Эрнест Пепин

ТАНГО НЕНАВИСТИ

1

Я выучила урок ненависти. Я никогда не устану повторять его, все мое существо кричит о ней, и этот крик несется далеко-далеко в мутном потоке жизни, где все смешалось. Осталось только мое тело. Мое сердце (а оно у меня есть, даже если ты сравниваешь его с Черной Луной, что порождает все мыслимые и немыслимые несчастья), моя воля, мои чувства — все отправилось в топку этой ненависти, которую ты взращивал во мне день за днем, ночь за ночью, не желая прислушаться, остеречься, почувствовать ее робкое движение в глубине моей души. Я лелею ее, я вскармливаю ее с наслаждением матери, дающей грудь своему первенцу, я впитываю ее всем своим женским существом. Эта ненависть убивает меня, она — мой крест и мое избавление. Отныне я не одинока. У меня есть спутница, двойник, тень, подруга, напарница — опухоль, что медленно, но верно разрастается у меня внутри. Казалось бы, пустяк, мелочь, но метастаз за метастазом она приближает к тому, что предначертано судьбой. Она разрушает преграды, отравляет каждый глоток воздуха, каждый миллиметр моего жизненного пространства. Она завладела всем временем. Она больше не принадлежит этому миру, в котором ты влачишь свое жалкое существование. Через века она стремится к вечности.

Это не обычная ненависть, что вспыхивает меж двумя взбешенными соседями, перессорившимися из-за пограничной межи. Не та заурядная ненависть, что возникает при наблюдении за безнаказанным проступком. Моя ненависть — корыстна! Она необходима для моего существования! Я дорожу ею и потому терплю ее. Каждое утро и каждый вечер я старательно подкармливаю ее строгими расчетами, коварными планами, приступами ярости, обещаниями породить еще более глубокую ненависть. Я укрепляю ее. Она укрепляет меня. Она лепит из меня всемогущее существо, которое вьется над головой изменника. Но не твоя измена заставляет меня ненавидеть — ты осушил мой источник любви. Ты разбил вдребезги мои надежды. Ты столкнул меня в бездну, заполненную лишь этой ненавистью, в которой я плаваю, плаваю до помутнения рассудка. Отныне я вся — ненависть. Я хочу только одного — превратить твои дни в кромешный ад. О! Почувствовать твою боль, боль от тисков, что я сжимаю миллиметр за миллиметром! Не волнуйся! Любовь моя, я не люблю, когда ты нервничаешь! Я мечтаю увидеть, что ты тонешь, как огромный корабль, неумолимо поглощаемый коварным морем, и спасения нет. Не подумай, что я буду счастлива. Я ненавижу себя такой, какой я стала: огонь пожирает меня, как сухое дерево. Не подумай, что я буду несчастлива. Я живу в том состоянии, когда слова «счастье» и «несчастье» уже больше для меня не имеют значения. Я выковала себе панцирь из воли и цели, о которой ты не подозреваешь, ведь я не хочу, чтобы ты умер. Я всего лишь хочу разрушить тебя… Я жажду увидеть, как ты распадаешься на крошечные частички мертвых, сухих листьев, которые растаскивают бестолковые муравьи.

Я вспоминаю. Первый раз ты обратил на меня внимание в чудесный ясный день зарождавшегося лета. Мы прогуливались втроем, три девушки. Три девушки с Антильских островов. Ты и посмотрел на нас как на трех девушек с Антильских островов — как на неприступный склон вулкана, покрытый лавой. Мы шли в ногу, как будто стремились продемонстрировать миру чудо рождения единого существа с тремя мятежными телами. Телами женщин-матадоров, еще не закаленных в бою, но уже твердо усвоивших, что единственное несчастье в жизни — это назойливая вереница мужчин. У всех троих одинаковые прически. Ты никогда не забудешь эту прическу: голова коротко стриженной негритянки, облитая липким сиропом… голова барана, упершегося в свои мечты… голова, напоминающая нераспустившуюся почку.

Ты заметил лишь меня, ведь я словно носила маску сурового дикого быка. Ты заметил лишь меня, потому что в тот день я смеялась так, как невозможно смеяться, я смеялась, и с брызгами смеха у тебя под ногами простиралась вся моя родная земля. Тогда я умела смеяться! Я смеялась, и солнце стало огромным красным шаром, разлетевшимся на тысячи кусочков. А потом каждый кусочек превратился в новое солнце. Мы возвращались из университетского кафе, а ты шел туда. И надо же такому случиться, что мы встретились, и ты подумал: вот эта для меня!

В тот день ты ко мне не подошел. Как можно подойти к существу с тремя телами? Лишь мимолетная улыбка. Крошечный воздушный змей в летней лазури неба. И лишь позже… много позже…

Я отправилась, сама невинность, навестить мою хорошую подругу, учившуюся в одном из тех лицеев, где даже сентябрь кажется более серым, чем обычно. Ты встретил меня в дверях. Ты взял меня за руку. Ты с наслаждением выставлял меня напоказ, чтобы заставить всех лицеисток, которыми ты пренебрег, поверить, что я твоя нареченная. Мне понравилась эта игра. Я позволила втянуть себя в нее, не воспринимая все происходящее всерьез, ведь в глубине души я была уверена, что моя подруга неравнодушна к тебе, как, впрочем, и ты к ней. Вы оба напоминали роскошных выставочных животных. Вы принадлежали к одной расе — расе властителей Земли. Казалось, что перед тем, как сделать следующий шаг, вы проверяете, сколь прочна эта Земля и сможет ли она выдержать вас. Моя подруга тоже играла, не играя. Говорила, не произнося ни слова. Я даже не могла себе представить, насколько продуманным оказался ваш сговор.

И лишь позже… Много позже я поняла, продолжая притворяться, что не понимаю.

Я принадлежу к тому поколению, которое не поднимает паруса при ветре страсти. Во мне сосредоточилась вся память женщин, носивших «пояса верности». Но, как бы то ни было, я судорожно цепляюсь за свою гордость, щедро разливая вокруг себя чернила презрения, чтобы хоть как-нибудь замаскировать слабость моего сердца. И я обороняюсь тем отчаянней, чем больше вокруг меня роится назойливых, алчущих мужчин! Я примкнула к тем женщинам, которые всегда умели противостоять мужским желаниям; сначала вас превозносят до небес, прельщая медом лживых речей, затем сбрасывают вниз, в липкую грязь, оставляя в одиноком материнстве. Так было всегда. Со времен невольничьих судов. Со времен тростниковых полей. Со времен стирки в реке. Со времен прилавков городских рынков. Со времен ночных песен до рассвета… С давних-давних пор мы стали женщинами, которых следует разминировать, как поле битвы прошедшей войны. Ведь время от времени забытая бомба взрывается. Раскаленное масло обжигает спящее тело, удар кинжала в сердце или глоток яда — все едино.

Я стояла, прислонившись к стене, в самой глубине танцевального зала. Я увидела, как ты направляешься ко мне. Внезапный приступ паники, и я окидываю тебя презрительно-надменным взглядом и бросаюсь в объятия первого попавшегося кавалера. Чтобы усмирить страх. Бог — свидетель, я не стремилась к тому, что за этим последовало! Это глубоко оскорбило тебя. И в ярости ты покинул зал, сея вокруг слова-гнев, заметив, что каждый выбирает свое поле для посевов. Подобная обида порождает кровную месть, бесконечную месть, месть до конца времен, прорычал ты.

В последующие дни (когда я оставила позади твой гнев, твои слова и тебя самого) комитет мудрецов из числа наших знакомых предпринял решительные попытки примирить нас. Во время большой перемены в столовой звучали всевозможные объяснения: мой жест не был столь отвратительненьким, как это могло показаться на первый взгляд, но я не должна была так грубо обращаться со своим почти соотечественником, к знакам внимания которого я стала относиться более благосклонно, видя, что целая толпа народу расписывает его с самой лучшей стороны, подчеркивая его добрые намерения… В конце концов мы обменялись поцелуями в знак примирения и дальнейшей дружбы.

Ты достал из кладовой своей памяти великий французский великих дней, начищенный, как старинное столовое серебро в порядочных семьях. «Мадемуазель, если бы не столь печальный эпизод… Я был бы на вершине блаженства, если бы смог в ваших объятиях унестись в бесконечность ритмов и волшебных музыкальных гармоний… Увы, цветок, а не женщина, вы мне отказали. Но ваше очарование сможет превратить злобу в надежду… Я чувствую, как этот поцелуй, отныне и навсегда, стирает все границы меж нами…»

Ты продолжал, но я не слушала, полностью отдавшись под крики «Ура!» таинству поцелуя. Инцидент был исчерпан…

И только позже, когда ты вновь пригласил меня танцевать, я изучила тебя, предполагая возможную идиллию. Ты носил рубашку с жабо и кружевами, по моде тех проклятых лет, когда ты ворвался в мою жизнь. На тебе был дорогой костюм, сидевший как вторая кожа, и отличные фирменные ботинки (я всегда придавала большое значение мужской обуви). Ты танцевал отлично, но немного манерно. Тебе удавались все танцы, за исключением креольской мазурки, из которой ты не знал ни одного па, ни одного движения. Я все это оценила, оценила, не потеряв головы, не ранив сердце, не ощутив смятения. Я просто оценила, и все. И только позже, после череды случайностей, совместных кружений, разговоров ни о чем (я постоянно встречала тебя на своем пути), нить, соединявшая мое сердце и мой разум, дрогнула и разрешила сердцу полюбить.

Потому что я любила тебя, старый сердцеед! Ты украл мою юность! Я любила! Черт подери, как я любила!

Это чувство рождалось постепенно (вначале я включила тебя в длинный список пустых болтунов, что зарятся лишь на женское тело), но когда любовь пришла, когда угнездилась внутри меня, все мое существо пело лишь о ней, как поет серенады гитара. Так началось мое неспешное падение в этот бездонный колодец, из которого сегодня мне поможет выбраться лишь ненависть. Я любила твою одежду, всегда безукоризненную, прекрасно подобранную, я так любила тебя, что мечтала стать мужчиной, чтобы слиться с твоим изображением, чтобы носить твои ботинки, не боясь выглядеть нелепо, чтобы почувствовать частичку тебя на своем теле… Я вдыхала твой запах, вдыхала повсюду, чтобы убедиться, что ни один посторонний аромат не оскверняет нашей любви. Я забыла о себе, я пренебрегала собой, я ненавидела себя за то, что могу дать тебе так мало. Я до сих пор слышу свои шаги, слышу, как я иду по мостовой уснувшего города, окутанная свежестью ночи, к твоему дому. Это шаги танцовщицы, шаги бегущей по воде. У меня не было ног, лишь два красных воздушных шара, которые несли меня в нетерпеливость твоих рук. Были они красными? Какого цвета бывает любовь? Я забыла… Ведь все это случилось так давно!

Наша первая ночь. Ты говорил, говорил, говорил, а меня, обезумевшую, мучил вопрос: «Боже мой! Как мне выставить его из моего дома?» Чтобы выскользнуть из этой ловушки, я пригласила тебя поужинать в ресторан у Центрального рынка, там всегда можно найти свободный столик, ведь большая часть заведений открыта до утра. Мы отправились в ночь, уже соединенные тайной невидимой нитью, и окунулись в гомон ресторана. Мы не замечали никого. Из шуток, смеха, тишины мы возводили собор наших будущих ночей любви. Уверенные в том, что они наступят, даже если мы не будем планировать, даже если мы не будем просить о них… В конце ужина, ощущая лишь опьянение ночи, я ответила «да», когда ты произнес: «Уже слишком поздно возвращаться домой, я живу так далеко…» Я открыла дверь квартиры с твердым намерением без страха встретить свою женскую судьбу. Она уже поджидала меня здесь, в этой плохо отапливаемой, плохо обставленной комнатушке, где я столько раз мечтала о мужчине, похожем на тебя. (Скорее, о мужчине, похожем на моего отца, ведь он был необыкновенным, несмотря на ветер, постоянно гулявший в его карманах. Единственный принц, которого я знала.) Судьба поджидала меня здесь, как ждет душа на кромке небес в надежде на новое воплощение. Она ждала с неотвратимым, непоколебимым терпением. Замешательство, неловкость. Ты разделся. Я нацепила ночную рубашку, первую попавшуюся под руку. Мы скользнули под одеяло и уснули рядом. Слишком взволнованные, слишком возбужденные, слишком уставшие, чтобы думать о чем-либо еще, кроме сна. Заря лишь посеребрила небо, когда пропел петух. Заря лишь посеребрила небо, когда я изменила своим убеждениям, предала, окунулась в запретную любовь. Что сказало «да» во мне? Кто сказал «да» во мне? Во всяком случае, я вообще не произнесла ни слова. Я почувствовала твой взгляд на моих ягодицах (ночная рубашка задралась во время сна). Я не пошевелилась. Ты протянул руку, медленно-медленно, осторожно, возможно, сам напуганный своей смелостью, протянул, чтобы погладить меня. Но тебе не хватило времени для прикосновения, потому что, лишь почувствовав жар твоих темных пальцев, я вскочила и кинулась к окну, дабы выплеснуть вон дикую панику. Я облокотилась на подоконник, пытаясь раствориться в серой дымке нарождающегося дня. Ты смотрел на меня, не зная, что делать. Нас разделяла небольшая дистанция и невообразимая пропасть молчания. Я обернулась посмотреть, что ты намерен делать. Ты улыбнулся, и эта улыбка разожгла пожар в моем теле. Я принадлежу к поколению женщин, которых забыли разминировать. Я не знаю как (и я предпочитаю не вспоминать), но мы превратились в единый столб пламени, в единый треск горящего тростника, в единый поток ливня, смывающего все на своем пути. И хотя мы находились во Франции в самый разгар зимы, мы явно слышали бешеную барабанную дробь летнего дождя по тростниковой кровле. Мы творили любовь. Любовь творила нас. Любовь в голубых тенях нового дня, но мы путешествовали в другом измерении, без времени, без направления, без пространства. Время глубины, прорыва всех мечтаний, падения метеоритов, время остановки дыхания в волшебном подводном царстве, где танцуют водоросли и морские коньки, где мелькают ленты света и роятся удивительные рыбы. Мы были еще живы? Что значила жизнь, когда мы горели вне всех жизней, вместе взятых, когда мы преодолевали границу за границей, чтобы добраться до начала времен.

Вот почему мы так изумились, когда обнаружили, после долгого головокружения, что все еще пребываем в той же плохо отапливаемой комнатушке, среди смятых простыней, вместе с серым рассветом, заглядывающим в окно. Мы изумились тому, что по-прежнему остаемся сами собой после этого слияния, во время которого лишились наших тел. Мы были изумлены и смущены тем, что сотворили. Нас отягощала новая истина, с которой нам отныне предстояло жить.

Ты ушел, как вор. Растворился в жадном тумане утра. А я, оставшись одна, окоченела в черном кофе, двигалась как сомнамбула, не осознавая, что умываюсь, причесываюсь, одеваюсь и, наконец, плачу, плачу, не зная почему.

Ты не просто ушел, ты пропал на долгих семь дней, еще не зная о том, что твое отсутствие превращает меня во вдову. Именно из этого вдовства и родилась моя любовь. Я чувствовала, как она созревает в моем чреве, как бьет ножкой внутри моего живота, атакуя меня приступами тошноты, освещая меня странным светом, сдавливая судорогой и постепенно поглощая все мое женское естество. Ты не просто ушел, ты исчез, оставив меня одну с этим нарождающимся монстром!

Я не искала тебя, ведь ты обосновался во мне. Ты высиживал монстра. Я не искала тебя. Я не ждала тебя. Я вела жизнь порядочной вдовы, твердо убежденная в том, что твое единственное жилище может находиться лишь внутри меня… Я постоянно думала о нем, просто я окрашивала его в цвета ненависти… Но разве это так важно?

Мои подруги приходили навестить меня. Я не рассказывала им о тебе. Рассказывать им о тебе, помня о тех предрассудках, что мы унаследовали от предков, означало рассказывать о самой себе, выставляя себя в дурном свете. Никогда не раздвигай ноги! Никогда не раздвигай ноги, доченька! Правило номер один! В сердце мужчины не может зародиться раскаяния, ты никогда не найдешь у него поддержки. Запомни накрепко: у них нет памяти! Будь настороже, доченька! Блюди свое тело! Они как крысы, сгрудившиеся вокруг кучи подгнивших бананов! Крепко сдвинутые ляжки и сухая киска лучше, много лучше, чем огромный живот без мужа! Стервятники, доченька! Да, стервятники! Вот так говорила моя бабушка, которую звали Анадин, так говорила моя бабушка своим старческим треснутым голосом, разбившимся о скалы жизни. Однажды она ударила ножом своего обожаемого муженька. Все произошло из-за темной историйки, связанной с мерзкой блудницей, и после этого бабушка в глубине души постоянно переплетала лианы своих воспоминаний, иногда выпуская их наружу многозначительными фразами-поучениями. Я пытаюсь припомнить, но она никогда не сказала доброго слова о мужчинах…

Мои подруги приходили навестить меня, и мы раз за разом вспоминали милые сердцу пустяки, связанные с родным краем, как перебирают горох для похлебки. Мы нанизывали слова, одно за другим, на нитку беззаботности, но сердце каждой из нас кровоточило: его царапнул, ранил мужчина. Мы сплетничали о несчастьях других, чтобы забыть собственные, и мы смеялись, прихлебывая горячий шоколад.

И вот в один из таких вечеров ты заявился без всякого предупреждения…

Возбужденный, ты принялся рассказывать давнишнюю запутанную историю о женщине, которая смылась, оставив письмо о «черномазом» и «симпатичной француженке». По ее мнению, оба эти понятия были совершенно несовместимы… Ты кричал: «Но я никогда, никогда не замечал, что она белая!» Ты рассуждал о девицах, которые любят все усложнять. Ты подкараулил ее у выхода из ресторана в надежде получить объяснения. Чтобы задобрить ее, отвесил комплимент ее только что купленной тачке. Она презрительно фыркнула: «Тебя это не касается!» И, почувствовав, что у тебя в груди закипает яростный гнев истинного представителя негроидной расы, ты решил укрыться здесь, чтобы успокоиться и не доводить до греха. Ты еще встретишься с ней и получишь эти чертовы объяснения… Ты уже давно с ней покончил, это история без продолжения, но ты хочешь понять.

Уже наступила ночь, а мы все говорили и говорили. В этот раз я молила не: «Боже, помоги мне выставить его за дверь», а: «Господь Всевышний, сделай так, чтобы он остался!» Наконец слова поддержки иссякли. Одна из подруг подытожила: «Вот увидишь, ты все забудешь! Через несколько лет ты станешь вспоминать об этой истории как о случившейся с кем-то другим». Ты заметил: «Я никогда не забуду подобного оскорбления!» Все тот же гнев избалованного ребенка, не желающего вникать в суть вещей, видящего лишь круги на воде, но не замечающего камень, брошенный в озеро. Все тот же гнев невинного ребенка, не оглядывающегося на все совершенные грехи… Приняв нарочито беззаботный вид, я перебила подруг и чуть насмешливо заявила: «Вы разве не замечаете, что он всегда страдает? Дайте ему возможность пострадать!» Все засмеялись, и разговор плавно свернул в сторону родных берегов. В итоге к двум часам ночи ты все еще оставался в комнате, как забытый предмет. Другие уже ушли, оставив нас вдвоем. Ты смотрел на меня так, будто вернулся из далеких краев и вдруг обнаружил меня здесь у выхода из страны грез, такую реальную, такую живую, существующую.

И когда я искренне порадовалась сложившейся ситуации, услышала слова:

«Я здесь, потому что хотел пожаловаться на женщину, которая не может меня любить, и это когда мои родные края переполнены необыкновенными креольскими красавицами. Ты хочешь стать моей женой?»

Долгая тишина. Самая долгая… Она снова разъединяет нас, топит все эмоции в бездонном колодце. И снова моя судьба решается здесь, в этой плохо отапливаемой комнатушке. И снова ты улыбнулся. Я растаяла от этой улыбки. Я достала глиняный ключик, который носила на шнурке на шее, и протянула его тебе. «Этот ключик мне подарил мой отец. Сделай так, чтобы он стал ключом от нашего счастья!» Я не знаю, откуда взялась эта фраза. Я не готовила ее заранее. Я просто произнесла ее. Вот и все. С этого самого дня для нас двоих мы стали мужем и женой.

Я любила тебя, подлец! Сволочь бесчувственная! Проклятый бабник! Сволочь из сволочей! Твое страстное желание волновало меня. Когда тебя не было, я чувствовала себя опустошенной. Когда ты появлялся, я сходила с ума. Вокруг меня все тихонечко пело, все переполнялось чувствами. Я вышла замуж за книги, которые ты читал, за фильмы, которые смотрел, за музеи, которые ты посещал, за музыку твоей крови.

Мы бродили по холодным улочкам города, тихонько напевая. Ты насвистывал «Скажи, когда ты вернешься», хит Барбары Стрейзанд, а я, я отвечала старинными напевами и народными мазурками. Смех уносил нас в своих объятиях и покачивал на волнах радости, прежде чем вернуть, обновленных, в гнездышко времени. Однажды ранним утром, подернутым серо-жемчужной дымкой, мы повстречали продрогшую, старую островитянку. Она спешила к мессе. Увидев нас, дама остановилась: «Дети мои, сердце согревается, когда я наблюдаю за вами, такими счастливыми! Вы сеете вокруг себя любовь! Дивное зрелище! Я буду молиться за вас! Оставайтесь всегда такими же!» Я никогда не забуду эту пожилую женщину, которую я стала называть «крестной», ведь она благословила наш союз. Это стало первым свидетельством нашей свадьбы. Свадьбы лишь для нас двоих… Yonn a lot![1] Один для другого! Удовлетворенность тобой. И те, кто говорят о «соли земли», ничего не знают. Не соль, нет, жгучий перец! Неутоленный жар! Зной из зноев! Непременный и обязательный зной Юга! Бог мой, где взять слова, чтобы описать все это? Сегодня я называю тебя палачом, мерзавцем, дьяволом, но и сегодня слова ускользают, и мне приходится находить, вспоминать их, ведь мы всегда жили вне обычных слов (и в этом была особенная красота!).

А сегодня я полирую холодную гладь ненависти. Я смотрюсь в нее. Несгибаемая, прямая, стойкая! Она разрастается день за днем. Она источает горькую влагу. Она пенится… Вот во что ты превратил меня — в перегонный куб для ненависти! И каждый день я впускаю ее снова и снова, и каждый день я тяжела ею. Мне кажется, что весь мир предал меня. Как ты мог дать мне забеременеть такой ненавистью? Для этого я пришла на Землю? Любовь разбита, но остались обломки… И из этих обломков я делаю гнездо. Гнездо или могилу. Твою могилу…

Тебе не вырваться. Тебе не вырваться из моей хватки. Я всегда буду рядом. На всех четырех дорогах твоей судьбы. Я буду стоять на перекрестке и просить подаяние. Я досыта накормлю тебя волнениями, страхами, трудностями и поражением. Я всегда любила реки во время паводков… Я всегда любила бурное течение вод, захватывающих берега и бросающих на них белые скелеты деревьев. Я всегда любила разгул стихии, циклоны, которые заставляют думать только о главном — как выжить, чтобы начать все сначала… Я всегда любила эти разрушительные потоки, вызывающие ярость родных островов… Совсем крохой я наблюдала за танцем моря и понимала, что море — это огромное чрево земли. Чрево могущественное, тяжелое, беспощадное, которое однажды поглотит нас всех. Но пока еще не время. Сегодня иное время — время рождения моей ненависти.

Мое первое страдание. Это письмо, в котором ты пишешь какой-то африканке, что у нее еще есть время сказать тебе «да», если она хочет выйти за тебя замуж, но этого времени мало, потому что ты вляпался в историю, и нет возможности повернуть назад. В день, когда я обнаружила это письмо, твоя квартира, такая кокетливая, такая уютная, вдруг пропахла тухлятиной. Я вымыла ее всю целиком. Я постирала занавески. Я убрала кухню. Я вычистила ванную комнату. Запах гнили не исчезал. Он остался для того, чтобы издеваться надо мной, чтобы я осознала — мне здесь не место. Тогда я вымылась сама и, сжав зубы, ушла, ни оставив записки к твоему возвращению из путешествия. Я шла из одного конца города в другой, но города не существовало. Он испарился, как испаряются химеры. Остались лишь декорации. Важным было лишь то, что происходило во мне. Эта грязь, это предательство, это письмо! Roye[2], мамочка, открой мне дверь! An moué[3]! Весь привычный мир рухнул в огромную черную дыру. Несколько невнятных слов — серый пепел, все, что я смогла рассыпать вокруг подруги, у которой нашла приют.

Женщина прячется лишь для того, чтобы ее искали. Я не оставила письма, но я оставила свой уход. Пустота оказалась заполненной. Река в разливе, которая ждет своей плотины. Ты искал меня. Ты меня нашел. Промозглым утром, мутным и серым, ты пришел. Я вцепилась в свой кусочек тишины. Почему? Почему? Моя подруга объяснила ему, почему. Мы перекусили, и в конце завтрака ты произнес, как будто ничего не случилось: «Нужно, чтобы ты вернулась. Твое место у нас дома!» И мы вдвоем пошли к нам домой, укутанные в счастливую улыбку моей подруги.

Река нашла плотину. Жизнь потекла в обычном русле, меж наших слов, наших песен, сахарно-медовыми часами. Жизнь текла и бурлила. Она протекала в кинотеатрах. Во встречах с друзьями. Она преодолевала границы времен года. Без устали я рассказывала тебе о моем острове. Я разворачивала перед тобой изысканную ткань морей. Все мое детство, детство соленой воды, шаловливых пассатов, ударов волн, ударов сердца. Мои подвиги ныряльщицы. Мои прогулки под парусом и запах моря, пропитавший мою кожу. Я разворачивала перед тобой мой остров, остров окаменевших саванн, беспокойных холмов, песен святого Петра, бесконечной гряды Пеле, извивающихся тварей с ядовитыми жалами, остров французской грамматики, хохочущей меж губ, остров Эме Сезара[4], Эдуара Глиссана[5], остров шести красных и шести зеленых месяцев, Рене Корэй[6], Мариуса Кюльтье[7], полета красных дьяволов в вихре карнавала, неписаных предрассудков и мужской спеси… Ты слушал меня, забывая, что в твоем сердце тоже хранится остров, твой собственный остров. Ты упивался моими рассказами и мечтал об этом острове — близнеце твоего. Я подарила тебе мои горы и игры моего детства, мальчишеские игры, игры сорванца. Моя опечаленная мать твердила, что я никогда не стану настоящей женщиной.

Что мне следовало сделать, чтобы стать женщиной? Я старательно наблюдала, в какие одежды надо рядиться, чтобы не попасть на язык сплетникам. Все селение знало, что супруг мадам Багай кладет себе в трусы, чтобы защитить самую уязвимую часть тела от тычков ненаглядной женушки. Все селение делилось друг с другом жарким шепотком, пересмеиваясь и отпуская сальные шуточки, новостями о супруге мадам Жантий, который с большой помпой сопроводил жену на так называемую прогулку и, дойдя до тростникового поля, хорошенько отхлестал ее ремнем. После чего они чинно воротились обратно, рассыпаясь в вежливых приветствиях соседям. Как будто ничего не случилось. Роток — на замок! Все селение знало, что у Дурной Головы поехала крыша, потому что ее сын-бугай, пьяный в стельку, изнасиловал ее. В селе только и говорили о растущих животах и женихах, забывших дорогу к мэрии в назначенный день свадьбы. Все селение вполголоса произносило слова «любовница», «fanm dewo»[8], бросая при этом многозначительные взгляды и остроты. Мужчины же блуждали в дебрях собственной лжи и отговорок. Шныряя меж замужних женщин, одиноких мамаш, fanm dewo, любовниц, безотказных баб, шалав — поди узнай, кто чего где наобещал. И даже если у меня дома царила чистота нравов, я не могла пропустить мимо ушей все те слухи, что появлялись на улицах, в школе и иногда даже в карнавальных песенках. Сам господин мэр во время выборов не постеснялся подкормить деревенские сплетни именами женщин, чьи постели он грел. И жадная толпа, похожая на свору голодных тигров, которым кидают куски мяса, восторженно внимала и аплодировала. Что говорить о карнавале, во время которого bwa-bwa[9] распевали грязные куплеты, издеваясь над несчастными.

Мадам Тулулу ходила без трусов!

С голым задом! С голым задом!

Давайте, дети, все вместе, хором! Громче! Еще громче! У-а-а-а! Повторим снова! Еще разок!

И вот так, как самый лучший подарок на День матери! И вот так, на Крещение, хей-о, хей-о! И вот так, на Святую Богородицу, туда-сюда, туда-сюда! И вот так, «Я хочу познакомить тебя со своей женой», какая сладенькая! И вот так, «Моя дочь не шляется где попало»!

Мой сын может резать, рубить, петушиться, бражничать, жрать, брать, рвать, драть, срать, харкать, хватать, хапать, мять, жать, трахать, показывать задницу — все безнаказанно. И не важно, кто его окружает, — свиньи, ослицы или же матроны в кружевах.

О нет, мамочка! Я никогда не торопилась стать женщиной, женщиной в твоем понимании. Ее путь — путь горя. Раньше времени я попросила: разжени меня, мамочка! Продай перины, раздай приданое и разжени меня!

И все-таки я стала женщиной… Я струилась для тебя всеми водами женщины, говорила словами женщины. Я открылась. Я всколыхнулась. Я кричала: «Господи Боже, что со мной произошло?», ничего не понимая в этом яростном порыве. Что произошло со мной и что заставило мое тело превратиться в дрожжи, в опару, что подняло его и оторвало от земли? Что со мной произошло?

Однажды я сказала: «Я беременна». До сих пор слышу, как я это сказала, словно это был кто-то другой. Спокойно, почти безразлично. Я не могла толком понять, что я чувствую, все случилось слишком быстро. Я была беременна, и что делать, что говорить, я не знала. Это так глупо — я беременна… Ты взглянул на меня без тени удивления, без тени сомнения и затем скомандовал, как генерал, принявший решение о наступлении на вражеские редуты: «Не страшно! Я знаю местечко. Ты сделаешь аборт». Для тебя это было всего лишь неудобством, неожиданным сюрпризом судьбы, пустяком, от которого следовало избавиться. Соринка в глазу нашей жизни. Для меня это было мое тело. Но я не стала протестовать. Я промолчала. Как заставить плакать скалу?

Мы отправились в это местечко. Небольшая частная клиника, кокетливо устроившаяся в зеленеющем пригороде. Столь прелестная меж деревьев и цветов. Здесь можно было узреть Господа без причастия. Мы взяли такси, как люди, отправляющиеся в путешествие. Приемное отделение казалось безупречно чистым, даже веселеньким, там сидели в ожидании своей очереди женщины. Вышла врач. Ты поднялся и начал очень уверенным и несколько развязным тоном (возможно, ты прятал страх?): «Мадам, я привез к вам эту юную девушку на аборт». Немое изумление сидящих дам. Ужасный гнев врача. «Где, вы полагаете, вы находитесь? Вы сошли с ума! Я не занимаюсь подобными вещами! Убирайтесь вон! Вон!» Но она делала это. Она делала аборты другим! Нам оставалось лишь выметаться вместе с нашими проблемами. Я видела твой гнев. Я слышала стоны твоей уязвленной гордости. Ты взял меня за руку. Ты потащил меня к выходу. На улице стояла прекрасная погода, кроны деревьев купались в солнечных лучах. Твои слова оглушили меня: «Я никогда не позволю этим людям оскорблять нас подобным образом! Мы сейчас же поженимся…» И мы уехали, вместе с твоим бешеным гневом чернокожего и моим животом будущей мамаши. Я была счастлива. Ничего не сказав, я спасла свое тело и нашего ребенка.

Я разглядываю свадебную фотографию. Чтобы взять ее в руки, я натягиваю перчатки ненависти. Это я. Это точно я! Одетая в серо-жемчужный костюм, который я сшила собственными руками так быстро, как только могла. Широкая юбка скрывает большой живот. Ты даже не представляешь, как трудно скроить наряд для беременной. Особенно свадебный наряд! Ты никогда не желал знать, с каким трудом даются некоторые вещи. Ты всегда срывал свое счастье с дерева жизни с таким видом, как будто оно принадлежало тебе всегда. Счастье быть первым на курсе и слушать, как твои преподаватели превозносят тебя до небес. Счастье хорошо себя чувствовать. Счастье быть исключительным студентом, проживающим в роскошной квартире, обедающим в ресторанах, управляющим классной тачкой. Счастье нравиться. Счастье притягивать счастье. Ты радовался всему этому, как радуется ребенок новогодней елке. Ты получился таким же радостным и на этой фотографии. Ты никогда не мог понять, что жизнь — это не сплошное веселье. А, это твое веселье невинности, которая знает о своей вине!

Выражение моего лица на фото можно назвать сдержанным. Я представляла ту жизнь, которую ты мне предложишь. Мой слегка наморщенный лоб выдает всю настороженность, испытанную мной от твоего легкомысленного «да», выскользнувшего в мэрии.

Я забыла мэрию. Я забыла мэра. Но я не могу забыть, что мы поспорили сразу же после церемонии. Как это? Я забыла… Серия фотографий на поляне студенческого кампуса с двумя нашими свидетелями и их возлюбленными. Праздник был скромным. Даже сегодня мне по-прежнему кажется, что тогда мы были счастливы: как мы танцевали — обезумевшие детские волчки, как мы пили и как обнимались. У нас не было медового месяца. Я почти сразу же уехала в другой город, где должна была работать. Я оставила тебя в постели, вернее, я оставила в постели бутылку и тебя. Ты догнал меня еще в дороге. Я приняла тебя. Мое сердце пело, когда я видела тебя рядом с собой! Вот тогда я наконец поняла, что мы с тобой муж и жена. Навсегда… На всю жизнь… До смертного одра.

2

Усевшись на массивную резную кровать, Ника внимательно разглядывала шкаф. Вернее, верхнюю его часть. Там, где раньше лежал чемодан, зияла огромная дыра. Она напоминала дыру в гробнице Христа после его воскрешения. Эта дыра, затягивающая ее в глубины скорби, пришла из немыслимой дали, дали, в которой рождаются галактики.

Ника прикоснулась к груди, чтобы убедиться, что сердце еще бьется. Но оно блуждало где-то, охваченное страданием, сравнимым лишь со страданием распятого. Она провалилась в хаос, в безвременье.

Перед Никой промелькнула череда видений. Они всплывали из памяти, толкались, карабкались по натянутым веревкам ее нервов, разбивали ударами тарана двери, за которыми хранились тайны.

Юная наложница короля Беханзина[10], схваченная после переворота и брошенная заживо в ад, бродит среди зомби. Юная дева, насилуемая, как кусок черной плоти без чувств, без крика. Она не отдает свою душу. Она предоставляет лишь тело. А это уже много.

Юная рабыня, отданная на разграбление целой плантации. Единственный, кто здесь живет, — это хозяин. Другие либо влачат жалкое существование, либо бегут. В зависимости от веления их сердец. Единственное, что здесь постоянно и непреложно: хозяин попирает, подбирает, оседлывает, ездит верхом на любой женщине, и это нравится его члену. Дикие ночи, как дикие девственные джунгли. Яростные атаки на излете полдня, атаки без свидетелей. Жадное стремление вкусить мед эбеновых лесов. Непреодолимо влечет холмик лобка, прячущийся в шелковистом пушке. Возможно, все это есть и у его жены, но… Она изнемогает от запаха хижин черных рабов. Озлобленная: «Ну что ты находишь в этих мартышках, чего нет во мне? Дорогой, это уже зоофилия!» А сама с любопытством смотрит украдкой, искоса-искоса, слишком долго для истинной католички… Особенно во время торгов, на невольничьих рынках. А хозяин не знает, ни почему, ни ради кого он погружается в розовую теплоту черного. Другие рабыни опускают глаза долу или бегут. В зависимости от веления их страха. Но она с этого времени-безвременья прикрыла глаза веками ненависти. Это ее способ бегства из рабства, он принадлежит только ей. Удар бича не приводит ни к чему, ahak[11]! Стакан рома, подогревающий безумство побежденных мужчин, разжигает твою ненависть. Их слова, все их слова — одно лишь вранье, вырядившееся во фрак.

У нее хватило сил убивать детей, рожденных в рабстве. У нее хватило сил есть землю, чтобы исторгнуть из себя детей рабства. У нее хватило сил отказывать самцам, молодым жеребцам, старым козлам, быкам-производителям, покрывающим ее, как животные кроют самку, надеясь, что когда-нибудь в них проснется мужчина. Но у нее не хватило сил убить злость, поселившуюся в душе. Они чувствовали себя такими великими на животе женщины, но они плевать хотели на детей, что из него родятся… Один не мог спасти другого. Ни хозяин, ни рабыня. Все люди — лишь зерна.

Индианка с Юга, вся в драгоценностях, от лодыжек до запястий, до кончиков пальцев, до ноздрей… Драгоценности создают на теле прихотливый узор, напоминающий золотую сеть. Сеть цвета солнца, которую сплел удивительный паук. Но у нее нет больше тела после этого проклятого переезда. Мужчины пожирают ее взглядами, грязными взглядами, что пачкают ее тело и оскорбляют мужа. Они презирают ее. Они представляют каждый волосок ее тела; они представляют запах, идущий из самой середины ее yoni[12], они представляют, что она киска со щелочкой, щелочка-киска, киска-лизалка… Она молча проглатывает весь поток этой грязи. Некоторые из ее сестер смачивают губы ромом. Пей, не пей, но ты останешься вещью… И вот так веками отвращение вплетается в темноту ее иссиня-черных кос. Даже если потом островитяне окажут ей уважение… Слишком поздно перегораживать дорогу… Ублюдок из Малабара, этим все сказано! А почему не ублюдок из Гвинеи? Белые бы опрокинули ее в заросли тростника. Подчинись, говорят они! Подчинись… Вот почему она бьет разделочным ножом управляющего плантациями, бьет до изнеможения, пока не обессилеет ее худенькая ручка. Ненависть… Ненависть… Но, по крайней мере, со своим мужчиной она сберегла что-то из прошлого.

Белая женщина под сенью веранды, а вокруг назойливое жужжание прислуги и дальше, дальше — тихий гул голосов черных рабынь с полей. Она прячет слезы в переливчатый шелк, в то время как ее муж слизывает пот черных, шоколадных, оливковых женщин. Вечер приводит его домой, и вокруг разливается тошнотворный запах его греха. Папа римский запрещает. Закон запрещает. Здравый смысл запрещает. Под напором похоти он теряет здравый смысл, переходит все границы и губит свою душу… Белая женщина вглядывается в скользящие мимо черные тела мужчин, запретные тела. Ее губы кривятся в ненависти одиноких ночей. Что остается, если она отказалась от женского естества ради сохранения чистоты расы?

Сирийка и китаянка, заключенные в доспехи традиций… Вершины айсбергов, они плывут вне слухов, вне грязи, все это где-то там, в глубине. Тихо дрейфуя во льдах, они говорят «мы» (их мужья и они). Это их осознанный выбор, они противопоставляют его креольской магме… Сказать «мы» в этой стране означает уже выиграть битву…

Все эти видения былых столетий пронеслись галопом, смешиваясь с болезненными галлюцинациями. Ника и не подозревала, что ее память хранит столь солидный багаж воспоминаний. И вот внезапно, неосознанно она выпустила их наружу, не понимая, что делает, не догадываясь, откуда они приходят… Вновь появилась дыра, она затопила всю поверхность шкафа. Она внимательно смотрела на женщину. Наводила на нее ужас. Она не была обычной дырой. Чемодан исчез! Он должен быть очень тяжелым, ведь вместе с ним исчезло так много вещей. Она это чувствует. Об этом ей шепчет весь дом; и необыкновенная дыра на верху шкафа усиливает боль. Ника не осмеливалась пошевелиться, она боялась, что провалится в никуда. Она оцепенела. Все вокруг казалось нереальным. Ее ногти судорожно царапали покрывало. Лицо женщины застыло, жили только глаза, им было больно разглядывать дыру. Внезапно ее ноги ослабели, сердце замерло.

За окном по-прежнему текла размеренная жизнь, как в кино…

Детские крики доносились до четвертого этажа, но женщина не обращала на них внимания. Автомобили, припаркованные на стоянке у дома, ни в чем не сомневались. А ведь, возможно, один из них сегодня вечером не вернется домой. Продавец из маленькой лавочки, которому время от времени кто-нибудь из прохожих бросал монетку приветливых слов, продолжал болтать, не подозревая, что потерял одного из своих клиентов. И вот, чтобы сбросить этот невыносимый груз обмана, она жалобно выкрикнула: «Он ушел! Он ушел!»

3

Он ушел… Оставив позади себя годы и годы, в которых гнили тысячи размолвок, придающих воде будней тот отвратительный запах, что поднимается от тропических болот, прогретых безжалостным солнцем. Бесконечные, непрекращающиеся споры, эхо которых разбивало хрупкую оболочку мечты. Знакомый набор устаревших слов, под которым плесневели побеги посеянной злобы, злобы, постоянно разжигаемой различными событиями жизни, напоминавшей собачий лай. «Абель не уравновесит Нику, а Ника не уравновесит Абеля», — заметил как-то отец Ники в один из дней трезвого просветления, резюмируя одной фразой, емкой и ранящей, всю их совместную жизнь, полную взлетов, падений, незапланированных переходов. Внезапные приступы ярости охватывали огнем истерики саванну спокойствия. Пустые угрозы разбивали вдребезги панцирь его самолюбия. Змеи недомолвок скользили в обезумевшей траве их исступления. И все это под безразличными взглядами детей. Привыкшие к каждодневным скандалам, они защищались, играя в идеальную семью — полную противоположность их безумствующим родителям.

Он ушел. Но это не было ни бегством, ни тщательно продуманным планом, тайно вынашиваемым в периоды редкой и двусмысленной тишины, в которую укутывался каждый из них, делая вид, что смотрит телевизор в кругу семьи; каждый в своей раковине, оцепеневший в расплывчивости собственных мыслей, которые вились туманной дымкой сердец, смешиваясь с сизым сигаретным дымком.

