Джозеф Шеридан Лефаню

Комната в гостинице «Летучий дракон»[1]

Глава первая

НА ДОРОГЕ

Обильный событиями 1815 год ознаменовался двумя замечательными переменами, происшедшими в моей жизни. Мне только исполнилось двадцать три года, и я получил крупное наследство, в основном в ценных бумагах, отошедших мне после скоропостижной кончины двоюродного дядюшки. Первое падение Наполеона открыло континент для английских туристов, желавших расширить свой кругозор заграничным путешествием; к их оживленной гурьбе присоединился и я после того, как военный гений Веллингтона отстранил маленькое препятствие в виде ста дней.[2]

На почтовой карете я ехал из Брюсселя в Париж: по той же самой дороге, я думаю, по которой несколько недель назад проходила союзная армия. Невозможно представить себе, сколько еще экипажей неслось в одном со мной направлении. От края до края вдоль дороги тянулась пыльная пелена, поднятая нескончаемым потоком упряжек. То и дело навстречу попадались возвращающиеся экипажи, запряженные измученными, пыльными лошадьми. Для этих терпеливых тружеников наступили поистине тяжелые времена. Казалось, весь мир пустился на перекладных в Париж.

На последнее обстоятельство мне следовало бы обратить особенное внимание, но, занятый мыслями о Париже и о том, что ожидает меня впереди, я совсем не задумывался о происходящем в пути. Примерно в четырех милях от одного живописного городка — название которого я забыл, как, впрочем, и названия многих других, более замечательных городов, через которые я мчался сломя голову, — и за два часа до заката мы увидали перед собой потерпевший крушение экипаж.

Карета чудом не перевернулась: съехав к обочине, она стояла, угрожающе накренившись на правый бок. Ямщик и форейтор в высоких ботфортах суетились вокруг лошадей, а двое слуг, по-видимому, ничего не смысливших в подобных делах, пытались им помогать. Выглянувшая из окна кареты хорошенькая дамская шляпка на мгновение помедлила, наблюдая за их потугами, и этого оказалось достаточно, чтобы я решился принять роль сострадательного самаритянина. Остановив свой кабриолет, я поспешно соскочил на землю и вместе со слугой принялся поднимать завалившуюся упряжку. Увы! на хорошенькую шляпку была наброшена густая черная вуаль, и я не успел ничего разглядеть, кроме узора на кружеве, как незнакомка опять скрылась.

Почти немедленно в окне появился сухощавый, болезненного вида старик. Несмотря на жаркий день, его шею и нижнюю часть лица скрывал плотный черный шарф, размотав который, он разразился благодарственной тирадой на французском языке. Одновременно он галантным жестом приподнял шляпу, открыв моему взгляду безукоризненный черный парик.

Кроме боксерского искусства, я, как и многие британцы того времени, не мог похвалиться большими познаниями, однако в числе их находился французский язык. Итак, я ответил по-французски — надеюсь и полагаю, что правильно. После усердного обмена поклонами голова старика скрылась, и скромная, хорошенькая шляпка снова появилась в окне.

Должно быть, незнакомка слышала, как я говорил со своим слугой; она поблагодарила меня по-английски с таким милым произношением и таким сладким голоском, что я сильнее прежнего проклял черную вуаль, положившую преграду моему романтическому любопытству.

В память мне врезался своеобразный герб, нарисованный на дверцах кареты. На золотом поле был изображен красный журавль; птица стояла на одной ноге, другой сжимая камень в когтях. Если не ошибаюсь, это эмблема бдительности. Вокруг были еще украшения, которые я не запомнил.

Изящное обращение путешественников, одежда их слуг, богатый дорожный экипаж и герб, щит которого окружал витиеватый вензель, служили мне ручательством их дворянского происхождения.

Смею вас уверить, что незнакомка вовсе не показалась мне менее интересной по этой причине. Удивительное обаяние заключает в себе титул! Я не говорю о его влиянии на снобов или нравственных холопов. Знатный титул имеет сильное и естественное влияние на любовь. С понятием о знатности сопряжена мысль о высшей утонченности. Небрежное и мимолетное внимание сквайра сильнее влияет на сердце хорошенькой скотницы, чем долгие годы искренней преданности честного Доббина. Что делать, если так несправедливо устроен мир!

Однако в случае со мной было повинно более могущественное чувство. Я был недурен собой, изрядных шести футов роста. Зачем незнакомке понадобилось благодарить меня? Разве муж — я решил, что старик был мужем таинственной красавицы, — не поблагодарил меня за двоих? Мне было приятно думать, что незнакомка сделала это ради меня. Мне даже показалось, что она с любопытством разглядывает меня из-под своей вуали.

Она укатила в облаке пыли, поднятой колесами, позолоченной лучами солнца, а молодой человек провожал ее пламенным взором и глубоко вздохнул, когда расстояние между ними стало увеличиваться.

Я строго запретил ямщику перегонять карету, но велел не терять ее из виду и остановиться, где бы ни остановилась она, у станции или гостиницы. Скоро показался городок, и экипаж, за которым мы ехали следом, притормозил у дверей «Прекрасной звезды», старой покойной гостиницы. Путешественники вышли из кареты и скрылись в дверях дома.

Мы также подъехали медленным и степенным шагом. Я вышел из кабриолета и с равнодушным видом начал подниматься по ступенькам. При всей моей тогдашней дерзости я не желал спрашивать, в какой комнате остановились приезжие. Я заглянул в комнату направо от входа, потом в другую, налево. Нигде не было тех, кого я искал.

Я поднялся по лестнице. Одна из дверей неширокого коридора была отворена. Войти с самым невинным видом было для меня сущим пустяком. В комнате, куда я попал, кроме меня находилось только одно живое существо — прелестная обладательница шляпки, в которую я влюбился. Поднята ли досадная вуаль, я решить не мог: незнакомка стояла ко мне спиной и читала письмо.

С минуту я молча рассматривал ее, со смутной надеждой, что она обернется и тем самым позволит мне увидеть ее черты. Не тут-то было! И все же небеса были благосклонны ко мне. Сделав шаг или два, она подошла к столу у стены, над которым висело большое зеркало в потускневшей золотой раме.

В этот момент я с легкостью мог бы принять его за картину: в глубине стеклянной поверхности отражался портрет молодой женщины редкой красоты. Она стояла, погруженная в чтение письма, которое держала тонкими пальчиками. По-видимому, оно поглощало все ее внимание.

Лицо красавицы, несколько удлиненное, имело выражение грустное и кроткое. Тем не менее в нем отражалось нечто неуловимое, свойственное горячим натурам. Нежные черты и сияющая белизна лица могли не опасаться соперничества. Глаза были опущены, и я не мог рассмотреть, какого они цвета, зато вдоволь насладился созерцанием длинных ресниц и изящно выгнутых бровей. Незнакомка продолжала читать. Вероятно, в письме содержалось исключительно важное сообщение: мне еще никогда не приходилось видеть такой неподвижности в живых существах — передо мной словно застыла статуя. Наверное, мне следовало ретироваться так же тихо, как я и вошел, прежде чем мое присутствие будет замечено. Однако ноги мои как будто приросли к полу. Промедление оказалось губительным: незнакомка подняла голову.

Огромные, темно-синие глаза остановились на моем отражении в зеркале с выражением надменности, и путешественница, поспешно опустив вуаль, повернулась ко мне. Странно, но мне показалось, что она полагает, будто я не видел ее лица. С напряженным вниманием я следил за малейшим ее движением, словно жизнь моя зависела от того, что произойдет.

Глава вторая

ЗАДНИЙ ДВОР «ПРЕКРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ»

Смелость изменила мне; я начал подозревать, что мое появление в этой комнате просто дерзость. Обращение незнакомки рассеяло всякие возможные сомнения. Тот же мелодичный голосок, который мне довелось услышать на дороге, холодно заметил по-французски:

— Вы, вероятно, не знаете, что эта комната не общая.

С низким поклоном я пробормотал какое-то извинение и попятился к двери.

Должно быть, у меня был очень смущенный вид, потому что незнакомка, почувствовав всю неловкость моего положения и, вероятно, желая смягчить его, прибавила:

— Однако, я рада случаю еще раз поблагодарить вас, милостивый государь, за ту помощь, которую вы оказали нам сегодня.

Меня ободрили не столько слова, сколько тон, которым они были произнесены. Признаться, ее ничто не обязывало показывать, что она узнала меня, и тем более — во второй раз изъявлять благодарность. Все вместе несказанно льстило моему самолюбию при том, что любезность следовала непосредственно за легким укором.

Умолкнув, она быстро повернулась к двери в соседнюю комнату: мне показалось, что за стеной зазвучали чьи-то шаги. Почти одновременно послышалось брюзжание глухого, слегка гнусавого голоса; очевидно, говоривший отдавал приказание слуге, приближаясь к нашей комнате. Голос принадлежал старику в черном парике, который час назад разговаривал со мной на дороге.

— Прошу вас, уходите, — умоляюще обратилась ко мне дама, указывая рукой на дверь, в которую я вошел.

Отвесив глубокий поклон, я отступил назад и затворил за собой дверь. После чего в совершенном восторге сбежал по лестнице и бросился на поиски хозяина гостиницы.

Описав ему комнату, из которой только что вышел, я признался, что она мне понравилась, и выразил желание занять ее.

— Весьма и весьма сожалею, — был ответ, — но ваше требование невыполнимо, так как эта комната и две смежные с ней заняты…

— Кем?

— Знатными господами.

— Но кто же эти знатные господа? У них должно быть имя или титул.

— Несомненно, но в Париж теперь стремится такая вереница путешественников, что мы больше не спрашиваем ни званий, ни фамилий — просто обозначаем их номерами комнат, которые они занимают.

— Надолго они остановились?

— Боюсь, что и на этот вопрос я не смогу вам ответить. Пока продолжается такая чехарда, у нас ни угла не останется пустым даже на минуту, и когда они съедут, мне неинтересно.

— Как жаль, мне так хотелось занять эти комнаты! Они пришлись мне по вкусу. Одна из них, должно быть, спальня?

— Точно так, сударь. И заметьте, редко кто берет номер со спальней, если не намерен ночевать.

— Свободные номера у вас еще остались?

— Конечно, две комнаты к вашим услугам. Только что освободились.

— Я беру их.

Очевидно, путешественники, которым я оказал помощь, намеревались остановиться в гостинице на некоторое время, по крайней мере до утра. В мечтах я уже представлял себя героем романтического приключения.

Заняв свободный номер, я выглянул в окно и увидел перед собой задний двор. Деловито сновавшие конюхи снимали сбрую со взмыленных и усталых лошадей, выводили из конюшен свежих и запрягали. Множество различных экипажей — и собственные кареты, и род повозок, подобно моему кабриолету заменяющих старинную перекладную, — стояли тут, ожидая своей очереди. Суетливо пробегали взад-вперед слуги, другие бродили в бездействии или, смеясь, болтали между собой: картина была забавна и полна оживления.

Между экипажами я различил дорожную карету и одного из слуг знатных господ, которыми в настоящий момент так сильно интересовался.

Вмиг я сбежал по лестнице и направился к черному входу: очень скоро и меня можно было увидеть на неровной мостовой двора, посреди вышеописанной картины, в шуме и гаме, неразлучными с подобного рода сборищами.

Солнце клонилось к западу, и его золотые лучи озаряли красноватые кирпичные трубы надворных построек. Две бочки на высоких жердях, служившие голубятнями, полыхали жаром. Естественно, вечернее освещение всему придает живописный характер, и внимание зачастую привлекают предметы, совсем не красивые в сером утреннем свете.

После непродолжительных поисков я оказался у цели. Лакей запирал на ключ дверцы кареты, предусмотрительно снабженные замком для полной безопасности. Я остановился рядом, притворяясь, что рассматриваю изображенного на дверцах красного журавля.

— Красивый герб, — заметил я ненароком, — верно, принадлежит какому-нибудь знатному роду?

Лакей обернулся, опуская ключи в карман, и ответил, слегка наклонив голову и улыбаясь насмешливо:

— Вполне возможно.

Нисколько не смущаясь, я немедленно вкатил ему дозу известного средства, которое благотворно влияет на человеческий язык — развязывает его, я хочу сказать.

Лакей вначале покосился на луидор, оказавшийся у него в руке, потом с непритворным изумлением взглянул мне в лицо.

— Вы щедры, сэр.

— Не стоит благодарности… Кто такие дама и мужчина, которым принадлежит эта карета? Если вы помните, я со своим слугой помог вам на дороге.

— Он граф, а ее мы называем графиней, хотя я не знаю, жена ли она ему; может статься, она его дочь.

— Где они живут?

— Клянусь честью, понятия не имею.

— Не знаешь, где живут твои господа?! Но, верно, тебе известно о них хоть что-нибудь, кроме имени?

— Так мало, что и говорить не стоит, сэр. Извольте видеть, меня наняли в Брюсселе в самый день отъезда. Камердинер графа, Пикар, тот много лет уже у него в услужении и должен знать все, но он все время молчит: раскрывает рот только для того, чтобы передать приказания. От него невозможно ничего добиться. Сейчас мы едем в Париж — может быть, что-нибудь удастся выведать. А пока я знаю не больше вашего, сэр.

— Где этот Пикар?

— Пошел к ножовщику наточить бритвы. Не думаю, чтобы он разохотился до разговора.

Скудная то была жатва за мой золотой посев. По-видимому, лакей говорил правду: если бы ему что-то было известно, он не стал бы дорожить чужими семейными тайнами.

Вежливо распрощавшись с ним, я вернулся к себе в номер и, не теряя ни минуты, вызвал своего камердинера. Несмотря на то, что он приехал со мной из Англии, родом он был француз — преполезный малый, сметливый, расторопный и, конечно же, посвященный во все хитрости и уловки своих соотечественников.

— Входи, Сент-Клер, и закрой-ка дверь. Мне необходимо узнать все о парочке, что занимает комнаты над нами. Вот тебе пятнадцать франков: отыщи слуг, которым мы помогли сегодня на дороге; пригласи их поужинать вместе и потом явись ко мне с подробным отчетом обо всем, что касается их господ. Я только что разговаривал с одним из них, но он ничего не знает и откровенно признался в этом. Другой, имя которого я запамятовал, служит камердинером у графа и знает про него все. Его-то ты и должен выспрашивать. Само собой, я интересуюсь почтенным стариком, вовсе не его молодой спутницей — заруби себе на носу! Ступай и без подробностей не возвращайся.

Подобное поручение вполне согласовалось со вкусами и наклонностями моего достойного Сент-Клера. Вероятно, вы уже заметили, что я привык обращаться с ним с той фамильярностью, которая встречается в старых французских водевилях между господином и слугой.

Что он посмеивается надо мной исподтишка, в этом я был уверен, однако манеры он сохранял безукоризненно вежливые и почтительные.

После нескольких смышленых взглядов, кивков и многозначительного пожатия плечами он скрылся за дверью. Выглянув в окно, я удивился, увидев его уже во дворе: с такой невообразимой быстротой он помчался вниз. Вскоре я потерял его из виду среди шеренг экипажей.

Глава третья

СМЕРТЬ И ЛЮБОВЬ В БРАЧНОМ СОЮЗЕ

День тянется нескончаемо, когда одинокий человек пребывает в лихорадке ожидания; минутная стрелка часов движется так же медленно, как прежде двигалась часовая стрелка, между тем как часовая стрелка утратила даже иллюзию движения. Страдалец зевает, барабанит пальцами какую-то дьявольскую зорю, смотрит в окно, приплюснув к стеклу свой красивый нос, свистит мелодии, ему ненавистные, — словом, не знает, чем себя занять, и как тут не пожалеть о том, что плотный обед в три перемены блюд невозможно позволить себе более одного раза в день. Законы пищеварения, рабами которого мы все являемся, отказывают ему в этом способе утешения.

Однако в те времена, к которым надлежит отнести мой рассказ, ужин еще представлял собой довольно существенную трапезу, и час его приближался. Оставалось три четверти часа, которые я совершенно не знал, чем заполнить. Правда, я прихватил в дорогу три развлекательные книжки, да читать-то нельзя в известном расположении духа. Раскрытый роман лежал рядом с тростью и пледом на диване, и мне было безразлично, чем завершится невинный флирт его действующих лиц: с убийственным хладнокровием я отнесся бы даже к тому, если бы их всех разом утопили в бочке с водой, которая виднелась во дворе под моим окном.

Несколько раз пройдясь взад-вперед по комнате, я остановился, вздохнул, посмотрелся в зеркало, поправил высокий белый галстук, завязанный по всем правилам искусства. Надел жилет цвета буйволовой кожи и голубой фрак с узкими и длинными, как птичий хвост, фалдами и золотыми пуговицами; носовой платок я смочил одеколоном (в то время не имелось огромного множества разнообразных духов, которыми нас позднее наделила изобретательность парфюмеров). Я причесал свои волосы, которыми очень гордился, и расчесывание их находил приятным занятием. Увы! на месте темных, густых кудрей теперь пробиваются лишь несколько десятков совершенно белых волосков, окаймляющих гладкую и розовую лысину. Однако, пожалуй, будет лучше предать забвению это оскорбительное для моего самолюбия обстоятельство. Довольно того, что тогда я мог похвалиться обилием темно-каштановых вьющихся волос. Оделся я с величайшим тщанием. Достав из дорожного саквояжа самую модную шляпу, я водрузил ее на свою голову чуть набекрень, как носили все тогдашние щеголи. Пара светлых лайковых перчаток и трость, скорее похожая на палицу — они лишь год или два как вошли в употребление в Англии, — довершали мой костюм.

Смешно сказать, но все эти старания клонились только к тому, чтобы продефилировать по двору или постоять на лестнице «Прекрасной звезды»: это был способ поклонения восхитительным глазкам, увиденным в первый раз в этот вечер, но забыть которые я уже не мог никогда! Мои мечты согревала смутная надежда, что эти очаровательные глаза заметят безукоризненный наряд их поклонника и не оставят его без внимания.

Пока я заканчивал туалет, на улице совсем стемнело; исчез последний отблеск солнца на небосклоне, водворились сумерки, которые стали постепенно сгущаться. Пребывая в мечтательном настроении, я растворил окно и тотчас же обнаружил, что являюсь свидетелем беседы жильцов наверху. К сожалению, разобрать, что они говорили, я не мог.

Мужской голос поражал тем, что звучание его было одновременно глухим и гнусавым. Разумеется, я без промедления узнал, кому он принадлежит. Отвечали тем сладким голоском, который — увы! — оставил в моем сердце, неизгладимый след.

Говорили с минуту, не более, потом мужской голос расхохотался, как мне почудилось, с сатанинскою злобой; и я перестал различать его — старый граф, видимо, отошел от окна.

Ответы собеседницы звучали отчетливо, однако их приглушало расстояние между нашими покоями.

Между графом и графиней, очевидно, не происходило ничего, что изобличало бы спор или раздраженное выяснение отношений. Дорого я дал бы, чтобы у них случилась ссора — ужасная ссора — и я выступил бы в роли покровителя и защитника оскорбленной красавицы! Как назло, насколько я мог судить по тону голосов, долетавших до меня, разговор принадлежал самой мирной супружеской чете на свете. Незнакомка запела. Нужно ли объяснять, что пение доносится гораздо явственнее, чем беседа? Я отлично слышал каждое слово. Голос, если не ошибаюсь, можно было отнести к числу пленительных меццо-сопрано: к драматической чувственности в нем примешивался легкий оттенок насмешливости. Решаюсь привести грубый, но точный перевод слов:

Смерть и любовь в брачном союзе

Таятся, выглядывают из-за угла;

Рано поутру иль в позднюю пору

Они поджидают жертву свою.

Страстный ли вздох испепелит обреченного,

Холод ли смерти овеет его,

Ему не дойти — притаившись в засаде,

Смерть и любовь наблюдают за ним.

— Довольно, дорогая! — вдруг произнес старческий голос со строгостью. — Надеюсь, вы не намерены развлекать своим пением конюхов и трактирных слуг на дворе.

Послышался веселый женский смех.

— Вам, видно, хочется покапризничать! — с этими словами, кажется, старик закрыл окно. Створки захлопнулись с таким стуком, что я поразился, как уцелели стекла.

Из числа тончайших преград стекло — самая действенная для звука. До меня не доносилось даже отголоска беседы этажом выше.

Какой дивный голос был у графини! Его богатые краски продолжали плыть и переливаться в воздухе, волнуя и настраивая на романтический лад все мое существо. Как жаль, что старый ворон посмел заглушить эту соловьиную песню своим отвратительным карканьем!

«Сколь несправедлива жизнь! — мысленно философствовал я. — Одаренная терпением ангела, красотой Венеры и талантами всех муз, прелестная графиня при всем при том раба древнего старика. Ей известно, кто занимает комнаты под ней: возможно, она слышала, как я растворял свое окно, и конечно же, пела для меня. Старый ворон почуял это!»

В приятном волнении я вышел из комнаты и остановился на лестнице. Снизу мне была видна дверь в комнату графа — разве не могло так случиться, что именно в эту минуту из нее показалась бы очаровательная певица? Однако счастье отвернулось от меня. Было бы неразумно простоять весь вечер, опершись на лестничные перила и делая вид, что наклоняешься за оброненной тростью. Волей-неволей пришлось спускаться в переднюю.

Взглянув на часы, я увидел, что до ужина остается только пятнадцать минут. Хлопали двери, гостиница пришла в движение — при всеобщем хаосе и неразберихе можно было ожидать, что многие из постояльцев решатся изменить своим привычкам и совершат то, чего бы не сделали никогда раньше. Вполне вероятно, что и граф с графиней в первый раз в жизни отважатся спуститься и поужинать за общим столом!

Глава четвертая

МЕСЬЕ ДРОКВИЛЬ

Полный радужных надежд, я вышел на крыльцо «Прекрасной звезды». Мягкий лунный свет озарял окрестности, в сумерках протянулись глубокие, бездонные тени. Поэтическое окружение поощрило мою романтическую мечтательность. Вдыхая полной грудью свежий ночной воздух, я стоял и предавался приятным грезам. Сколь замечательно было бы, если бы незнакомка оказалась дочерью графа и полюбила меня! И сколько драматических чувств будило предположение, что она может оказаться женой старика!

Из неземных мечтаний я был возвращен к действительности высоким и весьма щеголевато одетым господином, на вид лет пятидесяти. Изысканное обращение выдавало дворянское происхождение незнакомца. Остановившись рядом на ступеньках, он вежливо осведомился, не я ли мистер Бекет? Когда я ответил утвердительно, он тут же представился маркизом д’Армонвилем (значительно понизив голос при этом заявлении) и попросил позволения передать мне письмо от лорда Р., которого знал мой отец, хотя и не очень близко, и который даже мне однажды оказал незначительную услугу.

Этот английский пэр, надо заметить, имел весьма высокое положение в политическом мире, и на него указывали как на вероятного преемника почетного поста английского посланника в Париже.

Письмо его я принял с поклоном и прочел:

«Мой дорогой Бекет,

Позвольте представить вам моего доброго друга, маркиза д’Армонвиля, который сам объяснит вам, какого рода услугу вы можете оказать ему…»

Далее он говорил о маркизе как о человеке чрезвычайно богатом, которого тесные связи со старинными дворянскими родами и законное влияние при дворе делали незаменимым в некоторых щекотливых дипломатических поручениях, принятых им на себя по желанию Ее Королевского Высочества и парламента.

Недоумение мое возросло, когда я прочел далее:

«Кстати, Уальтон был у меня вчера вечером и сообщил, что ваше место в парламенте по всей видимости, подвергнется новым атакам. Вне всякого сомнения, в Домуэле что-то затевается. Со своей стороны я советовал бы вам послать на разведку Гэкстона, и пусть он доложит, в чем там дело. Боюсь, это не шутка. Считаю необходимым обратить на это обстоятельство ваше внимание, и вы поймете почему, поговорив о делах с маркизом. Вам следует знать, что маркиз — при содействии наших общих друзей — на несколько недель отказывается от своего титула и сейчас именуется просто месье Дроквиль.

В настоящий момент я держу путь обратно в Лондон и не могу прибавить ни слова.

Преданный вам Р…»

Невозможно описать, до какой степени я был озадачен этим письмом. По правде говоря, меня было трудно причислить к знакомым лорда Р. И я в жизни не встречал никого, кто бы назывался Гэкстоном; не знал я и никакого Уальтона, а между тем пэр обращался ко мне, словно мы были близкие приятели! Я посмотрел на конверт, и загадка разрешилась. Меня звали просто Ричардом Бекетом, тогда как я, к собственному ужасу, прочел:

«Джорджу Стэнхопу Бекету,

эсквайру, члену парламента».

В страшном замешательстве я поднял глаза на маркиза.

— Право, не знаю, как извиниться перед вами, мар… милостивый государь. Действительно, моя фамилия Бекет и лорду Р. я немного известен, однако это письмо адресовано не мне. Меня зовут Ричардом, а письмо написано Стэнхопу Бекету, депутату от Шиллингворта. Произошла прискорбная ошибка, и все, что я могу обещать вам, — сохранить его содержание в тайне так, словно и не держал его в руках. Поверьте, я до глубины души расстроен этим недоразумением.

По-видимому, на моем лице отразилось искреннее огорчение, потому что хмурое замешательство, промелькнувшее во взгляде маркиза, рассеялось. Он дружески улыбнулся и протянул мне руку.

— Я нисколько не сомневаюсь, что вы сохраните нашу маленькую тайну, мистер Бекет. Если было суждено выйти подобному недоразумению, то мне остается лишь благодарить судьбу, что случай свел меня с благородным человеком. Надеюсь, вы не откажете мне в дружеском расположении и позволите считать вас своим другом.

Я горячо поблагодарил маркиза за его доброту. Он продолжал:

— Мне было бы приятно, если бы вы согласились навестить меня в имении Клеронвиль в Нормандии, где к пятнадцатому августа собираются мои хорошие знакомые, общение с которыми, возможно, и для вас не будет лишено интереса.

Разумеется, я принялся от всего сердца благодарить его за радушное приглашение.

— По известным нам обоим причинам, — сказал он, — мне нельзя принимать друзей в парижском особняке. Однако позвольте узнать, в какой гостинице вы собираетесь остановиться в Париже, и я постараюсь доказать вам, что, хотя маркиз д’Армонвиль в отсутствии, месье Дроквиль не уронит его честь отсутствием гостеприимства.

С признательностью я сообщил ему необходимые сведения.

— А до тех пор, — с улыбкой произнес он, — вы легко сможете найти меня, если вам вдруг потребуется моя помощь. Я постараюсь не терять вас из виду.

Я чутко внимал его словам. Очевидно, маркиз был расположен ко мне, и эта мысль льстила моему Самолюбию до крайности. Подобное расположение нередко переходит в прочную дружбу, хотя и неудивительно, что маркиз считал необходимым поддерживать добрые отношения с невольным хранителем политической тайны, пусть и столь неопределенного содержания.

Любезно раскланявшись, маркиз поднялся по ступенькам в гостиницу.

Погруженный в размышления, я простоял еще пару минут на крыльце. Однако очаровательные глаза, голос и грациозная фигура красавицы вскоре заявили свои права над моим воображением, и я вновь залюбовался лунным сиянием, сошел с крыльца и в глубокой задумчивости стал прогуливаться среди живописных старинных домов и построек.

Почти машинально я свернул во двор гостиницы. Вместо шума и гомона, стоном стоявших в воздухе часа два назад, здесь царила полная тишина. Мертвенное безмолвие не нарушалось ничем, и никого не было видно: только распряженные экипажи стояли в беспорядке, темными тенями возвышаясь тут и там. Признаюсь, я остался доволен уединением; при лунном свете я легко нашел изящный герб царицы моего сердца. Никто не мешал мне мечтать, прохаживаясь вокруг заветной кареты. Вероятно, я имел тогда довольно глупый вид, как и положено очень молодым и очень влюбленным людям. Шторы в окнах были спущены, и дверцы заперты на ключ. В ярком сиянии месяца от колес, дышл, рессор на мостовую ложились резкие черные тени. Стоя перед дверцами, я рассматривал графский герб и мысленно спрашивал себя, сколько раз ее глаза останавливались на этом изображении. Мои мечтания прервал голос, резкий и сильный, рявкнувший над моим плечом, словно полковая труба:

— Красный журавль — ха-ха! Хищная птица; бдительна, жадна, приносит погибель лягушкам и пескарям. Бог с ними, с лягушками! Но красный цвет — цвет крови! Ха-ха-ха! Эмблема хоть куда!

Повернувшись на каблуках, я увидел перед собой бледное лицо, совершенно мне незнакомое. Крупные, некрасивые черты, злое выражение — лицо принадлежало французскому офицеру шести футов роста. Глубокий шрам, пересекавший переносицу и бровь, придавал его физиономии вид еще более отталкивающий и угрюмый.

Он насмешливо расхохотался, выставив вперед подбородок и подняв брови.

— Извольте видеть, я как-то ради забавы всадил в журавля пулю из винтовки, когда молодец считал себя в безопасности высоко в облаках!

С этими словами офицер пожал плечами и снова злобно расхохотался.

— Когда такой человек, как я, — энергичный, обошедший всю Европу с ружьем и саблей, не знавший иного крова, кроме палатки и тента, да что там, черт побери! — порой и того не было! Когда такой человек задается целью раскрыть тайну, разоблачить преступление, насадить грабителя на острие шпаги, было бы странно, если бы это ему не удалось. Ха-ха-ха! Честь имею, милостивый государь!

