам и проделал всё, что положено, от похорон убитых до допроса пленных. Потом, сидя возле ворот Маханаима, король продиктовал послание к старейшинам Йеѓуды: «Все племена спешат отнять друг у друга честь перевезти своего короля через Иордан и сопровождать его при вступлении в Город Давида. Зачем же вам быть последними при возвращении короля в дом его?»

Точно такими же были послания другим племенам, и голос Давида становился всё твёрже. Стоящие рядом командиры, Авишай, Иоав и Итай, осторожно огляделись по сторонам: может, и впрямь собрались вокруг Давида старейшины двенадцати племён?

– Вот это да-а! – протянул восхищённо Итай.

И тут Иоав подумал, что знает, кто обучил короля иврим таким хитростям. Вспомнилось лицо Маахи, её голос, просивший его, Иоава, пойти к Давиду за прощением для её сына. В один миг он понял, кто должен заплатить за то, что случилось в лесу Эфраима.

Не сказав ни слова, Иоав вышел, свистнул вестового и передал с ним приказ маленькому отряду, не участвовавшему в сражении, немедленно скакать в Город Давида и не возвращаться без королевы Маахи.

Ворвавшись в дом, где жила Мааха, солдаты никого там не нашли, но рыбыня-египтянка показала им, в какую сторону бежала хозяйка вместе с дочерью, несчастной Тамар. Отряд понёсся в Гешур. В пути они узнали, что Мааха там не появлялась, а проследовала дальше на север, к горе Хермон. Погоня переменила в одном из селений мулов и устремилась по следам королевы.

Что стало потом, неизвестно. Одни говорили, будто в ту ночь на севере началось извержение вулкана, другие – что на Хермоне случился обильный снегопад и были оползни. Как бы то ни было, Иоав так и не дождался возвращения погони.

О королеве Маахе никто больше не слышал. Следов её не сохранилось в Кнаане.

***

Солдаты из разбитой в лесном сражении армии Авшалома возвращались домой. Их встречали плачем, расспрашивали о земляках, сидели «шиву» – траур по тем, кто остался навсегда в земле за Иорданом. Потом старейшины северных племён собрались, чтобы решить, что делать дальше. Все были уверены, что Давид не простит им измены.

– Скоро здесь появится Иоав бен-Цруя, и полетят головы, – говорили старейшины.

Но усиливались и другие голоса: «Король избавил нас от врагов наших».

Споры в селениях севера, называвшихся общим именем «Израиль», заканчивались одинаково: народ приходил к своим старейшинам и говорил: «Авшалом умер на войне. Отчего же вы медлите с возвращением короля?».

И вот одни за другими посланцы северных племён направились к Иордану, чтобы первыми встретить возвращающегося Давида. Узнав об этом, король послал сказать Цадоку и Эвьятару, коэнам: «Поговорите со старейшинами Йеѓуды. И Амасе скажите: «Ведь ты – кость моя и плоть моя. Пусть сделает мне Бог любое зло, если не станешь ты при мне командующим вместо Иоава во все дни».

И склонил он к себе сердца всех мужей Йеѓуды, как одного человека.

– Ну?! – выкрикнул Иоав бен-Цруя, врываясь в палатку пророка Натана. – Может, ты и про меня сочинишь «Овечку бедняка»?

В Гильгале на берегу Иордана готовились к торжественной встрече короля, возвращавшегося в Город Давида. Неподалёку от жертвенника собрались посланцы северных племён и отдельно от них – племени Йеѓуды. Все были со своими старейшинами и коэнами. Отношения между иудеями и северянами ухудшались по мере приближения короля. Северяне кричали: «Предатели! Это вы нас втянули в свой бунт!», на что иудеи, ухмыляясь, отвечали: «Король-то наш. Он и простит нас».

Оставалось только надеяться, что общее жертвоприношение примирит иврим.

За королём Давидом послали большой плот, покрытый белоснежными шкурами, и с берега на берег протянули толстые верёвки. Посреди плота поставили деревянное, инкрустированное слоновой костью кресло египетской работы, а рядом закрепили привезённый из Города Давида королевский штандарт с вышитой золотыми нитями по алому фону львиной головой.

В это же время в Маханаим переправились через Иордан просители, король принимал их, сидя в крепостных воротах.

Первым поспешил воспользоваться праздником на обоих берегах реки Шими бен-Гейра – тот самый, кто швырял камни в короля-изгнанника, когда Давид проходил возле селения Бахурим. Теперь поспешил Шими бен-Гейра, биньяминит из Бахурим, и с ним тысяча биньяминитов навстречу королю Давиду через Иордан. Когда переправился плот, чтобы перевезти королевский дом, Шими бен-Гейра пал перед королём и сказал: «Не вменяй мне в вину, господин мой, и не вспоминай греха раба твоего в тот день, когда господин мой король уходил из Города Давида. Не принимай этого, король, к сердцу своему. Ибо я, раб твой, знаю, что согрешил, и вот нынче пришёл я первым навстречу господину моему королю».

Тут вмешался Авишай бен-Цруя и спросил: «Неужели не будет предан смерти Шими, который ругал помазанника Господня?!»

Но ответил ему Давид: «Вам-то какое до меня дело, сыновья Цруи! Вы ещё будете мне помехой! Сегодня ли умерщвлять человека в Земле Израиля? Отныне я – король над Израилем!»

А Шими он сказал: «Не умрёшь ты».

Я сидел в тени, разглаживая кусок кожи тупым концом палочки, вырезанной из акации.

– Бен-Цви, – толкнул меня Авишай бен-Цруя, – запиши: сегодня наш король судил не по справедливости, а по злобе на брата моего, Иоава.

Между тем, люди шли и шли к Давиду. Цива, слуга дома Шауля, с пятнадцатью сыновьями и двадцатью рабами переправился через Иордан для встречи с королём. И Мерив, внук Шауля, пришёл, чтобы встретиться с королём. Он не омывал ног своих и не правил усов своих, и одежды свои не мыл с того дня, как ушёл король и до того дня, как тот благополучно возвратился. Но когда пришёл он, чтобы встретить короля, возвращающегося в Город Давида, тот спросил:

– Почему же не пошёл ты со мною, Мерив?

И ответил он:

– Господин мой король, слуга мой обманул меня. Сказал я, раб твой: «Оседлаю ослицу и отправлюсь на ней верхом вместе с королём, ибо хром раб твой». А он оклеветал меня перед господином моим. Но король, господин мой, подобен ангелу Божьему. Поступай же, как тебе будет угодно. Ты поместил раба своего среди тех, кто ест за твоим столом – какое же ещё право я имею жаловаться!

Король прервал Мерива:

– К чему эти слова! Я говорю: ты и Цива разделите между собой поле.

Наступила тишина. Те, кто оказался поблизости от короля, опустили взгляды. Не было такого в Земле Израиля, чтобы судья решал дело не в пользу одной из сторон. Наследство Шауля пополам с рабом?!

Тут мы услышали голос Мерива:

– Пусть заберёт он всё, потому что господин мой вернулся благополучно в дом свой.

С этими словами Мерив отступил в толпу, и с тех пор больше никто и никогда его не видел.

Давид был смущён, мне показалось, что он даже привстал, чтобы позвать Мерива обратно. Но тут один из героев, Ира бен-Икеш, подвёл к нему старейшину Барзилая. Барзилай был очень стар: восьмидесяти лет отроду. Он содержал короля во время пребывания того в Маханаиме, ибо был человеком весьма богатым.

И сказал король Барзилаю:

– Идём со мной, я буду содержать тебя в городе Давида.

Сказал Барзилай:

– Сколько мне лет ещё осталось жить, чтобы идти с королём в Город Давида! Восемьдесят лет мне нынче, где мне отличить хорошее от дурного! Почувствует ли раб твой, что ему дадут есть и пить? Мне ли слушать певцов и певиц! Так для чего я буду в тягость господину моему королю? Мне только перейти с королём через Иордан – за что мне ещё большая награда. Позволь же возвратиться рабу твоему. И умру я в городе своём, рядом с гробницами отца и матери моих. Вот сын мой, Кимам, пусть он отправляется с господином моим королём, и делай с ним, что тебе угодно.

И сказал король:

– Пусть идёт со мною Кимам. Я сделаю для него всё, что захочешь. И что бы ты сам ни пожелал от меня получить – я исполню.

И поцеловал король Барзилая, и благословил его, и тот возвратился домой.

Люди улыбались – перед ними был прежний король Давид.

А через несколько минут мы услышали: «Король всех иврим решил вернуться в Город Давида. С ним пойдут…»

Я взял у раба новый лоскут кожи и продолжал записывать.

В толпе, сопровождающей короля, к Иоаву подошла укутанная в шерстяной платок женщина.

– Иоав, а где же обещанная награда?

– Получишь в городе, – буркнул командующий, погруженный в свои мысли.

– Мы плохо плакали? – не отставала женщина, приноравливая шаг к шагам Иоава бен-Цруи.

– Вы ревели, как недоенные коровы, – признал командующий. – Но сейчас, добром тебя прошу, оставь меня в покое.

Женщина повела плечом и исчезла в толпе.

Вчера, перед погребением Иоав бен-Цруя долго обходил лежащие на земле тела солдат, погибших в лесу Эфраима. Он опускался на колени, вглядывался в лица, потом подошёл к закутанным в чёрные платки женщинам.

– В моей молодости, – начал Иоав,– плакальщица умела взять на себя часть беды. Не жалейте платья, рвите волосы, царапайте лицо. Если люди не поверят вашим слезам и прогонят вон, вам придётся плакать над собой. Так что подумайте, берётесь ли вы за эту работу?

Одна из плакальщиц приподняла платок, и рот у Иоава широко раскрылся: та самая, из Текоа!

– Это я, – подтвердила вдова лекаря. – И не учи нас, как оплакивать солдат

В процессии приближённых короля и жителей Маханаима, провожавших Давида к плоту, лекарь Овадья шёл рядом с королевским домоправителем Арваной, прибывшим утром из Города Давида. Овадья рассуждал вслух, иногда останавливался перевести дух и присаживался на пень. Ивусей Арвана в новом халате с широким поясом и висящим на нём ножом в золотых ножнах останавливался рядом. Мимо них проходили солдаты, прислушивались к разговору и ничего не понимали.

– Болезнь и здоровье, – говорил лекарь Овадья, – две противоположности: болезнь передаётся от больного к здоровому, а здоровье от здорового к больному – нет.

– Верно сказано, почтенный Овадья, – кивал королевский домоправитель.

Арвана помог лекарю подняться, и они вместе с толпой двинулись дальше к уже видневшемуся берегу.

На противоположной стороне Иордана споры между иудеями и северными племенами не прекращались. После того, как в Земле Израиля было объявлено о королевском прощении всех участников бунта, иудеи стали откровенно оттеснять северян от причала.

Сказали мужи иудины: «Король сродни нам».

И отвечал Израиль мужам Йеѓуды, и сказал:

– Десять племён моих у короля. Так почему унижаешь меня? Разве слово наше о возвращении короля не было первым?

Но жёстче было слово мужей иудиных, чем слово израильтян.

Посреди шествия, растянувшегося от Маханаима до берега Иордана, брели рядом два печальных, два задумчивых воина – братья Иоав и Авишай бен-Цруя. Они были хорошо знакомы с нерадостной тяжестью победы, когда армия возвращается не с отбитым у противника обозом, а с телегами, везущими раненых. На этот раз победителей ожидал не делёж добычи и рабынь, а жребий, кому извещать семьи погибших.

Вспомнили, как это было четверть века назад, после сражения иудеев с биньяминитами у гивонского водоёма. Тогда победили иудеи во главе с Авишаем и Иоавом. В Хеврон два брата возвратились, неся труп третьего – Асаэля.

Они остановились, давая толпе обтекать их. Все торопились подняться вместе с Давидом на плот, а их король и не пригласил.

– Иоав, я видел, как ты беседовал с женщиной…

– Из Текоа, – подсказал Иоав.

– Да ну! – удивился Авишай. – Та самая?

– Она. Ты что-то хотел про неё сказать?

– Взял бы ты её в жёны, нельзя же так – один да один, – сказал старший брат.

– А убьют, жена и оплачет бесплатно, по-родственному.

– Да я серьёзно, – настаивал Авишай. – Она, помнится, хорошего рода, вдова, свободная женщина. Ты всё время на войне, думаешь, дом тебе не нужен, есть палатка в стане и ладно. А дом…

– Я велел ей прийти ко мне, – перебил Иоав.– Да, она вдова, у неё много родственников, придётся просить у них разрешения, делать подарки. Что ж, надо так надо. Только не торопи меня.

– А с ней самой ты уже договорился? Она-то согласна?

– Она? Кто её знает, – Иоав пожал плечами.

– Ладно, оставим этот разговор, – сказал старший брат.– Когда празднества закончатся, приходи ко мне, поедем в Бейт-Лехем, пойдём в усыпальницу Цруи, принесём жертвы в память о наших предках.

– И помянем Асаэля, – добавил Иоав. – Вот и река, пришли. Давно я тебя не видел, Иордан…

Тела убитых захоронили в пещерах на южном берегу Кидрона. Занимались этим левиты, старшим над ними Давид назначил коэна Цадока бен-Азарию. Левиты прочесали лес Эфраима вдоль и поперёк, раненых передавали лекарям, а трупы сносили на опушку леса. Отыскивали любую частичку человеческого тела, чтобы не досталась диким зверям, чтобы всё было возвращено земле, из которой Бог сделал первого человека – Адама. Души перейдут в другие тела, души Господь создал нетленными, а о телах следовало позаботиться.

Вечером левиты продолжали поиски с факелами.

Вернувшиеся из боя солдаты свалились на землю и уснули. Левиты – нет.

Цадок бен-Азария, несмотря на молодость, не раз участвовал в боях с кочевниками, нападавшими на селение Бейт-Гала, и видел смерть. Но не такую!

Ноги отказывались двигаться. Цадок ложился на землю, закрывал глаза, но они всё равно видели головы, руки, туловища… Тогда Цадок раскрывал глаза, чтобы смотреть только на луну, на звёзды. Хотелось пойти к королю и спросить: «На что нам теперь надеяться, Давид?». Но король, по обычаю предков, сидел «шиву» по убитому сыну, ни с кем не разговаривал.

Народ устал от войны, – думал Цадок бен-Азария. – Когда иудеи и биньяминиты помирились и вместе пришли к Давиду, они надеялись, что теперь настанет покой. Перенесли в Город Давида Ковчег Завета, строили город, укрепляли его стены. И всё это время воевали: с филистимлянами, с Эдомом, с арамеями. А победили врагов – сцепились между собой. Сколько же это может продолжаться? За что наказал нас Господь? Почему Он не жалеет своего помазанника Давида? Ведь не было у короля счастья и в его доме – вон каких сыновей послал ему Бог, один страшнее другого!

Едва рассвело, помогать левитам пришли все, кто уцелел и держался на ногах. А Цадоку передали приказ: надеть праздничные одежды и идти с королём в Город Давида.

Около Гильгаля, где ширина реки составляет тридцать локтей, Давид и его соратники поднялись на плот. Простой люд должен был переправиться вброд. Как только Давид сел в кресло, плот поплыл по гладкой воде Иордана, неширокого, но ещё мощного, даже после засухи.

…В середине покрытого белыми шкурами плота восседает сам Давид. Голову его венчает золотой обруч с сияющим изумрудом, найденным аммонитянами в горах Южных пустынь. По правую руку от короля – советники во главе с Хушаем Хаарки, оба коэна и пророк Натан. По левую – сыновья, и с ними сегодня не Мерив, внук Шауля, а другой человек – Кимам бен-Барзилай. Он ещё никогда не бывал на правом берегу Иордана, не видел Города Давида, и волнение алыми пятнами проступает на его загорелом лице.

Силачи на берегу тянут верёвки, и плот медленно пересекает Иордан.

Король пожелал подняться на Масличную гору и взглянуть оттуда на город. Однажды, два десятилетия назад, у Давида, остановившегося перед захолустным ивусейским городком, перехватило дыхание, и он замер, не в силах двинуться дальше. Давид увидел в небе над Ивусом… Шехину – дух Божий. «Здесь!» – крикнул он сопровождавшим его людям.

Почувствует ли он то же самое теперь?

Тишина на плоту и на обоих берегах Иордана.

Король Давид встаёт и обращается к Богу с благодарной песней:

– Господь – моя крепость и мой спаситель.

Только Ты для меня опора!

Щит мой и рог спасенья,

Бог мой – моё убежище…[21]

Часть III. На тебя уповаю

Глава 24 Бунт. Шевы бен-Бихри

В дни осенних праздников есть предвечерний час, когда сплошная мгла ещё не обессилила небо, и оно всей своей необъятностью стискивает облака, обращая их в изменяющиеся фигуры. Среди них человек может найти картины прошлого, о котором он помнит или слышал от стариков, и предсказания на будущее. Реже – настоящее. Это – любимое время Давида. В такие часы он запрещал тревожить его по какой бы то ни было причине, боялся пропустить небесные видения, не увидеть что-то важное. «Стареет!» – перешёптывались придворные. А Давид говорил с Богом.

– Услышь, Господи, правду,

внемли крику моему,

выслушай молитву мою – она не из лживых уст <…>

Ответь мне, Боже,

склони ухо, услышь слова мои.

Яви милости Твои,

Спаситель!

Давид с домоправителем Арваной обошёл королевский дом, выясняя, что успели натворить там в его отсутствие. Ничего не уничтожили, ничего не разграбили, по-видимому, Авшалом был уверен, что скоро вернётся сюда с победой. Миновали, не заходя внутрь, комнату за комнатой, кладовую за кладовой. Давид шёл чуть впереди Арваны. Выстроившиеся вдоль стен слуги глубокими поклонами приветствовали возвратившегося хозяина. Велев Арване подождать, Давид вошёл в самую большую комнату, где на полу, до бровей прикрытые чёрными платками, сидели и ждали решения своей судьбы десять женщин, обесчещенных Авшаломом. И взял король десять женщин-наложниц, которых он оставил стеречь дом, и поместил их в Охранный дом, и содержал их, но к ним не входил. И оставались они в заключении до своей смерти. Пожизненные вдовы <…>

Вечером Давид вышёл в сад, разросшийся, прибранный. Город не был виден из-за стволов мирта и кустов шалфея, но горы в свете луны и летящих рядом с ней мелких звёзд всплывали из чёрно-зелёных пучин прибрежной долины и замирали в тишине. Из тёмной глубины тянулись к Давиду страна и люди – те, кого дал ему в управление Господь. Как ими править?