Это просто должно было случиться. И случилось. На все воля Божья! Так бывает — колесо крутится и переезжает веселого песика, тайком ускользнувшего из дома. Их брак был таким же, с самого начала, целую вечность; он двигался без правил, он не слушался руля, и вот произошел несчастный случай, который можно было предвидеть. Он уже был предопределен в момент произнесения короткого «да» в мэрии, организован, соркестрирован, порожден разладившимся механизмом их бывшей любви.

Он ушел, как утлый баркас, подхваченный порывом ураганного ветра, он ушел, и в глубине души он прекрасно понимал, что больше никогда не вернется.

Однажды, задыхаясь в тягостной атмосфере, расцвеченной чередой оскорбительных фраз, он произнес на одном дыхании, произнес тихо и мечтательно: «Однажды я уйду и больше не вернусь!» И, конечно же, на него тут же был опрокинут поток брани: «Я не нуждаюсь в тебе… Что вы о себе возомнили, вы — мужчины? Что мы живем исключительно ради этого маленького кусочка плоти, болтающегося у вас между ног?! Скатертью дорога… Проваливай… Одним меньше! Я ничего не потеряю от ухода такого болвана, как ты! Это именно так! Вали!» Он застыл. Не произнося ни слова, не реагируя, он переваривал всю желчь, что сочилась из этих слов-колючек, как гной из открытой раны.

Эта рана вскрылась давно, она оставалась открытой и воспаленной. Они провалились в нее, не зная, как стянуть рваные края раны и залечить ее. Самое плохое, что он чувствовал себя виноватым. Виноватым и безоружным. Безоружен, потому что виноват. Время от времени он обращался к картинам их знакомства, картинам, которые раз и навсегда превратились в иконы с изображением счастья, рая. Он ощущал себя свергнутым королем, трон которого сгорел. Король в изгнании в собственной семье! И в глубине души он надеялся, он ждал. Возможно, однажды, после долгих лет опалы, она одумается и вновь возведет его на престол, восстановит в правах и подарит ему ту любовь, которую он страждет душой и телом… Если бы! От него остался лишь скелет, обглоданный зубами времени. Невыразимый крик в глазах старика, чьи мечты клонятся к могиле, и лишь изредка его взор с надеждой обращается к расцветающей почке.

Несмотря на то что он мог упрекнуть себя во многом, он никогда не сдавался, убежденный, что радуга существует, она лишь окунула свою дугу в мрачные и едкие чернила их злобы.

Нет, нет, я не хочу разводиться! Я чувствую себя капитаном корабля и должен привести этот корабль в порт. Порт — это смерть. Она должна закрыть мне глаза на смертном одре… Брак, который прерывается по дороге, — не брак. Это авантюра, более или менее долгая, возможность оставаться вместе по арендному договору, разгул чувств, сдача сердца внаем, но это — не брак! Брак означает «навсегда»!

Сколько раз он повторял эту тираду всем тем женщинам, которые увидели в нем изможденного, загнанного конягу и предлагали ему до конца его дней свежее сено и тепло своих конюшен. Сколько раз!

Они не понимали его безрассудства. Он никогда не был обычным бабником, коллекционирующим женские ароматы. Он был в бегах, как те беглые рабы, что укрываются в заброшенных шахтах, на болотах, в чащобах для того, чтобы выжить, при этом мечтая о хорошей еде и изысканном вине. Он украдкой воровал крохи участия и сострадания. Он пытался окунуться в забвение, одурманиваясь новыми цветами, пыльца и аромат которых смягчали его боль.

Какая боль? Откуда она взялась? Она вскрывала бесконечную череду прошлых страданий. По мере своего морального разложения он начал анализировать свои несчастья.

Ника ничего не подозревала об этом. Слишком самовлюбленная, слишком измученная раскаленным железом собственных страданий, она ничего не замечала. И чтобы спрятать свои переживания, она укрывалась за неприятием и грубостью.

Какая-то часть ее самой восхищалась им или, скорее, тем, кем бы он мог стать, если бы был совершенным мужчиной. Другая ее часть с отвращением взирала на его саморазрушение. Он превратился в существо, в котором смешались великолепные шедевры и отвратительные обломки камней, упавших с неизвестной планеты. Как будто природа попыталась соединить в нем изысканную мебель, достойную дворцов эпохи Ренессанса, с рухлядью и хламом, явно предназначавшимися для «Двора чудес» — обители парижских воров и нищих. Тем не менее, сколь бы многогранной ни была его натура, он в любой ситуации чувствовал себя невинным! И именно поэтому она его боялась. Неоднократно она убеждалась, подглядывая сквозь подвальные окошки, приоткрытые ставни, замочные скважины, крошечные щели его эмоций, сложности его внутреннего мира. И порой замечала с тихой грустью, что она знает его слишком хорошо, чтобы любить.

Абель ее не знал. Он лишь улавливал изысканный муар ее обманчивой внешности, постоянно меняющиеся переливы настроения, мерцание влажных капель на светящемся листе ее лица, ослепление гнева, созревание тайных стратегий, кажущуюся доброту, движение тектонических пластов… Крупицы и крохи эмоций… Кружение светлячков во мраке ночи… Огромная черная дыра антиматерии… античувств… Невинный вопрос — и вдруг, как старатель в шахте, обнаруживаешь драгоценные залежи. Дискант, прорезывающийся сквозь основную мелодию, где квинты и кварты становятся диссонансами. Он ловил мгновения мимолетных просветов, исчезающих миражей, редких проблесков скупых солнечных лучей, вспышек нежного безумства, сладостного мурлыканья, падения неприступной невинности, мертворожденного разврата…. И все ее чувства, все эмоции заворачивались в вуаль тишины, которую следовало расшифровывать, как египетские иероглифы. Искусная рассказчица, она заливала окружающее пространство потоками всевозможных историй, никогда не обнажая своего внутреннего состояния. Порой многословная, пересыпающая речь солеными словечками, она прикрывалась юмором, как надежным щитом, и выдавала самые неожиданные сентенции, лишь только ситуация начинала выходить из-под контроля. Но все это лишь приоткрывало ее внешнюю оболочку. Как можно догадаться о том, что бурлило внутри нее?

Она знала, что, когда встал вопрос о неминуемой смерти матери или еще не родившегося ребенка, ее собственный отец обрек ее на смерть. Первое, что она могла услышать: «Доктор, если надо пожертвовать одной из них…» Это фраза-клеймо! Фраза-приговор! Она навсегда сохранилась в семейной памяти. И Ника не могла ее забыть.

Иногда она была Китаем, его колоссальными стенами, безбрежными реками, его терпением черепахи, прожевывающей тысячелетия, его праздником фонариков, его поклонением богине Луны, толкущей в нефритовом дворце порошок для пилюль бессмертия. Но она не нашла Дао…

Иногда она чувствовала себя африканкой, вырванной из обычаев древнейших царств, где бьют в барабаны из человеческой кожи. Обращающаяся к памяти предков, чтобы притащить-подчинить строптивца (его, Абеля). Женщина-Килиманджаро. Женщина-Конго. Носящая в себе залежи алмазов. Развешивающая, чтобы подтвердить свою славу, головы врагов в изголовье кровати.

Иногда она креолка, женщина-матадор, которая держит под каблуком воздыхателя или же возвышает его по воле нахлынувшего сладострастия. Женщина — золотое зерно, роскошное украшение на спесивой шейке и в прическе-ревности. Веер, противостоящий назойливой жаре, освежающий чувство и здравый смысл.

Иногда она обычная женщина с болезненными месячными и внезапными мигренями. Сильная и мечтательная. Стань нежнее, моя девочка! Мужчины падают всего лишь один раз и умирают. Ты же каждый день расцветаешь заново и постоянно покрываешься почками.

И это только если говорить о видимом! А ведь существует еще и невидимое, такое же непознаваемое, как замыслы императора Поднебесной. Ника — одинокий монастырь, в котором прячется сердце; горный район, где воскуриваются благовония восьми бессмертным, и нестерпимый блеск, порожденный порфировым озером.

Что он мог рассказать о ней? Он только чувствовал, что ее внутренний мир гораздо сильнее и богаче, чем у любого мужчины.

«Эта женщина слишком сильна для тебя. Ты напоминаешь пахаря, ведомого плугом, который прокладывает борозды по своему усмотрению. А ведь это ты должен управлять плугом!» (Слова соседа, проникшегося сочувствием.)

Он ее не знал, хотя пытался разгадать ее каждый день. Но всегда запаздывал, попадаясь в ловушку сердца. Она обыгрывала его в последнюю минуту на его собственном поле, забивая мяч в верхний угол ворот.

И если он все это оставил, то лишь потому, что хотел стереть из памяти все двадцать лет совместной жизни, которые, как оказалось, не так много весили — всего лишь один чемодан. Не подозревая об этом, он перешел из одной жизни в другую…

4

Скоро дети вернутся из школы. Как сказать им, что отныне они будут жить без отца? Она не знала и, если честно, не хотела знать. Они увидят, поймут и станут орудием ее мести. Ведь ее сердце уже взывало к отмщению…

Однажды она отправилась на его поиски к какой-то красотке (на деле оказавшейся уродиной с ногами дистрофичного муравья!), вооружившись двумя кухонными ножами: один — для него, другой — для нее. И пока она ехала, подгоняемая оплеухами утра, она предвкушала вид теплой истерзанной плоти, вываливающихся внутренностей, реки крови, что прольются на рукотворный алтарь ее бессонных ночей. Но вот он вышел из любовного логова, такой спокойный и уверенный в себе, как сказочный принц, и, увидев его, она не осмелилась нанести удар. Они уехали, вдвоем, не произнеся ни слова, вновь став соучастниками в этой сдержанной (отложенной?) жестокости их бесконечного поединка… Для него это происшествие стало всего лишь эпизодом в повседневности жизни, гримасой судьбы, после которой тонкий фарфор их чувств должен был срастись, как срастается сломанная кость. Для нее это было начало гангрены. С этого часа у нее не осталось больше сил разыскивать его среди многочисленных тошнотворных женских задниц… Ей захотелось впасть в спячку. Внезапный прилив гордости заставил ее броситься в ванную.

Вода текла по телу, смешиваясь с капельками слез. Прохладная влага освежала пылающее лицо, а нежность падающих струй легонько массировала макушку. Окруженная сладким покоем, который дарила вода, она позволила своему телу уплыть по воле волн в туманные дали. Вода текла, а она превращалась то в изящный флакон, то в дивную амфору, то в вытянутую бутыль, чтобы впитать влагу всеми порами. Вокруг нее бурлила река, а она вдыхала волшебный запах плодов гуайявы[13], карамболи, водяных яблок. Вода стекала с головы, обегая изгибы рук, собираясь в ложбинке бедер, в темнеющей дельте женского естества. Она обратилась к Эрзули, гаитянской богине любви, моля развеять свои страдания. Вода текла, и рука женщины легла на влажный бутон меж ее ног. Вначале полюби себя, прошептала Эрзули. Но как любить себя рядом с мужчиной, который рисует ее жизнь, окуная кисть в краску неверности?

Прошлое предстало галереей фресок, на которых можно было рассмотреть изображение женщин, чьи лица сменяли друг друга, как будто множась в зеркальных отражениях. На загроможденном чердаке ее памяти хранились образы африканок с жадными и насмешливыми глазами, с телами, горящими, как саванна в огне; индианок, купающихся в живом пламени сари; притворно застенчивых китаянок, семенящие шажочки которых обещали наслаждение… Он познал женщин с асимметричной грудью, обольстительных коллег по работе, бросавших его и возвращавшихся вновь, не способных справиться со своими похотливыми капризами, американок, млевших от удовольствия; туристок, приезжавших на Карибы… Сколько раз она чувствовала, что появилась очередная соперница, лица которой не знала…

Он погружался в пьянящее безумство горячих ночей, безразличный к очередной пассии, которую оседлывал, но очарованный этим путешествием к забвению, к истокам воспламенявшего его экстаза. В пламени любовной страсти он раздваивался, получал возможность прочувствовать суть своей души. И для этого ему требовались тела женщин, слова женщин, согласие женщин, обожание женщин. Она прекрасно понимала, что в действительности у нее нет соперниц, ведь он искал не физической близости, не страсти, а рождение мира, отправную точку для творения, те границы, за которыми тело, вскипая, уходит от обыденности жизни. Он проходил через женщин, как проходят через границы запретного, чтобы достичь земель, где все сливается воедино, где возможно сыграть великую свадьбу с целой Вселенной.

Она узнавала все это, когда встречала ранним утром его одурманенный взгляд, в котором плескалось удовольствие, страх и угрызения совести, усталость и молчаливая просьба. Как жаждущий путешественник в безводной пустыне, он искал абсолют, женское совершенство, и каждый раз находил лишь жалкие потные тела, изломанные похотью, обезображенные взмыленной соломенностью волос, сочащихся после постельных кульбитов, источающие едкий интимный запах и все, что есть ничтожно-человеческого, то есть грязные мечты об обладании… Но никто не мог владеть им, ведь он отвергал банальную реальность, суровую действительность, обыденные обстоятельства. Он погружался в женское устье, чтобы объявить войну Богу и насладиться возможностью творить законы мироздания.

Она все это знала, но не могла смириться, принять… Слишком легко принять его безумие, его неистовость, его булимию… Слишком легко смириться с тем, что он проваливается в каждый колодец в надежде обнаружить рай, утерянный при первичном взрыве… Она все понимала, но все ее жизни, прошедшие и настоящие, яростно противились тому, что она не может быть для него единственным райским садом, Эдемом, где сосредоточились все наслаждения мира.

Когда он возвращался из долгих походов за химерами, собрав все живые звезды, она открывала перед ним свое тело, отчаянно стремясь уничтожить весь обретенный им свет. Униженная, переполненная гневом и ревностью, она обращала свои чувства в безумный оргазм.

Она не могла простить, и коварные замыслы разъедали ее мозг, как самая едкая кислота. Ей хотелось искромсать его ноги опасной бритвой (как советовала одна из подруг), влить ему в уши раскаленное масло своей тоски (как иногда это случалось), вырвать с корнем его мужское естество (как она видела в фильме «Империя чувств»), ослабить его желание, опоив бромом (как она об этом слышала), расчленить его, сварить живьем в кипятке, осыпать его упреками (как она в конечном итоге и поступала) и обречь его на тысяча двести три смерти… Но она довольствовалась окольными маневрами, достаточно действенными для того, чтобы уязвить его сердце.

Так, например, она выработала особую манеру принимать его друзей: она встречала их как усталых путников, совершивших длительное и тяжелое путешествие сквозь опаленные зноем пески или прорвавшихся сквозь жгучую стужу льдов. Она изображала радушную хозяйку, воспитанную тысячелетними традициями. За считаные секунды она создавала атмосферу изысканного уюта, доставала редкие напитки, предлагала удивительные яства, которые приправляла серебряным смехом царицы Савской, оказывающей почести царю Соломону. Чарующая музыка, зажженные благовония, тонкие остроты — она скрашивала каждую минуту пребывания гостей в доме, щедро подливая ароматическое масло в лампаду жизни. Он, безмерно счастливый, захваченный ее необыкновенными талантами, выступал помощником режиссера в этой постановке. Он разносил напитки, доставал старые пластинки, читал стихи или вплетал умные мысли в общую канву разговора. И потихоньку он позволял втянуть себя в эту изощренную игру, сам начинал верить, что все происходит на самом деле и он всегда окружен звоном хрустальных фужеров. Разгоряченный, вновь приобщенный к религии брака, он уносился мыслями в потом, которое насыщалось ароматами меда, наряжалось в одежды эротизма. Он надеялся на взрыв чувств, увлеченный манящей игрой тел, интонаций, в которые она вкладывала восхищение, восторг от всего происходящего. Но когда гости уходили, унося с собой массу впечатлений, переполненные радостью от столь необычного приема, она запирала на засов не только входную дверь, но и свое лицо, и он внезапно оказывался сломленным перед внеземной, глухой злобой и темной неприязнью. И озера ее глаз затуманивались дымкой забвения, она уже не помнила о недавнем согласии. Это повторялось постоянно! Делайте ваши ставки, дамы и господа! Тяжелая и пыльная портьера падала, прерывая полет его фантазий, сметая в темный угол даже самые малые крохи, пылинки его желания. Его поражение было предопределено заранее. И тогда он осознавал, уже в который раз, что она вознесла его на немыслимую высоту ложных обещаний лишь для того, чтобы затем опустить на самое дно разочарования… Так жестокие дети отрывают крылья стрекозе, прежде чем приоткрыть кулачок, предлагая насекомому отнятую свободу.

Когда друзья семьи уносили с собой воспоминания о женщине-оазисе, дарующей неземные радости, он попадался в липкую смолу ловушки, подчеркивающей его одиночество и ущемляющей его самомнение. Вот так она наносила удар, без жалости, с уверенностью и жестокостью средневековых воинов.

И вот теперь она сама оказалась в ловушке. Вода продолжала струиться, легко покалывая кожу, она продолжала гладить свой лобок, чтобы обрести силу, но тело ускользало от нее и терялось в огромной дыре, оставленной чемоданом вверху шкафа. Ничего страшного, уговаривала она себя, обуздывая сдавливающие горло рыдания… НИЧЕГО СТРАШНОГО! Моя мать прошла через это, моя бабушка прошла через это… Подобные мысли зализывали ее тревогу, как лижет руку хозяину, успокаивая его, верный пес.

Тревога не ушла, она замерла, притихла, как под анестезией. Женщина рухнула на кровать и позволила себе раствориться в пустоте своих мыслей.

Ее разбудил приход детей. Они вернулись из школы. Как обычно, взбежали по лестнице, устроив суматошное соревнование. Как обычно, заскрипели ключом в замочной скважине, восторженно крича. Как обычно, они запрыгнули на диван в гостиной, который смягчил их шумное вторжение. Как обычно, они стали искать свою маму, чтобы поведать ей урывками события прошедшего дня. Они знали, что в это время их отца еще не бывает дома. Для него семейные ритуалы переносились на более поздний час. Очень быстро они почувствовали: что-то случилось. У их матери не было привычки спать в это время суток. У нее не было привычки просыпаться с глазами далекими, как тропические острова. У нее не было привычки вставать с усталым отвращением. Дочь отметила, как ее глаза наполняются тоской приговоренного к смерти. Сын различил ужас, прячущийся за показной веселостью. Она сжала детей в объятиях с необычайной силой, как будто цеплялась за спасательный трос, но вместо того, чтобы поддержать, вытащить ее, они соскользнули вместе с матерью в темные глубины несчастья, оттого более страшного, что они не могли понять его причины. Первый раз в тот вечер никто не стал смотреть телевизор. Страдания этого мира не вызывали в ней ни сочувствия, ни возмущения. Разрушительный ураган. Дети-скелеты с лицами, искаженными от голода. Разрывающиеся бомбы… Мир катился себе с грехом пополам, как старая телега, поскрипывая под грузом преступлений, насилия, краж, махинаций. Телега катилась по инерции.

Когда ночь захватила город и выпустила на свободу ручьи электрического света, Ника внезапно разразилась немым рыданием.

Множество разных картин пронеслось перед ее глазами. Она видела себя бегущей по парковой лужайке в день свадьбы. Услышала забытый спор. Уединилась на пляже. Вот грузовичок привез мебель. Рождение детей и ее крики — женщины, охваченной паникой. Похороны отца. Праздники. Фотографии на стенах. Предательство. Глухой прилив злобы. Его голос. Его обещания. Его вранье. Его мечты… Ничего не говоря, она яростно схватила фотографию, стоящую в гостиной. Ту фотографию, на которой они стояли, словно два близнеца, окрыленные одной надеждой, умытые одной улыбкой, вне времени, вне реальности. Она разорвала снимок на тысячи крошечных кусочков. «Почему? Почему?» — хором закричали дети. «Потому что это больше не правда», — ответила она. Дети поняли и приоткрыли дверь грусти. Они съежились перед ней, такие беззащитные, но ставшие ее крепостью. И внезапно, как будто перезаряженная их присутствием, она выпрямилась. Зарычала: «Я это так не оставлю! Он мне дорого заплатит! Очень дорого! Он пожалеет, что его сука-мать произвела его на свет! Я надеру ему задницу! И тогда он точно узнает, какая женщина живет в моем теле!»

5

Все произошло так быстро, что лишь в маленькой квартире, любезно предоставленной его другом, Абель осознал до конца свой поступок.

Лежа на спине на кровати, он задал работу своей голове, которая ревела, как взбесившаяся сирена. Он всегда так боялся развода, всегда уверял, что женитьба бывает лишь раз в жизни, что брак длится вечно, до смертного одра. Иначе это не брак, а лишь мимолетная интрижка.

И вот он сбежал, как дезертир. В одной руке чемодан, в другой — неуверенность, как будто приступаешь к изучению нового мира, абсолютно ничего о нем не зная. Черный раб соленых вод, первый раз ступивший на необитаемый остров и обретший хрупкое убежище. Без севера и юга, без тропинок и дорог. Раб, который пытается постичь ослепляющий свет новой реальности. Незнакомые глянцевые листья, как ловушки, раскинули свои огромные зонтики над переплетением изумрудных растений. Обманчивые фрукты, иногда ядовитые, иногда съедобные, срываемые с затаенной жадностью дрожащей от страха рукой. Стада деревьев с извивающимися ветвями, напоминающими хобот слона, измученного сарабандой насекомых, птичьи гнезда, фарандола[14] лиан и лишайники-паразиты. Резкая и протестующая духота галопирующих холмов, изумленных высокомерным отказом полей подчиниться четко заданному ритму. Шелест трав, стремящихся обмануть обоняние сторожевых собак… Магия воды, способная помешать облаве, а если этого окажется недостаточно, то вокруг раскинутся буйные стебли растений или ветки кустарника, всегда стоящего на страже в наряде из диковинных цветов.

Бежать, бежать, не зная куда, понимая лишь, что следует удирать от погони. Бежать, подчиняясь инстинкту, подчиняясь своей немного безумной душе, бежать в надежде отыскать клочок земли, где можно было бы похоронить останки назойливого прошлого. Бежать и на бегу улавливать новые запахи, источаемые окрестностями, чтобы превратить их в маяки для будущего. Бежать… И затем, обессиленному, предаться одиночеству, слушая шепот леса…

Первый раз он ушел, не предупредив, к женщине, предложив ей свое бренное тело с лихой отвагой конкистадора, сжигающего собственные корабли. Потом потекли сладкие, как патока, дни, наполняющие его жизнь привкусом дальних стран, полных волшебного очарования.

После работы они направлялись в дружественные объятия пляжа и здесь пьянели от соли, морской пены, песка, вакханалии волн, фантазий легкого бриза и подземного зова островов, что несли свои паруса в просторах океана. Они венчались с морем, растворялись в нем, пока не появлялась твердая убежденность, что они — неотъемлемая часть этого пространства, отражавшего глубину неба. Радость от купания, во время которого они примеряли кожу крылатых дельфинов. Они сливались друг с другом в единое целое, затем отстранялись и терялись, чтобы вновь соединиться среди морских растений. Они пели-молились Богу, сами приближаясь к высоте небес! И когда закатное солнце, отчаявшись, прекращало раскачивать флаги сумерек и уступало место чуду полумрака, они сбрасывали дельфинью кожу, оставаясь в одеждах Адама и Евы. Они любили друг друга во всей невинности новых избранников творения. Есть ли кожа у любящих? Не лишняя ли это преграда для чувств? Они обнажали свои внутренности с ликованием огромных органов. Одной лишь силой воли они останавливали время, чтобы превратиться в россыпь падающих звезд. Они приказывали волнам умолкнуть, позволяя существовать лишь чувственному ритму их движений, чтобы лучше наточить клинок совместного крика. И крик уносился вдаль, в бесконечную даль. Сметая все преграды, он несся к морским глубинам. Оседлывал стремительные подводные течения. Выплескивался гейзером бурлящей воды. Устремлялся пузырьками к колыбели облаков. Крик уходил в изгнание, из которого нет возврата. Никто так никогда и не узнает, кто смог подобрать этот крик, распыленный в бездне времени.

Потом они брели по улицам деревни — босые ноги, обновленные сердца, — чтобы окунуть свои слова в свежую пену пива. Маленькая площадь перед церковью казалась мягкой подушкой. Колокола звонили так, что заставляли вибрировать души мертвых, свернувшихся клубком в своих могилах. Каждый в маленьком домике!

Они возвращались в свою хижину и откладывали в сторону шпоры из морской пены, уздечку из легкой паутинки, седло, сшитое морскими звездами, и сапоги-скороходы, чтобы насладиться горячим шоколадом. Они перекидывались смехом, обменивались мечтами и разрабатывали планы на будущее…

Будущее не наступило. Оно вильнуло хвостом во время случайной встречи и исчезло. Можно сказать, что будущее покончило с собой!

Город был многолюден. Торговки и солнце пытались затеять грандиозный и жаркий скандал. Но в этой полуденной суете Абель видел лишь ее — Нику! Она шла… Разве можно назвать ходьбой это кручение щепки в потоке утраты? Именно это увидел Абель: совершенно высохшее существо, потерявшее дорогу, с невидящим взглядом. Нетвердыми, неуверенными шагами зомби она шла, равнодушная ко всему окружающему. Ника шла с поклажей из молчаливого хаоса, качая его, как мертвого ребенка. Абель видел ее. Она видела Абеля.

Они не обменялись ни единым словечком. Они пересеклись в безвременье… Тем же вечером Абель вернулся к ней, к себе, закрыв скобки в этой истории, о которой они никогда не говорили. Лишь много позже она спросила его:

— Почему ты вернулся?

— Потому что я не мог видеть тебя такой! Ты была настолько…

Ее взгляд не дал ему закончить. Он принялся плакать, а затем они занялись любовью… О, грусть! Тоже прекрасное чувство…

Он вдруг осознал всю странность ситуации. Он находился здесь, на кровати, в чужой квартире, в то время как в том же городе его жена и его дети спали совсем другим сном. Все было так непросто, и какая-то внутренняя сила заставляла его вернуться.

Другая сила распяла его на кресте ночи. Он закружился в водовороте беспокойного одиночества. В какой-то момент он провалился в яму отупения. Потом поднялся на поверхность, выблевывая осколки прошлого. Кинолента крутилась в полном беспорядке, то разрываясь, то вновь склеиваясь, опустошая его с невероятной силой.

Двор лицея, который они пересекают рука об руку. Ужин в районе Центрального рынка. Первая попытка слияния тел и его безумная вольтижировка. Подаренный глиняный ключик. Кавалькада любовных приключений. Она исчезла. Он искал ее в складках города. Он нашел ее. Воссоединенные, поющие. Беременность. Вот они женятся, скрываясь, как преступники. Первая квартира. Первый автомобиль, прозванный «В поте лица». Путешествия. Друзья. Возвращение в родные края (ее края), которое захватило ее, переварило и возвратило заключенную в оболочку грязной злобы. Крики. Скандалы. Отлучки. Предательства. Разрывы. Раненые ночи. Дни без прощения. Недели лая. Такие милые дети! Месяцы, опрокидывающиеся в сточную канаву лет. Такие милые дети, они стоят плечом к плечу, поддерживая друг друга. Молчащее радио… Беспорядок. Сочувствующие соседи. Сочувствующие и беспокоящиеся из-за этой четы — искореженной, кособокой, горбатой. Беспомощные родители. Они кричат, раздирая горло. Что же такое творится? Можно не отвечать. Осталось лишь два разъяренных буйвола в саванне, охваченной огнем, они сражаются, сцепившись рогами. Они ошалели. Потеряли голову. Они ревут что есть силы, никогда не зализывая раны. Никогда не побеждая. Уже позабыв, из-за чего они сцепились. Они причиняют боль, и этого достаточно! Вот уже тысячу лет! И по прошествии тысячи лет!

И вот однажды его родная страна постучала в двери их бедствия. Ему предложили интересную должность, увлекательную работу. Она не могла понять. Она презирала его и даже убедила себя: единственное, на что он годится, — это отравлять молоко ее существования. Увлекательная работа? Но почему для него? И ее яростный ответ.

Ответ пришел в форме письма, переданного в аэропорту, куда он отправился ее встречать. Письма, переданного подругой семьи.

— Как, а где Ника?

— Она не приехала.

— Ты ее видела?

— Да, видела. Она попросила меня передать тебе это.

Его глаза перечитывали это до тех пор, пока не начали слезиться.

«Я отказываюсь приезжать. Я уже достаточно настрадалась по твоей вине. Ты полагаешь, что можешь уничтожить меня. Но я пока еще жива. Я прошу развода. Не стоит меня искать, я переехала».

Он провалился в дыру. В странную дыру без дна. В бездну. В бездну, не имеющую названия. Бо-бо, мамочка, бо-бо! Бо-бо, жизнь, бо-бо! Дыра бо-бо! Ветер развеял все его иллюзии. Это не сухие листья летят, это его крики. Он стал рыданием. Страданием. Все перестало существовать. Где она? Где она спрятала свое тело? Я ей прощу все! Даже любовника, возможно. Черт с ним! Она уже заплатила. Лишь бы она вернулась!

Его тело разбилось вдребезги в глубинах этой дыры, а его разум подвергся разграблению. Нужно идти на работу. Вечером можно упасть на землю и плакать. Днем следует держаться прямо, сжав зубы. Сердобольная женщина убаюкивала его стенания. Она так старалась, убаюкивая его стенания. Он не слышал ее. Он не видел ее. Он не чувствовал помощи, что предлагали ее руки. Немощный, да! Импотент, да! Он утратил все пять чувств. Женщина-скорая-помощь пыталась завести его, как старый будильник. Но он больше не мог показывать время. Полдень, полночь, все едино. Женщина-скорая-помощь говорила ему, что в сутках двадцать четыре часа и что солнце восходит по утрам. Он отвечал, что без жены для него всегда ночь, а ночь без нее становится могилой. Но часы все же шли. Это проклятое солнце, как ни странно, вставало! Ему было наплевать! Все его чувства окрасились в цвет грязной посуды. Но надо работать, а вдруг она вернется. Когда она вернется?! Сколько дней, сколько ночей! Проклятье! Алло! Алло! Алло! Нет, не видели… Нет, не знаем! Но держись, старина! Все — убийцы! Он обвинял их в заговоре. Немые бабуины, наплевавшие на его несчастье. Все — убийцы! Он дойдет до президента Республики. Он дойдет до Международного суда в Гааге. Он дойдет до ООН. Он не шел никуда. Он тихо опускался на колени… Ниже, еще ниже, на все четыре лапы. Он ел с руки одиночества. Одна из ее подруг объяснила ему, что для Ники это был прекрасный повод! Повод — вот чего она ждала уже тысячу лет и по прошествии тысячи лет смена острова показалась ей поводом! Повод! Абель больше не двигался, больше не звал. Забившись в угол, он ждал знака. Возможно, она выпустит в небо несколько колечек табачного дыма. С ней все возможно. Но неба больше не было. Небо упало. Как обычный перезревший плод. Он нанизывал дни и слезы на одну нить, сплетая ошейник. Ошейник для пса без хозяина. Пса без будки. Пса без миски и без прогулок. Его одолели блохи раскаяния. Он никогда не тревожил свое сердце, и вот теперь он кусает хвост собственной гордости.

Он судит себя. Невиновен! Невиновен, господин судья, я всего лишь любил ее. Но почему тогда вы изменяли ей? Я никогда не умел жить по-другому, господин судья, но это не означает, что я не любил ее. Так было со стародавних времен, господин судья! С рождения дьявола, с начала рабства, даже до появления рабства! Я никогда не мог иначе… Обвиняемый издевается над судом! Он продемонстрировал всю глубину своего цинизма и легкомыслия. Вы нарушили верность. Вер-ность! Вы знаете такое слово? Господин судья, я самый верный муж из всех наивернейших мужей, но брак — это не тюрьма! Я могу отдать за нее жизнь, но… Обвиняемый, вы идиот! Сумасшедший и отвратительный! Вы приговариваетесь к тому, чтобы встретиться с ней и испытывать ее ненависть до конца ваших дней. Ее ненависть будет тяжелее покаянной молитвы. Дольше вечности. Более страстной, чем любовь. Страшнее, чем десять казней египетских. Ее ненависть приведет вас в газовую камеру. Ее ненависть сошьет штандарт из вашей кожи. Ее ненависть разъест ваше тело, как проказа. Она станцует на вашем сердце. Она станет полуденным солнцем, плавящим ваши мозги. Гвоздем… колом… невыкорчевываемым баобабом… Спасибо, господин судья. А она? Кто будет судить ее? Мы собрались здесь, чтобы судить вас, и никого более. Вы имеете дерзость обвинять ее? Я не обвиняю… Я лишь пытаюсь понять… Понять что? Ненависть, господин судья! Ведь я сеял только любовь. Нет, месье, вы ее растранжиривали! Человек, который транжирит воду в пустыне, — преступник! Я вас уверяю, господин судья, что я всего лишь хотел дать напиться каждой песчинке, изнывающей от засухи. Достаточно! Уведите обвиняемого!

Три долгих месяца время преследовало и казнило его. Он изматывал время ночными попойками, окружая себя толпой случайных друзей, он изматывал время, разжигая угли лживой любви. Однажды он даже отправился в сомнительный квартал, источавший грязный запах manawa[15], торговавших своим золотистым треугольником. Время мстило ему, изматывая угрызениями совести, когда он продолжал упиваться горечью пошлых радостей. Единственным его настоящим другом стала красная рыбка, кружившая в аквариуме. Он взял ее из сострадания, менял ей воду с самоотверженностью виновного, кормил ее крошками, как собственного двойника. Друг по несчастью в ограниченном пространстве аквариума, совершающий неистовые и беспорядочные движения. Так он научился любить животных.

И вот после многочисленных посольств, многочисленных переговоров она все же вернулась. Он так никогда и не узнал причину ее возвращения. Вначале одна, как дикое, недоверчивое животное, приближающееся к предложенному лакомству. Затем вместе с мебелью. И, наконец, с детьми. Время вновь стало временем. Будильник обрел свои часы. Слезы не оставили никаких видимых следов. Дом. Семья. Он и она. Спасибо, жизнь!

В волшебной сказке они родили бы много детей. Зажили счастливо. Но так бывает только в сказке. А жизнь не кончается. Она шлифует все вокруг себя, как река гальку. Она проводит чистку и оставляет по берегам лишь белые скелеты деревьев. Жизнь-пиранья. Жизнь наносит морщины, становящиеся трещинами. Она переворачивает песочные часы, чтобы отсчитывать секунды между рождением и смертью, между смертью и рождением. Это всегда одно и то же время. Но всегда разный ритм. Бигина, вальс, танго — мы все танцуем вплоть до похоронного марша. До той секунды, пока не собьемся с ритма. Вот что отвечали ее глаза, когда он спрашивал «почему».

После сафари, охот за сокровищами гробниц фараонов он оказался здесь, на кровати. Вслушиваясь в воспоминания, он срастался с новым одиночеством, подстерегающим звезду…

6

Я здесь не для того, чтобы говорить правду, ведь я всего лишь рассказчик-врунишка. Я здесь и не для того, чтобы говорить ложь, ведь я повивальная бабка правды. Но если сказать по правде, то я хорошо знал этих двоих. Откуда? Это не важно. Главное, что я их знал, и заверяю: все, что они могут рассказать о себе, находится в миллиардах световых лет от микроскопических крупиц правды.

Я сам, я сам никогда не видел, чтобы так безжалостно рубили мачты своего корабля. Я тщательно перебрал пыльный чердак моей памяти, но не нашел ничего подобного, что походило бы на это безумие. Представьте себе Абеля — мужа (но никто на сегодняшний день толком не знает, что такое «муж»!). Я бы сказал, что он действительно славный парень. Заслуживший право здороваться с десятью тысячами солнц. Всегда такой потрясающий в нарядах, напоминающих о креольских денди. Он любил прекрасный французский язык, катающий на языке раскатистую, маслянистую «р». Он любил своих друзей и соседей и щедро делился с ними добрыми словами, освещавшими их сердца. Я бы даже сказал, что он всегда с готовностью использовал помощь тысяч рук, чтобы исправить, подровнять круги, что мы чертим на грифельной доске жизни. И если была единственная вещь, которую он не мог ненавидеть, то это женщины. Достаточно было взглянуть в его глаза, плавящиеся как масло на горячем бутерброде, при приближении какой-либо дамочки, чтобы понять, насколько он их обожал. Кто-нибудь бы сказал, что пламя вспыхнуло от спички. Конечно, рядом с Никой он принимал безразличный вид. И не для того, чтобы соврать, нет, он просто не мог оскорбить ее. Но вдали от ее всевидящего ока он тут же приступал к маневрам по завоеванию женщин и ткал паутину ловушек, как истинный военный генерал. Но его несчастье заключалось в том, что глаза Ники (и уж даже и не стоит говорить об ее ушах, более чутких, чем любые локаторы), глаза Ники, скажу я вам, никогда не теряли из виду даже малой толики его пиршества плоти. Конечно, ее не было рядом, когда он, поигрывая своим бархатистым басом, привлекал-завлекал сотни ночных бабочек или когда он менял одну задницу на другую во время самых развеселых месяцев своей жизни. Но она пожинала урожай слухов, которые разносила неутомимая глотка острова, она умела делать выводы и складывать крошечные частички мозаики, поэтому всегда хватала его за руку, когда он отхлебывал из чаши удовольствий.

Не стоит думать, что он владел волшебным секретом, как многие мужчины, полагающие, что они умеют очаровывать. Нет! Он взращивал в себе необходимость, настолько искреннюю, что она могла размягчить (без всякой пощады) самое недоверчивое сердце. При этом он оставался таким нежным, нежненьким, нежнейшим, что овладевал не только тем, что располагается между ног женщины, но и тем, что таится глубоко у нее в душе, он овладевал всем женским естеством странниц, прибившихся к берегу его мечтаний. Он жил этими взаимоотношениями, как живут искусством, истинным, гармоничным. Существуют «Пикассо»[16] сердца, «Магритты»[17] общения, «Моцарты» нежности, «Шагалы»[18] души, «Лютеры Кинги»[19] эмоций, «Майлзы Дэвисы»[20] любви, «Рубенсы» плоти, «Прусты»[21] обретенного времени и «Эме Сезары» вулканического жара; он мог быть всеми одновременно в лучшие моменты, которые наступали всегда, когда он влюблялся.

Я знал его, как знают самого себя, я могу засвидетельствовать, что слышал, как он играл на телефоне, словно на скрипке. Я видел его, как сейчас вижу вас, превращающего всего один взгляд в чувственный рай. Он мог простое «здравствуй» превратить в объяснение в любви, а любовь — в конец света. Постоянно бунтующий и всегда готовый к новым мятежам, он любил женщин, потому что обретал в них созидающий хаос видимого и невидимого миров.

Так почему же их совместная жизнь походила на яростный рев инопланетных существ, не обнаруживших однажды ранним утром своей человеческой кожи? Лично я этого так до конца и не понял. Они владели всем, что заставляло бы петь от радости каждый день, но они ели поедом друг друга утром, днем и вечером. Они владели всем (красотой, молодостью, здоровьем, пониманием и страстью), но, возможно, им этого было слишком много. Всегда находилось то, из чего они разжигали адское пламя, которое горело и горело. Я видел ужасные вещи, недостойные последних тварей. И даже эти распоследние твари не опускались столь низко.

Привязанные один к другому канатами, никто из них не позволял взять над собой верх, и они кусали друг друга час за часом, пока их не разнимали соседи (и, следует заметить, не без труда).

Ника, вбивавшая ему в лоб острющий каблучок (из-за полного пустяка, да!) на глазах испуганных детей, а он — готовый в ярости придушить ее.

Ника, встречающая его кулаками, градом камней, не стыдясь, как одержимая, вопила: «Пшел вон!»

Ника, посылавшая ему смертельные проклятия, чтобы посмешить слушателей, в подробностях обрисовывала, как она будет себя вести, когда наконец-то станет неутешной вдовой…. И слушатели разносили ее смех, не замечая слез в ее глазах.

Ника, тешащая себя мечтами о раскаленном масле, вливающемся в его рот, чтобы он задохнулся и никогда не проснулся.

Ника, пропадающая где-то все ночи напролет, лишь для того, чтобы насладиться медом его тревоги.

Но самое поразительное (и это он понял позднее), Ника с первых дней их совместной жизни начала собирать — документик за документиком — целое досье на него! Письмецо, перехваченное здесь, чек без покупки там, медицинская справка или любой малейший фактик, способный навредить его репутации. Так же, как ученые третьего мира пытаются втайне от всех собрать атомную бомбу, она соединяла, вела переговоры, воровала и создавала смертельные орудия. Я не стану вам описывать, что извергалось из ее уст направо и налево для уничтожения Абеля. Со страдальческой миной мученика, взошедшего на костер, она намекала на его приступы безумия. Или описывала его как некую тварь, зомби, которого она удерживала от ужасных поступков лишь силой своей воли. Часто она жаловалась на хроническую сексуальную неудовлетворенность, изображая жестами его маленькую штучку — мягкую, мертвую, жалкую… Абель, захваченный круговертью собственной жизни, не знал даже малой толики всей этой грязной болтовни. Напротив, он верил, что все их размолвки развеются как дым, тогда как она уже похоронила его живым в дебрях зловонных мангровых лесов. Откуда он мог знать, что в тот день, когда она жаловалась ему на боли в животе, чтобы заставить его отвезти ее к врачу, она с радостью красовалась без трусов на осмотре, пока он с тревогой ожидал ее в холле? Она, хорошо изучив его, получала несказанное удовольствие от возможности манипулировать им, выступая при этом в роли кузнеца его несчастий. О, дамы и господа, если я вру, отрежьте мне язык! Бесконечный лязг железа о железо, без передышки! Она постоянно подкладывала ему свинью! И все почему? Нет, ею двигала не ревность, ею управляли сорвавшиеся с цепи демоны разочарования. По ее мнению, он не выполнил условий контракта, а в этом контракте оговаривалось, что он сделает ее богатой женщиной, купающейся в роскоши. Он говорил ей о любви, в то время как она думала о деньгах. Пусть Бог меня накажет, если я вру! Она мечтала о красивом доме, о столовом серебре, о роскошных приемах, о гардеробе, обо всем-что-бросается-в-глаза, чтобы похваляться, чтобы доказать невесть что… Ему отводилась роль мула, перегруженной телеги, а ей должны были доставаться все радости жизни.