Гневно развернувшись, он широкими шагами направился к воротам.

Глава пятая

УЖИН В ГОСТИНИЦЕ «ПРЕКРАСНАЯ ЗВЕЗДА»

Французская армия в то время обнаруживала отчасти свирепые наклонности, и англичанам нельзя было рассчитывать на особенную любезность со стороны французских военных. Тем не менее казалось, что похожий на мертвеца незнакомец, только что обругавший герб графа, не имел никаких злых помыслов по отношению ко мне. Им словно овладело какое-то внезапное воспоминание, и он умчался, кипя гневом. Его неожиданное появление поразило меня, как бывает, когда мы думаем, что одни, и вдруг замечаем, что наши поступки имели свидетеля, да еще под самым нашим носом. В моем случае эффект был усилен необычайной безобразностью лица и его близостью: мы чуть не столкнулись головами. Загадочные слова, полные ненависти и темных намеков, продолжали звучать в моих ушах. Во всяком случае, они давали богатую пищу для влюбленного воображения.

Пора было идти к общему столу. Может быть, разговоры за ужином прольют немного света на предмет, так меня занимавший?

Войдя в залу, я внимательно оглядел лица присутствующих; собралось человек тридцать, однако между ними не было тех, кого я искал.

Нелегко было бы заставить измученную необычайным количеством гостей прислугу, не знавшую, как поспеть повсюду, разносить кушанья по номерам при царившем в гостинице хаосе. Вокруг кипело настоящее вавилонское столпотворение, и одно это могло побудить спуститься к общему столу и тех путешественников, которым оставалось выбирать между такой неприятной необходимостью и голодом.

Графа не было в числе присутствующих, не было и его очаровательной спутницы; однако маркиз д’Армонвиль, которого я не ожидал увидеть в таком людном месте, с выразительной улыбкой указал мне на свободный стул возле него. Я сел, и он тотчас же начал беседу.

— Вероятно, вы в первый раз во Франции? — поинтересовался он.

Я ответил утвердительно.

— Не сочтите мои слова за проявление несдержанного любопытства, но Париж, видите ли, один из опаснейших городов мира, особенно для пылких и горячих молодых людей, которых не сопровождает опытный друг и наставник… — он замолчал.

Я заметил, что, хотя и не могу похвастаться подобным наставником, тем не менее полагаю, что и сам способен оценивать собственные поступки.

— В Англии я повидал многое, — заключил я, — а разве человеческая натура не одна и та же во всех остальных частях света?

Маркиз с улыбкой покачал головой.

— Увы, вам предстоит обнаружить разительные отличия. Не стоит и говорить, что каждая страна представляет свои особенности характера и ума. Своеобразность эта проявляется как во внешнем облике преступников, так и в природе их преступлений. В Париже мошенничеством живут втрое или вчетверо больше людей, чем в вашем родном Лондоне, и живут они несравненно лучше: некоторые просто утопают в роскоши. Изобретательности им не занимать, а находчивостью и умением разыграть роль француз всегда заткнет англичанина за пояс. Эти неоценимые для настоящего афериста качества поднимают французских жуликов на целую голову выше остального мира. Многие из них подражают манерам и пользуются всеми привилегиями аристократических классов, хотя средства на жизнь добывают одной лишь игрой.

— В Лондоне та же картина.

— Положим, но облик ваших мошенников совершенно иной. Они постоянные посетители казино, бильярдных и тому подобных заведений. На скачках, где ведется крупная игра, они обирают неосторожных при знании всех условий заездов, замаскировывая свое жульничество подставными лицами, взятками или другими уловками, смотря кого им предстоит обобрать. Здесь же мошенничество производится с утонченностью, имеет свой шарм. Существуют такие представители преступного мира, само обращение которых, интонации, разговор — словом, все — безукоризненно. Им принадлежат богатые особняки в аристократических кварталах; внутренняя обстановка несет отпечаток вкуса и производит впечатление даже на парижан. По изысканности и расточительности образа жизни, которую они ведут, их считают высокопоставленными вельможами; на званых обедах не протолкнуться от влиятельных иностранцев и неразумных молодых французов. Во всех таких домах ведут крупную игру. Хозяин или хозяйка почти никогда не принимают в ней участия; они только предоставляют сообщникам возможность грабить своих гостей. Таким образом они заманивают богатых иностранцев и очищают их карманы.

— Но я слышал, как в прошлом году сын лорда Руксбери, совсем молодой человек, сорвал банк в двух парижских игорных домах.

— Видимо, вы приехали сюда с той же целью, — рассмеялся маркиз. — В ваши годы я тоже мечтал о карточном выигрыше, и для первого штурма собрал ни более ни менее как сумму в пятьсот тысяч франков. Мне казалось, что будет легко уничтожить всех и вся, попросту удваивая до бесконечности ставки. Правила игры были китайской азбукой для меня, но я наивно полагал, что держатели казино и не подозревают о фокусе, с помощью которого я надеялся разбогатеть. На мое несчастье, оказалось, что они не только имели очень ясное понятие, но даже меры приняли против подобной тактики. Я ткнулся в преграду, не успев толком начать играть: существует правило, которое не позволяет удваивать ставки более четырех раз подряд.

— Оно и теперь в силе? — я почувствовал, как у меня вытягивается лицо.

Он рассмеялся и пожал плечами.

— Разумеется, мой молодой друг. Люди, которые живут искусством, всегда ограждаются от любителей. Вижу, вы составили себе сходный план. Вероятно, и средствами запаслись?

Я признался, что рассчитывал на победу в еще более обширных размерах. С собою у меня было тридцать тысяч фунтов стерлингов.

— Каждый знакомый моего друга лорда Р. вызывает во мне живое участие, к тому же, помимо моего уважения к нему, вы сами внушаете мне искреннее расположение. Прошу заранее извинения, если я покажусь вам навязчивым своими расспросами и советами.

Поблагодарив его за полезное предостережение, я умолял его давать все советы, которые он полагал нужными.

— Если вы намерены следовать им, — проговорил он, — тогда первым делом оставьте деньги в банке, где они лежат. Не рискуйте за карточным столом ни единым луидором. В тот вечер, когда я отправился сорвать куш, я проиграл семь или восемь тысяч фунтов на ваши английские деньги. Мое следующее посещение казино разорило бы меня вконец — ведь я добился вхождения в один из частных игорных домов, принадлежащих мнимым аристократам, — если бы меня вовремя не спас благородный человек, к которому я по сей день питаю величайшее уважение. По странной случайности он находится сейчас в этой гостинице. Я узнал его камердинера и поднялся к нему в номер. Он все тот же честный, добрый и в высшей степени порядочный человек, каким я знавал его прежде. Не живи он теперь в столь строгом уединении, я счел бы долгом представить вас ему. Лет пятнадцать назад он был самым надежным опекуном, на которого можно было положиться. Я говорю о графе де Сент-Алире. Он потомок очень древнего рода, аристократ до мозга костей, к тому же это умнейший человек на свете, за исключением одной особенности…

— Какой же? — нерешительно спросил я, заинтригованный его паузой.

— Дело в том, что он женился на прелестном создании по крайней мере лет на сорок пять моложе себя, и, разумеется, он отчаянно ревнив, хотя, насколько я могу судить, без малейшего к тому повода.

— Так графиня…

— Она во всех отношениях достойна такого замечательного мужа, — сухо произнес он.

— Сегодня я слышал пение; кажется, пела она.

— О! она очень талантлива.

Водворилось минутное молчание.

— Мне не следует терять вас из виду, — продолжал он. — Прискорбно, если при встрече с моим другом лордом Р. вам придется рассказывать ему о том, как изрядно жульничают в Париже. Богатый англичанин вроде вас, с громадным капиталом у банкира, молодой, веселый, щедрый — тотчас же будет окружен в нашей столице тысячей гарпий и кровожадных пиявок: весь этот неприятный народец не успокоится, пока последний луидор не исчезнет из вашего кармана. Но даже и после они будут грызться и драться между собой за право отхватить кусок пожирнее.

В этот момент я почувствовал толчок локтем в бок: вероятно, мой сосед справа, неловко повернувшись, задел меня.

— Клянусь честью солдата, ни у кого из вас шкура не затягивается так быстро, как у меня!

Слова были произнесены грубым, громовым голосом! Я едва не подскочил на стуле, оглянувшись; возле меня сидел офицер, бледное лицо которого испугало меня во дворе. Он с какой-то свирепостью утер себе рот, осушив стакан красного вина, и заговорил опять:

— Ни у кого, доложу я вам! Это не кровь, это живая вода. Не говоря о росте, крепости мышц, ширине кости и мощи кулаков, не говоря даже об устрашающем выражении моего лица; клянусь дьяволом, я безоружный сцепился бы со львом, выбил бы ему зубы и засек бы до смерти собственным его хвостом… Не говоря обо всех этих качествах, которыми я обладаю, я стою шести солдат в бою только из-за одного свойства быстро излечиваться от ранений. Распори мне кожу, проткни насквозь, разорви в клочья осколками гранаты — и природа-матушка снова сложит меня целым и невредимым скорее, чем портной успеет подлатать старый мундир. Клянусь колесницей Ильи Пророка! Вы бы вздрогнули от ужаса, господа, доведись вам увидеть меня голым! Взгляните хотя бы на мою руку — сабельный удар рассек до кости кисть, когда я силился оградить голову, уже исполосованную тремя ударами штыка, и что же? Спустя пять дней я играл в гольф с пленным английским генералом у ворот монастыря Святой Марии в Мадриде. Помните битву при Арколе? Черт побери, вот где нам пришлось жарко! За пять минут сражения каждый из нас проглатывал столько порохового дыма, сколько хватило бы, чтобы удушить вас всех в этой комнате. Ха-ха, — он рассмеялся, довольный шуткой. — Мне всадили две ружейные пули в ноги, пару картечин в живот, острие пики в левое плечо и осколок ядра в дельтовидный мускул; при этом мне разорвали межреберный хрящ в правом боку, сабельным ударом отсекли добрый фунт мяса с туловища и неразорвавшейся зажигательной ракетой угодили прямо в лоб.

Неплохо, ха-ха! И все это произошло скорее, чем вы успели бы вскрикнуть «ах». Что же вы думаете? Полторы недели не прошло, как я маршировал в колонне, несокрушимый как скала, воодушевляя своим примером всю роту.

— Браво! Брависсимо! Молодчина! — воскликнул, охваченный воинственным пылом, толстенький, маленький итальянец, занимавшийся изготовлением зубочисток и детских колыбелек из плетеных ивовых прутьев на острове Святой Елены. — Слава о ваших подвигах разнесется по всей Европе. История этих войн будет написана вашей кровью!

— Не стоит говорить об этом. Сущие пустяки! — отозвался военный. — Недавно в Линьи, где мы в пух и прах разнесли пруссаков, осколок гранаты щелкнул меня по ноге, да и задень, подлец, артерию. Кровь брызнула, словно из брандспойта, и в полминуты я потерял ее с полведра. Еще бы миг, и из меня дух вон. Однако я не растерялся: с быстротой молнии сорвал с шеи шарф, обмотал им рану, выдернул штык из спины убитого пруссака, продел его в концы шарфа и повернул пару раз кругом, остановив таким образом кровь и спасши себе жизнь. Все же то была дьявольская фортуна, господа, — я потерял столько крови, что с той поры остался навсегда бледен, как дно тарелки. Все докторские порошки — все пустое. Это славно пролитая кровь.

С этими словами он взялся за свою бутылку красного вина.

Маркиз между тем сидел с закрытыми глазами, всем видом выказывая, что он покоряется неизбежному наперекор чувству гадливости.

— Послушай-ка, любезный, — обратился офицер к слуге, в первый раз понизив голос и перегнувшись через спинку стула, — кто приехал в дорожной карете, темно-желтой с черным, которая стоит посреди двора? На ее дверцах изображен герб в виде красного, как мои обшлага, журавля, окруженного разными украшениями.

Слуга отрицательно помотал головой.

Взгляд странного офицера, сделавшийся неожиданно серьезен и даже суров, как бы случайно остановился на мне. Теперь он уже не принимал участия в общем разговоре.

— Извините, не вас ли я встретил сегодня возле этой кареты? Может быть, вам известно, кто в ней приехал?

— Граф и графиня де Сент-Алир, если не ошибаюсь.

— И они остановились здесь, в этой гостинице?

— В номере наверху.

Он вздрогнул и чуть было не вскочил со стула, однако тут же опустился опять, и я слышал, как он что-то бормочет себе под нос, ругается, ухмыляется и временами словно рычит. Я не мог понять, испуган он или взбешен.

Я обернулся к маркизу, чтобы поговорить с ним, но его уже не было. Вышли еще несколько человек, и зала скоро опустела.

К вечеру стало довольно прохладно, и в камине горели несколько толстых поленьев. Я пересел поближе к огню в глубокое резное кресло из дуба с высокой спинкой. Вся мебель в гостинице выглядела современницей эпохи Генриха Четвертого.

— Не знаешь ли ты, кто этот офицер? — спросил я, подозвав одного из слуг.

— Это полковник Гальярд, сэр.

— Он часто бывает здесь?

— Не то чтобы очень, но около полугода назад он провел у нас почти месяц.

— Мне еще не приходилось видеть человека бледнее его.

— Это правда, сэр. Его не раз принимали за привидение.

— Будь добр, принеси мне бутылку настоящего, хорошего бургундского.

— Самого лучшего, какое только есть во Франции, сэр.

— Захвати и стакан. Я могу посидеть здесь еще с полчаса?

— Разумеется, сэр.

Я чувствовал себя очень уютно возле камина, вино было превосходно, мысли безоблачны и светлы.

«…Прекрасная графиня… прекрасная маркиза, — вертелось у меня в голове, — когда же мы встретимся вновь?»

Глава шестая

ОБНАЖЕННЫЙ КЛИНОК

Если человек целый день провел в пути, оставив не менее сорока лье за спиной; если он доволен собой и ничто не заботит его; если он сидит у огня в мягком кресле, да еще после плотного ужина, — ему весьма простительно задремать ненадолго.

Я только налил четвертый стакан вина, когда меня сморил сон. В крайне неудобной позе, уронив голову на грудь, я откинулся на спинку кресла. Общеизвестно, что французская кухня не порождает приятных сновидений.

Вот что мне приснилось. Я словно перенесся в огромный собор, тускло освещенный четырьмя свечами, которые стояли по углам возвышения, обитого черным бархатом. Одетая в черное платье, в светлом квадрате лежала графиня де Сент-Алир. Церковь, по-видимому, была пуста, и я различал лишь небольшое светлое пространство вокруг свечей.

То немногое, что я был в состоянии рассмотреть, носило отпечаток готической мрачности, населяя смутными образами черную пустоту, окружавшую меня. До моего слуха долетел звук шагов: два человека медленно шли по каменным плитам пола. Эхо отражалось так глухо, что уже по одному этому я мог заключить, как обширно здание. Меня охватило чувство какого-то тягостного ожидания. Невыразимый ужас всколыхнул кровь, когда лежавшая на возвышении графиня приподнялась и едва слышно прошептала: «Они хотят живьем похоронить меня. Спасите!»

Я не мог сдвинуться с места, не мог вымолвить ни слова. Страх сковал меня.

Две темные фигуры вошли в полосу света. Одна — я узнал графа де Сент-Алира — приблизилась к голове лежащей женщины и приподняла ее под плечи. Мертвенно-бледный полковник, с рваным рубцом поперек лба и выражением адского торжества на лице, взялся за ноги. Оба принялись поднимать графиню.

С невообразимым усилием я поборол оцепенение, сковывавшее мое тело, и вскочил с кресла, задыхаясь.

Я пробудился, но злобное лицо полковника Гальярда, бледное как смерть, продолжало взирать на меня с противоположной стороны камина.

— Где она? — вскрикнул я, дрожа от волнения.

— Это зависит от того, кто вам нужен, — насмешливо ответил полковник.

— Боже! — пробормотал я, бессмысленно оглядываясь кругом.

Слуга подал чашку черного кофе усмехающемуся офицеру, который шумно отхлебнул из нее, распространяя в воздухе приятный аромат коньяка.

— Я задремал, и мне снился прескверный сон, — объяснил я из опасения, не вырвалось ли у меня неосторожное словцо, которое мог услышать полковник.

— Не вы ли занимаете комнаты под номером графа и графини де Сент-Алир? — обратился он ко мне, подмигнув одним глазом так, что закрыл его совсем; другим же уставившись на меня в упор.

— Да, но я только сегодня приехал, — ответил я.

— Гм. Советую вам быть повнимательнее, иначе в одну прекрасную ночь вам может присниться что-нибудь похуже, — таинственно заметил он, усмехаясь и качая головой. — Да, да. Что-нибудь похуже, — повторил он.

— Вы говорите загадками, полковник.

— Которые сам же пытаюсь разрешить, — ответил он, — и надеюсь, что добьюсь цели. Стоит мне ухватиться за конец нити, мои пальцы уже не разжать никакой силой. Как ни крутись, а я потихоньку двигаюсь вперед: обойду вправо, влево, зайду кругом, но не выпущу, пока вся нить не будет намотана на руке, пока не раскроется тайна. О, я дьявольски хитер, что против меня дюжина лисиц! Проклятье, я составил бы себе состояние, если бы унизился до профессии шпиона. А что, хорошее тут вино? — он бросил вопросительный взгляд на мою бутылку.

— Очень хорошее, — ответил я. — Не желаете ли попробовать стаканчик?

Он выбрал самый большой, налил вина до краев, приподнял его и, поклонившись мне, выпил маленькими глотками.

— Ну и кислятина! — воскликнул он презрительно, однако снова наполнил стакан. — Вам следовало позвать меня, тогда вам не подали бы такой дряни.

Я покинул своего собеседника, как скоро оказалось возможным, не нарушая правил этикета. Надев шляпу, я вышел на улицу, вооруженный своей здоровенной тростью; обошел двор и посмотрел на окно графини. Шторы были задвинуты, ни лучика света не пробивалось изнутри, лишая меня возможности насладиться созерцанием точеного профиля предмета моей страсти.

Чтобы рассеяться, я решил прогуляться по городу. Не стану докучать описанием лунных пейзажей и сентиментальными мечтаниями, распиравшими мое сердце. Довольно того, что я бродил по улицам с полчаса и направился обратно в гостиницу. Пройдя переулком, я очутился на небольшой площади, по каждую сторону которой находилось по два дома с лепными фронтонами, в центре же, на пьедестале стояла грубой работы каменная статуя, потрепанная временем и непогодой. Памятник рассматривал высокий, худощавый мужчина, в котором я немедленно узнал маркиза д’Армонвиля; он тоже заметил меня. Сделав пару шагов навстречу, он пожал плечами и рассмеялся.

— Вероятно, вас удивляет, что привлекло меня к этому каменному истукану? Увы, в провинциальных городках все средства хороши, лишь бы убить время. Какой силой воли нужно обладать, чтобы жить в них; если бы не мои обязательства перед родиной, клянусь, ни минуты бы не задержался в этом унылом захолустье! Полагаю, вы завтра утром уезжаете?

— Я уже нанял лошадей.

— А мне остается ждать письма или прибытия одного человека, разговор с которым вернет мне свободу. Однако когда этому суждено свершиться, я не берусь определить.

— Я могу быть чем-нибудь полезен?

— К сожалению, ничем. Благодарю вас тысячу раз. В моем поручении все роли распределены в точности, и я вызвался участвовать исключительно по дружбе.

Беседуя таким образом, мы медленно подходили к гостинице «Прекрасная звезда». На время водворилось молчание. Я нарушил его, поинтересовавшись, не знает ли маркиз чего-нибудь о полковнике Гальярде.

— Разумеется, знаю. Бедняга немного не в себе: последствия ранения в голову. Военное министерство не знает куда деваться от его фантазий, да и от него самого тоже. Недавно ему подыскали занятие при каком-то военном ведомстве; мирная работа, заключающаяся в перекладывании бумажек с места на место. Так представьте себе, в последнюю кампанию Наполеон так нуждался в людях, что дал ему под командование целый полк. Гальярд всегда был отчаянный рубака, такие-то и годились на императорской службе.

В городке находилась другая гостиница под названием «Французский герб». У двери ее маркиз таинственно пожелал мне доброй ночи и скрылся.

Медленно направляясь вдоль сумеречной аллеи, я встретил слугу, который подавал мне бургундское. Размышляя о странной фигуре полковника Гальярда, я остановил его.

— Постой-ка. Кажется, ты говорил, что полковник Гальярд с месяц провел в вашей гостинице?

— Так точно, сэр.

— Не знаешь, в своем ли он уме?

Слуга вытаращил на меня глаза.

— И даже очень в своем, сэр.

— Никто не замечал за ним каких-нибудь странностей?

— Никогда. Иногда он горячится, кипит, но человек чрезвычайно умный.

— Вот и решай, кто тут прав, а кто виноват, — бормотал я себе под нос, шагая дальше.

Вскоре я уже различал свет в окнах «Прекрасной звезды». Перед крыльцом стояла карета, запряженная четверкой лошадей, а за дверьми бушевала яростная перепалка, где над всеми другими звуками преобладал оглушительный голос полковника Гальярда.

Инстинкт искателя приключений подсказывал мне, что я увижу нечто интересное. Пробежав не более пятидесяти ярдов, я оказался в просторной прихожей гостиницы, в самом центре разыгравшейся там драмы. Рослый французский полковник преграждал путь графу де Сент-Алиру, который в дорожном костюме и с черным шарфом, обмотанным вокруг шеи и закрывавшем наполовину его лицо, очевидно, был остановлен в ту минуту, когда направлялся к своему экипажу. Немного позади него стояла графиня, также в дорожном костюме, с опущенной на лицо черной вуалью; в своих нежных пальчиках она держала белую розу. Трудно вообразить более сатанинское олицетворение ненависти, какое представлял в этот момент полковник: жилы напряглись и выступили тяжелыми бугорками на его лбу, глаза выкатывались из орбит, он в ярости скрежетал зубами. Вытащив из ножен саблю, он размахивал ею, сопровождая свои выкрики зловещим лязгом амуниции и топаньем. Владелец гостиницы пытался образумить его, однако все усилия оставались тщетными. Двое слуг, бледных от испуга, выглядывали из-за спин путешественников, не отваживаясь вмешиваться в перебранку. Полковник неистовствовал; топал ногами и размахивал саблей.

— Я не был уверен в вашей красной птичке — кто мог бы подумать, что вы осмелитесь путешествовать по людной дороге, останавливаться в порядочных гостиницах и спать под одним кровом с порядочными людьми! Вампиры, оборотни, вам нет христианского имени! Немедленно вызовите жандармов, вяжите их. Клянусь святым Петром и всеми чертями, если кто из вас посмеет высунуть нос из этой двери, я раскрою ему череп!

С минуту я молча смотрел, потрясенный этой сценой. Какой удобный случай выказать свои чувства! Я немедленно подошел к графине. Она испуганно оперлась на предложенную руку.

— О! Я в отчаянии! — взволнованным шепотом произнесла она. — Этот ужасный сумасшедший не хочет пропустить нас; он убьет моего мужа.

— Ничего не бойтесь, графиня, — ответил я, отважно вставая между старым графом и полковником, который не переставал кричать и ругаться, словно одержимый. — Прочь с дороги, варвар! — взревел я, в свою очередь свирепея.

Графиня слегка вскрикнула, и это вполне вознаградило меня за опасность, которой я подвергался, ибо полковник Гальярд после секундного изумления стремительно взмахнул занесенной вверх рукой, и его сабля со свистом рассекла воздух надо мною.

Глава седьмая

БЕЛАЯ РОЗА

Я был проворнее полковника, и в тот момент, когда он, не раздумывая о последствиях, замахнулся с твердым намерением рассечь меня на две половинки, я с силой хватил его по виску своей тростью. Он отшатнулся, и я снова обрушил на его голову удар палкой. С глухим стоном он рухнул.

Мне было безразлично, жив он или мертв: в эту минуту я уносился вихрем самых упоительных ощущений.

Саблю Гальярда я сломал ногой и обломки вышвырнул на улицу. Старый граф бросился к двери во всю мочь, не оглядываясь ни направо, ни налево, не благодаря никого; проворно сбежав по ступенькам крыльца, он юркнул в карету. Я остался рядом с брошенной на произвол судьбы графиней. Подав ей руку, я повел ее к карете. Она села в нее, и я захлопнул дверцы. Все произошло в глубоком молчании.

Едва я собирался спросить о причине столь поспешного отъезда, как графиня робко и вместе с тем взволнованно тронула мою руку. Губы ее почти касались моей щеки, когда она торопливо шепнула:

— Быть может, мы не увидимся никогда больше. О, если бы я могла забыть вас! Уходите… прощайте, ради Бога, уходите!

Я пожал ее руку. Она отдернула ее, но дрожащими пальцами протянула мне белую розу, которую держала во время всей этой бурной сцены.

Граф что-то приказывал своим пьяным слугам, просил их, проклинал. Они скрывались где-то в недрах гостиницы, пока мое вмешательство не переменило положение вещей. Однако все это стало очевидным мне лишь впоследствии. Теперь они проворно взобрались на козлы, подгоняемые страхом. Ямщик щелкнул бичом, лошади пустились рысью, и карета покатила в направлении Парижа со своей драгоценной ношей, провожаемая едва брезжущей луной, которая поднялась над главной улицей городка.

Я стоял на мостовой, пока экипаж не скрылся из виду, и расстояние не заглушило шума колес.

Тогда я с глубоким вздохом опустил глаза на бледную розу, завернутую в мой носовой платок, — залог любви, тайно переданный на прощание, не замеченный ни одним нескромным взглядом.

Между тем хозяин гостиницы со своими слугами подняли раненого героя ста сражений и привалили его к стене, обложив с обеих сторон чемоданами и подушками. В широкий рот влили рюмку доброго французского коньяку, который, впрочем, включили затем в счет постоя, однако божественный дар в первый раз остался непроглоченным.

Отставной лекарь, лысый старичок с очками на носу и густыми бакенбардами, после славных дел под Эйлау в одиночку оттяпавший не менее двухсот рук и ног, а теперь сложивший вместе с пилою и шпагой свой липкий пластырь и лавры и решивший доживать век в родном городке, был призван оказать помощь. Одобрительно обстукав крепкое темя храброго Гальярда, он тем не менее заметил, что налицо серьезное сотрясение мозга и для врачевания дел хватит недели на две.

Меня охватило неприятное беспокойство. Хорош был бы сюрприз, если бы моя поездка с целью срывать банки, разбивать сердца и, как видите, головы, закончилась бы на галерах или на эшафоте. В то время я не совсем ясно отдавал себе отчет в политических колебаниях, что впрочем всегда было свойственно большинству публики.

Полковника отнесли в его номер: раненый тяжело хрипел.

Я вызвал хозяина гостиницы в залу, где проходил ужин. Когда речь заходит о том, чтобы в обход закона добиться какой-либо цели, приходится отбрасывать в сторону все мелочные расчеты, Полезнее потратить сто фунтов сверх меры, чем недодать пару фартингов и проиграть всю ставку. Это я понимал преотлично.

Я потребовал лучшего вина, какое было в гостинице, и пригласил хозяина распить его вместе со мной в отношении двух стаканов к одному, после чего объявил ему, что он не может отказаться принять безделицу на память от посетителя, который в восторге от увиденного во всемирно известной гостинице «Прекрасная звезда». С этими словами я вложил в его ладонь двадцать пять луидоров. Почувствовав тяжесть монет, хозяин просиял: угрюмое выражение сменилось наилюбезнейшим, обращение из сдержанного стало вдруг добродушным, и было очевидно, пока он проворно опускал в карман деньги, что между нами уже установились самые приятельские отношения.

Разумеется, я тут же завел разговор о разбитой голове полковника. Мы пришли к обоюдному согласию, что, не надели я его довольно увесистым ударом трости, он снес бы головы у половины населения «Прекрасной звезды». Все слуги до единого разве не подтвердят это под присягой?

Легко догадаться, что, кроме желания уклониться от скучных допросов правосудия, я имел и другую причину торопиться в Париж. Каким же был мой ужас, когда мне объявили, что сегодня ночью невозможно достать лошадей ни за какие деньги. Последняя пара, которая находилась в городе, была затребована в гостиницу «Французский герб» для господина, который обедал и ужинал в «Прекрасной звезде» и которому внезапно потребовалось отправиться в Париж именно в эту ночь.

Кто этот господин? Уехал ли он? Нельзя убедить его повременить до утра? На эти вопросы я скоро получил ответ.

Путешественник у себя в номере укладывал вещи, и звали его Дроквилем.

Я мигом взлетел в свой номер, где нос к носу столкнулся с собственным камердинером. При виде его мои мысли тотчас приняли иной оборот.

— Ну, Сент-Клер, говори скорее, кто эта дама? — вскричал я.

— Она дочь или жена… черт, не помню… графа де Сент-Алира, того старика, которого генерал едва не искрошил саблей на куски, не уложи вы его самого.

— Молчи, болван! Полковник напился как скот и храпит во всю ивановскую. Какая вера его словам? Живо собирай вещи. Ты, часом, не знаешь, в каком номере остановился месье Дроквиль?

Разумеется, Сент-Клер знал; ему всегда было известно все на свете.

Спустя полчаса Дроквиль и я катили по дороге в Париж в моем кабриолете и на его лошадях. Между делом я рискнул было спросить, жена ли графа де Сент-Алира была с ним, и нет ли у него дочери.