Пророк Натан повторял, что нет более достойного занятия для человека, чем размышление о своём назначении перед Богом.

Что же он должен совершить?

Густое тёмно-серое облако, меняя очертания, стало тремя бородатыми мужчинами, прижавшимися друг к другу тяжёлыми плечами. Средним был, несомненно, Давид – таким он видел себя, когда глядел в бронзовое зеркало. Слева и справа от него – братья Цруи. Волосы на их головах растрепал ветер.

Давид вспомнил повседневную картину: братья Цруи ни свет ни заря ждут его за порогом дома. Такие же серые, как каменные стены, с помятыми, заросшими лицами, немытые и нечесаные. У Авишая выпячен живот, разговаривая, он помогает себе быстрыми движениями коротеньких рук. Иоав не говорит, а цедит слова и при этом ковыряет в ушах и успевает почесать задницу. Давиду рассказали, как Иоав трижды стрелял в упор в залитое кровью тело, висящее на дереве. Теперь даже в молитвы, даже в разговоры Давида с Богом влезают хмурая, прокалённая солнцем морда Рыжего и его лук.

Облако распалось, и куски его унёс ветер. Давид продолжал думать о братьях Цруях, о худом и злющем Иоаве и рассудительном, ничего не делающем сгоряча, а потому не ведающем ошибок Авишае. У обоих были тяжёлые кулаки, оба искуснее всех владели мечом. А кто в армии учит молодых, как выбрать древко для копья, подогнать щит к левой руке, натянуть тетиву на основу лука? Всё те же братья Цруи, с которыми ты прошёл через битвы и остался жив потому, что они всегда были рядом. Вспомни великана Ишби – потомка гиганта Голиафа! Когда кончик его огромного меча уже прикоснулся к доспеху у тебя на спине, Ишби вдруг заорал, отлетел в сторону и рухнул, обливаясь кровью. Это Авишай бен-Цруя, снося всё на своём пути, примчался на помощь своему королю.

Ведь ты гордился своими командующими, ты любил братьев Цруев и просил Иру бен-Икеша повторять слова Иоава Авишаю перед сражением с арамеями: «Мужайся, брат! Мы будем твёрдо стоять за наш народ и за города Бога нашего. И пусть Господь совершит, что Ему угодно». А как преображались их лица, когда они обходили стан, подбадривая воинов перед боем! И какой искренней была их печаль, когда приходилось опознавать убитых. Если никто не мог вспомнить имени молоденького солдатика, звали командующего. Тот и видел-то бойца мельком в день прибытия в стан, но опускался на колени, долго вглядывался в мёртвое лицо, откидывая с него склеенные кровью волосы, прикасался пальцами к пробитому стрелой лбу и хрипел: «Это – Зеев бен-Ана, да будет благословенна его память…»

Давид подошёл к входу.

– Шалом, Авишай! Заходи.

Он рассказал Авишаю бен-Цруе, что велел Амасе собрать армию и преследовать бунтаря Шеву бен-Бихри, не давая тому укрыться в укрепленном городе. Авишай слушал и кивал. Он знал, что сказал король Амасе: «Собери мне иудеев в три дня, а сам возвращайся сюда». И пошёл Амаса собирать иудеев, но промедлил дольше назначенного срока.

– Ну, – сказал Давид,– чего молчишь? Амаса больше не командующий. Действуй и как можно скорее.

Авишай бен-Цруя переминался с ноги на ногу и чесал живот под рубахой.

Давид понял, чего тот ждёт.

– Можешь взять с собой, кого хочешь. Я же сказал, Амаса больше не командующий.

Авишай широко улыбнулся, буркнул: «Шалом!» и направился к выходу. Вернулся.

– Помнишь, Давид, как один бунтовщик не послушал советов Ахитофеля? Мы теперь исполним тот совет: никого не ждать, гнаться с теми силами, что у нас есть. И убьём одного только Шеву бен-Бихри. Вот так!

Оба засмеялись, и Авишай потопал к воротам, за которыми – Давид не сомневался – ожидал брат Иоав.

Преследовать Шеву бен-Бихри вышли из Города Давида люди Иоава, гатийцы и Герои. Когда они были у Голубой скалы в Гивоне, перед ними предстал Амаса. Никто не ожидал такой встречи. Солдаты остановились. Авишай соображал, как поступить, а Амаса во все глаза смотрел на солдат.

– Куда это вы? – проговорил он и засмеялся. – Ну, прямо как на войну!

– Ты собрал иудеев, как приказал король? – спросил, приближаясь к нему, Авишай.

В этот момент из первого ряда колонны выступил хорошо знакомый Амасе Рыжий и быстро направился к скале, выкрикивая на ходу:

– А может, он не хотел гнаться за Шевой бен-Бихри? Он-то знал, что Шева вёл своих людей к нему на помощь, да опоздал.

Иоав одет был в своё воинское одеяние, на котором пояс с мечом в ножнах, прикреплённых к бедру. И когда Иоав подошёл, ножны упали.

– Дурная примета! – пошутил Амаса, не заметив, что меч из упавших ножен как бы случайно задержался в руке у Рыжего.

И спросил Иоав Амасу:

– Здоров ли ты, брат мой?

И взял Иоав Амасу правой рукой за бороду, чтобы поцеловать его. И Амаса не остерёгся меча, бывшего в руке Иоава, а тот поразил его в пятое ребро. И выпали внутренности Амасы на землю, и Иоав не повторил удара. Умер Амаса.

Авишай и брат его погнались за Шевой бен-Бихри.

Но войско не двинулось с места, не в силах переступить через тело Амасы бен-Етера, лежащего в крови посреди дороги. Тогда оруженосец Авишая убрал Амасу с дороги в поле, и набросил на него плащ. И когда тот был унесён с дороги, все устремились за Иоавом, чтобы преследовать Шеву бен-Бихри. А тот уже прошёл через уделы всех племён Израиля до Авел-Бейт-Маахи. Иоав пришёл и осадил город.

Перед городом насыпали вал до верха стены, и войско Иоава начало разрушать стену, чтобы обрушить её.

Старейшины Авел-Бейт-Маахи совещались, как поступить с мятежником Шевой бен-Бихри. Древний закон гласил, что, если город окружён, и враг требует выдачи многих иврим, то сдаваться нельзя. Но если переговоры ведутся об одном иври, который приговорён королём иврим, следует посовещаться и выдать его, если он действительно беглый преступник.

На рассвете братья Цруи поднялись на штурмовой вал посмотреть на осаждённый город. В долине за их спинами просыпалась армия. В сером тумане рассмотреть что-либо было невозможно, но братья представляли себе, как солдаты в сырых от росы рубахах плетутся по одному за горячей кашей, как они складывают палатки и ругаются со стражниками, которые ходят по стану с палками и будят всех, кто прячется в надежде ещё чуть-чуть поспать. И Авишай, и Иоав знали, что рассеется туман, солнце обогреет землю и людей, и заспанные лица солдат разгладятся. И когда они ринутся на противника, ни один враг не сможет выдержать их напора.

Вдруг с городской стены закричала женщина:

– Послушайте! Послушайте! Подойди сюда, Иоав, чтобы мне поговорить с тобой.

Подошёл он к ней, и спросила женщина:

– Ты ли, Иоав?

И сказал он:

– Я.

И сказала она ему:

– Выслушай слова рыбы твоей.

И ответил он:

– Я слушаю.

И она сказала так:

– Если бы ты сперва поговорил с жителями города, всё бы уже решилось. Я из мирных и верных людей в Израиле. Ты хочешь разрушить один из наших городов? Зачем тебе губить надел Господень?

И отвечал Иоав:

– Не бывало такого, чтобы я разрушил, это неправда. Но человек с гор Эфраима по имени Шева бен-Бихри восстал на короля Давида. Выдайте его одного, и я отойду от города.

И сказала женщина Иоаву:

– Голова его будет сброшена тебе со стены.

И пришла женщина ко всему народу со своей разумной речью. И отсекли голову Шеве бен-Бихри, и сбросили её Иоаву.

И затрубил он в шофар, и отошли все от города, и возвратились в Город Давида.

Три тысячи лет я здесь не был…

Мне мешает Турецкая стена и шоссе под нею, разделившее Город Давида пополам. Я прохожу через Мусорные ворота, покупаю билет в Археологический сад, поднимаюсь на Офел и смотрю вниз. Тогда мне не мешает ничего, как будто я никогда не покидал гору Мориа и Город Давида. С террасы, где тогда стояла крепость Сион, я вижу остатки дома мальчика Йосефа, их раскопали археологи. Примерно через год после Заиорданского похода в Городе Давида случилась эпидемия – наверное, её завезли из Аммона. Смерть выкосила весь род Йосефа. В восемь лет мальчик осиротел, да ещё и остался с двумя маленькими сёстрами на руках. Разорённая эпидемией община ничем не могла ему помочь, и он, не жалуясь и ни на кого не рассчитывая, начал сам вести хозяйство, учась у взрослых, как обрабатывать землю, как сеять ячмень, как ухаживать за полем, как укрываться от холодов. Дети вместе с ним чинили дом после весенних наводнений, собирали и сушили дикие плоды и целебные травы.

И выжили. Когда через несколько лет городская община оправилась от беды, Йосеф и его сёстры уже не нуждались в помощи, не боялись ни злых духов в доме, ни грабителей. Авишай бен-Цруя взял мальчика на службу в обоз отряда Героев – это была единственная просьба Йосефа, – и сёстры стали получать каждый месяц зерно и оливковое масло, как полагается семье отрока при войске. Я и сейчас ясно вижу серьёзное лицо мальчика, его внимательные карие глаза, слышу тихую приветливую речь, вот только не могу вспомнить его судьбу. Кажется, при Шломо он ушёл из армии и стал водить караваны из Цидона в Эйлат.

***

Глава 25. Рицпа

Два года голода подряд тоже выпали на время правления старого Давида. В первый год небо над страной вдруг покрылось тучами саранчи, пожравшей всё, что было на полях и деревьях. На следующий год Господь не послал зимних дождей, и все посевы засохли.

Вымирали целые семьи, селения пустели, в наделах племён Йеѓуды и Шимона осталась половина овец. На юге поднимались все, у кого ещё были силы, и, подобно праотцам, шли в Египет. Следы их засыпаны синайским песком.

Солдаты из иноземных крепостей, охранявшие дороги Земли Израиля, бежали из Кнаана в свои страны, благополучие которых определяли не дожди, а великие невысыхающие реки: Нил, Тигр, Евфрат. Опустевшие крепости стояли открытыми, но у разбойников не было сил их разграбить.

Каждое утро Давиду сообщали, что ещё в нескольких местах колодцы вычерпаны до дна и что ещё в нескольких селениях не осталось в живых ни людей, ни скота. Во дворе королевского дома с утра собирались голодные – целыми семьями, с младенцами и стариками. «Бог поставил над нами короля, – говорили они. – Пусть Давид даст нам воды и хлеба, чтобы мы не умерли с голоду».

Ежедневно все, кто ещё держался на ногах, поднимались к жертвеннику и просили у Бога послать дождь. Давид помогал коэнам Эвьятару и Цадоку вести службу, но силы его были на исходе, и при виде умирающих от голода людей он вдруг переставал понимать, что происходит. Однажды король приказал, чтобы к нему привели главу племени хивви-гивонитов, которые по договору, заключённому с ними Йеѓошуа бин Нуном, поставляли воду и дрова для жертвенника иврим.

– Ну, – сурово спросил Давид, – где вода и где дрова?

– Король, – ответил ему хивви. – Два года нет дождя в Кнаане. Колодцы вычерпаны, деревья засохли.

– Я знаю, что в ваших тайных колодцах полно воды, а запасов дров хватит ещё на несколько лет.

Хивви задумался.

– Король, – начал он, – тебе лучше знать, что засухой вы, иврим, наказаны за грех. Спроси у своего Бога.

– Ты говоришь так, будто знаешь, за какой грех, – Давид привстал. – За какой же?

– Это не мы нарушили договор, заключённый с вашим вождём Йеѓошуа бин Нуном, а король Шауль. Когда он избивал коэнов в Нове за то, что они спрятали тебя, он заодно уничтожил и всех хивви-гивонитов, живших при новском жертвеннике.

– Нов разорил не Шауль, а князь Доэг из Эдома.

– Доэг? – хивви усмехнулся. Давид вспомнил, как вскоре после событий в Нове Доэга нашли в роще пиний с перерезанным горлом.

– Когда вы обманули Йеѓошуа бин Нуна, – сказал Давид, – и народ требовал убить всех хивви-гивонитов, Йеѓошуа сказал: «Но мы дали им слово». Вас оставили в живых, только обязали во всех поколениях поставлять иврим воду и дрова для жертвоприношений. Так или нет? Ты хочешь, чтобы я послал к вам в Гивон Иоава бен-Црую с солдатами?

– Посылай, – спокойно ответил глава племени хивви. – Иоав может вычерпать из тайных колодцев всю воду и увезти в Город Давида все дрова, которые мы запасли. Он даже может перебить всех хивви-гивонитов, как это сделал в Нове Доэг по приказу короля Шауля. Неужели ты думаешь, что так вы снимете с себя грех, за который наказал вас Бог?

– Чего же ты хочешь?

– Отдай нам внуков Шауля, раз нет в живых ни его самого, ни его сыновей. Не ищем мы ни серебра, ни золота от Шауля или дома его, ни человека, чтобы умертвить его.

– Ладно, – Давид откинулся на спинку каменного сидения и прикрыл глаза.

И взял король двух сыновей Рицпы, дочери Айи, которых она родила Шаулю, – Армония и Мефибошета – и пятерых сыновей Мейрав, дочери Шауля, которых она родила Адриэлю из Мелхолы. И выдал он их в руки гивонитам, и те повесили их на горе перед Господом. И пали они семеро вместе.

В тот год в полях Кнаана расплодилось необычно много мышей. Доев до последнего зёрнышка всё, что оставалось на токах или в ямах-хранилищах, они сражались с птицами за каждый колосок, чудом сохранившийся на полях, и, осмелев от голода, нападали огромными стаями на животных и даже на людей. Мыши хозяйничали в покинутых домах и пожирали там всё, что могли разгрызть. Но только в темноте. Едва наступало утро, мыши прятались по норам, не в силах преодолеть ужас перед светом.

Каждое утро крестьяне кто как мог добирались до поля, делали то, что положено делать во Второй месяц года, и умоляли Бога послать им дождь.

Рицпа сидела на полу, расчёсывая волосы, когда в дом вбежала её дочь – тридцатилетняя женщина с толстой косой, которую она всё время перебрасывала за спину. С порога прокричала:

– Мама! Хивви увели братьев!

Она помогла Рицпе подняться, что было не трудно: та всегда была худой, а теперь совсем отощала. Обе пошли по опустевшей Гиве к скалам на восточной окраине селения.

На ходу дочь рассказывала:

– Утром появилась толпа хивви с палками. Они вошли в дома Армония и Мефибошета. Наши собирались идти в виноградник обрезать ветки. Вдруг вижу, хивви выводят братьев со связанными руками и, не подпуская к ним никого, ведут вон туда. Вместе с хивви пришёл солдат-иудей из Города Давида с приказом короля передать сыновей Шауля гивонитам.

– Чего и ждать от предателя! – Рица плюнула на землю. Она остановилась, тяжело дыша, и оперлась на ствол акации. – Человек, который мог вступить в союз с басилевсом Филистии против своего короля, выдаёт его потомков врагам иврим. – Она обернулась к дочери. – Почему ты не побежала к страже, чтобы трубили в шофар, подняли на ноги всех мужчин селения?

– От испуга ничего не соображала, – призналась дочь. – Да и кого бы собрал шофар? Все мужчины ушли из Гивы на заработки ещё в прошлом году. Может, женщины и могли бы их отбить, да ведь, сама знаешь, мы еле таскаем ноги, а хивви – вон какие здоровенные!

Это была правда. С тех пор, как хивви-гивониты стали поставлять для жертвенников воду и дрова, они разбогатели. Не связанные ивримскими запретами, хивви ссужали население Кнаана зерном, маслом и хозяйственным инструментом, продавали рабов. За четыреста лет, пока все хивви были или дровосеками, или водоносами, они вырыли у себя в окрестностях Гивона восемь глубоких колодцев, ежегодно обновляли запасы дров и зерна в пещерах и тайниках и даже в самые засушливые годы не испытывали ни в чём нужды.

«Что нужно королю от моих сыновей? – недоумевала Рицпа. – Тихие, законопослушные. В армию идти – идут, налоги платить – платят. Не прячутся, целый день в поле или в винограднике. И семьи свои кормят, и незамужней сестре и матери помогают. Оба в отца: молчаливые, добродушные, застенчивые. Зачем понадобилось предателю посылать за ними таких врагов, как хивви-гивониты?»

Дочь вскрикнула и остановилась, зажав рот рукой. Рицпа подняла взгляд.

Прямо против жертвенника биньяминитов, на невысокой скале стояли семь виселиц. Семеро молодых мужчин со связанными руками болтались в петлях с высунутыми языками. Трое хивви, видимо, недавно закончивших своё дело, подходили к повешенным и, подпрыгнув, поправляли петли у них на шеях. Человек двадцать хивви с палками в руках окружили подножие скалы, смеялись и подбадривали своих. Поодаль собрались немногочисленные местные жители.

Рицпа окаменела, глядя в посиневшие лица: два её сына, пятеро сыновей Мейрав. Давно ли они собирались в Мелхоле, праздновали Песах, пели, шутили.

…Когда Рицпа очнулась, рядом никого не было. Только незнакомый старик, судя по одежде, не хивви, стоял, опираясь на палку.

– Их нужно похоронить, – сказала старику Рицпа. – У кого сейчас достанет сил сдвинуть камень в пещере Цейла – это в Гиве – и расчистить в ней место?

Старик покачал головой: ни у кого.

– Ты же знаешь, биньяминиты ушли на север, там за работу дают еду. Обопрись на меня, и идём отсюда, – предложил он.

– Это – мои дети, – сказала Рицпа.

– Ты, наверное, не слышала, хивви запретили хоронить этих несчастных,– пробормотал старик.

– Запретили хоронить?! – Рицпа не поверила. – По нашим законам, нет худшего греха, чем не похоронить человека.

– Я, как и ты, ничего не понимаю, – старик смотрел в землю.