Возможно, она выдумывала себе любовников, которыми пользовалась с осторожностью секретного агента и неистовством суккубы. Кто знает!

Я храню в памяти тот день, когда ее сын спросил: «Где мамочка?» — и Абель оправился на ее поиски. Ведомый лишь своей интуицией, он очутился у одной из ее коллег, которая сказала, что Ники у нее нет. Ему пришлось прогуливаться вокруг дома, пока она не появилась из своего укрытия, сверкая лживыми глазами. Что же все-таки произошло? Никто не знает!

Абель плакал горючими слезами, разбрасываясь многочисленными «почему», остававшимися без ответа. А она не желала замечать его страдания, растущие, как пышная пена. Он таял на глазах. Но Бог справедлив, и он забывал обо всем и продолжал варить похлебку своей души в чужих котелках.

А как забыть ее жажду карнавала? Черт подери, как она радовалась карнавалу! Спущенной с цепи сексуальности! Все шиворот-навыворот, мои друзья! Сколько денежек дала тебе твоя мамочка? Сбрось оковы! Полет бабочки! Я так наелась тростника, мамочка! Еще глубже! Еще глубже! Чем длиннее, чем толще, тем аппетитней! Она любила! Счастливая оттого, что Абель не наступает ей на пятки! (Он пылал праведным гневом по этому случаю!)

Я сам, когда рассказываю вам об этом, чувствую, что мое сердце ноет от сострадания. Новая ссора — и Абель уносился в очередное любовное приключение, как птицы, потерявшие гнездо, кружат по окрестностям. Соседи, которые так и не смогли привыкнуть к их постоянному выяснению отношений, пытались их примирить. Легче было носить воду решетом. Ни одной капельки сочувствия не пролилось из сердца-скалы Ники. Она продолжала кричать на каждом перекрестке, что денег Абеля достаточно лишь для того, чтобы испачкать руки несчастной, но никак не наполнить их. Крохи, такие крохи, добавляла она, тяжко вздыхая. Все знали, что, приглашая к себе эту пару, можно получить лишь неприятности, которые придется долго расхлебывать. Сколько раз они принимались оскорблять друг друга в самый разгар праздника, нарушая атмосферу веселья грязными отбросами ссоры.

Иногда она могла добавить в его еду сильное слабительное — чтобы унизить его. Она могла сжечь две или три его рубашки (самые любимые) — так она срывала свою злость. Она заливала его матрас вонючей жидкостью. Она придумывала сорок две тысячи различных способов, чтобы вывести его из себя, и когда это случалось, она с видом оскорбленной невинности призывала в свидетели всех подряд. Притворщица, почище любой мартышки, она хлопала ресницами, вонзала ногти в свои ладони, кусала губы, корчила рожи, заламывала руки, чтобы каждый знал: она не произнесла ни одного слова, способного огорчить мужа. Обычно после работы она надевала старенькое выцветшее голубенькое платье (всегда одно и то же!), чтобы выглядеть замарашкой и продемонстрировать всем, в какой нищете она живет. О, рассказывать об этом и видеть все это — совершенно разные вещи. А все видели и ужасались. Во всех уголках Города постоянно слышался ее голос глашатая.

Никто даже не мог вообразить, какие дьявольские планы громоздятся в ее хорошенькой головке, ангельской головке (ей отпускали все грехи без покаяния!). Прятаться под лестницей в доме, где живут их друзья, чтобы заставить его выходить на поиски. Никто не мог понять, почему он настаивает на том, что она находится именно здесь. Он был так жалок, когда не мог найти ее. Она прекрасно понимала, что в такой ситуации все принимают его за чокнутого, у которого совсем поехала крыша…

Однажды она влюбилась. Некое подобие любви, воспламеняющей чрево и опаляющей слизистую. Сначала она встречалась с ним, таская за собой детей. Затем она прокрадывалась к нему в разгар ночи, опоив Абеля огромной дозой снотворного. Перед ним она напяливала на себя кожу маленькой избалованной девочки, готовой на все, лишь бы умаслить своего отца. У нее болит здесь. Ей жарко. Она тоненько хихикала. Она требовала ласки. Ее сердце изнывало, ее тело сочилось, как перезрелый плод. Тот, другой, от души радовался, наблюдая за ее спектаклем, осознавая, что он ничего не может сделать для нее, но извлекал выгоду из этой пародии на любовь. В такие моменты она начинала ненавидеть Абеля, потому что ей казалось, что тот, другой, отказывается сложить оружие именно из-за ее мужа. Вымершая равнина превратилась в цветущее поле. Абель захлебывался горько-сладким напитком презрения. О, горе! Никогда раньше она не была столь прекрасна! Великолепная гамма тела! Роскошного, роскошного! Платья-шаровары, велосипедные шорты, прозрачные корсажи. И все лишь для того, чтобы он пустил слюну! Один бюстгальтер сексуальнее другого. Она столкнула его в бурный поток страсти. И сам Абель испытывал восторг от возможности видеть ее, прежде чем терял рассудок от ее похождений. Она убегала, возвращалась, уже растратив свой жар, и вытряхивала ему в лицо мешок с ненавистью. Пожирая радость Абеля, как ужасная и опасная сороконожка (так как он, невзирая ни на что, пытался взрастить ростки радости!), она предавала его, забывала о нем, оставляя валяться на земле. Соседи наблюдали за катастрофой. Коллеги смеялись. Абель окунался в череду женских прелестей, расположенных у них между ножек (манера забываться!), но прекрасно знал, что у него внутри осталась лишь сухая солома Великого поста. В самое голодное время, когда трава редка, дикие африканские козы начинают пожирать кусочки кровельного железа. Так и Абель завтракал, обедал, ужинал лишь ржавыми железяками. И когда его душа уже начала впадать в столбняк, он вдруг получил приглашение занять отличный пост на своем родном острове. Благой Господь вознамерился выдернуть его из этого мира извращенного бытия, из этой мясорубки чувств.

Когда он заговорил с ней о необходимости покинуть привычный для нее край, она погрузилась в непроницаемое молчание и стала похожей на сфинкса. Он, используя разные уловки, пытался разузнать, когда же они, наконец, отправятся на его родной остров. Она огорошивала его дубиной своего холодного взгляда и, отчеканивая каждую фразу, заверяла, что все должно сложиться само собой, и что она не может установить точную дату отъезда. Абель был в полном недоумении. В самой глубине своей души он ошалел от этой земли, где она появилась на свет, потому что, невзирая на все его походы на сторону, он никогда не был здесь счастлив. Ей удалось очернить его образ в глазах окружающих; когда он шел, за ним волочился шлейф насмешек. И если все вокруг начинали свой день бойцами за Имеющееся, он держался на поверхности лишь в надежде заткнуть дыры своей души, используя для этого незаконные дыры любви без будущего. Он строчил неуклюжие поэмы, ставшие криками его души. Как бы то ни было, но вулкан этой земли, где они ежедневно убивали свою жизнь, уже избрал своего поэта. Ее глаза и ее уши были открыты лишь для нее самой, и она существовала в твердой уверенности, что более никто даже не имеет права дышать. А он писал, как раненая птица, роняя вокруг себя капли крови. Он писал для нее, не зная, как сказать. Увы, уже давным-давно она захлопнула двери своего тела. Она принимала вид заинтересованной слушательницы, а когда он заканчивал изливать душу, она изрекала очередную гадость, в изобретении которых была неподражаема, настоящий гений. И суть его поэм превращалась в пепел. Однажды лишь одним коротким «Аминь» она прервала его полет, доказав ему, что он ноль без палочки. Я могу смело заявить, что от подобного обращения его сердце сжималось, покрытое серой пленкой стыда, а его душа уваривалась сильнее, чем тощая рыба в кипящем бульоне. Не зная милосердия, она ликовала, оставляя на нем шрамы злобы, которые приправляла жгучим перцем презрения. По ее мнению, Абель был достойным одного — участвовать в соревнованиях воров кислорода или собирателей пыли из-под ног. Чем сильнее она его ранила, тем большее наслаждение испытывала, набивая самодовольством свой ненасытный рот.

Убегая из атмосферы глухого, удушливого молчания, с кровоточащими ранами и измочаленным сердцем, Абель сел в самолет, чтобы вернуться в страну детства, предоставив Нику самой себе, окрыленную надеждой, сосредоточенную на том, другом, который не хотел, но… Накрепко привязанная к своему острову страстью общения, но умирающая от любопытства, что же происходит без нее там, на другом острове, она предприняла тридцать и два путешествия, никогда ничего не обещая, а затем пропала.

Когда через два или три месяца она вновь появилась, ничего не объяснив Абелю, то принялась с новой силой давить на скальпель. Она не приходила обедать в разгар дня, а он ждал ее. Она бросала злые слова ему в лицо. Она поддерживала вокруг себя постоянный ореол волнения, в котором рождались кривотолки. Она отказывалась сопровождать его на праздник или отправлялась в гости одна, хотя они были приглашены вдвоем. Она находила у себя различные болезни, недуги, недомогания, тихо посмеиваясь над его тревогами. Кривляние, очарование, демагогия — все тщательно просчитано и взвешено в надежде на усиление творимого ею зла.

Абель шел сквозь все это, как двигается боксер во время боя. Он пытался реагировать, закрываться, но его движения не были ни скоординированными, ни действенными. Сбившийся с дороги, он напрасно искал путеводную нить, хоть какую-нибудь тропинку к взаимопониманию. Его жена никогда не была там, где он надеялся ее застать! Его желание начать с нуля, укрепить первый камень фундамента, на котором можно было бы построить хоть что-нибудь, было напрасно. Все становилось только хуже!

Однажды после особенно долгого ее отсутствия он попросил объяснить «почему». Он не пытался судить, он просто пытался понять… Ника выстроила оборонительную стену из молчания, гнева и всего того, что должно было сбить его с толку. Она даже выскочила в чем мать родила на веранду, выходившую прямо на дорогу, крича во весь голос, что он мучает ее и стремится свести с ума. После подобных выходок Абель складывал свои вопросы обратно в рюкзак терпения, приберегая их для более подходящего момента. Но этот момент так никогда и не наступал: чтобы закончить выяснения, она возвращалась к родителям, на родной остров, сообщая всем, что ей требуется передышка. Абель заставляет ее постоянно рыдать, он безумен, он не дает ей спать, мучая ее по ночам. Актриса трагического жанра (именно этим она похвалялась за спинами своих жертв), она повсюду находила поддержку, понимание, каждый стремился оказать ей помощь, а некоторые даже заговаривали о мести. И снова, подстегиваемый необходимостью, Абель пытался оправдаться, он сталкивался с ее семьей, зараженной злобой и потому раз за разом выносившей ему молчаливый смертный приговор. Он барахтался, увязал, проваливался, тонул в некой субстанции, замешанной на презрении, зыбучих песках, немыслимых глубинах, невидимых волчьих ямах. Нередко он представал перед хороводом женщин, не знающих сожаления. Он цепенел, словно видел адскую кузницу. Сколько железа, дамы и господа! Железо, которое можно принять, а можно оставить. Железо, подернутое ржавчиной отчаяния, железные осколки постоянных неудач, железные побрякушки серых дней… Можно наесться досыта этого железа, вплоть до несварения… Острое железо, как лезвие бритвы… Железо и железо, вслед за железом!

И тогда он сдавался, оставлял поле битвы (перед этим выдав несколько невообразимых скачков). Ему позволяли скакать, ставить паруса и убирать их, двигаться в ветре собственного урагана. Он затыкал дыры в сердце пучками нежности, вырванными то там, то здесь. Наконец он понял, что циклон, свалившийся на его голову, — бесконечен. В самый жаркий поддень он страдал от холода. В холод он потел. Совершенно потерянный, он двигался днем как сомнамбула. Что говорить о ночах! Я был там! Я это видел!

— Ну-у, а ты видел, как он опрокинулся в дивный сон любви?

— Ты хочешь сказать, что он вновь встал прямо на твердой земле женщины?

— Называй это как хочешь! Все, что я знаю, — однажды утром Биг-Бен его сердца прозвонил часами нежности…

— Я этого не знал! Как это произошло?

— Да что тут говорить, он увидел глаза, горящие желанием. И он провалился в них, весь целиком, одним махом. Он утонул в них. А затем выплыл — уже с двумя крылами…

— Да что ты говоришь!

— Да, именно так и было, и он летал, о-о-оп, быстрее, чем воздушный змей на берегу моря.

— Ты хочешь сказать, что с другой он стал голубем! И это он, который задыхался, когда она поворачивалась к нему спиной!

— Когда рыба задыхается, она всегда ищет море…

— Хватит болтать. Расскажи мне об этом!

— Да вообще-то нечего рассказывать. Однажды он собрал чемодан со своим добром и перенес свое тело в гнездо из света.

— Но ведь все, о чем он мечтал, — чтобы Она стала его гнездом из света.

— Она любила его слишком плотоядно, чтобы стать для него кем-либо. Она пожирала его, не подозревая, что одновременно пожирает и себя.

— Это как?

— Потому что в самой глубине души она никогда не верила в антильских мужчин. Возможно, у нее были слишком возвышенные представления о любви, чтобы сложить их с хитростью побежденного, с притворством господствующего, со слабостью вора, дерзнувшего любить.

— Ой-ой-ой! Как ты здорово рассказываешь! Но скажи мне, рассказчик, ведь она тоже познала поражение.

— Это так, но она об этом еще не знает… Ты понимаешь, как бы далеко она ни заглядывала в свои воспоминания, она видит лишь насилие хозяев, покорную низость рабов, иллюзию любви у детей рабства. Она видит несчастных женщин, разрывающихся между желанием любить и навязчивой идеей предлагать себя любому. И все это создает из нее один лишь страх. Один необъятный страх быть одураченной. Эпический ужас! Всем правит этот страх, он превращает их союз в петушиные бои (потому что, несмотря на женский пол, она выросла боевым петухом!). Она не желает проигрывать. Она не задумывается «почему». Все, что она знает, — один из них должен умереть, но она не хочет быть побежденной. И тогда война становится столь жестокой, столь искренней и столь обыденной, что Ника забывает: вначале была любовь.

— Разве она одна такая?

— Они все такие в самой глубине своего сердца. Всегда настороже. Всегда готовые к атаке. Вперед-вперед. Каждый раз, когда они раздвигают свои ляжки, ты можешь заметить шипы, выросшие из их страха.

— Но с чем связан этот страх?

— Это страх выносить совершенно одной новую жизнь в своем животе. Страх идти в одиночестве во мраке жизни. Страх обнаружить в своем мужчине хозяина и раба, ведь они всегда ищут только свободных и сильных мужчин.

— Но ведь они родились на Антильских островах, они прожили всю их историю, ведь они сами несут в себе хозяев и рабов…

— И именно в этом заключается их драма. Они даже не прожили историю. Они всегда оставались где-то рядом с жизнью, а жизнь не ищет ни хозяев, ни рабов. Жизнь ищет свое наполнение, свое расширение, свое развитие. Воды рек вливаются в море, и море пьет с лика небес…

— Ты заговариваешься!

— Нет, я не заговариваюсь. Я всего лишь рассказчик, ткущий полотно лжи, чтобы сшить наряд правды. Я собираю плоды правды вперемешку с плодами лжи. Я столб дыма, который несет воды без сосуда… Но из-за всех твоих вопросов я потерял нить повествования.

— Я должен лишь расставить акценты. Когда теряют нить повествования, это значит, что оно взлетело слишком высоко.

— Крик! Крак! Tim-tim?[22] Что это такое? Сухое дерево!

7

Да, он запутался в сетях любви, ведь, как утверждает пословица: «Сколь веревочка ни вейся…»! Это было так же естественно, как дерево, приносящее плоды в свой черед.

Он заметил ее, возвращаясь с работы — молодую женщину с сияющими глазами. Она вся лучилась солнечным светом. Ее кожа была с оттенком корицы, ее гладкие волосы, как у всех индейцев-метисов, отливали золотом, ее корсаж украшали языки пламени. Стройная, с потрясающе длинными ногами, она посмотрела на него невозмутимым взглядом, от которого он вспыхнул. Они не произнесли ни одного слова. Лишь столкновение взглядов, стоп-кадр. Возможно, они всю жизнь ждали друг друга, но не знали об этом. Возможно, они всю жизнь шли вслепую, ожидая лишь этого взгляда, который возвратил зрение им обоим. Возможно, они просто искали один и тот же живительный источник. Кто знает? Одно известно точно — после этого взгляда они родились заново и стали неразлучны. Он ждал ее невдалеке от дома, чтобы проводить на службу (к счастью, они работали в одном городе!), и всю долгую дорогу они заполняли машину раскатами разноцветного смеха. Она радовалась всему. Он шутил по любому поводу. Лишь бы увидеть необыкновенную улыбку этой солнечной женщины. Он импровизировал, пародировал известных людей, рассказывал забавные истории, каламбурил. На все это она отзывалась с легким юмором, который наполнял его душу восторгом. О, эти приступы утренней радости!

Отныне он жил исключительно ради совместных полуденных трапез. Выбор ресторана превращался в священнодействие. Эти встречи были настоящим ритуалом, позволявшим им ощутить себя частичкой мироздания. Слова плавились, как сладкий фруктовый шербет. Они порхали, украшенные изысканной вышивкой улыбок. Разговор ткал меж ними тонкие невидимые паруса, которые наполнялись свежим ветром их желания. Но после обеда они возвращались на грешную землю и быстро расходились в разные стороны, как двое незнакомых людей. Она была замужем, и ему пришлось овладеть тонкостями дипломатии, хитростями секретного агента, смелостью канатоходца, шагающего над пропастью.

Иногда они предпочитали ресторану свежий воздух. Вершину холма, откуда можно было обозревать обе части Большого Острова. Их души высвобождались, вплетались в шумную песнь зелени, ласкали соседние острова, которые возвышались, как груди, в этой безбрежной синеве, сливающейся с горизонтом. Лишь тишина сопровождала их в этом беззаботном путешествии к истокам самих себя, и они обменивались неловкими жестами, которыми управлял детский страх разрушить великую прелесть момента.

Иногда они устраивали пикник внутри старого форта, толстые стены и мрачные темницы которого хранили память иных веков, тех далеких времен, когда чернокожие рабы носили тяжелые кандалы. Усевшись на траву, они выслеживали призраков истории и грезили о Дельгре[23], чьи подвиги прославляли школьные учебники. А может ли быть, спрашивала она далеким голосом, что дети мулатки Солитюд, подруги Дельгре, живут до сих пор? Они вновь проживали все таившиеся в их памяти эпохи, когда рабы мечтали о независимости острова.

Досужие кумушки злонамеренно распускали грязные языки за их спинами. Сплетничали о том, как любовники обделывали свои распутные делишки или как вспахивали землю своими голыми задницами. Ничего подобного! Они довольствовались тем, что строили из слов замки, которые рассыпались под волнами тишины.

Для кого-то счастье любить зарождало циклоны, пробуждало вулканы и сотрясало землю. Для них оно стало всего лишь легкой рябью на воде, которой коснулся шаловливой рукой летний бриз. Блаженное состояние, робкая улыбка, поддерживаемая, как последняя нота серенады, которая не хочет умирать, хотя мелодия уже отзвучала. Она лишь склонила голову, когда на нее обрушилось его слишком торжественное предложение. И он понял, что сейчас их жизни прорвутся через все препятствия, через страшный двойной развод.

Он был в Париже, когда телефонный звонок разрушил их идиллию. Ника вторглась к его любимой, потрясая письмом, призванным открыть ее мужу глаза на всю низость их «вакханалии». Она даже предложила заключить священный союз оскорбленных, чтобы наказать виновных, которые заслуживали, по ее мнению, зловонных ям общественного сортира. Она надрывала связки, бросая одно обвинение за другим, оседлав своего любимого конька. Ах ты, маленькая дрянь! Ты можешь отправляться куда подальше, чтобы унять зуд своей вонючей, похотливой дырки! Вы оба можете идти куда подальше, проклятые, низкие клятвопреступники! Не надейтесь, что вас оставят в покое! Вас надо забить камнями! Отлупить деревянными палками! Макака должна знать, на какую ветку она может влезть! Еще нет на свете того омута, что может затянуть Абеля, и не ей, этой недоделанной бабе, претендовать на эту роль! Ненасытная пиранья! Верблюдица, ошалевшая от зноя! Выставите ее прочь, месье! Ее истинное место на панели! Ника грозно сверкнула глазами и удалилась, даже не переведя дыхания. Капля переполнила чашу!

Из комнаты отеля, с другого конца Атлантики, он задал ей всего лишь один вопрос: «Ты действительно хочешь соединить свою жизнь с моей?» Она ответила «да»… Какая радость пронеслась над океаном в сухом «да», упавшем, как нож гильотины. Игральные кости покатились — это Ника сделала первый бросок…

Дальше все закрутилось с бешеной скоростью. Уже через несколько месяцев они спали и просыпались в одной и той же кровати, под одной крышей, напуганные быстротой развития событий.

Вначале Ника преследовала их с упорством заядлого охотника. Для нее они стали дичью, и она любым способом пыталась заполучить их шкуры, их скальпы и их внутренности. Сколько раз им приходилось спешно покидать ресторан, театр или другое публичное место, лишь бы избежать скандала! Она появлялась всегда внезапно, нападала, оскорбляла, поносила, чтобы насытить свою ярость…

В такой обстановке они встретили Рождество, забаррикадировавшись у подруги, и единственными подарками стали их желанные тела.

Они постоянно переезжали, чтобы сбить противника со следа. То на остров Мари-Галант, то на остров Святых, то на остров Святого Мартина[24]. Они скитались по дорогам, как бездомные псы, со страхом в сердце. Но даже на самом крошечном острове, размером с булавочную головку, им не удавалось затаиться… Их всегда настигали и обливали очередной порцией ядовитой желчи. Моя дорогая, если ты их встретишь! Я, кажется, видела их вчера вечером, да! Я видела их у себя за спиной! Так они и шли по дороге жизни, как прокаженные былых времен, звеня колокольчиком своей любви, бросая затравленные взгляды по сторонам. Даже на работе Мари-Солей (так звали возлюбленную Абеля) не давали покоя мерзкие высказывания, отравляющие ее существование. Она держалась и лишь приправляла салат слезами…

Вилла, предоставленная в их распоряжение отцом Абеля, показалась им надежным убежищем, где они могли бы перевести дух. Защищенная высокой оградой, закрывающаяся на массивные ворота, окруженная сочувствующими соседями, она встретила их как юных молодоженов, вознамерившихся разграбить сундук с любовью.

Я сам, тот, кто вам об этом рассказывает, я сам отдыхал сердцем и душой, наблюдая за тем, как они раскрашивают дни недели во все цвета радуги.

Иногда наступал черед музыкальных дней, пропущенных через трубу Майлза Дэвиса, струящихся нотами Кейта Джарретта[25], очарованных голосом Эдит Пиаф. Все крутилось-вертелось, озарялось светом их глаз. Отмечая наступление сумерек, они окунались в купель классической музыки, а море маленькими глотками допивало последний свет солнца. И они вслушивались в песни ночи с восторгом первых язычников. Цикады, лягушки, жабы разворачивали вокруг них музыкальное многоголосье напоминающее треньканье металлических инструментов, украшенное синкопами[26]. (Ти-ти-ти! Ти-ти-ти! Тютютютю! Тютютютю! Ква-ква! Ква-ква! Зон-зип! Зон-зип!)

Потом наступал черед дней, врученных морю. Они собирали морскую пену зари, обнимались с влажным песком, перед тем как раствориться в волнах. Она, пугливая, не осмеливалась заплывать слишком далеко. Он же хотел утомить море силой гребущих рук. Свежесть водорослей дарила им свой аромат, благоухание соли и йода заполняло воздух, а ветер разжигал тысячи запахов, что источались со времен творения. Опьяненные первозданными ароматами, они раскидывали руки, как крылья, и, обессиленные, тяжело валились на песок. И тогда небо двигалось вместе с бесконечной лентой облаков, которые они пытались расшифровать как послания. Затем солнце давало им знак, что пора уходить. Но они возвращались на пляж в разгар ночи, чтобы бросить вызов тайным силам моря. Море гудело, ревело, они не обращали внимания, озабоченные лишь одним желанием — передать своим телам, сорвавшимся с цепи, всю дрожь парусов этого ночного чудовища. Звезды порхали, оставляя за собой светящиеся следы, и влюбленным казалось, что нужно постараться, и они преодолеют силу земного притяжения и коснутся их рукой. Представь себе, что моя рука полна звезд! Зачем представлять, я это вижу! Ласкать щекой небесный свод и обитать в саду вечности… стать столпом мироздания… разродиться без страдания экстазом и тихо шептать слова на языке мурашек… Это не я, это море занимается с тобой любовью. Не надо меня благодарить…

Иногда наступал черед дней, освещенных вспышками чувственной страсти. Как будто бы в их крови просыпалась адская страсть. Огонь в их чреслах! Они говорили «да» всем демонам похоти с ликованием обретенной невинности. Верхом на стуле! В старенькой машине! Вперед! Назад! Как раненая кобыла! Прыжками ангелов! Солнцем с перерезанным горлом! Вот так-еще-глубже! Осанна всем небесам! Пантерой в огне! Запыхавшиеся, тела покрыты потом и слюной, истерзанные мышцы, в их объятиях рождались новые миры…

Иногда наступал черед дней, посвященных работе, которой они отдавались с мистическим вдохновением строителей соборов. Каждый в своем углу, донельзя серьезный, двое коллег, помешанных на совершенстве. Время текло капля за каплей. Они овладевали им для достижения своих целей.

Пыльца и слова путешествуют сами! Вот и до Ники ветер донес отблески огня этой жизни. И хотя она пыталась начать свою пьесу с чистого листа, она не смогла вынести новости о том, что они беззаботно порхают в своем улье.

Она начала кружить в районе их виллы (вернее, виллы уехавшего отца Абеля) — так кружит крыса, унюхавшая запах сыра. Она наблюдала за ними. Однажды, когда Абель был вынужден уехать по делам, она не выдержала, толкнула входную дверь и оказалась в гостиной. Мари-Солей мирно беседовала со своей свекровью (с матерью Абеля, да!). Они были чрезвычайно огорошены подобным вторжением. Ника с видом дьяволицы огляделась кругом, пытаясь оценить жизнь, текущую во чреве чужого дома. Она глотала воздух, наполненный семейным спокойствием, крошечными частичками легких поцелуев, она слышала, как работает хорошо смазанный мотор будней, без перебоев и остановок, она чувствовала аромат свежего хлеба, приправленного тихой радостью, аромат отглаженного белья в глубине шкафа, аромат планов на будущее, любви без страдания, без расчета, без всяких таких штучек… Как разъяренный носорог, она бросилась на Мари-Солей. Она била, кусалась, наскакивала, отскакивала, колотила, падала, поднималась, вновь кусалась, вновь колотила, хватала, мяла, ранила, пускала кровь, таскала, дубасила, гнула, лупила со всей безудержной яростью, которую накопила после ухода Абеля из семейного гнезда. Обе женщины катались по ковру, слившись в единый клубок. Мелькали лишь клювы, ногти, когти, шипы, рога. Мать Абеля после безуспешных попыток самостоятельно остановить сражение позвала на помощь соседей. Лишь Напо — дюжему чернокожему мужчине — удалось оттащить Нику от соперницы. Но ее глаза по-прежнему продолжали сверкать пламенем ада. Она выкрикнула несколько оскорбительных фраз, достойных рыночной торговки, и удалилась, взревев напоследок мотором автомобиля.

Собравшиеся соседи осудили ее наглость и кричали, что она заслужила быть скинутой со скалы или сожженной заживо. Те, кто ее хоть немножечко знал, заключили, что в ней не осталось ничего человеческого. Вот что происходит, когда выбираешься поудить на другой берег мира с иными привычками! Наконец, каждый в стремлении успокоить Мари-Солей бросил свою горсть слов на труп происшествия.

Когда Абель, поднятый по тревоге телефонным звонком, вошел в дом, он попал в похоронную атмосферу. Он стал изобретать тысячи способов отмщения, один грязнее другого. Но, увы, все вновь сводилось к неконтролируемому обострению насилия. Он почувствовал, что попал в ловушку. Не отвечать ударом на удар — сдаться… Отвечать — принять правила игры, навязанные Никой… Хорошо смеется тот, кто смеется последним, твердил он, убеждая себя, что еще отыщет способ разбить клюв этой дьявольской птице. Хорошо смеется тот, кто смеется последним! И пусть она лучше не появляется перед моей машиной, ведь я забуду затормозить! Они решили поступить по закону — взяли справку у врача и отнесли жалобу в жандармерию. Они держались очень достойно, со всей серьезностью жертв, уверенных в своей правоте. Жандарм расспрашивал о маме, папе, бабушке, дедушке. Заполнил целую кипу важных бумаг. Пробормотал несколько успокаивающих слов, приводя в пример схожие случаи. Много наобещал. И дело благополучно почило в канцелярской тишине.

Ветер донес до них отвратительно циничное высказывание Ники.

Сами того не зная, они вступили в тысячелетнюю войну лишь с одним средством защиты — траншеей их любви.

8

У нас говорят: «Слабую собаку забивают камнями», но я решила забить их камнями, не дожидаясь, пока они ослабеют. Я чувствовала, как во мне зарождается небывалая ненависть, которая хлещет по моим обнаженным нервам, и один Господь ведает, сколько мерзости я могла натворить, сколько пакостей состряпать, сколько выплеснуть вонючих помоев. Да, помоев! Я отравлю весь воздух, так что им станет невозможно дышать во всей галактике и даже дальше. Я готовилась станцевать на их телах, искромсать их души, оставить от их так называемой любви жалкие лохмотья. Мне его отец не предложил ничего, а эта уберись-отсюда-я-займу-твое-место разложила свою задницу в гостиной его виллы! Я подпалю ей хвост, даже если для этого понадобятся все жаровни Сатаны! Она пока еще меня не знает, но скоро поймет, какой ад я приготовила для нее! Ему я уже говорила: я способна разрушить свой дом целиком, чтобы уничтожить одну-единственную крысу! Разъяренный буйвол саванны — это я! Кобра, готовая к прыжку, — это тоже я! Тигрица в ярости — и это тоже я! Я — Мадам Все! Поверьте, никакая борьба не утомит меня… А у меня есть не только руки! У меня еще и мозги имеются! Мозги мангуста, мозги палача, мозги каннибала. В других своих жизнях я изобрела самые страшные казни: это я придумала сажать на кол, колесовать, четвертовать, пытать каленым железом. Я бичевала чернокожих рабов. Я окунала непокорных с головой в чаны, наполненные мочой. Я втыкала булавки под ногти. Я кастрировала. Если надо, я могу стать женщиной-гестапо, женщиной-геваро, амазонкой. Каждый раз, видя мужчину, я чувствую, что его яйца уже зажаты у меня между зубами. И мне достаточно начать жевать, как только я решу. И вот тут я решилась…

Не подумайте, что я говорю все это из-за любви к этому кобелю! Даже блохи откажутся пить его вонючую кровь! Нет, это совсем не то! Я говорю все это, потому что, выбрав ее, он опустил меня ниже земляного червя. Женщина-врач или женщина-архитектор — я бы поняла… Но эта соленая треска с плоской задницей! Эта голодранка, вылезшая из нищеты за пару месяцев! Эта продажная тварь! О Господи, я задыхаюсь! Но, несмотря на все сказанное, я вынуждена признать, что она красива, а красоту, как принято говорить, не продашь на базаре, не правда ли? Иногда голова дракона покоится на ложе из цветов. Нет, я его не люблю и не страдаю из-за его ухода… Но я не могу согласиться со статусом брошенной женщины, который он оставил мне в наследство. Я не могу это проглотить! И не стану глотать! Я подпушу насекомых-паразитов в солому их жизни, и эти двое не смогут ни лечь, ни сесть, ни встать. Им останется только повеситься, умоляя о прошении!

Я все просчитала. Как палач ищет у своей жертвы самые слабые точки, так и я начну с них. Я начну с репутации и финансов и никогда не ослаблю давления. Ну что ж — начали!

Вот я в кабинете его начальника. Я знаю этого мужчину, потому что Абель, несмотря на все свои скачки молодого козла, привлеченного средней зоной очередной пассии, всегда был существом, состоящим из двух частей. Он всегда мечтал, чтобы я знакомилась с его друзьями, была в курсе его рабочих дел, принимала участие в его жизни. Многие знали единое существо Абель-Ника, эдакую тварь с двумя головами, чьи ноги только и делают, что целыми днями пинают друг друга. Это существо падает, но всегда вновь поднимается, чтобы продвигаться по жизни шагами искалеченного краба.

Начальник Абеля торжественно восседал передо мной, за огромным письменным столом. Это был проницательный мужчина, умеющий слушать. Возможно, он уже догадался, что я пришла просить голову моего святого Иоанна Крестителя. Но он не сказал ни слова. Он ждал, и я приступила к делу.

Для этого визита я дома подбирала платье. Скромное, но изысканное, оно говорило, что я не из мира проходимцев и что в моем мире (который был и миром начальника) не принято потакать фантазиям беглого мужа. Более того, оно выносило ему приговор in absentia[27]. Я сидела в кресле прямо, чтобы он смог прочувствовать всю степень моего негодования, но несколько расслабленно, чтобы он понял, как я подавлена. Суровое лицо: я напустила на себя вид вдовы, чей муж ушел в плавание и исчез в море, но тело его не было найдено, что оставляло слабый свет надежды. Трогательно? Да, я была трогательной, но без излишней дрожи. Именно то, что требуется, чтобы завоевать сторонника. Я спокойно, но с тревогой изложила ему причину, по которой просила его аудиенции. Я долго размышляла, прежде чем побеспокоить столь занятого человека…

Я сижу здесь — брошенная женщина. Я произнесла это слово на одном дыхании, что сделало его практически неслышным, но я выделила его губами. Итак, брошена женщина с детьми, а ее мучитель, увлеченный забавами с девицей легкого поведения, не несет за это никакой ответственности… Я говорила все эти слова с пылом, который никого не оставил бы равнодушным, и его глаза загорелись. Пустяк, но и этого достаточно… Безответственное поведение мужа поставило меня в чрезвычайно сложную ситуацию. Я надавила на слово «чрезвычайно»… именно это заставило меня просить о помощи. Да, именно помощи! Естественно, хорошее воспитание, данное мне родителями, не позволяет даже думать о материальной помощи. Я хочу лишь, чтобы хоть кто-нибудь урезонил его. Напомнил ему о доме. Если он вдруг окажется без работы, то не сможет помогать детям, а ведь у нее нет возможности обеспечивать их существование. Ведь он уже меня разорил! Один Бог знает, как он транжирил деньги! Я чувствовала, что сидящий напротив меня мужчина начинает удивляться, и я поднажала. Ведь он не только плохой муж, но еще и сомнительный работник. Из тех типов, кто может разболтать где угодно секреты вашей фирмы. Из тех типов, кто может не оправдать ваше доверие, как не оправдал мое после стольких лет совместной жизни. И тут я выдерживаю паузу, чтобы он смог увидеть, как мои глаза (несмотря на все усилия сдержаться) краснеют и наливаются слезами. Мой голос становится страдальческим, трогающим. Вы должны заставить его прислушаться к голосу разума! Опять тишина… Долгая тишина… Медленно, очень медленно — ведь я не подстрекатель, достаю из сумочки целый ворох документов (чеки неизвестно на что, письма от обманутых женщин, письма ко мне, отзывы бывших начальников и т. д.), доказывающих неисправимую легкомысленность вышеупомянутого месье. Какое счастье, что я все это сохранила. Я замечаю на лице начальника, почти непроницаемом, признаки недовольства. Он совсем не так представлял себе моего мужа! И более того, он считал его одним из лучших своих работников, достойных доверия и всяческого уважения. Едва заметное подрагивание его челюсти наводит меня на мысль, что в финале представления следует заплакать. Всего пару слезинок… А на прощание я выдаю несколько признаний, крупицы откровений, фрагменты бесстыдства. Как нежданный порыв ветра, всколыхнув юбку, обнажает нижнее белье женщины, так и я позволяю обнажить, мельком увидеть мое мученичество в браке. Я осознаю, что достойна медали за то, что все это время вела себя достойно, ни разу не оскорбив этого «месье». Слова «шут гороховый», «недоразвитый», «трусливая подлюга», «дрянь» остались несказанными. Потом я делаю вид, что прошу простить и понять неверного (начальник не должен обвинить меня в отсутствии терпения и понимания). Я описываю его тяжелое детство. Я упоминаю о дурном примере родителей. Я внушаю мысль о поведении с некой долей безумия. Тут же заявляю, что он не сумасшедший, напротив, у него необыкновенный, но извращенный ум. Я тяжело вздыхаю… Начальник выслушал меня до конца, затем высказал свое удивление, несмотря на то что это личное дело. Он обещал подумать, чем сможет помочь.

В тот день была отличная погода, а я так погрузилась в черноту изобретенного мной персонажа (отданного на растерзание), что, выйдя из офиса, была оглушена затрещиной солнечного света. Итак, я совершила первое «доброе» дело.

Следующие дни я посвятила секретарше Абеля. Она была мне совершенно необходима, как запасная карта игроку в покер. Это была молодая женщина, преданная и бескомпромиссная. Однако я заметила (и уже давно) в ее поведении некую тень эгоистичной ревности, у нее сложилось свое отношение к жертвам. При правильной обработке она могла изменить курс и сдать мне их на блюдечке. В любом случае Абель будет заминирован изнутри, не подозревая об этом. Отлично подготовленная ловушка!

Я стала ей регулярно звонить, сожалея, что сложившаяся ситуация не позволяет нам встречаться, как раньше. Я ее очень ценю и всегда была счастлива, что она работает секретарем моего мужа. С ней супруга не подвергается риску быть обманутой. Напротив! Мне удалось посеять в ее душе семена (а может, и более!) неприязни к такому шефу, который относится к ней немного высокомерно. Это было легко! Совсем легко! Она почувствовала к нему такую антипатию (к неверному мужу, развратнику, отцу-дезертиру, отъявленному лицемеру), что сама стала звонить мне время от времени и рассказывать, что ей удалось разузнать. Я правильно поступила, заставив ее поверить, что дома он отзывался о ней как о сплетнице, разгоряченной кобылке, об идиотке, слабой на передок, и хуже… Я даже добавила, что он обвинял секретаршу в способности изнасиловать пустые мужские брюки!

С этого дня я не только приобрела верного сторонника, но могла дирижировать неразберихой в офисе Абеля. Я даже смогла разжиться дубликатом его ключей. Без вранья, я перерывала у него на работе все шкафы с рвением истинно верующей. Это позволяло пополнить мое досье на него. Работа дотошного судебного исполнителя! Работа шпиона! Когда мне пересказывали его телефонные разговоры, я восторгалась: «Да здравствует Макиавелли!» Я ощущала себя равной Мата Хари. Но в реальности я оставалась все той же Саломеей, продолжающей плясать до полного безумства, лишь бы заполучить голову моего святого Иоанна Крестителя.

Чувства — лютые монстры, которые гложут наши сердца до последнего кусочка. Мои заставляли мою кровь раскаляться, как пылающее железо. Потом я чувствовала себя опустошенной, легкой, как пылинка, кружащаяся в луче света. Я обретала безмятежность печали, в которую погружалась вся целиком, перед тем как приступить к разработке следующего плана, дарящего мне иллюзию всемогущества королевы. Я родилась королевой, ищущей королевство, которого никогда не существовало.

Еще в детстве, общаясь с отцом, я осознала всю радость возможности манипулировать людьми. Каждый раз к началу нового учебного года мы ездили с ним в город, чтобы купить мне туфельки. Я уже дома решала, какую обувь хочу получить. Но я заставляла папочку бродить по магазинам до бесконечности. Я ныла, плакала, молчала, умоляла, я отказывалась от всего, что он мне предлагал, счастливая видеть его послушным моим требованиям. В конце концов я приводила его, куда мне хотелось, и делала вид, что нашла то, что мне нравится. Вот так я его любила. Вот так позднее я любила всех остальных мужчин. Я всегда выдумывала тысячи способов ввести отца в заблуждение, потому что не смирилась с фразой: «Доктор, если надо пожертвовать одной из них, спасите мать!» Эта фраза прозвучала в день моего появления на свет, в тот момент, когда я флиртовала с заглянувшей на огонек смертью. И после этого я всегда мечтала видеть всех мужчин у моих ног, но не как трепетных любовников, а как приговоренных. Абель, сам того не подозревая, удовлетворял мою страсть наказывать. Он предоставлял мне тысячи возможностей, и я стала зависимой от его шалостей, как была зависима от удовольствия, получаемого от права карать. Его наивность, его невинность в беспорядке собственной жизни делала его абсолютно беззащитным. Мне оставалось лишь разделать его и подать на блюде с гарниром. Его уход, его история о любви с Мари-Солей стали для меня нежданной добычей. Вот теперь я могла его ненавидеть безнаказанно, могла задушить, утопить, сжечь на законных основаниях. Он был лишь мышкой в моих острых когтях, но был моей мышкой. Навсегда…

Секретарша строила козни, интриговала. Она должна была задуть пламя его карьеры. Важные письма бесследно исчезали. Откладывались деловые встречи. Срывались прибыльные сделки. Его противники были в курсе его дел. Все шло наперекосяк. Он бушевал, он отчитывал, он наказывал — все напрасно. Легче натаскать воды плетеной ивовой корзиной! Легче купить грыжу у штангиста! Он увяз, увяз по самую макушку…

Его отношения с начальником ухудшались и ухудшались. Он больше не пользовался тем доверием, что так льстило ему когда-то. Об этом я узнавала из сотканной мною сети шпионов — от жен его сослуживцев. Такое случается между женщинами. Мне потребовалось всего лишь поплакаться одной из них. А та уже подпалила фитиль негодования следующей. Так я обрела поддержку этих женщин. Ведь каждая из них в глубине души опасалась, что их мужья могут последовать дурному примеру! Они содрогались от одной только мысли об этом и требовали смертной казни отступнику. Они прекрасно знали, как соблазнительны юные и что в их возрасте все аргументы теряют свою убедительность. Так забить гвоздь! Дать понять, что никто не найдет убежища, если вдруг им завладеет демон похоти. Они принимали все мои доводы и требовали от своих мужей головы преступившего закон. Его следовало осудить за свершенное преступление, за подлое предательство интересов семьи. Следовало… Я с радостью узнала (от секретарши), что начальник запретил Абелю являться на коктейль, организованный фирмой, вместе со своей любовницей. Вы поставите меня в затруднительное положение! Я не желаю никоим образом касаться этого дела! Он не подчинился, ответив, что либо придет с ней, либо не придет вовсе. Вы только туже затягиваете петлю, Абель… Я собственноручно намылила веревку…

Я хотела вынести нашу битву на всеобщее обозрение. Я распечатала свое досье во множестве экземпляров. С первых дней совместной жизни и все последующие двадцать лет я с величайшей тщательностью собирала различные улики, подтверждающие его самые крупные проступки. Около сорока документов (по два на год), призванных очернить его образ. Я отправила копии во все газеты, всем организациям, с которыми он сотрудничал, всюду, где он мог бывать. Не зря я купила ксерокс! Время от времени я подкидывала в ящики для писем тот или иной изобличающий документик, а иногда просто разбрасывала их по городу. Где он ни проходил, он его везде поджидал, этот неприятный сюрприз. Я продолжала мстить, ведь я знала, что даже друзья Абеля получают удовольствие, наблюдая, как он варится на медленном огне. До меня докатывались слухи (на самом деле это я их распускала) о его проблемах на работе, о ссорах с друзьями. Его вертихвостка и он сам более не находили поддержки в обществе. Я похоронила их в вонючей канаве, достойной их так называемой любви.