— Есть, и прелестная молодая девушка, говорят. Но была ли жена с ним, или это дочь от первого брака, я сказать не могу. Я видел одного графа.

Маркиз вскоре задремал, прислонившись к подушкам сиденья. Я тоже устал от дороги и то и дело клевал носом; но маркиз спал как убитый. Проснулся он лишь на пару минут на следующей станции, где, на наше счастье, лошади уже были приготовлены его человеком, посланным, как он объяснил мне, с этой целью вперед.

— Прошу извинить меня, я довольно скучный попутчик, — сказал он. — В течение последних трех суток я спал не более двух часов. Пожалуй, я выпью здесь чашку кофе, и вам советую; здесь отлично готовят.

Он заказал две чашки черного кофе и ждал, пока их принесут, высунув из окна голову.

— Мы берем посуду с собой, — заявил он подошедшему с исполненным заказом слуге. — Благодарю.

После короткой заминки, пока он расплачивался, он втянулся обратно в карету, держа в руках маленький поднос с чашками.

— Терпеть не могу, чтобы меня ждали или торопили, — заметил он, устраивая у себя на коленях нечто вроде столика. — Предпочитаю пить кофе маленькими глотками, на досуге.

Я согласно кивнул головой. Напиток действительно был превосходен.

— Как и вы, маркиз, я тоже мало спал эти дни; надеюсь, кофе взбодрит меня.

Мы еще не допили, когда экипаж тронулся. Ароматный эликсир расположил нас к разговорчивости; маркиз был добродушен, блистал умом, описывая мне парижскую жизнь, ее опасности и обычаи. Его советы были в высшей степени полезны. Однако, несмотря на любопытные рассказы моего спутника, меня вскоре снова стало клонить ко сну. Временами я встряхивал головой, чтобы прогнать дремоту.

Вероятно, заметив мое состояние, маркиз тактично оставил разговор; водворилось молчание. Окно с его стороны было открыто. Он выбросил в него свою чашку; ту же услугу он оказал и мне; в заключение следом за чашками полетел поднос. Я слышал, как он звякнул, падая на камни. Счастливая находка для раннего путника в деревянных сабо!

Я откинулся на мягкие диванные подушки; моя драгоценность — белая роза — лежала завернутая в платок у меня на сердце, внушая всевозможные романтические мечты. Между тем сон одолевал меня все сильнее, хотя и не сменялся блаженным забытьем. Из-под полуприкрытых век я лениво оглядывал внутренность кареты.

Как ни велико было желание сна, пересечь границу между бодрствованием и небытием казалось невозможным: вместо сна я впал в какое-то непонятное оцепенение.

Маркиз достал со дна кареты свой письменный ящик, поставил его себе на колени, отомкнул и вынул предмет, оказавшийся лампой, которую он на двух приделанных к ней крючках повесил перед собой над окном. Надев очки и достав пачку писем, он принялся внимательно читать их.

Мы продвигались вперед крайне медленно. До сих пор я ехал четверкой, теперь же мы были рады получить и пару лошадей. Естественно, скорость кареты значительно снижалась.

Мне до смерти надоело смотреть на маркиза, который с очками на носу все читал, откладывал и надписывал одно письмо за другим. Я пытался избавиться от этого однообразного зрелища, но какая-то неведомая сила мешала сомкнуть глаза. Сколько я ни пробовал закрыть их, мне лишь пришлось убедиться, что я не в состоянии сделать это.

Хотелось протереть глаза, но руки отказывались двигаться; вся моя воля была бессильна заставить их пошевелиться. Мускулы, суставы замерли в неподвижности. До этой минуты я не испытывал ни малейшего беспокойства, как вдруг меня охватил страх. Быть может, со мной какой-нибудь болезненный припадок? Результат длительной усталости?

Ужасно было сознавать, что мой добродушный попутчик спокойно сидит на своем месте и занимается корреспонденцией, тогда как стоило ему толкнуть меня, чтобы рассеять мучительные ощущения.

Я предпринял громадное усилие, пытаясь вскрикнуть. Напрасный труд! Я повторил попытку несколько раз, но все безуспешно.

Мой спутник связал стопкой письма, выглянул в окно, напевая вполголоса популярный мотив из оперетты. Повернувшись ко мне, он проговорил:

— Впереди огни; минуты через две или три мы будем на станции.

Всмотревшись в меня пристальнее, он пожал плечами и с доброй улыбкой промолвил:

— Бедняга! Должно быть, изрядно утомился — как крепко спит! Ничего, проснется, когда мы остановимся.

Он положил пачку писем в ящик, запер его на ключ, очки сунул в карман и снова выглянул из окна.

Мы въехали в небольшой городок. Было около двух часов ночи. Карета остановилась. Краем глаза я видел открытые двери гостиницы: кто-то выходил из них с горящим фонарем.

— Вот мы и приехали! — весело воскликнул мой спутник, наклоняясь ко мне.

Однако я не проснулся.

— Да, бедняга, видимо, сильно утомился, — пробормотал себе под нос маркиз, подождав с минуту ответа.

Подошел Сент-Клер и отворил дверцы.

— Твой господин крепко спит, — предупредил его маркиз, — было бы жестоко будить его. Идем поищем что-нибудь перекусить, а для мистера Бекета следует взять пакет в дорогу, чтобы он смог поесть, когда проснется. Голову даю на отсечение, он страшно проголодался.

Он поправил свою лампу, подлил в нее масла и, стараясь не потревожить меня, вышел из кареты. Я слышал, как он повторил Сент-Клеру предостережение не будить меня и, продолжая разговаривать с ним, скрылся в дверях гостиницы, а я остался в уголке кареты в прежнем состоянии оцепенелости.

Глава восьмая

ТРЕХМИНУТНОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

В разные периоды жизни мне приходилось переносить потерю сознания и страшную боль, но — благодарение Богу — ни прежде, ни потом, по окончании этой истории, я не испытывал ничего подобного. От всей души желаю, чтобы такое состояние не походило ни на один род смерти, которому подвержено человечество. Я чувствовал себя, словно бесплотный дух, запертый в темнице; безмолвие и неподвижность причиняли невыразимое мучение.

Способность отчетливо видеть происходящее вокруг сохранялась столь же необъяснимым образом, как и ясность мысли. Безотчетный ужас сковал душу. Чем кончится приступ? Неужели это и есть смерть? Зрение и слух не ослабевали ни на секунду, лишь воля моя словно утратила всякое влияние на движения тела.

Я уже говорил, что маркиз, не погасил своей дорожной лампы, когда вышел на станции. Призывая всеми силами души его возвращение, я вслушивался в малейший шорох в надежде на некую счастливую случайность, которая выведет меня из каталепсии.

Дверцы кареты неожиданно распахнулись, хотя не было слышно приближающихся шагов, и совершенно незнакомый человек вошел и сел возле меня.

Лампа горела ярко, как восковая свеча. Я вполне мог рассмотреть неизвестного при ее свете. Он был молод; поверх костюма на нем был наброшен темно-серый плащ с капюшоном, закрывавшим лоб. Когда он входил, мне показалось, что в темноте мелькнула золотая кокарда фуражки; из широких рукавов выглядывали обшлага и пуговицы военного мундира.

У непрошеного посетителя были густые черные усы и эспаньолка; кроме того, я заметил пунцовый рубец, пересекавший правую щеку и верхнюю губу.

Итак, он сел возле меня и тихо закрыл за собой дверцы. Все произошло в одно мгновение. Наклонившись ко мне, он заслонил глаза от света лампы рукой в перчатке и внимательно всматривался в мое лицо несколько секунд.

Человек этот появился беззвучно, как привидение; все, что он делал, исполнялось с быстротой и решительностью заранее обдуманного и определенного плана. Очевидно, весьма недоброго. Я подумал, что он собирается ограбить меня и убить, и тем не менее оставался неподвижен и бессилен, словно мертвое тело. Он сунул руку в мой боковой карман и вынул из него драгоценную белую розу вместе со всеми письмами, которые там находились, и среди которых имелась важная для меня бумага.

На письма он едва взглянул. Очевидно, ему не было до них никакого дела. И мое сокровище, белую розу, он отложил в сторону. Весь интерес для него, должно быть, заключался в бумаге, о которой я упоминал. Развернув ее, он принялся бегло отмечать карандашом в записной книжке ее содержание.

Его хладнокровие и неторопливость, как мне показалось, изобличали в незнакомце переодетого полицейского.

Сложив бумаги по возможности в прежнем порядке, он опустил их обратно мне в карман и бесшумно выскользнул наружу.

Посещение не длилось и трех минут. Вскоре после ухода незнакомца я вновь услышал голос маркиза. Он сел в карету, поглядел на меня и улыбнулся, вероятно, завидуя моему крепкому сну. Боже, если бы он знал правду!

Он снова углубился в чтение писем при свете лампы, только что сослужившей службу подосланному шпиону.

Мы выехали из городка неторопливой рысью. Место полицейского осмотра, которому я подвергся, осталось мили за две позади, когда у меня вдруг странно застучало в одном ухе, и я почувствовал, как воздух через него проникает мне в горло. Словно огромный шар, внезапно надувшийся глубоко в ухе, теперь вдруг лопнул. Невыразимое оцепенение тотчас исчезло: в голове как-то удивительно зажужжало, и каждый нерв в моем теле слегка содрогнулся — вроде того, как бывает, когда начинает отогреваться замерзшая рука или нога. Я вскрикнул, приподнялся и снова упал на сиденье; возникшая слабость была невероятной.

Маркиз удивленно взглянул на меня, взял за руку и озабоченным голосом осведомился, не болен ли я. Вместо ответа я издал тяжкий стон.

Постепенно ко мне возвращалось нормальное состояние. Вскоре я уже мог поведать очень слабым голосом, как жестоко страдал от неведомого приступа, о появлении незнакомца и нахальном осмотре моих писем и бумаг в отсутствие маркиза.

— Проклятье! — воскликнул он. — Уж не добрался ли негодяй и до моей корреспонденции?

Я успокоил его. Тем не менее он поставил свой ящик рядом на сиденье и принялся проверять его содержимое.

— Слава Богу, ничего не тронуто, — пробормотал он себе под нос. — Я везу с собой с полдюжины писем, которые ни за что на свете не желал бы увидеть в чужих руках.

Затем он с участием начал расспрашивать меня обо всем, что я чувствовал во время странного припадка.

— Один мой хороший знакомый, — сказал он, выслушав меня, — испытал точно то же, что и вы, насколько я могу судить. Произошло это на корабле и, полагаю, вследствие сильного волнения. Подобно вам, ему пришлось проявить отвагу и мужество, но спустя два часа усталость взяла свое, и он впал в глубокий сон. На деле же он находился в состоянии, которое потом описывал совершенно так же, как и вы свои нынешние ощущения.

— Признаться, для меня облегчение слышать, что мой припадок не единичное явление. Повторялся ли он у вашего знакомого?

— Я знаю его уже много лет и никогда не слышал ни о чем подобном. Меня поражает сходство причин, вызвавших тот и другой припадок. Ваш отважный вызов такому опытному бойцу, как этот полупомешанный драгунский полковник, ваше утомление и, наконец, сон — все в точности согласуется с тем, что испытал мой друг.

Желал бы я знать, — заговорил он немного погодя, — кто этот каналья, кому вздумалось осматривать ваши бумаги? Однако возвращаться назад не стоит; мы ничего не узнаем. Такие люди искусно обделывают свои дела. Полагаю, что это был агент полиции. Грабитель обобрал бы вас.

Я отвечал мало, все еще чувствуя себя нехорошо, но маркиз поддерживал разговор.

— Наше знакомство требует от нас хоть изредка встречаться в Париже, — сказал он. — Я могу быть вам полезен. Только позвольте напомнить вам, что маркиза д’Армонвиля сейчас не существует, а есть один месье Дроквиль. Назовите мне, пожалуйста, гостиницу, где вы предполагаете остановиться. Как вы понимаете, за отсутствием маркиза, который путешествует, его дом стоит пустым, и находятся в нем только двое или трое старых слуг, а те и мельком не должны видеть месье Дроквиля. Тем не менее ваш покорный слуга постарается достать для вас место в ложе маркиза в опере, может быть, откроет доступ в другие места, которые открыты для немногих избранных. И так как скоро дипломатическая миссия маркиза д’Армонвиля завершится, и он будет волен называться своим настоящим именем, то ни под каким предлогом не разрешит своему другу мистеру Бекету не сдержать данного им слова навестить его осенью в замке д’Армонвиль.

Разумеется, я горячо благодарил маркиза.

Чем ближе мы подвигались к Парижу, тем выше я ценил его покровительство. Поддержка столь высокопоставленного лица и его дружеское участие к случайно встреченному иностранцу могли придать более привлекательности моему пребыванию в столице Франции, чем я был вправе ожидать.

Маркиз рассыпался в любезности, покоряя своим обращением и манерами. Я еще благодарил его за будущие милости, когда карета остановилась у станции, где нас ждали свежие лошади и где, как вскоре выяснилось, нам предстояло расстаться.

Глава девятая

СПЛЕТНИ И МУКИ СОВЕСТИ

Полное приключений путешествие наконец закончилось. Я сидел у окна в номере гостиницы и наблюдал блистательный Париж, манивший пестрою суетою. Династия Бурбонов только-только воцарилась после окончательного падения Наполеона, и нет нужды описывать восторженную суматоху, охватившую город. После стольких лет воспоминания мои неизбежно потускнели и едва ли в силах воспроизвести все краски минувшей эпохи.

Я провел в Париже два дня и, кажется, не пропустил ни одного уголка, ни одной достопримечательности. Странно, я вовсе не подвергся грубости и нахальству взбешенных поражением французских военных, о которых на родине я слышал так много жалоб.

Надо заметить, что мой роман отвлекал все мои мысли; надежда встретиться с предметом моих мечтаний придавала тайный и упоительный интерес прогулкам по улицам и разъездам по городу или посещению картинных галерей и прочих достопримечательностей столицы мира.

О графе и графине я ничего не слышал; маркиз тоже ничем не давал знать о себе. Я совсем оправился от странного недуга, который посетил меня в последнюю ночь путешествия.

День клонился к вечеру, и я начал опасаться, как бы мой сановный знакомец не забыл меня, когда слуга в гостинице подал мне визитную карточку месье Дроквиля. Можно представить себе, с какой радостью я приказал ему проводить гостя.

В комнату вошел маркиз д’Армонвиль, такой же любезный и предупредительный, как прежде.

— Теперь я ночная птица, — проговорил он после обычного обмена приветствиями, — и мне следует держаться в тени. Днем я почти не показываюсь и только в сумерки отваживаюсь выезжать в закрытом экипаже. Друзья, которым я взялся оказать довольно затруднительную услугу, так распорядились мной. Они полагают, что все рухнет, стоит кому-нибудь проведать о моем присутствии здесь. Первым делом позвольте передать вам эти билеты на право входа в мою ложу. Досадно, что я не могу располагать ею чаще в течение ближайших двух недель. Секретарю я приказал давать ее тем из моих друзей, которые обратятся первыми, и результат тот, что я сам не могу распоряжаться собственной ложей.

Я горячо поблагодарил маркиза.

— Теперь позвольте мне взять на себя роль ментора. Вероятно, вы приехали сюда не без рекомендательных писем?

Я достал с полдюжины писем, адреса которых он пробежал глазами.

— Забудьте о них, — посоветовал он. — Я сам вас представлю. Берусь лично сопровождать вас из дома в дом. Присутствие одного хорошего знакомого стоит мешка рекомендаций. Ни с кем не завязывайте отношений и не знакомьтесь до тех пор. Обычно молодые люди предпочитают исчерпать удовольствия, предоставляемые большим городом, прежде чем связывать себя обязательствами, налагаемыми обществом. Ознакомьтесь с первыми. Это займет вас денно и нощно по крайней мере недели на две-три. Когда же вы покончите с этим, я буду свободен и сам введу вас в блистательную, но сравнительно спокойную колею великосветского круга. Предоставьте мне заботы о вашем благополучии и помните, что в Париже, однажды попав в водоворот большого света, вы уже не можете из него выйти.

Я рассыпался в изъявлениях признательности и обещал следовать его совету.

По-видимому, он остался доволен ответом.

— Сейчас я назову вам места, где следует побывать, — продолжал он. — Возьмите вашу карту и отмечайте буквами или цифрами пункты, которые я укажу, а потом мы составим небольшой списочек. Все места, которые я перечислю, стоят того, чтобы на них взглянуть.

Таким методичным способом, приправив свой рассказ множеством любопытных анекдотов, он снабдил меня каталогом и путеводителем, неоценимыми для искателя новизны и развлечений.

— Недели через две, а может быть, и через неделю, — заключил он, — я думаю, что буду в состоянии оказать вам настоящую услугу. До тех пор соблюдайте осторожность. Не играйте; вас непременно оберут. Помните, здесь вы окружены мошенниками с благопристойной наружностью и негодяями разного толка, которые только тем и живут, что грабят заезжих иностранцев. Не доверяйтесь никому, кого вы не знаете.

Снова я благодарил маркиза и обещал воспользоваться его советом. Однако сердце мое было полно воспоминаний о красавице, которую я встретил в гостинице «Прекрасная звезда». Я не мог удержаться от попытки узнать что-нибудь о ней, прежде чем маркиз уйдет. Итак, я рискнул осведомиться о графе и графине де Сент-Алир, которых имел честь избавить от крайне неприятного положения в прихожей «Прекрасной звезды».

Увы! маркиз не видел их. В нескольких милях от Парижа у них прекрасное поместье со старинным замком, хотя, по всей видимости, им придется провести несколько дней в городе, пока все будет готово к их приезду, так как замок долгое время стоял пустым.

— Они долго отсутствовали?

— Если мне не изменяет память, они почти восемь месяцев путешествовали.

— Признаться, мне приходилось слышать, что они небогаты.

— Это на ваш взгляд. При доходах графа они могут пользоваться не только всеми удобствами, но и позволить себе некоторую роскошь. Живут они тихо и уединенно, а жизнь здесь значительно дешевле, чем у вас в Англии.

— Выходит, они счастливая супружеская пара?

— Скорее, они должны бы таковыми быть.

— В чем же помеха?

— Граф очень ревнив.

— Но жена… надеюсь, она не дает повода?

— Напротив.

— Как так?

— Я всегда находил, что она чересчур… излишне как-то…

— Что же?

— Чересчур хороша. Но несмотря на ее прелестное личико и фигурку, я думаю, что она честная женщина. Вам не приходилось встречать ее?

— В прихожей «Прекрасной звезды» была какая-то дама, закутанная в манто, с опущенной на лицо вуалью — в тот самый вечер, когда я проломил голову грубияну, напавшему на старого графа; но через вуаль я не разглядел ничего…

Ответ мой был крайне дипломатичен.

— По возрасту она могла быть и дочерью графа, — продолжал я. — Они часто между собой ссорятся?

— Кто?

— Граф и графиня.

— Очень-очень редко.

— О! Из-за чего же, если не секрет?

— Длинная история; речь идет о бриллиантах графини. Говорят, их стоимость доходит до миллиона франков. Граф хочет продать их и мертвый капитал обратить в деньги, которые будут приносить проценты, куда бы ни поместить их. Графиня же, которой они принадлежат, упорствует — полагаю, по причине, которой она открыть мужу никак не может.

— Что это за причина? — спросил я, чувствуя, как разгорается мое любопытство.

— Вероятно, она мечтает, как замечательно будет выглядеть в них, когда пойдет под венец со вторым мужем.

— Ого! Но граф, кажется, неплохой человек?

— Отличный и чрезвычайно умный человек.

— Я был бы не прочь познакомиться с ним. Вы говорите, что он…

— Имеет такую хорошенькую жену. Согласен, но, видите ли, они живут очень уединенно. Время от времени граф возит жену в оперу или на какой-нибудь бал, и это, пожалуй, все.

— Наверное, он до сих пор не может забыть кровавых ужасов революции. Столь печальный опыт и его возраст…

— Для такого философа, как вы, он пришелся бы по вкусу. Заметьте еще, что после обеда он обязательно засыпает, а жена нет. Шутки в сторону; он удалился от шума большого света и впал в апатию, и жена его также. Ничто, по-видимому, не способно интересовать ее — даже муж не интересует.

Маркиз поднялся, собираясь уйти.

— Не рискуйте деньгами, — предостерег он. — Скоро вам представится случай поместить их с большой выгодой. Несколько собраний превосходных картин будут продаваться с аукциона, так как их хозяева были причастны к заговору в пользу Бонапарта. Ваш кошелек способен наделать чудес, когда начнется распродажа. Цены будут удивительные! Соберите к тому времени свою наличность. Я извещу обо всем. Кстати, — вдруг остановился он возле самой двери, — чуть было не забыл. На следующей неделе вам предстоит особенное увеселение: насколько мне известно, маскарады в Англии все еще редкость. Костюмированный бал устраивается в Версале, приглашены все знаменитости, билеты идут нарасхват. Но, думаю, я могу обещать вам один. Доброй ночи. Прощайте!

Глава десятая

ЧЕРНАЯ ВУАЛЬ

Хорошее знание французского языка, полный кошель, — моя экипировка способствовала погружению в мир соблазнов, которые столица мира рассыпает перед страждущими. Легко представить себе, как я провел эти два дня. К концу второго почти в том же часу, что и в первый раз, месье Дроквиль снова заехал ко мне.

По обыкновению вежливый и добродушный, он между прочим сообщил мне, что бал-маскарад назначен на следующую среду и он уже достал билет для меня.

— Какая досада! Едва ли мне удастся воспользоваться им! — воскликнул я.

С минуту он подозрительно разглядывал меня, потом довольно резко спросил:

— Не угодно ли вам будет объясниться, почему?

Несколько удивившись, я тем не менее ответил правду, а именно что уговорился с двумя приятелями-соотечественниками провести этот вечер вместе и не могу нарушить данного слова.

— Так я и знал! Где бы ни находился англичанин, он обязательно отыщет своего брата-дубину. Стоит вам собраться больше трех — и вот уже вся компания с поросячьим визгом уплетает свои излюбленные бифштексы да запивает их крепким пивом. Вместо того чтобы усваивать хорошее обхождение, изучать чужую культуру, вы только пьянствуете в своем тесном кружке, сквернословите и участвуете в мордобое, который называется боксом, и к концу путешествия ни на волос не умнее и не образованнее, чем были в начале. С таким же успехом можно пропьянствовать все время где-нибудь в гринвичском трактире!

Он пристально посмотрел на меня и рассмеялся.

— Вот ваш билет, — с этими словами он швырнул его на стол. — Можете воспользоваться им или выбросить, как вам угодно. Вероятно, мои хлопоты пропали даром, хотя признаюсь, не часто случается, чтобы такой человек, как я, просил об одолжении и встречал отказ, почти пренебрежение!

Все это было удивительно дерзко.

Я был поражен и каялся в своем проступке. Вероятно, я по неведению погрешил против французских правил гостеприимства: только этим оправдывалась грубость укора маркиза.

Охваченный самыми противоречивыми чувствами, я поспешил извиниться перед знакомцем, выказавшем мне столько бескорыстного участия. Я уверил его, что во что бы то ни стало отделаюсь от слова, данного мной в недобрую минуту; сожалел о необдуманном ответе и о том, что не сразу оценил всю любезность его услуги.

— Прошу вас, ни слова больше. Мне было досадно за вас, и признаюсь, я не смог сдержать своих чувств. Прошу извинить мою запальчивость. Для моих знакомых не секрет, что порой я говорю больше, чем думаю, и всегда потом жалею. Надеюсь, мистер Бекет простит своему старому другу, что он вспылил из-за его же интересов. Мы по-прежнему остаемся друзьями?

Он улыбнулся своей добродушной улыбкой и протянул руку, которую я с жаром и почтительностью пожал.

После минутной ссоры мы стали еще большими друзьями.

Маркиз посоветовал мне заранее обзавестись комнатой в одной из версальских гостиниц, так как гостей будет очень много. По его мнению, мне следовало отправиться в Версаль на следующее же утро.

Итак, я заказал лошадей к одиннадцати часам. Поговорив еще немного, маркиз д’Армонвиль простился со мной, стремительно сбежал по лестнице, прикрывая носовым платком нижнюю часть лица, вскочил в поджидавшую его карету и уехал.

На другой день я был в Версале. Подъезжая к гостинице «Франция», я убедился, что опасения маркиза были не напрасны.

Множество экипажей стояло у входа, перегораживая дорогу; не оставалось ничего другого, как выйти из кареты и пробираться пешим между лошадьми. Холл гостиницы был полон лакеев и господ, в один голос требовавших хозяина, а тот с любезным отчаянием уверял всех вместе и каждого порознь, что в целом доме не осталось ни угла, ни комнаты, которые не были бы заняты.

Я вынырнул на улицу из толпы людей, которые кричали, убеждали и улещали владельца гостиницы, пребывая в приятном заблуждении, что он мог бы устроить для них местечко, если бы захотел. Предоставив искателям мест кричать до хрипоты, я снова вскочил в карету и понесся к гостинице «Резервуар». Блокада вокруг входа и здесь была не менее плотна. Результат оказался тот же: все было занято. Прескверное положение, но что прикажете делать? Мой ямщик поусердствовал, пока я в холле разговаривал с владельцем гостиницы; подвигаясь вперед, шаг за шагом, по мере того как отъезжали другие экипажи, он добрался до самого входа.

Это оказалось удобным лишь в одном отношении — чтобы усесться в карету. Однако, сев, как было выбираться на дорогу? Ряд экипажей тянулся впереди, такой же ряд сзади, и не менее четырех рядов сбилось обок моего кабриолета.

В то время я был замечательно дальнозорок; и без того я терял терпение, можно себе представить, что со мной сталось, когда в открытом экипаже, ехавшем по узкой полоске улицы, которая оставалась свободной, я увидел графиню с накинутой вуалью и ее мужа. Они едва двигались следом за возом, который занимал всю ширину свободного пространства и тем задавал скорость нагонявшим его экипажам.

Я поступил бы умнее, если бы выскочил на тротуар и обежал бы кругом столпотворение, разделявшее меня и графа. На беду я оказался скорее Мюратом, чем Мольтке[3] по натуре: расчетам тактика я предпочел немедленное нападение. Не ведаю, как я перелетел через запятки ближайшей кареты, потом промчался сквозь какой-то тарантас, в котором дремали старик и собачка, юркнул сквозь открытую коляску, где о чем-то оживленно спорили четверо мужчин; оступился на подножке и плашмя рухнул поперек пары лошадей, которые принялись брыкаться и бить задними ногами, отчего я перекатился головой вперед и очутился на земле в облаке пыли.

Свидетели моих отчаянных прыжков, не догадываясь об их цели, разумеется, приняли меня за сумасшедшего. К счастью, карета, за которой я гнался, успела проехать мимо до того, как разразилась катастрофа. Перепачканный грязью, с продавленной шляпой, я уже не имел ни малейшего желания предстать перед очами предмета моей страсти.

С минуту вокруг гудела буря ругательств и неутихавшего хохота. Пока я сбивал с себя пыль носовым платком, знакомый голос произнес мое имя.

Подняв глаза, я увидел маркиза, высунувшего голову из окна кареты. Отрадное зрелище! Я мигом очутился возле него.

— В Версале нам делать нечего, — сказал маркиз. — Вероятно, вы уже убедились, что ни в одной гостинице нет свободных комнат. От себя прибавлю, что и во всем городе тоже. Но я приготовил кое-что, соответствующее вашей цели. Прикажите камердинеру следовать за нами, а сами садитесь в карету ко мне.

По счастливой случайности в тесно скученных экипажах образовался просвет, и подъехал мой кабриолет. Я приказал Сент-Клеру ехать следом; маркиз что-то крикнул своему кучеру, и мы тронулись.

— Я отвезу вас в спокойное местечко, о существовании которого известно очень немногим парижанам, — обратился ко мне маркиз. — Как только мне стало известно, что в городе переполнены все гостиницы, я тотчас снял комнату для вас. Это старинная и очень удобная гостиница под названием «Летучий дракон». Отсюда до нее не более мили. Ваше счастье, что мои скучные дела привели меня сегодня в Версаль спозаранку.

Объехав дворец, мы оказались на узкой проселочной дороге, окаймленной с одной стороны версальским парком, а с другой — старинными ветвистыми деревьями, какие редко встречаются во Франции.

Карета остановилась возле серого каменного здания, архитектура которого более подходила особняку богатого вельможи, чем простой гостинице. Вероятно, первоначально его предполагалось использовать в качестве загородной виллы: эту мысль подтверждали и высеченные на стенах гербовые щиты с украшениями. Портик, на вид более новой кладки, чем остальное здание, гостеприимно выдавался вперед широкой раскрашенной аркой, на которой барельефом красовалась позолоченная вывеска гостиницы — летучий дракон с распростертыми розовыми крыльями и ярко-зеленым хвостом, который закручивался в нескончаемый ряд колец, завершенный двузубым острием наподобие вил.