Рицпа опустилась в дорожную пыль и сидела под палящим солнцем, без мыслей, без чувств. Вернулась дочь, поправила платок на голове матери, дала ей кусочек хлеба, влила в рот воду. Рицпа не пошла с ней домой в Гиву.

На скале каждый час менялся сторож-хивви, но Рицпа ни разу и не попыталась снять с виселицы тела своих сыновей. Она только взяла дерюгу и растянула её себе у той скалы, и была там от начала жатвы до того, как полились воды с неба. И не допускала до них птиц небесных днём и зверей полевых ночью.

Дождей всё не было.

Приближённым стало казаться, что Давид даже ежедневные жертвоприношения и молитвы о дожде совершает в забытьи, по привычке повторяя положенные действия и слова.

Однажды в комнате короля появился взволнованный Ира бен-Икеш.

– Король, надо что-то решить с повешенными в Гиве. Народ со всей Земли Израиля приходит посмотреть на Рицпу. Кругом голод, а ей приносят воду и хлеб.

– О ком ты говоришь, Ира?

– О наложнице Шауля Рицпе.

– Что случилось с наложницей Шауля?

– После того, как ты разрешил хивви-гивонитам повесить потомков Шауля…

– Я разрешил?! Повесить?!

– Ты, Давид. Хивви сказали тебе: «Засуха – наказание за грех Шауля». Если хочешь от неё избавиться, выдай нам его потомков».

– Но ведь хивви сказал: Не ищем мы ни серебра, ни золота от Шауля или дома его, ни человека, чтобы умертвить его, – еле выговорил Давид. – И повесили?

– Да. И не дают похоронить. Так они и провисели это лето, а Рицпа оберегала их. Стражники отказывались там ночевать. Да что хивви, шакалы ходили вокруг и выли, а подняться на скалу боялись. Из-за мышей! А она не отошла от своих детей ни на одну ночь. Теперь кости высохли…

– Ира! – Давид прикрыл ему рот рукой. – Иди немедленно к Рицпе, скажи ей, что Давид… Не надо ничего говорить. Отнеси ей еды.

Он не мог успокоиться: хивви обманули короля иврим!

Ира вернулся утром следующего дня и молча покачал головой.

– Узнав, что я – раб короля, она не пожелала даже разговаривать со мной.

– Я так и думал, – прошептал Давид. – Я так и думал.

Потом он распрямился и крикнул:

– Бная бен-Иояда! – тот появился на пороге.– Возьми самых крепких воинов, отправляйся с ними в Гиву, и чтобы завтра пещера рода Авиэля, предка Шауля и Авнера, была готова. Возьмёшь с собой десять Героев, я предупрежу Авишая. Пока ты будешь расчищать пещеру, пусть они снимут с виселиц тела, чтобы похоронить их в Гиве. Если хивви будут мешать, пускать в ход мечи. Рицпу не трогать и пальцем. Скажешь ей, что повешенных захоронят по всем обычаям иврим, что в Гиву отправлены плакальщицы и погребальщики. Ещё скажешь ей, что я приказал Иоаву бен-Цруе пойти в Хеврон и откопать там останки Авнера бен-Нера, сына его Ясиэля и Эшбаала, сына Шауля и тоже перенести в Гиву. А Авишаю бен-Цруе я прикажу идти в Явеш-Гильад и забрать оттуда останки Шауля, Йонатана, Авинадава и Малкишуа. Теперь и род Шауля, и род Авнера будут покоиться в одной погребальной пещере их деда Авиэля в Гиве. Объявить об этом по всему Кнаану, чтобы каждый, кто захочет проститься с Авнером, Шаулем и его потомками, прибыл в Гиву на третий день будущей недели. И ещё объяви, что король и все, у кого хватит сил добраться до Гивы, будут на захоронение.

Возле погребальной пещеры на окраине Гивы собрались люди со всего Кнаана. Никто не ожидал, что в такое тяжёлое время в надел племени Биньямина придёт столько народу. Горели поминальные костры, слышались рыдания плакальщиц, коэны Эвьятар и Цадок с левитами готовили жертвенник. Останки короля Шауля и его родных, прикрытые чёрной тканью, лежали у входа в пещеру. Один за другим проходили мимо них люди, произносили слова поминания и направлялись к жертвеннику.

Когда совсем стемнело, раздался шёпот: «Дочери Шауля!», и мимо останков убитых и повешенных прошли, поддерживая друг друга, две женщины в тёмных платках. Одна громко всхлипнула, припала к земле и стала целовать чёрную ткань. Другая вместе с шедшим сзади крепким седым мужчиной подняла сестру с земли и увела к жертвеннику. Через некоторое время неизвестно откуда появился и вскоре невесть куда исчез прихрамывающий человек, и все узнали: «Мерив!» Ни он, ни дочери Шауля не подошли, как другие, к тому месту, где в разорванной одежде, посыпав голову пеплом, сидел на земле король Давид.

Была ли среди множества людей Рицпа, никто потом вспомнить не мог.

С похорон король и его приближённые верхом на мулах двинулись в Город Давида. И попали под проливной дождь.

И те, кто возвращался в свои наделы, тоже оказались под первым за два года дождём, разразившимся над Кнааном. Биньяминиты, пришедшие в Гиву проститься с останками Шауля, после похорон не вернулись в северные наделы, остались дома.

Дождь прекратился, и над оживающей землёй через всё небо просияла радуга – добрый знак, который Господь подавал измученному народу.

***

Глава 26.  Дело к вечеру

Осенью тридцатого года правления Давида в страну пришло изобилие. Хранилища для зерна переполнились, на токах не было свободного места – повсюду лежали снопы. Горшечникам ещё никогда не заказывали такие большие кувшины для масла, вина и сушёных фруктов. Ячмень и маслины на всех рынках стоили гроши, зато цены на рабов поднялись: крестьяне нуждались в помощниках, чтобы колосья не успели осыпаться и перезревшие фрукты не попадали на землю. Прекрасной оказалась шерсть в том году – длинная пушистая и прочная, оттого, что овцы кормились молодой травой на лугах Шомрона и Гильада. Сыры и масло из-за Иордана были светлыми и душистыми, а прозрачный и тягучий мёд диких пчёл находили чуть ли не в каждом старом пне в лесах Галилеи, собирали всем селением, и ещё оставалось на лакомство медведям.

Налоги на содержание королевского дома, на жертвоприношение и армию и на города-убежища поступали в срок. Адорам бен-Шовав напоминал Давиду, что необходимо построить новые хранилища для зерна, заполнить оливковым маслом каменные чаны в Городе Давида и обязательно сделать продовольственные запасы в других городах Земли Израиля.

Утром третьего дня недели лекарь Овадья позвал Давида посмотреть на своих новых учеников – молодых левитов. После экзамена каждый начинающий лекарь произносил:

«– Песок, тебе дана Богом неисчислимость. Обещал Всевышний Аврааму, что потомство его будет, как песок морской, – кто сочтёт его!

Дай мне частичку от твоего множества!

Небо! Господь сотворил тебя необъятным.

Дай мне частичку от твоей необъятности.

Земля! Господь сделал тебя нерушимой.

Дай мне частичку твоей нерушимости…

Обещаю употребить всё, чем вы со мной поделитесь, только во благо людям»[22].

– Сейчас пойду к воротам Мулов, – вспомнил король. – Обещал послушать, как судит мой сын Адонияу.

Он поздравил лекаря Овадью с новыми учениками и подарил каждому ящичек для лекарств и бронзовые инструменты.

Давид шёл наверх и радовался, что никто не идёт рядом, и можно иногда присесть и отдохнуть после подъёма. Он стал поглядывать вниз, зная, что от источника Гихон должны подниматься в гору девушки с кувшинами на головах. Близились праздники урожая – сезон, называемый Радостным временем года, и каждый день на жертвенник возливали воду и молили Бога об осенних дождях и обильной росе. Девушек не было – или уже прошли, или стал совсем плохо видеть, – подумал Давид.

Осенние празднества закончились. Крестьяне возвращались на поля и в виноградники, очищали землю от камней, подрезали и подвязывали лозы, выпалывали сорняки и приносили жертвы, прося у Господа, чтобы болезни не губили растения. Пели:

– Житницы наши полны, доставляют любое зерно.

Овцы десятками тысяч на улицах наших,

быки наши тучны,

нет пролома и нет пропажи,

нету воплей на площадях у нас.

Счастлив народ, чья судьба такова!

Счастлив народ, чей господин – Бог!

Покончив с Шевой бен-Бихри, Авишай бен-Цруя передал команду Бнае бен-Иояде и отправился домой, решив провести остаток дней у себя в хозяйстве, где его сыновья обрабатывали не раз переделённое ячменное поле, а в гранатовом саду и винограднике трудились жёны Авишая, жёны его сыновей и даже внуки.

За последние годы Авишай сильно сдал, но по-прежнему управлял хозяйством многочисленной семьи, и тем родичам, кто осмеливался пропустить подрезание лозы, опоздать на очистку семян или на перевозку зерна на ток, доставалось крепко. Авишай наказывал и награждал рабов, слуг, жён и сыновей так, будто продолжал командовать своим отрядом Героев. Не стал он мягче и после семидесяти. Этот его день рождения праздновал весь Город Давида – с песнями девушек, состязаниями молодых Героев и факелами по обводу крепостной стены. Авишай бен-Цруя теперь всё больше беседовал со своими сверстниками и жаловался лекарям на ломоту в костях и слабость. Давид тоже навещал Авишая, встречался у него в гостях с Иоавом бен-Цруей, которого всюду сопровождал его оруженосец Нахрай, такой же одинокий, как и сам Иоав, с совершенно седым Ирой бен-Икешем и с едва волокущим ноги коэном Эвьятаром, уже не участвовавшим в совете при короле. В доме Авишая он видел молодых Героев, не забывавших своего бывшего командира.

Давиду хотелось застать Авишая одного, чтобы рассказать, что и у него, Давида, ноют кости, кружится голова, письма ему зачитывают громким голосом, а когда Адорам бен-Шовав появляется с ежедневным отчётом о хозяйственных делах в Земле Израиля, приходится собирать все силы, чтобы следить за его словами. В памяти Давида всё чаще звучал ворчливый голос Авишая: «Завтра мы будем ещё слабее. Дело к вечеру, друзья, дело к вечеру…»

Всю жизнь Давид верил, что он любим Господом, а мир и люди существуют для того, чтобы помогать ему славить Господа. Теперь, оказывается, Давид перестал понимать знамения: ведь нужно было сразу собрать народ и захоронить останки Шауля – тогда засуха бы и кончилась.

А люди шли и шли к нему с просьбами, доносами, жалобами. Они не знали, что ему всё уже безразлично и огорчают только свои шатающиеся зубы, глухота и дряхлость. Он часто задрёмывал в своём кресле, но тут же вскакивал, кричал: «Ури!», «Рицпа», а потом оглядывался, не слышал ли кто-нибудь из слуг или родных. Приходя к Авишаю бен-Цруе, Давид смотрел на него, слушал, а вечером у себя дома садился возле жаровни, трогал струны невеля и бормотал:

– Бог мой! Зачем Ты меня оставил!

Не удаляйся, ведь бедствие близко.

Истлели кости,

превратилась свежесть моя

в летний зной.

Сэла!

Услышь молитву мою, Господь!

Воплю моему внемли,

не будь глух к слезам моим –

чужеземец я у тебя, пришелец,

как все праотцы мои.

Отврати от меня гнев Твой,

спаси народ Свой и благослови наследие Своё.

И паси их, и возноси их вовеки!

Пусть такова будет милость Твоя, Господи,

как упование наше на Тебя.

Не отдавай меня на волю врагов.

Возрасти мне радость спасения Твоего,

духом благородным поддержи меня.

Оживи меня снова. Из бездны земной

вновь извлеки меня.

И душа, которую вызволил Ты,

и язык мой весь день возвещать станут

справедливость Твою.

Посрамлены и пристыжены будут

мои недруги.

Ликовать будет Яаков,

веселиться будет Израиль.

Как-то сидел он один, и вдруг рядом возник светящийся шар размером с человеческую голову. От шара во все стороны шли тонкие малиновые лучи, будто иголки ежа. Давид сразу понял, что это – ангел.

– Ты уже за мной? – отшатнулся Давид. – Ты пришёл забрать меня?

– Нет, – вымолвил ангел. – Смертные покидают землю, но ты не уйдёшь из Города Давида никогда. С твоей душой будут говорить здесь души твоих потомков, таких далёких, что тебе их не представить. Они станут петь твои псалмы на другую мелодию и, упоминая твоё имя, благословлять тебя.

– А моё тело? – поднял взгляд старый король. – Оно так и будет болеть и не слушаться меня?

– Уже недолго, – ответил ангел. – Ты потерпи. Уже недолго…

Сразу после осенних праздников Давида вдруг потянуло в Бейт-Лехем. Как бывало раньше, он позвал с собой земляков. Пророк Натан обрадовался: «Едем!» Неожиданно загорелся и Авишай бен-Цруя:

– Пора мне подготовить себе место в нашей погребальной пещере.

Давид с сомнением покачал головой.

– А что, – сказал Авишай, встану и потихоньку, потихоньку. Возьму с собой двух старших внуков, поедут по обе стороны от деда. Видел, какие они! Одной рукой меня вместе с ослом поднимут.

Он действительно вышел навстречу Давиду и пророку Натану рано утром, как договорились. Ковылял, опираясь на древко копья, но улыбался и был очень доволен собой. Пока поили Надёжного и нагружали обозных ослов, Авишай и его гости сидели в саду и смотрели, как поднимается солнце над Городом Давида.

Авишай просил не торопиться. Он специально выбрал для поездки самого мирного осла. Через ворота Пустыни выехали на Хевронскую дорогу, начинавшуюся от высокого берега ручья Кидрон, остановили мулов, и молодые побежали вниз наполнять бурдюки и кувшины. Потом они шумно и весело карабкались на берег. Двинулись дальше. Вскоре к ним присоединился небольшой отряд охраны. Подъехал оруженосец Нахрай и передал, что Иоав бен-Цруя в Бейт-Лехем не поедет.

Некоторое время Надёжный Давида шёл рядом с осликом Авишая, и оба седока беседовали в благодушном настроении перед посещением родного селения.

Авишай спросил, доволен ли король Героями

– И Герои новые, и командиры новые, – сказал король. – Ещё не успел привыкнуть. Бная бен-Иояда командует ими неплохо. Да ведь и он уже не молод.

– Как Бог решит, так и будет, – вздохнул Авишай. – А помнишь, Давид, как мы с тобой были солдатами у Йонатана – да будь благословенна его память? Помнишь охоту в наделе Дана?

– Ещё бы!

Впереди, оглядываясь и прислушиваясь, ехали внуки старого Героя. Давид и Авишай не заметили, как стали рассказывать и для них.

– Король Шауль гнался за нами по пустыне, а мы однажды ночью прокрались в самую середину его стана. Луна была! Никогда такой яркой её не видел.

– Смотрим, – подхватил Давид, – охрана спит сидя, солдаты лежат кругом, а в середине этого круга – сам Шауль и Авнер бен-Нер. Подтянули мы к себе их фляги и копья…

– Я шепчу тебе: Дай всажу в него копьё и не повторю удара! – перебил Авишай. – А ты! За ворот оттащил меня подальше от круга королевской охраны, а когда мы уползли от их стана и поднялись в гору, всё твердил: «Как же ты смел!»

– Что, как смел? – спросил внук Авишая, придерживая мула.

– Как смел поднять руку на помазанника Божьего! Чего ж тут непонятного? – ответил ему дед.

– А-а, – протянул второй внук.

Дорога круто пошла вниз, в долину Источников, названную так из-за родников, которые вырывались здесь из-под земли и, соединившись в ручьи и реки, орошали центральную часть Земли Израиля. На дне долины лежало широкое поле Баал-Перацим. Когда-то на этом поле иврим разгромили армию филистимского басилевса.

Перед началом спуска решили передохнуть. Внуки осторожно сняли Авишая бен-Црую с осла и усадили на валун, так чтобы вершины сосен не заслоняли противоположный крутой склон, покрытый камнями вперемежку с густым кустарником. На поверхности склона можно было рассмотреть тропы, пещеры и даже лесные ямы, из которых вытекали ручьи. Хорошо были видны и каменные террасы: широкие ступени, покрытые коричневой смесью хвои и песка. Из-под нижних ветвей сосен у подножья склона били родники, образуя ручей Лаван. По его берегам виднелись ореховые деревья и усыпанный ягодами дикий инжир. Поле огибал спокойный многоводный ручей, питающий речку Сорек. Давид, Авишай и их спутники молчали, боясь нарушить тишину в долине.

Подошла серенькая лисица, понюхала пятку Натана и не спеша вернулась в кусты.

– Говорят, наш дед убил одним копьём триста филистимлян. Это правда?

– Правда,– подтвердил Давид.

– Это копьё у нас дома, – сообщил внук Авишая. – Его не каждый двумя руками поднимет.

– Давид, а правда, что ты сочинил песню, как Авишай и его Герои побили филистимлян вот прямо здесь, на поле Баал-Перацим?

Давид кивнул

– Мы её услышим?

– Услышите, услышите, – улыбнулся Давид.

– Когда я умру, – заговорил Авишай, – не оплакивайте меня, а соберитесь у костра, как в наши молодые дни, и ты им попой, Давид. Больше ни о чём не прошу. Обещаешь?

– Обещаю.

– О семье моей позаботится Иоав, – продолжал Авишай, – своей-то у него нет, а у меня двенадцать сыновей, а внуков знаете сколько?

– Двадцать, – предположил пророк Натан.

– Тридцать два, – поправил Авишай. – Это побольше, чем у вас, хотя у меня было всего три жены, – он засмеялся, потом насупил брови и вздохнул: – Нелегко будет Иоаву разделить моё наследство на такую ораву, а придётся. Дело к вечеру, друзья, дело к вечеру.

– Я слышал, Иоав хотел взять в жёны вдову лекаря из Текоа? – спросил пророк Натан.

– Хотел, да, видно, снова передумал.