О, мой Абель! Мой Абель! Я испытывала щемящее чувство нежности, глядя, как он тонет. Я ощущала себя палачом, который ласкает шею приговоренного, прежде чем опустить топор… Так я упивалась мыслью о его страданиях, готовя следующий удар. Самым тяжелым должен быть последний…

9

Первое строгое предупреждение. Я направляю судебного исполнителя по месту его службы доставить требование вернуться в лоно семьи. Он говорит о несовместимости характеров, об угрозах в свой адрес. Я королевским жестом посылаю к черту его ответы. Все, что я хочу, — запустить мотор машины правосудия. Всегда, во все времена, я любила трибуналы и судебные процессы. Лакированное дерево, черные мантии адвокатов, аллегорические скульптуры, деловитая суета работников суда — все это щедро насыщало мою потребность в театральном действе. Мне нравилось обращаться к публике, а не к судебным заседателям! Правосудие длительно, но всегда сурово и справедливо. Ему лишь надо немножечко помочь. А это я умею делать великолепно. Я никогда не терпела даже малейшей несправедливости и всегда выпускала кишки тем, кто загораживал мне солнце. Я знала, что закон не на стороне безвинного или виноватого, он на стороне тех, кто может доказать. Абель стал марионеткой в моих руках, он даже не задумывался о доказательствах. Я разбила ему лоб ударом острого каблука. Я поливала водой его матрас, чтобы он не мог спать. Я совершала много чего подобного… Но он так и не озаботился собрать доказательства. Раньше я всегда старалась действовать исподтишка, чтобы не оставлять следов. Память — главное оружие амазонки. Память и ложь… Мой арсенал был полон. Медицинские справки, письма, чеки, билеты на самолет — прекрасная коллекция оружия… Я владела его архивами и с годами воздвигла удивительный музей его ложных шагов. Что ж, повеселимся!

Второе строгое предупреждение. Ранним утром судебный исполнитель сможет зафиксировать факт адюльтера. Я поджидаю на улице, чтобы узнать его реакцию. Слишком велика персона, истинный хозяин, чтобы спрятаться или спрятать свою красавицу. Слишком наивный, чтобы понять, что его поведение опасно. Слишком влюбленный, чтобы не выставлять действительность напоказ. Я знаю его так хорошо, словно сама родила на свет. Все произошло именно так, как я и ожидала. Приветливый, любезный, цивилизованный, он продемонстрировал кровать, шкафы, представил свою подругу, добавив, что ему нечего скрывать. И ко всему прочему педант!

Я получила свой протокол. Первый камень, который войдет в фундамент строительства моего судебного лабиринта. Я чувствовала, что готова к атаке. Я атаковала…

Я добилась, благодаря ложной информации о его доходах, используя все уловки этой благородной дамы, что зовется «Правосудием», приличных выплат на свое содержание, которые съели почти половину его заработной платы. Теперь он не мог подарить своей мартышке даже пару колготок! Так я решила. Деньги — это основа повседневной жизни, это кислород, это будущее. Использовать все средства, чтобы перекрыть кислород, чтобы вогнать его в унизительную, отвратительную бедность. Я хочу увидеть, как он в лохмотьях выпрашивает милостыню на площади Победы, на глазах у всего честного народа.

Когда я первый раз получила причитающуюся мне часть его зарплаты, то организовала с моим новым сожителем необыкновенное, роскошное празднество. Мы пригласили адвокатов, прокурора, все сливки магистратуры и нескольких друзей. Возможность улучшить отношения и укрепить ряды наших союзников. Фуа-гра — изысканный деликатес, тающий во рту. Шампанское рекой. Лангусты. Приятная музыка. Шербет из плодов личи. И, конечно же, приборы и посуда — самого высшего класса. В этом случае мне не надо было играть. Какой великолепный повод продолжить тяжбу вне стен суда, получить правосудие с доставкой на дом. Все действия продуманы, все роди расписаны. Что касается меня самой, несчастной невинной овечки, то я поражала тактом, отличным настроением, благовоспитанностью. Я выглядела умопомрачительной хозяйкой дома. И не будем вспоминать об этом подлеце, не будем говорить колкостей, из уважения к этому сбежавшему изменнику. У меня еще будет время, чтобы ударить из всех орудий разом.

Простое сокращение доходов Абеля не было моей главной целью. Я обратилась к его кредиторам. Под предлогом сообщения об изменившейся ситуации (я кривила губы, произнося эти слова) я надоумила их срочно потребовать погашения всех долгов.

В налоговом управлении при пособничестве одной брошенной дамы (подруга по несчастью) я без малейших угрызений совести фальсифицировала его декларацию о доходах. Как бы там ни было, но бесчестье развода еще не коснулось меня!

Созвонившись с его предыдущим работодателем, я рассказала ему одну давнишнюю историю и посоветовала написать письмо, порочащее Абеля, его сегодняшнему начальнику (еще один документик для моего досье).

В банке я действовала по двум направлениям. Прежде всего опустошила совместный счет, который он имел неосторожность не закрыть. На самом деле он и не мог его закрыть без моего согласия! Затем я аннулировала поручительство по заемному векселю с целью затруднить его оплату.

Я оправляла к нему домой детей, жалующихся на нищету… Ни один отец не устоит перед рыданиями родной дочери…

Конечно, моя месть подарила мне два великолепных года жизни. Результат превзошел все ожидания. Он пытался защищаться, но я всегда наносила опережающий удар. Над ним лило из всех щелей!

О! Какое наслаждение появляться в общественном месте (мэрии, аптеке, библиотеке, рынке, приемной врача) и делать вид, что размышляешь вслух! Я подробно излагала о нем все гадости, что могла измыслить, нисколько не беспокоясь о том, как я выглядела, меня интересовала только реакция окружающих. Ведь они, видя, что я почти помешалась от горя, начинали искренне верить в безграничность его подлости. Как я могла врать об отце моих детей? О, наслаждение!

Если кто-то имел неосторожность произнести его проклятое имя в моем присутствии, я тут же принималась горбить спину под невыносимым гнетом свалившихся на меня несчастий, морщины горя разъедали мое суровое лицо, как разъедает камень растение, называемое в народе «камнеломка», мой голос становился тихим и дрожащим, и я шептала с изнеможением побиваемого камнями: «Это так тяжело! Так тяжело, как я живу в данный момент…» Говорящий, сраженный столь величественным страданием, не смел продолжать и замирал, разглядывая мантилью безутешности, что окутывала мое тело с ног до головы, погружая меня во мрак… О, наслаждение!

Как я ликовала, окружая его стеной сурового порицания и недоверия, укутывая его в жирную грязь моих слов, намазывая его ядом липких речей. Он напоминал мне Братца Кролика из детской сказки, приклеившегося к смоляному чучелу: чем больше он дергался, пытаясь освободиться, тем сильнее прилипал.

Однажды я столкнулась с ним в зеленом театре. Усевшись рядом со своей страшенной жабой (я так ее называю, но в глубине души я признаю ее красоту), он наслаждался музыкой, что шокировало меня. Я поднялась и, смущая всех собравшихся, принялась поносить прелюбодеев на чем свет стоит, выкрикивая непристойности. Они казались спокойными, невозможно спокойными, невозмутимыми, будто и не подозревали, что были моей мишенью. В антракте они потихонечку смылись, оставив два пустых кресла, как свидетельства преступления. Я выиграла и на этот раз: это трусливое исчезновение, позорное бегство, отступление в полном беспорядке. Скандал удался! Я кинулась в него яростно, неудержимо, уверенная, что разгоню их, как разгоняет пугливую стайку дроздов брошенный камень. Я кинулась в него, гордая от возможности ощутить всю тяжесть моей непорядочности. И я повторяла без устали, повторяла про себя, что даже если Абель захочет скрыться под землей, то я буду его поджидать даже там.

Благословенное время виллы кануло в лету. Его отец, которому я передала несколько писем Абеля (так никогда и не отправленных) с упреками в мой адрес, выгнал их… Теперь они обитали в жалком подобии дома в квартале для бедных, и я развлекалась тем, что направляла туда наших знакомых (или же просто случайных людей, тронутых моим страданием), чтобы они могли убедиться воочию, во что превратился Абель (этот аристократ!). Я делала вид, что жалею несчастного, павшего столь низко, но мечтала накормить его дорожной пылью. Пылью, в которой валяются блохастые шелудивые псы! Именно так! Я же, с большим Белым мужчиной, моим сожителем, жила в квартале с видом на море, в квартале, где даже породистые собаки питались лучше, чем многие бедняки. Итак, я смеялась, смеялась во весь голос, доказывая всем, что из нас двоих ниже упал не тот, о ком бы могли подумать изначально.

Те, кто встречал их в супермаркетах, толкающих тележку с провизией, передавали мне, сколь скуден их рацион. Отныне они редко где появлялись. Забыты книжные лавки и библиотеки. Повернулся спиной Центр искусств. Что касается модных магазинов, то о них можно даже и не упоминать! Отныне они не ходили по центру города, исключением стали адвокатские конторы и ступени здания суда.

Потому что суд никто не отменял! Суд справедливый! Суд правды!

Абель имел наглость потребовать развода. Да, развода! Церковь не принимает неверных решений! Суд не соглашается на необоснованные разводы!

В комнате ожидания я увидела Абеля: костюм, галстук, достоинство. Меня пригласили в зал. Перед судьей я принялась рыдать, соскальзывая на пол, и говорила, говорила, говорила.

— Господин судья, этот месье обитал на дивных пастбищах. Я не представляю, какая муха его укусила и почему он вдруг решил перепрыгнуть через ограду загона. Это не я вынудила его скитаться. Я отказываюсь давать ему развод. Все, что он хочет, — это чтобы вы одобрили расторжение брака! Он этого не дождется!

Судья выслушал моего адвоката. Она, а здесь следует оговориться, что она, конечно же, была женщиной, говорила о «недопустимом поведении», о «попранной добродетели», о «цинизме этого месье». Я торжествовала! К счастью, адвокат поверила в мою историю. У нее была великолепная репутация защитника, умеющего вовремя прищемлять мужские хвосты, растущие спереди. Она бралась за дело со страстью. По ее мнению, все мужчины заслуживали соломенной подстилки и хвоста, торчащего назад, как и полагается псу. Именно поэтому я к ней и обратилась, и с того момента, как зашла в ее кабинет, мы стали единым существом. «Твой муженек еще не знает об этом, но от него уже осталась только шкура убитого зверя, о которую ты сможешь вытирать ноги!»

Он выдвинул против нас нелепого, плохо подготовленного мужичка, начисто лишенного когтей. Адвокат, потерявшийся в лабиринте развода, который никогда не был его специализацией.

Я не знаю, что рассказывал Абель, когда пришла его очередь. Я знаю только, что он вышел из зала заседаний глубоко разочарованный. Когда мы зашли в зал все вчетвером, судья произнес несколько ненужных слов, уведомляя присутствующих, что Абель настаивает на своем желании развестись, и суд зарегистрировал разрыв отношений как временную меру до вынесения окончательного решения. В этот момент я тайком взглянула на него. Сердце мое сжалось. Дурачина!

Выйдя из суда, мы разошлись каждый в свою сторону. Уже на улице, сама не знаю почему, в тот момент, когда он открывал дверцу автомобиля, я, хохоча, послала ему воздушный поцелуй. Он изумленно поднял брови.

А несколько месяцев спустя суд отказал Абелю в разводе и обязал выплачивать мне постоянный пансион, равный половине его заработка. Итак, я поразила первую мишень. Мой большой Белый мужчина, не участвовавший в этой борьбе, восхищался моим искусством стратега, моим великолепным боковым ударом!

«Обеспечь себе расходы, — твердила мне адвокат. — Обеспечь расходы, так ты поднимешь свою долю доходов». Сказано — сделано. И я купила роскошную квартиру в Париже. Господь велик!

10

Мари-Солей и Абель недоверчиво разглядывали документ. Суд не дал разрешения на развод. Ника торжествовала. После всех бедствий, что они пережили, это было несправедливо! Просто невероятно! Абель чувствовал себя солдатом, у которого закончились боеприпасы. Доказательства, боже мой, доказательства! Где они возьмут эти чертовы доказательства? Они накупили целую батарею книг, посвященных разводу и внебрачным связям. Они листали их судорожно, из последних сил ища выход из положения, как обессиленный караван верблюдов ищет в пустыне спасительный оазис. Они расценивали развод как следствие обоюдных ошибок и не ожидали столь резкого отказа, окрылившего Нику. И ко всему прочему они разорены! Половина зарплаты Абеля! Крошечного оклада Мари-Солей едва-едва хватало, чтобы заткнуть щели! Она вышла на службу, подписав очень выгодный контракт: государство организовывало подобные рабочие места, чтобы сократить безработицу. А ведь им после того, как отец Абеля без всякой причины внезапно попросил их съехать с его виллы, еще приходилось платить за жилье.

Когда Абель увидел маленький домик, который Мари-Солей подыскала для них в квартале для бедных, он заявил, что никогда, никогда-никогда, не будет жить в этой дыре для крыс и крабов. Мари-Солей не резко, но твердо дала ему понять, что отныне он должен научиться существовать на те мизерные средства, которыми они располагают. Абель долго смотрел на любимую и видел за этой неземной красотой, что околдовала его, небывалую твердость, которой бы позавидовала любая скала. Он видел капитана корабля, решившего довести судно до берега, невзирая на непогоду, шторм и сюрпризы капризного океана. Он видел Христофора Колумба, уверенного в том, что он отыщет землю обетованную. Он видел Моисея, пересекающего пустыню. Он видел непотопляемую женщину. Он видел верблюда с тысячью горбами. Он смотрел долго. Затем разразился хохотом: он разом изменил направление, чтобы выиграть эту битву, длящуюся дни и ночи. Он наконец-то понял, в чем заключалась главная ошибка всей его жизни. Он всегда оценивал лишь внешний вид женщины. Округлость ягодиц, остроту грудей, колыхание бедер, сладость губ, необъятное море рук и бархатную нежность сокровенной ложбинки. Все это не имело ничего общего с тысячами невидимых миров, которые Мари-Солей скрывала в себе. И все эти миры, такие же реальные, как планеты, блуждающие в различных солнечных системах, подвергались яростным атакам беспощадных ветров, выдерживали экстремальный перепад температур, оборачивались шлейфом ядовитого газа, испещрялись бездонными пропастями, вздымались вулканическими наростами или дремали в постелях из галактической пыли. Он понял, что Эдем — это всего лишь жалкая выдумка мужчин, стремящихся убаюкать страх перед необходимостью покидать чрево матери. Он понял, что жизнь не дает права на повторения, на передышку, она не разрешает пользоваться ластиком, стирающим совершенные ошибки. Он понял, что рая не существует и что единственная возможная дорога в будущее открылась перед ним здесь и сейчас, благодаря мирам, которые Мари-Солей носила под покровами своей красоты и которые могла выпустить наружу, как фокусник выпускает голубей, взмахнув легким шелковым платком. Дитя единого взмаха ресниц, он наконец покинул детство, невинность, чтобы выйти на поле брани. Теперь он понял, в чем заключалась ошибка Ники (но это не была ее вина!). У нее не хватило сил родить его на свет, вытолкнуть в эти миры, в которых жизнь представляла собой не радостную прогулку, а долгое путешествие, преодоление препятствий, жестокую одиссею с циклопами, сиренами, медузами, лохмотьями. Он стал человеком. Мари-Солей родила его здесь, в этом крошечном домике в квартале для бедных, и он пока ощущал себя очень слабым, еле стоящим на лапках, но был счастлив предчувствием всех будущих преград, ведь они позволяли ему двигаться по твердой земле.

Он вспоминал свою мать, ее непоколебимую решимость противостоять всем искушениям, что встречаются на пути женщины. Подарить миру хрупкие жизни. Бороться против болезней. Терпеть тиранию мужа, стремящегося всегда и во всем быть хозяином. Воспитывать (совершенно одной) маленьких несмышленышей. Кормить семью. Организовывать отъезды в университеты далекой Франции. Посылать деньги. Поддерживать, поддерживать и еще раз поддерживать, без жалобы, без устали… Пережить развод… Суметь наладить одинокий быт. И она продолжает стоять, ма! Твердо стоять на ногах! Ей почти семьдесят восемь лет, а она управляет автомобилем, мчась то к одному, то к другому на помощь, успокаивая здесь, подбадривая там, поддерживая, советуя. Она твердо стоит на ногах, ма. Она остается на ногах не потому, что у нее за спиной кукольный домик, обитый ватой, а потому, что у нее есть долг, материнский долг. Долг, заставляющий ее смело двигаться навстречу всем ветрам, нести на плечах десять тысяч повседневных забот, не страшась невзгод. Ее энергии хватает на всех. Она никогда не оступается, ма! Она всегда рядом, и если ее рука дрогнет, то только потому, что она прячет все беды мира в сети своих нервов. И при этом такая спокойная, что многие уверены: она не знает ни горя, ни иных желаний и стремлений, кроме стремления умножиться в четыре, в пять раз, чтобы вложить все силы в своих детей. Она смеется, ма, смехом молоденькой женщины, увлеченной всевозможными обещаниями. И этот смех преодолевает любую пучину, заполненную тревогами, и зажигает свечи, чтобы прогнать страх. Она смеется, и мы забываем, что она разминировала поле, чтобы обезопасить нас от любого риска, любым способом, даже ценой собственной жизни.

Мари-Солей утверждает, что времена изменились и сегодня каждый имеет право жить собственной жизнью. Надо научиться отдавать, не принося себя в жертву… Она восхищается его мамой, Мари-Солей, но она знает, что ее битва — иная. Сейчас жизненно необходимо противостоять этой женщине-чуме. Организовать оборону, поставить в строй все подразделения, еще находящиеся в их распоряжении. Она чувствует в себе дух генерала Де Голля, мобилизующего силы сопротивления в Лондоне, Мари-Солей. Вы слушаете радио разводов, женщины говорят с женщинами! Интуиция подсказывает ей, что речь идет об окопной войне, в которой следует применять гранаты, газ, огнеметы, минометы. Она намерена здесь задержаться, Мари-Солей, и она строит войска в каре, чтобы в решающий момент перейти в наступление. Суд может решать все, что он пожелает, мы разобьем его решения! Но сначала следует собраться…

Мари-Солей полностью обновляет их каземат. Она разворачивает метры и метры ковровых дорожек. Она переоборудует кухню. Она обустраивает гнездышко-кабинет. И в конечном итоге они становятся обладателями настоящего уютного домика с решетчатыми ставнями, с оградой, воротами и ящиком для писем, на котором их имена светятся, как две звезды. Она проводит рукой, наделенной живительной силой, над подступами к дому, и вот уже заросли кротона, аламанды, креольских роз, лавровых кустарников и цветков райских птиц переливаются, как огни фейерверка. Конечно же, Абель тоже участвовал в создании всего этого великолепия. Они поливали, пололи, убирали, сажали под благожелательными взглядами соседей. Даже в самые тяжелые времена любовь источает аромат, и этот аромат струится в двери окружающих людей, оживляя память пожилых семейных пар. Все вокруг радуются их присутствию, ведь все знают, что они отвергнутые, изгнанные. С этого момента их битва становится общей. Любить — этого еще не достаточно! Надо защищать свою любовь! Суд может говорить…

Ника в очередной раз пытается запугать. Она медленно ездит туда и обратно по улице, гордо восседая за рулем своего роскошного джипа, заставляя мотор рычать угрозами. Ее берут на себя соседи. Они называют ее «дрянью». Они заверяют, что, если бы ее мясо не было с душком, она бы не потеряла мужа. Они дают понять, что Мари-Солей дитя этого квартала и, если Ника посмеет еще раз вернуться, чтобы облить помоями округу, она увидит, с кем ей придется иметь дело! Они складывают пальцы, призывая к линчеванию… Ника капитулирует, пытаясь сохранить высокомерный вид, и исчезает. Но при этом она поручает каким-то непримиримым борцам из ее лагеря присматривать за птичками в клетке и распускать сплетни.

Чтобы обойти выставленную охрану, она отправляет детей провести несколько уик-эндов с отцом. Они ей все докладывают, и после каждого отчета она всплескивает руками, восклицая: «Жмоты! Жмоты! Сукины дети!». В своем более чем скромном доме Абель и Мари-Солей могут предложить детям лишь один матрас на двоих. О, скандал! Ника внушает дочери и сыну, что этой самозванке мало того, что она украла у них отца, теперь она хочет унизить бедняжек. У меня дома вы никогда не спите на земле, как последние бродяги! Совершенно безобидная сцена: Абель моет машину. Посмотрите, до какого состояния опустился ваш отец! Этот поэт! Аристократ! А что вы ели, кто приходил в гости, какое лицо было у Абеля, как вы проводили время? Вполне понятно, что дети, уставшие от допросов, отказываются приходить по выходным. Отец решился на мезальянс, вот пускай и сидит со своей шлюхой!

Отныне никто не переступает порога их дома. Они вместе выходят и вместе возвращаются — пара изгнанников, пара отверженных. Ника прицепила им желтую звезду на одежду, навесила колокольчик прокаженного, привязала ядро каторжника, о чем не преминула сообщить всем их старинным друзьям. Ни руки помощи, ни слова поддержки, ни капельки сочувствия.

Однажды Абель должен был лететь на частном самолете в деловую командировку вместе со своим начальником и еще несколькими коллегами. В аэропорту его провожала Мари-Солей. Он был крайне удивлен, услышав от одной из самых близких своих приятельниц: «Не целуй меня. У меня грипп!» Чуть позже на все вопросы, касающиеся времени отправления, он получил расплывчатые ответы: самолет запаздывает, поездку вообще могут отменить. Ожидающие были в дурном настроении, раздражительны, казалось, что все готовы обратиться в бегство. Обстановка накалялась с каждой секундой. Абель и Мари-Солей, не понимая, что происходит, пытались (безуспешно) завязать разговор. Полет откладывался, тишина становилась все более гнетущей. Внезапно Мари-Солей взглянула на часы и произнесла: «Я огорчена, но мне придется вас покинуть! Мне следует поторопиться, чтобы успеть на работу». Казалось, что лучик солнца прорезал грозовые облака. Стоило Мари-Солей уйти, как жизнь вернулась к ожидающим отлета, все принялись общаться с внезапно проснувшимся рвением. Все произошло так, как будто течение вернулось в свое русло, после аварии на плотине. Вскоре сообщили, что самолет готов и дамы-господа могут занять свои места… И тогда Абель понял, чем объяснялись все эти отсрочки, эта неловкость, эта нежданная поломка. Жена начальника, как и другие спутницы некоторых коллег, решили, что Мари-Солей собирается лететь вместе со всеми. Они даже хотели отменить полет, лишь бы не оказаться на одном борту с этой женщиной. Обескураженный начальник колебался (ведь все-таки речь шла не о развлекательной воздушной прогулке), а оскорбленные жены, выказывая всяческую солидарность законной супруге, тихо злились. Грипп стал всего лишь удобным предлогом, чтобы не целоваться с Мари-Солей! Вот мерзавцы! Абель поднимался на борт с яростью в сердце. Его унизили, оскорбили, не сказав ни слова…

Дни рождения, свадьбы, крестины, новоселья — все проходило мимо, и только Ника всегда значилась в списке приглашенных. Знакомые не разговаривали с ними или выплескивали на них грязь, состряпанную Никой. Одиночество и оковы! Оковы и одиночество! Салат из одиночества! Они замкнулись друг на друге, укрылись друг за другом, у них не осталось больше жизненного пространства, лишь то, в котором следовало отдавать долги, вести борьбу, отстаивать право на совместную жизнь.

С этого момента Абель начал меняться. Он, раньше возглавлявший список прожигателей жизни, ночных мотыльков, любителей острых ощущений, замкнулся в своей раковине и исчез из города. Затворившись в страницы любимых книг, он открывался лишь для музыки, паря между нотами джаза, фольклорных напевов родного края и классических произведений. Он открыл для себя удовольствие прогуливаться по лесу вместе с Мари-Солей и собирать невиданные дикие растения. В его душе поселился мир, и все его существование отныне превратилось в долгую медитацию, эйфорию от покоя повседневности, от поэзии обыденного, от гармонии обретенного. Мелкие события превращались в церемониалы, верховной жрицей которых, конечно же, оставалась Мари-Солей. Они шли по дороге времени, как сиамские близнецы, в поисках крошечных веточек, необходимых для строительства их гнезда. Они выстраивали и самих себя, они строили супружескую чету, способную превратить грубую реальность в шкатулку маленьких радостей. На работе заметили, что Абель перестал опаздывать, что стал вкладывать душу в любые начинания с серьезностью созидателя. Ему нужны были результаты. Он работал без отдыха… Его речь освободилась от былой фривольности. Он стал походить на диаграмму, для которой не существует ничего, кроме стремления несмотря ни на что двигаться вверх. Он стал человеком, готовым достойно и стойко встретить любые трудности. Изменилась даже его внешность. Волосы всегда безукоризненно причесаны, костюмы вычищены и наглажены, ногти ухоженны, ботинки начищены. Весь его облик выдавал мужчину, заботу о котором взяла на себя сама добродетель. Его новое поведение со временем принесло ему молчаливое уважение, которое обычно проявляют к выдающимся личностям. Он все чаще и чаще стал слышать обращение «господин Абель» или «господин директор», против которого по-прежнему протестовал. Наиболее наблюдательные догадались, что все эти внешние перемены неразрывно связаны с глубинными переменами его личности. В нем просыпалась невероятная, доселе дремлющая, сила.

Абель достаточно поздно открыл для себя систему зубчатых передач общества и осознал, как вертятся шестеренки мироздания. Удачливый, легкомысленный, он мчался по дороге жизни, не подозревая о бездонных ловушках и встречных ветрах. Его величество Случай всегда спешил ему на выручку. Ангел-хранитель, добрая фея-крестная совместными усилиями оберегали его, порой без его ведома. И вдруг, внезапно, перед глазами распростерлось поле битвы. Декорации остались прежними, все те же исполнители, все те же актеры, изменились только их роли. В проектор вставили новую пленку, и в этом фильме, где появилась Мари-Солей, они превратились в загнанную дичь, окруженную множеством охотников с ружьями, некоторые из которых оставались пока в засаде. За один миг он повзрослел, возмужал, как моряк, переживший кораблекрушение. Он понял, что всегда был одинок в этом мире, несмотря на всю окружавшую его суету. Его единственный спасательный круг носит имя Мари-Солей, потому что она верит в него и любит его. Он стал «читать» лица, как карты Генерального штаба, рассматривать ситуации, как загадки, требующие решения, а события — как метеорологический прогноз. И, наконец, он осознал, что весь мир украдкой, как взломщик, проник в иную эпоху: в эпоху приговоренных мужей! В эру перепуганных мужчин, отныне безоружных в войне с женщиной. Жуткие истории всплыли в его памяти.

История о женщине, которая для того, чтобы получить пособие матери-одиночки, выгнала отца своих детей. Ему было разрешено появляться дома только поздней ночью, под покровом темноты, чтобы ни одна душа не заметила его. Этот мужчина, рубщик сахарного тростника, разнорабочий, работящий малый, привык считать себя единственным кормильцем семьи, и вот однажды он превратился в старую ненужную вещь, убранную на чердак, откуда его доставали в зависимости от настроения его подруги или же от времени суток. Он давился своим ужином и своим стыдом, а потом его опять задвигали в угол, и он становился нулем без палочки. Самым невыносимым было то, что мало-помалу его сожительница скопила на телевизор, обзавелась плитой последней модели, купила в кредит мягкую мебель, и все на деньги государства, сумма которых превосходила ту, что он мог добыть своим трудом. Она перестала интересоваться его мнением. Он стал безбилетным пассажиром, которого пустили в поезд исключительно из жалости.

Однажды ночью он обнаружил рядом с домом припаркованный автомобиль некоего господина. Бедняга стучал, молотил кулаками что было мочи: полиция оттащила его за плечи и отправила ночевать в грязную камеру. Она осмелилась вызвать полицию! На следующее утро, абсолютно опустошенный, ничего не понимающий, он услышал, что более никогда не должен докучать или угрожать мадам, если, конечно, он не хочет оказаться в тюрьме. Roye! Roye! Roye! Мужчина ничего не понимал. Он худел и строил планы мести. Он катился по наклонной, болтаясь в окрестных барах. И после того, как его красавица произвела на свет симпатичного маленького мулата, получив очередную дотацию и увеличив площадь своего дома, он повесился на берегу реки…

Он вспомнил историю о женщине, устроившей скандал в мэрии, потому что ее мужчина, после рождения их совместного ребенка, пришел, как это полагается, в канцелярию по гражданским делам и выполнил все формальности по признанию новорожденной своей дочерью. Женщина брызгала слюной, стучала кулаком по столу, оскорбляла служащих. Кто вам сказал, что это он отец ребенка? Вы что, свечку держали? Она лишь хотела получать различные социальные льготы как мать-одиночка.

Он вспомнил историю о женщине-преподавательнице, которая в начале года на собрании педагогического состава громко заявила: «Я замужем, и у меня есть любовник. Я хочу, чтобы вы это узнали от меня, а не от сплетниц…»

Он вспомнил историю о женщине, которая через два месяца после рождения очередного ребенка исчезла в неизвестном направлении, оставив отца с детьми…

Истории множились. Разводов становилось все больше и больше. Изначально мужчины, обращенные в веру эмансипированных женщин, решили, что они полностью избавлены от головной боли. Но очень скоро они поняли, как ошибались: расплодившиеся любовники, набеги полиции, моральное и физическое насилие, заговоры, изгнание… В одно мгновение, как стадо овец, обезумевшее от удара грома, женщины вырвались из загона и, выставив вперед рога, затаптывая копытами, рьяно взялись за целомудрие, мораль, религию, репутацию и т. д. Они пытались уничтожить на своем пути все символы их былой зависимости. Как для рабов не существовало хороших хозяев, так и для женщин не стало хороших мужчин. Все мужики, без исключения, были объявлены «мачо», все женщины обрели ореол святых мучениц прежних времен. Тем, кто пытался жаловаться, отвечали: «Что ты хочешь, хорошие платят за плохих! В любом случае следует платить долги наших отцов!» Это была третья отмена рабства на Большом Острове.

Она не закреплялась никаким декретом. Но она утверждалась изо дня в день в хаосе повседневных битв. Она свернула шею словарному запасу. Она бичевала традиции. Она оседлала суматошный ход времени и организовала самый выдающийся карнавал распухших, избитых, окровавленных сердец. Все смешалось в этом бурлящем потоке. Мужчины убивали, думая, что спасают свою гордость. Суды узаконили террор, встав на сторону женщин. Женщины спутали эмансипацию и реваншистский сексизм. О детях забывали, они создавали свой мир, недоступный для взрослых, расплачивались за ошибки, совершенные их родителями. Родители обвиняли в своих ошибках политиков. Политики переводили стрелки на государство. А государство расплачивалось деньгами, которые, как известно, могут все. Все! Помочь любой женщине спланировать бюджет. Счета за бензин, счета за ресторан, счета за ночной клуб. Конечно же, счета за путешествия. Счета за подарки. Счет за отдельные услуги (зачем иметь дело с мужчиной, если в доме пустой холодильник). Счета…

Моя девочка, если ты встретишь мужчину, который тебе дает, удержи его своим пушком, без всяких колебаний! Я ему уже сказала, что за вход надо платить! Дорогая, он повел меня в ресторан, и я там нарочно выбрала самые дорогие блюда! У этих месье столько денег, ты меня слышишь! Я ему объяснила, что у меня дети, и это плохо, когда он приходит меня навестить, ведь мой дом слишком маленький. И ты знаешь, моя девочка, он его увеличил! Теперь у меня есть веранда и несколько спален! Я ему уже сказала, что хотела бы «БМВ»! Моя дорогая, у такой-то каждый кусочек ее виллы — это оплативший его мужчина. Они ничего не делают просто так! Я сама, когда ко мне приходят, всегда (естественно, намеками) сообщаю, что у меня сломался холодильник, износились покрышки, что я задержала плату за квартиру. Варианты типа: окунуться в мое тело, попить мой виски и сказать мне «привет» — закончились! Представь себе, моя дорогая, моя милая, я встретила Эдгара около магазина бытовой техники. Я тотчас же намекнула, что потом мы можем пойти ко мне. Из магазина я вышла с новой микроволновой печью! Я не люблю этих месье. Он болтается рядом со мной не пришей кобыле хвост! Но я даю ему то, что он хочет, и получаю свои деньги! На Рождество, на День матери, на День святого Валентина, на день рождения, на праздник секретарш, на карнавал, на отпуск… Надо обладать солидным кошельком, чтобы удовлетворять все эти прихоти!

Мужчины пока еще продолжали отбиваться, но один за другим они пополняли ряды побежденных. Боль сталкивала их в расширяющиеся вселенные: нервные депрессии, навязчивые состояния, добровольная безработица (чтобы не платить чрезмерные алименты), тюрьма… Они стали несостоятельными, и государство тоже. Dolce vita[28] продолжалась, но никто в нее не верил. Лишь песни не уставали говорить о любви, но и они предупреждали: «Все, что говорят мужчины, — это ложь»; женщине необходим «один муж, один любовник, один друг»; сравнивали женщину с «газовой бомбой». Ошеломленные, потерянные мужчины обнаружили, что после долгих веков ложной покорности, молчаливых размышлений, захлебнувшихся бунтов, тайных замыслов женщинам удалось произвести на свет мужчину нового поколения. Производитель-плательщик, любовник для быстрого секса, мужчина-носовой-платок, использованный-выброшенный, ни за что не ответственный и безо всяких прав. Они ратовали за детей без отцов, за удовольствие без мужчин, за вспомоществование без компенсации. Говорить о любви — лишь вызывать смех! Женитьба — отстал от жизни! Все стало зыбким, непрочным, ненадежным, хрупким, и когда мужчина задавал вопрос «почему?», он слышал в ответ: «Я не знаю…» Такова мода! Это веяние времени! Это эволюция и современность. Одно движение гигантской губки стерло традиции веков, и теперь не обязательно обладать даром предвидения, чтобы сказать: мужчина, теряющий работу, одновременно теряет и свою женщину. Весь Большой Остров отныне превратился в просторный супермаркет, где торгуются, меняются, сбывают лежалый товар, распродают по дешевке, в поисках комфорта стремятся к роскоши, как выскочка из провинции. И секс тоже попал в категорию товаров со своими надбавками на цены, со своим браком, со своими распродажами. Отныне рядом с женщиной находится не неусыпный страж, а так, нечто непонятное, мужчина сбоку, мужчина второго сорта…

Хорошо будет или плохо, но в итоге женщины пристрастятся к новой продукции, которую предложит им рынок: бесцветный мужчина. Благословенный мужчина, наконец-то доступный, несущий улыбки. Святой Бесцветный, ниспосланный Провидением для того, чтобы укрыться после развода (сам он не знает, сколь он нужен!), чтобы вновь обрести невинность, чтобы привлечь всеобщее внимание. Святой Бесцветный, чтобы залечить все раны. Святой Бесцветный, чтобы войти уверенной походкой в современный мир. Самый Высокий и Самый Святой, который смоет позорное пятно со всех обитательниц Большого Острова. Святой из Святых со знаком качества, более милый, менее беспокойный, более нежный, более ответственный, более домашний, более влюбленный, более, более, более…

Его прикосновение чудесным образом излечит недужных, научит глупцов, прославит неизвестных, придаст мужества стеснительным, обнадежит отчаявшихся, одарит новым обликом невзрачных, облагородит безродных, вытянет из болота тех, кто в нем увяз.

Без вранья, мы увидим, как появится новая раса женщин! Раса мне-на-все-наплевать, у меня есть мой Самый Святой! Раса двух трапез в доме (так как время от времени может захотеться то соленый поросячий хвостик, то плавничок копченой трески!). Они не стремятся к брачному союзу. Эта земля стала слишком мала для них! И они, наконец, преступили границы, оказались на воле… Что говорить, даже Ника после ухода Абеля скользнула в объятия такого бесцветного аристократа. Чем больше она поносила Абеля на публике, тем больше расхваливала необыкновенные качества истинного утешителя женского сердца, и не только сердца. Она, ни минуты не колеблясь, демонстрировала подружкам свои трусики, чтобы все знали — она удостоилась королевского обращения… Бочка меда, моя дорогая!

11

Что же произошло? Как Большой Остров пал так низко? Почему он превратился в остров всевозможных сексуальных утех и в то же время в остров невозможной любви? О, читатели и читательницы, этот вопрос у всех на устах, но он остается без ответа! С момента кораблекрушения их семейной жизни с Никой (не считая все катастрофы прошедших лет, постигшие их родителей и прародителей, а также длинную череду размолвок, разводов друзей и знакомых) Абель, как все вокруг, пытался найти объяснение.

Заводы закрыли свои двери и превратились в огромные груды ржавого железа, вывозимого во Францию. Сахарный тростник — колыбель креольской культуры — сдавал позицию за позицией, как отступающая армия. Деревенские поселения — хранители традиций, агонизируя, умирали естественной смертью, освобождая место для HLM[29], разбиваясь на участки под застройку. Вновь прибывшие при поддержке социальных служб, вооруженные собственной смекалкой и растущей зарплатой, мечтали об одном: отказаться от любого наследия этой земли. У них была одна цель: заполнить до отвала свои тележки теми необыкновенными продуктами, что предлагал новый мир, где реклама заняла место самого Господа Бога. За невероятно короткий срок деревни превратились в зеленеющие пригороды. Они распахнули объятия для потока туристов, открылись для телевидения, они присоединились к полетам «Боингов» (мы полетим в Париж, чтобы отпраздновать день рождения!). Берег волшебства Большого Острова отступил перед прибоем глобализации. Конечно же, то тут, то там вспыхивали очаги последнего сопротивления, но и они слабели под натиском мелочно-расчетливых систем, накрепко затягивающих свою паутину. Культура Большого Острова выродилась в фольклор для туристов, отныне повсюду царила новая мода. Старинный свод законов, диктуемый плантациями, в одночасье был заменен новым кодексом космополитов, горожан, мелкой буржуазии: его прославляли рекламные плакаты и телевизионные передачи. Труп Матери Африки еще плавал на поверхности, не влияя на течение повседневной жизни. От него остался лишь высохший баобаб — усталый фетиш. Тело исконной креольской культуры боролось против насильственных терапевтических вливаний. Деньги, мода, СМИ — все на службе у выскочек, не отдающих себе отчета в том, что происходит, разрывающихся между уже ушедшим здесь и мифическим там, привносящих хаос, который проникает во все сферы жизни. В страну ввозилось шампанское, автомобили, брачные агентства, частные детективы, наркотики — и все вперемешку; за этим тянулись безработные с чужих берегов, захватившие с собой разнузданные вечеринки, порнофильмы, объявления в газетах — вековую мечту колонизаторов о неравной меновой торговле. Мы предоставляем им своих девушек — они подучают прибыль от торговли открытками. Мы предоставляем свои рецепты — они продают их нам под этикетками новой креольской кухни. Мы предоставляем наши пейзажи — они обретают наиболее дорогостоящие из своих полотен. Мы предоставляем нашу зарплату — они открывают банки, мебельные магазины, агентства недвижимости, привозя к нам коммерсантов, готовых продать нам пенящуюся воду вместо молока. Эти последние — сначала растерянные, очень скоро перекладывают свою ношу на женщину-сезам, которая позволяет им сказать: «Я сам местный, моя жена местная». Отныне они живут в своем тесном мирке, далеком от кривляния аборигенов.

И в этих условиях разрушаются семьи, расцветает индивидуализм, солидарность отправляется в ссылку, Большой Остров идет на тряпки, мужчины и женщины обзаводятся каждый своим оружием, развязывая гражданскую войну, ведущуюся за символическое право владеть этим посредственным мирком, обещающим магазины «Тати́», закусочные «МакДональдс», лотерею «Французская игра», семью Эвинг из сериала «Даллас», а также обилие дешевых шмоток. Все это называют эволюцией, а тех, кто протестует, пытаются изолировать, обозвав «ностальгирующими ретроградами». Необходимо идти в ногу со временем, ведя молодежь к гибели.