— Думаю, вы останетесь довольны помещением. Во всяком случае, это лучше, чем ничего. Я проводил бы вас, если бы не мое инкогнито. Наверное, я обрадую вас, если сообщу, что в этой гостинице водится нечистая сила. По крайней мере, мне бы это очень понравилось, будь я лет на двадцать моложе. Однако постарайтесь не заводить разговор на эту тему с хозяином гостиницы; если не ошибаюсь, это его больное место. Прощайте! Когда соберетесь повеселиться на маскараде, послушайтесь меня и наденьте домино. Возможно, я загляну на минутку; если это случится, то я, без сомнения, тоже буду в домино. Как бы нам узнать друг друга… Держать что-нибудь в руке… нет, цветы держат многие. Достаньте-ка крест дюйма в два длины, красного цвета[4], раз вы англичанин, и велите пришить его спереди на плечо. У меня будет белый. Да, так будет хорошо, и смотрите держитесь дверей, не проходите в глубь комнат. Я буду искать вас возле всех дверей, через которые буду проходить, и вы делайте то же; таким способом мы непременно встретимся. Итак, мы обо всем условились. Без молодой компании подобного рода увеселения стали для меня немыслимы. Прощайте, вечером увидимся.

Выйдя на дорогу, я захлопнул за собой дверцы, раскланялся, и карета уехала.

Глава одиннадцатая

«ЛЕТУЧИЙ ДРАКОН»

Я с любопытством осмотрелся. Здание выглядело живописно в зелени окружавших его деревьев. Отпечаток старины и уединенности составлял резкий контраст с блеском и суетой Парижа.

Минуты две я осматривал роскошную вывеску, более внимательным взглядом исследовал наружный фасад. Дом был велик, массивен, и в моем воображении больше соответствовал древним кентерберийским постоялым дворам, чем облику старофранцузского замка. Единственной деталью, нарушавшей такое сходство, была маленькая, воинственная на вид башенка над левым флигелем дома; частокол зубцов венчала остроконечная крыша.

Войдя внутрь, я представился своим именем и был принят с уважением и почтительностью, достойными британского лорда.

Хозяин показал мне отведенную комнату: огромную и несколько мрачноватую, с темными деревянными панелями вместо обоев. Старинная мебель давно вышла из моды; массивную каминную доску украшали гербы, в которых легко различалось сходство с гербовыми щитами на фасаде дома Обстановка имела пленительный и вместе с тем меланхолический характер. Подойдя к стрельчатому окну, я выглянул в небольшой, густо заросший парк, к которому поодаль примыкал обнесенный высокой стеной замок. Целая гирлянда башенок, похожих на только что описанную мной, возвышалась над черепичной кровлей.

Лес и замок несли печать запустения и уныния; непогода и ветер источили ветхую кладку, умиротворив былое грозное величие.

Я поинтересовался у хозяина гостиницы о названии замка.

— Это Карский замок, — ответил он.

— Жаль, что он находится в таком запустении. Верно, владелец его не слишком богат?

— Пожалуй что так, сэр.

— Пожалуй? — повторил я и вопросительно взглянул на него. — Вы хотите сказать, что не знаете, кому принадлежит замок?

— Нет, сэр. Я только хотел сказать, что никому не ведомо, куда этот молодец тратит свое богатство.

— А кто он?

— Граф де Сент-Алир.

— О! граф! Вы уверены? — спросил я с живостью.

Теперь настала очередь хозяина гостиницы взглянуть на меня с любопытством.

— Вполне, сэр.

— Часто он здесь бывает?

— Не очень; больше отсутствует.

— У него значительное состояние?

— Каждые три месяца я отдаю ему плату за аренду этого дома. Нельзя сказать, что она чересчур высока, однако он никогда не может ждать долго, — ответил хозяин, насмешливо улыбаясь.

— Судя по тому, что я слышал, граф не должен быть беден.

— Говорят, он играет, сэр. Точно я не знаю, но деньгами он на моей памяти не сорил. Месяцев семь назад где-то за границей скончался родственник графа. Тело привезли в замок и похоронили на кладбище Пер-Лашез, как того желал покойник. Граф был в глубоком трауре, хотя, если верить слухам, получил препорядочное наследство. Однако ему, как видно, деньги не ко двору.

— Он стар?

— Стар?! У нас его прозвали Вечным жидом, с той лишь разницей, что у него в кармане не всегда бывает пять су. Однако он не унывает. Недавно женился на молодой девице.

— И что же?

— Теперь она графиня де Сент-Алир.

— Это понятно, но должно же быть что-то еще, что можно сказать о ней.

— Она молода, красива, блистает грацией и бриллиантами.

Я рассмеялся. Хитрый старик подстрекал мое любопытство.

— Вижу, любезный, — начал я, — что вы не хотите…

— Ссориться с графом, — докончил он. — Да, поскольку я завишу от его милости и в его воле подпортить мне крови, А вообще, лучше каждому заниматься своими делами и жить в мире.

Итак, на первый раз все расспросы были пресечены. Вполне возможно, что ему просто нечего было рассказывать или он не хотел тратить время по пустякам, пересказывая чужие сплетни. В будущем это непременно выяснится, стоит мне прибегнуть к помощи золотых луидоров.

На вид хозяин гостиницы «Летучий дракон» был человек пожилой, сухощавый, со смуглым лицом. Осанкой он напоминал отставного военного; позже я узнал, что он служил в наполеоновской армии в первые итальянские кампании.

— Полагаю, на один вопрос вы можете отвечать, не рискуя поссориться с графом, — произнес я. — Дома ли он сейчас?

— Насколько я знаю, у него несколько домов, — уклончиво ответил старик. — Но… кажется, сейчас он должен находиться в замке.

Я выглянул в окно и с любопытством окинул угрюмое море листвы, простершейся до стен замка.

— Сегодня я видел его в Версале; он ехал в своем экипаже, — сказал я.

— Неудивительно.

— Стало быть, его экипаж, лошади и слуги — все в замке?

— Свой экипаж он держит здесь, сэр, а слуги нанимаются на время. Из них только один и живет в замке. Для молодой графини это не жизнь, а сплошное разочарование.

«Старый скряга! — думал я, закрывая за хозяином гостиницы дверь. — Держать взаперти молодую девушку из-за бриллиантов. Я должен помочь ей вырваться из цепей ревности и вымогательства!»

Рыцарь, обратившийся к самому себе с такой речью, снова взглянул на замок чародея и вздохнул — тяжелым вздохом, полным решимости и любви.

Господи, как я был глуп тогда! Однако, едва ли мы выглядим умнее в глазах высших сил, даже когда становимся старше. Сдается мне, что заблуждения наши лишь меняют характер с годами, а в сущности мы все те же безумцы, что и прежде.

— Ну, а тебе отвели кровать? — спросил я вошедшего Сент-Клера, который принялся разбирать мои вещи.

— На чердаке с пауками и совами. Ничего, мы ладим отлично.

— Я и не думал, что здесь так много народа.

— В основном слуги господ, которым посчастливилось приютиться в Версале.

— А что говорят о гостинице?

— Самый настоящий огнедышащий дракон, если верить слухам! Последние сто лет тут происходят загадочные вещи.

— Что такое? Привидения?

— Если бы только они! Напротив, люди исчезали так, что никогда и никому больше не привиделись, и это на глазах полудюжины человек!

— Что за чепуха, Сент-Клер! Рассказывай-ка свои чудеса.

— Извольте, милорд. Один бывший королевский шталмейстер — после революции его изгнали за границу — получил от императора позволение вернуться во Францию. Прожив в этой гостинице с месяц, он исчез в присутствии шести свидетелей, которым можно верить. Вторым был русский дворянин, молодец шести футов роста. Он стоял посреди комнаты, описывая последние минуты Петра Великого. Слушало человек семь. В левой руке он держал рюмку водки, а в правой почти допитую чашку кофе. На середине рассказа он пропал из виду; остались только сапоги, да сосед справа к своему изумлению обнаружил, что держит его чашку с кофе, а сосед слева увидел у себя в руке рюмку водки…

— Которую он немедленно выпил, — подсказал я со смехом.

— …которая целых три года хранилась на каминной полке в этом доме; ее нечаянно разбил местный патер, разговаривая с мадемуазель Фидон. О русском дворянине больше не было ни слуху ни духу, думаю, и нам лучше покидать «Летучий дракон» через двери, чем по воздуху. Обо всем мне рассказал ямщик по дороге сюда.

— О, тогда это точно правда! — пошутил я.

Однако в глубине души я невольно поддался мрачному влиянию обстановки комнаты. В сердце закралось предчувствие чего-то недоброго, и моя шутка стоила мне усилий. Мной овладевало уныние.

Глава двенадцатая

ПРОРИЦАТЕЛЬ

Трудно представить себе зрелище более пышное, чем версальские празднества. Специально по случаю торжеств для гостей была открыта Большая зеркальная галерея, освещенная четырьмя тысячами свечей; их яркие огни, отражаемые и повторенные в зеркалах, производили потрясающий эффект. Длинная анфилада дворцовых покоев была переполнена масками и всевозможными маскарадными костюмами. Не пустовало ни одной комнаты. Всюду звучала музыка, слышались разговоры, звон бокалов, смех; пестрели яркие цвета и сверкали бриллианты. Я медленно пробирался вперед в своем домино и маске, останавливаясь порой, чтобы послушать остроумный разговор, шутливую песенку или забавный монолог; все это время я внимательно озирался кругом, чтобы не прозевать маркиза в домино с белым крестиком на плече.

Особенно тщательно я осматривался возле дверей, как и было условлено, однако маркиз не появлялся.

Созерцая роскошное окружение, дорогие уборы, я разглядел впереди позолоченные носилки или, вернее, китайский паланкин, изукрашенный со всей изобретательностью Поднебесной империи. Четыре богато одетых китайца несли его за золоченые рукояти; пятый, с золотым жезлом в руках, шел впереди, а шестой замыкал шествие. Худощавый человек важной наружности, с длинной черной бородой и в высокой шапке, какие обычно носят турецкие дервиши на детских картинках, шагал рядом с паланкином. Его длинный, расшитый яркими цветами халат покрывали странные иероглифические символы. Широкий золотой пояс с кабалистическими знаками, темно-бордовыми и черными, перетягивал его талию; вышитые золотом красные чулки и башмаки с загнутыми, по-восточному, кверху носами выглядывали из-под подола. Смуглое лицо хранило выражение бесстрастности и торжественности; черные брови отличались необыкновенной густотой. Под мышкой он держал удивительного вида книгу, в свободной руке он нес деревянный прут. Не глядя по сторонам, он шел, опустив голову на грудь и устремив глаза в пол. Китаец, шедший впереди, размахивал направо и налево своим жезлом, расчищая дорогу для паланкина с опущенными занавесками. Странный вид этой процессии возбудил всеобщее любопытство.

Признаться, я остался очень доволен, когда носильщики поставили свою ношу на пол в нескольких шагах от места, где я стоял. Повернувшись в круг, они захлопали в ладоши и, неуклюже подпрыгивая, исполнили какой-то дикарский танец, трижды обойдя закрытый паланкин. С раскрасневшимися лицами они присели на корточки и хриплыми голосами затянули старинную китайскую песню, весьма напоминавшую утиное кряканье.

Кто-то коснулся моего рукава; я оглянулся и увидел возле себя черное домино с белым крестиком на плече.

— Как я рад, что наконец отыскал вас, — проговорил маркиз, — и именно в эту минуту. Перед нами лучшая затея всего маскарада. Вам нужно поговорить с китайским чародеем. Час назад, наткнувшись на него в другой зале, я задал ему несколько вопросов. Его ответы были уклончивы, но вскоре мне стало ясно, что он знает о моих делах до мельчайших подробностей. Я был потрясен его проницательностью, признаюсь вам. Остальные его собеседники были озадачены и испуганы не меньше моего. Я приехал с графом и графиней де Сент-Алир, — он кивнул на худощавую фигуру в домино. Это был граф. — Пойдемте, я вас представлю.

Легко догадаться, что я с охотой отправился за маркизом.

Он представил меня графу, очень тактично намекнув на мое счастливое вмешательство в гостинице «Прекрасная звезда». Граф осыпал меня любезностями и в заключение произнес фразу, порадовавшую меня более всего:

— Графиня тут поблизости, через одну залу от нас; осталась поболтать со своей приятельницей герцогиней д’Аржансак. Сейчас я схожу за ней и приведу сюда. Она непременно должна с вами познакомиться и поблагодарить вас за мужественную помощь.

— Вам тоже нужно поговорить с прорицателем, — обратился маркиз к графу. — Увидите, как он вас развлечет. Я уже беседовал с ним и, признаюсь, не ожидал ответов, которые услышал. Не знаю, что и подумать.

— В самом деле? Попытаем счастья.

Втроем мы направились к паланкину.

Молодой человек в испанском костюме, только что отошедший от чародея в сопровождении приятеля, говорил, поравнявшись с нами:

— Невероятно! Кто сидит в паланкине? Он словно и вправду все знает!

Граф в маске и домино с достоинством подходил к паланкину. Китайцы следили, чтобы вокруг оставалось свободное место; зрители тесной толпой сгрудились возле дверей и у стен.

Один из китайцев, который шествовал впереди с золотым жезлом, приблизился к нам и протянул руку, обращенную ладонью вверх.

— Денег? — спросил граф.

— Золота, — последовал ответ.

Граф вложил ему в ладонь какую-то монету, и мы с маркизом, по мере того как входили в круг, поочередно были приглашены сделать то же.

Возле паланкина стоял медиум, держа одной рукой шелковую занавеску, а другой — лакированный черный жезл, на который опирался. Его подбородок с длинной, черной как смоль бородой был опущен на грудь, глаза устремлены в пол: лицо казалось совершенно безжизненным. Неподвижность наводила на мысль о мертвеце.

Первый вопрос графа был:

— Женат я или нет?

Медиум с черным жезлом быстро раздвинул занавески, приложил ухо к груди богато одетого китайца, который сидел в паланкине, снова поднял голову, задернул занавеску и ответил:

— Да.

Точно такая же процедура повторялась при каждом следующем вопросе; человек с черным жезлом только передавал слова существа более могущественного, чем он сам.

Еще два или три вопроса последовало со стороны графа, и ответы прорицателя видимо развлекли маркиза. Я не разделял его интереса, так как прошлая жизнь графа и его похождения были окутаны для меня мраком.

— Любит ли меня жена? — полушутя, спросил он.

— Как заслуживаешь.

— Кого я люблю больше всех на свете?

— Себя.

— Гм! Это беда каждого, что тут удивительного. Но оставим в покое мою персону; люблю ли я что-нибудь на свете больше моей жены?

— Ее бриллианты.

— Гм! — снова хмыкнул граф.

Маркиз веселился от души и даже не скрывал улыбки.

— Правда ли, — решительно свернул разговор на другую тему граф, — что в Неаполе мне пришлось выдержать крупное сражение?

— Неправда, это произошло во Франции.

— Вот как? — насмешливо заметил граф и оглянулся на маркиза. — А можно полюбопытствовать, кто участвовал в этом сражении?

— Граф и графиня де Сент-Алир, по поводу документа, подписанного ими двадцать пятого июля 1811 года.

Впоследствии маркиз сообщил мне, что в тот день был подписан их брачный контракт.

Граф простоял в оцепенении с минуту или две: казалось, даже сквозь маску было видно, как у него вспыхнуло лицо, хотя, кроме нас двоих, никто, разумеется, не знал, что человек, задающий вопросы прорицателю, и есть сам граф де Сент-Алир.

Непонятно было, то ли он раздумывает, о чем бы еще спросить чародея, то ли уже раскаивается, что позволил втянуть себя в беседу. Если мои догадки были верны, то маркиз оказал ему услугу, слегка коснувшись рукава и прошептав:

— Взгляните-ка направо; видите, кто там идет?

Я посмотрел по направлению, указанному маркизом, и увидел высокого, худощавого человека, приближавшегося гордой поступью. Маски у него не было. Большое бледное лицо пересекал глубокий сабельный шрам. В мундире капрала императорской гвардии, с подвязанной левой рукой, должной изображать отнятую руку; пустой рукав подколот к груди, к нам шел полковник Гальярд. Совсем не маскарадный пластырь, налепленный поперек брови и виска, прикрывал то место, где оставила отметину моя трость. Со временем, впрочем, новообретенный рубец грозил затеряться среди старых, полученных в бесчисленных войнах и сражениях.

Глава тринадцатая

ПРОРИЦАТЕЛЬ РАЗГОВАРИВАЕТ СО МНОЙ

Забыв на мгновение, что моя маска непроницаема для взора старого вояки, я готовился к схватке. К счастью, замешательство кончилось так же стремительно, как и возникло; однако граф благоразумно попятился назад, когда бравый капрал — надо заметить, что Гальярд и в более скромном звании сохранял непомерную самоуверенность настоящего драгунского полковника, — в своем синем мундире, белых лосинах и начищенных до блеска ботфортах подошел к нам совсем близко. Его дважды уже чуть было не вывели за громогласное восхваление подвигов императора; едва разняли его рукопашную дуэль с прусским гусаром. По правде говоря, он бы не преминул отличиться в какой-нибудь кровопролитной схватке, если бы не помнил цели своего прихода на бал — свидание с богатой вдовой, на сердце которой, как он полагал, его облик производил благоприятное впечатление. Ранний уход с праздника, которому он служил немалым украшением, да еще в сопровождении пары жандармов, никак не мог подвинуть его к объекту страсти.

— Денег? Золота? Ба! Какие деньги мог скопить раненый солдат? С одною рукой, которая сжимает саблю, разве остается хоть палец свободным, чтобы сгребать добычу с поверженного врага?

— Не нужно золота, — сказал медиум. — Рубцы освобождают его от платы.

— Браво, оракул, брависсимо! Это по-свойски. Прикажешь без всяких околичностей приступить к вопросам?

И не дожидаясь ответа, он начал вопрошать громовым голосом.

После пяти или шести вопросов он произнес:

— За кем я охочусь сейчас?

— За двумя.

— Ага! Прекрасно, кто же они?

— Англичанин, который убьет тебя, если ты настигнешь его, и вдова-француженка, которая просочится сквозь твои объятия.

— Ты пользуешься тем, что твоя одежда ограждает тебя. Дьявол с тобой, почему я охочусь за ними?

— Вдова ранила тебе сердце, англичанин — голову. Они оба не под силу тебе: берегись, как бы твоя погоня не соединила их.

— Тьфу! Как же такое может случиться?

— Англичанин заступается за дам. Доказательство тому он вбил тебе в голову. Стоит вдове увидеть его, и она сделается его женой. Капралу придется долго дожидаться полковничьего чина; вдова призадумается, а между тем англичанин-то молод.

— Я ему покажу! — ухмыльнулся полковник, прибавив крепкое словцо, потом спросил более осторожно: — Где она?

— Достаточно близко, чтобы оскорбиться твоим невниманием.

— Черт! Ты прав, оракул. Тысячу раз спасибо. Прощай!

Вытянув шею, полковник в маскарадном костюме капрала наполеоновской гвардии устремился прочь от прорицателя.

Я пытался рассмотреть человека, сидевшего в паланкине. Лишь раз я имел возможность всмотреться в него пристальнее. Он представлял собой странное зрелище. Одет он был, как уже сказано, в богато украшенный китайский костюм. На вид он значительно превосходил размерами стоявшего рядом медиума. Черты лица показались мне крупными и грубыми; голова была наклонена вперед, глаза закрыты, и подбородок покоился на груди, запахнутой подбитым мехом халатом. Выражение лица носило отпечаток апатии. Общий характер и поза словно были преувеличенным повторением неподвижности того из китайцев, который общался с шумным внешним миром. Кожа сидевшего в паланкине была неприятного багрового оттенка; но я приписал этот эффект свету от красных шелковых занавесок. Все это в одно мгновение бросилось мне в глаза, для долгого созерцания не было времени. Передо мной освободилось место, и маркиз шепнул:

— Подойдите, мой друг.

Я последовал его совету. Приблизившись к медиуму с черным жезлом в руке, я оглянулся через плечо посмотреть, далеко ли от меня граф. Он уже успел отойти в сторону: по-видимому, его любопытство было удовлетворено. Маркиз тоже охладел к прорицаниям, потому что они разговаривали между собой о чем-то постороннем.

Я успокоился; оракул очень нескромно и неожиданно выдавал чужие тайны, а некоторые из моих едва ли понравились бы графу.

С минуту я собирался с мыслями. Хотелось испытать оракула. Человек англиканского вероисповедания был тогда порядочной диковинкой в Париже.

— Какой я веры? — спросил я.

— Твое вероисповедание — прекрасная ересь, — мгновенно отозвался оракул.

— Ее название?

— Любовь.

— В таком случае надо полагать, я многоверец, потому что люблю очень многих.

— Ты любишь одну.

— Ну, хватит шуток, — оборвал я, чтобы немного отвести разговор от жгучих вопросов. — Заучивал ли я когда-нибудь наизусть символ моей веры?

— Да.

— Ты можешь повторить его?

— Подойди.

Я подошел ближе. Чародей задернул занавеску паланкина и шепотом медленно и Отчетливо произнес знакомые мне слова:

«Быть может, мы больше никогда не увидимся. О, если бы я могла забыть вас! Уходите… прощайте, ради Бога, уходите!»

Я окаменел. Эти же слова мне шепнула графиня, уезжая.

Бог мой! Что за сумасшествие? Кроме меня и той, которая их произнесла, никто не мог слышать этих слов. Я взглянул в бесстрастное лицо медиума с черным жезлом в руке. В нем не было и тени признака, что ему известно о смысле произнесенного.

— Чего я желаю больше всего? — спросил я, почти не сознавая, что говорю.

— Рая.

— Что же мне мешает проникнуть в него?

— Черная вуаль.

Чем дальше, тем лучше! Ответы выдавали подробное знакомство с моим маленьким романом, о котором не догадывался даже маркиз! И самого меня, под маской, в маскарадном костюме, не узнал бы, пожалуй, и родной брат!

— Ты говоришь, что я люблю одну. Отвечают ли на мою любовь? — спросил я.

— Испытай.

Я понизил голос и встал совсем близко к смуглолицему чародею, чтобы ему не приходилось отвечать громко.

— Меня кто-то любит?

— Тайно.

— Сильно или нет?

— Сердечно.

— Долго ли продлится эта любовь?

— Пока не опадут листья розы.

Роза! Новый намек!

— А там мрак! — вздохнул я. — Недолго осталось наслаждаться мне светом…

— Светом синих глаз.

Любовь если и не составляет вероисповедания, как утверждал оракул, тем не менее располагает к суеверию. Ничто не возбуждает сильнее воображения. Горячие чувства способны омрачить рассудок, и человек становится легковерен, как малое дитя.

Когда бы дело не касалось моей персоны, я от души бы посмеялся, однако теперь этот вздор изрядно подействовал мне на нервы. Я воспылал любовным жаром; рассудок помутился настолько, что даже пустые слова имели влияние на мои поступки и действия.

Исполнитель удивительного фокуса — если это был фокус — указал мне своим черным жезлом, чтобы я отошел. Я попятился, не сводя глаз с паланкина, облеченного теперь в моем воображении мглою таинственности. Пока я отступал в круг зрителей, чародей вдруг повелительно поднял руку, давая знак китайцу, шедшему впереди.

Тот с силой ударил своим золотым жезлом об пол и провозгласил резким голосом:

— Великий Конфуций будет молчать в продолжение часа.

Носильщики с громким стуком опустили решетчатые ставни из бамбука на окна и укрепили их внизу, а чародей в высокой шапке и с черной бородой начал какой-то восточный танец. Двое китайцев с золотыми жезлами присоединились к нему, после чего носильщики составили с ними хоровод, центром которого был паланкин.

Вначале характер танца отличался торжественностью, но постепенно ускорялся темп, движения становились порывистее, стремительнее по мере того, как ускоряли вращение танцоры, под конец закружившиеся с быстротой мельничного колеса. Под дружные рукоплескания и удивленные возгласы эти необычные лицедеи смешались с толпой, и представление кончилось, по крайней мере на время.

Маркиз д’Армонвиль стоял неподалеку, опустив глаза, и, судя по всему, пребывал в задумчивости. Я подошел к нему.

— Граф ушел отыскивать жену, — сказал он. — Какая жалость, что ее не было здесь, чтобы поговорить с оракулом. Интересно было бы посмотреть на графа, я думаю. Не пойти ли нам следом за ним? Я просил у него позволения представить вас графине.

С бьющимся сердцем я последовал за маркизом.

Глава четырнадцатая

МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ ЛАВАЛЬЕР

Мы с маркизом проходили залу за залой. Непросто было найти кого-либо в такой толпе.

— Постойте здесь, — вдруг проговорил маркиз, — я придумал, как нам его найти. Может быть, ревность подсказала ему, что ничего хорошего не предвидится, если он представит вас своей жене. Лучше мне переговорить с ним, потому как вы, кажется, сгораете от желания быть представленным.

Разговор происходил в комнате, которая теперь называется «залой Аполлона». Даже живопись на стенах сохранилась у меня в памяти: в этот вечер здесь было суждено произойти моему романтическому приключению.

Я опустился на диван и осмотрелся. Кроме меня, в обширной зале с позолоченной мебелью находилось еще человека четыре. Все весело беседовали между собой, за исключением одного лица — молодой женщины, сидевшей поблизости от меня. Нас разделяло расстояние не более двух футов. Дама, по всей видимости, пребывала в глубокой задумчивости. Нельзя было вообразить картины грациознее. На ней был костюм, в котором на портрете Колиньяна изображена фаворитка Людовика XIV мадемуазель де Лавальер. Костюм, как известно, не только богат, но и изящен. Волосы покрывала пудра, однако легко можно было различить, что от природы они темно-каштановые. Хорошенькие ножки выглядывали из-под платья, тонкие кисти рук были сложены на коленях.

Было досадно, что незнакомка не снимает маски, как это делали многие.

Мне почему-то казалось, что она должна быть еще прелестнее, чем ее наряд. Пользуясь свободой маскарада, этого маленького мирка, в котором невозможно отличить друга от недруга иначе, как по голосу или намеку, я заговорил с соседкой.

— Меня нелегко обмануть, прекрасная маска, — начал я.

— Тем лучше для вас, — равнодушно ответила маска.

— Я хотел сказать, — продолжал я, решившись во что бы то ни стало заинтриговать незнакомку, — что красота такой дар, который трудно укрыть от постороннего взгляда.

— Вы так думаете? — возразила она прежним приятным и равнодушным голосом.

— Костюм красавицы Лавальер украшает стан пленительнее ее. К сожалению, маска скрывает лицо, но я все же догадываюсь, кто находится под нею. Красота подобна драгоценному камню из арабских сказок; его присутствие выдает сияние, проникающее сквозь самые надежные запоры.

— Мне довелось слышать эту сказку, — сказала незнакомка. — Сияние заметно лишь в темноте, но не при солнечном свете. Неужели здесь так мало блеска и огней, что жалкий светлячок может приковывать чьи-то взоры? Я думала, что в такой лучезарной атмосфере вас может интересовать только графиня.

Ох, час от часу не легче! Что прикажете отвечать? Эта маска, пожалуй, не прочь уколоть, если представится возможность. Говорят, среди дам хоть отбавляй таких охотниц. Что, если она близкая приятельница графини де Сент-Алир? Памятуя об этом, я осторожно осведомился:

— Какая графиня?

— Если вам известно, кто я, для вас не составит труда назвать ее имя. Разве она не красавица?

— Увы, графинь много. Как я могу отвечать?

— Кто знает меня, знает и моих друзей. Следовательно, вы не знаете меня.

— Это жестоко. Не думаю, чтобы я ошибался.

— Кто был рядом с вами сейчас?

— Мой хороший знакомый.

— Мне показалось, что где-то я видела его. Он не маркиз?

Я смутился от такого прямого вопроса.

— Здесь столько людей, встретишь одного, другого…

— Ваша скрытность, домино, не вызывает во мне расположения.

— Вы презирали бы меня, маска, если бы я выдал доверенную мне тайну.

— Однако вам не обмануть меня, подражая дипломатическим уловкам вашего друга. Вся ваша дипломатия не что иное, как обман и подлость. Вы думаете, что я не узнала того господина в черном домино с белым крестиком на плече? Маркизу д’Армонвилю не поможет никакая маскировка, так он известен. Видите, сколь бесполезны оказались все ваши хитрости?

— На ваши слова я не вправе отвечать ни да, ни нет.

— И ни к чему. Однако вы пытались оскорбить женщину!

— Я не способен на это.

— Вы притворились, будто знакомы со мной, но ведь это не так, и мы оба прекрасно об этом знаем. Из прихоти или от скуки вам захотелось развеяться беседой не с дамой, а с маской. Вы восхищались и делали вид, что принимаете меня за другую. Осталась ли еще истина на земле!

— Вы составили обо мне ошибочное мнение, мадемуазель, — сказал я, отбрасывая маскарадный тон.

— А вы обо мне; вы нашли, что я не так глупа, как вы полагали. Мне очень хорошо известно, кого вы намеревались развлекать комплиментами и сентиментальными декламациями.

— Кого же? — взмолился я.

— Я скажу это при одном условии.

— Каком?

— Вы должны открыться мне, если я угадаю верно.

— Если бы это касалось только меня, но речь идет о чести совершенно посторонней дамы.

— Хорошо, я не буду настаивать, но когда я назову ее имя, вы должны дать слово, что подтвердите, права я или нет.

— Мне обязательно давать обещание?

— Разумеется, нет. Никто вас не принуждает, однако лишь на таком условии я согласна продолжать разговор.

Мои колебания заглушила спасительная мысль. С какой стати незнакомка могла угадать верно? Едва ли графиня доверила кому-нибудь тайну своего романтического приключения. К тому же как маска в костюме Лавальер могла знать наверняка, кто сидит перед ней в домино?