Опять наступила тишина. Солнце приближалось к середине небосвода, пора было начинать спуск, а они всё сидели и смотрели на долину Источников, где зарождались ручьи, и пышная трава окаймляла слоистые, в трещинах и порах, – камни. Трудно было представить, что на дне этой прекрасной долины они дали бой филистимской армии, от которой когда-то откупился сам фараон великого Египта, той армии, в бою с которой пал первый ивримский король – Шауль. Вот в этой долине они накинулись и буквально растерзали её, самую сильную армию на всей Плодородной Радуге. Отряды иврим неслись в атаку, подобно бешеным потокам воды, разрывающим эти склоны во время весенних наводнений. После боя здесь не оставалось ни одного валуна, неокрашенного кровью иврим и их врагов. До сих пор черна поляна, где последним сдавшимся филистимлянам разрешено было перед отступлением в Гат сжечь, по их обычаю, тела своих убитых. Мерзкий запах расходился вместе с дымом по окрестностям, но иврим не обращали на него внимания, собирая трофеи и продолжая поиски своих убитых и раненых.

– Филистимляне появились из-за леса, – рассказывал Авишай. – Видите, куда я показываю рукой? Оттуда. И под музыку прошли вот сюда, где стояли мы. А вон там они поровнялись с пещерами, не догадываясь, что в одной из них прячется Бная со своим отрядом. Наши прожили в пещерах несколько дней, поджидая филистимлян. Пили из ручья, ели инжир с дерева у самого входа в пещеру – только руку протяни. Рай, но пыль там! Через час ты уже весь покрыт с головы до ног, не отличить, где человек, где камень.

– Вот Бная и выпрыгнул, как им показалось, из могилы, – подхватил Давид. – Филистимляне – народ суеверный, и вдруг выскакивают мертвецы из своих погребальных пещер!

Перебивая друг друга, два старых человека вспоминали войну и свою молодость. Свидетелями рассказа лежали камни, в их разломах между тонкими меловыми перемычками виднелась рыхлая коричневая земля.

Заржал Надёжный, ему не терпелось начать спуск вниз, к полю битвы Баал-Перацим.

В тот день им не суждено было попасть в Бейт-Лехем. На окраине города их заметили иудеи из военного стана, располагавшегося на месте старого филистимского лагеря, и упросили присоединиться к солдатскому ужину.

«До чего же похожи все солдатские станы!» – думал Давид.

Скалу, под которой стояли палатки, разрисовали охрой то ли иудеи, то ли филистимляне, то ли кто-то до них. И солдатские рисунки были такими же, как повсюду, и разговоры за кашей – как везде.

– Говорят арамейские женщины бородатые.

– А я вот слышал, что они ядовиты. Их маленькими девочками приучают к укусам змей, и потом они не боятся яда, даже пьют его. Если арамеянка укусит солдата, тот сразу умирает.

– Меня женщины кусали только по любви, – отшучивался Авишай.

Принесли невель. Несколько солдат уже барабанили пальцами по глиняным мискам, а повар – по медному котлу. Незнакомые люди, совсем ещё молодые, они вели себя так, будто встретили товарищей: орали и требовали поскорее начать пение. Пророк Натан хотел напомнить солдатам, что перед ними король, но Давид удержал его:

– Ведь это – иудеи. Бога они почитают, а больше никого.

И он запел.

Струны невеля не могли перекрыть грохота глиняных мисок и медного звона. Но через несколько минут звучало только пение Давида. В этот вечер молодые иудеи услышали, как через их стан, где в ту пору был лагерь филистимлян, трое Героев в полдень прошли к бейт-лехемскому колодцу, зачерпнули из него шлемом воды и принесли своему командиру Давиду. Но он не стал пить эту воду, а выплеснул её на землю. «Ибо, – пел Давид, – не кровь ли это людей, рисковавших жизнью своею?»

Только на рассвете король и его спутники прибыли в Бейт-Лехем. После совсем недолгого отдыха все пошли к семейным алтарям, а потом – на общий праздник в честь прибытия короля. На следующее утро Авишай бен-Цруя, Давид и пророк Натан знакомились с новым поколением земляков.

Возвращались через три дня усталые, притихшие. Каждый думал: как хорошо, что он побывал в Бейт-Лехеме.

А в первую же ночь по возвращении в Город Давида Авишай бен-Цруя умер. Было ему восемьдесят лет.

На этот раз по дороге из Города Давида в Бейт-Лехем двигались факельщики, плакальщицы, отряд Героев, многочисленная родня, жители города. Носилки с телом Авишая лежали на плечах молодых воинов.

Пещера-усыпальница рода Бен-Цруев находилась за южной стеной Бейт-Лехема, вход в неё закрывал от диких животных тяжёлый валун. Три дня назад внуки Авишая вошли в пещеру, сдвинули к стене останки Асаэля и освободили место для деда.

Герои опустили на пол носилки, сказали положенные слова и вышли. Зажгли поминальный светильник, все по очереди входили в пещеру, прощались с Авишаем и клали у входа по камешку. После похорон вход опять завалили камнем.

Вечером Давид снова пел. Одна из его песен рассказывала о воине-иудее и его копье. Рука воина не поднялась на преследующего его короля, потому что тот был помазанником Божьим, она защитила во время битвы другого короля иврим – вот он, живой, перед вами, – и та же рука поразила триста врагов – филистимлян.

Когда возвращались с похорон, Давида догнал пророк Натан.

Толпа на мулах, осликах и пешком растянулась по старой Хевронской дороге до Города Давида. Никому не было дела до их разговора.

– Скажи,  начал пророк Натан,  кто сможет так говорить с Богом и людьми, когда ты…

– Умрешь,  подсказал Давид.  Останется Шломо, мой сын.

– Я должен с ним познакомиться, – сказал пророк Натан.

Давид ждал, зная, что сейчас будет вопрос о более важном.

– Что случилось вчера там с тобой у солдат? Ты несколько раз прерывал пение.

Давида прошиб озноб. Люди замечают, что он стал забывать слова. Давид не ответил.

Некоторое время они ехали молча. Ласковый свет иудейской осени лежал на гривах мулов, на руках и лицах собеседников, на их рубахах и оружии.

– Ты всё время думаешь о смерти, – сказал пророк Натан. – Что ж, в наши с тобой годы это понятно.

– А ты её не боишься? Разве тебе не противна мысль, что ты сгниёшь, что тебя растащат черви, так что не останется и следа?

Пророк Натан покачал головой.

– Смерти нет, Давид. Так меня учили старики, так объяснял нам пророк Шмуэль. Давай попробуем разобраться, насколько нам, смертным, это под силу, какую участь определил людям Господь. Если считать, что после смерти ничего нет, то к чему вообще всё? Что тогда для меня имеет значение, если я ни о чём не буду знать, после того, как умру?

– Почему ты замолчал? Продолжай, Натан.

– Господь дал человеку понимание, что со смертью тела жизнь не кончается. Помнишь, как поднялся наш король Шауль, когда филистимляне пошли на Землю Израиля? Не пощадил ни своей жизни, ни жизни сыновей – вечная им всем память! – хотел только одного – защитить народ. Да возьми ты любого простого человека. Один всю жизнь работает, чтобы что-то оставить детям; другой через суд требует очистить от клеветы его доброе имя; третий от себя отрывает, чтобы помочь бедным. А зачем? Он же умрёт, так не всё ли ему равно, что о нём будут говорить? Выходит, не всё равно. Значит, Бог дал нам чувствовать, что, когда тело умирает – это ещё не конец. В нашем Учении есть рассказ о смерти первосвященника Аарона: И сделал Моше так, как повелел Господь, и взошли они на гору Ор пред глазами всей общины. И снял Моше с Аарона одежды его, и умер там Аарон на вершине горы. Душа покидает одни одежды и переодевается в другие – вот и вся смерть.

У последнего перед Городом Давида родника они сошли с мулов, сожгли немного мяса и хлеба и вылили на песок воду, прося у Бога принять душу воина Авишая бен-Цруи.

***

Глава 27. В селениях иврим. Овадья

Едва окончились осенние праздники, Давид вызвал меня к себе.

– Ты ещё не рассказал мне о северных племенах. Как они живут, с кем торгуют, кто их враги? Теперь я тебя слушаю.

Мой рассказ привёл Давида в прекрасное расположение духа.

– Бен-Цви, – сказал он, поколебавшись, – послушай. За день до убийства Авнера бен-Нера мы с ним вспомнили нашу первую встречу. Представь, старый король Шауль возвращается из похода на амалекитян, войско растянулось по всему югу, трое всадников – Шауль, его оруженосец и Авнер бен-Нер – подъехали к Бейт-Лехему и видят, у костра сидит пастух лет пяти, на колене у него копьё, на поясе – праща. Звери воют и дышат совсем рядом, но свет костра даёт ощущение надёжности мира, в котором живёшь. Да горячее молоко, да лепёшка. Ты счастлив, и всё время говоришь с Богом.

– Так это был ты?

– Да.

– А когда ты поверил, что ты – помазанник? После слов пророка Шмуэля?

Давид покачал головой.

– Нет. Тогда и я, и мой отец только перепугались.

– После победы над Голиафом?

– Нет.

– После разгрома Филистии?

– Тоже нет.

– Так когда же?

– Когда услышал с неба над Ивусом Его повеление: «Здесь!» Нас было пятеро всадников из Хеврона, но оказалось, что слышу Его только я. В тот день я понял, что главный город Земли Израиля должен быть построен на месте Ивуса, на горе Мориа.

– Ты только голос с неба слышал или что-то ещё и увидел?

– Этого я описать не могу. Но с тех пор, Бен-Цви, мне кажется, что я всё время иду туда, наверх… И всё меньше боюсь уйти насовсем, – вырвалось у него.

– Сколько тебе лет, Давид?

– Шестьдесят один. Но разве это важно? – Он помолчал, потом закончил: – Хочу сделать для иврим всё, на что был помазан, и тогда уйти.

– Теперь я узнал, почему ты выбрал Ивус.

Со двора донеслись брань и команды хриплым голосом. Все поняли: командующий.

– Надоело мне! – орал Иоав бен-Цруя. – Эфраимцы ворчат, что они отправляют в армию солдат и мулов больше, чем другие. Половина племени Дана переселилась на север – иди теперь набирай там солдат! Гадиты перевели своё ополчение через Иордан, чтобы учить там молодых бойцов… Что это за армия: ни бойцов, ни мулов, ни мечей!

– Иоав! – крикнул Давид. – Зайди ко мне.

У входа показался затылок с прилипшей к нему хвоей: командующий пятился, продолжая ругаться с посланцами племён. Войдя, он поздоровался, не дожидаясь приглашения, сел к столу, закряхтел, схватившись за поясницу, закусил губу и стал наливать себе воду из кувшина. Черты его лица уже приобрели сухость, а кожа на шее обвисла и пожелтела. «Старый, – думал Давид.– Но до чего ещё крепкий! Разве можно без него обойтись, что ни прикажешь – справится!»

– Иоав, – начал он,– я решил, что армию нам надо собирать не так, как сейчас, а по числу солдат, нужных каждый месяц.

– Согласен. Как начал король Шауль, так и нужно продолжать.

– Верно. Так вот, пройдись по всей Земле Израиля и пересчитай иврим, сколько у нас мужчин от восемнадцати до сорока лет, сколько смогут племена поставлять для армии еды и оружия, где военные станы переполнены, а где еле хватает защитить от кочевников самих себя. Вернёшься – подумаем, сколько, откуда набирать в войско.

Иоав опешил. Пересчитывать иврим? Но ведь это – грех!

Он отпил воды и заговорил:

– Да умножит Господь народ свой, сколько есть его, во сто крат! И разве не все они – рабы моего короля! Так зачем требует этого господин мой? Зачем хочет ввести во грех Израиль?

Но строгим было королевское слово Иоаву.

– Пройди по всем племенам израилевым, от Дана до Беэр-Шевы, и пересчитай людей, чтобы знать мне число народа.

Отдав приказ Иоаву бен-Цруе, Давид позвал к себе Адриэла из Мелхолы, мужа Мейрав, старшей дочери Шауля. Усадив его рядом, он помолчал, потом начал:

– Я виноват перед твоей семьёй, но детей твоих, внуков Шауля, уже не вернуть.

– Не ты их повесил. Это сделали хивви-гивониты.

– И они должны быть наказаны, – Давид стукнул кулаком по столу. – Солдаты Бнаи не нашли в Гиве ни одного из вешателей, все они бежали на север. – Он помолчал и опять заговорил: – Я приказал Иоаву бен-Цруе с солдатами пройти по Земле Израиля и пересчитать всех мужчин. Они будут и обыскивать селения и города хивви, пока не найдут и не перебьют всех, кто обманул меня и повесил внуков Шауля. В Иудее говорят: «Месть – сестра Благодарности и дочь Памяти». Ты можешь пойти с Иоавом, он выделит тебе солдат.

– Хорошо, Давид, я подумаю. А теперь послушай меня. Даже не начинай пересчёт биньяминитов. Наше племя после бунта Авшалома относится ко всему, что приходит из Города Давида, с опаской. Солдатам из племени Йеѓуды лучше не входить в наши селения.

– И я подумаю, – пообещал Давид.

Наутро он приказал Итаю, командиру отряда гатийцев:

– Ты проверял посты на главных дорогах, ты и пойдёшь впереди остальных.

Через три дня отряд Иоава бен-Цруи был готов. Командующий явился к королю, доложил, что может выступить и спросил:

– Левитов тоже пересчитывать?

– Не надо, – покачал головой Давид. – И, пожалуй, биньяминитов тоже пропусти. В Мелхоле к тебе присоединится Адриэль с отрядом своих родичей. Когда будешь проходить селениями хивви, дай ему солдат и пусть поищет тех, кто повесил его сыновей в Гиве.

– Сделаю,– сказал Иоав.

И вышел Иоав, и обошёл всю Землю Израиля.

Первый дождь застал их в Ароэре – городке племени Реувена в излучине ручья Арнон у старой границы с Моавом. После переправы через Иордан, Иоав бен-Цруя, первым въехавший в селение, предложил старейшинам собраться у городских ворот. Пока его отряд разгружал обоз и поил мулов, местные детишки обегали двор за двором, оповещая жителей о появлении гостей из Города Давида. На площадь перед воротами пришли не только старейшины, но всё население Ароэра. У каждого мужчины были с собой копьё, лук и запас стрел. Жители расселись на земле, с любопытством разглядывая гостей. За спиной Иоава, опираясь на копья, стояли Герои. Командующий поднял руку, наступила тишина.

– Мир вам, славные воины племени Реувена! Прошло всего двадцать лет, а уже никто не помнит, какая война здесь у вас была, как грабил вас Моав. Вы звали на помощь короля Давида: «Моавитяне опять собрали ячмень, который мы посадили». Уважаемые реувениты, неужели я так постарел, что вы не узнаёте рыжего командующего Иоава бен-Црую?

– Узнаём, – послышались голоса. – Говори, что нужно от нас Давиду?

– Ничего! – отрезал Иоав. – Ничего королю от вас не нужно. Он рад, что у вас здесь мир и покой, что ваши пастухи ходят повсюду, не боясь, как бы их не убили и не отняли стадо.

– Если ничего не нужно, так чего ты пришёл?

– Спросить у вас, сколько воинов сможете выставить вы, наши братья-реувениты, если опять придут сюда армии из Эдома или Моава? Мне нужно доложить об этом королю.

– На войну мы пойдём все, – заверил худой старик из первого ряда. – Нужно будет, и девушки наши возьмутся за луки. Так Давиду и доложи.

– Иоав, – прошептал на ухо командующему молодой солдат. – Не беспокойся, я уже всех их пересчитал.

Иоав посмотрел на него так, что тот попятился.

– Запомни раз и навсегда, – медленно и громко произнёс командующий. – Иоав бен-Цруя никогда не станет исполнять приказы Божьего помазанника тайком.

Он обернулся к старейшинам Ароэра.

– Я жду вашего ответа. На какое число воинов племени Реувена может рассчитывать армия короля иврим?

Ответ начался, как во всех селениях.

– У иврим, – откашлявшись, сказал один из старейшин и погрозил пальцем, – пересчёт народа Божьего – большой грех. Моше, наш праотец…

– Знаю, – прервал его Иоав. – Моше велел собрать с народа по шекелю, а потом посчитал шекели. То – Моше. А я – человек военный, получил приказ от короля, Божьего помазанника, вот мы с вами и будем выполнять этот приказ.

Наступило молчание.

– А мы-то гадали, зачем к нам пожаловали солдаты, – начал старейшина во втором ряду. – Всё, что положено было из продуктов, мы отправили в Город Давида ещё на Песах. Очередь наша служить – не скоро. Зачем же они пришли?

– Вот теперь вы знаете, зачем мы пришли.

Из первого ряда поднялся старейшина Элицур.

– Кто приказал считать, тот и ответит перед Богом. А вот не принять гостей – этот грех будет на нас. Так что сначала пусть встанут мужчины от двадцати до сорока лет, и солдат из города Давида запишет, сколько у нас воинов. А потом устроим пир, как положено в племени Реувена, старшего сына Яакова.

Медленно один за другим поднимались с земли иврим города Ароэра. Настроение начало меняться, многие улыбались: отлегло!

Они переночевали в селении и остались на ежегодную послепасхальную церемонию выкупа поля. Те крестьяне, которые, продав осенний урожай, собрали средства для выкупа своего заложенного участка, обращались к суду старейшин, и суд возвращал им собственность, потому что сказано в Учении: А землю ты не продавай навечно, ибо земля – Моя.

На рассвете отряд Иоава продолжил объезд северной части надела племени Реувена. Число переписанных воинов-реувенитов перевалило за десять тысяч.

В Раббе – главном городе королевства Аммон, завоёванном когда-то братьями Цруя, Иоаву устроили торжественную встречу. Были принесены поминальные жертвы по Авишаю бен-Цруе, а потом армейские коэны просили у Бога благополучия для короля Давида. После жертвоприношения солдаты-иврим из стана окружили обоз из Города Давида, зная, что с ним прибыли подарки из дома и семейные новости.

Иоав двинулся дальше по той части Заиорданья, которая называлась Гильад. Здесь перед ним лежали наделы племён Гада и Менаше.

Старейшины гадитов легко согласились на пересчёт своих воинов. Гостей распределили по домам и оставили отдыхать.

Иоав просил устроить его в тот дом, где хранятся глиняные таблички с родословными племён иврим Гильада. Ему дали в провожатые мальчика, и тот повёл его по селению.

– Это – наш жертвенник, – рассказывал мальчик. – Видишь, под тамариском камни, обточенные только сверху – это он и есть.

Левиты готовили к жертвоприношению тушу овцы. Кровь уже вытекла, и теперь овцу рассекали на части, чтобы разложить на решётках над огнём жертвенника. Часть мяса будет сожжена, часть пойдёт левитам, остальное раздадут горожанам. Командующий поздоровался, спросил, какая это будет жертва.