Мы танцуем тур вальса с нашим временем, не представляя, кто управляет оркестром, кружимся как марионетки. Мы отстаиваем права креольского языка, но вокруг нас все скрылось в дебрях французского. Мы разглагольствуем о креольской культуре тогда, когда самолеты привозят нам рождественские ели, индеек и даже снег! Мы ищем возможные формы суверенитета и зависим все больше и больше. Мы хотим открыть себя миру, но мир дает нам лишь туроператоров, отели, не облагающиеся налогами, и груды наркотиков. И чем больше мы пополняем свой золотой запас за счет европейских фондов, тем больше мы деремся между собой, просто чтобы провести время или создать иллюзию сопротивления. Забастовка на банановых плантациях, забастовка транспортников, забастовка врачей, забастовка педагогов… Мы производим забастовки… Жестокая политическая борьба за грошовый мандат, к которому не относится серьезно ни один серьезный государственный деятель. Интеллектуальные поединки — исключительно показушные, ведь они не основываются ни на какой реальности. Ненависть и зависть к тем, кто волей случая выиграл в лотерею и добился успеха за границами нашего острова. Жизнь напоминает износившуюся половую тряпку, которую с остервенением тянут в разные стороны и разрывают в мелкое конфетти победы. Мы болтаем, пересыпая нашу речь софистскими изречениями, самые безумные проекты бросаются, как неисправная граната… и более ничего… Бамбук, Трезор, Мари Жо Перек, Лаура Флессель, Англома, Тьерри Анри, Лилиан Турам[30] транжирятся самым бездумным образом — для повышения адреналина в крови… Госпожа министр… и более ничего… Просыпающаяся тварь безработицы… Иждивенчество процветает (о, великолепное изобретение!)… И более ничего, ничего и ничего! И в такой обстановке даже не думайте говорить о любви!

Нет, нет, вы не правы! Надо, ответит собеседник. Надо! Просто необходимо говорить о любви! Общество, в котором нет любви, обречено на коллективное самоубийство. Достаточно взглянуть на адептов секты смерти, что послушно следуют за своим гуру, наделенным властью сопроводить их в мир иной! Что отличает нас от них? Мы сами себя убедили, что истинная жизнь возможна только там вдалеке, в метрополии, что ничто не достойно любви на этом острове, и мы слепо бросаемся к великой мечте, которая день ото дня все больше начинает походить на кладбище. Мы убили солидарность. Мы убили общительность. Мы убили нашу связь с землей, с пространством и временем. Мы убили любовь… Надо, надо говорить о любви. О любви внутри семьи. О любви между мужчиной и женщиной. О любви к нашей истории и нашей географии. О любви к нам самим… Сначала мы наполним любовью один дом, затем — второй, за ним — третий, и так — всю страну. Да, давайте говорить о любви, о ранах любви, о завоеваниях любви… Поговорим о ней, как говаривали наши бабушки, сочиняя волшебные сказки. Возьмем маленькие скамеечки и вечернюю темноту, сядем рядом и оживим взгляды любви, жесты любви, чудо любви. Так мы сможем сочинить новую Библию. Написать новую поэму. Мы заставим танцевать не только наши тела. И не говорите мне, что я пытаюсь проповедовать. И не говорите мне, что пересказываю ускользнувший сон. И не говорите мне о бесполезных словах. Те, кто не любят, — саботажники, запертые в ночном кошмаре, который они сами сотворили среди белого дня.

Я смотрю на страну и пытаюсь сравнить ее беды с ее нуждой в любви. Я смотрю на людей, готовых убить ради золотой полоски на шее; на все семейные пары, расколовшиеся, как хрупкое стекло, из-за своего эгоизма. Я смотрю на страну, захлебывающуюся в зловонной жиже денежного болота, и спрашиваю: где она — страна? Где страна? В алчных глазах, зарящихся на скутер, машину, музыкальный центр? В головах женщин, мечтающих любой ценой освободиться от своих мужей? В гневе этих мужей, цепляющихся за скипетр власти, изъеденный ржавчиной? В народе, которым управляют, как быком, с помощью красной тряпки? В обезьяньих ужимках местных жителей, забавляющих туристов? Конкурс мисс такой-то! Школа моделей! Везде одни манекены! Никогда еще задница не чувствовала себя так здорово и комфортно! Ведь она повсюду, задница! В заявлении о приеме на работу! На рекламе автомобиля или йогурта! В присвоении очередного звания! В трансе ночных заведений! В карнавале! В показухе, оплачиваемой в кредит! Задница продается, покупается, карабкается, бегает, умирает. Мы превратились в огромную мельницу задниц! В похлебку из задниц, которую следует пить, пока не стошнит… И даже сердце вы положите туда, куда я думаю! Ника, как и другие женщины, не могла больше терять времени, возясь с сердцем. Взобравшись на трон оскорбленной женщины, она требовала возмездия на все века! И пусть будет хуже детям! Пусть будет хуже самой жизни! Развод — это не развод! Развод — это трамплин для большого прыжка в каннибализм. Я съем тебя маленькими кусочками! Я разорву тебя на куски и высосу мозг из твоих костей! Вся жестокость былых времен поднялась к горлу, как отрыжка.

Она вспоминала всех женщин, только что прибывших из Африки…

Напомню, что белые хозяева, эксперты в области жестокости, приказывали изготавливать мешки из кожи черных рабов…

Еще в детстве, совсем крохой, она уже слышала мрачные наставления старших. Не ходите с незнакомцами! Дети, которых подманили конфетками из ячменного сахара, пропадали навсегда. Их дальнейшая судьба неизвестна… Шепотом рассказывались истории об украденных душах, бедных мучениках. Господи, спаси и помилуй!

А иногда, если кто-нибудь умирал, чаще всего в результате несчастного случая, обращались к колдунам и решали, что запутанное дело требует крови невинного. Чтобы задобрить злых духов, племя пожирало человеческую плоть…

А кастрированные рабы! А наполовину закопанное в землю тело, облитое сиропом, — чтобы подманить муравьев… Не будем говорить обо всех этих зверствах, которые наша земля извергает в память живых. В памяти остались жестокость, насилие, издевательство, пытки раскаленным железом, кастрация, расчленение и весь набор орудий палача. Достаточно лишь одной мелочи, чтобы пробудить память обо всех этих ужасах! Достаточно ковырнуть там, где больно… И даже Анадин, убаюкивающая себя в туманных грезах, не произносящая ни слова, похожая на гигантскую черепаху, греющуюся на солнце, в свое время нанесла удар огромным кухонным ножом любимому мужу. А уж что говорить о жестоко искалеченных соперницах, порой искрошенных, как перья зеленого лука. Когти, клыки… Таз с кипящим маслом… Ножницы! И даже отрезанные гениталии, приготовленные и поданные, как жаркое!

Все это осталось в не таком далеком прошлом… И если теперь рука и дрогнет — страх тюрьмы сильнее, то не думайте, что в мозгу не варится самый настоящий отвар из хитроумных мерзостей. Были те, кто строил роскошные виллы, в которых им так и не удалось пожить. Другие разорялись, оплачивая учебу любовниц, которые бросали своих благодетелей, как только получали хорошую работу, благодаря диплому. Некоторые влачили жалкое существование, как дворовые псы, ютясь под навесом рядом с роскошным домом, где предавались утехам жена и ее любовник. Были и те, кто блуждал в безумии по улицам города и каждый день отправлялся в аэропорт в безнадежных попытках встретить ту, что должна прилететь. Невернувшаяся — вот как ее звали. Многие обнаруживали пустые квартиры и никаких слов прощания. Во Францию — это вам не к чертям собачьим! Конечно, были и нормальные пары, не знающие проблем, но, если присмотреться повнимательнее, можно было заметить, что время от времени один из них угасал, как керосиновая лампа, которую забыли заправить. Некоторые мужчины произносили «Дорогая» так резко, словно били кулаком. Некоторые женщины мурлыкали «Дорогой» только при посторонних. Ника все это умела. Она решила написать свой роман чернилами ненависти. Она хотела сровнять Абеля с землей, и чтобы об этой истории все вспоминали так, как желала она. И не надо кухонного ножа, пулемета или яда. Она заставит мужчин пускать слюни, жрать собственную блевотину, ходить на четырех лапках и рассеиваться в воздухе быстрее, чем ветер. Она — Саломея. Она хочет получить его голову на блюде круглом, как луна. Ради этого она готова на все! А ведь здесь, на Большом Острове, где эмансипация приняла форму реванша за все былые несправедливости, отбивается чудесный ритм, под который так приятно станцевать нужную тебе смерть. Мужчины в едином порыве спасайся-кто-может обратились в эту веру, приняли женскую эмансипацию и стали мыть посуду, выносить мусор, готовить еду, ухаживать за детьми — никакой надежды на спасение. Они принадлежат к той расе, которая постоянно вынуждена дрожать от страха. Можно сказать, что они живут рядом с дикими зверями! Они никогда не знают, в какой момент зверь может укусить! Намордники, надевайте намордники! Ты входишь, я выхожу! Муж всегда проигрывает любовнику! Вместо того чтобы выпрямить мачту мужчины, помочь его кораблю в плавании, они предпочитают плыть рядом с ним, соревнуясь в супружеских изменах. Неизвестно, кто кому с кем изменяет!

— Ты знаешь, я всех своих мужчин называю Стив, чтобы не путаться!

Вне всякого сомнения, некоторые из них ведут себя осторожно в любовных приключениях. Они не могут понять, почему вокруг них такое неистовство плотских утех. Они полагают, что подруги перебарщивают. До того дня, пока сами не купят билет на этот безумный корабль.

— Я никогда не могла подумать, что со мной может случиться подобное: встречаться с лучшим другом моего мужа!

— Я никогда не могла подумать, что я могу стать любовницей!

— Я никогда не могла подумать…

Да, все может произойти в этом спятившем мире, где все смешалось, как на спасательном плоту после крушения океанского лайнера. Можно решиться на все, лишь бы выжить! Ну, моя дорогая девочка, не плачь из-за этого! Повреждения ужасны. Те, кто безмерно задолжал, смотрит на толстый кошелек. Впавшие в депрессию отворачиваются от мира. Пресыщенные более никому не верят. Обманутые стремятся любым способом выйти из любовной игры. Я-хочу-вылезти хватаются за всех, у кого есть титул. Те, кто в самом низу, ловят рыбку в мутной воде в надежде облапошить простофилю. Носящие в себе крошечный мир ждут доброго папу. Склонные к мазохизму тянутся к мужчинам-кнутам. Есть и такие женщины. И вот ее милый нещадно лупит свою цыпочку, за что довольно скоро отправляется в тюрьму. Она же, позабыв обо всех истязаниях, надевает маску безутешной вдовы и регулярно навещает чудовище. Страдающая супруга, преданная подруга, она посылает страстные письма и рыдания. Мать, обеспокоенная странным поведением своей дочери, решает направить ее в лоно Святой церкви испросить поддержки и моральных сил. Выйдя с мессы, повторяя молитвы Всевышнему, она слышит радостное щебетание дочурки: «Я молила Господа сделать так, чтобы мой дорогой поскорей оказался на свободе». И вот этот «дорогой», с которого сняты все обвинения, выходит из узилища, чтобы вернуться к своей миленькой. Через два дня ее привозят в госпиталь со сломанной рукой.

— Какая же мораль у этой истории?

— Да нет никакой морали, мой дорогой! Как? Просто пока она молилась о возвращении своего ненаглядного, она опробовала различные способы любви…

— Это право бедняжки!

— Да, это ее право, но…

— Нет никаких но…

Экзальтированные впадают в безумие, принося жертву… Наркозависимые способны на все… Брошенные призывают к оружию товарок по несчастью и страстно мечтают окрасить штыки нечистой кровью сбежавших… Ника могла стать любой из вышеперечисленных, Ника была любой из них, но, помимо этого, она изобрела новую профессию: советник по затягиванию петли правосудия на шее уродов с яйцами.

— Как, дорогая, ты еще не подала исковое заявление в суд? Ну, неужели? Позволь мне рассказать тебе, как ты сможешь положить его на обе лопатки, втоптать в грязь! Я знаю одну даму, которая прекрасно разбирается в подобных делах! О, она просто искусница-волшебница! Нельзя оставлять твоего мужчину в покое!

Конечно, мне скажут:

— Это свойственно не только Большому Острову! Вы не придумали ничего нового! Так происходит везде! Это нечто вроде американизации разводов… десакрализации церковного брака. При таком наступлении по всем фронтам, что будет дальше?

— Возможно, развод-гамбургер! Возможно, брак-напрокат! Проблема не в этом!

— Но в чем проблема? В чем?

— Бесконечная головоломка… Проблема в том, что женщины (и к ним относится большинство) превращают развод в подобие дорожного катка, и когда он проедет по тебе, ты становишься таким же тонким, как папиросная бумага, хоть сигареты крути…

— Но почему они поступают так плохо? Почему? Надо понять. Может быть, они сошли с ума?

— Ну, я думаю, они так поступают, потому что после ухода мужчины считают все время, проведенное в браке, украденным, пущенным на ветер…

— Но ведь зачастую они сами пинком под зад выставляют несчастного!

— Я не отрицаю этого! Но даже в этом случае они чувствуют себя обворованными, искалеченными, одураченными…

— Но разве в этом есть смысл?

— Смысл кроется в одном: они воспринимают брак как вложение капитала, своеобразную инвестицию, а мужчины считают брак договором с радостью…

— Это свойственно не только Большому Острову!

— Возможно, но разве народ, который так много страдал, не имеет права на крупицу счастья?

— Ну, он ее и получил. Оглянись вокруг: ночные клубы, карнавал, товары в изобилии, нарядные женщины, охотящиеся мужчины, довольные дети, уик-энды на Сен-Мартене, в Майами, в Париже; блестящие автомобили, Пасха на берегу моря, салоны красоты на углу каждой улицы, креольские украшения, очки от Картье, шампанское — рекой, порнофильмы, рестораны со стриптизом, прозрачные платья, юбки с разрезом, задницы на ветер, мой друг, мой товарищ, мой дружище, мой братец, мой чертяка, мой миленок, мой сладенький, моя пусечка, отец моей дочери, мой бывший муж, мой бывший, мой на полчасика, моя женушка, моя цыпочка, моя лапушка, моя плоть, моя плотненькая, мать моих детей, моя любовница, моя кошечка, моя карамелька с вареньицем, моя женщина на стороне, моя бывшая жена, моя женщина-палач, моя женщина-мужчина, мой старт-финиш, мой премьер-министр… Что ты еще хочешь?

— Я бы назвал все это обманкой, попыткой скрыть нищету…

— Послушай меня, ты сам не знаешь, чего хочешь! Давай, продолжай свой роман! Или то, что ты называешь романом…

12

Ты снова возвращаешься в суд… Ой, мамочка! Ты снова возвращаешься в суд… У-a! У-a! Ты поднимаешься по ступеням суда, как вор! Ты никогда и подумать не мог, что однажды будешь подниматься по ступеням суда, как вор… И-и-и-и-и! Ты смотришь вокруг себя… Вокруг тебя одни лишь воры! Только воры, мамочка! Только воры! Воры в странных головных уборах, и когда они снимают их по просьбе судебных приставов, бусины на концах их косичек разлетаются, как брызги дождя! Они украли, помогите-спасите! У них нет ни мамочки, ни папочки, никого! И у тебя тоже, у тебя нет ни мамочки, ни папочки, никого. Черт подери! Они срывают колье с женских шеек! Чертовы срыватели золотых колье! Они срывают, срывают, срывают, средь бела дня в этом чертовом мире… Они срывают целые километры золотых цепочек с женских шеек, как другие срывают ямс. Им на все начхать! Им на все начхать, и на тебя, и на этот чертов суд, куда ты пришел. На все начхать!

А еще есть воры без косичек и бусин! Бусины и косички без воров! Дождь из бусин! Хей, Ямайка! Есть воры с белыми воротничками… Воротничками белыми, как снег… Воротничками белыми, как облатка без исповеди! Аллилуйя! Аминь! Они воруют из любви! Из любви к роскошной жизни. Они разграбили все маленькие желания! Они обдурили все маленькие желания! Почему? Почему? Почему? Они разграбили жизнь! Ой! Они воры, мамочка! Воры без стыда и совести! Стервятники, мамочка! Разыскиваемые полицией, мамочка! Самые настоящие преступники с наручниками на запястьях! У них распроклятые взгляды сильнее-любого-человека! У них взгляды дерзкой крови! Они выплескивают дерзкую кровь в залы суда, смущая тишину правосудия. Они выплескивают ответы без слов в лица копам, защелкивающим молчаливые наручники… Они выплескивают! Они выплескиваются, мамочка! И ты здесь, среди них! Ты пытаешься спрятаться в своем отличном черном костюме. Ты великолепен, ты черная ворона… белая ворона… Но ты все равно здесь! Более чем здесь. Ты з-здесь-сь-сь-сь! Ну и где ты? Ты здесь! Повтори-ка, где ты? В суде, мамочка! В суде высшей инстанции, мамочка! Громче! Еще громче! Я не слышу! В суде высшей инстанции! Ой-ой-ой!

В суде высшей инстанции! Ай-ай-ай! Кто в суде высшей инстанции? Ты! Ты — кто такой? Я? Кто я такой?

Я? А-а-а, ты пришел в суд высшей инстанции!

Вау! Вау-ау-ау-ауау ау! Зачем тебя сюда принесло? Здесь полно правонарушителей! Здесь полно воров! Маленьких гнусных воришек, которые толком не умеют воровать! Они попались! Позволили себя схватить! Позволили себя сцапать! Вау! Вау-ау-ау-ауау ау! Зачем тебя сюда принесло в этот мир унесенных безумием преступлений!

Ты оглядываешь здание суда… Огромный темный зал. Повсюду скамейки. Одинаковые скамейки, похожие на беспросветные дни. Скамейки для блох и клопов, для всякой швали и дряни. Скамейки для тебя. Ты садишься, взгляд задерживается на твоем адвокате. Твой адвокат роется в груде бумаг. Бумаг с дерьмом! Твой адвокат роется в груде бумаг, как бродяга роется в помойке. Он достает несколько листков! И вдруг ты понимаешь, что вся твоя жизнь — дерьмо и она зависит от этих бумажек. Аминь! Ты говоришь «Аминь!» Господу! Ты хочешь верить во всех Великих Богов. В Великого Бога индусов, в Великого Бога чернокожих, в Великого Бога мусульман, в Великого Бога евреев! Великий Бог — он здесь… Он здесь, прямо напротив тебя. Он смотрит на тебя с высоты креста. С высоты креста, повешенного на стену суда. Тебя будут судить! Ты будешь распят! Тебя подвесят за яйца! Тебя линчуют! Вау! Ты всего лишь несчастный муж, который хочет развестись… Твоя голова звенит, как колокол. Твоя голова-колокол звенит, звенит, звенит… Твой мозг плавится, покрывается коркой, как пирог в печке у булочника… Твой мозг не может понять, что ты тут делаешь, за что тебя судят и, возможно, осудят эти люди в черных одеждах, одеждах, напоминающих самую темную темницу, в которой глотают пыль мертвые и бесполезные дни. Судьи спокойно передвигаются туда-сюда, ведь они не запятнаны грехом развода, позорного развода, который ты тянешь за собой, как ядро каторжника. И теперь ты предстал перед высоким судом. Груз развода тяжел, он полностью ложится на твои плечи, невзирая на то, что у тебя вырвали опору твоей невиновности, о которой ты не перестаешь кричать, кричать где-то в самой глубине себя самого, хотя никто тебя сейчас не слышит. Это старинная арена, на которой дикие львы разрывают первых христиан. Сейчас ты на этой арене. Ты не способен понять, постичь горы макиавеллиевских планов, зародившихся в изобретательной и коварной головке Ники, злобствующей, как фурия. Она пытается последовательно сломить твое сопротивление, твою силу духа, чтобы ты превратился в беззащитного краба, лишенного твердого панциря, который хочет спрятаться в норе ее сердца, извергающего раскаленную лаву и раскаленную пену, такую же горячую и жгучую, как дьявольские жаровни ада. Судьи поджидают тебя с терпением затаившегося паука, без раздумья влезающего в твою судьбу, судьбу горемыки-пса, которому вот-вот отрежут и хвост, и яйца, отрежут рукой чернокожего хирурга, абсолютно не заботящегося о текущей крови и риске возникновения гангрены… Вау! Вау-ау-ау-ауау ау!

Даже муха, кружащая в липком воздухе суда, — не друг тебе! Где это вы видели, чтобы у обвиняемых были друзья? Ты сам — не друг себе, потому что какая-то твоя часть категорически отказывается находиться на скамье подсудимых. Потерянный, обескураженный, ты шепчешь: «An moué!» Действительно, в чем тебя обвиняют? Ты меня бесишь своим молчанием! В чем? Ну, дружище! А главное, кто тебя обвиняет?.. Вот она… Кто она-то? А, Ника! Но я не понимаю! Разве это не твоя жена? Разве это не мать твоих маленьких сорванцов? Разве такое возможно? О, она хочет, чтобы тебя осудили и вынесли приговор! Чтобы ты отправился в тюрьму! Потому что ты ее бросил! Ну, этого просто не может быть! И все-таки это есть!

Ника вся в праздничном. Она нацепила свои ангельские крылья, предназначенные для праздника невинных. Над ее головой светящийся ореол. Святая Дева Мария рядом с ней грешница. Она нарядилась так, как будто собралась на крещение или первое причастие. Она чувствует во рту вкус святой облатки. Блаженство! Аллилуйя! Так она себя видит. А что видишь ты? Женщину, увешанную драгоценностями, сломя голову ворвавшуюся в пьесу, в которой она автор, режиссер и актриса. Когда называют ее имя, она громко заявляет, она кричит, чтобы услышал каждый: «Это я. Это действительно я. Я подаю иск на своего мужа!» Чувствуется, что она готова к нападению, Ника, она готова бороться, затоптать любого, кто встанет на ее пути, затопить всю землю, опустошить, уничтожить…

Жестокая. Ника. Жестокая. Она держит в руках клеши для кастрации рабов. Она смеется, представляя, как несчастный кричит и корчится. Roye! An mouééééé! Расправив крылья, она опускается на скамейку. Совсем рядом с тобой. Совсем рядом. Ты ощущаешь ее ангельский аромат. Духи из дорогого магазина. Она садится рядом с тобой, изо всех сил стараясь не помять крылья. Опускается на скамейку… Время от времени она принюхивается, чтобы убедиться, что ты уже источаешь запах животного страха. Запах парня с Юга, уже вымазанного в дегте, вывалянного в перьях, которого только осталось сжечь. Потом, если понадобится, труп повесят для всеобщего обозрения… Ты источаешь запах животного страха. Внешне ты кажешься таким спокойным. Но внутри — все по-другому. Совсем по-другому. Все по-другому, у тебя твое право, твое дело. Ты должен выиграть в этой игре. Хотя какая же это игра — это бойня. В глубине души Ника танцует. Она остается на скамейке, но она танцует. Она кружится. Ее ноги двигаются в ритме танго. Она отбивает каблучками по каменным плитам мелодию мазурки, которая звучит лишь для нее. Она танцует! Она получит твою голову на блюде правосудия. Правосуууудие! О, Ника, жизнь зовет меня, отпусти! Отпусти меня! Я ничего не крал… если я что и украл, то это глаза Мари-Солей. Ее сияющие глаза. Ее пламенеющие глаза. Она отдала мне их! Я ничего не крал. Я уже прошел через тридцать четыре мучения! О! Я уже прошел через тридцать четыре мучения, о! Нет такой тюрьмы, которая удержит меня! Ах, нет любви! Нет любви на этой земле! Когда любовь уходит, остаются лишь оковы! Поцелуй их! Поцелуй оковы, поцелуй железо, пока оно не проткнуло тебя насквозь… Ты идешь сквозь, сквозь… Ты сквозишь, ты говоришь совсем один. Говоришь со своими кровяными тельцами. Ты болтаешь со своей нервной системой, со всеми нейронами. Никто не слышит. An moué-é-é-é-é! Никто не слышит…

Ты вспоминаешь роскошное утро, когда солнце начинало свое каждодневное кружение. Роскошное утро, словно солнечный подарок. Сквозь лобовое стекло машины ты смотришь удивительный кинофильм о величии природы. Холмы, как гордые верблюды, склоняются, чтобы отхлебнуть из переливающегося источника зелени. Она повсюду — зелень. Она дарит деревьям тысячи рук, каждую из которых ласкает ветер. Она бежит вдоль дороги и распевает в полный голос. Она украшает свою голову цветочной короной, и яркие лепестки гибискуса спорят с лепестками кротона. Ты едешь неспешно, чтобы насладиться красотами пейзажа. И вдруг ты замечаешь ее, твою лучшую подругу детства. Она, пританцовывая, спускается с холма. Она нисколечко не торопится, и кажется, что она плывет. Она движется в одном ритме с гребнем зелени, очерченным утренним солнцем. Ты останавливаешься и предлагаешь подвезти ее. Она садится на переднее сиденье, рядом с тобой, и вы едете в город, по дороге весело болтая, как старые добрые друзья. Вы все время говорите, говорите, перебивая друг друга. Едете в город и говорите, едете и говорите обо всем и ни о чем, просто как старые друзья. И вот вы приехали. Башни убили зелень. Машины толкаются, гудят, мешают друг другу у трехцветного светофора. Внезапно тебя подрезает какая-то машина и останавливается прямо перед твоей. Из нее вылетает женщина-фурия, набрасывается на тебя с бранью, вопит, что у нее нет денег прокормить детей. Она рычит и стучит ногами. Она орет так громко, что перекрывает шум протестующих гудков. Ты ничего не отвечаешь, а твоя потрясенная подруга быстро уходит. Ника, разъяренная твоим молчанием, в бешенстве садится в свой автомобиль и резко стартует.

Адвокат просил тебя добыть хоть какие-нибудь доказательства или свидетельства. Через несколько дней ты встретился со своей попутчицей и спросил ее, не выступит ли она свидетелем. Она согласилась. Ты набрасываешь черновик ее заявления. Она говорит: «О'кей». Ты отпечатываешь его на машинке. Она подписывает заявление и дает тебе копию своего удостоверения личности. Ты складываешь все бумаги в папку и оставляешь их в секретариате твоего адвоката. Потом, неизвестно каким образом, бумаги попадаются на глаза Нике. Она узнает твой почерк. Она отправляется на поиски твоей попутчицы. Она настраивает твою подругу детства против тебя самого, и вот ты в силках. Судьи должны разобраться, заверяет тебя адвокат. Судьи не желают разбираться. Ты подаешь встречный иск. И вот теперь вы оба в силках правосудия. Ой-ой-ой, мамочка!

Ты пытаешься объяснить суду, как было дело. Крик! Крак! Tim-tim? Что это такое? Сухое дерево! Давным-давно, в некотором государстве, когда дьявол был еще совсем маленьким мальчиком, жили-были мужчина и женщина… Ника встает. Она поворачивается к публике и провозглашает, что ты всегда был подлецом и негодяем. Она хочет заполнить, залить всю аудиторию твоими нечистотами. Ее призывают к порядку и просят говорить лишь по существу дела. Она продолжает ангельским голоском. Ее голосок льется, как напев флейты. Хорошо поставленный голос, выделяющий нужные пассажи. Голос маленькой девочки, которая рассказывает своей маме, даже не подозревая о причиняемой боли, о шалостях отца с одной из соседок. Чем серьезнее становятся обвинения, тем нежнее звучит ее голос. Ангел пролетел. И, пролетая, осенил всех крылом. К прениям переходят адвокаты… Но ты уже далеко. Ты скользишь по волнам своей жизни и спрашиваешь себя, почему ты встретился именно с ней. С ней, которую ты так любил и которая сегодня… Ты чувствуешь, что внутри тебя грустный ребенок зовет свою маму и кто-то рычит от злобы. Но никто этого не слышит. В глубине души ты признаешь, что не всегда был примерным мужем, что совершил немало глупостей, что иногда заблуждался… Но это не заслуживает всех тех маленьких смертей, которым предает тебя она, орудуя бичом трибунала. Ты не негодяй, ты просто устал. Устал от минометного огня, от разрыва реактивных снарядов, от ожидания взрыва атомной бомбы. Грустный ребенок шепчет: «Все, чего я хотел, — это быть счастливым!» Взрослый отвечает: «Счастье имеет свою цену». Все имеет цену. Твоя трагедия в том, что ты хотел быть счастливым в долг. Пришла пора платить по счетам!

Рядом с тобой Ника тихо декламирует басню Лафонтена «Лисица и козел». Ты понимаешь, что для нее ты хитрая лисица, оставившая ее на дне колодца. Ты намеренно ее там оставил. Но ты не хотел этого. Она вырыла свой колодец в полном одиночестве. Ты представляешь ее утомленную, потную, роющую яму. На суд она пришла не одна, со своим спутником. Возможно, они рыли яму вместе, чтобы тебя похоронить…

Ты видишь ее, но не узнаешь. Она тебе незнакома. Ты ее не знаешь. Ты ее никогда не знал. Это невозможно! После двадцати лет совместной жизни! Эти двадцать лет стерлись из твоей памяти. Им нет больше места. Вирус ее ненависти все стер. Ты пытаешься вспомнить что-нибудь приятное. Оно было, но ты не можешь вспомнить. Эта особа, жаждущая твоей смерти, не Ника, которую ты любил. Где Ника? Существовала ли она хотя бы один день? Ты уже не знаешь. Ты ничего не знаешь. Слушающие, хлопайте в ладоши! Барабанщики, бейте в барабаны! Я требую праздника! Я просил сладкого сиропа, но это уксус, мамочка! Давным-давно, в некотором государстве…

Ты на улице. Ты вышел из здания суда. Солнце — не солнце. Твое сердце плавится от боли. Улица — не улица, одна хандра. Ты возвращаешься с заседания суда, и тебе кажется, что все смотрят только на тебя. Все видят твое дерьмо. Ты поднялся и спустился по ступеням здания суда. Ты стал весить больше. В какую игру они играют? Я так давно прошу прошения. В какую игру? В какую игру? Я уже подставил правую щеку, я уже подставил — левую! О, суд, о!

Не все женщины суки. Не все мужчины кобели. Мудрость древних гласит: «Собака, пожирающая собаку, — отвратительная тварь!» Суд молчит.

Проходят месяцы, прежде чем судебные органы соблаговолили произнести хоть слово на ухо закону. Это слово по-прежнему окрашено в тона ожидания. Оно — расчет и осмотрительность. Оно — сопоставление и правота. И все время, пока это слово зарождалось в животе правосудия, ты походил на худую рыбину. Мясо, облегающее твой скелет, уже непригодно в пищу, и ты выращиваешь свечи в саду бессонных ночей. Ты молишь о толике удачи, которая поможет тебе выбраться из этой тинистой воды, где ты рискуешь потерять все и вся.

Проходят месяцы, и Мари-Солей, держащая удары судьбы, пытается утешить, приободрить: суд все-таки еще не сошел с ума! Он должен видеть, что это преследование… Все ее старания не мешают тебе приправлять салат беспокойством. С судом никогда ничего не знаешь наперед. Он может подать тебе отвратительный суп с гвоздями, и вот ты уже запутался в бороде дьявола. И самое мерзкое — ты должен делать вид, что ничего не происходит! Ты идешь и несешь в себе боль, и никто, никто не разделит с тобой эту ношу, за исключением Мари-Солей, которая продолжает оставаться непоколебимым капитаном корабля. Твоя мать хочет помочь тебе, но что она может: пролить бальзам слов на раны? И вот ты идешь, совершенно ошалевший, через дни и недели, ожидая вердикта суда уже целую вечность.

Твой адвокат сообщает тебе, что твои требования удовлетворены (правда, как и требования Ники), но при этом он добавляет, что Ника опротестовала решение суда. Ты проглатываешь информацию, как слабительное. Вы лучше меня знаете вашу жену, месье, вы знаете, что для нее нет ничего невозможного! Ее требования удовлетворены, но при этом она оспаривает решение суда! Она наслаждается, упивается тяжбой! Тебе на ум приходит лишь одна картина: мул, изнывающий под тяжестью оглоблей. Но в какую игру она играет? Но это не игра, олух! Это — битва, Трафальгар… Необходимо закончить маневр… «Если флакон большой — это еще не значит, что духи отменные», — не устает повторять Мари-Солей. Ника может сколько угодно атаковать, пускать яд, но в один прекрасный момент она все же встретит святую Усталость! Время тянется медленно-медленно, и наконец ты узнаешь, что суд не изменил своего решения. Ты говоришь «Спасибо, Господи»… Ты возвращаешься издалека! Ты смотришь на своего адвоката и натужно, сквозь страх, ему улыбаешься.

На улице ты видишь двух спаривающихся креольских собак. Каждая тянет в свою сторону в надежде освободиться. Они напоминают сиамских близнецов, созданных затейницей-природой. Они тянут… тянут… тянут… и все напрасно. Бесполезно! Кажется, что это слово выкрикивает палящее полуденное солнце. Бесполезно! Они соединились намертво, и это выглядит ужасно, дико, гротескно. Кто-то из прохожих косо поглядывает на псов, кто-то просто не замечает. Некоторые возмущаются непристойностью сцены, но никто не помогает им расцепиться. Потому что ничего нельзя сделать. Следует ждать, пока природа позволит каждой из собак освободиться. Природа не торопится. Она забыла о них, оставила страдать на солнце с вывалившимися языками, с пересохшими глотками, со срывающимся дыханием.

Кобель вращает пустыми глазами. Ему стыдно, ему так стыдно, что он еще пытается дергаться. Он мечтает исчезнуть с этого места. Он мечтает очутиться за Дарданеллами. Он больше не может сносить шуточки, оскорбления, град камней, что сыпятся на него под палящим солнцем… Сука стойко переносит страдание. Время от времени она совершает небольшой рывок. Она крутится вокруг себя, тянет за собой кобеля. Они похожи на стрелки взбесившихся часов. Они крутятся и крутятся, но не могут оторваться один от другого. Боль делает их молчаливыми, а может, они рычат про себя. Зеваки смеются или выражают свое недовольство. Никто ничего не делает. Потому что нельзя ничего сделать. Это их личное дело. Это их наказание. Это их Голгофа. Они не могут ни убыстрить, ни замедлить ход времени… Иногда бывает, что кобель, ослепленный болью и яростью, все же вырывается, разрывая влагалище суки. И тогда она несет свои раны, как свидетельство принятого мученичества…

13

Это решение суда, которое было бы правильнее назвать «не-решение», задело гордость Ники, оскорбило ее. Как могли здравомыслящие судьи в роскошных черных мантиях не утолить ее разрушительной жажды правосудия? В любом уголовном деле само преступление — ерунда, единственное, что действительно важно, — это наказание! Ее муж и его краля были достойны показательного наказания, сверкающего, как острое лезвие гильотины, чтобы никогда больше никакая давай-ка-подвинься-я-займу-твое-место даже не осмеливалась мечтать, даже не могла бы подумать о подобном гнусном и развратном поступке. Это мошенничество, это столь же серьезное преступление, как чеканка фальшивых монет или подмена всемирно известного шедевра жалкой копией. Союз, в котором жили Мари-Солей и Абель, во всех отношениях напоминал фальшивку. И эта фальшивка заслуживала того, чтобы ее сожгли, как сжигают на таможне пакетики с наркотиками, действуя во благо общества.

Что же случилось в тот день, когда Абель внезапно решил вернуть себе свободу? Само выражение «вернуть свободу» таило в себе обман. Никакая свобода не может быть возвращена. Свобода, как девственность, как честь, теряется раз и навсегда, она не возвращается судьбой в виде бесценного подарка. Ее можно получить лишь при помощи коррупции, лжи или трусости. Раб, обретший свободу, станет ли он действительно свободным? «Нет!» — рычала Ника. Он всегда останется пленником своего прошлого, и его будущее станет будущим старого раба, пытающегося любыми способами стереть с тела следы кнута и оков. Абель не мог заявлять свои права на свободу, чтобы стереть двадцать лет совместной жизни. Абель принадлежал ей или, точнее, их истории, и она продолжала писать ее одна за двоих, и, что бы там ни случилось, они оба останутся в ней главными и единственными героями. Она не позволит себя дурачить. Она не позволит забвению поглотить ее. Она станет окриком и эхом, барабаном и танцем, альфой и омегой. И именно поэтому она повторяла всем имеющим уши историю их любви, раздавала на всех перекрестках судьбы программки со сценарием их жизни. Тогда даже после ее смерти найдется кто-нибудь, кто расскажет не об их расставании, а, напротив, об их соединении, об их свадьбе. О том, как они встретились в холоде дальних стран. О том, как Абель, охваченный страстью, изменял ей направо и налево. О том, как однажды он ушел, и этот уход отдался в каждой ее клеточке. О том… Все эти рассказы изливались с утра до вечера единым потоком в каждое ухо, спрессовываясь при помощи ненависти в драгоценные слитки, которые следовало спрятать в сундук бесконечности.

Она перебирала события. Она просеивала каждую деталь сквозь сито своего сознания. Она перераспределяла роли и заново переживала ход всей истории от начала начал. И чем больше она погружалась в паучью сеть прошлого, тем ужаснее ей казался поступок Абеля, очевиднее становилась его вина, требующая кары. Его вина выпирала, как живот беременной женщины, который невозможно спрятать. Его поступок был столь же неприличным, как красное пятно от месячных на юбке. Абель должен был донести свой крест и распять сам себя, прибивая гвоздями, которые она щедрой рукой без устали рассыпала на его пути. Себе она отводила скромную роль режиссера, дирижера оркестра, управляющего ненавистью для завершения того, что они начинали вместе: безумная церемония, освещаемая софитами безнадежности, под траурные напевы боли.

Надо заметить, что она не переставала чувствовать себя обесчещенной. Не тем бесчестьем, что переживает обольщенная, развращенная, обрюхаченная, а затем брошенная девица. И не тем, что испытывает невеста перед алтарем в день свадьбы, когда узнает, что ее суженый растворился в чреве корабля, ушедшего в бесконечное плавание… Эту порочную партию в шашки разыгрывали мужчины и женщины со времен Адама и Евы. Подлость, что можно еще сказать! Но ее бесчестье заключалось в том, что у нее отняли огромный кусок ее жизни, и вот он ушел с набитым брюхом, чтобы продолжать праздновать с другой! Ее бесчестье заключалось в том, что она превратилась в протухшее мясо ящерицы, на которое не польстится даже глупый селезень! Бесчестье незавершенной, оставленной в руинах стройки. Этого она простить не могла!

И если ей возражали, что Ника сама была соучастницей этого людоедства, она яростно трясла головой, отвечая: «Вы ничего не поняли! Никогда, слышите, никогда я не отдавала ему своей жизни! Напротив, я всегда пыталась вырвать у него из пасти хоть кусочек меня самой! К счастью, иногда мне это удавалось! Вот все, что осталось от меня. Он сожрал все, что мог, мерзавец! Я подам на него иск за каннибализм!»

Она представляла себя инвалидом войны. Более того, инвалидом, сохранившим достоинство! Она жила как человек, изломанный войной… Некое подобие современной скульптуры, в которой дырам отводится большее место, нежели материалу… Вот кусок головы, разбитой о стены бессонных ночей. Вот кусок сердца, уцелевший под скальпелем хирурга-повседневности. Плоть, искромсанная взрывами гнева, ревности, секса. Половые органы, потерявшие чувствительность, отмирающие от ран разочарований. Гордость и благородство, которые он хотел разбить молотком дурных слухов. Ее достоинство, припорошенное пудрой создания видимости. Скрипи зубами, моя девочка, но не позволяй никому заметить твое страдание! Тысячи осадных колесниц промчались по ее телу! Она держалась прямо и достойно для поколений минувших дней, для поколений грядущего. Не поддавайся, моя девочка!

Кто напишет для нее другую историю? У карандаша Господа Бога нет ни ластика, ни сменного грифеля! Все написано раз и навсегда, со всеми ее женскими недомоганиями в сорок лет, с ее ногами, которые не успевают бежать за ускользающим временем, с ее налитой свинцом рукой, с сердцем, бьющимся в марше былых времен.

История, которую нельзя рассказать. История, написанная первыми морщинами. История, для которой не нашлось языка, чтобы подарить ей жизнь.

Кто напишет о том, что она верила ему, как собственному отцу? Кто вообще знает, что она испытывала к отцу? Она не желала участи своей матери. Участь обманутых? Участь изуродованных? Участь убогих? Кто поймет, что она боялась своей любви к Абелю? Боялась… просто боялась… как маленькая девочка, искренне верящая, что ночь не наступит, если ее кукла не ляжет спать. Она пряталась в свою любовь, стараясь выковать из нее доспехи, призванные защитить ее от мужа. Быть несговорчивой. Отвечать ударом на удар. Отвечать десятью тысячами ударов на один удар. Логика обороняющегося, но против чего она пыталась обороняться, если не против своей любви к нему?

Спиной к стене! С первой ночи она знала, что любовь ставит ее спиной к стене. Как первую изнасилованную рабыню… Как первую рабыню, выставленную нагой на торгах в Анс-Бертране[31]. Как первую рабыню, которую посетил ее хозяин… Как первую рабыню, освобожденную хозяином… Как первую дочь рабыни, стремящуюся вырвать своего сына из колющих тростниковых полей… Как первую женщину, которой позволили проголосовать… Как первую женщину, которая пожелала быть избранной… Как первую женщину, которая захотела жить и устанавливать свои законы… В ней сошлись все эти женщины, стоящие спиной к стене, и в их ушах звенели колокольчики расправы… Спиной к стене в церкви… Спиной к стене в школе для девочек… Спиной к стене в замужестве с людоедами… Вот почему она так боялась показать Абелю, что любит. Она предпочла превратить свою любовь в тяжкое сражение, без пощады, без сдачи в плен… И этот чертов кретин решил, что она его не любит. А она и не любила его в шкуре кретина, с его кретинскими идеями и поступками. Но она понимала, что он отнюдь не кретин; что все дурное, что в нем было, — наследство времен Горэ[32], времени расселения… Она догадывалась, что он не выбирал свою долю… Ее жестокость стала попыткой выбрать дорогу вместо него, заставить его проделать путь беглого раба, подняться до небывалых вершин, забыть о доставшемся наследии. Она хотела заставить его изобрести историю любви, о какой и не могли мечтать в былые времена. Слишком много боли, утопленной в роме! Слишком много театрального действа, сыгранного для самих себя! Слишком много маневров, чтобы перехитрить прошлое!