— Я согласен, — сказал я вслух. — Даю слово.

— Поклянитесь честью.

— Извольте, клянусь честью.

— Эта дама — графиня де Сент-Алир.

Я был поражен, но, помня данное слово, произнес:

— Да, сегодня вечером я желал быть представленным графине, однако, клянусь честью, она даже не подозревает о моем намерении. Вероятно, она уже забыла о существовании своего покорного слуги, который имел счастье оказать ей и графу незначительную услугу.

— Свет не так бездушен и неблагодарен, как вы полагаете. Могу заверить вас, что графиня де Сент-Алир не забывает оказанных ей услуг. Ее несчастное положение не позволяет, однако, открытого изъявления чувств.

— Она несчастна! Я подозревал это. Однако ваши слова не более чем лестная моему самолюбию мечта.

— Ведь я говорила вам, что я дружна с графиней. Нельзя же мне не знать ее характера. К тому же почему не допустить полной откровенности между нами? Может быть, мне многое известно о той небольшой услуге, которую вы считаете давно изглаженной из ее памяти.

Я был сильно заинтригован. Прелесть двойного ухаживания разом померкла, когда во мне заговорило тщеславие, вызванное участием романтической незнакомки из «Прекрасной звезды». Образ несравненной графини мгновенно вытеснил ее хорошенькую заместительницу, сидевшую передо мной в костюме Лавальер. Чего бы я не отдал, чтобы услышать торжественное заверение, что графиня помнит отважного защитника, ради нее бросившегося с одной тростью на саблю безумного драгуна и вышедшего победителем из боя.

— В чем причина несчастья графини? — начал я.

— Их много. Она замужем за ревнивцем и деспотом. Разве этого недостаточно? Даже когда она избавлена от его присутствия, ее тяготит одиночество.

— Но ведь у нее есть подруга, — заметил я.

— Вы полагаете, этого достаточно? Подруге можно только приоткрыть сердце.

— Найдется ли в нем место для другого?

— Попытайтесь.

— Каким же путем?

— Она сама вам укажет.

— Как?

Маска ответила вопросом:

— Вы остановились в одной из версальских гостиниц?

— Нет, я не нашел свободных комнат, друзья помогли мне устроиться в гостинице «Летучий дракон» поблизости от Карского замка.

— Очень хорошо. Конечно, излишне спрашивать, достанет ли у вас отваги на небольшое приключение. Ни к чему также и удостоверяться в том, что вы человек благородный. Женщина может без опасения довериться вашей чести. Очень немногие достойны такого свидания, которое я собираюсь устроить для вас. Вы встретитесь с графиней в два часа ночи в Карском парке. Какую комнату вы занимаете в «Летучем драконе»?

Смелость и решительность этой, девушки изумляли меня. Не обманывает ли она меня?

— Правый угол в фасаде, обращенном к замку. Первый этаж, два окна.

— Отлично. Должно быть, вы заметили в парке возле ограды небольшую рощицу лип и каштанов? Среди буков и вековых дубов они словно светлый островок. Возвращайтесь в гостиницу, переоденьтесь и, сохраняя в величайшей тайне, куда и зачем уходите, перелезьте стену, которой окружен парк, разумеется так, чтобы этого никто не заметил. В парке найдите рощицу, о которой я говорила; там вы встретитесь с графиней. Она рассчитывает на вашу скромность, месье.

Невозможно описать чувства, с которыми я слушал незнакомку. К изумлению примешивалось сомнение; просто не верилось в такую заманчивую возможность.

— Если бы смел, я поверить, что такое счастье ожидает меня на самом деле, я не знал бы, как и благодарить вас. Но смею ли я верить, что ваши слова не вызваны одним лишь сочувствием и что графиня де Сент-Алир расположена оказать мне такую честь?

— Итак, вы предполагаете, что я лживо утверждаю, будто посвящена в тайну, которую вы до сих пор считали никому не известной, кроме вас и графини, и жестоко играю вашими чувствами? Призываю в свидетели поблекшую сестру этого цветка! — она коснулась двумя пальчиками поникшего бутона белой розы, приютившегося в ее букете. — Клянусь собственною счастливой звездой и… можно сказать, «Прекрасной звездой». Довольно ли клятв?

— Довольно ли? — повторил я, — более чем довольно. Благодарю тысячу раз!

— Если я пользуюсь доверием графини в такой степени, то должна быть ее подругой; если же я дружна с ней, могу ли я злоупотреблять дорогим для меня именем? И все только для того, чтобы обмануть незнакомого иностранца!

— Простите меня. Для меня бесценна надежда увидеться и говорить с графиней. Неудивительно, что я усомнился. Но вы разубедили и, надеюсь, простили меня.

— В два часа ночи будьте в указанном месте.

— Обязательно.

— Опасность не устрашит вас, я знаю. Не трудитесь убеждать меня, вы уже доказали свою отвагу.

— Ради прекрасных глаз графини я преодолею любую опасность.

— Не сомневаюсь. Не лучше ли вам теперь пойти отыскивать вашего приятеля?

— Я обещал дожидаться здесь его возвращения. Граф де Сент-Алир собирался представить меня графине.

— И вы ему поверили? Наивный!

— Почему?

— Потому что он хитер и ревнив. Он никогда в жизни не представит вас своей жене. Сейчас он вернется и скажет; что не смог отыскать ее и представит вас в другой раз.

— Кажется, он идет сюда с моим другом. Дамы с ними действительно нет.

— Я вас предупреждала. Долго бы вам пришлось дожидаться встречи, если бы она зависела только от него. Между тем вам будет лучше сделать вид, что мы не знакомы; если он приметит нас вместе, то наверняка заподозрит, что мы беседовали о его жене. Это лишь распалит его подозрительность.

Поблагодарив неизвестную доброжелательницу, я удалился на несколько шагов и ловким маневром зашел во фланг графу.

Я улыбнулся под маской, когда граф принялся уверять меня, что герцогиня д’Аржансак переменила место и увела графиню с собой, но что он надеется в самом скором времени познакомить меня со своей женой.

От компании маркиза я постарался уклониться, ибо страх как боялся, чтобы он не вздумал провожать меня до дома. Мне совсем не хотелось прибегать к предлогам и надуманным объяснениям.

Поспешно замешавшись в толпу, я направился с максимально возможной в такой тесноте быстротой к зеркальной галерее, которая находилась в направлении диаметрально противоположном тому, куда, как я видел, пошли граф и мой приятель маркиз.

Глава пятнадцатая

СТРАННАЯ ИСТОРИЯ О «ЛЕТУЧЕМ ДРАКОНЕ»

В ту эпоху во Франции подобные празднества не затягивались допоздна, как это принято теперь у нас в Англии. Я взглянул на часы. Было далеко за полночь.

Вечер стоял тихий и теплый; в великолепной анфиладе зал, несмотря на их обширность, было душно, духоту эту в особенности тяжело было переносить под маской; сказывались и невозможная давка, и множество свечей. Видя, что так поступают и другие, кто, подобно мне, не опасается быть узнанным, я снял маску. Едва я успел это сделать и перевести дыхание, как услыхал знакомый голос, который окликнул меня по-английски. Оказалось, меня звал мой приятель Том Вестлейк, драгунский офицер. Он тоже стащил маску с раскрасневшегося лица. Это был один из героев Ватерлоо, слава о которых гремела по всему свету, и перед которыми благоговел весь мир, за исключением, разумеется, Франции. За Томом водился всего один серьезный недостаток — он имел скверную привычку шампанским утолять жажду, которая делалась у него неутолимой на балах, празднествах и музыкальных вечерах — словом, везде, где шампанское разносили бесплатно. Когда он представлял меня своему другу Карманьяку, я заметил, что язык у него ворочается не совсем свободно. Карманьяк был невысокого роста, худощав и прям как палка. Роговые очки на мясистом носу оттеняли розовую, точно колено младенца, лысину. Сохраняя серьезное выражение лица, он периодически доставал резную табакерку и пытался угостить меня щепоткой нюхательного табаку. Как я узнал позднее, он работал в полицейском управлении.

Том выказывал поползновения балагурить и делать хитрые намеки, но в его нынешнем состоянии они были уж чересчур темны. Он то и дело приподнимал брови и как-то странно поджимал губы, обмахиваясь маскарадной маской, как веером.

После непродолжительной беседы в таком непритязательном вкусе, я, к радости своей, заметил, что он предпочел роль молчаливого слушателя, пока мы с Карманьяком разговаривали между собой. Опустившись с чрезвычайной осторожностью и колебаниями возле нас, Том с видимым усилием держал глаза открытыми.

— Вы говорили, что остановились в гостинице «Летучий дракон» в полумиле отсюда, — обратился ко мне Карманьяк. — Когда я служил в другом полицейском управлении, года четыре назад, в этой гостинице произошли два престранных случая. Состоятельный эмигрант, которому император позволил вернуться во Францию, исчез бесследно, остановившись в ней. Таким же загадочным было исчезновение русского путешественника, человека богатого и знатного. Он словно испарился в воздухе.

— Мой камердинер рассказывал мне нечто непостижимое. Насколько я помню, речь шла об одних и тех же лицах — о возвратившемся эмигранте и русском вельможе. Но он наговорил мне таких несуразиц, что, признаться, я не поверил ни единому его слову.

— Ничего сверхъестественного в этих исчезновениях не было, однако случаи не поддаются простому объяснению. Различные предположения ни на йоту не приблизили нас к разрешению этой загадки; обстоятельства до сих пор покрыты мраком.

— Позвольте узнать, в чем заключались ваши предположения. Мне кажется, я имею на это право в связи со своим нынешним местопребыванием. Вы не подозреваете, надеюсь, содержателя гостиницы?

— О нет! С тех пор гостиница не раз переходила из рук в руки. Да и злосчастная участь постигала жильцов только в одной комнате.

— Вы можете описать ее?

— Конечно. Обширное помещение на первом этаже, с огромной кроватью, стены обиты деревянными панелями. Окна расположены в правом углу на заднем фасаде дома, обращенном к Карскому парку.

— Это комната, которую я занимаю! — вскричал я, сильно заинтересованный и, не скрою, охваченный недобрым предчувствием. — Так вы говорите, все, кто в ней жил, умерли или были похищены?

— Нет, не умерли, а просто исчезли самым непостижимым образом. Мне известны все подробности, потому что на меня было возложено предварительное дознание по первому делу. Я сам допрашивал свидетелей. По второму делу, хотя я личного участия не принимал, бумаги проходили через мои руки, и я диктовал официальное уведомление родственникам исчезнувшего. По их настоянию было произведено следствие, но оно ни к чему не привело. Спустя два года мы получили от них последнее извещение, что исчезнувший никогда больше не появлялся.

Он понюхал табаку и пристально посмотрел мне в глаза.

— Никто не слышал о дальнейшей судьбе обоих. Попытаюсь рассказать, что нам удалось выяснить за это время. Французский дворянин, кавалер Шато-Бласмар, в отличие от прочих эмигрантов своевременно принял меры и продал большую часть владений до революции. Из Франции он уехал со значительным капиталом и по возвращении привез с собой около полумиллиона франков, которые по большей части поместил в биржевые акции и фонды. На суммы еще более значительные у него имелись вложения в австрийском и других банках. Позвольте заметить, человек он был не бедный, следовательно, нельзя предположить, чтобы он внезапно лишился средств и был вынужден скрываться от кредиторов. Не так ли?

Я согласно кивнул.

— Сравнительно со своими доходами месье Шато-Бласмар жил скромно. У него была приличная вилла в Париже, и первое время он целиком посвятил театрам, обществу и другим безобидным развлечениям. Азартных игр избегал. Хотя ему было за сорок, он имел привычку держаться так, словно лет на двадцать был моложе. Своего рода нерастраченное в юности тщеславие. Впрочем, во всех остальных отношениях человек он был вежливый и кроткий, никого не тревожил и едва ли мог нажить себе врагов.

— Вы все же думаете, что его похитили?

— Нет. Конечно нет. В начале лета 1811 года он испросил позволения снять копию с одной из картин в этом дворце и на время поселился в Версале. Работа шла медленно. Спустя несколько недель он перебрался ради разнообразия из Версаля в гостиницу «Летучий дракон» и сам выбрал себе комнату, которая теперь случайно досталась вам. С этой поры он меньше занимался живописью, почти перестал ездить к себе в Париж. Однажды вечером он позвал хозяина гостиницы и объявил ему, что уезжает на пару дней по неотложному делу, что слугу своего он берет с собой, но комната в «Летучем драконе» остается за ним на время его непродолжительного отсутствия. Кое-что из одежды он оставил, но прихватил с собой целый чемодан белья, туалетный ящик и все такое. Слуга его вскочил на запятки кареты, и Шато-Бласмар укатил в Париж. Вы следите за подробностями?

— Я весь внимание, месье Карманьяк.

— Превосходно-с. Когда они стали приближаться к дому, где он жил в Париже, кавалер вдруг остановил карету и сказал камердинеру, что передумал и намерен переночевать в другом месте. Очень важное дело требует его присутствия на севере Франции, неподалеку от Руана, так что он должен отправиться в путь до рассвета. Возвратиться он обещал недели через две. Подозвав фиакр, он взял в руку небольшой кожаный мешок, в котором, по уверению камердинера, не уместилось бы более одного сюртука и пары рубашек; но тяжел он был, словно полный камней, — это слуга мог засвидетельствовать, потому что держал его, пока кавалер доставал свой кошелек и отсчитывал ему тридцать шесть луидоров, в которых он должен был отчитаться по его возвращении. Отправив камердинера домой, он с упомянутым мешком сел в фиакр и уехал. До этих пор, как видите, дело совершенно ясно.

— Вполне.

— Теперь начинается таинственное, — продолжал Карманьяк. — С этой минуты кавалера Шато-Бласмара никто больше не видел — ни знакомые, ни посторонние. Нам удалось узнать, что накануне исчезновения маклер по его распоряжению продал все денежные бумаги и обратил их в звонкую монету. Причина, которую он открыл маклеру, согласовывалась с его словами слуге. Он заявил, что едет на север Франции расплатиться с некоторыми долгами и сам в точности не знает, сколько на это уйдет денег. Мешок, который своей тяжестью озадачил камердинера, по всей видимости, содержал большую сумму золотом. Не угодно ли попробовать моего табаку?

Он вежливо поднес мне открытую табакерку. Я взял из нее щепотку.

— Когда началось следствие, была предложена премия за всякое сведение, которое пролило бы свет на это темное дело. Объявлением в газете вызывали «извозчика, нанятого в ночь на такое-то число, около половины одиннадцатого, мужчиною с черным кожаным мешком в руке, который вышел из собственного экипажа и отдал своему слуге деньги, пересчитав их дважды». Явилось человек полтораста извозчиков, но ни один из них не оказался тем, кого искали. Тем не менее любопытное свидетельство пришло из совершенно неожиданных источников. Боже, как этот Арлекин грохочет своей саблей!

— Невыносимо!

Арлекин вскоре удалился, и Карманьяк продолжал:

— Показания дал мальчик лет двенадцати, который знал в лицо кавалера, так как часто выполнял его поручения. В ту ночь его мать внезапно заболела, и его послали в первом часу — заметьте, ночь была лунная, месяц светил ярко — к повивальной бабке, жившей на расстоянии сотни ярдов от «Летучего дракона». Чтобы пройти к ней, нужно было обогнуть Карский парк в самом глухом месте. Дорога лежала мимо старого кладбища и отделялась от него низенькой каменной стеной да двумя-тремя огромными деревьями. Мальчик немного трусил, приближаясь к кладбищу, когда в ясном лунном свете он отчетливо увидел кавалера Шато-Бласмара. С довольно жалким видом он сидел на краю надгробья; возле него лежал пистолет, другой он заряжал. Не сводя глаз с кавалера, мальчик осторожно подкрался к ограде. Одежда Бласмара отличалась от той, что он носил обыкновенно, но свидетель клялся, что ошибиться не мог. Лицо сидевшего было серьезно, даже мрачно, и мальчик узнал его. Таким образом, он был последним, кто видел месье Бласмара живым или мертвым.

С той поры о нем никаких известий; в окрестностях Руана он не показывался. Не обнаружилось никаких обстоятельств его смерти, не было и доказательств, что он жив.

— Весьма необычный случай, — заметил я и готовился задать вопрос-другой, когда Том Вестлейк, который отлучался куда-то, неожиданно вернулся почти протрезвевший и уже нисколько не заспанный.

— Нам пора идти, — прервал он нашу беседу, — уже поздно. Извините, Бекет, нас ждут неотложные дела.

— Очень жаль, что у меня нет времени рассказать вам случай с другим жильцом вашей комнаты, — сочувственно улыбнулся Карманьяк. — Тот случай таинственнее и ужаснее; он произошел осенью того же года.

— Приглашаю вас обоих завтра на обед в «Летучий дракон».

Я взял с них слово, пока мы шли по Зеркальной галерее.

— Глядите-ка! — воскликнул Вестлейк. — Черт побери! Китайцы бросили без присмотра свою пагоду или паланкин! Не понимаю, как они так ловко гадают. Джек Найфлз, которого я повстречал сегодня, говорит, что на самом деле это цыгане. Однако, куда же они запропастились? Пойду-ка взгляну на ихнего прорицателя.

Он подергал наружную решетку из бамбука, устроенную наподобие венецианских решетчатых ставен (красные занавески оставались внутри), но решетка не поддавалась, и Том мог только заглянуть в узкую щелку.

Вернувшись к нам, он объявил:

— Старого болвана не разглядишь, так там темно. Весь в золоте, и шляпа на нем вышитая, как у мандарина. Спит как убитый, да воняет, хоть нос затыкай! Стоит пойти понюхать, чтоб было потом что рассказать. Тьфу! Проклятье, ну и благовоние, прости Господи! Тьфу!

Не находя предложение заманчивым, мы понемногу продвигались к двери. Наконец я простился с друзьями, напомнив им о данном слове, добрался до своей кареты и, не торопясь, покатил к «Летучему дракону» вдоль уединенной дороги, обсаженной вековыми деревьями и озаряемой нежным лунным светом.

Сколько разных событий произошло в последние два часа! Какое удивительное разнообразие странных и ярких образов заполнило этот короткий отрезок времени моей жизни! Сколь заманчивое приключение ждало меня!

Как резко отличалось безмолвное уединение дороги, залитой лунным сиянием, от блистательного вихря красок, звуков музыки и потоков огней, бриллиантов, цветов, из которого я только что вырвался!

Зрелище спокойной природы охлаждает и успокаивает пылкие страсти. Безрассудность и необычность предстоящего приключения внушили мне минутное раскаяние, которое недобрым предчувствием шевельнулось в моем сердце. Дорого я бы дал, чтобы никогда не входить в лабиринт, ведущий неизвестно куда. Однако поздно было размышлять об этом теперь, хотя горечь уже проникала в чашу наслаждений, и в душе угнездилось смутное ощущение какой-то тревоги. Признаться в своих сомнениях было бы постыдно, и даже добродушнейший Том Вестлейк осыпал бы меня градом насмешек, открой я перед ним свою тайну. Скрепя сердце, я прогнал прочь сомнения.

Глава шестнадцатая

КАРСКИЙ ПАРК

В такой день нечего было опасаться, чтобы гостиницу заперли раньше четырех утра. В «Летучем драконе» проживало много слуг, господа которых лишь с рассветом уедут с маскарада, и естественно, ни один из них не мог уехать раньше своих господ.

Итак, я знал, что времени у меня будет достаточно для моей вылазки и я не возбужу любопытства, даже вернувшись, когда дверь будет заперта.

Карета остановилась в аллее под вывеской «Летучего дракона», в полосе света, тянувшейся от дверей подъезда.

Отпустив экипаж, я взбежал по широкой лестнице с маской в руке и развевающимся на моих плечах домино и вошел в отведенный мне номер. Мрачные панели, огромная кровать и черные портьеры делали мрак, царивший в нем, еще темнее. Косое пятно лунного света падало на пол от окна; я облокотился о подоконник и выглянул в залитый серебристыми лучами парк. Карский замок со множеством труб и башенок с заостренными крышами черным силуэтом возвышался на светло-сером фоне неба. Ближе, между моим окном и крепостной стеной, с левой стороны я различил рощицу каштанов и лип, которую маска назначила в эту ночь местом свидания с прекрасной графиней.

Я точно измерил глазом положение этой группы деревьев, листва которых слегка поблескивала, отражая лучи месяца.

Можно представить, с каким любопытством я смотрел на место моего предстоящего приключения. Однако время летело, и час был близок. Я швырнул домино на диван и отыскал на ощупь сапоги, чтобы переобуть пару бальных туфель с микроскопической толщины подошвой. Затем я надел шляпу и вооружился парой заряженных пистолетов, ибо мне советовали не расставаться с этими надежными товарищами при том хаосе, который продолжал царить во французском обществе: на каждом шагу путешественник рисковал наткнуться на шайки сбежавших из армии солдат, порой настоящих разбойников. После таких приготовлений — сознаться стыдно, а утаить грешно — я взял маленькое зеркальце и подошел с ним к окну, посмотреть, каков я при лунном свете. Отражением я остался доволен, поставил зеркало обратно и сбежал вниз по лестнице.

В прихожей я столкнулся с Сент-Клером.

— Я собираюсь прогуляться перед сном, — сказал я ему, — минут десять, не больше. Не вздумай ложиться, пока я не вернусь. Если погода будет хорошей, я погуляю подольше.

Итак, я сошел по ступеням, поглядел сначала налево, потом направо, словно в нерешительности, куда повернуть, и двинулся по дороге, глядя то на луну, то на прозрачные белые облака, поднимавшиеся с противоположной стороны, и насвистывая легкий опереточный мотив.

Оставив гостиницу ярдов за двести, я разом прервал это музыкальное упражнение и оглянулся. Зорко осмотрев все протяжение дороги, я не различил ни души, только старинный фасад гостиницы да одинокое окно, скрытое густыми ветвями, в котором теплился тусклый огонек.

Нигде не раздавалось шагов, нигде не было видно признаков человеческого присутствия. Я посмотрел на часы; до назначенного времени оставалось всего восемь минут. В том месте, где я остановился, стена парка была покрыта сетью плюща, сплетающегося наверху густой шапкой.

Плющ давал возможность легко взобраться на стену и отчасти скрывал мою фигуру от постороннего взгляда, если бы кому-то случилось взглянуть в эту сторону. Одна минута, и я перескочил в Карский парк, словно грабитель, вторгшийся в чужие владения.

Прямо передо мной находилась указанная рощица; ее мрачные очертания блестели под луной, напоминая мертвую зелень похоронных венков. С каждым моим шагом деревья, казалось, росли и увеличивались в размерах. Черные тени протянулись к моим ногам, но я решительно шел вперед и был даже рад, когда наконец тень поглотила и скрыла меня. Я очутился под сенью величественных вековых лип и каштанов. Сердце колотилось от ожидания.

Посреди рощицы было открытое пространство, и на нем возвышалось странное сооружение, похожее на род древнегреческого храма или жертвенника со статуей в центре. Мраморные ступени потрескались, белые коринфские колонны угрожающе накренились. Из глубоких щелей выбивались пучки трав, мхом заросли пьедестал и карнизы, между тем как изображение статуи было невозможно разобрать — так над ней потрудились ливни и снег, оставив некое подобие безголовой Венеры Милосской. Напротив ступенек в нескольких шагах бил фонтан, черпавший воду из обширных прудов по ту сторону замка. Неумолчно журчала вода и, преломляя лунные лучи, с плеском падала бриллиантовым дождем посреди глубокого мраморного бассейна. Запустение придавало месту оттенок меланхолической грусти, однако я был так поглощен ожиданием, что наслаждаться картиной упадка не мог. Устремив взор по направлению замка, я ждал появления незнакомки.

Пока я стоял в ожидании, кто-то позвал меня, подойдя сзади. Быстро обернувшись, я с испугом и облегчением увидел перед собой маску в костюме Лавальер.

— Графиня сейчас придет, — сказала она.

Незнакомка стояла на открытом месте, вся залитая лунным сиянием. Трудно вообразить себе фигуру более грациозную и очаровательную: на ней лежала печать изящества, которая в полумраке стала лишь ярче.

— А пока я познакомлю вас с некоторыми особенностями, присущими образу жизни, который вынуждена вести графиня, — продолжала она. — Графиня несчастна; она страдает от неравного брака с ревнивым деспотом, который теперь задумал заставить ее продать свои бриллианты ценой в…

— Тридцать фунтов стерлингов. Я слышал об этом от одного приятеля. Возможно ли мне помочь графине? Только укажите способ, и я буду счастлив сразиться со смертельной опасностью! Могу я оказать ей услугу?

— Если вы пренебрегаете опасностью ради нее; если вы не боитесь, как боится она, законов света; если вы отважный рыцарь, готовый посвятить себя защите несчастной женщины, которая способна отблагодарить вас одной только признательностью, — вы можете помочь ей ценой своей преданности и дружбы.

При этих словах она отвернулась, видимо в слезах.

Я поклялся, что готов быть рабом графини.

— Но вы сказали, что она сейчас будет здесь, — произнес я.

— Если не произойдет ничего непредвиденного. Под зорким присмотром графа де Сент-Алира, который никогда не дремлет, редко удается покинуть дом незамеченной.

— Желала ли она видеть меня? — осведомился я с замиранием сердца.

— Сначала ответьте, действительно ли вы вспоминали ее после приключения в гостинице «Прекрасная звезда»?

— Она не выходит у меня из мыслей. Я день и ночь вижу перед собой ее прекрасные глаза; ее упоительный голос звучит в моих ушах.

— Говорят, что у нас с графиней очень схожи голоса, — заметила незнакомка.

— Правда, но это только сходство.

— О! стало быть, мой голос лучше?

— Извините, этого я не говорил. Ваш голос очень приятен, но кажется немного громче.

— Резче, вы хотите сказать, — возразила маска, сильно раздосадованная.

— Нет, совсем не резче. Ваш голос прекрасен и мягок, но не так нежен, как ее голос.

— Это предубеждение, милорд, и притом несправедливое.

Я только поклонился; противоречить даме я не мог.

— Я вижу, вы смеетесь надо мной. Вы приписываете моим словам тщеславие, потому что я притязаю на небольшое сходство с графиней де Сент-Алир. Ответьте, чем хуже моя рука?

Она сняла перчатку и протянула мне для осмотра свою руку. По-видимому, незнакомка была не на шутку рассержена моим невниманием, однако ее поступок раздражил и меня. Не следует забывать, что во время этого состязания в красоте драгоценные минуты летели и мое свидание грозило закончиться впустую.

— Полагаю, вы согласитесь, что моя рука ничем не уступает в изяществе ее руке?

— Не могу согласиться, — отрезал я решительно. — Без всяких сравнений я могу утверждать, что графиня прелестнейшая женщина, которую мне доводилось видеть.

Маска холодно засмеялась, вздохнула и тихо произнесла:

— Я докажу, что права.

Она сняла маску, и передо мной предстала графиня де Сент-Алир с улыбкой на покрасневшем лице, робкая и пленительная в стеснении.

— Силы небесные! — воскликнул я. — Можно ли быть чудовищно глупее меня? И с вами, графиня, я беседовал во время маскарада!

Я посмотрел на нее с отчаянием. Мягко рассмеявшись, она протянула мне руку. Я поднес ее к губам.

— О! этого вы не должны делать, — спокойно заметила она, — мы еще не настолько знакомы. Хотя вы меня не узнали, я убедилась, что вы рыцарь без страха и упрека и не забыли графиню из «Прекрасной звезды». Если бы вы сдались на требования, заявленные соперничеством мадемуазель де Лавальер, графиня де Сент-Алир утратила бы к вам расположение и не явилась бы на свидание. Теперь я верю, что вы столь же честны, сколь и бесстрашны. Знайте, что я не забыла вас, и если вы готовы жертвовать ради меня жизнью, я скорее согласна подвергнуться риску, чем потерять такого друга. Мне нельзя задерживаться дольше, приходите завтра в четверть двенадцатого. Я буду ждать вас на этом месте, но соблюдайте величайшую осторожность, чтобы никто не заподозрил цели ваших посещений. Вы обязаны сохранить все в тайне ради меня.

Последние слова она произнесла с мольбою.

Я вновь поклялся скорее лечь костьми, чем допустить, чтобы кто-то проник в нашу тайну. Графиня на глазах делалась очаровательнее с каждой минутой. Одновременно росла и моя восторженность.

— Завтра вам предстоит прийти другим путем, — сказала она, — и если наши свидания будут продолжаться, вам каждый раз придется изменять маршрут. По ту сторону замка расположено небольшое кладбище с разрушенной часовней. Окрестные жители боятся проходить мимо после одиннадцати часов. Дорога пустынна, и в ограде есть калитка для входа в парк. Воспользуйтесь ею, и вы окажетесь под прикрытием кустарника не далее как в пятидесяти шагах от нашей беседки.

Разумеется, я обещал в точности исполнять ее инструкции.

— Более года я прожила в мучительной нерешительности, — продолжала свой рассказ графиня. — Наконец я сделала выбор. Жизнь моя протекала в грусти; уединение можно было бы сравнить с монастырским. Мне некому было доверить свои мечты, спросить совета. Не было никого, кто спас бы меня от ужасной судьбы. Но я встретила наконец отважного и решительного друга. Можно ли забыть картину дуэли в прихожей «Прекрасной звезды»? Неужели… вы действительно сохранили белую розу, которую я подарила вам при прощании? Да… вы клянетесь. Напрасно, я верю вам. О, Ричард! Как часто повторяла я в одиночестве ваше имя, которое узнала от слуги. О! Мой Ричард, храбрец, как я люблю тебя!

Я хотел прижать ее к груди — хотел броситься к ее ногам, однако эта очаровательная и, надо сознаться, непоследовательная женщина удержала меня.

— Нет-нет, не следует тратить драгоценные минуты на безумства, — промолвила она. — Поймите мое положение. В браке не существует равнодушия. Не любить мужа значит ненавидеть его. Граф, как бы смешон ни был, страшен в своей ревности. Пожалейте меня и будьте осторожны. С кем бы вы ни разговаривали, делайте вид, будто не имеете ни малейшего понятия об обитателях Карского замка, и если кто-нибудь в вашем присутствии упомянет о графе и графине де Сент-Алир, обязательно скажите, что не встречали их никогда в жизни. Завтра я многое открою вам. Могущественные причины побуждают меня действовать так и откладывать дальнейшие объяснения. Теперь оставьте меня. Идите. Прощайте!

Она повелительным жестом отстранила меня. Я повторил за ней «прощайте» и повиновался.

Наше свидание не продолжалось и десяти минут. Я снова перебрался через стену парка и вернулся в гостиницу еще до закрытия дверей.

До самого утра я так и не сомкнул глаз, ворочаясь в постели в лихорадочном состоянии восторга. Во мраке возникал и ласково манил пленительный образ графини де Сент-Алир; стрекотали сверчки, и их стрекот был увертюрой к свершению моих мечтаний и радужных надежд.

Глава семнадцатая

КТО СИДЕЛ В ПАЛАНКИНЕ

Маркиз навестил меня на следующее утро. Мой поздний завтрак еще стоял на столе.

С порога он заявил, что пришел ко мне с огромною просьбой. Во время разъездов после маскарада что-то повредилось в его карете, и он просил места в моей на случай, если я поеду в Париж. Я намеревался выехать немедленно и был рад его обществу. Маркиз проводил меня до моей гостиницы в Париже и даже поднялся в номер. Я очень удивился, увидев, что кто-то сидит у меня в кресле, спиной к двери, и читает газету. Нежданный гость встал. Это был граф де Сент-Алир собственной персоной, в черном парике, жирные букли которого плотно прилегали к его узкой голове, и в очках с золотой оправой, надетых специально для чтения. Черный шарф, неизменно обмотанный вокруг шеи, был приспущен. Правая рука висела в повязке. Не знаю, действительно ли в его наружности было что-то необычайное в этот день, или на меня повлияло предубеждение после всего услышанного накануне в парке, однако вид графа показался мне отвратительнее, чем когда-либо прежде.

Я еще не настолько зачерствел сердцем, чтобы без всякого замешательства встретить лицом к лицу человека, которого оскорбил или, во всяком случае, собирался оскорбить.

Он улыбнулся.

— Я завернул к вам, месье Бекет, в надежде застать вас, — прокаркал он, словно зловещий ворон, — и замыслил позволить себе, боюсь, слишком большую вольность. Но, вероятно, мой друг маркиз, на которого я также могу рассчитывать, не откажется исполнить эту небольшую услугу.

— С величайшим удовольствием отдаю себя в ваше распоряжение, но не раньше шести часов вечера. Я сию же минуту должен отправиться на встречу, где несколько человек уже ждут меня, и я не вправе изменить своему слову. К сожалению, я не освобожусь раньше шести часов, в этом я уверен.

— Что же мне делать? — вскричал граф. — Всего-то час времени и нужен, чтобы исполнить мою просьбу. Вот незадача!

— С удовольствием исполню, что вам угодно, дорогой граф, — вмешался я.

— Не смею и рассчитывать на вашу доброту, месье Бекет. Само по себе дело несколько мрачновато для такого веселого и общительного человека, как вы. Не угодно ли вам прочесть эту записку, которую я получил сегодня утром?

Бесспорно, записка была самого мрачного характера, В ней говорилось, что тело двоюродного брата графа, некоего господина де Сент-Амана, умершего в своем замке де Клери, отправлено, согласно завещанию, для предания земле на кладбище Пер-Лашез и с разрешения графа де Сент-Алира должно прибыть в принадлежащий ему Карский замок к десяти часам следующего вечера, откуда уже будет перевезено на похоронных дрогах в сопровождении всех членов семейства, которые пожелают принять участие в траурной церемонии.

— Едва ли я виделся с покойным хотя бы пару раз в жизни, — сказал граф, — но как единственный родственник я не мог отказаться, пусть это довольно неприятная обязанность. Теперь мне нужно присутствовать на похоронах, расписываться в книге и соблюсти все формальности.

И снова горе. Надо же было как на грех вывихнуть большой палец на правой руке; я не смогу расписываться еще по крайней мере с неделю. Впрочем, безразлично, кто там распишется, и чье имя будет стоять в книге: мое или ваше. Если вы согласны поехать со мной, то и говорить больше нечего.

Итак, мы уехали вместе. Граф передал мне записку с указанием имени и фамилии покойного, его возраста, болезни, от которой он умер, и обычных подробностей. Кроме того, он вручил мне план с точным обозначением места, где должны были вырыть могилу: между двумя склепами, принадлежащими роду Сент-Аманов. В записке еще сообщалось, что погребальная процессия должна прибыть в половине второго завтрашней ночи. Когда я ознакомился со свалившимся на меня поручением, граф отсчитал мне деньги на погребение с экстренной платой за ночное время. Это было что-то уж слишком много: мне поневоле пришлось спросить, так как все дело висело на мне, на чье имя записать требование на покупку места на кладбище.

— Только не на мое, любезный друг. Мне непременно хотят всучить обязанности душеприказчика, а между тем я еще вчера написал формальный отказ. По закону получается, что если хоронить от своего имени, то уже никак не избавишься от звания душеприказчика. Так что… если вам все равно, не поставите ли вы своего имени?

Я согласился.

Впоследствии будет ясно, почему я вынужден упоминать обо всех этих подробностях.

Граф сидел в карете, нахохлившись и повязав черный шарф до самого носа. Шляпа была надвинута на глаза, и он дремал. В таком положении я застал его, когда вернулся, исполнив поручение.

Париж утратил для меня прежнюю привлекательность. Дело, за которым меня привез граф, я исполнил второпях и не желал ничего иного, как возвратиться в спокойную комнатку в «Летучем драконе», в мрачный Карский парк и снова вкусить бурные радости, вызванные короткими свиданиями с предметом моей безумной страсти.

Меня несколько задержал мой маклер. Как я уже говорил, у меня была значительная сумма, которая лежала в сейфе у банкира, еще не обращенная ни в какие ценные бумаги. Я был совершенно равнодушен к потере процентов нескольких дней, даже и всей суммы, — в сравнении с чувствами, которые во мне будил прелестный образ графини де Сент-Алир. Ее бледная рука манила меня в темную рощицу за фасадом Карского замка, под сень вековых лип и каштанов. Но я сам назначил этот день своему маклеру и был счастлив, когда он посоветовал мне оставить деньги в сейфе еще на несколько дней, так как акции на биржах непременно должны упасть. И это случайное обстоятельство имело прямое влияние на мое дальнейшее приключение.

Когда я вернулся в гостиницу «Летучий дракон», то, к немалому удивлению, застал у себя в номере приглашенных накануне гостей, о которых совсем забыл. В душе я проклинал собственную глупость, но делать было нечего, и после пары слов слугам на кухне закипели приготовления к обеду.

Том Вестлейк был в ударе; почти с порога приступил к какому-то престранному рассказу. Он передал мне, что не только Версаль, но и Париж был потрясен возмутительной, почти святотатственной шуткой, разыгранной на вчерашнем бале-маскараде.

Пагода, как Том называл паланкин, была брошена на том самом месте, Где мы ее видели при выходе. Ни медиум, ни носильщики, сопровождавшие паланкин, больше не появлялись. Когда маскарад закончился и все разъехались, слуги, которые обходили залы, запирая двери и гася свечи, увидали брошенные носилки. Однако решили не трогать их до утра, так как те, кому они принадлежат, вероятно, пришлют за ними.

Никто не явился. Тогда было приказано вынести их. Тяжесть напомнила о находившемся внутри человеке. Дверцы взломали, и можно представить, с каким отвращением обнаружили, что это не живой человек, а труп! Дня три или четыре прошло со смерти толстого китайца в золотой одежде и расписанной шляпе. Одни приняли это за насмешку с целью оскорбить союзников, в честь которых устраивался бал. Другие придерживались мнения, что это просто циничная шутка, которую можно простить, как ни возмутительна она сама по себе; не следует ставить препоны проказам молодости. Были и третьи, но их было немного, которые наивно утверждали, что труп был необходим для представления и все намеки и разоблачения, удивившие стольких людей, просто-напросто результат некромантии.[5]

— Делом занялась полиция, — заметил Карманьяк, — и думаю, через два-три месяца сумасброды будут разысканы и примерно наказаны.

Я вспомнил свой непостижимый разговор с медиумом, которого Карманьяк так бесцеремонно обозвал сумасбродом.

— Шутка преоригинальная, — заметил Вестлейк, — хотя и не совсем опрятная.

— И даже не оригинальная, — возразил Карманьяк. — Почти то же самое было сделано сто лет назад на бале-маскараде в Париже, а негодяи, сыгравшие шутку, так и не отыскались.

Карманьяк, как я узнал впоследствии, говорил правду: среди моего собрания французских мемуаров я нашел описание подобного случая и отметил его карандашом.

Вскоре мой слуга доложил, что обед подан, и мы сели за стол, где мои гости вполне и даже с избытком восполняли недостаток разговорчивости с моей стороны.

Глава восемнадцатая

КЛАДБИЩЕ

Обед оказался превосходен; превосходными были и вина — быть может, получше, чем в некоторых знаменитых парижских гостиницах.

Воздействие плотного обеда располагает к беседе, и мои приятели в полной мере испытали справедливость этого утверждения на собственных желудках. Их словоохотливость избавляла меня от необходимости поддерживать разговор: гости без умолку занимали меня и друг друга разными любопытными историями. Признаюсь, мои мысли в этот момент были далеко, и я почти ничего не слышал из всего, что было сказано, пока речь неожиданно не коснулась предмета, который сильно меня интересовал, не скрою этого.

— Да, — сказал Карманьяк, продолжая разговор, который я пропустил мимо ушей, — кроме случая с русским дворянином, был другой, еще страннее. Я вспомнил его сегодня утром, но имени того, с кем это случилось, никак не могу припомнить. Он тоже занимал эту комнату. Кстати, — смеясь, обратился ко мне Карманьяк; глаза его при этом смотрели серьезно, — не лучше ли вам перейти в другой номер теперь, когда их много освободится? Если, конечно, вы намерены оставаться здесь дольше.

— Благодарю покорно, я этого не сделаю. Я собираюсь переехать вообще в другую гостиницу; к тому же нет ничего легче, как ездить на ночь в Париж. А что касается сегодняшней ночи, если я и рассчитываю провести ее здесь, все-таки я питаю сладостную надежду, что не улетучусь, как мои предшественники. Однако, вы начали рассказывать еще о каком-то случае. Продолжайте, пожалуйста. Но предварительно надо выпить вина.

Карманьяк рассказал прелюбопытную историю.

— Случилось это, — начал он, — насколько я помню, раньше тех двух случаев. Француз — имени его, к сожалению, уже никто не помнит, — сын негоцианта, остановился в гостинице «Летучий дракон» и был помещен в той же роковой комнате — в вашей комнате, мистер Бекет. Он был не молод — лет за сорок, если быть точным, — и далеко не красив. Здешняя прислуга говорила, что безобразнее его нужно было поискать, но и добродушнее существа не бывало на свете. Он играл на скрипке, пел, писал стихи. Образ жизни вел странный, причудливый. Иногда он день-деньской просиживал в своей комнате за письмом, пением и игрою на скрипке, а ночью отправлялся гулять. Такой чудак! Миллионером он не был, но имел скромный доход — полмиллиончика франков с небольшим, понимаете? Он посоветовался с маклером, как бы поместить свой капитал в заграничных фондах, и всю сумму сполна взял у своего банкира. Таково было положение вещей на момент катастрофы.

— Еще вина, месье Карманьяк, — перебил я его.

— Для храбрости перед ночными призраками, — пояснил Вестлейк, наливая себе полный стакан.

— Ну-с, об этих деньгах больше не было слышно, — продолжал Карманьяк. — Об их обладателе я могу доложить следующее. В первый же вечер после этой финансовой операции его вдруг обуяло поэтическое вдохновение; он позвал тогдашнего содержателя гостиницы и заявил ему, что давно замышлял написать эпопею и намерен приступить к делу в эту же ночь, и посему его ни под каким видом не следует тревожить до девяти часов утра. На столе у него горели две восковые свечи, холодный ужин стоял на подносе, портфель с письменным прибором лежал перед ним открытый, а бумаги, с соответствующим запасом перьев и чернил, хватило бы на целую «Илиаду».

Слуга, который в девять часов вечера относил ему чашку кофе, застал его погруженным в работу — «того и гляди, бумага вспыхнет», как он выразился. Занятый своими мыслями, поэт не поднимал головы, но когда слуга вернулся спустя полчаса, то нашел дверь запертой на ключ, а поэт изнутри крикнул, чтобы его не беспокоили.

Слуга ушел. Когда же на следующее утро постучали в дверь, никто не откликнулся. Сквозь замочную скважину были видны горящие свечи; шторы были задернуты, как накануне. Слуга постучал громче и снова без ответа, после чего бросился разыскивать хозяина, чтобы сообщить ему о таком упорном молчании. Заметив, что ключ вынут из замка, хозяин подыскал другой и кое-как открыл дверь. Свечи совсем догорели, но было достаточно светло, чтобы удостовериться, что жильца и след простыл. Постель оставалась непримятой, окна были заперты на задвижку. Выйти поэт мог только через дверь, заперев ее за собой и ключ положив в карман. Но тут возникала новая загадка. В «Летучем драконе» входная дверь закрывалась накрепко ровно в полночь; позже этого часа никто не мог покинуть здание, не спросив ключа от подъезда. Но даже и тогда без помощи слуг дверь пришлось бы оставить открытой.

Случилось так, что спустя немного времени после закрытия дверей, часу в первом, слуга, которого не предупредили, что поэт отдал приказание не тревожить его, увидав свет в замочную скважину, постучался и осведомился, не нужно ли чего-нибудь. Очень недовольный непрошеной услугой, поэт прогнал его, повторив приказание, чтобы никто больше не беспокоил его в эту ночь. Это ничтожное обстоятельство тем не менее доказывало, что жилец находился в своей комнате, когда входную дверь заперли на ключ и на запор. Хозяин держал ключи у себя и клялся, что утром нашел их на стене над своим изголовьем, на обычном месте. Не разбудив его, никто не мог взять их. Больше ничего не выяснили. Граф де Сент-Алир, которому принадлежит этот дом, очень обеспокоился и лично руководил поисками. Напрасный труд — открыть ничего не удалось.

— И с той поры эпический поэт как в воду канул?

— Как в воду. Не осталось ни малейшего следа, куда бы он мог запропаститься. Полагаю, его уже нет в живых; если это не так, то единственным объяснением может служить крах его финансовых предприятий, о которых нам ничего неизвестно. Возможно, ему пришлось впопыхах бежать от своих кредиторов, но это предположение малоубедительно; никто не требовал доли в оставшемся наследстве.

— Все три исчезновения, о которых вы рассказывали, произошли из одной и той же комнаты? — спросил я.

— Все три. И все одинаково непостижимы. Когда совершается убийство, первое и наиважнейшее затруднение для убийцы — скрыть тело. Абсурдно предполагать, чтобы три человека один за другим были умерщвлены в одной и той же комнате, а их тела так ловко спрятаны, что не осталось ни малейших следов.

С этой темы мы свернули к другим, и месье Карманьяк с невозмутимым видом продолжал развлекать нас неисчерпаемою коллекцией криминальных историй, которые он собрал за время службы в полиции.

К счастью, мои гости были приглашены на вечер в Париж и к десяти часам покинули меня.

Оставшись один, я подошел к окну и выглянул в парк. По небу проносились угрюмые облака; лунный свет зыбкими светлыми пятнами падал на колышущуюся листву, придавая деревьям фантастический вид.

Странные рассказы Карманьяка о комнате, в которой я находился, омрачили легкомысленное настроение; с тревожным предчувствием я огляделся. В комнате царил зловещий полумрак. Из дорожной сумки я достал пистолеты, с безотчетным опасением, что они и в самом деле могут пригодиться этой ночью. Впрочем, подобные ощущения нисколько не убавили моих любовных восторгов. Никогда пылкость моих чувств не достигала таких размеров. Приключение поглощало и увлекало, но теперь к нему примешивалось какое-то необычное и сумрачное волнение.

Еще несколько минут я провел у окна. Мне хотелось точно определить местоположение кладбища, потому что приходить туда раньше назначенного срока я не имел никакой охоты. Его ограда виднелась примерно в миле от гостиницы.

Тихо прокравшись к выходу, я направился по дороге налево, потом повернул на узкую тропинку, тоже влево, которая полукругом огибала стену парка, осененная на всем протяжении величественными вековыми деревьями. Кладбище занимало не более полуакра земли по левую сторону от дороги, которая отделяла его от Карского замка.

На этом-то месте, которое пользовалось столь дурной славой, я остановился и стал прислушиваться. Ни шорох не нарушал безмолвного окружения. Темное облако набежало на месяц; с трудом, словно в тумане я различал очертания ближайших предметов: то тут, то там из мрака выступала серая поверхность надгробных плит. Несколько высоких кустов или, пожалуй, деревьев, похожих формой на род можжевельника, закрывали дальнейший обзор своей темной листвою. Название этих кустов мне неизвестно, но я часто видел их на кладбищах.

В ожидании назначенного часа я присел на край надгробной плиты. У графини могли быть веские причины не желать моего появления раньше определенного времени. В томительной неподвижности я сидел, устремив взгляд на неясные очертания темного предмета прямо против меня, шагах в шести.

Месяц, который долго скрывался за темным облаком, начал понемногу выплывать из-за густой завесы, и свет его, постепенно усиливаясь, придал предмету, на который я взирал с равнодушием, совершенно другой вид. Вместо дерева, как я полагал, это оказался человек, стоявший неподвижно. В лунном сиянии все яснее проступали очертания человеческой фигуры. Передо мной замер полковник Гальярд.

На счастье, он смотрел в другую сторону. Его суровый профиль, седые усы и огромный, гренадерский рост не допускали и тени сомнения. Повернувшись ко мне боком, он напряженно прислушивался, приложив к уху ладонь, очевидно поджидая сигнала или чьего-то прихода с той стороны, где сидел я.

Если бы он случайно взглянул в моем направлении, бой, едва завязавшийся в передней «Прекрасной звезды», был бы немедленно возобновлен. Могла ли коварная судьба наслать на меня противника опаснее в этом месте и в этот час? В какой бы восторг он пришел, если бы вмешательством своим нанес жестокий удар моей чести и опозорил графиню де Сент-Алир, которую, по-видимому, ненавидел!

Он отнял руку от уха и тихо свистнул. Вдалеке послышался ответный свист, такой же тихий, и, к моему облегчению, полковник двинулся в его направлении, увеличивая с каждым шагом расстояние между нами. Почти следом за его уходом из кустов донесся звук беседы, приглушенный и осторожный. Казалось, я улавливаю скрежещущий шепот Гальярда.

Стараясь не производить шума, я прокрался в сторону, откуда доносились голоса. В проломе обрушившейся стены мелькнула шляпа; рядом находилась вторая — голоса исходили из-под их полей. Обе удалялись по направлению к дороге, прочь от парка. Я притаился в траве за могильным памятником, словно следопыт, высматривающий неприятеля. Одна за другой фигуры двух человек ясно обозначились, когда они перебирались через ограду у дороги. Последним перелезал полковник: стоя наверху, он внимательно осмотрелся вокруг, прежде чем спрыгнуть. Я слышал их шаги и звук беседы, когда оба удалялись по дороге все дальше и дальше от «Летучего дракона».

Выждав, пока шум не замер в удалении, я поднялся и, соблюдая предельную осторожность, пробрался в парк. Следуя инструкциям графини, я кустами подошел к руинам древнегреческой беседки и быстро перебежал открытое место, которое отделяло меня от цели.

Я снова находился под сенью исполинских лип и каштанов и тихо приближался к маленькому храму, между тем как сердце мое било тревогу.

Теперь месяц светил ясно, заливая своим сиянием мягкую листву и бросая светлые пятна на траву под моими ногами.

Я дошел до ступеней, белеющих среди полуразрушенных колонн, и осмотрелся. Ни души.

Графиня еще не приходила.

Глава девятнадцатая

КЛЮЧ

Я стоял на ступенях в ожидании и прислушивался к безмолвию парка. Не прошло и двух минут, как до моего слуха донеслось потрескивание сухих веток под ногами, и, взглянув в ту сторону, я увидел между деревьями приближающуюся фигуру, закутанную в плащ.

Я бросился вперед. Это была графиня.

Она ничего не сказала, но подала руку, и я повел ее к месту нашего прошлого свидания. Пылкость моего приветствия она остановила с кроткою, но настойчивой твердостью. Сбросив с головы капюшон, она рассыпала по плечам свои прекрасные волосы и, глядя на меня грустными, влажными от слез глазами, глубоко вздохнула. Очевидно, какая-то тяжелая мысль угнетала ее.

— Я должна говорить с вами откровенно, дорогой Ричард. Настала решающая минута в моей жизни, но я уверена, что вы защитите меня… мне кажется, что вы действительно любите меня.

При этих словах я разразился потоком красноречия, свойственного всем молодым влюбленным. С прежней печальною твердостью она сделала мне знак замолчать.

— Вначале выслушайте меня, дорогой друг, и лишь потом решайте, можете вы помочь мне или нет. Сердце подсказывает, что я поступаю безрассудно, вверяясь вам, но видеться здесь… продолжать скрывать тайну… Мое существование невыносимо, но только ваше участие поможет мне вновь обрести свободу! Не достигнув ее, мне остается единственный путь — смерть. Узы брака сковывают меня с человеком, которого я презираю… ненавижу! — Она прижала к груди руки. — И я решилась бежать. У меня есть бриллианты, оцененные в тридцать тысяч английских фунтов стерлингов, и их я хочу взять с собой. По брачному контракту они принадлежат мне. Когда настал час нашего свидания, я перебирала их и принесла с собой, чтобы показать вам. Посмотрите.

— Великолепное украшение! — воскликнул я при виде бриллиантового ожерелья, которое заискрилось и засверкало в лунном свете в ее хорошеньких пальчиках.

Казалось, даже в эту трагическую минуту она с чисто женским наслаждением любуется своей блестящей игрушкой, продлевая удовольствие созерцанием бесценного сокровища.

— Предстоит расстаться с ними, — продолжала она. — Я обращу их в деньги и навсегда разорву унизительные узы, которые связывают меня с тираном и деспотом. Человек молодой, красивый, великодушный и храбрый, как вы, едва ли может быть богат. Ричард, вы говорите, что любите меня; вы разделите со мной мое богатство! Мы убежим в Швейцарию и там укроемся от преследования. У меня есть друзья, люди влиятельные, которые вступятся за нас и помогут мне получить развод. Тогда наконец я буду счастлива и смогу вознаградить моего героя.

Можно себе представить, сколь пылко я излил свою благодарность в ответ на такое признание, клялся любить до конца жизни и всей душой отдавался в распоряжение графини.

— Завтра вечером, — сказала она, — мой муж отправится сопровождать бренные останки своего двоюродного брата де Сент-Амана на кладбище Пер-Лашез. Похоронная процессия, по его словам, выйдет из замка в половине десятого. Будьте на этом же месте ровно в девять.

Я обещал быть точным.

— Сама я не смогу выйти к вам, но вы видите красный свет в башенном окне замка?

Я кивнул.

— Я поставила там свечу, чтобы вы узнали ее завтра вечером, когда я подам сигнал. Как только этот розовый огонек покажется в окне, знайте, что похоронная процессия оставила замок, и вы можете спокойно войти. Подойдите под самое окно; я открою его и впущу вас. Дорожная карета, запряженная четверкой лошадей, будет дожидаться у ворот. Я передам вам мои бриллианты, и, как только мы сядем в карету, надо скакать во весь опор. У нас будет по крайней мере пять часов, чтобы ускользнуть от преследования. При вашей ловкости, энергии и находчивости я ничего не боюсь. Готовы ли вы сделать это ради меня?

Снова я клялся быть ее рабом до окончания жизни.

— Единственное затруднение, — продолжала графиня, — это необходимость немедленно обратить бриллианты в деньги. Пока муж дома, я не смею отдать их.

Наконец представлялся случай, которого я давно желал. Я признался ей, что у моего банкира лежит сумма в тридцать тысяч фунтов золотом и ассигнациями и что будет надежнее, если я приду на свидание, снабженный этим капиталом; при этом отпадет риск потерпеть убыток при излишне поспешной продаже бриллиантов.

— Боже мой! — воскликнула она почти с огорчением. — Так вы богаты? Я лишена счастья вознаградить моего великодушного друга! Пусть будет так, если нельзя изменить этого. Мы сольем наши состояния в одно, и это послужит мне некоторым утешением.

Тут последовало обоюдное романтическое излияние, проникнутое поэзией и страстью, передать которые я даже не пытаюсь. В заключение мне была дана инструкция следующего содержания:

— Я захватила с собой ключ, назначение которого должна объяснить вам.

Это оказался двойной ключ — длинный, тонкий штифт с бородкой на каждом конце, из которых одна была обыкновенной величины для замка в дверях, а другая мала, как бывают ключики от дамских туалетных ящичков или саквояжей.

— Вы должны быть предельно осмотрительны завтра; любая помеха убьет все мои надежды. Я узнала, что вы занимаете в «Летучем драконе» комнату, о которой идет слава, что в ней не все ладно. Какая удача, что она досталась именно вам! Сейчас я попытаюсь объяснить почему. История про человека, который, запершись однажды на ночь, исчез навсегда, раскрывается просто. Запутанные денежные дела вынудили его скрываться от кредиторов, и тогдашний хозяин гостиницы, настоящий мошенник, помог ему сбежать, а сам пустил слух об исчезновении. Мой муж обследовал комнату и открыл потайной ход, с помощью которого было совершено бегство. Ключ был орудием. Вот записка и план, поясняющий, как пользоваться ключами. Я похитила их из бумаг графа. Предоставляю вашей изобретательности придумать, как ввести в заблуждение слуг в гостинице, но смотрите, вначале испробуйте ключи, чтобы удостовериться, свободно ли они отпирают замок. Мои бриллианты и карета будут наготове. Вам лучше захватить все свои деньги, так как, возможно, пройдет несколько месяцев, прежде чем представится случай побывать в Париже или открыть кому-нибудь наше убежище. Да, еще позаботьтесь о наших паспортах; добудьте их под какими угодно именами и куда хотите. С этой минуты, мой дорогой Ричард, жизнь вашей возлюбленной в ваших руках. Все надежды я возлагаю на вашу неизменную преданность.

Говоря это, она нежно оперлась на мое плечо и с невыразимой нежностью глядела мне в глаза, пожимая другой рукой мою руку.

Внезапно ее лицо помертвело, и она испуганно воскликнула:

— Боже! Кто здесь?

Отшатнувшись от меня, она поспешно вбежала вовнутрь поросшей плющом мраморной беседки, скрывшись в единственной укрытой от глаз комнатке, хотя и лишенной потолка.

Я замер на ступенях и взглянул в сторону, куда только что с таким ужасом смотрела графиня. Ее волнение было объяснимо. Совсем близко от нас, всего в двадцати ярдах, быстро шагали полковник Гальярд и его спутник, ярко освещаемые лунными лучами. Тень от беседки и часть стены ограждали меня от непрошеных взоров, но, не подозревая этого, я ежесекундно готовился к тому, что полковник с яростным криком бросится на меня.

Отступив на шаг, я вынул из кармана пистолет и взвел курок. Полковник не замечал меня. Держа палец на спусковом крючке, я стоял, твердо решившись застрелить его на месте, если он попытается проникнуть в убежище графини. Бесспорно, я совершил бы убийство, но в моем тогдашнем настроении я не колебался и не помышлял об угрызениях совести. Стоит ступить на стезю тайн, как уже находишься на один шаг от других, более серьезных преступлений.

— Вот статуя, — сказал полковник своим резким, отрывистым голосом. — Та самая фигура.

— О которой упоминается в стихах? — осведомился спутник.

— Именно. В следующий раз мы увидим больше. Вперед, месье!

К моему великому облегчению, бравый полковник повернулся на каблуках и двинулся между деревьев, спиной к замку. Мельком я видел, как он прошелся по лугу к стене парка и вместе со своим сообщником перелез через нее неподалеку от «Летучего дракона».

Графиню я застал дрожащей от пережитого ужаса. Однако она и слышать не желала, чтобы я провожал ее до замка. Я уверил ее, что не допущу возвращения в парк сумасшедшего полковника: по крайней мере, на этот счет ей нечего опасаться. Скоро она оправилась, снова нежно попрощалась со мной и ушла, оставив меня на краю настоящего помешательства от страсти.