– Мирная, – ответили левиты и добавили: – благодарственная, в честь вашего прихода из главного города иврим.

Левиты вернулись к своему занятию, командующий пошёл дальше. Дом семьи Эльзавада он узнал по своему мулу, привязанному к камню, видимо, мальчики привели мула короткой дорогой. Теперь они поили его и задавали ему корм. Рядом с домом стояли загон для овец и кузница.

Мальчик-проводник куда-то исчез. Иоав прошёл во двор, где вдоль стен были вкопаны большие кувшины для хранения оливкового масла предыдущего урожая, а в нишах стояли малые кувшины, куда отливали масло на день. В кувшинах же прятали от мышей зерно, бобы и горох. В нишах близ очага виднелись базальтовые ступки, пестики для растирания зерна, миски и светильники. Иоав подошёл к женщинам, снимавшим с глиняного подноса свежие хлебцы, зажмурился и шумно втянул ноздрями воздух. Женщины рассмеялись и протянули гостю хрустящий хлебец. Иоав разломал его и отправил в рот толстый мякиш. Прожевав хлеб, он спохватился и поздоровался:

– Шалом! Да пребудет с вами Господь!

– Да благословит Господь и тебя! – ответили ему.

Вскоре пришёл хозяин дома в прожжённом кожаном фартуке. «Кузнец, – определил Иоав. – Значит, таблички хранятся в доме кузнеца».

– Командующий? – изумился хозяин. – Помнишь нашу встречу под стеной Раббы, когда убили несчастного Ури?

– Не помню, – признался Иоав. – Тебя помню, а встречу нет.

– Я был помощником Иоэля, мы отливали наконечники для стрел. Меня зовут Эльзавад.

В доме кузнеца Эльзавада командующий остался на субботу. Ночью прошёл дождь, это было хорошим предзнаменованием.

Пастушеское селение Тахтим-ходши в наделе племени Менаше потерялось среди трав и буйных разноцветных кустов, прорвавшихся сквозь песок и камни. Лепестки крохотных, но обильных цветочков, называвшихся «сыновьями первого дождя», окрасили морды овец, и те казались розовыми под ярко-синим небом. От запаха шалфея у людей и мулов кружились головы, их клонило ко сну, и гостям казалось, будто они плывут к горизонту и никогда уже не вернутся к себе в Город Давида. Пастух – проводник дал каждому воину из отряда глотнуть знаменитого гильадского бальзама, и им стало легче дышать. Вскоре они въехали в селение. На плоских крышах стояли лёгкие шалаши, в которых люди укрывались от солнца. В тени окрашенных охрой стен сидели на корточках старцы и беседовали между собой.

Вечером Иоав оказался в доме человека по имени Аднах. Хозяин доил корову, рядом крутился телёнок. Корова его облизывала и не мешала дойке.

В домах селения племени Менаше солдат из Города Давида удивили кирпичи, вытесанные из песчаника и обожжённые в очагах. Иудеи делали кирпичи из глины, сушили на солнце и для кладки стен не использовали: опасались, что их разрушит дождь. Понравилось Иоаву и его солдатам и то, что дома стояли на каменных основаниях. Самые нижние валуны были скреплены известью.

Когда ехали к Дан-Яму, посланцы Давида говорили между собой о странной судьбе ивримского племени Дан. Часть его смешалась с народом Дануна, прибывшем в Кнаан с Островов. Едва окрепло первое поколение от смешанных браков, оно покинуло надел племени Дана и отправилось на север Кнаана, где основало города Ион и Дан-Ям. По пути они похитили левита Миху, поселили его у себя на новых землях и велели строго следить за исполнением поселенцами всех обычаев иврим.

Миха следил, и законы иврим здесь выполнялись строго. Но к королю Давиду стали поступать жалобы из племён Иссахара и Нафтали на то, что их соседи из Иона и Дан-Яма непрерывно затевают драки с финикийцами, а к общим заботам иврим, к нападению на них кочевников из Восточных пустынь даниты безразличны. «Они ничего не хотят знать, кроме своих кораблей», – писали Давиду старейшины из племени Нафтали.

Иоава бен-Црую в Дан-Яме приняли радушно, рассказали, как когда-то из окрестностей Яффо шестьсот мужей из семейства Данова, перепоясанных воинским оружием, пришли в Лаиш к народу спокойному и беспечному и перебили его острием меча, а город сожгли огнём. И заново они отстроили город этот, и поселились в нём, и нарекли имя городу – Дан, по имени отца своего, сына Израиля.

С тех пор мужское население «Северного Дана» выросло до тридцати тысяч человек. Его старейшины просили передать королю Давиду благословение и обещали поддержку во всех его начинаниях.

При выезде из Дан-Яма Иоава догнал вестовой и доложил, что отряд Адриэля из Мелхолы отыскал в поселениях болотных хивви тех, кто бежал туда из Гивона после расправы над потомками Шауля, и перебил их всех до единого.

– Хорошая новость, – сказал командующий. – Вернись и передай Адриэлю, что я двигаюсь дальше на север. Если захочет – пусть догоняет.

В Седьмой месяц иврим достигли северной границы территории, которой они теперь владели. Воины стояли в берёзовой роще на берегу речки Литани и разглядывали белые, сверкающие на солнце стволы и листья, похожие на наконечники стрел. На вершине горы иврим принесли в жертву овцу, благодаря Бога за помощь в исполнение приказа Давида, Божьего помазанника. Мулы дрожали от холода, солдаты надели по две рубахи и, как в пустыне, закутали лица платками. Через надел племени Ашера отряд Иоава направился к Приморскому тракту, зная, что это уже начало пути домой.

Двое молодых солдат, ехавших рядом, беседовали между собой. Их ноги торчали из-под рубах, и золотистые волоски на икрах смешивались с таким же подшёрстком на животах мулов.

– У нас в Бейт-Лехеме сейчас все на току, – сказал один и замолчал.

Оба представили, как по разложенным по земле снопам прогоняют коров. Зерно вылущивают, после провеивания собирают и, чтобы окончательно отделить от мякины, прожаривают в домашних очагах. Запахом жареных зёрен пропитывается всё: одежда, овечья шерсть, даже кожа младенцев и девушек. С ночи в очагах, на раскалённых камнях начинают выпекать хлеб, а в овальных глиняных горшках сбивают масло.

– А я бы хотел, чтобы этот поход длился как можно дольше, – откликнулся другой солдат. – Чего дома-то интересного! А здесь видишь, как живут иврим вдали от Города Давида, встречаешь другие народы. Вот скоро мы подъедем к Верхнему морю, а оно совсем не такое, как наше Солёное. Дед рассказывал, что филистимляне делают корабли и уплывают на них так далеко, что с берега их не видно.

– В Верхнем море живёт левиафан[23], – прошептал первый. – Может, мы и его увидим?

Иоав бен-Цруя был очень доволен. Ни один его воин не заболел в пути, в обозе скапливались дары племён иврим королю Давиду. Общее число сосчитанных мужчин от восемнадцати до сорока лет в племенах севера уже подходило к ста тысячам.

Иоав понимал, что это – его последний поход по Земле Израиля, последние встречи с разбросанными по всей стране боевыми товарищами. Когда отряд попадал в селение, расположенное на высоком холме, Иоав непременно проверял, хранится ли на вершине в сухой яме запас дров для быстрой передачи соседям важных сообщений при помощи костров. «Когда-нибудь вам просигналят: «Иоав бен-Цруя, командующий короля, умер», а вы передадите эту весть следующим», – приговаривал он.

Объезд надела племени Ашера они завершили в селении Хоса на самом берегу моря, напротив острова, где стоял финикийский город Цор. Пересчитав мужчин племени Ашера, Иоав с отрядом отправился в Цор, так как ему сказали, что у ворот этого города собирается самый большой рынок рабов в Кнаане. Цоряне сделали насыпь через залив от побережья к своему острову, и по ней, с опаской поглядывая на морские волны, непрерывно шли караваны верблюдов и ослов, плелись стада овец и коз. Рабы в разных местах чинили насыпь. Повсюду горели костры и продавались птичьи и черепашьи яйца, дымились горшочки с похлёбкой из рыбы и моллюсков отвратительных для иврим. У края насыпи они разглядели присыпанные песком глиняные трубы, входящие одна в другую.

– Это – водопровод, – объяснил проезжавший рядом на ослике купец. – На острове всего один колодец, и его сохраняют на случай войны. Если подойдёт сильный враг, жители быстро разрушат эту насыпь, но не останутся без воды. А в мирное время воду они получают от иврим, из горных источников, которые вокруг Хосы. Стоит вашему королю приказать, и племя Ашера оставит Цор без воды. Теперь поняли, почему Цор всегда будет другом иврим? – засмеялся купец. Потом спросил: – Вы идёте продавать или покупать?

– Не то и не другое,– ответил Иоав. – По обычаю наших отцов, мы должны постараться выкупить рабов-иврим.

– Да поможет вам Бог! – пожелал им купец. – В Цоре самые дешёвые рабы.

Он стегнул ослика верёвкой и догнал свой караван.

В Восьмом месяце, или, как его называли кнаанеи, месяце Бул, посланцы Давида были на юге Земли Израиля. Передав командование отрядом Итаю из Гата, Иоав велел ему закончить пересчёт воинов племени Шимона в Негеве, а потом ехать в Беэр-Шеву – их главный город. Сам он с двумя молодыми солдатами направился прямо туда повидать старого приятеля, лекаря Овадью. С ним он хотел поговорить о странном поведении биньяминитов из отряда Адриэля из Мелхолы после того, как они побывали в селении хивви, живущих среди болот. Мстители-биньяминиты возвратились оттуда вялыми, понурыми. Вечером они приходили последними к горшкам с похлёбкой и первыми уходили спать. Ночью, когда другие солдаты придвигались поближе к костру, с биньяминитов лил пот, а головы раскалывались от боли. Но к утру они вели себя, как ни в чём не бывало, и смеялись, когда их принимали за больных.

У Иоава бен-Цруя не было своих детей, и все отцовские чувства он перенёс на солдат – может, поэтому он и встревожился раньше других командиров. Сначала командующий говорил себе, что ничего страшного, просто биньяминиты ещё не пришли в себя после поисков хивви среди болот. Но проходили дни, и Иоаву начало казаться, что и другие воины в его отряде стали тихими и не радуются близкому возвращению домой. Через неделю он уже не сомневался, что его отряд идёт в Город Давида больным, и только несколько человек, включая его самого и Итая из Гата, здоровы. Иоав приносил жертвы на всех жертвенниках, мимо которых проходил его отряд, он то проклинал Давида за его затею, она была ему противна с самого начала, – то говорил себе, что болезнь вовсе не наказание Господа за пересчёт Его народа, что нужно, не колеблясь, выполнять приказы помазанника Божьего, и тогда солдаты сразу выздоровеют. Иоав побил лекаря отряда за беспомощность, когда тот сказал, что в Вавилоне больных привозят на городской рынок и слушают, что помогло другим при такой же болезни.

Иоаву нужно было и посоветоваться с Овадьей, и попрощаться с ним – больше не придётся бывать в Беэр-Шеве.

Возле входа в дом Овадьи, как возле каждого лекарского дома в Кнаане, росло фисташковое дерево. Издали оно казалось розовым, для иврим это было знаком зимнего, Восьмого месяца. Летом дерево стояло зелёным, а весной, в Песах, когда начинался отсчёт года, – красным, оно расцветало. По этим сочетаниям и оттенкам красок иврим умели точно узнавать, какой наступил месяц, сколько ещё продлятся холода и даже какая предстоит зима, дождливая или сухая.

Иоав больше всех деревьев любил фисташковое. В детстве, как все мальчики в Бейт-Лехеме, он слизывал с его стручков матовую смолу и жевал её. Во рту делалось прохладно, дыхание очищалось. Дети обожали орешки – фисташки, взрослые смазывали соком из листьев трещины на коже и клали древесную смолу в дупло больного зуба. Овадья ещё при короле Шауле настоял, чтобы солдаты перед сражением пили отвар из коры фисташкового дерева. «Тогда, – обещал он, – ваши раны будут заживать быстрее». Овадья считал, что фисташка помогает при любой болезни. Иоав тоже так считал. Он любил и берёг дерево возле его дома в Городе Давида, и все знали, что если командующий не в стане, значит, он сидит в тени под своей фисташкой.

Иоав привычно протянул руку, чтобы набрать розовых листочков и пожевать, пока не пройдёт сухость в горле, но, едва взглянув на дерево, отдёрнул руку: после того проклятого боя в Эфраимском лесу на каждом фисташковом дереве виделся ему повисший на волосах Красавчик.

Иоав толкнул дверь и вошёл в дом. И сразу услышал плакальщиц. Лекарь Овадья умер? Да. И иврим, собравшиеся со всей Земли Израиля, сидели по нему траур – шиву. Иоав и двое его солдат молча отыскали свободное место и присоединились к скорбящим. Посыпав голову прахом, они стали раскачиваться и молить Бога принять душу Овадьи бен-Бецалеля.

«Опоздал, – думал командующий. – И посоветоваться не пришлось, и лекарства не получил. И не попрощался. Нужно срочно послать солдат в Негев – пусть Итай немедленно ведёт отряд в Город Давида. Сам тоже поспешу, расскажу помазаннику, что случилось и пусть решает, как быть».

Поздно вечером Иоав почувствовал, что духота в доме Овадьи сделалась невыносимой. Он вышел, присел на пороге и оказался перед плывущим в лунном свете деревом. На ветке перед самым лицом Иоава из растопыренной грозди фисташек, затканной паутиной, ему улыбалась мёртвая златокудрая голова.

«Беда! – понял Иоав, покрываясь потом, – прости нас, Господи!»

***

Глава 28. Гумно Арваны

Костры просигналили из Беэр-Шевы, что Иоав бен-Цруя возвращается с бедой. Какая это беда, можно было только гадать. Этим и занялись королевские советники и жители Города Давида после того, как было объявлено, что торжественной встречи не будет.

По выражению лица вестового, принесшего с горы Гило сигналы костров, Давид понял, что близится гнев Божий. И сказал Давид Господу: Господи, прости, прошу, грех раба Твоего, ибо поступил я неразумно.

Он принёс искупительную жертву, постился и просил Бога о милосердии: Услышь меня и помилуй<…> Господь! Накажи, но не в гневе<…> Не оставляй меня, Господи, Боже мой <…>

И сказал Господь Гаду – прозорливцу Давида: «Иди и скажи Давиду – так сказал Господь: три наказания Я назначаю тебе. Избери себе одно из них, и Я свершу его над тобой».

И пришёл Гад к Давиду, и сказал ему: «Так сказал Господь, выбери себе: три года голода или три месяца уничтожаем будешь врагами твоими, и меч неприятелей твоих достанет народ твой, или три дня мора в стране, и ангел Господень, поражающий во всех пределах Израиля.

И сказал Давид Гаду: «Тяжело мне очень, но лучше попасть в руку Господа, ибо велико милосердие Его, только бы не в руки людей попасть мне!»

И в эту минуту от ворот Пустыни ветер донёс крики и шум – это возвращался Иоав бен-Цруя и его отряд. Первый раз в Городе Давида встречали армию без песен, труб и барабанов, вдоль дороги не стояли нарядные девушки, и счастливые дети не бежали впереди строя.

И навёл Господь мор на Израиль в то утро, и умерло из народа, от Дана до Беэр-Шевы семьдесят тысяч человек.

Уже третий день все иврим от мала до велика постились, приносили жертвы и молили Бога прекратить мор. Ивусеи, остававшиеся в городе, не болели, и это было явным знаком того, что Господь разгневался именно на потомков Авраама.

Ивусеи продолжали жить по-прежнему, занимались хозяйством, провеивали зерно на вершине горы – самом ветреном месте. Там находилось гумно Арваны – домоправителя короля иврим.

Давид в окружении старейшин ждал у жертвенника на площади, когда разгорится огонь. Угли дымились, но не желали давать пламя. Давид поднял глаза к вершине горы Мориа, и взгляд его встретился со взглядом ангела, стоящего в небе над гумном Арваны. Меньше секунды видел Давид ангела, но запомнил его, прижавшегося спиной и покатыми плечами к небесному своду, и меч, обнажённый в руке его, простёрт над городом.

И пали Давид и старейшины, покрытые власяницами, на лица свои. И сказал Давид Богу:

– Не я ли ввёл исчислять народ? Это я согрешил и содеял злое, а эти ягнята, что сделали они? Господи, Боже мой! Да будет рука Твоя на мне и на доме отца моего, но народ Твой не поражай.

И ангел Господень сказал Гаду, чтобы повелел он Давиду:

– Пусть поднимется и поставит жертвенник на гумне Арваны-ивусея.

И поднялся Давид по слову Гада, которое тот изрёк по слову Господа.

Арвана с сыновьями молотил пшеницу, провеивал и ссыпал зерно в сухие ямы. Это было самое большое и самое защищённое от дождя место, поэтому там хранили зерно многие ивусеи. Работы в эти дни у Арваны было много.

Вдруг обернулся Арвана и увидел ангела. Четыре сына, бывшие с Арваной, попрятались.

И пришёл Давид к Арване. И взглянул Арвана, и увидел Давида, и вышел из гумна, и поклонился Давиду лицом до земли.

И сказал Давид Арване:

– Дай мне место, занятое гумном, – я построю на нём жертвенник Господу, и прекратится мор в народе. За полную цену отдай его мне.

И ответил Арвана Давиду:

– Возьми его себе. Пусть делает господин мой, что угодно ему. Смотри, вот я отдаю быков для всесожжения и молотилы на дрова, а пшеницу – для хлебного приношения. Всё отдаю я.

Но сказал король Давид Арване:

– Нет, только за полную цену куплю я, ибо не могу принести Господу всесожжение даровое.

И дал Давид Арване за место это шестьсот шекелей золота. И построил там Давид жертвенник Господу, и вознёс всесожжения и жертвы мирные, и призвал Господа, и Он ответил ему огнём с небес на жертвенник всесожжения. И приказал Господь ангелу, и тот вернул меч в ножны свои.

В это время Давид, увидев, что Бог ответил ему на гумне Арваны-ивусея, принёс там жертвы. И сказал Давид:

– Здесь дом Господа. И это – жертвенник всесожжения Израиля.

Кончился мор, в пещерах за городской стеной похоронили умерших, принесли очистительные жертвы, и вот опять музыка и веселье в Городе Давида. Девятый месяц года, тепло и сухо. Нарядные жители семьями поднимаются на площадь в Офел – кто развлечься, а кто и показать миру красавицу-дочь. Как не попытать счастья, раз будут выбирать жену для самого Давида!