Ника понимала, что все ее действия утопичны… Но именно такой утопии она сказала «Да!» в день их свадьбы. «Утопия, — повторяли ей подруги во время долгих женских разговоров. — Каким образом мужчина может избавиться от груза прошлого, переписать всю историю общества? Они все одинаковы! Ты безумна, моя дорогая! Ты должна принимать их такими, какие они есть, подстраиваться под них, любыми способами!» Ника рычала в ответ: «Я ненавижу любовь черных рабов!» Все начинали возмущаться, заверяя, что любовь не имеет цвета, а груды газет, поступающих из метрополии, рассказывали сотни историй о женщинах, терпящих дурное обращение… Ника не отступалась. С горечью в глазах она пыталась объяснить, что именно называет «любовью черных рабов». Это пудовые гири пережитков прошлого, которые не дают любви воспарить. Это похоже на нашу растительность. Запутанную, непроходимую, с гниющими плетями лиан… В ней теряешься или же двигаешься, как крыса… на запах бананов, доносимый ветром… Как может мужчина, который не думает ни о чем другом, кроме возможности отхлебнуть из всех источников сразу, считать себя способным сделать женщину действительно счастливой? «Но, — продолжали подруги, — проблема в том, чтобы понять, почему все мужчины хотят обладать столь большим количеством женщин?» Многие из них задавались вопросом, почему мужчина бегает за каждой юбкой, а они, женщины, ценят верность. Они шли далее, рассуждая о верности. Может ли она стать гарантией благополучного брака? Что в реальности хотим мы, другие женщины этой страны? Одни хвалились подругам, что могут провести своего муженька по улице на коротком поводке, хотя в действительности дрожали перед ним, как осиновый лист. Другие прятали следы побоев за фантастическими историями о неудачных падениях. Третьи признавали, что слишком послушные, слишком домашние, слишком воспитанные мужчины — не совсем нормальные. Четвертые утверждали, что следует думать лишь о сексе и можно простить все грехи, если тебя постоянно удовлетворяют и удовлетворяют… Почти все подруги признавали, что они отводят в жизни исключительное место мужчинам и за это те расплачиваются звонкой монетой. Никто из представителей сильного пола никогда не допускался на эти сеансы обмена мнениями, во время которых каждая из присутствующих опускала фальшивую денежку своей мечты в копилку дурных слухов. И вот уже через какое-то время по городу начинали циркулировать слухи о сколоченных состояниях, о ложных родах, о наставленных рогах, о всевозможных похождениях — залежи и залежи слухов. Обсуждали, кто с кем. Кто кого свел с ума. Кто кого бросил. Изо всех ртов сочилась слюна, сточные воды, гной, отрава, рвота, и брызги летели в разные стороны, сливаясь в ядовитой вакханалии слов ревности, отвращения, и вся эта грязь всплывала на поверхность разговоров, как выползают опарыши из тухлого мяса.

Абель начинал беситься от злости каждый раз, когда слышал в запале спора разглагольствования Ники о любви черных рабов. Он пытался напомнить ей, какой она предстала перед ним в первую их встречу: короткие черные курчавые волосы, покачивающиеся бедра, пренебрежительный взгляд королевы — гордая, надменная и прекрасная негритянка…

— Ты меня обманула!

— Тогда была мода на все африканское! Я хотела выглядеть стильно! В действительности во мне намешано множество кровей!

— Я бы никогда не подумал, что ты падешь так низко! Ты отказалась от своих убеждений, от всего, что бросило меня в твои объятия.

— Белый, черный, китаец, метис — что это меняет? Важны лишь мы с тобой!

— Нас с тобой связывало, переполняло нечто…

— Теперь тебя должна переполнять забота о том, как изменить свой образ жизни!

— Так, как тебя учат твои любимые белые?

— Никто ничему меня не учит. Мой наставник — страдание.

И так каждый раз. Из пустого в порожнее. Яростная убежденность каждого из них в своей правоте порождала множество бесполезных, бесплодных электрических разрядов. С какого-то момента они больше не говорили, а кромсали, уродовали, раздирали друг друга словами и начали уже напоминать лягушек, которых препарируют на занятиях по естествознанию. Даже тишина заполнялась разрывами снарядов, залпами сумасшедших орудий, призванных разорвать в клочья каждого из них.

Слова, обжигающие, как кипящее масло, вдребезги разбивали поэму, сказку, легенду, детские слова, нежные слова, и Абель частенько спрашивал себя, а осознает ли Ника вообще, что она говорит. Старый негр! Павиан без яиц! Пыль от какашки свиньи! Тухлый потрох! Дубина стоеросовая! Кастрированный петух! Гнилое бревно! Bwa-Bwa!

Насколько Абель гордился простым происхождением своих родителей, настолько стеснялась своей семьи Ника, выращивая ветвистое генеалогическое дерево, которым она пользовалась, как роскошным веером, в самые горячие минуты их спора. Если верить ее словам, то потоки крови великих африканских правителей выплавили бронзу ее кожи. Драгоценные серебристые вкрапления мулатов добавили ей благородства, и освятил все это великолепие волшебный водопад крови беке[33]. Она признавала малую толику китайской крови, но яростно отрицала наличие примесей презренных индийских кули. И вот все эти малые ручейки сливались в величественную реку ее гордости, оскорбляя истинно креольское великолепие.

Если уж нам не удалось написать историю любви, размышляла она, тогда попытаемся создать миф о прекрасной ненависти, великолепной в своей опасности и безумии.

Абель спрашивал себя, роясь в самых потаенных уголках памяти, где находятся манускрипты, содержащие в себе сокровенные знания, истинные знания, такие манускрипты, как Библия, которые строго соблюдают законы, ниспосланные свыше, не искажая ни единого факта.

Великие народы осветили ночь сиянием своих легенд, но легенды исчезли из памяти островов, как исчезают широкие реки, отступив к истокам и оставив лишь сухие камни. То, что Ника с таким презрением называла «любовью черных рабов», на самом деле не было любовью. Когда иссыхает сердце, и единственный клич «спасайся-кто-может» заставляет любить лишь себя самого. Нужда с непрекращающимся насилием, непрекращающееся насилие с сексуальными заблуждениями — так мы опустошали кладовые сердца, даже не успев их заполнить. Абель искал ответ в креольских сказках, и одна история надолго запала ему в душу:

Однажды красавица уколола мужчину так сильно, что тот попросил позвать ее мать, чтобы та посмотрела, не идет ли кровь. Но тек лишь гной. Тогда она уколола саму себя и протянула платок своей матери, приговаривая: «Видишь, мамочка, в его венах течет настоящая кровь мужчины!»

Он не встретил ни священных текстов, предписывающих соблюдать ритуалы, ни архаических легенд, ни даже слов, напоминающих о том, с чего все начиналось…

Как бы глубоко он ни погружался в воспоминания, Абелю виделись лишь мужчины, жаждущие женщин, пожиратели запретных прелестей, коллекционеры бурных оргазмов, местные султаны, мечтающие о гареме из дешевых шлюх. Никакие изыски не прославляли их кухню. Никакие идеалы не освещали их союзы. Никакие планы не приближали их к мечте. Они строили свою любовь, как ненадежную хижину, в основе которой покоились лишь четыре шатких валуна — такое сооружение не строится на долгие годы. Так ставят временные шатры в пустыне, некое подобие оазиса, дарящего благословенную тень, призванную защитить от палящего солнца. И Абель догадался, чего им недоставало в любви: не чувств — чувства были, не хватало временной перспективы. Ведь мужчина, родивший двадцать пять детей от пяти женщин, не воспроизводится, а распыляется. Мужчина, обрюхативший не один десяток дамочек, напоминает садовника, который пытается полить лес с помощью одной капли воды. Мужчина, замечающий лишь один женский орган, падает в бездонный колодец. Его мучает жажда, но он не может добраться до воды.

И так сотни раз они спорили обо всем этом, и в том, что их мнения не совпадали, Ника обвиняла Абеля. Сегодня она не могла согласиться с решением суда, уравнявшим в правах нож для рубки тростника и срубленный тростник. Абель уничтожил все ее планы. И она мечтала о мести, даже ценой разрушения мира, даже если ей придется остаться совершенно одной во всем мироздании.

14

Где-то в глубинах Каз-Бурга жила непревзойденная колдунья. В шуме толпы то и дело возникали слухи, один фантастичнее другого, о том, что эта удивительная женщина могла помочь выпутаться из самого сложного переплета, а главное — сокрушала любых врагов, втаптывая их в грязь. Ее подопечным оставалось лишь отсиживаться в укрытии и наблюдать, как тяжелая артиллерия приступила к осаде крепости, и радоваться, когда эта крепость превращалась в руины. Ее услуги стоили дорого! Но когда ведешь войну, не задумываешься о цене победы.

Среди самых известных чудес колдуньи было исчезновение во время выборов бюллетеней одного из кандидатов. Трюк состоял в том, что бюллетени находились на положенном месте, но люди просто потеряли способность видеть их. Перед входом в кабинки для голосования растерявшиеся избиратели наконец находили пропавшие листы, но в урнах они превращались в бюллетени противника кандидата. Утверждали также, шепотом и крестясь, что внезапные кончины, позволившие наследникам обрести богатство, происходили иногда не без вмешательства колдуньи. Еще рассказывали, что ведьма могла заставить адвоката потерять дар речи во время важного судебного процесса. Так мэтр Кадор — гроза прокуроров и гордость коллегии — однажды во время выступления вдруг начал мямлить и заикаться, как испорченная пластинка. Он мычал, рычал, орал, но не мог произнести ни одного внятного слова. Впоследствии говорили о нервном срыве, вызванном переутомлением. Лишь один Ти-Жорж знал, сколько он заплатил за подобное «выступление» своего коллеги. Игры играми, но когда в них участвуют kakwè[34], шутки в сторону. Когда одни без всякой видимой причины теряют работу, жену или, что самое печальное, жизнь, а другие, напротив, вдруг начинают купаться в золотом дожде, очаровывать женщин, вести беззаботное существование и становятся абсолютно неуязвимыми, ищи вмешательства колдовских сил. В нашем случае — мадам Ман Тотуае (так звали знаменитую колдунью). Она удачно проворачивала дела типа оставь-меня-в-покое, приворожить-воротить, стать-сильнее-чем-соперник, и ей не требовалось никакой рекламы, а ее слава достигла других островов архипелага. Даже гаитяне — могущественные колдуны вуду и целители, — не раздумывая, обращались к ней за помощью.

Колдунья жила в гигантском доме, который хаотично разрастался в течение долгих лет. Именно так она стремилась подчеркнуть свое благосостояние, постоянно увеличивающееся благодаря обширной практике, за которую она получала солидное вознаграждение, свидетельствующее о силе ее талантов. Огромный красный флаг привлекал внимание к ее жилищу, окруженному деревьями, кустами и растениями, образовавшими сплошной хаос зелени, призванный скрыть дом от нескромных взглядов. От этой буйной растительности сочился влажный полумрак, порой оживляемый яркими вспышками цветов самых необыкновенных оттенков и пестрым танцем бабочек. Она никогда не принимала клиентов непосредственно в доме, а вела их в небольшую покосившуюся хижину, ветхую и дырявую, будто только что вырвавшуюся из лап обезумевшего циклона. На самом деле эта хижина служила мадам укрытием на заре ее деятельности, когда она только начала говорить на неизвестном языке, который, по ее заверению, пришел с другой планеты или же зародился среди существ, контролировавших людские судьбы. Мало-помалу людская молва разнесла слухи о ее даре, и она стала Великой Ман Тотуае, к которой относились с величайшим уважением. Все ее мужья скончались при странных обстоятельствах, и это только способствовало распространению легенды, а все обвинения остались только домыслами и не имели никаких реальных доказательств. Итак, колдунья вкушала все радости бытия, ведя жизнь веселой вдовы, всегда готовой сеять и собирать все удовольствия этого мира, уверяя, что они не что иное, как маленькое подмигивание вечности. Она носила только красные и белые одежды, в зависимости от дня недели, что облегчало ей общение с потусторонними силами.

С четырех часов утра под навесом у входа в дом ее ожидала толпа взволнованных клиентов. После обуздания жуткого монстра, которого никто никогда не видел, но все слышали его угрожающий рык, мадам появлялась во всем своем великолепии (ее голову венчал неизменный тюрбан, декорированный несколькими изысканными драгоценностями) и начинала прием.

И вот однажды, ранним утром, по совету нескольких подруг, Ника, взяв сумочку с приличной суммой денег, фотографиями и письмами Абеля, с его личными вещами: расческой, зубной щеткой и даже с прядью его волос, отправилась к колдунье.

Войдя в хижину, где проходили сеансы, Ника была потрясена красотой Ман Тотуае, африканской грацией и силой, исходящей от этой женщины. Очень долго Ман Тотуае в полном молчании наблюдала за своей посетительницей, будто взвешивая груз ее несчастий, затем пробормотала короткую молитву и выпалила на одном дыхании: «Ваша соперница сильна! Даже слишком сильна! Она привязала его к себе, как щенка! Он исполняет тысячу и четыре ее прихоти! Будет нелегко его вернуть!»

Слушая, как чародейка тихим голосом произносит эти слова, Ника принялась беззвучно плакать, скорее для того, чтобы освободиться от страха, нежели чем подчеркнуть постигшее ее горе. Потом она принялась рассказывать то, что многие уже знали.

В ее исполнении история приобретала совершенно немыслимые очертания, она превращалась в мировую войну, катастрофу. Абель заставил ее под угрозой ядерного взрыва покинуть тихий покой родного края и приехать сюда, в этот сущий ад. Он мучил ее, не выпускал из дома, а отпустив, неотступно преследовал, как самый опытный шпион. Он превращал ночь в сплошной кошмар, оборачиваясь злым демоном из креольских сказаний. И если она начинала жаловаться, то он жег ее газовой горелкой, а затем насиловал, как слон в брачном периоде. Безответственный, как сам дьявол, он рассыпал по тростниковым полям в горах драгоценности (золото и бриллианты), которые давали ему родители, а затем возвращался с протянутой рукой, чтобы отнять у нее все заработанные ею деньги. Всегда мрачный, выродок шлюхи, он не доставлял ей ни малейшего удовольствия в постели. Обычно его хвост, что растет спереди, испарялся, как только он попадал в семейную постель, а на простынях оставался лишь вонючий и отвратительный пот. Его руки, заросшие гадкой шерстью, всю ночь тянулись к ней, чтобы придушить. Он демон, скажу я вам! Самый страшный из всех демонов! Похититель женских щелок! Чертов трахальщик! Перепахавший гектары бабских лобков! Говнюк! Сумасшедший гад! Сумасшедший, которого следует закрыть на острове Святой Елены, в форте Жу[35]. Да что там, просто отправить в газовую камеру! Он настолько заражен вирусом Абсолютного Зла, что способен возродиться из пепла! Он сын метеорита и жуткого божества Вуду. И очень возможно, что на самом деле ее муж — Папа Док[36] собственной персоной! Его дыхание вызывает циклоны, его моча превращает реки в болота, его мастурбация заставляет дрожать землю. Он курит вулканы и может пить лишь из женских источников. Именно поэтому в один прекрасный день, обалдевший от жажды, он поднялся, как робот, и ушел. Он позабыл жену, детей и теперь снимает новый вариант «Антония и Клеопатры» в собственной версии! Ну а что касается дамочки, которая его захомутала, то я даже не хочу о ней говорить! Я провела маленькое расследование! Мадам, если бы крупинки песка были сиськами, она стала бы самым прекрасным пляжем в мире! В животе матери она мечтала изнасиловать пустые мужские брюки! Сразу после рождения она рыдала из-за того, что ей придется подождать несколько лет, прежде чем она сумеет пожирать мужчин тоннами. О, Великий Господь! Мадам, мадам! Я никогда не видела ничего подобного! Она шла к воскресной мессе лишь затем, чтобы ублажить всех маленьких бродяг, ошивающихся вокруг церкви! Когда ее груди набухли и стали выпирать из-под кофточки, ей уже можно было присваивать различные более или менее поэтические прозвища. Бездонная глотка! Пожирательница мужских бананов! Прищепка для белья (ей нажимаешь на голову, и она раздвигает ноги)! Дырка для кокосов! Креольский сад (там все растет)! Клубничка! Подстилка! Золоченая задница! Кучерявый лобок! Скорая помощь! Паучиха! Потаскушка! Мадам, даже на кровати, усеянной осколками стекла, она будет заниматься любовью со страшенной жабой!

И при этом она — фабрика колдовства. Вне всякого сомнения, она родная дочка злобного колдуна Эльфэга Длинные Ногти, про которого говорят, что в штанах он прячет песий хвост, а сам он — отпрыск Антенора Булагрина и Фирмиз Сосфен. Эти двое родились с волосами, заплетенными в косички, с железными пупками, с ногами, вывернутыми назад, и их день и ночь окружал запах серы, который нельзя было уничтожить никаким мылом. Они были наделены сверхъестественной властью над пространством, что позволяло им перемешаться на огромные расстояния. Они назначали друг другу свидания, ну скажем, на Барбадосе. Ложась в постель у себя дома, они внезапно оказывались на Барбадосе! Но и этого им было мало! Они пожирали бутылки и носили в зубах столы! В их венах смешалась дурная кровь индийцев, занесенная из Калькутты, с негритянской кровью дикарей из Конго, хранящих секреты священных лесов и ритуалов предков, в которых использовались змеиные яйца, человеческие жертвоприношения и колдовские барабаны! И вот, пользуясь памятью своих пращуров, что изобрели все самые жестокие и дьявольские религии, известные и неизвестные миру, эти двое довели до совершенства науку черной магии и наведения порчи, смешав воедино воды Ганга и Конго! Нет смысла вам говорить, что эта похитительница чужих мужей получила в наследство вместе с дурной кровью всю их силу! Например, мне рассказывали, что она может забеременеть, а затем сделать так, что ребенок испарится из ее чрева безо всякого аборта! Ее организм пожирает невинный плод прямо в животе! Мне еще столько всего рассказывали, но зачем ворошить помойку, если не надеешься найти в ней ничего, кроме отбросов и грязи? И вот эта подлюга завладела головой моего мужа! И поэтому я здесь!

В этом водопаде слов, прерываемом, надо заметить, слезами, всхлипываниями, дрожью, приступами удушья, рычанием и другими всевозможными проявлениями ложных и истинных чувств, Ман Тотуае, не проронившая ни слова за время всего разыгранного представления, старалась выудить и расшифровать все эмоции, что излучала ее клиентка. Она поняла, что имеет дело с одной из тех женщин, что готовы перевернуть корабль Вселенной, лишь бы утопить всех живущих на свете мужчин; одной из тех, кто уверен в законности их эдикта о священном джихаде; одной из тех, что увязли в неизлечимой паранойе, навязчивом бреду. Для полноценного существования подобным особам требовалась целая армия врагов, и они находили врагов везде! Эту, доведенную до крайности, невозможно было обезвредить! Назначив Абеля привилегированным врагом, она обрела поле битвы всей своей жизни, доселе никчемной! Без Абеля в качестве мишени она становилась невыпущенной стрелой.

Следовало произвести на нее впечатление, чтобы продемонстрировать этой дамочке раз и навсегда, что это она — Ман Тотуае — хозяйка бала. Вначале мадам конвульсивным движением закатила глаза, так что остались видны лишь одни белки. Это должно было означать, что колдунья обратилась к сверхъестественным силам. Затем, издав нечленораздельный выкрик, она начала говорить на языке неведомого. Это была череда хриплых, завывающих звуков, произносимых то в убыстряющемся, то в замедляющемся, завораживающем ритме. Ниагарский водопад.

Любая другая на месте Ники обезумела бы от ужаса, но та, поборов дурноту, попыталась вслед за колдуньей проникнуть в царство неизведанного. Ника так напряглась, что впала в транс, как и Ман Тотуае! И вот пока она кружилась, летала в воздухе, извиваясь, как гусеница, или растягиваясь, как радуга, она видела тысячи метаморфоз, происходивших с Ман Тотуае! Внезапно та стала галопирующей лошадью, взбивающей копытами пыль, которая рассыпалась серебряным дымком, громко ржущей и встающей на дыбы перед препятствиями, возникавшими на пути. Внезапно кобыла остановилась и принялась танцевать на задних ногах, а потом бросилась на штурм башни, на краю которой стоял Абель. Испугавшись, он покачнулся и рухнул в бездну, но чудесным образом упал прямо на спину лошади, которая опустила его со связанными руками и лодыжками к ногам Ники. Не успела она протянуть руку, как Ман Тотуае превратилась в крылатого дракона, ведущего сражение с гигантской Мари-Солей, вооруженной дубиной. От пламени вспышек молний Мари-Солей превратилась в пепел, развеянный дыханием дракона. Внезапно пейзаж вокруг изменился, теперь он потрясал воображение неземной красотой. Светлые струи воды переливались в драгоценном обрамлении из зелени, украшенной дивными цветами. Внезапно Никой овладела неутолимая жажда, она бросилась к воде напиться и искупаться. Она почувствовала, как ее тело тает в сладострастном потоке. Ника поднесла губы к самому истоку водопада и медленно, как загипнотизированная, отдалась наслаждению. Порой по ее телу пробегали мурашки, хотя она уже не могла разобрать, где ее плоть, а где струи воды. Она долго и с упоением утоляла жажду, пока вдруг не обнаружила, что находится совершенно обнаженная в большом бассейне, перед которым стоит Ман Тотуае и поливает себя из полого калебаса. Когда Ника успела раздеться? Откуда взялся этот бассейн? Что произошло в реальности между ней и Ман Тотуае? У Ники не было ни малейшего представления! Время словно замедлило свой бег. Ника впала в транс в яростном порыве чувств и теперь, как Ева, ощущала жгучий стыд, хотя сама не понимала — почему.

Она торопливо и неловко оделась, ее размягченное тело уже вновь жаждало сильных ощущений. Ман Тотуае созерцала женщину с рассеянной улыбкой человека, вернувшегося из невидимых далей, недоступных обычному смертному. Затем они вновь вернулись в хижину, где колдунья уселась за стол и заговорила с Никой удивительно нежным голосом:

«Мы совершили очищающее путешествие, чтобы встретиться с высшими силами. Мы говорили с ними на языке горячей крови наших тел и попросили их разрушить союз Абеля и Ники. Духи к нам благоволят, но мы должны в любой момент оказать им посильную помощь. Для этого тебе необходимо принести им жертвы на кладбище, куда ты отправишься в одних лишь красных трусиках. Кроме того, раз в месяц ты должна приезжать ко мне, и мы будем проводить сеансы по усилению твоей ауры. Твоя соперница наделена необычайной силой, и нам потребуется много работать, чтобы победить. А в данный момент я могу тебя заверить, что развод вновь откладывается. Я закопала его так глубоко, что им придется изойти зеленым потом, чтобы вырвать его у судей». Закончив свою речь, колдунья расколола надвое сухой кокосовый орех и отдала одну половинку Нике, посоветовав клиентке каждый вечер читать перед орехом псалмы. Вторую половинку Ман Тотуае оставила у себя.

Уставшая от нервного напряжения, но довольная, Ника вышла на улицу, ощущая себя вновь обращенной. Она верила в Ман Тотуае и верила, что отныне все ее удары усилятся в сто крат. Конечно же, ей пришлось расстаться с солидной суммой денег, но что значат презренные деньги по сравнению со сладостной местью? Она уже видела Абеля, изнывающего от мук на седьмом кругу ада, она видела, как бродит по улицам сошедшая с ума Мари-Солей. Они оба должны быть стерты с лица земли, как шелудивые псы, и даже на кладбище для рабов не найдется места для их костей! Она смаковала собственное всемогущество, шествуя тяжелой поступью неутомимого быка, напрягающего каждый мускул, чтобы втащить повозку в гору. Отныне у нее на руках появилась еще одна карта! И какая карта! Козырь! Давайте, голубки, радуйтесь, с иронией мурлыкала она себе под нос. Кружите в небе, но Ника заполучит ваше оперение! У нее в распоряжении достаточно времени, чтобы всадить в вас пулю! Чем дальше, тем хуже, мои дорогие! Хуже для птичек, что кружатся рядом с ружьем!

15

И снова суд. За последние десять лет ты выучил здесь каждую ступеньку. Ты вспоминаешь о первом созыве суда после подачи заявления о разводе. Маскарад! Судья признал ваше право на раздельное проживание, но отказал тебе в разводе. Следует подождать шесть лет, объяснил тебе твой адвокат. Шесть лет! Ты не поверил собственным ушам! Шесть лет каторги, шесть лет сопротивления, шесть лет страданий. Все эти шесть лет ты вынужден просить суд отменить решение, по которому ты должен выплачивать Нике половину заработной платы, обороняться от «липовых» обвинений и опровергать подложные документы, представленные гражданским обвинителем, отвечать встречным иском на каждый следующий иск, поданный Никой, терпеть всю мелочность этого мира. Ты все явственней ощущаешь, как разрежается вокруг тебя воздух, как начинают плавиться твои мозги в этой удушающей жаре, от которой ты трещишь и морщишься, как каштаны на огне. Ты приходишь в отчаяние, вновь оказываясь в суде. Снова здесь. Все время здесь, втянутый в эту жуткую процедуру развода, что разъедает кожу на голове. Все, что ты хочешь, — развестись. Раз-вес-тись! Зачем украшать развод кружевами, лентами, вышивкой, побрякушками? Что за садистский закон? Ты не хочешь зла Нике. Напротив, ты желаешь ей самого большого счастья, какое только возможно с ее богатым белым мужчиной… Вечного счастья… Но сейчас у тебя складывается ощущение, что Ника поганит твою жизнь, которую ты с таким трудом пытаешься наладить. И все становится липким и дрянным… дрянным и безобразным… безобразным и идиотским… идиотским и безумным!

Но с каких это пор суд стал игрушкой в руках женщины, горящей желанием отомстить? Ты ничего не понимаешь! Вообще ничего! На этот раз полный букет! Госпожа судья зачитывает очередное прошение, поданное истицей. Если его удовлетворят, тебе придется, помимо ежемесячных алиментов, выплачивать солидную сумму на обучение детей. Прошение подписано «дети» — собственноручно! Как ты сейчас выглядишь здесь, в суде? Голова опущена, ты с трудом сдерживаешь горькие слезы униженного человека. На кого ты похож здесь, в суде? На отвратительного типа, оставившего умирать с голоду своих несчастных детишек, которые из последних сил борются за получение высшего образования, за светлое будущее… Ты похож на распоследнего негодяя! Ты пытаешься навести некий порядок в неразберихе, творящейся вокруг тебя. Послушайте, но я же выплачиваю ежемесячный пансион женщине, которая работает и зарабатывает столько же, сколько и я сам. Она нашла себе нового спутника жизни — достойного и богатого, занимает роскошный дом в престижном квартале и при этом настаивает, что мои дети находятся в бедственном положении и вынуждены подать жалобу в суд на собственного отца! Все это напоминает заговор, состряпанный особой, которую ты так хорошо знаешь! Дети тебя предали, отказались от тебя, приговорили тебя к смерти! Они даже не соизволили подойти и сказать тебе лично, что испытывают какие-либо затруднения! Конечно же, на это их подбила мама, пытаясь замаскировать очередную атаку. Ведь только мама, и больше никто, могла подключить детей к своей войне, сформировать из них ударный отряд, единственный отряд, который способен довести тебя до сумасшествия, до самоубийства. Это ловушка! Теперь ты будешь вынужден платить! Ты запутался в силках! Ты должен признать, что мамочка — гений стратегии, она нашла способ оклеветать тебя.

Шах и мат! Твоя репутация, честь, мораль — все уничтожено, все втоптано в грязь. Ты попал в категорию людей, на которых подают в суд собственные дети. Твое существование жалко и отвратительно. А дальше вновь начинаются дрязги лавочников. Вы так много зарабатываете! Но у меня тоже есть расходы! А вы, мадам, сколько зарабатываете? Конечно, она зарабатывает лишь те жалкие гроши, что ей дарят солнце и облака. Складывается впечатление, что она не работает. Ее кошелек так же пуст, как суп во время Великого поста. И у нее тоже немыслимое количество расходов, ведь она содержит весь Ноев ковчег! Она заботится об утках соседей, о курицах Тати, об осле, который унаследовал мою долю, о лошади Ман Тотуае, о слоне, собирающем налоги, о Деде Морозе, о финансовых акулах, о Братце Кролике и Братце Лисе, об овцах и волках… Столько расходов! Одни расходы! Она падает, поднимается, но достойно несет свой крест! Она голодает изо дня в день, и бродячие собаки делятся с ней хлебом! Это истинная правда, госпожа судья! А ты! О, ты — Крез! Ты оказываешь помощь Онассису, а султан Брунея твой двоюродный брат! Со-вер-шен-но точно, госпожа судья! Ведь у него есть деньги, чтобы содержать свою потаскуху, в то время как дети умирают с голоду. Он отправил ее на двадцать четыре дня в кругосветное путешествие погулять по мосту на реке Квай[37], посетить дворцы Ватикана и полюбоваться сокровищами бога Камы! И все ей, общипанной трясогузке, подстилке, похлебке из костей, мангусте с драным мехом! Госпожа судья, у него нет расходов. Он питается воздухом, пьет слезы своей возлюбленной, путешествует по радуге, а живет в птичьем гнезде. А все остальное ему предоставляют ЮНЕСКО, ООН и МВФ! Хватит! Ты кричишь: «Хватит!» Прекратите цирк! Довольно слез! Перестань биться головой об камни, чтобы разбить лоб и создать достоверные декорации! Каждый раз одно и то же. Она хочет заставить вас поверить, что она лакейская куртка, настойчиво выпрашивающая у хозяина узорчатой каймы! В реальности она дикий зверь, но изображает саму невинность, чтобы ей, ненасытной пиранье, поверили! Ты смотришь на нее: ее голос журчит, взывая к жалости, спина сгорблена, раздавленная грузом нелегкой судьбы; ее аргументы разлетаются в разные стороны, как стружка драгоценной древесины. Она напоминает маленькую бедную кошечку с мягкими лапами, которая просит защитить ее от страшного, злого волка! Какой фарс! А как ведешь себя ты? Когда задыхаешься от злости, ты действительно начинаешь походить на нарисованный ею портрет! А она развлекается, она заводит тебя все сильнее и сильнее, чтобы ты вышел из себя, потерял контроль. Ты берешь себя в руки и наблюдаешь за судьей. Что за странная профессия! Как она может распутать этот узел, состоящий из подлых ударов, плутовства, мошенничества, пустой болтовни, вероломства; узел, который связывал вас двадцать лет! Ты и сам уже пытался его распутать, освободиться и вернуть свободу жене. А она сочинила сказку, где исполняет роль первой брошенной женщины. И в этой сказке ты владелец миллиардов. Ты обязан отдать ей половину сокровищ пещеры Али-Бабы! Она так мечтает заполучить эти сокровища, что начинает сама верить в них, и чем больше она верит, тем сильнее ее желание разорить тебя. Ты тащишь горб ежемесячных алиментов, которые были назначены судом на основе ее рассказов о твоем несметном богатстве; и вот теперь тебе хотят добавить еще один горб — финансовое обеспечение высшего образования детей. Ты наконец понимаешь, на кого ты похож: на верблюда с рогами!

Судья берет слово, призывая к спокойствию. Адвокаты приступают к прениям, каждый выводит свою партию. Пиликают скрипки, бьют барабаны, вступает тяжелая артиллерия, потоки вранья наталкиваются на опровержения, одна ария сменяет другую. Все это заставляет меня вспомнить о трагикомичной опере. Какая насмешка!

Почему она не скажет правду? Она должна сказать: «Я мечтаю увидеть его еще теплые внутренности на жаровне в аду. Я мечтаю приправить их жгучим перцем, чтобы приготовить отличное жаркое. Я мечтаю сыграть в футбол его яйцами. Я мечтаю сыграть на флейте, вырезанной из его костей. Я мечтаю отдать его плоть на растерзание стервятникам в пустыне. Я мечтаю вынуть жемчужины его глаз и украсить ими свои серьги. Я мечтаю, чтобы он попал в воды Амазонки и его разорвали пираньи. Я готова отдать один глаз, если он потеряет оба…»

Вот что должны услышать судьи вместо этих бесконечных сетований на горькую судьбу оскорбленной невинности.

И тогда ты спрашиваешь себя, в чем ошибка. Возможно, в желании получить все сразу, квинтэссенцию всего, выделенного при помощи огромного перегонного куба, называемого жизнью? Но, как говорят у тебя на родине: «Не бывает двухместных гробов».

Мысленно ты возвращаешься к ночам, проведенным у Коко, пьющей богемной художницы, в ее невообразимом доме в колониальном стиле, с облупившимися колоннами, где громоздятся горы матрасов, пахнущих плесенью. Они разбросаны по всем углам огромной мастерской, стены которой изнывают под тяжестью множества картин, при этом каждая картина по-своему прелестна; она освещает все вокруг призрачным голубоватым светом, напоминающим о крыльях бабочки, прилетевшей из чаши амазонских лесов. Воздух комнаты наполнен пряным ароматом тропических фруктов и рома. Пробуждаясь, можно следить за хаосом красок, за распахнутым зевом леса, улыбающимся с полотен, и вспоминать прошедшую ночь, когда вы с двумя американками, сияющими, беззаботными, щебечущими, крутили старенький столик, пытаясь воззвать к духам и заглянуть за грань неизведанного. Картины танцуют перед твоими полуприкрытыми веками, как огромный веер, охлаждающий жар ночного шабаша, в который ты был вовлечен лихорадкой гладкой розовой плоти, плавящейся от желания, дарующего один миг бессмертия. В момент высшего наслаждения вы ощущаете себя богами, гордыми от осознания того, что подарили жизнь времени, которое уже прошло.

Мысленно ты возвращаешься к тем встречам, когда ты купался в фортепьянной музыке, и ноты кружились бешеным роем пчел, выпархивая вместе с дымком сигареты из-под пальцев Мариуса. Ювелирная техника арпеджио в полупрозрачном мерцании смолы, добытой из самой глубины страданий нашей островной жизни. Музыкальная пьеса разрасталась, ширилась, касалась пальцами танцевальных площадок Гарлема, где звучал джаз, ритмы блюза и оживали фантомы великой Билли Холидей[38], Сэчмо[39], Монка Телониуса[40] и всех тех, кто не устал рычать до самой смерти об ударах судьбы. Ты выворачивался наизнанку, издавая хриплые и изломанные звуки негритянской музыки, разгоняющей тьму.

В чем же была твоя ошибка? Конечно, Ника ждала тебя порой до самого восхода солнца, не понимая, что ты задерживаешься потому, что тебя безудержно манили волшебные бухты ночи, куда причаливали великолепные корабли, наполненные всевозможными дарами этой жизни. А она страдала от едкого стыда из-за сплетен соседей.

А ты никак не мог стать примерным отцом семейства, сидящим со стаканчиком у скучного и безмолвного домашнего очага. Все твои дурные поступки звенят у тебя в голове, как маленькие колокольчики угрызений совести, и в то же время ты не жалеешь ни о чем.

Драйвовый богемный образ жизни устанавливал шесты с призами, на верхушке которых кружились мириады всевозможных удовольствий. Безумное, бездумное празднество с тысячами аттракционов и кривыми зеркалами, в которых отражались бородатые женщины. Ярмарочное гулянье с пьянящими каруселями, русскими горками, выписывающими головокружительные петли над толпой внизу. Все это веселье подхватывало тебя, и сердце билось, как сумасшедшее, и вены гнали потоки крови, смешивая их с дрожью луны. В глубинах женского тела, в единении всех частиц организма, звучащих в унисон, ты находил суть существования, ты чувствовал вибрацию ночи, которая смотрела бесчисленными глазами-звездами, как в бесконечном взрыве чувств рождается новая вселенная. Ты не мог от этого отказаться, и при этом ты любил ее, твою гордую, царственную Нику с короткими волосами… И она знала, что ты ее любишь. Она никогда в этом не сомневалась. Просто ей хотелось несколько иной любви, более правильной, более добродетельной, пригодной для выхода в свет. Она не понимала и не принимала твою жажду странствий, твои блистающие миражи, твою неистовость исследователя. Она опустила засов и укрылась в машинном отделении, генерирующем неприязнь. Она сжала тиски своего сердца на твоей жизни и давила так сильно, как могла, удерживая твою шею бродяги.

На самом деле ты хотел поговорить с ней, попросить отсрочить приговор, ослабить хватку. Ты хотел сказать ей, что тот мужчина умер (и вообще, сейчас мужчина ли ты?); что температура твоего тела опустилась ниже тридцати семи градусов; что ты вернулся из дальних странствий; что, наконец, осознал, что означает слово «брак», что порой ты смотришь на свою прошедшую жизнь как на старый манекен, который ранее походил на тебя, обнаруженный в пыльном углу чердака. Ты бы хотел объяснить ей, что был молодым бамбуком, который рос не как полагается — вверх, а в разные стороны, пытаясь услышать музыку всех ветров. Ты бы хотел положить к ее ногам грустное «прости», обращенное к прошлому. Ты бы хотел ей сказать, что, невзирая на все болезненные шрамы, для тебя она всегда останется необыкновенной женщиной, гордо стоящей на причале жизни. Ты хотел бы сказать ей, что война уже давно закончилась… Но ты не мог… Слова, которые приходят слишком поздно, не могут считаться отданным долгом. Слова, которые приходят слишком рано, всего лишь пустышки… Ты не мог говорить с ней, потому что твои руки жгли раскаленные наручники ее ненависти, и Ника уже давно перестала тебя слышать. Ты всего лишь хотел почистить ружье жизни и случайно неловко выстрелил. Ты бы хотел сказать ей все это, но суд — арена корриды. Здесь проливается кровь слов. Закон вонзает острый клинок в плоть судьбы. Вас обоих уже убили, сразу же после того, как взмахнули мулетой[41] ваши адвокаты. Не может быть справедливости при разводе, когда с болью разъединяются сердца.

Ты чувствуешь себя старым. Ты постарел. Ты хотел измотать жизнь, но это жизнь измотала тебя. Что от тебя осталось, старина? Обессилевший боец, который больше не может нанести ни одного удара и вынужден укрываться за щитом. Столько страстей, столько рвения — и все растрачено впустую, чтобы сегодня оказаться здесь! Среди мужчин, существующих в вялом безразличии, живущих в режиме строгой экономии и уже начавших отсчитывать, сколько лет осталось до последней сигареты. Все правильно: нет двухместных гробов, но и нет одноместного брака! Ты бы хотел сказать ей, что ты это понял! Именно поэтому появилась Мари-Солей… Чтобы подарить тебе шанс… Твой последний шанс… Он умер, этот бешеный пес! Он умер, но его душа лает лишь для тебя… Ты хотел сказать ей все это, взять ее за руку и тихо заплакать в ее объятиях, в объятиях друга. Твоего лучшего друга…

Реальность напоминает о себе. Адвокаты собирают свои партитуры. Ника издает тихий вздох глубоко несчастной женщины. Но она прекрасно понимает, что выиграла тяжбу. Ни один судья не сможет устоять перед прошением детей. Судья не догадывается, сколько терпения, сколько труда вложено в это прошение, не знает всех хитросплетений. Судья судит бумажки, он не судит жизни. В очередной раз тебе прищемили уши и хвост. Дети могут учиться. Они скоро позабудут удушливый запах мясной лавки…

Ты тяжело спускаешься по ступеням здания суда, как будто к ногам привязаны пудовые гири. Ты погружаешься в мазохистское самокопание. Ты чувствуешь себя виноватым — даже дети отказались от тебя. И хотя ты точно не знаешь, в чем виноват, преступление требует наказания. Ты не видишь солнца, которое светит сквозь кроны деревьев. Еще долго у тебя в голове будет царить ночь. Ты встречаешь своего друга. Он уже давно в курсе событий и чувствует, что Ника вновь нанесла удар, вогнав шпагу по самую гарду. «Эта женщина будет всегда тебя преследовать, как неутомимый охотник за головами», — бросает он перед тем, как попрощаться.

Ты вспоминаешь, что ты находишься под постоянным наблюдением. Она обращается к служащим твоей фирмы узнать о твоем продвижении по службе. Она расспрашивает то одного, то другого о подробностях твоей повседневной жизни. Она интересуется, куда ты поехал. Она ведет дневник наблюдений за твоей жизнью и отмечает в нем красными чернилами каждый поступок, каждый жест твоей подруги. У нее везде установлены радары, они передают сигналы о самом интимном, отслеживают необходимую информацию и потихоньку переваривают тебя, как ненасытный удав. И, наконец, Ман Тотуае не дает покоя невидимой части твоего тела. В один прекрасный день это закончится. Ты пытаешься в это верить, но порой начинаешь сомневаться. За десять лет твои волосы побелели, и ты видишь, как твоя юность отражается в друзьях твоих детей. Ты больше не атакуешь, а лишь защищаешься. Ты хочешь только одного — вести размеренную, беззаботную жизнь с Мари-Солей. Но вот уже десять лет ты вязнешь в зыбучих песках судебных процессов! Из глубин памяти выплывают слова песенки Эснара Буасдюра:

Manman respèté papa, Papa respèté manman[42]!

Прошло уже десять лет с тех пор, как Ника захоронила уважение к Абелю в своей личной гробнице. Прошло десять лет! В один особенно печальный день ты поделился с другом семьи своей мечтой: ты хотел бы, чтобы Ника оказала тебе хоть капельку уважения. Друг ответил голосом священника-наставника: «Об уважении не просят!» О, горе!

16

Мы с Мари-Солей пытались жить. Нас выгнали из рая, которым нам казалась вилла отца с ее огромным садом и прекрасными манговыми деревьями. Отец объявил нам, что хотел бы вернуться домой провести необходимый ремонт после сезонного урагана. Но на самом деле он действовал под давлением Ники, обвинившей свекра в том, что тот предоставил кров моей любовнице, а она, Ника, моя единственная, законная супруга перед Богом и людьми. Отец ее послушал.

Мы хранили в нашей памяти воскресные дни, когда, опьяненные прекрасной погодой, накрывали стол под деревьями и вкушали синеву небес и кудрявость облаков. Вино заставляло нашу кровь петь, мы ощущали небывалое единение со светлой прозрачностью воздуха, а наши слова были похожи на радужные мыльные пузыри. Казалось, что миндальное дерево, раскинувшее над нами шатер своих ветвей, красные искры цветов гибискуса, мягкая трава, по которой мы ступали, проказливые дрозды — все участвуют в празднике, о котором знали только мы. Затем мы возвращались в прохладу дома, лучащиеся желанием, и начинали создавать новые миры. Они рождались из нашего дыхания. Мы были детьми солнца нашей страсти. Наши объятия заставляли греметь гром, сверкать молнии в безоблачном вечереющем небе.