Разве не был я готов пренебречь предостережениями совести и рассудка, даже совершить убийство по первому приказанию женщины; о которой знал только, что она легкомысленна и прекрасна? Разве не по ее воле я решился связать себя путами, которые могли привести к роковой развязке и уничтожить меня навек?

Часто благословлял я судьбу, что благополучно провела меня вдоль этого лабиринта, где так легко было затеряться.

Глава двадцатая

ВЫСОКИЙ ЧЕПЕЦ

Я был уже на дороге шагах в двухстах от «Летучего дракона», размышляя над разительно переменившимися обстоятельствами моей жизни. Не успев опомниться, я оказался героем невероятного приключения. В виде неизбежной увертюры меня, вероятно, ожидала новая схватка с драгунским полковником, которая на этот раз могла завершиться менее счастливо для меня.

Как я был рад, что имел при себе пистолеты! Конечно, никакой закон на свете не обязывал меня позволить прирезать себя без сопротивления.

Нависшие ветви древних деревьев парка, исполинские тополи по другую сторону дороги и лунный свет, лежащий на земле, придавали окрестностям живописный вид.

Пока я медленно подходил к открытой еще двери «Летучего дракона», я не вполне понимал, что изменилось в моем положении. События так быстро следовали одно за другим; я сам столь неожиданно стал главным действующим лицом в загадочной драме, что до сих пор не мог опомниться и поверить, что все совершившееся произошло на самом деле.

Нигде не было ни малейшего признака присутствия полковника. В прихожей я осведомился о нем. Мне ответили, что за последние полчаса в гостиницу никто не заходил. Я заглянул в общую залу. И там никого. Пробило полночь; в прихожей послышались звуки запираемой на засов двери. Все огни были уже потушены, и дом принял облик погруженного в сон сказочного замка. Бледный луч месяца врывался в окно на площадке, когда я со свечой в руке поднимался по широкой лестнице к себе в комнату. На секунду помедлив, я окинул взглядом лесистое пространство до увенчанного башнями замка, однако тотчас же двинулся дальше, вспомнив, какое значение такое полуночное созерцание могло получить в глазах шпиона да и самого графа, в своей ревнивой бдительности способного заподозрить условный знак в необыкновенном появлении среди ночи зажженной свечи на лестнице «Летучего дракона».

Отворив дверь комнаты, я едва не вздрогнул, увидев перед собой древнюю старуху с таким длинным лицом, какого мне не приходилось еще встречать. На голове у нее был чепчик громадной величины, белые оборки которого резко отделялись от смугло-желтой кожи и ярче выставляли на вид безобразность ее морщинистого лица. Она выпрямилась, насколько позволяла согнутая спина, и посмотрела мне прямо в лицо своими необыкновенно черными и блестящими глазами.

— Я растопила камин. Ночь сегодня холодная.

Поблагодарив ее, я ждал, что она уйдет. Однако старуха стояла неподвижно, держа дрожащими пальцами свою свечу.

— Простите меня, — заговорила она вдруг, — но скажите, ради Бога, что может удерживать молодого месье, у ног которого весь Париж, в скучном и уединенном «Летучем драконе»?

Живи я в эпоху волшебных сказок и встречайся каждый день с пленительной графиней де Сент-Алир, я непременно принял бы эту дряхлую старуху за злую волшебницу, которой стоит только топнуть ногой об пол, чтобы злополучные жильцы этой роковой комнаты исчезли бесследно. Но эта эпоха отошла в далекое прошлое, а между тем черные глаза старухи были устремлены на меня с такой выразительной твердостью, которая ясно говорила, что тайна моя ей известна. Я страшно смутился: мне и в голову не пришло сказать, чтобы она не совалась не в свое дело.

— Эти старые глаза видели вас сегодня в парке Карского замка.

— Меня? — начал я с изумленным пренебрежением, какое был в состоянии изобразить.

— Ни к чему уверять меня в обратном, — перебила старуха, — мне известно, зачем вы здесь, и говорю вам, немедленно уезжайте! Завтра же оставьте дом и никогда больше не возвращайтесь.

Она подняла руку, которая оставалась у нее свободной, и с невыразимым ужасом посмотрела на меня.

— Нет ничего такого, на что вы намекаете… я вас не совсем понимаю, — возражал я, — да и какое вам дело?

— Я забочусь не о вас, месье… мне дорога честь древнего рода, которому я служила в его цветущие дни. Но слова мои, видно, напрасны: вы отвечаете мне одной грубостью. Я сохраню свою тайну, а вы свою. Скоро окажется, что вам трудно будет и открыть ее.

Старуха медленно прошествовала к двери и вышла, затворив ее за собой, прежде чем я успел решить, что мне ответить. Добрых минут пять я стоял, не двигаясь с места.

«Старуха, верно, тоже опасается ревности графа», — подумал я.

При всем легкомыслии, однако, мне было неприятно сознавать, что тайна, открытая графиней де Сент-Алир, не тайна больше. Самым печальным было то обстоятельство, что в нее проникло лицо, преданное старому графу. Не следует ли попытаться предупредить возлюбленную, и не опаснее ли попытка, чем просто раскрытая тайна? Что означают слова: «Я сохраню свою тайну, а вы свою»?

Тысяча мучительных вопросов проносилась в мозгу. Я будто мысленно шел по стране, где на каждом шагу передо мной из земли выскакивал оборотень или чудовище появлялось из-за дерева.

Усилием воли я отбросил эти тягостные размышления; запер дверь, зажег две свечи и сел к столу. Достав из кармана, разложил перед собой пергамент с чертежом и описанием, в котором я должен был найти подробные инструкции, как воспользоваться ключом.

Внимательно прочитав указания, я приступил к исследованиям. Направо от окна панельная обшивка комнаты образовывала прямой угол. Я внимательно осмотрел это место, придавил одну дощечку: она подалась в сторону, и под ней оказалась замочная щель. Стоило отнять палец, дощечка мгновенно скользнула на прежнее место. Первая попытка оказалась успешной, и я правильно расшифровал инструкции. Такое же исследование предстояло произвести на полу, и вскоре меня ждало новое открытие. Маленькая бородка ключа подходила к обнаруженной замочной щели, как до этого большая — к замку в стенной панели. С силой повернув его три раза, я выпрямился и увидел, как в стене открывается дверь, обнажившая угол грубой каменной кладки и узкий сводчатый проход, завершавшийся винтовой лестницей.

Я начал спускаться со свечою в руках. Не знаю, какими особенными свойствами обладает воздух, длительное время остававшийся спертым, но сырой запах от каменных стен тяжело давил мне на легкие. Свеча бросала бледный свет на голые своды над головой; ступенькам не было видно конца. Я продолжал опускаться ниже и после нескольких оборотов дошел до каменной площадки. Тут находилась другая дверь, сбитая из старинных дубовых досок. Большая бородка подходила и к этому замку, но ключ поворачивался с трудом. Поставив свечу на ступеньки, я взялся за него обеими руками: с громким скрежетом, испугавшим меня, он наконец повернулся.

Несколько секунд я простоял как вкопанный, но, постепенно ободрившись, отворил дверь. Пахнувший ночной воздух затушил свечу. Дверь скрывалась зарослями остролистника и стелющегося кустарника; переплетения его казались непроходимыми. Где-то высоко за тучами брезжил неяркий месяц.

Тихо, на случай, если-бы кто-нибудь открыл окно при громком скрипе проржавевшего замка, я стал пробираться сквозь сплетенные ветви до открытого места. Достигнув опушки леса, я рассмотрел неподалеку известную рощицу и мраморную беседку, где проходили свидания. Более безопасный путь было трудно придумать.

Оглянувшись на старую гостиницу, я догадался, что лестница, по которой я сошел, помещается в маленькой башенке, украшавшей здание. Ее зубцы располагались точно на углу, где находилась моя комната.

Совершенно довольный опытом, я отправился в обратный путь, добрался до двери, поднялся наверх и снова замкнул потайную дверь. Коснувшись губами таинственного ключа, который держали ее руки, я положил его под подушку и очень скоро опустил на нее отуманенную голову. Однако сон не сразу сомкнул мне веки; некоторое время я продолжал ворочаться перед тем, как крепко заснуть.

Глава двадцать первая

АНТИКВАРНОЕ ЗЕРКАЛО

На следующее утро я проснулся рано, и волнение не позволило мне заснуть опять. Как только я нашел возможным переговорить с хозяином, не возбуждая особенного внимания, я объявил ему, что вечером еду в Париж, а оттуда в Дижон, где меня ждет весьма неотложное дело. Я просил его говорить всякому, кто осведомится обо мне, что я нахожусь там и через неделю, вероятно, вернусь. Ключ от комнаты я оставил Сент-Клеру, чтобы он смотрел за моими вещами.

Разыграв эту мистификацию, я поехал в Париж и там уладил денежный вопрос. Трудность заключалась в том, чтобы перевести тридцать тысяч фунтов в такие эквиваленты, которые было бы легко перевозить, и которые можно было бы использовать в любой момент, не прибегая к переписке или доверенностям, что могло обнаружить мое местопребывание. Все эти условия были по возможности соблюдены. Ни к чему подробно излагать мои распоряжения относительно паспортов. Довольно, если я скажу, что место, избранное мной как цель нашего бегства, полностью соответствовало романтическому духу приключения — это был один из самых прелестных и уединенных уголков Швейцарии.

Никакого багажа я не брал с собой. Первый небольшой городок, куда мы приедем на следующее утро, снабдит нас необходимым. Когда приготовления были кончены, пробило только два часа. Вставала проблема, куда девать оставшееся время.

Как истинный путешественник, я разрешил это затруднение, отправившись на экскурсию к собору Богоматери. Около часа я осматривал его, потом Люксембургский дворец, дворец Законодательного собрания и так далее. Однако времени не убавлялось, и я тоскливо бродил по узким улочкам, прилегающим к собору. Помню, в одной из них на ветхом доме я видел мемориальную доску, гласящую, что здесь жил каноник Фулье, дядя Элоизы, возлюбленной великого Абеляра. Не знаю, существуют ли теперь эти любопытные улицы, где руины старых готических церквей используются как мануфактурные склады. Между другими лавчонками и лавками я набрел на антикварный магазинчик, в котором продавались разного рода украшения для комнат, оружие, фарфор. Я вошел; было темно и пыльно. Потолок низко нависал над головой. Хозяин был занят чисткой какого-то странного вида пистолета с чеканкой и позволил мне сколько душе угодно осматривать любопытные предметы, собранные на полках. Обходя их, я постепенно добрался до дальнего конца, где находилось давно не мытое оконце. В углублении, образуя прямой угол с боковой стеной, стояло большое зеркало в потемневшей старинной раме. Едва ли я обратил бы на него внимание, если бы не отражение, которое заставило меня остановиться. В подсобном помещении, среди поломанной мебели и пыльных предметов, развешенных на стенах, сидели трое людей, по-видимому, поглощенные серьезным разговором. Двоих из них я узнал в то же мгновение: это были полковник Гальярд и маркиз д’Армонвиль. Третьим был бледный человек с жидкими черными волосами и бегающими глазками, который, склонившись, что-то писал пером. Маркиз поднял глаза, и оба его товарища тоже посмотрели в мою сторону. С минуту я находился в нерешительности, но, очевидно, меня не узнали. Да и трудно было это сделать, потому что я стоял спиной к окну, в полумраке.

Быстро сообразив это, я имел достаточное присутствие духа, чтобы притвориться, будто все мое внимание поглощено окружающими предметами, и медленно направился к выходу. Остановившись на минуту и прислушавшись, не последуют ли за мной, я испытал облегчение, не различив шагов. Естественно, я не мог дольше оставаться в лавке, где сделал столь неожиданное открытие.

Меня не касались дела, которые свели полковника Гальярда и маркиза д’Армонвиля в таком убогом заведении. Поручение, взятое на себя маркизом, приводит иногда к странному товариществу, решил я мысленно.

Я был рад улизнуть из города и подъезжал к дверям гостиницы «Летучий дракон», когда солнце уже клонилось к закату. Отпустив извозчика, я поднялся наверх, держа в руке кованую шкатулку удивительно маленького — в сравнении с ее содержимым — объема. Кожаный футляр с ремешками маскировал ее истинное назначение.

Войдя в комнату, я позвал Сент-Клера. Ему я повторил почти ту же историю, что и хозяину гостиницы, после чего отсчитал пятьдесят фунтов с приказанием тратить, сколько понадобится на себя, и платить за номер. Наскоро поужинав, я уселся с бокалом вина в гостиной, то и дело взглядывая на стенные часы, стоявшие на каминной полке. Их стрелки были немыми соучастниками моего предстоящего приключения, но Бог мой! как они медленно двигались. Небо благоприятствовало мне: окрестности покрыло мраком, месяц заволокло грозовыми тучами.

В передней меня остановил хозяин и поинтересовался, не нужен ли мне экипаж, чтобы доехать до Парижа. Я был готов к подобному вопросу и немедленно ответил, что до Версаля дойду пешком, а дальше найму экипаж сам. Я снова позвал Сент-Клера.

— Можешь пойти распить бутылку вина с приятелями, — сказал я ему. — Если мне что-нибудь понадобится, я позову тебя. Вот ключ от комнаты. Я должен ответить на письма, поэтому позаботься, чтобы меня не беспокоили в ближайшие полчаса. Вероятно, ты уже не застанешь меня, так как я буду на пути в Версаль; если по возвращении найдешь комнату пустой, не удивляйся. Приведи все в порядок и запри дверь на ключ. Все понял?

Сент-Клер простился, желая мне всяческого благополучия и, наверное, мечтая о развлечениях на мои деньги. Со свечой в руке я поспешил к себе. До условленного часа оставалось лишь пять минут. Не думаю, чтобы я был склонен к трусости, однако должен признаться, что по мере приближения решающей минуты я все больше ощущал себя новобранцем перед первой атакой. Ну нет, отступать я не собирался!

Заперев дверь на запор, я надел плащ и опустил по пистолету в каждый карман. Быстро отомкнул потайные замки, взял под мышку шкатулку с деньгами и прислушался у двери, не идет ли кто, после чего поднял засов, затушил свечу и поспешно направился к потайному ходу. В одно мгновение я очутился на винтовой лестнице, и пружина щелкнула за мною. Темнота была хоть глаз выколи. Я крепко сжимал в руке счастливый ключ. Начало моего предприятия удалось.

Глава двадцать вторая

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Я спускался по винтовой лестнице в полной темноте. Достигнув каменной площадки, я ощупью отыскал замочную скважину: с большей осторожностью, а потому не с таким грохотом, как накануне, отпер дверь и вышел в густой подлесок. Снаружи также царила непроглядная ночь.

Заперев за собой дверь, я медленно пробирался между кустами, которые вскоре поредели, но все равно закрывали меня от посторонних глаз до самой опушки леса.

Наконец ярдах в пятидесяти впереди среди старых деревьев, словно привидения в ночной мгле, проскользнули белые колонны беседки. Все благоприятствовало моему предприятию. Я удачно обманул Сент-Клера и слуг в гостинице; ночь была на удивление темна, и любое подозрение не найдет подтверждения, пусть даже отряды факельщиков прочесывают лес в поисках.

Пробираясь между стволами деревьев, перешагивая через высокие, узловатые корни, я наконец достиг указанного мне пункта наблюдения. Поставив шкатулку на край фонтана, я оперся на нее локтем и устремил на замок неподвижный взгляд. Очертания его почти сливались с сумрачным фоном неба. Ни одного огонька не светилось в окнах. Очевидно, следовало еще ждать, но долго ли?

Пока я стоял, опираясь на свое богатство и разглядывая массивную тень, какой теперь представлялся замок, в голову мне пришла странная мысль, охладившая нетерпеливые восторги. Удивительно, почему она не приходила ко мне раньше, но вместе с ней мгла вокруг словно стала чернее, повеяло ледяным холодом.

Что если и мне предстоит исчезнуть с лица земли, подобно тем людям, о которых мне рассказывали? Разве не сделал я всего, чтобы скрыть свои истинные намерения и отвести подозрения всех, с кем встречался, в ложном направлении?

Мысль эта холодной змеей обвилась вокруг сердца, но быстро исчезла. Я находился в том возрасте, когда сознание силы, пылкость страсти и легкомысленное бесстрашие придают особенную прелесть подобным приключениям. Разве со мной не было пары заряженных пистолетов? В моих руках была жизнь двух человек. Что же могло случиться? Велика беда, даже если старый граф — этот трус, дрожавший от страха перед разбушевавшимся Гальярдом, — попытается заявить права на мою возлюбленную. Хуже его вмешательства ничего не могло случиться, однако можно ли было предполагать неудачу с такой союзницей, как обаятельная и неустрашимая графиня? Я рассмеялся вздорным мыслям, кружившимся в голове.

Пока я рассуждал подобным образом сам с собой, в окне сверкнул сигнальный огонек. Розовый цвет — эмблема любви — был для меня зарею упоительного счастья. Каменный провал окна чернел вокруг него.

Шепча страстную чепуху, я подхватил ремень кожаного футляра моей кованой шкатулки и, не сводя глаз с огонька, быстрыми шагами устремился к замку. Нигде не было ни признака жизни, не слышалось человеческих голосов или шагов, которые могли бы помешать мне.

Когда я подошел к террасе, на которую выходило окно, то обнаружил рядом застекленную дверь, задернутую шторой. Изнутри на дверь падала тень; поднимаясь по ступенькам, я увидел, как штора отодвигается, и нежный голос прошептал:

— Ричард, милый! Входи! Как я ждала этой минуты!

Еще никогда графиня не казалась мне очаровательнее, чем теперь. Страсть моя вспыхнула с утроенной силой. Я жаждал настоящих опасностей, чтобы выказать переполнявшую меня отвагу. После пылких приветствий она усадила меня возле себя на диван. Минуты две мы мирно беседовали, и она сообщила мне, что граф уже уехал. В настоящий момент он должен находиться в миле от замка вместе с похоронной процессией, направляющейся на кладбище Пер-Лашез. Со смущенной улыбкой она подала мне открытую шкатулку со множеством крупных блестящих камней.

— Вот мои бриллианты. А это что? — она бросила взгляд на мой кожаный мешок.

— Шкатулка, в которой лежит тридцать тысяч фунтов.

— Неужели тут уместилась такая куча денег?

— Не сомневайтесь.

— К чему такое состояние, если у нас есть драгоценности, — возразила графиня, перебирая пальцами бриллианты. — С вашей стороны было бы очень мило позволить мне взять наши общие расходы, хотя бы на первое время. Я была бы еще счастливее, чем чувствую себя теперь.

— Боже, вы ангел! — воскликнул я, совершенно обезумев от восторга. — Нам хватит денег, чтобы на века скрыться от суетного света!

— Если у нас действительно такая громадная сумма… вы пересчитывали?

— Разумеется, я должен был пересчитать деньги, когда брал их у банкира, — ответил я с легким изумлением.

— Признаться, мне страшно путешествовать с такой суммой, одни только бриллианты подвергают нас опасности. Поставьте обе шкатулки рядом; когда мы будем уезжать, вам придется закутать их плащом. Не дай Бог, кучер заметит, что мы везем с собой драгоценности. Пожалуйста, закройте шторы на окне и притворите двери.

Едва я это исполнил, как кто-то постучал в дверь.

— Я знаю, кто это, — шепнула мне графиня.

Очевидно, она не испугалась. Она тихо подошла к двери, и разговор шепотом через порог продолжался около минуты.

— Это моя верная горничная, — сказала, вернувшись, графиня. — Она говорит, что нам нельзя отправиться раньше, чем через десять минут. Сейчас она подаст кофе в соседнюю комнату, — графиня на секунду задумалась. — Надо сказать, чтобы она не брала с собой много вещей. Не ходите за мной, оставайтесь здесь: лучше, чтобы она вас не видела.

Она вышла из комнаты, сделав мне знак, чтобы я был осторожен.

Я не мог не заметить внезапной перемены в этой очаровательной женщине. Последние минуты ее лицо омрачалось мало-помалу: в нем проглядывала озабоченность, даже подозрительность. Отчего она вдруг побледнела? Глаза посуровели, даже голос словно изменился. Не случилось ли какой неприятности?

Однако беспокойство рассеялось само собой. Если бы нам грозила опасность, она непременно сообщила бы мне. В ее положении было вполне естественным волноваться по мере того, как приближалась решающая минута.

Тем не менее она отсутствовала дольше, чем я мог вынести. В нетерпеливом ожидании я начал прохаживаться взад-вперед по комнате. Она была невелика. В глубине находилась другая дверь. Распахнув ее, я прислушался. Повсюду царствовало безмолвие. Лишь взволнованное состояние способно оправдать все глупости, что я наделал в тот вечер. Вместо того чтобы тут же закрыть дверь, я не только не закрыл ее, но, взяв в руки свечу, решительно прошел вовнутрь.

Меня ожидало поразительное открытие.

Глава двадцать третья

ЧАШКА КОФЕ

В комнате не было ковров. На полу лежали разбросанные стружки и несколько десятков кирпичей. На узком столе стоял предмет, присутствие которого настолько меня поразило, что я не поверил собственным глазам.

Я подошел и снял простыню, нисколько не скрывавшую форму этого предмета. Сомнений не оставалось. Передо мной стоял гроб, и на крышке красовалась табличка с надписью по-французски:

«Пьер-Ларош де Сент-Аман, двадцати трех лет».

Я отшатнулся, потрясенный вдвойне. Итак, похоронная процессия еще не оставляла замок! В комнате лежало тело. Меня обманывали. Вероятно, это обстоятельство и было причиной явного замешательства графини. Она поступила бы умнее, если бы откровенно сказала мне правду.

Вернувшись в первую комнату, я аккуратно затворил дверь в импровизированную усыпальницу. Недоверие графини ко мне было величайшей неосмотрительностью, какую она могла допустить. Не может быть ничего опаснее, чем осторожность не к месту. Стоило мне невовремя выглянуть в соседнюю комнату, и я нос к носу столкнулся бы именно с теми людьми, которых следовало избегать.

Я не успел еще подумать как следует над происшедшим, когда появилась графиня. С первого взгляда заметив перемену в моем выражении, она быстро покосилась на дверь.

— Вас что-то расстроило, милый Ричард? Вы выходили?

Я откровенно сознался в том, что видел.

— Какой ужас! Простите меня, великодушный рыцарь. Мне не хотелось тревожить вас заранее, увы! Тело здесь, но граф уехал за четверть часа до того, как я зажгла лампу и приготовилась встретить вас. Гроб привезли минут десять спустя по отъезде графа, — графиня вздохнула. — Он отправился вперед из опасения, чтобы на кладбище не подумали, что похороны отложены. Тело бедного Пьера должно было обязательно прибыть к ночи, и у графа есть причины желать, чтобы вся эта история закончилась до утра. Минут через пятнадцать дроги с гробом отправятся из замка, и тогда мы будем свободны пуститься в наш безумный и счастливый путь.

Лошади запряжены, карета у ворот; что же касается этого ужасного предмета, — она мило содрогнулась, — не будем о нем больше думать.

Она заперла дверь в мрачную комнату, и, когда возвратилась ко мне, на ее лице и во всей фигуре так пленительно выражалось раскаяние, что я готов был кинуться к ее ногам.

— Последний раз, — проговорила она грустным голосом, — я обманываю моего храброго и прекрасного Ричарда, моего великодушного героя. Прощает ли он меня?

Опять произошла сцена страстных излияний, любовных восторгов и пламенной декламации; но шепотом, чтобы не дать пищи ушам посторонних.

Наконец она подняла руку, как бы предупреждая меня, чтобы я замер на месте; не сводя с меня глаз, она, затаив дыхание, с минуту прислушивалась к тому, что происходило в комнате, где стоял гроб. Слегка кивнув головой, она на цыпочках подошла к двери, взмахнула рукой, чтобы я не подходил, и спустя немного возвратилась ко мне опять на цыпочках, чтобы шепнуть:

— Уносят гроб… пойдемте!

Следом за ней я прошел в комнату, где она разговаривала с горничной. Кофейник и старинные фарфоровые чашки стояли на серебряном подносе; возле были рюмки и бутылка с ликером.

— Позвольте служить вам, и прошу не противоречить мне. Здесь я ваша служанка и исполню любое желание любимого.

Она налила чашку кофе и подала мне, нежно опершись свободной рукой о мое плечо, гладя мои волосы.

— Выпей, дорогой, — шептала она, — пожалуйста.

Кофе оказался превосходным; после него она подала мне рюмку ликера, который я тоже выпил.

— Вернемся в комнату, — предложила она. — Наверное, эти ужасные люди уже ушли, и там мы будем в безопасности.

— Приказывай, я повинуюсь, моя леди! — шептал я в упоении.

Бессознательно я исполнял роль героя по образцу французской школы сердечного пламенения. Даже теперь меня в жар бросает, как я вспоминаю напыщенную дребедень, которой угощал графиню де Сент-Алир.

— Хорошо, извольте выпить еще крошечную, совсем крошечную рюмочку ликера, — отвечала она шутливо.

Для этой легкомысленной женщины мрачность похорон и тягостное волнение тревожных минут словно не существовали больше. Она побежала за другой рюмочкой ликера, которую я по произнесении пылкого тоста поднес к губам и осушил залпом.

Я целовал ее руки, губы, смотрел в ее прекрасные глаза и принимался опять целовать, не встречая сопротивления.

— Ты называешь меня Ричард, каким именем мне называть тебя, мое божество?

— Называй меня Евгенией, это мое имя. Отбросим все условности и будем искренни друг перед другом! Разумеется, если ты любишь меня так же, как я люблю тебя.

— Евгения! — воскликнул я в восторге от ее имени.

В конце концов я выразил нетерпение отправиться в путь. Однако какой-то странный обморок случился с моими чувствами: тело онемело, отказывалось повиноваться. Мозговая оболочка точно внезапно сжалась и так и застыла. Ощущение было не столько болезненным, сколько неодолимым и неприятным.

— Милый, что с тобой? — с ужасом воскликнула графиня. — Ты не болен? Умоляю тебя, сядь в это кресло!

Она почти насильно усадила меня; у меня не было сил, чтобы сопротивляться. Ощущения, последовавшие за первыми, были легко узнаваемы. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, со стиснутыми челюстями, неспособный ни пошевелиться, ни даже закрыть глаза. В несколько секунд я погрузился точно в такое же состояние, в каком находился в течение ужасных часов, проведенных на пути к Парижу во время ночного путешествия с маркизом д’Армонвилем.

Горе графини выразилось громко и не поддавалось описанию. Она, по-видимому, забыла всякий страх: звала меня по имени, встряхивала, поднимала мою руку и давала ей снова упасть, безостановочно умоляя меня самыми трогательными словами подать признаки жизни и грозя в противном случае наложить на себя руки.

Про прошествии двух или трех минут отчаянные возгласы внезапно прекратились. Моя возлюбленная замолчала и совсем успокоилась. С сосредоточенным видом она взяла свечу и встала передо мной, бледная, но вполне собранная. Она несколько раз провела свечой перед моими глазами, очевидно, чтобы наблюдать действие на них огня. Затем она поставила свечу на стол и дважды резко дернула шнурок звонка. Шкатулки с драгоценностями и деньгами она рядышком поставила возле свечи, тщательно заперев на ключ дверь в комнату, где я только что пил кофе.

Глава двадцать четвертая

НАДЕЖДА

Едва она опустила на стол мою кованую шкатулку, которая, по-видимому, оказалась для нее тяжела, как дверь комнаты, где находился гроб, растворилась, и из нее вышел граф де Сент-Алир собственной персоной.

С минуту он стоял в дверях, точно портрет на фоне ночи. Его отвратительная фигура была облачена в глубокий траур; правая рука сжимала пару перчаток и шляпу, перевязанную крепом. На лице отчетливо были заметны признаки волнения и страха; губы подрагивали, когда он заговорил:

— Ну что, милое дитя? Кажется, все идет отлично?

— Да, — ответила она тихим, но твердым голосом. — Тем не менее вам и Планару не следовало оставлять эту дверь открытой. — И прибавила еще тверже: — Он заходил туда и осмотрел все; счастье еще, что не снял крышки с гроба.

— Планар должен был обо всем позаботиться, — резко возразил граф. — Не могу же я, черт возьми, разорваться на части, поспевая повсюду.

Он сделал пять-шесть торопливых шагов по направлению ко мне и посмотрел на меня в лорнет.

— Месье Бекет! — громко позвал он. — Эй! Вы не узнаете меня?

Он наклонился и пристальнее вгляделся мне в лицо; поднял мою руку и потряс ее, снова окликая меня по имени. Наконец он выпрямился и произнес:

— Отлично подействовало, моя крошка. Когда это началось?

Графиня подошла, остановилась рядом и несколько секунд пристально всматривалась в меня. Нельзя представить себе, что я чувствовал, пока две пары зловещих глаз изучали мельчайшие детали моего лица.

Графиня взглянула в ту сторону, где, как я помнил, на каминной полке стояли часы, резкое тиканье которых и теперь отчетливо доносилось до моего слуха.

— Шесть с половиной минут назад, — медленно произнесла она жестким голосом.

— Браво, мой ангел! Моя Жанна д’Арк! Венера!

Он с отвратительным любопытством поглощал меня глазами, ища между тем за спиной темными, худыми пальцами руку молодой женщины; но та вовсе не желала подобной ласки и отступила немного назад.

— Теперь, душа моя, сочтем денежки. Где они? В бумажнике, что ли? Или… или… что там есть?