– Он же вот-вот умрёт, наш старый король, – недоумевают одни.

– Ну, так что ж, – говорят другие. – Вдове достанется всё, что положено королевской жене.

И люди спешат в Офел.

На площади уже сидят старшие сыновья Давида и старики-Герои. Их называют «последними из первых»: они начинали путь вместе с Давидом в отряде храбрых юношей под начальством Йонатана, сына Шауля. Мало их осталось, стариков, не более десяти. В почёте и довольстве они доживают свой век подле короля. Они-то и придумали найти молодую жену Давиду. И разъехались гонцы по всему Кнаану, выкрикивая: «Присылайте красавиц в Город Давида!»

Новый командир отряда Героев Бная бен-Иояда зашёл в дом командующего.

– Иоав! – закричал он с порога.– Как же так, девиц полно, одна другой краше, а ты даже не пришёл полюбоваться? Совсем старый стал что ли?

– Будто у меня других дел нет, как пялиться на баб, – проворчал командующий, а про себя подумал: «Вот, уже и на праздник не позвали!»

– Такое веселье было! – не унимался гость.– Все старые Герои, все советники собрались, а главного женолюба, Иоава бен-Цруи, нет.

Не будь это Бная бен-Иояда, всё ещё первый силач в ивримском войске, он получил бы ответ тяжёлым кулаком Иоава.

Гость посерьёзнел, огляделся по сторонам и тихо спросил:

– Неужели Давид до сих пор не простил тебе Авшалома?

– И его, и Амасу, и Авнера бен-Нера – всех простил, – заверил Иоав.– Не сомневайся, я его лучше знаю, чем вы все.

Бная снова заговорил о смотринах жены для Давида.

– Всем хотелось выдать дочь за короля. Представь: выводят девушек на показ, а у них лица открыты, волосы распущены, глаза сияют.

Иоав молчал. Он действительно хорошо изучил своего обожаемого помазанника и точно знал, чего Давид не простит ему никогда. Страха, который испытал из-за него, Иоава, когда разъярённые биньяминиты ринулась к королевскому дому, уверенные, что братья Бен-Цруи зарезали их Авнера по приказу Давида. Но об этом страхе знали двое: король и он, его командующий. Никогда и ни с кем они не говорили о том дне.

– Совсем сдурели наши старички, – хихикнул Бная. – Посоветовать королю, чтобы его согревала молодая девица!

– А что, – пожал плечами командующий, – небось, коэн наш придумал?

– Ты про Цадока?

– Нет, про Эвьятара бен-Ахимелеха.

– Эвьятара тоже не пригласили. Почему ты не спрашиваешь, кого выбрали королю в невесты?

– Ну?

– Её зовут Авишаг, она дочь старейшины племени Иссахара из Шунама. Ты помнишь этот город? Там был у филистимлян военный лагерь.

– Помню, конечно.

– Мне пора, – поднялся Бная. – Начал с сыновьями чистить колодец во дворе. Спешу. Шалом!

– Шалом.

Иоав проводил его до порога, стоял, покачиваясь с пятки на носок. Думал.

Своим «тоже» Бная выдал себя. Значит, он знал, что Иоава не пригласили. Так, так. И коэна Эвьятара не пригласили? Надо его немедленно повидать. Кажется, наш король окончательно спятил. Но прежде, чем сойти в могилу, он ещё натворит бед. А такие старики, как Иоав и Эвьятар, могут и не дождаться нового короля… Немедленно переговорить с Эвьятаром!

Иоав шагнул за порог и направился к дороге, где щипал траву его мул.

Грузный старик с запятнанным оспой лицом лежал, подперев голову. Один из двух главных коэнов иврим, Эвьятар бен-Ахимелех услышал о выборе новой жены для Давида и, узнав, что его сын, Йонатан собирается на площадь, велел ему не пялиться на красавиц, а внимательно смотреть, как поведут себя на празднике Адонияу, Шфатья и Этреам – старшие сыновья короля. Эвьятар чувствовал, что пришло время выбирать, на кого из них ставить, кто сменит Давида.

То, что сообщил ему сын, так изумило Эвьятара, что он не смог заснуть. Старший сын Давида влюбился! Может, Йонатану показалось? Но если весельчак Адонияу притих, когда появилась красавица из Шунама, и просидел, не шелохнувшись, с открытым ртом, пока она не ушла…

– У этой Авишаг такие огромные тёмно-зелёные глаза, – рассказывал Йонатан, – что не только Адонияу, весь город в неё влюбился.

Весь город не интересовал Эвьятара. Если девица покорила наследника Адонияу, тот может захотеть стать королём, не дожидаясь, пока красавица из Шунама достанется его престарелому отцу. Не наделал бы Адонияу сгоряча глупостей!

Со двора послышался топот приближающегося мула, а через несколько минут на пороге появился Иоав бен-Цруя.

– Э, да у тебя действительно ни единого седого волоса! – восхитился командующий, входя в комнату. – И неседого тоже, – и захохотал.

Эвьятар всю жизнь прожил лысым. К таким шуткам он привык. Коэн сел и, похлопав по скамье рядом с собой, предложил гостю?

– Садись, поговорим. Я ведь знаю, зачем ты пришёл. Тебя, командующего Иоава бен-Црую, не пригласили на королевский праздник! Что не верно?

– Как и тебя! – огрызнулся Иоав.

– Да, как и меня.

– Думаешь, Давиду не донесли, как твой друг Ахитофель Мудрейший просил Красавчика назначить тебя первым коэном, когда они захватили Город Давида? Чего же ты ждёшь? – выложил Иоав.

– Ничего, – покачал головой Эвьятар. – Как и тебе, убившему сына Давида и двух военачальников, Авнера и Амасу, мне нечего ждать хорошего. Но давай говорить о деле. Сегодня утром я побывал у…, – он поколебался, посмотрел гостю в глаза и медленно выговорил: – у Адонияу.

По блеску в глазах Иоава коэн понял, что их выбор наследника Давида совпал.

– Ну, и как этот мальчик?

– «Мальчику» тридцать пять лет, – заметил коэн. Иоав присвистнул. – И он влюбился.

– Ну, и что с того?

– Ты спросил бы в кого.

– Какая разница? – Иоав пожал плечами.– Ну, возьмет себе ещё одну жену.

– Возьмёт! Если дадут.

– Что ты хочешь сказать?

– А то, что этот дурачок влюбился в Авишаг из Шунама, почти уже жену Давида.

– Кто тебе сказал?

– Тот, кто был вчера на площади. Я тоже сперва не поверил и пошёл утром к Хагит – его матери. Адонияу со своей женой живёт у неё в доме.

– И что оказалось?

– Всё подтвердилось.

Помолчали.

– А девица что, и вправду так хороша?

– Мне её показали в городе. Волосы вьются, как у моей средней дочери, косы до земли. Кожа очень белая, лицо худое, бледное, а щёки румяные. В глазах будто, зелёные звёздочки. И вся она такая маленькая, нежная, смотришь, и приятно на душе становится. – Коэн вздохнул и замолчал.

Иоав засмеялся.

– Уж если ты, старичок, слюни распустил, как же Адонияу было устоять! – Он резко оборвал смех. – Эвьятар, ты понимаешь, что надо торопиться?

– Понимаю.

– Мы можем и не успеть, – Эвьятар кивнул, – и будет в Городе Давида первым коэном Цадок бен-Азария, а…

– Командующим Бная бен-Иояда, – закончил Эвьятар.– Не трать время, Иоав. Давай лучше подумаем, с чего начать. Адонияу мы пообещаем ту девицу и королевство. Кто пойдёт с нами? Нужно послать в Хеврон и пригласить старейшин нашего племени, Йеѓуды, уважить старых и пообещать молодым места при будущем короле – кому быть начальником над сборщиками шерсти, кому – над поставщиками для армии кож, мяса для жертвенника…

Поднялась луна. Рабы сменили в жаровнях угли, старики ели и снова возвращались к своему разговору.

– Мы-то не отступим, – говорил Эвьятар. – Нам терять нечего. Он не струсил бы, Адонияу.

– Верно, – соглашался Иоав. – Побеждает решительный.

Под утро они заговорили о самом важном: как поступить с Давидом?

***

Глава 29. Прощание с Хелецем

Плох Давид, совсем одряхлел и людьми тяготится. Оставили бы его в покое, укрылся бы с головой, зажмурился и в мыслях своих беседовал бы с Богом. Только с ним!

– Господи, не удаляйся!

Не скрывай лица Своего от меня,

не отвергай во гневе раба Твоего!

Опорой Ты был моей,

не оставляй меня, Бог спасения моего!

Как-то в молодости Хелец – телохранитель и безмолвная тень Давида – позвал его в своё селение в Синае. Давид до этого не бывал в селениях племени Шимона и с трудом дождался момента, когда командир Йонатан позволил им с Хелецем отлучиться на неделю из стана.

Селение лежало вдали от оживлённых дорог, до него не добирались ни арамейские, ни египетские караваны. Скала, под которой стояли палатки родичей Хелеца, была изрезана древними рисунками и письменами, которых иврим не понимали. Давиду они напомнили узоры облаков, от которых ему всегда было трудно оторвать взгляд.

Однажды Хелец поднял его на исходе ночи, и они отправились к морю. Остановились на песчаном берегу. Чёрные горы уходили отсюда в глубь пустыни, в темноту и холод. Ужас охватил двух молодых иврим: что если больше никогда не взойдёт солнце, не осветит и не обогреет землю!

Они дрожали и молились. В то утро Давид подумал: каково было Ему до первого дня творения! Страх пустоты Мира сковал Давида.

– Господи! Ты поднял из преисподней душу мою, оставил меня в живых. А теперь Ты хочешь меня погубить? – шептал он.

Если бы тут же не начался рассвет, Давид не выжил бы.

Они с Хелецем, не шевелясь, стояли возле тёмной воды. Ждали. Наконец над горами на другой стороне залива появилась золотистая дымка, потом на нижнем краю неба – зелёная полоса. Из гор за их спинами сочились холод и тьма, камни ещё отталкивали от себя тепло и свет, но лучи уже пересекли небосвод, алая точка на горизонте быстро превращалась в круг, и серебряная дорожка перебежала через море прямо к ногам Давида и Хелеца. Они оглянулись. Одна гора стала фиолетовой, другая – коричневой с малиновыми пятнами у вершины, третья осталась серой, с розоватыми склонами, спускающимися прямо в море.

Хелец исчез из памяти Давида. Теперь уже навсегда.

Из той поездки к шимонитам в Синай Давид запомнил свет. Свет, которому не нужны ни солнце, ни луна. В этом свете можно было увидеть мир – единый Божий Дом, где в воздухе живут птицы, в воде – рыбы. «Кому ещё дано населить мир такими жильцами, чтобы они держались в воздухе и не тонули в воде? – думал Давид.– Только Ему!»

– Адорам бен-Шовав пришёл просить разрешения на отмену налога в Хевроне, – доложил Ира бен-Икеш.

Он посмотрел на Давида, понял, что тот его не слышит, и вышел.

– Подождём ещё немного, – предложил он и уселся рядом с Адорамом.

Давид встал со скамьи и начал ходить по комнате. «Даже среди отступников обитает Господь, – думал он. – Господи, не удаляйся!»

В ожидании, пока можно будет говорить с Давидом, Ира бен-Икеш занимал посетителей.

– Это правда, – спросил он старика-филистимлянина, посланца правителя Гата, – что на Островах есть такой обычай: когда меч убил 99 врагов, съезжаются самые заслуженные воины и торжественно хоронят «усталый меч» в песке у моря?

– Правда. Обряд у нас происходит в полнолуние, в полночь.

Тогда Ира бен-Икеш громко, чтобы слышали все, кто ожидал приёма, спросил у посланца Гата:

– А правда, что у вас того, кто убил своего отца, кладут в мешок и – в море?

– Тоже правда.

Высокий толстый эдомец с жёлтыми зубами привёз дань из-за Иордана и хотел поговорить с Давидом. Эдомец задремал. К нему подобралась коза и стала жевать его сандалий. Эдомец проснулся и погнался за ней.

– Дай ей! – крикнул Ира бен-Икеш. – Коза, конечно, тоже Божье творение, но зачем от неё так воняет?

Заглянув в дом, он радостно обернулся к Адораму бен-Шоваву:

– Иди скорее, король принимает.

***

Глава 30. Заговор у Змеиного камня

Человек тридцать мужчин собрались на обширной поляне, в середине которой высился обломок скалы, называемый в Городе Давида «Змеиным камнем». Стояли дни праздника Суккот, одного из трёх праздников, когда принято совершать восхождение к жертвеннику на горе Мориа. Иврим шли издалека, вели с собой осликов с поклажей, каждая семья тащила на верёвке овечку, чтобы передать её левитам для принесения в жертву ради благополучия рода.

Паломники приветствовали собравшихся на поляне, поздравляли с праздниками и желали изобилия и веселия. Их приглашали присоединиться к трапезе, и многие, сойдя с дороги, шли к Змеиному камню, разгружали осликов и опускали на землю больных и стариков. Гости обводили взглядом приветливых хозяев, ели, пили и прислушивались к разговору. Вскоре они начинали понимать, что оказались среди самых знатных людей Города Давида. Тут были: командующий Иоав бен-Цруя, коэн Эвьятар, старейшины племени Йеѓуды. Не хватало только самого короля Давида. Зато были его сыновья и среди них – старший, Адонияѓу, сын Хагит. Последнее время иврим жили в ожидании, когда Давид передаст ему власть.

Адонияѓу сидел в белой рубахе, с красной шерстяной лентой на голове, издалека похожей на королевский обруч. Он так же, как Авшалом, был весьма красив, всех угощал и желал весёлых праздников.

Гости прислушивались к новостям из королевского дома.

– Так вот, – рассказывал командующий Иоав бен-Цруя, – говорили ему слуги его: «Пусть поищут для господина нашего, короля, отроковицу, чтобы она была при короле и ухаживала за ним. И пусть она лежит у груди его, и будет тепло господину нашему, королю». Живая жаровня! – Иоав подмигнул, все засмеялись.

Эвьятар, утирая слёзы, сказал:

– Вот я и говорю, каков король, таковы и советники!

Гости удивлялись тому, что слышали, и тому, как вели себя «первые при Давиде». Обратили они внимание и на то, что Адонияу не смеялся над рассказанным Иоавом, скорее напротив, был подавлен. «Расстраивается из-за немощи отца», – решили гости.

К трапезе на поляне присоединялись всё новые люди, со стороны городских ворот подвозили свежее мясо разделанных левитами овец. Гости заметили, что хозяева посматривают в сторону Города Давида и перешёптываются с прибывающими оттуда гонцами. Чего-то ждут.

Вечер и опустившаяся на окрестности темнота принесли тревогу. По всему склону горы Мориа ветер раскачивал пламя костров и факелов в руках городской стражи. Гостям хотелось продолжить путь к Городу Давида, но было неудобно оставить компанию.

К королевскому дому подошёл человек в вязанной шапочке поверх совсем белых волос. Пророк Натан, – узнала его стража.

Пророк Натан и его сторонники – их называли «люди Города Давида» – окончательно поняли, что им не одолеть противников – «хевронцев». Те открыто говорили, что Адонияу ни к чему ждать смерти отца – всё равно Давид уже не правитель. Стал известен план «хевронцев»: Иоав бен-Цруя посадит Давида под стражу в королевском доме, после чего коэн Эвьятар помажет на трон Адонияу.

– Два помазанника одновременно? – пожал плечами советник Хушай.

Разговор происходил на тайной встрече в доме пророка Натана.

– Такое уже бывало, – вздохнул коэн Цадок бен-Азария. – Пророк Шмуэль помазал Давида при живом Шауле.

– И чем кончилось? – вставил старый воин Ира бен-Икеш. – Враждой!

– Натан, что ты скажешь? – обратился к пророку Бная бен-Иояда.

Натан понимал, что нужно спешить. Но ему было ясно, что у двух сторон, вступивших в борьбу, силы равны. Народ ещё хорошо помнил бунт Авшалома, чтобы хотеть новой войны между иврим. Армия просто не подчинится ни одной из сторон.

«Люди Города Давида» разошлись, так ничего и не решив. И сразу же в доме пророка Натана появился запыхавшийся мальчик и закричал:

– Они собрались у Змеиного камня! – Натан слушал, а сам уже завязывая пояс: – И зарезал Адонияу мелкий и жирный скот у Змеиного камня, что у Эйн-Рогел, и пригласил всех братьев своих, сыновей короля, и всех мужей иудиных, рабов короля. А тебя и Бнаю, и Героев, и Шломо, брата своего, он не пригласил.

– Возвращайся и передай, чтобы продолжали следить за Адонияу,– велел пророк Натан мальчику, а сам пошёл к королевскому дому. Он знал, что обязан найти решение, и просил помощи у Бога. За несколько шагов до входа в дом, Натана осенило: единственный человек, чьё вмешательство может изменить соотношение сил, – это сам король Давид. Да, дряхлый, да, плохо соображает, да, с ним уже не считаются. Но если разбудить «старого льва», то тем, кто окажется у него на дороге, придётся плохо. Только как это сделать?

Ни одна из жён так не изучила характер Давида, как пророк Натан, проведший подле него сорок лет. Натан никогда не стремился к власти, но в окружении короля хорошо знали, что значит для Давида слово Натана. Никому другому Давид бы не позволил угрожать ему Высшим судом и предсказать смерть первенца Бат-Шевы. Пророк Натан знал, что сейчас необходимо, чтобы «хевронцы» разозлили Давида. И немедленно, раз Адонияу уже устроил для своих сторонников трапезу на Южной дороге, по которой в эти праздничные дни тысячи иврим идут к Городу Давида.

На женской половине дома он столкнулся с Бат-Шевой и её сыном. Бросалось в глаза их сходство: розовощёкие, широкобровые, оба сонно смотрят перед собой. «Сына Бат-Шевы тоже не пригласили к Змеиному камню», – вспомнил Натан. Теперь его план созрел окончательно. Он подозвал сына Бат-Шевы, а ей сделал знак подождать.

– Тебя зовут Шломо? – Молодой человек поклонился. – Ты знаешь, где находятся сейчас сыновья Давида?

– Не знаю, – в глазах Шломо появилась тревога. – Что-нибудь случилось, пророк Натан?