Мы хранили в памяти ночные купания. Море ласково протягивало нам руки, и мы беззаботно плясали под музыку звезд, не замечая ничего, кроме лунного света и легкого бриза, сливающихся с дрожью наших поцелуев и ласк.

Мы хранили в памяти ранние утренние часы, овеянные ароматом свежесваренного кофе и журчанием музыки. День открывал для нас мешок Деда Мороза, и мы бежали ему навстречу, уверенные, что получим в подарок всю радость нашего счастливого детства.

Мы хранили в памяти бурлящую от полноты жизни кровь, убыстряющую свой бег от безграничности наших обещаний и замедляющую его лишь для того, чтобы насладиться праздником, струящимся из наших глаз, готовых запечатлеть каждое мгновение.

Никто не мог отнять у нас этих эмоций и переживаний, которые мы погрузили в лодку нашего времени. И это время принадлежало только нам, в нем не было Ники со словами клеветы, которые она вливала в уши окружающих, не было мин, заложенных судом и взрывающихся у нас под ногами… Время принадлежало нам, но не как собственность, а как имущество, предоставленное в пользование.

Нас изгнали из земного рая. Мы укрылись в другом саду, захватив с собой в багаже лишь людскую злобу. Ника хохотала, представляя, сколь мы беспомощны — без денег, без планов на будущее. Она хвасталась, что живет в самом престижном районе города, в скандальной роскоши, пользуясь столовым серебром и золоченой посудой. Она заворачивалась в дорогие ткани, демонстрируя каждому, что ей удалось избавиться от удручающей нищеты супружества. Она торжествовала, как величайшая из королев, которой удалось вернуть трон, унесенный бурей революции. Она разрабатывала планы баталий, сотрудничая со всеми прославленными генералами человеческой истории. Она подсчитывала козыри, оказавшиеся у нее на руках, манипулировала своими пешками, вдохновляла своих сторонников, начищала до блеска оружие и складировала боеприпасы. Не обращая внимания на всю противоречивость собственных слов и поступков, она воспевала свою счастливую долю и при этом преследовала нас, как самых страшных злодеев.

Мари-Солей невозмутимо глотала горькое лекарство отвратительных слухов. Про нее говорили, что она ворует чужих мужей. Ее обвиняли в том, что она до сих пор спит с бывшим супругом. Доброжелатели уверяли, что ее ребенок терпит тысячи мучений. Ей шили наряды из клеветы и трепали ее имя грязными языками. Ей в спину втыкали кинжалы мерзких слов. Но она не сгибалась под ударами судьбы, продолжая возводить вокруг нас прочные укрепления, способные выдержать осаду тысячелетней войны. Она спокойно держалась, вычерпывая лишнюю воду из нашей утлой лодки и заставляя ее держаться на волнах. Непробиваемая уверенность в правильности выбранного пути. Упорство. Убежденность в том, что мы доберемся до суши. Мы гребли веслами нашей надежды, не сомневаясь ни на секунду: уж если нам удалось встретиться в этом бушующем море жизни, то нам суждено найти землю обетованную.

Мари-Солей ухаживала за цветами: яркие кротоны, гибискусы, аламанды, взращенные ее чуткими руками, изменили сухую бесплодную землю нашего дворика. Я поливал их утром и вечером, даже если недавно прошел дождь. Каждый новый бутон мы встречали с нетерпением родителей, ждущих своего первенца. И в этих самых простых, самых обыденных совместных делах укреплялась вера в наше будущее. Мы с радостью пользовались любой передышкой, что предоставляла нам Ника, но не забывали готовиться к следующему землетрясению, спровоцированному ею. Больше всего мы боялись почтальонов, курьеров. Они предвещали очередные неприятности, незапланированные расходы. Они приносили счета от адвокатов. Они вызывали меня в суд на слушание дела. Они множили наши невзгоды, заставляя в спешке пересматривать бюджет. И, невзирая на все, перекусив в поддень яичницей с сардинами на постном масле, мы продолжали стремиться к нашему мысу доброй надежды. «В один прекрасный день всему этому должен прийти конец», — шептали мы, чтобы спугнуть дурную судьбу. Все развивалось так, как будто Ника с помощью высокой науки войны воплощала в жизнь хитроумный план, рожденный в ее изощренном сознании. Атака следовала за атакой, порой заставая нас врасплох после долгой передышки.

И вот именно тогда, забросив поэзию, я решил обратиться к живописи. Отныне я смотрел на мир сквозь призму красочной палитры. Красная земля, как бесконечное сияние национальной карибской глиняной посуды, трудноуловимые нюансы величественной тропической зелени, голубая сюита моря, порой превращающаяся в изумруд или изысканный розово-фиолетовый аметист, переливающееся серебро водопадов Шют-дю-Карбэ, флуоресцентное свечение солнечных закатов, многоцветный вихрь петушиных боев — все превратилось для меня в чудесный мир открытий, и я познавал этот мир с любопытством малого ребенка. Мир разговаривал со мной на языке, к которому я раньше не прислушивался и не пытался его расшифровать. И все, что мне удавалось понять, почувствовать, я доверял Мари-Солей и моим полотнам. Постепенно композиции стали обретать некую форму, и вот красочные картины превратились в истории, из которых постепенно начала складываться библия нашего архипелага. Чем больше я рисовал, тем ближе я подходил, порой страдая, к истокам всех наших безумств, глупостей или же, наоборот, правильных поступков. Я бережно окунал мою кисть в отблеск тонкого лица, в невидимый свет стареющего тела, в неразбериху смешения кровей, в неприступную непрозрачность женщин, и моя уверенность разлеталась клочьями, раскидывая вокруг меня тысячи безответных вопросов. Действительно ли я хотел уйти от Ники? Был ли у меня серьезный повод для ухода? Была ли она в реальности женщиной-палачом? Не скрывалось ли за ее ожесточением некое послание, пришедшее из самых глубин сердца, которое я так и не смог расшифровать? Мне уже приходила в голову мысль, что, если бы я уделял Нике хоть крупицу того внимания, тех чувств, что дарил Мари-Солей, она могла бы стать совершенно иной женщиной.

Я попытался написать портрет Ники красками моих первых воспоминаний. В ее лице была какая-то неоспоримая красота. Лицо истинной королевы выделялось на голубом фоне. Ее несколько выпуклый лоб стал пристанищем целой галактики чувств, звездный свет которых отражался в ее глазах. Ее тонкий нос, даже можно сказать точеный носик, настойчиво искал аромат роскошной, барской жизни. Ее рот, кривящийся в сладострастном порыве, заставлял вспомнить об изысканных удовольствиях, которые можно встретить лишь во дворце принцессы. Ее заостренный подбородок выдавал характер проказницы и венчал резкий и грациозный изгиб шеи. И, несмотря на то что я создавал это произведение, пытаясь вложить в него весь драматизм, всю серьезность ситуации, на губах Ники заиграла насмешливая улыбка, возникшая помимо воли. Я долго созерцал ее портрет. Нет, на холсте не было и тени злобы. Но там не было и отблеска доброты. Правда находилась где-то вне этих категорий. В моем живописном творении произошло странное наложение образов. На первый взгляд, я нарисовал маску, но за этой маской скрывалось непонятое страдание, тайное желание быть любимой. С полотна на меня смотрела Ника такой, какой она всегда была, — божество, попавшее в беду.

С этого дня я наконец начал понимать, чего же в действительности хотела моя бывшая жена. Борьба за деньги была всего лишь предлогом. Она постоянно угрожала меня разорить. Но за декорациями беспощадной мести скрывалась драма, и ее я должен был разгадать.

Но в данный момент я блуждал в полной темноте, до конца не понимая, к чему она стремится, и всячески пытался обезопасить нас с Мари-Солей от следующего удара. Мартышка выбрала дерево, на которое она хотела залезть. Ника выбрала для меня судьбу, неведомую мне. Конечно же, это не была судьба примерного мужа, каким я никогда не хотел для нее стать. Тогда какая же судьба? Я постоянно задавался этим вопросом, но не находил ответа. Что ей не нравилось во мне? С чем в моей новой жизни она не могла согласиться? Что делало ее такой непримиримой? Какой порок она хотела наказать? Иногда в запале я повторял, что она желает моей смерти, но прекрасно осознавал, что моя смерть для нее бесполезна. Я был нужен ей живым! Не для того, чтобы вернуть меня в родное гнездо, а чтобы доказать самой себе, что она не зря терпела меня двадцать лет. Возможно, с ее точки зрения, я просто не имел права любить другую!

Иногда прохожие приветствовали нас с Мари-Солей, как повивальных бабок любви. Шли годы, и те, кто вначале насмешливо или неприязненно следил за нашей борьбой, стали уважать нас за то, что мы выстрадали свое право на жизнь. Не желая становиться на чью-либо сторону, люди прислушивались к нашим доводам и признали, что мы действительно прекрасная пара.

Мари-Солей научилась оформлять мои работы, она резала, измеряла, клеила в небольшой пристройке, служившей ей мастерской. Меня начали ценить в художественных кругах, а мои экспозиции удостаивались все более лестных отзывов. Крошечный ореол славы украсил наши головы, еще недавно коронованные лишь терновыми венцами. «Абель изменился в лучшую сторону, — перешептывались знакомые, — Мари-Солей так подходит ему. Им повезло, что они встретили друг друга!» Всем своим поведением мы доказывали право на место в этом обществе, мы не давали пищи ни сплетням, ни пересудам. Можно ненавидеть собак, но любой вынужден согласиться, что у них белые клыки! Я постоянно следовал советам, которые давала мне Мари-Солей. Живи с тем, что у тебя есть, и не завидуй другим, наступит и твоя очередь вкушать белый хлеб… Экономь во всем, ведь именно так поступают те, кто хочет добиться исполнения своих замыслов. Не распыляйся. Зачем тебе затевать сразу десять строек, если ты еще не закончил одну… Избегай легких удовольствий и ненужных людей… Не растрачивай попусту свое время… Будь предусмотрительным… Уважай себя, и тогда тебя будут уважать другие… На первом месте Господь Бог, на втором — настойчивость… Всегда думай о последствиях своих деяний… Будь умеренным во всем! Целая лавина советов, и я им скрупулезно следовал. Мало-помалу Мари-Солей обстругивала, шлифовала, подрезала тут и там, что-то добавляла, подправляла, накладывала слой краски или легкий мазок теней: она исправляла внешний и внутренний вид, и вот в конечном итоге я стал совершенно другим человеком, достойным всяческой похвалы!

Почему я так легко согласился следовать советам Мари-Солей? А истерики и гнев Ники, все ее уловки, интриги и угрозы не смогли заставить меня изменить привычный образ жизни. Я чувствовал, что не способен дать моей совести-судье достаточно вразумительный ответ. Отныне у меня появились табу. Даже сама мысль о том, что можно провести ночь вне дома, предаваясь разгулу, казалась мне кощунственной. Неистовое желание отправиться на покорение сладеньких женских пещерок больше не разгоралось пожаром в моей душе. Моя жизнь с Мари-Солей протекала в некоем замкнутом пространстве, где все делилось на двоих. Я подробно рассказывал любимой о моих планах на день. Мы вместе планировали семейный бюджет. Мы вместе ставили цели и работали, как крошечное предприятие, самым тщательным образом заботящееся о том, чтобы во всех бухгалтерских книгах царил безупречный порядок. И так, несмотря на проблемы с налогами, банковскими счетами, неоплаченными чеками, письмами без ответов. Управление по брачным делам, постоянно напоминавшее о своем существовании, доставляло нам массу хлопот. Временами я задавался вопросом, хватит ли у меня сил все контролировать, предвидеть, улаживать. И тогда разом, даже не крикнув «поберегись», я срывался с цепи, рушил ровный фасад будней и вносил в нашу жизнь немного возбуждения, немного суеты, немного беспокойства. Но, как истинный верующий, искупивший свои былые грехи и вернувшийся в лоно церкви, я лишь размахивал скелетом моих давно забытых развлечений. Мари-Солей переживала подобные моменты моих заблуждений, как неизбежное стихийное бедствие, она примеряла плащ из холодного гнева, горького разочарования и тихого плача, и я раскаивался, что нарушил плавное течение наших дней. Ведь я прекрасно осознавал, что время трюкачества и неистовства осталось далеко в прошлом и уже никогда не вернется. Я испытывал по нему что-то вроде тихой ностальгии, я уяснил со всей очевидностью: нам удалось построить наш личный земной рай. Он не походил на ту картину, что я нарисовал себе в молодости: непрерывный праздник, бравурная музыка, серенады в лунном свете и оргии плоти в огне. Этот рай оказался тихим озером, укрытым в кратере жизни. Волны, подгоняемые ветром, оживляли рябью его поверхность, разбивались о берег, но не затрагивали глубин. Игра солнечного света порождала умиротворяющую тень будней, которая не давала сгореть цветам нежности. Мы любовались полетом птиц и видели в них вестниц высших сил, благословляющих нас небес. Мы бросили якорь в это озеро на века и века, предаваясь лишь тихим радостям, пробуя маленькими глотками в утренней прохладе мира горячий ароматный кофе.

Мое творчество пользовалось все большим успехом. Все утверждали, что в нем бьется сердце моей новой жизни, и похвала дождем проливалась на Мари-Солей. Серьезная и работящая женщина сумела вычленить из хаоса моей души редчайший дар живописца, который примирил меня с родным краем. Моя возлюбленная сдавала один экзамен за другим и двигалась вверх по служебной лестнице. И хотя мы не купались в деньгах, мы превратились в одну из тех семейных пар, что внушают мужчинам и женщинам уверенность в завтрашнем дне, в возможность счастья без затей. Мы не жили в великолепной вилле с бассейном. Мы не разъезжали на кругом джипе. Мы не выстреливали в воздух сотней пробок от шампанского. Мы не носили одежду от модных кутюрье. Но мы владели ни с чем не сравнимым благом: нам было хорошо вместе, и мы посвятили нашу жизнь созиданию.

Ника пребывала в полной уверенности, что все это процветание нагло украли у нее из-под носа, ведь это именно она — непризнанный садовник — посеяла семена в бесплодную почву долгих лет моего бегства от семейного очага. Она требовала правосудия, но, кроме судей, никто больше не желал ее слушать. Да и она сама толком не знала, в какой форме ей должны возместить ущерб. Она разглагольствовала о деньгах, об алиментах, о нанесенном уроне, об ущемлении интересов, о том, что я зарабатываю астрономические суммы от продажи моих картин. Но я не мог дать ей тех денег, что она хотела, да и проблема была совсем не в них. Я догадался, что она жаждала заполучить часть моего успеха, она мечтала, чтобы признали ее заслуги, вспомнили о том, что ее существование всегда было неразрывно связано с моим, что мы вместе составляли планы грандиозных полетов, которые так и не сбылись. Я представил себе ужасающую картину: орел с оторванным крылом, который не может подняться в воздух и орошает кровью землю вокруг себя. Я перенес мое видение на холст и до сих пор отказываюсь продавать эту работу. Картина принадлежит только Нике.

Это произведение позволило мне осознать мои ошибки. Все мои теории любви оказались ложными. Все это никак не было связано ни с прошлым, замешанным на рабстве, ни с глубокими ранами, нанесенными стране самой историей. Мне вновь следовало вернуться к истокам. Что же случилось в самом начале?

17

В самом начале дьявол всех дьяволов задумал пригласить все народы на грандиозный бал. Жителей Карибских островов, европейцев, африканцев, китайцев, обитателей Ближнего Востока. Он не забыл практически никого. Дьявол был хитер и потому решил организовать свой бал подальше от божественных взглядов. Он выбрал Карибские острова, надеясь, что здесь его никто не заметит, и, кроме того, он любил запах серы, который исходил от жерл вулканов, запах ураганов, громыхающих ветрами, запах землетрясений, зарождавшихся в земном чреве. Чтобы одурачить приглашенных, он посадил прекрасные деревья, самые удивительные в мире цветы, заставил течь самые прозрачные реки. Когда дьявол закончил устанавливать декорации, добавив как последний штрих морскую синь, острова стали походить на крошечный кусочек рая. Дьявол восхитился своим шедевром и принялся ждать. Прошел миллион лет, но никто не попадался в его силки. И вот в один прекрасный день люди пересекли Берингов пролив, рассеялись по территории Америки и отплыли к островам. Дьявол потирал ладони, глядя, как люди обосновываются в его владениях, а затем сказал им: «А где же ваши женщины?» Пристыженные мужчины смутились: в пути они растеряли бо́льшую часть женщин. И тогда они решили начать войну, чтобы захватить себе спутниц жизни. Они вернулись на острова с женщинами, не говорившими на их языке. Дьявол страшно разозлился и сказал людям: «Вы будете танцевать, потому что прибыли сюда первыми, но я уничтожу ваших потомков». Стремясь умилостивить судьбу, люди разрисовали все скалы, которые обнаружили в устье рек, достали раковины, стромбусы, калебасы и принялись танцевать. Они убеждали себя, что амулеты, украшающие их тела, не дадут дьяволу дотянуться до них. Но не стоит забывать, сколь длинны у дьявола руки! Злокозненный хитрец призвал ветер и доверил ему тайное поручение: «Ступай к европейцам и скажи им, что здесь находятся залежи золота». И ветер помчался сообщать добрую весть. Европейцы тут же отправились в путь, уничтожая всех на своем пути. Они достали скрипки, гитары, фортепьяно и принялись танцевать, как сумасшедшие. Дьявол, довольный устроенным адским тарарамом, долго наблюдал за прибывшими, а затем спросил их: «А где же ваши женщины?» Европейцы вспомнили, что они оставили их на другом берегу моря. Они написали господину Королю, и тот отправил женщин на кораблях к островам. Итак, бал продолжался с новой силой. Женщины были необыкновенно довольны, нарядившись в дивные платья, соперничавшие с самыми роскошными нарядами фрейлин при дворе господина Короля. Они насмехались над дьяволом, который облачался лишь в банановые или тростниковые листья. Дьявол страшно разозлился и сказал людям: «Вы будете танцевать, вы станете знатными сеньорами и хозяевами, но в конечном итоге ваши потомки закончат жизнь на медленном огне». Мужчины и женщины лишь посмеивались. Чтобы защитить себя, они покрыли острова лоскутным одеялом банановых и тростниковых плантаций. Таким образом, думали они, у дьявола всегда будет одежда, и он всегда будет радостным и довольным, ведь нет ничего опаснее, чем голый дьявол! Но их час пробил, когда море выбросило на берег для участия в бале огромное количество африканцев. Африканцы знали, что никогда более не увидят родной земли, и захватили с собой своих женщин. Они достали барабаны и пустились в пляс с заунывными криками отчаяния. Дьявол разгневался и сказал чернокожим: «Я подарил вам кусочек рая, а вы плачете. Неблагодарные! Ваши потомки возненавидят друг друга и будут стыдиться своих предков. А чтобы усилить ваши страдания, я дам вам многочисленное потомство». Африканцы принялись протестовать и умолять дьявола смягчить их участь. Но враг рода человеческого никогда не менял своих решений. Затем прибыли индусы, за ними последовали китайцы и жители Ближнего Востока. Предупрежденные, они захватили с собой своих подруг. Дьявол оглядел их с ног до головы и сказал: «Я превращу ваши сердца в серебро, так как вижу, что вы прибыли не оскорблять меня, а потанцевать под предложенную музыку».

Тем временем Бог все же решил посмотреть, чем занимается дьявол… Оркестр каждого народа играл свою музыку, и громкая и безобразная какофония разбудила божество. Бог увидел группы танцоров, которые хоть и плясали бок о бок, но не смешивались и были друг другу совершенно безразличны. Тогда Всевышний решил сыграть шутку с дьяволом: он встряхнул своей бородой, и на землю посыпались мириады светлячков. Их свет отражался в глазах то одних, то других приглашенных на бал. Пелена спала с их век, и все танцующие поняли, что они находятся в аду. Они стали умолять Господа спасти их. И тогда Бог повелел несчастным «поженить» их музыку. Скрипки бросились на помощь раковинам, раковины позвали на выручку барабаны, барабаны обратились к фортепьяно, фортепьяно поддержало калебасы, калебасы окликнули флейты, флейты прихватили трубы — и все вместе они сыграли прекрасную мелодию, которая растрогала сердце Господа. Бог был настолько счастлив, что делал подарки всем и исполнял любые желания людей. Жительницы Карибских островов, европейки, африканки, индианки, китаянки и обитательницы Ближнего Востока перемешались с мужчинами всех рас, чтобы произвести на свет удивительное потомство. Таких детей еще не видывал мир. Никто не знал, как их называть. И пока все думали, как называть новорожденных, дьявол воспользовался моментом и дал им свои имена: одних он нарек «мулатами», других — «островитянами», третьих — «освободившимися», а остальных — «ублюдками». Ему вновь удалось всех разделить, и хитроумный демон ликовал. Бог испортил мой бал, но и я отравил ему праздник! И это правда! История с цветом кожи уничтожила атмосферу доверия, и мужчины начали вырождаться в диких зверей. И тогда женщины задумали вернуть своим спутникам человеческий облик. О, сколько несчастья выпало на их долю!

Дьявол раздавал мужчинам ром утром, днем и вечером. Он добавил огня в их мозги, и они стали способны на самое отвратительное насилие. По привычке мужчины продолжали создавать семьи, но вели себя со своими женами как хозяева и господа, не считающиеся ни с кем, кроме себя. Они не признавали за женщинами никаких прав, кроме права рожать детей и воспитывать малышей порой безо всяких средств. Мужчины играли в кости. Они вели разгульный образ жизни, распутничали, бегая за каждой юбкой. Они возвращались поздно вечером и будили несчастных жен лишь для того, чтобы те сняли с них сапоги и накрыли на стол. Мужчины охаживали женские спины толстыми палками и наводили ужас на детей, раздавая зуботычины и пинки.

А женщины стойко сносили невзгоды. Достаточно часто они оказывались с кучей ребятишек от разных отцов. Такой отец приносил в дом лишь банку консервированного молока, пару краюх хлеба, иногда он выкладывал на стол кусок свинины или две-три рыбины. Деньги, о них даже не будем говорить! Легче сосчитать зубы во рту у курицы или встретить негра с голубыми глазами! Женщины молились. Они призывали на помощь доброго Боженьку, они призывали Сатану. Ни тот ни другой не отвечали на их страстные молитвы, и женщины выкручивались как могли, чтобы выжить и прокормить семью. Годами женщины проклинали свою судьбу.

Наконец женщина решила самостоятельно искать дорогу к спасению. Она оставила мужчину погибать наедине с бутылкой рома и отправилась, одинокая странница, за своей удачей. Ей повезло: нежданно-негаданно удача явилась из-за моря. Денежный дождь в виде всевозможных пособий пролился на вечную страдалицу. Вначале женщина не знала, как распорядиться этой манной небесной. Она накупила золотых украшений и прекрасных платьев. Но постепенно поняла, что средства следует расходовать с умом, и тогда можно построить семью без мужчины. Мужчина приходил, уходил, вновь возвращался, кружась вокруг женщины, как птица, лишенная гнезда. Порой бывшая сожительница выгоняла его навсегда. Изгнанный из рая, мужчина мог без помех влачить свою бесполезную жизнь, сотканную из маленьких бессмысленных радостей: бесконечной игры в домино, воскресных футбольных матчей, походов в лес на охоту или рыбной ловли в открытом море. Мужчина верил, что он всесилен, и чем больше он в это верил, тем выше поднималась вокруг него стена одиночества. Порой его собственные дети отворачивались от него и презрительно сплевывали на землю. Мужчина рычал от ярости: «Это я, твой папа!» — никто не обращал внимания на его боль. Он метался от женщины к женщине, как заведенный, но ни одна из них не могла утолить его жажды. Чем больше женщин он встречал, тем больше он желал их.

Женщины продолжали трудиться по-прежнему, но если раньше им выплачивали за работу жалкие гроши, то теперь их зарплата сравнялась с заработной платой мужчин. Женщины уселись за руль автомобиля, грузовика, трактора. Они протянули свои крылья к знаниям, направились в университеты и в конечном итоге стали жить как мужчины. Правда, в своих сердцах они сохранили густой сироп из злопамятности, а их мозги покрылись отвратительной пеной неприязни. И еще они разучились говорить на языке любви. Женщины изобрели свой собственный язык, который мужчины совершенно не понимали. В этом языке звучали странные, варварские слова: «верность», «равенство», «развод», «правосудие», «алименты», «ущерб», «интересы», «право на личную жизнь», «право на наслаждение» и «право быть главой семьи».

Внезапно мужчины поняли, что остались в одиночестве. Женщины лишили сильный пол вожжей, шпор и хлыста. Мужчины не представляли, как можно справиться с этими взбесившимися кобылками. Кое-кто пытался ухватить их за хвост, кое-кто — зажать ноздри, некоторые увальни сами впряглись в упряжку, многие отказались от подобной участи, но при этом все равно большая часть мужчин регулярно получала копытом по физиономии. А оставшиеся и вовсе усадили этих лошадок, бывших когда-то ездовыми животными, себе на спину и пустились с ними вскачь! Все это походило на карнавал сумасшедших. Череда женщин-мужчин, за ней хоровод мужчин-женщин и огромное количество мужчин на последнем издыхании, ищущих чудодейственный рецепт для обретения гармонии.

Конечно, кое-где еще звучали истории о женщинах с изломанной судьбой, но было ясно, что время величия мужчин кануло в прошлое.

Так, школьная учительница, мадам Сонсон, однажды вечером обнаружила, что ее лучшая подруга, крестная ее детишек, уже долгие годы любовница ее мужа. Мадам Сонсон стиснула зубы и перестала есть. В ее глазах застыло отчаяние: бедная женщина представляла, что все это время была объектом насмешек для подлой змеи, которой она гостеприимно предоставила стол и кров. А умерла она с открытым ртом, как будто хотела выкрикнуть последнее проклятие мужу, который нанес ей смертельное оскорбление.

Так, мадам Сюзанн, которая практически всю жизнь прожила душа в душу с неким месье Телусом, была потрясена, когда последний моментально исчез из дома, узнав, что его законная супруга, уехавшая лет сорок назад в далекие края, неожиданно вернулась умирать на родину. Мадам Сюзанн попала в местный госпиталь, а когда поняла, что никто не придет ее навестить даже из милости, покончила с собой. Два месяца спустя вслед за ней в царство мертвых ушла и вернувшаяся блудная жена. Телус обезумел от горя. Каждое утро он поднимался на холм Бело, к хижине Сюзанн, в которой они столько лет прожили в любви и согласии. Однажды ему показалось, что видит Сюзанн, чистящую рыбу у стола, как в старые добрые времена. Она звала его в дом. Он вошел и повесился.

Так, Селемина, прекрасная толстушка-индианка, радующая глаз роскошным телом, мать троих детей, отцом которых называл себя Эдуард, однажды узнала, что он изменяет ей с ее троюродной сестрой. Сердце женщины, уже измученное непрерывными шалостями сожителя, не выдержало, и она заточила старенькую саблю ревности. Эдуард, вернувшийся после очередного визита к любовнице, притворился невиновным и разгневанным, собрал вещи Селемины и выставил ее из дома. Окончательно обнаглев, он притащил свой толстый живот к Селемине, которую из жалости приютили сердобольные соседки, и потребовал от нее любовных утех. Не выдержав издевательств, женщина нанесла изысканный макияж на лицо наглеца, плеснув в него кипящим маслом.

Так, Матильда была верной женой Ти-Робера долгих семнадцать лет. Она ходила по улицам города с гордой улыбкой, постоянно что-то напевая. Но беда уже поджидала ее. Ти-Робер увлекся бесстыдницей, жившей неподалеку. Он возвращался домой около семи часов вечера, затем в десять часов уходил и появлялся вновь лишь к четырем часам утра. Вначале Матильда протестовала, но вместо ответа муженек награждал ее оплеухой, а потом поступало небольшое перемирие. Тихая, кроткая, Матильда смирилась и страдала в одиночестве от томления женского естества. Семь лет Ти-Робер так здорово обрабатывал свою мандолину для наслаждений, что она родила ему двух прелестных детишек. Большие крестины, давай-давай! Первое причастие, вот он я! Отметим Новый год вместе! Матильда худела, мучилась, впадала в депрессию. Однажды та другая проходила мимо дверей ее дома вместе со своим выводком — порождением бурной страсти — и произнесла: «Это дом вашего папочки, скажите папе „здравствуй“!» Матильда озверела и наконец решилась поставить зарвавшегося муженька на место. Ти-Робер делал вид, что ничего не понимает, и клялся жене в любви. Напрасно. Она подала на развод, он остался без крыши над головой, и, конечно же, его обязали выплачивать огромные алименты! Со временем он стал похож на привидение с грустными глазами.

Друзья мои, если я задумаю рассказать вам все известные мне печальные истории, на это не хватит и нескольких ночей. И вообще, я здесь не для того, чтобы вскрывать все пороки и напоминать о совершенных глупостях! Подобные мерзости творятся и сейчас. Это всего лишь отрыжка былых времен, когда мужчина был господином жара и дрожи, правителем слез и командором веры. Его царство казалось безграничным, и солнце его желаний освещало самые укромные уголки земного шара. Ему было достаточно моргнуть, чтобы вызвать потоп, топнуть ногой, чтобы разразилось землетрясение. И если он дарил свою милость какому-нибудь животу, то он ждал тысячи слов благодарности. И по всему свету разносилось эхо женских стенаний. Мужчины силой затыкали рты страдалицам, и наступала ужасающая тишина. Закон называл подобное деяние изнасилованием, но находились мужчины, нагло отвечавшие судьям, что девчушка семи лет сама спровоцировала их! Эти кобели задирали женские юбки с незапамятных времен!

Вот что было в самом начале… Но потихоньку все же изменялось. Из робких куриц женщины превратились в павлинов, гордящихся своим роскошным оперением. Единожды убедившись в своей силе, они отправились на завоевание жизни с аппетитом гостей, опоздавших на банкет. Они научились свободно уходить и возвращаться без боязни, не заполняя никаких пропусков и формуляров. Они решили, что могут заводить любовников и даже любовниц. Они отказались воспитывать детей. Они забросили кухни. Они забыли о глажке белья, о вышивке крестиком, о грязной посуде, о миссионерской деятельности, о вскармливании грудью, о молитвах, о стирке, о примерном поведении в стенах родного дома, о самом доме, о стыдливости и целомудрии, и еще о сотнях вещей, на которых покоился старый мир, заполненный служанками сердца и желаний. Именно тогда родилось первое поколение освобожденных женщин (в реальности мнимая свобода), к которому принадлежала Ника. Освобожденное от гнета традиций, не стремящееся ни к каким добродетельным идеалам, не умеющее жертвовать, презрительно смеющееся над-тем-что-о-них-скажут, это поколение с пылом выскочки-провинциала бросилось вкушать ранее недоступные радости. Кроме того, эти женщины твердо решили не давать спуску врагу.

Юбка с разрезом, сигарета в зубах, темные очки, руки удобно покоятся на руле; противозачаточные таблетки в косметичке, запасные трусики — на всякий случай, сексуальный полупрозрачный топ; крашеные, перекрашенные, завитые, постриженные, уложенные, налаченные волосы; изящные стринги, а под ними ухоженный и выбритый лобок; накладные ногти и ресницы, нарисованные брови, громкий голос и соленые словечки, уверенная походка — свободная женщина сеяла, ни секунды не сомневаясь (потому что достаточно часто она просто играла!) страшную панику, доселе невиданную на островах. Она совершила гигантский прыжок в будущее, предав забвению древние традиции. Она заложила основы новой цивилизации, в которой понятия «мужчина» и «женщина» стали равнозначными. Она выкинула за борт память предков, и все во имя свободы. Но порой такая свобода вырождается в анархию.

Одна история, произошедшая не так давно, дала пищу пересудам и удивила слушателей.

Мано, прозванный «Бородка» за изящную растительность, обрамляющую его подбородок, женился на Элизетт, маленькой негритянке с возвышенности Труа-Ривьер. Замкнутая, скромная, стыдливая как сама Дева Мария, Элизетт занималась домашним хозяйством и содержала дом в безупречной чистоте. Она мыла, подметала, чтобы ее мужчина жил в идеальном порядке. В полдень окрестности их домика наполнялись аппетитнейшими запахами, щекотавшими ноздри соседей. «Какая прелестная хозяюшка», — перешептывались в округе, не забывая отметить красоту Элизетт. При этом следует сказать, что молодая женщина не была ни сплетницей, ни болтушкой, никогда не вмешивалась в чужие дела: вся ее жизнь протекала в домике из трех комнат и веранды. Добрая и отзывчивая, хозяйственная и серьезная — чего еще желать! Мано Бородка, скромный работник госпиталя, не был доволен своей профессией. В его голове прочно засела навязчивая идея: пробить себе дорогу в верхи общества — любым способом! Стать значительным деловым господином в изящном костюме, стучащим каблуками по центральным улицам города. Он начал торговать страховками и мало-помалу смог накопить некоторую сумму денег и открыть собственную контору, на дверях которой красовалось его имя, начертанное крупными цветными буквами. Чем больше процветал его бизнес, тем больше он толстел, ведь порой огромный живот столь же показателен, как и солидный банковский счет. «А у него хороший банковский счет», — восторженно шептали окружающие его дамочки. Затем добавляли: «Что он мог найти в этой маленькой простушке Элизетт?» А сама Элизетт, всегда спокойная и рассудительная, продолжала наматывать нить повседневности на катушку проходящих дней и позволяла взлетать крошечным воздушным змеям ее мыслей, всегда направленных к Богу с благодарственной молитвой за то, что он так помогает ее семье. Она никогда не пропускала воскресной мессы и внимательно выслушивала проповедь отца Бриссю перед исповедью.

Мано Бородка решил, что его старенький домишко не достоин его нового роскошного оперения, и, не обращая внимания на возражения жены, снял огромную виллу с бассейном. Теперь в их гараже стояло два автомобиля — «мерседес» и двухместный спортивный «БМВ». Направляясь на шикарную вечеринку — никчемный парад снобизма, Мано стал задумываться о том, что его супруга ни внешне, ни внутренне не походит на роскошных дам, блистающих в высшем свете. Застенчиво улыбающаяся, неловкая в дорогом вечернем платье, слишком скованная на танцплощадке, не умеющая поддержать легкую бессмысленную беседу, Элизетт, по его мнению, не могла выгодно оттенить столь роскошного мужчину. И тогда Мано решил встряхнуть свою жену, изменить ее.

Однажды вечером, после ежегодного карнавала, на Элизетт обрушился целый град упреков и нотаций: муж обвинял ее в отсутствии внутреннего размаха. Она, мол, женщина без соли и перца, пригодная лишь для того, чтобы нюхать пуканье аббата и смаковать просвиру. Пришло время расправить крылья и дать ветру удачи подхватить себя. Изысканная прическа по последней моде, в меру яркий макияж, платья, сидящие как на манекене, занятия танцами и много, очень много искрометного веселья — вот что ему требуется. Достаточно взглянуть на мадам Такую-то или Сякую-то, вокруг которых переливается ореол сладострастия, кокетства, при этом они никогда не забывают повышать свой класс… Элизетт размякла, как мороженое на солнцепеке. Она уткнула лицо в носовой платочек и целую неделю ни с кем не разговаривала. Затем пронеслась по дому, как тайфун, выкинула всю свою одежду, всю обувь и принялась повышать свой уровень.

Волнуясь и сомневаясь, Элизетт доползла до парикмахера, привыкшего превращать в картинки головы дам из высшего общества. Он стриг, красил, тонировал, распрямлял и укладывал волосы новой клиентки. Выйдя из парикмахерской, Элизетт напоминала то ли абстрактную картину, то ли завитую курицу, измененную до неузнаваемости с помощью маски с рожками: надо заметить, что женщина чувствовала себя крайне неуверенно в новом образе. Но Мано поддержал ее начинания, и Элизетт, набравшись смелости, принялась трудиться дальше над изменением собственного облика. Она подобрала прозрачное вечернее платье, перечеркнутое легким намеком на крошечные трусики и лифчик. Публика приветствовала ее смелость, а после двух-трех бокалов шампанского «Дом Периньон» она хохотала, как заведенная, удивляясь новым ощущениям и радостно встречая все вольности, что рождало ее новое естество. Дальше — больше. Мано Бородка с гордостью выставлял напоказ необыкновенную супругу, такую модную, стильную и раскованную. Ожемчуженная, озолоченная, обриллиантенная, скорее шикарно раздетая, чем одетая, Элизетт узнала от своей доброй подруги, что помимо обыденной супружеской жизни существует особая сладостная эротика. Вот тут она напрочь забыла о стыде и непорочности, а Мано Бородка начал задумываться о содеянном. Но невозможно остановить лошадь, которой вожжа под хвост попала! Она изучила тысячу и одну позу из Камасутры, увлеклась коллекционированием порнофильмов, накупила себе нижнего белья, достойного гарема восточного султана. Теперь Элизетт находила супруга слишком стеснительным, слишком забитым, совершенно не думающим об удовольствиях. Мано, сообразив, что уже поздно выходить из игры, уступил жене и принялся изображать из себя эдакого современного раскрепощенного мужчину, владеющего роскошной женщиной, которой он разрешает попирать барьеры глупых условностей, при этом не обращая внимания ни на сплетни, ни на общепринятые правила. Увы, Элизетт уже не нуждалась ни в руководстве, ни в разрешениях, она катилась по наклонной дороге удовольствий, как колесо, слетевшее с оси телеги. За спиной Бородки она погружалась во всевозможные оргии, вплоть до того дня, когда Мано совершенно неожиданно (он опоздал на самолет) вернулся домой и обнаружил в своей гостиной множество совершенно голых мужчин и женщин, занимавшихся групповым сексом. Он застыл на пороге, а затем сквозь слезы заметил, как его крошка Элизетт, оседлавшая любовника, жестом приглашает мужа раздеться и присоединиться к веселью. Мано Бородка ударился в религию, а разведенная Элизетт, все такая же сияющая и цветущая, прогуливает по городу свои прелести женщины-вамп. Открытый ею модный бутик процветает, а ее ночи приближают красотку к звездам. Она, как истинная герцогиня, принимает поклонение этого мира и дарит, кому пожелает, блаженство своей черной розы.

Вот в какое время мы жили, Ника и я. Время конца начала. Ни она, ни я об этом не знали. Страна, которая нам досталась, крутилась, как могла, под ударами бича традиций, пытаясь оставить в прошлом поля сахарного тростника, горькие стенания о потерянной Африке; отныне она жила, следуя ритму всего остального мира, пытаясь найти свое место в том безумии, когда слова «мужчина» и «женщина» стали синонимами. Не было больше хозяев, силой берущих чернокожих рабынь. Не было больше мужчин, смеющихся над тем, что пинают женщину. Ни одна женщина больше не согласится воспитывать детей за банку сгущенного молока и терпеть наглую надменность любовницы мужа. А некоторые мужчины научились сквозь пальцы смотреть на супружескую неверность. Полиция принимает многочисленные жалобы и исковые заявления, суды утверждают разводы, и общество потихоньку скатывается к закону существ, которых оно само и породило. Старые истории, рассказывающие о превосходстве цвета кожи, о превосходстве пода, о превосходстве класса, постепенно забываются, стираются из памяти людей, ведущих беспрерывную жесточайшую борьбу за существование. Старое колониальное общество, сочетавшее в себе сладкую жизнь феодалов, жестокость всемогущих господ, страшную участь рабов, почти уничтожено, и вокруг него дуют ветры неизбежной смерти. Женщины приподняли свои вуали, а мужчины лавируют, закутавшись в лохмотья былых привилегий, как несчастные жертвы кораблекрушения на спасательном плоту. Конец правления, конец расы; мужчины моего поколения стали последними потомками династии, зародившейся в колыбели колониализма. Их мир обрушился, они сметены профсоюзами, феминистами (как женщинами, так и мужчинами), советами осторожных мужей, средствами массовой информации, новыми законами.

Некоторые из них до сих пор пытаются сопротивляться и никак не могут приспособиться к новой эпохе. Их музыка дребезжит, как кастрюля, привязанная к хвосту обезумевшего пса. Они больше не находят поддержки в обществе, в котором их презирают. Из страха перед законом уже не раздают оплеухи направо и налево, ведь женщины больше не боятся говорить, жаловаться, изобличать такое поведение мужчин. Отцы, виновные в кровосмесительстве, предстают перед суровыми судьями, и им не могут помочь никакие адвокаты. Жены подают жалобы на своих мужей за изнасилование. Бывшие мужья рвут на себе волосы, пытаясь понять, в какой момент они сваляли дурака. Бал безнаказанных подошел к концу, и каждый ищет свое место на новой шахматной доске, где всем заправляет пресловутое равенство. Женщина-пилот дальней авиации наводит ужас, многие не помышляют даже шепотом заговорить с женщиной-главой крупного завода, женщиной-профессором университета, женщиной-комиссаром полиции, женщиной-хирургом, женщиной-культуристкой, да иногда и с обычной торговкой рыбой, лихо управляющей своим грузовичком, ведь и она может отругать за щетину на подбородке. Женщины-самцы готовы торговаться, меняться, но ничего не давать даром, иначе им кажется, что они становятся похожими на салонных пуделей, которых приобретают лишь для украшения интерьера.

Наступило время, внутри которого у каждого из нас появилось время собственное, время параллельное. Постоянно идя на уступки, так как я всегда ненавидел главенствовать над кем-либо, я все же оставался на плоту былых времен. Вместе с управляющими плантациями, с торговцами-оптовиками с берега моря, женщинами, торговавшими в крошечных лавчонках, а также с бутылкой рома, который оставлял место для механизированной уборки сахарного тростника, для индустриальных зон, расположившихся в городских предместьях, для магазинов самообслуживания и все для того же рома, разлитого по бутылкам межнациональными компаниями. Ника же мечтала любым способом уйти из этого времени, даже если она и ценила местный колорит. Мы превратились в две иллюстрации одной и той же страны, что заставляло нас постоянно сталкиваться лбами. Я выбрал лагерь незыблемых традиций, потому что я не знал ничего другого. Ника рвалась вон из круга, очерченного предками. При этом ее ненависть, прилипчивая, как пиявка, не имела ничего общего с новым временем, в котором бывшие супруги, обзаведясь новыми семьями, разлетались в разные стороны так же легко, как невесомые перышки, танцующие на ветру.