— Деньги здесь, — ответила она, небрежно показывая на мою шкатулку, которая стояла на столе в кожаном чехле.

— О! Надо поглядеть… надо сосчитать… посмотрим, что тут, — говорил он, расстегивая ремни дрожащими пальцами. — Надо пересчитать и осмотреть их, — повторил он. — У меня есть карандаш и записная книжка, но… но… где же ключ? Погляди только, какой проклятый замок! Черт возьми! Что ж это такое? Где ключ?

Он стоял перед графиней, топчась на месте и протянув к ней трясущиеся руки.

— У меня его нет, не надейтесь. Проверьте карманы, — сказала та.

Пальцы негодяя вмиг очутились в моих карманах: он вынул все, что в них было, и среди прочего несколько ключей.

Я находился буквально в таком же положении, как во время путешествия с маркизом. А этот мерзавец собирался ограбить меня. В роли графини я еще не был уверен, так как в сравнении с мужчинами женщины лучше умеют маскировать свои действия. Возможно, возвращение графа и в самом деле было для нее неожиданностью. Однако с каждой минутой туман расходился, и вскоре мне было суждено со всей полнотой уяснить ужас моего положения.

Глаза оставались открытыми, сколько я ни прилагал усилий сомкнуть веки. Тем не менее известный факт, что даже при неподвижных зрачках поле зрения остается достаточно обширным. Находясь в одном конце комнаты, я наблюдал ее полностью, за исключением очень небольшого пространства, которое я улавливал боковым зрением. Таким образом, из происходившего в комнате от меня ничто не укрылось.

Старый граф отыскал нужный ключ. Кожаный футляр был снят, шкатулка отперта. Он принялся выкладывать на стол ее содержимое.

— Свертки в сто луидоров. Один, два, три. Живей! Отмечай тысячу луидоров. Один, два… да, верно. Отмечай! Еще тысяча луидоров.

И так далее, пока все золото не было сочтено. Начался разбор ассигнаций.

— Десять тысяч франков. Отмечай! Еще десять тысяч франков. Занесено? Десять тысяч еще. Отметила? Слишком крупные бумаги; чертовски трудно будет их сбыть. Запри дверь на запор. Планар захлебнется от жадности, если узнает, сколько тут на самом деле. Почему ты не заставила его разменять купюры помельче? Теперь-то чего уж… Отмечай… еще десять тысяч франков… еще…

В моем присутствии он пересчитал все мои деньги, и все происходящее воспринималось с болезненной отчетливостью. Я видел, слышал, но двинуться не мог.

Старый граф укладывал обратно шкатулку, пересчитывая каждую бумажку, каждый сверток еще раз, пока не подвел итога всей сумме. Тогда он запер шкатулку на ключ, аккуратно надел на нее кожаный чехол, открыл шкафчик в панельной обивке стены и, поставив в него все сокровища, запер замок на ключ. Едва покончив с этим, он принялся жаловаться на промедление Планара и проклинать его: отодвинул запор на двери и просунул голову в темную комнату, прислушиваясь. Все было тихо, и он снова возвратился на прежнее место. Очевидно, старика била лихорадка ожидания.

— Тут отложено десять тысяч франков для Планара, — сказал он, касаясь бокового кармана своего сюртука.

— Будет ли он доволен этим? — заметила графиня.

— Еще бы… будь он проклят! — выкрикнул граф. — Разве он совершенно потерял совесть? Я поклянусь, что это половина добычи.

Оба подошли к моему креслу и с беспокойством оглядели меня. Старый граф вновь заворчал на Планара и сверил свои часы с каминными. Жена казалась менее нетерпелива; она уже смотрела не на меня, а куда-то в сторону: ее профиль, обращенный ко мне, потерял изрядную часть прелести и теперь резко выдавался углами, точно у колдуньи. Последняя надежда таяла по мере того, как я наблюдал это поблекшее лицо, с которого упала маска. Было несомненно, что свой грабеж эти люди намерены завершить убийством. Почему они не умерщвляли меня сейчас же? С какой целью они откладывали преступление, должное обеспечить их безопасность?

Даже самому себе я не в состоянии дать полного отчета в невыразимых муках, которые тогда вынес. Словно кошмарный сон; адская опасность не оказывает никакого воздействия на оцепеневшее в каталептической пытке тело. Причины моего припадка не вызывали ни малейшего сомнения теперь.

В терзаниях, которые я не мог обнаружить ни малейшим движением, я вдруг увидел, как дверь в комнату, где стоял гроб, медленно открывается, и в нее входит маркиз д’Армонвиль.

Глава двадцать пятая

ОТЧАЯНИЕ

Вспыхнувшая в моем сердце надежда была столь сильной и вместе с тем до того зыбкой, что уже сама по себе была пыткой. Последовавший за тем разговор вверг меня в пучину отчаяния.

— Слава Богу, вот наконец и вы, Планар! — воскликнул граф, взяв вошедшего за руку и подводя к моему креслу. — Осмотрите его. Пока, кажется, все нормально. Вам подержать свечу?

Мой приятель д’Армонвиль, или Планар, кто бы он там ни был, наклонился ко мне, снял перчатки и сунул их в карман.

— Поднесите свет поближе, — сказал он, пристально всматриваясь мне в лицо.

Он коснулся моего лба, провел по нему рукой и некоторое время смотрел прямо в глаза.

— Ну, доктор, как он? — шепотом спросил граф.

— Сколько вы ему дали? — повернулся к нему маркиз, внезапно превратившийся в доктора.

— Семьдесят капель, — сказала графиня.

— В горячем кофе?

— Шестьдесят в горячем кофе и десять в ликере.

Ее спокойный голос, казалось, слегка дрогнул. Нужно долго шагать по стезе преступлений, чтобы вполне изгладить волнение, которое и тогда сохраняется, когда все хорошее в душе умерло.

Доктор осматривал меня хладнокровно, как будто труп, предназначенный для анатомических опытов во время лекции.

С минуту он смотрел мне в глаза, потом взял руку и проверил пульс.

— Не бьется, — пробормотал он себе под нос. Приложил маленькое зеркальце к моим губам и отвернулся, чтобы его дыхание не имело действия на чуткую поверхность. — Да, — повторил он едва слышно.

Расстегнув на мне рубашку, он приложил стетоскоп, переставил его с места на место, словно пытаясь уловить отдаленный звук; затем поднял голову и так же тихо, как раньше, пробормотал:

— Не обнаруживается ни малейшего движения легких. Семьдесят капель, даже если предположить, что десять пропали, должны действовать на него в течение шести с половиной часов. Этого будет достаточно. Для опыта в карете я дал ему тридцать капель, и его мозг оказался в высшей степени восприимчив. Если он погибнет, рухнет весь план. Вы уверены, что не дали ему больше семидесяти?

— Уверена.

— Если он умрет вследствие приема, процесс испарения будет остановлен, и постороннее вещество, отчасти ядовитое, останется в желудке. Для полной надежности можно прибегнуть к насосу.

— Милая Евгения, будь откровенна, прошу тебя, — уговаривал граф, — ты ничего не напутала?

— Не сомневайтесь.

— Определите точно, как давно началось действие. Я приказывал вам заметить время.

— Я заметила: минутная стрелка была вот тут, под кончиком ноги купидона.

— Так… оцепенение продлится, вероятно, около семи часов. Когда он очнется, процесс испарения завершится, и ни одной частицы лекарства не останется в желудке.

По крайней мере, они не имели намерения умерщвлять меня, и это отчасти успокаивало. Кто не испытывал ужаса приближающейся смерти, тому не понять стремительность ощущений, когда мозг работает, жизненные инстинкты живут во всей силе, но ничто не может предотвратить чудовищное предопределение.

Подоплека нежной заботливости о моем здоровье выглядела очень странно, однако я еще ничего не подозревал в тот момент.

— Вы покидаете Францию, полагаю? — спросил разжалованный негодяй, называвший себя маркизом.

— Непременно. Завтра же, — ответил граф.

— И куда направляетесь?

— Этого я еще не решил, — быстро проговорил граф.

— Не доверяете другу!

— Нет, но пока я и сам не знаю. Дело оказалось невыгодным.

— Об этом мы поговорим попозже.

— Не пора ли положить его, вы не думаете? — спросил граф, указывая рукой на меня.

— Да, нужно поторопиться. Здесь его ночная рубашка и колпак. У вас все готово?

— Все, давайте приступим.

— Ну, мадемуазель, — обратился доктор к Евгении, отвесив ей легкий полупоклон, — вам пора удалиться.

Она прошла в комнату, где я выпил чашку предательского кофе, и больше я не видел ее.

Граф со свечою в руке скрылся в двери, которая находилась в глубине комнаты, и возвратился с полотняным свертком. Сначала он запер на запор одну дверь, потом другую.

Оба злоумышленника принялись раздевать меня. На это не потребовалось и минуты. Наряд, который доктор назвал моей ночной рубашкой, оказался длинной холщовой накидкой с рукавами, ниспадавшими до колен. На голову мне надели нечто, очень похожее на женский чепец, и завязали его под моим подбородком.

Теперь, подумал я, меня, вероятно, уложат в постель приходить в чувство, а тем временем негодяи скроются с добычей от преследования. Такая мысль сама по себе была подобна надежде, но вскоре стало ясно, что умысел у моих знакомцев был совсем иной.

Граф и Планар вместе ушли в соседнюю комнату; с тихим разговором до меня доносилось шарканье ног. Неожиданно раздался протяжный треск: на мгновение он затих, снова раздался, затих, сменившись глухим грохотом. Граф и доктор показались в дверях спиною ко мне. Они тащили по полу какой-то предмет, производивший унылый гул вместе с треском, однако разглядеть, что это было, я не мог за их спинами, пока предмет не очутился возле меня, и тут, Господи! я разглядел его во всех подробностях. Это был гроб, который находился в соседней комнате. Он стоял на полу и одним концом упирался в кресло, в котором я сидел.

Планар снял крышку, и гроб оказался пуст.

Глава двадцать шестая

КАТАСТРОФА

— Лошадей мы переменим по дороге, — заметил Планар. — Дайте слугам пару луидоров; необходимо, чтобы все было закончено к трем часам ночи. Теперь принимайтесь; я подниму его под мышки, а вы хорошенько затяните ноги саваном.

Не прошло и минуты, как и, поддерживаемый Планаром, стоял в изголовье гроба. Когда все формальности в одежде были соблюдены, и я лежал во всю длину, тот, кого звали Планаром, вытянул мне руки по бокам и аккуратно поправил оборки на груди и складки савана. Отойдя от гроба, он внимательно осмотрел меня и, по-видимому, остался доволен.

Граф, по природе человек педантичный, собрал мое платье и запер, как я слышал впоследствии, в одном из трех потайных шкафчиков, замаскированных в деревянной обивке стен.

Только теперь мне стал ясен их чудовищный план. Гроб был приготовлен для меня, и похороны неведомого де Сент-Амана были лишь поводом, чтобы сбить с толку полицию. Я сам купил место на кладбище Пер-Лашез, подписался и назначил похороны несуществующего мертвеца, роль которого должен был сам же сыграть! С медной табличкой, на которой будет написано чужое имя, под многометровым слоем глины, которой забросают гроб, я очнусь от каталептического сна затем, чтобы умереть самым жутким из всех родов смерти, какие способен измыслить человеческий мозг.

Если бы по прошествии времени гроб был бы извлечен, никакая химическая экспертиза не обнаружила бы в теле следов яда; самый тщательный осмотр не заметил бы ни малейших признаков насилия.

Не сам ли я сделал все возможное, стараясь сбить с толку преследование? Даже в немногих письмах на родину я написал друзьям, чтобы они не ждали от меня известий раньше трех недель по крайней мере.

Смерть захватила меня врасплох, и не было от нее спасения. Не стану пытаться описывать разнообразные картины ужасов, представшие моему воображению. Просто изложу все, что случилось потом, со всеми подробностями, которые точно стальным резцом врезались в мою память.

— Могильщики уже собрались в передней, — сказал граф.

— Никто не должен входить, пока все не закончено, — возразил Планар. — Потрудитесь взяться за нижний конец, я возьму другой.

Я недолго оставался в неведении относительно того, что мне предстояло. В одно мгновение крышка гроба скользнула в нескольких дюймах от моего лица, загородила свет, заглушила звуки, доходившие глухо снаружи.

Отчетливо раздалось поскрипывание отвертки и хруст винтов, входящих в толстые доски. Приговор, произнесенный громовым голосом, бледнел перед этими простыми и жуткими звуками.

Остальное я вынужден передавать так, как мне рассказывали это впоследствии, ибо, лежа в гробу, я был лишен возможности полагаться на зрение и слух — единственные чувства, остававшиеся доступными.

Завинтив крышку гроба, граф и его сообщник начали прибирать комнату и передвинули мое ложе параллельно направлению половиц. Граф особенно заботился, чтобы нигде не было заметно признаков спешки или беспорядка, что могло бы возбудить подозрения и привести к неприятным последствиям.

Когда все было исполнено, Планар объявил, что идет в переднюю звать носильщиков, чтобы те перенесли гроб на дроги. Граф надел свои черные перчатки и взял в руку белый платок. Он имел вид скорбящего родственника, когда стоял у изголовья гроба, ожидая прибытия могильщиков. Послышались торопливые шаги.

Первым в дверях показался Планар, вернувшийся через комнату, из которой вынесли гроб. В обращении его была какая-то перемена; он казался взволнованным.

— Очень сожалею, граф, — начал он, переступая порог, — что вынужден сообщить вам о задержке, крайне неприятной в такую минуту. Позвольте представить вам месье Карманьяка, инспектора полиции, который прибыл сюда вследствие извещения, что большая партия английских товаров провезена контрабандой через границу и скрыта у вас в доме. Я решился уверить его, основываясь на собственном убеждении, что подобное известие — ложь и вы с полной готовностью предоставите ему возможность осмотреть все комнаты и шкафы в доме.

— Без сомнения! — воскликнул граф твердым голосом, но с очень бледным лицом. — Благодарю вас, мой друг, что вы не усомнились в моем образе действий. Я предоставлю в распоряжение месье инспектора весь замок, как только он объяснит мне, какую именно контрабанду он собирается задержать.

— Простите меня, граф, — суховато возразил Карманьяк, — но я не имею права открывать вам этого. Мне поручено произвести обыск, в чем вы можете удостовериться, взглянув на этот приказ.

— Могу ли я надеяться, — вмешался Планар, — что вы позволите графу сопровождать тело его родственника, которое, как видите, находится здесь, — он указал на медную дощечку с именем, прибитую к крышке гроба. — У подъезда стоят дроги, готовые отвезти его на кладбище Пер-Лашез.

— Этого я, к сожалению, позволить не могу. Мне дано очень точное предписание. Надеюсь, задержка будет непродолжительна. Вы не должны предполагать ни на минуту, будто я подозреваю вас, уважаемый граф, однако долг свой я обязан исполнить так, словно питаю к вам недоверие. Когда мне приказывают произвести обыск, я повинуюсь. Иногда случается, что вещи бывают запрятаны в престранных местах. Разве могу я знать, например, что заключается в этом гробу?

— Тело моего родственника Пьера де Сент-Амана, — надменно произнес граф.

— О! Так вы, стало быть, видели его?

— Видел? Конечно, очень часто!

Граф очевидно приходил в волнение.

— Я хочу сказать, видели ли вы тело?

Граф украдкой взглянул на Планара.

— Н-нет, месье… то есть, я видел его, но лишь мгновение.

Он снова покосился в сторону Планара.

— Достаточное, полагаю, чтобы узнать его? — настаивал Карманьяк.

— Разумеется… как мне не узнать Пьера де Сент-Амана? В детстве мы были так близки!

— Предметы незаконной торговли, которые я отыскиваю, — продолжал Карманьяк, — уместились бы в очень тесном пространстве. Контрабандисты бывают очень изобретательны… Позвольте приподнять крышку гроба.

— Извините, инспектор, — надменно ответил граф, подходя к гробу и положив на него ладонь, — я не могу допустить такого оскорбления… святотатства!

— Что же святотатственного в том, что мы приподнимем на минуту крышку? Вы можете присутствовать при этом. Если все окажется в порядке, вы еще раз увидите своего любимого родственника.

— Я не могу этого допустить, инспектор.

— У меня приказ, который я не могу не исполнить.

— Даю вам слово чести, что в гробу, кроме тела, нет ничего. Кстати, и отвертка сломалась, когда ввинчивали последний винт.

— Дорогой граф, вам не известна хитрость контрабандистов, которые нанимаются в услужение в приличные дома. Сюда, Филипп, снимай крышку с этого гроба!

Граф не унимался и продолжал протестовать, когда Филипп (плешивый мужчина с чумазым лицом, по виду похожий на кузнеца) поставил на пол кожаную сумку с инструментами, осмотрел гроб, ногтем ощупал головки винтов и, выбрав из своей сумки подходящую отвертку, в несколько быстрых поворотов вытащил винты и снял крышку. Я снова увидел свет, который считал потерянным навеки; тем не менее зрачки мои оставались неподвижны. Надо мной склонилось нахмуренное лицо Карманьяка. Казалось, он не узнает меня. Из-за его спины выглядывали посеревшие от страха граф и фальшивый маркиз; рядом находилось много других незнакомых лиц.

— Вижу, вижу, — промолвил Карманьяк, отходя от меня. — Тут нет ничего такого.

— Будьте добры, прикажите вашим людям снова завинтить крышку, — заговорил граф, ободрившись. — Право… право… нельзя дольше задерживать похоронное шествие.

— Вы сейчас же отправитесь, граф де Сент-Алир, — ответил Карманьяк, — а что касается гроба, то я немедленно распоряжусь.

В дверях появились трое жандармов; трое таких же дюжих и бесстрастных представителей власти уже находились в комнате. Неприятное волнение овладело графом: он не мог скрыть бившей его крупной дрожи.

— Так как месье Карманьяк еще затрудняется разрешить мне сопровождать тело моего родственника, то я попрошу вас, Планар, заменить меня.

— Одну минуту, — вмешался неисправимый Карманьяк, — прежде я попрошу вас дать мне ключи к этому шкафу.

Он указал на шкаф в стене, куда было положено мое платье.

— Я… я с большим удовольствием, — пробормотал граф, — но, изволите видеть, его не открывали лет сто. Я прикажу кому-нибудь из слуг отыскать ключ.

— Если его нет у вас, искать не стоит. Филипп, попробуй отмычку.

Приказание было исполнено.

— Это что за одежда? — поинтересовался Карманьяк, разворачивая мое платье, спрятанное в шкаф за полчаса до этого.

— Мне неизвестно, что находится в этом шкафу. Негодяй по имени Лабаль, которого я прогнал больше года назад, имел ключи. Вероятно, это его гардеробная.

— В кармане визитные карточки и носовой платок с инициалами «Р. Б.» Должно быть, он украл все это у какого-то Бекета — Р. Бекета. На визитных карточках стоит «Р. Бекет, сквайр, город Беркли». А вот и часы с перстнями, на одном из перстней тоже буквы «Р. Б.» Ваш Лабаль, верно, был отъявленный мошенник.

— Вы совершенно правы.

— Мне вот что приходит в голову, — продолжал Карманьяк. — Пожалуй, ваш слуга украл это платье вместе с часами у человека, который лежит в гробу и который в таком случае является не Пьером де Сент-Аманом, а мистером Бекетом, английским сквайром. Удивительнее всего, что часы еще идут! В гробу, я полагаю, лежит не покойник, а живой человек, которого усыпили каким-то зельем. За намерение ограбить его и умертвить я арестую вас, Николай де ла Карк, граф де Сент-Алир.

В одно мгновение старый негодяй оказался в крепких руках правосудия. Я слышал, как он своим скрипучим, словно несмазанное колесо, дрожащим голосом разразился потоком уверений, крича и умоляя, соответственно тому, как переходил от убеждений к угрозам. Напоследок он воззвал к великому духу, «который читает тайные помыслы людей». С безбожной ложью на губах, беснующегося, его вывели прочь из комнаты и посадили в карету, где уже находилась его прекрасная сообщница. Вместе с ними сели два жандарма, и вся компания покатила в тюрьму.

К общему гомону теперь присоединились два новых голоса, перекрывавшие крики остальных. Один принадлежал бравому полковнику Гальярду, которого до сих пор с трудом удерживали в передней; другой принадлежал моему приятелю Тому Вестлейку, который пришел удостоверить мою личность.

Постараюсь коротко изложить, как был раскрыт чудовищный замысел против моего имущества и моей жизни, но предварительно прибавлю несколько слов о себе. По указанию Планара, мошенника ничуть не лучше остальной шайки, однако теперь заинтересованного в успехе следствия, меня посадили в теплую ванну, откуда перенесли в теплую постель и окно в комнате оставили открытым. Эти простые средства привели меня в чувство часа через три, иначе я, вероятно, пробыл бы в оцепенении еще не менее семи часов.

Преступления злоумышленников всегда планировались с величайшей ловкостью и осторожностью. Жертвы вводились в обман, как и я, и сами способствовали сохранению тайны своей гибели.

Разумеется, провели следствие. Разрыли несколько могил на кладбище Пер-Лашез. Вскрыли гробы, но тела уже настолько разложились, что узнать их было невозможно. Только одно и могло быть удостоверено. Одну из могил заказывал некий Габриэль Гальярд; он же внес плату за место и за похороны и расписался в книге. Это подтвердил клерк из похоронного бюро, с которым он имел дело и который знал его лично. Хитрость, на которую попался я, была успешно разыграна с ним. Вместо несуществующего де Сент-Амана в землю лег сам Габриэль Гальярд, с тайной гибели унеся и тайну преступления.

Его тело было опознано прелюбопытным образом. Лет за пять до исчезновения он пострадал от неудачного падения с лошади, лишившись при этом глаза, нескольких зубов и сломав правую голень. Раны на лице он хранил, насколько это было возможно, в глубочайшем секрете. Результатом оказалось то, что стеклянный глаз, заменявший потерянный, остался на месте, слегка только сдвинутый, — это признал часовых дел мастер, который изготавливал его.

Еще легче было узнать зубы, которые один из самых искуснейших дантистов Парижа сам подгонял к пустотам и благодаря уникальности случая даже сохранил гипсовые слепки. Золотые пластинки, найденные во рту покойника, в точности соответствовали слепкам. Остался и знак над лодыжкой, где кость была раздроблена и срослась. Преступление было изобличено.

Полковник Гальярд был вне себя от ярости, когда исчез его старший брат: чувство это усугублялось и тем, что вместе с братом исчезли все наличные деньги, которые бравый полковник давно полагал своей собственностью. По обрывкам разговоров, по слухам, он заподозрил причастность к делу графа де Сент-Алира и его прекрасной спутницы. К первому подозрению прибавилось несколько более серьезных, но для возобновления следствия все еще не хватало улик.

Наконец случай навел полковника на горячий след. По совпадению, оказавшемуся для меня счастливым, Планар успел проведать об опасности, грозившей злоумышленникам и ему самому. Последствием было то, что, выторговав для себя выгодные условия, он сделался доносчиком, и по его указанию полиция нагрянула в Карский замок в самую критическую минуту, когда преступники собирались избавиться от изобличающих их улик.

Ни к чему описывать находчивость, с которой полицейские агенты подбирали доказательства вины злодеев. Они даже привели с собой искусного врача, который мог дать необходимые показания на случай бегства Планара.

Поездка в Париж, как легко догадаться, не оправдала моих радужных ожиданий. Я оказался главным свидетелем на шумном процессе и выносил все удовольствия, сопряженные с таким завидным положением. После чудесного спасения, когда я был на волосок от смерти, я наивно полагал, что сделаюсь предметом живейшего участия со стороны парижской публики. Увы! К огромному разочарованию, я вскоре обнаружил, что возбуждаю только добродушный смех. Осел, олух, деревенщина — каких только карикатур не появлялось на меня с обидными подписями. Известность, которую мне принесло приключение, можно было сравнить со славой политического деятеля, а так как для подобной почести я не был рожден, то и бежал от нее при первой же возможности, даже не навестив радушного маркиза д’Армонвиля в его замке.

Маркиз остался цел и невредим. Его сообщник, граф де Сент-Алир, был казнен. Прекрасная Евгения в силу смягчающих вину обстоятельств — насколько мне известно, они заключались в ее хорошеньком личике — отделалась тюремным заключением в шесть лет.

Полковник Гальярд вернул часть фамильных денег, которые были извлечены из не очень доходного, по правде говоря, поместья графа. Это обстоятельство и казнь графа привели его в великолепное расположение духа. Он не только не настаивал на возобновлении нашей дуэли, но даже пожал мне руку и объявил, что считает нанесенную ему рану полученной в честном, хотя и не совсем правильном поединке.

Остается, кажется, упомянуть только о двух подробностях. Кирпичи, найденные в комнате, где стоял гроб, были обернуты соломой, чтобы заменить тяжесть мертвого тела и предупредить подозрения и разнотолки, которые могли бы возникнуть вследствие прибытия в замок пустого гроба.

Драгоценные ожерелья графини ювелир оценил в пять фунтов, да и то если бы какой-нибудь театральной королеве понадобился убор из поддельных бриллиантов.

Несколько лет до описанных событий графиня с успехом подвизалась на подмостках одного из многочисленных парижских театров, где ее и заметил граф. Это она, искусно загримированная, осматривала мои бумаги в карете, когда я ночью ехал в Париж. Она же играла роль медиума, который передавал ответы прорицателя в паланкине на маскараде в Версале. В отношении меня эта мистификация имела целью пробудить с новой силой мою любовь к прекрасной графине, к которой, как опасались, я мог охладеть. Предполагалось произвести впечатление и на другие возможные жертвы, однако упоминать о них нет повода. Использовать в разыгранной комедии настоящий труп, который добыли у поставщика анатомического театра, не составляло большой опасности, а между тем усиливало таинственность пророчеств, давая пищу языкам и глубже запечатлевая слова «прорицателя» в мыслях глупцов, что общались с ним.

Остаток лета я провел частью в Швейцарии, частью в Италии. Умнее я, быть может, не стал, но с тех пор утратил прежнее легкомыслие и веселость. Чудовищное потрясение, оставленное в моей душе, пробудило в моем характере чувства и мысли серьезного свойства. Жизнь моя приняла иное течение; по прошествии многих лет те же самые впечатления навели меня на размышления более полезные и возвышенные, и я благодарен тому, кто держит в руках нити наших судеб, за тот страшный урок, который он преподал мне в юности.

Конец

Примечания

1

«Комната в гостинице „Летучий дракон“», СПб., 1872. Автор перевода с английского не установлен.

© Вторая русская редакция, 1992, А. Бутузов.

2

В 1814 году свергнутый Наполеон I (1769–1818) предпринимает попытку восстановить свое правление и возвращается в Париж из пожизненной ссылки на Эльбе. Поражение при Ватерлоо через три месяца после возвращения завершает сто дней его правления.

3

Мольтке, Гельмут Карл Бернард (1800–1891) — прусский фельдмаршал, величайший стратег второй половины XIX в., создатель современной армейской науки.

Мюрат, Йоахим (1767–1815) — король Неаполитанский, один из сподвижников Наполеона I, фельдмаршал его тяжелой кавалерии (кирасирской).

4

Красный крест на белом поле — национальный флаг Англии.

5

Некромантия (греч. nekromanteia, от nekros — мертвый и manteia — пророчество, предсказание) — вызывание духов умерших, предсказывающих будущее.

Content

Джозеф Шеридан Лефаню
Комната в гостинице «Летучий дракон»

Глава первая НА ДОРОГЕ

Глава вторая ЗАДНИЙ ДВОР «ПРЕКРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ»

Глава третья СМЕРТЬ И ЛЮБОВЬ В БРАЧНОМ СОЮЗЕ

Глава четвертая МЕСЬЕ ДРОКВИЛЬ

Глава пятая УЖИН В ГОСТИНИЦЕ «ПРЕКРАСНАЯ ЗВЕЗДА»

Глава шестая ОБНАЖЕННЫЙ КЛИНОК

Глава седьмая БЕЛАЯ РОЗА

Глава восьмая ТРЕХМИНУТНОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

Глава девятая СПЛЕТНИ И МУКИ СОВЕСТИ

Глава десятая ЧЕРНАЯ ВУАЛЬ

Глава одиннадцатая «ЛЕТУЧИЙ ДРАКОН»

Глава двенадцатая ПРОРИЦАТЕЛЬ

Глава тринадцатая ПРОРИЦАТЕЛЬ РАЗГОВАРИВАЕТ СО МНОЙ

Глава четырнадцатая МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ ЛАВАЛЬЕР

Глава пятнадцатая СТРАННАЯ ИСТОРИЯ О «ЛЕТУЧЕМ ДРАКОНЕ»

Глава шестнадцатая КАРСКИЙ ПАРК

Глава семнадцатая КТО СИДЕЛ В ПАЛАНКИНЕ

Глава восемнадцатая КЛАДБИЩЕ

Глава девятнадцатая КЛЮЧ

Глава двадцатая ВЫСОКИЙ ЧЕПЕЦ

Глава двадцать первая АНТИКВАРНОЕ ЗЕРКАЛО

Глава двадцать вторая ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Глава двадцать третья ЧАШКА КОФЕ

Глава двадцать четвертая НАДЕЖДА

Глава двадцать пятая ОТЧАЯНИЕ

Глава двадцать шестая КАТАСТРОФА

Примечания