– Пока ничего, – медленно проговорил пророк, потом посмотрел прямо в глаза Шломо и велел: – Пойди сейчас к себе и оставайся там, пока я тебя не позову.

Шломо кивнул и быстро пошёл в свою комнату. У поворота он ещё раз оглянулся и увидел, что пророк разговаривает с Бат-Шевой.

Они стояли между полосами света, падавшими через отверстия в крыше дома. Бат-Шева испуганно смотрела на пророка Натана, видимо, чувствовала, что от слов, которые он сейчас произнесёт, будут зависеть жизни и её, и Шломо. Когда-то любимая жена, потом «одна из», Бат-Шева жила в королевском доме, как и остальные состарившиеся жёны Давида. Она ничего не добивалась, ни во что не вмешивалась. У Бат-Шевы болели зубы, она растолстела и всё реже появлялась на людях. Но при первых же словах пророка щёки её раскраснелись, глаза заблестели, и это удивило Натана, считавшего, что Бат-Шева способна только на сонное ожидание, пока Давид вспомнит о своём обещание назначить её Шломо своим наследником, чему никто, кроме самой Бат-Шевы, не верил. Подобные слухи о своих сыновьях распускали все жёны Давида – то ли из самолюбия, то ли в постели король бывал лёгок на обещания.

Когда-то Бат-Шева имела глупость обидеться на пророка Натана за притчу об овечке бедняка. Да и сам Натан заговорил с ней сегодня впервые за много лет.

Он встал так, чтобы заслонить Бат-Шеву от любопытных взглядов – в королевском доме все уже знали о его приходе.

– Вот какие новости, – начал Натан, – её сын, – движением бровей он указал на комнату Хагит, – затеял праздничную трапезу у Змеиного камня. Приглашены все сыновья Давида, кроме твоего. – Он сделал паузу, чтобы решить, надо ли ей объяснять, что это значит. Нет, не надо. – У нас ещё есть время что-то предпринять. Я говорю «у нас», потому что меня тоже не пригласили. И коэна Цадока, и Бнаю бен-Иояду. А теперь пойди, советовал бы я тебе, спасай жизнь свою и сына твоего. Иди и явись к королю Давиду, и скажи ему: «Ведь ты, господин мой король, клялся рабе твоей, говоря:

«Шломо, сын твой, будет править после меня, и он сядет на престол мой». Почему же стал королём Адонияу?» И вот, когда ты ещё будешь говорить там с королём, приду и я вслед за тобою и дополню слова твои.

И он подтолкнул Бат-Шеву к комнате Давида, а сам остался у входа, готовый или войти в королевские покои, или менять план, если глупая Бат-Шева всё испортит.

И пришла Бат-Шева к королю в спальню, и склонилась перед королём.

И спросил её Давид:

– Чего тебе?

И сказала она ему:

– Господин мой, ты клялся Господом, Богом твоим, рабе твоей: «Шломо, сын твой, будет править после меня. Он сядет на престол мой». А теперь вот Адонияу стал королём, а ты, господин мой король, даже не знаешь об этом. И зарезал он множество волов, откормленного скота и овец, и пригласил всех сыновей короля и коэна Эвьятара, и командующего Иоава. Шломо же, раба твоего, даже не пригласил. Но ты, господин мой король! Глаза израилитов устремлены на тебя, чтобы ты объявил, кому сидеть на престоле господина моего, короля, после него. И может случиться, что когда почиет господин мой король с отцами своими, то я и сын мой Шломо, будем считаться преступниками.

Пророк Натан стоял, прижавшись к стене, и ждал. Расчёт был такой, Давид, узнав от бывшей жены, что он уже не король, рассвирепеет: как это так, женщина знает, а он – нет!

Рёв Давида сотряс дом. Послышался топот десятков ног, несущихся к покоям короля. Что случилось? Он живой?

Пророк Натан вышел навстречу придворным и родственникам.

– Спокойно. Расходитесь. Король позовет к себе тех, кто ему понадобится.

Когда люди разошлись, Натан вошёл к Давиду, склонился до земли и сказал:

– Господин мой король! Ты говорил: «Адонияу будет править после меня». Нынче он сошёл и зарезал множество волов, откормленного скота и овец, и пригласил всех сыновей короля и военачальников, и коэна Эвьятара. И вот они едят и пьют у него и говорят: «Да живёт король Адонияу!» Меня же, раба твоего, и коэна Цадока, и Бнаю, и Шломо, раба твоего, он не пригласил. Если по воле господина моего, короля, случилось это, почему же не открыл ты рабу твоему, кто сидеть будет на престоле господина моего, короля, после него?

– Хва-а-тит!

Босой Давид в рубахе до земли стоял на полу. Стоял в первый раз за последнюю неделю. Он хрипел, махал кулаками, угрожал и приказывал. Король придумал нечто совершенно новое в церемонии помазанья: наследник проедет через весь город на белой мулице, на которой не ездил ещё никто, потому что её только на днях подарили королю левиты вместо совсем уже дряхлого мула Надёжного. Так что, даже если Эвьятар успел помазать Адонияу, без этой церемонии помазанье не будет признано.

И сказал Давид Бат-Шеве:

– Как жив Господь, избавивший душу мою ото всякой беды, как я поклялся тебе Господом, Богом Израилевым, сказав, что Шломо, сын твой, будет править после меня, – так я и поступлю сегодня.

И склонилась Бат-Шева лицом до земли, и сказала:

– Да живёт господин мой, король Давид, вовеки!

И велел король Давид:

– Позовите ко мне коэна Цадока и пророка Натана, и Бнаю бен-Иояду.

И пришли они к королю, и сказал им король:

– Возьмите с собой рабов господина вашего, посадите Шломо, сына моего, на мулицу мою и проводите к Гихону. И пусть коэн Цадок и пророк Натан помажут его там в короли над Израилем. И протрубите в шофар, и возгласите: «Пусть живёт король Шломо!» Потом поднимитесь, следуя позади него, сюда, и он сядет на престол мой и будет править вместо меня. Его я назначаю правителем Израиля и Йеѓуды!

И отвечал королю Бная бен-Иояда, и сказал:

– Аминь! Да скажет так же Господь, Бог господина моего, короля! Как был Господь с Давидом, так да будет Он с Шломо! И да возвеличится престол его ещё более престола господина моего, Давида!

И спустились коэн Цадок и пророк Натан, и Бная бен-Иояда, и посадили они Шломо на мулицу короля Давида, и повели её к Гихону. И взял там коэн из шатра рог с елеем, и помазал Шломо. И затрубил в шофар, и возгласил весь народ: «Да живёт король Шломо!»

И поднялся за Шломо весь народ, играя на свирелях и веселясь великим весельем, так что земля раскалывалась от криков.

У Змеинова камня «хевронцы» пировали и ждали. Скоро станет совсем темно, и тогда при факелах можно будет начать помазанье Адонияу и провозглашение его новым королём иврим. «Если только Адонияу решится на это, – добавил про себя Иоав бен-Цруя. – Если и дальше не будет тянуть время».

Командующий переглянулся с коэном Эвьятаром. Тот кивнул – у меня, мол, всё готово.

Адонияу в который раз рассказывал, как его любит король, как прощает ему шумные выезды с бегущими перед повозкой скороходами. Пирующие знали, что Давиду просто уже безразлично, что происходит вокруг, но они кивали, улыбались и хлопали в ладоши: ай да Адонияу!

Из группы гостей раздался крик, тут же подхваченный остальными: «Да живёт король Адонияу, сын великого Давида!»

Подсвеченное костром лицо Адонияу сияло. Он, смеясь, показал старейшинам на идущую к городу толпу: вот как меня любят!

И все поглядывали в сторону Города Давида. А там – тихо…

И вдруг услышал Адонияу и все приглашённые, кто был у него, когда они заканчивали трапезу, звуки шофара, и спросил: «Почему шумит город?» Ещё он говорил, когда появился Йонатан, сын коэна Эвьятара. И сказал ему Адонияу: «Иди сюда! Ты хороший человек и сообщишь нам хорошую новость». И ответил Йонатан Адонияу: « Воистину! Но король наш Давид поставил королём Шломо. И послал с ним король коэна Цадока и пророка Натана, и Бнаю бен-Иояду, и они посадили его на мулицу королевскую, и поднялись оттуда радостные – поэтому и шумит город. Этот шум вы и слышите. А Шломо уже сел на королевский престол, и уже приходили слуги короля приветствовать господина нашего, Давида, говоря: «Да сделает Бог твой имя Шломо ещё лучшим, чем твоё имя! И да возвеличится престол его ещё выше твоего престола!» И поклонился король на ложе своём, и сказал так: «Будь благословен Бог Израилев, который дал нам сидящего на престоле моём! И очи мои, они сподобились увидеть это».

Тут испугались все приглашённые вокруг Адонияу, и пошёл каждый дорогой своей. Сам же Адонияу пошёл и взялся за «рога» жертвенника.

И сообщили об этом Шломо, сказали: «Там Адонияу ухватился за «рога» жертвенника и просит: «Пусть поклянётся король Шломо, что не умертвит мечом раба своего».

И сказал Шломо:

– Если будет он человеком достойным, то и волос его не упадёт на землю. Но если сделает что-либо злое, то умрёт.

И послал король Шломо привести его от жертвенника. И пришёл он, и поклонился королю Шломо.

И сказал ему король Шломо:

– Иди в дом свой.

***

Глава 31. Последняя поездка в Бейт-Лехем

Давид встрепенулся. Во рту пересохло. Он привычно протянул руку за спину, где поперёк хребта мула должны были висеть два бурдюка с водой, но не нашёл там ничего. Рука нащупала позвонки Надёжного, старого, как сам Давид. «Слава Богу, это не белая мулица! Кто сказал, что Надёжный уже никого не может везти? Вот он везёт короля! Куда ты меня везёшь, друг Надёжный, почему мы с тобой здесь оказались?»

Стражник, накрывшись с головой, дремал в воротах крепостной стены. Он приоткрыл один глаз, но решил, что в такой холод не стоит идти проверять худого старика на тощем муле. Да и не в Город Давида тот направляется, а наоборот, из него.

Теперь мул плёлся через лес. Давид ехал и улыбался.

Он радовался тому, что ни один человек ему не встретился, что никто не должен притворяться, будто не замечает, каким дряхлым стал король иврим. Глаза его заволокла пелена, и он различает только самые яркие предметы, в ушах гудит, а слова, выходящие из его беззубого рта с набухшими дёснами, могут разбирать только те, кто сидит совсем рядом. Как же, должно быть, противен он румяной Авишаг, протирающей ему каждое утро варёные зёрна! Когда она подносит их ко рту Давида, ему хочется укусить её руку – да нечем.

Он запретил кому бы то ни было присутствовать при его трапезе.

Ласковые солнечные пятна плыли по камням на склонах гор, подпрыгивали в такт шагам Надёжного. Всё напоминало последнюю поездку в Бейт-Лехем с Авишаем бен-Цруей. Если Надёжный действительно направился по той же дороге, то скоро будет военный стан. Давид прижал к себе спрятанный под рубахой невель. Зачем он взял его с собой и от кого прячет? Солдаты будут просить петь, и Давид не сможет объяснить, что он не поёт – он разговаривает с Богом вслух, а кому до этого дело!

Ну, ничего, Давид помнил много старинных песен про солдат, про любовь и смерть в бою. В детстве он забавлял ими сверстников-пастухов в Бейт-Лехеме, потом боевых друзей и короля Шауля. Эти песни всегда его выручали.

Из-под копыт Надёжного выскочил пустынный жаворонок, и мул резко дёрнулся, едва не скинув седока. Давид ухватил мула за шею и выпрямился.

Вчера Господь сотворил чудо: на один день к иврим вернулся их прежний король Давид. Он успел сказать им всё, что хотел. Попрощался, а они решили, что к празднику Шавуот Бог возвратил им Давида навсегда. Господь любит творить чудеса в праздничные дни. В Шавуот иврим даровано было на Синае Учение. Ещё раньше, тоже в Шавуот, у праотца Яакова и его жены Леи родился мальчик Йеѓуда – будущий родоначальник племени.

Третий месяц, праздник Шавуот…

Сегодня ночью душе Давида стало нестерпимо тесно в огромном мире. Давид звал на помощь Бога:

– Помоги! Уста мои заперты!

Помилуй меня, ибо одинок и смиренен я.

Потом он поднялся и, ощупывая стены, направился в загон для мулов.

В сумерках Надёжный увёз его из города.

Давид почувствовал, что ему напекло левую щёку. «Значит, едем к Бейт-Лехему». Он поднял к небу лицо и засмеялся солнцу – такому близкому сегодня!

Давид слышал, как слуги острили, будто их король уже переселился на небо и только иногда спускается в Город Давида. Они не знали, что Давид в самом деле не ведает, где он, на небе или на земле – так капля воды, скитаясь во Вселенной, не могла бы ответить, где её дом, в море или в облаках.

С каждым днём силы его убывали, и, чтобы не впасть в отчаяние, он перестал заглядывать вперёд, а потом и разбираться, что происходит вокруг. Старался думать о прошедших счастливых днях, пережить их ещё раз.

...Вот все его дети ещё живы, и он гуляет с ними в ореховой роще. Вот звонко смеётся Тамар, расчёсывая кудри брата Авшалома, прикладывает к ним свои косы, сравнивает со светлыми волосами отца… Вот они поют все вместе…А вот он и сам ещё маленький в Бейт-Лехеме…Наверное, его самые счастливые дни там и остались.

Старик в длинной рубахе шёл по Бейт-Лехему, ведя за собой мула. Лицо старика было прикрыто платком. Никто его здесь не знал, и он не знал никого. Во дворах он видел женщин, сидящих на корточках возле больших горшков, поставленных на камни, между которыми горел огонь Женщины помешивали похлёбку и успевали в это же время кормить младенцев.

Давид не ел со вчерашнего дня, но подойти к женщинам стеснялся.

Мимо проехал человек со знакомым лицом, хотя наверняка Давид знал не его, а его отца или деда. Человек сидел немного боком, в одной руке держал палку, а другую положил на круп мула – так ездят в Бейт-Лехеме.

Давид не заметил, как дошёл до окраины. Надёжный остановился у родничка, вытянул шею и стал пить, пришлёпывая губами. Давид тоже стал пить, зачерпывая воду пригоршнями, потом в ожидании, пока Надёжный напьётся, поднялся на холм и уселся на пахучую траву, растревоженную ветром. Запах травы вернул ему силы. Он глубже вдохнул пряный воздух и почувствовал, что в груди перестаёт колоть, голова проясняется и проходит усталость. В Бейт-Лехеме эту траву называли «серебрянкой» из-за серебристой дымки, которой она отделяла себя от других трав. Сёстры Давида собирали с серебрянки розовые цветы и четырёхгранные ягоды и их отваром лечили ягнят.

Он услышал шорох, обернулся и увидел светловолосого мальчика лет шести. Тот пúсал в траву, не обращая внимания ни на Давида, ни на жёлтенькую пичугу, подпрыгивающую возле его ног. Попúсав, мальчик подошёл к Давиду.

– Дед, ты можешь присмотреть за моими овцами – вон они внизу. Я сбегаю домой, у нас там гости, и скоро вернусь.

– Ладно, оставь мне твой посох, я присмотрю.

– Это нетрудно, дед. Сейчас я тебя научу. Главное, не давай им заходить в посевы.

Оставшись один, Давид смотрел, как глупые овцы толкутся в стаде и мешают друг другу. Но вот тень от тучи легла на долину, и овцы притихли, будто задумались. А через минуту снова засуетились…

Он почувствовал усталость, вздохнул, прикрыл глаза. И увидел ангела – того, кто уже говорил с ним однажды из огненного шара.

– Скажи, Он не оставил меня? – спросил Давид.

Ангел покачал головой: нет.

– Я ведь что-то сделал для иврим, – сказал старый король. – Город Давида…Сын мой построит в нём храм, и оттуда придёт в Землю Израиля Учение. Я был…

– Нет, ты ещё будешь, – поправил ангел.

И вдруг тьма рассыпалась на яркие искры, и высокий детский голос пропел:

– Вспомни, Господи, во благо Давиду все страдания его…

***

Три тысячи лет я не был на этом месте, возле дома кузнеца Иоэля, дома, ставшего потом Домом Писцов. Уже не могу сказать уверенно, здесь ли он стоял. Каждый день, кроме суббот и праздников, я приходил сюда делать записи и приводить в порядок архив, из которого потом вместе с другими писцами мы составили «Историю иудейских королей», уничтоженную в числе других глиняных табличек нашей храмовой библиотеки солдатами Вавилона. Каждый день, работая, я видел внизу Город Давида и слышал одни и те же звуки: пение левитов в Храме, шум базара, стук пестика, толкущего зерно – звук, навсегда связанный у меня с запахом хлеба – и перекличку стражи на городских стенах.

Неподалёку находился дворец короля Шломо, и он часто присылал за мной слуг, когда хотел уточнить подробности какого-нибудь события, запись о котором хранилась в храмовом архиве. Став взрослым мужчиной, Шломо всё чаще и чаще встречался со мной для беседы о своём отце, великом Давиде.

– Бен-Цви, каким он был?

– Твоя бабка, мать Давида, – начинал я, – умерла, когда ему было три года…

Король слушал, подперев голову, и никто не смел прервать нашу беседу.

Однажды он спросил:

– Которую из жён Давид любил больше других?

– Авигаил.

– А Бат-Шеву? Говори правду, Бен-Цви.

– Мне кажется, он не вспоминал о ней после твоего рождения. Это она ему о себе напомнила, когда Адонияу уже примерял на себя корону.

– Что за тайна была между Шаулем и Давидом, ты знаешь?

– Знаю. Люди думают, что впервые они встретились в военном стане перед тем, как Давид убил Голиафа. На самом деле, это произошло раньше, когда наше войско возвращалось из похода на амалекитян. Король Шауль и его военачальник Авнер бен-Нер на своих мулах опередили растянувшуюся по всему югу армию и оказались на окраине Бейт-Лехема. Там они встретили мальчика-пастуха. Этот мальчик, не зная, кто перед ним, рассказал Шаулю, что старый пророк Шмуэль помазал его в короли иврим. Шауль только вздохнул и молча погладил его по голове.

Но, может быть, всё было и иначе.

В другой раз Шломо попросил меня:

– Бен-Цви, прочти мне о том дне, когда Давид последний раз говорил с народом.