18

Мои выставки проходили с неизменным успехом. Мои картины хорошо продавались, подводя меня к воротам славы. Ника думала, что я купаюсь в денежном дожде. В реальности сезон сухих листьев еще не закончился, и мои козлята питались исключительно колючками от кактуса. Между тем в своих собственных глазах, в глазах Мари-Солей и всего нашего окружения я превратился в человека, которого коснулась Божья Благодать. Я черпал силы для творчества в страданиях, главной движущей силой которых оставалась Ника. Возможно, именно ради нее я постоянно боролся, чтобы преуспеть, чтобы доказать ей: я не тот ловелас, которого она знала. Я уже давно понял, что источник ее ненависти никогда не иссякнет, но в глубине души надеялся когда-нибудь получить отпущение грехов. «Прошение не может уменьшить горб» — именно так говорят в народе, и это правда. Но все же прошение смягчает обиду. И я всеми фибрами своей души молил о великом прошении. Просто я не знал, какая мольба может прозвучать убедительно. Я влачил за собой ядро каторжника, я лелеял свою вину, изображая безмятежного человека, свободного от груза прошлого. Я не растер прошлое в порошок, а сумел использовать его. Оно застыло в настоящем, как грубый рубец, уродливый шрам, от которого вас не может избавить даже самый искусный хирург. Я носил раны, нанесенные Никой, глубоко в себе, и я не сумел их залечить. Чего она добивалась, настояв на том, чтобы наши дети не пригласили меня на свои свадьбы или на крестины наших внуков? Она стремилась никогда не встречаться со мной? Унизить меня? Отрезать навсегда пути к примирению? Передать свою ненависть в наследство иным поколениям? Загасить все искры нашей былой супружеской жизни? У меня возникало множество гипотез. Загадку Ники я щедро выплескивал на холсты, надеясь найти ответ. Я не делал ничего, кроме добра. Я не делал ничего, кроме зла. Я ушел лишь для того, чтобы каждый из нас смог узреть свое счастье, поймать за хвост свою удачу, которая ранее не давалась нам в руки. Порой мы проявляем наше милосердие самым жестоким образом. Сам я не говорил ничего и не делал ничего, что могло бы навредить Нике. Я всего лишь старался отразить ее атаки, чтобы защитить свою новую жизнь, пытался вложить лучшую часть самого себя в мои творения. Но, подобно Антигоне, Ника оставалась неумолимой, несгибаемой и даже жестокой! Она расставляла ловушки на пути моей жизни, призвав на помощь всю хитрость индейцев-сиу. Она как будто всегда была рядом и никогда не разжимала своей бульдожьей хватки.

Пренеприятнейший сюрприз ожидал меня на очередном вернисаже: прямо посредине одного из холстов была приклеена листовка гнусного содержания. Я бросился к организатору выставки. По моему лицу, напоминающему лист скомканной бумаги, он сразу понял, в чем дело, и предвосхитил мой вопрос: «Я не скажу тебе ничего нового, я прекрасно понимаю, почему ты так бесишься. Когда я пришел открывать выставочный зал, на тротуаре валялось сотни две листовок. Я собрал их все. Но возможно, какую-то не заметил. Ты сам знаешь, кто стоит за всем этим!» Я был ошеломлен. Листовки были подписаны Никой! Но самое страшное ждало мне впереди. Листовки множились и заполняли все почтовые ящики города. Знакомые и друзья беспрестанно названивали мне, чтобы сообщить об очередном послании по почте. Я не знал, что делать. Случается порой, что молчаливую неприязнь принимаешь, как горькое лекарство. Я решил писать еще лучше, писать еще больше, чтобы подняться над этой грязью. Моя бывшая жена стремилась лишить меня мирного очага, доброго имени, средств к существованию.

И вновь Мари-Солей подставила мне плечо, вновь поддержала меня, помогла выдержать осаду. Ника издевалась надо мной, восхваляла свои достоинства, она мстила мне — одержимая женщина-матадор. Она вставала и ложилась лишь с одной навязчивой мыслью, к каждой моей выставке готовила очередную дьявольскую пакость.

Клевета кружила над городом, как туман над болотом. Ника принялась распускать слухи, что автор полотен не я, потому что никогда, слышите, никогда не умел держать в руках кисть и не мог отличить сиреневый цвет от фиолетового. Вначале застучала дробная капель насмешек, за ними последовал град намеков и ливень самых извращенных предположений и домыслов. На меня обрушилась лавина каверзных вопросов. Штормовым валом в средствах массовой информации бушевала дискуссия по поводу моего творчества. Я держался молодцом и заставил замолчать самых злостных сплетников, написав огромную фреску на одной из стен города. С разбитым клювом, с переломанным хребтом мои недруги вынуждены были признать мой талант. Но на моих картинах отныне лежала тень скандала. Она еще долго омрачала нашу жизнь и исчезла лишь после того, как созданные мной полотна стали с успехом продаваться за морем. И вот тогда вся страна разом признала меня своим художником. Торговцы маисовыми лепешками с радостью расспрашивали меня о новых работах. Таксисты рассказывали обо мне туристам. Детвора скандировала мое имя, стоило мне появиться на людной площади. Я наслаждался почетом и уважением, оказываемыми моей страной, обожанием простого люда, считающего меня своим героем. Мои сограждане искренне верили, что именно они подарили мне яркость своих снов, воплотившихся в красочности палитры, свою прозорливость, перетекшую в изысканность техники, свои движения, навсегда застывшие в композиции. Они были признательны мне за то, что я облагородил их действительность. Ника скрежетала зубами, глядя на то, как я выступаю по телевидению, бросая время от времени влюбленные взгляды на сидящую рядом Мари-Солей.

Тогда моя бывшая жена тоже решила посвятить себя искусству. Ника выбрала театр — она была одаренной актрисой. Но, увы, ей аплодировали лишь из уважения. Она не пыталась найти в себе некие тайные струны и подарить их музыку публике, она выплескивала неистовую ярость, убивавшую саму суть игры. Однажды я пришел посмотреть на нее; затаившись в углу зрительного зала, я ощущал ее ненависть. Ее имя два или три раза появилось в прессе, а затем покрылось илом забвения. Мы искренне желали ей успеха. Возможно, тогда она успокоилась и забыла бы о нас. Но наши молитвы не были услышаны.

Напротив, в один из дней произошло чрезвычайное, сверхъестественное событие. Неожиданно на крышу нашего дома прямо посреди белого дня просыпался дождь из камней. Камни летели со всех сторон. Они ударялись о кровлю, подпрыгивали и падали во дворе. Сбежавшиеся со всей округи соседи держались на безопасном расстоянии. Никто не видел злоумышленников, бросающих камни. Лишь падающие с глухим грохотом булыжники. Ток-ток-ток! Ток-ток-ток! Мари-Солей была в ужасе. Я сам метался по дому, тщетно пытаясь понять, что происходит. Снаружи кричали соседи, советуя поостеречься и не выходить на улицу. Одна женщина упала в обморок. Другая бросилась за святой водой. Гул голосов, беспорядочные выкрики и бесполезные метания лишь усиливали суматоху. Камни продолжали лететь, один из них пробил крышу. Я осмотрел его. Обычный вулканический камень, которых так много на дне наших рек. Удивительно, что булыжник был горячим и сочился огромными каплями воды. Казалось, над домом разразилась небывалая гроза. Этот камнепад длился довольно долго и прекратился так же внезапно, как и начался. Все принялись наперебой обсуждать случившееся. Выдвигали различные гипотезы. Но никто так и не смог сказать, что же все-таки произошло. В итоге все сошлись на том, что здесь не обошлось без магии, причем черной и злокозненной. Мы выслушали сотни советов, как защититься от колдовства, и узнали имена чародеев более могучих, чем дьявол во плоти.

Мари-Солей нацепила на себя маску разгневанной ослицы, а я хохотал, как безумный, чтобы не сойти с ума от этого необъяснимого происшествия. Но Мари-Солей не разделяла моего веселья, она была оскорблена, потому что ни на секунду не сомневалась в том, что во всем виновата (хотя и непонятно, каким образом) Ника. Моя возлюбленная больше не желала оставаться в этом оскверненном доме.

Как вечно скитающиеся евреи, мы собрали свой небогатый скарб и отправились на холм Бело. Деревенское захолустье с небогатой историей, где жили простые работящие люди, занимающиеся в основном земледелием. Здесь струились ручейки дружеских, родственных, соседских и просто приятельских связей, порой вспенивающиеся каким-либо событием, но так же быстро успокаивающиеся. Нам ничего не стоило здесь обосноваться, и впервые за долгие годы мы ощутили себя дома. Бело раскинулся пред нами землей обетованной, зеленеющим островом, украшенным прелестью диких цветов. Крошечный креольский сад, утоляющий голод страждущего: бананы, апельсины, манго. Незамысловатые ресторанчики, приглашающие под свой кров туристов, направляющихся к водопадам Шют-дю-Карбэ. Как приятно было окунуться в атмосферу дружелюбия и благожелательности. Наконец-то после десяти лет непрерывной борьбы мы обрели дом и покой. Теперь мы не боялись ничего, даже гримас правосудия.

Мари-Солей вновь посадила в плодородную почву саженцы кротона, аламанды, креольских роз, райских птиц, гибискуса, не забыв о жгучем перце и лимонных деревцах. Домик еще более маленький, чем наше убежище в квартале для бедных, подарил нам ощущение защищенности и покоя. Казалось, он впитал в себя умиротворяющий пейзаж окрестностей, создавая вокруг необыкновенную обстановку, залечивающую душевные раны. Старый сарай, покрытый листовым железом, превратился в нашу мастерскую, где мы работали рядом, обсуждая картины и их обрамление. Слух о нашем переезде разнесся по окрестности, достиг города. Вскоре на пороге появились покупатели и даже журналисты. Жизнь текла как река, пенясь и вынося на поверхность то радость, то печаль, наполняя нас упоительным спокойствием. Нам было достаточно отправиться в лес, подставить лица утреннему ветру, прислушаться к щебетанию птиц или слиться с сенью могучих деревьев, чтобы ощутить всю прелесть, всю полноту существования друг для друга.

С нашей первой встречи прошло десять лет. Десять лет непрекращающихся судебных слушаний. Десять лет сопротивления. И прохожие приветствовали нас, как несгибаемых воинов. Они даже не представляли, как покалечили нас невидимые снаряды и мины, ведь мы продолжали держаться прямо и гордо шествовать под лучами солнца, подаренного нам Господом Богом.

Мы миновали зловонные мангровые джунгли. Мы искупались в кипящем масле. Мы станцевали на лезвиях кинжалов. Мы прошли сквозь миры бездны, из которой поднимался туман страданий, а внизу корчили страшные гримасы грешники. Мы переплыли озера, заполненные черной мочой. Мы пережили муки голода и жажды, имея под рукой лишь закрома с экскрементами. Река Стенаний, Тартар, Цербер, Эринии, Фурии — никто не щадил нас. Мы преодолели и оставили позади себя холм Пустых Мечтаний. И даже сейчас, в ярком свете Бело, нам порой кажется, что мы барахтаемся в грязи, потому что разучились ходить по твердой земле. Но наши страдания спрятаны глубоко в нас, и потому все окружающие, не задумываясь, приветствуют нас, как двух голубков. Люди знают, что мы пережили какую-то неприятную историю, связанную с лишениями и страданиями. Но что значит история одной пары в сравнении с тысячами смертей, изнасилований, с забастовками, штормами, — все эти события столь ожесточили людей, что им, в общем-то, нет никакого дела до наших испытаний. Они просто отмечают, что мои картины призывают к тотальному бегству от всех ложных удовольствий, окружающих современного человека. Ночные клубы, рестораны, гипермаркеты, роскошные автомобили, цветное телевидение, виллы, бассейны и т. д. Многие спрашивают меня, почему я отвергаю прогресс. Я не отвергаю ничего, но понимаю «прогресс» как некий процесс, способный обогатить сердце человека. Мне кажется, сейчас мы движемся назад, несемся под гору. Настолько ли мы богаты, чтобы платить за наслаждение наслаждением? Настолько ли мы едины, чтобы обойтись без единства? Настолько ли мы сильны, что можем отказаться от любви? Настолько ли мы свободны, чтобы отвергнуть законы свободы? Никто не понимал моих вопросов в этом царстве кисельных рек и молочных берегов, в этом кажущемся мире благоденствия. В своих картинах я безжалостно обнажал современность, все ее муки, все разбитые сердца, то, что они называли совместной жизнью. Закрыв глаза, они стремительно неслись за благами, предложенными рекламой, а в это время их дети, их продолжение, затерянное в пустыне, погружалось в миражи ада.

Чего добились мы, обретя мир, в котором каждый стремится вскарабкаться на подмостки, постоянно быть у всех на виду; мир, в котором каждый считает себя властелином? Этот мир питает ненависть Ники. Вернее, он производит ее ненависть. Я часто задавался этим вопросом, подозревая, что жестокость Ники — лишь отголосок иной, скрытой жестокости, прячущейся в сухих листьях, что устилают леса наших комплексов. Ника вела себя так, как будто бы я ее публично раздел, даже хуже, как будто бы я лишил ее девственности на виду у целого мира. Она не могла вынести спектакля придуманного ею самой унижения. Ему она противопоставила спектакль неутомимой мести, она мечтала раздавить меня каблучком, как ядовитую сороконожку.

Однажды я стал свидетелем похорон на острове Гаити. Вдова, окруженная многочисленными чадами и семьей усопшего, рвала на себе волосы, выла от горя и умоляла небеса вернуть ей мужа. Порой она обращалась к тем, кто сгрудился по сторонам дороги, ведущей к кладбищу, вопрошая их о том, что с ней станется. Она показывала на своих сироток. Она молила быть милосердными к детям. Но чем дальше продвигался кортеж, тем сдержаннее становились ее рыдания. В какой-то момент она принялась поносить умершего мужа. Она называла его трусом, бросившим ее в этом котле с бурлящей вокруг жизнью. Она обвиняла его в эгоизме. Ему так хорошо там, где он сейчас находится, не чувствуя ни зноя, ни холода! Она оскорбляла покойника, бросая на гроб самые страшные проклятия. Подлец! Мерзавец! Тряпка! Кретин, не способный обмануть смерть! Забывший собственных детей! Обманувший мои надежды! Предатель! Предатель!

Эта сцена еще долго стояла у меня перед глазами, ведь никто, кроме вдовы, не произнес дурного слова в адрес покойного. И я понял: несчастная женщина ругала не своего почившего мужа, а эту сволочную жизнь, сделавшую ее вдовой. Она не выплескивала накопившееся горе, но выступала против несправедливости, показывая всей Вселенной, что не смирится с судьбой. Она сочувствовала самой себе!

Я вспомнил день, когда Бете потерял свою жену. Запоминающийся день, такая шумиха разгорелась вокруг похорон женщины!

Бете, смешной человечек, прозванный за малый рост «Маленький боб», нашел в себе силы вскарабкаться по общественной лестнице и занять определенное место в этом мире. А ему потребовалось много сил, так как фея-жизнь при рождении не преподнесла ему ни единого подарка. У него не было ни красоты, ни богатства, ни образования, ни прошлого, ни будущего. Лишь две пустых руки, пустых, как беззубый рот! Лишь сноровка пересмешника, упорхнувшего от охотника, да хорошо подвешенный язык! В общем, у него не было ничего!

Значительно раньше, чем его сверстники, он покинул жалкую лачугу своей мамаши и отправился познавать большой мир. Он перебивался случайными заработками, преодолевая неудачу за неудачей. Измерив длину всех улиц в своем городке, он тайно пробрался на корабль, перевозивший бананы, и отправился в Париж, твердо решив проделать еще одну дыру в этом гигантском сыре. И он прогрыз свою дыру, после чего загремел в тюрягу, где открыл для себя бесконечность человеческих душ и характеров. Тюрьма стала его первым университетом, в котором он изучил изнанку человеческих нравов, познакомился с самыми черными мыслями, столкнулся с обманом, трусостью, гордыней и с другими низостями, что таятся в этом крошечном мешке с костями, называемом «человеком». Он встретил также людей блистательного ума, с характерами твердыми, как сталь, обладающими удивительной силой и не признающих ни веру, ни закон. Он понял, что все опирается на силу и тот, у кого нет силы сильных, вынужден страдать или изобретать свою собственную придуманную силу. К концу заключения Бете стал блестящим комедиантом, умеющим посмеяться над собой. Он вышел из тюрьмы без единого франка в кармане, но с кучей идей в голове. Он решил стать артистом и выплеснул в песни весь свой опыт иммигранта и собирателя оскорблений. Немножко негритянского, немного обезьяньего и человек с кокосовых пальм посередине! Он так много страдал, что смог передать (не без доли юмора) все прожитое не только им самим, но и тысячами его братьев и сестер. За довольно короткий срок Бете познал успех, пьянящую власть денег и легкий хмель славы. Взгромоздясь на здоровенные каблуки, как на ходули, он обольщал то высокую блондинку, то стройную рыженькую, то манекенщицу-брюнетку и появлялся с ними в обществе, не задумываясь о том, как забавно выглядит подобная пара. Его наряды, один эксцентричнее другого, помогали создать образ эдакого негритянского царька, разряженного в кусочки радуги. Чем ярче переливались цвета, чем сильнее блестели ткани, чем затейливей был на них рисунок, тем лучше он себя чувствовал. Он струился, как разноцветный флаг на ветру. Он просто купался в многоцветье клетчатых тканей. Его головные уборы, соединившие в себе все культуры мира, неизменно притягивали взгляды прохожих, которых он пронзал жарким взором или окликал повелительным надтреснутым голосом. Окутанный восхищением, любовью, праздником, Бете пребывал в нирване.

И вот совершенно внезапно он решил вернуться на родину. Увы, там он обнаружил общество, снедаемое противоречиями, подорванное наркотиками, исковерканное новыми обычаями, общество нищее и чванливое. Можно было сказать, что общество разлагалось, воняя, как тухлятина на солнцепеке. Бете припомнил былую бедность и пришел к выводу, что сегодняшнее общество сплошной показухи, как любая мишура, совершенно лишено достоинства. Стыд жег ему сердце, и крошка-певец решил отказаться от карьеры за морем, чтобы вновь поднять флаг упавшей мечты его родного края. Он попал на местное телевидение и начал цикл передач, посвященных «спасению африканского населения Большого Острова». По его мнению, все народы мира получили предназначавшийся им кусок пирога, обделенными остались лишь африканцы, и прежде всего те, кого вывезли на острова работорговцы. Глядя на Бете, который жестикулировал, вопил, выкрикивал, входил в раж, изрыгал, клеймил, обрушивался, громил пороки, хулил, оскорблял, унижал, воспитывал, сравнивал, осуждал, выносил приговор, увещевал, наставлял на путь истинный, зрители не могли оторваться от экранов телевизоров. Он так разительно отличался от всех остальных телеведущих, таких спокойных, уверенных, одеревенелых, пошлых, что не мог не вызвать любовь аудитории. Его зажигательные речи, летевшие с экрана, воспламеняли души людей, и телезрители ревели в восторге: «Аминь! Браво!» Так Бете стал гласом народа, гласом низов. Немного рассказчик, немного скоморох, немного пастырь, ведущий свои стада, он порой противоречил сам себе, забывал о том, что говорил ранее, вновь возвращался к оставленной теме, сбивался с пути, кружился в водовороте пустословия, прекраснодушных слов, излагал правду и полуправду, но каждое его слово внедрялось в головы людей десятью тысячами смерчей.

И вот однажды утром изумленные телезрители увидели на своих экранах не Бете, а его зомби. Помятое лицо, плохо выбритый подбородок, погасшие глаза и вялые речи. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что у ведущего неприятности. После каждой второй тирады Бете вздыхал, как усталый кит, или смотрел на часы, как человек, у которого прихватило живот. После двух или трех звонков в студию он приоткрыл завесу тайны. Его возлюбленная тяжело заболела и находится в больнице. На Бете обрушились потоки сочувствия и поддержки. Все последующие дни он подробно докладывал о самочувствии больной, никогда не забывая подчеркнуть необычайные достоинства Риты (так звали его любимую). В его речах она представала женщиной-солнцем, женщиной-цветком, женщиной-рекой, женщиной-радугой, женщиной-женщиной и женщиной-более-чем-женщина. Прирожденная рукодельница, образец рачительной хозяйки, она отличалась необыкновенной серьезностью и именно поэтому с презрением относилась к благам цивилизации, ценя душу мужчины, а не его кошелек. Истинная жена перед лицом Вечности! Естественно, она, как само совершенство, не могла не вызвать сочувствия у множества телезрителей.

Она находится в госпитале в Пуэнт-а-Питре[43]!

Ее должны перевезти в госпиталь Фор-де-Франса[44].

Ее перевезли.

Врачи бессильны!

Она умрет! Она умерла!

После смерти возлюбленной Бете первым делом затевает грандиозный скандал, отказываясь платить за перевозку тела усопшей на родину. Он ведет борьбу с директором госпиталя, с авиакомпаниями, с похоронными агентствами, с самим дьяволом и его рогами и в конце концов побеждает. Тело бесплатно перевозят на остров в закрытом гробу. После этого Бете вступает в следующий этап борьбы. Он требует, чтобы ему дали разрешение вскрыть гроб и убедиться, что там действительно покоится тело его любимой, а не какие-нибудь камни. С этого момента дело принимает новый оборот. Публичное мнение раскалывается, люди делятся на два враждующих лагеря: одни поддерживают требования Бете, другие выступают категорически против. Все дебаты освещаются телевидением, каждый пытается озвучить свои аргументы, причем порой абсолютно бредовые. Бете в сопровождении нескольких верных друзей атакует прокурора, представителей закона, похоронные бюро, префекта и других ответственных лиц, способных повлиять на решение вопроса. Каждый день телевидение сообщает, как подается очередной запрос, ходатайство, какие были даны ответы; репортеры подробно освещают все перипетии данной драмы. Ни одно телешоу не может сравниться с этой народной версией истории единоборства Давида и Голиафа. Телефонные звонки сотрясают студию. Люди протестуют против действий чиновников. Высокий суд, префект не желают вникать в доводы Бете. Выдержки из процессуального кодекса, тексты гражданского права, параграфы, абзацы! Постановили! Захоронить!

В день погребения, которое, конечно же, транслировалось по всем местным каналам телевидения, Бете не появился на поминальной мессе. Его искали у пирса, боясь, как бы он с горя не совершил страшного поступка. Его искали дома. Его искали напрасно. Священник затягивал службу, чтобы дать возможность несчастному проводить свою подругу. Народ преградил дорогу катафалку: он не сдвинется с места, пока не появится Бете. Он должен присутствовать на церемонии! Какие страсти! Репортеры воспользовались моментом, чтобы проинтервьюировать присутствующих.

Первым выступил мужчина с тоненьким голоском, очень гордый оказанной ему честью. Он припомнил их похождения с Бете в Париже. Их совместные прогулки. Подстерегавшие их трудности. Как они с честью выпутывались из этих трудностей. Он подчеркнул, что Бете всегда оставался истинным мужчиной, маленькой лодочкой, вышедшей на большую ловлю, добряк и искрометный ум! Он так и не ответил на заданный вопрос.

Пожилая женщина, прогуливавшаяся перед церковью, и вовсе заявила, что она не в курсе событий. Разве она не знает, что происходит нечто необычное? Нет. Нет! И вообще, по ее мнению, к чему весь этот переполох? Потом она застыла, как статуя, не произнеся больше ни слова.

Женщина среднего возраста, напялившая на себя шляпу с огромными полями, затянутая в облегающее платье, лицо припорошено пудрой, как мешок с цементом, бросилась к корреспондентам и зашлась в дифирамбах:

«Бете задал мужикам Большого Острова урок любофи! Именно так надо любить женщину, такая любофь и называется любофью! Жители Большого Острова, полюбуйтесь на эту находку! Повосхищайтесь им! Если бы я встретила такого кавалера, который любил бы меня такой любофью, я бы сказала ему „да“ всеми моими ногтями! Уй-уй-уй! Вот любофь, способная подняться на любую гору жизни! Я не представляю, какой чай она ему заваривала, когда была жива. Единственное, что я знаю, что я чувствую, что я прочувствую всеми моими внутренностями женщины, — это вкус этого чая любофи! Бете, я тебя обожаю! Я тебя обожаю, потому что ты показал и еще раз показал, как мужчина должен любить женщину! Я сама была знакома с одним…»

Другая женщина, подруга усопшей, вырвала микрофон из рук болтуньи.

«Месью, моя может говорить немножко-немножко? Моя считать месью Бете в очень права! Мы не знать, так как есть, вдруг мы хоронить каменюги! Надабна открывать гроба, и тагда мы узнать, не каменюги ли у него внутрях!»

Внезапно на площади перед церковью появился Бете в окружении сподвижников. Наступила полная тишина. На лице тень усталости, срывающийся голос, но мужчина, еще больше, чем обычно, походивший на упрямого матадора, потянулся к микрофону.

«Рита, перед Господом Богом, перед Святым Крестом, перед мужчинами и женщинами, собравшимися вокруг твоего гроба, перед всеми ними, моя дорогая, я хочу сказать: ты можешь гордиться тем, что с тобой рядом был мужчина, который умеет бороться. Я, Бете, заставил власти вернуть на родину твое тело. Я победил прокурора, победил префекта, победил закон, победил всех хитрых мангустов, что встали на моем пути. Я делал все это для нас двоих! Я вел себя как самец, маленький самец, великий самец. Никто с этим не поспорит! Я любил тебя великой любовью, и вот сегодня, когда ты умерла, они запрещают мне открыть гроб. Ну что ж, мне плевать на это. Пусть они делают все, что хотят! По мне, так пусть бросят этот гроб хоть посреди улицы. Возможно, тогда им все же придется его открыть. Я люблю тебя. Я люблю не твой труп! Камни или не камни, мне плевать на это! Делайте с телом все, что вам заблагорассудится! Лично я отправляюсь спать!..»

Что тут началось! Толпа взорвалась криками, все кинулись к Бете, чуть не задушив его. Каждый, в особенности женщины, хотели обнять, расцеловать героя. Наконец Бете удалось освободиться, и он улизнул тихонько, как мышка, на своих огромных каблуках.

Похороны продолжались, зрители у экранов телевизоров наблюдали, как суматоха постепенно сменяется чинным порядком.

Долго, очень долго, я искал смысл в этом странном спектакле, спрашивая себя, действительно ли именно такой и должна быть любовь. Не сумев разгадать загадку человеческих сердец, я выделил в этой тайне раздел: «сентиментальные карнавалы». Кто докажет, что Бете не стал его частью? Ника в свое время с удовольствием представляла мои похороны и заучивала роль безутешной вдовы, которой ей предстояло стать! Но нам не удалось снять совместный фильм; сами того не желая, мы стали актерами в дешевой драме под названием «Смерть грешника, или Забрасывание бабочек камнями». Самое грустное, что не я один был побит камнями. Мари-Солей по моей вине тоже досталось немало ударов…

Летите бабочки!

Летите на крыльях мира.

Если вам случится упасть,

пусть это будет дождь любви.

19

Мужчина дурной веры! Змея, ползущая по коже жертвы! Вы прекрасно знаете, что вы лжете. Или всякие глупости переполняют вашу бесстыдную голову. Я женщина чести, которых так немало на этой грешной земле. Я никогда не ступала по дурной дорожке, никогда не шла извилистыми путями. Ничего не ожидая от правосудия, которое является лишь жалкой пародией на самое себя, я разматывала цепь трагедии, которую вы сами выбрали. Я не обратилась в бегство и смело двигалась в ту сторону, куда вы меня направили. Как проста ваша невиновность! Она сверкает, как слизь улитки, но не стоит пугать слизь и яркую глазурь! Вы не стали жертвой чужой интриги, только своей собственной. Да, я развязала священную войну, я объявила джихад, ведь вы убили мою веру в солнечный свет.

Я сказала «да», выходя замуж, полагая, что вручаю свою судьбу достойному мужчине, готовому построить мост из света, мост, ведущий к самой смерти. Я вложила свою жизнь в вашу жизнь, как священник — просвирку причащающемуся. Я вывернула на ваш игровой стол мою душу, мои мечты юной девушки, все мои возможные жизни. А вы оказались расхитителем доступных женских прелестей, певцом лживых серенад, охотником за женскими юбками, демоном полудня и полночи. Не опускайте глаз! Извольте смотреть прямо на меня! У меня есть список всех ваших тайных вылазок, выкрутасов, грязных делишек, прыжков, достойных цирковой шимпанзе. Я выучила его наизусть! Я позволяла вам резвиться, как малому ребенку, во дворе школы во время большой перемены, но я всегда следила за временем, когда вы вновь должны сесть за парту. Это не было так легко, как кажется, и порой мне приходилось обнажать нож, раздавать подзатыльники, щедро сыпать ругательствами, и все для того, чтобы вытащить вас из зыбучих песков, в которых вы тонули. Не раз мне приходилось окатывать вас с ног до головы из пожарного шланга. Я делала это ради вашего и моего блага, вернее, ради чести нашей супружеской четы. Но вы никогда не знали значения слова «честь», вы никогда не желали быть скромным, а уж тем более — невидимым.

Вас видели везде, и до меня постоянно доходили грязные слухи, дырявившие мою кожу свинцовой дробью. Ты знаешь, роток — на замок! Но рты не приспособлены для замков. Во рту есть язык, а язык так любит уши, а у ушей, в свою очередь, тоже есть языки! Когда вы возвращались домой после очередного приключения, то мне, разгневанной, как самка бабуина, больше всего хотелось провернуть ваше паршивое тельце через мясорубку. Но я, наслушавшись лживых объяснений, предоставляла вам свое тело. Я отдавалась с диким неистовством. Так я хотела продемонстрировать вам, что остальные, все остальные, лишь жалкие тени, размытые и грязные. Пятна, которые легко вывести с помощью отбеливателя. Я встречала вас, как похотливого кота, еще воняющего всеми прелестями ночи. Знаете ли вы, господин Невиновный, чем пахнут бессонные ночи? У них запах псов, воющих на покойника. У них запах размытых звезд, взошедших на небосклоне тревоги. У них запах ожидания на стрелках часов. У них запах холодного ужина, который придется выкинуть на следующий день. У них запах мучительных раздумий и проверки веры. У них запах боли, которая растекается ядом по нервам. У них запах метлы, забытой перед дверями в безысходность. Мне ли не знать этот запах! А вы возвращались, окутанный ароматами женских духов, с маслеными глазами человека, перенасытившегося удовольствиями, со словами покаяния или глупого вранья. Вы украли у меня, месье, огромный кусок жизни… Порой, устав ждать на своем бессменном ночном посту, я оправлялась выслеживать вас у чужих квартир. Для этого мне было достаточно обнаружить вашу машину. Порой я блевала от омерзения. Ни одного совместного плана, проекта. Я так надеялась, что мы купим земельный участок, построим дом. А вы лишь сжигали мгновения жизни, оставляя меня подбирать холодный пепел. Остатки жара, обрывки чувств, крошки слов, кусочки эмоций, ничтожные осколки любви. Что я могла сложить из всего этого? Но ведь я складывала… Я боролась… Я пыталась поверить в вас… Вы требовали от меня любви матери, готовой простить любое прегрешение. Но я не была вашей матерью, я была вашей женой и матерью ваших детей. Вы осушили источник, и в нашей супружеской постели осталась только пыль ненависти.

Да, я ненавидела вас, потому что любила! Я ненавидела вас за то, что вы были аморфной массой, без совести, без сочувствия, без понимания; вы всегда торопились сотворить подлость. Вы были хрупким и пустым, как мыльный пузырь, выписывающий причудливые арабески в плоскости лет, легко кружащийся в воздухе, порхающий от одной к другой, и я была вынуждена постоянно следить за тем, чтобы этот пузырь не лопнул. Вы когда-нибудь подыскивали жилье для вашей семьи? Вы когда-нибудь выстраивали семейный бюджет? Вы когда-нибудь разрабатывали план нашей жизни? Вы когда-нибудь заполняли декларацию о налогах? Вы когда-нибудь записывали детей в школу? Вы когда-нибудь думали, как сэкономить лишний франк? Вы когда-нибудь готовили детей к новому школьному году, когда-нибудь организовывали семейный досуг? Это я, я одна за все боролась, все предвидела, все рассчитывала, обустраивала, заставляла крутиться волчок нашей жизни. Я одна! Вы утверждаете, что давали деньги. Но какие деньги? Деньги, обеспечивающие скромное существование, деньги, достойные вашей дурной веры, вашего эгоизма, вашей безответственности. Такое существование, как и вы сами, было обманкой для глаз, товаром низкого качества. Вы не были злым из-за злобы, таящейся в вашей душе, вы были злым из-за вашей хронической безалаберности, из-за вашего нежелания стать достойным и уважаемым мужем. А мне так хотелось уважать вас, но я не могла этого сделать, потому что вы сами себя не уважали. О, как вы сегодня плачетесь из-за моей жестокости! Вы умеете жалеть себя. Вы умеете быть очаровательным, как паж королевы. Да, я могла получать целые тонны цветов. Вернувшись домой, я могла увидеть роскошно сервированный стол. Вы готовы были разориться в день моего рождения. Вам нравилось выглядеть роскошным. Порой вы разыгрывали изысканность принца. Вы одаривали меня сокровищами чувственности. Можно сказать, что очень странным образом, но вы всегда были верны мне, ведь для вас я оставалась гаванью, опорной мачтой, началом и концом, алтарем, Пресвятой Богородицей, доброй надеждой, жандармом, пожарным, цветком и звездой. Вы великолепно умели жить полной страстей жизнью, но вы никогда не могли освоить профессию мужа. Неуправляемый, непредсказуемый, фантастический, вы двигались как дикий кот, подчиняясь только инстинктам. В этом заключался ваш шарм, в этом заключалось ваше несчастье. Я ненавижу вас за то, что вы перекрыли мне кислород, саботировали мою веру, заставили меня отречься от вас и от себя. Что вы сотворили со мной, месье? Вы превратили меня в ненависть во плоти!

А затем вы ушли. Я могла бы сказать: «Счастливого плавания!» Долго, очень долго я надеялась избавиться от вас, я лелеяла эту мечту. Я должна была чувствовать себя свободной от вас. Но вы стали мужчиной, которого я всегда ждала и которого уже не надеялась увидеть. Этот мужчина все это время прятался в глубине вас. Он никогда не показывался. Я напрасно выискивала его. Вы обнаружили его перед другой, оставив мне пустую оболочку, как бабочка оставляет свой кокон. Вероятно, вы считаете, что я не достойна вас. И я ощутила себя униженной, растоптанной. Или же всю жизнь вы играли циничный фарс. Или же вы отказались, неизвестно по какой причине, подарить мне уважение, которого я достойна. Или же вы вообще никогда не любили меня. Вы любили себя больше, чем меня! А ее вы полюбили больше, чем себя! Вот в чем состоит ваше преступление! И это преступление полностью ложится на ваши плечи, потому что я появилась в вашей жизни не в тот момент. Кто последовательно создавал вокруг вас тот внешний хаос, который сегодня превратил вас в известного художника? Кто собирает урожай? Я не стремлюсь заполучить ваше тело, я хочу вернуть мои права. Право не быть вышвырнутой из вашей жизни, как шелудивая собака. Право на признательность. Право получать прибыль от ваших дел (вашей любви?), чтобы опять встать на ноги. Право не страдать оттого, что я потеряла вас. Вам надо сделать всего лишь один жест, месье, сказать всего лишь одно слово. И не суд должен делать это. Я не прошу вас вернуться, я умоляю вас вернуть мне честь и достоинство. Как? Я не знаю. Я не желаю знать. Ожидая, пока вы найдете решение, я использую то оружие, что вы мне оставили. У вас не будет жизни, пока я буду пылать стыдом брошенной женщины. У нее не будет жизни, пока она остается моим бесчестьем. Не будет ничего, кроме ада для нас всех. Ад! О, как хорошо я с ним знакома! Вы надеетесь, что я удовлетворюсь очередным мужем, что новый мужчина станет для меня утешением. Ошибаетесь! Я хочу жить, хочу страдать, хочу любить. Верните мне мое сердце, месье! Я не могу покинуть порт. Я жду, как истинная и преданная жена моряка. Я жду с терпением лисицы в засаде. Я жду с ненавистью королевы, свергнутой чернью.

Я карабкаюсь, ступенька за ступенькой, по лестнице правосудия, но никакой суд не сможет утолить моей жажды. Моя жажда сродни жажде верблюда, бредущего по бескрайней, выжженной солнцем пустыне, где встречаются лишь обманчивые, окутанные кровавым мерцанием миражи да дрожит воздух над могилами. Видения смерти, как стервятники, стоят у меня перед глазами. Я слышу звон погребальных колоколов. Они гудят и уносят меня к великолепным видениям торжества траура без конкретного места захоронения. Вы не достойны могилы честного христианина, я хотела бы, чтобы на вашем трупе устроили пир навозные мухи. Я бы смеялась, хлопая ладонями-цимбалами в ритм заупокойных молитв. Вы увидите. Ничего страшного. Лишь следы моих укусов на самых интимных местах вашего тела. Эта смерть, ваша смерть, будет принадлежать только мне. Навсегда…

Слышали ли вы, месье, историю одной замужней дамы, чей сад покинул супруг, направив стопы к другой женщине? Но брошенной жене удалось втереться в доверие к своей сопернице, и как-то раз она пригласила ее прогуляться по пляжу. Здесь она затеяла ссору, оскорбила разлучницу и накинулась на нее с кулаками, а затем нанесла смертельный удар ножом. Тело она решила сжечь в полях сахарного тростника; привязала убитую тросом к своему автомобилю и поехала в сторону города. Через несколько километров трос лопнул. Женщина, не подозревая об этом, продолжила свой путь. Вернувшись домой, она призналась бывшему мужу в своем преступлении. Мужчина сначала не поверил, но через несколько часов об ужасной трагедии передали по радио. Тогда он заявил в полицию. Все, кто слышал эту историю, содрогнулись от ужаса! Я же хочу задать всего один вопрос: за сколько миллионов брошенных женщин она отомстила?

Я знаю, что моя борьба не имеет смысла для вас, ведь я не стремлюсь завоевать вас вновь. Я просто пытаюсь восстановить саму себя. Иногда я уже сама не понимаю, чего я хочу. Слепая, как сама судьба, я танцую. Вы ведь раньше любили танцевать? Ну вот, я танцую безысходность… В полном одиночестве. Я танцую печальное танго брошенной женщины. Я танцую на углях солнца, на лезвиях разлуки, на танцплощадке грустных мыслей, грустных, как увядшие цветы. Я танцую, честное слово, я хорошо танцую танго ненависти!

Абитюе

Капестер Бель-О, Гваделупа 7 октября 1998

Примечания

1

Один для другого! (креол.). — Здесь и далее прим. пер.

2

Открой (креол.).

3

Мне (креол.).

4

Сезар Эме — мартиникский писатель; пишет на французском языке.

5

Глиссан Эдуар — мартиникский писатель; пишет на французском языке.

6

Корэй Рене — мартиникская киноактриса.

7

Кюльтье Мариус — мартиникский музыкант.

8

Женщина на стороне (креол.).

9

Марионетки (креол.).

10

Беханзин — король Дагомеи (ныне Республика Бенин), проводивший упорную борьбу против французских колонизаторов. — Прим. ред.

11

Ничего (креол.).

12

Женский половой орган (креол.).

13

Гуайява — тропическое вечнозеленое дерево семейства миртовых с кисло-сладкими сочными и ароматными плодами. — Прим. ред.

14

Фарандола — провансальский быстрый круговой танец. Здесь: сплетение. — Прим. ред.

15

Проститутки, обслуживающие клиентов на борту яхт и катеров (креол.).

16

Пикассо Пабло Руис — испанский художник, основоположник кубизма. — Прим. ред.

17

Магритт Рене Франсуа Гислен — бельгийский художник-сюрреалист. — Прим. ред.

18

Шагал Марк Захарович — европейский художник-авангардист белорусского происхождения. — Прим. ред.

19

Кинг Мартин Лютер — американский общественный и политический деятель; яркий оратор, лидер ненасильственного сопротивления расизму. — Прим. ред.

20

Дэвис Майлз — американский джазовый музыкант, трубач. — Прим. ред.

21

Пруст Марсель — французский писатель-модернист. — Прим. ред.

22

Загадка (креол.). (На Антильских островах, когда сказочник рассказывает сказку, он вначале, чтобы привлечь внимание публики, загадывает коротенькую загадку.)

23

Дельгре Луи — борец за свободу Мартиники и Гваделупы, сражавшийся против англичан.

24

Острова Мари-Галант, Святых, Святого Мартина входят в состав Гваделупы.

25

Джарретт Кейт — американский джазовый музыкант. — Прим. ред.

26

Синкопа — смещение ритмического ударения с сильной доли такта на слабую. — Прим. ред.

27

Заочно (лат.).

28

Сладкая жизнь (итал.).

29

HLM — государственное жилье с невысокой квартплатой.

30

Бамбук, Трезор, Мари Жо Перек, Лаура Флессель, Англома, Тьерри Анри, Лилиан Турам — французские спортсмены, выходцы из Гваделупы.

31

Анс-Бертран — французская коммуна в Гваделупе.

32

Горэ — остров близ Сенегала, перевалочный пункт работорговли.

33

Беке — потомки белых эмигрантов; представители гваделупской элиты. — Прим. ред.

34

Медиум, колдун вуду (креол.).

35

Жу — крепость-тюрьма на границе Франции и Швейцарии.

36

Папа Док — прозвище Франсуа Дювалье, президента-диктатора Гаити, чью власть поддерживали отряды тонтон-макутов; он считался сильнейшим колдуном вуду.

37

Квай — река в Таиланде.

38

Холидей Билли — американская джазовая певица.

39

Сэчмо — прозвище Луи Армстронга, американского джазового певца.

40

Телониус Монк — американский джазовый композитор и пианист.

41

Мулета — ярко-красная материя, которой тореро дразнит быка.

42

Мама уважает папу, папа уважает маму (креол.).

43

Пуэнт-а-Питр — город, основной хозяйственный центр французского владения о. Гваделупа.

44

Фор-де-Франс — город на о. Мартиника.

Content

Эрнест Пепин
ТАНГО НЕНАВИСТИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания