Юрин Александр

Обретение

Александр Юрин

Обретение

Мальчик скользнул лучом карманного фонарика по кирпичной стене. Затем осветил сводчатый потолок. На него взглянули грустные лица. С нимбами над головой, в церковных одеждах. Некоторые держали на руках младенцев, другие — кресты с распятым Христом. Их тела и одежды покрылись бахромой отслаивающейся краски. Кожа потрескалась. Взоры поблекли. Чуть в стороне резвились дельфины. Точнее не резвились: просто плыли в неизвестность, утягивая за собой остальное скопление. Вокруг царили чёрные звёзды. А на границе света и тьмы повисла маленькая жёлтая звёздочка, будто искорка. Хотя нет, не повисла. Её держал на руках тонконогий мальчишка. Держал так, словно пытался от чего–то защитить — прикрывал свободной рукой.

Мальчик попятился. Уткнулся спиной в противоположную стену. Замер. По плечам скользнул нестерпимый холод. Кожа покрылась мурашками. Но мальчик всё равно не двинулся с места. Он понял, что отец оказался прав. Это был вовсе не обычный монастырь, как думали многие «слепцы». Это было что–то другое. И это нечто прибыло извне.

Мальчик вздрогнул. Осветил мрачный туннель. Он не помнил, откуда пришёл и где остался спасительный выход… где остался отец.

«Есть ли этот выход? Путь обратно?..» — пронеслось в голове и тут же исчезло в сгустившейся мгле.

Мальчик понурил голову. В груди нарастала паника. Однако сознание было ещё светлым. Кем бы ни были демоны, засевшие внутри, они пока ещё не победили.

Мальчик дотронулся до груди. Ощупал ямочку чуть выше пупка. Шмыгнул носом. Он не желал плакать, но на глаза всё равно выступили слёзы. Нет, не от страха сгинуть в тёмных катакомбах. Он испугался за родителей и брата. Какого будет им смириться с утратой? С потерей близкого человека… Да какое там — родного! Понятно, что негоже так думать, но что–то другое на ум просто не шло.

Пол под ногами чуть заметно вздрогнул.

Мальчик поёжился. Присел. Коснулся пыльной поверхности… Пол словно ответил на это его прикосновение: заново содрогнулся.

Совсем рядом послышался шорох.

— Папа?..

Мальчик тут же осветил пространство: сначала правую часть туннеля, затем левую. Ничего.

— Кто здесь? — спросил он дрожащим голосом.

Его плеча что–то коснулось.

Мальчик вскрикнул. Отскочил в сторону. Тут же обернулся.

Перед ним стоял монах. Коричневая туника подпоясана светлой бечёвкой. За плечами свисает капюшон. Ступни ног, не смотря на низкую температуру, обуты в кожаные шлёпанцы. Монах сжимает в одной руке огарок свечи — другая висит вдоль тела, словно хлыст, — и смотрит буквально в упор грустными глазами. Совсем как у тех, что навечно застыли на сводчатом потолке.

— Кто вы? — спросил мальчишка севшим голосом, силясь угомонить разошедшееся в груди сердце.

Монах не ответил. Он протянул свободную руку, разжал кулак. На ладони лежал сложенный перочинный нож…

Мальчишка было отдёрнулся, но как только понял, что это такое, тут же подался всем телом вперёд, позабыв про недавний страх.

— Папин! Вы его видели? Вы знаете, где он? С ним всё в порядке?.. А вы можете отвести меня к нему? — Вопросы рождались в голове сами собой — мальчик говорил на едином порыве. Так случается, когда отчаявшееся сознание вновь обретает веру. Точнее надежду. Пусках тонюсенькую, но всё же надежду. Потому что без последней жизнь утрачивает всяческий смысл.

Когда вопросы иссякли, мальчик вдохнул полной грудью — воздуха в лёгких совсем не осталось. Сердце вновь ухало под левой лопаткой, но теперь уже совершенно по иной причине. Это было возбуждение. Предчувствие скорого счастья.

— Можно? — спросил мальчик, протягивая пальцы к такому родному предмету — им папа обычно разгребал мелкие камешки или счищал с древних стен вековую пыль. Папа был археологом. Он исследовал покинутые города и странные места. Мальчику не понравилась то, как он подумал о папе в прошедшем времени… Но он поскорее отогнал нехорошие мысли прочь. Его дрожащие пальцы нависли над ножиком. Если смотреть со стороны, то это выглядело, как если бы какой–нибудь заносчивый мальчишка пытался стянуть понравившуюся ему вещь из рук задремавшего человека. Но наш мальчишка был не таким. Его влекло вовсе не озорство. Хотя и последнее было свойственно. А как иначе, когда есть брат, тем более, двойняшка! Однако озорство не выходило за рамки дозволенного, ограничиваясь уличными салочками, запусками воздушного змея и гоняньем мяча во дворе. Но всё же, в большей степени, мальчишке нравилось вникать в тайны прошлого. Неизведанные места, загадочные постройки, древние цивилизации, что оставили после себя заброшенные города, — это привлекало куда в большей степени, нежели всё остальное! А как иначе, когда рядом такой папа?..

Монах кивнул.

Мальчик не смог сдержать радостного возгласа. Он схватил ножик и прижал тот к груди. Под ямочкой разлилось живительное тепло. Ножик был словно заряжен папиной любовью и, оказавшись в светлых руках сына, тут же отдал всё накопленное тепло.

Мальчик глянул на монаха широко раскрытыми глазами.

— Так вы отведёте меня к папе? — спросил он, чувствуя как горят уши. Было немного неловко за проявленные чувства. Ещё так сразу же просить незнакомого человека о помощи. Вдруг у того есть дела куда поважнее, чем вести потерявшегося мальчишку к отцу. Или, может быть, он просто нашёл ножик, который отец случайно обронил, занятый исследованием катакомб… Мальчик почувствовал медленно нарастающую тревогу. Последняя походила на яд паука, что злобный палач впрыснул в тело своей обречённой на верную смерть жертве. Постепенно находящий дурман, слабость в конечностях, путающиеся мысли…

Монах так ничего и не ответил. Лишь встал к мальчику вполоборота и поманил за собой свободной рукой.

Оцепенение тут же исчезло. Яд сменился сочным нектаром, а ноги сами собой понесли поющее тело вслед за проводником.

Монах подошёл вплотную к стене. Мальчик — следом. Тут оказалась небольшая ниша — странно, что он не заметил её раньше. Хотя вовсе и не странно. Последнюю часть своего пути, перед встречей с монахом, мальчик испытывал совершенно иные чувства. Он смирился, с тем, что больше уже не прикоснётся к родным, не увидит света. Естественно, он тут же «ослеп», утратил истинный путь.

Монах дотронулся до выпуклости слева от ниши. Щёлкнуло. Часть стены отошла в сторону, освобождая проход, скрытый в стене. Пол под ногами вздрогнул.

Мальчик вновь не сдержал возгласа удивления.

Монах обернулся и жестом призвал к тишине.

Мальчик прижал руки ко рту. Ножик звякнул о пол и растворился в сгустившейся тьме. Мальчик не сразу сообразил, что та же участь постигла и фонарик. Луч света погас — видимо вылетели батарейки. Мальчик промычал что–то нечленораздельное и рухнул на колени. Ножик он всё же нашёл. Да и фонарик отыскался. А вот батареек и след простыл. Ещё бы, наверняка раскатились по всем углам, так что теперь вовек не сыскать.

Мальчик закусил губу, не зная, как быть. В отчаянии, оглянулся. Монах ждал в проёме. Мальчик недолго терялся в раздумьях.

«Раз монах меня ведёт, значит папа где–то поблизости, а в этом случае, фонарик мне больше не потребуется».

Мальчик поднялся на ноги, быстренько отряхнул колени, распихал вещи по карманам и шагнул к монаху. Тот посторонился, пропуская своего провожатого вперёд. За дверью царил приглушённый свет. Монах шагнул за мальчиком и сразу же задул свечу. Проём за его спиной закрылся.

Мальчик огляделся.

Вдаль уносился проход метра два в высоту и полтора в ширину. Сводчатый потолок, только без рисунков и сильно закопчённый, напоминал предгрозовое небо, на котором играют блики далёких зарниц. На ровных кирпичных стенах, через определённое расстояние, были закреплены декоративные канделябры в виде львиных голов. В их чугунных зевах чадили сальные свечи. С канделябров прямиком на пол свешивались вязкие капли. Они словно раздумывали, стоит ли срываться в бездну или же насладиться последними секундами бытия ещё хоть сколько–нибудь долго. Жидкость вдоль стен напоминала застывшую кровь.

Мальчику сделалось немного не по себе. Ощущений добавил запах горелого сала.

Монах выступил из–за спины. Направился вперёд уверенной походкой. Снова незримым жестом поманил за собой.

Мальчик повиновался. А чего ещё оставалось делать? Обратного хода нет. Тем более, где–то там, впереди, его дожидается отец. Так что тут один вариант: либо пан, либо пропал.

Мальчик вдохнул глубже и направился следом. К его величайшему изумлению оказалось, что между канделябрами находятся двери. Множество деревянных дверей, запертых на навесные замки. Самые обычные, какие висят на деревенских сараях. Хотя кое–где замки всё же отсутствовали…

Мальчик кое–как преодолел нестерпимое желание заглянуть за одну из незапертых дверей. Ведь отец мог находиться именно там! Но нет же! Конечно нет. Отец там, куда ведёт молчаливый монах. Вне сомнений! Нужно просто преодолеть себя и двигаться вперёд.

«Вдруг это просто испытание, рассчитанное на мою сознательность? Возможно, только так можно заново обрести утерянное счастье! — Мальчик расплылся в довольной улыбке. Ещё бы, он только что сам, без посторонней помощи, додумался до высшего естества! До истины, что раньше и носа не высовывала. — Эх, жаль папа далеко и не может услышать этих моих мыслей…»

Мальчик уткнулся в спину замершего монаха и принялся тереть отбитый нос. Закапало… Вод ведь некстати!

Монах молниеносно схватил мальчика за подбородок, задрал голову вверх, так чтобы кровь лилась в горло. От неожиданности мальчик чуть было не поперхнулся. Дыхание перехватило, а глаза полезли из орбит. Показалось, что сейчас наступит самое страшное…

Мальчик, через силу, принялся глотать кровь. По раскрасневшимся щекам скользнули слёзы. Мальчик всё же перевел дух и попытался рассмотреть лицо монаха. Рассмотрел. На том застыла маска истинного ужаса. Монах качнул головой. Приподнял подбородок и указал свободной рукой на собственный нос: мол, понимаешь?

Мальчик ошеломлённо кивнул.

Рука с подбородка тут же исчезла. Монах медлил, проверяя правильно ли спутник понял его. Мальчик не шелохнулся: так и стоял на полусогнутых с запрокинутой головой и, в свою очередь, не спускал взгляда с монаха. Он ничего не понимал. Сердятся ли на него или же просто чтут порядок… Хотя какой тут порядок, когда повсюду лужи и смрад от застывающего сала. Тогда в чём же дело?

Мальчик вздрогнул. Его осенило. Если в коридоре появится запах крови, его непременно что–то учует… А тогда — быть беде.

Мальчик машинально глянул вниз: вдруг чего капнуло…

Монах прожёг испепеляющим взглядом: нельзя!

Мальчик вытянулся по стойке смирно.

Монах одобрительно кивнул. Повернулся к одной из дверей и принялся рыться в полах туники.

Мальчик изучал цементные швы. Он боялся думать. Размышлять на счёт того, чего так сильно испугался его проводник. Как нельзя кстати, его взор наткнулся на засаленную табличку с трудно читаемым текстом. Мальчик осторожно — чтобы не потревожить занятого поисками ключа монаха — шагнул к стене. Тут присел и глянул снизу–вверх. Руки он держал перед собой ковшиком, на случай, если что.

Годы сделали своё дело. Тем более, табличка была выбита не то на куске застывшей глины, не то в слабом растворе цемента, так что тут и папа бы голову сломал. Но кое–что прочесть было всё ещё можно.

— «Ад преисподней пришёл в движение ради тебя, чтобы встретить тебя при входе твоём…» — Мальчик сглотнул ком, подкативший к горлу. Забегал зрачками по расплывшимся строчкам: — «В преисподнюю низвержена гордыня твоя со всем шумом твоим; под тобою подстилается червь, и черви — покров твой…» «А говорил в сердце своём: «Взойду на небо, выше звёзд Божьих вознесу трон свой, и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему…»

Мальчик чуть было не сел, но монах вовремя подхватил его под руку. Подтянул ближе. Указал пальцем на табличку, затем обвел свободной рукой коридор и мотнул головой.

Мальчик, стуча зубами, кивнул.

Монах проверил, остановилось ли кровотечение. Удовлетворённо кивнул, но так и не отпустил. Подтащил к двери и принялся греметь связкой ключей.

Мальчик, между делом, осмотрел стену. Странно, но всё по–обычному — никаких потаённых механизмов. Мальчик потерял к стене интерес и шёпотом спросил:

— А про кого там написано?

Монах стиснул руку мальчика, да так, что тот чуть было не заверещал. Однако вовремя опомнился и поспешил ослабить хватку.

— Да кто вы такой? — обиженно проскулил мальчик, потирая ноющее предплечье. — Вы действительно знаете, где мой папа? Или только прикидываетесь?..

Мальчик прекрасно понимал, что сморозил глупость. Если монах преследует свои потаённые цели, то так он это и рассказал какому–то там мальчишке, потерявшемуся глубоко под землёй.

От былого веселья тут же не осталось и следа.

— Знаешь или нет?! — хищно спросил мальчик, отступая назад и думая, как так лучше вывернуться.

Монах обернул к нему своё усталое лицо. Убрал руку. Кивнул.

Мальчик топтался на месте, как помятый в бою петушок. Ему было стыдно. Вот ведь недотёпа окаянный — ему помогают, а он ещё шерсть дыбит.

— Простите, — он не хотел в добавок ещё и шмыгать носом — это уже чересчур, не так много он и натворил, — но как–то само по себе вышло. Спонтанно.

Монах всё так же молча отвернулся. Щёлкнул замок. Скрипнула, отворяясь, дверь. Монах, как и в прошлый раз, пригласил мальчика войти первым.

Мальчик кивнул и пошёл в тёмный провал.

Монах огляделся по сторонам, словно чего опасаясь, и шагнул следом. Напоследок он затёр носком сандалии в грязь капельку крови. Та блестела в чёрном скоплении, словно искорка, выдавая себя.

Искры не стало.

Дверь захлопнулась, и спустился абсолютный мрак. Мальчик вытянул перед собой руки, боясь на что–нибудь наткнуться. Однако буквально тут же за спиной заиграло пламя. Мальчик обернулся. Монах каким–то непостижимым образом зажёг свечу и теперь продвигался вдоль обшарпанной стены вглубь комнаты. Мальчик оглянулся по сторонам. Это была даже не комната… и не комнатушка — жалкая лачуга, в какой коротают свой век монахи–послушники.

Аскетизм прослеживался во всём. Хотя понятие «всё» сводилось лишь к двум предметам интерьера: деревянному столу и застывшей поодаль табуретке. На столе стояла крохотная лампадка — именно к ней и направлялся монах. В тёмном углу проступили очертания плошки и кружки. У противоположной стены, на полу, валялась охапка соломы. Больше ничего — как мальчик не силился разглядеть, крутя головой по сторонам.

Монах, тем временем, запалил лампадку и бережно задул свечу. Пламя под закопченным стеклом принялось резвиться, словно желало во что бы то ни стало разглядеть прибывшего гостя. Запахло горелым маслом. Стены надвинулись. Потолок опустился.

Мальчик невольно втянул голову в плечи. Было как–то не по себе. Слишком тесно и душно. Он не понимал, как в подобном месте можно вообще жить. Тем более годами.

Монах подошёл и жестом приказал сесть. Мальчик повиновался. А что ещё делать — в гостях не принято отказывать. Табурет жалостливо скрипнул, словно на нём век никто не сидел.

Монах тенью скользнул к вороху соломы. Наклонился и принялся шарить в ней руками: по всему, что–то искал. Лачуга наполнилась запахом прелости.

Мальчик чихнул. Звонко, по–мальчишечьи. Тут же прижал пальчики к губам. Кто его знает…

Монах поднялся. Спрятал под подол маленький томик. Приказал жестом ждать: указал на мальчишку, потом на табурет.

Мальчик кивнул.

Монах приблизился и пододвинул к мальчику кружку. Потом развернулся, обдав запахом сырости, и направился к выходу.

— Вы за папой? — Мальчик сам не понял, как фраза слетела с губ.

Монах обернулся. Помедлил. Кивнул.

— А можно мне с вами? — Мальчик проглотил гордыню. — Страшно.

Монах отрицательно качнул головой. Потом обвёл лачугу стремительным взором и снова качнул головой.

— Тут не опасно… — не то спросил, не то констатировал данность мальчик.

Маннах снова кивнул. Решительно распахнул дверь и вышел.

Мальчик услышал, как щелкнул, закрываясь, замок.

«Вот и всё… доигрался!» — Стены заплясали вокруг в невообразимом танце, а потолок и вовсе коршуном рухнул вниз. Под соломой зажглись два уголька…

Мальчик зажмурился. До боли стиснул зубы, сжал кулачки. Выдохнул… Потом всё же открыл один глаз. Ничего. Известно дело: у страха глаза велики. Мальчик подождал, пока не успокоится в груди сердце, потом заново оглядел лачугу. Ничего не прибавилось и не убавилось тоже.

Кружка. Мальчик вспомнил, как его мучает жажда… ещё этот противный вкус крови. Вкус крови… Чего же так испугался монах? Что тут так не равнодушно к крови? Внутри самого святого, что есть на земле, внутри храма Господа нашего бога!..

Мальчишка схватил кружку и принялся жадно пить огромными глотками. Вода стекала по подбородку, булькала по глотке, наполняла желудок… Мальчик замер.

«А вдруг яд?! — Сознание обожгла очередная вспышка страха. — Да ну… Нет. Зачем тогда всё это представление? Легче уж там, в туннеле. Подкрался сзади и того… Хотя не так всё просто! Тогда жертву нужно тащить в логово на себе. А тут как просто: ягнёнок самостоятельно добрёл до хлева, под сводом которого расположена самая настоящая скотобойня! И ножичек тоже причём!.. Поманил и полдела сделано! Сейчас нахлынет хищная свора и начнётся… сатанинский пир».

Мальчик выронил кружку. Та грохнулась об пол и отскочила в солому. Мальчик вздрогнул. Машинально шагнул к куче. Присел, пошарил руками. Вот оно! Он сжал пальцы и потянул руки обратно…

Но это была не кружка. Древний свиток с печатью, опоясанный влажной бечёвкой. Мальчик сам не понял, что такое творит. Руки действовали механически, сами по себе. А глаза зрели в поисках истины.

И они узрели писаный пером текст:

«И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от Бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть Диавол и Сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобождённым на малое время».

Мальчик выронил свиток и отшатнулся назад. Потом всё же совладал с собой: потянулся к страшному посланию, силясь унять дрожь во всём теле. Он в который уже раз спрашивал у себя, что всё это значит. Спрашивал, но не мог дать однозначный ответ ни на один из имеющихся у него вопросов. Что именно искал его отец вот уже не первый год? Верит ли он сам в то, что ищет? Верит ли, что действительно найдёт?

«А может… — Глаза мальчика округлились. — Что если уже нашёл… Или наоборот, Оно нашло отца… Оно, запертое под печатями».

Мальчик поскорее свернул свиток и опоясал его бечёвкой. Кое–как пристроил на место печать. Сунул свёрток обратно в солому. Подобрал оброненную кружку. Встал, поставил ту на стол, а сам плюхнулся на кряхтящий табурет. Испуганный взор мальчика упёрся в стену. На той проступили непонятные символы и строки. Было очень похоже на японские иероглифы, только однотипные, словно кто–то неимоверно терпеливый изо дня в день вычерчивал на крошащейся извёстке одну и ту же фразу.

Мальчик побледнел. Он понял, что это вовсе не иероглифы. Это самый обычный календарь. Календарь, составленный из вертикальных чёрточек, что обозначали дни недели, которые пересекала отчаянная диагональ. Это был календарь узника, вынужденного коротать под сводами темницы отмеренный ему срок.

Мальчик пригляделся и обомлел. Стена целиком была усеяна чёрточками… как и противоположная… что и две другие…

Мальчик ходил вдоль стен и понимал, что сходит с ума. Монах провёл тут тысячелетия, как бы дико это не прозвучало. Он томился под землёй веки вечные. Возможно, именно по этой причине и утратил речь.

«А что если и разум?! — Мальчик вернулся к столу, сел и принялся раскачиваться из стороны в сторону, держась руками за край табурета между разведёнными ногами. — Ведь нередко безумцы совсем не говорят, а если говорят, то несут несусветный бред. Вдруг монах вовсе и не видел отца. Вдруг ему это просто пригрезилось. Ведь именно я завёл речь об отце первым, а монах мог просто домыслить… Стоп! Безумцы не могут мыслить. А это значит… Блин! Что же это за место такое? Кто в действительности этот монах? Где папа?..»

Мальчик понял, что не может бездействовать и дальше, в ожидании неизвестности.

«Если бы всё обстояло как надо, тогда монах не стал бы так странно себя вести, не испугался бы крови, не закрыл бы меня в своей келье… или как она там у них называется… Он бы сразу отвёл к отцу. Раз не отвёл, значит что–то не так. Это как не надо. Поэтому нужно действовать самому. Выбираться. Бежать. Разыскивать!»

Мальчик соскочил с табурета. Решительно подошёл к двери. Толкнул ту от себя. Тщетно.

А чего он хотел? Что та отворится под звон переливчатых колокольчиков? Что его ног коснутся пушистые головки одуванчиков? Или что пространство катакомб наполнится солнечным светом?.. Нет, дружок. Теплом здесь и не пахнет. Здесь пахнет мраком, который повсюду. Плюс ко всему, в этом мраке скрывается что–то злобное и страшное. Что–то, что так любит кровь.

Мальчик поёжился. Обхватил руками худенькие плечи. Принялся ходить из угла в угол, громко сопя и раскачиваясь на подкашивающихся ногах. Он не знал, сколько прошло времени с момента ухода монаха. Не знал, когда именно тот вернётся. Вернётся ли? И если вернётся, то с кем?..

Сколько, вообще, прошло времени с момента их спуска? Если больше суток, должны были хватиться. Мальчик замер.

«Если не папы, так меня. Но я не сказал, куда пошёл…»

Мальчик вновь зашагал, шмыгая носом. Отчаяние наступало со всех сторон исчерченными стенами… Под ногой что–то хрустнуло. Мальчик тут же замер. Откинул носком кеды ворох соломы.

О чудо!

Мальчик ринулся к чуду, не веря, что всё происходит взаправду. Он бухнулся на колени у деревянной крышки в полу и принялся счищать с той приставшую грязь.

«А что если обычный погреб? Или подвал… Какого это, променять одну темницу на другую?»

Мальчик смахнул с ушей былки соломы, ухватился за металлическое кольцо — тяжёлое.

«Как только я через него не полетел?..»

Крышка нехотя поддалась. Скрипнули петли. Из провала дыхнуло сыростью и плесенью.

Мальчик зажал нос. Откинул крышку. Принялся рыться в карманах курточки… Выудил фонарик. А толку–то? Батарейки ведь тю–тю.

Мальчик откинул бесполезную вещь. Оглянулся по сторонам. Взор замер на чадящей лампадке. Именно в этот момент огонёк за стеклом игриво подмигнул: мол, а я‑то на что?.. Мозг мальчика тут же послал команду конечностям. Ноги подняли тело, доставили по назначению и обратно. Руки так же безукоризненно выполнили возложенные на них обязанности.

Мальчик вновь присел у черного зева и осветил его внутренности. Кругом паутина, только не понятно, чем именно питаются здешние пауки…

«Как чем? — усмехнулось подсознание. — Конечно же любопытными мальчишками, что суют свой нос куда не следует».

Мальчик невольно отдёрнулся. Потом переборол внутренние страхи и осторожно свесился вниз. Подвал оказался неглубоким: метра полтора, не больше. Пол устлан сырой соломой — по всему какой–то водосток. В противном случае вонючую жидкость отсюда пришлось бы вычерпывать вёдрами. Мальчик несказанно обрадовался, но гадкое подсознание и тут приземлило:

«Дурачок, разве не знаешь, что вода может легко просачиваться сквозь мельчайшие трещинки в камне… Тут же: строительные швы — раздолье для воды! Но только не для тебя».

Мальчик повременил и спрыгнул вниз.

Во все стороны полетели комья прелой соломы. Мальчик поёжился. Смахнул свободной рукой приставшую к брючкам грязь. Затем выпрямился во весь рост и осмотрелся. С трёх сторон напирали стены. В четвёртом направлении обозначился мрак. Света от лампадки хватало метра на два — два с половиной, после чего чёрная бездна поглощала и его.

Мальчик напоследок глянул вверх.

Чернь темницы ухватилась за взор.

Мальчик вскрикнул и быстро засеменил вперёд, изредка бросая косые взгляды через плечо.

В голове вертелась одна–единственная мысль:

«Правильно ли я поступил?..»

На протяжении какого–то времени проход шёл прямо. Затем мальчик почувствовал, что с каждым его новым шагом скользкая поверхность опускается всё ниже и ниже.

«Эх, не поскользнуться бы…»

Не успел мальчик толком обдумать мысль, как пол резко вырвался из–под ног… Блеснула во тьме, прощаясь, лампадка. В ушах засвистело, а за шиворот тут же набилась вонючая солома. Мальчик растопырил руки и зачем–то зажмурился. Наверное, так было легче. Полёт в неизвестность оказался недолгим. Наклонная поверхность исчезла, и мальчик рыбкой плюхнулся в вязкую жижу. Он тут же заработал руками и ногами, силясь поскорее всплыть. Последние метры своего падения мальчик звонко кричал, так что воздуха в лёгких совсем не осталось. Однако всплыть оказалось непросто. Конечности обвило что–то вязкое, сродни водорослям, а опрометчивые телодвижения только ещё сильнее затягивали их путы.

Мальчик понял, что вот теперь точно доигрался. Он рванулся из последних сил и всё же вырвался. Вынырнул, вдохнул полной грудью, закашлялся. Потом начал отплёвываться. Смрад стоял жуткий, как в Римских клоаках. Мальчик не знал, какого пахло именно там, но думал, что ничуть не лучше, чем здесь.

Совсем рядом обозначились очертания массивной плиты. Мальчик уцепился скользкими пальчиками за её кромку и попытался выбраться из хлюпающей трясины. Удалось лишь раза с четвёртого. Смрадная субстанция не желала отпускать так просто. Мальчик отполз по плите к стене, развернулся и вжался спиной в ледяную поверхность.

Если бы на плиту, в том месте, где он карабкался наверх несколькими секундами ранее, легла уродливая клешня водяного, мальчик бы ничуть не удивился. Напротив, ему было непонятно, почему этого так и не произошло…

Мальчик тяжело дышал, растирал по рукам жижу и попутно привыкал к новой обстановке. Туннель, метров шесть в высоту. По ширине и вовсе метров десять. В центре «благоухает» река нечистот — как–то иначе и не назовёшь. По краям, вдоль стен, уложены плиты, шириной в метр, которые уходят вдаль на вроде тротуара. По всему, аллея. Только не солнечная и тенистая, как на поверхности, а жуткая и смрадная, отчего стынет кровь в жилах. На стенах всё те же канделябры, только на сей раз, в них закреплены вовсе не свечки, а самые настоящие факелы. От их яркого света казалось, будто глаза животных горят огнём лютой злобы, а их отлитые гривы развиваются на слабом сквозняке.

Мальчик проглотил страх, поднялся. Оглядел себя со всех сторон и горестно вздохнул — не таким он желал вернуться к папе. Хотя… Какая уж теперь разница. А папа, несомненно, примет его в любом виде. Отругает только мама… Точнее взгреет, как следует, не иначе. Но до этого радостного момента нужно ещё дожить.

Мальчик плюнул на всё и поплёлся незнамо куда.

Он брёл около часа — так, по крайней мере, должно было быть, если принять каждый шаг за секунду. Мальчик насчитал их порядка трёх тысяч. Он считал просто так, чтобы не думать о плохом. Затем на пути возникла деревянная лестница, ведущая вверх. Она крепилась к стене стальной проволокой.

Мальчик, без тени сомнений, ступил на нижнюю перекладину. Та жалостливо скрипнула, но мальчик не обратил на это внимания. Он знал, что если идти по туннелю и дальше, то это займёт целую вечность. Причём он так никуда и не выйдет. Точнее ничего не достигнет.

Верхний уровень мало чем отличался от нижнего. Только тем, что вместо реки нечистот тут проходила узкая колея, по которой, скорее всего, толкали вагонетку. По крайней мере, поездом здесь и не пахло. Всё остальное пространство было выложено бетонными плитами.

Мальчик вздохнул и полез выше.

Уровни сменяли друг друга. Они походили на пазлы в руках младенца. На одних мальчик останавливался, другие преодолевал даже не задерживаясь. Казалось, что лестница подобна самим туннелям: и по той и по другим невозможно бежать. Они словно окольцованное время, которое течёт здесь, подчиняясь чьей–то посторонней воле. Воле безумца, воле психа, воле детоубийцы.

Мальчик замер. Огляделся. Этот уровень не был похож на предыдущие. Он был совершенно иным. А это значило одно: час истины пробил!

Мальчик осторожно ступил на обсидиановый пол. С двух сторон надвинулись точно такие же стены. Над головой навис мутный потолок. Канделябры на стенах сменили форму. Теперь они были вовсе не львами, а уродливыми змеями, что обвивали обоюдоострые клинки. Свет от факелов словно поглощался стенами, полом и потолком. Мальчик понял, что роль отражателя отведена лишь ему. Он словно звёздочка в извечном холоде космического пространства. Словно искра во мраке закрытой комнаты. Словно трепещущий огонёк за закопченным стеклом лампадки.

Сделалось немного не по себе. Но мальчик упорно гнал страх прочь. Сейчас ему было не до него. Он уже близко. До цели остались считанные шаги. И нужно поскорее их совершить, чтобы развеять оставшиеся сомнения.

Мальчик вздохнул и двинулся вперёд.

Примерно через пятьсот метров его встретили жуткие ворота. Две затворённые створки, на поверхности которых проступал блестящий серебром орнамент. В центре композиции — чёрная Земля. Чуть левее над ней нависла гигантская голова змеи. За змеёй выстроилась армия тьмы: жуткие создания с телами людей и головами грифонов; припадающие к земле твари, у которых срезана верхняя часть черепной коробки; своры недочеловеков, распахнувшие над головами перепончатые крылья.

Мальчика поразило то, что армия тьмы вовсе не кралась, как об этом принято говорить всуе, напротив, жуткие существа ступали ровными рядами даже не помышляя скрывать своих действий. Они словно насмехались над недальновидными людьми. А последние склонились ниц на правой створке. Задние ряды протягивали руки к небу. Однако последнего больше не было. Кругом раскинулась решётка из терновых прутков… Мальчик пригляделся и понял, что это вовсе и не терновник, а самая настоящая колючая проволока, острые шипы которой излучают обжигающий свет. Но некоторых людей это, такое ощущение, нисколько не останавливало. Они карабкались по телам друг друга вверх, хватались окровавленными руками за острые завязи… На их лицах застыли маски боли, но они всё равно желали обретения свободы. Им было невдомёк: последней больше нет. Вокруг остался лишь мрак. Мрак, который с каждой секундой всё решительнее сужает кольцо…

Но один персонаж на правой створке не боялся наступающего мрака — это маленький мальчик, что стоит впереди толпы, широко расставив ноги и вскинув вверх подбородок. Он держит в правой руке нож — единственное оставшееся оружие, — левая сжата в кулак. Всем своим внешним видом мальчишка говорит: дальше вам хода нет! Но мальчик не понимает, зачем ему спасать всех этих трусов. Он думает лишь о брате–двойняшке, о маме, о папе… До остальных ему нет дела — пускай выпутываются, как хотят! Ведь точно так же они думали друг о друге, когда ещё светило солнце над головой. Так пускай это будет кара. Страшный суд. Судьба, которой они все верили.

Ворота дрогнули. Где–то в глубине стен поселился зловещий рокот. Пол под ногами содрогнулся.

Мальчик мотнул головой. На какой–то миг ему показалось, что серебристый орнамент на створках ворот ожил. Точнее не ожил, а показал всё как есть. А если ещё точнее: то, как будет в скором времени.

Чёрная Земля раскололась пополам.

Мальчик отступил, посматривая то на отворяющиеся ворота, то на ножик в правой руке — и когда он только успел его выхватить?..

Створки неспешно скользили в пространстве, и мальчик знал, что в эти самые секунды где–то далеко за гранью вспыхивают новые звёзды, рождаются очередные миры, выходят на путь путники… а попутно взрываются целые галактики, гибнут ни в чём неповинные дети, крадутся во мраке хищники. Это была эволюция. Высшее мироздание. Истина.

Створки ворот замерли. Жуткий гул стих. Пол под ногами успокоился.

Мальчик решительно шагнул вперёд.

Это была огромная полукруглая зала, пол которой вспарывали многочисленные канавки, так похожие на русла пересохших ручейков. Сфероидальный потолок усеивали мерцающие серебром звёздочки. В отдельных местах они одиноко пульсировали, словно трепетно дышащие дети, перед тем, как заплакать. А кое–где вились целые рои переливчатых огоньков, соединённые невидимыми нитями в определённые последовательности.

Мальчик разинул рот.

Это были созвездия!

Над головой застыла Полярная звезда.

«Неужели снаружи уже ночь? Хотя… Если учесть, сколько я тут блуждал — самое то. Вот крику–то сейчас дома…»

Внезапно мальчик понял, что уже давно ощущает на себе пристальный взгляд сотен глаз. Это началось, как только отворились врата, просто в порыве чувств, он не сразу осмыслил данность. Мальчик оглядел залу.

На противоположной стороне высился трон. Сидящего на нём мальчик не разглядел — тот был словно укутан в ночь. Не помогали даже расставленные по всей зале свечи. Свет от них блек, касаясь пол сидевшего.

«Совсем как стены в туннеле за спиной…»

Вокруг трона, в три ряда, стояли люди в туниках с накинутыми на головы капюшонами. Монахи.

Мальчик в отчаянии принялся всматриваться в лица. Он искал знакомое выражение усталости… Однако под капюшонами ворочались лишь тени, так что ничего нельзя было разобрать.

Ряды дрогнули. Пришли в движение. Медленно расступились.

Мальчик увидел ещё одного персонажа трагедии — а в том, что он стал участником именно трагедии, не было никаких сомнений.

У подножий трона на коленях склонился человек. Он словно молился сидящему или, наоборот, смиренно внимал его волю.

— Папа? — Мальчик выронил нож. Тот со звоном отскочил от бетонного пола. Вспыхнула и погасла одинокая искра.

Восседавший на троне вскинул руку. Его перст указывал на мальчика. И мальчик чувствовал этот жест на себе. Внутри себя. В его трепещущее от страха сердце вонзилась вязальная спица. Мальчик вскрикнул от боли, схватился руками за грудь, но на ногах всё же устоял. А спица принялась вращаться, впиваясь всё глубже и глубже. Стало невозможно дышать. По щекам мальчика потекли слёзы. Волосы разметались, а плотно сомкнутые губы еле заметно вздрагивали. Мальчик мужественно терпел боль… но того, что случилось дальше не вынес бы ни один взрослый… ни по ту, ни по эту стороны реальности.

Восседавший на троне встал.

Сквозь слёзы мальчик увидел его голову, облачённую в шлем. Последний походил на перевёрнутое ведро, из днища которого торчат рога…

Указательный палец с перстнем поманил к себе.

Пророкотало:

— Ко мне…

Мальчик почувствовал себя червём, насаженным на крючок… В тот самый момент, когда рыбак задумал перебросить удочку.

Внутренности буквально вывернуло наизнанку. Перед глазами повисла бордовая пелена… а мозг просто утратил способность нормально мыслить.

Пол под ногами растворился.

Сознание тут же вернулось, а с ним и адская боль.

— Папа! — Мальчик взмахнул руками, силясь сохранить равновесие… но он вовсе не падал. Он завис в метре от пола, удерживаемый неведомой силой. Силой, что излучал скрюченный коготь стоявшего у трона существа.

Существо поманило, и мальчик полетел.

Монахи отстранились ещё дальше. Недвижимой осталась одна–единственная фигура. Мальчик с трудом повернул голову. Опал капюшон. Блеснули усталые глаза. Знакомый монах словно говорил: «Зачем? Твоему отцу уже ничем не помочь. Но я мог спасти от мрака тебя».

Мальчик не знал, что ответить на этот немой вопрос.

Ему просто было нужно. Ну очень! Ведь неведение — страшная вещь. А в совокупности с томимым ожиданием — просто жуть! Но сейчас это всё уже не имело никакого значения, и мальчик сосредоточился на своём мучителе.

— Я ждал тебя, — пророкотал тот, сгибая руку в локте и выворачивая кисть.

Мальчик услышал хруст собственных костей.

Сознание вновь заслонилось вспышкой боли.

— Пусти!

— Как скажешь.

Мальчик рухнул с высоты метра на подогнутые колени. Однако этой боли он даже не почувствовал. Физическая, она была ничто по сравнению с той болью, что он уже перенёс внутри себя. Холодная спица исчезла. Стало легче дышать. Но в голове по–прежнему царила адская вакханалия. Руки и ноги ощутимо покалывало.

Мальчик стремглав повернулся к отцу.

— Папка!

Тот не шелохнулся.

Мальчик придвинулся ближе и осел… Волосы на голове отца были абсолютно седыми. Зрачки заслонились обсидиановой мутью. Нижняя челюсть отвисла. С губы свисала слюна. Её нижний конец раскачивался у самого пола, словно маятник. Из глотки доносилось прерывистое мычание. Отец пытался что–то сказать, но не мог выдавить из себя ни слова. Ему словно запретили делать это.

Мальчик резко развернулся к трону.

— Что вы с ним сделали? Слышите?! Ну же, отвечайте! Иначе!.. — Мальчик закрутил головой.

— Иначе что? — спросило существо сквозь гортанный смех.

Мальчик в бессилии глянул на свои руки.

— Иначе я убью тебя, гад! — буквально прошипел он.

По толпе пронёсся испуганный гомон.

— Говоришь, что убьёшь меня… Хм… Смелое желание, вот только неосуществимое. Ведь я и без того — мёртв, — существо сделало шаг по направлению к мальчику. Колыхнулась, шурша, тёмная мантия ночи.

— Врёшь. Иначе бы не прятался глубоко под землёй!

— А кто сказал, что я прячусь?

— Но ведь на поверхности о тебе никто и слыхом не слыхивал, — мальчик искоса глянул на рогатую голову. — Кто ты такой? Чего тебе от нас нужно?

— Если кто–то о ком–то ничего не знает, это ещё не значит, что этого кого–то нет или же он непременно скрывается. Только вот понятие «кто–то» совершенно неприменимо по отношению ко мне. Я что–то. Я — Мрак! — Существо вознесло руки над головой, отчего вверх скользнул и подол её мантии.

Мальчик зажмурился. Он не верил в то, что увидел. Но всё равно прошептал:

— Ты дьявол…

— У меня много имён! — Существо резко развернулось и пошло вокруг трона. — Но суть дела ты понял правильно. Я есть вселенское зло, и я очень долго томился в заточении, потому что кто–то, стоящий свыше, не пожелал делиться властью! Властью повелевать мирами. Но час расплаты пробил, и Судный день настал. О, мои сподвижники, готовы ли вы сломать печать, чтобы я смог пройти сквозь мрак к далёким мирам?! Готовы ли вы исполнить истинную веру? Ту веру, с которой вы существовали бок о бок все эти тысячелетия?! Если да, то в этом случае, момент истины настал. Вот он, свет, сияющий перед троном. И именно он укажет мне путь в извечной тьме!

Кольцо монахов сомкнулось. Зазвучали истерические стоны.

Мальчик боязливо огляделся. Дёрнул отца за рукав.

— Папа, нам нужно уходить. Они не люди. Слышишь меня? Папа…

— Оставь его, — вещал Мрак. — Он достиг того, что искал. Познал истину. Но он не учёл самого главного: истина оказалась намного выше человеческого сознания. Нести смысл на своих плечах дано не каждому. В частности, не взрослому.

— Причём тут это?

— Сознание взрослого человека не в силах принять истины. Оно видит лишь то, что царит поверх иррациональности. Чаще всего, оно видит зло. А то, что находится ещё глубже — вне зоны видимости — сокрыто. Потому что в голове взрослого человека отсутствуют переходные звенья. Их просто блокировали. Функционал взрослых совершенно иной.

— И каков же он?

— Они нужны с той лишь целью, чтобы растить таких, как ты.

— А какой я?

Мрак замер.

Только сейчас мальчик заметил, что за время их беседы тот так и не скрылся за троном, хотя безостановочно двигалось по окружности…

«Бред. Честное слово».

Мрак засмеялся, словно прочитал мысли мальчика.

— Не пытайся этого постичь. Это не дано даже вашим учёным. Вот наглядный тому пример, — и Мрак указал на отца мальчика. — Но он взрастил тебя. И ты пришёл сам. Это хорошо. Очень хорошо. Похищенные очень слабы. Они, как правило, испуганы до соплей, так что ритуал не приносит ожидаемого результата. Ты же особенный. Никто ещё не бывал так близко от меня и не злился столь откровенно. Ты и сейчас не боишься меня. Хотя, в данный момент, ты как никогда близок к бездне.

— Тогда покажи мне её!

Мрак замер напротив. Наклонился.

— В тебе даже сейчас нет сомнений.

Мальчик решительно мотнул головой.

— Что ж, ты сам пожелал этого, — шлем грохнулся об пол.

На мальчика смотрели пустые глазницы. И они засасывали внутрь себя. Буквально с головой. Мальчик видел мясорубку, внутри которой проворачивались целые миры, звёзды, тела людей и тварей, фрагменты непонятных конструкций, не рождённые дети, световые сгустки и ночная мгла, облака, болотная жижа — много всего. И всё это было единым, взаимосвязанным, неразделимым, осознанно брошенным кем–то, стоящим свыше, в один кипящий котёл. С единственной целью: посмотреть, что народится на свет из всего этого хаоса.

Мальчик слышал финальную песнь:

«…А я пущусь в полёт, за берега

Бесформенного мрака, чтобы всех

Освободить. Попытку предприму

Один; опасный этот шаг никто

Со мною не разделит!»

Мальчик отшатнулся от Мрака, но его тут же схватили под руки, скрутили, так что не пошевельнуться. Отовсюду напирали уродливые лица с вырванными глазами. Они тянули в разные стороны, словно в попытке разорвать на части.

Затрещала курточка.

Слетели с ног кеды.

Растрепались брючки…

В грудь что–то ударило.

Метания прекратились.

Мальчик осел на колени. Было холодно. По груди растекалась ноющая боль.

Повисла гнетущая тишина.

О бетонный пол ударилась первая капля…

Мальчик глянул на грудь.

Из той торчал отцовский нож.

Свет померк.

— Ребята, познакомьтесь, это Дима Лавров. С сегодняшнего дня он будет учиться вместе с вами, — Зоя Сергеевна приподняла с носа очки и окинула маленькими поросячьими глазками притихший 5 «А». — Думаю, вы непременно подружитесь. И ещё: Дима пропустил пару недель занятий, так что от вас требуется элементарная поддержка. А ты, Дима, если что непонятно, всегда советуйся с одноклассниками или спрашивай учителей. Хорошо?

Димка кивнул. Затем развернулся к классу и улыбнулся.

— Здравствуйте! Я — Димка.

— Ну, здорова, — с задней парты ухмылялся детина, явно перегнавший в физиологическом развитии свой возраст. Лошадиная рожа вся в угрях. Длинные волосы свисают рыжими сосульками. Один из передних зубов отсутствует… И манеры те ещё: откинулся на спинку стула, покачивается, будто законы ему не писаны. На лицо все признаки школьной шпаны. Рядом лыбится мелкий грызун с мышиной рожицей, остренькими ушами и быстро бегающими из стороны в сторону глазками. Ну просто сладкая парочка. Эти точно житья не дадут.

— Горбунов, сядь прямо, — Зоя Сергеевна уронила очки на нос. — Не выводи меня из себя.

— А чё я сделал–то?..

— Помолчи. И так, ещё раз повторюсь…

Димка обвёл взором класс.

За передней партой притаились двое близняшек. У одного головка на один бок, у второго — на другой. Как боровички в лесу. Выглаженные воротнички, опрятные манжеты, блестящие глаза — по всему, отличники. За ними тянет шею конопатый огонёк — видать так и кличут Огоньком. Рядом надулась аккуратная девочка с косичками и в очках — гиперактивный сосед ей явно в тягость. Противоположности. Через проход застыл белобрысый мальчик с голубыми глазами. Подпирает кулаком подбородок, внимательно разглядывает. По всему, лидер. За ним другой мальчик. Чернявый и в очках. Держит в руках книгу. Вроде как читает, а вроде как и нет. Глаза пляшут со страниц на Димку и обратно. Совмещает приятное с полезным. Позади давешняя ухмыляющаяся парочка… Ну их. Через проход в одиночестве сидит грустная девочка. Она смотрит на Димку печальными глазами, однако по всему видно, что не замечает его. Мечтательница. А может что–нибудь случилось. Поважнее прихода Димки. Девочка вздрогнула. Поспешила спрятать глаза…

— Лавров, с тобой всё в порядке? Ты меня слышишь?

Димка уставился на склонившуюся Зою Сергеевну, словно на марсианина.

— Что?

Завуч отточенным жестом потрогала Димкин лоб.

— Холодный. Что ж, присаживайся на свободное место. А вы, Анна Германовна, продолжайте вести урок.

Димка направился через проход под несущееся со всех сторон шушуканье и гомон.

Свободным оказалось лишь одно место: на последней парте, рядом с задумчивой девочкой. Через проход оскалился Горбунов.

— Куришь, нет?

— Чего? — не понял Димка.

— Я спрашиваю, закурить есть?

— Горбунов! — По учительскому столу грохнула линейка Зои Сергеевны. — Ну–ка марш из класса! И чтобы завтра отец явился, собственной персоной! Отговорки не принимаются. Живо! А то ишь, обнаглел!

Горбунов медленно поднялся из–за парты. Глянул на застывшего Димку и провёл указательным пальцем по горлу: мол, хана. Его дружочек привстал на лапки, чтобы было лучше видно — ну пить дать дрессированная мышь!

— И ты, Моесеенко, иди–ка, погуляй, — сказала Зоя Сергеевна. — Знаю же, что тебе скучно одному будет.

Моесеенко ничуть не расстроился. Выскочил из–за парты и засеменил вслед за мрачным Горбуновым.

— Не обращай внимания, — сказала низким голосом девочка. — Он со всеми так.

— Как? — снова не понял Димка.

— Горбунов второгодник. Ставит себя выше нас всех. Как Господ бог. Хотя на деле… — Девочка глянула на Димку, подвинулась. — Да ты располагайся.

— Спасибо, — улыбнулся в ответ Димка и студнем плюхнулся на стул.

— С боевым крещением тебя.

Димка замотал головой, силясь высмотреть говорившего.

Девочка рядом прыснула.

— Да это Мишка Гришин. Вон, он с книжкой у окна… — И девочка указала на того самого мальчика, которого Димка заметил ещё стоя у доски перед всем классом. — Он немного чудной. Читает постоянно.

— Сама ты чудная, — Мишка обернулся и подмигнул Димке. — Это для саморазвития. Можно просто Чита.

— Гришин, хочешь стать третьей потерей своего класса?

Чита резко отвернулся, склонил голову набок и посмотрел на обозлённую всеобщим неповиновением Зою Сергеевну, как декан на недальновидную студентку.

— Что вы, Зоя Сергеевна, я просто поздоровался с новым учеником, вот и всё. К тому же, боюсь, Горбунов с Моесеенко не переживут факта изгнания меня из класса. Ведь это их прерогатива: уходить с высоко поднятой головой под всеобщее молчание.

Класс покатился.

Зоя Сергеевна подождала пока все угомонятся, после чего улыбнулась Мишке:

— Выговорился?

— Я просто к слову… — Мишка уткнулся в книжку, словно ничего и не было.

Зоя Сергеевна засобиралась.

— Так, всё шуточки закончены, приступаем к учёбе.

Из–за парт понёсся недовольный гомон.

— А тебя–то как зовут? — пользуясь моментом, спросил Димка у девочки.

— Евгения, — девочка явно смутилась. — Можно просто Женя. Ты только не подумай, что я странная, какая, или ещё чего…

— А почему я должен так подумать?

— Ну… Одна же сижу, тем более, за последней партой, да ещё и в компании школьных отморозков.

— Скажешь тоже. Я и думать не думал об этом.

Женя улыбнулась.

— Просто нас нечётное количество… было. Так что, как ни крути, один лишний получается…

— Ну, теперь–то всё иначе, — подмигнул Димка. — Вот и у тебя появился сосед. И ты вовсе и не лишняя. Не говори так.

— Ага.

Женя вновь о чём–то задумалась.

Отношения с Горбуновым и К не заладились и в дальнейшем. Димка узнал от Жени, что тот возглавляет шайку отморозков, которая терроризирует добрую половину школы, а точнее всех тех, кто младше пятого класса. Старшеклассники не выручают, потому что в их классах действуют точно такие же группировки. Так что замкнутый круг какой–то выходит. Шайки общаются между собой — неизвестно, какую именно выгоду они при этом преследуют, — встают друг за друга, а от этого плохо живётся уже всей школе. И Димка в этом совсем скоро убедился на собственном примере.

Инцидент на первом уроке Горбунов видимо забыл. А может просто пожалел Димку, если такое состояние души было ему свойственно. Чего взять с мальчишки, который только перешёл? Ему и припомнить–то нечего. Ну, отлупит и чего? Плёвое дело. Уж лучше подождать чего–нибудь серьёзного. Настоящего греха. Вот тогда–то и можно будет с чистой совестью отвести душу.

Однако так думал сам Димка, а вот что вынашивает в мыслях Горбунов — было известно только ему одному.

Всё началось в школьной столовой. Озорной Огонёк по обыкновению швырялся в девочек макаронами. Учителя отсутствовали, а Горбунов сотоварищи приближался. Момент истины настал, когда метко пущенный Огоньком снаряд повис на решётке люминесцентных ламп. Горбунов входил в столовую, а Огонёк, в этот момент, думал, пронесет, или не пронесёт. Заметят или не заметят. Вызовут родителей или всё же не вызовут… Однако случилось ещё хуже. Макароны по воле рока свалились прямиком на пути Горбунова. Тот ходил высоко задрав нос, так что под ноги не смотрел.

Димке показалось, что грохнулась одна из мельниц, какие ещё в мультике атаковал доблестный Дон Кихот Ламанчский.

Горбунов провёл на полу ровно пять секунд — Димка сам считал. Потом резко вскочил, обвёл притихшую толпу испепеляющим взором и сказал всего одно слово:

— Кто?

Все естественно указали на Огонька.

Димка простил бы Горбунову оплеуху — Огонёк её заслужил, вне сомнений. Да и случись драка один на один, точнее избиение более слабого, — ещё ничего. Да даже налети шпана всей сворой — и то, куда не шло. Так ведь нет, сперва нужно поиздеваться над жертвой. Опустить её морально, сделать всеобщим посмешищем, унизить таким образом, чтобы даже одноклассники и те насмехались.

У Огонька была проблема — он писался в постель. Об этом никто не знал. А те, кто всё же догадывались — молчали. Солидарность, дружба, жалость — не все ли равно. У каждого свои слабости, свои недостатки, свои огрехи. Но ведь это не значит практически ничего! Главное — это то, каков ты внутри. Отзывчивый, простодушный, безразличный… Огонёк был светлым озорником, и все это понимали. Внутри него не было тьмы — порой Димке казалось, что мальчишка даже не отбрасывает тени! Да, это был абсурд, но ведь мифы не рождаются просто так. Им предшествуют реальные факты, которые со временем забываются, утрачиваются или обрастают неведением. Так или иначе, но Горбунов не имел права бить по больному. Ни здесь, ни сейчас, ни когда бы то ни было в будущем.

Когда засмеялся Быр — Быр — Борис Борисов — из их класса, а кто–то ещё подхватил, Димка не выдержал. Он знал Огонька от силы неделю. Но и этого срока хватило, чтобы выучить повадки, ужимки и смешинки это жёлтого карлика. Димка не знал, откуда возникла эта связь, где она зародилась, что предшествовало ей в прошлом. Да и о каком прошлом можно говорить… Но Димка знал другое: Огонька нужно защитить, иначе он померкнет навсегда.

Димка подошёл к Горбунову и просто отпихнул того прочь.

Гомон тут же стих.

Было слышно, как бьётся в силке паука муха. Как гудят лампы дневного света. Как колотится от страха сердце Огонька…

— Ты чё, с дуба рухнул? — Горбунов не знал, как быть — такое явно происходило с ним впервые в жизни. — А? Я тебя спрашиваю.

— Отстаньте от него, — сухо сказал Димка, уже мысленно готовясь к предстоящей взбучке.

Горбунов выпучил глаза — Димке показалось, что те сейчас лопнут, или, на худой конец, просто шлёпнуться к его ногам.

— Ну, щас ты у меня получишь! — Горбунов принялся заправски засучивать рукава. — Пацаны, держи его… А то думает, раз новенький, так всё можно…

Однако шайка Горбунова даже не успела толком осмыслить приказа, как рядом с Димкой возник Славка Белов, тот самый, с голубыми глазами и копной светлых волос. Димка уставился на одноклассника, как на что–то иррациональное. А тот даже глазом не повёл. Лишь в наглую усмехнулся в лицо Горбунову.

Димка почувствовал приток сил. Он не мог этого объяснить. Но внутри него словно возник неисчерпаемый источник космической энергии.

Горбунов замер. Обвёл шушукающуюся аудиторию пристальным взглядом.

— Ну и… Ещё герои есть?

— Конечно, — Чита встал рядом Димкой и Славкой. Он снял с носа очки, аккуратно сложил их и убрал в нагрудный кармашек рубашки, под клапан.

Горбунов усмехнулся.

— Значит бунт.

— Нет, — качнул головой Чита. — Просто восстановление справедливости.

Огонёк, ничего не понимая, хлопал ресницами.

Горбунов не был дураком. Хотя скорее он просто был трусом… и дураком в придачу. В тот день он дал откат.

— Не здесь. А вот после школы поговорим.

Димка выдохнул.

— Ты готов? — спросил Славка, когда все разошлись.

— К чему? — ответил вопросом на вопрос Димка.

— К тому, что затеял.

Май пел соловьями. По планете шагала тёплая весна — предвестник солнечного лета. В голове были каникулы. Безоблачное детство. И пух… Тополиный. Он появился раньше обычного. Намного раньше. Так уже случалось однажды… Потом были огонь и чад. На короткие полтора месяца люди ощутили себя узниками преисподней. Ощутили, но так и не сделали выводов… Потому что по осени случились дожди. Но они могли и не случиться…

Возможно, всё повторится вновь, но с совершенно иным исходом.

Мальчишки возвращались из школы.

Их так никто и не встретил.

Славка опасливо вертел головой по сторонам.

— А ты почему вышел? — спросил Димка.

Славка пожал плечами.

— Не знаю… Как–то само собой вышло. Как будто что–то внутри щёлкнуло. Здесь, — мальчик указал на грудь. — Странно, но раньше так никогда не было. Я даже не уверен, что вступился бы за Огонька, не будь тебя…

— Но почему?

Славка виновато уставился под ноги.

— Наверное, мы просто привыкли. Подумай, ведь и в жизни взрослых так. Мало кого утраивает происходящее в мире. Но разве хоть кто–нибудь пытается повлиять на сложившуюся ситуацию…

— Эпизодами, да.

— В том–то и дело, что эпизодами, — Славка сокрушенно выдохнул. — Такого человека сразу же пытаются сломить. Любыми доступными способами. Ему затыкают рот, ставят на спину клеймо, просто поднимают на смех. А когда против тебя всё — тут уж не выстоять. Сколько бы в тебе не было эмоций и света. Это не та батарейка, что работает вечно.

— Но ведь можно хотя бы попытаться продлить срок её службы! Тогда, возможно, кто–нибудь всё же услышит.

— Как я сегодня услышал тебя?

— Ты это о чём? — Димка резко остановился.

Славка смотрел под ноги.

— Ты не такой как все, — краснея, начал он. — Я понял это сразу, как только увидел тебя у школьной доски.

— И какой же я?

Славка глянул Димке в глаза.

— Трудно сказать. Двойственный. Но мне кажется, ты и есть тот человек, который в силах бросить вызов. И ты это доказал. Сегодня, когда вступился за Огонька.

Теперь уже пришёл черёд Димке, краснея, смотреть под ноги.

— Эй, чего это вы тут шушукаетесь на пару? — Чита замер в полушаге, склонив голову на бок, как учёный страусёнок. В руках он по традиции сжимал книгу: указательный палец заложен на нужной странице. По всему видно, читал на ходу.

Димка невольно улыбнулся.

— Ты чего? — не понял Чита.

— Да так просто, — спохватился Димка. — Не обращай внимания.

Чита пожал плечами.

— Что–то наши криминальные элементы не спешат на разборки… — растянуто проговорил Славка, в очередной раз внимательно осматривая горизонт.

— Ты это о ком? — не понял Чита.

— Как это о ком? — удивился Славка. — О Горбунове, конечно!

Чита улыбнулся.

— Эх, нашли тоже, о чём тревожиться… Пока мы вместе, они и не подумают сунуться.

— Это ещё почему? — подозрительно спросил Димка.

— Они же звери, — усмехнулся Чита, ловким движением рук раскрывая книгу. — Все повадки на лицо: жизнь стаей, нападение на более слабого, персональная трусость. Они будут вылавливать нас поодиночке — примитивная тактика хищников. Так что теперь нам лучше держаться вместе.

Чита договорил и тут же с головой погрузился в книгу.

— И то верно… — задумчиво проговорил Славка. — Значит, вместе?

Димка кивнул.

— Вместе.

Откуда не возьмись, ураганом налетел Огонёк.

— Вот оно, Чучело–мяучело, из–за которого весь сыр–бор, — прокомментировал Чита, не отрываясь от книжки.

Огонёк замер и, глубоко выдохнув, сказал:

— Ну вы чего тут мнётесь?.. Времени–то знаете сколько?.. А?..

Славка глянул на наручные часы.

— Половина третьего… А в чём дело?

Огонёк округлил глаза, замотал головой, принялся изображать на месте некий ритуальный танец диких островных племён. Потом всё же совладал с эмоциями и указал пальцем на небо.

— Сегодня же полнолуние! Забыли?..

Чита всё же оторвался от книги. Проследил жест Огонька.

— С тобой и не такое забудешь, — сухо констатировал он. — Меньше нужно было макаронами кидаться, глядишь бы и за путёвого сошёл…

Огонёк виновато шмыгнул носом.

— Я же не нарочно…

— Так, по–твоему, выходит, можно кидаться макаронами не нарочно? — Чита превратился в строгого воспитателя или в старшего брата.

Димка почувствовал в груди щемящую боль.

— А в чём дело–то? — спросил он, силясь отмахнуться от неприятных мыслей. — Причём тут полнолуние?

— Поезд, — сказал Славка.

— Какой ещё поезд? — не понял Димка.

— Поезд, как поезд, — развёл руками Чита. — Только расписание у него странное… и маршрут.

Димка с нетерпением ждал продолжения рассказа, но ребята внезапно умолкли. Он обвёл их напряжённым взором. Ну да, конечно… Эти неловкие переглядывания. Топтание на месте. Томные вздохи… Вне сомнений, сейчас решается его, Димкина, судьба. Точнее не судьба, а статус: друг или просто товарищ.

— Ну и как знаете… — Димка сам удивился озвученной фразе. Он вроде бы только подумал, а слова уже слетели с губ…

«Вот ведь обидчивый какой…»

Славка виновато развёл руками.

— Да чего ты сразу ершишься… Просто… Мы же никого не водили ещё. Пойми, этот поезд… — Славка взлохматил волосы на затылке. — Он… Он… Я даже не знаю, как и объяснить…

— Ну а чего тогда резину тянуть? — сказал Чита, бегая глазами по строчкам. — Идём.

Огонёк аж подпрыгнул на месте.

— Конечно! Давно пора! — Он подбежал к спортивному турнику, ухватился за перекладину, ловко перевернулся, просунув ноги между рук, и повис вниз головой, строя смешные рожицы, — не мальчишка, а самая настоящая цирковая обезьянка.

Чита покачал головой.

— Цирк уехал, клоун остался.

Они пересекли засаженный акацией школьный скверик, прогулялись по брусчатке в сторону остановки общественного транспорта, любуясь, как Огонёк носится за дворовыми котярами. Те шипели, прыгали, наподобие резиновых мячиков, и не знали, где искать спасения.

— Да угомонишься ты или нет?! — моментами вскипал Чита, хотя даже не смотрел в сторону резвящегося мини–торнадо.

Остановка пустовала. Хотя нет. Под навесом на лавочке кто–то сидел… Димка сначала не придал виду: мало ли кто может ожидать троллейбуса на пару с ними. Но Славка явно узнал в сидевшем знакомого. Он подошёл и присел рядом.

— Ты чего домой не едешь? — спросил он, как мог мягко.

Женя пожала плечами.

Димка встал, как вкопанный. Ну конечно же! И как только он не узнал одноклассницу? Тем более что и сидят они за одной партой. Однако в этом сгорбленном, сжатом в трепещущий комочек тельце, не было ничего от той задумчивой Жени, что витала в облаках во время уроков. Это была оболочка манекена. Оболочка, внутри которой не осталось ничего светлого.

Женя потупила взор.

— Что, опять? — зло спросил Славка.

Димка шагнул было вперёд, но на его плечо тут же легла Мишкина ладонь.

— Не нужно.

— Что не нужно?

Чита отвёл глаза.

— Не нужно ничего спрашивать. Именно сейчас, при ней. Потом всё объясним, — и Чита снова уткнулся в книжку.

Димка пожал плечами. Он ничего не понимал. Со всех сторон его обступили загадки. Полнолуние. Поезд. Имитация не желающей ехать домой Жени… Мама увезла его на новое место, чтобы оградить от странностей прошлого… Точнее от ужаса, что не желал покидать сознание. Однако окружающая реальность скользнула под завесу и тут. А что если так везде? Тени прошлого находятся в постоянном движении. Они не отпустят. Они будут вечно плестись следом, в надежде, что рано или поздно, но ты всё же замедлишься — поверишь в спасение, — а в этом случае, появится реальный шанс настигнуть тебя снова!

Димка вздрогнул.

— Эй, тралик идёт! — Огонёк скакал на одной ноге у самой проезжей части, тыча пальцем в раскачивающиеся провода троллейбусной линии.

Димка с сожалением глянул на Женю.

Славка взял девочку за руку — та не сопротивлялась.

— Едем с нами. Такого ты ещё не видала.

Женя безразлично кивнула. Такое ощущение, что ей было всё равно.

Подкатил троллейбус. Обдал жаром и тополиным пухом. Зашипели, открываясь, двери.

— А разве нам не в другую сторону? — забеспокоился Димка. — Вокзал ведь в центре. Или…

— Или, — усмехнулся Чита. — Доверься аборигенам. Есть не будем, обещаю.

Димка пожал плечами.

Ребята заполнили заднюю площадку игривым скоплением. Хотя все, по существу, были спокойны. Сумятицу вносил лишь беспокойный Огонёк. Он шарахался из стороны в сторону, отчего салон троллейбуса недобро скрипел и пошатывался. Пожилая кондукторша лишь только устало вздохнула.

Улица Затинная встретила высокими тополями, частной застройкой и аккуратными палисадниками. В тени у остановки разлеглась бездомная дворняга. Огонёк её тут же протулил. Повлиять на ситуацию не смог даже предусмотрительный Чита. А Огонёк уже резвился в пыли вместе со стайкой любопытных воробьёв, заправски выстукивая школьными башмачками чечётку.

— Порвёшь, бестолочь, — качал головой Чита, смотря то в книгу, то на неугомонную юлу.

Дома на окраине города постепенно редели. Асфальтированная дорога сменилась грунтовой тропкой. Всё чаще на пути встречались овражки и поросшие осокой болотца.

— Тут речка близко, — сказал между делом Славка. — Потому город в другую сторону разрастается. А до пустыря никому нет дела.

— Кроме нас, — заметил Чита, ловко преодолевая возникшую на пути канаву.

— Как это у тебя получается? — спросил сбитый с толку Димка.

— Что именно?

— Читать и не падать?

Чита опустил книгу, уставился перед собой, тут же чуть было не свалился в растущий по краям дороги буерак.

— Не знаю… — медленно ответил он.

— Пускай лучше читает, — махнул рукой Славка. — А то ещё, чего доброго, шею себе свернёт.

Димка не сдержал улыбки: да, Чита действительно чудаковатый, — Женя была права. Он тут же оглянулся, в поисках одноклассницы.

Девочка чуть подотстала. Заметив Димкин взгляд, тут же смутилась. Откуда не возьмись, появился Огонёк. Обдал ворохом пыли, дёрнул за косичку — и был таков. Женя даже понять толком ничего не успела. А когда всё же сообразила, что явилось всему виной, покатилась вместе с Димкой на пару.

Славка тоже улыбнулся.

— А зачем нужна эта станция? — спросил Димка, окончательно разряжая ситуацию. — И почему она в такой глуши?

— Больше не нужна, — монотонно ответил Чита, в очередной раз, творя чудеса эквилибристики. — Надобность в ней отпала. А строили её в военное время. Чтобы подвозить снаряды с того берега речки.

— Выходит, здесь рвались бомбы? — сумрачно спросил Димка.

— А ты как думал? — ответил вопросом на вопрос Славка.

— У меня бабушка в плену побывала… — проронила Женя. Это были её первые слова с момента встречи на остановке.

— Тогда много кого угнали, — сказал Чита. — И мало кто возвратился. Спасибо дороге. Если бы не она, вообще бы никто не вернулся. И не было бы сейчас ничего!

— Как, совсем? — Огонёк застыл на месте в клубах пыли. Его зрачки дрожали.

— Совсем, — кивнул Чита. — Про то, что могло явиться из–за грани, нельзя сказать, что оно есть. Соответственно, не стало бы и того, что было.

— Так как же это понимать? — спросил сбитый с толку Димка.

Чита выглянул из–за книги.

— Знаешь, фашисты были вовсе не идейными фанатиками, как тому учит история. Нет. Ими что–то руководило. Что–то нематериальное.

— Что? — в один голос спросили Огонёк и Женя.

Чита пожал плечами.

— Пока не знаю. Я ещё не дочитал до развязки.

— Бред какой–то читаешь, — пробубнил Огонёк.

— Бред ото всего этого отмахиваться!

Огонёк поспешил отвернуться — он явно не любил спорить с Читой, потому что элементарно было нечем крыть, — напоследок показав язык.

Чита в ответ продемонстрировал кулак.

Женя вновь прыснула.

— Так, значит, станцию разобрали? — спросил заинтересованный Димка.

— Скорее забросили, — ответил Славка.

— Демонтировали, — уточнил Чита. — Здания разобрали, паровозы угнали, рельсы поснимали.

— Но как же тогда ходит ваш поезд?

Чита со Славкой загадочно переглянулись.

— Там осталась одна колея… — медленно проговорил Чита.

— Ага. Только вот есть одно «но»… — подхватил Славка. — Впрочем, сам скоро увидишь.

Солнце нещадно палило затылки. Ветерок окончательно стих. В траве на обочине скрежетали кузнечики.

Ребята миновали небольшую рощицу. Затем преодолели глубокий овраг, попутно изжалившись разросшейся на дне крапивой, и вышли на пустырь.

Димка огляделся.

Обширное пространство заросло лебедой и полынью. Кое–где торчали колючки цикорий. Местами раскачивались прошлогодние камыши. На жёлтом фоне одуванчиков пестрела осока. В нос ударил букет ароматов: пряные, сладкие, горьковатые — они буквально окутывали сознание, подавляя все остальные чувства.

Димка от души чихнул и ухватился руками за нос.

— Мамочки! — прогнусавил он. — Да тут целая химлаборатория!

Огонёк носился по пустырю, словно его ничто не брало. Женя, естественно, собирала весенний букет. Чита подарил ей длинные былки «лисьих хвостов». Мол, чтобы разнообразить разноцветную композицию — как укроп в салате, вроде бы и толку от него никакого, а, поди ж ты, — без него никуда! Женя лишь понимающе кивнула.

Славка смастерил венок. Димка аж рот разинул. Вроде бы плести венки — девичья забава, а тут всё наоборот вышло…

— Это я прошлогоднее лето в деревне с младшей сестрёнкой провёл, — улыбнулся Славка, водружая рукотворную прелесть на Женину головку. — Не знал, как её ещё развлекать… вот и приноровился.

— Здорово вышло! — кивнул Димка.

— Высший сорт, — согласился Чита, перелистывая очередную страницу.

Женя просто танцевала с букетом.

— Эй, ну вы чего опять! — Огонёк махал рукой у зарослей осоки. — Скорее!

— Пошли, — поторопил Чита. — А то и впрямь опоздаем.

Они заторопились.

Огонёк поджидал в зарослях осоки. От огромных листьев исходила приятная прохлада. Ребята попадали в траву.

— Вон там, видишь? — Славка раздвинул стебли и указал на что–то в дали.

Димка присмотрелся.

— Ага, вижу. Насыпь, кажется. Верно?

— Верно, — кивнул Славка. — Там как раз рельсы и проложены.

— Ой, а мне можно? — Рядом возникла пахнущая одуванчиками Женя.

Димка тут же подвинулся, подпуская девочку ближе.

— Вон там, где одуванчиков заросли… Видишь?

Женя кивнула.

В этот самый миг прозвучал далёкий свисток.

— Поезд! — Огонёк подскочил, будто ужаленный, и был таков.

Чита схватил лишь воздух.

— Вот когда–нибудь точно нарвётся! — воскликнул он, пряча книгу за пазуху.

Если уж даже Чита отвлёкся от чтения, значит зрелище того стоило!

— А ничего, что он туда побежал? — опасливо спросила Женя.

Ребята не ответили. А беспечный Огонёк уже карабкался вверх по насыпи.

Димка списал всё на марево. Иначе — никак. Поезд, словно возник из ничего. Он врезался в реальность, подстроив рамки рациональности под себя. Он заставил поверить в себя, и Димка поверил. В пар, свит, шипение — во всё! Хотя чем это было, если не правдой?.. Утерянной истиной? Хм… Тогда последняя ехала в этом самом поезде, и, видимо, именно её так возжелал обрести неугомонный Огонёк. Но вряд ли он сам об этом догадывался. Его гнало вперёд что–то ещё. И, скорее всего, это было оголтелое мальчишечье любопытство. А истина… Истина возжелала Огонька.

— Назад, дурень! — прокричал Чита, срываясь с места. — Задавит!

Но Огонёк даже не обернулся.

Димка очутился в страшном сне. В самом настоящем кошмаре, где движения скованы, сюжет ужасен, а проснуться никак не получается.

Привставший Славка, с вытянутой перед собой рукой, трясущаяся под боком Женя, скачущий по кочкам Чита — всё переплелось, скрутилось, затянулось в один единый водоворот. Водоворот, что не желает отпускать просто так.

— Нет, не успеет, — прошептал Славка, выпрямляясь во весь рост.

Огонёк преодолел последние метры насыпи и ступил в колею. На его лице светилась улыбка — от уха до уха. Он вскинул правую руку над головой и принялся скакать на одной ноге, силясь привлечь к себе внимание.

— Эй, можно мне с вами?! Ну хоть до следующей станции!.. Я ничего не буду трогать! Обещаю! Ну, пожалуйста!..

Чита рысью вскочил на насыпь, схватил Огонька за руку и дёрнул в сторону. Мальчишки повалились на обочину. Повозились несколько секунд в пыли, после чего кубарем скатились в траву.

— Ну отстань! Чего ты привязался?.. — недоумевал Огонёк, силясь вывернуться из крепких объятий Читы. Однако тщетно: последний был начеку и заранее пресекал все попытки своей жертвы улизнуть.

— Огонёк всегда такой? — спросил Димка.

— Разве что когда спит спокойным становится… — ответил Славка, направляясь к борющимся друзьям.

Женя качнула головой.

— Нет, он и во сне носится.

— А ты откуда знаешь? — покосился Димка.

Женя пожала плечами.

— Мы с ним прошлое лето в одном лагере отдыхали. Так он там за ночь так наворочается, что с утра вожатым приходилось его из простыней выпутывать…

Димка хмыкнул.

— Откуда только столько энергии… — Он хотел было сказать что–то ещё, но не успел…

Со стороны насыпи налетел громкий свист, от которого заложило уши.

Женя от неожиданности вскрикнула.

Димка глянул на поезд…

Признаться, он ожидал увидеть нечто иное… Обтекаемый корпус, блестящие на солнце лобовые стёкла, разукрашенные рекламой вагоны… Однако ничего этого не было и в помине. По насыпи пыхтел старенький паровозик с прицепленными сзади зелёными вагончиками. Самыми обыкновенными, скорее всего, плацкартными. Кряхтели на стыках рельс рессоры, побрякивали автосцепки, скрипели тормозные колодки. Из сколотой красной трубы паровоза вырывались клубы удушливого дыма. Блестел на солнце начищенный тендер. Сновали туда–сюда шатуны.

— Что это такое? — спросил сам себя Димка, совершая шаг по направлению к насыпи.

Славка был далеко впереди. Он уже почти добрался до Огонька и Читы. Те замерли в объятиях друг друга, совершенно позабыв о недавней склоке. Во все глаза смотрели на приближающийся поезд.

— Димка, подожди! Мне одной страшно.

Димка, не оборачиваясь, протянул девочке руку.

Поезд замедлял ход. Вагончики стучались друг о друга, не зная, как быть. Тормоза пели о вечном. Из–под колёс паровоза со свистом вырывался лишний пар.

На площадку за будкой машиниста вышел чумазый кочегар. Он закурил папиросу и облокотился о низенькие перила. В этот самый момент паровоз поравнялся с залёгшими в траве ребятами.

Огонёк улучил момент и вырвался из объятий Читы. Он вскочил на ноги и принялся заново размахивать руками над головой.

Кочегар от неожиданности выронил папиросу.

— Святые небеса! — прочёл Димка по его губам. Голоса слышно не было из–за грохота и свиста.

Кочегар помахал в ответ и принялся истошно дубасить кулаком по будке у бокового окна.

Пар осел, скрип прекратился, и Димка отчётливо услышал:

— Саныч, ты только погляди, тут целое скопление! А ты мне не верил! Подставляй лысину, старый хрыч!

Из окошка высунулся пухленький толстячок.

— Какое ещё скопление? Сколько уже тут езжу — и ничего. Планета — мертва. Самый настоящий могильник. Даже стоянку отменили.

— Да ты глянь повнимательнее! — не унимался кочегар. — Я сочиняю, что ли, по–твоему!..

Толстячок воззрился на скачущего в траве Огонька, вытер руками глаза. Потом обвел компанию ребят целиком.

— И то верно. Но как?..

— Похоже, твой могильник воскрес. Даже, можно сказать, воссиял!

— Но ведь так не бывает. Это против правил!

— Да о каких правилах ты говоришь? — Кочегар сплюнул. — Ведь Звёзды зажигаются именно во тьме. Мне ли тебя учить, грамотей!

В будке противно запищала рация.

— А, зараза, опять плюсуем!.. — Машинист исчез в окошке. Уже из кабины донеслось: — Нужно будет сообщить руководству об этом беспрецедентном случае.

Поезд принялся заново набирать ход.

Димка стоял с отвисшей челюстью, не в силах понять, свидетелем чего он только что стал.

— Рука! Пусти!..

Димка резко оглянулся.

Женя кривила личико от боли, силясь выдернуть побелевшую ладонь из его пальцев.

— Да что с тобой такое?!

Димка разжал пальцы.

Девочка не рассчитала сил и, по инерции, плюхнулась в траву.

— Женя?.. — Димка бросился на помощь однокласснице. — Женя, прости… я сам не знаю, что на меня такое нашло. Просто этот поезд…

Димка машинально оглянулся.

Кочегар по–прежнему стоял на площадке и махал бегущему вслед за паровозом Огоньку. По насыпи, один за другим, катились зелёные вагоны. Все окна были закрыты — скорее всего, поезд шёл порожняком.

Димка помог Жене подняться. Вдвоём они заспешили к насыпи.

— Не, вы это видели?! — Чита указывал пальцем вслед удаляющемуся поезду. — Людей! До сегодняшнего дня поезд просто проходил, даже не думая замедляться…

Димка замер за спиной Славки. Он ещё не видел Читу в столь возбужденном состоянии. Сейчас тот и думать забыл про свою книжку — Димка мог в этом поклясться.

— Мне кажется, они сами были удивлены не меньше нашего… — Славка поманил за собой. — Идёмте. Нужно Огонька прижучить, пока он ещё чего не выкинул.

— Вот ведь балбес, чуть было под колеса не сиганул, бестолочь непутёвая, — Чита возмущённо качал головой, попутно доставая из–под пол рубашки книжку.

Димка невольно улыбнулся.

— Так это и есть ваш поезд? — спросила Женя, наблюдая за тем, как в волнующемся мареве растворяется хвостовой вагон. — Но откуда он идёт и куда?

Чита пожал плечами.

— Трудно сказать…

— А в справочнике нельзя посмотреть? — оживился Димка. — Или на вокзале узнать. Там обычно на все направления расписание вывешивают.

Славка мотнул головой.

— Нет, нельзя. Идём. Ты просто ещё не всё видел…

Димка пожал плечами. Глянул на задумчивую Женю. Виновато улыбнулся.

— Ты прости меня за то, что было. Просто… неожиданно как–то.

— А что было? — улыбнулась в ответ Женя. — Я вот, например, ничего такого не помню.

Ребята прошли метров сто, прежде чем на фоне далёкого леса замаячила одинокая фигурка Огонька. Он больше не прыгал, не размахивал руками и даже ничего не кричал. Просто брёл навстречу, всем своим внешним видом демонстрируя полнейшую подавленность.

— Что–то наша батарейка совсем иссякла, — пошутил Чита, но никто на него даже не посмотрел.

Последние метры ребятам пришлось преодолевать самостоятельно — Огонёк замер на месте, словно уткнулся в невидимый барьер. Так человек мирится с общепринятым порядком, с понятием «надо», хотя в душе он по–прежнему уверен, что надо как–то иначе. Понимая, что всё без толку, человек возводит вокруг себя оболочку, замыкается в самом себе, потому что так, по крайней мере, останется чистой душа. Не нужно приспосабливаться, пускать внутрь себя что–то извне, идти на уступки. Можно просто вечно стоять на опушке леса или на океаническом побережье… да даже на балконе собственной квартиры, смотря на гнущиеся под натиском ветра деревья. Но ни в коем случае вниз! По ночам можно слушать дождь… Однако рано или поздно кто–нибудь всё равно придёт. Друг, почтальон, незнакомый индивид, что ошибся номером квартиры, — не столь важно. Суть в том, что с собой он принесёт часть прежнего мира. Мира, из которого человек бежал осознанно. Но мир его так и не отпустил. Потому что такой человек ему нужен. Так заканчивается сказка мечтателя и наступает реальность. Наступает Мрак.

Внезапно Димка понял, отчего именно Огонёк пустился наперерез поезду. Понял и испугался. Огонёк хотел уйти. Он был готов понести утрату. Пожертвовать самим ценным, что у него есть — жизнью, друзьями, близкими. Он был согласен бросить на плаху чувства, лишь бы воссиять где–то там, в ночи!.. За горизонтом.

Но вот только куда идёт этот поезд?.. И мимо какого полустанка он проследовал только что?

«Станция «Могильная», осторожно, двери закрываются. Следующая остановка, станция «Парниковый эффект»… — Димка испугался собственных мыслей. — Так вот почему, не смотря на духоту, были закрыты окна! Это место опасно».

Огонёк вздохнул. Виновато посмотрел в глаза Чите. Принялся рыть носком правой ноги песок.

— Ты чего под поезд полез, дурында? — Славка отвесил Огоньку подзатыльник. — Себя не жалко, так о матери подумай хотя бы! Чего бы с ней стало, случись что?.. Молчишь? Дурья твоя башка!..

Огонёк совсем поник. Потревоженные подзатыльником волосы торчали во все стороны, словно колючки у дикобраза. Плотно сомкнутые губы дрожали.

— Так и будешь отмалчиваться? — спросил Чита с упрёком. — Я ведь только из–за тебя в колею перед самым поездом полез. Думал, всё уже…

Огонёк шмыгнул носом.

— Ребята, да отстаньте от него! — Женя встала между мальчишками и всхлипывающим Огоньком. — Он и сам всё прекрасно понимает! Он же не виноват, что такой… взбалмошный. Вот ты, Мишка, сам, как только от книжки оторвался, когда сюда шли, так еле на ногах устоял — чуть было в буерак вниз головой не слетел. И ведь ты сам не можешь этого объяснить, — девочка обняла Огонька. — А я вот могу, хотя и книжек заумных не читаю! Просто всё дело в душе. А её невозможно приручить, как невозможно изменить характер. Душа такая, какой сотворена, — это нужно просто принять. Понимаете?

Все молчали.

Женя отошла в сторону.

— А если так, спросите себя сами, готовы ли вы видеть другого Огонька? Примети ли вы Это или же прогоните проч. А может, просто не заметите… и это самое страшное.

Димка смотрел на Женю с неподдельным восторгом. Он и не думал, что хрупкая одноклассница способна на столь возвышенные «спичи» — душа и впрямь, потёмки!

— Догнал хоть? — спросил Славка примирительным тоном.

Ещё бы, Женино «слово» достигло своей цели. Каждый из ребят что–то почувствовал — даже Огонёк, вне сомнений! Каждый для себя что–то решил. Каждый оценил приоритеты, расставил точки над «i».

— Не-а… — Огонёк разочарованно вздохнул. — Опять то же самое. Его нужно было остановить! Тогда было бы проще разобраться, что к чему.

— Так это ты его остановить подобным образом хотел?! — Чита от удивления даже очки снял.

— А чего? — насупился Огонёк. — Почти вышло… если бы не некоторые…

Чита от такой наглости даже не нашёлся, что ответить. Лишь покачал головой и уставился в книжку, напрочь позабыв про очки.

— Ты в следующий раз, как удумаешь чего, предупреждай сначала, — Славка посмотрел на насыпь. — Ведь поезд можно остановить и более цивилизованным способом.

— Каким? — тут же встрепенулся Огонёк.

Славка долго молчал. Потом посмотрел в глаза Димке. Кивнул. Димка тоже.

— Нужно построить платформу… Я права?.. — Женя скакала взором по встревоженным лицам ребят.

Славка снова кивнул.

— Если будет платформа и пассажиры, поезд остановится. Именно этот поезд.

— Так в чём же его загадка? — спросил Димка. — Только не говорите, что всё дело во внешнем виде…

Славка отрицательно качнул головой.

— Нет. Всё куда намного страшнее. Идём, — он зашагал вдоль насыпи в ту сторону, где исчез поезд. — Хотя я думал, что ты сам во всём разберёшься…

Димка хотел было обидеться на такие слова, но не успел. Он понял, что действительно знает, куда ведут эти рельсы. Они ведут в никуда. Ни во что. А может, в нечто.

Все сомнения развеялись в конце пути.

Димка и Женя стояли внутри колеи, взявшись за руки, и смотрели на огромную бетонную плиту, что преградила им путь. С боку, на обочине, высился сигнальный знак «Тупик».

Димка понял, что судьба вновь настигла его.

Как ни старалась мама…

Обратный путь проделали молча. Лишь на остановке, в ожидании троллейбуса, Димка спросил:

— А как давно вы знаете о поезде?

Чита отложил книгу.

— Второй год пошёл… Мы змея запускали втроём и… слышим, как Огонёк кричит во всё горло: «Ребята, поезд идёт!..» Думали, придуривается, как всегда. Оглянулись… а там, и правда, поезд. Этот самый, — Чита вздохнул, уставился на раскачивающиеся провода троллейбусной линии.

Огонёк тут же подскочил. Вытянул шею, высматривая тралик. Но это был всего лишь ветер. Огонёк снова притих.

У Димки сложилось впечатление, что всю свою энергию Огонёк оставил на пустыре.

— Может быть это призрак? — осторожно предположила Женя. — Как в кино…

Славка усмехнулся.

— Только полтергейста нам тут не хватало.

— Нет, это не призрак, — задумчиво сказал Чита.

— А тебе почём знать? — спросил Димка.

— Ты разве сам не почувствовал, что всё взаправду? — спросил Славка, обращаясь к Димке. — Звуки, дым, пар, жар от колодок… Всё это — материальное. Настоящее!

Чита качнул головой, по обыкновению, уставился в книжку.

— Я тоже сначала не поверил… Но мне хватило всего лишь двух встреч с поездом, чтобы понять обратное. Это не полтергейст. Всякий раз паровоз тянет разное количество вагонов. В мистике так не бывает.

— Тогда может быть тут расположена аномальная зона? — спросил Димка. — Я где–то читал, что в таких местах случаются групповые галлюцинации…

Чита улыбнулся.

— То, что тут некая аномалия — в этом я с тобой спорить не стану. В противном случае, ничего бы не было. Но групповых помешательств, подобных нашему сегодняшнему, просто не бывает.

— Почему? — спросил Огонёк.

— Просто видеть поезд — это одно. И да, это может быть групповой галлюцинацией. Но одновременно чувствовать одно и то же… Это невозможно. А я ведь увидел, как ты бежишь к поезду. И ты побежал, зная, что тебя непременно попытаются остановить. Ведь так?

Огонёк смущённо кивнул.

— Тогда что же это такое? — содрогаясь, спросила Женя.

— Кто его знает… — вздохнул Славка. — Поди, разберись.

— Пока нам известно лишь то, что поезд проходит каждое полнолуние в одно и то же время. Безостановочно. Причём он движется по кольцу. Сев на него, обратно уже не вернёшься.

— Как это? — не понял Димка.

Чита глянул из–за книжки.

— Поезд проходит только в одном направлении. Обратного хода — нет. Мы тут сутками сидели — и ничего.

— А может это разные поезда? — предположила Женя.

— Не разные, — сказал Славка. — Паровоз один и тот же, со сколом на трубе.

Какое–то время все молчали. Потом Димка всё же спросил:

— А почему нельзя вернуться назад? Ведь можно прокатиться по кольцу, сделать круг и сойти на нужной станции.

Чита долго молчал.

— Я не могу тебе этого объяснить. Слишком мало данных. Но если бы можно было вернуться в исходную точку, тогда поезд шёл бы и обратно. Однако такого поезда нет, а соответственно, нет и пути назад.

— А вдруг где–нибудь ещё есть другая колея?.. — Женя невинно хлопала длинными ресницами. — И именно по ней поезд движется обратно.

— Как вариант, — улыбнулся Чита. — Я даже хочу, чтобы ты оказалась права. Потому что иначе… Иначе жутко как–то всё получается, особенно если задумываться по–настоящему. И верить в это.

— А что если это военные? — зацепился за последний шанс Димка.

Но Чита остался непреклонен.

— Ты сам–то веришь в это? Нет… То–то и оно.

Уже в троллейбусе Женя вновь сделалась грустной и замкнутой: она сняла с головы венок и вертела его в руках, мысленно пребывая где–то далеко. Про собранный на пустыре букет она и вовсе забыла — тот лежал на соседнем кресле, источая аромат кошеного луга, — как забыла и про таинственный поезд.

Притих и Огонёк. Он, молча, смотрел в окно, на проплывающие в весеннем мареве дома, и тоже думал о чём–то своём.

Чита, по обыкновению, уткнулся в книгу.

Славка смотрел на Женю. Он, по любому, к ней что–то испытывал. Скорее всего, жалость.

Димка размышлял об увиденном.

Поезд, идущий в никуда. Закрытые вагоны. Мёртвая планета… Диалог, что случился между машинистом и кочегаром. «Целое скопление», — что именно это значит? А самое главное, — кого нужно предупредить? Бога, что поспешил отвернуться. Или дьявола, чтобы, напротив, шёл быстрее?.. Что лучше принять? Не писаную истину, согласно которой человечество есть часть вселенского зла. Или факт того, что у заблудшей цивилизации всё же есть шанс на спасение. Спасение от самой же себя. От зла, что заключено в генах, сознании, естестве. Запредельная истина, которую невозможно постичь. А если всё же возможно, то каково станет там, за гранью рациональности? Вечное блаженство или вечный огонь. Смирение или раскаяние. Познание или утрата. Как бы то ни было, но в скором времени всё изменится. Но что станется с этим миром? Останется ли хоть что–нибудь? А если останется, то что именно?..

Димка понял, что сходит с ума.

Он оставался мальчишкой. Пятиклассником. В его голове не могли возникнуть подобные мысли. Только не в здравом рассудке. Но мысли возникли, а это значило одно: что–то не так. Не с ним. С этим миром. С миром, что утратил страх. Утратил веру в будущее. Утратил веру в самого себя. А самое главное, сотворил себе кумира. Это очень плохо. Просто немыслимо. Когда нет веры в собственные силы, появляется страх. А последний ослепляет. Истинное зло утрачивается. Оно канет в каждом индивиде. Оно порождает на свет «слепцов».

«Нет, с ума сошёл вовсе не я. С ума сошли взрослые. Они утратили способность смотреть внутрь самих себя. Они утратили зло. А оно — внутри. В нас самих. Тогда что же есть Бог, по подобию которого создано человечество? Может быть, это и есть зло? Мрак под личиной дьявола, но… В чем же тогда смысл?..»

Димка вздрогнул.

«Зачем мраку порождать звёзды? Звёзды, что гонят его прочь. Если только он сам в этом не заинтересован, потому что…»

«Потому что так нужно», — последняя мысль принадлежала не ему. Не Димке. Это было подсознание. Частица Его.

Димка проглотил страх, а Огонёк растянуто сказал:

— А давайте змея завтра запустим… Давно уже не пускали.

Все, за исключением Димки, обернулись.

— А что, хорошая идея, — задумчиво сказал Чита. — Я только за!

— Действительно, суббота ведь, — поддержал Славка, оборачиваясь к Димке. — Ты как?

Димка от неожиданности вздрогнул.

— Чего? — переспросил он, обводя друзей ничего не понимающим взором.

Чита выглянул из–за книги.

— Э, да ты никак всерьёз задумал разгадать эту тайну!.. Что ж, бог в помощь. Только, скажу я тебе, тут чем больше вникаешь, тем запутаннее выходит.

— А если взрослым всё рассказать? — выпалил Димка.

— Хм… — Чита потёр подбородок. — Знаешь, это только всё усугубит. Я про взаимоотношения детей и взрослых. Понимаешь, этот поезд и всё, что с ним связано, интересно лишь тебе и мне. А взрослые… Они просто испугаются. Ни сколько того, что в действительности происходит на пустыре, сколько того, кто именно с ними этим делится. Тебя сочтут психом. Подумай, оно тебе надо?

Димка пожал плечами.

— Ну так что, на счёт змея? — спросил Славка. — Идёшь?

Димка кивнул.

— Ты, Женя, тоже приходи. Ладно? — тихо сказал он.

Девочка еле заметно качнула головой.

— Приду.

— Вот здорово будет! — подскочил Огонёк. — А то всё втроём, да втроём!..

— С тобой и без того не соскучишься, — подначил Чита, возвращаясь к книжке.

На том и распрощались.

На следующий день Чита и Славка заявились вместе. Димка как раз допивал утренний чай. На будильнике было ровно десять.

— Ну, вы прям как по расписанию! — подивился Димка пунктуальности друзей.

— Ты, давай, не зевай, а собирайся поскорее, — поторопил Славка.

— Ага, а то ещё за Женей нужно зайти, — Чита поправил съехавшие с носа очки и перелистнул очередную страницу.

Димка наспех собрался, заверил маму, что явится к обеду, и взглядом указал друзьям на выход: мол, теперь уж вы сами поторапливайтесь, пока мама, чего доброго, не накинулась с расспросами.

На лестничной клетке Димка поинтересовался:

— А змей где?

— Да тут змей, не суетись, — Славка указал куда–то за спину.

Димка проследил жест друга и только сейчас заприметил у того на плечах рюкзак.

— Не в руках же нести…

— Это да.

Женя жила в соседнем дворе.

Друзья быстро преодолели детскую площадку. Протиснулись между трубами теплотрассы и, обогнув старенькую котельную с проржавевшей трубой, вышли к Женину дому.

Девочка сидела на качелях и медленно раскачивалась. Завидев ребят, она безразлично помахала им рукой. Димка махнул в ответ. Женя отчего–то смутилась, опустила голову в синей бейсболке.

Славка сжал кулаки.

— Вот ведь сволочь! — сказал он сквозь стиснутые зубы и быстрым шагом направился к качелям.

Чита моментально оторвался от чтения. Поспешил за Славкой.

Димка, в недоумении, стоял на месте. Потом тряхнул головой и двинулся вслед за друзьями. Когда он их настиг, Славка навис над Женей:

— Покажи.

Девочка шмыгнула носом. Нерешительно подняла голову…

Димка увидел часто вздрагивающие губы. Затем следы слёз на впалых щеках. Красные глаза.

— Это что? — глупо спросил он, сам стыдясь своего вопроса.

Женя смутилась. Хотела было снова опустить голову, но совладала с чувствами и только лишь отрепетированным жестом спрятала выбившийся из–под бейсболки локон за ухо.

Димка почувствовал, как не по–детски защемило в груди.

— Гад, — проронил Славка и, развернувшись на носке правой ноги, решительной походкой направился к подъезду.

— Там никого нет, — прошептала Женя. — Все на работе.

Славка резко остановился. Спросил, не оборачиваясь:

— Почему ты никому ничего не говоришь?

Женя ничего не ответила. Принялась безразлично раскачиваться под скрип качелей.

— Да что происходит?! — не выдержал Димка. — Кто–нибудь может мне это объяснить?

Какое–то время все молчали.

Потом Чита неуверенно произнёс — Димка ещё не слышал в его речи подобного тона:

— Понимаешь… Тут такое дело…

— Не надо! — тут же прервала его Женя. — Я сама. Потом.

Чита понимающе кивнул.

Женя спрыгнула с качелей.

— Идёмте. Нечего вам из–за меня тут грустить.

Чита развёл руками.

Димку всего буквально трясло. Но он не мог понять из–за чего именно. То ли из–за жалости к Жене. То ли из–за злости, причём к ней же. То ли из–за того, что он сам, в очередной раз, как бы лишний.

«А как ты хотел, дурья твоя башка?! Они знают друг друга буквально с первого класса… а кое–кто, может, и в ясли вместе ходил! Славка вообще ведёт себя по отношению к Жене, как старший брат! Ты же тут — никто! Пока никто. Пока сам молчишь, не выдавая ужасов прошлого. Своего прошлого. Прошлого своего мёртвого брата…»

Димка вздрогнул.

«А ведь правда. Какое я имею право лезть в их чувства, когда они элементарно не знают моих?.. Но, даже не смотря на это, ребята всё же открыли мне одну из своих тайн. Возможно, самую главную. А я же…»

Димка покраснел. Огляделся. Славка, Женя и Чита застыли на углу дома — молча ждали.

Димка почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Как нельзя кстати! Он проглотил подкативший к горлу ком и решительно зашагал в сторону друзей.

В троллейбусе Димка спросил:

— А Огонёк как же? Он ведь вчера всё и затеял, а мы за ним даже не зашли…

Чита улыбнулся. Не отрываясь от книжки, сказал:

— Мы заходили, перед тем как к тебе идти. Он ещё с утра самого умотал куда–то. Так его мама сказала.

— Надо было не Огоньком обозвать, а Ветерком, — пошутил Славка. — Теперь думай весь день, где его носит. Всё ли с ним в порядке…

— Думаешь, могут выследить? — с тревогой в голосе спросил Димка.

— А то, — Славка глянул в окно. — Хотя Горбунов с дружками редко остаются в городе на выходные. Лишь бы Огонька не потянуло на дальняк.

— Одного? — Чита качнул головой. — Не думаю. У Пашки «Дымка», скорее всего, мопед чинят. Как пить дать!

— А чего не зашли к этому Дымку? — спросил Димка.

— Так это на другой конец города нужно добираться, — Чита снял с носа очки, аккуратно протёр линзы клетчатым платочком. — Полдня бы угробили.

— По крайней мере, там Горбунов его точно искать не станет, — подвёл итог беседы Славка. — Так что если Огонёк действительно променял нас на мопед, то за него можно не волноваться.

— А что если он не у Пашки? — тихо спросила Женя из–под козырька бейсболки.

— Ну не искать же его идти!.. — Чита спрятал платочек, придирчиво осмотрел проделанную работу, поковырял приставшую грязь ногтем. — Тем более, мы даже не знаем, с чего начать поиски.

— К тому же, его ещё вчера предупредили, что лучше держаться вместе, — добавил Славка.

— Но ведь он же Огонёк, — напомнила Женя. — Он не виноват.

Чита кивнул.

— И часто он вот так пропадает, подав идею? — спросил Димка.

— Постоянно, — Славка даже не обернулся, продолжая всматриваться в проплывающие за окном дома.

Лишь сейчас Димка понял, что Славка ищет Огонька.

Деревья гнули кроны. Яркое солнце затмевало глаза. В душе жил восторг. Он ослеплял похлеще звезды.

Змей парил высоко над пустырём. Игриво вилял длинным хвостом. Смело встречал наскоки встречного ветра, словно сёрфингист пенящиеся волны. Изредка срывался вниз, в некоем подобии плоского штопора. Однако у самой земли делал крутое пике и вновь уносился красно–зелёной кометой в безоблачные небеса.

Димка был в восторге. Леер так и стремился вырваться из рук. Складывалось впечатление, что на том конце лески трепыхается огромная рыбина, которую не так–то просто выудить из воды! Какое там выудить, просто удержать — и то проблематично!

Славик стоял за спиной и тихим голосом подсказывал, как легче приручить змея. Оказалось, что запуск последнего — это целая наука! Например, если в спешке разматывать леер, элементарно может оборваться леска. Слишком медленно — змей просто повиснет в воздухе и тут уж никакого веселья. То же самое и с движениями рук. Будешь то и дело дёргать из стороны в сторону — картонная птица полетит, как бабочка. Дрыг–дрыг. Дрыг–дрыг. Медленные же развороты кисти придадут движениям змея небывалую грацию — как будто высматривающий добычу орёл. Но самое сложное — это бежать и на ходу поворачивать в сторону. Тут нужно не только поочерёдно смотреть то под ноги, то на змея — как это поначалу делал Димка. Хотя и этого хватало, чтобы кубарем полететь в лебеду. Нужно было ещё толково мыслить. Где отпустить картонную птицу — «дать ей почувствовать волю», — где вовремя приструнить, чтобы не рванула стрижом в небеса, где чуть потянуть, задав правильный курс. Если смотреть со стороны, то ничего такого сложного Славик не делал — просто бежал по траве, крутя головой по сторонам. Однако как только сам становишься поводырём, всё сразу же кардинально меняется, причём неизменно в худшую сторону. Димка даже разозлился, а Славик тоном строго учителя сказал, что не всё сразу — опыт приходит постепенно. Просто сперва нужно потренироваться стоя на месте. Точнее даже не потренироваться, а почувствовать змея, стать с ним одним целым. Леер вовсе не маток лески, он — продолжение руки. Именно это Димка должен уяснить в первую очередь.

Димка дулся, дулся, но всё же мотал на ус. А куда деваться? Особенно когда на тебя смотрят друзья.

В пылу игры повеселела и Женя. Козырёк её бейсболки больше не закрывал большую часть лица, как во дворе, у дома, — он сначала сдвинулся на лоб, а потом и вовсе развернулся в обратную сторону.

Димка был несказанно рад. Однако внутри по–прежнему сидела тревога: что же всё таки происходит с девочкой? Димка крепился, как мог, но когда Женя умчалась в даль со змеем, под чутким присмотром забывшего про книжку Читы, он всё же спросил Славку:

— Что с Женей?

Славка мгновенно посерьёзнел. Отвернулся, словно собираясь уйти. Потом вроде как передумал — сел в траву.

Димка напряжённо ждал.

— Тут не так всё просто, — медленно сказал Славка, засовывая в рот былку «лисьего хвоста».

Димка присел рядом. Посмотрел на Женю. Та носилась по пустырю с леером в руках, причудливо подпрыгивая на кочках. Чита уже запыхался, от греха подальше, спрятал в карман очки.

— Даже не знаю, стоит ли рассказывать…

Димка ничего не сказал.

— Пойми, это не то, о чём принято говорить в открытую. Это — тайна. Жуткая тайна, с которой Жене отведено жить. Хотя и проще всё рассказать. Но она почему–то молчит, — Славка снова умолк.

Издалека донёсся озорной Женин смех.

Славка отбросил былку. Резко повернулся к Димке и посмотрел тому в глаза.

Димка ещё не ощущал на себе столь пристального взгляда. Даже мурашки по спине побежали, и сердце в груди затрепыхалось.

— Никому, слышишь? Никому и никогда не говори этого. К Жене пристаёт собственный отец, — Славка выдохнул, словно избавился от тяжкого груза.

— Как это, пристаёт? — не понял Димка.

Славка сплюнул.

— Молча.

Димка в шоке смотрел прямо перед собой. В голове скакали странные мысли. Мысли, каких раньше никогда не возникало.

— А мама как же? — спросил Димка, силясь угомонить разошедшееся сердце.

— А маме всё равно. Она и дома–то редко бывает. Всё по панели шляется.

— А ты откуда знаешь?

— Разговор родителей подслушал как–то раз.

— А Женя знает?

Славка неопределённо повёл плечом.

— Ты только про отца Жене ничего не говори. В смысле, что я рассказал. Делай вид, что ничего не знаешь. Она потом сама расскажет. Обещала. Хотя если сам опять не спросишь, то, думаю, вряд ли…

— Но ведь надо взрослым рассказать! — воскликнул Димка, ощущая в груди пустоту. — Зачем молчать?..

Славка пихнул в бок: мол, чего разорался!

Димка притих. Осторожно глянул на резвящуюся Женю — не услышала, по–прежнему гоняется за змеем.

— Надо. Только сделается ли лучше…

— Это ещё почему?

— Мне кажется, Женя страшится именно этого. Перемен. Тут отец, пускай гад и урод, но, по крайней мере, родной. А в детдоме вообще неизвестно, как будет, — Славка перевёл дух. — Телевизор что ли не смотришь? Там порою такую жуть про эти детские дома собирать начинают… Похлеще голливудских ужастиков выходит! Вот и думай, как лучше поступить.

Димка в конец поник. Действительно дилемма… Палка о двух концах. Выбирай, какой тебе по душе…

— А почему непременно детский дом?

— А разве есть другие варианты? Родственников нет — умерли все. Под опеку никто не возьмёт — времена не те. Так поплачут у всех на виду, поболабонят, как всё ужасно, посетуют, куда же смотрят наши учителя и милиция… а когда всё поутихнет, молчком в детский дом сдадут. Государство ведь о каждом ребёнке заботится. Только забота эта… какая–то извращённая получается…

Славка напряжённо вздохнул.

— Так как же быть? — спросил Димка. — Ведь нельзя всё как есть оставлять…

— А что тут можно поделать?.. — Славка посмотрел на резвящуюся Женю. — Накостылять ему нужно, чтобы впредь руки распускать неповадно было. И как только таких людей земля носит…

Подбежал запыхавшийся Чита. Без слов рухнул в траву, рядом с друзьями. Тут же перевернулся на спину. Выдохнул.

— Всё, больше не могу. Лучше пристрелите!

Рядом замерла раскрасневшаяся от бега Женя. В её руках пел леер. Над головой метался неугомонный змей.

Димка изобразил на лице улыбку.

— А ещё выше может взлететь?

— Хм… — Славка загадочно улыбнулся. — Конечно, может. Нужно только леер нарастить.

— А у тебя есть? — в один голос спросили Женя и Димка.

— Ага, в рюкзаке. Чита, подай.

Чита кое–как собрал гудящие конечности. Перевернулся на живот и протянул руку к Славкиному рюкзаку.

— Ох!.. У тебя там кирпичи что ли? — выдохнул он, заглядывая в недра рюкзака. — А это что?

Димка вытянул шею.

Чита вынул из рюкзака две буханки чёрного хлеба и двухлитровую бутылку, до краёв наполненную водой.

— Да так… — Славка выхватил рюкзак из любопытных пальцев Читы. — Думал к Михаилу зайти на обратном пути. Он давно уже говорил, что у него припасы заканчиваются.

— А сам чего в магазин не сходит? — спросил Чита.

— Это тот самый Михаил, о котором ты в школе рассказывал? — поинтересовалась Женя.

— Ага. Занят, говорит. Просил, по возможности, принести. Я ещё вчера хотел, но… школьный инцидент всё переиначил.

Чита понимающе кивнул.

— А что за Михаил такой? — спросил Димка, ощущая в груди неприятный холодок.

— Да так, отшельник. В роще на окраине города в землянке живёт, — Славка достал катушку с леской и застегнул молнию. — Всё молится постоянно. Кроме воды и хлеба больше ничего не ест и не пьёт.

— Монах что ли? — спросил Димка.

— Вроде того, — кивнул Славка, ставя перед собой рюкзак. — Только он дал обет одиночества. Старается ни с кем не общаться.

— А ты как же? — спросила Женя, силясь приструнить рвущегося из рук змея. — Да тише ты, неугомонный! Как Огонёк, честное слово!

Славка усмехнулся.

— Говорит, что с детьми можно.

— В смысле? — не понял Димка.

— Общаться. Михаил говорит, что дети — это свет. Они приходят, чтобы освещать миры… или создавать. Они — как высший Творец. Точнее часть его. А раз приходят дети, значит так угодно и самому Творцу. Прости, но я как–то не очень понимаю его речи.

— А может быть он того? — Димка повертел указательным пальцем у виска. — Спятил.

Славка отрицательно качнул головой.

— Не думаю. Вроде адекватный. Просто один давно.

— И как давно? — пристал Димка.

— Год.

— Разве это много? — сказала Женя.

— Не знаю. Наверное… — Славка почесал заросший затылок.

— А раньше он где жил? — поинтересовался Димка.

— В монастыре.

— А в отступники почему подался? — влез Чита.

Славка обвёл друзей испепеляющим взглядом.

— Я что на допросе?

— С чего ты взял? — не понял Чита.

— Похоже уж очень!

— Ну ты чего, Славка… — улыбнулась Женя. — Нам же просто любопытно.

— Любопытно им… — Славка просто так опрокинул рюкзак, наподдал ногой, словно тот был всему виной. — Я, что ли, много знаю?

— Ну, побольше нашего, — улыбнулся Чита.

Славка вздохнул.

— Согрешил, говорит, вот и подался в аскеты.

— Согрешил??? — в один голос спросили Женя, Димка и Чита.

— Да, — Славка выждал паузу. — Только непонятно, что именно он сделал.

— Как это? — вновь синхронно спросили друзья.

Славка пожал плечами.

— Со слов Михаила: он задул звезду.

— Настоящую? — спросила Женя. — Но как?

— По крайней мере, как мне кажется, Михаил думает, что именно настоящую. Но вот, как это возможно… Признаться, я понятия не имею.

— А что он там говорил про детей? — спросил Чита.

— Что те, якобы, свет, — равнодушно ответил Славка.

Чита задумался.

— Ты ведь не думаешь?.. — Димка посмотрел на Читу.

— С ума что ли сошли? — Славка резко поднялся на ноги. — Не убивал он никого! Тем более, детей!

Чита спокойно взглянул на друга.

— Но ведь всё сходится.

— Может быть просто несчастный случай?.. — предположила испуганная Женя. — Ведь так иногда бывает. Дети гибнут по взрослой невнимательности…

— Только не в случае с Михаилом! — упёрся Славка.

— Надо в лицо спросить, — сказал Чита. — По первоначальной реакции человека можно о многом судить.

— Тебе нужно, ты и спрашивай, — Славка подцепил рукой рюкзак и зашагал прочь.

Ребята, молча, переглянулись.

За хлипкой рощицей высился берег озера. Самой кромки воды видно не было, лишь лазурь неба и длинный шпиль с крестом на фоне кучевых облаков. Налетел проныра–ветерок, пропахший свежестью. Зашептались над головой кроны берёз. Женя ухватилась за бейсболку.

— Что это? — спросил Димка, указывая на шпиль.

Чита оторвался от чтения.

— А, так… — Он махнул рукой. — Местная достопримечательность, — и снова уткнулся в книгу.

Димка глянул на Славку. Тот сразу же отвернулся — по всему, до сих пор дуется.

— На том берегу озера расположен монастырь, — Женя поудобнее перехватила змея — вне неба тот оказался тихим и миролюбивым, со смешным хвостом. — Заброшен.

— Монастырь? — Димка округлил глаза. — Нет, не может быть!..

— А что не так? — тут же спросил Чита.

Славка повернул голову.

— Ты что–то знаешь?

Димка часто–часто замотал головой. Потом нерешительно шагнул навстречу бризу. Покачнулся, но всё же устоял на ногах.

— Нет, так не бывает. Почему именно здесь?.. Почему?

Ребята настороженно переглянулись.

— Димка, что с тобой? — спросила испуганная Женя.

Димка продолжал разговаривать сам с собой, медленно продвигаясь по направлению к берегу.

Славка решительно двинулся следом. Женя с Читой — за ним.

Димка не верил своим глазам. Горизонт медленно открывал ужасную истину. Истину, что затмевала рассудок.

На противоположном берегу в землю врос монастырь. Или вырос из этой самой земли, что породила его на свет. Точнее приютила на себе, потому что подобное не может породить ничто в этом мире. Только больная фантазия живущих за гранью. За рамками рациональности. По ту сторону, вне действительности. Отец оказался прав. Потому Они и сделали с ним это. Потому убили брата.

Димка чувствовал, как в груди трепыхается испуганное сердце. Чувствовал спиной мурашки. Ощущал, как дыбятся на голове волосы. Сознание было в панике, а душа металась из стороны в сторону, не в силах снести открывающегося глазам ужаса.

А ужас рос. Становился всё выше и выше. Заполнял собой равнодушную действительность.

Массивная колокольня с колоннами, на которых навечно застыли каменные монахи с длинными дудками, устремившие томные взоры в разные части света. Многогранная башня, усеянная незримой геральдикой. Сводчатые окна, внутри которых навечно повисли колокола различных форм. Блестящий на солнце шпиль, увенчанный одиноким крестом. Двухэтажная средняя часть, на крышу которой взгромоздилось что–то на вроде голубятни или сарая. Трубы от печей. Восьмиугольная основная часть, с всё теми же колоннами и изваяниями — символ Вифлеемской звезды. Звезды, что указывает путь.

Димка споткнулся.

Звезды.

«Что же всё это значит? Куда ведёт этот путь? Что за звезда его указывает? Да и звезда ли?..»

Словно прочтя Димкины мысли, солнце разом отразилось в огромном куполе и пяти посеребренных крестах.

Димка вскинул руку, защищая глаза от яркого света. Но он не успел. Вспыхнуло! Да так, что во все стороны разбежались озорные зайчики.

— Димка, да что с тобой такое? — Женя присела рядом. Отложила в сторону змея. Обняла за плечи.

Димка никак не отреагировал. Он смотрел затуманенным взором на то, что лишило его половины души. На то, что забрало самое дорогое, оставив в груди уродливую дыру. Дыру, сквозь которую можно следить. За ним. За осколком звезды.

— Откуда оно здесь? — спросил Димка хрипящим голосом, по–прежнему смотря на монастырь.

— Сколько себя помню, всегда тут стоял, — растянуто ответил Чита, пряча книгу за пазуху. — Монастырь Преображения — таково официальное название. Кажется псевдоготика, с элементами барокко и классицизма… Насколько я помню.

Димка мотнул головой, словно не расслышал ответа.

— Откуда?

— Почему ты сказал «оно»? — спросил Славка.

Димка вздрогнул. Всё же оторвал взор от монастыря и уставился на Славку.

— Почему? — тихо повторил тот.

— Потому что оно — чужое.

Женя отползла прочь. Со страхом посмотрела Славке в глаза. Последний даже не шелохнулся.

— Что ты знаешь об этом монастыре?

— Об этом? — Димка повернул голову и невольно вздрогнул. — Ничего.

— Тогда почему такая реакция? — спросил заинтересованный Чита. — У тебя сейчас такое лицо, словно ты самого дьявола повстречал.

— Может и повстречал, — прошептал Димка, дивясь тому, откуда у него ещё берутся силы сохранять самообладание. — Но только не здесь.

— Рассказывай, — приказал Славка.

— Что?

— Всё рассказывай, — добавил Чита. — У этого места дурная слава… не смотря на то, что есть монастырь.

Димка окончательно поник.

— Что происходит?

— Люди пропадают. Пропадали на окраине, — сказала Женя. — В основном, дети. Потому и закрыли монастырь. Думали, всё дело в послушниках…

Димка качнул головой.

— Нет. Всё дело в месте и в том, что на нём стоит.

— Почём тебе знать? — в лоб спросил Славка.

Димка глубоко вздохнул и заговорил:

— Мой отец. Он по профессии археолог. Был археологом.

— Почему был? — тут же перебила Женя.

Димка сглотнул подкативший к горлу ком.

— Не перебивай его, — сухо сказал Славка.

Женя испуганно кивнула.

— Так вот, отец занимался исследованием древних церквей, храмов и монастырей. Особенно тех, что были расположены вблизи круглых озёр. Я не знаю, почему именно так. Отец никогда не говорил. Но постройки без круглых озёр его не привлекали. В том поселке, где мы жили, как раз находился такой монастырь. Тоже заброшенный. При грозе молнии неизменно били в его шпиль. Местные правоверные думали, что это знак божий, что, якобы, Творец, таким образом, защищает их от стихии. Но они ошибались. Монастырь поглощал энергию для собственных нужд. Возможно, что в нём даже кто–то жил. Точнее прятался от света. Отец всё чаще пропадал в катакомбах под монастырём. Возвращаясь домой, он ничего не говорил, лишь только запирался в своём кабинете и что–то писал. Однажды мой брат, Юрка, по неосторожности залез в папин ноутбук. Хотя это так он просто оправдывался передо мной, когда я его застукал. Юрка был любопытным, нечета мне. Он не боялся опасности, а ночь его только привлекала. Особенно звёздная. Он мог часами сидеть на крыше дома и смотреть на созвездия. Он знал их все наизусть. Даже придумал некоторым звездам человеческие имена. Знаю, что это звучит глупо… Но… брат относился к своему увлечению на полном серьёзе и верил, что рано или поздно, звёзды ответят ему. Он даже переделал дедушкин радиоприёмник так, что было можно слушать шумы далёкого космоса. В основном, это было шипение. Но в некоторые моменты сквозь этот «белый шум» и впрямь пробивался голос — сам слышал! Было непонятно, что именно говорит далёкий диктор, но Юрка верил, что это обращение адресовано именно ему. Однако после того, как брат прочёл папины записи, интерес к звёздам у него полностью отпал. Он больше уже не лазил на крышу, не слушал радио космоса, а на все мои расспросы неизменно отвечал, что это бессмысленно. Я не мог поверить услышанному. Такое было невозможно! Кто угодно мог отказаться от собственных интересов, но только не Юрка. Им словно что–то двигало. Некая могущественная сила. А может, просто обретённая истина. Я много раз подходил к дверям папиного кабинета и мялся в нерешительности. Я хотел узнать то, что уже знает брат. Хотел, но так и не смог осуществить задуманного. А знаете почему? — Димка обвёл притихших друзей взглядом, полным отчаяния. — Я испугался. А Юрка — нет. Потому в ту ночь за отцом увязался именно он.

Димка умолк. Шмыгнул носом. Вскинул трясущиеся руки к глазам.

— На, вот, — Чита протянул платок. — Не надо руками.

Димка отмахнулся.

— Ребята, может, хватит уже, а? — Женю трясло, не смотря на то, что температура воздуха на берегу озера была под тридцать.

— Они не вернулись? — спросил Славка.

Димка набрал в лёгкие побольше воздуха. Чтобы заполнить возникшую в груди пустоту. Однако та так никуда и не делась, лишь только спустилась ниже, в район солнечного сплетения. Сделалось совсем невмоготу. Но нужно было во что бы то ни стало закончить рассказ. Просто необходимо.

— Это был ужас. Ужас, который не передать словами. Ночью случилась гроза. Страшная гроза. Сверкали молнии. Раскаты грома заглушали человеческую речь. Бешеный ветер вырывал деревья с корнями, срывал с домов крыши, переворачивал автомобили. Это было что–то сродни апокалипсису. А может и хуже. Ведь после Судного дня утра, как такового, нет. Оно не настаёт, потому что встречать его попросту некому. Но в тот раз утро всё же пришло. А с ним и обретение истины. Как только рассвело, а стихия успокоилась, мы с мамой побежали на берег озера… Там ничего не было. Монастырь просто исчез.

— Но ведь так не бывает, — сказал Чита, потирая подбородок. — Это бред.

— Помолчи, а? — посоветовал Славка.

— Но ведь и впрямь, — подала голос трясущаяся Женя. — Димка, как нам это понимать? В каком смысле, не было? Его разрушила буря?

Димка отрицательно качнул головой.

— Нет. Его просто не стало. Ни обломков, ни развалин — ничего. Единственное, что мы с мамой увидели на берегу — это сидящего в буераке отца и Юрку, который лежал у него на коленях. Голова отца была абсолютно седой. В глазах застыла муть. Он не реагировал на слова. Лишь только смотрел мраком на Юрку. На грудь брата, из которой торчал его же собственный перочинный нож.

Женя ухватилась руками за голову.

— Нет!..

— Это ведь не он сделал, — сказал Славка. — Не твой отец.

— Нет. Даже в бреду он и помыслить бы не мог о том, чтобы нанести кому–нибудь из нас вред. Ни в одном ночном кошмаре. Нигде, ни в чём и никогда! Он любил своих сыновей, и те знали это. Но… Взрослые посчитали иначе. Свихнувшийся отец, что заколол во время бури собственного сына. Хм… Так значительно проще. И не нужно ни о чём думать.

Димка выдохнул, в надежде, что пустота вернётся на место. Но та осталась под ямочкой: ей там понравилось.

— Ужас, — заключил Чита, разминая пальцы. — А как же записи твоего отца? Разве нельзя было их просмотреть. Там наверняка были доказательства… обратного.

— В этот же день сотрудники милиции вынесли из папиного кабинета буквально всё. Мама никак повлиять не могла. Да ей было и не до этого… — Димка устало вздохнул. — Ей хватил того, что уже случилось.

— Ну а монастырь как же? — спросил Славка. — Ведь это чистой воды мистика!

— Мистика, — кивнул Димка. — Сколько потом ни ныряли, в надежде его отыскать, всё без толку. Даже дна не достали. Не озеро, а самая настоящая бездна, в которой исчезла рыба. Потом и вовсе купаться перестали.

— Почему? — спросила Женя.

— А ты представь, какого это, знать, что под тобой ничего нет, — Димка вытер тыльной стороной руки остатки слёз. Странно, но пустота внезапно куда–то исчезла. Словно с груди свалился тяжкий груз. Выходит, нужно было просто выговориться. Открыться. Излить душу.

Славка хмуро посмотрел на монастырь.

— Думаешь, что и в нём тоже что–то есть?

Димка пожал плечами.

— Ну, вы ведь верно озвучили симптомы — в нашем посёлке тоже пропадали дети. Да и внешний вид практически ни чем не отличается от того, другого.

— Я теперь уснуть не смогу, — прошептала Женя. — После всего этого.

— Но тогда, что это может быть? — спросил Чита.

Женя зажала ладонями уши. Зажмурилась, чтобы чего доброго, не прочесть возможный ответ по губам.

Димка посмотрел на блестящие кресты.

— Что бы это ни было, но это даже близко не стоит с домом господним. Это что–то из темноты. И оно пришло не просто так.

Хрустнула ветка.

Ребята резко обернулись. Женя прямо так, с зажатыми ушами, ориентируясь лишь по реакции друзей.

На опушке рощицы, меж двух невысоких берёзок, замер человек в тунике с капюшоном за спиной. Он медленно пятился, указывая правой рукой на Димку. Его трясущиеся губы что–то шептали…

— Михаил! — Славка помахал рукой. — Здравствуй! А мы как раз к тебе шли…

— Тише! — приказал Чита.

Славка тут же проглотил язык.

Стих и ветер. Умолкли птицы.

Димка прислушался к лепету Михаила. С уст того слетал бред:

— Господи, я вовсе не убийца, коим считал себя доныне. Я Ирод, бездна, Мрак… Я не достоин креста, я достоин ада! Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; да придёт царствие Твоё…

— Чё он такое несёт? — спросил Славка.

— Это «Отче наш»… — сипло ответил Чита, заглядывая в глаза Димке.

Димка понял: то, что он уже испытал и рядом не стоит с тем ужасом, с которым ещё предстоит столкнуться впереди.

— Подумать только… Как две капли воды, — Михаил разглядывал насупившегося Димку, как диковинную зверушку. — Я и помыслить не мог, с чем именно столкнулся под землёй. Если бы я только знал…

— Знал, что? — спросил Славка. — Михаил, объясни толком, что происходит?

— Да, да, конечно. Только истина эта страшна. Боюсь, не каждому из вас окажется под силу принять её.

— Мы постараемся, — кивнул Чита из–за книжки.

— Что ж… Воля ваша, — Михаил глянул на яркое солнце, лучи которого пробивались сквозь пышные кроны вековых тополей.

Ребята сбились в тесную кучку на лесной поляне, рядом с убогой землянкой — обиталищем Михаила. Высокая трава доходила до колен — в ней было приятно сидеть. Голени чуть заметно покалывало, но никто не обращал на эту мелочь внимания. Михаил восседал на старом пне, словно умудрённый жизнью сказитель, вернувшийся из долго странствия. Все слушали затаив дыхание, не желая упускать из внимания ни одного озвученного эпизода. Лишь только Димка пребывал в некоем состоянии забвения. Ему казалось, что его жизненный путь самым непостижимым образом уже пересекался с тропой сказителя. Давным–давно, на заре эпох, просто он — Димка — утратил истину, забыл, как всё обстоит на самом деле, что от чего зависит, в первую очередь, и что находится на ведущих позициях. Час истины пробил и, словно выстраивая соответствующий обстановке антураж, поляна оказалась во власти стремительного вихря. Закружил тополиный пух, пригнулись к земле стебли травы, закачались кроны деревьев, сорвались с сучьев молчаливые птахи.

Димка вздрогнул.

Это была вовсе не стихия, это заговорил Михаил.

«Кто же ты такой? — мимолётно подумал Димка, прислушиваясь к словам монаха. — И что именно тебе известно о Юрке?»

— Давно это случилось. Много тысячелетий назад. А причиной всему стала вездесущая человеческая алчность. Всевышний и не подозревал, что именно он создал. А он создал систему. Систему, что просто не может идти проторенной отцом–основателем тропой. Системе нужна прямая, извилистый путь её пугает. А потому обретение истины отошло на второй план, на поверхность же выползло желание лёгкой наживы. Оно походило на червя или змея, но на тот момент человек был уже слеп — ему было невдомёк, что прячется под личиной мерзкой твари, заполнившей собой рассудок. А под этой личиной таился Мрак. На земле его устраивало всё: ложь, предательство, похоть, разврат, насилие. Он был равнодушен к светлым чувствам, эмоции — и вовсе презирал, как что–то низкое, замедляющее бег по кругу. Потому что прямой не было и в помине. Но, повторюсь, человек был уже слеп. Однако чтобы не путать вас заумными речами, пойду по порядку, — Михаил утёр губы рукой. — Рим не долго поклонялся лику Творца просто так, храня лишь веру. Совсем скоро он понял, что религия — это длинная нить, из которой можно сделать удавку и накинуть последнюю на горло остального мира. На религии можно нажиться и, при этом, не нужно никому платить за оказанные услуги, прикрываясь лишь верой. Так началась Священная война. Мусульмане называют её кратко — джихад. Война с неверными. Началась эпоха Крестовых походов. Саксы, уэльсцы, бугрундцы, испанцы — шли прививать диким племенам востока любовь к христианской вере, любовь к кресту. Церковь благословляла их на ратное дело, потому что и церковь ослепла. Она не видела главного, а возможно и видела, но предпочитала закрывать на это глаза. Так истина стала мифом, вымыслом, чем–то иррациональным, что можно продать или купить на базаре любого запылённого города древности. А истина заключалась в том, что церковь нарушила одну из важнейших заповедей, дарованных человечеству в лице Моисея на горе Синай, — не убий. Очередная печать, сдерживавшая Мрак, пала.

— Блин, но ведь так и есть! — не выдержал Чита. — Папа и впрямь благословлял рыцарей, отправлявшихся в Крестовый поход, — я знаю, я читал!

— Умолкни, а, грамотей, — прошипел Славка.

Чита отвёл глаза.

— Хорошо, что вы спорите, — улыбнулся Михаил. — Значит, внемлите мне и что–то для себя познаёте. Так наступает истина — через противостояние. Два сознания сталкиваются между собой, и именно так на свет появляется что–нибудь материальное: действо на благо, шедевры искусства или обычная мотыга, чтобы взращивать хлеб.

Михаил умолк.

— Так что было дальше? — спросила Женя, поджимая под себя ноги.

Димка проследил это движение.

Девочка с головы до ног покрылась мурашками.

— Ты, Чита, не прав в одном — это были вовсе не рыцари. Это были наёмники, головорезы, убийцы. Они давным–давно продали душу дьяволу за обретение сладострастия. На каждом из них был поставлен крест. После смерти их души оказались бы навечно заточёнными в ад.

— Так значит ад и впрямь существует? — безразлично спросил Димка.

Михаил вздохнул.

— Да, правда. Но только он совершенно не такой, каким представляет его себе человек. Это вовсе не гиена огненная. Это то самое кольцо, из которого невозможно бежать. Видите ли, смертны лишь тела — физическое воплощение души в реальности. Сама же душа — бессмертна. Единственное, что с ней можно сделать плохого — это задуть. Высосать энергию, направив её на деяния зла. Но и после этого путь души не завершится. Изменятся лишь условия бытия.

— Но откуда же пошла гиена огненная? — спросил Чита, косясь на Славку. — Не наобум же придумали…

— Не наобум, — кивнул Михаил. — Но здесь всё просто. С исконных времён человек питается мясом животных. Перед употреблением он предпочитает это мясо прожарить. Он видит это: животную плоть, что вращается над пламенем костра. Попутно делает и соответствующие выводы. Что после смерти — ели грешен, — то же самое может случиться и с ним самим. Вертел, пламя, боль… и то, что стоит у костровища, подкидывая поленья в огонь.

— Но ведь в Библии всё это есть… — проронила испуганная Женя.

— Потому что на то воля Его. Только представь себе такого человека, коему не страшна смерть в грехе. Потому что он знает истинный ад. Ад, в котором нет мук. Такой человек станет опасен для всего общества. Его будет невозможно контролировать. А без контроля — никак. Страх подчиняет волю. Страх же ада, превращает человека в марионетку.

— Тогда как же быть с убийцами? — спросил Славка. — Они ведь знают про общепринятый ад и ничуть того не страшатся!

Михаил смиренно кивнул, принимая истину пятиклассника.

— Есть и такие. Но думаю, когда я закончу свою речь, тебе всё станет ясно. Так вот, в тот самый момент, когда церковь благословила войну — священный джихад против неверных, — мир погряз в крови. Посланники Рима уничтожали целые города, сжигали деревни и села, вырезали становища темнокожих бедави. Они не щадили ни стара, ни млада, насиловали невинных девушек и матерей, добивали раненных. Над землёй нависла вечная ночь. Она и впрямь не прекращалась с наступлением дня, потому что дым от сожжённых поселений стелился вдоль песков пустыни на многие мили — это напоминало атомный халакост. Из его удушливых объятий было невозможно выбраться. А ещё было невозможно вздохнуть полной грудью. Вздохнуть для того, чтобы сделать передышку, остановиться, оглядеться по сторонам, определить истинное зло. Но зло уже жило в сердцах крестоносцев — они шли, жгли, насиловали и дальше… Единственным светлым пятном на фоне этой, расползающейся по земле проказы, оставался орден Тамплиеров, точнее его Восточное крыло, — Западное подмял под себя Рим, посадив на трон продажного франка, — но оно был малочисленно и разрозненно, а потому не опасно. Не хватало духовного лидера, не хватало веры. Тогда Всевышний устал. Ему было больно смотреть на деяния своих ополоумевших от жажды насилия сыновей. Ему надоело смотреть на похоть, на лжепророков, на мучения матерей и их чад. А так же на ужас, поджидающий ещё не рождённых детей. Он возненавидел сотворённый собственными же руками мир! И, понимая, что ситуацию уже не исправить — так как наставлять на путь истинный элементарно некого, — Он наслал на катящееся в тартар человечество страшный недуг, неизлечимый недуг, монстра из собственного террариума тварей — чуму. Наслал и отвернулся, не желая смотреть на то, как извиваются в муках плоды творений его, внутри которых завёлся прожорливый червь!

— Это пострашнее голливудских ужастиков будет, — трепетно сказал Чита.

Михаил кивнул.

— Это оказалось страшнее войны, потому что так походило на ад. Мир оказался на краю пропасти. На одной чаше весов алела война, на другой — чернела проказа. И там и там, царил мор. Кричали голодные вороны. Замирали сердца. Слабых пожирала чума, крепких забирала война. Оставались матери и их дети. Архангелы хранили их, но за всеми разве углядишь… Весы раскачивались из стороны в сторону, а самым страшным было то, что чаш — всего две. А значит, путей тоже два… И оба они — ведут в бездну.

— Но как же человечеству удалось выжить? — спросил Славка.

Михаил сокрушенно вздохнул.

— А кто сказал, что человечество выжило?

Ребята невольно переглянулись.

— Но как же… — развёл руками Чита. — Мы ведь живём. Светит солнце, дует ветер, растут дети. Что это, если не жизнь?

Михаил долго молчал. Потом сказал сиплым голосом:

— Вот она, истина. Монстр только вначале пожирал плоть, попутно разыскивая младенца. Человеческого детёныша — часть Творца, — кровь которого позволила бы ему вернуться обратно в пантеон. Но такого ребёнка на тот момент не оказалось. И монстр затаился на века. Слепое человечество возликовало — ещё бы, ведь оно победило проказу. Ужасную чуму, что выкосила целые города. Но всё обстояло иначе. Человек вовсе не победил. Человек проиграл, в очередной раз, не сумев определить истинного зла. Монстр пал после битвы, но в священном писании ему было предписано взлететь вновь, на второе, финальное сражение со Светом. Но для того, чтобы взлететь, повторюсь, нужен был ребёнок. Мрак поселился в сердцах. Он таился, выжидая подходящего момента, а человеческое тело обзавелось двумя хозяевами — душой и греховной сущностью. На языке метафизики, это означало появление биполярного человека. Нового вида гомо сапиенс. Слепец.

— Как это? — не поняла Женя. — Получается, что внутри нас что–то есть…

— Да нет ничего, — успокоил девочку Славка. — Это он на ментальном уровне изрекается.

— А вот и нет, — не согласился Чита, листая книгу. — И я докажу! Вот.

— Что? — в один голос спросили Женя и Славка.

Димка просто ухватился руками за голову. Та походила на закупоренный сосуд, внутрь которого предварительно высыпали горсть гвоздей.

Чита взмахнул книгой, словно познавший истину отрок.

— Тут автор пишет про мировоззрение. Точнее про формирование этого самого мировоззрения. Про споры теистов и атеистов. Про тесную связь мировых религий и земной науки. Про взрыв сверхновой и божественное Слово, что было в самом начале… Всё это, оказывается, взаимосвязано!

Михаил тихо похлопал в ладоши.

— Что? — не понял Чита.

— Я рад, что на планете вновь заговорили мальчишки. Это свидетельствует о том, что у человечества всё ещё есть шанс. Есть, не смотря ни на что. Грядут перемены. И именно вы — дети — станете вершить их. Вы не побоитесь бросить вызов злу. Злу, что наполняет сердца слепцов. Так что же ты хотел сказать, сын?

Чита открыл было рот, но тут же совладал с собой и быстро заговорил, словно опасаясь, что его непременно перебьют:

— Авторы книжки упоминают о поэме «Иблис» Гусейна Джавида.

— Кого–кого? — всё же перебил Славка.

— Гусейн Джавид. Азербайджанский поэт и драматург. В его произведениях отражены мотивы философской лирики, а так же вопросы гуманизма и человеколюбия. Он написал «Иблис» в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Как считают критики современности, в своей драме Джавид выступал против опустошительных войн и их вдохновителей, разоблачал гнилую философию непротивлению злу, а также наивную надежду людей на победу доброго начала в мире, — Чита на секунду умолк, заглянул в глаза Михаилу. — Вы ведь только что про это говорили… Не так ли?

Михаил кивнул.

— Я рад, что ты смог самостоятельно провести параллели.

— Но ведь тогда получается, что на Земле ослепли не все? — Славка незатейливо развёл руками.

Михаил улыбнулся.

— Устами младенца глаголет истина. Браво! Это именно то, что я и хотел услышать, после сказанной речи. Хотя я ещё и не договорил, но вы самостоятельно вышли на новый уровень. Ваш путь открыт. И теперь он вовсе не кольцо. А вот прямая или спираль — это будет зависеть от ваших поступков, дети мои.

— Так что со слепцами? — не унимался Славка.

Михаил покорно кивнул.

— Давай, вначале, выслушаем твоего друга, ведь он так и не открыл нам самого главного. Я прав?

Чита неряшливо кивнул.

— Да, это я так просто… Начать–то с чего–то надо. Верно? Свою точку зрения авторы книги высказали следующим образом: они считают, что Сатана — согласно пьесе, он же Иблис — является воплощением зла, которое гнездится в самом человеке. Согласно Джавиду, если мир полон измен, предательств и преступлений, то в этом повинна порочная натура человека, его дьявольская природа.

Повисла тишина.

— Вы сами понимаете, к чему вышли? — шёпотом спросил Димка. — Вы начали с церкви, а закончили дьяволом. Дьяволом, что заточен в каждом из нас. Земля — это и есть ад. Ад, из которого дозволено бежать лишь избранным. Тем, кто всё же прозрел.

— Но как это сделать? — тоже шёпотом спросила Женя. — Как можно прозреть и куда бежать?

— Похоже, мы начали писать финальную главу, — вздохнул Михаил. — А она самая сложная, в особенности для меня. Вы правильно всё поняли. А значит, моя мессия не прошла зря. Да, я согрешил. И да, мне нет прощенья. Но меня всё же услышали. А раз так, надежда на исцеление, вне сомнений, есть, — Михаил вздохнул. — Перед тем, как ниспослать на человечество кару, Всевышний решил проверить сынов и дочерей своих в последний раз. На Землю спустились монастыри. Точнее не спустились, они просто возникли из ничего. Земля дрогнула, растворилась от мощнейших гравитационных полей, а гигантские колоссы вросли в скалы на века. Это были чужие корабли. И на них не было команд. Лишь иконы и фрески, а так же алтарь. Это были точные копии ваших храмов и церквей. Точнее не копии, а умелое подражание им. Творец давал истинно верующим последний шанс. Шанс на исцеление. Но никто не поверил искренне. Люди изнывали от страха. Им было уже не до веры. Любой, кого не встреть, променял бы икону Девы Марии на заточенный нож или краюху заплесневелого хлеба. Это была фатальная ошибка. А монастыри — чудом, сродни манне небесной или расступающейся перед Иосифом морской пучине. Так было. Так есть и поныне. Аминь.

Чита вытер рукавом вспотевший лоб — вконец утратил галантность.

— Так что же получается… Этот монастырь… не что иное, как звездолёт?

— Ты чего сбрендил? — Славка покрутил указательным пальцем у виска. — Думай, чего несёшь. Там ни окон, ни дверей. Трубы печные торчат. Да и звездолёт из камня… Над тобой любой писатель–фантаст посмеётся.

— Но тогда что же это такое? — Женя заломила кисти рук.

— Да, это корабли — в вашем понимании этого слова, — Михаил посмотрел на небо. — Но они не летают в космос. Это, вообще, абсурд. Всё дело в вере и в гравитации… — Монах хотел было сказать что–то ещё, но видимо, передумал.

— Офигеть! — присвистнул Чита. — У нас под боком — призрак научной фантастики, а мы и в ус не дуем!

Ребята живо обсуждали поднятую Читой тему. Молчал лишь Димка. Он обхватил голову руками и силился сосредоточиться на только что услышанном. Это походило на бред, но одновременно затрагивало потаённые участки души, в которых сохранились крупицы утерянной истины. Так или иначе, но Димка и без объяснений знал, что отец не мог причинить вреда Юрке, тем более убить. Тогда что же было всему виной? В обличии чего предстал бездушный палач? Какие цели вынашивал? Вопросов — тьма. И Димка знал, кто может дать на них ответы.

Димка отдёрнул руки от головы. Глянул на задумчивого Михаила. Физически он был тут, на поляне, но вот мысленно — где–то далеко.

— Откуда вы знаете про Юрку? — спросил Димка.

Михаил медленно повернул голову. Мутный взор сызнова заблестел. Дрогнули тонкие губы.

— Я встретил его там, под землёй, в катакомбах монастыря, что исчез.

Димка резко подался вперёд.

Ребята тут же притихли.

— Кто его убил? — вновь спросил Димка. — Что сталось с отцом?

Михаил медлил.

— Отвечай! — закричал Димка, не в силах сдержать собственных эмоций. — Ну же!..

— Земля под храмом давно проклята. Ещё до крещения Руси на ней располагалась деревня языческого племени. Когда пришли христиане, её обитателям пришлось бросить исконные территории и уйти под покров леса — они верили, что лесные духи защитят их от иноверцев. Думали, но всё вышло наоборот. Деревню сожгли, святыни осквернили, а бежавших выследили и перебили, как диких зверей. Осталась лишь одна полоумная старуха, пропахшая табаком, что дни напролёт читала непонятные заклинания. Её пытались крестить в наспех сколоченной церквушке, дабы сломить волю. Однако ничего не вышло, — Михаил помолчал. — Небо затянулось тучами, с икон засочилась кровь, порыв леденящего ветра задул свечи. С птицами творилось поистине что–то немыслимое: они бились о стены церкви и замертво падали наземь. Их кровь царила повсюду, собиралась из отдельных ручейков и стекала в целые озёра. А старуха кричала во весь голос, словно полоумная, силясь заглушить бушующую снаружи стихию. В колокольню ударила молния. Церковь вспыхнула, как спичка. Все кто находились внутри — сгорели заживо. Они долго и томно кричали. Но помощи было ждать неоткуда. Пламя не преклонялось перед водой, оно лишь бросалось на очередные постройки, будто почуявший запах крови зверь… К пепелищу долго не решались подойти. Когда всё же осмелились — испытали шок. Среди обгорелых тел нашли ту самую старуху — на её теле не оказалось следов пламени. Только отпечатки человеческих рук, в особенности на лодыжках… Никто не знал, что это могло значить. Прибывший из Константинополя священник посоветовал захоронить тело подальше от поселения. Его послушались, но было уже поздно. Старуха выполнила последнюю волю своих соплеменников. Она воззвала к чему–то свыше.

— И что же произошло? — спросил Димка. — Кто приходил?

Михаил пожал плечами.

— Приходило что–то, но это был вовсе не Он.

— Как это? — не понял Славка.

— Неизвестно чему поклонялось то племя. Его жителей посчитали фанатиками, что приносят жертвы несуществующему божеству. Однако бог этот оказался реален. И в ту ночь с небес спустился именно он. Чтобы исполнить последнюю волю вскормивших его.

— Так ведь не бывает, — не поверил Чита. — Разве могут люди вырастить своего бога?

Михаил склонил голову.

— Если долго во что–нибудь или в кого–нибудь верить — это что–то или кто–то непременно материализуется в действительности. А если, вдобавок ко всему, щедро накормить прибывшего из далека гостя, то он неизменно вернётся обратно… или же и вовсе поселится на столь благодатной земле. Язычество — вовсе не культ. Не смотря ни на что. А всё происходящее, только лишний раз доказывает, насколько разнообразна Вселенная. Или то, что Ей предшествовало.

— Но зачем оно трогало старуху за ноги? — тихо спросила Женя.

Славка испуганно глянул на девочку.

Михаил перекрестился.

— Видишь ли, дочь моя, старуха попросила своего бога проклясть землю, на которую ступили иноверцы.

— Господи! — Чита хлопнул себя по лбу, однако тут же спохватился и осторожно проговорил: — А может не стоит?

Михаил кивнул.

— Испортить землю можно было только так. Потому старуха и не сгорела в огне. Её осквернённое тело предали земле, праху Творца.

Славка выдохнул.

Димка шмыгнул носом.

— Так что случилось под землёй?

Михаил ответил грустным взором.

— Проиграв первое сражение, дьявол выбрал своим пристанищем именно эту землю. Подвалы спустившегося много позже монастыря.

— Но почему? — вновь спросил неугомонный Чита. — Ведь не вяжется это — дьявол и храм божий.

— Я объясню, — охотно кивнул Михаил. — Я уже упоминал в своих речах священное писание. Твари будут дарованы два шанса — две битвы, — после чего она окажется навеки заточённой в аду. Последний монастырь был отправлен на проклятую землю целенаправленно — чтобы дьявол смог повторно взлететь. Так Всевышний собирался проверить рентабельность системы: излечилась ли та от себя же самой или и вовсе погрязла в похоти и лжи. Дьявол знал это и принялся ждать… И вот, дождался, — Михаил глянул на сопящего Димку. — Я встретил твоего брата в туннеле под монастырём, куда он ступил вслед за отцом. Мальчик потерялся и испытывал страх. Я услышал стук его сердца — именно в тот момент мне всё стало ясно. И я испугался тоже. Я понял, что час пробил. Но, тем не менее, я попытался сотворить чудо, — Михаил сокрушённо вздохнул. — Однако у меня ничего не вышло. Сподобиться на чудо способен лишь Всевышний — мой же удел: наблюдать и ждать свершения священного предписания. Я отвёл Юрку в свою келью и жестом приказал ждать меня. Я не мог разговаривать, потому что иначе оно услышало бы меня. Мальчика я укрыл — это нелегко, но я справился. Дьявол оставался слеп до последнего. Но…

— Что?.. — одними губами прошептал Димка, мысленно уже готовясь к самому худшему.

— Я не учёл, насколько яркой окажется искра пятого солнца. Когда я увидел Юрку входящим в алтарный зал, то первое, что пришло на ум: мальчиком движет любопытство. Однако как только твой брат заговорил с Мраком, я понял, что ошибся и тут. Это было не любопытство, это был страх за отца. Последний познал истину и лишился рассудка. С взрослыми так часто. Сегодня же, повстречав тебя, Димка, я окончательно уверовал в то, что дьявол завладел частицей солнца. Искрой, что в скором времени должна была стать новой звездой. Точнее двойной звездой. Звездой, у которой оказался бы брат–близнец. Это всё про вас с братом, Димка, — Михаил улыбнулся и протянул руку.

Димка поднялся на ноги, шагнул к монаху, сам не понимая, что именно им движет в данную минуту. В голове надулся мыльный пузырь. Его радужная оболочка отсекла реальность. Димка оказался посреди звёздного неба. Нет, не посреди — в самом центре гигантского звёздного скопления. Мимо на умопомрачительных скоростях проносились кометы и астероиды. Вращались разноцветные планеты. Мерцали соседние галактики и туманности. А рядом, буквально в нескольких шагах, застыл его брат, Юрка. Димка протянул руку навстречу брату. Тот улыбнулся, потянулся в ответ. Сердце дрогнуло в груди. Да так, что пара пролетавших мимо комет рассыпались разноцветными искрами — это были слёзы Вселенной, плачущей по не рождённой Звезде. Димка заплакал, а Юрка совершил шаг на встречу. Лицо брата светилось непередаваемой радостью, но Димка чувствовал и её. В груди, под ямочкой. Это было живительное тепло, что стремительно растекается по всему телу, наполняя руки и ноги зарядами неисчерпаемой энергии. Хотелось творить, нести свет, согревать! Это был предел высшего естества, время Планка, момент, где зарождается жизнь! Пространство вспыхнуло. В тот самый момент, когда братья оказались в объятиях друг друга. Звёздная материя хлынула во мрак космоса, неся жизнь. Когда же плазма успокоилась… Димка увидел синее небо… раскачивающиеся кроны деревьев… пробивающееся сквозь сучья солнце. Услышал трель соловья, писк комара под самым ухом, шелест ветра в листве деревьев. Почувствовал запах леса, то, как приятно колет открытые участки кожи трава, а ещё… Ещё он ощутил боль в груди. Именно такую, какая приходит в момент утраты… Ноющая, тянущая куда–то вниз, расползающаяся по всему телу, словно проказа, она походила на тварь. Тварь, что нещадно пожирает душу! Точнее остатки души, потому что целостность была нарушена ещё изначально.

Димка сел. Огляделся по сторонам. Уставился в испуганные лица незнакомых ребят. Скользнул взором в сторону восседавшего на пне старца. Последний протягивал руку.

— Кто вы? — спросил Димка, поднимаясь. — Что тут происходит?

Старик улыбнулся.

— Просто ты познал истину. Твоё сознание испугалось видения. Потому на время отключилось. Теперь ты можешь представить, какого приходится взрослым, что пожелали взглянуть за грань… Сознание покидает их навечно, потому что не в силах снести увиденного… тем более, постичь и принять.

Димка поморщился.

В голове, такое ощущение, перекатывались шарики от подшипника. В висках пульсировало, во лбу щёлкало, затылок просто ломило.

Память постепенно возвращалась.

— Димка, что ты видел? — спрашивала худенькая девочка в бейсболке, обнимая красно–зелёного воздушного змея.

Димка пожал плечами — он не знает, что видел. Но помнит, как зовут эту симпатичную девочку, что сидит с ним в классе за одной партой.

— Женя?.. — слова сами слетели с губ.

Стоп! Остальные тоже сидят в их классе… Димка по очереди обвёл взором мальчика с голубыми глазами, что стоит чуть впереди, и другого, чуть позади, с очками на носу и с книжкой в руках.

— Чита?..

Мальчик в очках тут же кивнул.

— Вроде опомнился, — сухо сказал голубоглазый.

— Славка?..

— Точно опомнился, — кивнул Чита. — Где ты был?

Димка, в очередной раз, пожал плечами.

— Он был за гранью, — сказал старик. — Он видел то, как должно было быть… и как уже не будет никогда. И в этом только моя вина. Прости меня, Димка. За всё прости. А за то, что я не позволил вам с братом воссиять, с меня спросят там, — кивок в небеса, — на Страшном суде.

— Михаил?.. — Димка вспомнил всё. Жуткую ночь. Плачущую маму. Крики поутру. Страшный берег. Спятившего отца и мёртвого брата. Жизнь под мамины слёзы. Переезд. Новую школу, новых друзей, новых врагов… Пустырь. Странный поезд, что не имеет остановок. Тупик. Солнце и ветер. Воздушного змея. Монаха, что пытался спасти брата. Хладнокровную истину, которая заплела в себя века и народы, души и судьбы, праведных и грешных. Жизнь и смерть.

«А над всем этим парит вырвавшийся из заточения Мрак. Мрак, что поёт свою финальную песню… и жаждет реванша, так как в случае успеха, ему будет дарована Вечность. Право вершить судьбы людей. Право убивать или исцелять. Право нести веру или страшный суд. А это уже функционал бога. Функционал Всевышнего».

— А что если оно победит? — спросил Димка, ни к кому не обращаясь.

— Что победит? — не понял Славка.

— Зло.

— Так оно уже победило, — заметил рассудительный Чита. — Разве забыл, к чему мы пришли в наших спорах?

— Нет, не забыл, — отмахнулся Димка. Он обернулся к Михаилу. — Но кто же выступит против Мрака?

Монах пожал плечами.

— Думаю, очередной архангел, угодный Творцу.

— И что случится, если этот архангел не выстоит в схватке?

Михаил долго молчал. Потом обвёл притихших ребят томным взором и сказал:

— Тогда с небес спуститься хаос.

— А это ещё чего? — спросил Славка.

— Это такая штука, — принялся объяснять Чита, — которая настаёт в любой замкнутой системе при максимальной энтропии.

Славка скрестил руки на груди. Вся его поза говорила: мол, издеваешься, что ли?..

Чита кивнул.

— Энтропия — это нарастание беспорядка. Тесно связана со Вторым законом термодинамики.

— Всё верно, — кивнул Михаил. — Чем меньше порядка, тем более дискретизированным выглядит человеческая сообщность во вселенских масштабах. Таким нет места в разумной части Вселенной. Только там, за гранью, в стане ужасных чудовищ.

— Вы же говорили, что ада нет… — проронила испуганная Женя.

Михаил качнул головой.

— Я сказал, что поменяются условия бытия. А ад — реален, как и всё вокруг. В условиях максимальной энтропии нарушаются общепринятые законы, время становится относительным, а пространство бесконечным. Печати рушатся, так как больше нет сознания, которое они были призваны сдерживать. По гибнущей планете слоняются орды сумасшедших. Они рвут плоть друг друга, вырывают собственные языки, колют глаза. В них больше нет ничего святого. Их души погасли. Остались лишь животные инстинкты: голод, пошлость и отсутствие жалости.

Женя прикрыла уши ладонями. В глазах девочки читался безграничный ужас.

— Это и есть хаос — конец всего живого.

— А дальше что? — спросил Чита, игнорируя косой взгляд Славки.

— Дальше происходит сингулярность, — ответил Михаил. — Именно, что происходит, потому что в ней не действует ни один закон физики. По истечении определённого времени — его обзывают Планковским, — происходит взрыв. Так пресекается зло. А из строительного материала, высвободившегося после взрыва, возводится новая жизнь: звёзды, планеты, миры… люди.

— А как же души плохих людей? — спросил Димка.

— Они становятся чёрными ангелами, коим предписано стоять на службе у сатаны. Как правило, это пропащие души. Хорошие же попадают на Суд. И им даруют ещё один шанс. Всевышний щедр. Жаль, что люди просто не в силах осознать этого. А Он терпит, хотя может в любую секунду прихлопнуть навязчивую муху, даже не задумываясь о последствиях содеянного.

Димка кивнул.

— Так у Мрака есть шанс? — в лоб спросил он.

Михаил вздохнул.

— Шанс есть во всём, как и у всех. Вопрос лишь в том, как ты сам распорядишься новоявленным случаем. Но, думаю, зло проиграет. Особенно если учесть факт того, что на планете вновь начали появляться искры.

Димка задумался.

— Но что же тогда стало с душой моего брата? — спросил он дрожащим голосом. — Куда она попала?

Михаил опустил голову.

— Боюсь, на долю души искры всё чаще выпадает самое тяжкое испытание на известной нам части грани. Она становится чёрной звездой. Монстром, что должен убивать миры.

Димка почувствовал, как в груди что–то оборвалось.

— И ничего нельзя изменить? Совсем–совсем?..

Михаил медлил.

— Неизвестно, что там, внутри, за горизонтом. Если бы только попасть туда и открыть для себя ещё одну истину, тогда да, возможно бы появились шансы. Но так далеко ещё никто не заглядывал.

Димка скривил голову.

— Этот корабль, монастырь, он может туда долететь?

Михаил чуть заметно вздрогнул.

— Сперва нужно узнать, к чему именно лететь.

— Я знаю, — сказал Димка. — Я полечу к брату. Что для этого нужно?

— Нужна кровь ребёнка, — молвил Чита. — Я ведь прав?

Михаил ничего не ответил. Лишь только кивнул.

На следующее утро, в воскресенье, Димка проснулся от непрерывного звонка в дверь. По прихожей пробежались мамины шаги. Замерли у двери. Щёлкнул, открываясь, замок.

«Что–то не так… — пронеслись в Димкиной голове первые тревожные мысли. — Что–то случилось».

Словно подтверждая данность, в комнату заглянул всклокоченный Чита. В его руках не было книжки, и Димка приготовился к самому худшему.

Чита сказал с порога:

— Огонёк пропал.

— Как пропал? — вдавил из себя Димка, понимая, что не в силах просто так снести услышанного. — Давно?

— Не знаю точно. Но он дома не ночевал…

Чита протиснулся в комнату. Попытался закрыть за собой дверь, но Димкина мама не позволила.

— Что это у вас за секреты такие в воскресное утро, молодые люди? — спросила она, тормозя дверь носком туфли.

Чита испуганно глянул на Димку: мол, выручай!

Мама ждала — по всему, не уйдёт, пока не услышит правды.

Димка закусил губу.

— Огонёк заболел… На «скорой» увезли. Надо бы проведать…

— Какой ещё огонёк? — не поняла мама. — Не морочь мне голову! Говори толком, что произошло.

Чита склонил голову на бок.

— Огонёк — он одноклассник. Серёжка Савельев. Огонёк, это так, прозвище просто.

— Ясно, — кивнула мама. По выражению её лица невозможно было определить верит она в услышанное или же нет. — И что с ним?

— Ангина, — не задумываясь, брякнул Димка.

Чита поморщился.

— А тебе почём знать? — тут же прижучила мама. — По–моему, твой друг не успел и рта раскрыть. А сам ты спал всю ночь как сурок, словно тебя ничто не беспокоит…

Димка в отчаянии посмотрел на Читу.

— Я… Он… Просто Огоньку ещё в пятницу плохо стало. Его даже с уроков отпустили!

— Я ещё вчера его проведать вечером заходил, — монотонно проговорил Чита — именно так пытаются соотнести ложь за правду. — Вроде бы нормально всё было. А сегодня с утра Славка позвонил — другой одноклассник, — сказал, что того… обострение случилось.

— Обострение чего? — не выдержала мама. — Хитрости? Этот диагноз скорее вам ставить нужно. Устроили тут представление, любой цирк позавидует!

— Почему позавидует? — спросил, одеваясь, Димка.

Мама всплеснула руками.

— Да потому что вы ему сейчас за какую–то минуту такую фору дали, что просто диву даёшься! — Мама уперла руки в бока.

Димка знал эту позицию: либо — правда, либо — арест. Домашний.

— Ангина у него просто, говорю же… — монотонно пробубнил он.

— Ах, ангина, значит, — мама холодно улыбнулась. — Тогда у тебя острый рецидив наглости! Лечится изоляцией от общества, трудовыми работами и раскаянием. Твоим же собственным. Потрудись найти в себе хоть что–нибудь, что могло бы оправдать столь откровенную ложь.

Димка поник, не зная, как быть.

Мама обернулась к мнущемуся в нерешительности Чите.

— А вы, молодой человек, потрудитесь–ка поскорее покинуть палату. Существует реальная угроза того, что страшный недуг перекинется и на вас. К тому же, у вас уже прослеживаются первые признаки заболевания.

Чита пожал плечами. Развернулся и поплёлся в направлении выхода из комнаты.

— Ну, мама! Пожалуйста! — предпринял Димка отчаянную попытку сгладить вину. — Я же не нарочно всё это!..

Мама осталась неприступна.

— А я что ли нарочно?.. Я не совершила ничего такого, предрассудительного. Просто наказала за дело. За ложь. Теперь сиди тут один и думай, как это нехорошо: врать собственной матери. Как чего надумаешь, позови, будем определять степень твоего потенциального раскаяния.

Хлопнула, затворяясь, дверь.

Димка, в бессилии, уткнулся носом в подушку. Слёзы душили. Да так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мысли путались.

Да, он солгал, но как ещё можно было поступить? Озвучить правду?.. Точнее истину, что поведал на берегу озера Михаил? Бред. Или то, как на них объявила охоту шайка школьных отморозков, что не желают драться в открытую, спина к спине? Да, это сошло бы за правду, ту самую, которую так хотела услышать от него мама. Но только что бы это изменило? Сохранило бы его честь?.. Благоразумие, к коему так пристально взывала мама?.. Или правда настолько сильна, что смогла бы отворить двери квартиры? Димка не верил. Если бы существовала хоть малейшая уверенность в том, что мама, выслушав, обязательно всё поймёт, тогда он бы и думать не подумал о лжи. Уверенности же не было и в помине, потому получай, что заслужил: статус узника.

А между неуверенностью и изоляцией, царит именно ложь.

Вопрос в том, как бы мама среагировала на истину… А вдруг?! Нет. На данном этапе никто не замечает истины. Она как ложь. А потому, последствия оказались бы точно такими же.

Димка откинул прочь влажную подушку.

«Вот почему перестал останавливаться поезд! Потому что между его начальной и конечными станциями не осталось больше ничего святого. Только грязь, похоть и лож ослепших сыновей и дочерей Его. Чад, что утратили истину, позволив злу установить контроль над собственным разумом, посредством лжи. Сознание оказалось в плену забвения, а души поблекли. Возросшие кругом идеалы казались незыблемыми, но вместе со зрением утратилось и обоняние. А потому никто не почувствовал, чем именно отдаёт воздвигнутая в ранг истины правда, что за идеалы воспеты, какой ценой. А всё это отдавало гнилым смрадом, как тело прокажённого, над болезнью которого был утрачен всяческий контроль. Потому в вагонах сначала задёрнули шторки, затем закрыли окна, а впоследствии и вовсе отменили стоянку. Потому что проказа могла проникнуть внутрь. А это было недопустимо…»

Димка вздрогнул. Это были вовсе не его мысли. Это были слова Михаила, по дороге к троллейбусной остановке, — монах вызвался проводить ребят, просто так, на всякий случай. По пути Славка спросил про поезд, и Михаил пустился в очередной экскурс, обличающий человечество, как часть вселенского зла. Не всё человечество, но большую его часть — вне сомнений.

Михаил одобрил Славкину мысль, сделать платформу, — если поезд и возможно остановить, то именно так. Но что затем? Стоит ли так опрометчиво садиться в вагон? Правильно ли это и несёт ли хоть какой–нибудь смысл? Ответов не было. Признаться, и сам Михаил не мог сказать что–то конкретное про странный поезд, что появлялся в день полнолуния на заброшенном пустыре, недалеко от окраин города. Скорее всего, это был шанс. Путь на спасение из мёртвого мира. Мира, что неизменно катился в тартар! Но что–то поменялось. А если учесть, что ребят заметили, поменялось к лучшему! Что то будет, когда на пути поезда возникнет очередной полустанок? Вот она истина, к обретению смысла которой нужно стремиться! Во что бы то ни стало! Невзирая на препятствия и преграды! Невзирая на тернии! Двигаться, пока в голове не останется больше ни капельки страха. А когда не станет страха, тогда утратятся и сомнения. И это вовсе не экскурс в историю пришествия безумия. В безумие верят ослепшие. Верят, потому что так проще.

Димка поднялся с кровати. Подошёл к окну. Залез на подоконник и выглянул на улицу.

Чита сидел на качелях и нехотя раскачивался.

Димка свистнул.

Чита быстро отыскал друга взглядом — второй этаж, окно рядом с козырьком подъезда, — вот оно! Путь к бегству! Чита спрыгнул с качелей, подошёл к подъезду и задрал голову вверх.

— Бежать нужно! — крикнул он. — Времени совсем нет.

— Куда бежать? — спросил Димка, силясь унять разошедшееся в груди сердце. — Толком объясни.

Чита кивнул.

— Говорю же, что Огонёк дома не ночевал. Его мама ещё ночью звонила. Такой кипишь подняла, ужас! Меня предки чуть ли не с паяльником пытали! Думали, знаю чего.

— А ты чего?

— А чего я знаю? — пожал плечами Чита.

— Так это наверняка Горбунов! — не выдержал Димка. — Разве есть какие–нибудь сомнения?

Чита медлил.

— Ты чего молчишь?

— Горбунов и его дружки на такое никогда бы не пошли.

— А тебе почём знать?

— Да потому что трусы они! Так, прижать где–нибудь в темном месте, в школе поиздеваться, денег, там, отобрать — это ещё куда не шло. Но так, чтобы… — Чита замялся, подыскивая нужные слова. — Да не они это.

— Тогда кто?

Чита вздрогнул.

— Славка уверен, что дело в монастыре!

Димка чуть было не свалился с подоконника. За дверью замерли осторожные шаги. Димка всем своим внешним видом призвал Читу к тишине: напрягся, вытаращил глаза, качнул головой, давая понять, что у него за спиной что–то происходит. Друг видимо понял, принялся беспечно озираться по сторонам. Сам Димка затаил дух, стараясь не издавать посторонних звуков. Щёлкнул дверной замок. Димка медленно обернулся. Ручка дрожала — на ней определённо лежала мамина рука. Ох, что сейчас будет… Димка зажмурился.

Однако ничего так и не произошло. В комнату никто не вошёл, не принялся заново стыдить, давя на самое больное.

Димка выдохнул и снова высунулся в форточку.

Чита его ждал.

— Чего там?

— Вроде пронесло… — Димка старался говорить шёпотом, попутно так, чтобы Чита его слышал, отчего вместо речи с его губ слетал зловещий хрип: — А почему Славка думает, что дело именно в монастыре?

Чита пожал плечами.

— А в чём ещё? Особенно если учесть всё то, что рассказал Михаил! Да и ты сам…

Димка медлил, страшась принять истину. Куда легче было верить в правду — всему виной Горбунов и его дружки.

— Ну, так что? — спросил Чита. — Бежим?

— Куда?

— На остановку, как куда! Славик там уже ждёт. Я только за тобой.

— А Женя?

— Да какая Женя! — Чита уже не мог удерживать себя на месте. — Только девчонки нам не хватало! Ну же…

Димка в отчаянии оглядел стены комнаты. Темница, из которой не так–то просто бежать. Да, на окнах нет решёток, а дверь даже не заперта… но вот душевные оковы — ничто по сравнению с оковами материальными. Они твёрже металла, крепче любого замка, мрачнее рассудка самого ужасного палача! Потому что они — внутри, у сердца, в глубинах сознания и в трепете души!

Димка понуро слез с подоконника. Подошёл к двери, прислушался. В гостиной негромко разговаривал телевизор. На кухне зашипела вода.

«Если я сейчас сбегу — мама не простит. Никогда–никогда! Даже если и оттает, то только внешне, потому что я сын. Страшно представить, что именно она почувствует, когда откроет дверь и не обнаружит меня в комнате… Это верх предательства. Это нож в спину. Это пострашнее самой подлой лжи!..»

Димка корил себя за всё, попутно натягивая на ноги кеды. Мысли плясали в голове, срываясь с одного на другое…

«С другой стороны, только так я смогу окончательно понять, что именно случилось с отцом и Юркой. А что если под этим монастырём тоже что–то сидит? Не менее ужасное и подлое, вынашивающее злобные козни в отношении всего человечества. Вдруг это последняя грань? Грань, за которой уже нет ничего и никого, и если сейчас прогнуться под сознательными чувствами, то станет только ещё хуже… Мир изменится, а такого понятия, как «мама» больше не станет…»

Димка в последний раз посмотрел на дверь. Он понимал, что лишь успокаивает себя, закидываясь глобальными проблемами, которых возможно и нет. Успокаивал, отметая очевидное: сейчас он в одном шаге от самого злостного поступка в своей жизни — предательства человека, который ему верит… Который есть в его жизни… Который просто есть. Но как–то иначе Димка попросту не мог. Нужно идти. Нужно написать финальную главу… Нужно найти Огонька. Пока не стало поздно. Пока монастырь не исчез. Пока не исчезла сама жизнь.

«Иначе поезд не остановится, сколько платформ не сооруди!»

Димка откинул шторку и открыл оконную раму.

Чита ждал его, нервно перетаптываясь на одном месте.

— Димка!

Димка резко затормозил. Обернулся.

— Ну чего ещё там? — не вытерпел Чита, замедляя бег.

Женя помахала рукой от подъезда. Заторопилась.

Димка терпеливо ждал.

Подошёл Чита.

— Теперь за нами увяжется.

— Пусть, — Димка даже плечом не повёл.

— Что, пусть? Мы же не змея идём запускать и даже не поезд смотреть. Тут дело дракой попахивает.

— Всё равно уже поздно что–то менять, — по–взрослому сказал Димка. — Не станешь же ты ей в лицо говорить, что с нами нельзя… Что она лишняя.

Чита вздохнул.

Женя остановилась напротив ребят. Сегодня на ней не было бейсболки. Взгляд чуть ожил, а простенькое платьице с тонким пояском развевалось на ветру. Не хватало только кос и ярких бантов…

Димка невольно покраснел.

Женя спросила хриплым голосом:

— Это правда? Про Огонька.

Чита кивнул.

Женя заломила кисти рук.

— Нужно было ещё вчера кому–нибудь к нему зайти.

— А что бы это изменило? — Чита смотрел в одну точку. — Его видать ещё днём подкараулили.

— Да многое бы изменило! — вскипела Женя. — Мы бы ещё с вечера начали поиски! А по свежим следам всегда выследить легче. А теперь ищи, свищи…

— А чего свистеть–то? — сказал Чита. — Он по любому в монастыре.

— Откуда такая уверенность? — Женя вскинула подбородок.

Чита мялся. Потом всё же ответил:

— Они постоянно там шьются…

— Кто? — Димка прищурился.

— Понятное дело кто — Горбунов сотоварищи.

— Как это? — не поняла Женя.

Чита огляделся по сторонам, словно кого высматривая.

— Идём. По дороге расскажу. А то Славка нас уже, наверное, заждался.

Ребята заторопились.

— Они ещё прошлое лето туда лазить повадились, — говорил на ходу Чита. — Покуривают, скорее всего, вдали от посторонних глаз. Мы их со Славкой выследили, когда на поезд бегали смотреть. Славка, понятное дело, хотел до конца проследить, но я его тогда все же переубедил. А смысл соваться, когда толком и не знаешь, какой ход куда ведёт… А там, под монастырем, целый лабиринт, и телефон совсем «сеть» не ловит. В общем, если потеряешься, пиши–пропало.

— А сейчас как же быть? — спросил Димка.

— Славка собирается Михаила попросить с нами пойти. Уж он–то точно все ходы знает потайные. Так что, думаю, особой опасности нет. Разве что Горбунов и его дружки…

— Надо бы хоть палок, каких, наломать, — сказал Димка, озираясь по сторонам. — Их поди там целая свора.

— И то верно, — согласился Чита. — Ладно, на месте уже разберемся, как быть… Не в троллейбусе же с палками ехать. Чего доброго, самих за шпану примут.

Димка кивнул.

Славка уже не мог ждать сидя — балансировал на краю бордюра, изредка вертя лохматой головой по сторонам. Завидев друзей, он тут же позабыл про своё занятие и принялся отчитывать Читу:

— Тебя только за смертью посылать! Тут идти — пара минут. А ты с полчаса не пойми где пропадал! Чего молчишь?

Чита совсем поник.

— Да он не виноват, — вступился за друга Димка. — Это из–за меня всё. С мамой кое–какие проблемы возникли…

— Надеюсь, ты их все решил? Хвоста не будет? — И Славка внимательно оглядел тропинку, ведущую от жилых домов.

— Не будет, — сказал Димка, мысленно представляя, что его ждёт по возвращении. Если, конечно, он вернётся. Страх холодной змеёй скользнул вниз по спине между лопаток. Димка аж вздрогнул. На душе сделалось неприятно. Подобные мысли никоим образом не поддерживали боевой дух. Наоборот, ломали волю, угнетали сознание, лишали самообладания.

А вот дома точно будет по возвращении. Не принимаются даже «если»…

— Ты чего? — спросил Славка. — Дрыгаешься весь… как на иголках.

Димка вздохнул поглубже.

— Маму пришлось обмануть.

Славка кивнул.

— Ничего, если Огонька отыщем, с тебя все грехи разом спадут!

— Правда?

— Не веришь, у Михаила спроси. Он в этих делах получше моего разбирается. Сам мог убедиться вчера.

Славка искоса глянул на Женю.

— А её зачем с собой притащили?

Димка опешил, не зная, что сказать — подобной реакции друга он не ожидал. Чита, напротив, такое ощущение, ничуть не удивился.

— Ну а чего, к турнику её что ли привязывать?

— Да там драться, скорее всего, придётся, — прошипел Славка, по–прежнему недобро косясь на трясущуюся девочку. — Только представь, что будет, если кто из шайки Горбунова ей чем–нибудь по голове долбанёт!..

— А если тебе долбанёт?! — Женя, не мигая, смотрела в Славкины глаза. — Я могу за себя постоять. И не нужно за меня беспокоиться. За себя лучше беспокойся. Я не навязываюсь — сама иду. А если кому моё присутствие неугодно, так мне это совершенно неинтересно. Только знайте, в этом случае, вы ничем не отличаетесь от шайки Горбунова. Компания, она на то и компания, что в ней царит строгий паритет: ни одно из решений не принимается отдельными её членами. Необходимо присутствие всех, кто в неё входит, лишь только в этом случае решение имеет значимый вес. В противном же случае, это уже не компания, а самая настоящая шайка! — Девочка выдохнула. — Что, теперь голосовать станете?..

Димка ждал, что Женя вот–вот шмыгнет носом, заплачет или просто убежит, не в силах снести обиды, — так порою бывает, когда вдруг, ни с того не с сего, появляется несдерживаемая жалость к самому себе, — но девочка и не думала отступать, пытаясь отстоять собственную правоту до конца.

Чита разинул рот.

Славка просто молчал.

Женя договорила и отвернула личико в сторону. Принялась равнодушно смотреть на резвящихся в пыли воробьёв.

— Извини, — сказал Славка. — Я глупость сказал. Мир? — И он протянул Жене полусогнутый мизинец.

Девочка чуть заметно улыбнулась. Протянула руку в ответ.

— Мирись, мирись, больше не дерись… — Ребята покатились.

— Вот что меня в тебе поражает, — сказал Чита, обращаясь к Жене, — так это вот эти твои спичи…

— Идём, хорош трепаться. Наш тралик, — Славка побежал к распахнувшимся дверям.

Пустырь встретил зловещей тишиной. Небо затянулось слоистыми облаками. Ветер утих. В недалёкой рощице завопила ворона.

Женя вздрогнула.

— Как на кладбище…

Ребята невольно сбились в дрожащую кучку.

— Так ещё не было, — проговорил Чита, всматриваясь в замершие кроны деревьев. — Тут даже когда полнейшее затишье, шальной ветерок всё же да проскользнёт, крикнет непутёвая птаха… А так… Только перед грозой.

Славка сверкнул глазами.

— Идём скорее, — поторопил он.

Все заспешили.

Димка в очередной раз путался в мыслях. Что движет им в данный, конкретный момент? Желание отыскать друга или же попытка разобраться в самом себе? Точнее в том, что в действительности случилось с братом… а значит и с ним самим. Ведь если верить речам Михаила, они с Юркой — одно целое. Они — искры Солнца. Сознание новой звезды. Душа тех, кого та будет освещать в будущем… Должна была освещать, если бы не бездушный мрак, что так ловко воспользовался сложившейся ситуацией. Но зачем это Всевышнему? Ах, да… Чтобы проверить сынов и дочерей своих в последний раз. А по итогам теста вынести суровый вердикт: жизнь или смерть. Тут даже не смерть, а опять же, исходя из слов Михаила, некая трансформация, что позволит развиваться совершенно иным мирам! Строить, возводить, растить…

Димка еле устоял на ногах.

«А ведь тот поэт, о котором упоминал Чита, оказался прав! Вот она, мерзкая частица дьявола, что точит сердца, обманывает сознания, пожирает души. Да, гадкий мир уничтожен, но подлая его составляющая незримо жива. Она пережила апокалипсис, выстояла в противостоянии с плазмой, угадала верный момент — тот самый, Планковский, — выждала, чтобы Творец ни о чём не догадался, и поселилась внутри, как и её тёмный прародитель. Прародитель, что вновь обрёл крылья».

Димка уныло брёл за друзьями, в душе понимая, что всё бессмысленно. Женя заметила, подотстала.

— Что с тобой, Димка? — спросила она, пряча за ухо посеребренный в сиянии низких облаков локон.

Димка через силу улыбнулся однокласснице.

— Да без толку это.

— Что именно? — Женя хлопала длинными ресницами, словно парящая над пустырём бабочка крыльями.

— Всё.

— Но почему? Ведь финальная битва ещё не случилась!

— А ты веришь в то, что она будет?

— В смысле? Как это? Я не понимаю…

Димка покачал головой.

— А чего тут понимать… Ведь мы так и не познали самого главного: что есть мрак. Мы обозвали его Дьяволом или, там, Сатаной, утратив часть истины. Смысл того, что мы живём под началом тьмы. Она — или Оно — сосуществовала с нами на одной планете веками… и никто, даже самый умный учёный или просвещенный священник, оказались не в силах определить этого. Хм… Точнее увидеть, — Димка вздохнул. — Подумай сама, какой вердикт вынесут человечеству там.

Женя проследила Димкин жест, в направлении сгущающихся туч.

— Видишь этот гнев?

Женя кивнула.

— Я думаю, он в бешенстве, — усмехнулся Димка.

— Почему?

— Да потому что не стало очередной звезды! Звезды, что должна была воссиять. Породить новую жизнь. Более того, эта звезда, теперь есть часть тьмы.

Женя испуганно сглотнула.

— Димка, не говори так. Мне и без того страшно во всё это вникать, — Женя присела, страшась клубящейся над головой мглы. — Может быть, всё ещё не настолько плохо…

— Всё намного ужаснее, нежели вы думаете.

Женя аж подскочила.

Димка резко обернулся.

Михаил застыл в шаге. Его морщинистое лицо было серьёзным.

За Димкиной спиной вскрикнул Чита.

— Ядро, — сухо сказал Михаил. — Кто–то его активировал.

— Какое ещё ядро? — спросил возникший из–за спины Славка.

Михаил склонил голову.

— Ядро — это сердце корабля. Именно оно трансформирует энергию. Именно оно питается кровью.

— Мамочка! — Женя попятилась.

— И что это значит? — спросил Чита.

— Это значит, что нужно спешить, — сухо сказал Димка.

— Иначе случится страшное, — подхватил Михаил.

— Что именно? — спросил Славка.

Михаил медлил.

— Не станет ещё одной искорки, — растянуто сказал Димка. — Этого Он нам точно не простит. Особенно после того, как мрак взлетел.

Прибрежная осока нещадно резала руки. По Жениным ногам сочилась кровь. На горизонте вспыхнула первая зарница.

— Это оно, — сказал, замедляясь, Михаил. — Ядро.

Ребята остановились. Посмотрели на то, как небо окрасилось бордовым всполохом.

— Круглые озёра, — сказал Чита. — Предположительно, они остались от падения метеоритов…

Михаил отрицательно качнул головой.

— Нет. Так думают наши учёные. Они далеки от истины. Круг, это есть часть сферы. Часть ядра — ведь оно представляет собой шар.

— А что же тогда внутри? — спросил Славка, возобновляя путь.

— Ничего, — ответил Михаил.

— Тогда что же так возжелало крови? — спросил Чита.

— Мы сами, — лоб Михаила исказила волна морщин.

— Как это? — не поняла Женя.

— Сфера — это наша жизнь, — начал Михаил. — Любое начало, сродни ей. Полукруглый тоннель. Сплюснутая капля воды. Глубокий колодец… Горизонт.

— Но они вовсе не сферические, — заметил Чита.

— Да, потому что на планете действуют сдерживающие законы — печати, — согласился Михаил. — Сфера — это начало. А проекция её — круг — это кольцо. То самое кольцо, внутрь которого и заключено человечество, со всей, присущей ему греховностью.

— Это лимб? — спросил Чита.

Михаил кивнул.

— Да, это лимб — измерение, в коем отведено существовать некрещеным, запутавшимся и обречённым.

Сверкнула молния.

Женя вскрикнула.

Михаил настороженно повёл головой.

— Но из лимба можно бежать, не смотря на то, что он является первым кругом ада. Да. Вот он ад, без боли, пламени и демонов, — Михаил сложил ладони перед грудью, принялся шёпотом читать молитвы.

Ребята переглянулись.

— Нужно спасти Огонька, — сказал Димка. — Иначе станет очень плохо.

— Почему? — спросил Славка. — Ведь всё решит финальная битва.

— Она уже началась, — сказал Михаил. — Поезд тронулся. Вопрос в том, в какую сторону, и что именно его тянет.

— Тот самый поезд? — спросила Женя.

Монах кивнул.

— А как же архангел? — подал голос Чита.

— Никакого архангела нет! — Димка посмотрел на друзей. — Неужели вы не поняли самого главного?!

Все молчали.

Женя заплакала.

— Да говори уже! — воскликнул Славка, прижимая к груди Женю.

— А это Чита ещё сказал, — улыбнулся Димка. — Зло — внутри. В нас самих. Вопрос в том, сумеем ли мы его побороть. Отрубить ему крылья, выдворить прочь, закрыть пути назад… Ведь мы сможем? — Димка глянул на Михаила.

Монах улыбнулся.

— После этих твоих слов — вне сомнений.

Монастырь навис, будто колосс. Он поражал, затмевал, просто восхищал.

В звонарню ударила молния.

Протяжно ухнул колокол — будто выдохнул пораженный проказой старик.

— Там! — крикнул Славка. — В кустах!

Димка с Читой сорвались с места.

У стен монастыря разросся барбарис — непроходимая сеть, словно путы кровожадного паука. В его лапах запутался Горбунов. Он плакал и мычал. Мычал и плакал.

— Попался, гад! — крикнул Чита, волоча Горбунова за шкирку. — Ребята, сюда! Прижучили!

Все подоспели вовремя. Чита вытянул не сопротивляющегося Горбунова на свободное пространство и задал главный вопрос:

— Где Огонёк?

Горбунов обвёл всех безумным взором и принялся сосать большой палец.

Женя осела.

Михаил тут же подхватил бесчувственную девочку под руки.

— Где Серёжка? — вскипел Славка. — Отвечай, нежить!

Горбунов замер. Глупо улыбнулся. Простодушно заявил:

— Да он там, в комнате смеха…

— Где? — переспросил Славик.

Однако Горбунов осел в траву, принялся пускать пузыри и нести околесицу.

— Идём! — резко проронил Михаил. — Времени нет.

— Палок бы наломать… — проронил Чита. — А то отбиваться нечем.

— А там не от кого отбиваться, — Михаил скользнул тенью к приоткрытым дверям. — В комнате смеха все теряют часть себя… Часть сознания и души.

Ребята вновь переглянулись.

Димка смотрел на грустные лица. На отслаивающуюся, словно кожа покойника краску. На скачущих дельфинов. На грустного мальчишку, что застыл, укрывая ладонями звезду. Всё это было, жило на сводах древнего монастыря, проповедуя истину. Ту самую, от которой отвернулось больное человечество.

А Михаил вёл всё дальше, сквозь лабиринты переплетающихся ходов.

Димка видел на стенах фрески, но так и не рискнул подойти ближе. Выгравированный текст пугал. Одним своим видом заставлял сосредоточиться на чём–то другом. На том самом, чего Димка страшился похлеще мрака. На обретении истины. Хотя последняя была тоже там.

Ход вывел в мрачную залу, в центре которой висела сфера. Она походила на медузу или на капюшон обозлившейся кобры. Она играла всеми цветами радуги, переливалась, смеялась. За её мутной поверхностью искажались лица, предметы, тени. Это и впрямь была комната смеха — аттракцион кривых зеркал, — но отчего–то было совсем не смешно…

Дети вновь сбились в кучку, а Михаил сказал:

— Вот он. Плотоядный монстр всуе. Чёрная звезда, что поглощает пространство–время. Искра, коей не дозволили воссиять.

— Но что это? — спросил Чита, выходя из–за спин друзей.

Женя вскрикнула:

— Огонёк!

Ребята замерли.

Димка глянул во мрак и увидел…

Он увидел раскачивающегося Огонька, что застыл под сферой. Мальчик смотрел вверх, разинув рот, и никак не реагировал на происходящее.

— Господи, он всё же прикоснулся! — Михаил бросился к Огоньку. — Зачем?..

Огонёк хлопнул ресницами.

— Он позвал. Вышел из стены и протянул руку. Я не знал, как быть…

— Рука, — сказал Михаил. — Ты ответил?

Огонёк грустно кивнул.

— Я думал… Я думал, что так будет проще.

Своды храма содрогнулись.

— Началось… — сказал Михаил, смотря куда–то в сторону.

— Что началось? — переспросил Славка.

— Обретение… — Михаил вскинул руки, укрывая ребят. — Монастырь ожил. Он почувствовал страх…

— Значит, он может лететь?! — крикнул Димка.

Михаил глянул бездной.

— Да, может. И он в силах догнать Мрак.

— Тогда я готов! — заявил Димка. — Что нужно сделать?

Михаил качнул головой.

— Ничего. Вопрос в том, что именно для себя решил именно ты.

Димка задумался. Ещё никогда в жизни он не был так близок от познания истины. От обретения себя самого. От обретения брата. Вопрос в цене: чем именно он готов пожертвовать ради самого ценного Грааля в зримой части Вселенной?

— Ему нужна моя кровь, — это был не вопрос, лишь констатация факта.

— Димка, нет! — Женя дёрнулась в Славкиных объятиях.

Димка качнул головой.

— Тогда я готов.

— К чему? — спросил Михаил.

— К смерти.

— Хм… Смерть вовсе не признак истины. Смерть — это факт.

— Я готов и к нему.

— Идём, — сказал Михаил.

— Нет! — закричала Женя. — Я не отдам его!

— Не нужно никого отдавать, — холодно заявил Михаил. — Нужна лишь вера.

Они поднялись в залу с алтарём. Туда, где пол был испещрён странными канавками. Канавками, слагающими собой лабиринт.

— Подай руку, — сказал Михаил.

Димка подал.

Блеснула заточенная сталь.

Димка вскрикнул.

— Отпусти его! — вскрикнула Женя.

— Всё в порядке, — сказал Михаил, поднося багровую сталь к алтарю. — Этого хватит.

— Но тогда что же это? — спросил Чита. — Бог, коему нужна кровь детей? Ведь это абсурд!

Михаил повёл головой.

— Человечество окропило православный крест кровью Христа. Он вправе требовать кровь ваших детей. Всё остальное, да — абсурд.

Димка сжимал израненную ладонь, с которой капала алая кровь.

— А как же я?

— Что ты? — ответил Михаил.

— Я должен разыскать брата!

— Ты его уже нашёл, — Михаил был неприступен.

— Как это? — не понял Димка.

— Он в той сфере, — ответил Михаил. — Не именно в ней, но теперь он таков.

— Так в чём же суть?! — воскликнул Димка. — Как мне вернуть брата?

— Боюсь, его уже не вернуть, — Михаил поднёс окровавленную сталь к установленной вблизи алтаря чаше. — Но ты сам, Димка, должен воссиять. Все вы должны воссиять! Только так — и никак иначе — эволюционирует Вселенная, а у заблудших душ появляется ещё один шанс. Шанс, чтобы вспыхнуть в свою очередь.

— Но как? — спросила Женя.

Михаил коснулся груди.

— Здесь. Что ты чувствуешь?

Женя медлила. Потом взглянула на безвольного Огонька.

— Я… Мне… Мне страшно.

Михаил кивнул.

— Поступки. Именно они очищают душу. Именно они вершат жизнь. А судьба — это так, залог убогих. Именно она и провоцирует страх. С одной лишь целью: чтобы сбить с пути истинного. В этом и заключается главная роль зла — чтобы человек был слеп. Как можно дольше, до скончания времён.

С лезвия сорвалась капля.

Стены монастыря содрогнулись. С потолка посыпалась побелка.

…Сфера окрасилась в бордовый цвет. Внутри неё что–то озлобленно зашипело. Оболочка исказилась рябью морщин. Из волнующейся глубины всплыло искажённое болью лицо мальчишки. Его взгляд источал бездну, слипшиеся волосы свисали со лба сосульками, губы дрожали. Если бы хоть кто–нибудь из ребят вгляделся в это лицо, то он вне сомнений признал бы в нём Огонька. Только не того, взбалмошного и обычного, а другого… потерявшего часть души, вынужденного веки вечные открывать врата за грань.

Но никто этого не видел, а потому Огонёк закричал.

По каналам на полу алтарной залы потекла мутноватая жидкость.

Женя вскрикнула.

Ребята опасливо выстроились вдоль стены.

В центре остались только Михаил и Огонек, склонивший голову набок.

— Уходите! — приказал Михаил. — Времени совсем не осталось.

— Но я должен! — крикнул Димка, пытаясь приблизиться к алтарю.

Однако у него ничего не вышло — на пути возник невидимый барьер. Димка вскинул руки — ничего. Попытался шагнуть, но тщетно.

— Что это? — спросил Димка.

— Это врата, — ответил Михаил. — Идите же.

— А как же Огонёк? — крикнула Женя, срываясь с места. — Отпусти его!

Михаил отрицательно качнул головой.

— Он больше не принадлежит этому миру. Он должен уйти со мной.

Женя налетела на барьер и осела, глотая слёзы.

— Пожалуйста! — шептала девочка, заламывая кисти рук. — Забери лучше меня… Мне всё равно где быть. У меня нет ничего… Только страх. А у Огонька есть семья. Ну же, прошу тебя!..

Михаил оглянулся.

— Ты — женщина. Твой удел — растить. Массивных сверхгигантов. Жёлтых карликов. Двойные системы. Это и есть истина. Она вершится здесь и сейчас. А не где–то за гранью, как думают учёные…

— Тогда что же теперь я?! — крикнул Димка под рокот стен и свода.

— Ты — красный гигант. Именно такие звёзды несут жизнь, — Михаил вздохнул. — Мне жаль твоего брата, Димка. Но я не в силах что–либо поделать. Так уж устроен этот мир. Однако мне под силу настигнуть Мрак — своего демона вы сегодня победили самостоятельно. Остался черёд за мной.

— Но как? — не понял Чита.

— Вы обличили его сущность. Догадались, где именно он сидит. Познали истину. Теперь ваши сердца чисты. Идите же с миром, дети мои. Аминь.

Ребята уже добрались до пустыря, когда предгрозовое небо рассекла вспышка чудовищной молнии. Земля содрогнулась. Во все стороны ринулись испуганные птицы. Налетел порыв ветра.

Женя присела. Зажала уши ладонями.

Димка наблюдал светопреставление на берегу озера.

Казалось, что монастырь оказался под беспощадным огнём вражеской артиллерии. Вспышки молний повторялись одна за другой. От раскатов грома заложило уши. Земля так и норовила уйти из–под ног.

— Смотрите… — сказал Чита, указывая на горизонт.

Димка тряхнул головой.

Тучи над монастырём разошлись. В колокольню упёрся луч голубоватого света. Блеснули серебром кресты, задули в дудки каменные ангелы на постаментах. Монастырь вздрогнул, исказился… потом просто исчез, словно и не было его отродясь.

На мрачном небосводе клубились синие тучи — они походили на дым от костровищ…

Чита присвистнул.

— Ничего себе… Кому рассказать — никто не поверит.

— Не нужно никому ничего говорить, — сухо сказал Славка, отворачиваясь от берега. — Мы все должны дать клятву, что истина умрёт вместе с нами.

— Что ты такое говоришь? — спросила Женя.

Славка сверкнул глазами.

— Так нужно. Да и не поверит никто. В лучшем случае упекут в психушку… Пойми, каждый человек должен обрести истину самостоятельно. В противном же случае, эта самая истина не будет ничего значить.

Женя кивнула.

Раскаты грома затихли.

Пошёл дождь.

Димка запрокинул голову, подставив прохладным каплям лицо.

— На, вот… — подошедший Чита протянул платок. — Перевяжи, а то мало ли что пристанет…

Димка кивнул.

— Спасибо.

Рихагель Сергей Оттович не знал, что я вилось ему в тот вечер. Но он был уверен, что не сможет забыть случившегося до конца дней своих. Сын еврейки и пленённого офицера фашистской армии дал себе клятву, что никогда и ни за что больше и пальцем не коснётся своей дочери. Более того, в тот же вечер он искренне пообщался с женой — при помощи кулаков и убедительных словесных аргументов, — относительно того, что может случиться, если та не внемлет его речи, дав понять, что в их жизни грядут радикальные перемены. Жена вроде бы поняла, но Сергей Оттович знал, что пройдёт не один месяц, прежде чем она окончательно смирится с новыми порядками. А началось всё со звонка в дверь. Сергей Оттович прошмыгнул в прихожую, потягивая из бутылки дешевое пиво. Нередко он пытался списать всё на алкогольное опьянение, однако всё чаще убеждал себя в обратном, потому что застывший на лестничной площадке мальчишка… мальчишкой вовсе не являлся. Точнее являлся, но тот тон, каким он озвучил всего единственную фразу, холод глаз и выражение лица, не присущее школьнику, пробрали Сергея Оттовича до глубин его черной души. Это походило на рентген или на просвечивающие лучи инопланетян — про них нередко рассказывают контактёры, — что проникают в мозг, читая твою жизнь, как книгу. Возможно, это была та самая книга, страницы которой тщательно пересматривают на Страшном суде, прежде чем вынести окончательный вердикт… Ад или рай. Это всё пришло значительно позже, а тогда, приоткрыв дверь, Сергей Оттович спросил:

«Чего тебе?»

Мальчишка скривил голову на бок.

Сергею Оттовичу даже показалось, что тонкая шея мальчишки вот–вот сломается. Однако нет. Мальчишка холодно улыбнулся и сказал:

«Если тронешь дочь ещё хоть раз, я приду за тобой, и это будет пострашнее ада!»

Сергей Оттович невольно попятился, зацепил хмельной ногой порог и опрокинулся вглубь прихожей, разбив пиво. Он не мог понять, что именно с ним происходит. В любой другой день он, не чураясь, оттаскал бы незнакомого паршивца, что вздумал учить его, как нужно жить, за ухо… Но только не сегодня.

Сергей Оттович почувствовал страх. Не тот, обычный, когда пришло время платить по счетам, а денег нет, или страх оказаться безработным — это всё так, шелуха обыденности. Истинный страх, как уже упоминалось, пробрал до мозга костей, поселив в сознании откровенную панику.

Тогда Сергей Оттович спросил дрожащим голосом:

«Кто ты такой?»

Мальчишка сверкнул глазами.

«Я — двойная звезда».

Сергей Оттович отключился, не в силах снести услышанного.

Женя с Димкой сидели на остановке у дома. Просто так, никуда не торопясь. В пыли у бордюра резвились весёлые воробьи. Шелестели кроны деревьев. По голубому небу неслись кучерявые облака.

Димка вздохнул.

— Мне кажется, я знаю, зачем нужен тот поезд…

Женя обернула задумчивое личико.

— Зачем? — спросила она, пряча локон за ухо.

Димка потёр забинтованную ладонь.

— Чтобы можно было бежать.

— Бежать?.. Но от кого и куда?

Димка повёл плечом.

— От системы, что зашла в тупик. А вот куда именно… Да, это вопрос.

— Но ведь Михаил сказал, что у нас ещё есть шансы…

— Да. Но для того, чтобы реабилитироваться в глазах Творца, каждый человек сперва должен заглянуть в собственную душу. Провести детальную оценку того, что уже пройдено. И если что–то не так, сделать соответствующие выводы. Иначе… Иначе всё закончится. Именно здесь.

Женя кивнула.

— Как думаешь, где сейчас Огонёк?

Димка улыбнулся.

— Он там… Высоко–высоко.

Женя проследила Димкин взгляд, брошенный в небеса.

— Он счастлив?

— Думаю, по своему, да. Ведь он исполняет миссию. Жизнь целого мира зависти от того, как сложится финальная битва…

— А как же Михаил? — спросила Женя, устраиваясь поудобнее. — Чита сказал, что, скорее всего, он и есть тот самый архангел, покровитель человечества. Это именно он дарует заблудшим ещё один шанс.

Димка вздохнул.

— Как бы то ни было, но мы все обязаны небесам. Только за то, что они не отворачиваются от детей своих… как бы гадко те не вели себя по отношению к своим прародителям… друг к другу…

Славка сидел на платформе, свесив ноги в колею.

— Думаешь, остановится? — спросил Чита.

Славка пожал плечами.

— А что ему ещё остаётся делать? Ведь нельзя же оставлять на полустанке пассажира.

Чита кивнул. Отложил в сторону книжку. Сел рядом с другом.

— Ты точно решил, что так правильно?

Славка кивнул.

— А как же родители? — вновь спросил Чита.

— А что родители?.. Я же не навсегда. Прокачусь по кольцу и обратно.

— Но ведь Михаил сказал, что назад пути нет.

— Конечно, нет. Но только. Просто никто ещё не садился на этот поезд — оттого всё так. Нужно проторить путь и тогда всё изменится. Может быть, даже появится вторая колея… А это будет означать, что Огонёк ушёл не зря. Ведь это именно его заметили с поезда.

Прозвучал далёкий гудок.

Ребята вскочили на ноги.

— Удачи, — сказал Чита, протягивая руку.

— И тебе, — улыбнулся Славка, пожимая ладонь Читы. — Присматривая тут за нашими голубками… и за моими родителями… за сестрёнкой. А мне пора.

По пустырю, в клубах пара, нёсся поезд.

На сей раз окна в вагонах были открыты. Из них торчали вихрастые головы весёлых пацанят. Они громко смеялись и пускали по ветру рулоны туалетной бумаги.

Скрипнул тормоз.

Ребят обдало жаром.

— Всё будет хорошо, — сказал Славка. — Нам больше нечего опасаться.

Чита кивнул.

Галактика Млечный путь неслась в пространстве со скоростью порядка двухсот километров в секунду…

Действительно, опасаться было нечего… за исключением самого себя.

Из сообщений в прессе.

«В окрестностях города Н-ска пропали двое школьников, учеников пятого класса местной общеобразовательной средней школы. Ещё один мальчик госпитализирован. Врачи крайне неохотно отвечают на вопросы, относительно состояния его здоровья. Известно лишь то, что госпитализированный является одноклассником пропавших школьников. Следственные органы не располагают более–менее приемлемыми фактами, относительно случившегося. Однако общеизвестно, что исчезновения детей в Н-ске — случай не единичный. Единственным аргументом, способным пролить свет на таинственные события, являлся монастырь Преображения… Но последний бесследно исчез. Ходят мнения, что он погрузился в воды озера, на берегу которого был воздвигнут века назад. Однако поиски водолазов ни к чему не привели. Монастырь словно испарился, унеся с собой часть истины, что, такое ощущение, просто не дано постичь. Вопрос в том, связано ли исчезновение каменного монолита с исчезновением детей и если так, то куда именно перенёсся монастырь. Или же истина намного страшнее: в окрестностях Н-ска завёлся душегуб. Так или иначе, но редакция нашей газеты взывает к сердцам всех небезразличных к судьбам пропавших детей и их матерей: если Вам что–либо известно немедленно дайте знать нам или позвоните по телефону горячей линии… Вместе нам удастся противостоять злу».

Content

Юрин Александр Обретение

Александр Юрин Обретение