Я нашёл нужные таблички и принялся читать. И собрал Давид всех знатных людей Израиля, старейшин племён и командиров сотен и тысяч, служивших королю, начальников над имуществом и королевскими стадами, сыновей своих и придворных, и храбрецов, и всех людей доблестных.

И поднялся Давид на ноги свои, и сказал так:

– Слушайте меня, братья мои и народ мой. Было на сердце у меня построить дом для Ковчега Завета и всё необходимое приготовил я. Но Бог сказал мне: «Не строй дома для имени моего, ибо ты был воином и проливал кровь».

Избрал меня Господь, Бог Израиля, из всего дома отца моего, чтобы быть королём над Израилем вечно. Изо всех же сыновей моих, – а много сыновей дал мне Господь! – избрал Он Шломо, дабы воссесть ему на престол. И сказал Он мне: «Шломо, сын твой, построит Мне дом, ибо Я избрал его сыном. Я буду отцом ему и утвержу королевство его навеки, если твёрд он будет в соблюдении заповедей Моих и законов Моих».

Нынче перед глазами всего Израиля – общины Господней, и перед Богом нашим говорю:

– Соблюдайте и исполняйте все заповеди Господа, Бога вашего, чтобы владеть вам этой землёй доброй и оставить её после себя в наследство сыновьям своим навеки.

После этих слов Давида стали жертвовать главы отцовских домов и командиры сотен и тысяч, и военачальники над королевскими службами. И дали они на работы в доме Божьем: золота – 5 000 талантов, серебра – 10 000 талантов, меди – 18 000 талантов и железа – 100 000 талантов. И у кого нашлись камни драгоценные – они их отдали в сокровищницу дома Господня.

И радовался народ добровольным пожертвованиям своим, ибо от полноты сердца жертвовалось Господу.

И король Давид радовался радостью великой».

– Бен-Цви, – сказал Шломо, – я очень доволен, что ни одна табличка не потерялась. Приди и почитай их во дворце. Хочу, чтобы дочери и сын послушали, что говорил их дед, король Давид.

Тем же вечером я читал для семьи Шломо:

Вверь Господу путь твой и положись на Него. Он проявит, как свет, правоту твою, справедливость твою – точно полдень. Жди Господа молча, уповай на Него. Не соревнуйся с преуспевающим, с осуществляющими злые замыслы. Оберегай язык от зла, и рот ото лжи. А ты, Шломо, сын мой, знай Бога, отца твоего, и служи ему полным сердцем и с честной душой, ибо все сердца испытывает Господь и все порождения мыслей знает. Если будешь искать Его, Он будет найден тобой, а если оставишь Его – Он оставит тебя навсегда. Избрал тебя Господь построить дом для Скинии. Будь твёрд и мужественен, не страшись и не трепещи.

И отдал Давид Шломо, сыну своему, начертание зала и домов его, и верхних комнат его, и помещения для Ковчега Завета.

Мои читатели, когда я был Бен-Цви, писцом у короля Шломо, добрые люди предупреждали меня: «Не записывай псалмов Давида. Они обращены не к нам, людям, а к Нему. От земли к небу».

Наверное, так оно и есть.

И всё же я записал.

Человеку бывает необходимо говорить с Ним. Случилась ли радость, горе ли – а слов нет. Тогда человек по памяти или по Книге, в общей молитве или наедине произносит слова, сказанные когда-то Давидом:

Помоги мне, Господи,

на Тебя уповаю.

Пусть такова будет милость Твоя,

Господи, к нам,как упование наше на Тебя.

2008 г. Кфар-Гвироль.

Приложения

1. Номера Псалмов в романе в порядке цитирования:

Пс.30:4, 5, 13 –  Пс.4: 1, 2, 5 – Пс. 58:7, 8 – Пс. 67;1, 2 – Пс.7 (пер.Д.М.)

Пс. 5:2; 2 – Пс.28:4, 3 – Пс.4:4 – Пс.7:4–6 – Пс.9:21 – Пс.118 – Пс.9:21 – Пс.20:8,9 Пс.22:12 – Пс.25 – Пс.7 (разбивка – Д.М.) – Пс.3 "Псалом Давида, когда бежал он от сына своего Авшалома" ( пер. и разбивка – Д.М.) – Пс.67:2 – Пс.16:9 – Пс.17 – Пс.8 – Пс.144: 13–15– Пс.14, 19, 22, 25, 31–33, 38–40, 43– Пс.37:4,8; Пс.34:14; Пс.32:22

2. О датировке

Разные источники предлагают нам разные даты жизни Давида. Так американский энциклопедический справочник «Who's Who in the Old Testament» называет годами правления Давида 1010-970 г.г. до н. э., а «Archeological Encyclopedia of Holy Land» 1004-965 г.г. до н. э. Еврейская энциклопедия на иврите (статья «Давид») говорит, что он жил в 1040-970 г.г. до н. э. Проф. Эттингер в распространённом в Израиле двухтомнике «Очерки истории еврейского народа» называет другие даты жизни Давида: 1034-965 г.г. И так далее. Наиболее убедительной мне кажется датировка, которую приводит израильский археолог Иоханан Аарони в своём «Библейском атласе» (изд. «Карта», Иерусалим, 1974 г., иврит). Для жизни Давида он принял даты: 1038-968 г.г. до н. э. (или, по еврейскому календарю, 2722-2792 г.г. от Сотворения Мира).

В романе речь идёт о событиях, отстоящих от нас на три тысячелетия. Ошибки и расхождения в 50-100 лет при описании происходящего в такую древнюю эпоху считаются у историков вполне допустимыми. Но для персонажей романа уточнение даты даже в пределах десяти лет оказывается существенным: они могут стать современниками других людей и иных событий.

На примере с Рицпой и её сыновьями хочу показать, как уточнение датировки меняет традиционное представление о персонажах из окружения Давида.

Древнееврейская героиня Рицпа, дочь Айи, по сложившейся традиции представляется нам молодой женщиной, но расчёт, который читатель может повторить следом за автором, открывает совершенно другую картину: к моменту случившейся в Гиве трагедии Рицпа была уже немолодой женщиной, а сыновья её были не детьми, как принято считать, а тридцатилетними мужчинами.

Из хроник следует, что Давиду в год гибели Шауля было 30 лет. Три года голода, за которые и было заплачено жизнями потомков Шауля, пришлись на период после убийства Авшалома, но предшествовали злополучной переписи – такова последовательность событий в Книге Шмуэля. Давиду в то время должно было быть лет 60. Таким образом, речь идёт о случившемся примерно через тридцать лет после гибели Шауля. Даже допустив, что королевской наложнице Рицпе в год смерти мужа исполнилось только восемнадцать лет, и оба её сына от Шауля только успели родиться, то и тогда в год расправы над ними гивонитов Рицпа никак не могла быть моложе 45-48 лет, а оба её сына – моложе 30. Для своего времени, она должна была считаться старой женщиной, а они – зрелыми мужчинами, наверняка уже имевшими собственные семьи.

Как и в случае с Рицпой, следовало разобраться с возрастом Бат-Шевы. Даже предположив, что в год встречи с королём Давидом Бат-Шеве было 18-20 лет (допустим, её муж Ури только что ушёл в Заиорданский поход), до времени «войны за наследство Давида» прошло минимум 30 лет (Давиду под семьдесят), поэтому не удивительно, что пятидесятилетняя жена не была больше ни разу упомянута среди красавиц из давидова гарема.

Пока, в ожидании новых, уточнённых данных археологии, я предлагаю читателю датировку, привязанную только к жизни Давида – так поступали писцы в Древнем Египте.

3. События, происходившие при жизни Давида:

Событие – возраст Давида

В Бейт-Лехеме родился мальчик Эльханан бен-Ишай –

Начало 19-летнего правления короля Шауля – 10 лет

Эльханан убивает великана Голиафа и принимает имя Давид – 16

Женитьба на Михаль, дочери короля Шауля – 19

Побег из дома Шауля – 21

Смерть пророка Шмуэля – 23

Давид получает от басилевса Ахиша селение Циклаг – 28

Гибель Шауля (59) с сыновьями в битве у горы Гильбоа – 29

Одновременное правление короля Давида и короля Эшбаала – 30-37

Семилетнее правление в Хевроне. Давид – король племени Йеѓуды – 30-37

Авнер заключает мир с Давидом. Конец двоевластия – 37

Захват Ивуса и основание Города Давида – 38

Филистимские войны. Перенос Ковчега Завета

Возвращение Михаль и окончательный разрыв с ней – 39-40

Заиорданская война – 41,42

Знакомство с Бат-Шевой. Гибель Ури. Смерть первенца Бат-Шевы – 42

Взятие Раббы. Амнон соблазняет Тамар – 43

Авшалом убивает Амнона. Трёхлетняя «ссылка» Авшалома – 44

Давид прощает Авшалома – 47

Рождение Шломо – 48

Бунт Авшалома – 55

Гражданская война. Гибель Авшалома – 56

Бунт Шевы бен-Бихри – 57

Три года голода. Казнь потомков Шауля – 60

Благоденствие в стране. Создание администрации – 64

Смерть Авишая бен-Цруи – 65

Перепись. Назначение левитов – 66

Вещий сон. Покупка гумна Аравны – 67

Женитьба на Авишаг. Заговор у Змеиного камня – 68

Помазание Шломо. Завещание – 69

Смерть – 70 лет.

4. О Ковчеге Завета

В древнееврейских книгах он имеет множество названий: Ковчег Владыки всей земли, Ковчег Завета Божия, Ковчег Бога Израилева, Ковчег Могущества Бога, Священный Ковчег, Ковчег Свидетельства и т. д.

Он был изготовлен из дерева шиттим (предположительно, акации – Д.М.) по указаниям Бога, переданным через Моисея, и выглядел, как обитый изнутри и снаружи золотом ларец: 1,3 м – длина; 0,8 м – ширина и такая же высота. По верхнему краю ларца шёл орнамент, на крышке находились два херувима с распростёртыми крыльями, лицами друг к другу. Они стерегли Ковчег и хранившиеся в нём Скрижали, полученные Моисеем на горе Синай в дар народу иврим. Бог обещал Моисею являться в облаке и говорить между двумя херувимами, которые над Ковчегом Свидетельства. Смертным запрещено было не то что прикасаться, даже смотреть на Ковчег.

Из того же дерева шиттим были сделаны шесты для переноса Ковчега, продеваемые в кольца по его краям. Во время странствий по пустыне эти шесты возлагались на плечи коэнов, и они несли тщательно укрытый Ковчег.

5. О Городе Давида

Автор взял на себя смелость воспроизвести картину Иерусалима трёхтысячелетней давности – задача, с точки зрения археолога и историка, невыполнимая. Зато для романиста, раз уж он решился описать жизнь короля Давида, – необходимая. За основу я принял научные публикации и предположение, что план древнего города не прояснится и завтра, ибо усилиями многих поколений строителей, в частности, королей из дома Хасмонеев, земля и все камни у подножья Храмовой горы, где как раз и располагался Город Давида, – перемешаны до неразличимости и ими засыпаны овраги и долины, которые при Давиде были ещё оврагами и долинами.

Я описал Город Давида таким, каким застали его герои романа.

Стоит добавить, что водных источников, которые поддерживали жизнь горожан в этом месте на окраине Иудейской пустыни, было три: пересыхающий ручей Кидрон, родник Гихон и родник Эйн-Рогел, причём все они располагались в долине Кидрон. Ручей Кидрон начинался на севере (на западных склонах современной горы Скопус) и через 30 километров впадал в Мёртвое (тогда – Солёное) море недалеко от оазиса Эйн-Фешхи. На севере же от горы Мориа ручей разделялся на три рукава и тёк по вади, которые мощными весенними потоками превращались в долины и глубокие ущелья, отрезавшие древний Ивус от остального мира и делавшие город, даже без крепостных стен, неприступным для врагов. Долины эти: Кидрон на востоке (он отделял Город Давида от Масличной горы) и юге; Ге бен-Хинном на западе и ныне не существующая, засыпанная инженерами-градостроителями Ирода Великого долина Ѓа-Гай (при римлянах – Долина Сыроделов или Тиропион).

В долине Кидрон были устроены бассейны для сбора дождевой воды в зимний и весенний сезон (один из них на месте нынешнего пруда Шилоах).

На противоположных откосах долин Кидрон и Ге бен-Хинном были фамильные склепы, ибо захоронение внутри города запрещалось. Здесь же сохранились ещё с тех пор, когда город принадлежал ивусеям, места жертвоприношения идолам – алтари Молоха, Астарты и других арамейских богов.

Площадь Города Давида составляла шестьдесят дунамов при населении полторы тысячи душ. При короле Шломо оно утроилось. (Маген Броши «Население Иерусалима в дни Первого Храма». Университетский сборник).

6. Про «Урию–хеттиянина»

Считая наш народ виновным перед памятью своего первого короля – Шауля, я написал о нём роман-биографию – первую из книг данной серии – рассказал жизнь этого благороднейшего короля.

Немало недобрых глупостей было наговорено и написано и о других наших славных предках, и всё это «наследство» так и переходит из книги в книгу, из учебника в учебник.

УРИ из селения Хит (в русской библейской традиции «Урия-Хеттиянин») всеми толкователями и переводчиками Библии был причислен к иноземцам, а именно – к хеттам, но я, автор серии романов «Золотой век еврейской истории», настаиваю на том, что он был иври из селения Хит, которое располагалось неподалёку от Бейт-Лехема. Поэтому нет никаких оснований для тенденциозных выводов, вроде «на службе у иудейского королька состояли иностранные наёмники» (из советского университетского учебника).

Если кто-нибудь из читателей усомнится в том, что Ури был иври, пусть перечитает 11 главу летописи «Шмуэль II»: «И сказал Ури Давиду: Ковчег и Израиль с Иудой пребывают в шатрах, а я пойду в дом свой есть и пить, и спать с женою своею?!»

Примечания

1

Тексты Танаха приводятся в переводе Д. Йосифона и выделены курсивом.

Теѓилим (Псалмы) даются в переводах Сергея Аверинцева и автора романа.

2

Невель – струнный музыкальный инструмент (мог иметь до 12 струн).

3

Локоть – мера длины, прибл. 0,5 м.

4

Скиния Завета – священный шатёр, построенный древними евреями при переходе через пустыню Синай.

5

Цитируется «Письмо Абдихибы, правителя Иерусалима, фараону Эхнатону» («Хрестоматия по истории Древнего Востока», изд.Академии наук СССР, М., 1963 г.)

6

Третий месяц или месяц Жатвы, - Нисан / Ияр - май.

7

Полностью «Плач Давида по Шаулю» (перевод – Д.М.) приведён в романе «Король Шауль»

8

Текст молитвы взят из статьи С. Гордона «Ханаанейская мифология» в сб. «Мифоло гия Древнего мира» – Нью-Йорк, 1951 г.

9

Предполагаемое место горы Сион при короле Давиде не совпадает с современным её положением.

10

Ковчег Завета – драгоценный ящик, в котором хранились Скрижали Завета – Десять Заповедей, вручённые Богом Моше (Моисею) на горе Синай. Подробнее см. в Приложениях в конце романа.

11

Мезуза (букв. «дверной косяк») – два маленьких свитка пергамента с текстом из Пятикнижия, помещённые в футляр, который прибивают в верхней части дверного косяка комнат еврейского дома для защиты его от всякого зла.

12

Шавуот (ивр. – недели) – ежегодный еврейский праздник в честь дарования Торы на горе Синай через семь недель после исхода из Египта.

13

Эйфа – мера объёма, прибл. 36,5 литра.

14

Рав Зильбер в комментариях к Псалмам рассказывает, что обычай был такой: уходя на войну, солдат давал жене развод, и формально, начиная с этого момента она имела право заново выйти замуж.

15

Государство Арам-Цова, или просто Цова, стояло во главе союза арамейских городов-государств. Оно занимало Ливанскую долину до излучены реки Прат, за которой начиналась Ассирия. На востоке его граница шла по реке Оронт, по другую сторону которой находилось другое арамейское государство – Хамат.

16

Талант – прибл. 25,5 кг.

17

Ишмаэль (ивр. букв. – Господь услышал) – имя первенца, родившегося у Авраама – прародителя не только евреев, но и «народов пустыни», в частности, арабов. Диврей ѓаЙамим I, 2:17 (I Рассказы тех дней, 2:17), отцом Амасы был «Етер-ишмаэльтянин».

18

Маханаим – ивр. «станы»

19

В библейские времена фисташка называлась теребинтом (на современном иврите – «Элла»). Научное её название: «Фисташка бальзамическая» (Pistacia lentiscus) или «Элла исраэли».

20

«Пояс», по предположению учёных, означал воинское звание.

21

Текст песни взят из книги «Шмуэль II», 22:2,3.

22

Текст молитвы заимствован из эпиграфических памятников Кнаана, современных Давиду.

23

Левиафан (ивр. לִוְיָתָן‎, «скрученный, свитый») – чудовищный морской змей, упоминаемый в Торе, иногда отождествляемый с Сатаной.

Content

Малкин Давид Король Давид

Признание Бен-Цви, королевского писца

Часть I. Хеврон

Глава 1. Кто этот юноша? Кто он?

Глава 2. Абдихиба II, царь Ивуса

Глава 3. Ночной поход

Глава 4. Мааха – дочь князя Гешура

Глава 5. Рыжий спасает Хеврон

Глава 6. Давид, девушка и корова

Глава 7. Тихие дни

Глава 8. Абдихиба II, Давид и басилевс Филистии

Глава 9. Зачем вошёл ты к Рицпе?

Глава 10. Происшествие в оазисе Эйн-Геди

Глава 11. Цадок – юноша доблестный

Глава 12. К твоему мужу

Глава 13. Пурпур и железо

Глава 14. Конец двоевластия

Часть II Город Давида

Глава 15. Падение Ивуса. Иерусалим

Глава 16. Конец Филистии

Глава 17. Михаль

Глава 18. Бат-Шева и Ури из Хита

Глава 19. Амнон, Тамар и Авшалом.

Глава 20. Сыновний бунт

Глава 21. Бой

Глава 22. Сын мой, Авшалом!

Глава 23. Возвращение

Часть III. На тебя уповаю

Глава 24 Бунт. Шевы бен-Бихри

Глава 25. Рицпа

Глава 26.  Дело к вечеру

Глава 27. В селениях иврим. Овадья

Глава 28. Гумно Арваны

Глава 29. Прощание с Хелецем

Глава 30. Заговор у Змеиного камня

Глава 31. Последняя поездка в Бейт-Лехем

Приложения

Примечания